Eufemia von Adlersfeld-Ballestrem

DIE WEIßEN ROSEN VON RAVENSBERG

© Е. А. Адаменко, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка^®

Огромное неказистое строение с окнами, забранными решеткой, и крепостными по виду воротами было не замком, назначение которого – борьба с врагом, а тюрьмой с бесчисленными камерами-одиночками. В одной из них перед узким зарешеченным окном стояла молодая женщина. Она ощущала легкое движение воздуха в своих белокурых волосах и сухими холодными глазами смотрела на кусочек синего неба, видневшийся там, где наконец заканчивалась серая стена, окружавшая тюрьму, – эта ужасная стена, способная, казалась, дотянуться до небес.

Молодая женщина смотрела в вышину, пока не заболели глаза и ей не пришлось перевести взгляд вниз, туда, где рос дикий виноград, оттенивший серый камень прелестью вечно нарядной природы. Побеги густо взбирались по голой стене, и так как дело было осенью, прежде темно-зеленая листва теперь стала красной.

– Будто кровью облита, – произнесла она, содрогнувшись, и отвернулась.

Но и в узкой камере не нашлось ничего более отрадного, чем вид растений снаружи: голые побеленные стены, низкая, узкая и жесткая кровать с чистым, но грубым льняным бельем, тазик и кувшин на табуретке, в центре – стол и стул перед ним, на столе чернильница, перья и пара листов дешевой бумаги. Больше ничего.

И в этой обстановке такая женщина! Высокая, стройная, властная – как королева, а отнюдь не узница, стояла она в тесной комнатушке и, казалось, озаряла ее светом своих глаз и металлическим блеском светлых волос. Ее прекрасное лицо в долгом заключении осунулось и побледнело, но, пожалуй, оттого стало еще прекраснее, и руки, которые она сейчас беспокойно сжимала, оставались лилейно-белыми, изящными, ухоженными и благородной формы – руками знатной дамы, не знавшей более тяжелого труда, чем вышивать золотом и серебром, плести кружева или играть на фортепиано. Как такая женщина оказалась в тюремной камере, в одиночном заключении?

– Это невыносимо! – простонала она.

Она бросилась на стул у стола, начала нервно играть с пером. Взгляд ее упал и на бумагу. Она презрительно пробормотала:

– Писа́ть! Этим невыносимым одиночеством, этой скукой хотят заставить меня делать записи. Можно подумать, я скомпрометировала себя хоть одной строкой! Уж лучше спать!

И она поднялась, чтобы тут же опуститься на кровать. Но при свете дня сон не шел к ней – он и ночью-то посещал ее довольно редко, и она с воспаленными глазами и с горячечным возбуждением в крови лежала на жестком ложе, не имея возможности зажечь свет, чтобы прогнать назойливые мысли или направить их в другое русло.

Эти мысли!

– Если бы только я смогла не думать! – простонала она, опять села, не находя себе места, запустила тонкие белые пальцы в густую копну светлых волос. – Думать, вечно думать, всегда одно и то же! Одно и то же!.. Так теперь всегда и будет? А если я покину это ужасное место, эту темницу, если снова стану свободной, уважаемой, балованной – как прежде? Ну уж нет – нет, тогда все забуду. Ах, забыть бы уже сегодня!

Она снова опустилась на убогую постель, закрыла лицо руками, содрогаясь всем телом, прекрасным телом, словно защищаясь от безымянного, неназываемого ужаса.

Снаружи по каменным плитам коридора кто-то прошагал, загремели ключи, и дверь камеры распахнулась. Но узница не подняла взора на вошедшего. Кто это может быть, кроме надзирателя, приносившего ей по-спартански простую еду, или женщины с водой и свежим бельем? Однако на этот раз не они вступили в комнату, а почтеннейший священник с убеленной сединами головой; весь его облик источал мягкость и доброту, которую редко встретишь среди детей этого мира, еще реже доброта оказывается деятельной. В руке он нес небольшую книгу в черном переплете и маленький букет белых моховых роз[1], прекрасных осенних цветов. И то и другое являло собой любовь: он тихо опустил на стол открытую книгу – то был молитвенник, а белые розы на открытые страницы он возложил не как привет из мира, от которого узницу давно отрешили, но как красноречивое указание на величие, доброту и всемогущество Господа. Книгу и цветы священник прикрыл одним из лежавших на столе бумажных листов.

Тихий шорох бумаги заставил заключенную насторожиться – в камеру вошел не надзиратель! Вырванная из своих глухих грез, она нехотя поднялась и обнаружила себя стоящей перед священником, глаза в глаза. И тут вдруг она выпрямилась, ее красивое гордое лицо приняло странное выражение – в нем читалась смесь высокомерия, насмешки и гнева, глаза заблестели.

– Кто прислал вас ко мне? – спросила она с оскорбительной холодностью. – Я вас не звала!

Но тюремный священник, посещая камеры одиночного заключения, и не питает надежд на вежливые речи, на кротость. Смирение и раскаяние – это дары, которые он приносит с собой, дабы здесь, в этом месте, насадить их в зачастую безнадежно окаменевших и ожесточившихся сердцах. И потому в ответ на холодный прием он лишь кивнул.

– Нет, дочь моя, вы за мной не посылали, – сказал он мягко, – хоть я и ждал вашего зова с тоской в сердце, вымаливал его горячими молитвами – и напрасно!

– Все так, – ответила она еще более холодно и неприступно.

Тут он сделал еще шаг ей навстречу.

– И если я все же пришел к вам, дочь моя, – продолжил он, – то потому, что меня к вам направляют обязанности священника, моя совесть, мое сердце. И мой священный долг служителя церкви предстать перед вами и напомнить о тех последних вещах, к которым мы всегда должны быть приуготовлены…

– Благодарю вас, – перебила она его холодно и слегка качнула головой, словно королева, отсылающая подданного прочь. – Как только я почувствую потребность в духовном утешении, я позову вас, преподобный отец. – Потом добавила с насмешкой: – Боюсь только, что тогда я окажусь уже далеко и от этой тюрьмы, и от вас.

– Я тоже боюсь этого, – ответил пастор серьезно и печально. – Но тем не менее, дочь моя, я должен попытаться обратить ваше сердце к вечному, как требует от нас Бог для блаженства нашей бессмертной души. Мы знаем, что тем, кто Бога возлюбил, все будет во спасение[2], по словам апостола. Так что, дочь моя, откройте сердце, обратите его к Господу, ведь то, что близорукому земному глазу представляется вершиной страдания, может пойти вам на пользу. Ибо вы не должны забывать, что земное правосудие приговорило вас к смерти!

– Простая формальность, преподобный отец, – возразила она ледяным тоном, сохраняя полную неподвижность, – всего лишь формальность. На свой манер она хороша и может произвести впечатление на неучей, которые под личиной ужасного не способны распознать безвредную суть происходящего. Меня же такая юридическая формальность не в состоянии ни напугать, ни обмануть. Мой защитник, конечно, тупица, и потому прокурор, выкрикивая одни лишь банальности, растоптал его… Но кто видел, чтобы я оттого дрожала или бледнела? Я смеялась!

– К сожалению, дочь моя, к сожалению, именно так вы и делали!

– К сожалению?

– Да, ибо это очень ухудшило для вас положение дел.

Теперь узница рассмеялась по-настоящему – тихим, мелодичным смехом, но все же он шел не от сердца:

– А, вы о том, как прокурор обернул это в своей речи, как энергично высказался о моей черствости, которая будто бы является доказательством вины? Это должно было меня устрашить?

С невыразимой печалью смотрел старый пастор на красивую молодую женщину.

– Я снова покидаю вас, дочь моя, – сказал он со вздохом, – ибо в теперешнем состоянии вашего сердца вы не стали бы меня слушать и отторгли бы мои слова столь же холодно, как пред земным судьей… Это так повредило вашим делам, что на милостивый приговор вы едва ли можете рассчитывать. Поэтому я ухожу, а вам оставляю книгу, содержание которой, возможно, тронет ваше сердце больше, чем мои простые слова. Пообещайте же мне прочесть то место в книге, которое я для вас открыл.

– Возможно, я сделаю это, возможно – нет, – небрежно ответила она.

– Хорошо, да будет так! И все же вы не знаете, сколько раз еще увидите ночь, – ночь, за которой до сих пор неизменно наступало утро, – произнес священник серьезно. – Солнце уже начало клониться к закату, и час за часом бегут очень быстро. Когда же для вас придет вечная ночь, тогда уж слишком поздно раскаиваться и молить о милосердии Божием. Остановитесь! – продолжил он, повысив голос и словно отстраняя ее рукой, когда женщина, пожав плечами, скривила прелестный рот в неприятной усмешке. – Не эта высокомерная улыбка, дочь моя, не эта улыбка – ваше оружие против душевной боли, против обычного для живого существа страха смерти, против земного правосудия! Но меня вы не обманете, ибо я тяжким трудом научился расшифровывать иероглифы человеческого облика, мне многое дано угадывать. И в ваших глазах я читаю вину и страх смерти, – вину, хотя вы постоянно ее отрицаете, и страх смерти, несмотря на деланое равнодушие к приговору, который повергает ниц и укрощает даже сильных мужчин.

– Тру́сы, – бросила она, неподвижная, спокойная, будто говорила о том, что никоим образом ее не касалось. – Я не могу, преподобный отец, помешать вам читать в моих чертах все, что вам заблагорассудится, но в эту ловушку вам меня не поймать, как не попалась я и во все остальные. Все обвинения против меня абсурдны, приговор – тем более, и в любой момент я могу оказаться на свободе по милостивому указу короля, в котором мое имя будет написано большими буквами. К чему же тогда волноваться?

Тут священник отвернулся.

– Бог посылает вам свой свет, – сказал он, – ибо вы услышать Его слово еще не готовы. Прочтите то, что я отметил там, в книге… Возможно, прежде чем окончательно наступит вечер, я снова буду у вас, и сквозь туман мирского прорвется луч света, который вы все же узрите и который обещан даже грешнику во искупление грехов.

И с тем он отвернулся и стукнул в дверь, которую тут же для него распахнули, но стоило пастору переступить порог, как следом вошел другой посетитель, которого до камеры сопровождал лично директор тюрьмы. Этот посетитель, еще молодой мужчина, был лет на десять лет старше узницы и так на нее похож, как могут походить друг на друга только братья и сестры. Он был столь же прекрасен в мужском обличье, как она – в женском, в чертах и во всем существе обоих читались очевидные приметы благородного происхождения. Бледный от волнения, он вступил в камеру, и едва она его заметила, как тут же бросилась навстречу с криком радости.

– Людвиг! Брат! – засмеялась она счастливо и распахнула руки, и голос ее звенел почти невыносимым нервным напряжением. – Пришел наконец? Принес мне свободу?

Каким бы ни был его ответ, давать его не пришлось: когда узница устремилась навстречу вошедшему, она задела лист бумаги, которым священник прикрыл раскрытый на нужном месте молитвенник и розы, положенные туда со всей нежностью его теплого пастырского сердца. И вот, когда бумага слетела от ее быстрого движения, взгляд ее невольно упал на книгу и цветы – и тут с ее щек схлынула краска, и женщина с отчаянием вытянула руки, как будто обороняясь от нежных, с сильным ароматом цветов.

– Белые розы Равенсберга! – вскрикнула она резко и потом хриплым шепотом нерешительно повторила: – Белые розы Равенсберга! По легенде, мужчинам и женщинам, сынам и дочерям дома Равенсберга, белые розы предвещают смерть. Как оказались белые розы на его покрывале, когда… когда он умер? Они там были, я видела – он потянулся к ним в последний момент. Был май. А теперь уж осень…

Холодной, дрожащей рукой, робко и в то же время словно не в силах совладать с магнетическим притяжением, она схватила снежно-белые моховые розы и механически прочла первые слова на открытой странице:

– Молитва за умирающего. Псалом сто двадцать девять. «Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! услышь голос мой…»

Она резко оборвала чтение и повернула бледное лицо с широко открытыми застывшими глазами к мужчине, молча и печально стоявшему у нее за спиной. Его она с таким ликованием приветствовала – и вдруг забыла из-за белых роз.

– Мне и правда придется умереть, Людвиг? – спросила она тихо, мучительно надтреснутым голосом, ломая руки.

Мужчина глубоко вздохнул и подошел к ней вплотную.

– Да, – сказал он с усилием, но твердо. – Все кончено, надежды нет. Король отказался явить свою милость. Приговор будет приведен в исполнение.

Тут красивая, гордая женщина, которая еще четверть часа назад вела себя так вызывающе-пренебрежительно и так твердо верила в иной исход, упала на колени и закрыла руками голову.

– Умереть, умереть! Но я ведь еще так молода! – простонала она.

– Как и твой супруг… был… – выговорил он едва слышно.

Но она поняла. Поднялась и, как громом пораженная, отступила на несколько шагов назад.

– Я этого не делала, – прошептала она хрипло, но пугающе отчетливо.

Мужчина платком вытер со лба холодный пот.

– Подумай о вечности, Мария! Через несколько часов ты предстанешь перед Господом, и…

– Умереть… – перебила она его испуганно. – В самом деле умереть, и так скоро? Так скоро?..

– Король все же явил особое снисхождение: я могу сообщить тебе это, подготовить тебя еще до оглашения решения. Моя миссия, самая тяжелая в жизни, – просить короля о милости для тебя – потерпела неудачу. Пусть мое имя и позволило мне получить аудиенцию и его величество был милостив как никогда, он обсудил со мной каждую мелочь, частность, однако он остался тверд в одном пункте: нельзя мешать правосудию свершиться над виновной. Если бы ты признала свою вину, все еще можно было истолковать как заблуждение, помрачение; ты же все отрицала так ожесточенно, показала себя такой бесчувственной, так часто упоминала свою жертву и, несмотря на сокрушительную силу свидетельских показаний, отрицала все с такой невиданной дерзостью, что и судья, и общественное мнение отвернулись от тебя с возмущением, как от чудовища в человеческом обличье. Так что король не мог объявить о помиловании, ибо в таком случае подданные справедливо усмотрели бы в этом особое отношение к аристократии. Вину твою искупит только смерть, а помилование неминуемо вызвало бы народный ропот. Всему конец! Я пришел проститься с тобой, Мария!

Он протянул ей руку. Но она не заметила ее. Взгляд ее остекленел, она сцепила свои изящные, белые, прозрачные руки и едва слышно шептала, дрожа:

– Умереть! Умереть! О, эти белые розы Равенсберга!

Тогда мужчина решительно шагнул к ней.

– Да, умереть, – повторил он твердым голосом. – Мария, покажи, что ты из нашего рода, что ты Эрленштайн. Ибо никто еще из Эрленштайнов не дрогнул перед смертью, никто не входил в вечность через темные врата малодушным. Бог строгий судия, но Он также бесконечно добр и милосерден, Он сможет взрастить золотые зерна твоего сердца, которые мы, люди, своими слабыми глазами не увидели и которые могут превратиться для тебя в средство к вечной жизни. У тебя еще есть время для исповеди и раскаяния. И не забывай, что с землей тебя связывает еще одна нить: твое дитя.

Она вздрогнула, как громом пораженная.

– Дитя! – вскрикнула она. – Где она?

Впервые за все время заточения она упомянула о дочери.

– С ней все хорошо, – ответил он печально. – Я серьезно думал о том, чтобы принести ее тебе для прощания, но не захотел подвергать малышку опасностям долгого путешествия – слабо тлеющий огонек жизни слишком легко погасить. И вот, в утешение для момента, когда твое сердце могло бы обеспокоиться судьбой младенца, сообщаю тебе: дитя под моей опекой, станет родным для меня. Милостью короля она получит мое имя, чтобы ей не пришлось с детства нести на себе каинов знак и чтобы это не отравило юную жизнь. Мы с женой покинем Германию на годы – на юге увидит свет наш собственный ребенок, твоему как раз исполнится годик. Мы станем родителями пары близнецов. На юге нас никто не знает, а когда мы вернемся, разница в год заметна уже не будет. Таков наш план, и мы клянемся стать любящими родителями, верными долгу, будто это наша плоть и кровь, и клянемся забыть, какое дитя наше собственное, а какое – твое. И пусть оно никогда и ничего не узнает о матери, даже если при этом в пучину вечного забвения канет также честное и незапятнанное имя ее отца. И даже если ничто не трогает твое сердце, Мария, то это должно задеть тебя как обоюдоострый меч: из-за тебя дочь не узнает имени своего отца, а ведь он был достоин любви. Теперь прощай!

– Прощай, – повторила она механически, не сводя глаз с белых роз, словно они были магнитом, приковавшим к себе все ее духовные силы.

Однако, прежде чем постучать в дверь, он подошел к сестре еще раз.

– И тебе нечего, действительно нечего мне сказать, Мария?

– Не делала я этого! – проговорила она быстро, но так и не взглянула на него.

– Мария, одумайся! Отпираться бесполезно, надежды больше нет. Ничто не сможет тебя спасти, ничто, ничто! И рано утром, когда солнце встанет, ты будешь уже по другую сторону его вечного сияния.

– Уже завтра? – вскричала она, и ее безутешный, ищущий взгляд устремился к окну. – Солнце клонится к закату – и лишь одна еще ночь?

– Лишь одна – последняя для тебя, – повторил он.

Она нервно ощупывала белые розы.

– Розы смерти Равенсберга, – шептала она. – Нет больше никакой надежды. Все минуло, все! Невинность, чистота, честь, любовь – ничего не осталось. – Она вскочила, прижала пальцы к пульсирующим вискам и заметалась по узкой камере. – Ничего! – повторила она. – Ничего, кроме ночи, и ужаса, и страха смерти. Конец! Как такое могло произойти? – спросила она робко и бесцветно, внезапно остановившись перед братом.

И он понял ее и от потрясения отвернулся. Однако и к ней пришло осознание.

– Значит, так? – спросила она едва слышно. И потом заговорила громко и равнодушно: – Да, я об этом читала и в театре никогда не могла сдержать слез, когда у Шиллера Мария Стюарт шла на казнь, а Лестер наверху все слышал[3]. И кто заплачет обо мне? Лестера вовсе нет, однако он гонит меня на смерть. Сначала бархат, и шелк, и соболь, и драгоценности, а теперь… Плаха, топор и убогий гроб грешницы! Но я еще так молода! Поло́жите меня в усыпальницу или мое место за церковной оградой?

– Мария, Мария! – попросил он тихо. – Не надо об этом говорить. Возьми себя в руки! Время уходит!

– Да, солнце начинает садиться, – ответила она и подошла к столу, чтобы снова взять белые розы. – Еще один короткий час, и наступит ночь… Вечная ночь. Есть ли что-то по ту сторону?

– Обещанное самим Спасителем, Мария!

– Но никто ничего не знает об этом. В этой новой жизни нет вины, нет беды и нет конца? Сможем ли мы там увидеть тех, кто раньше нас прошел сквозь темные врата? И встречу ли я там его, будет ли он и там обвинять меня?

– Богу обвинители не нужны – Он твое деяние видел.

– Мое деяние! – повторила она. – Кто скажет мне, искупит ли это деяние моя смерть?

– Если ты раскаешься – конечно!

– Каяться! Что такое раскаяние? О, знаю я, знаю – это сожаление о былом грехе. Тогда я ни в чем не раскаиваюсь. Муки совести? Все эти чувства еще не пришли, ведь я ждала, ждала, что выйду из этих стен, ждала свободы – и все напрасно, напрасно. Не поможешь ли ты мне сбежать? – добавила она шепотом, украдкой, задержав дыхание и поблескивая глазами.

– Сбежать? – Он сочувственно улыбнулся. – Из этих стен? Сестра, это невозможно!

– Невозможно для тебя, да, это так, – продолжила она возбужденно, – но он, он мог бы сделать это для меня, он должен был бы освободить меня, ведь я сделала все для него, ради него! И ни единого слова от него за все это долгое время, ни единой строчки, ни одного письма…

– Мария, Мария, так правда то, что допускал обвинитель, что темное деяние ты осуществила ради кого-то другого?

– Я ничего не выдала – ни на мгновение, ни единым вздохом, – немедленно возразила она.

– Нет, его имя ты сумела скрыть…

– Конечно, теперь я могла бы отомстить и постфактум вывалять его имя в грязи, – сказала она горячечно, но огонь тут же погас в ее глазах. – Но не помогло бы, ибо доказательств нет. Он безвинен – ибо что с того, что он нечаянно меня искусил? Нет… Это имя я унесу с собой в могилу, в бедную могилу грешницы…

Шорох, раздавшийся у двери, вынудил мужчину прощаться.

– Прощай, Мария! – сказал он. – Пусть Господь будет для тебя милосердным судьей.

– Останься! – вскричала она. – Не оставляй меня одну – солнце садится, становится темно, и там, там, в темном углу, в кровати, там он лежит, с мертвенно-бледным лицом. Останься – я боюсь его. Видишь маленькое кровавое пятно там, на его виске? – прошептала она со страхом. – Мне приходится смотреть на него ночь за ночью. Это раскаяние? Останься – ради бога, останься!

Однако дверь уже отворилась – еще один, последний взгляд, и потрясенный до глубины души, скрыв лицо, граф фон Эрленштайн покинул свою несчастную сестру, еще совсем недавно – многоуважаемую и почитаемую баронессу фон Равенсберг, которая в своей узкой камере впервые склонилась под гнетом ужасных обвинений – юная и прекрасная, цветущая, как майская роза, несмотря на месяцы заключения в темнице.

Луна, которая тихой ночью поднялась в небо, полное звезд, заглянула и в узкую камеру, где седой священник, полный кротости, сочувствия и священного пыла, стоял перед рыдающей юной женщиной и неутомимо проповедовал ей милость и благодать Господа.

Нежный свет луны постепенно растворился в опалово-бледном свечении занимающегося дня и, когда первые лучи провозгласили восход солнца, тихо и жалобно начал звенеть колокольчик, и в келье наверху священник начал читать молитву за умирающих.

Луна и звезды совсем поблекли. Цвета восхода окрасили стены тюрьмы в пурпур и золото. Солнце взошло, обещая славный день. Звон колокольчика затих. И когда сияющий властелин дня поднялся достаточно высоко и его победительные лучи пробрались за серые стены, туда же внесли на носилках черный простой гроб. Граф фон Эрленштайн забрал из камеры то, что теперь принадлежало ему по праву: письмо, кружевной платок, которым она в последний раз покрывала свои светлые волосы, сами прекрасные шелковые волосы, маленькую шкатулку, опечатанную судебными печатями (в ней хранились драгоценности, которые его сестра носила в заключении), и маленький букет белых моховых роз, который она так и не выпустила из рук и который теперь превратился в букет роз пурпурных.

Священник, глубочайшим образом растроганный, рассказал, как она умерла: раскаявшаяся, спокойная, без страха смерти, смиренно принимая искупление за свой тяжкий грех.

– Requiescat in pace[4], – сказал он в заключение, и тут же снова зазвенел колокольчик: тихие, жалобные, стонущие звуки дрожали в утреннем воздухе золотого осеннего дня, и вскоре короткий перезвон затих.

Это был призыв к заступничеству за бедную душу, которая теперь под грузом своих грехов стояла перед троном Господа.

Тлен и прах…

На самом севере Германии, на морском берегу высится замок Хохвальд. Вокруг раскинулись величественные, богатые дичью дубовые и буковые леса. Сосны, разбросанные тут и там, поодиночке и группами, казались высаженными намеренно, дабы их темные кроны придали лесным видам особое очарование. У самого замка лес искусно обращен в великолепнейший парк – пожалуй, второго такого не сыскать во всех немецких владениях. Лесные почвы и серые земли пустошей перетекают в изумрудно-зеленый газон, в центре которого – дуб-колосс с руническими знаками в рыхлой коре, а у самого замка вытянулась, широко раскинув ветви, прямая, как свеча, мощная сосна с темно-зеленой хвоей, изысканный аромат которой наиприятнейшим образом смешивается с благоуханием роз, за которыми здесь ухаживают с особым рвением.

В самом же замке обнаруживалось такое смешение стилей, что его впору было именовать лишенным его вовсе. И ведь многие находят это более привлекательным, нежели скучное и правильное «единство стиля», во имя которого сегодня творится так много безобразий. Коротко говоря, замок Хохвальд представлял собой здание со множеством башенок и эркеров: самые старые его части относились к XIII веку и теперь составляли лишь одно его крыло, тогда как в главном здании XVI века покатые покрытые шифером мансардные крыши с заостренными башенками напоминали о дворцах Фонтенбло и Сен-Жермен. Между этим, собственно, главным зданием и изобилующим лепниной нарядным павильоном в стиле рококо вклинился банкетный зал в чистейшем тюдоровском стиле английской готики, с похожими на кружево контрфорсами и опорами крыш, что знатоков неизменно заставляло возмущенно и даже с негодованием качать головой, – однако выглядела вся эта гремучая смесь весьма живописно.

Со стороны моря волны плескались непосредственно у полого спускающихся стен замка. Прибой разбивался о выступающие из воды острые каменистые рифы, однако участок справа был ровным. Широкая терраса с северной стороны замка, с лестницей, ступени которой уходили прямо в воду, в солнечные летние дни позволяла насладиться прохладой и великолепным видом – бесконечной морской далью, мерным движением волн, которые, с плеском и шипением разбиваясь о рифы, набегали на белую мраморную лестницу, и брызги пены нередко подкатывали к ногам сидевших наверху – тех, кто, вдыхая полной грудью прохладный, прозрачный и чистый морской воздух, никак не мог насытиться этим неповторимым зрелищем.

В замке с незапамятных пор процветал графский род фон Хохвальд, их называли также «морскими графами», так как они владели побережьем и пережили здесь множество эпох. Некоторый суверенитет, который злой король Абель Датский в глубокой древности даровал их предку – тот помог ему расправиться с братом, Эриком Пловпеннингом[5], – существовал, разумеется, только на словах и позволял лишь чеканить собственную монету. Позже один из Хохвальдов умудрился обменять этот суверенитет на значительные территории, еще до медиатизации[6], а в более поздние времена семья была наделена княжеским титулом (по праву первородства) и местом при дворе, учитывая то, что Хохвальды через тот договор мены закрыли для себя возможность взойти на трон и войти в число высшей имперской знати, несмотря на их не вызывавший сомнений былой суверенитет. Вот так славно все сложилось для первого князя, отца нынешнего, – он постоянно жил при дворе и тратил там не только весь свой доход, но и много больше. Вследствие этого дом Хохвальдов пережил тяжелый кризис. Но и он минул – говорят, с помощью авансов из королевской казны. Словом, когда умер старый князь, прожив годы совершенным затворником, финансовые дела Хохвальдов были хороши, как никогда прежде.

Сын этого первого князя фон Хохвальда очень молодым начал свою карьеру в армии, а именно в лейб-гвардии, и не только считался замечательно умным, располагающим к себе и любезным молодым человеком, он был также очень хорош собой; лихой, молодцеватый офицер-кавалерист в высоких и высочайших кругах Резиденции[7] пользовался заслуженной любовью. И действительно, что-то солнечное в его существе притягивало к нему сердца – даже и без княжеского титула благородного человека в Марселе Хохвальде (так его звали) выдавали бы образ мысли, свободная, открытая и честная натура.

Когда он вступил в наследственные права и все же заявил, что продолжит служить в армии, его решение встретили с радостным удовлетворением, и тем больше удивления, сожаления и укоризненных покачиваний головой выпало на его долю потом, чуть позже, когда он внезапно изменился, стал серьезным и сдержанным, словно его солнечную натуру окутала черная вуаль, а через несколько месяцев и вовсе снял белый колет и шлем с орлом – короче говоря, вышел в отставку. О причинах, побудивших его к этому, он высказывался только в самых общих чертах, даже ближайшие знакомые и родные ничего вполне определенного не узнали, ясности не наступило. В ответ на настойчивые расспросы молодой князь говорил, что полностью хочет посвятить себя жизни в поместье, генеалогическим и геральдическим исследованиям, которые всегда его увлекали. Эти слова были встречены с недоумением из-за стремительности принятых им решений, а также внезапной перемены его нрава.

Но, как и все в этом мире, изумление не может длиться вечно. Люди потихоньку успокоились по поводу «безумия князя Хохвальда», ведь вокруг столько любопытного – того, что требует немедленного обсуждения. Со временем отшельническая жизнь молодого вельможи перестала удивлять, и он лишь несколько раз в году приглашал близких знакомых на охоту в свои великолепные леса, а в резиденции его видели только по необходимости, когда визиты влиятельных иностранных персон требовали его присутствия при дворе и исполнения наследственных обязанностей обер-егермейстера. С началом войны[8], разразившейся вскоре после его отставки, князь вернулся в свой полк и выказывал в боях необычайную храбрость, граничащую с презрением к смерти; другие отважные офицеры находили ее безрассудной и бесцельной, тогда как у обычного человека такое поведение вызывало душевный трепет и стремление подражать. В одном из сражений князь получил удар саблей и на долгие недели попал в лазарет, но даже раненый, в тяжелейшем бреду, ничем не выдал своего секрета, ничто не объяснило также перемену в его характере. После окончания кампании он вернулся в свой замок у моря с Железным крестом первого класса на груди и стал еще тише и серьезнее, чем прежде, однако даже в этом уединении изначально светлая и солнечная натура не позволила ему превратиться в жесткого, черствого и капризного человека.

Вот уже двадцать лет князь Хохвальд вел тихую жизнь, разнообразие в которую вносили дальние одинокие путешествия – он месяцами странствовал вдали от северных берегов. Ему почти сравнялось сорок пять – лучшие годы, но он по-прежнему оставался один.

Дело было ранней весной. Далеко на севере, у моря, ледяные вихри еще запутывались в голых кронах деревьев и зловеще завывали вокруг одинокого замка. На время этих сражений зимы с весной князь Марсель Хохвальд почти всегда уезжал на юг – в Испанию, Тунис, Каир или Италию, смотря по тому только, что ему приходило в голову, и чаще всего проводил там февраль, март и апрель в сопровождении одного лишь камердинера, который был на четыре года моложе господина и начал службу у него двадцать четыре года назад – еще в прекрасные, веселые лейтенантские времена, а потом вместе с ним уволился из армии и всегда оставался рядом. Такая неразлучность обоих совершенно не тяготила, ибо князь был хотя и требовательным, но добросердечным и справедливым хозяином, а Ратайчак, которому за долгие годы, минувшие со дней рекрутства, так и не удалось улучшить свой ломаный немецкий, был просто золотая душа – честная и преданная, правда не без причуд, как частенько бывает у многолетних слуг. Рослый, как и его господин, с блестящими черными глазами и ухоженными усами, в прекрасно сидевшей егерской ливрее, которую он всегда носил в путешествиях и только дома сменял на черный фрак, короткие штаны, чулки и туфли с пряжками – все это оказывалось в равной степени опасным для сердечного покоя испанок, итальянок и жительниц Нубии.

В один восхитительно теплый мартовский день князь Хохвальд, совершенно один, как он это любил, бродил по самым узеньким проулкам Флоренции в поисках жемчужин для своих коллекций: иногда здесь, в грязных закутках, обнаруживалась старая майолика, стекло, ткани, мебель, короче – древности. И верный глаз редко его обманывал: часто под ужасной грудой хлама всех возможных и невозможных мастей он находил предмет, на который сам продавец не обращал ни малейшего внимания и лишь смеялся в душе, когда сумасшедший «Inglese»[9] (так итальянцы называли любых иностранцев со средствами) вытаскивал какую-то тряпку, разбитый стул или круглый расписной черепок, да еще и выкладывал за это кругленькую сумму.

Вот и сейчас он вышел из бокового переулка на виа Маджо, заботливо убирая в карман крохотную шкатулку севрского фарфора с портретом мадам Помпадур и клеймом – он отыскал ее в одной насквозь пропахшей луком дыре. Смахнув носовым платком с одежды пыль, которая прилагалась к покупке совершенно бесплатно, князь Хохвальд отправился к Арно, перешел мост Санта-Тринита, между опорами которого река величаво катила свои желтые воды, потом с минуту решал, отправиться ли ему направо – к Уффици или налево – по Лунгарно к парку Кашине, и в конце концов зашагал прямо, чтобы, пройдя мимо палаццо Спини, оказаться на виа Торнабуони с ее богатыми ювелирными лавками. Собственно, ему хотелось лишь взглянуть, появилось ли что-нибудь новое в магазине у Броджи[10], знаменитого фотографа и торговца предметами искусства, а затем прогуляться до церкви Сан-Марко, где один художник копировал для него на слоновой кости знаменитое «Коронование Марии» да Фьезоле[11].

Кто знает, как бы все обернулось, прими он решение в пользу солнечного Лунгарно! Но князь Хохвальд беспечно перешел улицу и уже очень скоро оказался перед витриной Броджи, где его внимание привлекла превосходная копия знаменитой тициановской «Королевы Кипра»[12] в массивной, богато украшенной резьбой золотой раме. И вот, пока он стоял, любуясь картиной, и размышлял, не стоит ли ему приобрести еще и прекрасную Катерину Корнаро в пандан к уже имеющейся у него «Красавице»[13], из дверей лавки вышла статная и красивая дама в летах, сопровождаемая другой – более юной, очень стройной, в отличие от спутницы, и к тому же совершенно непривлекательной: у нее было желтоватое калмыцкое лицо и черные, по-негритянски курчавые волосы. Дама постарше, снежно-белые волосы которой очень шли к ее все еще очень свежему цвету лица, на выходе прищурилась, ослепленная ярким солнечным светом, и собралась было открыть зонтик, когда случайно взглянула направо.

– Нет! – произнесла она удивленно. – Марсель, это и вправду ты?

Услышав свое имя, князь стремительно повернулся.

– Ольга! – Он казался не менее ошарашенным. – И ты здесь? Я думал, ты в Петербурге!

Дама являлась единственной родной сестрой князя, а юная барышня с калмыцким лицом – ее дочерью. В девицах Ольга Хохвальд была чрезвычайно хороша собой, но, как и многие дочери в знатных семьях при майорате[14], не обладала средствами, которые удовлетворяли бы ее запросам и привычкам, выработавшимся, пока она воспитывалась. Так что выгодный брак казался для избалованной графини необходимостью; ее везде были рады видеть, и она легко покоряла сердца тех, кто имел столько же, сколько и она, – слишком много, чтобы голодать, но слишком мало для той жизни «большого стиля», к которой Ольга Хохвальд привыкла. В Карлсбаде, куда она сопровождала родителей, Ольга при посредничестве одного русского господина из посольства познакомилась со старым русским служакой с калмыцким лицом – очень богатым генералом Кризопрасом. Тот, несмотря на свои шестьдесят, воспылал к ней страстью и сложил все свои сокровища к ее ногам, предложив руку и сердце. Немного поразмыслив, она приняла и то и другое, ибо, хотя дворянство генерал получил совсем недавно, в дополнение к одному из украшавших его грудь орденов, он был чертовски богат, а она была двадцати пяти лет от роду и располагала только красивым свежим личиком и теми средствами, к которым особый фонд майората допускал дочерей семейства Хохвальд.

Генерал Кризопрас прожил еще десять лет, а потом его супруга осталась богатой жизнерадостной вдовой с унаследованным в полной мере состоянием и двумя детьми: «милому» Борису досталась вся привлекательность матери, а «бедной» Саше, к сожалению, – калмыцкие черты ее отца. Когда Саша вошла в возраст и должна была выходить в свет, это обстоятельство доставило генеральше множество забот. Она, дабы подчеркнуть свою материнскую роль, довела свои волосы, рано начавшие седеть, до снежной белизны посредством одеколона и рисовой пудры, и это оказалось настолько ей к лицу, что пришлось ей, скрепя сердце, признаться себе, что она, увы, и вправду все еще много привлекательнее, чем дочь.

«Как же мне выдать ее замуж с таким лицом? – говаривала она. – Разве не лучше было бы пойти в отца Борису? У мужчин ведь борода столько всего скрывает!»

И вот Саше тоже уже исполнилось двадцать пять – и ни одного жениха, несмотря на все деньги, несмотря на то, что личное дворянство ее отца уже превратилось в наследственное, несмотря на гарантированное и завидное положение ее матери в петербургском обществе, несмотря на успехи брата в дипломатической карьере и на ежегодные поездки «на воды»… Из-за своей несчастливой внешности она так и ходила в старых девах. Тут генеральше пришла в голову идея попытать счастья в больших итальянских городах, где весь мир назначает свидания и где итальянские гранды из старой аристократии, растратившие свои состояния, так часто ищут и находят богатых наследниц. Может, и Саше удастся встретить своего маркиза, или герцога, или графа?! Но, несмотря на кое-какие варианты, в расчет все же закралась роковая ошибка: итальянец, с его врожденным чувством прекрасного, должен был оказаться совсем уж в отчаянном положении, чтобы ради денег жениться на столь непривлекательной особе, ибо для него абсолютно неприемлемы приплюснутый нос, высокие скулы и раскосые глаза, тогда как калмыцкая кровь, в свою очередь, не дает шанса носу благородной формы и большим глазам.

Потому и состоялась встреча князя Хохвальда с сестрой во Флоренции у витрины магазина Броджи на виа Торнабуони в тот прекрасный и теплый мартовский день.

– Я думал, ты в Петербурге! – была его первая реакция.

Генеральша скривилась.

– Прошу тебя, Марсель… Это было бы совсем не шикарно! – воскликнула она. – Нельзя оставаться в Петербурге на Великий пост, ведь хорошему русскому следует изо всех сил каяться. Весело это? Нет. Так что я уже третью зиму провожу на юге. В прошлом году мы были в Риме – теперь туда собираемся только к Пасхе. Здесь, во Флоренции, собственно, много больше движения, это настоящий зимний город. Здесь можно открыть по-настоящему международный салон – вот что я скажу тебе, и особенно теперь, когда мой милый Борис служит атташе в Риме…

– Борис в Риме!.. Об этом я тоже ничего не знал, – вклинился князь в этот поток речи.

– Уже два месяца, – гордо кивнула генеральша и, скользнув взглядом по дочери, механически добавила: – Саша, держись прямо!

– И пока Борис в Риме, ты во Флоренции? – уточнил князь с улыбкой.

– В Риме мы тоже побываем, – ответила генеральша. – Видишь ли, у Бориса месяц отпуска, и он тоже во Флоренции… – Она замолчала и вздохнула.

– Так что же?

– Саша, держись прямо, – повторила мадам Кризопрас, протягивая брату руку и двинувшись с ним к Лунгарно, а Саша, которая выглядела скучающей и унылой, как дождливый день в деревне, последовала за ними. – Entre nous[15], Марсель, Борис загорелся и взял отпуск, чтобы оказаться здесь просто потому, что здесь также одно семейство, в котором он заинтересован.

– Кажется, Ольга, тебя это не слишком воодушевляет.

– О, немецкая графиня вполне устроила бы меня в качестве невестки, но, видишь ли, у нее так мало средств… Я знаю это из наилучшего источника.

– Стоит ли Борису об этом думать? – бросил князь.

– Ах, он очень поиздержался, – шепнула генеральша. – Видишь ли, Марсель, он просто хотел насладиться жизнью, мой бедный мальчик, и теперь… Принадлежащая ему часть отцовского наследства почти вся вышла! Что скажешь на это?

– Что ж, как постелешь, так и поспишь, – сухо ответил князь.

– Нет, я считаю, ему следует сделать хорошую партию, – горячо возразила генеральша. – И он также был вполне в этом убежден, пока не встретил эту блондинку-графиньку… О Марсель, меня и вправду это беспокоит! Бедная, несчастная я вдова!

– Ерунда, Ольга! В том, что Борис промотал свою часть наследства, ничего хорошего нет, но…

– И что же, теперь бедному юноше стать картезианцем[16]? – возмущенно перебила его мадам Кризопрас. – Почему мой Борис, мой милый Борис должен считать рубли и копейки? Он, который вращается в высших кругах, должен влачить существование, полностью исключающее high life[17]? Мой Борис имеет право на эту жизнь и должен наслаждаться ею!

– Он как будто именно так и поступал? – парировал князь.

– Ну даже если и так? Кого это касается? Никого!

– Правильно, дорогая Ольга. И возвращаясь к прежней теме: раз уж Борис промотал свою часть наследства, по сути это и успокоение, и радость для тебя…

– Нет, Марсель, ты невыносим! – воскликнула генеральша, всерьез рассердившись.

– Вовсе нет, – сказал князь смиренно и начал снова: – Что Борису наследство так ударило в голову, это очень даже похвально…

Подавленный смешок Саши, шедшей сзади, дал князю понять, что он действительно подобрался к ахиллесовой пяте сестры и оказался на весьма скользкой почве.

– Саша, что тут смешного? Держись прямо! – резко бросила генеральша через плечо.

Однако Саша воспользовалось грохотом проезжавшей мимо тяжелой повозки, чтобы предостерегающе воззвать к князю:

– Дядя, не вороши осиное гнездо! Что Борис ни натвори – все всегда славно!

– Надеюсь, ты понял, что Борис должен сделать богатую партию, – продолжила генеральша, когда повозка проехала, – так как я свои деньги ему отдать не могу – должна же я как-то содержать дом, и Сашино наследство – да, если Саша вообще выйдет когда-нибудь замуж… Ей нужно по меньшей мере иметь деньги, раз уж нет внешней привлекательности…

Пораженный бестактностью сестры, князь невольно взглянул на племянницу. Но она ему кивнула и, смеясь, показала острые белые зубы.

– Если не мама, то зеркало расскажет мне о том, что я уродина, – произнесла она невозмутимо.

– Она так похожа на славного покойного Кризопраса, – пробормотала генеральша со вздохом. – А Борис весь в меня, и это должно бы, собственно, приносить счастье, но по мне, так лучше бы все наоборот, так как уродство…

– Даже наипрекраснейшую бабенку уродство, увы, портит, – продекламировала Саша весело, без горечи, и у князя потеплело на сердце.

– Саша, не перебивай меня! – прикрикнула генеральша. – Держись прямо и позволь, наконец, мне договорить. Что же я хотела, собственно, сказать? Да, уродство – проклятие для девушки. Так что у нее, по крайней мере, должны быть средства, и эти деньги, между прочим, так хорошо обеспечены, что Борису никогда их не получить.

– А то они непременно были бы уже истрачены, – шепнула Саша в сторону князя.

– И теперь еще эта нелепица с маленькой графиней… Ну хоть плачь!

Князь произнес:

– Хм… А как же зовут его возлюбленную?

– Она дочь того Эрленштайна, который из-за супруги очень долго жил в Каире, а теперь осел здесь. Его жена совершенно не переносила немецкий климат.

– Так-так! И отвечает ли юная графиня на чувства Бориса?

– Этого не может утверждать ни он сам, ни его лучший друг, – вставила Саша.

– Что за ерунду ты несешь? – вспылила генеральша. – Чувства? Какие чувства? Естественно, она ухватится за Бориса двумя руками, так как, во-первых, он очень красивый мужчина, ведь он весь в меня, а во-вторых, он блестящая партия!

– Ты же только что говорила, что он промотал наследство, – сухо напомнил князь.

– Он и без того блестящая партия, за счет его талантов, одаренности.

– Ходит молва, что среди прочего он заложил один чудесный храм… – согласилась неисправимая Саша.

«За последние годы Борис превратился, должно быть, в настоящее сокровище», – подумал князь, вспомнив ту слепую любовь, которую его сестра всегда питала к мальчику. Потому он очень обрадовался, когда мадам Кризопрас после последнего Сашиного выпада неожиданно сменила тему разговора, внезапно спросив:

– А давно ли ты, собственно, здесь, Марсель? Четырнадцать дней? Боже правый, за это время столько всего можно было предпринять – загородные прогулки, пикники, галереи, – entre nous, галереи непростительно скучны, скучнее не бывает, но теперь считается хорошим тоном их посещать, прямо-таки обязательно. Без этих галерей Италия стала бы настоящим Эльдорадо, Марсель! К тому же, пока помню, – Саша берет уроки пастели, и это просто сказочно шикарно, и она сама захотела, хватило ума, хотя обычно сопротивляется всему, что модно. Саша, держись прямо и ничего не говори, все так и есть! – бросила она взгляд назад, хотя Саша не проронила ни слова. – Вот почему ты в прошлом году не пожелала учиться игре на скрипке?

– Потому что у меня нет слуха, мама, и ни малейшего таланта к музыке!

– Слух! Талант! Какая ерунда! Что такое талант? Просто глупое расхожее слово. Берешь учителя, платишь ему и повторяешь все за ним. На это способна любая обезьянка!

Но тут уж князь расхохотался.

– О, Ольга, ты ужасно обрусела, – воскликнул он, – и все теперь у тебя должно идти из-под палки. Даже талант. Бедная Саша, тебе пришлось заняться пастелью только потому, что это модно?

– Увидишь, дядя, – в тон ему ответила Саша.

– Искусство пастели по сравнению с масляной живописью предпочтительнее: никакого запаха, и картина сразу же готова, – посмеявшись, продолжила генеральша. – Но я не могу быть рядом, когда Саша работает, – эти звуки, когда сухой грифель трется об шершавую бумагу, или этот ужасный звук от втирания, они страшно действуют мне на нервы. Но Саша делает большие успехи в искусстве, скажу тебе, Марсель! Она пишет сейчас обеих этих Эрленштайн – весьма пикантно!

– Обеих Эрленштайн? – переспросил князь. – Там что же – две дочери? И которая же покорила Бориса, старшая или младшая?

– Этого, дядя, он и сам не знает, – усмехнулась Саша, – так как они сестры-близняшки, и его сердце все еще мечется между обеими туда-сюда, как… как… Ну, ты знаешь эту историю про осла с двумя связками сена.

– Саша, ну что за сравнения! Ужас какой-то! – вскричала мадам Кризопрас, однако, увидев, что брат развеселился, тоже рассмеялась. Но потом вдруг остановилась. – Мне пришла в голову одна идея, – сказала она, и у нее буквально перехватило дыхание от волнения.

– О, тебе стоит поделиться с нами, – весело предложил князь.

– Нет, не смейся. – Они уже пришли к Кашине, великолепному публичному флорентийскому парку, и генеральша показала на одну скамеечку под мощным дубом. – Мы здесь посидим немного, а Саша пока проверит, следует ли за нами карета, потому что, к сожалению, мы живем не у Порта-аль-Прато, а на виале Реджина Маргерита, там мы арендовали виллу рядом с пьяцца Кавур!

– Как ты могла, Ольга! – упрекнул ее князь. – Современные улицы и дома ты найдешь повсюду. Но когда ты в Италии – отыщи старое палаццо, как можно ближе к галереям и с самой богатой историей.

– Сущий вздор, – промолвила генеральша, устало опускаясь на скамью. – Что мне за дело до всех этих старьевщиков и всего этого исторического баловства, которое так вдохновляет вас, археологов! Мне в Италии хорошо только в тех новых домах у пьяцца Кавур, которые по меньшей мере, если замерз, можно натопить. Но об этом в другой раз. Что я хотела сказать… Саша достаточно далеко? Она всегда смеется над любым моим планом. Ах, если бы она не была так похожа на славного покойного Кризопраса! Однако что хотела сказать… Марсель, хочу обойтись без долгих вступлений и произнесения банальностей и также не стану тебя упрекать, что ты все еще холостяк… Марсель, тебе в этом году исполнится сорок пять, у тебя уже и гусиные лапки под глазами, и седые волосы, само собой, тоже, только при такой прическе их не видно… Скажи, Марсель, ты не находишь, что обязан жениться?

– Так говорят, – ответил князь с улыбкой, – но, дорогая Ольга, тут нельзя приказывать и нельзя запрещать. В этом отношении я придерживаюсь мнения Лессинга: никто ничего не должен, по крайней мере в определенных вещах.

– А что же с наследованием в Хохвальде? Перейдет к младшей линии? Еще чего не хватало! – сказала генеральша и энергично воткнула в песок свой зонтик.

– Какое мне дело до наследования? Вот уж что мне седых волос не прибавит, ведь у младшей линии вполне достаточно сыновей. Надо ведь и другим дать пожить, – сказал князь со спокойной улыбкой.

– Нет, ты это не серьезно! Так нельзя, Марсель! – вскричала генеральша с непритворным ужасом.

– Говорю это вполне серьезно и взвешенно, – возразил он спокойно, а потом добавил задумчиво: – Но все же есть и в твоих словах правда. Хохвальд веками передавался от отца к сыну, а в младшую линию добавилось много крови, которая ее не облагородила. Но я свое время упустил. Я начал стареть. Из любви молодая девушка замуж за меня не выйдет, а жениться, чтобы было кому передать княжеский титул, – нет, этого я не хочу. Так что наследовать будет все же младшая линия.

– Nous verrons, nous verrons[18], – пробормотала генеральша с загадочным выражением лица, и тут появилась Саша с экипажем, и мадам Кризопрас добавила: – Мы ведь обсудим это еще раз, Марсель, правда? Это ведь не твое последнее слово? Пока что пообещай прийти ко мне в гости сегодня вечером. Это мой jour fixe[19], ты должен взглянуть, какой у меня прекрасный интернациональный салон.

– Так это все еще твой идеал – космополитическое общество?

– Умоляю тебя, что может быть интереснее! Придет еще один любитель старого барахла, вроде тебя, некий мистер Марстоун.

– Мужской или женский портной? – спросил князь. – Вечно ничего не знаешь об этих «innocents abroad»[20].

– О, ты невыносим, Марсель, – воскликнула генеральша с чувством. – Так придешь? Au revoir![21]

И с этим они с Сашей в нанятом ландо покатили вверх по виа дель Ре Умберто.

– Итак, прощай, свобода, моя прекрасная свобода, – пробормотал князь, тяжело вздохнув, когда вновь зашагал вниз по Лунгарно. – Теперь от интернационального салона дорогой Ольги меня спасут разве что Рим или Венеция. Прикажу Ратайчаку немедленно паковать вещи! А мой прекрасный старый дворец на виа Маджо… Да… Нет отрады в этом мире!

Достигнув пьяцца Манин, он задумался, не отправиться ли ему в монастырь Сан-Марко, или лучше будет почти полностью потерянное утро завершить в расположенном неподалеку палаццо Корсини. Он знал там одну «Мадонну» кисти Филиппино Липпи и портреты Сустерманса, которые отчасти могли скрасить ему мысль об упущенном времени. И пока он стоял на месте, отыскивая в своем бумажнике билет, по которому палаццо Корсини для него открывали даже среди ночи, кто-то вдруг сказал, стоя совсем близко:

– Князь Хохвальд, если я не ошибаюсь!

С удивлением он обернулся на зов и обнаружил рядом молодого человека, высокого и красивого, но который выглядел карикатурно из-за «шикарнейшего» из всех «шикарных» нарядов. Все на нем было клетчатым, начиная от костюма столь странного покроя, что, если бы это одеяние оказалось на бедном гимназисте, его, скорее всего, назвали бы жалким. Клеточки костюмной ткани были маленькими, тогда как на мешковатом и коротковатом пальто они становились поразительно большими. Шляпу юноша сдвинул назад, на ногах у него красовались желтые остроносые туфли из телячьей кожи; штанцы его были безмерно широкими, подвернутыми, с красным подкладом, а синие чулки – с тиснеными спортивными эмблемами; на обеих руках красовались сияющие перчатки цвета корицы, на которые наползали манжеты с огромными кнопками, к тому же имелась тросточка как для трехлетнего… Таким удивленному взору князя предстала ходячая модель сумасшедшего парижского портного.

Он слегка склонил голову.

– Позвольте, с кем имею честь…

Но еще до того, как он договорил, это клетчатое карикатурное существо уже бросилось ему на шею и наградило поцелуем прямо посреди улицы.

– Дядя, ты что же, не узнаешь меня? Это же я, Борис, – Борис Васильевич Кризопрас, твой племянник!

– Теперь узнаю, – только и смог выговорить князь в объятиях своего племянника и, когда тот наконец в достаточной степени выразил родственные чувства, смиренно упрятал обратно билет для входа в палаццо Корсини и внимательно осмотрел сына сестры.

– Значит, ты Борис, перл семейства, – произнес он. – Что ж, наряжен красиво, во всяком случае!

– Все по парижской моде, дядя!

– Я заметил. Только что расстался с твоей матерью и сестрой, встретил их случайно.

– Ты живешь здесь инкогнито?

– Вовсе нет. В книгах приезжих я записываюсь как М. Ф. Хохвальд. Вот и все мое инкогнито, ибо таинственные инициалы я использую только в сфере, ценимой оберкельнером и портье. И так как Ратайчак не болтлив, а почту я всегда получаю poste restante[22], по большей части мне удается избежать этой отвратительной услужливости и вечного титулования «вашим сиятельством» – это обходится слишком дорого.

– Странно! – удивился Борис Кризопрас, ибо ему было неведомо, что людям с титулом – в противоположность простолюдинам – довольно лишь осознавать свой высокий статус там, где все другие робко ищут, как назваться.

Но размышления о человеческих слабостях и прочих сложных материях (да, впрочем, и любые размышления) не являлись сильной стороной Бориса Кризопраса. Так что он, пораженный дядюшкиными причудами, повторил:

– Странно! – И тут же добавил: – Я страшно проголодался, дядя… У меня душевные волнения всегда вызывают голод, очень ощутимую пустоту желудка. Странная конституция, правда? Ты ведь тоже не против подкрепиться, дядя? Уже почти время ланча, и что, если мы не спеша отправимся к Дони[23], – что скажешь на это?

– Согласен, – весело ответил князь.

Он тяжело пережил первое разочарование: несостоявшийся визит в монастырь Сан-Марко, второе же – невозможность посетить галерею Корсини – далось ему уже легче, тем более что племянник в его «наишикарнейшем» виде решительно его позабавил. Так что он продел свою малоприметную руку в играющую всеми цветами руку юного дипломата, и они отправились обратно по виа Торнабуони в самый фешенебельный ресторан Флоренции, где можно было насладиться великолепным обедом по очень высокой цене.

Вскоре они уже сидели за столом этого элегантного ресторана и смотрели вниз, на уличную суету: толчею прохожих, проезжающие экипажи, сияющие ювелирные магазины, лавки торговцев мозаикой или предметами искусства. Довелось им полюбоваться и на одно из «чудес» Флоренции: немолодой американец сошел со своего необычайно высокого экипажа, запряженного попарно двадцатью четырьмя лошадьми, каждая из которых управлялась отдельным поводом: этим своим исключительным и неуместным выездом он ежедневно нарушал движение в городе и по особому соглашению с магистратом каждый месяц оплачивал нанесенный ущерб.

– Черт побери, кто бы имел столько денег, как этот! – вздохнул Борис Кризопрас над своей чашкой Beeftea aux Truffes[24].

– Ну, твой отец тоже мог позволить себе выезд на прогулку на девяноста шести лошадиных ногах, – возразил князь.

– Папа? О да. Но, во-первых, его деньги теперь разделены на три части: маме, Саше и мне, ну и я…

Он не закончил, так как официант подошел и поставил на стол маленький террин страсбургского паштета из гусиной печени и бутылку вина «Штайнбергский кабинет».

– Да, очень неприятно, что деньги круглые, – сказал князь, наполняя бокалы.

– Ужасное свойство, – буркнул молодой дипломат. – Мама, конечно, тебе уже нажаловалась? – мнительно предположил он и, так как князь не возразил, успокоил его: – Ну, еще на некоторое время хватит, и потом соберем совет. Колоссально богатая партия in petto[25], боюсь только, приживется ли она на нашем генеалогическом древе рядом с благородными прививками.

– Правда? – удивился князь. – Но твоя мать говорила что-то о немке, юной графине, которая…

Борис Кризопрас энергично взмахнул левой рукой, правой выкладывая себе на тарелку остатки паштета.

– Видишь, дядя, как это действует на мой желудок, прямо-таки неестественный голод просыпается! Переживания не для меня!

– Нет? – спросил князь, весело наблюдая за стремительно исчезающим паштетом.

– Нет, – подтвердил молодой русский, трагически покачав головой. – Войди в мое положение, дядя! С одной стороны, тающее все больше состояние – мне страшно не везло в игре и на ипподроме – и перспектива очень скоро пропасть уж окончательно. С другой – одна крайне пикантная американка с сумасшедшими деньгами, а между ними блондинка-эльф, у которой нет ничего или, по крайней мере, слишком мало для меня. Только представь себе это и представь, что меня угораздило влюбиться в эту белокурую эльфийку!

– Да-да, это ужасно, – поддержал его князь, в душе, впрочем, улыбнувшись: ему вспомнилось Сашино энергичное сравнение с ослом, выбирающим между двумя охапками сена. – Охотно верю, что эта дилемма мучительна для тебя.

– Ах, ты еще не все знаешь, – перебил его Борис, глядя на официанта, который принес изысканно сервированные бараньи отбивные а-ля Ментенон[26] вместе со слегка запыленной бутылкой старого бургундского. – Дядя, эти котлеты здесь – лучше не бывает, само совершенство. И эта haricots vert flageolets[27] к ним – ее готовят по моему рецепту, так как в овощных блюдах эти несчастные итальянцы ничего не смыслят…

Он разделал одну сочную, размером всего с талер, но толстую котлетку, обсыпанную пармезаном, и съел с видом знатока.

– Хорошо, – вымолвил он, медленно сделав пару глотков старого бургундского. – Итак, дядя, как я сказал, ты не все знаешь. Представь себе, отбросив все финансовые соображения, я хотел последовать за своим сердцем и сегодня рано утром решился. Деньги туда, деньги сюда… Она или никакая другая, сказал я себе. Мне было известно, что Эрленштайны с утра собирались в Уффици, и я отправился туда же, промчался через все залы как одержимый, сначала увидел ее отца с другой дочерью – естественно, в зале Ниобид, и бросился в пустой зал Бароччи, чтобы сконцентрироваться и разработать, так сказать, план действий, и кто, ты думаешь, стоит у прекрасного мозаичного стола в центре и зарисовывает орнамент в маленьком альбоме для эскизов? Она! она! она!

– Из чего следует, что удача была на твоей стороне, – произнес князь с серьезной миной. – И что же ты сделал?

– Я? – Борис Кризопрас внимательнейшим образом наблюдал, как официант быстро и бесшумно переменил тарелки, принес в серебряном ведерке на бронзовой подставке погруженную в лед бутылку шампанского «Рёдерер» extra dry, а потом сервировал нежного жареного фазана, с добавлением икры, салат из отборного эндивия[28] и компот из зеленого миндаля. – Смотри, дядя, икра здесь действительно хорошая, возможно из заграничных даже и лучшая, но все же не та, что мы едим: серую, крупную, блестящую и нежную – короче, царскую икру. Но и эта, говорю тебе, вполне сносная и, на мой взгляд, это лучшее дополнение к фазану, хотя многие предпочитают кислую капусту, приготовленную с устрицами в шампанском. Но это не для меня. Не знаю, что об этом думаешь ты, но… – И он со значением пожал плечами.

– Всецело полагаюсь на твой вкус, – ответил князь, с трудом сохраняя серьезность. И, пока его племянник пил, вернул его к разговору: – Итак, ты обнаружил ее в зале Бароччи?

– Да, она копировала орнамент, – подкрепив слабую плоть, Борис вновь переключился на страдания молодой души. – Мы пожали друг другу руки, обсудили мозаичный стол, полностью сошлись в том, что «Магдалина» Карло Дольчи отвратительно слащава, а также в том, что вторая жена Рубенса красивее первой. И пока мы все еще сравнивали, я схватился за грудь, выпалил признание в любви и предложил ей руку и сердце.

– И что же она? – спросил князь, в то время как Борис подкрепился еще одним бокалом шампанского, толсто намазал икрой еще один кусочек фазаньей грудки и отправил все это в рот.

– Она? – переспросил он глухо, что в меньшей степени было вызвано сердечной мукой, в большей – набитым ртом. – Она, – продолжил он чуть более звонко, – тут же отказала мне – ясно, без сантиментов и совершенно недвусмысленно!

– Ах! – князь прикинулся удивленным и поднял бокал: – Cheer up, old boy[29], и да здравствует американка!

– Еще не все, дядя, – снова глухо (по известным причинам) возразил Борис. – Пока я там так живописно разевал рот оттого, что эта белокурая бестия по какому-то наваждению столь безвкусна, кто входит в зал? Папа с другой дочерью. И едва они ступили на порог, пришло ужасное осознание: я влюблен не в ту, которая дала мне от ворот поворот, а в ее сестру…

– Боже мой, да это же материал для пьесы Ибсена! – воскликнул князь ошеломленно. – Но еще раз скажу тебе, старина: cheer up, ибо худшее, что с тобой может приключиться, – ты получишь еще один от ворот поворот, близнец-поворот.

– Дядя, не издевайся, – молвил Борис с пафосом, что, впрочем, не помешало ему внимательнейшим образом рассмотреть только что поднесенный шаумторт[30], который пекут только во Флоренции, он источал изумительный запах абрикосов. – Я говорил тебе, что такие движения души слишком уж ранят мое сердце.

– Я думал, они вызывают у тебя чувство голода. – прервал его князь. – Вижу, что ты, несмотря на наш изобильный завтрак, не прочь осилить в одиночку и эти роскошества.

– Но ведь они же великолепны! – признал Борис, сдвигая себе на тарелку второй кусок ароматного сладкого торта. – Я говорю сейчас про торт, ибо сестер Эрленштайн скорее можно назвать нежными и грациозными, подобно эльфам, нежели потрясающими. Ах, мне нужно было подкрепиться после прозрения моего сердца, дядя, и потому я, как завсегдатай заведения, позволил себе выбрать эти блюда…

Когда исчезли остатки торта, для настоящего завершения трапезы официант принес масло, хлеб из грубой ржаной муки, редис, стебли сельдерея, сыры – страккино и рокфор, а также по чашке мокко – настоящего совершенного кофе Дони, князь еще раз поинтересовался:

– Так что за американка, Борис?

– Чертовски богата, очень пикантная, – буркнул Борис, пожимая плечами. – Слишком уж иностранная, очень free country girl[31]. Ты сам увидишь ее сегодня у мамы, дядя, ведь невозможно представить, чтобы ты обошел вниманием ее интернациональный салон.

– Тут ты, к сожалению, абсолютно прав, – признал князь со вздохом.

– Ну да что уж, – молвил Борис, со значением взмахнув рукой, – эти мамины рауты – ужасная затея. Кстати, и она там будет…

– Вот как? Та самая новоявленная она твоего сердца?

– И та, что от ворот поворот, тоже. Они не в такой чести у мамы, как пикантная мисс «I reckon»[32] – это ее прозвище – из Нью-Йорка. Возможно, в ней есть капля и негритянской крови. В любом случае ее отец торговал свиньями, а дед пас их.

Князь Хохвальд невольно вспомнил, что дед его племянника, отец «славного покойного Кризопраса», был, кажется, портным, но – о небеса! – чего только в седой старине не происходило у самого Дерфлингера[33]…

После того как Борис допил свой кофе, который, по его словам, «должен быть горячим, как ад, черным, как ночь и сладким, как любовь», господа покинули ресторан у Дони и расстались внизу на улице: Борис собирался провести сиесту у себя в отеле, князь же намеревался нанять экипаж и отправиться во Фьезоле, чтобы пару часов помечтать в саду старого монастыря францисканцев, на высоте. Он был дружен с немногими монахами, населяющими живописную старую обитель в кипарисовом венце, и они охотно допускали signore Tedesco[34] в монастырский сад с меланхоличными группами кипарисов, лавров и каменных дубов, с видом на грандиозную Апеннинскую котловину. Существовало предание, будто Атлас возвел этот приют для тех, кто потерял покой духа и радость сердца.

Солнце уже клонилось к закату, когда князь Хохвальд поднялся с блока итальянского серого песчаника пьетра-серена у подножия креста, откуда открывался завораживающий вид на ущелье в горах. Расстаться с этим зрелищем ему было нелегко, но внизу уже залегли темно-фиолетовые тени, и оттуда начал подниматься ледяной холод. Медленно шагал он через рощу, листва деревьев здесь всегда как будто шептала ему, завлекая и очаровывая: «Останься здесь, ведь здесь царит покой!»

Да, покой – иной, еще более глубокий, чем в его замке у моря, где неустанно шуршат и разбиваются волны, как его собственное сердце; здесь царит покой отречения, покой смирения и ожидания лучшей жизни, в которой сердце больше не будет ошибаться и ему больше не придется раскаиваться.

Раскаяние! О, эти тяжелые оковы, они выкованы в огне духовных мук и никогда не спадут, пусть даже поэт сказал:

Да, все преходяще на этом свете, и только две вещи нас переживут: любовь и боль, ибо первая никогда не прекращается, а вторая очищает нас для лучшей жизни, и часто ею приходится искупать земное блаженство.

Князь Хохвальд помедлил, прежде чем войти в живописный двор монастыря, за воротами которого ему вновь открывался мир, – прекрасный мир с чудесами природы и плодами трудов человеческих, в котором нет ничего несовершенного, кроме самого человека.

– Вечера еще такие холодные, – сказал настоятель, когда князь прощался с ним в крытой галерее, и спрятал замерзшие руки в рукавах своей грубой рясы. – Наши кельи наверху, те, что выходят на север и запад, вообще не годятся для жизни. Правда, моей маленькой пастве хватает южных келий, но и в трапезной в это время года ледяной холод.

– И все же больше всего на свете я желал бы занять одну из этих северных келий, – ответил князь со вздохом.

Настоятель взглянул на чужака испытующе – имени этого Signore tedesco он не знал.

– Не бедность внушает вам такое желание… – произнес он, вспоминая богатые дары, которые этот частый гость неизменно оставлял в ящичке для пожертвований у монастырских ворот. – Служить Господу можно и без рясы, и не в монастырской келье. К этому призваны не все. Покой сердца в эту тихую келью нужно принести самому, ибо не каждый, кто ищет умиротворения, находит его, – по крайней мере, не без борьбы. Для некоторых натур одиночество кажется желанным, но при этом невыносимо.

– Вряд ли дело в одиночестве как таковом, – возразил князь и откланялся; настоятель долго смотрел ему вслед, качая седой головой.

«Что же с ним такое? – думал он. – Томит его мировая скорбь или терзает что-то? Хм-хм!.. Не кажется, будто земная доля слишком уж тяготит его, и солнце вряд ли для него недостаточно ярко. Душевная боль? От этого не защищены и лучшие среди нас!»

Было уже поздно, когда князь Хохвальд добрался до своей сестры на виале Реджина Маргерита, но отнюдь не корил себя за опоздание, более того, ему даже приходила в голову крамольная мысль, что он отвел слишком много времени для этого собрания «фирменных блюд» во вкусе мадам Кризопрас. Она жила в новой и элегантной вилле с обильной позолотой, с электрическим освещением и множеством гипсовых статуй, которые желали казаться мраморными. Обстановка первого этажа с его большими и высокими пространствами, предназначенными лишь для приемов, современная и элегантная – шелком обита мягкая мебель, шелк жесткими складками декорировал двери и окна, – выглядела так буднично, так съемно-казарменно, так во вкусе декоратора, которого соблазняли в каждой комнате невыносимые складки и арочки, что князь Хохвальд, едва бросив взгляд на всю эту освещенную электричеством роскошь, ощутил себя настолько несчастным, что поддерживала его одна-единственная мысль: «Хвала Создателю, что тебя не вынуждают здесь жить!»

В просторных залах собралась элегантно одетая поедающая мороженое и сладкие пирожные, щебечущая толпа, которая сразу наводила на мысль о строителях башни Вавилонской, ибо живое общение велось на всех языках, которые можно услышать от Сакраменто до Боспора. Мундиры здесь встречались лишь изредка, доминировали черные фраки с белым галстуком и chapeau claque[36], только изредка разбавлялись формой нескольких берсальеров[37] или фиолетовым поясом монсеньора и оживлялись красным облачением и такого же цвета шапочкой кардинала – вокруг него собралась группа избранных. Мадам Кризопрас в великолепном серо-голубом парчовом наряде, с бриллиантовыми звездами в снежно-белых волосах, прошуршала навстречу брату в самом первом зале.

– Боже мой, Марсель, как же ты поздно! – воскликнула она с упреком. – Я ждала тебя пораньше, чтобы ты помог мне с приемом гостей!

«Да, только этого мне и недоставало», – подумал он и вручил сестре букет роскошных орхидей, сказав лишь:

– Пардон, Ольга.

Подарок тут же ее утихомирил.

– Как мило с твоей стороны, что ты подумал обо мне, – воскликнула она. – Да еще орхидеи! Это же так современно. Ну, идем – я представлю тебя кардиналу и еще паре людей с влиянием, которые как раз с ним беседуют. Как говорится, дорогой Марсель, пойман – повешен; здесь тебе отшельником остаться не удастся.

Князь Хохвальд с удовольствием познакомился с князем церкви – знатоком искусства и знаменитым оратором, – а также стойко поддерживал беседы с несколькими отставными министрами и государственными мужами разных национальностей, но мадам Кризопрас пока брата от себя не отпускала.

– А теперь к королеве, – приказала она, схватив его за руку, после того как князь был представлен полудюжине дам.

– Так в твоем образцовом наборе современных людей и королевы имеются? – спросил князь насмешливо.

Генеральша сочла его вопрос комплиментом.

– Королева Дарья, ты знаешь, – прошептала она с гордой улыбкой за своим веером. – On se mêle un peu aux affaires politiques – cela nous donne un certain haut goût diplomatique[38], если можно так выразиться. Королева проводит здесь зиму официально à cause de sa santé[39], но всем известно, что это своего рода ссылка. И так как по рождению она принадлежит к нашей нации, то мы демонстративно нанесли ей визит – на то был дан знак свыше, знаешь ли, через Бориса, который во все посвящен. О, это так прекрасно – иметь сына, который вовлечен в haute diplomatique[40]!

Марсель Хохвальд не стал бы безоглядно подписываться под всем сказанным, но счел за лучшее промолчать. Уже в следующий миг он в качестве немецкого аристократа и крупного землевладельца был представлен королеве, которая общалась с узким кружком посетителей салона, и она отнеслась к нему весьма благосклонно. Примерно с четверть часа он оставался в плену ее глубокого глуховатого голоса и прекрасных печальных темных глаз, прежде чем ему было позволено продолжить исследование terra incognita[41] салона сестры, и результат этих изысканий отчасти его развеселил, отчасти – заставил негодовать, так как он не мог не заметить, что сестра, похоже, приглашала всех без разбору, каждого встречного-поперечного.

– О, Марсель, я тебя умоляю, – несколько рассеянно возразила ему генеральша, явно пытаясь рассмотреть что-то или, скорее, кого-то в толпе. – Только в Германии жив этот кастовый дух, который заставляет всех вечно томиться в одном и том же кругу.

– Нет, Ольга, против подобных обвинений я решительно возражаю, – парировал князь с улыбкой. – Мы, немцы, всего лишь стараемся не допускать в гостиные всяких сомнительных персонажей. А у тебя тут целая выставка такого рода!

– Не преувеличивай, Марсель! Бориса ты пока нигде не видел? Этот проказник наверняка любезничает в каком-нибудь уголке со своей белокурой графиней!

– Оставим его! Ему ведь нужно отдохнуть от обременительных дипломатических трудов. А полюбезничать – такое невинное развлечение, – заметил князь с легкой насмешкой.

Однако мадам Кризопрас немедленно вспыхнула.

– Не понимаю, как можно шутить такими вещами, – возмущенно сказала она. – И это после того, как я тебе сегодня утром растолковала, что Борис не может жениться на этой маленькой бесприданнице! Ах, вот наша дорогая мисс Грант. My dear child[42], хочу представить вам моего брата, князя Хохвальда! Марсель, я пока тебя оставлю, ибо долг хозяйки зовет меня к королеве. Если ты вдруг заметишь моего милого Бориса…

Остаток ее слов потерялся в прочих приветствиях, и князь с только что представленной ему дамой остались наедине, если, конечно, это позволительно так назвать: они оказались почти прижаты друг к другу, локоть к локтю, среди болтающей и жующей сэндвичи толпы.

«Ага, та самая желанная для моей сестры невестка», – сообразил князь, исподтишка приглядываясь к своей визави. Мисс Фуксия Грант и вправду оказалась очень хорошенькой и весьма пикантной. Ее рыжие волосы были чуть осветлены до золотистого оттенка и оттого лишились блеска, что сделало ее личико поразительно похожим на портрет мадам Дюбарри[43] и еще более своеобразным, а если она и подкрасила китайской тушью свои светлые брови и ресницы, что создавало контраст с цветом ее кожи, и если едва заметно подвела голубым большие карие глаза, чем придала им особое очарование, то это только ее дело. Внимательный наблюдатель, разглядевший эти маленькие поправки к природным данным, непременно признал бы, что в итоге картина получилась чрезвычайно удачной и действенной. Мисс Фуксия Грант к тому же была хорошо и со вкусом одета в очень простое платье из мягкого, неблестящего, но ценного молочно-белого индийского шелка, складки которого облегали ее прекрасную фигуру и поистине классический бюст с тем совершенством аранжировки, которого в состоянии добиться только Уорт[44] в Париже. Наряд дополняла лишь нить крупного (размером с вишню) натурального жемчуга на изящной шее, в волосах сияла бриллиантовая звезда, и еще одна, столь же ценная, украшала корсет с глубоким декольте.

«Хм… В эту Yankee-girl[45] можно бы и влюбиться, если б… Если б она была в моем вкусе, – решил князь. – Право, жаль, что живопись мне по душе лишь в рамах да на мольбертах!»

Между тем miss I reckon of N’York[46], со своей стороны, весьма бесцеремонно разглядывала его в свой лорнет.

– О, так вы и есть тот самый брат мадам Кризопрас? – вступила она в беседу. – Но сильно помоложе, чем она, I reckon!

– Этот факт подтверждает придворный Готский календарь, но не моя сестра, – ответил князь с улыбкой.

– Но ведь фрау фон Кризопрас урожденная графиня Хохвальд, я полагаю, а не княгиня? – продолжила мисс Грант.

– Так и есть. В нашей семье титул князя носит только глава дома, а наследует его старший сын. Прочие члены семьи – графы и графини.

– How interesting[47], – сказала мисс Грант, сделав большие глаза. – Нечто подобное есть и в Англии, I reckon. Так вы, значит, настоящий действующий князь?

– Смотря что вы под этим подразумеваете, – последовал ответ.

– Ну, я имею в виду, что вы князь – как в Англии герцог!

– Именно так! В принципе, это означает одно и то же: князья-землевладельцы, не претендующие на равенство с правящим домом.

– How strange![48] – произнесла мисс Грант и снова поднесла к глазам лорнет. – Я всегда хотела познакомиться с герцогами и князьями в Европе. У нас маленькая слабость перед подобными титулами, you know[49]! Вы женаты, князь?

– Слава богу, пока нет, к сожалению, – ответил Марсель Хохвальд с абсолютно серьезным лицом.

Но прекрасная Фуксия Грант не заметила двойного смысла ответа: она опустила глаза и склонила лисье-рыжую голову в сторону – думала-рассуждала. Потом тяжело вздохнула и сказала с чудной прямолинейностью:

– Я ведь, собственно, намерена выйти замуж за какого-нибудь немецкого князя!

Марсель Хохвальд поклонился, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Вы оказываете моему отечеству слишком много чести, милостивейшая госпожа, – произнес он серьезно.

В этот момент подошли несколько господ, которые желали быть представленными американской миллионерше, а князь Хохвальд использовал этот момент, чтобы покинуть ее и «поискать Бориса и Сашу».

«Тут не может быть никаких обид, – думал он, пробираясь сквозь толпу. – Если эта восхитительная мисс сделает свое предложение еще более явно, то и мне придется отказать со всей определенностью. Но ради всего святого, кто же тот пожилой господин? Я его точно где-то уже видел!»

Эта мысль относилась к человеку, который стоял у одной из дверей и весьма отстраненно наблюдал за собравшимися. Его волосы поседели, но все же стариком он еще не был: об этом говорили его прекрасные, аристократические и спокойные черты лица, и голубые глаза под побелевшими бровями совершенно еще не поблекли. Он кого-то – князь так и не смог вспомнить кого – ему напоминал, так что Хохвальд просто подошел к нему и представился.

Пожилой господин взглянул на него с удивлением:

– Мы давно знакомы, дорогой князь, – произнес он по-немецки. – Правда, вы едва ли могли меня узнать, ведь со дня нашей последней встречи минуло уж двадцать лет. Я поседел, а вот вы почти не изменились. Я Людвиг Эрленштайн.

– Потому-то меня и потянуло к вам, граф, как только я вас увидел, – живо откликнулся князь. – Двадцать лет! Время часто течет так медленно, а стоит лишь оглянуться, и кажется, что оно пролетает слишком быстро. Последний раз мы виделись в клубе, если я не ошибаюсь.

– Да, совершенно точно, в клубе. Это было в тот вечер, – граф Эрленштайн понизил голос, – в тот вечер, когда мою сестру взяли под стражу. О, такие дни не забыть…

– Да, не забыть, – повторил за ним князь, и глубочайшая боль на миг отразилась в его лице. И лишь после долгой паузы он спросил: – Вы теперь живете на юге, граф Эрленштайн?

– Тогда здоровье моей супруги потребовало провести на юге зиму, – а дальше ход событий предопределил желание и обосноваться здесь. Несколько лет мы жили в Каире, затем сменили его на побережье Средиземного моря в Италии, где оставались довольно долго, пока нашим дочерям не пришло время учиться. Потом мы перебрались в Неаполь, позже в Рим. Там моя жена умерла. Она покоится ныне на немецком кладбище в Ватикане. Из-за этой потери Рим мне опротивел, и теперь мы здесь, недавно арендовали прекрасный старый дом. Так что за двадцать лет мы четыре раза меняли место обитания; для нас, оседлых немцев, это почти кочевая жизнь. Но Рим, забравший у нас добрый дух дома, стал для меня невыносим – почти два года я боролся с собой, и все же сдался. Такие удары судьбы до срока выбелили мою голову. Но нельзя быть неблагодарным, ведь мои близняшки своим присутствием освещают дом, наполняют его солнечным светом… Пусть бы так всегда и оставалось, – заключил он со вздохом.

Князь Хохвальд выслушал этот рассказ весьма заинтересованно. Его очень тронула встреча с некогда дорогим и симпатичным знакомым – дружбой их тогдашние отношения назвать было нельзя, и какой-то вопрос, казалось, готов был сорваться с его губ, но этого так и не произошло. Не место здесь для серьезных бесед, и потому князь вернулся к более легкому и светскому тону.

– Юные графини, ваши дочери, тоже здесь? Не окажете ли любезность представить меня им?

Граф Эрленштайн внимательно осмотрел зал.

– Они уходили взглянуть на портрет, написанный фройляйн Кризопрас, – сказал он. – Думаю, они в маленьком будуаре, который служит ей ателье, это в конце анфилады. Там мы, наверное, и застанем моих девочек.

Князь Хохвальд последовал за графом через маленький салон, его от искомого помещения отделяла лишь тяжелая портьера. Отодвинув ее, он оказался в небольшом, но прекрасно обставленном ателье с пальмами по углам, старыми тканями, сосудами и мебелью – все это Сашино имущество мадам Кризопрас определяла как «рухлядь», а князю тут очень понравилось, и он определенно ощутил в племяннице родственную душу.

Перед мольбертом собралась группка из пяти персон: Борис и Саша Кризопрас, один высокий господин с очень темным цветом лица, черными волосами, черными усами и поразительно светлыми глазами – такие глаза нельзя ни проигнорировать, ни забыть. Компанию в слабо освещенном ателье словно озаряли солнечным волшебством две молодые девушки в простых белых платьях из мягкой шерстяной ткани. Обе они были почти одного роста – едва-едва среднего – стройные, блондинки, обе хороши собой – нежной, но волнующей красотой. Они, безусловно, обладали семейным сходством, но в то же время оставались очень разными. Чуть более высокая, с золотистыми волосами, черты лица имела поострее, ее рот был сжат более энергично, брови и ресницы казались лишь чуть темнее, чем волосы на голове, большие и прекрасные серо-голубые глаза сверкали холодновато, и взгляд их совершенно определенно мог быть как очень мягким, так и весьма жестким. У сестры пониже волосы были льняные, почти белые, светлые, пушистые и нежные, как пряжа из серебра, того оттенка, которым отличается свет луны в мае. Ее брови и ресницы были такими темными, что их, пожалуй, следовало бы назвать черными, а огромные смеющиеся детские глаза, фиалково-синие, в тени тоже казались черными. У этой сестры красивые губы отнюдь не казались напряженными, но были мягкими и полными неописуемого очарования, и это впечатление усиливали ямочки на розовых щеках.

– Дети, князь Хохвальд пожелал с вами познакомиться, – сказал, войдя, граф Эрленштайн. – Дорогой князь, вот мои дочери Зигрид и Ирис!

Юные графини непринужденно-дружелюбно подали князю ручки, Борис приветствовал его очень живо, а Саша – сердечно, но спокойно. Темноволосый господин отрекомендовался кавалером Спини.

– Дядя, что скажешь? Разве она не прекрасна? – нетерпеливо шепнул князю Борис, одетый в немыслимо современный фрак с немыслимо высоким воротником рубашки и стоящий позади своей «Claque»[50].

Князь в ответ лишь улыбнулся – по графине Зигрид он сам едва скользнул взглядом, тогда как на ее сестру он загляделся. Да, он знал их, эти чудесные фиалково-синие глаза Эрленштайнов, как у графа, как у той, кого давным-давно нет в живых, – еще у одной Эрленштайн были точно такие же глаза… Впрочем, в остальном прелестные черты девушки не были фамильным наследием Эрленштайнов, но в то же время казались князю смутно знакомыми. Как будто он уже когда-то видел это лицо, только в ином окружении, но когда, где?

«Наверное, она похожа на мать», – решил Хохвальд.

– Как мило, дядя, что ты отыскал нас в моем buen retiro[51]. Собственно, это и невежливо, что мы так пренебрегли гостями, но кавалер непременно желал увидеть, как удался мой портрет Зигрид и Ирис. Я его сегодня закончила!

И с этими словами указала на мольберт, где в резной позолоченной флорентийской раме стояла картина пастелью: две светловолосые головки сестер Эрленштайн, склонившихся друг к другу, на фоне бархатной портьеры цвета темно-зеленого мха.

– О Саша, после того, что говорила о твоих занятиях матушка, я ожидал чего-то дилетантского, но теперь вижу, что ты настоящая художница, – воскликнул князь с радостным изумлением.

– Я знаю, что у меня талант, дядя, – спокойно ответила Саша. – Это мне возмещение от небес за непотребное лицо.

Она произнесла это с улыбкой, без горечи.

Князь Хохвальд тепло сжал руку своей некрасивой племянницы.

– Ты получила лучшее, – сказал он искренне.

– Теперь, когда мне это открылось, я тоже так считаю, – кивнула она.

– Синьорина и вправду создала произведение искусства, – промолвил кавалер глубоким вибрирующим голосом. – Не по одной технике или сходству, но прежде всего по характеристикам обеих головок, которые ей удалось сделать столь остро индивидуальными. Остается лишь сожалеть, что синьорине тем не менее суждено остаться в рядах дилетантов.

– Кто сказал вам это, кавалер? – спросила Саша ровно. – Вы считаете, что я настолько глупа, чтобы выбросить на помойку дарованный мне талант только потому, что по воле случая я принадлежу к аристократии, или потому, что теперь весь мир взялся рисовать пастелью?

– Ах, Саша, что сказала бы мама, если бы тебя услышала! – беспомощно пробормотал Борис.

– О, она устроила бы шум, и еще устроит, – последовал флегматичный ответ. – Но у меня крепкие нервы, и я уверена, что не придется противостоять этой буре в одиночку. Правда ведь, дядя Марсель? Это я поняла, как только увидела тебя утром. Во мне ведь соединились крепкая голова Хохвальдов и живучий карьеризм Кризопрасов – думаю, они пробьют путь и сквозь Великую Китайскую стену! – заключила она с улыбкой, взглянув на Спини.

– А скажи-ка, папа, что ты сделал бы, если бы у меня или Зигрид вдруг обнаружился огромный, необыкновенный талант? – живо воскликнула графиня Ирис. – Я имею в виду, конечно, такой талант, как у Саши, который рвется к свету!

– Только покажите мне талант, дети, и я вам ответ не задолжаю, – проговорил граф Эрленштайн, с любовью глядя на белокурые головы. – Правда, должен признать, требуется известное мужество, чтобы позволить любимому существу ступить на тернистый путь художника.

– Какая же птичка навсегда останется в гнезде? – парировал Спини.

– И вообще… Не всем годится одно и то же, – сказала графиня Зигрид с характерным движением головой. При этом на юном лице неожиданно появился оттенок высокомерия и презрения.

– И все же думаю, что вы, графиня, как никто другой способны противостоять жизненным невзгодам, – произнес кавалер вполголоса и слегка склонился в сторону золотоволосой головы. – Такова уж ваша порода, ее наследие!

– Это наследие распределено неравномерно, кавалер, – ответила она. – Или вы полагаете, что моя сестра в силах одолеть какие-либо невзгоды?

– Может быть, нет, а может, и да. Такие гибкие и нежные существа часто гнутся, но не ломаются, – сказал Спини.

– Да, но есть же натуры, которые угасают, стоит только слегка их согнуть. Моя сестра не переживет ни одного шторма.

– А вы, графиня Зигрид?

– Я? О, я не знаю. Но я наверняка боролась бы, пока возможно. И неважно, победить в конце концов или быть побежденной!

– Что за девушка!

Кавалер вздохнул, бросив на юную графиню такой взгляд, что Борис, хоть и не разобравший слов, слегка толкнул князя, который, в свою очередь, очень внимательно следил за разговором, и с негодованием прошипел:

– Отвратительный щеголь этот Спини, правда?

Пусть князю кавалер и не показался щеголем, но такое обозначение подсказало ему ответ:

– Ага, значит, у него такой же хороший вкус, как у тебя?

– Разве не так, дядя? Теперь ты понимаешь: я явно был слеп, когда делал предложение Ирис, – шепнул Борис. – Жаль только, что графиня Зигрид как ледышка.

– Меня это радует, – сказал князь рассеянно.

– Радует? Что же?

– Я хочу сказать, что радуюсь отказу графини Ирис, ибо, если бы ты добился ее согласия и только потом сообразил, что любишь другую… Только подумай, какое это внесло бы смятение!

– Да, это было бы ужасно! – признал Борис со вздохом облегчения.

Князь еще не обменялся с сестрами и парой слов, однако заметил озорной и насмешливый взгляд графини Ирис, скользнувший по его племяннику, и от выражения этих чистых детских глаз сердце у него согрелось, словно под лучом солнца. Однако и она заметила, что ее взгляд перехватили, и густо покраснела, как грешница, застигнутая на месте преступления. Князь шагнул к ней.

– Бедный Борис! Если бы он только догадался, графиня, что взор, которым вы удостоили его потрясающую наружность, тут же поразительно напомнил мне о выражении вашего лица на картине.

– Не волнуйтесь, ваше сиятельство, он ни о чем не догадывается, – ответила она, стараясь не рассмеяться.

– Племянница поразила меня, – ответил Хохвальд с улыбкой. – Ей и вправду удается ухватить неуловимое. Особенно такое мимолетное выражение лица, которое быстро приходит и уходит и часто характеризует человека лучше всего. Это нелегко передать, ибо вы, графиня, конечно, не всегда поглядываете с таким озорством.

– Рискуя несколько умалить Сашино мастерство, к сожалению, я должна заметить, что передать это ей было легко. Ведь господин Кризопрас почти всегда присутствовал на наших сеансах. Так что, ваше сиятельство, сами понимаете!..

– Понимаю, – рассмеялся князь, искренне, как давно уже не смеялся.

В этот момент между портьерами появилась снежно-белая, украшенная бриллиантами голова хозяйки дома.

– Саша! Борис! Королева послала за экипажем, а вас нигде не найти! – воскликнула она. – Но никому и дела нет, что я в неловком положении. Саша, держись прямо! Борис, проводи мисс Грант спеть – королева выразила желание ее послушать. Что?! И ты здесь, Марсель?.. Нет, с вашей стороны это очень скверно – переложить на меня, бедную женщину, все тяготы приема!

– И я невольно посодействовал такому негуманному положению дел! Сможете ли вы меня простить, милостивая государыня? – сказал граф фон Эрленштайн, предлагая руку хозяйке дома. – Могу ли я проводить вас к королеве?

– Что ж, амнистия возможна, при условии, что эта Сашина лавка старьевщика будет разобрана, – быстро нашлась мадам Кризопрас, успев бросить презрительный взор на Сашино милое ателье. – Вы видели, граф, – добавила она, зашуршав к выходу, – это же сверхмодно – такая мешанина из старья, как у Саши. И потому, наверное, она и вам нравится. Но я предпочитаю современные вещи!

Ответ графа, известного собирателя древностей, потерялся в шуме толпы.

– Папа снова пытается вычерпать воду решетом, – шепнула графиня Зигрид кавалеру Спини.

Тот, однако, не имел возможности ответить, ибо возникший стремительно, как молния, Борис протянул руку новейшей даме своего сердца. Так как князь стоял рядом с Ирис Эрленштайн, то, естественно, он подал руку ей и с некоторым удивлением отметил, что, когда помрачневший кавалер протянул руку его племяннице, Сашино некрасивое лицо чудесным образом просияло. Но он недолго размышлял о своем открытии, так как поймал себя на желании остаться среди этого большого шумного общества наедине, рука об руку с красивым обаятельным существом и прислушиваться к невинным словам, слетающим с ее прелестных юных уст, как к высочайшему откровению. Совершенно особенное, доселе незнакомое ему чувство счастья затопило его сердце, и теперь казалось лишь тяжким долгим сном, что всего несколько часов назад он чувствовал себя столь одиноким и так уныло было у него на душе.

Близко перед ним шел Борис об руку с Зигрид Эрленштайн, однако та, кажется, мало обращала внимания на его болтовню, однако несколько раз поворачивалась к сестре, и та с улыбкой мирно ей кивнула. Не получив улыбки в ответ, Ирис сказала:

– Зигрид такая серьезная, такая сдержанная. Это все северная кровь, тогда как в моем случае явно прослеживается примесь веселого юга. Добросердечная мама всегда считала, что серьезная натура Зигрид – благо для меня, ибо немного обуздывает мой пыл. Папа к таким решительным суждениям не склонен, ведь в доме только я и могу его развеселить. Разумеется, он находит, что Зигрид столь же хороша, а может, и получше меня, но ведь каждый должен следовать собственной природе, не так ли?

Но прежде чем князь успел ответить, обернулась графиня Зигрид, на этот раз с полуулыбкой.

– Не так громко, Ирис, – пригрозила она шутливо. – Кто вернет все в нужную колею, если фройляйн Солнечный Свет учинит кавардак?

– О Зигрид, ты же намного, намного лучше и умнее меня, – последовал покаянно-задорный ответ.

– Она всегда кается, грешница, но ни шагу к исправлению, – бросила Зигрид через плечо князю, и черты лица ее при этом смягчились, что очень ей шло.

– Можно подумать, что ваша сестра-графиня старше вас по меньшей мере лет на двадцать и ее призвание опекать вас, – сказал князь, улыбаясь.

– Да, это правда, – ответила Ирис серьезно. – Она вообще добрый дух нашего дома и, с тех пор как не стало мамы, в одиночку ведет наше хозяйство.

Между тем они добрались до вытянутого в длину музыкального салона, стены которого были расписаны изображениями веселых амурчиков, созданными скорее с добрыми намерениями, нежели с художественным мастерством, – впрочем, в Италии даже простой декоратор обладает врожденным чувством прекрасного, и это сквозило в каждой линии. Здесь не было ни ковров, ни портьер, великолепный рояль «Стейнвей» стоял сбоку, у стены, и мигом были расставлены стулья для небольшого общества. Красавица-королева с печальными глазами сидела в первом ряду, рядом с мисс Фуксией Грант, благодаря энергии которой и устроилось это представление: в любом другом случае подобное начинание вызвало бы резкий отпор мадам Кризопрас, но тут она сочла за лучшее поддержать смелый полет независимой республиканки. И как только эту free country girl представили королеве, мадам Кризопрас расхвалила ее пение; высочайшая особа выразила желание ее послушать, и мисс Грант пребывала на седьмом небе от счастья. Но в качестве аккомпаниатора потребовался Борис. Когда маленькая компания из ателье явилась в музыкальный салон, крыло рояля уже было откинуто, ноты мисс Грант доставлены и на пюпитре уже установлен ее «специалитет» – негритянская песенка, так что Борис немедленно занял место у инструмента и заиграл прелюдию, дабы привлечь всеобщее внимание. Во всем прочем Борис Кризопрас был неотразим, а у рояля – прямо-таки величествен, и если бы Шиллер увидел, как он играет, то именно его, а не Лауру, он воспел бы в своих ранних стихах, и бессмертие вместо имени Лауры, несомненно, обрело бы имя Бориса[52]. Манжеты, выступавшие из коротковатых рукавов, прикрывали его руку вплоть до костяшек пальцев, и запонки на них в виде огромных подков приятно постукивали по клавишам, узенькие фалды фрака, которые могли бы показаться достойными жалости, здесь пришлись как нельзя кстати: они взвивались у табурета вверх и вниз, как два крыла умирающей бабочки, а правая нога в невысокой лаковой остроносой туфле давила на педаль рояля с такой грацией, что пораженная публика втайне могла полюбоваться красными шелковыми чулками Бориса. Рядом с таким шикарным аккомпаниатором теперь выступила и мисс Грант, которая низко поклонилась королеве, отбросив всю свою республиканскую независимость, и затянула свои негритянские песенки небольшим, но хорошо поставленным голосом, в прекрасной, очень естественной манере. Она спела сначала меланхолично:

Потом – печально-наивно исполнила «Master’s in the cold, cold ground» и, наконец, задорно – «Wait for the Waggon»[54]. И так как аплодисменты не стихли и потом, она спела еще арию Ям-Ям из «Микадо»[55] о солнце и луне; все это было очень грациозно и очаровательно, однако все равно певица походила на субретку из пригородного театра – с изюминкой, но без подлинного мастерства. Королева милостиво кивнула: она сочла непринужденность отличительной чертой американки, что раздосадовало пару других американцев из хорошего старого дома, и они отпустили в адрес соотечественницы несколько весьма нелестных комментариев в том смысле, что подобным поведением она отнюдь не возвышает свое отечество – утешает лишь, что и другие нации от подобных «представителей» уберечь нельзя. Королева спросила, будет ли еще музыка. Тут перед высокой гостьей выступила Саша, и в руках она держала футляр со скрипкой.

– Графиня Ирис Эрленштайн – чудесная скрипачка, – сказала она. – Но, боюсь, чтобы ее услышать, вашему величеству придется отдать соответствующий приказ!

– Здесь не место для приказов, но попросить никогда не возбраняется, – ответила королева, с дружелюбной улыбкой взглянув на зардевшуюся Ирис.

Та, в свою очередь, с упреком воззрилась на Сашу и прошептала:

– Друзья так не поступают, Саша! Тайком принести мою Амати[56]! О!

Но Саша торжествовала, так как обычно Ирис играла только в самом узком кругу. Граф Эрленштайн тоже выглядел не слишком довольным, но он все же был слишком джентльменом, чтобы не исполнить немедленно просьбу королевы. Так что ему удалось лишь негромко сказать разволновавшейся дочери:

– Придется сделать хорошую мину, Ирис!.. Прежде всего успокойся. Думай не о публике, но только о музыке.

– Спасибо, папа, – кивнула она в ответ и последовала к роялю вслед за Зигрид, которая всегда ей аккомпанировала.

Сестры быстро сошлись во мнении, что здесь и сейчас стоит сыграть «Reverie» Анри Вьётана[57], – Ирис поднесла небольшую коричневую скрипку к изящной шее и подняла смычок…

И тут взгляд ее упал на любопытствующих, подошедшее из соседних комнат общество: все хотели поглазеть на белокурую немецкую графиню во всем очаровании ее молодости – и Ирис побледнела, даже губы ее побелели, и рука со смычком снова опустилась. И тут она увидела Марселя Хохвальда, который стоял в ближайшей к ней оконной нише, и ободряя ее, склонил голову едва приметно для окружающих. Однако Ирис заметила и поняла этот знак, с благодарностью улыбнулась в ответ – и вновь подняла смычок… Полились звуки, словно музыка сфер, золотая, полнозвучная, захватывающая. Уже после первых тактов девушка справилась со скованностью, полностью отдалась во власть мелодии, так что и салон, и люди для нее исчезли, а ее огромные, обычно смеющиеся детские глаза теперь казались серьезными, словно она обрела просветление, словно глядит в пустоту или в святилище, доступное только ее взору.

Оглушительный шквал аплодисментов, крики «браво» и «бис» последовали за последним чарующе тихим звуком и напугали юную девушку чуть ли не до слез. Однако прежде, чем она окончательно пришла в себя, королева с увлажнившимися глазами уже обняла ее и расцеловала в пылающие щеки.

– Как же богато вы одарены! – проговорила она взволнованно. – Своей музыкой вы подарили моему бедному сердцу отраду и утешение, впервые за долгое-долгое время. Вот… – Она стянула с левой руки перчатку и сняла с пальца кольцо. – Прошу вас принять как память обо мне вот это кольцо, быть может, оно принесет вам счастье – больше, чем мне!

Затем высокая гостья взяла себя в руки. Когда она скрылась в сопровождении хозяйки дома и ее детей, Ирис пришлось пережить поистине дурманящий поток похвал – все превозносили ее игру. Она выслушала все молча и затем отступила назад, чтобы бережно уложить в футляр свою скрипку. Внезапно перед ней вырос князь Хохвальд.

– Я совершил открытие, – сказал он.

– О, не томите, прошу вас, – ответила она, беззаботно улыбнувшись.

– Это может вас разгневать, графиня.

– Да? Скорее говорите, ваше сиятельство. Из-за такого вступления я сгораю от любопытства!

– Ну что ж, мне открылось, что вы высокомерны, графиня!

Светлый, беспечный смех опроверг его суждение лучше любых возражений – будь даже они высказаны в печати, в письме или устно.

– Это смело, ваше сиятельство, я за собой такого не замечала, – веселилась она. – Могу ли я поинтересоваться, что привело вас к такому выводу?

– Что ж, то было достойное удивления равнодушие, с которым вы принимали комплименты в свой адрес. Я наблюдал за вами, – серьезно объяснил князь.

– В самом деле? – спросила Ирис бесхитростно. – Но вы же неверно все истолковали, ваше сиятельство. Видите ли, я принимала сказанное не равнодушно, но испытывала сожаление и, если позволите, даже некоторую досаду, ведь среди всех этих людей не нашлось ни одного и ни одной, в ком я увидела бы настоящую радость от искусства, настоящую любовь к музыке. «Charmant!»[58], «Очаровательно!», «Восхитительно!», «Ravissante!»[59], «Splendid!»[60] и «Molto bellissimo!»[61] – вот и все, – заключила она почти печально.

Князь улыбнулся.

– Графиня, вы лишь узнали, каково наивысшее признание, дарованное толпой. Но что никто не почувствовал глубже – это слишком уж жестокий приговор. И я подошел сказать, что ваша игра глубочайшим образом тронула меня и взволновала мое сердце. Но теперь…

– Благодарю вас, – перебила она тихо и протянула ему руку, которую он удерживал, быть может, чуть дольше необходимого, пока искал глазами ее глаза.

Она твердо выдержала этот взгляд, но очаровательное личико внезапно вспыхнуло, а затем столь же стремительно побледнело. Когда князь Хохвальд освободил изящную ручку с нежными пальцами, он увидел блеснувшее на одном из них кольцо королевы – продолговатый, удивительной красоты опал, обрамленный бриллиантами.

– И еще одну вы, графиня, должны исключить из толпы, – сказал он. – Я имею в виду ту, что одарила вас этим кольцом. Ваша игра вызвала у нее настоящие слезы, она плакала, и этот дар был спонтанным, импульсивным – как и все, что она делает, к сожалению.

– Да, вы правы, то, что сказала королева, сердечно меня обрадовало. К тому же это кольцо… – Ирис позволила электрическому свету играть оттенками опала в обрамлении сияющих вокруг бриллиантов. – Прекрасное кольцо, – добавила она с простодушной радостью.

– И все же мне не хотелось бы, чтобы вы его носили, графиня!

– Почему?

– По двум причинам. Первая: опал, по старинным поверьям, обладает таинственной силой, которая делает его обладательницу несчастливой, – ответил князь.

– Но, – сказала Ирис изумленно, – но это ведь…

Она запнулась.

– Суеверие, хотели вы сказать, – закончил он за нее. – Да, графиня, у каждого свои слабости, особенно когда дело касается определенных вещей.

– Не вполне понимаю вас, – удивленно проговорила она.

– Охотно верю. Возможно, вы не понимаете меня даже наполовину, – возразил он с полуулыбкой.

– А вторая причина, ваше сиятельство?

– О, она очень тесно связана с первой!

– Знаете, князь, сфинкс из Фив по сравнению с вами загадывала просто детские загадки! – рассмеялась Ирис.

– Нет-нет, с ней я соперничать не посмею, – последовал ответ.

– Но все же причина, вторая ваша причина против кольца! Я должна рискнуть и по крайней мере услышать ее, пусть даже смысл ваших речей останется темен для меня!

– Вторая причина ясна, как солнечный свет. Я представил себе эту картину, и для ваших рук подходят только два типа колец – нет, в самом деле…

– И?

– Простое широкое золотое для правой…

– Обручальное? – с улыбкой и совершенно невинно уточнила Ирис.

– Да, – ответил князь.

– А для левой?

– Для левой… – проговорил он и запнулся. – Нет, графиня, вам нельзя носить этот опал, действительно нельзя, – добавил он горячо. – Вы не созданы для несчастий, страданий и тьмы, подумайте: что, если опал и вправду может погасить необходимое вам для жизни солнце. Я хотел бы сказать «отдайте мне это кольцо» и хотел бы за это вручить вам другое… Но я почти старик, в любом случае – человек, встретивший осень свой жизни, и вы не доверите мне столь ценное воспоминание о слезах королевы, о слезах, вызванных вашим искусством…

– Но всегда же говорят, что зрелость надежнее юности, – прервала его Ирис с улыбкой.

Он серьезно и растроганно посмотрел в ее ясные, невинные очи.

– Да благословит вас Бог, – сказал он тихо, так тихо, что она едва расслышала его слова, и в этот момент граф Эрленштайн подошел сообщить дочери, что пора ехать домой.

Он уже отыскал в толпе Зигрид, и им оставалось только проститься с хозяйкой дома. Князь Хохвальд улучил момент, чтобы попросить разрешения навестить графа.

– Это доставит мне огромную радость, – дружелюбно ответил тот. – У нас после переезда еще не все в порядке, но, с помощью дочерей, мы, вне всякого сомнения, отыщем уголок, чтобы поговорить.

Когда все кончилось и Хохвальд пожелал спокойной ночи измученной, но весьма довольной успехом вечера мадам Кризопрас, в гардеробе он столкнулся с племянником, который с сердитым лицом позволил облачить себя в волшебно короткое пальто, из-под которого выглядывали даже фалды его фрака.

– Ты идешь куда-то еще, Борис? – спросил князь с удивлением, так как час был уже поздний даже для итальянских вечерних приемов.

– Всего лишь домой, – пропыхтел Борис, который никак не мог расправить пальто на плечах.

– Ты живешь не здесь?

– Ну, дядя, как можно! Чтобы мама контролировала каждый мой выход, да? Ну уж нет! Чем дальше, тем лучше. Я живу в «Англетере» на Лунгарно.

– Хорошо, тогда нам по пути. Но я пешком, после этого вечера массового убийства – в такой атмосфере – мне нужно подышать, нужно движение!

– Bon[62], дядя, я с тобой! Атмосфера? Ну, я все же рад, что здесь электрическое освещение и никакого газа. Уф, ну все, я готов!

Борис теперь был надлежащим образом облачен в свое пальто, пугающе облегающее, потом на его остроносые туфли водрузили пару резиновых галош – размером с маленький бронированный корвет, он нахлобучил свой цилиндр с атласной подбивкой и последовал за князем, шаркая и спотыкаясь в неудобной обуви, но, против обыкновения, – молчаливый и погруженный в себя.

– Борис, ты в дурном настроении – тебе нужны деньги? – спросил князь, когда они спустя некоторое время свернули на виа Фаэнца.

– А что, дядя, ты знаешь кого-то, кому они не нужны? – мгновенно ответил он.

– Так сразу и не припомню, – сказал князь Хохвальд с улыбкой. – Но я надеюсь в любом случае, что ложно понятая щепетильность не помешает тебе принять от меня дары крестного, которые я, к сожалению, вечно забывал вручить вовремя – так что набежали уже и проценты!

– Черт побери, вот это я называю подарком, сделанным очень тактично! – восхитился Борис. – Вот что значит, дядя, прирожденное благородство, и его нельзя одолжить… Опля! – вскрикнул он пронзительно и исчез из виду, оттого что растянулся во весь рост на тротуаре.

– Господи, что с тобой?..

– Ничего страшного, дядя, – пробурчал Борис, поднимаясь и отряхивая колени. – Просто я запнулся о галоши… Нет, это исключительно мило с твоей стороны, – продолжил он разговор и обнял князя за шею, к чему тот оказался совершенно не готов. – Но плохое настроение у меня не из-за денег, правда. У меня когда есть деньги – хорошо, нет так нет, не столь уж это важно. Я просто расстроился, так как этот негодяй, этот Спини, кружит около семейства Эрленштайн очень ловко, как скользкий угорь, и раньше меня подобрался проводить малышку Зигрид к экипажу. Я опоздал на самую малость!

– Ол-ля, ол-ля, старина! Ты опять упадешь, – князь удержал своего племянника от еще одного вызванного галошами падения, потом добавил: – Да, на скачках, в игре и в любви, если хочешь выиграть, важно не упустить момент. И кстати, кто и что этот кавалер Спини?

– Кем он может быть? Элегантный проходимец, каких полно в любом большом городе. Он как старая маркиза в «Доре» Сарду[63], у которой ничего, кроме благословенного непроданного ружья… Вроде бы у него есть какой-то неуловимый маркизат где-то на Луне или в Парме, насколько мне известно!

– Значит, он что-то вроде знатного авантюриста?

– Очень непростое существование! Никто не знает, где и на что он живет. Показывается во всех клубах, и никто не рискует его выгнать – он очень опасный дуэлянт. То же и с именем. В римском клубе его называют «полевой лилией» – ну, знаешь, которые не сеют и не жнут и так далее[64].

– Ах… Очень интересно. Но при чем здесь Рим? Я считал, он живет здесь, во Флоренции!

– А при том, что он следует за Эрленштайнами! Он еще в Риме всегда тенью ходил за Зигрид. Что ж, мне это было совершенно безразлично, ведь я собирался стать тенью Ирис. Поэтому я допустил что-то вроде дружбы со Спини. Но с того момента, как я сегодня… нет, уже вчера, в Уффици, осознал, что люблю я, собственно, Зигрид…

– Послушай, Борис, позволь посоветовать – бери американку. Если она согласна, разумеется. Спини станет неприятным, если догадается, что ты встал у него на пути.

– Вот еще! Ни за что не позволю такому человеку вмешиваться в мои сердечные дела… Вообще…

– Вот и твой отель, – сказал князь. – Спокойной ночи, старина, приходи ко мне завтра с утра или когда тебе удобно, – ты же знаешь, виа Маджо!

– Доброй ночи, дядя, и еще раз благодарю! Нет, правда, ты такой добрый – как обычно!

Дверь гостиницы закрылась за Борисом, а князь двинулся дальше, через мост Сан-Тринита к виа Маджо.

«Красавчик, не слишком умный, подверженный влияниям, легкомысленный, но сердце доброе и натура благодарная» – такой приговор князь вынес племяннику, и ему стало жаль, что он не занялся им раньше, не направил его немного. Все из-за уединения, отстраненности от мира – это позволяло не обращать внимания на то, что здесь, в этом мире, творится.

«Какие же мы, люди, убогие эгоисты, – с горечью размышлял он. – Только собственное “я” и важно для нас, только собственные миражи, вне зависимости от обязанностей перед другими людьми. Лишь сегодня, впервые за двадцать лет, мне пришло в голову, что и сейчас, и уже давно я в долгу перед оставшимися без отца детьми моей единственной сестры!» Глубоко взволнованный этими думами, он остановился посреди моста и облокотился на каменные перила. Еще была ночь, светлая весенняя ночь «сада Тосканы», но на востоке, над стремительно бегущим потоком Арно, уже занимался бледный свет, как привет из другого мира. Опаловые сумерки лежали над Флоренцией, и царила та особая тишина, тот мертвенный покой, который наступает перед восходом и своим несказанным величием глубоко захватывает человеческое сердце. И все же на губах одинокого мужчины на мосту перед лицом этого неясного света дрожало еще и женское имя – Ирис…

«А что, если я провел двадцать лет моей жизни в таком вопиющем эгоизме, в таком одиночестве для того, чтобы этот цветок зародился, вырос, расцвел для меня?» – подумал он, ибо надежде очень легко проскользнуть в человеческое сердце – для него она и была создана, эта самая дружелюбная из трех божественных сестер[65]. Правда, в следующее мгновение князь уж внутренне воспротивился этой умильной картине, и вспомнилась ему одна старинная песня, которая всегда казалась ему невыносимо сентиментальной:

Засохшее ли он дерево? Прямо сейчас, уже теперь? Он расправил широкую грудь и вытянул сильные руки – нет, он не засохшее дерево, он на пике жизни, дуб, в который хотя и ударила молния, но рана, кажется, зарубцевалась, а корни и сердцевина сохранились нетронутыми.

Но тут же явились новые сомнения. Дети сестры называли его «дядя», и разве не естественно, что и Ирис воспринимает его в таком ключе? «Дядя» – какое отрезвляющее, какое ужасно патриархальное слово, способное подавить любую лихорадку в сердце. О да, дядюшку любят, с ним шутят и беззаботно болтают, ему поверяют заботы и вышивают для него подушечки на софу и валики для изголовья…

«Сашин дядя» – так она его назовет, а ведь ее прелестный чистый облик столь взволновал его сердце, казавшееся мертвым, навсегда похороненным, что, казалось, он услышал эти слова, будто она произнесла их рядом с ним – нежным, дорогим голосом…

Однако среди всех томительных и отрезвляющих раздумий выплыло одно прекраснейшее, короткое слово, которое язык всегда приберегает для таких часов, – «возможно». Оно, случалось, опрокидывало теории, ниспровергало догмы, так почему бы ему не иметь силы и в делах сердечных? Правда, часто оно лишь обманчиво-целительно, и все же мысль о «возможном» приходит в сопровождении целой свиты столь сладких, соблазнительных картин будущего, что даже самый острый ум замолкает и предается фантазиям. И потому все сомнения стихли в груди Марселя Хохвальда перед манящим «возможно»; с жадностью умирающего от жажды он впитывал сладкий яд, который способен исцелить, но все же чаще убивает. Казалось, покачивались две чаши весов – на одной тяжелый, как свинец, «старый добрый дядя» Бориса и Саши Кризопрасов, на другой – он сам, с его честным и верным сердцем, с благородной натурой, с незапятнанным «я»! И ему совсем не приходило на ум, что на ту же чашу весов можно положить и богатство, и княжеский титул… Ведь какое значение имеет все это, если взвешивает душа?

Он поднял голову повыше, выпрямился. Словцо «возможно» наполнило его сердце надеждой. «Все возможно…»

Под мостом шумели воды Арно, устремляясь к Пизе, чтобы влиться потом в синее Тирренское море. На востоке поднималось теперь кроваво-красное мерцание, а над водой струилось ледяное дыхание Апеннин. Марсель Хохвальд поежился от холода и медленно зашагал вниз с моста, в его сердце боролись надежда и отказ от нее.

На следующее утро после приема у мадам Кризопрас Ирис Эрленштайн проспала – немного, всего лишь на часок относительно принятого в их доме раннего подъема, – но, пробудившись, с ужасом увидела, что солнечные лучи уже пробиваются сквозь жалюзи и танцуют на полу. Ирис с удивлением протерла глаза – до этого она смотрела какой-то прекрасный сон, в подробностях его было уже не вспомнить, но она плыла сквозь золотые и розовые облака, все выше и выше, хотя стоящая внизу Зигрид хватала ее за одежду, а Борис Кризопрас в отчаянии заламывал руки. Она невольно рассмеялась, подумав об этом, и это придало ей бодрости – Ирис вскочила с постели и быстро оделась. Хотя графини Эрленштайн имели горничную – так называемую cameriera[66], которая могла их причесать и занималась их одеждой, по большей части они обслуживали себя самостоятельно, предпочитая ни от кого не зависеть. Потому и утренний туалет графини Ирис в силу постоянной практики не потребовал усилий: белокурые волосы в мгновение ока были собраны в высокий изящный узел на небольшой головке, самое любимое, свежее и очаровательное, несмотря на простоту, неглиже из светло-голубой фланели надето – и вот уже нежная девушка-эльф полетела по широким и длинным коридорам, а затем вниз, по каменной лестнице арендованного графом просторного старинного дворца.

Внизу стояла графиня Зигрид в таком же утреннем наряде, с аккуратно повязанным поверх платья белым фартуком, со связкой ключей на руке, а в просторную, украшенную панелями комнату с фресками на цилиндрическом своде, которую граф Эрленштайн отвел для особых целей, вносили громоздкий ящик. Граф во время своих ученых занятий любил прохаживаться туда-сюда, и потому современные клетушки, предназначенные для аренды, вызывали у него отвращение – в них человек мог разве что сидеть, но не двигаться. Старое палаццо на Борго-дельи-Альбицци продавалось со всей обстановкой, и граф арендовал его с первоочередным правом выкупа, на случай если вдруг сыщется на него какой-то претендент. Следует где-то прочно обосноваться, и он выбрал для этого Флоренцию, и старый дворец оказался именно тем, что нужно. Верхний этаж, где располагались спальни, помещения для прислуги и мастерские для домашней работы, был обставлен очень скудно, но этот недостаток легко был поправим за счет собственной мебели Эрленштайнов, а в нижнем этаже находилось только что описанное помещение, а также столовая, «салон» и два небольших покоя, идеально подходящих для занятий молодых графинь, пусть даже мебельная обивка там сильно выцвела. Также имелись всякого рода скрытые шкафы, тайные укрытия и кабинетики, характерные только для итальянского палаццо времени расцвета Медичи – чинквеченто[67]. Обстановка большинства комнат – за исключением салона, который был обставлен в стиле ампир и на потолке которого располагалась копия «Авроры» Гвидо Рени, – также относилась ко времени расцвета Медичи. Вся эта мебель у антиквара пошла бы на вес золота, однако наследники не смогли договориться о продаже: самые ценные и редкие вещи они поделили между собой, а все прочее оставили в надежде, что какой-нибудь «инглезе» вдохновится купить дворец полностью – всю эту груду старых камней… Той же цели служило и сохранение старого плана дома, построенного в «деревенской» манере: с высокими и просторными помещениями, широкими лестницами, тайниками, подвалами, черными выходами и зловещей предысторией – все это было призвано обеспечить зданию необходимую силу притяжения.

Но теперь в старый дворец вернулась жизнь – свежая, молодая жизнь. Ирис беззвучно, словно эльфийскими ножками, сбежала по лестнице и сзади обняла за шею ничего не подозревавшую Зигрид – та от неожиданности едва не выронила ключи.

– Дорогой домовичок, дай-ка я, ленивица, тебя поцелую! – воскликнула Ирис. – Нет, как же мне стыдно, что я так долго проспала!

– Не хотелось тебя будить – вчера все кончилось так поздно, – ласково ответила Зигрид. – Идем теперь завтракать – папа в любой момент может вернуться с прогулки, и тогда возьмемся за распаковку этого ящика.

Напевая песенку (голос ее звенел, как серебряный колокольчик), Ирис устремилась в столовую и села у стола, накрытого у окна, и Убальдо – слуга, дворецкий и камердинер в одном лице – вскоре поднес свистящую чайную машину[68] из прекрасного старого серебра. Пока Зигрид наливала чай, Ирис быстро расставила цветы в жардиньерке, разложила булочки, масло, мед и яйца в очаровательном беспорядке и еще раз обежала стол, чтобы обнять сестру.

– Теперь в уюте можно поболтать, – произнесла Ирис, когда они уселись.

– Например, о том, кого ты вчера покорила, – продолжила Зигрид, пристально глядя на сестру, которой вся кровь, казалось, бросилась в лицо и которая к тому же уронила ложку.

– Ах, ты про кольцо королевы, – пролепетала она через некоторое время, в течение которого разглядывала опал на своем пальце.

– Нет, то был триумф, и вполне заслуженный, сердце мое, но не покорение, – возразила Зигрид, чья бледность особенно контрастировала с пылающими щеками сестры. – Женщинам нет нужды покорять друг друга.

– Сезам, откройся, – засмеялась слегка смущенная Ирис, но все же ее глаза светились изнутри, словно озарялись светом души, как у счастливого ребенка.

Взгляд Зигрид стал еще пристальнее, и она крепко сжала губы, но Ирис ничего не заметила – она опустила глаза и словно грезила наяву.

Тут в коридоре раздался голос графа, который вернулся со своего обычного утреннего променада и осведомлялся, можно ли уже занести тот ящик в его комнату. Обрадованная Ирис поспешила с приветствием из столовой в объятия отца.

– Тише, мелкая букашка, ты же меня уронишь! – воскликнул граф шутливо и все же с довольным видом поглаживая белокурую головку, и добавил с энтузиазмом: – Идем, девочки. Сейчас ящик откроют. Одна достает вещи из сундука, другая передает мне, а я убираю их в превосходный стенной шкаф с потайным замком. Avanti, avanti[69] – сегодня утром надо с этим покончить!

– Сущие пустяки для нас, – засмеялась Ирис и вместе с Зигрид, не сказавшей ни слова, вслед за отцом направилась в ту красивую комнату, где ящик стоял уже открытым.

Граф бросил шляпу, пальто и перчатки на ближайший стул, потер руки и шагнул к резной дубовой панели стенной обшивки. Там на деревянной, частично позолоченной гирлянде из разнообразных плодов, он отодвинул в сторону один ананас – тот скрывал пружину, на которую граф теперь надавил. Раздался резкий щелчок, и ананас вернулся на место; потом последовало нажатие на один из орехов, расположенных на некотором удалении от ананаса (орех вдавился так глубоко, что оказался на одном уровне с доской, на которой покоилась гирлянда), – и в тот же миг невидимые петли привели в движение всю панель, оказавшуюся дверью глубокого стенного шкафа с полками – полки при необходимости опускались, если задействовать пружину на боковой стене, тогда в образовавшемся пространстве могли укрыться два человека.

– Смотрите, дети, вот что называется виртуозно запираемым тайником, – провозгласил чрезвычайно довольный граф. – Такая работа возможна только в Италии времен Лоренцо[70]! По отдельности и ананас, и орех тайник не откроют. Если кто-то выведал тайну ореха, ничего не произойдет, пока он не узнает про ананас, и наоборот! Это великолепно! И посмотрите на это пространство! Мы знаем, что в этом доме был центр заговора Пацци[71] о свержении Медичи в тысяча четыреста семьдесят восьмом году, и разве нельзя предположить, что убийцы Джулиано Медичи, который единственный в итоге пал жертвой этого заговора, свою опасную переписку с единомышленниками хранили именно здесь? И хотя никаких доказательств тому не существует, могу поспорить, что бумаги и Джироламо Риарио, и Рафаэлло Сансони Риарио прятали тоже где-то здесь. А в случае нежеланного визита достаточно лишь пары стремительных движений – и бумаги падают с опустившихся полок на пол, и двое подозреваемых, находящихся в наибольшей опасности, укрываются в этом пространстве, пока угроза не миновала. Эту сцену так легко себе представить во всех красках!

– Вот жуть-то! – сказала Ирис с расширившимися глазами. – Нет, папа, этот дворец будто ждал именно нас! Разве это не счастье для нас, любителей старины? Покинутый дом, с укрытиями, где можно замуровать излишне любопытных, тайниками и привидениями, – привидениями, говорю я вам! Убальдо только вчера именно по этой причине попросил другую комнату! И находятся же люди, которым и вправду больше нравятся современные дома с анфиладами миленьких комнат!

– О, да и там, должно быть, нередко обнаруживается комната Синей Бороды, – парировала Зигрид.

– Да, как сказал один английский поэт: «There is a skeleton in every house»[72], – со вздохом согласился граф Эрленштайн. – Ну а теперь проворнее, дети, давайте заполним тайный шкаф Пацци-заговорщиков моими безобидными сокровищами… И вынимай осторожно, Ирис! Зигрид и так доставит хлопот обмахивать с них пыль и передавать мне!

Все семейство с величайшим усердием принялось за работу, и связки писем, манускрипты и собрание рукописей высокой ценности исправно раскладывались в тайнике. Но, как часто бывает при таких перемещениях, вдруг обнаруживаются сокровища, забытые или затерявшиеcя в старом хранилище, какие-то интересные вещи, которые при свете дня вдруг вновь пробуждают наш интерес; вот и граф обнаружил альбом с редкими или чем-то примечательными союзными гербами[73]; он сам их некогда добывал из разных источников, годами коллекционировал, а потом, с течением лет, почти забыл о них. Он так увлекся находкой, что совершенно забросил свою часть дела, так что сестрам пришлось выкладывать распакованные вещи на большой дубовый стол в центре комнаты, чтобы можно было унести отсюда хотя бы сам ящик.

Зигрид как раз взяла в руки цилиндрический картонный футляр, из которого выпало деформировавшееся донышко, и на пол выскользнул пергаментный свиток. Зигрид подняла и то и другое и воскликнула удивленно:

– О, генеалогическое древо Эрленштайнов! Как интересно!

– И где же там мы? – полюбопытствовала Ирис, встав на цыпочки, чтобы видеть лист, который Зигрид развернула на пюпитре, и прошлась пальцем от поколения к поколению.

– Но, папа, ты же значишься здесь еще холостяком, – воскликнула Зигрид после паузы. – Можно я впишу нас и маму?

– Да-да, – пробормотал граф Эрленштайн, едва ли услышавший ее.

Ирис принесла с рабочего стола у окна письменные приборы и протянула перо Зигрид, которая тут же, громко все проговаривая, вписала в пергамент своим мелким, круглым и аккуратным почерком следующие сведения:

– Итак – граф Людвиг… родился тринадцатого марта одна тысяча восемьсот сорокового, женился двадцать второго июля одна тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года на Анне Марии Фердинанде фон Шпиттельберг… родившейся семнадцатого августа одна тысяча восемьсот сорок пятого, дочери такого-то… Умершей девятнадцатого сентября одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого. Дети… Зигрид Мария Жозефа и Ирис Мария Жозефа, обе родились первого мая тысяча восемьсот шестьдесят девятого года в Каире. Из этого, Ирис, по Пифагору и Адаму Ризе[74] следует, что нам скоро стукнет по девятнадцать!

– О да, бремя лет вот-вот нас раздавит… – вздохнула Ирис, и глаза ее заблестели озорством.

Между тем граф Эрленштайн все же обратил внимание на дочерей и подошел к пюпитру, стоя у которого Зигрид дополняла генеалогическое древо. Его прекрасное благородное лицо побледнело, гримаса боли искривила рот, так что Ирис испуганно воскликнула:

– Что такое, папа?

– Ничего-ничего, малышка, – тихо ответил он, в его голосе звучала боль. – Просто увидел имя вашей матери…

– Да, – сказала Ирис и прижалась к отцу с самой сердечной теплотой, той теплотой, что легко вызывает встречный отклик сердца. Зигрид обернулась и поцеловала руку отца, и это тоже было от души, но не шло ни в какое сравнение с располагающей к себе солнечной повадкой Ирис.

Зигрид вновь склонилась над генеалогическим древом и промокнула свою еще не высохшую запись. Внезапно она обернулась.

– Папа, я и не знала, что у тебя есть сестра… Или была?.. – сказала она удивленно, указывая на запись рядом с именем отца. – Мария, родилась девятого октября одна тысяча восемьсот сорок второго.

Лицо графа Эрленштайна исказила еще более сильная гримаса боли – он вздохнул глубоко, так глубоко, что это прозвучало почти стоном, и еще сильнее прижал Ирис к своей груди…

– Да, – сказал он устало. – У меня была сестра.

– И мы до сих пор ничего о ней не слышали – разве это не странно? – спросила Зигрид, которая не могла видеть лицо отца. – Я не помню, чтобы и мама когда-то о ней упоминала. Она… она умерла? – добавила она нерешительно.

– Да, – ответил граф Эрленштайн так жестко, что Зигрид испуганно подскочила.

– О, папа, я и вообразить не могла, что мой вопрос так тебя заденет… – проговорила она со слезами на глазах.

Граф Эрленштайн снял руку с плеча Ирис, поцеловал ее в лоб, отошел на несколько шагов, прошелся туда и обратно, тогда как дочери молча, растерянно и с испугом следили за его метаниями. Через некоторое время он совладал с собой и подошел к ним уже спокойным.

– Дети, – сказал он серьезно, но ласково, – мы с вашей матерью решили без необходимости не говорить вам о моей умершей сестре. Вы обнаружили ее в этой родословной… Что ж, я расскажу вам все, что могу. Когда-то я очень ее любил – она умерла молодой, в расцвете лет и красоты. Если и вы меня любите, не будем больше о ней говорить, – мне это слишком больно, и, если кто-то посторонний случайно или намеренно заведет с вами такой разговор, сразу пресекайте его. Это печальная история, и имя сестры пробудило во мне воспоминания… Однако теперь она в могиле и там обрела покой. Пообещайте, что не будете спрашивать меня как. Это омрачило бы вашу цветущую юность, солнечный свет вашей жизни. Иногда неведение лучше. Вы обещаете мне это?

В ответ на отцовское пожелание Зигрид произнесла «да» после небольшой паузы, а Ирис – громко и радостно. Скрепили это обещание двойное рукопожатие и двойное объятие.

– Теперь я спокоен, – твердо сказал граф. – Ни один Эрленштайн никогда еще не нарушал слова. Вы согласились для вашего же благополучия, дорогие дети! Ирис, – добавил он вдруг, не переводя дыхания, в ужасе остановив взгляд на девушке, – Ирис, что это за пятно, что за знак у тебя на лбу?..

Испуганная Ирис поспешила к зеркалу – и с улыбкой обернулась:

– Всего лишь кровь, папа, – мягко успокоила она его, а когда бледный граф пошатнулся, добавила почти со слезами: – Я поранила палец о гвоздик в ящике и, наверное, просто коснулась рукой лба.

– Да-да, – сказал граф Эрленштайн, с трудом овладевая собой. – Вы видите, я не в себе, это все нервы. Лучше всего нам снова приняться за работу.

Медленно, шаркающими шагами, он вернулся к своему шкафу, и долго не раздавалось ни звука, кроме шороха бумаг, ибо девушек произошедшее испугало и озадачило – все случилось так внезапно, так неожиданно, словно гроза пронеслась над альпийским озером.

Ирис сначала очевидно прониклась давящей атмосферой этого молчания: не то чтобы на ее юное сердце упала тяжесть, нет, но все же ей казалось, что стоит разрядить обстановку, пока та не стала слишком уж гнетущей.

– Все, что в этом ящике, – легко начала она, – папа, это же настоящий архив! Дно уже видно, но тут еще много самых разных вещей – футляры, шкатулки… Все полны бумаг, наверное. Вот какой плоский футляр, обтянут белой кожей, с рельефным золотым орнаментом… Ай, беда! – воскликнула она и посмотрела на графа, сложив руки, как дитя, у которого из рук выскользнула лучшая кукла.

Трудно было устоять перед ее милой, прелестной манерой, и потому граф тоже кивнул ей дружески.

– Ничего, он упал на мягкий ковер, – успокоил он ее. – Подними, малышка.

Ирис наклонилась и бережно подняла вещицу. Однако падения на ковер оказалось достаточно, чтобы футляр расстегнулся, и она увидела неповрежденное содержимое, женский портрет – миниатюру на слоновой кости под стеклом, в рамке из белого бархата: удивительно красивую головку блондинки, во вьющихся волосах – венок из белых роз, классически красивая белая шея, в глубоком декольте белого кружевного платья – великолепный бюст.

– Папа, папа, о, как это замечательно! – возликовала Ирис, ибо миниатюра показалась ей прекрасной. – Это же просто великолепно написанная работа, произведение искусства, папа! Только взгляни, Зигрид! Восхитительно, нет? Это портрет, папа? Знаешь, я очень хотела бы его у тебя украсть.

– Здесь ничего не крадут, – ласково возразил граф Эрленштайн и забрал футляр из рук Ирис. – Чей-то портрет? Вероятно… – добавил он, а футляр между тем исчез в глубинах тайника.

– Очень похоже на портрет королевы Евгении, – заметила Зигрид невозмутимо.

– Да, ты права, дитя мое, отдаленное сходство имеется, – согласился граф.

– Мне кажется, только волосы посветлее, – продолжила Зигрид, – почти льняные, как у Ирис.

– Да, Зигрид, у тебя самой волосы светлые, точно как у Евгении!

Ящик опустел, ибо Ирис достала из него самую последнюю вещь – надежно упакованную коробку, которую она начала осторожно освобождать от бумажных и кожаных оберток. Под ними скрывалась длинная узкая шкатулка со сводчатой крышкой, очень похожая на обитый черным бархатом гроб, с серебряными накладками и двумя замочками.

– Такого сундучка я никогда прежде у тебя не видела, папа, – сказала Зигрид, передавая его графу, после того как тщательно прошлась по нему щеткой. – Из-за черного бархата он выглядит таким мрачным!

Граф молча убрал шкатулку в шкаф, потом обернулся и со значением посмотрел на дочерей.

– Этот черный ящичек – собственность Ирис, – торжественно проговорил он. – Это завещано ей, и я взялся хранить его до срока… До того момента, когда меня не станет. В моем завещании все подробно изложено. Зигрид, ты отвечаешь за то, чтобы шкатулка оказалась у твоей сестры.

Девушка молча протянула отцу руку, Ирис же опустила лицо на руки и, казалось, окаменела.

К счастью, в дверь постучали – это был Убальдо, который вызвал Зигрид по домашним делам. Когда она вышла из комнаты, граф приблизился к своей второй дочери и нежно поднял ее лицо.

– Мое дорогое дитя, – сказал он с бесконечной любовью. – Никто не умирает немедленно от одного лишь упоминания смерти!

– Нет, папа, – ответила она тихо и с некоторым усилием. – Дело не в этом… Ты знаешь, я бы справилась с собой, чтобы тебя не расстраивать. Но тут что-то необычное: как только я взяла эту шкатулку в руки, это прошло сквозь меня – только не смейся, папа! – как озноб по всему телу, как безымянный ужас, и я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Но граф не засмеялся. С любовью он провел по белокурой головке дочери, смертельно побледневшей, склонившейся к нему на плечо. Он не находил слов, чтобы объяснить ее ощущения или опровергнуть их.

– Человек часто подвержен необъяснимым чувствам, душевным движениям, тут только это и можно сказать, – проговорил он наконец просто, вполголоса. – Сейчас тебе лучше, солнышко?

– Да, папа, спасибо. Все прошло, но все мои члены как после страшного, тяжелого сна… Пожалуйста, не говори об этом Зигрид. Она посмеется надо мной, а я этого не вынесу… В первый раз не смогла бы!

– Это останется между нами, – заверил ее граф. – Но я хотел сказать тебе кое-что, о чем не должен узнать никто третий, и Зигрид в том числе.

Он вернулся к потайному шкафу и достал оттуда хорошо запечатанное письмо.

– Возьми его, дитя, и спрячь хорошенько, прочти только после моей смерти, – сказал он серьезно. – Ты должна поручиться мне, что эти печати не будут сломаны раньше, – мне не нужны никакие другие заверения, клятвы, ибо я полностью доверяю тебе. Сохранишь, дитя?

Ирис послушалась и дрожащей рукой убрала письмо в карман своего платья. Ее губы побелели от волнения, но она не произнесла ни слова – то, что она не могла высказать, за нее сказали глаза… Однако граф понял это молчаливое согласие и ответил отеческим поцелуем в щеку.

– И еще, – продолжил он, достав из шкафа белый футляр с портретной миниатюрой, – этот портрет, так тебя восхитивший, он твой. Но держи это в секрете – мне не хотелось бы, чтобы Зигрид узнала. Ее может задеть, что он достался тебе, а не ей. Возможно, наступит время, когда она будет думать об изображенной здесь с меньшей любовью, чем ты со своим добрым сердцем… Потому я и вручаю его тебе – это портрет моей несчастной сестры.

На этих словах легкий возглас удивления сорвался с губ Ирис.

– Так что спрячь миниатюру как следует, моя Ирис, она определенно не для чужих глаз. Но я не решился ее уничтожить, – продолжил граф. – Правильно это или нет – кто знает… Иди теперь к себе, дитя, побудь одна, тебе это пойдет на пользу. Ничего не говори – я привык читать в твоем золотом сердце, как в книге. Слова нам с тобой ни к чему!

И Ирис пошла. Несколько часов назад она слетела по этим ступеням как птичка, а сейчас медленно поднималась по величественным ступеням, которые, как говорили, вместо старых крутых лестниц гениально вписал в план дворца сам Микеланджело. Наверху, в своей спальне, она заперла дверь и тихонько задвинула щеколду на двери, которая вела в комнату сестры, – ее шаги, кажется, раздавались внутри. Потом она открыла свой крепкий дубовый резной сундучок – такие, по заказу графа, изготовили для его дочерей, это был его подарок, предназначенный для хранения девичьих ценностей: каждой досталось по несколько украшений в наследство от матери, каждой что-то дарили. В сундучке у Ирис имелось двойное дно, потайной ящичек, в него она и спрятала запечатанное послание отца, в котором прощупывался какой-то маленький твердый предмет. Потом она достала из кармана белый футляр и вновь осмотрела свое сокровище – портрет красивой женщины в венке из белых роз. Но несмотря на всю прелесть этого лица, что-то в его выражении – какая-то жесткая складка у красивого рта – живо напомнило ей Зигрид. И вновь произошло что-то странное: Ирис охватил тот же безымянный ужас, лютый холод, как и внизу, в комнате графа, она снова ощутила в руках и ногах свинцовую тяжесть, почувствовала, что не в силах дольше смотреть на великолепный портрет, однако не могла и оторвать взгляд от него – фиалково-синие глаза на слоновой кости словно загипнотизировали ее, глаза, так похожие на ее собственные… Тут ее словно окутал плотный серый туман, она почувствовала, что теряет сознание, и футляр выскользнул из ее дрожащих рук…

Это и заставило ее очнуться. Она сделала глубокий-глубокий вдох, словно пробуждаясь из глубокого гипнотического сна, и медленно собралась с мыслями, потерла виски кельнской водой[75], пока вновь не пришла в себя. Более всего в этом ей помог футляр, все еще лежавший на полу. Ковер, покрывавший здесь мраморный наборный пол, был не таким толстым и мягким, как внизу, поэтому удар оказался более жестким. Миниатюра, к счастью, уцелела, однако рама, ее обрамляющая, слегка отошла, и Ирис, к своему огромному удивлению, обнаружила под женским портретом еще один, написанный бесконечно тонко и нежно, но мастеровито, портрет мужчины в черном сюртуке и белом галстуке: интересная голова, лицо с несколько меланхолическим выражением – вероятно, такое впечатление складывалось из-за того, что густые темные брови соединялись над классическим носом, и это делало взгляд невеселым. Рот говорил, возможно, о недостатке энергии, но отличался красивой – и даже очень – формой, что подчеркивали темные усы над верхней губой. Короче говоря, это был портрет аристократа, полного благородного спокойствия и обаятельной доброты, так что Ирис никак не могла на него налюбоваться. И тут вновь произошло нечто странное: у нее из глаз потекли слезы, она плакала, плакала, сама не зная о чем. И с этими слезами вытекло все то оцепенение, которое юная девушка все еще ощущала в себе, и она почувствовала, как к ней возвращается ее привычное «я».

Футляр она также спрятала в потайное отделение своего сундучка, а ключ от него всегда держала при себе. Затем она собралась, переоделась в дневную одежду. Постепенно ее глаза заблестели, как обычно, а очаровательное лицо вновь обрело краски. Едва она завершила свой туалет, как в дверь тихонько постучали.

– Ирис, – донесся снаружи голос Зигрид, – Ирис, у нас гости!

– Кто?

– Кавалер Спини и Борис Кризопрас.

– Зигрид, пожалуйста, извинись за меня внизу. Я еще не вполне готова. Сделаешь?

– С удовольствием, – последовал ответ. И после небольшой паузы из-за двери раздалось: – Князь Хохвальд тоже там…

Внутри некоторое время было тихо, а затем Зигрид услышала:

– Пожалуйста, иди, не жди меня! Папа же уже принял господ? Я тоже скоро спущусь…

Снаружи, перед дверью, Зигрид вцепилась за дверной молоток так, будто без этой опоры вот-вот могла упасть. Горький изгиб ее рта стал еще жестче, и, не ответив, она начала медленно и тяжело спускаться по лестнице в ампирный салон, где граф встретил гостей.

Ирис же быстро украсила высокий воротник-стойку, облегавший изящную шею, простой серебряной брошью-подковой, вытащила из вазы с цветами снежно-белый нарцисс и приколола его к платью, а затем поспешила вниз и вошла в салон лишь на несколько минут позже Зигрид.

Когда она здоровалась с князем и подала ему руку, ее щеки предательски вспыхнули – она никак не могла этому помешать, хотя чувствовала на себе взгляд Зигрид. Впрочем, полная уважения сердечность князя и его обаятельное дружелюбие помогли ей быстро справиться с неловкостью, которой она невольно выдала больше, чем хотела. Утешало ее лишь то, что, возможно, князю ее румянец ничего – очевидно ничего, совсем ничего! – и не сказал, что он вообще не обратил на него внимания, а коли так, то все можно списать на дурацкое смущение, но Зигрид! О, если бы ей удалось скрыть это и от Зигрид! До сих пор у Ирис не было от сестры секретов, потаенных мыслей, но теперь вдруг полная откровенность оказалась для нее невозможной, и пришлось признаться себе, что существуют вещи, относительно которых человек только сам себе советчик. В маленькой компании это ее новое состояние в первую очередь бросилось в глаза именно Зигрид, которая неотступно наблюдала за Ирис, ибо беседа была общей и говорили сначала о палаццо графа, а затем – о флорентийских дворцах в общем и в частности.

– Ратуша, сегодняшнее Палаццо-дель-Комуне, раньше называлось палаццо Спини, по крайней мере его часть, обращенная к Арно, – сказал граф. – Это дом ваших предков, кавалер?

– Да, sic transit gloria mundi[76], – вздохнул Спини и посмотрел на Зигрид. – Но еще не все потеряно. Значительные земли, прежде принадлежавшие Спини, сейчас находятся во владении одного моего старого родственника, и есть перспектива, что я унаследую этот маркизат.

– И где он находится? – поинтересовался князь.

– В Маремме, – ответ прозвучал хладнокровно и гордо.

– Ради всего святого! – с испугом воскликнула Ирис. – Вот уж дар данайцев, остается только покорнейше благодарить! Это же ужасный малярийный край…

– Контесса[77], Маремма – уголок райской красоты и изобильной флоры, – с горящими глазами возразил Спини. – Малярия царит там только с июня до середины сентября и совершенно не вредит тому, кому это известно.

– Обрести такие знания – исключительно опасный эксперимент, – вставила свое слово Зигрид.

Со значением взглянув на нее, кавалер защитил свое будущее наследство:

– Это время проводят на море.

– Что тут скажешь, ужасные земли, – проговорил Борис, все существо которого было возмущено самим фактом присутствия Спини. – Графиня, вы ведь отдадите предпочтение России, хотя и более холодной, но и более здоровой, не так ли?

– Пока что я очень довольна городом, в котором нахожусь, и никаких иных особых пожеланий не имею, – остудила Зигрид его пыл.

– Да и правда, ты ведь всегда стоишь на твердой почве действительности, – поддразнила ее Ирис. – Знаете, князь, моя сестра жестко порицает людей, которые в поэзии, в прозе, в мыслях тоскуют о далеком. И в некотором смысле она права: мы ведь сейчас в прекраснейшей стране Европы, куда стремятся и художники, и дилетанты… Но люди все равно склонны тосковать и очаровываться тем, чего у них нет.

– И куда влечет вас, графиня? – поинтересовался князь Хохвальд.

– Я родилась и выросла в Италии и ее никогда не покидала, но все же я немка, – ответила она уверенно, а потом, зардевшись, с жаром продолжила: – Да, немка сердцем и по имени, и влечет меня к немецкому лесу и немецкому морю!

Граф тихонько улыбнулся.

– Ты еще так молода и все еще успеешь, – сказал он доброжелательно.

– Дядя, а ведь Хохвальд стоит на море и в окружении лесов, да? – выступил между тем Борис. – Это же, собственно, скандал, что я до сих пор у тебя не бывал.

– Совсем не поздно это исправить, Борис, – ответил князь. – Надеюсь и даже уверен, что ты еще вдоволь поохотишься в моих лесах.

– Ну конечно, дядя – колоссальный охотник, скажу я вам, – ответил Борис, с удовлетворением подумав о своем охотничьем наряде. – Я припоминаю, что мы, графиня Зигрид, с вами недавно слегка разошлись во мнениях об объектах охоты… Помните, на обеде у княгини Укачиной, моей тетушки. Там подавали такое блюдо с трюфелями, и я утверждал, что это вальдшнеп, а вы говорили, что это из бекасов, что же, по сути, одно и то же…

– Какой же из вас охотник? – перебила его Зигрид с улыбкой. – Салма точно была из мяса бекаса.

– И вы, и я были так уверены в собственной правоте, что даже поспорили, и цену спора каждый должен был определить сам, – продолжил Борис. – Так вот, графиня, я проиграл. Спросил у повара, и это действительно были бекасы.

– Вне всякого сомнения, дорогой господин фон Кризопрас, – последовал иронический ответ.

– И раз уж мне было позволено установить цену, – сказал Борис и вытянул продолговатый футляр, который затем передал Зигрид. – Старинный веер для вашей коллекции, графиня, – добавил он, искоса бросив на кавалера торжествующий взгляд.

– Очень мило! – небрежно и не без злорадства произнесла Зигрид. – К сожалению, веера собирает моя сестра Ирис, а не я!

Она со смехом приняла футляр из рук Бориса, который, казалось, был совершенно убит своим промахом.

– Впрочем, спасибо, господин фон Кризопрас, – сказала она и, так и не открыв, протянула Ирис простой футляр из белого картона. – Возьми, сестрица, для своей коллекции, я охотно передаю его тебе, ведь сама предпочитаю новые веера, да и то только когда мне жарко!

Конечно, это был вполне определенный от ворот поворот, но Зигрид могла бы, пожалуй, преподнести его чуть деликатнее, как показалось всем присутствующим и прежде всего самому бедолаге Борису, который сидел как пудель, облитый водой, и не понимал, смеяться ему или обижаться. Только губы Спини слегка изогнулись в улыбке, чего Борис, к счастью, не заметил. Ирис, совершенно застывшая от небрежных слов сестры, взяла у нее футляр и поспешно его открыла, надеясь каким-то образом смягчить ее жестокость. Она также развернула веер из шелковой бумаги и тут же вскрикнула в искреннем восхищении:

– Как восхитительно, как прекрасно!

На каркасе из слоновой кости время и долгое использование оставили свои отчетливые следы, ибо тонко вырезанные стержни местами были восстановлены, а позолота пообтерлась. Сам веер был из светло-голубого шелка, который местами пожелтел, но все еще оставался неповрежденным, и на нем была хорошо сохранившаяся, удивительно нежная роспись гуашью, с представленной группой амурчиков, которых Амур учит стрелять из лука по мишени в виде сердца. Живопись была подписана «Франсуа Буше», и, кроме того, имелась монограмма «J. de P.» с короной маркизы – знаком Помпадур.

– Нет, правда очаровательно. Только посмотри, папа! – добавила она и показала веер графу, потом протянула руку Борису Кризопрасу. – Так как сестра торжественно произнесла акт отречения в мою пользу, выражаю вам самую сердечную благодарность. Я в совершенном восторге и безумно рада такому сокровищу!

Борис сделал кисло-сладкое лицо и пробурчал что-то невнятное – ситуация и без того оставалась для него весьма щекотливой, если учесть, что он сильно потратился для Зигрид, а благодарность получил от той, что отвергла его первой.

«Нет, такое могло случиться только со мной, – думал он, пылая возмущением. – Мисс Фуксия Грант, ваши акции растут!»

Граф Эрленштайн теперь передал веер дальше, кавалеру, с высочайшей похвалой этому хрупкому произведению искусства, и одновременно слегка покачал головой, взглянув искоса на Бориса, что было связано с легкомыслием молодого атташе, которому этот веер определенно стоил целого состояния.

– Однако трудно определить, является ли веер оригиналом Буше или только копией, – сказал он.

– Насколько я могу судить и если мое суждение чего-то стоит, это вполне может быть оригиналом, – сказал Спини, внимательно рассмотрев веер, и передал его князю, который после осмотра хрупкого предмета не смог сдержать улыбку.

– Чему вы улыбаетесь, ваше сиятельство? – воскликнула Ирис с удивлением.

– Ну, я рад увидеть столь изысканную, достойную изумления подделку, – ответил князь Хохвальд спокойно.

– Подделку? – повторили все в один голос.

– Да, а как иначе это назовешь? – спросил князь. – «Имитация антиквариата» звучит, вероятно, приятнее, но не дает точного определения этой вещи, потому что, когда имитация старинного предмета используется для умышленного обмана покупателя, то это, строго говоря, подделка. Я полагаю, Борис, что ты приобретал этот веер как подлинный, так сказать?

– Конечно, дядя, – мрачно буркнул Борис. – Этот малый, торговец антиквариатом, клялся… Не помню чем… Уверял, что веер настоящий и он может это подтвердить письмами Помпадур и Буше. Он мне и эти письма показал, и они выглядят ужасно древними!

– На чем же основано ваше утверждение, что это фальшивка, князь? – спросил Спини с несколько снисходительной улыбкой. – Возможно, вы подразумевали, что это копия? В этом случае любую копию можно считать подделкой оригинала.

– Этот веер отнюдь не копия, – с полной убежденностью возразил Хохвальд. – Копия должна быть по крайней мере столь же почтенного возраста, что и оригинал. Этот же веер, несмотря на пятна на слоновой кости и на шелке, вряд ли старше одного года.

Общее «ах!» удивления сорвалось со всех уст.

– И чем же вы подкрепите свой приговор? – с явным недоверием продолжил допрос Спини.

– Во-первых, текстура шелка, – ответ прозвучал очень уверенно. – В прошлом веке, к которому должен был бы относиться веер – будь он оригиналом или копией, все равно, – в прошлом веке ткали иначе, нежели теперь. Конечно, это удастся подтвердить только сравнением с каким-либо лоскутом, безусловно вытканным во Франции в восемнадцатом веке, но я, со своей стороны, совершенно уверен.

– А есть еще что-то, кроме этой истории с шелком, что подтверждало бы ваше суждение? – покачал головой Спини.

– Собственно роспись. Я знаю рисунки Буше, которые в данном случае послужили образцом, – но это так, кстати. Рисунок, цветовое решение и техника исполнения в этом веере мастерские, даже достойные восхищения. Сами краски применены так деликатно, как «выгоревшие», чтобы создать впечатление столетней живописи, и тут все тоже просто великолепно. Но дьявол прячется в деталях – и здесь это гуашь. Без нее было не обойтись, допускаю, чтобы без ущерба для живописи использовать искусственно состаренный, с пятнами шелк, но это-то и выдает всю историю – естественно, лишь для самых посвященных. Краска слишком уж свежа для стодвадцатилетней. Прозрачная акварель сослужила бы здесь лучшую службу и позволила бы обвести вокруг пальца даже знатоков… Если не принимать во внимание шелк!

– Вы искушенный знаток древностей, князь, – оценил Спини, еще раз изучив веер. – Тут уж, видно, ничего не остается, кроме как признать поражение, пусть и не без легких сомнений и опасений.

– Они отнюдь не возбраняются, кавалер. Я лишь высказал личное мнение.

– Что ж, стоит исследовать вопрос более детально, – предложил граф Эрленштайн. Он покинул комнату и вскоре вернулся с лупой и лоскутом вышитой шелковой ткани. – Это от подвенечного наряда моей прабабушки, – пояснил он, – он хранится в семье уже более ста двадцати лет. Давайте же сравним ткани, ибо этот материал – французский, согласно записи в расходной книге жениха, который, по обычаю того времени, дарил платье невесте.

Результат исследования оказался весьма наглядным: через лупу разницу в качестве ткани, изготовленной на ручном ткацком станке и на механическом, изобретенном лишь после смерти Буше, мог заметить каждый.

– И стоит ли беспокоиться? – воскликнула довольная Ирис. – Этот веер – прекрасное и высокохудожественное пополнение моей коллекции! В ее каталоге он должен был бы значиться как «копия с Буше», но я ничуть не против и «подделки под Буше»!

– Господин фон Кризопрас, похоже, хочет заявить в муниципалитет на торговца древностями, который всучил ему эту подделку, – съязвила Зигрид.

– Да, именно этого мне и не хватало прямо сейчас, – в ужасе ответил Борис. – Беготня, встречи, что я знаю, и потом этот парень все-таки оказывается неподсудным, потому что наверняка припас доказательства своей невиновности, тут уж к бабке не ходи. Но я предлагаю оставить наконец этот проклятый веер и поговорить о чем-нибудь другом! Например, о прогулке по окрестностям. Не хотим ли мы куда-нибудь выехать?

– Мы за, – согласился граф Эрленштайн. – Только сегодня, пожалуй, для этого уже слишком поздно, по крайней мере, если ехать подальше.

– Я так хотела бы увидеть виллу Поджо-а-Кайано, где Бьянка Капелло с супругом умерли после адского званого обеда, который она приготовила кардиналу, своему деверю[78], – умоляюще произнесла Ирис.

– А, у Прато, – сказал Спини. – Туда идут несколько поездов.

– Давайте отправимся не сегодня, а завтра, – вмешался в разговор граф. – Мне сегодня вечером нужно покончить с кое-какими делами.

– Но позвольте же Саше захватить графинь на небольшую прогулку, – предложил Борис, уже слегка оправившись от пережитого недавно удара. – И, возможно, я тоже смог бы присоединиться, ну как… как dame d’honneur[79], так как мама сегодня с нами тоже поехать не сможет, она собирается к тетушке Укачиной.

Все рассмеялись, так как Борис произнес свой монолог достаточно комично.

– У меня вторая половина дня свободна, – вставил свое слово и князь Хохвальд, взглянув на Ирис, в глазах которой блеснула радость. – Пожалуй, я мог бы взять на себя почетную роль дядюшки…

– Как славно, дядя! – воскликнул Борис восторженно.

Ему казалось, что еще чуть-чуть, и выпадет исключительно удачная возможность приударить за Зигрид. Князь Хохвальд улыбнулся, ибо вполне понимал энтузиазм племянника. Однако он имел и сомнение, не присоединится ли к их маленькой компании и кавалер, который казался все более мрачным. Графу между тем пришлось по душе предложение князя сопровождать дам, и он дал свое разрешение на поездку в сады Боболи, где он и сам, вероятно, позже хотел бы побывать. Однако он не приглашал кавалера и потому был крайне удивлен, когда это вдруг сделала Зигрид. Смуглое, хотя и бледное лицо Спини от этого внезапно стало еще темнее, так как кровь прилила к нему, а в его странных светлых глазах вспыхнул огонь триумфа. Он схватил руку Зигрид, молча поцеловал ее и не заметил, что юная дама при этом побледнела. Но раскраснелся и еще кое-кто – от гнева в данном случае, и это был бедный Борис Кризопрас: в тот момент у него было лицо точь-в-точь как у кожевенника, из рук которого только что уплыла особенно ценная шкурка.

Все быстро договорились о том, в котором часу встретиться для прогулки, а затем джентльмены откланялись.

Когда они покинули салон, граф Эрленштайн собрался было тоже вернуться в свою комнату, но у двери обернулся.

– Зигрид, – сказал он серьезно, – меня неприятно поразило, что ты пригласила на вашу сегодняшнюю прогулку кавалера. Зачем ты вдруг поощряешь его, ведь до сих пор ты с таким тактом держала маложелательного поклонника на должном удалении?

Зигрид чуть помедлила с ответом, затем спокойно проговорила:

– Да, папа, это было очень неосмотрительно с моей стороны. – И продолжила более резко: – Я просто не могла вынести мысль, что придется совершить эту прогулку в компании Бориса Кризопраса!

– Почему же с господином Кризопрасом? – с недоумением отреагировал граф. – С вами же будет Саша, а также князь Хохвальд…

– О, вряд ли князь Хохвальд принимает в расчет меня! – воскликнула Зигрид не без резкости, бросив на сестру многозначительный взгляд. – Папа, это был порыв отчаяния, и я сразу об этом пожалела. Кавалер – вполне приятная компания, он ведь остроумный, образованный и немного таинственный, все так, еще бы не эта ужасная его одержимость мною, – добавила она со вздохом. – Но даже ее, папа, легче пережить, чем ухаживания несносного Бориса, чувства которого разгорелись за одни сутки, и все из-за отказа Ирис!

Граф с улыбкой покачал головой.

– Дети, у вас премилый выбор женихов, – сказал он не без юмора и покинул салон, провожаемый радостным смехом графини Ирис, которая тотчас отправилась в свою комнату справа от салона и убрала веер в предназначенный для коллекции шкаф.

Однако Зигрид не смеялась. Помрачнев, секунду-другую она провожала свою сестру странным, почти злым взглядом, потом быстро повернулась и спустилась в нижние помещения дворца, где повариха готовила рranzo[80], попутно совершенствуя свои поразительные навыки общения с персоналом.

Когда веер был убран, Ирис пришла в комнату отца.

– Ну, в чем дело, малышка? – спросил он ласково, глядя на нее из-за стола.

– Папа, подумай только, за прекрасным портретом твоей… твоей бедной сестры есть еще один, другой – портрет джентльмена, – таинственно прошептала она и обвила его шею своей рукой.

– Как ты это обнаружила? – спросил в ответ граф Эрленштайн, и Ирис честно рассказала, как все произошло.

Тут граф свесил голову очень низко на грудь.

– Судьба, – пробормотал он почти неслышно. – Почувствовала ли Зигрид то же, что и этот ребенок? И если нет – кто же посмеет усомниться в стойкости духовных сил?

– Папа, о чем ты? – спросила Ирис, не разобравшая тихих слов. – Чей это портрет?

– Это супруг моей сестры, – последовал незамысловатый, но как будто с трудом давшийся ему ответ. – Он мертв, как она. Оба теперь тлен и прах.

– Как печально! – произнесла Ирис со всей силой сочувствия юной души, пока еще столь восприимчивой к чужой боли, а ее красивые фиалковые глаза наполнились слезами. – И мне никогда нельзя узнать даже имя этого человека? – спросила она, помолчав. – Он был, мне думается, добрым человеком, папа, каждая черта его лица говорит об этом.

– Это так, Ирис. Он был человеком чести. Возможно, ему недоставало энергии, но он обладал высоким чувством чести и поистине благородным характером.

– Это видно. Мне он сразу очень понравился. Я не из любопытства спрашиваю, а от сочувствия…

– Лучше тебе не знать его имени, доченька, – ответ прозвучал невесело. – Несправедливость мира в том и состоит, что даже хорошее и честное имя становится проклятием для ни в чем не повинных его носителей, если на него отбрасывает тень преступление. Но что же, солнышко, ты поделаешь с темной стороной жизни? Тени неизбежно рано или поздно падут, так позволь мне, по крайней мере, считать счастьем и задачей моей жизни подольше удерживать тебя вдали от них!

И Ирис не стала дальше расспрашивать. Она тихонько поцеловала отца в морщинистый лоб и удалилась, и в ее юной душе бремя смутного предчувствия беды уравновешивалось победоносно-чудесным, полным тепла, осознанием счастья.

После посещения графа Эрленштайна князь Хохвальд нашел племянника совершенно недоступным для любой беседы, тем паче – для выслушивания доводов рассудка и добрых советов оставить Зигрид Эрленштайн в покое, после того как она предельно ясно продемонстрировала ему, насколько ей показался оскорбительным его переход с развевающимися знаменами к ней от Ирис. Борис же вооружился против этого всем возможным упорством унаследованной от Кризопраса толстокожести: он утверждал, что не позволит Спини запугать себя, а потом заявил, что сегодня для укрепления нервов должен пообедать в одиночестве, после чего не спеша, глубоко надвинув на затылок шляпу, удалился. Кавалер же распрощался с ними, едва они покинули «casa[81] Эрленштайн».

Так что князь Хохвальд двинулся один по виа Торнабуони, чтобы пообедать у Дони, а затем продолжил свой путь в ресторан прямиком по виа Порта Росса, по привычке разглядывая лавочки по обеим ее сторонам. Одна из них привлекла его внимание – перекупщик выставил в витрине антиквариат, но у дверей торговал обычным старьем, то есть был из числа тех умных итальянских продавцов, которым пока не удалось исполнить мечту своей жизни и торговать лишь древностями и ничем другим, и потому еще одним источником заработка для него оставалась перепродажа подержанных вещей. Тем не менее владелец магазинчика, перед витриной которого сейчас стоял князь Хохвальд, по крайней мере не вывесил связки лука наряду с поношенной одеждой, церковным облачением и прочей ветошью, так что он принадлежал к торговцам стариной рангом повыше, у которых среди всякой дряни нередко встречались настоящие жемчужины староитальянского прикладного искусства. В витрине стоял древний ковчег, висело выцветшее церковное облачение, лежали старые кружева, сосуды, ордена, жестянки, кинжалы, веера – часто очень поврежденные, но многие и во вполне пристойном состоянии. Князю бросился в глаза один веер в стиле рококо с жеманными пастушком и пастушкой на пожелтевшем пергаменте и в обрамлении очаровательного орнамента, что напомнило ему о столь неудачном подарке бедного Бориса. Он взглянул на вывеску торговца и, к своему удивлению, понял, что находится как раз там, откуда этот интересный, мастерски подделанный веер и происходил (он узнал у Бориса адрес), и желание выяснить, сознательно ли торговец продал подделку, побудило его зайти внутрь. Он оказался в тесном, затхлом, битком набитом помещении, а за стойкой обнаружил обходительного мужчину, чьи темные глаза выдавали необычайный ум.

– Commanda qualque roba, Signore?[82] – с этим неизбежным вопросом синьор Гвидобальдини шагнул навстречу своему новому клиенту.

– Vorei vedere questo ventaglio[83], – ответил князь, указав на витрину.

В следующее мгновение в его руке оказался слегка потрепанный веер, и он вышел с ним к свету, чтобы внимательно его рассмотреть, но не смог обнаружить ничего, что позволяло бы заподозрить в нем подделку.

– Этот веер хорош, но не так, как тот, который сегодня утром приобрел у вас один мой друг, – сказал он, повернувшись к продавцу.

– А, сеньор имеет в виду тот, что с росписью Буше? Да, это тоже веер с большой историей! – ответ сопровождался восторженным закатыванием глаз. – Вполне вероятно, его расписал сам Ватто, но, к сожалению, на нем отсутствует марка художника, и это в значительной степени снижает его ценность.

– И тем не менее я возьму его.

И князь заплатил две трети от первоначально запрошенной цены, что все еще составляло вполне приличную сумму. Когда он передал деньги, то как бы между прочим спросил:

– Откуда же вы получили веер с росписью Буше?

– Деловые связи с Парижем, – незамедлительно последовал ответ.

«Ага, французская подделка», – подумал князь. Вслух он добавил:

– Я с удовольствием приобрел бы нечто в этом роде. Возможно ли это устроить?

– Вполне вероятно, что да, синьор, но твердо пообещать не могу. Такие произведения искусства – всегда счастливая случайность для торговца, они не так часто попадают в продажу. Но французские веера все же добыть проще всего, так как революция развеяла семейные сокровища, как солому по ветру.

Князь Хохвальд растерялся: все это прозвучало абсолютно естественно – казалось, продавец и сам был обманут.

– Но специально для синьора я могу попробовать раздобыть какой-нибудь замечательный веер, – продолжал торговец. – Возможно, синьор пожелает заглянуть еще раз, скажем, через неделю?

– Хорошо! Я зайду, – пообещал князь.

– Еще что-нибудь вам угодно, сеньор? Только сегодня в мои руки попал прекрасный старинный расписной ларец, превосходно сохранившийся, с гербом Бьянки Капелло. Un molto bellissimo prodotto d’arte[84]. Разрешите показать?

Князь согласился, и торговец поспешил в соседнюю комнату, где принялся распаковывать предложенный предмет. Пока он занимался этим, Хохвальд подошел к прилавку и взял в руки лежавший на нем кинжал, осмотрел его, нашел не имеющим ценности и вернул на место. При этом взгляд его упал на готовое к отправке письмо с надписанным адресом, и ему бросилось в глаза знакомое имя – не от любопытства или даже не по неосторожности, а скорее невольно (что часто происходит, когда человек неожиданно встречает имя знакомого), прочел также и адрес.

«Синьор кавалер Спини, Борго Сан-Якопо, 30».

Князь Хохвальд отошел от пульта к прилавку. Был ли это тот самый, известный ему Спини? Район Борго Сан-Якопо находился совсем рядом, он знал этот узкий, грязный переулок, соединявший Понте Веккьо с виа Маджо.

Продавец вернулся с ларцом, который хотя и был поврежден древоточцем, все же хорошо сохранился, и роспись на крышке и боковых панелях отличалась безупречным рисунком в лучшем ренессансном стиле. Герб Бьянки Капелло в бытность ее великой герцогиней – рассеченный и наверху пересеченный щит, с palle (шарами Медичи) справа и Капелло (шляпой) слева[85] – крепился на крышке сверху, петли и ручка были из частично позолоченного железа. Князь нашел вещицу прекрасной, но усомнился насчет ее подлинности, – реплику на этот счет торговец воспринял весьма спокойно и не стал на итальянский лад клясться всеми святыми. Да, действительно, подтвердить подлинность сундучка ему нечем, но герб сам по себе говорит больше любого документа. В конце концов князь купил ларец и попросил доставить его на виа Маджо для «синьора Хохвальда».

Потом он наконец добрался до Дони к своей «сolаzione»[86] и, сидя за столом, внимательно изучил свое приобретение – веер. В результате этого исследования князь счел его настоящим произведением рококо и снова спрятал с твердым намерением в ближайшее время вручить прелестнейшей собирательнице.

«Как влюбленный прапорщик», – подумал он в приступе едкой самокритики, но улыбаться не перестал и был вполне доволен своей задумкой.

Подкрепившись, князь направился домой, миновал мост Санта-Тринита, вспомнил про Борго Сан-Якопо, и идея навестить кавалера пришла ему в голову, пожалуй, уже в третий раз с момента посещения антикварной лавки. Так что он свернул налево, поискал и довольно скоро обнаружил номер 30; вошел в дом – насквозь пропахшую луком и жиром дыру с темными засаленными ступенями, по которым князь героически начал подниматься, так как одна старуха с нечесаными волосами, стоявшая в ожидании хнычущего ребенка, в ответ на заданный вопрос указала ему вверх, в сторону мансарды. Наверху, под крышей, жило много людей, их имена были написаны на дверях мелом. Так что князь постучал в ту, на которой изящным круглым почерком значилось «Спини», и сначала дважды ответа не последовало, затем как будто неотчетливо раздалось «Entrate»[87], так что он открыл дверь и вступил в довольно большую мансарду, единственное окно которой, выходящее на север, освещало мастерскую художника – так это выглядело. Ее заполняли масляные, пастельные и акварельные краски, валялись кисти, растворители и палитры, стояли мольберты и манекены, а к окну был придвинут чертежный стол, весь, казалось, заваленный набросками, рядом лежали свинцовые перья, чертежные принадлежности, тушь и тонкие кисточки.

Еще одна дверь вела в соседнее помещение, из которого раздался голос Спини, резкий и пронзительный.

– Che si fa qui? Aspetto un’ momento![88]

В ожидании князь Хохвальд присел у рабочего стола рисовальщика. Все на столе выказывало руку мастера – это было очевидно даже по случайным, лежащим наверху зарисовкам старых печатей, монет и предметов искусства. Князь взял один лист с очень чисто и тщательно скопированными печатями Медичи, чтобы получше рассмотреть его, и при этом взгляд его упал на работу, лежавшую ниже, и он сперва оцепенел – это был точный, выполненный акварелью набросок того самого веера «от Буше», который Борис сегодня принес в дом Эрленштайнов. На краю листа имелся еще один беглый набросок тушью, в очень малом масштабе, лишь как заметка, – тот самый веер, который лежал у него, Хохвальда, в кармане, – он, тонкий знаток, обманулся в нем! Князь прикрыл набросок веера и поднялся, чтобы подойти к мольберту: лучше Спини не знать, что ему открылась его тайна, что теперь ему известен изготовитель «настоящих» древностей и «настоящего» Буше. К чему это? Ясно, что кавалер зарабатывал на жизнь своим мастерством, и в таком применении его доход был много больше, чем если бы он вел жизнь «честного» художника. Жаль только большой талант, который, вместо того чтобы творить самостоятельно, ступил на кривой путь подделки искусства, и все это, вполне возможно, из-за неверно истолкованной сословной чести, из глупой гордости за фамилию или знатность рода. Зачем же этой поистине безмерной заносчивости наносить такую глубокую, смертельную рану? Какое ему дело, за счет чего живет Спини? За счет преднамеренного, хорошо продуманного обмана публики? Возможно, он и сам не вполне осознавал это, а просто выполнял заказы того хитроумного торговца с виа Порта Росса, не заботясь о дальнейшем. Нет, личные обстоятельства Спини никак князя не касались, несмотря на то что он и сам входил в число обманутых. Теперь в этом не осталось сомнений, так как на мольберте стоял тщательно и чисто исполненный акварелью набросок к ларцу с гербом Бьянки Капелло!

Как ужаленный, князь Хохвальд отскочил и от этого мольберта и шагнул к следующему, где, к его облегчению, стояла всего лишь превосходная копия «Мадонны делла Стелла» Беато Анджелико из монастыря Сан-Марко. И Спини, войдя, застал его именно здесь. При виде нежданного гостя он с резким шипением отшатнулся, а лицо его исказила судорога. Князь Хохвальд, казалось, ничего этого не заметил.

– Решил посетить вас, кавалер, – сказал он, отступив от мольберта, – и рад, что застал вас дома.

Но Спини не пожал протянутую ему руку.

– Вы что, следили за мной, князь? – спросил он хрипло.

– Не вполне вас понял, наверное, – с прохладцей произнес Хохвальд. – Я увидел ваш адрес у одного торговца антиквариатом на виа Порта Росса, и так как я забыл спросить адрес у вас, то решил использовать эту случайность, чтобы нанести визит…

– И к чему ведет ваша угроза? – ответил Спини, который так и замер, сверкая глазами, как хищник в засаде.

– Угроза? – переспросил князь удивленно, а потом очень спокойно добавил: – Кавалер, видимо, мне стоит посетить вас в другой раз. Сегодня, я вижу, вы не в настроении.

С этим он взял шляпу и направился к двери, но Спини догнал его.

– Князь, останьтесь, и извините меня – я действительно сегодня не в духе, – поспешил сказать он, однако его глаза оставались настороженными. – И потом, ваш визит в эту убогую комнату, это свидетельство моей бедности… Невыносимо унизительно…

– Кавалер, – перебил его Хохвальд с самым серьезным видом, – вы действительно такого плохого мнения о немецком дворянине? Неужели вы считаете, что жизнь в мансарде каким-то образом умаляет вас в его глазах? Меня учили определять ценность человека не по его кошельку, а по характеру, и еще более уважать человека, который держится на плаву собственными усилиями.

– Это красивые, замечательные слова, князь, – возразил Спини печально. – Но здесь все не так. Бедный аристократ тут ничто, свою бедность нельзя показать. Так вы извините меня?

– Кавалер, не будем больше об этом, – сказал князь Хохвальд с улыбкой, принимая предложенный между тем стул. – Я восхищен работами здесь, на этих мольбертах, – я и не знал, что вы художник.

– Это не мои работы, – ответил Спини нерадостно. – Здесь живет один мой друг, который сейчас в отъезде, и на время своего отсутствия он попросил меня присмотреть за его сокровищами.

Хохвальд помолчал минуту – возможно, он ошибся в этом человеке? Потом спросил:

– А ваш друг продает свои работы?

– Да, продает, – ответ был дан будто через силу.

– Ах, как я рад! – воскликнул князь и подошел к той самой Мадонне из Фьезоле. – В этом случае, кавалер, могу ли я просить вас о посреднической услуге? Я очень хотел бы приобрести эту «Мадонну делла Стелла». Редко мне доводилось видеть копии лучше – она прямо-таки гениальна. Поможете с этим?

– С удовольствием, – Спини произнес это коротко и напряженно. – В течение нескольких дней вы получите ответ.

Теперь разговор зашел о флорентийском искусстве в целом и потому стал более оживленным. Минут через десять князь поднялся и откланялся:

– A rivederci[89].

Он спускался по лестнице со смешанными чувствами относительно загадочного человека, которого только что покинул. Ошибся ли он, заподозрив его в подделке антиквариата? И какое он вообще имеет право сомневаться в словах Спини о том, что ателье наверху принадлежит не ему?

Внизу, в коридоре, все еще стояла та взлохмаченная старуха с бамбино на руках – ребенок больше не вопил, так как рот у него был занят соской поистине устрашающего вида.

– Buon’ giorno, Signora[90], – задержался князь около нее. – Какие прекрасные светлые мансарды наверху! Они, наверное, всегда заняты художниками?

Старуха ограничилась нелюбезным «да», но князь вытащил кошелек и одарил малыша хрустящей, новой банкнотой, – и все вокруг будто солнцем озарилось.

– Да-да, синьор, такие прекрасные, светлые мансарды наверху! Слава богу, сейчас все они заняты! А то ведь беда, когда они стояли пустыми, самая настоящая, вопиющая беда! Та мансарда, которую сейчас занимает синьор Спини, полгода стояла пустой – сама Мадонна направила к нам его стопы!

– Понятно. Но до него ведь жил еще один художник там же, который сейчас в отъезде и обещал вернуться, разве нет?

– О нет, синьор! Раньше мансарду этого синьора Спини три года занимала одна художница по веерам, и она – увы! – покончила с собой, la poveretta[91]! И потому никто не хотел туда въезжать. Но тот синьор сверху сказал, что ему это безразлично: мол, не верит он в души вокруг нас, в неупокоенные души. Для него это плохо, очень плохо, синьор, но мы все равно были рады, когда он перебрался из Рима к нам наверх со всем своим художественным барахлом…

Князь Хохвальд кивнул старой ведьме, пожелал ей доброго дня и пошел домой, обогатив свой опыт еще одним эпизодом: теперь к сочувствию по поводу неразумного сословного чванства кавалера невольно примешивалась и доля презрения, несмотря на то что князь сказал себе, что обстоятельства требуют некоторой снисходительности. Теперь прежде всего ему нельзя было ни единым взмахом ресниц выдать, что он не верит россказням Спини о «друге-художнике», ибо к чему ущемлять чью-то гордость, если в этом нет насущной необходимости? Что же касается изготовления «древностей», то это касается лишь совести Спини да недалекой и невежественной публики, которая позволяет себя обманывать.

Тут Хохвальд невольно дотронулся до «рококо»-веера в нагрудном кармане пальто и улыбнулся – он ведь и сам из числа той самой недалекой публики: Спини явно умеет очень ловко и дерзко разыгрывать знатоков… Нет, теперь этот человек определенно заинтересовал его: отчасти из-за художественных способностей, отчасти из-за образа жизни в целом. Дома, на виа Маджо, он обнаружил, что «ларец Бьянки Капелло» уже доставили. Нет, этот предмет ничем не выдавал подделку – ни малейшего несоответствия эпохе: дерево было старым, потемневшим от хранения и яркого солнечного света; следы древоточцев, вероятно, были аккуратно просверлены, или в дерево выстрелили дробью; фурнитура и замки, очевидно, изготавливались по хорошим старым образцам; краски казались потускневшими, их состарили с помощью скипидара и сиккативов[92], а изображение было выполнено в чистейшем вкусе чинквиченто…

– Жаль, такой талант! – все же произнес князь и во время сиесты размышлял обо всем этом.

Несколько часов спустя, когда на башне собора пробило шесть, он столкнулся с кавалером Спини на пороге дома графа Эрленштайна.

– Хорошие новости, князь! – воскликнул кавалер. – Мой друг прибыл как раз сегодня, примерно с час тому назад, чтобы упаковать свои вещи для доставки в Рим. «Мадонна делла Стелла» полностью в вашем распоряжении.

– Ах, я очень рад, – живо откликнулся Хохвальд и, не уклоняясь от напряженного взгляда кавалера, добавил: – Очень жаль, что ваш друг покидает Флоренцию.

– Уже завтра, – кивнул Спини. – Поэтому и я переезжаю. Мне не по душе Борго Сан-Якопо. У меня уже есть тихое жилище недалеко от Порта-аль-Прато – немного в стороне от главных маршрутов, но мне подходит. Визитные карты, сообщения и все прочее для меня принимает оберкельнер в ресторане Россини на виа Кондотта, так как я не могу утруждать своих знакомых столь дальней дорогой…

– Россини, виа Кондотта, двенадцать, – негромко пробормотал князь и занес адрес в свою записную книжку. – А как же насчет моего долга перед вашим другом?

– Да, что ж… Пожалуй, лучше всего через меня, – сказал Спини, весьма органично разыгрывая роль посредника. При этом он назвал цену живописной копии – чуть повыше максимально возможной.

Нынче итальянец любого сословия настолько привык торговать и торговаться, что совершенно не ожидает, что покупатель немедленно согласится на первую затребованную и почти всегда завышенную цену. Когда же князь извлек всю сумму одной хорошо разглаженной банкнотой из своего бумажника и без слов передал кавалеру, тот ощутимо покраснел.

– Мне следовало бы сказать другу, что он просит слишком много, – неуверенно произнес он.

– Вовсе нет, – возразил князь. – Копия виртуозная, сам Беато Анджелико пришел бы в восторг от нее. Я и не ожидал, что за нее попросят меньше!

Спини молча принял банкноту, нацарапал на одной из своих визитных карт «Pour acquit[93] за копию “Мадонны делла Стелла” от синьора Ферранте Рана» и протянул ее князю.

– В этом нет необходимости, – сказал Хохвальд, который, не дрогнув, принял эту расписку лишь для того, чтобы немедленно порвать ее. – Пожалуйста, передайте вашему другу мою искреннюю признательность за то, что он пошел мне навстречу.

Вновь на смуглом лице Спини возникло нечто вроде стыда или смущения, но он опять промолчал и последовал за князем в палаццо, во дворе которого, украшенном изысканно оформленной цистерной[94], их уже поджидали сестры Эрленштайн и Кризопрасы-младшие. Борис сиял, ибо Зигрид была почти милостива и даже продела поднесенную им чайную розу в петлицу своего жакета. Однако еще сильнее бросилось князю в глаза, как при появлении Спини просияло некрасивое лицо Саши… Но необычные светлые очи кавалера были неизменно устремлены лишь на прекрасные холодные черты Зигрид, которая на страстный немой призыв этих глаз совсем никак не реагировала, – и бедная Саша опечаленно повесила голову.

Впрочем, человеческая природа склонна к эгоизму, и так как в это мгновение графиня Ирис, приветствуя князя, протянула ему маленькую затянутую в перчатку правую руку, при этом по-детски очаровательно и почти испуганно взглянув на него своими фиалково-синими глазами, Хохвальд тут же забыл юные страдания племянницы, чтобы ничего не упустить из сладких чар этого прелестного цветка.

Маленькая компания тотчас отправилась на запланированную прогулку, целью которой сегодня стали сады Боболи[95]. Они выбрали кратчайший путь к Понте-алле-Грацие, миновали лавки Сан-Никколо и поднялись к Бельведеру[96] по виа делла Коста-Сан-Джорджио. Великолепный парк палаццо Питти был пуст, ибо сегодня туда не допускали широкую публику; никаких туристов, вооруженных красным «бедекером» или коричневым «гзель-фелсом»[97], никто не угрожал тенистым аллеям и берегам тихих прудов, сегодня никакие «Очаровательно!», или «Нет, как мило!», или «Very splendid, indeed[98]» не нарушали ни с чем не сравнимое наслаждение, которое дарит глазу этот великолепный участок земли. Стих шум большого города, царственно раскинувшегося внизу, со всеми своими куполами и башнями, над которым в синем горном воздухе таяли вершины Апеннин, облитые золотом клонящегося к западу солнца.

– Тоскуете ли вы, графиня Ирис, по Северному морю, глядя и на этот пейзаж? – спросил князь Хохвальд свою соседку, которая молча созерцала великолепную картину у своих ног на галерее Казино Бельведера…

– Как вы… Я как раз думала о Северном море, – ответила она потрясенно. – Возможно, всегда жаждешь того, чего у тебя нет, – добавила она с наимилейшей мудростью.

– Или того, чего не знаешь, – дополнил князь с улыбкой.

– Или того, чего не знаешь, – повторила она задумчиво и добавила, оживившись: – Но я знаю наизусть все «Песни Северного моря» Гейне, все, абсолютно все! И это не тоска? Или даже так: не тоска ли это по дому?

– Все возможно, и то и другое, графиня, – ответил князь Хохвальд. – Я тоже в своем уединении, когда серо-зеленые волны бросали пену прямо мне под ноги, частенько читал и перечитывал «Песни Северного моря». Но все наизусть я их не знаю.

– Конечно, только те, что лучше всего подходят вашему Северному мору по звучанию и настроению? – с жаром предположила Ирис.

– Северному морю и мне, графиня.

– О, прошу, скажите, какие вы любите больше всего?

– «В дощатую стену…», «Мне снился тихий дол в краю безлюдном», «Буря»[99]…

– О, это печальные песни… Неужели и вы столь же грустны? – спросила Ирис, подняв на него большие вопрошающие детские глаза. – Нет, мне нравится «Слава морю» – «Та́ласса! Та́ласса!..»[100]. Но вы – почему же предпочитаете то, что говорит о кораблекрушении?

– Разве не мог я сам потерпеть крушение, графиня Ирис?

– Вы, князь? – Она вновь удивленно вгляделась в него большими глазами. – У вас ведь есть все на свете, чего только человек может пожелать! О, вы и кораблекрушение?

– Разве это «все на свете, чего только человек может пожелать», от чего-то уберегает? – задал он встречный вопрос. – Однако откуда вам знать об этом?! Вы так юны, и мир открыт перед вами! Я же, я – старый человек…

– О, князь Хохвальд! – запротестовала она со смехом.

– Я немолод, – продолжил он, глядя на нее сверху вниз, – однако и меня порой обуревают глупые мечты. И потому превыше всего из «Северного моря» я ценю «В дощатую стену», и когда волны ночами шуршат, то слышу всегда слова из этой песни:

Ирис не ответила, но сильно побледнела, слезы выступили у нее на глазах, белокурая головка поникла, и она спрятала глаза, однако прелестное лицо залила краска, что не осталось без внимания князя.

– Но, Ирис, мы все же хотели бы идти дальше и уже заждались тебя! – От выхода с галереи раздался голос Зигрид, звучавший строго и чопорно. – Хочешь оставаться здесь, наверху, до самого захода солнца?

– Следовало бы, в конце концов, посетить Бельведер и для этого, графиня, – возразил князь Хохвальд, идя навстречу ворчунье, которая стояла у дверей, холодная, бледная, со сверкающими глазами. – Однако и сейчас вид отсюда так прекрасен, что с ним тяжело расстаться!

– И о чем же мы говорим перед лицом этой великолепной панорамы? – спросила Ирис шутливо, к ней вернулась ее озорная повадка. – Ты, возможно, не поверишь, Зигрид: о Северном море, и кораблекрушении, и звездах, прибитых к небесам…

– О, Северное море… Старая твоя песенка, – равнодушно, но со странной улыбкой сказала Зигрид. – Avanti, avanti, иначе к Васка-дель-Изолотто[101] мы явимся слишком поздно, – добавила она почти яростно и начала спускаться по лестнице Бельведера.

Они направились по дороге мимо статуи Dovizia – Изобилия, над которой работали три мастера (в этом образе предстала великая герцогиня Иоанна[102], неудачливая соперница Бьянки Капелло), и спустились затем по лестнице к фонтану Нептуна, где Ирис немедленно подружилась с лебедями, которым она бросала прихваченные хлебные крошки.

Когда же они тронулись дальше, к Прато-дель-Уччеларе, Зигрид взялась за Сашину руку, а кавалер, который неизменно был начеку, подошел к ней с другой стороны. Борис с удлинившимся лицом обернулся назад, к Ирис, которая шла рядом с князем, и та не смогла сдержать смех перед этой гримасой русского дипломата, обнаружившей столь малую степень дипломатической выучки.

– Он на самом деле хороший парень, – шепнул ей князь.

Она тут же посерьезнела.

– О, как скажете, ваше сиятельство! Наверное, действительно нехорошо дразнить его снова и снова, – произнесла она с раскаянием. И продолжила с прежним озорством: – Но ведь он прямо-таки сам напрашивается!

Стараниями Зигрид – преднамеренными или нет, кто знает, – беседа стала общей. Борис Кризопрас в весьма резких выражениях описал римский ипподром, где ему, конечно, «ужасно не повезло».

– С чистокровным-то тракененским – да этого коня расцеловать можно, дядя! И кто же выигрывает первый приз? Какая-то монголоидная кривоногая курица, на которой жокей скачет как дикий турок. Колоссальный провал – это было все равно что проглотить луну в качестве сыра на бутерброде!

– Как хорошо, что с луной таким образом не обойдешься, – произнесла Ирис задумчиво и поискала глазами бледный диск, призрачно светившийся на синем, все еще пронизанном солнечным светом небосводе.

– Хорошо вам шутить, графиня, – огрызнулся Борис. – Вы хотя бы подсмеиваетесь, не желая причинить боль, в отличие от вашей сестры-графини.

– Но господин Кризопрас…

– Да-да, это так. Нет, с высокими дамами фон Эрленштайн, кажется, не видать мне счастья!

– Это вам только кажется, господин Кризопрас? – поддразнила Ирис. – То есть, – поспешно добавила она, – вы всем нам очень нравитесь, вы всегда так милы и любезны, что было бы чистой неблагодарностью этого не замечать! Так что мы очень дорожим вами как другом, мы вас ценим, вот только…

– Это вы мне уже однажды говорили, графиня Ирис.

– Ну а Зигрид?

– О, графиня Зигрид изъяснялась не столь дружелюбно!

– Борис, типичный Борис! – с улыбкой вставил князь. – На твоем месте я обязательно принял бы предложенную дружбу.

– Да уж, вразумите его, ваше сиятельство, – засмеялась Ирис. – Было бы ужасно, если б каждому приходилось вступать в брак по первому требованию, лишь бы не испортить отношения!

Борис тоже засмеялся – хоть и против воли, но засмеялся, – и перед его внутренним взором возник образ напористой мисс Фуксии Грант, в приятном ореоле из ее долларов.

В другой группе беседа теплилась лишь между Сашей и Зигрид, ибо кавалер молчал и был погружен в себя. Зачем она пригласила его, если избегает любой возможности остаться с ним наедине? Из сочувствия? Он, Спини, не нуждается в людском сочувствии, и от возлюбленной тоже. Жалость там, где он взывал к любви? Это приводило его в бешенство. Но в конце концов они оказались вдвоем, когда она нетерпеливо двинулась вперед, в то время как другие посреди Изолотто помогали ее смеющейся сестре водрузить сплетенный ею венок из трав на покрытую мхом голову Океана работы Джамболоньи. Зигрид никогда не присоединялась к этим, по ее словам, «ребяческим выходкам», она иногда лишь смеялась над бесшабашными затеями Ирис. Сегодня же веселый детский смех сестры явно вызывал у нее раздражение, и она нетерпеливо пошла вперед через мост бассейна. Тут внезапно рядом с ней и обнаружился кавалер.

– Я еще не имел возможности вас поблагодарить, синьорина, – сказал он тихо.

– Поблагодарить? Меня? Господи, да за что же? – спросила Зигрид, не поворачивая головы, так что он мог созерцать лишь ее классический профиль.

– За то, что позволили мне присоединиться, контесса. Могу ли я это истолковать, как… как мне того хотелось бы?

– Наверное, – с прохладцей процедила Зигрид. – Вы присутствовали, когда эта ужасная прогулка замышлялась, и не пригласить вас было просто невежливо.

– Вы так быстро раскаялись в том, что впервые оказались добры ко мне? – невесело поинтересовался Спини.

– Раскаялась? Боже упаси! Завтра мы снова пригласим вас, точно так же как и сегодня, – сухо возразила Зигрид.

– Мы! – повторил Спини тихо и проникновенно. – Разве я спрашиваю о других, когда ваши уста молчат? Почему вы так беспощадно отталкиваете меня – бедного, лишенного любви, беспредельно одинокого?

– Ах, кавалер, пожалуйста, давайте без мелодрам! – проговорила Зигрид небрежно. – Я не больно-то к этому восприимчива, слишком трезвая, знаете ли, и слишком непоэтичная. К тому же вы ведете неверные подсчеты. Бедны ли вы и в каком смысле – этого я не знаю, но быть одиноким вам совсем не нужно: стоит лишь милостиво поманить рукой, и одно любящее сердце вы сможете назвать своим, если – внимание! – вы этого хотите. Или вы и вправду не заметили, что наша милая Саша Кризопрас со всем ее богатством сгорает от желания стать маркизой Спини в Маремме?

Кавалер выпрямился и горящими глазами сверху вниз уставился на стройную фигурку, склонившуюся над решеткой.

– Кто дал вам право смеяться надо мной? – гневно прошипел он. – Верно, я сам, по моей безрассудной, злосчастной страсти к вам? Верно, вам смешна моя просьба о любви? Шутите другими вещами, контессина! Я запрещаю вам срывать на мне злость!

– О, вы запрещаете мне? – спросила Зигрид спокойно и сдержанно, при этом она обернулась и смерила кавалера холодным взором. – А по какому праву, если мне это позволительно знать?

– По праву святости моих чувств, – Спини ответил быстро и невозмутимо. – Вы можете мои чувства отвергнуть, можете мне отказать, растоптать – о да! Но смеяться над ними вы не смеете!

– А… Спасибо, что растолковали, – ответила Зигрид равнодушно.

Но это раздражило кавалера невероятно.

– Кто знает, – сказал он, подступив к ней близко, – кто знает, не станет ли однажды этот маркиз Спини с его Мареммой горячо желанным для гордой, высокомерной, холодной как лед контессы Зигрид Эрленштайн, – проговорил он хрипло. – Да, вожделенным, желанным, вымаливаемым – для покинутой, лишенной родины, презираемой. О, не стоит пожимать плечами на эти слова – я бываю порой чем-то вроде провидца.

– Очень интересно! – сказала Зигрид таким формальным тоном, будто Спини объяснял в высшей степени безразличный ей физический эксперимент.

– И даже если вы вооружитесь всем ледяным холодом своей родины – все равно вы станете моей, моей! – воскликнул Спини тихо, но пугающе отчетливо.

– В наших краях для этого нужны двое, – возразила Зигрид, вполне владея собой, хотя она и сильно побледнела, услышав последние его слова.

– Двое – очень правильно, двое! – с торжествующим видом кивнул кавалер. – Двое! – повторил он. – Да, я – и вы!

Зигрид не успела ответить – через мост перешли и остальные, Ирис впереди всех, весело смеясь, со своим простодушным удальством.

– Все получилось! – крикнула она еще на подходе. – Океанус теперь увенчан и выглядит чудесно, как и подобает настоящему, правильному морскому старцу во всем его торжестве! Только взгляни на него, Зигрид!

Но та головы не повернула.

– Пора домой. Солнце зашло, – сказала она твердо.

– Уже? Ах, как жаль! – воскликнула Ирис простодушно и повернулась в поисках окаймленного золотом пурпура – места, где король дня завершил свой бег.

– Ну, ты можешь остаться и еще, я же иду домой, – недружелюбно ответила Зигрид.

Однако Ирис светло засмеялась:

– Нет, ты странная. Только подумайте, господа, та самая Зигрид, которая еще двадцать четыре часа назад меня нежила, баловала и лелеяла, от которой я никогда грубого или злого слова не слышала, – она в последние двадцать четыре часа все время пытается меня куснуть! Морально, конечно! И я должна в это поверить и принять за чистую монету!

Все улыбнулись этому смешному излиянию – только Зигрид пожала плечами и наткнулась на холодный и одновременно угрожающий взгляд направленных на нее странно испытующих глаз Спини. По дороге домой она лишь изредка вступала в общую беседу и у дверей палаццо коротко попрощалась, в то время как Ирис еще и на пороге успела о многом поболтать и по рассеянности дважды подала всем руку. Наконец все разошлись, восклицая «До завтра!» – так как была уже договоренность о вечере на вилле Поджо-а-Кайано с Кризопрасами, и, тогда как Ирис взлетела по лестнице, чтобы поскорее рассказать графу о прогулке, Зигрид последовала за ней очень медленно и весь остаток вечера молчала и хандрила. Ирис пару раз беззлобно попыталась ее поддразнить, однако, когда сестра в ответ смерила ее пылающим взором, поспешила к ней с объятиями, хотя Зигрид с совершенно немотивированной яростью воспротивилась и этому.

Позже, когда граф и его дочери отправились отдыхать, Ирис в пеньюаре, сунув золушкины ножки в крошечные красные сафьяновые шлепанцы, проскользнула в комнату сестры, которая с сумрачным видом сидела перед туалетным столиком и, казалось, вовсе не думала о том, чтобы расчесать свои золотые распущенные волосы.

– Тебе помочь? – спросила Ирис и взяла щетку, чтобы оказать ту маленькую любезность, которыми сестры охотно обменивались. – Бедняжка, – приговаривала она, пропуская блестящие пряди волос между ловкими и нежными пальцами, – бедная моя Зиги, какая же ты бледная… У тебя наверняка ужасно болит голова, а я-то, дурочка, и не поняла сразу…

И, склонившись вперед, поцеловала Зигрид в щеку.

Но та почти в исступлении оттолкнула ее от себя.

– Не болит у меня голова! – сурово бросила она.

– Нет? – в изумлении переспросила Ирис. – Но что же тогда? Ты ведь никогда не злилась… Ты злишься на меня?

И сама рассмеялась над таким глупым предположением.

– Да, я зла, и это из-за тебя, – сказала Зигрид, тяжело дыша.

– Нет! – повторила Ирис в совершенном испуге. – Чем же я провинилась?

Зигрид резко вскочила и вырвала щетку слоновой кости из рук сестры.

– Чем ты провинилась? – прошипела она с бьющим через край ожесточением. – Ты вела себя бесстыдно, недостойно! Ты, Эрленштайн! Тьфу!

Ирис на несколько минут от ужаса потеряла дар речи, а потом очень мягко спросила:

– Зигрид, у тебя жар?

Но это лишь еще больше распалило ее.

– Бесстыдно, говорю я! – твердила она вне себя, с горящими глазами. – Как еще это назвать, когда мужчине, чья родина и чьи владения лежат у Северного моря, ты с восторгом говоришь о своем нелепом желании оказаться в тех краях?

Большими недоумевающими глазами Ирис пристально смотрела на сестру, потом покачала головой.

– Я не понимаю, – сказала она бесхитростно.

Но Зигрид не обратила на это внимания.

– И все это в течение двадцати четырех часов, – продолжила она со стоном. – Да ты хуже, чем та американка, которая открыто заявляет, что собирается благодаря деньгам найти себе в Европе знатного супруга. А ты? Полностью пренебрегая женским достоинством, первого же встретившегося тебе богатого мужчину, равного нам по происхождению, ты завлекаешь отвратительными фантазиями о его родине.

Прелестное личико Ирис утратило краски, но она осталась по-прежнему кроткой.

– Ты больна, Зигрид, – сказала она дружелюбно и с сочувствием. – Отдохни как следует, дорогая. Спокойной ночи! – и пошла обратно в свою комнатку.

Но Зигрид бросилась ей вслед и яростно схватила за плечи, удержав на пороге.

– Да, уходи, иди, иди, чтобы я больше тебя не видела, – пронзительно вопила она, – иди, лицемерка, иди! И ты хочешь быть Эрленштайн! Если б то был не грех, я сказала бы, что тебя нам, наверное, подбросили – подкидыш, позор нашего дома! Иди, иди… Ненавижу тебя!

Бледная и дрожащая, Ирис шмыгнула в свою комнату и тихо закрыла за собой дверь. Что делать? Пойти к отцу и сказать, что Зигрид больна, скорее всего, – больна? Или следует взять ответственность на себя и просто послать за доктором? В конце концов она решила не делать ни того ни другого, понадеявшись, что за ночь нездоровое возбуждение Зигрид уляжется…

И без гнева, преисполненная лишь глубочайшим сочувствием к странно изменившейся сестре, она отправилась в кровать и вскоре заснула, погрузившись в сладкие сновидения, в которых Северное море – чужое, никогда ей не принадлежавшее, – все же так доверительно шептало: «Та́ласса! Та́ласса!..»

И снилось ей, что она опускает руку в воду, всю в красном сиянии заходящего солнца, но вода обжигала горячим, пламенела на руке, будто расплавленный металл… «Та́ласса! Та́ласса!..» – шептала она во сне и пыталась обтереть руку. И оттого проснулась – в чем дело? С колотившимся изо всех сил сердцем Ирис сперва пыталась понять, где она, стараясь окончательно проснуться, но то, что сперва показалось ей продолжением сна, оказалось частью реальности: в бледном красноватом свете ночника рядом с ее кроватью на коленях стояла Зигрид, и ее горячие слезы капали на руку сестры!

– О Зигрид… Зигрид… – пробормотала Ирис, совсем еще сонная.

– Прости меня. Любимая, самая хорошая! – всхлипывала Зигрид. – Я так плохо с тобой обошлась, так несправедливо! Сможешь простить меня?

Тут Ирис проснулась окончательно и свободной рукой обняла сестру:

– Я прощаю тебя! Ни слова больше об этом! Ты, сестренка, плохо себя чувствовала, разнервничалась, потому и наговорила лишнего! Иди спать, Зигрид, – ты слишком мало спишь, это тебя измотало. Или мне пойти и помочь тебе?

– Ты много, много лучше меня, – простонала Зигрид, – я чудовище, невозможная сестрица. Помоги мне, спаси меня, ибо зло вонзило в меня свои когти и вырывает из моего сердца все хорошее, что в нем было. В нем зависть, ненависть, мстительность и другие ужасные чувства вот-вот пустят корни… Если ты, ты – хорошая и чистая, мне не поможешь, они будут расти и созревать…

– Зигрид, Зигрид, не говори так дико, – тихонько попросила Ирис. – Почему ты вдруг, без всякой причины, станешь такой плохой? Ничего же не случилось, что могло бы тебя ранить или рассердить. Отдохни, дорогая, успокой нервы – договорились? Если хочешь, я с радостью посижу у тебя.

– Нет, о нет! – возразила Зигрид, поднимаясь и вытирая глаза. – Постараюсь уснуть. Ничего, что могло бы меня ранить, не случилось, тут ты права. Дурная я, и тебе стоит посмеяться надо мной.

– Смеяться, когда ты страдаешь? О Зигрид! – с любовью возразила Ирис.

Зигрид с глазами, полными слез, поцеловала Ирис, но потом поднялась в задумчивости, ее грудь с усилием вздымалась.

– Любит он тебя? – спросила она наконец тихо, прерывающимся голосом.

– Зигрид!..

– Любит он тебя? – повторила она громче, требовательно.

– Разве могла бы я в это поверить? – ответила Ирис тихо, после недолгой паузы. – Он, человек на вершине жизни, сильный телом и духом, а я лишь глупое юное существо, едва-едва начавшее жить, – нет, Зигрид, я не настолько тщеславна и самонадеянна!

– А ты его любишь? – спросила Зигрид, тяжко дыша.

Ирис не ответила. Она откинулась на подушки и закрыла глаза.

– Ты его любишь? – повторила Зигрид тихо, но с прежней угрозой в голосе.

– Отправляйся спать, сестренка, – мягко попросила Ирис. – Есть вопросы, на которые не стоит отвечать, правда? Эти вопросы лучше и не задавать, Зигрид!

Та тяжело опустила руки вдоль тела.

– Извини, – произнесла она глухо. – А теперь спокойной ночи.

И медленно, едва передвигая ноги, она покинула комнату, тихо и осторожно закрыла за собой дверь. Но у себя она остановилась в беспокойстве и погрозила кулаком в ту сторону, где дремала Ирис.

– Теперь я снова ненавижу тебя, – процедила она, – так что будь со мной поосторожней!

И со стоном, разметав волосы, бросилась она в кровать, где и лежала, пока сквозь жалюзи не пробился утренний свет и беспокойный, неосвежающий сон не смежил ее утомленные веки.

На следующий день в обеденное время общество довольно организованно собралось у экипажей перед воротами Прато на площади Виктора Эммануила: граф Эрленштайн с обеими дочерьми, мадам Кризопрас с Борисом и Сашей, князь Хохвальд, кавалер Спини и княгиня Укачина, урожденная Кризопрас, сестра покойного генерала, которая постоянно жила во Флоренции со своей компаньонкой, а сегодня взяла на себя обязанность сопровождать мисс Фуксию Грант, хотя эта независимая молодая дама совершенно не ощущала нужды в такого рода фрейлине.

Мисс Фуксия Грант, путешествовавшая одна, в сопровождении лишь посыльного и горничной, очень удивилась, когда ей дали понять, что ей необходим своего рода эскорт в виде дамы постарше. Хотя американка с готовностью шла на многие компромиссы, против этого она оборонялась с похвальной энергией, объясняя, что подобные подставные «мамаши» внушают ей непреодолимое отвращение. Так же спокойно, но твердо она держала фронт против более мягкого обозначения – «компаньонка», ибо, по ее уверениям, ей не составляло труда самостоятельно развлечь себя и в компании с самой собой ее никогда не одолевала тоска. Так как посягательства более высокой европейской культуры отскакивали от янки-черепа хорошенькой Фуксии, не нанося ему существенного вреда, то мадам Кризопрас и ее золовка княгиня Укачина стали поочередно и по собственному почину сопровождать эту молодую «дикарку». Так как обе дамы имели на нее виды – как на будущую невестку или племянницу соответственно, – им хотелось также, чтобы она научилась вести себя по-европейски корректно. «Мисс I reckon из Нью-Йорка», конечно, понимала все эти замыслы и принимала их, посмеиваясь в кулачок над бесплодными усилиями любви. Борис Кризопрас с его обширными связями и дипломатической карьерой вовсе не казался ей совершенно неприемлемой партией, но пока она держала его в резерве армии обожателей – на случай, если не найдется какого-нибудь герцога, князя или принца, древнее имя которого она могла бы позолотить своими долларами, вознесясь при этом в «высшие десять тысяч» и став наиочаровательнейшим членом этого сообщества. Однако, так как Борис состоял-таки в «резерве», а не в отставке, она спокойно позволила двум дамам проявлять о ней материнскую заботу, ни в малейшей мере не изменив своих взглядов и образа жизни. Об руку с княгиней Укачиной явилась она к Порта-аль-Прато в назначенное время, опоздав лишь самую малость, и мадам Кризопрас уже издалека приветствовала их и так размахивала при этом своим кружевным зонтиком, что напугала лошадей.

– Пора, changez les places[103]! – закричала она, не обращая внимания на собравшуюся публику, которая с удивлением таращилась на «Inglesi». – Ну, не отправимся же мы дальше, как будто мы одни! Тут не до шуток! Все корзины для пикника здесь? Да? Bon! Саша, держись прямо! Граф Эрленштайн, вы едете с моей золовкой и со мной – наше ландо такое удобное! Мой брат составит компанию вашим дочерям. Саша, ты с нашей дорогой мисс Грант под защитой кавалера и Бориса в последнем экипаже. Voilà![104]

Торжествуя по поводу своего стратегического дара, мадам Кризопрас у себя в экипаже разместилась рядом с родственницей, хорошо сохранившейся дамой со снежно-белыми волосами, что почти компенсировало ее непривлекательность, и предоставила в полное распоряжение графа широкое и удобное заднее сиденье. Остальные распределились в соответствии с ее указаниями: мисс Грант с улыбкой пожала плечами, но осталась в хорошем настроении, Саша же просто сияла. Смуглое лицо Спини оставалось невозмутимым, а Борис, в белом фланелевом костюме с шелковой шотландской подкладкой, выходил из себя и скакал петушком вокруг экипажа с юными дамами Эрленштайн.

– Нет, эта мамина рассадка – просто с ума сойти, – прошептал он князю. – Запереть меня вместе с этой мисс и Сашей! Смехотворно! Что мне делать с Сашей? Я же с ней провожу дни напролет! Почему не отправить в наш экипаж Зигрид Эрленштайн?

– Ну, твоя мать в любом случае постаралась оградить тебя от неприятных мук известного друга с серой шерсткой между двумя охапками сена, – с улыбкой шепнул в ответ Хохвальд.

– Идите же наконец сюда, господин Кризопрас, – воскликнула, смеясь, мисс Фуксия Грант. – Или вы меня боитесь?

– И кто бы не устрашился огня ваших прекрасных глаз? – быстро отреагировал Борис, поспешив к экипажу и заняв там свое место.

Распоряжения фрау Кризопрас оказались и смущающими, и нежелательными также для сестер Эрленштайн. Ирис все еще оставалась под впечатлением пережитой ночью сцены. Она избегала внимательного взгляда Зигрид, опасалась повторения все еще непонятного ей припадка и потому находила не вполне безобидным присутствие рядом князя. Последний, напротив, заметил ее скованность, прочел проскользнувшие на милом юном личике опасения и напрасно спрашивал себя о том, что их породило. Один раз во время поездки он молча устремил на девушку глубокий и долгий вопрошающий взгляд, и это вызвало в ней быструю перемену: сначала она резко покраснела, потом побледнела, а потом глаза ее наполнились слезами…

Зигрид, напротив, казалась оживленной, в почти горячечном возбуждении, и непрерывно говорила, хотя темные круги вокруг глаз и лихорадочный румянец на щеках выдавали бессонную ночь. Она непрерывно занимала князя вопросами и рассуждениями о Флоренции и ее истории.

Князь Хохвальд спокойно откликался на ее идеи, отвечал на вопросы и возражал, если ее суждения и взгляды оказывались слишком уж резкими, смотря по обстоятельствам, – все вежливо и мирно, как подобает джентльмену, однако ничто не выдавало особенно теплого отношения к прекрасной вопрошательнице, тогда как на Ирис он поглядывал довольно часто и искал ответного взгляда испуганных детских очей.

В другом экипаже Борис Кризопрас почти смирился со своей участью, ибо мисс Грант вовлекла его в обсуждение покупки упряжных лошадей. Ее якобы затруднил выбор между двумя ирландскими полукровками рыжей масти и вороным орловским рысаком, и она попросила у Бориса совета по этому поводу – очень изящное кокетство, ибо американка давно уже приняла решение в пользу рысака и в лошадях разбиралась поболее Бориса, этого спортсмена, – на ферме отца ей случалось ездить верхом и без седла. Естественно, Борису то было неведомо, поэтому просьба мисс Фуксии очень ему польстила. Он погрузился в весьма занимательную беседу со своей очаровательной спутницей о преимуществах полукровок против чистопородных для использования в экипаже, а Саша, таким образом, заполучила в полное свое распоряжение кавалера Спини. Они говорили об искусстве и особенно – о Сашином желании посвятить себя ему полностью, так что и для этой пары, несмотря на разность их чувств, поездка прошла довольно приятно, так как и кавалер был хорошо образован, и Саша многое знала – не потому, что следовала инструкциям матери, считавшей, что девушке надлежит быть в курсе модных новинок, но потому, что следовала импульсам своего острого ума и безостановочно расширяла кругозор.

Несмотря на всё это, все, вероятно, почувствовали облегчение, когда экипажи проследовали по подвесному мосту через реку Омброне и остановились у входа в парк знаменитой виллы Поджо-а-Кайано, для посещения которого князь Хохвальд получил расширенный рermesso[105]. Сначала они отыскали хранителя виллы, который открыл для компании один из павильонов, с тем чтобы устроить там пикник. Дамы накрыли весьма соблазнительный стол из захваченных с собой припасов, и все пообедали; настроение улучшилось, и маленькое общество стало очень веселым, особенно мисс Фуксия Грант, так как она без лишних слов заняла место рядом с князем и всячески его обольщала – разговорами, горящими очами и посредством множества других ухищрений кокетства. Позже Хохвальд со смехом признавался, что чувствовал себя под этим перекрестным огнем как Мефистофель, обороняющийся от все более откровенной фрау Марты Швердтлейн, и опасался немедленного оглашения брака в церкви[106].

В конце концов поведение подопечной раздражило старую княгиню Укачину, но мадам Кризопрас ее не поддержала.

– Ерунда, Татьяна, – шепнула она ей. – У каждой зверушки свои игрушки, ну а эта маленькая удалая штучка с самого начала объявила, что приехала в Европу выйти замуж. Борис наверняка разберется с этим кокетством, если только они обвенчаются.

– Вот именно, если… – буркнула Укачина, которая тоже считала, что Борису следует жениться на богатой женщине. Почему – лучше всего знал ее кошелек!

В рукаве у нее был припрятан козырь – она пока приберегала его, но сейчас сочла нужным разыграть. И когда после обеда все откинулись на своих стульях слегка передохнуть, а господа закурили сигары, тут-то княгиня и доверила навострившей уши американке, что она последняя из княжеского рода Укачиных и имеет все основания надеяться, что императорским указом это имя и титул будут переданы Борису.

– Правда, – добавила она со вздохом, – правда, после моей смерти состояние перейдет в опеку, так что Борис сможет рассчитывать лишь на мое собственное приданое, которое титулу никак не соответствует. Но человек с такими способностями, как у моего племянника, наверняка найдет решение.

Смысл последнего высказывания был, честно говоря, довольно темен, однако не для трезво мыслящей дочери янки. Она взяла все услышанное на заметку, а затем осмотрительно спросила:

– Княгиня, а вы совершенно уверены в том, что императорский указ будет?

– Да… То есть Борису придется доказать, что его доход находится на должном уровне – проценты не менее пятисот тысяч рублей, – доверительно поведала Укачина.

– Мелочи, – вот и все, что сказала на это мисс Грант, пожав плечами.

Потом она задумалась. Что ж, можно стать и русской княгиней, хотя она предпочла бы титул английской герцогини или владетельной немецкой княгини – это звучало посолиднее. Тем не менее акции Бориса возросли в цене.

Сигары были выкурены, мисс Грант под странное жужжание захваченного банджо (своего рода негритянской мандолины) исполнила пару негритянских песенок для настроения, а после, оставив людей с виллы убирать корзины из-под провизии, все вышли в великолепнейший из итальянских парков у подножия последнего холма к северо-востоку от пологого Монте Альбано – в парк, по которому бродил Лоренцо Великолепный и где он сочинил свою знаменитую «Амбру». И так как общество пожелало разделиться, было решено собраться к определенному часу у подножия виллы. Все разбрелись по парку.

Мисс Грант повисла на руке у Ирис Эрленштайн и призвала к себе и Хохвальда, и Бориса, так как совершенно не собиралась погружаться в воспоминания о древней истории, а желала попытать счастья с намного более прекрасным «and far more interesting»[107] настоящим. Князь Хохвальд, однако, очень остерегался показаться interesting, так что предоставил возможность показаться прекрасным и компанейским своему племяннику; мисс Фуксия вскоре переключилась и вдвоем с Борисом устремилась вперед, предоставив Хохвальду с Ирис следовать за ними. Теперь они находились в своего рода лабиринте, откуда направо и налево разбегались узкие тенистые проходы, и, когда впереди идущая пара вдруг исчезла за плотной и высокой тисовой изгородью, тут на все более и более прояснявшемся лице Ирис появилась прежняя светлая и проказливая улыбка.

– Сейчас я с удовольствием удрала бы, – шепнула она, остановившись, и, когда Хохвальд вопросительно посмотрел на нее, объяснила: – Чтобы самой увидеть виллу – в одиночестве. Понимаете такое удовольствие, ваше сиятельство? Никто не идет за тобой, даже лакей по обязанности, и не нужно слушать, что мадам Кризопрас считает эту мебель барахлом, а живопись – закопченной мазней, что мисс Грант находит новую обстановку более удобной и красивой, и вокруг – ни одного человека, который не имеет представления о витающем там духе великих Медичи, он ведь должен там быть! Я совсем не предвидела, что со своей идеей посетить виллу Поджо угожу в центр осиного роя, – заключила она с потешным раздражением.

– Что ж, графиня, могу признаться – я тоже подумывал о побеге, – ответил Хохвальд, улыбаясь ее возмущению. – Подумайте, я ведь долго жил затворником и внезапно попал в общество, чего избегал в течение двадцати лет. Мне тоже такие массовые походы по дворцам кажутся ужасными. Что, если мы вдвоем, вы и я, проберемся тайными тропами и осмотрим виллу до того, как туда явятся все остальные?

– Чудесно! – возликовала Ирис. – Это было бы великолепно. Но, – тут она внезапно запнулась и договорила: – Но что на это скажет Зигрид?

– Вот тогда и услышим, – ответил Хохвальд почти высокомерно. – Идемте, графиня, позвольте вас похитить!

– С превеликим удовольствием, – засмеялась Ирис, и они, быстро шагая, свернули в узкую аллейку, которая выходила прямо к южному фасаду виллы. – Только сейчас я начинаю радоваться этому дворцу, любимому месту Лоренцо, Козимо, и его бедной Элеоноры, и Бьянки Капелло! И ни один лакей за нами не пойдет?

– Этого я не допущу, – пообещал Хохвальд. – Иногда титул может еще сослужить хорошую службу, и тогда «князь» звучит как «сезам»…

Весело болтая и не теряя времени, они шли дальше, но Хохвальду казалось, что его прелестная спутница иногда вновь со страхом посматривает по сторонам, – впрочем, по мере их движения все реже и реже, ибо природное обаяние личности Хохвальда благотворно воздействовало на солнечную натуру Ирис, и если какие-то тучи и облачка и грозили ее юной душе, то все они уплыли туда, во тьму, из которой пришли, и теперь она без оглядки, по-детски, могла радоваться их тайной экспедиции.

Как князь Хохвальд обещал, так все и произошло: чары его титула и соответствующие княжеские mancio[108] за запрашиваемое permesso открыли перед ним и Ирис врата этого рая, и они в одиночестве прогулялись по великолепным залам. Они говорили лишь о тех давно прошедших днях, когда Медичи со двором проводили здесь лето, о посещении императора Карла V и той ужасной трапезе, которую Бьянка Капелло приготовила здесь, как говорят, своему шурину и смертельному врагу, кардиналу и позже – великому герцогу, той трапезе, жертвой которой стал ее собственный супруг, вознесший ее на трон. Также зашли они в покой, где она сама, теперь все потерявшая, съела остатки смертоносных засахаренных фруктов и умерла; постояли рядом с драгоценным ложем прекрасной венецианки. Потом от этих темных воспоминаний их избавило «Подношение даров» Андреа дель Сарто с его волшебством цвета. И когда они стояли перед стенной росписью Франчабиджо «Триумф Цицерона», Ирис поинтересовалась:

– Но это же поклонение Козимо Первому, у Цицерона ведь его черты?

Тут Хохвальд совершенно неожиданно спросил:

– Почему сегодня, во время нашей поездки, графиня, вы выглядели такой несчастной, почти испуганной?

Ирис ответила тихо, после некоторой паузы, не сводя глаз с фрески:

– Зигрид сегодня ночью была нездорова и говорила так путано, будто в жару, и это меня напугало…

– И что же графиня Зигрид сказала? – доискивался князь с таким нежным интересом, словно он говорил с ребенком, и из-за его теплого сердечного тона на глазах мучившейся, первый раз в жизни мучившейся юной девушки выступили слезы.

Но она не ответила, только покачала головой.

– Я вижу, это вас потрясло, не расстроило, но действительно очень задело, – продолжил Хохвальд в том же тоне. – Что же, совсем плохо было? Мне действительно нельзя об этом знать?

– Лучше не надо, – пробормотала она, отвернувшись.

– Но мне хотелось бы разделить ваши невзгоды, – упорствовал он. – Разделенная боль – уже лишь половина боли, мне невыносимо видеть, как вы страдаете. Только не вы! Нет!

– Нет? – спросила она сквозь слезы, и лицо ее озарилось счастливой улыбкой.

Тогда Хохвальд схватил ее маленькую изящную руку и заглянул ей в глаза.

– Можете ли вы доверять мне, графиня? – мягко спросил он.

– О да! – ответила она без всякого сомнения. – Вам я все могла бы сказать, все! Я доверяю вам с того самого момента, когда вы позавчера вечером вошли в Сашино ателье. Кавалер назвал бы это магнетизмом родственных душ, не правда ли?

– Все равно, как это называется, графиня, в любом случае это делает меня счастливым, очень счастливым, – ответил князь тепло, при этом продолжая сжимать ладошку Ирис в своей руке. – И потому я не могу смотреть, как вы страдаете. У вас были такие испуганные глаза, будто что-то неслыханное, чудовищное все еще звучит в вас, разве не так?

– О, как хорошо вы все поняли! – воскликнула Ирис удивленно. – Да, мне пришлось справиться с этим самой – я не захотела говорить папе, чтобы не расстроить его, и, в конце концов, ведь Зигрид права…

Она вопрошающе взглянула на него, однако он покачал головой:

– Как что-то может оказаться правильным, если настолько выводит вас из равновесия? – произнес он так нежно, что у Ирис на глаза снова навернулись слезы. – Если бы вы мне рассказали, в чем дело, надеюсь, я смог бы что-то посоветовать. Но, вероятно, это слишком дерзкая просьба?

Мгновение Ирис с собой боролась, а затем взглянула на него прямо, серьезно, но со всем очарованием невинности ее чистой души в ясных синих глазах.

– Да, я скажу вам, да, – сказала она тихо. – Вы же здесь лучший судья. Зигрид обвинила меня в том, что я вела себя навязчиво и не по-женски, когда говорила с вами о своей тоске по Северному морю. Вам тоже так показалось? Если да, то простите меня, ибо, видит Бог, я сделала это без умысла, как то заподозрила Зигрид… О, теперь у вас такое серьезное, почти мрачное лицо – Зигрид была права!

– Нет, Зигрид неправа! – возмутился Хохвальд. – Неужели для того вас холили и лелеяли в родительском доме как экзотический драгоценный цветок, чтобы родная сестра одним махом стряхнула цветочную пыльцу с чистой детской души? Хвала Богу, что это была лишь жестокая, но неудачная попытка, которая ранила, но не нанесла большого ущерба. Ирис, вы, прелестный чистый цветок, вели себя не по-женски? Или было сказано что-то похуже? Боже на небесах, как это возможно! – воскликнул он вне себя, когда Ирис, покраснев, отвернулась.

– Нет, нет! – сказала она умоляюще. – Она не имела в виду ничего ужасного, просто была больна, перевозбуждена сверх всякой меры, иначе осталась бы милой и доброй со мной, как обычно. Может, мне все же не стоило вам говорить?..

– Вы уже сожалеете, что доверились мне?

– Лишь потому, что вы рассердились на Зигрид. Я этого не хотела, – прозвучал кроткий ответ.

Хохвальд молча прошелся по залу туда-сюда. Потом остановился перед Ирис.

– И потому, значит, вы сначала не хотели идти сюда со мной, – заговорил он. – Так что сестре удалось лишить вас беспечности и непосредственности, но вы все равно утверждаете, что она не это имела в виду? Пусть будет так – не хочу омрачать вашу веру в сестру. Позвольте мне задать лишь один вопрос: не кажусь ли я вам слишком старым, чтобы защитить вас?

– Почему вы все время заговариваете о своем возрасте? – спросила она в ответ, попытавшись засмеяться.

– Но я ведь немолод – я гожусь вам в отцы. Отсюда и доверие, которое вы ко мне почувствовали, – сказал Хохвальд с заметным напряжением в тоне и во взгляде.

Ирис, однако, покачала головой.

– Я знаю многих господ в возрасте, к которым не испытываю ни малейшего доверия, – возразила она с улыбкой.

– Но доверяете мне – по какой причине?

– Не знаю, – ответила она просто. – Должно быть, это исходит из сердца.

– Из сердца, – повторил он, тронутый до глубины души. – Ирис, верите ли вы, что это самое сердце – ваше юное, чистое, ничем не растревоженное девичье сердце могло бы полюбить этого старого мужчину, меня? Я имею в виду не доверчиво-детскую любовь, но великую, святую, безусловную и безграничную любовь невесты…

Он замолчал в наиглубочайшем, сильнейшем движении, так как она внезапно побледнела и стояла перед ним, оцепенев, широко распахнув испуганные глаза и сжав руки.

Он взял ее руки в свои и низко склонился перед ней.

– Ирис, я люблю тебя всем сердцем, – сказал он просто и потому очень убедительно.

– Возможно ли это? – сказала она, и дыхание ее прерывалось. – Я, наверное, сплю… Вы любите меня, вы, явившийся мне как бог Солнца, полюбили меня? Меня, бедную глупую девчонку, недостойную внимания такого мужчины, как вы… О, не шутите со мной так!

Тогда нежно, любовно он заключил ее в объятья и поцеловал в бледные губы.

– Благодарю за это невольное, сладчайшее признание в любви, – сказал он тихо. – Итак, ты и правда хочешь стать моей? Ты, юная, расцветающая весна, и я, стоящий на пороге осени? Любишь ты меня настолько, чтобы совладать с годами, которые пролегли между нами?

– Я ничего не знаю про годы – знаю лишь, что должна или любить вас, или умереть, – ответила она тихо-тихо, словно на исходе сил.

– Ирис, милая моя невеста…

И она стояла безмолвно, прильнув к его груди и онемев от нахлынувшего всеобъемлющего счастья, в большом тихом зале, сквозь открытые окна которого проникала весна, с ее солнечным светом и ароматами цветов, свежая, сильная тосканская весна с ее терпким привкусом, как будто заодно с северным Бальдером[109].

И то были мгновения чистейшего блаженства для сердец, которые через эту сладкую тягу, чудесную силу той любви, что сильнее самой смерти, так быстро и всевластно нашли друг друга.

Как гром и молния среди ясного неба, любовь обрушилась на Ирис и князя Хохвальда: последнему все было ясно, как солнечный свет, с самого первого момента, а Ирис ощущала ее как сладкую загадку, для которой не находила решения. Зигрид, задав прошлой ночью вопрос: «Ты любишь его?» – грубо сорвала перед нею этот покров, и в тихие одинокие ночные часы Ирис осознала, что только последние двадцать четыре часа наполнены для нее чудесным ощущением счастья.

И теперь она и вправду его невеста! Это кружило ей голову – пришлось даже закрыть глаза, так потрясла ее уверенность, что он ее любит, и все крепче обхватывала она его руку, тогда как он боялся увидеть, что она исчезает, как прекрасный сон о любви и счастье, и думал, как должен теперь беречь и охранять это новое, юное счастье…

Из краткого блаженства их обоих вывел звонкий смех под окном – компания собиралась внизу, чтобы совершить экскурсию по вилле.

– Давай на людях сегодня побудем еще посторонними, – сказал князь, отпуская свою невесту-эльфийку. – Завтра я приду к твоему отцу просить твоей руки. Чувствуешь ли ты себя достаточно спокойно, чтобы непринужденно встретить остальных?

Ирис улыбнулась ему снизу вверх с окончательно прояснившимся лицом и ответила с чувством:

– О, все во мне так спокойно, так мирно. Это оттого, что я, благодаря тебе, безмерно счастлива.

Князь поцеловал ее чистый лоб с таким благоговением, словно его губы коснулись реликвии. Потом он быстро шагнул к окну и выглянул наружу.

– Если почтенное общество ждет графиню Ирис и меня – мы уже наверху, – крикнул он вниз.

– Мы так не договаривались! – засмеялась мисс Фуксия. – Отделяться нехорошо!

– Хорошо, мы все аннулируем, – откликнулся Хохвальд, – и обещаем в качестве покаяния все наши предварительно полученные знания использовать во благо общества.

Зигрид, едва услышав слова князя, отшатнулась как ужаленная, первой вошла в здание и поспешила наверх, не ожидая сопровождающего. Она обнаружила Ирис и князя перед фреской Франчабиджо и подкралась к ним сзади тихо, так тихо, что ее шаги по каменному полу не были слышны.

– Цицерон – это действительно портрет Козимо. Тогда среди сильных мира сего существовал обычай превозносить себя сравнением с Античностью, – только это и услышала она из уст князя, когда повернулась уже и Ирис, спокойная, веселая, с чудесно прояснившимися глазами.

– Разве не отличная это была идея: осмотреть виллу истинно con amore[110], вместо того чтобы слушать премудрости мисс Фуксии? – произнесла она дружелюбно.

– Отличная! И кто первый предложил? – испытующе спросила Зигрид.

– Собственно, графиня Ирис – она поделилась со мной мыслью, что будет очень жаль промчаться по столь значимому месту с людьми, которые не имеют к нему ни малейшего интереса, – объяснил князь. – И так как я полностью разделял это мнение, то предложил стремительный побег, и идея полностью оправдала себя. Мы осмотрели всю виллу.

Зигрид механически кивнула – о, если б она оказалась на этом месте! Но Ирис казалась такой спокойной, такой невозмутимой… Если бы что-то произошло, это сумасбродное дитя непременно чем-нибудь да выдало бы себя!.. Зигрид Эрленштайн не знала о том, что счастье дарит покой и уверенность.

Потом подоспели и остальные, и началась та самая групповая экскурсия по вилле под болтовню, с беглым осмотром, которому ничего не стоит обернуться настоящей пыткой, если хочется посещаемое место рассмотреть как следует. Только когда в старом дворце очередь доходит до общительных призраков, внимание слушателей несколько сосредоточивается, чтобы потом спровоцировать скептиков на шуточки. Чичероне, которого прежде князь отослал, теперь вновь объявился в обществе, рассчитывая на щедрые чаевые. Он с приятной широтой поведал о не ведающих покоя духах великого герцога Франческо I и Бьянки Капелло, которая ночь за ночью показывается на пути из маленькой столовой в спальню; ее уже многие видели и смогли узнать по портрету кисти Бронзино[111], по рыжевато-золотым волосам, белому лицу с маленьким ртом, ямочкам на щеках и большим карим глазам – опасная, нечестивая, губительная красота!

– Если б только кому-то из нас удалось лицезреть такое прекрасное привидение, – вздохнул Борис Кризопрас.

– Тоска по прекрасным женским привидениям – что-то новенькое для вас, – кокетливо поддразнила его мисс Фуксия. – С каких пор вам недостает красоты в ее смертном обличье?

– Относительно Бьянки Капелло мне очень хотелось бы знать, где заканчивается правда и начинается вымысел, – вбросила Саша. – Действительно ли она была преступницей или просто слишком честолюбивой женщиной?

– Она была и тем и другим, милостивая государыня, – ответил Спини. – Трудно сказать, насколько она посодействовала смерти своей соперницы, великой герцогини Иоанны Австрийской и ее сына, но что она устранила несчастного Бонавентури, подсунула сына великому герцогу и здесь, в Поджо, угощала своего смертельного врага кардинала, которого видела насквозь, теми отравленными апельсинами, жертвой которых пал ее собственный супруг, – это, кажется, находит исторические подтверждения. Если пожелаете, я принесу вам как-нибудь результаты моих архивных изысканий о великой герцогине Бьянке Капелло – они чрезвычайно интересны!

– Вы хотите написать историю этой венецианки, кавалер? – полюбопытствовал граф Эрленштайн.

– И да и нет, граф, – ответил кавалер. – Я действительно собираю материал на тему «Демон в женщине» – этот набросок сильно меня увлек и стал предметом постоянных изысканий. Чтобы проиллюстрировать мои наблюдения, я собираю сведения об известных и неизвестных преступницах всех земель и предпринимаю углубленные исследования архивных и судебных дел. Надеюсь, однажды мой труд внесет важный вклад в изучение психологии.

– Ох, какая ужасная тема, – сказала Ирис, поеживаясь, как от ледяного ветра. – И эти жуткие исследования глубин сердца и души действительно вам в радость?

– Глубины человеческого сердца – источник мудрости, графиня, – совершенно серьезно возразил Спини.

Зигрид пожала плечами.

– Что делать, уж такой чудила[112], – пробормотала она.

– Вне всякого сомнения, ужасное в высшей степени притягательно, – заметил граф Эрленштайн со вздохом.

– Вы сможете написать несколько томов на примерах одной лишь вашей чудесной родины, bella Italia! – воскликнула Зигрид. – Вероятно, идею этой работы подсказал вам список ваших соотечественниц, чудовищ в женском облике?

– Скорее всего, – Спини ответил на этот маленький выпад, один из многих, которыми Зигрид хотела его раздражить или вывести из себя, очень спокойно.

– Или для вдохновения хватило и одной лишь Лукреции Борджиа? – спросила она насмешливо, слегка уязвленная, в свою очередь, его невозмутимостью.

– Лукреция Борджиа, пока жила в Риме, очень много грешила, но преступницей не была никогда, – парировал кавалер. – Ценный труд вашего соотечественника Грегоровиуса подтвердил это документами. К сожалению, богатая ужасами пьеса Гюго и опера Доницетти завоевали больше доверия, чем труд большого немецкого ученого.

– И нас, немок, вы тоже планируете почтить в вашем труде примерами?

– Безусловно, иначе он оказался бы неполным. Демон не обошел стороной и немецких женщин. Несколько недель назад я случайно обнаружил у одного художника-немца старую, очень старую, пожелтевшую газету – она лежала на дне ветхого сундука, использовалась как обертка, а так как я большой любитель старых бумаг, то попросил разрешения забрать ее. В этом листке – пятнадцати- или даже двадцатилетней давности – сообщалось о начале слушания в суде присяжных против знатной молодой дамы, которая без видимой причины, так как она характеризовалась как счастливая супруга и мать, застрелила своего мужа. Она отпиралась от своего деяния с такими спокойствием, холодностью и цинизмом, какие в столь юном существе казались поистине пугающими, но, кажется, свидетельские показания были неопровержимы.

– И как звали эту… даму? – спросил граф Эрленштайн после паузы слегка дрогнувшим голосом.

– О, сейчас точно не вспомню – забыл имя, – ответил кавалер, явно увлеченный этим разговором. – Но демон, который овладел душой этой женщины так загадочно, без всяких оснований, так кажется, по крайней мере, пробудил мой интерес. Я попросил антиквара добыть для меня газеты с рассказом об этом происшествии, и буду их изучать, соединять. Мне не терпится также узнать, понесла ли эта женщина наказание или в ходе слушаний всплыли какие-то оправдывающие ее данные. Это имя – почти вспомнил – немецкие имена всегда даются мне с трудом – что-то там Штайн… Штайн… нет Берг… Ре… Corbomonte![113] Я всегда переводил это имя, чтобы лучше запомнить… Равенсбург или… берг!

– Позвольте вас поторопить, милостивые господа! – вмешалась мадам Кризопрас, которой рассказ Спини порядком наскучил. – Мы же не хотим простудиться по дороге домой, а после захода солнца здесь, на лугах, это очень даже возможно. Так что avanti, avanti!

И взяв графа Эрленштайна под руку, она двинулась вперед.

– Мне всегда ужасно грустно слышать такие истории! – в свою очередь воскликнула Ирис. – Зачем искать мудрости лишь во тьме человеческого сердца? Мне по душе мудрость, исходящая с высот жизни, от света!

Князь Хохвальд, на лице которого застыло выражение боли, до этого момента не спускавший с кавалера странно напряженного взгляда, теперь обернулся к прелестной собеседнице с невеселой улыбкой.

– И все же именно таким солнечным созданиям слишком часто приходится погружаться в эти темные бездны жизни, – произнес он печально и шепнул ей на ухо: – Храни тебя от этого Господь, любимая.

Зигрид все это видела и ломала голову над решением загадки. Почему князь смотрел на кавалера с таким напряжением? Откуда эта болезненная гримаса на его открытом лице? И что же он шепнул Ирис на ухо?

«Как хотелось бы оказаться уже дома», – простонала она, опуская больную голову. И тут ее осенило… Князь видел, что Ирис не по душе рассказ Спини, и таким напряженным он выглядел оттого, что хотел оградить ее от неприятного. Да, так и есть… Это невыносимо!

Однако и этот день, как и все предыдущие, склонился к закату, и солнце село раньше, чем общество снова оказалось у входа в парк, где давно уже поджидали экипажи… Мадам Кризопрас хотела было ввести прежнюю рассадку, но натолкнулась на сопротивление: каждый желал ехать прямо к себе, а при прежнем размещении всем пришлось бы вновь меняться местами, достигнув пьяцца Кавур. Однако ей удалось настоять, что Борис должен занять место в одном экипаже с княгиней и мисс Грант, тогда как с ней самой поехали князь и кавалер. В самой глубине своего сердца мадам Кризопрас не сильно расстроилась бы, если б кавалер слегка потеплел по отношению к Саше, пусть даже и в расчете на ее состояние. «Лучше такой нищий лаццарони[114], чем совсем никого», – рассуждала она скорее практично, нежели с любовью.

После захода солнца резко похолодало и быстро стемнело, насколько вообще опаловые сумерки тосканской весны можно назвать темными. Однако резкое изменение температуры все же не вызывало таких опасений, как белый призрачный туман, поднимавшийся с лугов и причудливо паривший, перетекая то туда, то сюда, как призрачное воинство. И в то время, когда в экипажах у мадам Кризопрас и княгини Укачиной беседа велась бодро и почти без пауз, у Эрленштайнов было совсем тихо. Граф сидел задумчивый и погруженный в себя, Зигрид откинула разболевшуюся голову на подушку, а напротив них расположилась Ирис, довольная, что может погрузиться в блаженные мечты, – только сейчас она по-настоящему осознала пришедшее к ней юное счастье; ее прелестное лицо светилось и казалось прямо-таки ангельским.

Дома граф Эрленштайн тут же удалился к себе, так как, по-видимому, очень устал, и попросил только что-нибудь перекусить. Зигрид тоже тотчас поднялась, ничего не захватив, в свою спальню, а Ирис пару часов помечтала одна в своей уютной девичьей комнатке. Потом она тоже отправилась наверх – тихо, очень тихо, чтобы не разбудить Зигрид, и как же она была испугана, застав сестру в свой спальне, бледную и с тем же мрачным, почти ненавидящим взором, как и предыдущей ночью.

– Наконец-то! – сказала она, вставая. – Я уж боялась, что ты и вовсе не явишься.

– А я думала, ты давно спишь.

Зигрид подняла руку, как будто желая отсечь все дальнейшие слова, и подошла к Ирис близко, так близко, что та почувствовала ее тяжелое дыхание на своем лице.

– Тебе нечего мне сказать? – спросила она тихо и настороженно.

Но Ирис с содроганием подумала о прошлой ночи.

– Нечего, – ответила она.

Тогда Зигрид резко отвернулась и без «доброй ночи» отправилась к себе. Ирис же тихонько задвинула защелку на двери между их комнатами, замкнула другую дверь, которая вела в коридор, и только тогда смогла вздохнуть свободно и опустилась на кровать, словно освободившись от неопределенного, но невыносимого страха.

На следующее утро от Саши принесли записку: она предлагала сестрам Эрленштайн съездить с ней в Сан-Марко, чтобы увидеть фрески Беато Анджелико. Борис был занят покупкой лошадей с мисс Грант – об этом Саша предусмотрительно их уведомила. Ирис, сославшись на головную боль, попросила разрешения остаться дома, – в действительности она была не в состоянии сегодня наслаждаться шедеврами благочестивого монаха, сегодня, когда через несколько часов все должно было решиться! Зигрид же приняла Сашино приглашение, хотя ее не слишком занимало искусство старых флорентийцев… Возможно, ее вдохновила Сашина приписка-постскриптум, которую она скрыла от сестры: «Надеюсь, нам составит компанию дядя Хохвальд». Около десяти часов Зигрид покинула дом, чтобы отправиться к вилле Кризопрасов, а Ирис взяла скрипку и пошла наверх, чтобы не потревожить музыкой отца.

Пока она водила смычком по струнам, биение ее сердца улеглось, и на нее вновь снизошел истинный покой. Смычок, как всегда, охотно следовал за ее мечтами и мыслями и воплощал их в дрожащих золотых звуках, отражая движение ее чистой души, ее только что проснувшегося юного сердца в милых, простых, целомудренных образах. И в этом громком и красноречивом, но только ей понятном диалоге она утратила счет времени, так что даже не заметила, как оно – в других случаях тяжелое на крыло – скользило на волнах звука. Зачем ей волноваться? Разве не прекраснейший мужчина ищет ее руки? Разве не будет ее отец горд, что его маленькая дочь, его солнышко стала желанной для такого человека?

Она счастливо улыбнулась этой чудесной уверенности, и ее скрипка выдала торжественный победный марш.

Тут дверь открылась и вошла Зигрид.

– Как, уже вернулась? – удивилась Ирис.

– Уже час дня, – сухо ответила сестра.

– Час! – Ирис провела рукой по лбу: это она так замечталась со своей любимой музыкой?

– Я слышала внизу, будто здесь побывал князь Хохвальд, – легко заметила Зигрид, и удивление в глазах Ирис при этих словах подтвердило то, о чем уже доложил ей Убальдо: сестра этого посещения не заметила и ничего о нем не знала.

Ирис, растерявшаяся и удивленная, убрала скрипку в футляр и пригладила волосы – он был здесь, и отец не послал за ней?

Во время последовавшего далее pranzo граф Эрленштайн был тих, погружен в себя и оставался таким и позже, когда вышел с дочерями прогуляться. Наблюдательной Зигрид показалось лишь, что он часто и с бесконечным сочувствием смотрит на Ирис – бледную и, кажется, готовую разрыдаться, что вряд ли, впрочем, стало причиной для такой необычайной отцовской нежности. Но ни Зигрид, ни ее сестра, ни сам граф не задавали вопросов – просто нечто плавало над маленьким семейным кругом, как грозовые облака, и никто из троих не знал, уплывут они прочь или шторм все же разразится. Так прошел этот день, прошла и еще одна длинная тревожная ночь…

Зигрид получила правильные сведения – графу Эрленштайну доложили о визите князя Хохвальда около двенадцати часов, и тот с радостью принял дорогого и почитаемого соотечественника, завел речь о вчерашней поездке. Но Хохвальд не поддержал этот разговор.

– Господин граф, – начал он, – сегодня меня привело к вам серьезное дело, столь серьезное, что от этого зависит счастье моей жизни.

– Вы в наивысшей степени заинтриговали меня, дорогой Хохвальд, – произнес граф удивленно, предлагая тем временем гостю расположиться в кресле в той нише у окна, где он сам сидел за чтением. Но князь не стал садиться – остался на ногах, взявшись руками за спинку стоящего рядом стула.

– Господин граф, я имею честь просить у вас руки вашей дочери, графини Ирис, – сказал он торжественно, очевидно глубоко взволнованный.

Граф Эрленштайн недолго молча смотрел на своего гостя, затем опустился в свое кресло и закрыл лицо обеими руками, и в комнате стало так тихо, что тиканье часов на каминной полке звучало подобно ударам молота.

– Господин граф, как мне истолковать это ужасное молчание? – сдавленным голосом князь прервал тишину, становившуюся невыносимой, – тягостную, предвещающую беду.

Тогда Эрленштайн убрал руки от лица, выражавшего глубочайшую душевную муку, и дрожащими пальцами вытер со лба капельки холодного пота.

– Я считаю, Ирис счастливица, раз она завоевала ваше сердце, – наконец с усилием заговорил он. – Но прежде чем я позволю себе радоваться счастью любимого ребенка, честь вынуждает меня сделать вам одно признание, доверить, в свою очередь, вашей чести большую тайну…

Князь кивнул в знак согласия, не прибавив ни слова. Но почему атмосфера в комнате внезапно стала такой тяжелой, такой удушающей, почему вдруг у него зашумело в ушах, а перед глазами замерцало красное, словно кровь?..

– Ирис не моя дочь, – голос графа Эрленштайна прозвучал приглушенно.

– Не ваша дочь? – повторил Хохвальд механически.

– По плоти – не моя, но все же она мое дитя в духе и в сердце, – продолжил граф Эрленштайн еще тише. – Хотели бы вы узнать, кто она?

– Да. Имею на это полное право, – прозвучал напряженный ответ.

– Ирис – дочь моей сестры Марии фон Равенсберг.

Тут князь Хохвальд так судорожно схватился рукой за спинку стула, что тот опрокинулся. Затем он на миг прижал руку к глазам, как при головокружении, и прислонился к стене, бледный, с пустым взором, вмиг постаревший на десять лет…

Оба мужчины долго молчали. Наконец первым заговорил граф.

– Мы взяли к себе ребенка – Марию Розу Ирис, – как только… когда ее мать покинула дом, – начал он тихо, будто потерявшись в воспоминаниях, – и поскольку сложно было даже вообразить, каким испытаниям это бедное дитя подвергнется в мире, если будет носить на себе каинов знак, я решился воззвать к милосердию короля. С полного согласия всемилостивейшего господина мы совершили обман во благо, призванный уберечь юное человеческое существо от бед и горестей… Мы распространили слух о смерти маленькой и слабой Марии Розы фон Равенсберг и дали ей воскреснуть под третьим крестным именем Ирис в качестве близняшки нашей собственной единственной дочери Зигрид. Уединенная жизнь в Каире очень упростила задачу – там она считалась нашей старшенькой, а на итальянском побережье, где мы потом много лет жили в полном уединении, старшая и младшая стали парой близнецов. Они обе ничего другого не знают, обе честно и поровну получали нашу любовь. Вот так Ирис и расцвела в солнечном свете, вдали от ужасных теней ее происхождения, и моя единственная ежедневная молитва – чтобы она никогда не узнала, чье она дитя. Но честь обязывает меня открыть всю правду мужчине, который ищет ее руки и кажется мне гарантом ее счастья.

Князь Хохвальд склонил голову в знак согласия.

– Извините меня, – сказал он, не без усилия совладав с собой, – удар был столь внезапным, столь неожиданным… Одному Богу известно, в какой момент Он нас, сильных в миру, повергнет на землю.

– Да, это так, – серьезным тоном ответил граф и нерешительно спросил: – А… а Ирис знает?..

– Со вчерашнего дня… На вилле Поджо, – ответил Хохвальд со стоном. – Она обещала разделить со мной жизнь, осветить ее солнечным светом…

Он не мог дольше говорить.

– Бедная малышка Ирис, – сказал граф Эрленштайн тихо. – Бедный цветок, который обречен на увядание едва расцветшим. Она, конечно же, возможно, не погибнет от этого сразу, но и не преодолеет никогда. Она теперь так же глубоко, как… как ее отец. Бедная малышка Ирис!

Князь Хохвальд поднял обе руки, словно защищаясь от терзающих его слов, словно не желая больше их слышать.

– Позвольте мне уйти, граф, и пережить это в одиночестве, – попросил он. – Мне нужно прийти в себя…

– Да, идите, – сказал Эрленштайн, вставая. – Не стоит об этом и говорить. Ирис придется это как-нибудь перенести…

После краткого рукопожатия Хохвальд удалился и оставил графа наедине с мучительными размышлениями.

«И в нем я обманулся, – с горечью подумал он, глядя вслед князю. – Мне казалось, он сильнее, что он свободен от предрассудков… И тверже в своих чувствах. Но, с другой стороны, имею ли я право требовать всего этого для моего бедного солнышка, могу ли вообще осмелиться думать, что мужчина, дворянин, внесет в свою безупречную родословную герб, заклейменный палачом, и имя, отмеченное каиновым знаком? Нет, я несправедлив к нему: перед его глазами, как черный призрак, возникла теория наследования, от которой он не должен и не может уберегать свое потомство. Бедная малышка Ирис! Что я ей скажу, если она спросит?..»

Граф Эрленштайн и правда был несправедлив к князю Хохвальду. Того на мгновение сбило с ног не имя Равенсберг и не теория наследственности, это были мысли, воспоминания совсем иного рода, и они терзали его ужаснее и болезненнее, чем коршун прикованного Прометея. Быть одному, одному, бежать прочь от шума большого города – к этому он стремился прежде всего. Но куда? Где это возможно? Тут он вспомнил про обитель францисканцев, в горах, во Фьезоле, – в монастырскую рощу редко забредают чужаки. Он сел в экипаж и велел везти его прочь, и не заметил ничего из превосходных видов на долину, на горы и город, которые извилистая дорога в изобилии предлагала глазу, и был рад, когда экипаж достиг террасы и там остановился. Князь Хохвальд приказал кучеру распрячь лошадей и дожидаться его; потом поднялся еще выше и вздохнул полной грудью, только когда ворота монастыря распахнулись перед ним и брат-привратник с дружелюбной улыбкой пропустил его внутрь.

День был теплым, но в роще, где росли лавры и кипарисы, царила прохлада, и витавший здесь дух глубочайшей меланхолии облегчил страдания князя, однако его душу снова охватила безымянная боль. Он опустился на свое любимое место у подножия креста и прижался к мшистой земле лицом, чтобы удержать рвавшийся из груди вопль.

– Это не… Не это… – простонал он. – Боже, как Ты позволил этому случиться! Разве недостаточно было долгих двадцати лет? Должен я искупать это и теперь, когда лучезарное дитя вошло в мою жизнь, когда меня поманили новая жизнь и несказанное счастье? Неужели людские деяния и покаяние такой уж прах на ветру, такая мелочь перед лицом Всемогущего, что Он все равно ударит там, где больнее всего, тем, что медленнее и горше всего убивает? – И, изнемогая под грузом душевной боли, он взялся правой рукой за основание креста, а левую прижал к больному лбу.

– Все суета, и эта боль пройдет тоже, – произнес глубокий спокойный голос позади него.

Это был настоятель монастыря, который молился в роще и заметил гостя. Тот поднялся и кивнул с серьезным видом.

– Я знаю, смерть положит конец этой боли, – сказал он. – Но до тех пор…

– До тех пор мы приносим ее к подножию креста в качестве жертвы, – ответил настоятель мягко. – Мы рождены для боли, и для большинства людей она необходима, чтобы привести свою душу к Богу и Его познанию. Верно и другое, что кого-то к Богу ведет счастье – именно так они находят путь к всеобщему добру. Но счастье может даровать спасение лишь немногим.

– Почему? – спросил Хохвальд яростно. – Когда мы счастливы, мы склонны благодарить за это Бога, ведь счастье – Божий дар. Как же может быть, что только немногие обретают его для спасения?

Тогда настоятель отошел на несколько шагов в сторону и сорвал одно из растений.

– Смотрите, друг мой, – сказал он, – это дурман-трава, которая содержит в себе страшный, губительный яд. Но все же Бог взрастил и ее, ибо в руках врача – опытного, знающего – она становится лекарством. Понимаете сравнение?

– Да, отец мой, и благодарю вас за него, – произнес князь устало и сломленно. – К сожалению, эта метафора ко мне больше не имеет никакого отношения, и однажды я еще появлюсь здесь и попрошу вас о приюте.

– Келью у нас вы можете получить в любое время, – сказал настоятель спокойно. – Но все же: уверены ли вы, что ваша боль неисцелима? Ничего нет обманчивее, чем боль и радость, ничего нет скоротечнее, чем они.

Хохвальд склонил голову и задумался – не о постоянстве глубокого своего несчастья, ибо оно определило всю его жизнь, но внезапно ему пришла в голову мысль довериться этому простому францисканцу с умными и добрыми глазами.

– Я хотел бы рассказать вам одну историю, отец мой, – сказал он, быстро приняв решение. – Есть ли у вас время выслушать меня?

Настоятель бросил проницательный взгляд на, как ему подумалось, совершенно особенного гостя.

– Вашу историю, сын мой? – с расстановкой спросил он.

– Пусть будет так – мою, – ответил князь, помолчав. – Двадцать лет минуло с тех пор, как я рассказывал об этом – в исповедальне, господин настоятель, но сомнение осталось… Заноза в сердце не дает мне покоя, и сегодня все это так же свежо, как в первый день.

– Пойдем в храм? – после некоторого колебания уточнил францисканец.

– Нет, – ответил Хохвальд. – Я же говорил вам: я получил отпущение грехов на исповеди, хотя ничего не приукрашивал, не оставил без внимания ни один уголок моего сердца.

– Человеческое сердце так обманчиво, сын мой. Оно всегда ищет и находит что-то, скрашивающее его ошибки.

– Я ничего не приукрашивал – напротив, я описал все произошедшее более мрачными красками, чем было на самом деле. И не в этом смысле меня мучили сомнения в течение всех этих двадцати лет – тогда я был слишком потрясен, чтобы оказаться неискренним. Выслушаете меня?

Вместо ответа настоятель опустился на дерновую скамейку у подножия креста.

– Слушаю, – просто сказал он.

И Хохвальд рассказал то, что так долго держал в себе. Когда он закончил, то вздохнул с облегчением – ему это пошло на пользу. Настоятель не перебивал его ни единым звуком, однако, когда гость замолчал, поднялся и встал перед князем – его внимательный взгляд проникал, кажется, до самой глубины души, – положил руку ему на плечо.

– Можете вы поклясться на кресте, сын мой, что ваши помыслы были чисты, а слова произнесены без умысла?

Хохвальд шагнул ближе к кресту, перед которым они стояли, и возложил правую руку на него для клятвы.

– Клянусь на кресте – так и было, – проговорил он торжественно.

Тогда настоятель вновь положил руку на плечо своего гостя, и в глазах его блеснули слезы.

– Так ступай вниз, сын мой, – сказал он мягко. – Спускайся вниз, обратно в мир, где и есть твое место, и введи это прелестное дитя в свой дом, и воспой хвалу Господу, за то, что Он так все устроил и во время долгого твоего покаяния взрастил для тебя самое прекрасное и удивительное искупление.

Еще долго пробыл Хохвальд наверху, в монастырском саду, под кипарисами и лаврами, в серьезной беседе с настоятелем, и когда он наконец отправился назад, то вступил в город как человек, который боролся со своими сомнениями и преодолел их.

Но, несмотря на это, он не отправился сразу в дом Эрленштайнов, ибо после душевных потрясений этого дня нуждался в покое, чтобы восстановить душевное равновесие. И в этом лучше всего ему помогала мысль о необыкновенной своей удаче. Как же он был рад, что там, наверху, решил довериться настоятелю; как убедительно и чудесно успокоительно этот седой, удалившийся от мира монах, тем не менее столь глубоко заглянувший ему в душу, доказал, что его сомнения – не более чем мыльные пузыри, которые исчезают, тают в истинном свете веры! Теперь ему казалось почти удивительным, что когда-то он смотрел на это иначе…

Ночью князь обрел покой, которого так долго искал и никак не мог отыскать. Когда на следующее утро, так рано, как только позволял хороший тон, он позвонил в колокольчик у дверей палаццо Эрленштайнов и немедленно последовал по пятам за открывшим ему слугой, граф и обе его дочери – будем их и дальше так называть – были уже одеты к выходу и стояли в коридоре, так что церемонное сообщение Убальдо: «Il principe Tedesco»[115] почти не было услышано – перед ними практически в тот же момент возникла крупная фигура Хохвальда.

– Приветствую, дорогой князь! Не пройти ли нам в мою комнату? – спросил граф Эрленштайн, которого сильно взволновало совершенно неожиданное появление Хохвальда.

Но тот не слышал: его взгляд остановился на Ирис, которая прислонилась к перилам лестницы, – бледная, с расширившимися глазами и бешено колотящимся сердцем… Казалось, она вот-вот потеряет сознание. Тогда он подошел к ней, обнял, и головка ее нежно опустилась ему на грудь – так баюкают больную птичку, и теперь оказался он с ней перед графом.

– Так что, вы не против? Отдадите Ирис за меня? – спросил он в свойственной только ему, теплой и обходительной манере.

Граф глубоко-глубоко заглянул ему в глаза, открытые честные глаза, отражение его натуры.

– Марсель, сын моего сердца, сделай ее счастливой, очень счастливой, – сказал граф, тронутый до глубины души.

И теперь они действительно вновь вошли в комнату графа, в которой Хохвальд, вздохнув, осмотрелся. «Сегодня все иначе, чем вчера», – подумал он, глядя на нишу у окна, в которой вчера принял удар, который считал самым тяжелым ударом судьбы. А теперь тот обернулся истинным благословением!

Когда князь выпустил Ирис из объятий, она без слов прильнула к груди того, кого всю жизнь считала отцом, кого любила как отца.

– Это очень-очень неблагодарно с моей стороны, что я его так полюбила, а тебя хочу покинуть? – шепнула она ему со слезами счастья на глазах.

Граф Эрленштайн ласково провел по ее светлым волосам, с которых она сняла надетую было шляпку.

– Ты следуешь зову природы и предвечному призванию, мое солнышко, – промолвил он ласково. – И я счастлив: и оттого, что ты сделала наилучший выбор, и оттого, что сама счастлива!

Тут Ирис еще раз обхватила шею графа и поцеловала склоненную к ней щеку, а затем подлетела к Зигрид, которая молча и неподвижно стояла около двери, как автомат, который кто-то забыл завести.

– О Зигрид, меня переполняет счастье! – сказала она тихо, обнимая сестру. – И потому не сердись на меня, что я не поговорила с тобой раньше, ничего тебе не доверила. Ты же видишь, я не смогла бы и слова вымолвить, пока это была не только моя тайна!

– Поздравляю, – ответила Зигрид громко, как машина. – Поздравляю, – повторила она, протягивая руку князю, – сквозь перчатку ощущался ледяной холод. И в третий раз она произнесла: – Поздравляю, – когда поцеловала щеку отца, который сердечно ее обнял.

– Теперь мы останемся одни, Зигрид! Едва ли теперь придется всерьез заниматься хозяйством, – пошутил он. – Одни, до той поры, пока ты не последуешь доброму примеру сестры!

Но Зигрид на это сказала только еще раз «Поздравляю» все тем же автоматическим, лишенным выражения голосом и потом вышла из комнаты – спокойно, медленно, почти улыбаясь…

– Папа, Зигрид определенно больна! – воскликнула Ирис обеспокоенно. – Она уже несколько дней такая странная – никогда такой не была!

– О Ирис! Ты тоже была очень бледной, когда я только пришел, – сказал Хохвальд.

Но сейчас прелестное личико, напротив, победоносно заливал яркий румянец.

– Это оттого, что две ночи подряд мне снились такие страшные сны и потому… потому что я узнала, что ты был вчера здесь и ушел, – призналась она, запнувшись. – И папа смотрел на меня с такой жалостью, так почти печально… И… и я думала, что счастью моему не бывать, что ты ушел и больше не вернешься! Но мне не хватило духу спросить, я боялась, вдруг это окажется правдой…

Тут Хохвальд с графом обменялись взглядами, которым последний ясно сказал: «Хвала Господу, что она не спросила, – что бы я мог ответить?», а потом Эрленштайн покинул комнату, чтобы помолвленные могли немного побыть наедине…

Зигрид же спустилась по лестнице и вышла на улицу: у нее не было никакого плана, она не преследовала никакой цели, ей просто требовалось выйти вон, ибо каменные стены старого дворца заговорщиков, казалось, грозили обрушиться на нее. Свернув на виа дель Проконсоло, она зашагала очень медленно, почти торжественно, пока не оказалась перед Барджелло[116], где у входа в здание остановилась карета. Не окликает ли кто-то «Зигрид»? Ради бога, никаких знакомых, не сейчас! Дверь Бадиа – церкви Флорентийского аббатства[117], напротив Барджелло, была открыта – пара торопливых быстрых шагов, и Зигрид скрылась за ней. Теперь она стояла в старом монастырском храме, все еще едва дыша и не понимая, куда обратиться. У высокого алтаря читалась последняя тихая поздняя месса этого утра, и лишь несколько верующих тут и там преклоняли колена на скамьях с плетеными сиденьями. В воздухе все еще плыл тяжелый аромат ладана, и солнце ярко светило сквозь стекла, – и тут Зигрид увидела открытую слева капеллу, которая казалась пустой, и пошла туда; там действительно никого не было, и девушка опустилась на резной молельный стул в полутемном углу и уперлась раскаленным лбом в ладони…

Над ней, на алтарной картине кисти Филиппино Липпи, прелестнейшая Мадонна улыбалась восторженному св. Бернарду, которому она явилось как небесное видение, но Зигрид не заметила этого чудесного четырехсотлетнего шедевра, гордости Бадиа, она не способна оказалась воспринять божественный покой, который здесь царил и ткался, она не слышала и колокольчика служки у главного алтаря, что знаменовало начало Серафимской песни[118], – а ощущала лишь пульсацию в висках и биение собственного сердца, и, вместо того чтобы собраться в благоговении, ее мысли кружили в дикой, исступленной нечестивой пляске…

Внезапно она почувствовала, как все они отступили, как ее члены отяжелели, и странное безволие овладело ею. Ей казалось, что она должна поймать ускользающие мысли и удержать их, но они уплывали все дальше, дальше, в необозримую даль… Тут она собрала в кулак остатки силы воли и подняла голову, чтобы… натолкнуться на пристальный, лишь на ней сосредоточенный взгляд кавалера Спини – он стоял у двери капеллы и не сводил с нее глаз.

Капелла, казалось, закружилась вокруг Зигрид в бешеном хороводе – она вытянула руки, пытаясь удержаться… напрасно… почувствовала, что падает. Но еще до того, как она упала, кавалер подхватил ее и поднес ей нюхательную соль. Это мгновенно привело Зигрид в чувство, но, все еще дрожа, она скорчилась на подставке для коленопреклонения молельной скамьи: лицо растерянное, взгляд, странно мутный, направлен прямо перед собой.

– Вы хороший медиум для гипнотических опытов, но и силы воли в вас слишком много, – прошептал после некоторой паузы Спини. – Мне не хотелось, чтобы вы на меня смотрели… Нет-нет, ничего не бойтесь, – добавил он, когда Зигрид в ужасе отклонилась, – я не повторю эксперимент.

Снова стало тихо. Зигрид тяжело дышала, и тут кавалер привалился к молельному пульту и наклонился к девушке.

– Зачем вы явились в церковь, если хотите читать из требника дьявола? – шепнул он, и она, хотя и вздрогнула, глаз не подняла…

Что позволило этому страшному таинственному человеку прочесть ее мысли? И тем не менее она не смогла противиться еще более сильному искушению: здесь, здесь, возможно, нашла она средство, чтобы…

Она с трудом приподнялась и вновь опустилась на колени так, что ухо Спини оказалось очень близко к ее губам.

– Моя сестра только что обручилась… с князем Хохвальдом, – прошептала она.

– Ах… Благородный, хороший союз двух старых домов. – Спини ответил тоже шепотом. – Такое все реже происходит в этом мире!

– Этого союза нельзя допустить – я этого не хочу! – выпалила Зигрид яростно, с горящим взглядом.

– Отчего же? – прохладно отреагировал кавалер на это заявление.

– Оттого… потому…

Дыхание у нее так перехватило, что она не могла говорить дальше.

– Не трудитесь, я знаю, – сказал Спини близко к ее уху, очень спокойно. – Еще вчера признание, что вы, Зигрид, любите князя Хохвальда, свело бы меня с ума – сегодня же больше нет. Не после этого известия. Сочувствую вам: теперь вы знаете, каково это, когда человек любит и не находит взаимности, но…

Он не закончил, так как Зигрид вновь подняла на него свои сверкающие глаза.

– Если вы действительно любите меня так, как говорите, то помешайте этому браку, – прошептала она, горячо дыша.

Кавалер отклонился назад и встал рядом со скамьей.

– Если вы меня действительно любите! – повторил он медленно. – О, это про демона в женщине, которая желает разрушить счастье всей жизни для двух человек из-за того, что избранницей стала не она! Но мы же живем уже не в чинквеченто, не во времена порошка наследников и Aqua Toffana[119]! Каким же образом мне следует расстроить этот брак? Разве я знаю препятствия к этому союзу?

– Отыщите что-нибудь, – прошептала Зигрид.

– Вся жизнь вашей сестры, день за днем, перед вами – и там что-то искать напрасный труд! Да и князь не выглядит так, будто у него в шкафу завалялся какой-нибудь скелет, – столь же тихо ответил Спини. – Так что же?

– Что? Откуда мне знать?.. Помогите же мне, помогите расстроить этот брак любой ценой! – выдохнула Зигрид, тяжело дыша.

– Любой ценой… – повторил он снова, особенно подчеркнув эти слова. – Весьма признателен, синьорина. Выходит, я bravo[120]?

При этих словах она вскочила – дрожащая, бледная, объятая ужасом.

– Bravo?! – запинаясь, пробормотала она.

– Ну да! Что же шарахаться от слова, если уж вы думаете об этом? – спросил Спини холодно. – Наемный убийца за свое ремесло получает деньги. На что могу рассчитывать я?

Зигрид вновь опустилась на колени и спрятала лицо в ладонях – у нее кружилась голова… Что она сказала? Более того, что она подумала, что этот человек прочел в ее мыслях?

– Что вы обещаете мне, если я исполню ваше желание, если я воспрепятствую этому браку? – спросил Спини у самого ее уха после недолгого молчания.

Она подняла голову, робко огляделась вокруг и начала было:

– У меня нет денег – только драгоценности моей матери…

Но он бросил на Зигрид столь испепеляющий взор, что она тут же осеклась.

– Женщина, – сказал он хрипло, – есть вещи, которых ни один мужчина не должен слышать из уст возлюбленной. Я и вправду только наемник, который должен сделать за вас грязную работу, а вы отблагодарите меня парой жалких побрякушек? О, молчите! Да будь у вас даже все сокровища Семирамиды – я все равно назвал бы их жалкими! Но нет… Вы не можете так думать, вы просто не решились произнести правильные слова, назвать правильную цену, ради которой я достал бы и свет солнца, и тьму могилы… Это ваша рука, Зигрид!

– Нет… Нет… Нет!.. – в ужасе простонала она, да так громко, что пара молящихся в основной церкви удивленно обернулись.

Спини выпрямился и взял свою шляпу с каменного выступа.

– Нет… Трижды нет! – прошипел он, совершенно побледнев и опустив на нее горящий взгляд. – Что ж, счастья вам, контессина! Возможно, вы еще отыщете какую-нибудь темную личность, которая исполнит ваше желание – за деньги. Благодарю за хорошее мнение обо мне и желаю вам помолиться с благоговением. Buon giorno, madama![121]

С этими словами он очень тихо, как и пришел, выскользнул из дверей капеллы. Зигрид вскочила было и сделала пару шагов вперед, чтобы задержать его, но потом вновь бессильно опустилась на колени.

– Я не могу, – стонала она. – Это же была бы просто месть, подлая низкая месть! Не хочу мстить, что мне с того? Будь у меня любовный напиток Изольды, – но нет, она ведь хотела дать ему смертоносное зелье, которое добросердечная Брангена подменила на любовный напиток…[122] И рядом с Тристаном не было никакой Ирис. А Ирис – моя сестра. Нельзя ненавидеть сестру. Боже, Боже мой, куда же я забрела… Помоги мне в этой сердечной нужде, помоги справиться с собой, с моими мыслями, с моими желаниями… Разве ее вина, что она, а не я, завладела его сердцем? Помоги мне, Боже мой, помоги, чтобы зло не одержало победу…

И так Зигрид молилась, богохульствовала, плакала и просила, пока установившаяся вокруг тишина не напомнила ей, что пора, пожалуй, возвращаться домой. Она собрала все свои моральные силы, чтобы казаться спокойной, и это ей удалось, ибо она была не из тех, у кого каждое движение души тотчас отражается на лице. Когда она прошла сквозь церковь в ее полуденном затишье и ступила на улицу, ее прекрасные и холодные черты казались привычно спокойными, будто никогда и не бушевал в ее душе шторм, потрясший все до основания.

И все же, несмотря на внешнее спокойствие, все в ней продолжало бушевать, – не как очистительная гроза, которая освежает воздух, не как стремительный ураган, который вмиг проносится над землей и водой, сгибая все и ломая, это был шторм, призванный губить и уничтожать, – и будь что будет…

Когда через несколько минут Зигрид вошла во дворец, Ирис слетела навстречу ей вниз по лестнице – сияющее счастье в прекрасных темно-фиалковых глазах, воплощенная радость и очарование.

– Зигрид, Зигрид! Где же ты была? Я очень за тебя волновалась! – воскликнула она.

– У меня болела голова, и я прогулялась, – ответила Зигрид кисло, но все же попытавшись улыбнуться.

– Бедная ты моя! – сказала Ирис и прижалась своей розовой щечкой к побледневшей щеке сестры. Потом она нежно поцеловала эту щеку и прошептала: – Зигрид, между нами ведь все по-прежнему, как несколько дней назад, когда у тебя было столько терпения, столько любви для меня?! Правда?

Горячие слезы навернулись на глаза Зигрид при этих ласковых словах, она молча поцеловала Ирис в лоб и прижала белокурую головку к своей груди.

– Пожалуйста, имей лишь снисхождение и сострадание, хорошая моя, милая, – попросила она тихо. – Я больна… Больна и часто сама не знаю, что говорю…

– Тихо, Зигрид, ни слова больше! Я ни в чем тебя не упрекаю и, конечно же, хочу тебя оберегать и со всей любовью заботиться о тебе, – с готовностью откликнулась Ирис.

И снова Зигрид от всего сердца поцеловала сестру: демон отступил, и она ощущала только любовь, чувствовала, что вновь способна дарить ее подружке своей юности. Но реальность вновь разрушила хорошие движения души и добрые чувства.

– Итак, ты снова моя дорогая прежняя Зигрид! – воскликнула Ирис радостно. – Та самая Зигрид, без советов и помощи которой мне никак не обойтись. Идем, – и она вместе с сестрой, обняв ее, стала подниматься по лестнице. – Только подумай, пока тебя не было, мы – то есть папа, Марсель и я – поехали к мадам Кризопрас, и я была ей представлена как будущая невестка. Смешно, правда, что этот «милый Борис» и Саша отныне величают меня тетушкой? Но все они были так восхитительно милы и сердечны со мной… Правда! И только подумай, мадам Кризопрас – или Ольга, как мне теперь положено ее называть, – произнесла долгую, очень забавную речь о недостатках долгой помолвки – мол, это было бы сомнительное удовольствие для невесты и жениха, да и всех остальных, а Марсель объявил, что ждать вообще не собирается… Но что с тобой, Зигрид? Тебе снова плохо?

– Ничего, ничего! Уже прошло.

– Бедняжка! Да, тут и папа присоединился, так что теперь наша свадьба большинством голосов назначена на первое мая. Наша свадьба, подумай только, Зигрид! И мадам Кризопрас, то есть Ольга, взялась позаботиться о моем приданом, тут она совершенно как рыба в воде, – это значит о белье и туалетах, все остальное имеется в замке Хохвальд, Марсель говорит – в огромных количествах. Так что я в сокровищницу майората по семейному обычаю внесу лишь некоторые серебряные приборы с моим гербом… Но первого мая, Зигрид! Всего несколько недель, и я стану женой, его женой! Мне до сих пор кажется, что я сплю и вот-вот проснусь… Как это вышло, Зигрид, как случилось, что он, такой богатый, чудесный мужчина, который может выбирать среди самых лучших и красивых, избрал меня, твою бедную маленькую Ирис, со множеством недостатков, с бесчисленными несовершенствами? Взаправду ли это? Или мне все снится?

За этими разговорами они поднялись в комнату Зигрид, и там Ирис остановилась перед сестрой с увлажнившимися от переживаний глазами, со сложенными руками и смиренными словами на устах… И снова сердце Зигрид растаяло, и еще раз она поцеловала Ирис в щеку.

– Он не мог сделать лучшего выбора, чем ты, – сказала она растроганно.

Но стоило Ирис выйти, как добрый дух в Зигрид ослабел.

– Иуда! Иуда! – простонала она, заламывая руки. – Троекратным поцелуем трижды предала я свою сестру! Нет, он не мог выбрать никого лучше, чем она, и все же, все же, его я ненавидеть не могу, не его, только не его…

Беспокойные и полные хлопот недели последовали за обручением князя Марселя Хохвальда с графиней Ирис Эрленштайн, суматошные и беспокойные – только такими они и могли быть при столь кратком сроке помолвки, ведь требовалось подумать о тысяче вещей. Этим занималась (правда, с помощью Зигрид) одна только мадам Кризопрас: она советовала, проверяла и выбирала, словно настоящая мать невесты, – и да, она даже съездила в замок Хохвальд, чтобы там подготовить все к приему новобрачной, так как дальше родового гнезда свадебное путешествие не планировалось. Результатом инспекции замка – серебром, бельевыми, кладовыми с фарфором и стеклом – мадам Кризопрас осталась удовлетворена и, вернувшись во Флоренцию, продолжила свою кипучую деятельность.

Для само́й влюбленной пары флорентийские весенние недели пролетели, как один прекрасный сон. Пребывание на прекрасной чужбине давало им гораздо больше свободы, чем это было бы в Германии, и когда они в обществе графа или Саши удивлялись сокровищам искусства Города цветов[123] или на целый день уезжали в окрестности Флоренции – это были часы наивысшего духовного наслаждения, часы чистого, безмятежного единения, в течение которых и ум, и сердце обоих находили обильную пищу, а их души встречались и перетекали друг в друга на бесчисленных мостах общих интересов.

Зигрид в этих поездках принимала участие редко. Для нее слишком заметно и ощутимо было родство душ, связавшее Ирис с ее женихом, при этом ей казалось, что ее саму отделяет от них высокая стена. Не будучи духовно обделенной, во многом даже и интеллектуально богатая, она все же не обладала тем теплым воодушевлением, которое отличало интересы Ирис в духовной сфере. И хотя Зигрид старательно работала над своим умственным развитием, Ирис всегда опережала ее – она двигалась вперед с сердечным жаром. Усердие Марфы – пыл Марии[124]. В этом состояла разница между ними, непреодолимая пропасть.

О сцене в церкви Бадиа Зигрид со Спини не обмолвились ни словом. Он, как и прежде, бывал у Эрленштайнов, его принимали вежливо, но отнюдь не поощряя его поклонение перед Зигрид. Также он часто встречался с графом и его дочерями на вилле Кризопрасов, однако там он больше времени посвящал сияющей бедной Саше, которая, кстати, в качестве свадебного подарка для дяди тайно писала портрет Ирис, – Ирис, в подвенечном уборе и фате, благоуханной и нежной, как сама поэзия.

– Настоящее искусство – когда пишешь с любовью, – сказала она, сияя, когда Спини, которого она посвятила в свой «сюрприз», похвалил ее работу и сделал это очень убедительно.

Поскольку Ирис, естественно, приходилось позировать каждое утро по меньшей мере час, то князь Хохвальд не был в полном неведении относительно природы ожидавшего его подарка, тайной для него оставалось лишь, как это будет исполнено…

Граф Эрленштайн очевидно наслаждался счастьем ребенка, которого принял как родного и давно уже считал собственной плотью и кровью. Если он и стал более молчаливым, чем прежде, то не из-за эгоистических переживаний от предстоящей разлуки с «солнышком» – его самочувствие значительно ухудшилось, в чем он и признался Зигрид, которая часто заставала его в поздние часы за бумагами и просила поберечь себя.

– Кто знает, много ли у меня еще времени? Нужно кое-что привести в порядок! – говаривал он.

В конце концов время пролетело, и флорентийская весна достигла пика своего очарования. Это было накануне первого мая, в сумерках. Ирис и Зигрид сидели в комнате последней, обе задумчивые и говорили мало. Юная невеста пребывала в праздничном, приподнятом настроении, весьма объяснимом накануне торжества, а Зигрид, усталая, печальная и с тяжелым сердцем, в котором происходила честная, но тщетная борьба с демонами ревности, зависти и ненависти – их дикие голоса становились все громче по мере приближения момента, когда Марсель Хохвальд и Ирис навсегда соединят свои жизни, – казалась спокойной. Убальдо бесшумно поставил на боковой стол лампу, опустил жалюзи. Ирис сидела в низком кресле, скрестив тонкие руки за головой и с широко открытыми глазами грезила наяву о миртах, фимиаме и свадебных песнях, о море, которое омывает ее новый дом, и, конечно, – о князе, сделавшем ее такой непомерно счастливой…

Зигрид расположилась в углу дивана и смотрела прямо перед собой – свет бил ей прямо в глаза, она встала и набросила на колокольчик лампы тонкое красное покрывало; комнату тотчас окутал приглушенный розоватый свет, и белое платье Ирис окрасилось в цвета вечерней зари. Эта картина оказалась такой прекрасной, что Зигрид тотчас пришло на ум, как это его очарует, когда он вскоре придет сюда и…

Одним движением она сорвала с лампы красную вуаль, убрала ее в выдвижной ящик и рылась в нем, пока не отыскала зеленую, которой и прикрыла лампу. Теперь свет, так приятный ее глазам, походил на лунный – таким он был слабым, приглушенным и волшебным. Глаза Зигрид снова нашли Ирис, и платье, и лицо которой теперь обрели зеленоватый оттенок, и если бы не ее открытые глаза, то она могла бы показаться мертвой, так много этот зеленый свет отнял красок у ее нежного и в то же время жизнерадостного облика.

Мертва! Если бы она действительно сегодня, накануне свадьбы, умерла!.. Сердце Зигрид при этой мысли сбилось с хода, и, стоя рядом с лампой, она не могла оторвать взгляд от обращенного к ней нежного профиля Ирис, который на темной синеве кресла казался выточенным из алебастра. Мертва!.. Что сказал бы Марсель Хохвальд, что сделал, если бы, придя сегодня, обнаружил свою невесту мертвой? О, его боль разорвала бы в клочья душу и ей, Зигрид, но ее сочувствие поддержало бы его, утешило и, возможно, его сердце склонилось бы в конце концов к прекрасной утешительнице… Сперва, конечно, лишь для того, чтобы говорить о покойной, а потом – кто знает! – потом он мог бы и полюбить…

Ирис вздохнула тяжело-тяжело, опустила руки и откинула голову назад, на спинку кресла: веки почти полностью прикрыли фиалково-синие глаза, в которые он всегда так восхищенно вглядывался, будто никак не мог налюбоваться…

Из светло-голубых глаз Зигрид, которые требовали сравнения скорее с бирюзой, чем с нежными незабудками, почти полыхнуло красным в сторону спокойного бледного лица, и эта вспышка, казалось, застыла и зафиксировалась.

Ирис сделала движение рукой, словно защищаясь от чего-то, но ее рука тяжело и безвольно опустилась, веки сомкнулись окончательно, и черты обрели странную неподвижность.

Затаив дыхание, нагнувшись вперед, Зигрид стояла и неотрывно смотрела: способно ли желание, мысль убить наверняка? Ирис умерла? Она лежала в кресле без движения, дыхания не слышно – тихо-тихо, как сама смерть!.. Или во всем виноват обманчивый зеленоватый свет?.. Медленно, бесшумно, как зачарованная, Зигрид двинулась вперед, пока не оказалась рядом с сестрой. Белые розы, которые Ирис сегодня приколола к платью, пахли дурманяще и сильно, грудь казалась бездыханной, и неужели то была лишь магия зеленой вуали, наброшенной на светильник, или на спокойные черты и вправду легли цвета смерти?..

Ужас охватил Зигрид: что, если ее греховные убийственные мысли были услышаны? Она хотела окликнуть Ирис по имени, но язык не слушался, хотела прикоснуться ко лбу сестры, но не смогла пошевелить даже пальцем. Тут в дверь тихонько постучали – боже, боже, вдруг это уже Марсель Хохвальд!.. Едва передвигая ноги, Зигрид пошла прочь от кресла… Как она посмеет взглянуть ему в глаза? Как скрыться от него? Но это оказался не Марсель Хохвальд, а кавалер Спини, который, еще раз постучав, открыл дверь.

– Прошу прощения, дамы, – сказал он, входя. – Граф, когда обо мне доложили, направил меня сюда и сказал, что сам вскоре за мной последует…

Не успел он договорить, как Зигрид уже стояла рядом с ним – бледная, растерянная, с безумным взглядом.

– Смотрите, там… Ирис! – прошептала она. – Она умерла?

Спини бросил испытующий взгляд на Зигрид, которая яростно вцепилась в его руку своими сильными холодными пальцами, и пошел, потянув ее за собой к креслу, в котором Ирис скорее лежала, чем сидела.

– Что произошло? – спросил он, склонившись над нею.

– Ничего. Я просто на нее смотрела, а потом она опустила руки и закрыла глаза…

– Смотрела! Только смотрела и ни о чем не думала, ничего не хотела? – спросил кавалер медленно.

Зигрид отшатнулась, как от удара.

– Как можно помешать кому-то думать? – хрипло спросила она в ответ.

– И в этих неотменимых мыслях чего же вы хотели? – продолжил с еще большим напором Спини, и Зигрид снова ответила вопросом:

– Она умерла?

Спини остановил на Зигрид странно испытующий взгляд и легонько провел правой рукой по лбу Ирис.

– Нет, – спокойно ответил он, – не умерла. Для этого, к счастью, одной только человеческой воли недостаточно.

– Как вы смеете… – начала было Зигрид, но, не договорив, под взглядом кавалера опустила глаза и спросила совершенно изменившимся тоном: – Она спит?

– Да, спит, но сном искусственным, бессознательным. Вы загипнотизировали сестру, графиня, – она лишена воли, просто инструмент. Почему вы этим не воспользовались?

– Загипнотизирована, – повторила Зигрид, словно очнувшись от сна. – Я и не знала, что на такое способна. Как прикажете этим воспользоваться? Заставить Ирис выделывать фокусы? О, это недостойно!

– Существуют и другие…

– Приказать ей что-то сделать в обычном состоянии, будто по собственной воле?.. Боже правый, не вводите меня в искушение, – простонала Зигрид.

Спини странно улыбнулся.

– Неужели демон в вас столь силен, что находит искушение, ловушку в каждом неосторожном слове? – поинтересовался он. – О чем вы думаете? О преступлении? И я ваш советник, ваш соучастник в этом? Удивительная логика! Я имел в виду другое. Вы же хотели обнаружить уязвимое место в прошлом князя Хохвальда – ну, так вот наилучшая возможность посредством медиума узнать, омрачает ли хоть какая-то тень характер этого человека. Дайте вашей сестре в руку предмет, который принадлежал князю или от него исходит. И затем спрашивайте, при условии что…

Он запнулся, но Зигрид не обратила на это внимания. Ее взгляд рыскал по комнате и остановился наконец на левом запястье Ирис, которое обхватывал толстый и незамысловатый золотой браслет-цепочка, с которого свисал золотой георгталер[125]. Эту монету князь носил на цепочке для часов и перевесил на браслет Ирис, когда та однажды тоже захотела такой амулет. Зигрид стащила браслет с запястья сестры, положила монету в ее левую руку и затем накрыла сверху безвольной правой. Потом она горячечно-ожидающим взором нашла Спини:

– А теперь?

– Теперь спрашивайте!

– Я не знаю, с чего начать, – сказала она неуверенно. – Пожалуйста, спросите вы.

Он опять улыбнулся на свой особый манер.

– Как прикажете! – Потом кавалер сделал обеими руками поглаживающие движения у лба и висков Ирис. Затем повелительно произнес: – Смотрите!

– Я смотрю, – сказала Ирис тем отчужденно звучащим голосом, который всегда появляется вследствие подобных экспериментов.

– Скажите, кого вы видите.

Ирис беспокойно поводила головой туда-сюда, потом улыбнулась.

– Марсель! – воскликнула она счастливо.

– Где он? Один?

– Он в цветочной лавке, – продолжила Ирис. – О, он выбирает для меня цветы! Продавщица показывает ему камелии – он качает головой. Теперь она приносит белые розы… Не белые розы! Он отворачивается от них и говорит… О боже, не могу разобрать, что он сказал!

– Прислушайтесь повнимательнее! Что он сказал? – приказал Спини.

– Не получается, – пролепетала Ирис.

– И все же. Вы должны! Что он произнес?

– Он сказал это тихо, про себя. «Во всем свете – никаких белых роз для Ирис… Эти белые розы Равенсберга!»

– Дальше!

– Он, кажется, взволнован – ему несут другие цветы, белые орхидеи! Он покупает их – для меня! Скорее прочь белые розы, чтобы я могла сразу приколоть к платью его цветы, когда он придет!

Зигрид вытащила бриллиантовую стрелу, которой Ирис всегда закрепляла цветы, и положила ее в вазочку на столике, а букет роз дала сестре в руку, к монете.

– Дальше! Что вы теперь видите? – наседал Спини.

– Он поручил завернуть цветы в шелковую бумагу и ушел с ними. Я вижу, как он идет через дорогу. Смотрит на часы и идет дальше.

– Он один?

– С ним никого нет.

– Вы в этом уверены? Присмотритесь!

– Это так мрачно… Он стоит теперь в тени колокольни собора.

– Приложите усилия! Я хочу этого! Приказываю вам! Он один?

– Да. Теребит бумагу на цветах… Постойте! Какая-то тень позади него. Но это не его тень… это наполовину расплывающаяся тень, это… Я ничего больше не вижу!

– Но вы должны увидеть. Я хочу этого! – воскликнул Спини, совершая вновь эти поглаживающие движения над висками спящей, которая беспокойно заметалась.

– Это больше не тень, просто расплывающийся туманный образ… Ах! Луна восходит над домами, я вижу, – пробормотала Ирис. – Марсель крепко воткнул иголку в бумагу, он не видит этой тени. Но луна освещает все, я вижу… Это какая-то женщина!

Зигрид невольно ахнула, но Спини предостерегающе поднял палец.

– Как эта женщина выглядит? Что делает? – спросил он.

– Она в темном платье, с белой кружевной вуалью на голове и в руке… Как странно, она держит в руках свои длинные, светлые волосы – луна их освещает, они как золотые солнечные лучи, такие прекрасные, такие длинные. О, я вижу, под вуалью ее волосы обрезаны и вокруг шеи у нее узкая красная полоска, как лента. Но это не лента. Из нее что-то капает и попадает на белые розы у нее на груди. Три белые моховые розы. Но они светятся уже пурпуром… Это что же, кровь? – закончила она тихо, вздрогнув всем телом.

– Дальше! – приказала теперь Зигрид, и «дальше!» произнес также и кавалер.

– Женщина улыбается, – начала Ирис опять, но очень тихо и устало. – Она улыбается и… О! Это же я сама! – заключила она громче, будто очень удивившись, и еще более удивленными выглядели Зигрид и Спини.

– Дальше! – приказал последний с явным напряжением.

– Нет, это Зигрид, – продолжила Ирис. – Мы обе… И снова нет! Это та женщина в венке из белых роз из того белого футляра, который мне дал папа…

Кавалер вопросительно посмотрел на Зигрид, но она лишь пожала плечами.

– Одни фантазии! – сказала она разочарованно. – Ирис, я, портрет!.. Заканчиваем!

– Дайте мне задать еще один вопрос. Что делает тень этой женщины?

– Она склонилась к Марселю и говорит – я вижу, ее губы шевелятся…

– Попробуйте разобрать слова!

– Не слышу…

– Вы должны. Я хочу этого!

Лицо Ирис приобрело выражение напряженнейшего внимания.

– Слишком тихо, – пробормотала она.

– Слушайте! Надо услышать.

– Слышу. Тень говорит: «Белые розы теперь красны – они искупили». Ах!.. Теперь она тает, эта тень… Исчезла!

– Заметил ее князь?

– Нет.

– Слышал он эти слова?

– Не знаю. Нет, не слышал. Он теперь пошел дальше, весь в свете луны…

– Он один?

– Да!

– Вы не видите никакой другой тени рядом с ним?

– Никакой.

– Присмотритесь!

– Я ничего не вижу, никакой тени. Он свернул сейчас с площади у собора на виа дель Проконсоло… Уже он у палаццо Нонфинито… Сейчас будет здесь!

– Ради бога, – выдохнула Зигрид.

– Проснитесь! – приказал Спини, совершив несколько пасов руками, и Ирис тотчас открыла глаза.

– Я спала? – спросила она, удивленно глядя по сторонам.

– Да, и довольно долго, – ответила Зигрид, возвращая ей на левое запястье браслет, а когда Ирис на нее вопросительно взглянула, быстро пояснила: – Замочек открылся, я его обратно застегнула.

– Спасибо! – сказала Ирис дружески. – О! И кавалер здесь! Я ведь не заметила, как вы пришли, синьор! Добрый вечер! Нет, и почему же мои розы не приколоты?

– Булавка лежит здесь. – Зигрид указала на бриллиантовую стрелу. И пошла сменить зеленую вуаль на лампе на нежно-розовую, добавив при этом: – Вероятно, ты ждала цветов от Марселя?

– Тогда, наверное, я сделала это во сне, – засмеялась Ирис, протягивая руку за булавкой. – Ничего об этом не помню… Ах! – перебила она себя криком радости, ибо Убальдо как раз распахнул дверь в коридор и с сияющим лицом голосом Стентора[126] объявил: «Sua Altezza il Principe[127] Марселло», – от этой манеры объявлений его было не отучить никакими силами. Ирис поспешила навстречу возлюбленному – в левой руке розы, правая вытянута для приветствия, счастливая улыбка на губах и море любви в глазах. Зигрид и Спини невольно переглянулись, ибо князь Хохвальд вступил в комнату, держа в руке маленький, связанный для закрепления на платье букетик белых орхидей…

Об этом чудесном доказательстве ясновидения в гипнозе они, впрочем, совсем забыли, наблюдая за своим медиумом: Ирис преодолевала короткое расстояние до двери странными, неуверенными шагами, и там она схватилась за руку Хохвальда, словно человек, у которого закружилась голова и который нуждается в поддержке, – она закрыла глаза и упала бы на пол, если бы руки жениха не подхватили и не удержали бы ее.

Зигрид, сильно испугавшись, принесла бутылочку кельнской воды и натерла Ирис виски, лоб и руки, и казалось, та, когда ощутила крепкий аромат великолепного освежающего средства, полностью пришла в себя; ее с трудом удавалось удержать на месте.

– Но я же бодра, как рыбка в воде, – уверяла она со смехом. – Пусть даже Зигрид утверждает, что я якобы только что спала, это все чистой воды наветы! Но все члены у меня были такими странно тяжелыми, как будто на них какой-то груз, и в голове было так… так нелепо, как у старого доброго Вагнера в «Фаусте», когда в его голове крутилось знаменитое мельничное колесо[128]. Сейчас же у меня на чердачке все снова прояснилось.

Хохвальд невольно улыбнулся, но все же покачал головой. Что же довело Ирис, его свежую, по-молодому сильную Ирис до такого приступа?

Не вдаваясь в дальнейшие изыскания, он взял букет орхидей, который она отложила было в сторону, и протянул его своей невесте на «девичник», как он шутя назвал этот вечер.

– О, какие чудесные цветы – как белые бабочки, – воскликнула Ирис восхищенно и, протянув князю розы, которые все еще держала в левой руке, сказала со сладчайшей улыбкой, с интимнейшим взглядом: – Возьми взамен мои белые розы, Марсель, – белый ведь сегодня вечером и завтра и твой цвет!

Князь склонился поцеловать белые ручки, которые протягивали ему изысканные цветы, ниже, чем необходимо, чтобы скрыть гримасу боли, которая исказила при этом его открытое, по-мужски красивое лицо. Он не был суеверным человеком, но в общих чертах знал легенду о белых розах Равенсберга – однажды ему поведали ее в сумеречный час у камина, – и все же вид зловещих цветов в руках у Ирис вечером накануне их свадьбы задел его; сердце сжалось.

– Собственно, невеста не должна дарить белые розы, – к тому же добавил Спини.

– Суеверие! – обронила Зигрид, пожав плечами.

– Так и есть, – подтвердила Ирис. – Но вот что странно, весь мир – кроме тебя, Марсель, – составил заговор против моей любви к белым розам. Мама никогда не могла на них смотреть без отвращения, папа тоже всегда решительно выступал против них, а теперь еще и кавалер высказывается по тому же поводу!

– Но, Ирис, если твоему отцу не по душе белые розы, – сказал Хохвальд с легким упреком, – не лучше ли обойтись без них?

– Нет, Марсель, ты и вправду считаешь, что сегодня я хотела бы чем-то досадить дорогому моему, любимому отцу? – спросила Ирис наполовину серьезно, наполовину со смехом. – Вы правда все не видите, что эти розы – не белые? «Девичий румянец» – так их назвал садовник, и при свете дня их чашечка действительно такая розовая, как…

– Как твоя щечка, – закончил за нее Хохвальд, держа один цветок у нежного лица своей невесты. – Но серьезно, Ирис, они больше похожи на белые розы, нежели на любые другие, и потому давай мы их лучше спрячем от твоего отца, раз они ему настолько не по душе, не правда ли?

Хотя Ирис живо протестовала против царящей вокруг нее цветовой слепоты, но все же согласилась на просьбу Хохвальда, который упаковал розы в шелковую бумагу и отложил, чтобы забрать позже.

После этого появился граф Эрленштайн, с виду радостный и спокойный, и сразу затем что-то загадочно прошуршало и проскользнуло в коридоре, распахнулись двери в салон, и будущие новобрачные опустились на своего рода трон, около которого уже заняла место мадам Кризопрас. Затем появилась Саша в костюме знаменитой итальянской художницы Розальбы Каррьеры, писавшей пастелью, и вручила эскиз к своей картине: Ирис в свадебном венке. Затем вошел Борис в русском национальном костюме, отрекомендовался своей всемилостивейшей юной тетушке и представил свадебный подарок от себя и генеральши – массивный серебряный самовар со стаканами в кавказских ажурных серебряных же подстаканниках и серебряную чайную вазу на подносе того же металла – все в богатых византийских формах, которые так характерны для русского серебра.

Следующей выступала не кто иная, как мисс Фуксия Гранд, почти ослепительно прекрасная в несколько рискованном костюме Фортуны, с золотым рогом изобилия, заполненным великолепными цветами. Она прочла наполовину на английском, наполовину на немецком остроумное стихотворение и передала им рог изобилия, на загнутом конце которого держался совсем простой, но чрезвычайно ценный porte bonheur[129], в котором в четыре ряда соединялись драгоценные камни, названия которых образовывали имя Ирис (изумруды, рубины, сапфиры) – волнующее подношение, которое князь Хохвальд, чтобы почтить дарительницу, тут же надел на запястье своей невесты. И снова открылась дверь, и старая княгиня Укачина, как представительница предыдущих поколений, передала невесте очень ценную брошь в виде княжеской короны, и снова вошла Саша, в этот раз в образе домового духа Хохвальда, и возложила в этом качестве по поручению жениха к ногам его прекрасной невесты сафьяновую шкатулку о шести отделениях, каждое из которых открывалось веерообразно, с поистине царского вкуса разнообразными в деталях украшениями из бриллиантов в качестве утреннего подарка[130]: там лежали диадема, колье, цветочный букет к корсажу, браслеты, аграфы и букеты, которые в прекрасном рисунке сочетали повторяющиеся символы невесты (лилии) и геральдический знак и сокровище Хохвальда (дубовую ветвь) в окружении грациозно изогнутых бантов.

Ирис словно ослепило это царственное подношение, в исполнении которого она ощущала прежде всего любящую руку дарителя, чем доставила и ему удовлетворение – заслуженное и неподдельное. Ведь самое главное в жизни – быть понятым! Ирис, которая радовалась своим сияющим сокровищам, как ребенок под рождественской елкой, и с удовольствием позволяла всем ими полюбоваться, тем не менее почти стыдливо закрыла шкатулку, когда чуть позже перед ней встала Зигрид и окинула ее содержимое почти презрительным взором, в котором, впрочем, чрезвычайно внимательный кавалер Спини успел прочесть гнев и зависть. В любом случае раньше она вручила сестре венок невесты на белой атласной подушечке с такими задушевными словами, что столь резкий переход казался почти невероятным, но кто разберется в глубинах сердца, до краев полного горькой ревностью?

Вечер в тесном кругу проходил весело и оживленно, мадам Кризопрас по немецкому обычаю велела всем не состоящим в браке танцевать вокруг «невестина венка», то есть с завязанными глазами пытаться схватить маленький сплетенный из миртовых веточек веночек, и из трех девушек это удалось мисс Грант, а из трех холостяков, к которым nolens volens[131] был причислен и граф Эрленштайн, – Борису Кризопрасу: случайность эта немного отдавала deus ex machina[132], но мисс Фуксия кокетливо зарделась, Борис же украдкой бросил виноватый взгляд на Зигрид.

Бедный Борис! С тех пор как он начал ежедневно выходить с мисс Фуксией, в его сердце, изменчивом и вечно подвижном, подобно морской поверхности, образ Зигрид начал меркнуть. Уже более недели минуло с тех пор, как он признался князю за завтраком у Дони, что ему, собственно, светло-рыжие прелестницы всегда казались идеалом красоты. Тем не менее в отношениях с мисс Фуксией особенного прогресса не было, ибо эта опытная кокетка умудрялась ловко избегать решающего объяснения. На самом деле, сейчас ее обхаживал один римский принц, и выслушать признания Бориса она была готова не раньше, чем будут получены гарантии и известный указ черным по белому гарантирует ей, что он призван продолжить род Укачиных под княжеской короной. Но и старая княгиня не зря приходилась покойному Кризопрасу сестрой – расчетливая и осторожная, она не собиралась предпринимать решающие шаги в Петербурге, пока ее ходатайство в должной степени не обеспечено золотом, так что пока римский принц служил своего рода разграничителем сторон.

Когда все расходились вечером накануне первого мая, никто не обратил особенного внимания на то, что князь задержался до самого конца. Он, как участник торжества, проводил почетных гостей дома и пожелал спокойной ночи членам семьи, после чего граф Эрленштайн в последний раз лично проводил юную невесту в ее девичью комнатку, напротив которой располагалась его собственная спальня. И вот после этого, сказав Зигрид: «Спокойной ночи», князь Хохвальд тихо добавил: «На пару слов» – и открыл дверь ее комнаты. Она вошла туда ошеломленная, с бешено колотившимся сердцем. Но князь недолго держал ее в неведении. Без враждебности, но резко и серьезно он сказал, стоя перед ней:

– Зигрид, а что это давеча было с Ирис?

– Что? – запнулась она от испуга.

– Этот обморок, когда я пришел. Она сказала, что, похоже, заснула… Причем в твоем и Спини присутствии? Хотелось бы получить разъяснение относительно такого удивительного происшествия.

Хохвальд не испытывал к своей невестке большой симпатии, поэтому, видимо, взгляд его оказался более строгим, а тон – более повелительным, чем его снисходительное сердце допускало в других обстоятельствах. Когда же Зигрид молча опустила голову, это встревожило его еще сильнее, так что он повторил свой вопрос еще более требовательно.

– Я лишь думаю, поверишь ли ты мне, если я расскажу, что произошло, – проговорила она с горечью.

– Поверю ли? С каких пор я должен сомневаться в правдивости твоих слов? – отреагировал он холодно.

– Что ж, тогда… – начала Зигрид. – Мы с Ирис были в комнате одни, она сидела в низком кресле, а я покрывала вуалью лампу. При этом я на нее взглянула и смотрела довольно долго, сама не знаю почему. Она будто уснула – и тут пришел кавалер и сказал мне, что я, сама того не желая, ее загипнотизировала… О, видишь, ты мне не веришь! – с жаром заключила она.

– Только словам «сама того не желая», – возразил Хохвальд спокойно, но нахмурив лоб. – Но это неважно. А дальше?

– Дальше? – снова запнулась Зигрид. – Дальше кавалер приказал ей проснуться.

– Это вся правда? – спросил князь, явно преодолевая себя.

– Да.

– И вы не просили, случайно или в шутку – ты видишь, я склонен помочь тебе обелить себя, – что-нибудь искать, или делать, или провидеть? – продолжил Хохвальд.

Зигрид заносчиво выпрямилась.

– Мне не нужно обелять себя, – возразила она, враждебно глядя на него. – Мы и правда задали ей несколько вопросов: например, где ты находишься, и она сразу увидела, как ты выбираешь в цветочной лавке букет орхидей. Впрочем, речи ее были путаными – она упоминала какую-то тень, какую-то женщину, которую принимала то за себя, то за меня, то за один старый портрет из папиной коллекции, и несколько раз упоминала белые розы Равенсберга. И что? Я о подобном никогда не слышала.

– Есть одна легенда, – ответил князь Хохвальд, который слушал очень внимательно.

Потом он в задумчивости сделал несколько шагов туда-сюда, Зигрид не спускала с него горящих глаз.

– Тебе достаточно моего объяснения? – наконец спросила она.

– Вполне.

Он снова остановился перед ней и положил правую руку ей на плечо – прикосновение, от которого девушка вздрогнула и почувствовала, как кровь отхлынула от ее щек. Но она постаралась выдержать его взгляд, глаз не отвела…

– Зигрид, – сказал он серьезно и мягко, тем только ему присущим тоном, который проникал собеседнику прямо в сердце. – Зигрид, завтра я стану для тебя братом, и от всего сердца желал бы стать хорошим братом, помогать и советом, и делом. Но у каждого есть, как говорится, свои слабости, хотя я считаю, что Ирис – моя сила! И если кто-то заденет ее – тут для меня ограничений не будет. Предостерегаю тебя от этого и навсегда запрещаю проводить с Ирис какие-либо гипнотические эксперименты, а также допускать, чтобы это проделывал кто-то другой. Я не из тех, кто бросает слова на ветер, и лишь одно нарушение этого запрета – повторю, запрета! – и мы навсегда чужие. Надеюсь, ты меня поняла.

Зигрид молча кивнула – она боялась, что закричит, стоит ей только открыть рот.

– Мне нравится жить в дружбе со всем миром, – закончил Хохвальд тепло, – и разрыв с тобой, которая всегда была для моей жены любящей сестрой, безусловно, ранил бы и меня. Но он был бы неминуем. Так что отнесись с уважением к моей просьбе…

– К твоему запрету!

– К моему запрету… И давай останемся друзьями. Спокойной ночи, Зигрид!

– Спокойной ночи!..

Неудивительно, что Хохвальд не смог сразу уснуть после всех странностей, о которых ему довелось услышать. Он всегда недоверчиво относился к «животному магнетизму» и противостоял современным сеансам гипноза, как человек, подобного опыта не переживший. То, что он сегодня услышал о погружении в гипноз Ирис, сбило его с толку и заставило недоумевать. Первое: что за сильная воля погрузила его возлюбленную в гипнотический сон? Зигрид, она сама это подтвердила. Но никого нельзя загипнотизировать «случайно» – так что в этом Зигрид солгала. И потом – каков результат! Здесь Хохвальд не подвергал сомнению рассказ Зигрид, так как помнил один хмурый дождливый день, когда во второй половине дня он сидел в девичьей комнате своей невесты и рассматривал ее «сокровища»: собрание вееров, которое уже пополнил несколькими ценными экземплярами, другие вещицы – фигурки из Севра, мейсенские и дрезденские фарфоровые композиции, крохотные китайские чайные жестянки.

Граф Эрленштайн читал у камина, однако было душно, погода навевала сон, а дождь тяжелыми каплями барабанил по рамам окна, так что книга выскользнула из его руки и он задремал…

Зигрид давно уже тайком ускользнула – она ненавидела эти посиделки с будущими молодоженами, так что они остались практически наедине. Тут-то Ирис и показала жениху белый сафьяновый футляр с двумя миниатюрными портретами и, попросив не смеяться над ней, поведала, какое странное парализующее чувство всегда охватывает ее при взгляде на портрет дамы в венке из белых роз.

– Кажется, будто эта прекрасная фея несет мне несчастье, а ведь она умерла, как сказал папа, – заключила Ирис.

Ценой невероятного душевного напряжения Хохвальд совладал с собой при виде белого сафьянового футляра. В его памяти ожила сцена в сумерках у камина, когда тот самый рот, запечатленный рукой мастера на слоновой кости, поведал ему сагу о белых розах Равенсберга и историю этого самого футляра… О, бывают в нашей жизни такие дни, в которые каждое сказанное слово запечатлевается в душе подобием бронзового памятника.

Заданный Ирис с улыбкой вопрос, не околдовала ли его фея с белыми розами, испугал князя, и он страстно, как никогда прежде, прижал белокурую головку невесты к своей груди, будто желая оградить от какой-то неназванной угрозы.

А теперь… То, что он услышал сегодня вечером, являлось лишь еще одним звеном цепи, которая – невидимая и неизъясненная всепроникающей наукой – связывает нас с той областью, в которую не проник пока никто из живущих. Хохвальду вспомнилось, что некогда, побывав на нескольких экспериментальных гипнотических сеансах, он расспрашивал одного врача о существе и обоснованиях гипнотизма. Тот, очень трезво мыслящий человек, без всяких оговорок признал, что в гипнотизм верит, но добавил, что наука пока эти явления отвергает, так как еще не выявлены таинственные действующие силы, не говоря уж о всестороннем их исследовании. Прежние гипотезы, что представления о животном магнетизме держатся лишь на заблуждениях и обмане, по его словам, давно уже отброшены, ибо для врача и юриста гипнотизм – наука будущего. Силы, давно признанные, но остающиеся тайной для нас, были опорочены аферами и шарлатанством Калиостро, Сен-Жермена и их последователей, наука объявила их вне закона – теперь этот взгляд, без сомнения, отринут авторитетными учеными как ошибочный и поспешный, и с ним следовало бы бороться.

– Если теперь, – сказал себе Хохвальд, – хватило внешних факторов, чтобы установить контакт между Ирис и этой… этим прошлым, каково было бы воздействие, если бы она напрямую соприкоснулась с ним?

Нерешенный, неразрешимый вопрос, ответ на который покоился в лоне будущего.

Но, кроме этих размышлений, в мысли Хохвальда о событиях вечера вторгалось кое-что еще – Зигрид. Она была ему… Ну, назвать ее неприятной, вероятно, было бы слишком сильно, но все же она ему не нравилась, и когда он видел ее лицо, классически правильное, в первом блеске юности, его всегда посещало ощущение, что на его пути извивается змея – единственное живое существо, к которому он испытывал непреодолимое отвращение. Он немало корил себя за такую антипатию к Зигрид Эрленштайн и небезуспешно старался держаться с ней по-братски, однако слегка застывший взгляд ее светло-голубых глаз, окаймленных светлыми ресницами, вновь и вновь напоминал ему взгляд змеи, и он был рад, что она сама всегда вела себя с ним так же: прохладно, сдержанно, часто почти враждебно. «Нельзя допустить, чтобы она часто гостила в Хохвальде», – подумал он, засыпая.

Наступило первое мая – великолепный, поистине весенний солнечный день, с нежным, едва заметным освежающим ветерком с Апеннин, полный аромата роз, с голубыми небесами, – по-настоящему правильный день для свадьбы. Эрленштайны после переезда во Флоренцию стали прихожанами церкви Орсанмикеле, и здесь, в этом великолепном готическом, единственном в своем роде памятнике архитектуры, перед знаменитым табернаклем Андреа Орканья с его чудотворным изображением Мадонны, перед этим изумительным памятником искусства, над которым пятьсот лет пролетело как пятьсот дней, прелестнейшая юная невеста в венке и вуали преклонила колени, едва колокола пробили ангелус[133], – ее невинное сердце было растрогано и билось от глубокой святой серьезности этого часа, знаменовавшего поворотный пункт в жизни двух людей.

Двойное «да» прозвучало, самая святая клятва, которую только могут произнести человеческие уста, была принесена, и новобрачные опустились на колени перед алтарем для краткой искренней молитвы, для принесения безмолвного торжественного обета. Аромат воскурений завитками поднимался вверх и смешивался там со светом полуденного солнца, ясного, как небесное благословение, струившегося сквозь витражи и превращавшего мистическую темноту правого нефа церкви в светлые сумерки. Нежные меланхоличные звуки органа наполняли пространство, плыл аромат роз и цветов апельсина – все вокруг стихло, так как свидетели происходящего, не решаясь беспокоить новобрачных в их тихой молитве, молча замерли в ожидании рядом со своими стульями – узкий, совсем узкий круг, состоящий лишь из отца невесты, сестры жениха, двух подружек невесты – Зигрид и Саши, а также сопровождающих их Бориса и кавалера Спини, больше никого.

Как белая голубка, склонилась коленопреклоненная Ирис перед священным реликварием Орканьи и обратила в блаженном и благочестивом самозабвении прекрасные фиалково-синие глаза к чудодейственной Мадонне, которая, казалось, мягко улыбалась ей сверху, и такой интимной, такой глубокой была ее молитва, что Хохвальд не сразу решился помешать ей, но когда он тихо шепнул: «Ирис, милая моя жена», – та с улыбкой охотно вернулась к реальности.

Дома, в старом палаццо, их ждал уже маленький круг в сказочном окружении цветов, который должен был дополнить свадебный стол – ценные материи тянулись длинными шлейфами по каменному полу, бриллианты сверкали и переливались в полуденном свете, а в центре этого круга об руку с супругом стояла княгиня Ирис Хохвальд и принимала пожелания счастья, которые все адресовали ей с большой теплотой.

Завтрак под веселые и серьезные речи доставил, как это всегда бывает, удовольствие гостям – и стал, как тоже заведено, испытанием для новобрачных, ибо являться поводом для праздника, позволить в стихах и прозе поздравлять себя – всегда непросто. Наконец мадам Кризопрас, которая в платье из фиолетово-золотой парчи с соболиной отделкой не без величия исполняла обязанности «матери невесты», кивнула молодой жене, и та поднялась, чтобы наверху, в своей спальне, сменить свадебный наряд на дорожное платье. Одновременно граф проводил своего зятя переодеться в гардеробной.

– Вы найдете меня в моей берлоге. Не для прощания – я никогда не прощаюсь, но для того, чтобы благословить мое солнышко перед отъездом, наедине, без посторонних глаз.

Минуло больше года… В парке замка Хохвальд в сказочном великолепии цвели розы, под теплым летним ветерком, веявшим драгоценной свежестью со стороны Северного моря, шелестели кронами дубы, буки с пурпурными листьями и сосны. Перед лицом вечности один год и три месяца – песчинка, но для двух счастливых людей каким богатым, незабываемо чудесным может оказаться краткое время, проведенное на полном поэзии и красоты нордическом побережье!

Пятнадцать месяцев безмятежного счастья для Марселя и Ирис Хохвальд пролетели как один прекрасный сон, несмотря на то что они не покидали уединенный Хохвальд, – даже когда осенние и весенние штормы вздымали волны Северного моря на высоту серой шиферной крыши замка.

Граф Эрленштайн скончался через несколько недель после их свадьбы – теперь он знал, что возлюбленный муж убережет дитя его сердца от жизненных бурь, и как будто только этого он и хотел дождаться. Ирис с супругом поспешили обратно во Флоренцию и оставались там до тех пор, пока графа не похоронили в Сан-Миниато. Мадам Кризопрас по настоянию брата предложила Зигрид приют в своем доме, по крайней мере на время, и девушка, скорбевшая по отцу настолько сильно, насколько позволял ее холодный темперамент, и в этой первой святой боли слившаяся с Ирис в былой любви, охотно приняла это предложение и пообещала позже посетить Хохвальд. Потом надо было урегулировать наследственные дела. Чтение завещания, к общему удивлению, говорило о более обширном, чем предполагалось, наследстве.

– Папа всегда тратил только проценты с имущества примерно в размере моей наследственной части. Я очень часто делала для него расчеты, – не раз объясняла совершенно изумленная Зигрид.

Она все же не стала богатой наследницей в современном смысле этого слова, но вполне могла на доставшиеся ей средства без особых хлопот жить достойно и ни в чем себе не отказывать – за исключением разве что совсем уж экстравагантных желаний.

Наследство Ирис между тем определенно – более чем в два раза – оказалось больше «вследствие капитала одной крестной», как пояснялось в завещании; та же неназванная крестная оставила Ирис очень красивые жемчужные украшения и другие ценности. И потому Зигрид достались все украшения ее покойной матери – решение, которое мадам Кризопрас находила очень странным и пристрастным, а Ирис защищала как совершенно справедливое и естественное, и этот взгляд безоговорочно поддержал князь Хохвальд. Ирис также получила от неназванной крестной запертый и обитый черным бархатом сундучок, ключ от которого лежал в запечатанном письме (граф сам вручил его Ирис с условием, чтобы оно было вскрыто лишь после его кончины). Князю Хохвальду также досталось от графа запечатанное послание, с надписью: «Для князя Марселя Хохвальда, моего зятя. Прочесть только лично». Зигрид предполагала, что в этом письме содержатся объяснения по поводу удивительных имущественных отношений – например, имя загадочной крестной Ирис. Она даже позволила себе поинтересоваться об этом у зятя, который в самой вежливой форме сообщил ей, что покойный не уполномочил его говорить о содержании письма. Эту отповедь Зигрид дополнила яростным самобичеванием по поводу собственного любопытства. Черный сундучок и прилагавшееся к нему запечатанное письмо Марсель Хохвальд попросил у своей супруги на хранение – до той поры, когда ее боль немного утихнет, и она передала ему и то и другое без сопротивления, ибо не спешила ознакомиться с содержимым: ей отчетливо помнился ужас, охвативший ее, когда она впервые увидела этот темный ящичек.

Когда дела уладились – быстро и гладко, Зигрид перебралась на виллу Кризопрасов, старый дворец у Борго дельи Альбицци был заперт и передан управляющему, Хохвальды вновь покинули Флоренцию, и Ирис, теперь облаченная в черный креп, второй раз приехала в свой новый дом.

Траур вначале запрещал какое-либо светское общение – и это было хорошее время для совместной жизни, для поездок по окрестным землям и лесам верхом и в экипаже, для прогулок пешком, для восхитительных выходов в море под парусом на белой, украшенной золотом яхте «Ирис», на носу которой возвышалась лилия – все это было внове для Ирис и полно невиданных чудес, ведь в юности она жила на юге Италии и хорошо знала Тирренское, Адриатическое и Средиземное моря, но не север, не говоря уж об увенчанном дубовыми и буковыми лесами побережье Северного моря. Лето пролетело как во сне, зима среди сокровищ замка Хохвальд, с его обширными коллекциями произведений искусства и книгами, принесла новые радости, но также и тревоги – сердце Ирис учащенно билось, когда вокруг бушевали штормы, когда ревел и грохотал прибой и вздымались волны высотой с башню.

И потом в парке и в лесу растаял глубокий-глубокий снег, подснежники в качестве возвещавших наступление весны герольдов сменили синие чудо-фиалки, в будуаре молодой княгини теперь благоухали ландыши и нарциссы, а когда расцветали вишня и боярышник, как бы в ознаменование торжественного дня первого мая, род князя Хохвальда продолжился рождением наследного принца, светловолосого и синеглазого, как его мать, и старый достойный замковый капеллан тут же окрестил его под именем Зигфрид.

В солнечном воздухе раздался звон колоколов домовой часовни и деревенской церкви, оповестивших округу о радостном событии, а береговая защита в дюнах дала пятьдесят залпов над зеркально-гладким морем. Юная мать лежала в белых подушках, блаженно улыбаясь, все ее мысли и мечты были связаны с ребенком, перед кроваткой которого, убранной кружевами, стоял князь, и счастье переполняло его сердце…

Теперь пришел июль, и розы цвели, как в сказочном саду Розалинды, обещая великолепное лето.

Ранним утром Ирис задернула поплотнее голубые шелковые занавеси, отделанные кружевом, в детской комнате, у кроватки спящего Зигфрида, а также шторы на окне, чтобы утреннее солнце раньше времени не потревожило маленького соню, дала пару распоряжений молодой сильной рыбачке – муж ее этой весной погиб в море, утонул, и она нашла приют и кров в замке, где стала кормилицей маленького принца, – а потом, тихо напевая, как за ней водилось и раньше, поспешила спуститься в большой, отделанный дубовыми панелями холл, с деревянного кессонированного потолка которого среди массивных, кованого железа светильников и корабельных флагов свисали модели кораблей и морские чудища. Этот зал, с почерневшими от времени причудливых форм каминами, украшенными руническими письменами, в которых в прохладные весенние деньки нередко горели мощные поленья, с массивными дубовыми столами и стульями, медвежьими шкурами, оружием, снаряжением, оленьими и лосиными рогами, походил на крепость северного морского короля – некоторые археологи готовы были пуститься в путешествие ради того, чтобы увидеть это помещение.

Образ Ирис в мягком утреннем платье из белой шерсти, ее прелестная головка, синие глаза и светлые льняные волосы как нельзя лучше подходили этому пространству: возьми она массивный питьевой рог из серванта, и иллюзия оказалась бы полной – как будто королева Дагмар желает поднести утренний напиток возвратившемуся домой супругу Вальдемару, датскому герою. Но Ирис не тронула рог и выскользнула на улицу, на морскую террасу, где надеялась найти князя Марселя. Но там его не оказалось – и она приветствовала кивком свое любимое море, которое празднично, будто мирно спящее дитя, раскинулось перед ней в солнечном свете летнего утра:

Тогда она ушла с террасы, снова пересекла холл и расположенную слева библиотеку, которая в первом этаже была обращена окнами в парк, а двумя этажами выше – к морю, и нашла князя за письменным столом в его кабинете рядом с библиотекой, просторном уютном покое с удобными креслами и мебелью. Здесь облицованные панелями стены также украшали изображения охоты и лошадей, коллекция редких рогов косули, несколько семейных портретов, а в центре комнаты, напротив так называемого дипломатического стола[135], висел написанный Сашей прекрасный пастельный портрет Ирис в свадебном наряде.

Марсель Хохвальд сидел, склонившись над отчетом лесничего, когда Ирис подошла к нему и обвила его шею руками.

– Ах, доброе утро и добро пожаловать, солнышко, – сказал он, взглянув на нее со счастливой улыбкой. – Давай, позавтракай у меня, пока я прочту этот отчет. Разберем почту, а потом мне нужно будет наведаться к главному лесничему, и ты можешь составить мне компанию.

– О, Марсель, как чудесно! – возликовала Ирис, словно ей посулили какое-то редкое развлечение, и так как вслед за ней вошел слуга, чтобы справиться, где ее сиятельство будет завтракать, то вскоре полностью сервированный и легко транспортируемый чайный столик уже стоял рядом с письменным столом, и Ирис приготовила чай у кипящего шипящего самовара. Во время завтрака Хохвальд открыл почтовую сумку и упорядочил находящиеся там письма, направленные на адрес замка.

– Два для казначейства, одно для капеллана, одно домоправительнице – ну, сегодня не густо. Но нет, еще одно адресовано мне – настоящий манускрипт от Ольги, и от него разит юфтью[136]. Кукушка забери эти современные духи! О, Ирис, ты же уже закончила со своим чаем – прочти мне эту эпистолу, вдруг твой нос менее чувствителен.

Ирис с улыбкой взяла у него письмо с огромной цветной монограммой русскими буквами и открыла конверт.

– Готова поспорить, что Борис теперь тоже за десять шагов благоухает юфтью, – промолвила она, разворачивая письмо. А затем она прочитала следующее:

Прочитав последний постскриптум, Ирис опустила на колени листок, исписанный элегантными вытянутыми буквами, украшенный фиалками и пахнущий кожей, и посмотрела на своего супруга.

– Поразительно, какой у Ольги талант устраивать переполох, – после недолгой паузы вздохнул он. – Чувствую себя загнанным в угол. Но ничего не поделаешь: напишем во Флоренцию «Добро пожаловать!». Возьмешь на себя «княгиню Фуксию», Ирис, хорошо? А я этого кавалера… О, Ольга, зачем ты мне еще и его навязала? Нам придется завесить портреты предков, золотко, иначе не миновать нам неслыханного позора, если они увидят, как в этом феодальном родовом гнезде принимают американских и итальянских авантюристов!

– О, Марсель!

– Нет, Ирис, я уверен, ты знаешь меня и не сомневаешься, что я ценю людей по их образованию, а не по рождению. Но об руку с развитием интеллекта должно идти и сердечное развитие, ибо что за польза от внешне лощеного человека, характер которого далеко не безупречен? Именно этого я опасаюсь в отношении обоих навязанных нам гостей. Однако отчего ты так задумалась, дорогая моя?

– Из-за письма, – ответила Ирис. – Прежде всего о Зигрид, о том, как она изменилась!

– Зигрид… Но нет, – перебил себя князь, – ты знаешь, я не поклонник твоей сестры, но это не должно склонить меня судить о ней несправедливо.

– Но она для меня загадка, Марсель, – воскликнула Ирис, покачав головой. – Подумай, ведь до того момента, когда ты вошел в нашу жизнь, она ведь любила, заботилась и думала только о папе да обо мне, она меня баловала, нежила, все прощала. И вдруг такая резкая перемена. И как я должна это понимать?

– Надеюсь, она сама как-нибудь разрешит для нас эту загадку, – ответил Хохвальд, у которого имелись кое-какие соображения, но он не хотел делиться ими с Ирис. – Человек подвержен переменам, а в жизни порой выпадает полоса «бури и натиска», которую надо преодолеть. Возможно, как раз сейчас Зигрид переживает такие времена, своего рода поворотный пункт. Многие быстро его преодолевают или выплескивают, другим нужно время, чтобы привести себя в порядок и пережить брожение в душе. Полагаю, такой характер, как у Зигрид, лучше всего оставить наедине с собой, пока ей самой не захочется вернуться на круги своя. Что касается Ольгиного письма, тут и правда есть о чем подумать, кроме Зигрид, – я имею в виду случай Бориса и Фуксии.

– Да, – живо откликнулась Ирис. – Ольгины слова о невестке звучат раздраженно, тебе не показалось?

– Вне всякого сомнения, малышка, – согласился князь. – Теперь мы увидим, что нечто подгнило-таки в Датском королевстве. Надеюсь, все как-то образуется, – иначе Борису придется туго – ему действительно нужна энергичная, но все же любящая жена. В наличии энергии у «мисс I reckon из Нью-Йорка» сомневаться не приходится. Она добивалась своего с похвальной настойчивостью – с самого начала намеревалась стать княгиней, как однажды милостиво мне разъяснила.

Ирис кивнула и снова развернула письмо.

– Есть третий пункт, который заставляет меня призадуматься. Я имею в виду кавалера или, скорее, предложение Зигрид позвать его сюда. Тут тоже не без перемен, Марсель, ведь Зигрид всегда его терпеть не могла.

– Но Ольга же написала о причине – Саша! – сказал князь, однако Ирис покачала головой с недоверием.

– Синьор Спини с того самого дня, как мы познакомились с ним в Риме, всегда тенью следовал за Зигрид, – произнесла она задумчиво. – Она никогда его не поощряла, наоборот, но я видела, что он не сдавался, напротив – постоянно стремился к своей цели. Ему никогда и в голову не приходило искать Сашиной любви, и готова поспорить, сейчас он в этом заинтересован так же мало, как и прежде. Почему же ей хочется оказаться здесь вместе с ним? Я обычно не нервничаю по пустякам, Марсель, но должна признаться, что это меня слегка тревожит!

Князь Хохвальд очень спокойно закурил сигару.

– Благодаря Ольгиному дружескому участию, мне ничего не остается, как пригласить его. Но если Зигрид считает, что здесь сможет играть с ним в кошки-мышки, то она ошибается, – тут мой дом, и я здесь хозяин. Так что будь спокойна, любимая! Хуже всего, что теперь придется пожертвовать нашим прекрасным покоем… Правда, рано или поздно мы все равно должны были явить себя миру, но все, что он может предложить нам, никогда не будет столь чудесно, как эти пятнадцать месяцев, проведенные наедине… Теперь нам придется делиться с другими!

– О, Марсель!

Ирис выскользнула из своего кресла и опустилась на колени рядом с супругом, положила голову ему на грудь и взглянула на него увлажнившимися прелестными синими детскими глазами.

– Марсель, ты и вправду не изнываешь от скуки, тебе достаточно лишь меня? – спросила она робко.

Тогда он взял ее светлую головку двумя руками и поцеловал в чистый лоб.

– Как ты можешь говорить о достаточном, о скуке, любимая, когда только благодаря тебе я нашел средоточие, начало и цель моего бытия? Скорее уж я должен спрашивать, хватает ли тебе серого северного неба и этого узкого клочка земли?

– Любимый, дорогой, старый, глупый Марсель, – рассмеялась она сквозь слезы. – Да, Италия прекрасна, а другие страны, возможно, еще прекраснее, но для сердца лучше всего все же родина, и мой дом – Хохвальд. Только вчера, когда ты был в отъезде и я осталась дома одна, меня с такой силой пронзила мысль, что Хохвальд, где есть ты и Зигфрид, – всё для меня. Когда над моей головой под легким летним бризом шелестели дубы и буки, шептали высокую песнь родины, и прилив со своим сладким мечтательным «Та́ласса! Та́ласса!..» поднимался к террасе, я ощутила, что не в силах с этим расстаться, что сердце мое приковано к этому месту каждой волной, которая бьется о берег!

Князь Хохвальд нежно провел рукой по ее светлым волосам и по ее горящей щечке.

– Как же я счастлив, что ты полюбила мою родину, – сказал он бесхитростно. – Здесь я провел свое детство и двадцать одиноких лет, когда мне казалась, что я не имею права на радости этого мира.

– Это долгий срок, Марсель! – проговорила Ирис серьезно, все еще стоя перед ним на коленях.

– Тебе выпало исцелить меня, так было предопределено, – ответил он, очевидно взволнованный.

– И все же ты никогда не говорил, что за заблуждение так долго тебя мучило, – добавила она, вопросительно взглянув на него.

– Когда ты стала моей, оно было погребено, и пусть покоится с миром, – сказал он очень серьезно и сердечно.

И Ирис тут же поняла его со всем тактом истинной любви.

– Оставим в покое навечно. И, если бы это зависело от меня, хорошо бы, чтоб оно никогда не воскресло.

– Как бы оно посмело! Перед моим солнышком тают любые тени, – с любовью произнес Хохвальд. – Разве что во сне еще иногда всплывают неясные воспоминания о том времени, обычно же для меня теперь все ясно и светло – благодаря тебе, Ирис! Но сны я вижу довольно редко, у меня никогда не было привычки, подобно Ольге, вечно рассказывать длиннейшие истории из своих сновидений. Она ведь и в этом письме сообщает, будто ей и здесь в прошлом году снилось нечто ужасное?

– Да, Марсель! Но Ольга любит все преувеличивать.

Князь Хохвальд еще раз ласково пригладил шелковистые и мягкие, как лебяжий пух, льняные волосы Ирис.

– Тебе ведь тоже иногда что-то снится, Ирис? – поинтересовался он, немного помолчав перед этим.

– О да, – улыбнулась она. – Всякие глупости, конечно.

– Но не страшные сны, правда?

– Нет, страшными, пожалуй, их не назовешь, – ответила она задумчиво. – Это ведь… Но ты не должен надо мной смеяться, Марсель!

– Никогда, Ирис.

– Это действительно странно, – продолжила она, – что мне так часто снится одно и то же, и только здесь, в Хохвальде. Поначалу я всегда просыпалась, и сердце билось изо всех сил, теперь же этот сон больше не пугает меня, несмотря на то что он часто возвращается, и точно таким же, как в первый раз.

– Совершенно естественно, Ирис. Ты об этом думаешь, и во сне вымысел прокручивается в твоем мозгу, когда его не контролирует сила воли. Если бы сновидения раз от раза оказывались разными, тут в игру вступили бы другие впечатления, другие факторы.

– Но я никогда не вспоминала этот сон, отправляясь в постель, только изредка днем! – с живостью воскликнула Ирис.

– Ты должна мне его рассказать, любимая!

– С удовольствием. Итак, мне снится, что я где-то иду, стою или сижу – и место, где это происходит, единственное, что меняется в этом сне. Я вижу, как рисую, вышиваю, играю на скрипке, гуляю или делаю что-то еще – короче говоря, внезапно, но меня это ничуть не страшит, появляется некая дама в очень простом черном платье, белый треугольный кружевной платок повязан на голову так, что средний его уголок падает ей на лоб. На кого она похожа, не могу точно сказать, но думаю, что на меня саму, или на Зигрид, или на портрет в белом сафьяновом футляре, который мне отдал папа, – помнишь, Марсель?

– И?.. – нетерпеливо спросил он.

– И в руках она держит волосы, свои собственные отрезанные светлые волосы, и маленький букетик белых моховых роз, которым указывает на красную полоску вокруг своей шеи. И букетиком же манит меня, и я тотчас иду за ней, ведь она смотрит на меня ласково, и она очень красивая, хотя и сильно похожа на меня, – перебила себя Ирис, проказливо взглянув на мужа.

– Сначала сон, комплименты потом, – поддразнил ее он, но явно преодолевая некоторое внутреннее сопротивление.

– Да. Итак, дама с белыми розами идет передо мной на морскую террасу и указывает там на одну бойницу в старом крыле замка – в западном, ты знаешь. И затем я вижу, как в этой бойнице мерцает едва заметный красный огонек… И когда я его замечаю, она снова манит меня и ведет по замку – я имею в виду по-прежнему его старую часть: сквозь длинные низкие переходы, по узким крутым витым лестницам, которых, возможно, тут и вовсе нет, до какого-то более широкого прохода, где стоят старые шкафы и лежит всякий хлам. И вот перед одним таким старым то ли ящиком, то ли шкафом она меня останавливает, смотрит на меня и затем исчезает, и в этот момент я всегда, к счастью, просыпаюсь, ибо в одиночестве я совершенно точно не смогла бы оттуда выбраться. Но я так часто проделывала этот путь во сне, что в том широком проходе, который выглядит как караульня, мне знакома уже каждая сломанная табуретка, – с улыбкой завершила Ирис свой рассказ.

– И ты ни разу не предприняла туда экспедицию при свете дня? – спросил Хохвальд странно напряженно.

– Берегу себя, – засмеялась она, вскакивая. – Излишнее любопытство никогда не входило в число моих пороков. Итак, теперь ты знаешь мой сон, в котором нет ничего таинственного или ужасного, но тем не менее я с удовольствием никогда его не видела бы. И теперь, если мы собираемся к старшему лесничему, нам пора выходить. Десять минут мне нужно, чтобы переодеться, а письма Ольге, Фуксии и Спини мы можем написать и попозже, правда? Но еще вопрос: мы поедем верхом или в экипаже?

– Думаю, верхом, Ирис!

– О charmant![153] До скорой встречи!

И она вылетела – белая стройная фигурка; Хохвальд слышал, как она напевает в холле своим звонким голосом…

– Вот, значит, как, – сказал он, в глубоких раздумьях поднявшись из-за своего письменного стола. – Вот, значит, как! Но я не сдамся – ее молодую жизнь эта тень не должна и не посмеет омрачить и отравить, повергнуть навсегда в прах. И пока Ирис под моей защитой, я буду бороться за покой и мир в ее душе.

И недели не прошло с того июльского утра в Хохвальде, как в один прекрасный, яркий солнечный день к порталу замка, где Марсель и Ирис Хохвальд встречали гостей, подкатили два экипажа, заранее отправленные на железнодорожную станцию: мадам Кризопрас с Сашей и Зигрид, а также недавно обретший княжеский титул Борис со своей супругой. Громкие радостные приветствия, объятия, вопрошания – ибо семья Кризопрас, несмотря на всю свою поверхностность, была все же добросердечной, и родственные чувства отнюдь не были ей чужды. Саша просто светилась от радости, что сможет побыть со столь любимыми людьми, и Борис, изъясняясь великолепнейшим сленгом, уверял, что «ужасно» обрадовался этому путешествию, и это живо подтверждал его поистине изумительный дорожный костюм. На княгиню Фуксию Укачину-Кризопрас, урожденную мисс Грант, не так-то просто было произвести впечатление, и все ее «O, very splendid, very grand, indeed[154]» совершенно ничего не значили – бедняжка никогда еще не видела имения, столетиями остававшегося во владении одного знатного семейства, и имела самое смутное представление о том, что такое родовое гнездо ценностью превосходит все нынешние резиденции миллионеров в Новом Свете, вместе взятые.

А Зигрид? Зигрид выглядела оживленной, смеялась, шутила, спрашивала, ахала над розовыми кулачками и голубыми глазками малыша Зигфрида… Она тоже при встрече обняла Ирис и шутя пожала руку князю, но мадам Кризопрас написала правду: Зигрид изменилась. Она – сама сдержанность, само спокойствие – теперь цеплялась за любое слово, вступала в каждую словесную баталию, и Ирис за первый вечер, проведенный с Зигрид, словно оцепенела, и к этой ее скованности примешивалось что-то вроде досады и самого болезненного разочарования. Что вообще заставило Зигрид так отдалиться? Надо как следует за нее взяться, поговорить по душам – и тогда, тогда тень наверняка рассеется!

В то время как Ирис больше наблюдала за сестрой, Марсель Хохвальд сосредоточил внимание на молодоженах и мысленно сравнивал свой и их медовый месяц. Он при всем желании не мог бы даже на час оказаться марионеткой в руках жены, а именно это произошло с добряком Борисом: тот, как борзой пес, постоянно гонялся за высказанными и невысказанными желаниями своей супруги и бросался исполнять любую ее потребность, обозначенную взглядом или словом. Сравнение, которое князь проводил между Фуксией и Ирис, было далеко не в пользу первой.

Мадам Кризопрас чувствовала себя совершенно разбитой после путешествия по железной дороге и жары в купе.

– Вы делайте, что хотите, а я иду спать, – с привычной напористостью объявила она после торжественного ужина. – Завтра еще день будет. Кстати, когда же явится кавалер?

– Послезавтра, – коротко ответил Хохвальд и, не удержавшись, добавил: – Раз уж ты его так любезно пригласила, Ольга!

Только что полусонные глаза мадам Кризопрас вновь широко распахнулись: она взглянула сперва на группу в другом конце салона, в которой находилась Саша, потом посмотрела на Зигрид, которая рылась в ящике с фотографиями, и только потом – на своего брата.

– А что же, разве тебе его визит неприятен, Марсель? – спросила она удивленно.

– Приятен? – переспросил он. – Дорогая Ольга, если ты рассматриваешь его в качестве будущего зятя… – Он осекся.

– Это еще не значит, что он для тебя всегда желанный гость, – закончила за него мадам Кризопрас. – Ты же это хотел сказать, да? Но почему же, дорогой, ты сразу об этом не написал? Мы же во Флоренции принимали его ежедневно! – При этом она пожала плечами.

– Но, Ольга, ты сообщила, что уже пригласила его по предложению Зигрид, – ответил Хохвальд со смехом и без едкости. – Разве не было бы невероятной грубостью не отправить немедленно приглашение, которого человек, судя по всему, уже ожидал?

– Разумеется! – согласилась мадам Кризопрас. – Но мне никогда не приходило в голову, что Спини тебе не по душе!

– Нет, это не тот случай, дорогая Ольга, – сказал князь, как и прежде, без строгости. – Однако, откровенно говоря, я не очень хотел бы принимать его у себя… Мы никогда об этом не говорили, но думаю, что Ирис тоже не особенно ему симпатизирует. Он ловкий человек, разносторонне образованный, это правда, но все же балансирует на грани авантюризма. Женщины не всегда это видят так четко, как мужчины, так как у нас, мужчин, больше возможностей заглянуть за кулисы, и я, к сожалению, хотя и невольно, но бросил взгляд на закулисье жизни Спини, и одного взгляда мне хватило. Но теперь уж ничего не изменить, он приедет, так что сделаем хорошую мину при плохой игре!

– Сделаем, – согласилась мадам Кризопрас. – Но мне очень жаль, что я навязала тебе нежеланного гостя, Марсель! Мне никогда это не пришло бы на ум, если б Зигрид не дала мне ясно понять, что этот визит может стать единственным в своем роде шансом для Саши. И так как Саша, к сожалению, так похожа на своего покойного отца…

– Да, Зигрид умилительна в своей дружбе, – прервал Хохвальд старую жалобную песнь своей сестры о непривлекательности покойного Кризопраса настолько иронично, насколько это позволяло его доброе сердце.

Зигрид же продолжала перебирать фотографии, улыбаясь и не вмешиваясь в происходивший рядом разговор – она дала мадам Кризопрас удалиться, а позже, когда Хохвальд вернулся в салон, привлекла к себе вопросом об одном изображении.

– Давеча я не хотела противоречить тете Ольге, – добавила она потом несколько неожиданно, – но ты ведь лучше, чем я, знаешь ее и знаешь, как часто она с энергией и энтузиазмом хватается за любое слово, произнесенное отчасти в шутку, отчасти необдуманно… Так что полностью беру на себя вину за приглашение кавалера.

– О, оставим эту тему, дело сделано, – быстро ответил Хохвальд. – Он приедет, так что ни к чему и дальше говорить об этом, не стоит нарушать мир и покой.

– Да, но если у тебя такие сильные резоны против него… – произнесла Зигрид и впилась взглядом ему в лицо.

– Что ж, вероятно, их тоже можно было бы оспорить.

– Оспорим, – засмеялась она. – Выкладывайте все, господин зять!

– Выкладывать? Что именно?

– Ну, что ты имеешь против кавалера – пардон, против маркиза Спини.

Князь Хохвальд вновь поднялся из кресла, в которое было опустился.

– Прости меня великодушно, Зигрид, я до сих пор уважал секреты Спини и не стану их разглашать теперь, когда он прибудет под мой кров в качестве гостя! Ты понимаешь это, не правда ли?

– Это зависит, – ответила она, откинув назад голову, с толикой духа противоречия, что иногда делает привлекательных юных дам очень пикантными, – это зависит всегда от подробностей, Марсель! Во-первых, слово «тайна» само по себе чудесно провоцирующее…

– В чем же здесь провокация? – перебил он ее. – Если у тебя, к примеру, вставные зубы или накладные волосы и никто этого не замечает, то это твоя тайна, и для меня тут нет абсолютно ничего провоцирующего…

– Во вставных зубах и волосах нет ничего порочащего честь, ничего мрачного или опасного для общества, – настаивала Зигрид, не отрывая от Хохвальда пристального взгляда.

– И кто же тебе сказал, что тайна Спини заслуживает одного из этих определений? – спросил он холодновато.

– Что ж, ты сам, всей этой таинственностью, – дерзко бросила она в ответ.

– Вот как? – произнес князь очень мирно. – Ну, тогда ты либо услышала больше, чем я сказал, либо я очень неаккуратно выразился. Хотя в делах, которые требуют, возможно, особой щепетильности, обычно я подобных ошибок не допускаю, но впредь буду осторожнее…

– Да, да! – воскликнула Зигрид, звонко расхохотавшись. – Как там поет Базилио в «Севильском цирюльнике»? «Клевета вначале сладко ветерочком чуть-чуть порхает…»[155]

– Не слишком подходящая цитата, Зигрид, – перебил ее князь, который начал терять терпение. – Я вовсе не возводил на Спини поклепа – до сей поры я без малейшей зависти предоставлял это сплетницам. Кроме того, у меня нет ни малейшего интереса вредить ему!

– И все же ты делаешь это, скрывая, в чем тут дело, – не унималась Зигрид.

– В чьих глазах я ему повредил? В твоих? – спросил он резко. – Или в глазах моей сестры? Я вправе обратить внимание последней, что кавалер твой горячий поклонник, а вовсе не моей племянницы, так что честное заявление, что я предпочел бы другого свояка, едва ли можно счесть совершенно досужим!

– Ах, – молвила Зигрид, становясь серьезной, – теперь наша беседа переходит в совсем другую фазу. Предполагается также, что я хочу отдать свою руку Спини…

– В этом случае я, в силу своего положения, как твой опекун, отклонил бы предложенную тебе честь, – закончил за нее Хохвальд. – Но в следующем году ты станешь совершеннолетней и будешь сама себе хозяйка.

– Да, ожидание оказалось бы недолгим, – заметила Зигрид с иронией, но совершенно спокойно. – И ты не считаешь, что мне надо бы знать, отчего это синьор Спини не подходит тебе как свояк, или, точнее выражаясь, почему он не годится мне в качестве супруга?

Хохвальд помолчал, затем поинтересовался:

– Ты спрашиваешь pro domo[156] или просто так?

– Chi lo sa[157], – ответ был дан с улыбкой.

– Вот как! Если ты этим хочешь сказать, что на самом деле кавалер по твоему наущению был призван сюда для вашего обручения, а бедная Саша послужила лишь предлогом, то лучше напиши ему утром, что воздух здесь очень нездоров. Почту забирают в десять часов.

Теперь Зигрид звонко рассмеялась, и очень даже весело, но искушенный слух все же уловил бы в этом хохоте театральные нотки, как бы «первоклассно» они ни звучали.

– Если бы я хотела выйти замуж за кавалера, я могла бы сделать это еще два года назад, в Риме, – сказала она, чрезвычайно развеселившись.

– С согласия твоего отца, – сухо ответил Хохвальд, тем самым раззадорив ее еще больше.

– Возможно, папе были неведомы секреты кавалера, – поддразнила Зигрид, на что князь лишь пожал плечами, так как тут подошли другие, и разговор в любом случае пора было завершать.

Вскоре все разошлись на ночь, но, так как было еще не поздно, Ирис отправилась проводить сестру в ее комнату, оснащенную тысячей мелочей, о которых думает только любовь – к радости и удобству гостя.

– Пойдем, дорогая, сегодня я, как в старые времена, расчешу тебе волосы, – сказала она мягко, и вскоре Зигрид уже сидела укутанная в белый пудермантель[158] перед зеркалом, длинные золотые волосы распущены, а за ее спиной – Ирис со щеткой из слоновой кости.

– Кто бы мог подумать, что однажды камеристкой у меня будет служить княгиня, – произнесла она с улыбкой, но Ирис все же расслышала в сказанном горечь.

Обеими руками она обвила шею сестры и тихонько поцеловала ее в нежную щеку.

– Зигрид, сейчас ведь ничто не стоит между нами, между мной и тобой, правда? – спросила она ласково.

– Что же должно между нами стоять? – ответила Зигрид небрежно, но все же освобождая голову из мягких объятий.

– Если бы знать… Безымянное нечто, так часто заставлявшее меня по-настоящему страдать, – ответила молодая женщина. – Я часто спрашивала себя, не провинилась ли я в чем-то, но так и не нашла ответа…

– Ты говоришь загадками, Ирис, – Зигрид прервала ее без усмешки, но и без сердечности в голосе.

– Давай оставим прошлое в покое, – предложила Ирис с теплотой. – Но будь уверена, мне не в чем себя упрекнуть. Что я не сразу открыла тебе мои чувства к Марселю? Зигрид, в таком случае ведь и ты сама не обмолвилась бы и словом.

– Загадка, Ирис, загадка! – воскликнула Зигрид с напускным весельем. – Скажи-ка лучше, что вы с Марселем имеете против Спини?

– О… Да ничего особенного… – сказала Ирис рассеянно.

– Нет, Марсель точно ведет себя так, словно это что-то особенное, – Зигрид не оставляла тему.

– Тогда, думаю, у Марселя свои причины, Зигрид. Мне о них ничего не известно!

– Ах, ну расспроси его, пожалуйста, а потом расскажешь мне, ладно? Прошу, прошу! Мне хотелось бы держать моего ухажера в узде, понимаешь? Это была бы отличная забава!

– Фу, Зигрид! Как ты можешь так безжалостно мучить человека, который столь явно и серьезно к тебе неравнодушен, когда тебе и в голову не приходит выходить за него, – произнесла Ирис с нежным укором.

– Так он ведь должен жениться на Саше, и все останется в семье, – последовал фривольный ответ.

Кровь прилила к щекам Ирис, но она промолчала и продолжила тщательно расчесывать сестре длинные золотые пряди, концы которых почти касались пола. После паузы она вновь заговорила с прежней сердечностью:

– Я еще не закончила со своими упреками, хотя «упреки» здесь не вполне правильное слово. Я имею в виду, что твоя обида на меня, похоже, оказалась очень, очень глубокой, ведь ты за все это долгое время ни разу мне не написала!

– Ни разу?! – воскликнула Зигрид возмущенно. – Я же поздравляла тебя с днем рождения, с Новым годом, с рождением ребенка! Это больше, чем я от себя ожидала, при моей-то нелюбви к эпистолярному жанру.

– О Зигрид, – произнесла Ирис кротко, – ты называешь те несколько расхожих фраз, которые я от тебя получала, письмами? Но я не позволила этому оттолкнуть меня, наоборот, решила удвоить собственное рвение, чтобы тебя одолеть. И тоже ведь не помогло.

Зигрид, которая до этого смотрела прямо в зеркало, теперь опустила глаза.

– Не умею я писать письма, – сказала она неуверенно. – Все, что выходит за пределы обычного отчета, все, что касается собственных чувств, на бумаге выглядит таким ужасно деревянным, кривым и смешным. Мне не удается себя пересилить.

Ирис промолчала. Она положила щетку на туалетный столик, заплела блестящие золотом волосы сестры и еще раз провела по ним рукой. Потом сказала:

– Не будем об этом спорить, Зигрид. Мне лишь казалось, что хорошо бы нам пусть только и через письмо, но поговорить о нашем дорогом усопшем, так внезапно у нас отнятом, о нашем отце. Я ничуть не сомневаюсь, что Ольга и Саша нам сочувствуют, но они же не знали его так хорошо, как мы, они просто не могут измерить глубину нашей скорби. Я думаю, эта тема должна бы сделать тебя красноречивой…

Зигрид встала и протянула Ирис руку – казалось, она была задета.

– Я по натуре не очень нуждаюсь в разговорах, ты знаешь это. Я все переживаю в себе – скорбь, боль и радость. Это у меня от нашей матери, только ее замкнутость никого не ранила, а воспринималась как нежное уважение к другим. Я же создана иной – жесткой, суровой. И все же и у меня есть сердце, но сердце, которое взывает к мести, когда его топчут… – Она остановилась, испугавшись, что сболтнула лишнего, выдала сокровенное. Она опустила глаза под ясным взглядом Ирис и все же продолжила: – Впрочем, мне очень даже недоставало возможности обсудить с тобой кое-что, касающееся папы.

– Правда? О, мы же можем теперь это наверстать! – от всего сердца обрадовалась юная женщина. – Как же хорошо вспомнить каждое движение его любимого, доброго сердца и воскресить его образ в нашей памяти! Ты совершенно права, это сложно описать!

– Да, – произнесла Зигрид, чуть помедлив. – Но я, собственно, не об этом. Я уже говорила тебе, что не гожусь для взаимообмена чувствами. Но мне не раз хотелось обсудить с тобой то, что мне все еще кажется непонятным, даже загадочным. Я о папином завещании, точнее – о наследстве.

– О! – произнесла горько разочарованная Ирис. – Об этом я совсем не думала.

– Конечно нет, это же мирское, Мария о таком не заботится, эти вещи проходят по ведомству Марфы, – последовал ядовитый, почти издевательский ответ.

Ирис едва удержалась от резкости, которая против ее воли уже готова была сорваться с губ. Но мягкость и доброжелательность сердца, как всегда, взяли верх.

– Спокойной ночи, – сказала она вместо ответа.

– Но еще же совсем не поздно, – возразила Зигрид, взглянув на часы, которые показывали лишь несколько минут десятого. – Давай, снизойди с высоты облаков и поболтай со мной, смертной, с червем, ползающим в грязи.

И она усадила Ирис рядом с собой на софу, и молодая женщина осталась, хотя и неохотно, так как шуточки Зигрид ей совсем не нравились. И Зигрид это заметила.

– Видишь ли, детка, ты сейчас в том положении, когда материальная составляющая этого мира полностью ускользает из поля твоего зрения, – поторопилась она сказать. – Говорю это не в упрек. Однако о чем бишь я… Да, папино наследство. Если когда-то ты об этом поразмыслишь, то тоже удивишься, как папа смог оставить такую сумму. Получается, мы всегда жили на проценты от одной ее трети. Почему? Тебе об этом известно, конечно, не больше моего, но, быть может, папа что-то прояснил по этому поводу в письме, которое оставил на имя Марселя?

– Не знаю. Марсель ничего не говорил мне о содержании письма.

– Ах… Я думала, между супругами тайн не бывает, – легко произнесла Зигрид.

– Их действительно нет. Но если покойный завещал хранить молчание – никто болтать не станет, – возразила Ирис со всей серьезностью.

– Хранить молчание… Но почему? – задумчиво повторила Зигрид. – Ладно… Вторая загадка – непоименованная крестная, от которой тебе достались деньги, украшения и некая закрытая шкатулка. Кстати, что в ней было?

– Я еще не посмотрела.

– Что?! – вскочила Зигрид. – Хочешь сказать, что ты и впрямь до сих пор не открыла ее? Нет? Что ж, ты явно не слишком любопытна – настолько, что это можно счесть полным равнодушием… Или в письме, которое тебе оставил папа, сказано, что там, в той шкатулке?

– Письмо я тоже пока не прочла, Зигрид! Марсель просил меня подождать с этим, пока не утихнет первая боль, и я отдала письмо ему на хранение. Марсель посчитал, что в письме ничего личного, скорее, лишь пара слов относительно того сундучка и ключа к нему.

Зигрид скрестила на груди руки и сверху вниз уставилась на Ирис с неописуемо издевательской улыбкой.

– Поразительно, какие жесткие и бесчувственные стороны присутствуют в характерах, подобных твоему, – сказала она резко. – Если бы отец оставил мне хоть одну строчку, бог знает о чем, с последним мне приветом, на всякий случай, – я, лишенная фантазии, практичная Марфа, я жаждала бы этих строк, считала бы их реликвией и, обладая ими, гораздо меньше ощущала бы свое сиротство. Но конечно… У меня ведь нет никакого Марселя, который «посчитал» бы что-то! Ты так богата любовью и счастьем, что последние слова отца в его предощущении смерти ничего для тебя не значат…

Ирис очень побледнела и теперь, тоже поднявшись, оборвала слова сестры одним взглядом.

– Замолчи! – приказала она без гнева, без резкости, но с таким превосходством сердца, которое сразу заставило Зигрид умолкнуть. – У тебя нет ни малейшего права так говорить. Марсель знает, какое отвращение я питаю к этой злосчастной шкатулке, вполне возможно и глупое. Не знаю почему, но люди никогда не знают таких вещей. Спокойной ночи!

Теперь она действительно ушла, и Зигрид даже не пыталась ее задержать.

– Вот в чем дело… – пробормотала она, когда дверь за юной женщиной закрылась. – Что ж… Придется разгадать тайну этой неизвестной крестной. А что до моего верного поклонника, маркиза Мареммы, то он мне поможет… Поможет!

Ирис же, выйдя из комнаты сестры, сперва отправилась в детскую поцеловать перед сном маленького Зигфрида, а затем – в свою гардеробную, большое, красивое помещение, обставленное в стиле рококо, где на украшенном кружевами туалетном столике стоял прекраснейший, выполненный в матовом золоте и отделанный эмалью несессер. В этом уютном, богато отделанном помещении застала она и князя, он поджидал ее за чтением. Ему, как солнечный луч сквозь тучи, была послана улыбка, но его любящий глаз тотчас заметил, что Ирис утратила равновесие.

– Что случилось, дорогая? – спросил он, прежде чем она успела что-либо произнести.

Ирис ошеломленно взглянула на него.

– Как хорошо ты умеешь меня читать, – сказала она с простодушной радостью. – Теперь, рядом с тобой, все в порядке, но прежде все во мне взбунтовалось: мне показалось, что уже сегодня моя способность принимать Зигрид в гостях и терпеть ее так близко подошла к концу. Это скверно и жестоко с моей стороны, так как, похоже, именно я невольно вызвала произошедшие с нею перемены. Нет… Ах, зачем повторять, что она сказала. В конце концов она бросила мне упрек в недостатке любви и уважения, так как я все еще не прочитала папино письмо… Ты знаешь, то, в котором лежит ключ к черной шкатулке. Возможно, она и права, конечно, но тем не менее меня это сильно возмутило и разгневало, а ведь мне следовало бы ей посочувствовать. Однако лучшие чувства – сострадание и терпение победят, ведь так, Марсель? Веришь ты в это?

– Верю безоговорочно в прекрасные и благородные черты твоего характера, Ирис. Скверно было бы хоть в малейшей степени усомниться в тебе и твоем прекрасном сердце. Но все не так в отношении Зигрид. Любимая, я не хочу быть с ней жестоким и несправедливым. Она твоя… твоя сестра. Наверное, тебе лучше избегать с ней бесед наедине, пока она пребывает в таком душевном состоянии.

– Этого я и хочу, Марсель!.. А если она спросит, почему я ее избегаю, то выложу ей все начистоту.

– Так будет лучше всего, ибо гроза очищает воздух. Что касается письма твоего отца…

– Я прочту его завтра – не сегодня.

Князь Хохвальд поднялся и задумчиво прошелся несколько раз туда-сюда. Затем он остановился перед Ирис с выражением бесконечной любви во взгляде.

– Нужно прочитать письмо, если ты считаешь это своим долгом, – сказал он благодушно. – И что бы в нем ни было, я буду рядом, чтобы помочь тебе это перенести.

– Марсель, ты тоже считаешь, что там говорится о каком-то несчастье, о чем-то неприятном, ужасном? – спросила она, взглянув на него с испугом.

– Нет, я так не думаю, – ответил муж, притягивая ее к себе. – Но, быть может, оно задаст тебе загадку, которую ты захочешь разгадать. А разгадывать загадки жизни – это не всегда целительно и не всегда приносит счастье.

На следующее утро, после того как они вдвоем позавтракали в кабинете князя, Хохвальд отдал молодой жене письмо графа Эрленштайна, которое до сих пор хранил у себя. Но пока она нерешительно держала его в руке, князя позвали, и ему пришлось отлучиться в контору по важным арендным делам.

Еще некоторое время, после того как он ушел, Ирис нерешительно посидела в его кабинете с так и не вскрытым письмом, затем поднялась и вошла в расположенную рядом библиотеку – большой продолговатый зал с расписными окнами и цилиндрическим сводом с кессонами.

Стены помещения доверху были заполнены книжными полками, на половине высоты по кругу шла дубовая резная галерея, на которую вела винтовая лестница. Ценные старые гобелены в качестве портьер прикрывали двери, в центре зала располагались глобусы Земли и небесной сферы и внушительный стол для чтения, обтянутый зеленым марокеном[159], в окружении дюжины удобных, обитых тем же материалом кресел – все это в равной степени принадлежало давно минувшим временам.

Ирис положила письмо на стол, открыла изукрашенное гербами и орнаментами окно, чтобы впустить поток восхитительного, наполненного ароматом роз утреннего летнего воздуха, а затем подошла к одной из книжных полок, закрытой и завешанной антикварными коврами, где хранились рукописи на папирусе и пергаменте, сокровища майората – древние Библии и миссалы[160], которые терпеливые монахи переписывали и украшали художественными инициалами и миниатюрами в стародавние времена, еще до изобретения Гутенберга. Но Ирис искала не памятники старого христианского искусства – она вытянула из темного угла этой сокровищницы в библиотеке Хохвальда тот самый сундучок, еще нетронутое наследие, ее собственность, обладание которой не доставляло ей ни малейшей радости.

Она поставила шкатулку на стол и опустилась в кресло, устремив взгляд на продолговатый предмет, из-за черной бархатной обивки и старой искусной серебряной оковки напоминавший гроб. И пока Ирис так сидела, она вновь ощутила, как по телу разливается оцепенение, которое однажды ей уже довелось испытать. Оно поднималось вверх, от ног, и лишало ее способности двигаться, а сердце ее в груди билось так неровно, так громко, что ей приходилось прислушиваться к этому молоточку, будто он мог ей что-то открыть и рассказать. Чувства, слух, зрение и мысль постепенно замерли в ней, только сердце продолжало стучать, громко, необъяснимо…

Не вывела ее из онемения и тихо отворившаяся дверь: ощущая лишь странно колотившееся сердце, метавшееся в груди, как пойманная птичка в клетке, она почти не обратила на это внимание.

Зигрид, войдя в библиотеку почитать свежие газеты, обнаружила Ирис сидящей там без движения, с широко открытыми глазами, перед черной шкатулкой, – и Зигрид стало насколько любопытно, что она подошла к сестре и обняла ее за шею.

– Ты еще злишься на меня? – спросила она тихо. – Не сердись, Ирис, порой я сама не знаю, что говорю, ведь иногда я так несчастна!

Ирис вздрогнула, но из оцепенения вышла лишь отчасти, и прозвучавшая у ее уха просьба Зигрид о прощении показалась ей довольно бессмысленной.

– О да, – произнесла она механически и вымученно. – Мы же сестры. Нет, я больше не сержусь. Я просто вышла из себя, ведь я так любила папу…

– Знаю, – сказала Зигрид, остановив взгляд на шкатулке и лежащем рядом с ней письме. – Ты хочешь прочесть его? Или уже? – спросила она, кивнув на вещи.

Вместо ответа Ирис взяла одной рукой письмо, другой – одну из лежащих на столе косточек-гладилок[161] и медленно вскрыла ею конверт, не повредив печати. При этом из него выпал маленький, завернутый в шелковую бумагу предмет – его Зигрид подняла с ковра и развернула.

– Ах, – сказала она, показывая искусно сработанный двойной ключ[162], – вот и волшебный ключик от этого тайного сокровища в черном бархате. Открыть?

Ирис только кивнула – она не смогла бы ни согласиться, ни возразить, ибо ее вновь охватила ужасная слабость. Зигрид восприняла этот немой знак как естественное движение и поспешила им воспользоваться. После пары неудачных попыток ей удалось отомкнуть двойным ключом оба замка шкатулки. С торжественным «Сезам, откройся!» Зигрид откинула крышку и обнаружила, что шкатулка лишь вместилище для другой, прикрытой внутри белой бумагой, очень простой, продолговатой, высокой и узкой картонной коробки, оклеенной темной кожей и перевязанной крест-накрест шелковыми лентами, которые удерживали незакрепленную крышку.

Ирис не сделала никакого знака, не произнесла ни единого слова, чтобы остановить ее, так что Зигрид достала из шкатулки картонную коробку и водрузила ее на стол.

– Развязать ленты? – спросила она, и Ирис снова кивнула, как автомат, не отрывая взгляда от коробки; руки с открытым письмом лежали на коленях, будто никаким усилием воли она не могла бы ими пошевелить.

Ее сердце билось и билось все так же нерегулярно и окутывало ее мысли плотной серой пеленой, иначе она заметила бы, что теперь, когда так близка разгадка тайны (той тайны, над которой Зигрид так часто – до одержимости – размышляла), теперь сестра, казалось, совершенно забыла о письме. Зигрид распустила черные ленты, сняла крышку и обнаружила внутри четыре аккуратных свертка разного размера из белой шелковой бумаги. Сверху лежал маленький пакетик в грубой плотной бумаге, перевязанный бечевкой и запечатанный большой печатью, которую, похоже, сгладили нагретым металлическим стержнем. Зигрид разрезала бечевку ножницами и сняла внешнюю упаковку, а потом тайком, пока Ирис этого не видела, сунула ее в карман. В следующей бумажной упаковке обнаружилось лишь несколько весьма ценных украшений: брошь, состоящая из трех настоящих серых жемчужин, соединенных в форме трилистника, дальше несколько совсем тонких, в этрусском духе, браслетов из матового золота, один медальон гладкой черной эмали на легчайшем ожерелье из гагата и, наконец, четыре кольца, рассчитанных на очень изящные пальцы, – обручальное с выгравированной на нем надписью «F. Frh. v. R. 17 июня 1867», три ценных перстня с бриллиантами различных форм, один из которых украшала также продолговатая дивная бирюза, с гравировкой «F. Frh. v. R. 15. März 1866», – кольцо помолвки.

– Сделано как на твои пальцы, мне были бы тесноваты, – сказала Зигрид, выложив три кольца на стол и открывая медальон. В нем обнаружился миниатюрный портрет ребенка, головка которого с огромными, широко раскрытыми голубыми глазами покоилась на украшенных кружевами подушках, – кроха, еще не выросший из колыбельки, того же возраста, что малыш Зигфрид наверху, и это вполне мог быть его портрет. Мысль об этом ненадолго вывела Ирис из ее летаргии – она хотела потянуться за медальоном, но руки отказались ей служить.

Тем временем Зигрид достала из коробки следующий пакет и освободила от мягкой бумажной обертки копну срезанных и скрученных светлых женских волос, которые походили на волосы Ирис своей мягкостью и редким, отливающим серебром льняным оттенком; эти волосы Зигрид бережно распустила, и теперь они свисали как вуаль – изумительные, сказочные женские волосы, слегка вьющиеся, шелковисто-мягкие, как волосы Госпожи Метелицы, обвившиеся осенью вокруг последних роз…

– Как нити Марии[163], – произнесла обычно столь мало способная на поэтические сравнения Зигрид и положила длинные светлые пряди на стол, а Ирис снова кивнула.

В следующем пакете, который извлекла и развернула Зигрид, обнаружился треугольный платок из настоящего белого испанского кружева – дамы набрасывают такие на голову, когда выходят в общество или едут в театр. Вот только эта ценная косынка с прекрасными арабесками узора частично оказалась пропитанной какой-то коричневатой жидкостью, ею полностью окрасился один из длинных концов, и теперь платок никуда не годился.

– Будто в кровь окунули, – произнесла Зигрид с содроганием и отложила нежное шелковое кружево в сторону.

– Будто в кровь окунули, – механически повторила Ирис.

Последний сверток, который Зигрид достала из коробки, оказался невесомым – три засохшие белые розы, связанные в букетик и покрытые налетом того же коричневатого цвета, как и пятно на кружевном платке. Больше в шкатулке ничего не было.

Зигрид опустила увядшие розы на столешницу – ее постигло разочарование. Никаких бумаг, письма, никакого имени – лишь пара вещиц, эти женские волосы, и ни малейшего намека на то, кому они могли бы принадлежать. В целом очень странное наследство – и из-за необъяснимости никакого интереса не представляет. Почему нет имени? Но, быть может, письмо графа Эрленштайна, которое Ирис все еще держала в руке, прольет свет на это удивительное наследие? Не исключено! Это рассуждение впервые заставило Зигрид взглянуть на сестру, и только теперь ей бросилась в глаза и странная остекленелость ее взгляда, и ее оцепенение…

И это стало для Зигрид искушением. Что, если она воспользуется предрасположенностью сестры к своего рода душевному параличу и испытает свои силы в гипнозе, как тогда, во Флоренции?! Ведь тогда Ирис снова можно заставить отвечать на поставленные вопросы и, возможно, связи между разложенными на столе предметами прояснятся. Но, конечно, если Марсель об этом узнает – она же ему обещала… Да боже упаси, ничего она ему не обещала! Он всего лишь пригрозил ей своим гневом, и ничего более. И откуда он об этом узнает? Сейчас он наверняка уехал из замка.

И Зигрид искушению поддалась. Она устремила взгляд на Ирис, и из-за светлых ресниц ее большие холодные очи казались еще холоднее, они угрожали. Ирис ощутила на себе взгляд сестры и, в свою очередь, с трудом подняла на нее глаза – теперь, когда их взгляды встретились, Зигрид сконцентрировала всю свою волю на стремлении погрузить Ирис в гипнотический сон. Усилившаяся застылость черт молодой женщины дала Зигрид понять, что ее желание исполнилось, и поскольку она не помнила точно, какие именно пасы кавалер делал руками, то она просто сказала громко и повелительно, не отводя глаз от бледного лица: «Спи!»

Тут Ирис откинула голову назад, на спинку кресла, и веки ее сомкнулись.

– Ты спишь? – задала вопрос Зигрид.

– Сплю, – ответила Ирис слегка изменившимся голосом.

Но этого было недостаточно. Зигрид вытащила булавку из своего платья и слегка уколола Ирис в руку.

– Чувствуешь что-нибудь?

– Да. Игла.

– Ты ничего не должна чувствовать, совсем ничего. Я запрещаю тебе. Ты поняла меня?

– Да.

Теперь Зигрид уколола ее вновь, но в этот раз так сильно, что на белой коже Ирис выступила капля крови.

– Чувствуешь что-нибудь?

– Нет, – с улыбкой ответила Ирис, и действительно, она даже не вздрогнула при этом болезненном уколе.

– Итак, расскажи мне содержание письма, которое у тебя в руке, – приказала Зигрид.

На красивом лице молодой женщины в этот момент отчетливо появилось напряжение, из-за того что ее дух вынуждали подчиниться чужой воле. Она беспокойно помотала головой туда-сюда, ее брови сдвинулись от мучительной внутренней борьбы, и она еще больше побледнела.

– Я не могу, – пробормотала она.

– Ты должна, – приказала Зигрид жестко. – Читай!

Страдание вновь появилось на ее лице, но потом Ирис начала медленно и отчетливо произносить слова письма, которого ее физические глаза еще не читали:

После того как Ирис замолчала, Зигрид еще мгновение постояла в задумчивости. Потом она взяла письмо из рук сестры, вытащила вчетверо сложенный листок из конверта и прочитала содержимое. Все слово в слово совпало с тем, что Ирис только что произнесла, и этот почти невообразимый, совершенно волшебный для непосвященных факт на какой-то момент так поразил Зигрид, что она ощутила нечто вроде ужаса, и ей пришлось даже стиснуть зубы от волнения. Но все же она была не из тех натур, что позволяют совладать с собой сверхъестественному, напротив – она обладала способностью безжалостно использовать его в своих интересах. Поэтому она убрала письмо обратно в конверт, положила его на стол и теперь взяла лежавший там же медальон.

– Чей это портрет? – спросила она, вложив его в руку Ирис, и, к огромному удивлению Зигрид, та воскликнула с наивной радостью:

– Мой собственный!

– Кому этот портрет принадлежал? – продолжила допрос Зигрид.

Улыбка исчезла с лица Ирис, и она начала беспокойно двигать головой туда-сюда.

– Так темно, я ничего не вижу, – простонала она.

– Должна видеть! Кому этот портрет принадлежал?

В чертах молодой женщины отражалась все более мучительная и болезненная внутренняя борьба, она стонала, как от непереносимой муки, но Зигрид была неумолима.

– Смотри! – жестко приказала она.

– Я вижу, – невнятно пробормотала Ирис. – Портрет принадлежал женщине со светлыми волосами!

– Как зовут эту женщину?

– Не знаю!

– Сосредоточься! Я хочу знать ее имя!

Звук, похожий на предсмертный хрип, вырвался из побелевшего рта Ирис.

– Я не знаю ее имени, – простонала она.

Зигрид остановилась поразмыслить. Ей нужно выяснить больше… Точно, волосы! Она вложила Ирис в руку одну из льняных прядей.

– Ее волосы! Это ее волосы! – прошептала она.

– Имя! Ты должна назвать ее имя!

– Я не могу, – простонала Ирис. – Она качает головой… она стоит передо мной… Я не должна знать имя. Смилуйся! Пожалей! Это невыносимо!

Зигрид невольно забрала у сестры волосы и вместо них вложила ей в руку засохшие розы.

– Красно! Красно! – вскричала она. – Красно от его и от ее крови! Белые розы искупают… искупают…

Тяжело дыша, она остановилась, Зигрид забрала у нее розы и вместо них положила на руки Ирис кружевной платок. Тут молодая женщина начала подергиваться, словно в конвульсиях, ее дыхание становилось все тяжелее и тяжелее, из груди вырвался хрип…

– Говори! Кому принадлежал платок? – спросила Зигрид, бледная, но решительная.

– Ей! Она надела его в последний путь, – едва дыша, прошептала Ирис.

– Кто носил его? Имя! Я хочу знать имя!

– Да, да, да! Я иду! – простонала Ирис и открыла глаза – взгляд был застывшим, безжизненным, затем она встала, судорожно сжав пальцами платок, сделала два-три шага в сторону двери… Платок и медальон выскользнули из ее рук, и она, глухо вскрикнув, рухнула на пол.

Теперь Зигрид по-настоящему испугалась. Пережив первый миг ужаса, она опустилась рядом с потерявшей сознание сестрой, подняла ее голову себе на колени и звала ее по имени:

– Ирис! Ирис…

– Я слышу! – тихо произнесла она.

– Очнись! Просыпайся! Просыпайся! Очнись! Я хочу этого! – кричала Зигрид с бешено колотящимся от страха сердцем.

Но ей пришлось окликать Ирис еще десять, пятнадцать, двадцать раз, со все возрастающим страхом и агонией, которые ослабляли ее волю, прежде чем Ирис тяжело вздохнула и медленно открыла глаза. И ровно в этот момент снаружи раздались быстрые энергичные шаги, и князь вошел в библиотеку.

– Боже правый! – воскликнул он. – Что здесь произошло?

– Она потеряла сознание! – ответила Зигрид, всхлипывая без слез от внутреннего возбуждения, отходя от только что пережитого ужаса и от нового дикого страха перед тем, что ее зять может узнать правду и это очень даже вероятно.

– Марсель, – тихо прошелестела Ирис бледными губами.

Князь без лишних слов осторожно взял ее на руки, поднял, как если бы она была ребенком, и отнес в свой кабинет, где уложил на софу, опустился рядом на колени, смочил ее лоб кельнской водой и целовал милое бледное личико, осыпая тысячей ласковых имен.

– Что со мной было? – спросила Ирис удивленно и слегка приподнялась. – Голова еще кружится, – сказала она с улыбкой, – и в ушах шумит. Я что, упала?

Хохвальд подложил подушку под головку, которая клонилась в сторону, как увядшая лилия, и коротко попросил Зигрид принести бокал крепкого вина. Но Зигрид стояла в ногах софы, смертельно бледная, вся в слезах и, казалось, сама готовая вот-вот лишиться чувств, так что Марсель преисполнился сочувствия и сам отправился за вином, чтобы не переполошить весь дом.

– Бедная Зигрид! Как же я тебя напугала! – произнесла Ирис глухо, но с настоящим, полным любви сочувствием.

Хохвальд незамедлительно вернулся с бокалом шерри, который Ирис наполовину опустошила и очень скоро почувствовала себя лучше, она встала вполне прямо и со смехом заявила, что вполне способна вальсировать. Но князь ничего не хотел знать. Он притянул жену к себе, и она устроилась на софе, преклонив голову ему на грудь.

– Посмотрим еще сначала, танцевать будем потом, – запретил он весело и затем обернулся к Зигрид, по неподвижному бледному лицу которой все еще струились слезы, и сказал ласково: – Посиди пока здесь, с нами, успокойся. Ты видишь, с Ирис, кажется, все обошлось. Расскажи, как все произошло.

Зигрид опустилась в ближайшее кресло – колени у нее подламывались, она бы и не смогла больше стоять. Опустив голову на руки, она немного помолчала, потом начала монотонно говорить:

– Я увидела Ирис в библиотеке, перед черной шкатулкой, с письмом отца, из которого, когда я ее обняла сзади, на пол выпал ключ. Я подняла ключ и спросила, надо ли открыть ящик, и сделала это, когда она сказала «да». По желанию Ирис я также распаковала коробку, там были украшения, волосы, кружевной платок и засохшие розы. Когда я выложила все это на стол и обернулась к Ирис, то увидела, что она сидит в кресле с остановившимся взглядом, словно в оцепенении. Это настолько испугало меня, что я ее громко окликнула, на что она встала и сделала пару шагов, как лунатичка, а потом упала. Я опустилась рядом с ней, подняла ее голову себе на колени, и тут она открыла глаза – и в этот момент ты и вошел, Марсель!

Она замолчала и вытерла слезы со щек – из-за лжи их теплый источник иссяк.

– Да, так все и было, – поежившись, кивнула Ирис. – Я помню, что хотела прочитать письмо, и тут вновь это произошло, как тогда, во Флоренции, – ты знаешь, Марсель, такое ужасное оцепенение и страх… Да, теперь я припоминаю, что Зигрид звала меня из этого оцепенения, и потом я видела портрет – портрет Зигфрида! Он лежал в коробке!

– Вот уж это было бы настоящим колдовством, любимая! – недоверчиво улыбнулся князь.

– Там и в самом деле есть медальон с портретом ребенка, светловолосого и голубоглазого, очень похожего на Зигфрида, – подтвердила Зигрид.

– А письмо? – спросил Хохвальд озабоченно-напряженно.

– Я его пока так и не прочла, – сказала Ирис, совершенно уверенная в том, что говорит правду, отчего Зигрид невольно опустила глаза.

– Ох уж вы, дочери Евы! – воскликнул Хохвальд, не удержавшись от легкого упрека. – Так любопытно было узнать, что за сокровища спрятаны в шкатулке, что вы поспешили их рассмотреть, прежде чем прочитали письмо вашего отца с необходимыми разъяснениями?

– Да, Марсель, ты совершенно прав, – согласилась Ирис с присущим ей чутьем на хорошее и дурное, на правду. – И даю слово, что этого не произошло бы, если б не то ужасное чувство, которое охватило меня и спутало все мои мысли. А Зигрид, она же не могла знать, прочла я письмо или нет!

И Зигрид после такого заступничества, справедливого с точки зрения Ирис, снова спрятала глаза.

– Да, этого я знать не могла, – механически повторила она. Потом поднялась. – Пожалуй, пойду к себе в комнату, – добавила она тихо.

– Да, иди, дорогая, приди в себя! Я пришлю тебе наверх вина и что-нибудь перекусить, – сердечно сказала Ирис, поднявшись и сжав ледяную руку сестры.

И Зигрид удалилась.

Часа через два в ее дверь постучались, и князь Хохвальд вступил в ее уютную комнатку, где она сидела у балконной двери с книгой в руке.

– Я пришел сказать тебе, что Ирис полностью оправилась, – любезно заговорил он. – Мы со всеми другими договорились сегодня после обеда выйти в море на яхте. Моя сестра помнит, как в юности совершала подобную вылазку на один из маленьких островов – там в своего рода священной роще можно выпить чая, и ради Ольги мы хотим сегодня повторить путешествие. Ты хорошо переносишь качку?

– Вполне. Это будет очень мило, – ответила Зигрид.

– Надеюсь. Погода великолепная, море как зеркало, и лишь свежий юго-западный бриз. Морской воздух пойдет на пользу и тебе, и Ирис, он укрепит ваши нервы. Как ты себя чувствуешь?

– О, спасибо, хорошо, – пробормотала Зигрид. – Это же были всего лишь ужас и тревога, когда Ирис вдруг упала…

– Я знаю, – ласково прервал ее Хохвальд. – Что ж, теперь мы прочитали письмо твоего отца, в нем он рекомендует уничтожить содержимое коробки, и я взял на себя исполнение этой рекомендации для Ирис. Но что с тобой? – перебил он себя, когда поднявшаяся на ноги Зигрид на мгновение спрятала лицо в носовой платок.

– Ничего, – ответила она вяло. – Всего лишь жара – не стоило открывать балконную дверь, когда солнце так печет.

– Да, лучше этого избегать, – согласился князь и потом продолжил: – Уничтожать драгоценности Ирис сочла неправильным и с неизменно присущим ей благородством пожелала брошь, браслеты и кольца пустить на дела милосердия. И тут я мог с ней только согласиться. Однако к тебе, Зигрид, я пришел не из-за того! Я пришел потому, что сегодня судил о тебе несправедливо.

– Ты? Несправедливо обо мне судил? – растерянно переспросила Зигрид.

– Да. Сначала я заподозрил, что ты снова загипнотизировала Ирис… Постыдное подозрение, и как показали твои слезы и забота об Ирис – даже и недостойное. Но так как я убежден, что вовсе не унизительно, а наоборот – честь требует признавать собственную неправоту… Вот я и явился к тебе сказать, что очень сожалею о своих подозрениях. Более того, сегодняшний твой испуг и беспокойство об Ирис избавили меня от ужасного ощущения, что ты любишь свою сестру меньше, чем прежде. Не в твоей натуре выражать свои эмоции, и мы должны с этим считаться. Так что – наша добрая сестра навсегда!

И с настоящей сердечностью Хохвальд сжал холодную как лед руку Зигрид и наклонился поцеловать ее в лоб. Тут с ней приключилось что-то вроде головокружения – она пошатнулась, и князю пришлось ее удержать. И потом она подняла на него глаза с выражением какой-то неописуемой боли в обычно холодных глазах.

– Имей ко мне немного сочувствия и терпения, – сказала она тихо, – я так одинока и лишена любви…

– У нас – никогда, – ответил Хохвальд сердечно, склонился и в подтверждение коснулся губами ее губ – самым братским поцелуем. Потом он проводил ее обратно к креслу, кивнул ей и отправился дальше по своим делам.

Когда его шаги стихли, Зигрид подлетела к двери, заперла ее изнутри и с глухим криком бросилась на пол, где и осталась лежать, как громом пораженная, закрыв лицо руками, ее тело содрогалось в конвульсивных всхлипах. Только первый удар в тамтам, раздавшийся внизу, в холле, заставил ее подняться; она встала и подошла к большому зеркалу, которое с ужасающей отчетливостью отразило ее бледное искаженное лицо.

– Так вот, значит, как выглядит лгунья, клятвопреступница, мошенница, – сказала она, кивнув своему отражению. – Да, назовем все в конце концов настоящими именами, ведь мы одни, Зигрид Эрленштайн. Внизу ты солгала – солгала из чистой трусости и низости! Лжесвидетельствовала, так как пошла против его желания, которое должно было стать для тебя священным, словно ты ему присягнула, а ты его обманула – и приняла благородные извинения, притворством выманила поцелуй! Ах!..

Она опустила голову, и тяжелые капли слез потекли по рукам… Эти слезы струились не из священного источника, были не из тех слез, которые там, внизу, затуманили, тронули и примирили с ней два благородных и чуждых обману сердца, – эти лились только от зависти к счастью самых близких, от ревности и бессильной злобы. И Зигрид подумала о тех слезах, а теперешние гневно смахнула с глаз.

– Что мне с этого поцелуя! От него я еще несчастней! – бормотала она, распуская волосы. – Мне надо прочь отсюда – не могу я это вынести, не могу видеть ее в счастье и блеске! Что же он не полюбил меня? Меня, чье сердце отдано ему с момента первой встречи, едва я его увидела… Если бы он полюбил меня, я была бы хорошей и великодушной и… Нет, я останусь здесь! – вскричала она, ударив себя по лбу. – Посмешище, выставлена на всеобщее обозрение, как на подносе, с неприкрытой ненавистью, со всей своей горечью, – дурочка, трижды дурочка! Теперь-то я понимаю, с чего начать. Он сам мне это подсказал, открыл глаза своим поцелуем. Чего я таким образом могла бы добиться? Ничего, они лишь постарались бы скорее выставить меня вон. Но теперь!.. Кто знает, Зигрид Эрленштайн, возможно, тебя ждет триумф?.. К тому же завтра прибудет кавалер!..

Через полчаса Зигрид, хотя и бледная, но вполне собранная и веселая, приняла участие в общем втором завтраке – Ирис встретила ее тепло и в своей беззаботной и радостной манере повинилась, что настолько испугала сестру.

– Хороша же я была, – смеялась она, – что ты и сама из-за этого чуть не лишилась чувств. Но я вовсе этого не хотела, поверь. Так что, вы с Марселем там, наверху, заключили вечный союз и скрепили его поцелуем? Это правильно, то есть до тех пор, пока я не начну ревновать! – добавила она задорно, с той уверенностью, которую дарует любви безусловное доверие.

Зигрид общение в столь легком тоне не особенно удавалось, и она понимала, что в данном случае маска может обернуться гримасой, так что предусмотрительно не стала отвечать. Примерно через час после второго завтрака на яхте были подняты паруса, и маленькое общество взошло на борт «Ирис». День стоял великолепный – ясный, теплый, с легким освежающим бризом, небеса голубые, а вода того непостижимого зеленовато-серого оттенка, который бывает только в Северном море, и в этой воде, на ее поверхности с легкой рябью, купалось северное солнце во всем его великолепии – изменчивая, интригующая картина.

– Есть ли что-то более прекрасное, более величественное, чем наше Северное море? – обратилась Ирис к княгине Фуксии, которая сидела вместе с мадам Кризопрас, Зигрид и Сашей под общим полосатым тентом.

– Very splendid, indeed[164], с таким-то задним планом, – произнесла Фуксия, с тоской глядя на белый замок у моря.

– Да, это просто прекрасно, правда? – кивнула Ирис с простодушной радостью. – Вы тоже должны обосноваться у моря, дорогая Фуксия, построить дворец по своему вкусу. Но только не «стильный» – это ведь убивает весь уют.

– Что за прок в новом доме? – с презрением проговорила мадам Укачина-Кризопрас. – Раньше я с ума сходила по новым домам, а старые обзывала совиными гнездами и пыльными углами. Но потом я попала в Хохвальд… – И она тихо вздохнула.

Ирис весело склонилась в грациозном поклоне:

– Хозяйка замка признательна за комплимент.

– Да, Хохвальд – великолепный старый дом, – признала Фуксия. – Я начинаю любить старые дома.

– Слишком большая честь для меня, – произнес князь Хохвальд с улыбкой. – Вы же имели в виду меня, Фуксия?

Она засмеялась, показав белые зубы.

– Как бы я посмела назвать моего любимого дядю старым домом, – парировала она весело, закинув руки и скрестив их за головой, на которой довольно задорно держалась черная матроска с трепещущей на ветру пурпурной лентой. – Мой дядя, – повторила она, – разве это не смешно? Когда я вас впервые увидела – это было у мадам Кризопрас, кажется, – вам бы и в голову не пришло, что я могу оказаться вашей племянницей.

– Неисповедимы пути Господни, – с пафосом отреагировал на это князь Хохвальд.

– Тогда я подумывала сама выйти за вас замуж, – продолжила Фуксия с поразительной откровенностью. – Но вы не обратили на меня ни малейшего внимания!

– Это по недостатку вкуса, Фуксия, но Борис, к счастью, спас честь семейства в этом отношении, – возразил князь с улыбкой.

– Ну разве она не шикарнейшая? – каркнул Борис, глядя на собственную жену. – Сочетание твоих рыжих волос, Фуксия, с этим пурпуром просто великолепно. Жаль, нет художника, чтобы полюбоваться тобой!

– Идея Уорта, – сказала Фуксия, оглядев свой кремово-белый полотняный костюм с короткой юбкой и матроской, пурпурно-красный воротник которой еще больше подчеркивал белизну ее шеи. – Сначала я пришла в ужас от такой идеи, но этот великий человек лишь презрительно улыбнулся и поднес красный лоскут к моим волосам. Эффект оказался ошеломительным. Все же надо рисковать, даже если при этом будут повержены устоявшиеся представления.

– Да, Уорт великий человек, – сонно пробормотала мадам Кризопрас.

Для нее еще не кончилась сиеста после обильного завтрака, и легкое покачивание яхты полностью заменило для нее воздействие американского кресла-качалки, которое неизменно располагало ее соснуть после еды. Потом она еще раз собралась с духом:

– Саша, сядь прямо!

Потом наполовину выкуренная русская сигаретка выскользнула из ее пальцев, она откинулась на спинку удобного бамбукового стула, и Морфей заключил ее в свои объятья.

Саша подняла сигаретку и выбросила за борт. Потом взяла блокнот для эскизов и открыла его.

– Посиди смирно, дядя, хорошо? – попросила она, дружелюбно кивнув князю, который, об руку с Ирис, охотно исполнил желание племянницы, а она быстрыми и уверенными штрихами набросала их портретный эскиз.

Яхта медленно скользила по тихому морю, все дальше и дальше уходя от побережья. Киль судна разрезал сверкающий поток в направлении норд-вест, возникали острова, маленькие песчаные кусочки суши со скудной или вовсе отсутствующей растительностью, где гнездились чайки да лишь рыбаки бывали во время промысла. Потом вдали показался остров с крутым берегом – отвесно обрывающейся меловой скалой, над которой возвышались кроны деревьев лиственных пород и темные сосны.

– Вот наша цель, – сообщила Ирис, указывая вдаль, и князь дал команду взять курс на север.

– Похоже на лес, – сказала Зигрид, взглянув в подзорную трубу.

– Это и есть лес, точнее – роща, и она занимает весь остров, – ответил Хохвальд. – В давние времена это была священная роща, посвященная Бальдеру, – предположительно потому, что из-за защищенного положения рощи весна здесь наступала раньше, чем на побережье. Впрочем, остров полон собственного меланхолического очарования.

Фуксия удивилась:

– Меланхолического? Тогда любопытно, что в этом нашла мадам Кризопрас!

Названная особа, услышав свое имя, открыла глаза, поморгала, улыбнулась, зевнула, достала из кармана серебряную бонбоньерку и положила в рот фруктовую конфетку.

– Нет, – сказала она, смакуя ее вкус с полностью возродившейся в ней живостью натуры, – нет, как же прелестна такая прогулка на яхте! Великолепный морской воздух… Саша, сядь прямо! Чувствуешь себя на десять лет моложе. Но и истощает этот воздух тоже ужасно – дети, я проголодалась!

– Мы бросим якорь через четверть часа, Ольга, – утешил ее князь.

– Так что чай будет не позже чем через час, – прикинула мадам Кризопрас и на основании этого расчета взяла еще одну засахаренную клубничку.

И действительно, уже совсем скоро яхта вошла в маленькую бухту на южной стороне острова. Паруса были свернуты, якорь опущен, сходни сброшены, а также на воду спустили лодку, так как бухта была слишком мелководной – просто прибрежная отмель, и до берега следовало добираться на лодке.

– Ах, старый мой остров Бальдера! – проговорила взволнованно мадам Кризопрас.

Было решено, что Ирис в сопровождении Фуксии и Зигрид, а также слуг, которые несли все необходимое для торжественного чаепития в пять часов, выберутся на остров первыми, чтобы выбрать место и все подготовить, так как Ирис, конечно, хорошо ориентировалась на острове.

Крепкие руки матросов за десять минут доставили эту партию éclaireurs[165] на совершенно плоский песчаный берег, и Ирис, провозгласив: «Идем, я знаю одно очаровательное, великолепное местечко», поспешила вперед.

Вдогонку за ней устремились Зигрид и Фуксия, и она привела их к дубовой роще на берегу, простирающейся до бесконечно живописного местечка, где древние могучие деревья образовывали своими ветвями нечто вроде крыши, под которой царил таинственный зелено-золотой полумрак, а подобный огромному порталу собора просвет позволял увидеть резко обрывающийся здесь романтический берег со скалистыми блоками, словно разбросанными рукой циклопа, с пенящимся, ревущим прибоем, который высоко возносил свои брызги – в солнечном свете они казались ярко блещущими отшлифованными бриллиантами, которые морская владычица разбрасывает перед смертными в высокомерной игре.

– Здесь нам поставят навес и приготовят чай, – весело воскликнула Ирис, указывая на могучий дуб, под ветвями которого разросся типичный для севера мягкий, светлый, серо-зеленый, отливающий серебром мох.

– О да! Splendid, quite splendid![166] – восхитилась Фуксия, устремляясь к дубу. – Но только там во мху что-то лежит, – прошептала она, отступая.

– Что же? Боа констриктор? – поинтересовалась Зигрид со смехом.

– Наверное, это какая-то персонификация сна, – усмехнулась Фуксия, и юные прекрасные грации осторожно подошли поближе.

И точно – «что-то» спящее во мху имелось, а именно – молодой человек в элегантном костюме туриста, обладатель прекрасной выразительной головы, покоившейся на закинутых назад согнутых руках, с темными, коротко стриженными волнистыми волосами. Рядом с ним была книга, но на открытых листах, как ни странно, оказались не ландшафтные зарисовки, но ноты. Ирис прочла:

«Летучий голландец», – добавила она таинственным шепотом.

– Боже сохрани! Зигфрид… Да, Парсифаль, «простец святой»![168] – прошептала Фуксия, указывая вниз на прекрасное, молодое, бронзовое от загара лицо.

– Ничего, кроме боа констриктора, который расположился здесь отдохнуть, – тихо засмеялась Зигрид, которую спутницы заразили своим озорством.

– Расположился отдохнуть, – повторила Ирис, – чтобы потом, быть может, с новой силой преследовать бедного Тамино[169].

– Убьем отвратительного червяка, – предложила Зигрид. – Хотя мы и не три черные дамы из «Волшебной флейты», и даже напротив – одеты в белое. Впрочем, цвета не имеют значения!

– Так что берегись! – воскликнула Ирис задорно, подняв свой зонтик как копье. Фуксия и Зигрид сделали то же самое, став рядом со спящим, рот которого предательски подрагивал. – Раз, два, три! – скомандовала она, и три звонких голоса завели знаменитый первый терцет дам, служительниц Царицы ночи, в грудь чужака уперлись кончики зонтов:

– Погибни, чудовище, от наших рук![170]

Тут спавший открыл глаза – два очень темных, смеющихся, больших, опасных глаза…

– Чудовище – это хорошо, – сказал он, не меняя положения. – Но сопрано звучит низковато.

В высшей степени задорный терцет хохота прервал классику старины Вольфганга Амадея, – что еще нужно человеку для наслаждения на одиноком острове в Северном море!

– Я щекотки совершенно не боюсь, – со смехом вымолвил незнакомец, так как три кончика солнечных зонтов во время взрывного веселья еще плотнее прижались к серой блузе странника. Опасное оружие тотчас было отозвано, и Фуксия пропела соло своим небольшим, но приятным голосом, безупречно музыкально:

Ошеломленный чужак приподнялся, сел и в ответ волшебно прекрасным, мягким и в то же время мощным, темным тенором, прозвучавшим как баритон, исполнил другой отрывок из «Лоэнгрина»:

Фуксия издала тихий вопль, когда раздался чудесный голос.

– Я же знаю этот голос! – воскликнула она, задыхаясь от восторга, и странник со смехом наконец вскочил в полный рост.

– Пожалуйста, – сказал он, безупречно склонившись в поклоне, – если три грации поют, нужно же им достойно ответить, по крайней мере. Этот остров, который я сегодня уж бранил на все лады, начинает казаться мне в высшей степени привлекательным.

– Так как культура облекает все это в форму пикника? – спросила Ирис с улыбкой, указывая на слугу, который как раз поджигал спиртовку под медным чайником.

– Окажите снисхождение, милостивая фройляйн дриада, вы сочли меня столь практичным? – спросил неизвестный, восхищенно глядя на нежный девический облик Ирис.

– В любом случае голодным, – с улыбкой ответила она.

– Благодарю вас за доброе мнение! – воскликнул он со странной задушевностью. – О, как отрадно быть понятым чуткой душой, после того как тебя совсем недавно сравнили с нажравшимся и расположившимся на отдых боа констриктором, – при этом он скосил глаза на Зигрид.

– Что? – возмущенно отреагировала она. – Так вы вовсе и не спали?

– Но, многомилостивейшая, войдите же в положение вашего покорнейшего слуги, – ответил чужак смиренно. – Лежу я здесь, во мху, голодный, ропщущий на судьбу, которая заманила меня в эту мышеловку, в качестве поджаристого бекона посулив общество одного человека, дух которого неотделим от чарующего комизма, – и приманка эта оказалась ложной, неважно, по каким причинам. И тут я вижу, как вы, мои дамы, возникаете из-за поворота – видение в белом, три блондинки в разных оттенках. Что же мне было делать: в грязном костюме туриста, я – неотесанный болван, земляной червь, который должен прикрыть глаза, когда их ослепило солнце. Или даже в данном случае три солнца…

– Вы, судя по всему, выступаете на публике с речами? – перебила его Зигрид несколько насмешливо.

– К сожалению, нет, – ответил чужак со вздохом. – Еще раз милостиво войдите в мое положение! Не должен ли человек стать красноречивым, если ему на таком заброшенном острове внезапно встретились люди? То есть я полагаю, что дамы явились мне не только для того, чтобы вновь исчезнуть в тумане, – добавил он все с той же неотразимо чудаковатой обходительностью.

– Ввиду почти готового пятичасового чая это было бы прямо-таки жестоко, – промолвила с улыбкой княгиня Ирис, распаковывая большую жестянку, полную самых изысканных бутербродов.

– Где же я слышала, как вы поете? – живо поинтересовалась Фуксия. – Помогите мне вспомнить, please, because I know your powerful and sweet voice![172]

Но прежде чем незнакомец успел ответить, раздался другой голос – Хохвальда, который как раз вступил в лесной уголок с Сашей и Борисом и возвестил, что компания в сборе, а под сенью дуба дам подстерегала еще одна неожиданность. Из зарослей выбрался маленький, толстый и немолодой господин с коротко подстриженной бородой, которая оставляла свободными рот и подбородок на манер так называемой бороды кузнеца и скрывала его второй подбородок. За очками блестела пара умных глазок, насмешливо смотревших на мир и на людское тщеславие, ибо костюм этого невысокого человека, хотя и добротный, назвать элегантным было никак нельзя. Большая белая плантаторская шляпа на веревочке болталась у него на спине, а огромную лысину он подсушивал и тер при ходьбе большим желтым шелковым носовым платком. И стоило этому маленькому толстому и немолодому господину увидеть вышедшую ему навстречу группу людей, как он с возгласом: «Не-е-е, не может этого быть!» – перешел на потрясший зрителей галоп и бросился на шею князю Хохвальду.

– Профессор, друг! Какими судьбами здесь? – ошарашенно спросил его Хохвальд, освободившись от объятий.

– Откуда я тут буду? – сияя, карлик добродушно ответил на чистейшем саксонском наречии. – Уж пару дней путешествую на каникулах и при этом хотел забраться и на север. Эта штука, остров этот, давно уж меня к себе манил… Моя лодка в пяти минутах отсюда. Ну же, дражайший Хохвальд, представьте меня, пожалуйста, обществу и уж простите великодушно мой наряд!

– Мой дорогой друг, профессор истории из Лейпцига доктор Август Глаухау, – представил его Хохвальд. – Мы познакомились четыре года назад на развалинах Карфагена и вместе спускались вниз по Нилу. Это было долгое путешествие, но прекрасное и незабываемое благодаря вам, дражайший профессор!

– Слушайте, лесть вне программы, – пригрозил маленький господин с абсолютно счастливым лицом. – Прекрасным и незабываемым то путешествие оказалось благодаря вам, бесценный мой Хохвальд! Да, вы же не думаете, что, высунув нос в мир, всегда встретишь человека, который тебя понимает, а к археологии относится так же серьезно? Ну не-е-е. Гляньте-ка вон на этого молодого человека – бывший мой ученик, то есть в истории и археологии… Ну, и он также собрал кое-какие вполне достойные старые вещицы, оружие и мебель, – но с глубиной, с пониманием чего-то, так сказать, что выглядит не особенно нарядно и для салона не годится, не для дурней. Вчера его встретил, он ужасно обрадовался, тоже хотел побродить и, что было в новинку, предложил сопровождать меня как Famulus[173]. Да, вот так! Грести ему еще понравилось, а потом он мне заявил, что кровь бросится ему в черепушку, если ему придется таскаться по острову в жару! Вот такие у меня нынче ученики! – заключил пожилой господин свою филиппику против бедного грешника, который во время его речи со смехом всячески выражал раскаяние.

– Но, любезнейший профессор, вы же должны считаться с несовершенством человеческой природы, – сказал он, получив наконец слово.

– Молодой человек, – потешно-величественно возразил профессор и обладатель славного имени, – молодой человек, вы говорите, как вы это понимаете, а от этого мало проку, хоть вы и учились у меня. Но это все от смены специальности. Все задатки, прекрасные знания – все пущено по ветру! И не надо ухмыляться. Вполне может быть, что вы и поизвестнее меня, но я охотно предоставлю вам пару листиков лавра! Моя домоправительница в Лейпциге использует их для соуса к рагу!

Все засмеялись, и подвергшийся осуждению – громче всех, и профессор вместе со всеми.

– Нет, на этого парня нельзя сердиться, – сказал он. – Он уже представился? Нет? Ага, играем в инкогнито! Ну не-е-е, маски прочь, ибо вы видите здесь, мои дамы, собственной персоной «многократно упоминаемого певца и весьма умелого искусителя»:

Для немцев это означает, что он камерный певец неисчислимых и неназываемых властителей господин Ганс Кройцвендедих аус дем Винкель.

– Что, вы Ганс аус дем Винкель, – вскричала Фуксия, – величайший на сегодня исполнитель Вагнера?!.

– Подающий надежды сын патриция с Рейна! – с упреком вымолвил профессор. – Бисмарк в своем развитии. Но старинный род аус дем Винкелей, с незапамятных пор торгующий жидким рейнским золотом, мог позволить себе отдать наследника учиться на дипломата. Гимназия, университет – везде он проявил себя, слушал у меня историю и попутно изучал древности. Но однажды в Лейпциг явился сумасшедший музыкант, услышал, как он поет… Ну вот, и результат налицо, милостивые дамы и господа! Прощай, Бисмарк, прощай, Римская империя, история и так далее… В остатке – ну «простец святой»…

– Сердечно рад. Вы – скорее за учебу, господин аус дем Винкель, – сказал Хохвальд, протягивая певцу руку. Затем он повернулся к профессору: – Господа, разумеется, мои гости. Вас первого, дорогой профессорок, я не отпускаю, да и господин аус дем Винкель тоже полонен и от нас не уйдет. Но для начала одно признание – я женился!

– Не-е-е, что за разочарования приходится переживать! – воскликнул маленький толстяк в искреннем потрясении. – На Ниле же не было большего врага брака – скажем так, это превосходило даже мою робость по отношению к брачным узам! А теперь женат! Что ж, поздравляю вас сердечно – тут уж каждый должен знать, что делает, и вы, в конце концов, уже очень взрослый. Ваша почтенная фрау супруга здесь?

– Да, – ответил Хохвальд, и при этом ему пришла в голову одна сумасбродная мысль.

Он подвел профессора к собравшейся вместе группке дам и сказал торжественно:

– Одна из них! Ну, скажете, которая?

Профессор протер стекла очков желтым носовым платком и в высшей степени довольно блеснул глазами.

– Послушайте, вы делаете из меня, так сказать, Париса, – пошутил он. – Тогда история с яблоком обернулась в высшей степени неловко, так как тот хороший юноша, Парис, не додумался разделить яблоко. В моем случае дело намного опаснее, ибо надо выбрать лишь одну, так что делить яблоко не получится. Если позволите, милостивейшая госпожа, вас я из ближайшего рассмотрения исключу, – обратился он к мадам Кризопрас.

– Отчего же? – парировала она. – Вам кажется, я слишком стара? По-моему, вы повели бы себя как настоящий Парис, исключив из соревнования в красоте Юнону, мать богов, как слишком старую.

– Ай, разрази меня гром, кажется, тут я угодил в настоящее осиное гнездо, – воскликнул профессор ошеломленно, так что все расхохотались.

Однако мадам Кризопрас уверила его, что как сестра Хохвальда добровольно покинет ряд граций, и маленький ученый, которому все это явно доставляло удовольствие, приступил к испытанию.

– Well[175] – это я?

Фуксия выступила вперед с не ведающим сомнений победоносным сознанием своей нации.

Профессор смерил ее долгим испытующим взглядом.

– Нет, – проговорил он после паузы. – Это не вы!

– Почему же нет? Попрошу обосновать!

– Ну, эк! Да, послушайте, моя прекрасная сударынька, – тот Хохвальд, которого я знаю, верно, прямо-таки ужасно переменил свои взгляды, но тогда, на Ниле, он был большим другом живописи и искусства. Только он никогда не держал за искусство то, что француз назовет corriger la nature[176], а солдат – побелкой кожаной амуниции. Потому я и утверждаю: это не вы!

Фуксия как иностранка поняла лишь половину сказанного добрым профессором на его саксонском, а Борис уловил другую половину, но все же она сообразила, что речь, вероятно, идет о тщательно распределенном по ее лицу слое пудры.

– Что ж, – сказала она, – я поняла. Не особенно-то вы любезны.

– Моя прекраснейшая сударынька, вы же хотели услышать мои резоны, и я не думаю, что сумел бы высказаться более эвфемистично, – возразил профессор с сияющим лицом. – Теперь я продолжу свое исследование, – обратился он к следующей по очереди Саше. – Вы же, наверное, не здешняя?

– Калмыцкая кровь, смешанная с чисто германской. Результат – русская! – весело ответила Саша. – Профессор, идите дальше, и оставим причины, по которым я не жена вашего друга.

– Но моя хорошая наимилейшая сударынька… – начал доктор Глаухау несколько смущенно.

Она прервала его со смехом.

– Я с гордостью называю себя художницей и очень хорошо знаю, что такое красота, и моему дорогому дядюшке Хохвальду это тоже точно известно, – сказала она так доброжелательно, с таким тактом коснувшись сути дела, что маленький профессор невольно склонился поцеловать прекрасную руку некрасивой.

Ирис же быстро выступила вперед, ближе к ученому, взяв Зигрид под руку.

– Что ж, теперь уж выбор невелик, – сказала она со своей прелестной улыбкой. – Мы две сестры, выбирайте нужную.

– Пусть кто-нибудь скажет мне, что такое нордическая кровь, – воскликнул доктор Глаухау с восхищением знатока. – Светлые волосы, розовые краски, как прекраснейший цветок персика, голубые глаза – да-да, не-е-е, не-е-е! Именно так! Что же касается выбора, тут, скажем, определенно посложнее… Ан нет, вовсе нет! Ибо мое сердце все уже решило за моего Хохвальда: такие милые ясные фиалковые глаза, в которых видно беспредельно доброе сердце, вот его выбор! Приидите к моему отцовскому сердцу, деточка… Я непременно должен вас поцеловать!

И профессор, под всеобщее одобрение без дальнейших церемоний притянул Ирис к своей груди и одарил поцелуем, чем доставил всем присутствующим истинное удовольствие.

Меж тем вода в котелке вскипела, чай был приготовлен, и неожиданно расширившаяся компания расположилась вокруг старого дуба, а Ирис исполняла обязанности хозяйки стола, разливая душистый крепкий напиток и болтая так весело и непринужденно, как возможно только на природе, под сенью зеленых деревьев.

Князь Хохвальд немедленно начал склонять знаменитого археолога к более длительному пребыванию в его доме, Ирис поддержала эти уговоры, хотя профессор не хотел принимать приглашение.

– Вы же не можете пройти мимо такого дома, господин доктор, такого интересного своей архитектурой и с совершенно неисчерпаемой сокровищницей: там и мебель старинная, и коллекции диковин, живопись и другие предметы искусства, – сказала Ирис, выискивая для профессора сэндвичи с трюфельным паштетом из бекаса, которым он явно отдавал предпочтение. – И таких бутербродов у нас дома намного больше, – поддразнила она.

– Послушайте, вы просто ангелочек, – произнес профессор растроганно, допив шестую чашку чая и снова подавая ее Ирис для наполнения. – Ваш старый дом, полный предметами искусства, чертовски для меня привлекателен, но, мой дорогой Хохвальд, честно говоря, я желал на каникулах подышать свежим воздухом, вдохнуть его полной грудью…

– И с этим у нас все превосходно, – перебил его Хохвальд. – Во-первых, наши гости вольны делать, что им заблагорассудится; во-вторых, мы живем на земле, где с одной стороны – морской воздух, с другой – лесной озон удовлетворят любую вашу потребность подышать; в-третьих, вы от нас сможете ежедневно совершать вылазки по воде и по земле к местам, которые археологически еще сравнительно мало разработаны, и, в-четвертых, на случай дождливых дней интересных материалов в самом доме – на месяцы изучения.

– Я же совсем не думал, что вы живете в сельской местности, мой наидражайший Хохвальд, – вымолвил профессор задумчиво. – Вы меня почти уже склонили к тому, чтобы беззастенчиво воспользоваться вашим гостеприимством. Могу ли я спросить, где именно находится ваш дом?

Хохвальд дал подробное описание места и при этом однажды употребил выражение «мой замок».

– Слушайте, – промолвил маленький ученый, – судя по вашему описанию, это должно быть аристократическое владение. Но из ваших слов на Ниле я понял, что вы, собственно, живете в Берлине. Как же называется ваше имение?

– Хохвальд, дорогой профессор.

– Хм! Хм! Мне приходилось как-то слышать об одном сказочном в своем роде замке, где Тициан встречается с Рафаэлем, но этот замок принадлежит одному из королевских приближенных, их высочайшей знати – какому-то князю Хохвальду.

– Так и есть, дорогой профессорок, и только один князь носит такое имя – ваш давний почитатель с Нила.

При этих словах из рук ученого выпал прекрасный сэндвич с паштетом из бекаса и угодил прямо в мох, и, конечно, намазанной стороной вниз.

– Сила тяжести, – со смехом проговорила Ирис и приступила к поиску замены.

– И вы, вы князь фон Хохвальд? Я же с вами совсем не церемонился и вашу чудеснейшую супругу, ваше сиятельство, расцеловал? Не-е-е, послушайте, это было нехорошо с вашей стороны.

– Профессор, где же логика? – рассмеялся Хохвальд. – Почему же с моей стороны нехорошо то, что вы сделали? Когда мы знакомились, вы сказали: «Меня зовут Глаухау», а я сказал: «Меня зовут Хохвальд». Титул я всегда оставляю дома и в путешествиях не использую. Так что тут нет причины для обид, я надеюсь. Итак, дело решенное. Вы проводите каникулы у меня в гостях, но только при условии, что для вас я остаюсь просто-напросто Хохвальдом.

Маленький ученый искоса бросил нерешительный взгляд на своего «друга с Нила» и еще более нерешительный – на Ирис, которая с трудом сохраняла серьезный вид.

– Хорошо, – сказал он, помолчав немного. – Это, собственно, противоречит моим принципам… Играть в княжеского слугу. Мой хребет на самом деле немного слишком тверд для этого…

Тут Ирис все же рассмеялась.

– Господин профессор, вы наш человек! – воскликнула она весело. – Мой муж и я, мы полностью разделяем ваши взгляды, и мы за несгибаемость позвоночника. И потом, вы же видите, мы, хвала Господу, никакие не правители, просто знатные люди, которые, возможно, стоят на ступеньку поближе к трону, чем другие, но… «Что делать, уж такой чудила» – так сказал Гёте.

– Очень верно, моя прекраснейшая и милостивейшая сударыня ваше сиятельство, – все еще несколько скованно возразил ей профессор. – Но все же я сын бюргера из Лейпцига и вырос в… ну, назовем это предубеждением против дворян. Нет, я не социал-демократ, Господь знает, – нет, но я принадлежу к людям, которые против отжившего и несовременного устройства общества и против того, чтобы знать продолжала и дальше существовать. Аристократия…

– Но, господин профессор, – дружески и со всей присущей ей обаятельной любезностью прервала его Ирис, – нам довольно хорошо известно все, что говорится против знати. Гнилые предрассудки, аристократы, которые лениво переваливаются с боку на бок, возлежа на перинах традиций, и все в таком роде – найдется еще пара дюжин лозунгов в этом роде. Но не кажется ли вам, что тем не менее допустимо, не нарушая своих принципов, общаться с этой осуждаемой кастой, которую – по крайней мере, на данный момент – исключить из общественной жизни невозможно? Или вы не верите, что, слава богу, бо́льшая часть дворянства относится к своим обязанностям так же ревностно, как и любая другая каста? Неужели только в аристократической среде есть опустившиеся персонажи, встречаются низкие помыслы и распущенные нравы? Разве не в каждом стаде водятся свои черные овечки?

Профессор дружески кивнул.

– Браво, госпожа княгиня, вы красноречивый адвокат, – сказал он, заметно смягчившись, ибо юность и красота действовали на старого, чувствительного к прекрасному ученого, пожалуй, еще сильнее, чем слова.

– Моя жена всегда знает, как обращаться с теми делами, которые она ведет, и если уж она встала на защиту чего-то, то это должно быть хорошее дело, – проговорил Хохвальд, не сводя счастливых глаз с Ирис. – Но тут и я вступлюсь, вступлюсь за дворянство, знамя которого охотно хотел бы нести во все времена – как символ его обязанностей. Несмотря на это, я желал бы проведения соответствующей времени реформы для привилегированного сословия и, безусловно, в духе английского его устройства. Мне кажется просто проклятием, что у нас плохо обеспеченный младший сын, бедная младшая линия, не говоря уж о незамужних дочерях, должны нести по жизни аристократическое имя, высокое имя, которое накладывает на них обязательства, подавляет их энергию и ведет к горестям «постыдной бедности». В Англии титул, владения и обязанности возложены на главу фамилии и его наследника, младшие же сыновья, с их простым «мистер», могут беспрепятственно обходиться без накладываемых титулом ограничений и занимать в жизни любое положение, которое подходит им по наклонностям и характеру, и без того, чтобы родня судачила по этому поводу. Порода, насколько мне известно, ничуть от этого не пострадала. Если же здесь принц, граф, барон или дворянин откроет торговлю или захочет взяться за иную непривычную для знати карьеру… Только представьте себе возмущение среди членов его сословия, несмотря на то что любого владельца имения, будь он аристократ или простолюдин, можно охарактеризовать одним словом – коммерсант. Он живет на то, что приносят ему земли, скот, винокурни… А что, разве коммерсант делает что-то другое, как товар ни назови? Так что в этом смысле, в смысле английской аристократии, я хотел бы реформ и у нас и полагаю, что для знати это стало бы огромным шагом вперед. Вышестоящие же в этом мире всегда будут, даже если, боже сохрани, воцарится социализм. Ибо первым, что стали бы вводить эти благодетели мира, оказалась бы аристократия – разумеется, под другим названием, но определенно с более широкими полномочиями. Взгляните на республиканские страны: «равноправие», которое там царит, местами все же очень странное, и привилегии известного круга гораздо шире, чем у нашей знати… И тут вы, свободный человек, который ко мне все же заглянул бы, если бы я звался просто Хохвальдом. Вы человек без предрассудков, так оставим уж в покое титул. Неужто вы ополчитесь против того, кого там, на Ниле, называли другом? Не могу в это поверить, ибо это означало бы усомниться в вашем уме и вашем сердце!

– Что ж, – молвил ученый, пожав плечами, – сомнения в моем уме я еще переживу, ибо это, в конце концов, понятие относительное и для многих совершенно лишено какой бы то ни было ценности. Но допустить, чтобы человек, которого я ценю и люблю, усомнился в моем сердце, – это слишком больно…

На том обсуждение и закончилось: в итоге славный лейпцигский профессор с удовольствием поднялся на яхту «Ирис» в качестве гостя Хохвальда. Приглашение, естественно, любезнейшим образом, с настоящим добрым старым немецким гостеприимством было распространено и на Ганса аус дем Винкеля, и тот, так как путешествовал один, с готовностью его принял. Так что лодку отослали – с наказом отправить багаж господ на станцию Хохвальд как срочный груз.

Когда же вечерний бриз скользил над морем и солнце стояло уже низко, белая яхта отплыла от острова Бальдера, бога весны, назад, к замку на море, светловолосая хозяйка которого, прекрасная, как эльфийское дитя, стоя на верхней палубе, вспоминая строки стихотворения Гейне «Закат солнца» из «Песен Северного моря», едва ли ощущала, что темные демоны, которые пришли разрушить счастье и уничтожить мир в ее душе, уже орудуют в ее доме.

Вечерняя заря была в самом разгаре, когда яхта причалила в бухте Хохвальда. Море переливалось пурпуром и золотом, миллионы ярких искр танцевали на воде, а вечерний воздух над ней был мягким и бодрящим, как дыхание Господа…

Маленькое общество в полном составе высадилось на сушу и отправилось к замку пешком через дюны – короткий путь, который заканчивался у высокой, искусно изукрашенной кованой решетки, через которую шла дорога в парк. Сквозь решетку виднелась длинная широкая аллея, по сторонам которой росли могучие каштаны, с запада закат подсвечивал ее красным. Барочный узор ворот с княжеской короной над ними выделялся на освещенном фоне, как силуэт, но в воротах обнаружилась также высокая, невероятно удлинившаяся за счет оптической иллюзии фигура мужчины; лицо его казалось неузнаваемым для ослепленных бьющим в глаза светом заката: фигура эта стояла в воротах, как тень грядущих несчастий, как демон, который запрещал вход счастливым. И все же это был всего лишь прибывший вечером, на двадцать четыре часа раньше, чем ожидалось, гость – кавалер Спини, маркиз делла Пескайа.

Давно в малой круглой столовой Хохвальда не было такого веселого застолья, как сегодня. Морской воздух и поздний час трапезы раззадорили аппетит гостей, так что они в полной мере воздали должное высокому кулинарному искусству немецкого, но от этого не менее превосходного повара. Также невозможно было пренебречь богатствами замкового погреба, и за столом не осталось никого, кто не внес бы свою лепту в общее замечательное настроение. Особенно забавным казалось то, что профессор Глаухау со всей страстью новичка при дворе ухаживал за своей «всесиятельнейшей хозяйкой», и то, как Ирис принимала его усилия, – с очаровательной невозмутимостью. Ганс аус дем Винкель, знаменитый исполнитель Вагнера, оказался остроумным и жизнерадостным компаньоном, и кавалер Спини тоже, покинув родину, уехав из Италии, отнюдь не утратил блестящие навыки в искусстве беседы. Не замыкалась в себе и Зигрид, принимавшая в разговоре живейшее участие – тихо и без особой игривости, но, однако, явно посматривая на Спини, и его странные светлые глаза, как заметила Ирис, тоже не раз задерживались на сестре.

И все же, когда княгиня Хохвальд, навестив после ужина своего сынишку наверху, снова вошла в салон, где все только что пили мокко, ей показалось, что, несмотря на оживленную и общую беседу, атмосфера в комнате несколько сгустилась.

– Боже мой, – сказала она расстроенно, – как же здесь душно! Уж не собирается ли гроза? Не выйти ли нам лучше на террасу, дорогая Ольга?

Мадам Кризопрас согласилась, и таким образом дамы дали обществу знак подняться. И так случилось, что по мере продвижения по залу князь, Глаухау, Зигрид и Спини столкнулись у стола, на котором среди прочего стоял сундук, приобретенный князем во Флоренции у «антиквара» на виа Порта Росса. Тренированный профессорский «глаз старьевщика», как, поддразнивая, назвал это Ганс аус дем Винкель, тут же остановился на богато декорированном сундуке.

– Послушайте, дорогой мой Хохвальд, откуда у вас это? – спросил он, останавливаясь. – Союзный герб Бьянки Капелло как великой герцогини – хм-хм-хм!

– Прекрасный старый сундук, не правда ли? – спросил князь и попытался быстро перевести разговор на другие предметы: – Взгляните, вот нюрнбергский кубок шестнадцатого века…

– Так точно, хорошая работа, рисунок точный, подлинный, – кратко отреагировал профессор. – Но вот сундук… Вы и правда приобрели его как старинную вещь?

Теперь князь, почувствовав на себе взгляд Спини, прибег к героическому средству: он поступился всей своей репутацией знатока древностей – не каждый коллекционер способен на такое самопожертвование во имя ближних.

– Ну конечно, дорогой профессор! Это прекрасная подлинная вещь!

– Нет, ну вот уж нет! – вскричал маленький ученый в полнейшей ажитации. – С этим вас ужасно надули. Небось еще и бешеные деньги содрали! Да, знаем мы этих мошенников! Червоточины тут просверлены – древоточцы, конечно, работают очень красиво, но здесь, однако, все выглядит жестковато. И еще два слабых места у них. Во-первых, оковка. Изготовитель не имел достаточно времени для того, чтобы она проржавела, и патина нарисована. Да! Во-вторых – герб! Этот орнамент и рисунок вообще из более поздней эпохи, одним словом – из Позднего Ренессанса, когда дело шло к упадку и переходило в барокко. Вот такую сыграли с вами шутку!

– Но, дорогой профессор, – перебил его князь, – не хотите же вы этим сказать, что…

– Что существуют целые организованные сообщества по изготовлению «антиквариата», особенно в Италии?!. – разгневанно возопил профессор. – Да, именно это я и хочу сказать! Да, да! Я взял на заметку одного персонажа на виа Порта Росса во Флоренции! Я уже намекнул властям, чтобы это рукоделие пресекли. Послушайте, дражайший мой Хохвальд, вы своим свидетельством могли бы помочь мне в борьбе против этой банды разбойников!

– Ах, дражайший профессор, к чему это? Кажется, итальянские суды рассматривают подделку антиквариата как вполне законное дело, и мы мало что изменим и лишь наживем массу неприятностей. Так что оставим южанам самим друг с другом разбираться и отправимся лучше на воздух, на террасу!

С этим Хохвальд пошел вперед, а профессор последовал за ним с ворчанием.

– Да-да, – сказал он Спини, – если человек однажды что-то такое купил, ему не больно-то хочется везде трубить об этом, дабы другие вели себя поумнее… Но вот, скажу я вам, попадись мне только изготовитель того сундука – отдубасил бы от души!..

В праведном гневе за неслыханное издевательство над его познаниями в области антиквариата, обычно галантный ученый и не подумал пропустить Зигрид вперед при выходе на террасу, так что она вместе со Спини оказалась там лишь тогда, когда все уже расселись. Несмотря на это, Зигрид все же подвинула свое плетеное кресло между сидящими так, что расположилась прямо напротив кавалера, ибо желала наблюдать за ним – сцена перед сундуком там, внутри, дала ей повод для размышлений. Почему Марсель Хохвальд решительно не захотел поддержать беседу и оборвал ее в самом начале? Почему Спини, с его знанием древностей, стоял рядом с каменным лицом и не принял участия в разговоре, определенно для него интересном? Почему он неотрывно глядел на князя очень странным взглядом, похожим на взгляд голодной пантеры, и почему, наконец, князь откровенно уклонялся от того, чтобы вовлечь Спини в разговор, ведь ему-то известно, что кавалер такой же знаток, как он сам и Глаухау? Что не так с этим сундуком? Не здесь ли таится ключ к недомолвкам князя относительно навязанного ему гостя? Зигрид решила во что бы то ни стало с этим разобраться: если куст встряхнуть как следует, все птицы сами из него вылетят.

На террасе было сказочно красиво. Царила одна из тех теплых летних ночей, блаженных нордических даров: на черно-синем горизонте мерцали звезды, и большой бледный серп луны отбрасывал на тихую землю неяркое серебристое сияние, свойственное все же только северу. Луна поднялась наискосок над террасой с ее пальмами, лаврами и кустами рододендрона в массивных деревянных кадках, с ее цветущими азалиями во всех оттенках – от нежнейшего розового до пламенеющего пурпура и снежно-белого; их короткое великолепное цветение рассеивалось лепестками у моря, и оно играючи, с тихим шорохом и плеском, бросало свои волны на белые мраморные ступени, словно лаская эти нежные прозрачные лепестки, а бриз уносил их в прохладные глубокие воды…

Бледный лунный свет оставлял на волнах серебряный след, терявшийся в темноте ночи, где из наползающей стены облаков кроваво-красным сверкали зарницы далекой грозы. Во время одной из таких вспышек, на мгновение распростершей таинственное, почти демоническое сияние над темным морем, Спини обратил к профессору свое бледное лицо с удивительными глазами.

– Имя Августа Глаухау, историка и археолога, мне хорошо известно, – любезно завел он разговор. – Но я не знал, что вы также и геральдист.

– Глубокоуважаемый господин, – воскликнул профессор с жаром, – геральдика есть вспомогательная дисциплина для истории, ее поддержка и опора! Но, к несчастью, все еще сильно распространена очень глупая и свидетельствующая о недостаточном разумении идея, будто знание гербов – лишь детская забава для дворян. И правда, если человек считает себя геральдистом, если он собирает и наклеивает в алфавитном порядке оттиски печатей и перстней с весьма небрежно гравированными гербами, это вполне резонно почитать совершенным ребячеством. А между тем геральдике и генеалогии исследователь обязан весьма важными сведениями, и в археологии позволяет с большей уверенностью определить – как, например, в случае с тем прекрасным ларцом с гербом Бьянки Капелло, к какой геральдической эпохе восходит рисунок герба.

– Это правда, – произнес Спини задумчиво, – мы придаем искусству геральдики все еще слишком мало значения.

– И к тому же это ни в коем случае не сухое знание, – добавил от себя Хохвальд, – ибо саги, легенды и факты, которые сплетаются вокруг гербов наиболее древнего происхождения, нередко пронизаны чудесной поэзией, часто – потрясающим трагизмом. И тот, кто считает, что генеалог, с его цифрами, датами и именами, занимается чем-то скучным и занудным, поистине не прав, ибо при сопоставлении этих дат и имен перед ним разворачивается история тех, чье существование стало лишь звеном в длинной цепи, а тому, что генеалог читает между строк, могли бы позавидовать многие драматурги и авторы романов.

– Скандальные истории, – вставила мадам Кризопрас. – И правда, в те времена сочинителям приходилось потруднее: ни телеграф, ни Всемирный почтовый союз не распространяли эти истории с чудесной быстротой. И так как сплетники не могли это обсуждать, такие вещи становились «поэмой» или «трагедией» – смотря по содержанию, и ныне ученые генеалоги, обнаружив их, чувствуют себя глубоко потрясенными.

Ирис невольно засмеялась.

– Ах, – проговорила она потом, – есть же особая прелесть в том, чтобы листать хроники прошедших дней, читать старые письма и дневники. По крайней мере, меня это очень привлекает. И кстати, возвращаясь к легендам гербов: я завела отдельную книгу, в которой собираю саги и факты, связанные с происхождением или изменением родовых гербов. У нас в библиотеке немало старых хроник и генеалогических трудов, из которых можно извлечь весьма примечательные вещи.

– Все так, – подтвердил профессор с улыбкой. – И к тому же, собственно, колоссально любопытно, как часто факты недавнего времени согласуются с давно сложившимися сагами. Напомню вам лишь о дочери лесного короля – геральдической фигуре Эрленштайнов, о крюках для котла Деккенов, стенном якоре Хацфельдов, о белых розах Равенсберга…

– Ах, об этом вы должны нам рассказать, – оживилась Зигрид. – Я однажды уже слышала об этих белых розах, и признаться, они пробудили мое любопытство.

– Ах да, пожалуйста, – присоединилась к просьбе Ирис. – Это будет хорошая история для моей книги саг.

– Ну, прямо-таки хорошей эту историю не назовешь, – возразил профессор, – скорее уж, она по-настоящему страшная!

– Лучше расскажем что-нибудь веселое, – серьезно произнес князь Хохвальд.

– Ах нет, Марсель, вечером так прекрасно немножко побояться! – вдохновенно воскликнула Ирис. – Конечно, для этого лучше бы сидеть в темной комнате при свете потрескивающего камина, но море с грозовыми зарницами, пожалуй, тоже подойдет!

– Так что пожалуйста, господин профессор, – белые розы Равенсберга, – повторила просьбу Зигрид.

– С огромным удовольствием, моя прекрасная фройляйн, – сказал маленький ученый, не имевший ни малейшего представления о том, кто, собственно, Зигрид и хозяйка замка, каково их родовое имя. И он спокойно начал свой рассказ: – Равенсберги принадлежали к старинной швабской родовой знати, уже во времена Барбароссы в документах упомянуты два рыцаря с таким именем, которые участвовали в крестовых походах; также один Равенсберг сопровождал короля Энцо[177] и вместе с ним попал в плен. Согласно одной дворцовой книге турниров того времени, каковую дворцовые священники вели со всей возможной обстоятельностью и точностью, тогда фон Равенсберги имели в гербе «серебристо-белое поле с тремя кроваво-красными розами в нем, с отсутствующей семенной коробочкой»[178]. Следующий представитель Равенсбергов попал в исторический эпизод высокого трагизма, и с этим, собственно, и связано изменение их герба, пусть даже и в другом смысле, нежели у трех черных львов Швабии, правая передняя лапа которых поднята «в вечное напоминание о невинно и несправедливо пролитой крови последнего Гогенштауфена, окрашена кроваво-красным и предъявляет обвинение». Таким королевство Вюртемберг еще и сегодня несет герб Швабии в расколотом золотом щите, рядом со своими черными оленьими рогами в три ряда. Ну так вот: Конрадин Гогенштауфен, королевский отпрыск, со своим другом и братом по оружию, Фридрихом Баденским, австрийским наследником, отправился в Неаполь, чтобы воцариться над этой великолепной землей, надеть на свою светлую голову ее корону, – корону, к которой разбойничьи руки самовольно тянул сперва императорский наместник Манфред, а потом Карл Анжуйский[179]. Узурпатор Манфред поплатился за свои королевские амбиции на поле боя у Беневенто, тогда как Капетинг удержал сицилианскую корону, а юного Конрадина с его спутниками бросил в узилище. Среди сопровождающих находился и один Равенсберг, он сумел избежать заключения, бесславно покинув своего несчастного господина после катастрофы при Тальякоццо и перейдя на сторону Карла Анжуйского. Да, хронист сообщает, что тот Энцио фон Равенсберг командовал ландскнехтами, окружавшими место кровавой расправы, когда светлейшая голова Конрадина упала на эшафот на площади Меркато в Неаполе. Тоска по дому, а возможно, и муки совести заставили Энцио фон Равенсберга вернуться в Швабию, но еще раньше туда дошли слухи о его позорном предательстве. Родня, глубоко возмущенная изменой немца, отказала ему в гостеприимстве, а император подверг предателя и отщепенца изгнанию и велел изменить герб таким образом, чтобы вместо серебристого фона щит был теперь окрашен кроваво-красным, символизируя кровь Конрадина фон Гогенштауфена, тогда как красные розы впредь на этом фоне должны были стать белыми – от стыда. Роду предписывалось носить такой щит до той поры, пока один из Равенсбергов собственной кровью не искупит предательство последнего Гогенштауфена, и только когда кровь кого-то из Равенсбергов прольется, щит очистится и снова станет белым, а розы вновь окрасятся в пурпур. Оказавшийся вне закона преступник долго скитался по свету, лишенный друзей и покоя, но не нашлось ни меча, ни алебарды, которые пролили бы его кровь. Женатый на одной франкской даме, которая настолько его любила, что последовала за ним в изгнание, несмотря ни на что, он умер в собственной постели вполне бюргерской смертью, неотрывно глядя на щит с «побелевшими от стыда» розами. «Я так хотел бы, – вскричал он, умирая, – чтобы вы, белые розы Равенсберга, стали вестниками смерти и объявляли Равенсбергам, когда приходит время умирать, чтобы они были готовы предстать перед Судией. Белые розы – вы будете розами смерти, пока кровь Равенсберга не искупит позора!..» Вот так и возникла легенда о белых розах Равенсберга, – заключил профессор. – Однако, – немного поколебавшись, продолжил он, – самое странное, что в течение веков с тринадцатого столетия до наших дней ни один Равенсберг не умер иначе, чем дома, в собственной постели. Они имели немало заслуг в войнах всех времен, но ни один Равенсберг не пал на поле боя, и белые розы остаются белыми уже шесть столетий. Только последний носитель этого имени…

– Ну так что с последним носителем этого имени? – напряженно спросила Зигрид, когда профессор внезапно замолчал.

– Никто из вас не приходится родней Равенсбергам по крови или посредством брачных связей? – спросил ученый осторожно.

– Никто! – воскликнула Зигрид, абсолютно уверенная в своей правоте, и это «никто» успокоило мадам Кризопрас, которой вдруг начало казаться, что это имя каким-то образом связано с Эрленштайнами.

– Что ж, хорошо, – сказал профессор. – И только последний Равенсберг, последний представитель этого древнего рода, вновь окрасил белые розы своей кровью – они стали красными. Он умер от револьверного выстрела прямо в сердце.

– Самоубийство? – заинтересованно спросил Спини.

– Нет, убийство, – ответил, чуть помедлив, доктор Глаухау. – Смертельный выстрел совершила его собственная молодая красавица-жена.

– Какой ужас! – воскликнула Ирис, побледнев, и мадам Кризопрас снова показалось, как будто много-много лет назад подобный случай произошел у Эрленштайнов. Не тогда ли, когда она с покойным Кризопрасом жила в Крыму, где он, по причине своего здоровья, проводил большую часть года, до нее дошла какая-то история в этом духе?..

– О, помню, я находил этот случай в одной старой газете, – воскликнул Спини, оседлавший любимого конька – свой труд «Демон в женщине». – Возможно, вы помните, князь Хохвальд, я об этом рассказывал. Но в том случайно обнаруженном обрывке старой газеты описывались только начало и середина истории, но отсутствовали результаты суда. Как то дело закончилось? Каков был приговор? Считаю, показания свидетелей выглядели уничтожающими, тогда как обвиняемая все упорно отрицала и представляла смерть своего супруга как самоубийство.

– Суд признал обвиняемую виновной и приговорил ее к смерти, – сказал профессор.

– И уж наверняка убийцу помиловали – приговорили к пожизненному заключению! – воскликнула Зигрид. – Хороша милость – я назвала бы ее дьявольской, адовой мукой. Представьте себе такую жизнь, и смерть покажется вам избавлением!

– Но ведь, милостивейшая госпожа, при таком взгляде нас нельзя считать христианами, – возразил профессор. – Сама жизнь – это милость, милость Божия, и если жизнь, которую человеческое правосудие готово прервать, продлевается силой абсолютной королевской власти, то это происходит лишь для того, чтоб у грешника было время раскаяться на земле. Впрочем, в том случае король своим правом на помилование не воспользовался, так как допросы открыли в натуре фрау фон Равенсберг такие бездны, которые потребовали искупления перед лицом мира. Ей отрубили голову в тюрьме.

Молчание воцарилось после этих слов. Вдали, над морем, зарницы сверкали все сильнее и клубящиеся массы облаков почти скрыли бледный серп луны.

– Вы сказали, это был последний Равенсберг, – первым заговорил Спини. – После него потомков не осталось?

– Насколько мне известно, только маленькая дочь, которая скончалась на первом году жизни.

– А из какой семьи происходила казненная?

Профессор задумчиво покачал головой.

– Хм, да… Она была из знатного северного дома. Минутку, я вот-вот вспомню! Эта… эта…

– Контесса Эрленштайн! – громко перебил его князь Хохвальд, вынимая из нагрудного кармана своего сюртука и протягивая Зигрид конверт. – Я нашел для тебя в почте письмо и забыл передать его тебе перед застольем…

– Так точно – контесса Эрленштайн, – громко повторил профессор, тогда как Зигрид в тусклом свете пыталась разобрать почтовый штемпель на письме. Ошеломленная, подняла она глаза, когда снова раздалось ее имя.

– Господин профессор? – произнесла она вопрошающе.

Маленький ученый на мгновение потерял дар речи, ибо отнюдь не являлся тугодумом и мигом осознал возникшую связь, только сейчас узнав девичью фамилию хозяйки дома.

– Да, – быстро нашелся он, – это была, так сказать, ботаническая путаница. Я думал про Ульменштайн[180] – это один ганноверский баронский род, а вас, значит, зовут Эрленштайн, моя милостивейшая сударыня? Но там точно было дерево – это я помню наверняка!

Посмеялись над забавным объяснением, данным маленьким господином, а Хохвальд с облегчением выдохнул, еще раз убедившись в высоком интеллекте гостя. Спини же, который не сообразил, какая связь между озвученным именем Зигрид и рассказом ученого, продолжил расспросы.

– Вы хотели назвать нам родовое имя убийцы, – вновь завел он разговор.

– Хм, да, – профессор Глаухау покачал лысой головой, – и все же я его совершенно забыл. Это был датский графский род. Но имя назвать не могу. Да и какое это имеет значение! Наверное, потом вспомнится.

Спини пришлось удовлетвориться сказанным, тогда как Зигрид ломала голову над тем, какая связь могла существовать между услышанной только что сагой о гербе и ее семьей, ведь Ирис в гипнотическом состоянии тоже упоминала белые розы Равенсберга.

Тучи, в которых вспыхивали молнии, поднялись выше и теперь полностью скрывали бледный серп луны, так что Ирис предложила послать за светильниками. Но никто не захотел даже слышать об этом, так как искусственное освещение, несомненно, лишило бы пребывание на морской террасе всего очарования, к тому же пока было не насколько темно, чтобы уже ничего не различать. Кроме того, красные и фиолетовые всполохи молний над темной поверхностью ночного моря, которое казалось таким тихим, будто оно уснуло вместе с остальной природой, создавали поистине магический эффект, и было бы жаль лишиться столь великолепного зрелища. Но по мере того как стена облаков поднималась, тьма постепенно сгущалась, однако никто из сидящих кружком на террасе даже не подумал войти в дом: летняя ночь была так чудесно мягка, морской воздух так свеж, журчание и шепот темной воды так успокаивали нервы – и ни звука из внешнего мира, ни голоса, ни шума, только покой, волшебный, колдовской покой…

Спини поднялся, подошел к боковому ограждению террасы и смотрел, как набегающие, сегодня такие гладкие волны с тихим плеском бьются о круто обрывающиеся, усиленные контрфорсами стены замка и с пеной отступают назад. На значительной высоте над зеркалом прилива в стене нерегулярным образом были пробиты бойницы, спрятанные в скошенных по диагонали нишах, в руку глубиной (на случай высокой воды), и лишь много выше над этими бойницами находились окна верхних помещений, защищенные от долетавших и туда брызг закрепленными снаружи ставнями. В конструкции замка со стороны моря, особенно в неверном свете окутавшей его летней ночи, ощущалось нечто зловеще-угрожающее, яростный и упорный характер богатыря-северянина из древних времен, когда викинги на своих лодках с носами причудливых форм скользили по морю навстречу ожесточенным схваткам. Спини, который никогда прежде не видел подобного строения, твердо вставшего на скальном обрыве Северного моря, был чрезвычайно им впечатлен и молча восхищался этим произведением минувших эпох, воздвигнутым здесь человеческой волей и руками назло свирепости стихий. Но затем его внимание привлекло кое-что другое – узкий кроваво-красный огонек, который то слабел, то снова разгорался и вновь почти пропадал на тихо набегающих волнах, – недостаточно сильный, чтобы тотчас бросаться в глаза, подобный пульсирующему и неясному дуновению. Откуда этот красный огонек светит, определить было нельзя: Спини подумал, что из одной из бойниц, но те были утоплены в нишах и обращены от террасы, так что с уверенностью говорить об этом не приходилось.

– Достопочтенный маркиз, что вы там, в темноте, разглядываете? – раздался рядом с ним веселый голос.

Это была Ирис, которая встала и подошла к нему, а за ней поднялись и другие, так как пора было отправляться на покой.

– Взгляните, княгиня, – там! там! – воскликнул Спини, указывая на подобный красному штриху огонек, который вновь сильнее отразился в воде.

Ирис от удивления всплеснула руками.

– Что же вы за прозорливец такой, раз в первый же вечер заметили то, чего я ни разу не видела? – спросила она, понизив голос, как почти всегда бывает, когда люди сталкиваются с чем-то необычным. – Это… да, это призрак Хохвальда!

Со сдержанными возгласами удивления и остальные подошли ближе к ограждению террасы и начали приглядываться к красному свету.

– Что и от кого ты узнала о призраке Хохвальда? Ведь уж точно не от меня? – спросил князь супругу, покачивая головой.

Он, казалось, не видел в этом явлении ничего необычного.

– Но, дорогой Марсель, никто и не должен узнавать хронику привидений от хозяина старого замка, – с мудрым видом парировала Ирис. – Об этом поведают старейшие слуги. И из того же источника, заслуживающего абсолютного доверия, я узнала сагу о «красном огоньке Хохвальда». Его можно увидеть только темными ночами, и всегда на северной стороне замка. Рыбаки, которые ночью идут с промысла, утверждают, что он появляется в одной из бойниц, и клянутся, что это предвещает шторм, крушение судна и прочие несчастья. Но, в свое оправдание, могу заявить, что, несмотря на все восхитительно жуткие описания этого «красного огонька», я никогда не верила в его существование. Но, оказывается, он все же существует. И что ты скажешь на это, Марсель?

Князь Хохвальд пожал плечами.

– Какое-то природное явление, рефлекс, оптическая иллюзия. В любом случае что-то совершенно безобидное, – ответил он спокойно.

– Но какой же природы это явление? – спросил Спини. – Я имею в виду, какая легенда связана с этим удивительным светом?

– Легенды об этом не существует, маркиз, увы.

– Наверняка кто-то стоит в одной из бойниц с красной лампой и дирижирует этим привидением, – мудро рассудил Борис.

– Тут я мог бы поспорить, – равнодушно возразил Хохвальд. – Эти бойницы выходят в очень широкий коридор северного здания, освещаемый со стороны суши, и находится он под жилыми помещениями, а прежде служил в качестве караульни для гарнизона замка. Так как ныне все это крыло заперто и необитаемо, а ключ от него я храню у себя наверху, то совершенно исключено, чтобы таким образом шутил призрак из плоти и крови… Ведь это было бы совершенно бесцельным бесчинством, ибо шанс, что этот свет заметят даже рыбаки по дороге домой, ничтожно мал.

– И вы сами, лично, никогда не пытались исследовать это явление, когда оно давало о себе знать?

– Конечно, пытался, но успеха не имел. Это безобидное свечение не может никого всерьез испугать или встревожить, так что пусть себе… К тому же все равно этому не помешать: как сказано, мы, вероятно, имеем дело всего лишь с неким отсветом, не более.

Фуксия с живостью отозвалась:

– О, мне кажется ужасным так прозаично истолковывать и прояснять столь загадочные вещи. Обладать таким привидением – это же изумительно, ведь наши новые дома – там, в Нью-Йорке – призраки not haunted at all, you know![181]

– Ну, – со смехом проговорил аус дем Винкель, – chacun à son goût![182] Признаюсь, я по отношению к призракам, обладание которыми ваше сиятельство соизволило назвать изумительным, испытываю сильную неприязнь и еще более сильное недоверие… Впрочем, если привидение столь ненавязчиво, как это, то его еще можно терпеть!

– И давно этот свет появляется? – спросила Зигрид.

– О, мой источник, домоправительница, говорит, что с незапамятных времен, – ответила Ирис, все еще глядя на кроваво-красный мерцающий отсвет на тихой воде.

– С незапамятных времен! – задумчиво повторил Хохвальд чуть дрогнувшим голосом. – Что это значит для большинства? Лишь пустые слова…

Ирис вопросительно взглянула на супруга, который смотрел вниз, на красный огонек, с выражением глубоко затаенной боли, – тонкий слух любви тут же уловил этот отзвук в его голосе, и он почувствовал на себе взгляд жены, перевел глаза на нее и легонько провел правой рукой по ее светлой головке: немой вопрос – немой ответ, однако настолько красноречивые, что наблюдавшая за происходящим Зигрид на мгновение спрятала лицо в ладонях, облокотившись на ограждение террасы.

– Странно, что я ничего не слышала об этом, пока еще жила в Хохвальде, – задумчиво проговорила мадам Кризопрас. – По меньшей мере я эту историю совершенно упустила из виду – нельзя же предположить, что это свечение возникло недавно.

– Почему же нельзя? – возразил профессор. – Разбитое стекло или подгнившая балка могут создать наичудеснейший световой эффект в одно мгновение.

– И где здесь место поэзии? – шутливо поинтересовался господин аус дем Винкель.

– Слава богу, хоть кто-то еще ищет поэзии, – воскликнула Фуксия, с восторгом глядя на знаменитого певца. – Меня удивляет лишь, что народ до сих пор не сложил сагу об этом «красном огоньке Хохвальда»!

– Ну отчего же, – горячо вмешалась Ирис, – рыбаки и прислуга в замке говорят…

Тут она запнулась и, покраснев, скосила глаза на князя.

– Так о чем же вещает этот оракул? – спросил тот, понимая замешательство жены: ей хорошо известна была его нелюбовь к досужим вымыслам.

– Рыбаки и замковые слуги говорят, что красный огонек Хохвальда – бедная заблудшая душа, которая не нашла покоя в могиле, – тихо договорила Ирис.

– О нет, заблудшие души – это зеленоватые или голубоватые огоньки, как маленькие лампочки! – Фуксия произнесла это с полнейшим превосходством, как сведущий эксперт в области ду́хов.

– А эти люди говорят, что красное свечение исходит от заблудшей души, которую от вечного блаженства отделяет кровавое злодеяние, – защитила Ирис свое привидение, невольно понизив голос.

Хохвальд бросил на свою жену неописуемо тоскливый взгляд – взгляд, полный страстного сострадания и глубочайшей боли.

– Странные эти народные верования относительно заблудших душ, – проговорил он своим глубоким голосом, – и поразительные одновременно. Ведь они не исключают того, что заблудшая душа спасется, и оттого трагедия обретает умиротворяющее заключение, в ней появляется высочайшая поэзия и нравственная ценность, так как, чтобы спастись, в большинстве случаев требуется совершить нечто хорошее.

В этот момент луна показалась из-за облаков и осветила группу на террасе, но красный свет при этом исчез.

– Вот лавочка и закрылась, – сухо произнес профессор.

– Закрылась, да. Но хотелось бы все же докопаться до истины, – воскликнула Зигрид, глубоко вздохнув, как будто с облегчением.

– Огонек никуда не делся, он все еще там, – сказал Спини, напряженно смотревший на воду. – Если постараетесь, то, несмотря на лунный свет, вы сможете его разглядеть на волнах, этот красноватый отблеск – без сомнений, все тот же. Вероятно, он исходит из третьей… нет, из четвертой бойницы, если считать отсюда.

– О, вот бы докопаться! – воскликнула Зигрид, от нетерпения притопнув ножкой.

– Что ж, ключи от Бурга – так называется это крыло – в полном твоем распоряжении, – спокойно ответил Хохвальд. – Там нет ничего, что способно напугать тебя, так что без всяких колебаний можешь предпринять ночную экспедицию!

– Да, идем, пойдемте все! – возликовала Фуксия, захлопав в ладоши.

Но Зигрид сочла такую групповую экспедицию глупостью. Кто бы ни стоял за этим привидением, он немедленно скроется, если на место действия явится болтающая и смеющаяся компания. Нет, если свет вновь появится, тут уж Хохвальд должен сдержать свое слово и дать ей ключ, тогда она с единственным сопровождающим (Спини при этом бросил на нее свой характерный взгляд искоса) бесшумно совершит эту вылазку, – и этот план не вызвал у князя ни малейших нареканий.

Потом все расстались на ночь, но профессор улучил возможность шепнуть гостеприимному хозяину:

– Мой дорогой Хохвальд, я никогда в жизни не стал бы рассказывать эту нелепую историю о белых розах, если б только знал…

– Знаю-знаю, – дружески прервал его Хохвальд. – У меня камень упал с души, когда вы сообразили, чего я добиваюсь, ибо ни моей жене, ни невестке не известен этот злосчастный эпизод семейной истории. Они росли и воспитывались в полном неведении.

– Храни их Господь, – произнес маленький профессор так сердечно, что Хохвальд растроганно сжал ему руки.

После вечера, проведенного на террасе, пришла мучительная, полная боли ночь: Зигрид лежала на полу, рвала на себе волосы, билась лбом и боролась с демоном в своей груди, но теперь уже не всерьез. Битва велась притворно и полностью исключала возможность нанести врагу, в маске и броне, смертельное ранение, но все же и в таком виде борьба требовала известного мужества. Сердце Зигрид разрывали зависть и ревность, ей вспоминалось каждое слово, полное любви, каждая дышащая нежностью услуга, которую Марсель Хохвальд оказал своей жене в течение прошедшего дня, и это заставляло душу ее корчиться в безбожных спазмах вражды, зависти, ревности.

«Я стала бы для него много, много большим, чем эта принцесса лунного света с льняными волосами» – так звучал постоянно возвращающийся рефрен ее сетований на судьбу. А демон в ней шипел в ухо все громче и громче: «И почему бы мне не занять ее место? Немало ведь существует путей к этому…» К утру, когда после душной, чреватой грозой ночи солнце одолело наконец угрожающие непогодой тучи, Зигрид забылась на часок не освежающим, беспорядочным сном с безобразными сновидениями, а потом с дурной головой и ноющими членами поднялась, впустила свежий утренний ветер в до того плотно закрытые окна, освежилась холодной ванной и вышла из замка прогуляться по поблескивающему росой парку. Было еще очень рано, едва минуло пять часов, и в замке проснулись лишь слуги, они-то и отомкнули дворцовый портал. Необычная прелесть северного летнего утра мало помогла Зигрид, ибо муки прошедшей ночи притупили ее чувствительность. Несмотря на в целом не слишком восприимчивую натуру, она тем не менее не была равнодушна к красоте природы и, хотя никогда не испытывала инстинктивной тоски по северу, как это было свойственно Ирис, все же задавалась вопросом, насколько ей понравилось бы жить на родине. Сегодня она поняла лишь, что ей хорошо от прохладного утреннего воздуха, он смог приглушить пульсацию в висках, освежил пересохшие губы и горящие глаза. Она сорвала большой, весь в каплях росы, лист ревеня и прижимала его к лицу, пока все ее тело не задрожало от холода и вялые, утомленные нервы не оживились слегка.

– Это ваш завтрак, синьора контессина? – прозвучал рядом с ней вопрос, заданный мелодичным, но не без резкости, голосом Спини. – В этой варварской стране с холодным солнцем я лично предпочел бы росе горячий чай!

– Для чая еще слишком рано, – ответила Зигрид, вытирая лицо. – Мне не спалось, и потому голова болит, а эксперимент с росистыми листьями в качестве целительного средства удался.

Спини пристально посмотрел на ее красивый холодный лик, которому темные круги под глазами, это немое подтверждение бессонницы, придавали особую, еще бо́льшую привлекательность.

– Какое совпадение – мне тоже не спалось, – проговорил он небрежно. – То ли чужая обстановка, то ли красное призрачное свечение на море у террасы, то ли предгрозовая духота сказались, не знаю, – вероятно, все вместе прогнало сон. И теперь я очень даже рад, что так вовремя вышел.

Он остановился и наклонился сорвать цветок, чтобы вставить себе в петлицу.

– Да, – равнодушно согласилась Зигрид, – при головной боли свежий воздух очень помогает.

– Само собой, воздух… Да и остальное, – добавил Спини. – Здесь очень хорошо – свежесть и великолепие этого парка, посверкивающего росой в золотом солнечном свете, сегодня поразили меня больше, чем я в состоянии высказать. Прежде я не имел ни малейшего представления об этой прохладе, об этом волшебстве северной природы. Дубы и буки, ольха и сосны, эти изумрудно-зеленые лужайки с роскошными розами в цвету… Только теперь я полностью уразумел инстинктивное стремление княгини Ирис к отечеству, никогда ею прежде не виданному.

– И все же вы называете его варварской страной с холодным солнцем, – сухо возразила Зигрид и пошла дальше. Спини двинулся следом.

– Да, сегодня утром на природе сперва я ощутил только холод, – с улыбкой ответил он на упрек в непоследовательности. – Но у нас, итальянцев, такое развитое чувство прекрасного, что мы не можем не отдать должное красоте… И то, что немецкое солнце изливает на меня слишком мало тепла, с лихвой компенсируется тем, что вы, Зигрид, так близко!

Она остановилась и смерила его ледяным взглядом.

– Кто дал вам право, достопочтенный маркиз, обращаться ко мне по имени? – официально и холодно спросила она.

– Вы сами, – последовал простой и невозмутимый ответ.

– Я? Вы бредите! – Невозможно было вложить в тон больше презрения, чем это сделала Зигрид, но сегодня ей не удалось его задеть.

– Да, вы! – сказал Спини спокойно. – Мадам Кризопрас рассказала мне, что Хохвальд пригласил меня благодаря вашему предложению, и именно поэтому я и приехал. Ради кого же еще, ради чего иначе мне было бы сюда отправляться? С князем мы не настолько близки, чтобы я мог рассчитывать на его заинтересованность, и, хотя княгиню, вашу… сестру я почитаю как святой образ, и все же паломничество к святому образу не совершают, если он не обладает чудодейственной силой. Так что зря вы, Зигрид, играете со мной в прятки.

Молодая графиня презрительно вздернула голову.

– Мадам Кризопрас просто гусыня, – произнесла она очень решительно. – Но ей нужен кто-нибудь для ее Саши…

– Будто вы хоть на миг могли поверить, что я отправился бы в Хохвальд из-за Саши Кризопрас, – перебил он ее. – Я просто принял к сведению дошедший до меня факт, что вы – инициатор приглашения. Если это не поощрение моих хорошо вам известных чувств, а только игра, то я предостерегаю вас, синьора контессина: я не тот мужчина, который позволит подобным образом играть с собой.

С губ Зигрид едва не сорвалось: «А я не та женщина, которую можно угрозами принудить к любви», – но она сдержалась. Ибо раз уж этому человеку предназначено стать орудием в ее руках, не стоит делать это орудие щербатым и тупым.

– Хотела бы я знать, почему мы, оставшись наедине, немедленно вступаем в словесный поединок, – помолчав, сказала она абсолютно спокойно и сдержанно. – Не имеет ровно никакого значения, отвечу я на ваши чувства или нет.

– Ну, я бы все-таки имел это в виду, – произнес Спини с улыбкой.

– Не стоит, – легко возразила Зигрид. – Даже если предположить, что вы значите для меня больше, чем я показываю, все равно между нами непреодолимые препятствия. Прежде всего, назначенный моим отцом опекун.

– Князь Хохвальд? – спросил кавалер удивленно.

– Да, – кивнула Зигрид. – Вечером, в тот день, когда мы прибыли, речь зашла… Ну да, о вас и обо мне… Я думаю, тут приложила руку вечно бестактная мадам Кризопрас – бывают же такие люди, которым во все надо вмешаться. И тут…

– И тут? Договаривайте же!

– И тут, – продолжила Зигрид, отвернувшись, – князь, мой зять, со всей определенностью разъяснил, что лучше бы вам оставить любые притязания на меня, так как он своего согласия на эти отношения никогда не даст.

– Ах!

Спини взметнулся, как раненый хищный зверь, в глазах его блеснула жестокость, черты ставшего пепельно-бледным лица исказились, а руки сжались в кулаки. Но он быстро совладал с собой, когда Зигрид повернулась к нему и холодным взором оценила впечатление от сказанного.

– И по каким причинам князь Хохвальд был бы против моего сватовства? – спросил кавалер надменно. – Раньше – да, раньше, год назад, я был лишь бедным дворянином и потому, скорее всего, не вполне желанной партией для графини Эрленштайн. Я это очень хорошо понимал – и молчал. Сегодня же я прибыл со средствами, которые позволят обеспечить жене достойную жизнь, с титулом, который по придворному ранжиру выше, чем титул Эрленштайнов! Что же князь Хохвальд против меня имеет?

Зигрид пожала плечами.

– Он свои причины не назвал, – ответила она, не моргнув и глазом. – Сказал, что не желает говорить об этом, да и тема возникла случайно. Ирис тоже ничего не известно. Но мне удалось связать между собой несколько вещей… Боже мой, это же интересно – узнать, почему ты не можешь выйти за кого-то замуж, не правда ли? Ирис, конечно, превосходит меня в духовном плане, но особыми способностями к умозаключениям она никогда не обладала. Тут как раз моя сильная сторона.

– Ну, и мне было бы любопытно услышать, – воскликнул Спини с явной иронией.

Но Зигрид не отреагировала на укол – она шла к своей цели.

– Припоминаете старинный или так называемый старинный сундук, от которого так распалился этот смешной лейпцигский профессор вчера вечером? – спросила она, пристально глядя на Спини.

Ибо если ударяешь по кустам, то нужно следить очень внимательно, чтобы заметить, какие птицы оттуда вылетают. И Спини весьма ощутимо вздрогнул.

– Ebbene?[183] – спросил он коротко и резко.

Зигрид хохотнула насмешливо – кусты зашевелились, и она осмелела.

– Этот знаменитый саксонец слеп, как все кабинетные ученые, – продолжила она, не спуская глаз с кавалера. – Ибо пока он, не особенно стесняясь в выражениях, изрыгал проклятия в адрес изготовителя поддельного антиквариата, он мог бы сделать кое-что получше. Понаблюдать за вами и князем. Ваши лица пролили бы яркий свет на эту старую добрую шутку.

Спини, однако, подход Зигрид к «старой доброй шутке» совершенно не разделял. Он напрыгнул на нее, как пантера, обхватил и на миг зажал рукой ее изогнутый в насмешке рот.

– Молчи, женщина! – прохрипел он угрожающе. – Еще одно слово в подобном тоне, и…

Его взгляд сказал больше, чем слова, но Зигрид полностью сохранила самообладание, хотя и была смертельно перепугана. Не предпринимая попыток высвободиться из рук Спини (зачем? вокруг никого не было), она смотрела на него именно тем взглядом, которого он три года тщетно добивался от нее.

– Мы же знаем, как смехотворно педантичны немцы в этом вопросе, – произнесла она тихо и спокойно, но сердце ее бешено колотилось. – Я придерживаюсь другого мнения, с прошлого вечера я иначе думаю и о вас, ибо мне открылось существование аристократа, отпрыска знатного рода с весомым в истории именем… существование дворянина, который обязан не уронить достоинство этого имени перед всеми… Но голод и неудачи в том плохие помощники, так что цель вполне оправдывает средства. О, Феррандо, как часто я в вас обманывалась… В вас, заложнике высокого происхождения!.. Но что же я говорю? Я и в самом деле отбросила маску горькой сдержанности? Теперь, когда я знаю, что вам откажут? Отпустите меня, Феррандо Спини, – нам обоим вечно не везет.

И Спини освободил ее, но припал к ее ногам и покрыл поцелуями прекрасные, но слишком худые руки. Она позволила это, но ее тонкие губы сжались плотнее, и юные черты из-за этого преждевременно заострились, что не сулило ничего хорошего. Наконец кавалер взглянул на нее снизу вверх.

– Еще один год, целый долгий год, – и вы будете свободны от любых запретов, – проговорил он медленно. – Хватит ли у вас мужества стать моей вопреки воле близких?

– Мужество, пожалуй, лучшее из моих свойств, – ответила Зигрид, и он, такой осторожный, такой недоверчивый, не заметил, что она не сказала ему «да».

Его ослепила неукротимая страсть к этой сдержанной блондинке, и он не увидел подвоха в ее больших ледяных глазах цвета незабудки. Спини показалась, что короткая, ничего не значащая фраза содержит в себе все, обещает воплощение всех его сокровенных желаний; с восторженным восклицанием он вскочил на ноги, заключил стройную девушку в объятия и целовал ее с жаром истомившегося до полусмерти.

– Итак, через год… До тех пор мне придется таить свое счастье, – проговорил он сдавленным голосом. – Зигрид, госпожа моя, моя королева! Я твой, повелевай мною!

Но тонкий инстинкт Зигрид давно предостерегал ее насчет этого человека; она предугадывала, что этот раб при первой же возможности способен превратиться в безжалостного тирана. Но такого вообще нельзя допускать!

– Осторожно, Феррандо, осторожно, – попросила она. – Что такое год? Он очень быстро пролетит, а любая оплошность нам повредит. Мой опекун…

– Ну да, он ваш опекун, и мы должны принимать его в расчет, – мрачно прервал ее Спини.

– И к тому же он муж моей сестры. Нельзя недооценивать родственные узы.

– А вы уверены, что эти узы правомерны?

– Правомерны? Как прикажете вас понимать?

– Лишь в том смысле, разумеется, сестра ли вам в действительности княгиня Ирис, – проговорил Спини медленно и настороженно.

– Но вам же известно, что мы близнецы, Фуксия Кризопрас так и предпочитает меня именовать «miss Twin»[184], – воскликнула Зигрид удивленно.

Спини пожал плечами и странно улыбнулся.

– Неужто эта семейная тайна так хорошо охранялась, что в нее не посвящены даже члены семьи? – спросил он испытующе.

– Даю вам слово! Что еще я должна знать, кроме того, что Ирис и я – сестры-близнецы?! – воскликнула Зигрид с таким искренним удивлением, что Спини ей поверил.

– Ну что ж, значит, я случайно выведал великую тайну, – сказал он, невольно понизив голос. – Очень жаль, что я заговорил об этом, ибо, если вам ничего не рассказали, наверняка на то были причины.

– Но вы все же заговорили и теперь должны закончить, – воскликнула мертвенно-бледная Зигрид. – Что вам известно? Хотите лишить меня покоя своими намеками? Теперь вы обязаны все рассказать! Какое на мне пятно?

– Зигрид! Зигрид! – испуганно проговорил Спини. – Нет на вас никакого пятна, вы истинная дочь своего отца, вы – да. Вы правы, теперь я должен сказать! Но сперва о моем источнике. В Риме я свел несколько странное знакомство с одним старым священником, который до того много лет отправлял свои обязанности в Каире, при итальянской дипломатической миссии. Теперь он служит в Ватиканской библиотеке, где, как вы знаете, я проводил свои изыскания. Мы как-то разговорились, время и место его службы поразили меня, и я поинтересовался, не знал ли он ваших родителей. Уверяю вас, память старого господина как хорошая энциклопедия, никогда его не подводила. Помнил ли он ваших родителей – исполненного достоинства, но погруженного в глубокую меланхолию графа фон Эрленштайн и его нежную смиренную супругу, воплощение истинной доброты?! Вы родились через полгода после прибытия четы Эрленштайн в Каир и были крещены тем самым старым священником, моим другом.

– Я? А Ирис?.. – затаив дыхание, спросила Зигрид, когда Спини замолчал.

– В семье графа была еще одна малышка, крохотное дитя, ее звали Ирис, – поколебавшись, продолжил рассказ Спини. – Мой осведомитель считает, что она старше вас месяцев на шесть-десять, очень слабенькое создание, свет жизни в ней поддерживался большими усилиями. Но и вы, Зигрид, появились на свет такой слабой, что граф Эрленштайн тут же послал за священником, чтобы окрестить вас без промедления. Торжественный обряд был проведен у постели графини, вашей матери, и когда вас снова опустили в колыбель, вы начали плакать, и из соседней комнаты вышла нубийская нянюшка с другой девочкой на руках. И тут священник услышал, как ваша мать, содрогнувшись, сказала: «Боже мой, боже мой… Как будто они близняшки!» – и ваш отец ответил: «Пусть так и будет – твоя это кровь или нет, но любовь ко мне не позволит тебе отказать в материнской любви и малышке Ирис: это же мое дитя, она будет носить мое имя». И ваша мать сказала: «Аминь». Вряд ли священник ошибался, предполагая, что та Ирис, которая впоследствии считалась вашей сестрой-близняшкой, на деле являлась незаконным, но узаконенным отпрыском генеалогического древа Эрленштайнов, и лишь беззаветная любовь вашей матери к вашему отцу позволила уравнять ее в правах с их собственным ребенком, ибо то, что вы и княгиня Хохвальд – дети одного отца, кажется мне через эти случайно услышанные слова несомненным.

Спини замолчал, но и Зигрид ничего не говорила. Мертвенно-бледная, остановившимся взглядом смотрела она на покрытые росой розы, поблескивающие в золотом солнечном сиянии, явно не замечая этого чарующего зрелища.

– Зигрид, вас это настолько задело? – спросил кавалер озадаченно, так как она все еще молчала.

– Вы поведали мне правду и сами верите в рассказ этого священника? – ответила она вопросом.

Спини пожал плечами.

– Подумайте сами!.. Какой ему был резон лгать мне о какой-то семье, которую я мимолетно упомянул как знакомую, совершенно не собираясь ничего у него выведывать? Это просто не приходило мне в голову – я лишь хотел услышать, знал ли священник вас. Вас! В том, что он рассказал, не содержалось и следа враждебности: он был рад знакомству с графской четой, и, когда я ему потом сообщил, что та самая Ирис теперь замужняя дама, он попросил меня никак не использовать его наблюдения, хотя и предполагал, что в семье эта тайна известна – таких историй ведь немало.

– Конечно, – повторила Зигрид механически, все еще потерянно глядя в пространство прямо перед собой. – Конечно, таких тайн немало. Эта новость… Однако, пусть мы и не близняшки, возможно, мы все же сестры?..

– В том смысле, что вы и княгиня, вероятно, дочери одного отца, – да.

Зигрид снова механически кивнула. Тут ей пришла в голову одна мысль.

– Знает ли об этом Марсель?

Спини пожал плечами.

– Не исключено! Вы же знаете, что граф, ваш отец, оставил ему письмо неизвестного содержания. Нам остается только гадать. Однако это не имеет значения, и князю Хохвальду придется смириться с пятном на своем генеалогическом древе. Некоторые даже находят такую косую перевязь[185] в гербе весьма пикантной. Даже у нас одна из Спини не пренебрегла замужеством с незаконным отпрыском Медичи – правда, тут девушка из старого рода становится женой, входит в семью… Нет, то, что я узнал эту семейную тайну, не заставит князя одобрить наш союз. Тут уж я держал бы за лучшее…

Он замолчал и улыбнулся своей странной, не слишком доброй улыбкой.

– Что? О чем вы? – вскинулась Зигрид в ответ на эту заминку.

– Тут следовало бы, конечно, сперва выяснить, не идет ли речь о досужих выдумках, – продолжил Спини задумчиво. – Однако, с другой стороны, даже если источник мутноват, это еще не значит, что нет там и зерна правды – возможно, оно, вечно мертвое, лежит в самой сердцевине.

Зигрид в нетерпении топнула ножкой.

– Что опять за темные намеки?! – горячо воскликнула она. – О чем вы? Я хочу знать, я имею на это право!

– Это еще вопрос, – проговорил Спини спокойно и задумчиво. – Возможно, и хорошо, чтобы вы знали средство, которое способно сделать князя Хохвальда сговорчивее в отношении нас… Только вы должны мне обещать, что примените это средство в единственно верный момент. Впрочем, вы, Зигрид, умны и не упустите наш, возможно, единственный шанс.

Он обнял ее за плечи и потянул опуститься рядом с ним на скамейку. Зигрид закрыла глаза и плотно сжала губы, словно это было выше ее сил, но она слишком хотела услышать больше и преодолела себя.

– В Риме, где мне открылось, что вы с княгиней Ирис не сестры-близняшки, я услышал еще одну очень странную историю, – начал Спини, приблизив свой рот к самому уху Зигрид, так как теперь говорил шепотом. – Это было в одном трактире, где мы с приятелем-художником пили вино. Речь зашла о флорентийском обществе, которое ему хорошо известно, и было упомянуто ваше имя, Зигрид, и имя князя Хохвальда. Недалеко от нас сидел человек, по виду совершенно опустившийся, который тотчас повернул голову в нашу сторону, когда прозвучало имя князя. Я это заметил, но не придал тому особого значения. Когда же я в одиночестве отправился домой, этот человек из трактира последовал за мной и завел разговор: мол, правильно ли он услышал имя князя Хохвальда? Я подтвердил, на что этот человек отпустил пару невнятных замечаний, которые было трудно истолковать. Он выказал кой-какую осведомленность, сказал, мол, у больших господ тоже все бывает не так, как принято думать, и наконец предложил мне за десять лир «рассказать одну историю, одну историю…» Он был в подпитии, и, несмотря на это или, скорее, из-за этого, я пошел на сделку, дал ему банкноту, и мы отправились в другой трактир, где я, расположившись с этим человеком за уединенным столиком, услышал действительно очень странную историю. Этот человек был конюхом при князе, когда Хохвальд, служивший в гвардейском кавалерийском полку, вдруг вышел в отставку, чтобы полностью удалиться от мира. Князь, вероятно, наказывал этого парня, поскольку тот признался мне, что с умыслом шпионил за хозяином, дабы разнюхать про него что-нибудь дурное и отомстить за себя. И кое-что ему наконец удалось открыть… Звучит это в любом случае достаточно фантастично, но не кажется совсем уж невозможным. Его господин, князь, действительно совершенно неожиданно впал в глубокую меланхолию, избегал любого общества и дни напролет просиживал у себя в комнате, сказавшись больным, и там шпионивший слуга видел его беспокойно и бессмысленно шагавшим от стены к стене. Наконец, спустя долгое время, Хохвальд и на самом деле всерьез заболел, но однажды, вопреки протестам врача, покинул постель, ушел и вернулся очень поздно и совершенно измочаленным. В ту же ночь четыре мужчины, которых князь сам встретил и с которыми сам расплатился, внесли во дворец большой продолговатый ящик. Его поставили в маленькой комнате на первом этаже, и князь собственноручно ее запер, а ключ забрал с собой. Позже, когда во дворце все стихло, мой рассказчик пробрался в покой, соседний с комнаткой, где стоял ящик, желая удовлетворить свое любопытство относительно его содержимого. И каково же было его удивление, когда он сквозь щель в двери увидел хлопотавшими вокруг ящика самого князя с другим слугой, который, к зависти всех прочих, пользовался полным его доверием. Они откинули крышку, и князь запихивал внутрь паклю: так заполняют пространство между стенами наружного и находившегося внутри второго ящика, плоская и выкрашенная черным крышка которого, как заметил шпион, в слабом освещении отчаянно походила на крышку гроба. Помощник князя сверлил в ней отверстия для шурупов, но нашел, что его сверло недостаточно мощное, и тихо вышел за другим. Оставшись один, князь откинул черную крышку, и объятый ужасом шпион увидел… Увидел он мертвую женщину, при взгляде на которую из груди князя вырвался тяжкий стон. Еще до того, как в комнату вернулся его помощник, князь опустил крышку, снова скрыв свой ужасный секрет, и стоял бледный, пошатываясь, рядом, пока внутренняя крышка не была накрепко привинчена, а крышка большего ящика – заколочена. На следующее утро слуга с ящиком уехал, как говорили, сюда, в Хохвальд, князь вышел в отставку, а его товарищ по преступлению – или по меньшей мере оплаченный его укрыватель – последовал за ним в качестве камердинера и несет эту службу по сию пору. Теперь скажите, Зигрид, не странная ли это история?

– Странно, да, – процедила она после паузы, вставая на ноги.

Спини же остался сидеть, некоторое время он молча размышлял. Потом сказал:

– Меня настораживает в этом деле, что конюх не использовал свою тайну против князя. Он не дал мне удовлетворительного ответа на этот счет, что заставляет меня сомневаться и насчет услышанного. Такого рода сведения не продают за десять лир первому встречному, готовому слушать. Правда, этот персонаж выглядел голодным и потрепанным, в ту пору он служил на конюшне в Риме, но хозяин уволил его за дурное поведение; мне он пояснил, что боится, что князю, такому большому господину, все сойдет с рук. Это, конечно, говорит само за себя. Однако мы все же должны сперва выяснить, что это за дело вообще, чтобы не совершать напрасных попыток, которые нам же скорее повредят, нежели помогут. Прежде всего надо бы разузнать, насколько податлив камердинер князя.

– А потом? – спросила Зигрид, тяжело дыша, все с тем же, что и прежде, застывшим взглядом.

– Потом? – Спини пожал плечами. – Не нужно на это смотреть с таким ужасом, моя прекрасная Зигрид! Ни заговора против князя, ни шантажа, никаких прочих вещей из романов я не замышляю. Хочу лишь вас одну, и князю не лишить меня этой прекрасной тонкой руки. – (Зигрид с содроганием спрятала ладонь в складках платья.) – Он не устоит, если узнает, что его честь в моих руках.

– А если все же устоит?

– Навряд ли, – быстро ответил Спини. – А даже если и так – нам и не нужно его благословение!

– Нет? – спросила Зигрид насмешливо. – К чему же тогда весь шум?

Спини поднялся и отломил с ближайшего куста себе в петлицу еще и веточку спиреи.

– Это очень приятно – знать, что чье-то существование у тебя в руках, – проговорил он. – Князь Хохвальд обладает средством повредить мне, у него есть яд, который может убить меня в глазах общества; однако сознание, что я владею противоядием, возвращает мне уверенность и удовольствие беззаботной жизни. Я отныне уже не никто, так что прежде всего должен защитить свое общественное положение и мою жену. Больше ничего не хочу – совершенно не в моих интересах удалить из общества князя, моего будущего свояка. У меня вообще нет задатков романного интригана.

Теперь Зигрид подошла к нему ближе.

– Вы когда-нибудь любили? – спросила она хрипло.

– И это вы спрашиваете меня, вы? – ответил он удивленно. – Я ухаживал за вами три года, без колебаний, – это не любовь? Более того – вы мне отказали, и неважно, по каким причинам, – они мне известны, я видел их насквозь, однако моя преданная любовь все же обратила ко мне ваше сердце, и…

– А теперь – вы когда-нибудь ненавидели? – с раздражением прервала она его на полуслове.

– Да! – подтвердил он уверенно. – Однажды. Вас! Тогда, во Флоренции, в церкви Бадиа…

– Глупец!.. – прошипела она так тихо, что он не расслышал, и повернулась, чтобы уйти.

Спини, однако, удержал ее и заключил прекрасную стройную фигуру в объятья.

– Можете ли вы поставить мне в вину, что я тогда вас ненавидел? – спросил он. – Да будет это похоронено – Петруччо получил свою кошечку[186] и укротил живущего в ней демона. Добром, а когда необходимо и строгостью, Зигрид. И все будут завидовать маркизу Спини из-за его прекрасной жены-блондинки…

С подламывающимися коленями и больной головой Зигрид поспешила назад. «Не думала, что будет так тяжело» – эта мысль все время к ней возвращалась, мысль о помолвке с мужчиной, которого она боялась, чью помощь она надеялась купить, пообещав свою руку, и при этом имела твердое намерение от него ускользнуть, когда нужда в нем отпадет. Выйти замуж за такого человека! Да лучше сразу в омут с головой! Чего она вообще от него хотела бы? Ее буквально трясло от ужаса при воспоминании о том, что он обнимал ее, целовал – ее, гордую, высокомерную, холодную Зигрид Эрленштайн, до сих пор державшую всех своих кавалеров на расстоянии: они решались лишь поклоняться ей издалека, чтобы в конце концов обратиться к другим, более дружелюбным звездам. Только один не отступился – Спини!

Содрогнувшись, Зигрид вытерла платком бледное лицо, как будто ей требовалось срочно стереть с него нечто ужасное. В ее голове настойчиво возникал вопрос: «Любовь унижает?», и она содрогнулась, когда собственное сердце ответило ей: «Любовь – нет, любовь возвышает, унижает ненависть». Ненависть – да, это была она. Но в этот час отвращение к себе самой победило ненависть измученного и неподготовленного сердца Зигрид. Не этого она хотела, нет, этого – нет! Она хотела заключить со Спини своего рода entente cordial[187], чтобы он – наиловчайший, перелаявший всех собак – помог ей отыскать способ вытеснить Ирис с ее места рядом с супругом, и с этой целью готова была поманить его смутной надеждой на брак, и, разумеется, никак не собираясь эти его ожидания оправдывать. И теперь она пала столь низко, что ради безумной цели стала невестой мужчины, который, по мнению князя Хохвальда, недостоин и глаз на нее поднять… К тому же какой прок отстранять Ирис? Церковь, к которой она принадлежит, не знает освобождения от брачных уз, и только если бы Ирис умерла…

Голова Зигрид закружилась, в дикой пляске завертелись вокруг нее деревья парка, изумрудно-зеленые газоны, цветочные клумбы, так что она рухнула на колени и, повалившись вперед, ударилась головой о ствол медного бука[188]. Причиненная этим боль привела ее в себя, она робко подняла взгляд и дрожащими руками вцепилась в ствол…

Над ней в свежем воздухе летнего утра шелестели темно-красные листья бука, присоединяясь к единому таинственно-радостному шуму других деревьев, в который вплетались и песни птиц – те, казалось, соревновались, воспевая лето и золотое солнце, заполонившее все вокруг блаженством и светом.

Но Зигрид не видела этого Божьего света, не слышала щебетания птиц, и только тихий шорох деревьев странным образом сопровождал ужасную мысль: «Если б Ирис умерла…»

До сих пор она об этом не думала, нет. Как это вообще пришло ей в голову? Фу, как безобразно, как жутко думать об этом! Разве ее не учили, что убийцей делают не только дело, но и помыслы? Правда, ей не пришло в голову, что болезненное желание разрушить счастье сестры, которому она завидовала, тоже нарушает заповедь «Не убий». Но желать Ирис, сестре, смерти… О! «…если бы Ирис умерла…»

Да, если бы! Тогда бы всем мучениям пришел конец. Тогда Зигрид взяла бы на себя маленького Зигфрида, проводила бы с ним дни и ночи, ее преданность ребенку тронула бы Марселя, восхитила бы его… В конце концов он полюбил бы ее так, как никогда не любил Ирис, и она заняла бы место рядом с ним, которое та – с ее-то неясным происхождением, темным именем – только позорила…

К тому же Ирис вовсе не сестра ей. Наполовину в лучшем случае – сорняк, из жалости привитый к старому благородному дереву, незваный гость с эрленштайновскими глазами. Так что ей за дело до Ирис? Важное открытие Спини убрало любые сомнения, и если б Ирис умерла… Но отчего бы Ирис – такой юной, полной жизненных сил, здоровой душой и телом – вдруг умереть? Никаких идей на этот счет! Конечно, несчастные случаи происходят, человеческая жизнь зависит от множества случайностей, и часто при чтении газет Зигрид изумляло, каким образом и в каком обличье к людям приходит смерть. Значит, и Ирис не застрахована от бедствий, но, с другой стороны, точно так же она могла дожить и до глубокой старости. Нет, думать о подобной случайности не возбраняется, но рассчитывать на нее всерьез не приходится… И мысль об этом не заставила Зигрид упасть на колени в ужасе и отчаянии. Человеческая жизнь в руках Божиих, и, если часами размышлять о том, что в этом мире все может быть отнято в любое мгновение, рискуешь лишиться рассудка. Собственные мысли разрушали Зигрид, бесформенный, неясный призрак встал у нее на пути, и потому она не слышала пения птиц, не ощущала нежного, пронизанного солнечным светом воздуха, но с безумными глазами боролась с ужасным искусителем, который затуманил ее взор поддельным золотом вожделенного счастья.

После нескольких минут полного оцепенения она вскочила, щеки ее горели.

– Фу, какая гадость! – воскликнула она с содроганием, будто пытаясь скинуть с себя, подобно рваному одеянию, злые мысли. – Отвратительно и недостойно. Я все же Эрленштайн!

И Зигрид действительно удалось одолеть эти свои мысли, отчего на сердце у нее стало легче – легче, чем когда-либо в течение этих месяцев. Тяжело вздохнув, она осмотрелась вокруг и, казалось, только сейчас заметила, как прекрасно здесь, среди высоких шепчущих деревьев, в этой атмосфере, полной запахов леса и цветущих роз. Оттуда, где она стояла, через мягкий, как бархат, газон открывался великолепный вид на террасу замка и украшенный многими башенками, эркерами, острыми крышами его фасад, который напоминал прекраснейшие архитектурные памятники времен Франциска I. Замок, с его медной, покрытой патиной крышей, сиявшей изумрудным блеском в лучах утреннего солнца, увитый высоко взобравшимися вьющимися розами, казался сказочным. И все же эта картина зависти в сердце Зигрид не пробуждала. Юная графиня не была корыстолюбивой и не настолько жаждала поместий и богатств, чтобы их недостаток мог пробудить в ней неблагородные чувства; сердце ее принадлежало самому владельцу этого гордого и древнего аристократического гнезда, а не его сокровищам. Развернувшаяся панорама радовала натренированный на прекрасное взгляд Зигрид – без свойственного Ирис восторга и воодушевления, но с приятным ощущением спокойного, почти неосознаваемого удовольствия. После того героического «фу» по отношению к себе самой на нее внезапно снизошел покой, и она соблазнилась предположением, что преодолела и оставила позади искушение злобной мыслью, а с нею и все, что совсем недавно ее угнетало. Это подарило Зигрид благотворное ощущение умиротворения и безмятежности – затишья перед бурей. Драгоценная свежесть утра, казалось, остудила наконец ее возбужденные нервы, и она не задумывалась, успокаивающий ли это, целительный источник или оглушающий, отупляющий морфий.

Зигрид села на каменную скамью в тени дуба и задумалась. Прежде всего следовало разорвать недостойную связь со Спини: надо ему указать, что рассказы конюха-авантюриста в Риме – всего лишь способ выманить деньги, и ничего более. Она едва не расхохоталась, когда поняла, что влюбленный кавалер в первой же доверительной беседе выдал ей все, что она надеялась выведать у него (правда, в совсем иной форме) медленно, с течением времени. Теперь она во всеоружии, но нужно было еще вернуть себе свободу. Все другое – месть, разрушительные замыслы – осталось позади, навсегда.

И с этим Зигрид медленно пошла обратно в замок. Свернув в одну из узких буковых аллей, она едва не столкнулась с двигавшейся навстречу парочкой – как ей показалось, Фуксией и Борисом. Зигрид была не в настроении болтать и стремительно шагнула за защитную стену кустарника, чтобы пропустить этих двоих. Оказалось, что вовсе не Борис сопровождает жену на раннем утреннем – невозможная для него вещь! – променаде, а Ганс аус дем Винкель, знаменитейший из всех Тристанов, Зигфридов, Парцифалей, Тангейзеров и Лоэнгринов. Американка, которая, как и очаровательная Юм-Юм в «Микадо», обычно не страдала «diffidence or shyness»[189], с робостью, несвойственной ее «smartness»[190] и «fastness»[191], заглядывала в опасно красивые глаза певца, который со своей беззаботной, невероятно привлекательной улыбкой и с нескрываемым восхищением любовался ее пикантным личиком. Фуксия остановилась прямо перед укрытием Зигрид и заговорила с присущей ей энергией:

– Большая страсть! Что это? Кажется, ее присвоили себе художники и поэты, или же это вообще ложь, выдумка, которую передают из уст в уста?!

– Нет, княгиня, это великая правда, – последовал ответ. – Она действительно преображает вещи, которые иначе вызывали бы отвращение.

– Ах! Значит, вы думали об этом!

– Как же иначе! Представлять эту великую страсть человечно и артистично – это же моя профессия.

– О, поэтому…

– Истинный художник прежде всего обязан верить в свою работу, княгиня! Отмеренный мне дар я использую не для того, чтобы добыть себе хлеб насущный, – мной движет призвание и убежденность.

– Как чудесно, – сказала Фуксия наивно. – Я полагала, что мое призвание – получить высокий титул. Но никогда не верила в особую его ценность.

– В том-то все и дело, княгиня! А вот я верю в эту «великую страсть», которую вы отрицаете душой и телом…

– Значит, вы с ней знакомы?

– В теории да! Но и на практике, кажется, тоже, с тех пор как кончик одного красного зонтика уперся мне в грудь: «Погибни, чудовище, от наших рук!»

– Ах, вы насмешник!

– Шутка и правда – родня, княгиня…

– Нонсенс!

С этим они и тронулись дальше. Когда парочка скрылась за поворотом аллеи, Зигрид собралась продолжить свой путь, однако уже приближались двое других, встреча с которыми не входила в ее намерения: князь Хохвальд со своей женой – и Зигрид, сердце которой мгновенно как будто промерзло, отступила за защитную стену листвы.

Хохвальд правой рукой обнимал нежную эльфийку Ирис и шагал по аллее по-настоящему счастливый, не подозревая, что из зарослей с выражением, какое более уместно для голодного волка, подстерегающего добычу, за ними наблюдают два холодных голубых глаза. О чем супруги говорили, Зигрид из-за расстояния разобрать не могла, но это легко угадывалось по сияющему взгляду, который Ирис подняла на сильного мужчину; князя так чудесно омолодило счастье: с его красивого лица совершенно исчезло выражение легкой меланхолии, и к нему в полной мере вернулось все очарование его солнечной натуры, далекой от всякой недоверчивости, – благородной натуры, не подверженной злу и потому и в других его не искавшей. И вот он чуть нагнулся и поцеловал милые уста, улыбнувшиеся ему навстречу, и провел рукой, словно благословляя, по волнистым льняным волосам, нежно взирая на очаровательную головку у его груди. Теперь они за оживленным разговором подходили все ближе и ближе, и затаившаяся лазутчица начала улавливать слова.

– Но вчера Зигрид была все же намного любезнее, Марсель, – донесся до нее голос Ирис.

– Это ты на нее повлияла, любимая, – прозвучали ласковые слова, в ответ на которые светловолосая фея ответила взглядом неотразимых эрленшайновских глаз.

– O, раньше, при маминой жизни, Зигрид всегда была такой милой и хорошей, – говорила прелестная заступница о той, что сидела в засаде. – Она ничего так и не сказала о том, что настолько изменило ее, а я не хочу допытываться. Наверное, когда-то расскажет, не правда ли? И мне хотелось бы, чтобы Зигрид, как и я, нашла свое счастье. Но, боюсь, она образ без пощады[192].

– Ну, надеюсь, отыщется еще правильный Пигмалион, который оживит эту Галатею и возродит все утраченное, – ответил князь Хохвальд с улыбкой. – Пока же ей стоит равняться на твой пример.

– Мой пример! Марсель, не позволяй мне зазнаться! – счастливо рассмеялась Ирис. – Что ты только во мне нашел? Причины мне так пока и неведомы.

– Нашел все, что могу любить и люблю, моя дорогая. Это же самая простая и естественная причина.

– Точно как у меня! – воскликнула Ирис с таким восторгом, будто только что совершила великое открытие.

Больше Зигрид не слушала. Сказанного хватило, чтобы прогнать морфиумное опьянение самообмана и пробудить в ее душе демонов, чтобы они, все разом, с диким издевательским хохотом явились, вонзили ей в сердце острые когти и растравили ядом открытые, свежие раны. Добрый ангел Зигрид в этот час, плача, спрятал свое лицо и уступил силе, перекрывшей для него дорогу к этому юному и потерянному сердцу…

В течение нескольких следующих дней жизнь в Хохвальде протекала весело и насыщенно. Великолепная погода способствовала проведению пикников и прогулкам по земле и воде, во время которых маленький профессор (если только он не восседал в экипаже или не стоял на своих двоих) ездил верхом на муле, нрав которого, правда, оказался скорее коровьим… Впрочем, это никак не сказывалось на скорости – девизом профессора было «поспешай не торопясь». За несколько дней составить полное представление о сокровищах Хохвальда на суше и на море никому не удалось бы, к тому же в угодьях поместья находилось вдоволь благородных оленей и иной дичи, так что охотничьи вылазки превращались в нескончаемый источник удовольствия. Профессор Глаухау, правда, предпочитал другую дичь: он с все возрастающим интересом обшаривал богатый архив замка, в котором обнаружил некоторые важные исторические документы, и испросил права эти сокровища опубликовать. Часто такого рода изыскания предпринимал и Спини. Зигрид избегала его в большей степени, чем он считал оправданным. Осторожность в общении перед другими следовало соблюдать, однако имелась же возможность «случайных» встреч в парке, да и в библиотеке устроить их тоже не составило бы труда. Во всем этом Зигрид казалась кавалеру слишком осмотрительной, и те мимолетные слова, которыми он с ней время от времени обменивался, звучали не особенно сердечно. Мнительность Спини еще не пробудилась, он еще не заподозрил злых уловок, но отказ графини понимать полунамеки и вполне невинные знаки часто настолько его расстраивал, что он охотнее всего отступился бы и уехал, но слепая страсть удерживала его на месте. Попутно он преследовал и другие цели. Кавалер выяснил, что камердинер князя Хохвальда – тот самый, что служил ему еще юношей, более двадцати лет назад, и, значит, тот самый, о котором говорил бывший конюх. Спини правильно оценивал дело: он понимал, что от многолетнего верного слуги запросто ничего не выведаешь, но также ему было известно, что у любого человека имеются свои слабости, особенно если он не получил достаточного воспитания, чтобы скрывать и обуздывать их. Камердинер Ратайчак питал пристрастие к хорошим сигарам. Спини нередко видел его курящим – в свободное время слуга частенько посиживал у своего мансардного окна и мастерил из ящиков из-под сигар рамки, коробки и даже мебель. Окна комнаты итальянца выходили прямо на мансарду камердинера в выступающем вперед флигеле замка, и это дало ему повод завести с Ратайчаком разговор о его занятиях. Тот по просьбе Спини принес некоторые свои поделки, а Спини в благодарность предложил на выбор несколько своих лучших сигар, при одном взгляде на которые глаза Ратайчака загорелись.

– Любите покурить? – с улыбкой поинтересовался маркиз.

– Да, милостивый государь, очень люблю, – ответил камердинер почтительно и весело со своим польским выговором, который время так и не смогло смягчить. – Я не пью, ни в чем не нуждаюсь, не женат, но курить – да, мне очень нравится покурить славный табачок.

– Что ж, – проговорил Спини благожелательно, – это я понимаю. И вы вполне можете позволить себе эту роскошь. Вы давно уже служите у князя?

– Двадцать два года, милостивый государь!

– Какой серьезный срок! И никогда не испытывали желания сменить место? – поинтересовался Спини.

– Нет, – ответил Ратайчак с полной уверенностью, и его незамедлительный отклик прозвучал, вне всяких сомнений, радостно.

– Что ж, князь, конечно, ценит такого верного слугу, – сказал Спини, на что Ратайчак вновь просиял радостью. – Кстати, – добавил он, когда камердинер со своими поделками собрался уходить, – может, вы припомните, служил ли когда-то у князя кто-нибудь по имени Клозе? В Риме мне пытался навязаться один безработный конюх и бахвалился, что юношей служил у самого князя Хохвальда, в бытность того еще в лейб-гвардейском полку. Сам князь вряд ли его припомнит, думаю, скорее, это вам под силу.

Ратайчак сделал задумчивое лицо.

– Клозе, Клозе… – повторил он. – И правда, милостивый государь! Был один такой негодяй, обворовал его сиятельство, был разжалован. Не знаю, куда потом делся.

– Да, вероятно, тот самый Клозе, – кивнул Спини. – Значит, пропащий человек. Так я и думал. Он, между прочим, был не вполне трезв и непрерывно бормотал какую-то чушь о большом ящике: мол, он знает, что в том ящике, и потому князю придется оказать ему помощь, ну и так далее.

На чеканном бронзово-коричневом лице Ратайчака не дрогнул ни один мускул, и честные голубые глаза не выражали ничего, кроме недоумения.

– Милостивый государь, не судите строго, знавал я людей, которые сумели исправиться и стать хорошими. Но такие никогда не бывали лжецами и трусами. Клозе же врал и в придачу трусил. Тут уж ничего хорошего не выйдет…

– Вот и я не поверил, – заявил Спини, который убедился, что тут он ничего не узнает. – Благодарю вас.

Итак, значит, либо вся история выдумана, что, учитывая репутацию Клозе, кажется весьма вероятным, либо Ратайчак не в курсе, что тот ящик содержал. А может, он все-таки знал и просто умел держать язык за зубами. Как проникнуть сквозь эту тьму? Хоть бы один-единственный луч света, чтобы таким образом заполучить Зигрид, – больше Спини ничего не желал. Но кто прольет этот свет?

Остальное общество не имело никакого представления о поисках и умолчаниях этой пары, но совершенно невозможно было не заметить густой фимиам, который Фуксия без удержу воскуряла в честь Ганса аус дем Винкеля. Один лишь Борис не видел этого идолопоклонства, а потому и другим приходилось старательно ничего не замечать, тем более что подвергшийся осаде певец вел себя с достойным восхищения тактом, и ничто в его поведении не оскорбляло дом и не давало его хозяину повода испытать недовольство гостем. Певец в благодарность за оказанное ему гостеприимство без жеманства и претензий с готовностью демонстрировал лучшее из своего репертуара, и когда он сидел у рояля, сам себе аккомпанируя, и исполнял отрывки из опер и песни Вагнера, а также превосходные песни Листа, не приходилось сомневаться, что Фуксия окажется сидящей в экстазе прямо напротив и потом одарит его цветами, которые она сама носила: это подношение Ганс аус дем Винкель принимал с улыбкой, обращая в шутку, и тем самым сохранял безобидность этих знаков внимания, по крайней мере с его стороны. Фуксия же из своего идолопоклонства никакого секрета не делала и однажды утром принесла в свою комнату огромную корзину, полную ветвей лавра. Из них она сплела венок и украсила его бантом из собственного пояса – широкой белой атласной лентой с тяжелой золотой вышивкой.

– Господи, что это такое? – удивленно спросил вошедший Борис.

– Ты не узнаешь лавр, тебе неведомо его значение? – ответила Фуксия вопросом на вопрос.

– Само собой, узнаю, – ответил Борис небрежно, – как я могу не узнать лавровый лист? Приправа для соуса в рагу, для сельди в маринаде. Но предварительно листья нужно как следует высушить.

Фуксия бросила на мужа уничижительный взгляд и продолжила плести венок. Через некоторое время она торжественно произнесла:

– Борис, теперь я знаю, что такое любовь. Мне ведома отныне великая страсть.

– Куда уж… Не, ну что ты говоришь, – ответил Борис ошеломленно и поспешил удалиться с плотно набитым портсигаром и свежим «Фигаро» в курительную комнату.

Там на любые вопросы он отвечал: «У Фуксии сегодня несварение желудка».

Спустя несколько часов Фуксия увенчала певца, только что исполнившего песню Штольцинга из «Нюрнбергских мейстерзингеров»[193], лавровым венком, причем ленту она скрепила бриллиантовой пряжкой – ценным украшением, внутри которого имелась капсула с ее портретом.

Ганс аус дем Винкель принял венок весело и непринужденно.

– Вы оказали мне великую честь, княгиня, избрав именно меня, чтобы поднести этот дар Мастеру, – с этими словами он возложил венок на превосходный мраморный бюст Вагнера, стоявший на почетном месте в музыкальном салоне.

– Браво! – не удержавшись, произнес Хохвальд, поскольку Фуксию (это с ухмылочкой сформулировал для себя профессор Глаухау) «с величайшей деликатностью поставили на место».

В тот же день у Зигрид появилась возможность реализовать часть зреющих в ее голове планов. Она пошла отнести в библиотеку книгу и застала там князя Хохвальда, который развернул перед собой на большом столе в центре комнаты огромный пергаментный свиток с генеалогическим древом своей семьи, с искусно нарисованными гербами, и вносил туда уточнение в соответствии с документом, обнаруженным профессором Глаухау в архиве.

– Входи же, – сказал он дружелюбно, когда Зигрид остановилась в дверях. – Ты мне не помешаешь. Напротив, буду тебе очень признателен, если ты придержишь этот упрямый угол, который все время норовит свернуться.

– Буду рада услужить, – порозовев от удовольствия, ответила Зигрид, подойдя ближе и положив руки на лист.

Пока князь аккуратно вносил свои краткие заметки тонким пером и тушью, Зигрид читала лежащую перед ней часть генеалогического древа, которое касалось основной княжеской ветви. Внизу совсем последним значился Марсель, его семья, однако в щите, стоящем рядом с именем Ирис, пока отсутствовал герб и на шлеме не было клейнода[194].

– Все, кажется, готово, – сказал Хохвальд недолгое время спустя, отставляя перо и чернильницу. – Этими краткими заметками в родословную внесена важная поправка, для которой нашлось документальное подтверждение, – его отыскал в хаосе этого архива наш прекрасный профессор.

– Обладает ли такая родословная ценностью документа? – спросила Зигрид, все еще удерживая пергамент и не отрывая от него глаз.

– Если, как эта, она подтверждается и другими источниками, то, конечно, обладает, – ответил князь Хохвальд.

– Так что преднамеренная подмена имени, например, может расцениваться как подделка документа? – продолжила Зигрид.

– Это все же зависит от обстоятельств. Но в принципе – да, несомненно.

Тогда Зигрид указала на место, где изысканным округлым почерком было написано: «Женился 1 мая 1889 на Ирис Розе Марии графине фон унд цу Эрленштайн, дочери графа Людвига фон унд цу Эрленштайна и его супруги Анны, урожденной баронессы фон Шпиттельберг». Она подняла глаза на своего зятя и проговорила, понизив голос, который едва приметно дрожал:

– Если это столь ценно в твоих собственных глазах, разве не постыдно вносить в достойную гордости родословную такую большую ложь?

Князь резко повернулся и мгновение смотрел на свою невестку, не отрываясь.

– Ты выражаешься весьма резко, – произнес он затем очень сдержанно. – Что здесь показалось тебе ложью? Ирис – Эрленштайн.

Зигрид кивнула, не опустив глаз.

– Тебе, несомненно, известны ее права на это имя, – ответила она медленно и еще тише, чем прежде. – Я также имела в виду не их. Однако имя моей матери, указанное здесь, произвело на меня тягостное впечатление.

– Отчего же? Изволь объясниться! – коротко потребовал князь.

Тут Зигрид, побледнев, отступила на пару шагов.

– Великий боже, что я говорю! – воскликнула она с ужасом, который был не совсем притворным, а в большей степени вполне искренним. – Марсель, если ты и вправду не знаешь, не имеешь представления, что Ирис…

Она запнулась – не так легко оказалось это произнести.

– Что Ирис не сестра тебе? – договорил за нее Хохвальд очень спокойно. – Успокойся, ты не сказала ничего, что не было бы давно мне известно. Тем не менее эта запись не является ложной, ибо в моем распоряжении находится высочайше утвержденное свидетельство об удочерении, подписанное твоими родителями.

Зигрид молчала, как оглушенная. Так, значит, то, что сообщил ей Спини, правда. Но кто же тогда Ирис? Она снова подошла ближе и протянула князю свою холодную руку.

– Я так рада, что не проговорилась, не предала, – проговорила она с подчеркнутой сердечностью.

– И как только ты могла подумать, что твой отец оставит меня в неведении? – ответил Хохвальд сдержанно.

– Прости, – попросила она, краснея, – я просто не думала об этом.

Хохвальд быстрым примирительным жестом пожал протянутую ему узкую руку и начал свертывать родословную.

– Твой отец, так же как перед тем и твоя мать старались не допустить, чтобы ты узнала, что Ирис не твоя сестра, – добавил он. – Когда и через кого ты об этом узнала?

Зигрид склонила голову.

– Не хочу никого винить, – произнесла она кротко. – Знаю, вот и все. И, – добавила она, с трудом улыбнувшись, – я поражена силой твоей любви, возвысившейся над тем, что в ином случае старые благородные семейства сочли бы пятном на своем гербе.

Хохвальд, который, естественно, счел, что Зигрид известны все обстоятельства, слегка улыбнулся.

– Мир безумен, более того, он настолько жесток, что виноватые часто побивают камнями ни в чем не повинных. Я бы не причислял тебя, Зигрид, к этим душам, лишенным сердца и способности размышлять.

– О Марсель, как ты мог подумать…

– Твои родители хорошо знали предубеждения мира и сделали все, чтобы защитить от его ядовитого дыхания юную, едва лишь начавшуюся жизнь, – продолжил Хохвальд печально. – Это было благодеянием любви, и стоит в анналах рода человеческого особняком. Дай бог, чтоб ничей злой язык не уничтожил их труды.

– Так Ирис ничего не знает?

– Зачем ей это знать? Твои родители ее надежно от этого оберегали, и я принял от них эстафету.

Хохвальд убрал бережно свернутый пергамент в жестяной футляр, надежно закрыл его, а Зигрид стояла, опустив взгляд на столешницу, и ее острые белые пальцы почти неосознанно повторяли узоры на ней.

– Да, – проговорила она медленно, – хорошо, что Ирис ничего не подозревает. Для нее, особенно в ее теперешнем статусе, это оказалось бы весьма унизительным.

Князь тут же резко обернулся – кровь бросилась ему в лицо.

– Поразительно, как часто близкие ошибаются друг в друге, – произнес он. – Ты же выросла с Ирис и, кажется, не понимаешь, что настолько привлекательной делает ее именно смирение. Таким характерам не страшно унижение в людских глазах, поэтому то, что ты имеешь в виду, в любом случае не беда. К тому же я совершенно не понимаю, что тут для Ирис унизительного. Правда уготовила бы ей невыразимую боль, произвела бы неизгладимое впечатление, и я не вполне уверен, что она смогла бы с этим справиться.

Зигрид немного приподняла тяжелые веки.

– К несчастью, тебя всегда раздражает мой способ выражаться, – проговорила она с напускным спокойствием. – Извини! Но человек ведь так легко перенимает представления и обычаи, и я со стыдом готова признать, что придерживаюсь старомодного взгляда. Я считаю, что женщина, мать которой никому не известна и рождение которой отмечено пороком, – пятно для семьи ее мужа, и, если такая женщина узнает, что имя, которое она носит, даровано ей лишь из милости, это должно ее унизить. Но все эти соображения, кажется, не устоят перед твоей гораздо более высокой терпимостью.

Хохвальд тяжело оперся обеими руками о столешницу и с нескрываемым изумлением взглянул на невестку.

– Не понимаю! – воскликнул он, потеряв терпение. – К чему все эти шпильки – пальцем в небо? Несчастная мать Ирис была сестрой твоего отца, и она, к сожалению, сделала известным доброе имя своего супруга через cause célèbre[195]. При чем тут невинное дитя, какой изъян тут может найти христиански мыслящий человек? Но, к сожалению, в мире сильны мелочность и ненависть, и те, кто называет себя христианами, по большей части уклоняются от контактов с человеком, помеченным бедой, и считают его изъяном то, в чем нет ни малейшей его вины. Я глубоко и болезненно разочарован тем, что ты, Зигрид, видимо, не разделяешь великодушных взглядов твоих родителей, – заключил он скорее с грустью, нежели с возмущением.

Бледная доселе Зигрид залилась густой краской.

– Но я же всего этого не знала, – сказала она, запинаясь. – Говорят только, что Ирис – незаконное дитя…

– Что? Вот как говорят? – перебил ее Хохвальд и продолжил с видимым облегчением: – Слава богу, не говорят ничего другого. Но ты права, если бы Ирис это узнала, она была бы глубоко уязвлена – не из-за гордости или людей, но из-за меня, однако в этом случае я был бы рядом, чтобы ее поддержать, и лучше, если «уста лживые, языки лукавые»[196] постараются ей сообщить то, что узнала ты, не так ли? Теперь тебе известно уже так много, что лучше, если ты узнаешь всю правду, чтобы помочь мне оберегать от нее Ирис. Знаешь ли ты, что у твоего отца была сестра?

Зигрид лишь кивнула в подтверждение – сейчас она все равно не могла говорить.

– Что ж… Я знал Марию Эрленштайн и часто бывал в ее доме, после того как она вышла замуж за последнего барона фон Равенсберга, – не без усилия продолжил князь, устремив взгляд вдаль, в свое прошлое. – Равенсберг делал дипломатическую карьеру, и ему прочили большое будущее. Милый и добросердечный, он был спокойным, ясно мыслящим человеком, но, наверное, не являлся правильным мужчиной для красавицы-жены с беспокойным сердцем, которое так легко сбивалось с пути и которому, верно, чтобы не оступиться, требовалась лишь крепкая опора, ибо это бедное сердце было горячим и запутавшимся, – в достаточной степени, чтобы однажды утром Равенсберга нашли в собственной постели с пулей в виске. Все решили, что это самоубийство, причина которого неясна. Ирис тогда сравнялось полгода, и она не ведала ничего о своей потере… Ее мать, однако, в этих обстоятельствах оставалась ужасно холодна и безучастна, чем безмерно всех удивляла. Вдруг по городу прошел слушок, назвавший Марию Равенсберг убийцей собственного мужа. Легкий ветерок превратился в сильный ветер, а потом и в шторм… Выступили свидетели: личный слуга Равенсберга, горничная его жены, потом еще один слуга – их показания были сокрушительными. Марию Равенсберг арестовали, она предстала перед судом присяжных, и приведенные к присяге свидетели выступили против нее. Один видел, как она заряжала маленький револьвер, другой заметил, как она после выстрела вышла из комнаты мужа. Ну, полно об этом. Оставалась возможность помилования несчастной, однако она так повела себя в суде, что приговор был предрешен. Король не воспользовался своим правом на помилование, да и не смог бы… И искупление произошло.

Голос Хохвальда сорвался, он отвернулся, глубоко потрясенный, обуреваемый чувствами. Однако и Зигрид побелела, ей пришлось вцепиться в столешницу, – прошло немало времени, прежде чем она с трудом, тихо, будто с опаской пробираясь в темноте, заговорила.

– Ты хочешь сказать, что эта женщина… одна из… Эрленштайн… умерла на эшафоте? Что палач… О боже! – в ужасе простонала она, когда Хохвальд утвердительно кивнул.

Затем он заговорил вновь:

– Твои родители удочерили малышку и растили как свою. Понимаешь ты теперь, что они, вдали от родины, где все напоминало им об ужасном…

– А эта малышка, Ирис, – перебила его Зигрид, – разве она не являлась постоянным напоминанием об этом, напоминанием, которое они ежечасно видели перед собой? Как они смогли пересилить себя и терпеть ее рядом со своим собственным ребенком?

Хохвальд с сочувствием, сверху вниз, смотрел на невестку.

– Ты взволнована, это естественно, – проговорил он спокойно. – Величие этой жертвы любви ты сможешь осознать, только если оглянешься на всю свою жизнь, которая была также и жизнью Ирис. И все же это не являлось для твоих родителей собственно жертвой, ибо их вдохновила благороднейшая из тех трех[197], без которой человек «медь звенящая или кимвал звучащий»[198], – любовь, которая все преодолевает.

Зигрид смотрела на Хохвальда почти с робостью – в его голосе звучала глубокая убежденность, в его ясном и твердом взгляде ясно читалась вера в то, что он говорил. Она не понимала князя, с его большим сердцем, в котором было столько снисходительности к ошибкам других, которое всегда искало и находило смягчающие причины там, где ее поспешные суждения, ее гордость выносили приговор. Ее восхищало это великодушие, но самой ей не суждено было настолько возвыситься духом. Князь решил, что Зигрид задумалась о сказанном, о том, в чем он сам был так искренне убежден, и, поскольку счел, что каждый должен переработать впечатления наедине с собой, собрался покинуть библиотеку.

– Еще одно, – обратилась к нему Зигрид. – Говорил ли отец с тобой о… о своей сестре?

– Конечно, – любезно ответил Хохвальд. – Он охотно делал это, ведь он очень ее любил. Между нами не было запретов относительно этой печальной темы. И, – добавил он с нажимом, – мы искали и не без успеха находили смягчающие обстоятельства, которые не смог обнаружить земной судья. Гнев над могилой не облагораживает… Она раскаялась, бедная заблудшая душа, и мы, люди, должны этим удовольствоваться. В остальном надо положиться на Бога.

Князь кивнул Зигрид с серьезным выражением лица и пошел к выходу. Но в дверях обернулся, вернулся и положил правую руку ей на плечо.

– Могу я тебе доверять, Зигрид? – спросил он с глубочайшей серьезностью.

Она избегала его прямого взгляда.

– Доверять? В чем же, Марсель?

– Зигрид, ты должна меня понять. Я рассказал тебе эту печальную историю, так как рассчитываю на тебя, держу за свою естественную союзницу, чтобы Ирис по-прежнему могла считать себя твоей сестрой. Пусть она никогда не узнает, чей она ребенок, – это отравило бы ей жизнь. Хочешь ли ты стать наследницей в благодеянии твоих просветленных родителей, или я ошибся в тебе?

– Нет, нет! – воскликнула Зигрид испуганно, оберегая его хорошее мнение о себе. – Я все для тебя сделаю, ничего не скажу…

– Не только это, Зигрид, – ответил Хохвальд серьезно. – Ради спокойствия Ирис следует держать ее подальше от всего, что может его нарушить. Вы выросли как сестры – и внезапное осознание, что вы ими не являетесь, ведь не может изменить твои чувства к ней, иначе все это было бы прожито напрасно. Правда, Зигрид?

– Да, – кивнула она, задыхаясь.

Боже, как колдовски воздействовал на нее голос этого человека!

– Так дай мне руку и поклянись, что будешь оберегать Ирис!

Она подала ему ледяную правую руку, но ее сухие бледные губы шевельнулись беззвучно. Он увидел ее глубокое волнение и принял рукопожатие за непроизнесенные слова.

– Благодарю тебя, Зигрид, я доверяю тебе.

И он удалился, попрощавшись.

Зигрид осталась в неописуемом душевном состоянии. Сначала голос Хохвальда, его простые сердечные слова и предостережения все еще звучали в ее сознании, потом же прорвалась вся горечь оттого, что двадцать лет ей по неведению пришлось делить родительскую любовь с Ирис. О, если б только она знала! Тогда она указала бы незваной гостье ее место: среди отверженных, среди отбросов общества. Дочь казненной преступницы, которая, скорее всего, истлела где-то на церковном дворе для бедных греховодников! Конечно, она была Эрленштайн, а Зигрид очень гордилась своим именем, своим безупречным происхождением. Одна из рода Эрленштайн! Да-да, конечно, нельзя ворошить заново эту ужасную историю, ведь только теперь она начала забываться. Или же… Ха, теперь Зигрид вспомнилась история о белых розах Равенсберга, которую рассказывал профессор, и пришло на ум, что Спини узнал о трагедии из старой газеты. Нет, подобная история, которая позволяет пригвоздить старинный аристократический род к позорному столбу, никогда не забудется! Зигрид с издевкой засмеялась над собой, подумав, как знакомые за ее спиной могли шушукаться: «Она племянница той самой фрау фон Равенсберг, которую казнили за убийство супруга. Ну, вы же знаете…»

Зигрид металась по библиотеке, распаляемая собственными мыслями, так как к связке ревности, ненависти, зависти и презрения присоединилось еще кое-что, пятое: фанатизм – мрачный попутчик, ужаснейший из демонов, обладающий сверхъестественной силой, который заботится о том, чтобы провести свою жертву через трупы и преступления туда, откуда родом он сам, – в сумасшедший дом. С этого момента Зигрид ощутила невероятный подъем. До того укусы совести еще держали ее демонов в узде, но теперь речь шла о том, чтобы освободить любимого мужчину от недостойного союза, теперь фанатизм оправдывал все, все, все. Но что теперь должно произойти, об этом следовало еще поразмыслить. Пойти к Хохвальду и разъяснить ему недостойность, аморальность его брака с заклейменной – все равно что проповедовать глухому. Это ей было ясно. Слепой не откроет глаз, не захочет видеть. И если б сейчас она все же подошла, бросилась к его ногам и взмолилась, – он счел бы ее сумасшедшей, ведь он заколдован. А вот разорвать эти узы одним движением руки…

Однако Зигрид своевременно напомнила себе, что подобные героические деяния судом могут быть истолкованы совершенно превратно. Кто знает, не совершила ли и Мария Равенсберг своим выстрелом подвиг? Подвиг, который ей потом пришлось искупить на плахе! Наверняка так и случилось, она же Эрленштайн! Печать бесчестья наложил на нее лишь палач. А вот если бы ей удалось сохранить все в тайне, тогда…

Да, в наши дни такое деяние должно оставаться сокровенным, мир больше не в состоянии принять подобную высоту самоотречения… Сокровенным. А каинов знак? Несет ли его уже само деяние по себе или только публичное искупление? Нет, не так – палач накладывает его или сам поступок? Это зависит как раз от того, по каким мотивам все произошло. О, ее, Зигрид, мотивы – великие и возвышенные. Освободить возлюбленного, Марселя Хохвальда, от дочери преступницы, спасти его душу от этого брака – это определенно нечто великое! И если она истребует самого освобожденного, чтобы скрасить ему жизнь, в качестве платы для себя за избавление – разве это непомерно высокая цена?

Покуда Зигрид в библиотеке стояла напротив князя, слова которого еще сильнее запутывали ее и пробуждали в ней настрой, грозивший задушить все иные чувства, все воспоминания о прекрасных, далеких и безмятежных годах детства и юности, Ирис по всему замку разыскивала сестру, так как почта доставила приготовленный для Зигрид подарок, и Ирис как дитя радовалась возможности вручить его: в ценную сдвоенную рамку были заключены миниатюрные портреты графа и графини фон Эрленштайн, искусно выполненные большим художником по хорошим фотографиям ушедших в мир иной.

Со своим тщательно упакованным сокровищем в руке Ирис спрашивала у всех, не видели ли они Зигрид, и в коридоре наверху ей наконец сказали, что графиня входила в библиотеку. Одна из дверей сразу за этим коридором вела на огибавшую библиотеку галерею, которая обеспечивала доступ к книжным полкам наверху. Этим входом пользовались редко, но Ирис решила, что так будет короче, отодвинула портьеру, обычно прикрывавшую вход, и вышла на галерею – вниз, во внутреннее пространство библиотеки вела винтовая лестница. Еще на пороге она услышала голоса своего супруга и сестры, и ей пришла в голову идея маленького представления: она задумала явиться перед ними средь бела дня в образе домашнего призрака. Ирис, предвкушая невинную проделку, поспешила в свою комнату, набросила на голову большую черную вуаль, почти полностью скрывшую ее белую одежду, и тут ей, производившей небольшую метаморфозу с собой, на глаза попалась ночная лампа – маленький художественный предмет из почерневшего серебра со вставками рубинового стекла, в которой по ночам зажигалась очень короткая и массивная восковая свеча. Естественно, этот прозаический предмет призван был исполнить роль таинственного «красного огонька Хохвальда». Смеясь, Ирис затеплила свечу и теперь полностью экипированным безумным духом поспешила обратно на галерею, прикрывая свет рукой. Сперва она осторожно склонилась над балюстрадой и посмотрела вниз, немного усомнившись в своей затее, так как ей показалось, что голос супруга звучит чересчур серьезно и настойчиво, почти как заклинание. Ирис, конечно, и в голову не пришло подслушивать, наоборот – в случае, если слова станут разборчивы, она хотела тотчас издать призрачный призыв, или, если муж действительно так серьезен, как ей показалось, тихо и незаметно удалиться. Внезапно она услышала, как князь, хотя и понизив голос, отчетливо произнес: «Так дай мне руку и поклянись, что будешь оберегать Ирис!»

Юная княгиня испуганно отступила, но прежде, чем скользнуть к двери, услышала, что ее супруг покинул библиотеку. Теперь не было опасности невольно что-то подслушать, и она ненадолго остановилась с лихорадочным сердцебиением. От чего же Марсель хотел ее уберечь? И почему Зигрид должна приносить ему клятву? Ирис знала, что ее супруг относится к священным обетам отнюдь не легкомысленно. Его слово всегда было на вес золота, оставалось незыблемым, как каменная скала, но если Марсель потребовал торжественной клятвы от кого-то, то и к этому он тоже отнесется как к делу высокой важности и будет ожидать той же нерушимости обязательств. Мысль об этом тотчас прогнала промелькнувшую было идею расспросить Зигрид. Ирис сначала порозовела от негодования на саму себя за готовность ради удовлетворения собственного, вполне естественного любопытства ввести в искушение сестру, вместо того чтобы задать вопрос мужу, а потом она и вовсе устыдилась этого любопытства. Ибо Ирис обладала той неподдельной и прекрасной гордостью, которая не терпит ни малейшего пятна на душе и стремится уничтожить даже тень его с помощью силы воли и самообладания.

Вернувшись к балюстраде галереи, она увидела, что Зигрид внизу хаотично вышагивает по библиотеке, что-то бормоча и жестикулируя.

«Помогу ей успокоиться, – подумала Ирис сочувственно. – Может, ее позабавит мое появление в виде призрака».

И она вновь подняла свою лампу, спрятала под мышку оставленный на галерее пакет с миниатюрами и начала спускаться по винтовой лестнице, совершенно не стараясь сделать это беззвучно, ибо Зигрид должна была насторожиться и оттого не испугаться. Но Зигрид ничего не слышала, ибо душа ее находилась в плену черных мыслей, которые все туже и туже стягивали свой круг, и ее глаза ничего вокруг не видели. Некоторое время Ирис постояла у подножия лестницы, наблюдая за метаниями сестры, совершенно уверенная, что та ее уже заметила, – Зигрид со странно горящим взором не раз проходила мимо.

– Да прекрати, – сказала наконец Ирис со смехом, – я все же хочу услышать от тебя комплимент по поводу своего потустороннего облика!

Зигрид при звуке этого голоса окаменела, стоя прямо перед Ирис: на затененное черной вуалью лицо отбрасывал красный отсвет дрожащий огонек ночной лампы. Сначала она смотрела на миловидное привидение пустыми, лишенными выражения глазами, потом издала крик – такой безумный, такой пронзительный, такой отчаянный, что он эхом отозвался в помещении.

– Назад! Прочь! Убирайся… Каинов знак! – И, потеряв сознание, Зигрид тяжело рухнула на пол.

Ирис была смертельно напугана, настолько, что стояла как вкопанная, не в силах сдвинуться с места, от первого парализующего ужаса. Но князь Хохвальд, находившийся по соседству в своем кабинете, услышал эти вопли и немедленно бросился на помощь.

– Господи, что здесь произошло? – спросил он, склоняясь над Зигрид.

Ирис сбросила свою маскировку и в двух словах рассказала ему, что случилось. Пока они вдвоем старались поднять Зигрид, та уже пришла в себя. Взгляд на Ирис заставил ее вздрогнуть, она снова закрыла глаза и откинулась на руку князя, мертвенно бледная. И только после применения некоторых тонизирующих средств Зигрид оправилась настолько, что удалось довести ее до собственной комнаты, – там она осталась приходить в себя, весьма резко отказавшись от любых услуг со стороны Ирис, которую это огорчило, однако она не обиделась.

– Бедняжка, нервы так ужасно тебя подводят, – проговорила она с любовью, сердечно. – И как же сильно я провинилась – так тебя напугала! Однако теперь я оставлю тебя одну, и к тому же с подарком, который мы с Марселем для тебя приготовили… Один взгляд на любимые лица поддержит тебя лучше, чем все другое.

И с этими словами она поставила к постели Зигрид маленький столик, а на него – миниатюры в изумительных резных флорентийских позолоченных рамах. Увидев эти поразительно живые лица, Зигрид разразилась потоком слез – и тут Ирис тихо выскользнула из комнаты, ибо с таким глубоко растревоженным сердцем человеку лучше побыть одному, чтобы снова обрести покой, внешний и внутренний.

Медленно и задумчиво юная княгиня проделала долгий обратный путь из так называемого гостевого крыла замка до кабинета своего супруга. Он сидел у письменного стола, но, когда Ирис вошла, с улыбкой протянул ей навстречу руку и одарил любящим взглядом. Она придвинула табурет поближе к его стулу, села и прижалась светлой головкой к его руке.

– Почему моя птичка так печально опустила крылья? – спросил князь Хохвальд после паузы.

– Ах, – сказала Ирис подавленно, – Зигрид меня пугает.

– Фуксия сказала бы: «Oh, bother Sigrid»[199], – произнес он слегка раздраженно. – Пойми меня правильно, – добавил он, поймав на себе полный укоризны взгляд Ирис, – я считаю, что Зигрид сейчас любезнее прежнего. Но лучше бы ей не огорчать тебя.

– Но она это делает! – воскликнула Ирис с болью. – И как же мне не расстраиваться, ведь она моя сестра?!

Хохвальд кивнул, глядя прямо перед собой. Что он мог на это сказать?

– Когда я вижу раздерганность Зигрид, то всегда думаю о том, не придется ли мне держать ответ перед моими просветленными родителями за то, что я сделала не все, чтобы спасти ее от нее самой. И все же, что мне делать, если она больше не доверяет мне, не понимает моих немых вопросов? Сегодняшняя Зигрид особенно огорчила бы маму, которая дорожила Зигрид, пожалуй, больше, чем мной, – заключила она печально и, неправильно истолковав взгляд Хохвальда, продолжила: – Я даже постфактум не ревную к маминой любви! Мне ее досталось много и точно не меньше, чем Зигрид. Но мне часто казалось, что мамины глаза светятся совсем иначе, когда она смотрит на Зигрид.

– А мои светятся, когда я смотрю на тебя, – сказал Хохвальд несколько нелогично, ибо ему приходилось скрывать восхищение перед этой чуткостью души.

Любовь не нуждается в изощренной логике, и потому Ирис растроганно поцеловала сильную руку, которая так мягко и любовно погладила ее по щеке. И тут она призналась ему, что кое-то услышала в библиотеке и что его слова, обращенные к Зигрид, удивили ее. Он невозмутимо ее выслушал и лишь после паузы дал ответ на напряженный взгляд.

– Речь здесь идет об одном деле, в которое мне не хотелось бы посвящать тебя, – начал он. – Как об нем проведала Зигрид, в данном случае неважно. Я и сам этого не знаю. И мне очень жаль, что ты услышала мою настойчивую просьбу к Зигрид ничего тебе не говорить, потому что, несмотря на риск озадачить тебя, породить сомнения, очень прошу – доверься мне в этом вопросе, моя Ирис!

– Ни слова больше, – ответила та без малейших колебаний, подняв на него ясные глаза. – Что-то не должно быть мне известно – этого довольно, и, думаю, ты достаточно хорошо знаешь меня, чтобы не сомневаться: я доискиваться не стану.

– Узнаю Ирис, любимую мою, прелестную жену, – сказал князь и склонился поцеловать ее чистый лоб. – Знаешь ли, любимая, что нет ничего благотворнее доверия?

– Хороша была бы любовь без доверия, – ответила Ирис нежно. – Как весна без цветов, как религия без Бога.

– Замечательная мысль, Ирис. Но человеку все же присущи людские слабости. Неужели любопытство, наследие Евы, не будет тебя мучить и искушать, неужели у тебя никогда не возникнут сомнения, мысль, что тебе сто́ит все же выведать то, о чем тебе знать не следует?

Она только теснее прижалась к нему.

– Откуда мне знать, какие искушения придут, Марсель? Но ради нашей любви обещаю тебе: если сомнение зародится, я приду с этим к тебе, чтобы ты помог мне преодолеть это искушение.

– Да будет так! – живо откликнулся Хохвальд. – Как так получается, что ты всегда находишь правильный выход?

Она улыбнулась сдержанно и счастливо.

– Потому что мои глаза ясны благодаря тебе, и, – добавила она, поднимаясь, – что касается возможного подозрения – это отвратительное слово, мы даже думать о таком не хотим, правда? Ибо мне вспомнилось к случаю из Шекспира: «Всегда в душе преступной подозренья…»[200]

Следующая ночь после душного вечера, когда ни малейшего освежающего дуновения не было даже на морской террасе, принесла сильную грозу. Компания, собравшаяся в Хохвальде, за исключением сказавшейся больной и потому удалившейся к себе Зигрид, засиделась на террасе допоздна. На зеркально-гладкой поверхности воды, противоестественно тихой для такой изменчивой стихии, сбоку от террасы, вновь появился загадочный красный свет, как рубин, выпавший из солнечной короны, и возобновилось обсуждение так и непроясненного феномена – со всех сторон прозвучало так много историй про лунный свет и призраков, что все наконец разошлись на покой с тем жутковатым сладко-зловещим чувством, которое нередко охватывает людей в старых замках.

Примерно через час разразилась гроза. Полыхнула молния, будто распахнулась огненная пасть, жаждущая поглотить мир, гром загрохотал, сотрясая замок до основания, белая пена волн вздымалась до медной крыши высокого центрального флигеля. В такую погоду и храброе сердце трепещет перед могуществом сил природы, а спокойствие, равно как и бдительность, сохраняют лишь постоянные жители побережья, привычные и к грозному рокоту моря, и к завываниям бури, и к реву прибоя.

Еще до того, как разыгралась непогода, Спини понял, что не в силах уснуть в предгрозовой духоте. Поэтому он снова оделся, открыл окно и решил принести себе из библиотеки новую книгу – легкое чтение, которое только сегодня доставила почта. Дорога до неисчерпаемо богатой библиотеки оказалась долгой и одинокой – видимо, уже почти все спали. Спини прошел широкими коридорами бесшумно, никого не побеспокоив, спустился по главной лестнице с лампой в руке и пересек главный холл. Дверь в библиотеку отворилась бесшумно, но Спини, вошедший в просторное помещение, заметил на другой его стороне мерцающий свет, падающий из широкой щели неплотно прикрытой двери, и услышал голос князя: он давал кому-то распоряжения по поводу доставок от разных поставщиков. По кратким, почтительным ответам Спини узнал голос камердинера Ратайчака. Тема для шпионажа оказалась не слишком интересной, однако Спини все же вполуха прислушивался, пока искал нужное издание на столе для чтения.

– Так! Похоже, на сегодня все, – подвел итог князь у себя в комнате. – Как будто гром? Послушай, Ратайчак, кажется, сегодня ночью погода будет из рук вон… Все ли ставни у нас заперты, флагшток убран?

– Так точно, ваше сиятельство. Буря движется в сторону моря, и это было заметно, уже когда господа отправились на террасу после ужина. Нам хватило времени все укрыть, а также занести в переднюю цветы с террасы.

– Прекрасно. Когда гроза придет, разбуди людей – никогда не знаешь, куда ударит молния. И еще одно, Ратайчак… Ты сделал маленький ставень?.. Ты знаешь, для бойницы.

– Так точно, ваше сиятельство. Закончил сегодня и надеюсь сегодня же и установить.

– Ах, вот это хорошо. Широкая известность «красного огонька» стала прямо-таки обременительной и ведет лишь к распространению глупейших суеверий и авантюрных догадок. Понадобится тебе помощь?

– Нет, ваше сиятельство. Это же совсем несложно. Два гвоздя, больше ничего, а если гроза разыграется, то ни единая душа и удара молотка не услышит. Так что нет, ваше сиятельство.

– Что ж, тем лучше. Пойти с тобой?

– Благодарю покорно, нет. Я не боюсь, милостивый государь.

– Нет, конечно нет, мой дорогой, чего там бояться… Люди тебе на пути не встретятся, и мертвые из гроба не восстанут. Я лишь не хочу тебя принуждать и охотно все сделаю сам. Если тебе неприятно, спокойно, не таясь, скажи мне.

– Ваше сиятельство всегда так милостив и добр. Но я с удовольствием займусь этим сам. Ваше сиятельство может опять разволноваться, а я – нет. Лучше мне сходить, фрау княгиня наверху уже печалилась из-за бури.

– И тут ты прав – обо всем подумал, мой дорогой Ратайчак. Ну что ж, доброй ночи. Благодарю тебя!

В следующее мгновение князь вошел в библиотеку со светильником в руке, – но Спини уже погасил свою свечу и укрылся за одной из тяжелых оконных занавесей. И рассердился на себя: к чему это, что такого уж невообразимого – прийти за книгой? Для него было не вполне очевидно, что инстинктивное желание спрятаться проистекало из того, что он с напряженным вниманием подслушивал беседу между господином и слугой. Однако, когда князь прошел через библиотеку и через некоторое время за ним последовал Ратайчак, озабоченно высматривая, не надо ли что-то напоследок привести в порядок, закрыть окно, Спини пришло в голову: «Хорошо, что меня не заметили, – теперь я смогу за ним проследить».

В подслушанном разговоре его заинтересовало, естественно, только упоминание «красного огонька». Прочее, про ставень, оставило его в высшей степени равнодушным. Однако конец беседы снова заставил насторожиться. «Ах, значит, хозяину дома известен источник “красного света”, а нам он преспокойно позволяет ломать над этим голову. Ну хорошо, я тоже желаю выяснить, в чем тут дело».

Шпионить за другими людьми – занятие все же не из благородных. Но ведь и Спини благородством не отличался. Он был гордый, заносчивый человек, поддерживавший внешний блеск любыми или по меньшей мере очень многими способами, которые не выдержали бы строгой критики: напрямую они не нарушали уголовных законов, но вердикта сословного суда чести опасаться все же следовало. Без дальнейших размышлений кавалер снял шлепанцы, засунул их в карманы своего пиджака и в одних носках бесшумно последовал за Ратайчаком, который открыл в холле шкаф, снял с крючка большой заржавевший ключ и вошел в дверь, которую Спини доселе не замечал, – ее прикрывал восточный ковер. Немного выждав, Спини тоже отклонил занавес и увидел, что камердинер оставил дверь незапертой и теперь зажигает светильник в большом сводчатом вестибюле. Потом он разглядел, как тот поднимает с пола продолговатую дощечку, молоток и несколько гвоздей, открывает еще одну дверь и исчезает за ней. Спини осторожно последовал за Ратайчаком и увидел, что тот спускается по крутой винтовой лестнице; на нее кавалер ступил все так же осторожно, хотя ступени были каменными и бояться шорохов и скрипа не приходилось. Лестница была из тех, что вы обнаружите только в старых замках: скользкая из-за проникающей влаги, обдающая идущим снизу затхлым ароматом сырости – он гнетуще действует на человеческие нервы и заставляет содрогаться до глубины души. Лестница вела в широкий, похожий на зал коридор, который на некотором отдалении поворачивал. Наверху своды сходились в стрельчатую арку, пол был покрыт потрескавшимися каменными плитами, а вместо окон массивную стену прорезали бойницы, обеспечивавшие доступ света и воздуха. Перекаты и журчание, доносившиеся сквозь эти узкие продолговатые люки в стене, дали знать Спини, что он находится в выходящей к морю части замка – в его старейшем нежилом крыле, именно в том, которое видно с морской террасы и откуда, согласно его расчетам, исходил таинственный красный свет. Широкий коридор, по которому сейчас шел Ратайчак, прежде, в бытность Хохвальда еще крепостью, служил караульней, помещением для охраны. Об этом говорили расставленные вдоль стен столы, стулья, деревянные лежаки, а также ко́злы для деформированных орудий давно минувших времен. По углам громоздился и другой старый хлам: ящики, сломанные стулья, рейки и так далее… Недалеко от выхода на лестницу стоял большой деревянный ящик, который следовало описать как скорее длинный и плоский, нежели высокий. Плесень покрывала небрежно приставленную к нему наполовину истлевшую крышку. Отдельно стоящие мощные, почти до потолка стенные шкафы с дубовыми дверьми, зачастую свисающими на петлях, и кое-как закрепленными полками еще отчетливее говорили о том, что когда-то здесь размещались дозоры; только один шкаф был закрыт, и Спини увидел, как именно его дверцу, которая, впрочем, тоже едва держалась, открыл Ратайчак и вынул затем три или четыре доски полки. Потом камердинер ступил в образовавшееся углубление – Спини услышал, как натужно сработал ключ или пружина, – и вместе с источником света бесследно исчез.

Одним-единственным бесшумным прыжком, подобно пантере, Спини бросился за ним – но слишком поздно; он ничего не смог увидеть, кроме крепкой дубовой задней стенки – как у любого другого шкафа. Спини осторожно зажег восковую спичку[201] (он всегда носил их с собой) и осветил эту поверхность – на ней не было никакого знака, сквозь нее не проникал никакой звук, тем более возрастающий шум бури, рокот моря поглощали все более слабые звуки. Вторая восковая спичка позволила Спини присмотреть подходящее укрытие – он нашел его в ящике выше человеческого роста, который, пустой и вычищенный, стоял вертикально в углублении стены напротив шкафа с секретом. В его днище имелось отверстие от сучка, в котором торчал истлевший пучок пакли, укрепленный приколоченной сверху картонкой, и это позволило устроить прекрасный наблюдательный пункт, удалив все ненужное. Между тем гроза разыгрывалась все сильнее и сильнее, и вспышки красного, серно-желтого и фиолетового, проникавшие сквозь бойницы, зловеще освещали это и без того достаточно неуютное место. Спини был не из пугливых, но все же, как и всем итальянцам, ему не чужды были суеверия, к тому же холод влажного пола, на котором ему пришлось стоять в тонких чулках, начал пробирать до костей, несмотря на царившую снаружи невыносимую грозовую духоту или даже, вероятно, именно из-за нее. Чтобы стряхнуть с себя все нарастающую подавленность, он стал, используя почти не прекращающиеся теперь вспышки молний, считать бойницы в стене, как не раз проделывал со стороны морской террасы. И насчитал только шесть, но снаружи он видел точно семь; ему вспомнилось, что стена-то не ровная, поскольку имелся выступ контрфорса для защиты от волн – именно там и расположена недостающая бойница. Соответственно, по расчетам Спини, она таится за шкафом, в котором исчез Ратайчак; также ему стало ясно, что выступ прямоугольной формы не был сплошным, но внутри его имелось некое пространство. Сквозь нарастающий шум бури тонкий слух итальянца уловил стук молотка, однако прошла еще почти вечность, прежде чем сбылась его надежда и Ратайчак снова появился. Широкие доски в шкафу наконец разошлись, и лампа камердинера на мгновение осветила сцену: на заднем плане доска, захваченная им с собой, прикрывала бойницу, как ставень, сверху с потолка свисала прекрасной формы так называемая вечная лампа из серебра, сквозь рубиново-красные стекла которой спокойно струился свет и… Глаза Спини прямо-таки впились в то, что озарял светильник: под ним, на возвышении, стоял продолговатый, более широкий сверху и сужающийся книзу таинственный предмет, покрытый черным бархатным покрывалом с большим серебряным крестом, – гроб, гроб под погребальным покровом! Только Спини успел осознать это, как крепкие дубовые дверные панели сомкнулись, и Ратайчак начал ставить полки обратно, и вся эта жуткая мистерия вновь обернулась бесхитростным шкафом.

Тут Спини испытал искушение напасть на Ратайчака сзади и выпытать у него тайну, но он тут же отбросил эту идею, ибо этого «сообщника, укрывателя князя», каковым он считал камердинера, отличали огромная сила и высокий рост, а под мышкой у него торчал неприятно выглядящий молоток, притом что сам Спини был безоружен. К тому же применять насилие в такого рода делах или, еще хуже, пойти на преступление, пролить кровь было не в его характере. Но за этими размышлениями кавалер упустил из виду другое, а именно – возможность уже известным ему образом, за спиной у Ратайчака, быстро и бесшумно покинуть старое крыло замка, чтобы избежать опасности оказаться запертым в нем. Но теперь было слишком поздно. Камердинер обернулся, поднял над головой горящую лампу, бросил вокруг испытующий взгляд. Глаза его остановились на ящике, где прятался Спини; Ратайчак подошел к нему и постучал молотком, бормоча:

– Разбить и сжечь, так и так все уж наполовину сгнило. И на дыре от сучка картонки нет. Видать, истлела. Или изгрызена…

Порассуждав так сам с собой, Ратайчак отправился на выход, за ним двинулся и Спини, однако незаметно прошмыгнуть мимо камердинера ему не удалось, и он оказался запертым в старом крыле – услышал лишь, как в главном холле задернули тяжелую портьеру, прикрывающую дверь. Все произошло так стремительно, что шанса улучить момент и жестоким ударом выиграть свободу Спини не выпало, так что теперь он обнаружил себя в одиночестве, в пользующейся дурной славой части замка, в тот миг, когда снаружи разгулялась стихия! Разумеется, наутро, если он станет колотить в закрытую дверь, его услышат, только надо придумать какое-то правдоподобное объяснение для вторжения сюда, но время есть и с этой стороны опасность ему не грозит. Тем не менее мысль, что ему предстоит провести здесь еще долгие часы, оказалась неприятной. Сырое зловещее место, и более зловещая тайна, похороненная внизу, по ту сторону лестницы… Спини стало так холодно, что у него зуб на зуб не попадал. Еще раз спуститься и исследовать механизм потайной двери? Зачем? Ему хватило и краткого взгляда – эти ужасные очертания под черным бархатом! Что может быть яснее? Явные свидетельства преступления! Только почему бы не скрыть его в море, отправить на вечное забвение, без риска разоблачения?

Что ж, и это понятно: преступник не рискнул спрятать концы в воду, не стал противоречить голосу совести, который часто потрясает душу и звучит в ней, и потому с помощью своего сообщника или соучастника укрыл ужасное нечто в собственном феодальном замке, прикрыл драгоценным погребальным покровом и зажег неугасимый искупительный огонь, дабы горел он и днем и ночью. Вот что такое красный свет Хохвальда!

После того как шаги Ратайчака стихли, кавалер вытащил из кармана пиджака прихваченный с собой и потушенный в библиотеке светильник, обул сафьяновые туфли и зажег свечу одной из остававшихся у него спичек. Свеча была толстой, из медленно горящих, и потому ее могло хватить еще на долгие часы. Спини начал с того, что осмотрел помещение, в котором находился. Недалеко от лестницы, ведущей вниз, обнаружилась еще одна дверь – она была лишь прикрыта, и за ней скрывалась еще одна лестница, но ведущая наверх. Решив лучше исследовать неведомое, нежели смирно сидеть внизу, слушая бушевание стихии снаружи и размышляя о жутком открытии (покойница, того и гляди, покинет место своего упокоения и призовет его к отмщению), Спини начал подниматься по массивным дубовым ступеням, почерневшим от времени, но в целом исправным. Лестница вела вверх по спирали и заканчивалась в похожем на зал сводчатом, но почти пустом помещении, которое в верхней части огибала деревянная резная галерея, на которую имелся доступ как снизу, так и сверху. Спини, однако, двинулся к следующей открытой двери, к которой поднялся на несколько ступеней, и прошел через череду высоких, по большей части сводчатых помещений с полом из обожженного кирпича – видимо, анфиладу комнат «старого замка», которые образовывали своего рода линию обороны от моря. Прочные дубовые ставни защищали здесь от ветра и волн остроконечные и полуциркульно-арочные окна с мелкой расстекловкой в свинцовых переплетах; задувающий сквозь внушительные и часто великолепные камины ветер шевелил свисающие со стен обрывки кожаной и тканой обивки, так что на ночном страннике оседали целые облака пыли. Лишь изредка попадалась кое-какая мебель, древняя, изъеденная древоточцем и близкая к разрушению, да из криво висящих рам за Спини порой следила пара нарисованных глаз. Миновав несколько подобных покоев, он, открыв запертую лишь на щеколду дверь, достиг покоя с восьмиугольным эркером, стены которого были оклеены кожаными обоями с золотым тиснением и украшены картинами, а пол – мозаикой, к тому же здесь стояла прекрасная старинная мебель, предположительно – остатки из соседних комнат. Спини решил, что это, вероятно, угловое помещение в старом крыле замка, так как с моря можно было видеть некий эркер, будто зависший над скалой, служившей в этом месте опорой замку, и его своеобразная форма полностью соответствовала очертаниям этого помещения. Со стороны суши старое замковое крыло соприкасалось с ренессансным, и вопрос был только в том, существовал ли между ними проход. Пока Спини раздумывал над этим вопросом, порыв ветра из жерла камина, перед которым он стоял, погасил его светильник и, прежде чем ему удалось отыскать свои спички, его сомнения разрешились – совершенно удивительным образом. Очень тихо открылась одна из дверей, ведущих в помещения, обращенные в сторону суши, – низкая и узкая, сильно проржавевшая, но, как оказалось, с хорошенько смазанными петлями, и вспышка молнии озарила проскользнувшее внутрь существо, отчего на мгновение кровь застыла у Спини в жилах. Высокая, в волочащемся по полу одеянии фигура – белая вуаль прикрывала ее наполовину – походила на призрака-мертвеца, впечатление еще усиливалось тем, что воцарившийся мрак усугубляли молнии, рассекавшие черноту за цветными стеклами эркера. И все же то был не призрак, ибо суеверный Спини, у которого от ужаса волосы встали дыбом и зуб на зуб не попадал, вдруг услышал вполне отчетливо произнесенные под белой вуалью слова:

– What, the dickens, keeps him away?[202] Где эту оглоблю носит?

Спини вздохнул. Предположительно, призраки говорят по-английски лишь на своей исторической родине или же в использующих тот же язык Штатах, – если вообще говорят, но в любом случае они наверняка избегают сленга. А «the dickens» – сленг, как ни крути. Призрак еще мог произнести, на худой конец, «the devil», если же в аналогичном случае немецкий дух вместо «черта» поминает «оглоблю», то потустороннее полностью исключено. Спини, хорошо владевший европейскими языками, испытал по этому поводу огромное облегчение, тем более что ему мгновенно пришла в голову спасительная идея использовать как выход те врата, который изъясняющийся английским сленгом призрак использовал как вход. Он попытался преодолеть дистанцию в несколько длинных шагов, похожих на сальто-мортале, однако до двери еще не добрался, когда призрак с возгласом: «Oh, my dear one!»[203] – бросился ему на шею, чтобы в следующий миг с отвращением отпрянуть: «For heaven’s sake[204] – усы!» Спини не стал тратить время, чтобы выяснить, за кого его по ошибке приняли, – желанная дверь вывела его в короткий темный проход, в конце которого другие наполовину притворенные двери вернули его прямиком в обжитую часть замка. Здесь он на мгновение остановился отдышаться, прислушиваясь, не преследует ли его «привидение», и так как все было тихо, чиркнул спичкой и осмотрелся. Как он предполагал, так и вышло. Спини стоял в боковом коридоре ренессансного крыла, где находились комнаты для гостей, и ему оставалось лишь свернуть за угол, пройдя мимо далеко выдававшейся над морем террасы (от капризов погоды ее защищали стекла между двойными готическими колоннами), и он окажется в главном коридоре, в который выходила и его комната. Он осторожно погасил светильник и тихо направился к цели, размышляя, не был ли узнан в полной привидений комнате, и невольно улыбаясь при воспоминании об этом забавном происшествии.

Стеклянная дверь на террасу стояла открытой, и ветер со стороны моря, завывая, с яростью врывался в коридор и гнал туда же струи дождя, смешанные с морской пеной. Чувствительный к северной непогоде итальянец тут же взялся за ручку двери, чтобы закрыть ее и избавиться от неприятного ощущения проникшего в дом ненастья, но при вспышке молнии заметил на террасе женщину – ее длинные волосы растрепал ветер; казалось, там стояла сама колдунья-буря.

«Sapristi[205] – еще одно рандеву?» – подумал Спини с изумлением, но потом все же рассудил, что с этой целью в бурю, под дождем и в грозу благоприятным скорее будет место под крышей, вроде того, что избрало предусмотрительное англоязычное привидение. При новой вспышке молнии он разглядел больше – и, бросившись наружу, не обращая внимания на дождь и бушующий вокруг шторм, встал рядом с женщиной в насквозь промокшей белой одежде.

– Зигрид! – воскликнул он, дрожа. – Что вы здесь делаете? Вы же погибнете!

Казалось, она его не слышала. Ее остановившийся взгляд был направлен вдаль, в бушующее море, брызги которого обдавали ее; ветер шевелил длинные светлые волосы, дождь заливал ее струями, но она ничего не замечала, будто была из камня.

– Зигрид, идите в дом, – попросил Спини испуганно и обхватил ее рукой, чтобы оттянуть под защиту крыши. – Зигрид, услышьте меня! Пожалуйста! Ух! – вздрогнул он. – Какая непогода! Как будто на волю вырвалось все адское отродье!

Тут она ожила и захохотала на диком ветру, так пронзительно и негармонично, что это подействовало Спини на нервы.

– Я сюда вышла сразиться со всем этим адом, – сказала Зигрид жестко и, рывком высвободившись, поспешила обратно в замок. Спини ничего не оставалось, как последовать за ней по мокрым следам.

– Когда я мог бы без помех поговорить с вами, Зигрид? – спросил он, догоняя ее. – Мне надо рассказать вам кое-что важное…

– Меня это касается? – раздалось в ответ. – Оставьте меня.

– Это касается… нас обоих, – прошептал он с нажимом, так как они стояли уже у двери в комнату Зигрид. – Вы же понимаете, о чем я! Речь идет о счастье для нас обоих, не больше и не меньше.

Зигрид взялась за ручку двери – с избыточным шумом, как показалось Спини, который при скудном свете ночной лампы в большом коридоре, к счастью, не заметил, как ее передернуло, или же списал это на другие причины.

– Что ж, хорошо, Зигрид! Завтра буду ждать знака, но, полагаю, еще сегодня вам будет приятно услышать, что наш противник, князь, теперь в наших руках!

Зигрид внезапно отпустила дверную ручку.

– Что это значит? – спросила она, затаив дыхание.

Спини из осторожности осмотрелся.

– Рассказ того конюха в Риме – припоминаете?

– Да! – воскликнула она, от нетерпения притопнув ножкой.

– Ну так это правда! Князь, с помощью своего сообщника или соучастника, здесь, в замке, спрятал свою жертву.

– Вы лжете! – произнесла Зигрид холодно, но со страхом в глазах.

– Хотите доказательств? – спросил Спини яростно, но придушенным голосом. – Вы их получите. Моя прекрасная Зигрид не должна безнаказанно упрекать меня во лжи.

– Вперед! – воскликнула она.

Спини сделал большие глаза.

– Как, сейчас? В этот час? И вы в этой тонкой, насквозь промокшей одежде…

– Это мое дело, господин маркиз. Где ваши доказательства?

Итальянец покачал головой, не сводя глаз с прекрасной, возбужденной, но мертвенно-бледной девушки, – он размышлял. Свободен ли путь, которым он пришел? Весьма вероятно, что нет, ибо в силу своей конституции привидение из старого замкового крыла не могло улетучиться ни через окно, ни через камин. А если они столкнутся? Не окажется ли вследствие этого под ударом репутация Зигрид? И если такое произойдет, не поспособствует ли это успеху его предложения?

– Ну так что? – Зигрид нетерпеливо прервала эти быстрые соображения.

– Но в этом мокром платье… – Он еще раз попытался возразить, скорее самому себе.

– Ну так что? – повторила она, вне себя от внутреннего возбуждения.

И он сдался. Без дальнейших разговоров пошел назад, но, когда, не встретив ни единой души, они достигли входа в старое замковое крыло, остановился.

– Теперь я должен тебя вести, Зигрид, – шепнул он. – Свет мы должны поберечь в моем кармане для нашего открытия. Боишься? – спросил он, когда Зигрид ощутимо вздрогнула.

– Вперед! – ответила она совершенно чужим голосом.

И Спини обнял ее стройную фигуру левой рукой, как она думала, чтобы надежно ее поддерживать и направлять, однако на деле это было сделано с неизвестным ей умыслом: дать увидеть, как они близки, чтобы другие обманулись в значении их ночной прогулки! Молча двинулись они таким образом по короткому темному переходу, отделявшему ренессансное крыло от более старого, ведущему в тот самый покой с эркером, из которого кавалер недавно столь поспешно ретировался.

Его острый взгляд тотчас нашел в темной комнате в углу у окна эркера затаившийся белый силуэт, однако невозможно было разобрать, появилась ли там еще одна тень – та, за которую его приняли.

– Какая ужасная гнетущая атмосфера – как в склепе, – произнесла Зигрид удрученно и тускло.

– В той самой комнате это еще заметнее, – ответил он. – Идем со мной, Зигрид, любовь моя.

Захваченная своими мыслями, рокотом моря и шумом ветра, а также затхлым воздухом комнаты, юная девушка безвольно шла рядом с кавалером и не отреагировала на непозволительную фамильярность его обращения. В ее голове, на сердце и в душе царил полный раздрай, и то, что там бушевало и шептало, делало ее глухой к звукам внешнего мира. Поэтому Зигрид не обратила внимания на слова Спини и не услышала тихого издевательского смешка, отнюдь не призрачного, а человеческого, прозвучавшего в пустой комнате как крик пересмешника из далекого далека. А Спини его услышал и торжествующе улыбнулся.

Он провел Зигрид через несколько темных комнат, затем остановился, снова зажег светильник, до того спрятанный в кармане его пиджака, и ужаснулся, когда свет свечи упал на лицо Зигрид – таким оно показалось ему бледным и истерзанным внутренней борьбой.

– Где мы? – спросила она, осматриваясь.

– В старом крыле замка, – ответил кавалер, не отрывая от нее глаз. – Нам вот-вот откроются две тайны: темный секрет из жизни Марселя Хохвальда, человека чести без страха и упрека, и загадка красного огонька. И это, собственно, одна и та же тайна.

Дрожь пробежала по телу Зигрид, так что на какой-то миг она даже пошатнулась, и не от предстоящего ужасного открытия, ибо мужество не покидало ее так легко, нет, – она вдруг обнаружила себя наедине с человеком, которого ненавидела, презирала и к которому питала отвращение, которого собиралась при первой же возможности предать и выкинуть из своей жизни, и от осознания этого факта у нее внезапно перехватило дыхание. Что, если он распознал ее истинные чувства и заманил сюда, чтобы отомстить? Она считала кавалера способным на все и не слишком разборчивым в выборе средств. Ледяной холод пробрал Зигрид до костей, и в душевном смятении, в которое она все глубже погружалась в течение ушедшего дня, в холоде этого ничем не замутненного ужаса все для нее вдруг стало ослепительно ясным.

Она внезапно поняла, чего на самом деле хочет. Прежде, когда после бесконечно долгого дня наконец пришла ночь, Зигрид почти забыла то, что неотвязно крутилось в ее мозгу, а именно: она должна освободить Марселя Хохвальда от уз недостойного брака с дочерью преступницы и утешить его в этот горестный период его жизни. Эта бредовая идея пела на все голоса в ее голове, пока не преобразовалась в какое-то смутное нечто, которое она больше не могла отчетливо осознавать. Первый раскат грома и стук дождя вырвали ее из этой грезы наяву. Механически, не осознавая того, что делает, она устремилась на террасу – в бурю, к молниям и дождю, но разгул стихий сделал ее еще беспокойнее, еще несчастнее и беспомощнее перед овладевшими ею демонами. А теперь вдруг эта ясность, родившаяся из страха перед этими странными завораживающими глазами, пытливо ее изучавшими!

– Зигрид, да вы больны! – прервал Спини затянувшуюся паузу.

Это привело ее в себя. Нет, только не выказать страха перед ним! Ведь теперь она в его власти, и если он читал ее мысли, тогда все кончено, все! И ее будущее стерто в прах! Будущее? Да, она внезапно осознала, что у нее за будущее: сладостная жизнь рядом с мужчиной, которого она любит с несокрушимой, день ото дня растущей страстью, – возможно, еще более сильной потому, что его сердце не принадлежит ей. Но это изменилось бы, если б она заменила его сыну мать, если б он увидел ее преданность, когда… когда Ирис больше не будет рядом.

При этой мысли Зигрид охватил такой холод, что ей пришлось стиснуть зубы.

– Позвольте мне вернуться, – тихо проговорила она. – Кажется, я заболела…

– Мне тоже так кажется, Зигрид… Разве я не сказал вам сразу, что неразумно бродить в тонком, насквозь промокшем платье по холодным покоям, похожим на склеп? – ответил Спини с упреком и теснее прижал ее к себе.

Она задрожала еще сильнее, но терпела его нежности, чтобы не выдать себя тому, кого предает.

– Проводите меня обратно к моей комнате, – пробормотала она тускло и опустила голову на его грудь.

Этим Зигрид совершенно обманула вечно недоверчивого кавалера относительно мотива ее возвращения.

Когда они оказались в комнате с эркером, Спини тут же увидел, что в ней никого нет – белому созданию, кажется, наконец надоело ждать.

– Здесь поуютнее – не хотите немного отдохнуть? – спросил Спини, указывая на кресло, стоящее рядом с зияющим чернотой жерлом камина.

– Я… Я предпочла бы скорее попасть в свою комнату… Мне нездоровится, – ответила Зигрид, и ее бескровное лицо с горячечными глазами подтверждало сказанное.

Спини молча повел ее дальше и погасил свой светильник, только когда перед ними замаячил слабый огонек горящей в коридоре лампы. Зигрид воспользовалась моментом, чтобы освободиться от его поддерживающей руки.

– Оставайтесь здесь, пока я не зайду в свою комнату, – шепнула она прежним жестким тоном.

– Зигрид…

– Подумайте, нас ведь кто-нибудь может увидеть! – перебила она его энергичнее.

– Допустим, что нас кто-нибудь уже видел, – возразил он, глядя на нее во все глаза.

Она побелела пуще прежнего, и глаза ее угрожающе блеснули.

– Зачем вы меня всегда мучаете такими нестерпимыми предположениями? – прошипела она. – Если нас кто-то видел, то это был наш последний поход, синьор Спини!

– Определенно, ибо следующий приведет нас прямиком в церковь, – в его голосе звучало превосходство, которое не могло быть еще холоднее и убийственнее.

Но к Зигрид вернулась ее смелость – отныне она никогда не окажется во власти этого человека. Она откинула голову назад и, твердо взглянув на него, промолвила, усмехнувшись:

– Как вы уверены в себе!

– Абсолютно уверен, – подтвердил он, низко склоняясь к ней и не сводя с нее своих странных глаз.

– Отчего же? – парировала она. – Я ничего не обещала…

– Зигрид, – произнес Спини с угрозой, – вы считали меня когда-нибудь, пусть даже всего четверть часа, человеком, который позволит играть с собой?

Это послужило ей своевременным предупреждением.

– Мне холодно, – сказала она, вздрогнув.

– Да-да, вы же больны. У вас жар, – воскликнул он, быстро успокоившись от ее мягкого тона. – Что ж, спокойной ночи, Зигрид!

– Спокойной ночи, – повторила она, опустив глаза. – И ведь то ужасное открытие… То, о чем вы говорили раньше, которое обещали показать там, внизу… Это же только мистификация?..

– Ну уж нет! Как это может быть мистификацией, я своими собственными глазами увидел таинственный склеп! – жарко прошептал он. – И зачем же, если тут нет никакого преступления, зачем укрывать его от глаз всего мира, зачем он так надежно спрятан, что о его существовании, по всей видимости, знают только князь и его чистюля-камердинер?

И в нескольких словах Спини рассказал, о чем князь с Ратайчаком вечером вели разговор.

– Вы все еще сомневаетесь, Зигрид? – заключил он.

– Надо бы все-таки докопаться до сути дела, – ответила она неуверенно. – То, что вы увидели, всего лишь показалось вам гробом…

– Что ж, мы были на полпути к обретению истины.

– Сделайте это один, если сегодня это еще возможно, – проговорила она тускло и рассеянно. – А еще лучше – оставьте, – добавила она. – Какое нам до этого дело?

– Ну, клянусь Богом, я все же думаю… – начал он громче, чем следовало, но Зигрид испуганно зажала ему рот ладонью.

– Да-да, – прошептала она, – сама не знаю, что говорю… Уже так поздно… Пожелаем друг другу спокойной ночи? Нет-нет, мы сделаем это. Подождете до завтра? Завтра днем вместе отправимся вниз, хорошо? Еще до ланча обсудим, в котором часу, да?

– Да, – ответил Спини очень степенно на лихорадочно быстро изливавшиеся на него слова. – Возможно, я прежде что-то разузнаю. И когда буду уверен, тогда, Зигрид, не промедлю и часа, тогда эта тайна поможет мне добиться твоей руки… А потом пусть канет обратно во тьму…

– Канет во тьму… – кивнув, повторила она со странным взглядом.

– Так точно. Мое честолюбие не требует, чтобы некий аристократ предстал перед судом.

– Удивительное благородство, – пробормотала Зигрид, но он не смог разобрать, восхищалась она или насмехалась над ним.

Он пожал плечами.

– Anch’ io sono gentilhuomo[206]. Единственная моя цель в жизни: завоевать вас, Зигрид. Тут я назад не сверну. И для вас тоже обратного пути нет, – добавил он со значением.

– Нет? – переспросила она, бросив на него один из характерных для нее взглядов – искоса, из-под опущенных светлых ресниц.

Этот взгляд с самого начала пробуждал в Спини страсть, гнев – словом, самые разнообразные чувства.

– Совершенно точно, – сказал он серьезно, и от его взгляда у Зигрид по спине пробежал холодок.

– Итак, спокойной ночи, – кивнула она, совладав с собой, и под наблюдением Спини медленно пошла к двери в свою комнату.

Внутри, вновь в приступе безумного страха, она тихо, совсем тихо задвинула щеколду и дважды повернула ключ, затем, напрягая все чувства, прислушалась к происходящему снаружи… Не стоит ли он с той стороны и не пронзает ли ее до самой глубины души своими ужасными глазами? Но нет, снаружи раздались легкие, едва слышные шаги. Страх постепенно отпустил Зигрид, и она отошла от двери. И тут снова закружили ее прежние мысли, подавляющие, навязчивые – все вокруг одной центральной, мучительно горящей точки: «И когда Ирис больше не будет…»

Следующий день из-за ночной непогоды выдался пасмурным, недружелюбным, ветреным и прохладным, море вновь высоко вздымало волны, и его рев был отчетливо слышен. Дождливо-пасмурное настроение охватило также большинство собравшихся на ланч гостей. Мадам Кризопрас объяснила, что из-за шторма у нее разыгралась мигрень, которая ее «hors d’elle même»[207], Борис хмурился, весь воплощенное беспокойство, а Фуксия выглядела заплаканной, легкая любезная манера держаться, присущая Гансу аус дем Винкелю, сегодня казалась несколько принужденной, Зигрид прислала извинения за свое отсутствие, а смуглое лицо Спини в свете пасмурного и дождливого дня будто покрыла зеленоватая патина – он был скуп на слова и казался рассеянным. Даже солнечная натура Ирис, казалось, слегка затуманилась, так как малыш Зигфрид ночью был беспокоен, и, хотя призванный на помощь домашний врач все объяснил совершенно невинными причинами, а позже малыш с розовыми щечками и сжатыми кулачками самым наилучшим образом все наверстал, в ней все еще дрожали часы, проведенные у его кроватки под молниями, бурей и громом. Казалось, только князь Хохвальд, привычный к качке и штормам, сохранил душевное равновесие, а также в полном порядке был профессор – тот непогоды вовсе не заметил в своем благословенном Богом сне и, работая в утренние часы в архиве, открыл документы, преисполнившие его сердце восторгом.

– Послушайте, дражайший мой Хохвальд, вам теперь вообще меня отсюда не выставить, покуда я эти документы не изучу и не скопирую. Мне придется вернуться еще и после отпуска, – с высочайшим энтузиазмом заявил он князю.

– Тем лучше, дражайший профессор, мы от этого только выиграем, – с неподдельной радостью ответил ему Хохвальд.

Практически не заметив общего подавленного настроения или не придав ему значения, добрый профессор во время ланча радостно рассуждал на своем прекраснейшем саксонском наречии обо всем на свете и, на славу подкрепившись, снова удалился в архив, смешно воздав небесам благодарность за плохую погоду, позволившую наконец-то насладиться работой без обязательных прогулок, превозносимых в качестве цели летнего отдыха.

Так как в Хохвальде царила личная свобода на английский манер, то есть каждый мог делать что угодно и дрейфовать, куда хочется, то и сейчас общество рассеялось. Ирис по совету супруга отправилась немного отдохнуть, а Саша попросила у дядюшки, чтобы он немного попозировал ей для цветного наброска его портрета.

Устроились они в кабинете князя Хохвальда, так как свет прекрасно подходил для этого, и Саша с усердием принялась за любимую работу. Они говорили при этом о том о сем, об Ирис и малыше, а потом Саша сказала:

– Ты не заметил, дядя, что сегодня за столом царило на редкость унылое настроение? Невозможно же, чтобы у всех разом разыгралась мигрень от шторма!

– Это было бы по меньшей мере странно, Саша. С тобой-то, думаю, все в порядке, как и прежде, – сказал Хохвальд.

– Надеюсь, – ответила Саша, слегка вздохнув. – И все же, дядя, я готовлюсь к буре в стакане воды, и, признаюсь, это меня слегка нервирует.

– Ах вот как… Ты решилась?

– Да. – Ее маленькие глаза загорелись. – Мне нужно двигаться вперед, дядя, – дилетантские границы становятся мне тесны, я чувствую, мне под силу стать профессиональной художницей. И если уже понятно, что я могу достичь высот, разве должно оставаться во тьме и зарыть свой талант в землю? Это было бы безответственно по отношению к себе самой!

– Полностью тебя в этом поддерживаю, – воскликнул Хохвальд с той сердечной убежденностью, которая так легко проникает в душу.

Саша кивнула.

– Знаю, дядя, и рассчитываю к тому же на твою помощь, – произнесла она с благодарностью. – Теперь, чтобы вызвать бурю надлежащим образом, эффективно, я связалась с профессором Людвигом в Мюнхене. Ты знаешь, я в восторге от его портретов, ведь наивысшее мастерство в них сочетается со свободным от любых условностей умением схватить и удивительным образом передать духовное. Я всегда хотела учиться у этого мастера, хотя он крайне редко берет учеников, а учениц и вовсе никогда… Но все же я рискнула отправить ему несколько образцов моих работ. И примерно неделю назад получила ответ, адресованный господину А. Кризопрасу, в котором маэстро пишет попросту: приезжайте, мол, в моем ателье для вас найдется столько мольбертов, сколько пожелаете. Только представь мою радость, дядя, – нет, вообрази мое блаженство! И однако мне пришлось дрожащей рукой вывести признание, что никакой я не «господин», что инициал «А.» означает «Александра». Сегодня утром пришел ответ – дядя, у меня так билось сердце, что не сразу удалось разобрать написанное. А потом я прочитала, без вступления и прочих церемоний: «Все остается в силе. Учитывая имеющиеся в моих руках пробы, мне не придется стыдиться, что я не могу остаться верным даже одному принципу – перемена позиции сделает мне честь. Так что приезжайте. Людвиг». Что скажешь на это?

– Я горжусь тобой, Саша, – объявил Хохвальд и встал, чтобы поцеловать племянницу в лоб. – Бурю я полностью беру на себя – учитывая эту победу, тут тоже все удастся. Пара нецеремонных строк на грубом клочке бумаге – твоя вольная, Саша, охранная грамота на пути к бессмертию!

– О, дядя! – воскликнула Саша с совершенно счастливым взглядом, абсолютно ее преобразившим, и сжала князю обе руки. – Видишь ли, я тоже, прочитав письмо, подумала об этом, опустилась на колени и молила Господа не покидать меня, не лишить сил, не позволить отступиться теперь, когда передо мной широко распахнулись все двери. И все же: ты ведь не думаешь, что на маму это произведет хоть какое-то впечатление?!

Князь Хохвальд обнадеживающе улыбнулся.

– Положись на меня, Саша, уж я-то сумею как следует втолковать нужное впечатление, – произнес он беспечно.

– Подчеркни только, что в любом случае у меня нет шанса выйти замуж, – воскликнула Саша в тон ему, – опиши меня еще безобразней, чем кажется ей, да и мне самой, – добавила она со свойственной только ей интонацией, лишенной какой бы то ни было горечи. – Это может сработать…

– Саша, все, кто тебя знает, вовсе не считают тебя некрасивой, – сказал Хохвальд, вложив в свои слова большую теплоту.

– Добрый дядюшка, – растроганно ответила она. – Верю тебе на слово, но, видишь ли, все же мне никогда не внушить любовь… Я имею в виду такую, какую ты испытываешь к Ирис… – И она тяжело-тяжело вздохнула. – Но все равно, – продолжила она с тихой улыбкой, – искусство так щедро вознаградило меня, что должно бы природные изъяны восполнить… Если б… Да, если б только глупое сердце не кричало так громко, не заявляло бы своих прав… – договорила она едва слышно.

– О, Саша-Саша, – ответил князь почти так же тихо, с сочувствием. – Я хотел бы и мог бы грустить вместе с твоим благородным превосходным сердцем. Но… но…

– Да-да, дядя, я знаю… я знаю… – защищаясь, выпалила она и вспыхнула.

Только через некоторое время, в течение которого Хохвальд деликатно молчал, Саша снова заговорила:

– Я и вправду не могу избавить маму от этой бури – во мне все бушует слишком сильно. Бедная мама! Она, естественно, встревожится и впадет в беспокойство, но боюсь я, что и то и другое еще раньше ей предстоит пережить с Борисом и его женой. Тут все не слава богу, и мне иногда хочется от всей души устроить милой Фуксии порядочную взбучку.

– Хм… И тут я с тобой солидарен, – согласился Хохвальд. – Но, кроме присущих прелестной Фуксии особенностей, есть ли у тебя основания полагать, что в семействе Укачиных-Кризопрас не все в порядке?

Саша помедлила с ответом, потом заговорила, глядя на него:

– Ну, ее манера кокетничать с господином аус дем Винкелем… Дядя, в этом доме не ведут себя так. Это бесцеремонно по отношению к тебе и к Ирис, и я очень хочу Борису на это намекнуть, не ранив его.

Хохвальд поразмыслил.

– Пожалуй, это было бы лучше всего… В такие ситуации всегда опасно вмешиваться. Тем не менее у нас есть все основания считать, что Фуксия в почитании личности художника не зашла слишком далеко, к тому же аус дем Винкель так и воспринимает все это – вполне безобидно, пусть даже разумным людям, воспитанным в другой культурной среде, и не слишком приятно на это смотреть…

– Нет, дядя, – перебила его Саша, – нет! Не так все безобидно, уверяю тебя. Боже мой, это деликатный вопрос, и неблагородно, и несимпатично ябедничать, но, между нами, я вчера вечером видела, как Фуксия после ужина передала записку господину аус дем Винкелю. Да уж, речь тут о почитании его искусства! Он, конечно, как артист и хорошо воспитанный человек, с собой совладал, но выражение его лица показалось мне несколько озадаченным…

– Вот это да! Да, это и правда сильно, Саша! – воскликнул князь. – Тут надо всерьез подумать, что предпринять. Сказать Борису? Видимо, ничего другого не остается. Или предостеречь саму Фуксию? Думаю, она все же питает ко мне своего рода уважение, по крайней мере, мне кажется, понимает, что я не в восторге от ее экстравагантности. А в остальном…

Он остановился, так как в дверь постучали, и в ответ на «войдите» Хохвальда в дверях появился не кто иной, как Борис собственной персоной, с лицом все еще угрюмым, с нахмуренным лбом.

– Что? Ты здесь, Саша? – сказал он, очевидно неприятно удивившись.

– Факт, который, кажется, очень тебя обрадовал, – немедленно последовал ответ.

– Ну, тогда в другой раз, – сердито буркнул Борис и хотел было уйти.

– Ты хотел о чем-то поговорить со мной? – спросил князь Хохвальд.

– Да… нет… То есть… – Борис запинался и при этом отчаянно краснел.

– Ну так говори, старина, – подбодрил его князь. – Ты же не стесняешься Саши?

Последняя со смехом встала:

– Уже ухожу. Когда Борис завершит свой доклад, позови меня, дядя, – я пока побуду в библиотеке. Потом удели мне еще десять минут для этого эскиза.

Тут она подмигнула князю со значением и удалилась через дверь, ведущую в библиотеку.

– Теперь я полностью в твоем распоряжении, – сказал князь, когда Саша вышла. – Отчего ты мрачнее тучи? В чем дело? И соответственно: чем могу помочь?

– Ах, да ничего!.. – воскликнул Борис, неловко расхаживая взад и вперед, как человек, который не знает, с чего начать.

– Так, может, зря ты заставил бедную Сашу выйти? – улыбнулся Хохвальд.

– Бедная Саша! Глупая Саша! – Борис вдруг чрезвычайно обозлился. – Если бы эта гусыня не сидела здесь, это не выбило бы меня из колеи!

– Но она же на самом деле очень быстро и деликатно удалилась! – Хохвальд весело защитил свою племянницу.

– Иначе я ее уж поторопил бы, – Борис и дальше ворчал в ужаснейшем настроении, под которым, однако, просвечивала значительная доза смущения.

Князю Хохвальду пришлось даже на мгновение отвернуться, чтобы не рассмеяться.

– Если в твоих глазах Саша достаточно искупила свое преступление – оказаться у тебя на пути, то давай-ка перейдем к делу, мой дорогой, – предложил он, когда вновь смог говорить.

– Чертовы шнурки! – выругался теперь Борис, с негодованием указывая на свою левую ногу, где на устрашающе заостренной обувке из клетчатой материи, с кожаными украшениями по типу сандалий на ней, действительно развязался шелковый шнурок. – Вот ведь забава – вечно поднимается и волочится около ноги, и если на него наступаешь, то непременно грохнешься. Почему эти телята-сапожники не изобретут патент на застежку для пляжной, теннисной и прочей обуви? Да, обклеить обувь всевозможной ерундой – это пожалуйста… Но что шнурки могут развязаться, это в их бараньи головы не приходит!.. Никому!

Хохвальд во время этой чрезвычайно громкой вспышки гнева изо всех сил сдерживался и сумел-таки сохранить внешнюю серьезность и способность отвечать по существу дела:

– Ты двойным узлом завяжи шнурки, дорогой Борис. И если с этой темой покончено…

– Двойным узлом! – Борис закатил глаза из-за такого вопиющего невежества. – Дорогой дядюшка, да потом ты их вообще не развяжешь! Двойным узлом! Так точно! А потом, когда ты уже рассвирепел и хочешь их разрезать, то рядом не окажется ни ножниц, ни перочинного ножа, и этот парень, мой слуга, сделает такое лицо, будто это я их проглотил…

С этими словами Борис сбросил сюртук, швырнул его на кресло и решительно уселся – своего рода мастерское достижение – прямо на ковер, показав князю шелковую заднюю часть жилета. В таком положении он начал снова завязывать распустившиеся шнурки.

– Ну вот, как это может держаться! – продолжал он бесноваться. – Скользкие, как мыло, – конечно, все разойдется! Уф! Это меня прямо-таки бесит. Кстати, дядя, что я хотел сказать… Хотел бы всех этих сапожников повесить… Я хотел бы тебя кое о чем попросить…

– Прекрасно, дорогой Борис, я рад. Но не лучше ли тебе подняться?

– Да, и это барахло снова тут же распустится! – возразил Борис энергично и горячо. – Все равно что пытаться целовать бегемота! Дядя, мог бы ты дать мне три тысячи марок?

Итак, теперь все было счастливо высказано, и Борис снова вскочил на ноги, красный как рак, что мы, к его чести, охотно отмечаем.

Князя Хохвальда, правда, этот вопрос заметно ошарашил. Впрочем, быстро собравшись, он воскликнул:

– Конечно, с удовольствием, дорогой мальчик. – Потом он добавил к этому со смешком: – Извини, что я удивился, но на миг меня слишком взволновало новое ощущение, когда одалживаешь миллионеру… Особенно когда сегодня утром через мои руки прошло письмо к Фуксии, отяжеленное десятью тысячами марок.

В чертах Бориса отразилась борьба, как у ребенка, который пытается совладать одновременно с гневом и слезами.

– Миллионер! Как же! Так называемый, – буркнул он.

Князь Хохвальд посерьезнел.

– С состоянием Фуксии что-то не в порядке? – спросил он.

– Да где там, – отмахнулся Борис. – С мамоной все all right[208]. Но видишь ли, дядя, если ты подвесишь колбасу так высоко, что твоя такса при самом высоком прыжке, на какой только способна, ощутит аромат колбасы, но не сможет дотронуться до нее носом, – ты получишь мое касательство к богатству Фуксии. Гигантская мамона, скажу я тебе! Это колбаса, а я такса. И если бы Фуксия сегодня по почте получила десять тысяч миллионов – не видать мне от этого и десяти пфеннигов. Ну просто!

Хохвальд покачал головой.

– Но Борис, как же так вышло, отчего так? – спросил он после паузы, в течение которой племянник двумя карманными щетками причесывал короткие волосы на своей голове.

Борис пожал плечами.

– Я колоссальный простак, – ответил он, радуясь возможности наконец излить душу. – Когда после венчания мы устроились в купе и отправились в Рим, она и сказала: «Во избежание каких бы то ни было недоразумений, dear old boy[209], своим состоянием я и впредь буду управлять одна. Тут человек должен a sharp one[210] быть – вот так!» Хорошенькое выступление, правда? А у меня, дядя, ты же знаешь, еще осталась пара старых долгов…

– Да, да. Почему же ты не пришел ко мне с этим раньше?

– Я… Ну, смотри, дядя… Ты же и так, без всяких просьб, щедро меня одаривал… Так что я стеснялся, – признался Борис, убирая щетки в футляр.

– Это делает тебе честь, Борис, но мне все же жаль, – ответил Хохвальд. – И что было потом?

– Ну, значит, сказал я это Фуксии. Не правда ли, дядя, это вполне естественно, что я поделился? Ну да… А Фуксия ответила, что пусть мои долги оплатит мама, а ее деньги, мол, заработаны потом и кровью и вовсе не для того, чтобы их пускали по ветру. Bon! Так что об этих вещах мы больше никогда не говорили. Мы живем полностью за счет Фуксии, это правда, и я могу считать себя гостем, которого наилюбезнейшим образом пригласили на венчание и которого теперь нельзя просто так выставить за дверь. И вот я спускаю ей с рук самые странные вещи. И денег на карманные расходы у меня тоже нет.

Хохвальд был возмущен.

– Ох уж эти злополучные браки по расчету! – воскликнул он. – Однако нет смысла больше обсуждать это. Но я не освобождаю тебя от ответственности, Борис. Ты мужчина, и твое дело завоевать авторитет в собственном доме!

– Женись ты на Фуксии, дядя, тогда и увидишь, у кого будет авторитет, – предложил Борис князю вполне дружелюбно, но на самом деле его гнев достиг стадии белого каления.

Столь любезное предложение Хохвальд проигнорировал.

– Не могу поверить! И ты это терпишь? Неужели ты никогда не объяснял Фуксии, как недостойны такие отношения?

– Не помню, называл ли я это недостойным, но «отвратительным» точно называл, – ответил Борис торжествующе. – По правде сказать, я был в ярости, а когда я в ярости, дядя, то в выражениях не стесняюсь, и это была первая наша сцена, дядя. Случались ли у тебя уже сцены с тетушкой Ирис?

Князь невольно усмехнулся. Ирис и сцена в подобном жанре! Впрочем, вопрос он проигнорировал.

– И? – побудил он Бориса рассказывать дальше.

– И? Ах, ты имеешь в виду, что она ответила? Она сказала: «By Jingo, the boy is bold!»[211] Она правда сказала «By Jingo», дядя! И тут уж меня понесло как следует, и она даже по-немецки заявила: «Закрой рот!» Она всегда говорит по-немецки, если хочет показаться особенно грубой. Ну, дядя, я и подумал: кто умнее, тот уступит, ибо, в конце концов, надо все же оставаться порядочным человеком, а побираться мне совсем не нравится, даже и у собственной жены.

Хохвальд промолчал – он задумался, в то время как Борис снова принялся ощупывать завязки на своей обуви. Наконец князь снова взял слово:

– Относительно твоей просьбы – я немедленно все улажу, тут нечего и обсуждать. Относительно же твоей собственной зависимости от Фуксии…

– Как бы не так, дядя, нет тут никакой зависимости, – вставил Борис. – У меня же есть жалованье, прибавка от мамы и мои долги, а у нее свои миллионы, так что мы оба обеспечены. В некотором роде я же питаюсь в твоем хлебосольном доме, и все это не делает меня зависимым…

– А по-моему, делает, – спокойно возразил Хохвальд. – Я поговорю на эту тему с Фуксией – так не может продолжаться!

– Ты, дядя? – Борис хлопнул в ладоши. – Что ж, желаю удачи. Пользы это принести не может, но, надеюсь, и вреда тебе не причинит.

– Ни в малейшей степени, – последовал полный спокойствия ответ.

– Ну, дядюшка, не скажи. Что, если она и с тобой по-немецки заговорит?!

– Не беспокойся, я и сам собираюсь говорить с ней по-немецки, в этом будь уверен, – сказал Хохвальд, невольно улыбнувшись. – Я побеседую с Фуксией на этот счет, а ты с ней должен точно так же обсудить другие вещи!

– Я?

– Да, Борис, ты. Твоя жена далековато зашла в деле почитания аус дем Винкеля как артиста, слишком уж она полна энтузиазма относительно него. Ты этого не заметил?

– Честно говоря, дядя, меня это ужасно бесит.

– Так положи этому конец!

– Да как же? – беспомощно возопил Борис.

– Запрети ей. Поведение Фуксии в высшей степени неподобающее, и в моем доме так продолжаться не может.

– Знаешь что, дядя? Скажи ей сам – все уж одно к одному, – предложил Борис.

– Нет, – возразил Хохвальд так решительно, что все дальнейшее Борис огорченно проглотил. – Есть вещи, в которые третий вмешиваться не должен. Надеюсь, что ты по возможности скоро запретишь Фуксии преследовать Ганса аус дем Винкеля. Это смешно и недостойно… Неподобающе во всех смыслах.

Борис с удрученным видом снова надел сюртук.

– Bon, – вздохнул он, – будет сделано. Но с таким же успехом я мог бы проповедовать доске – ей столько же дела до моих запретов, как и Фуксии.

– Ну так заходи с козырей, Борис, – ответил Хохвальд. – Сообщи Фуксии, что тебе известно, что вчера вечером, после ужина, она тайно передала записку аус дем Винкелю.

Борис отшатнулся, как ужаленный, и густо покраснел.

– Это… это неправда! – вскричал он.

– Правда. Твоя сестра собственными глазами видела это.

– И что же было в том послании?

– Тут уж, дорогой мой, ты хочешь от меня слишком многого. Предположим даже, что там стихи, посвященные великому певцу, – способ передачи в любом случае достоин всяческого порицания.

– Конечно!

Борис начал большими шагами мерить комнату. Внезапно он остановился.

– Я немедленно вызову на дуэль этого парня, Винкеля, – сказал он чрезвычайно решительно.

– За что же? – спокойно поинтересовался Хохвальд. – Винкель по сей день у всех на глазах ведет себя совершенно корректно. Но он же, в конце концов, всего лишь человек, и поклонение такой прекрасной молодой дамы не может ему не льстить. Так что ступай-ка к Фуксии и до поры оставь господина аус дем Винкеля вне игры.

– Bon! – снова воскликнул Борис очень энергично. – Подожди чуток, дядя, я скоро вернусь!

И с этими словами он бросился прочь, словно боялся, что его мужество испарится, как пузырьки газа из открытой бутылки шампанского.

Едва он вышел, в дверях библиотеки появилась Сашина голова.

– Ну? – спросила она.

Хохвальд пожал плечами.

– Боюсь, брак твоего брата оказался досадной ошибкой, – сказал он со вздохом.

– Конечно, – согласилась Саша, вновь устраиваясь на своем месте. – Но иначе и быть не могло. Подходят эти двое друг другу? Очевидно же – нет, но что-то еще, может, и получилось бы, будь у Бориса хоть проблеск энергии.

– Что уж тут поделаешь, Саша. Это не для него, отчасти из-за его характера, отчасти из-за воспитания. Но, по сути, он все же порядочный молодой человек…

Тем временем Борис пробежал по замку и ворвался в комнату своей супруги с такой яростью, что прекрасная Фуксия, наслаждавшаяся сиестой в кресле-качалке, вскрикнула от испуга.

– Dear me[212], – вскричала она, – что случилось?! Ты так грохочешь, Борис, что можно подумать, в дом ворвались ковбои!

– Ах, ковбой, даже ковбой! – бушевал Борис. – Разве нет у меня причины безумствовать? Сначала приходится смотреть, как ты бегаешь за этим певуном, за этим Винкелем и пожираешь его глазами, будто тебе никогда в жизни не перепадало съестного – ну, bon, пускай, хотя это и неуместно, в высшей степени неуместно, как говорит дядя Хохвальд…

– Дядя Хохвальд должен получше присматривать за своими родственниками… – сухо заметила Фуксия.

– Но он же ничего не учиняет, он заботится и о тебе тоже, – вскричал Борис, бегая туда-сюда.

– И по какому праву, please[213]? – спросила она, сморщив носик.

– Ну, это же ясно как дважды два – потому что он мой дядя! – выдвинул Борис свой аргумент.

– Твой – но не мой!

– Но это все равно: ты моя жена, а я его племянник, о котором он заботится! – обозлившись, кричал Борис. – И поскольку он обо мне именно что заботится, он твои глупые выходки с этим Винкелем в своем доме терпеть не станет. Понятно?! И я этого тоже не потерплю!

– Indeed![214] – отреагировала Фуксия с непоколебимым спокойствием. – О, если ты закончил, Борис, будь добр, закрой то окно, please[215].

Борис захлопнул окно так, что оно зазвенело.

– Thanks[216], – любезно поблагодарила Фуксия.

– Ах, ерунда, – пробурчал Борис. – «Тhanks!» А вот я тебя совсем не благодарю и запрещаю такие вещи!

Фуксия слегка качнулась в своем кресле и улыбнулась, и это, к счастью, так разозлило Бориса, что он вновь неистово бросился в уже почти проигранную битву.

– Запрещаю! – завопил он так, что голос его сорвался, и некоторое время он кашлял, а потом продолжил совершенно добродушно: – Знаешь, Фуксия, люди просто смеются над тобой, бока надрывают, когда видят, как ты этому мужчине, этому Винкелю, тайно подсовываешь записочки!

Стоп! Фуксия внезапно перестала покачиваться на своем кресле и выпрямилась, как кобра, нацелившаяся на врага.

– Кто это видел? – спросила она резко.

– Ну, кто же это видел? – повторил Борис, и Сашино имя едва не слетело у него с языка. Но, к счастью, он вовремя сообразил, что для сохранения мира в семье мудрее будет промолчать.

– Кто это видел? – повторила Фуксия, особым образом подчеркивая каждое слово.

– Ну, скажем, кое-кто, не страдающий близорукостью, – парировал Борис и постарался вновь привести себя в состояние ярости, хотя теперь, под взглядом горящих очей супруги, несколько заробел. – Итак, коротко и ясно, – возвысил он голос, – коротко и ясно: я таких глупостей не потерплю, и с этой минуты, если они не прекратятся, я с тобой разведусь – без всякого снисхождения!

– О, welcome[217]! – с издевкой засмеялась она.

Борис счел момент подходящим для отступления. Преисполнившись достоинства, он направился на выход и, взявшись за дверную ручку, еще раз обернулся.

– В самом деле, Фуксия, так не пойдет, – сказал он убежденно. – Здесь, в нашем кругу, в Европе, считается ужасно дурным тоном, если кто-то обхаживает другого с таким фанатизмом, что этот другой не знает, куда ему и деваться, и…

– O, very well[218]! Большое тебе спасибо за любезное наставление, – ответила Фуксия вызывающе спокойно. – Но если юная девушка, прекрасно воспитанная и благородных кровей, отправляется на ночное рандеву, как наша гордая Зигрид и мудрый кавалер Спини прошлой ночью, то это определенно очень хороший тон, не так ли, my sweet[219] Борис?

– О, да что ты! – воскликнул Борис ошеломленно.

– Видела собственными глазами! – кивнула Фуксия ему в ответ.

– Правда, не шутишь?

– Exactly so![220]

– Разрази меня гром, что же на это скажет дядя Марсель? Ну, я точно знаю, что кое-кого выставят, – тут никаких сомнений нет. И я лично не буду плакать вслед этому противному малому с глазами-крыжовниками, ни единой крокодиловой слезинки, зови меня хоть Кризопрасом, хоть Укачиным!

Это Борис произнес уже по другую сторону двери – с тем он и направился обратно в комнату князя.

Там Саша как раз собирала свои рисовальные принадлежности.

– И как? – спросил Хохвальд не без некоторой озабоченности, так как на лице Бориса читалась совершенная растерянность.

Но спрошенный только отстраняюще взмахнул рукой.

– Дело сделано, – заверил он. – Я основательно изложил Фуксии свое мнение…

– Правда основательно? – усомнилась Саша.

– Ну, думаю, да. Я кричал так, что у меня до сих пор горло дерет. Она же, впрочем, восприняла все совершенно спокойно.

– Естественно! Когда кто-то орет, все остальные по большей части затихают, – произнесла Саша сухо. – Спрашивается только, поняла ли она, отчего это ты так распалился.

– Ну, думаю, да, – промолвил Борис со значением. – Когда я раздражен, я бываю ужасен… А я был раздражен!

– Но у тебя было такое – как это назвать… Смущенное лицо, когда ты вошел, – сказал Хохвальд, покачав головой.

На лице Бориса торжествующее выражение вновь сменилось на то самое – названное.

– Да, дядя, знаешь ли, – начал он, – это еще одна поразительная история. И лицо мое было смущенным, так как я не мог однозначно решить, стоит ли ее вообще при тебе упоминать…

И Борис пересказал слова Фуксии относительно Зигрид и Спини.

– Конечно, ты должен был рассказать, – воскликнул Хохвальд, нахмурившись. – Это твой долг, ты ведь знаешь, на меня возложены обязанности опекуна Зигрид. Дальше не беспокойся, положись на меня. Я использую свою власть, насколько ее хватит.

Тут на его руку легла холодная, дрожащая ручка, и князь взглянул в Сашино бледное, искаженное болью лицо.

– Не зли его, дядя, он опасен, – попросила она тихо.

Хохвальд с нежностью заключил прекрасную, тонкую ручку некрасивой в свои ладони и поцеловал почти благоговейно, с почтением, – Саше эта новость, несомненно, разбила сердце и ледяным дыханием погубила слабый росток надежды, и все же она преодолела себя, чтобы предостеречь его о том, к кому она так долго и безнадежно питала необъяснимую любовь.

– Не беспокойся, моя хорошая, – проговорил князь ласково. – Я его не боюсь, но все равно благодарю тебя. Ну а теперь позволь мне пойти к твоей матери – наверное, понадобится много слов, но в победе я уверен. Так что мужайся, дорогая! И ты, Борис, поблагодари свою дорогую сестру, ибо, если я с треском провалю свою миссию в отношении твоей супруги (а здесь я победу отнюдь не предвосхищаю), в этом случае Саша поделится с тобой своим состоянием, чтобы ты стоял на собственных ногах.

– Саша?! – воскликнул Борис и побагровел. – Не-е, я не приму!

– Ах, ерунда, – сказала Саша с вялой улыбкой. – Принимай, ведь если я достигну того, что так меня манит, я стану еще богаче, чем твоя богатейка Фуксия. И тебе не придется от нее зависеть.

– Саша… Я, право, не знаю, что и сказать на это, – растроганно воскликнул Борис.

– Просто скажи, какая она редкая жемчужина, – кивнул Хохвальд и оставил брата с сестрой наедине, и они тут же, живо переговариваясь, отправились в библиотеку.

Но Хохвальд не сразу пошел к своей сестре, а заглянул сначала к Ирис, которую застал бодрствующей, и коротко поведал ей обо всем произошедшем. Они договорились совершенно исключить из игры Зигрид, чтобы не будить в ней дух противоречия. Супругам было ясно, что от Спини нужно избавиться – выставить вон этого незваного и нежеланного гостя. Но, подобно Саше, Ирис тревожилась относительно того, как именно это сделать.

– Больше всего на свете не хотелось бы вывести его из себя, – предупредила она. – Папа нам говорил, что в Риме он числился среди самых опасных, наводящих ужас дуэлянтов.

– Он не станет вызывать меня на дуэль и слишком умен, чтобы без лишних слов застрелить меня прилюдно, – Хохвальд попытался смягчить ее страхи. – Не хватало еще, чтобы в собственном доме человек все спускал гостю, чужаку, лишь оттого, что тот, на беду, оказался хорошим стрелком!

Затем князь продолжил путь к своей сестре, предрассудки которой столь мало его страшили. Поднимаясь по лестнице в гостевой флигель, он встретил идущего навстречу Ганса аус дем Винкеля, который держал в руке письмо.

– О, ваше сиятельство, а я как раз к вам направлялся! – воскликнул он. – Мне поступило приглашение исполнить Зигфрида завтра вечером в Гамбурге, и я не в силах отказаться. Могу ли я просить вас, ваше сиятельство, об экипаже к ночному поезду сегодня вечером? Поезд отправляется в девять часов сорок пять минут.

Хохвальд проницательно посмотрел на певца.

– Экипаж будет подан вовремя. Мне очень жаль, что ваше пребывание здесь обрывается столь внезапно.

– Ваше сиятельство очень, очень добры, и я этим весьма тронут, – честно и без лишних расшаркиваний ответил аус дем Винкель. – Как я могу вас отблагодарить за оказанное, и так спонтанно, гостеприимство?

– Это мне следует благодарить вас, господин аус дем Винкель! За эти несколько дней вы многое нам подарили: ваше любезное общество и ваше прекраснейшее искусство, в Хохвальде память об этом сохранится навечно, – князь произнес это в своей обаятельной и неотразимой манере, идущей прямо от сердца. – Я надеюсь лишь, – продолжил он, глядя прямо на аус дем Винкеля, – что этот вызов из Гамбурга действительно так вас вдохновил, что вы готовы уехать, ведь я припоминаю, что позавчера вы получили два подобных приглашения на очень известные сцены, и они не соблазнили вас…

Аус дем Винкель выдержал взгляд своего гостеприимного хозяина с полным сочувствием.

– Ваше сиятельство, – ответил он серьезно, – порой надо повиноваться даже зову с Морковных Грядок. Вы, совершенно меня не зная, оказали мне честь, сделав своим гостем, и было бы недостойно внести смуту в ваш дом, этого я себе никогда не простил бы. Поэтому завтра вечером в Гамбурге я собираюсь выковать свой меч Нотунг и убить дракона. «Шелест леса»[221] будет напоминать мне шорох дубов Хохвальда.

– Что ж, удачной вам ковки, – со значением сказал Хохвальд. – Ибо дракона Фафнера прикончить легче, чем дракона в нашей груди, который вожделеет лишь того, что ему не принадлежит!

Тут прекрасные черты безбородого лица Винкеля чуть дрогнули, и перед князем как будто объявился сам Зигфрид-герой.

– О, спасибо, – ответил он бодро, в свойственной ему манере. – Нотунг снова выдержит, ваше сиятельство, да и дракон вел себя чрезвычайно мирно – самое большее, с ухмылочкой наблюдал за собой в зеркало. Но чтобы старина не зазнался – в Гамбург!

Князь Хохвальд тепло пожал руку певцу.

– Вы хороший, славный человек, – произнес он сердечно. – Мне кажется, мы отлично поладили, не правда ли? Приедете к нам еще? Да? Это великолепно. Здесь не всегда так сильно воскуряют фимиам – в вашем деле вы получаете этого с избытком, так что здесь, на свежем воздухе, вы могли бы позволить себе быть просто человеком среди других людей, отдохнуть. Что же, до встречи за ужином. И все же заранее – до новых встреч!

– До свидания! – по-прежнему бодро откликнулся Ганс аус дем Винкель.

И, продолжая свой путь, Хохвальд решил, что его дорогой племянник Борис, должно быть, принадлежит к тем существам, которые, даже будучи сброшенными с крыши, целыми и невредимыми приземляются на все четыре конечности. Что, если б певец оказался не столь порядочным человеком, который бежит от собственного тщеславия, вместо того чтобы приносить ему жертвы? Тогда, вероятно, русское общество обогатилось бы еще одним скандалом. И это, собственно, говорит в пользу Бориса – ему везет на хороших людей…

Мадам Кризопрас хорошенько вздремнула, так что Хохвальд застал ее в благожелательном настроении. Как он и предвидел, пришлось потратить очень много слов, но в целом яростного – непреодолимого – сопротивления ему оказано не было. В качестве последнего аргумента мадам Кризопрас объявила, что ей невыносимы длинные волосы и гладко выбритые лица всех этих художников, – Хохвальд невозмутимо ответил, что Саша может коротко постричься и полностью отказаться от бритья. На это мадам Кризопрас рассмеялась, что знаменовало победу, ибо она сложила оружие со вздохом, но не без удовлетворения, ведь мнение брата послужило тем грузом на чаше весов, против которого она бросала свои ничтожные и пустые возражения лишь из чувства долга. Дело кончилось тем, что призвали Сашу, мать в слезах обняла ее, дала напутствие всегда держаться прямо, и Сашин отъезд в Мюнхен был назначен на следующий день.

Потом мадам Кризопрас в сопровождении Саши бросилась в комнату Зигрид и порывисто ее обняла – та, холодная и бледная, с лихорадочно горящими глазами, скорчилась в углу дивана и явно совсем не слушала мадам Кризопрас, которая сначала сообщила большую новость и попросила Зигрид впредь быть ей вместо дочери, а дальше болтала обо всем на свете: рассказала, что сначала ей придется нанести пару визитов в Англии, предложила Зигрид для одного маленького рандеву вновь встретиться в Кёльне (куда ее непременно сопроводят Марсель и Ирис), а потом они вновь обоснуются на зимней квартире во Флоренции.

– Да-да, – только и пробормотала на все это Зигрид.

– Скоро в Хохвальде станет совсем тихо, – сказала Саша, когда ее мать остановилась перевести дух. – Дядя Марсель только что сообщил мне, что господин аус дем Винкель сегодня вечером отправляется в Гамбург, он должен там петь Зигфрида… Завтра я уеду, мама тоже мысленно пакует чемоданы, слишком уж энергичная Фуксия вряд ли сильно здесь задержится, утратив своего кумира, и… – Она запнулась и внимательно посмотрела на Зигрид. – Думаю, и маркиз скоро отправится в путь…

– Скоро? – спросила Зигрид, мгновенно сбросив с себя апатию и выпрямившись, отныне – само внимание.

Бедная Саша, которая в своем добросердечии не смогла утаить от Зигрид происходящего, почувствовала, как сжимается ее отвергнутое сердце.

– Да, скоро, – повторила она тише, понимая, что, скорее всего, князь как раз сейчас говорит об этом с кавалером.

– Откуда тебе это известно? – спросила Зигрид живо, но явно без печали.

– О… надеюсь, что я все правильно поняла, – теперь Саша уклонялась от вопрошающего взгляда пронизывающих, холодно блестящих голубых глаз. И быстро добавила: – Только милейший профессор, кажется, останется здесь, как железная опора.

– Старое мерзкое ископаемое с лягушачьим лицом – ненавижу его! – яростно произнесла Зигрид с таким мрачным выражением лица, что Саша и ее мать удивленно переглянулись. – Не понимаю, как Марсель мог притащить сюда такое чудище.

– Бедный профессор! – воскликнула Саша насмешливо. – А нам всем он очень даже нравится.

– Говорил кавалер что-то про свой отъезд? – снова заговорила Зигрид, отмахнувшись от темы профессора движением ладони, как от надоедливой мухи.

Что ей за дело до профессора? И все же только что заявленная ненависть, хоть Зигрид и не брала на себя труд найти для нее причину, была проявлением тонкого инстинкта, корнями уходившего ей в душу.

Саше не пришлось вымучивать ответ, так как в дверь заглянула Ирис. Она тоже знала, что ее супруг должен в этот момент встретиться со Спини, и пришла не без умысла.

– Ах, да здесь заседание конгресса! – воскликнула она, входя в комнату. – Саша, поздравляю тебя от всей души – и тебя, Ольга, с такой дочерью. «Кто ее мать?» – будут спрашивать люди, толпясь у ее картин.

– Но, Ирис! – засмеялась Саша весело.

– Mais…[222] я… твой муж застал меня врасплох, – объяснила мадам Кризопрас, с улыбкой кивнув своей очаровательной невестке. – Что уж тут поделаешь? Я надеюсь, очень надеюсь лишь на то, что Саша всегда будет правильно одеваться.

– Будем надеяться на лучшее, – рассмеялась Ирис и закружила Сашу в танце по комнате – свидетельство радости, отчего Зигрид закрыла глаза, презрительно опустив уголки рта.

Ирис заметила это, однако поняла иначе.

– Ах ты бедная… Ты все еще не пришла в себя! – воскликнула она с участием и опустилась рядом с Зигрид на софу и обняла ее.

Но Зигрид тут же вскочила, вывернувшись из ее ласковых рук, будто ощутив прикосновение ядовитой змеи.

– Оставьте меня в покое! – раздраженно воскликнула она. – Как тут придешь в себя, если каждую минуту кто-то является болтать без умолку! – добавила она, но при этом дрожала, словно от жара или отвращения.

Саша, глядя на это, покраснела от гнева.

– Зигрид, ты позволяешь себе лишнее, – сказала она сухо. – Возьми себя в руки, как можно? Да, Ирис «всего лишь» твоя сестра, но и по отношению к ней бесцеремонность должна иметь предел!

– Ах, оставь, Саша, я не обижаюсь, – заверила Ирис с улыбкой, хотя на глазах у нее от этого грубого выпада выступили слезы. – Я вот почему пришла: мы все собрались на небольшую прогулку в лес. Да? Это всем нам пойдет на пользу. Небеса окончательно прояснились, и это будет восхитительная поездка. Я уже велела запрягать, и сама буду править своим мышино-серым рысаком. Так что готовьтесь! Зигрид, давай я быстро тебя причешу, – а вернемся мы как раз, чтобы переодеться к ужину.

– Я не поеду, – заявила Зигрид кратко.

– О нет… Для твоих нервов ведь нет ничего лучше, чем поездка по этому восхитительно прохладному воздуху. И Марсель так считает. Так что, пожалуйста, дорогая, соберись, – Ирис попыталась со всей доброжелательностью переубедить ее.

– Я остаюсь, – сказала Зигрид непреклонно.

Но и Ирис пока не сдалась.

– Дорогая, ну подумай! Ты же разболеешься и сделаешь меня совершенно несчастной, ведь мне придется думать, что виной твоего состояния – мое злосчастное представление в библиотеке.

Зигрид злобно повторила:

– Я остаюсь.

– Ну нет, поехали, – нежно уговаривала Ирис. – Подумай, что сказали бы на это наши дорогие родители…

– Оставь моих родителей в покое! – воскликнула Зигрид мрачно и яростно. – Ты… ты не имеешь к ним никакого отношения!

– Ну, я все же думаю, что они и мне родители, – возразила Ирис серьезно, но все так же дружелюбно. – Пожалуйста, пойдем!

– Я остаюсь, – повторила Зигрид в четвертый раз.

– Да боже мой, брось ты уговаривать эту капризную упрямицу, раз она так хочет – ей же хуже, не нам! – воскликнула взбешенная Саша и потянула Ирис прочь из комнаты. – Идем, мама! Зигрид, если бы я могла тебе задать хорошую трепку, то непременно сделала бы это! Ты мучаешь сестру! Об этом должен узнать дядя Марсель! И будь уверена – я ему об этом скажу!

– Саша! – Зигрид издала яростный вопль, пролетела по всей комнате, со сжатыми зубами и горящими глазами схватила Сашу за руку. Но в тот же миг пришла в себя. – Ты не станешь сплетничать – я думаю, это называется так.

– Я сделаю, что посчитаю нужным, а как ты это назовешь, мне безразлично! – ответила Саша вполне энергично. – Думаешь, дядя Марсель станет терпеть, что на правах сестрицы ты третируешь его жену? Нет, дорогуша, он этого не потерпит!

– Саша! – тихо взмолилась Ирис.

– Ну что! Меня эта глупая возня очень раздражает, – заявила Саша. – Пусть она сидит тут, Ирис. Ей не поможешь, и, право слово, она наконец-то придет в себя, только если увидит, что на ее настроение никто больше не обращает внимания!

– Что ж, вполне разумное лечение, – убежденно подтвердила мадам Кризопрас, и дамы увлекли за собой прочь из комнаты все еще сопротивляющуюся Ирис, без дальнейших церемоний покинув Зигрид.

Та осталась стоять как вкопанная там, где и стояла, и во взгляде, которым она уставилась на закрывающуюся дверь, мерцало что-то беспокойное, нестабильное. Только услышав, как там, внизу, экипаж покатился по гравию, она очнулась, будто ото сна.

– Что же мне теперь делать? – пробормотала Зигрид, проведя рукой по лбу. – Снова сидеть и думать? Ох, все бессмысленным хороводом вертится вокруг одного и того же. Читать? Между строчками все красно, все мешается с черными буквами, ничего не разобрать. Спать? Ах, с каким удовольствием я уснула бы, – я так устала, так давно не спала. Но тогда опять придет эта чужая женщина и будет безостановочно шептать мне в ухо – не хочу слушать, что она говорит. Все время одно и то же. Спини уезжает? Хорошо бы, чтоб уже уехал. Не хочу его больше видеть, никогда, – своими ужасными глазами он вытаскивает на свет все мои самые потаенные мысли. Нет, хочу его увидеть, надо бы узнать…

Она прервала себя и начала расчесывать спутанные волосы, собирать их в прическу, вынула из шкафа белое шерстяное платье, – да, даже достала из вазы две прекрасные чайные розы и украсила грудь маленьким букетом.

– Чтобы добиться того, чего я хочу, надо быть красивой, – и добавила к розам еще пару темных листиков для контраста…

Тем временем князь Хохвальд действительно попросил маркиза Спини зайти к нему в кабинет. Сначала итальянца найти не удалось, его комната была закрыта. Тем не менее через некоторое время кавалер вышел из нее, как обычно, с зажатой между зубов сигаретой. Спал, видите ли, объяснил он пришедшему за ним камердинеру.

– Извините, милостивый государь, – сказал Ратайчак, – у вас сзади на сюртуке огромная паутина.

– Dio mio![223] Где же это я так? – Спини покачал головой. – Я же не выходил из комнаты…

– Ха!.. Если за горничными не доглядишь, они плохо убирают, – рассудил Ратайчак, удалил обсуждаемый объект и дополнительно прошелся по одеянию маленькой щеткой.

– Grazie tante[224], – небрежно кивнул Спини и отправился дальше.

«Паутина, да еще с пылью в палец толщиной, – подумал камердинер, глядя ему вслед. – Такого у нас не водится даже в нежилых помещениях, которые прибирают лишь по большим праздникам. Берегись, Ратайчак, – этот что-то тут разнюхивает, лезет во все щели».

Спини появился у князя, и тот, не предложив вошедшему сесть, начал разговор.

– Господин маркиз, – сказал он спокойно и почти по-деловому, – мне доложили, что прошлой ночью вы оказались в старом крыле замка вместе с моей невесткой, графиней Зигрид Эрленштайн. Речь сейчас идет не о том, можно ли назвать эту встречу свиданием. В любом случае вы опрометчиво поставили под угрозу доброе имя опекаемой мною юной дамы, и это, к моему большому сожалению, влечет за собой определенные последствия. Я вынужден просить вас не только избегать впредь подобных встреч, но и покинуть Хохвальд, чтобы не втоптать в грязь репутацию моей невестки.

Спини слушал его с полуулыбочкой превосходства на устах, но на последних словах выражение его лица изменилось.

– Правильно ли я понял? Вы… вышвыриваете меня? – прошипел он.

– Нет, прошу вас уехать, – ответил князь очень спокойно. – Если ваше согласие с моей невесткой зашло столь далеко, что она находит вполне приемлемым встречаться с вами в такое необычное время суток и в таком необычном месте, то на вас ложится обязанность позаботиться о том, чтобы на вас не пало никаких подозрений. И достичь этого удастся, только если вы с Зигрид будете разлучены. Так как я связан свойством с Зигрид и потому не могу отказать в гостеприимстве ей, ваш долг как кавалера – уступить.

Спини стоял, опустив голову, и медленно и задумчиво поглаживал усы.

– Возможно, с этой точки зрения вы и правы, князь, – сказал он выжидательно. – Но тогда для меня важно покинуть Хохвальд в качестве нареченного жениха графини Зигрид.

Произнося это, он прямо-таки буравил взглядом своего недруга, однако Хохвальд держался спокойно и неподвижно.

– В следующем мае Зигрид станет совершеннолетней, – промолвил он, помолчав немного. – Тогда я, если не затрагивать моральную сторону дела, не буду обладать никакой властью над ее решениями. Для официальной помолвки вам лучше дождаться этого момента.

Спини вскинул голову.

– Должен ли я понимать это так, что в качестве опекуна вы мне в руке графини Зигрид отказываете? – спросил он резко.

Хохвальд слегка взмахнул ладонью и утвердительно кивнул.

– Да, это так, – произнес он твердо.

С горящим взором Спини шагнул в его сторону.

– И на каких же основаниях, князь Хохвальд? – прошипел он.

– Первое: Зигрид не знает сама, чего хочет. Она растеряна, сегодня желает одного, завтра другого, – ответил Хохвальд, не обращая ни малейшего внимания на угрожающее поведение гостя. – Боюсь, мужчина, с которым она теперь обручится, очень скоро обретет весьма горький опыт.

– Но не я! – отреагировал Спини.

– Хорошо. Если вы так уверены, то краткое время ожидания – неполный год – не сыграет для вас никакой роли, – возразил князь ровно.

– Я не боюсь непостоянства, так как графиня Зигрид очень хорошо знает, что я не тот мужчина, с которым можно играть в кошки-мышки, – сказал Спини с нажимом. – И все же она играет со мной, князь Хохвальд. Вы отсылаете меня к тому моменту, когда графиня Зигрид будет вольна распоряжаться своей рукой, но уклоняетесь от ответа, почему в качестве опекуна отказываете мне в руке своей подопечной.

Князь Хохвальд помедлил с ответом.

– Ну? Неужто некий Спини, маркиз делла Пескайа, недостаточно хорош для графини Эрленштайн? – требовал Спини.

– На вашем месте, маркиз, я не стал бы так сильно настаивать на ответе, – произнес тогда князь невозмутимо. – Но так как вы хотите это услышать, извольте: я отвергаю для немецкой дамы из высшего круга не предложение руки от маркиза Спини делла Пескайа – речь в гораздо большей степени идет о компаньоне торговца антиквариатом с виа Порта Росса…

– Ах! – из горла Спини вырвался хриплый вскрик.

– Поймите меня правильно! – продолжил Хохвальд спокойно. – Вы в то время нуждались, и, если бы жили лишь на средства от продажи своего искусства, это только возвысило бы вас в моих глазах. Но то, что вы использовали свое мастерство для… введения в заблуждение, – это меня глубоко огорчило.

– О, я догадывался, что вы раскрыли мою хорошо скрытую тайну… Шпионили за мной…

– Маркиз, попрошу вас выбирать выражения, так же как я выбираю свои, – потребовал Хохвальд.

– Ах, – выдохнул Спини, – вы же сказали «введение в заблуждение» вместо «подделка»? Зачем же вы пригласили меня в свой дом, коли не считаете меня больше за равного?

– Не я пригласил вас – моя сестра и Зигрид не оставили мне выбора, – последовал бесстрастный ответ.

– О… Оскорбление за оскорблением! – вскричал Спини. – Но вы дадите мне отчет за свое поведение, князь Хохвальд!

– Уже полчаса как я не занимаюсь ничем другим, – таков был холодный отклик.

– Я имею в виду – с пистолетом в руке, – прошипел Спини, подходя ближе.

– Это было бы чрезвычайно глупо с моей стороны, – сказал Хохвальд, пожав плечами. – Если любой опекун должен был бы стреляться из-за каждого отказа, это определенно улучшило бы ситуацию с перенаселением земли. Как сказано, маркиз, это мои личные резоны, Зигрид они неизвестны, только мне, и они не помешают вам жениться на моей невестке по истечении всего лишь года, если она сочтет возможным не принимать в расчет мой совет…

– Ха – я вижу! Ваше сиятельство, да вы трусите! – бросил Спини презрительно.

Хохвальд едва не вспылил, но все же сдержался.

– Маркиз, я еще раз прошу вас получше выбирать слова, – произнес он спокойно, но таким тоном, что Спини теперь отступил на шажок. – Вы уже дважды высказались таким образом, каким в среде достойных людей выражаться не принято. Я списал это на то, что, при всей беглости вашего немецкого, вы все же в совершенстве его не знаете и не различаете все оттенки смысла – с точки зрения суда чести! Но если такие слова произнесены вами умышленно, я готов позвать присутствующих здесь господ, перед которыми вы сможете повторить те самые epitheta ornans[225]. После этого, само собой разумеется, я буду полностью к вашим услугам.

Спини кусал губы – для такого прославленного дуэлянта поединок с князем ничем особенным не являлся… И все же выстрелы, которыми они обменяются, причем все равно, с каким результатом, могли коснуться связи между ним и Зигрид и неисцелимо ее прервать, а если Спини и знал за собой слабость, то это была лишь Зигрид – и, через нее, множество связей, которые могли поднять имя Спини делла Пескайа на старую высоту…

Так что подобным образом с князем справиться не удалось – но не было ли его оружие обоюдоострым? Молниеносно прикинув, кавалер решил воспользоваться им против князя.

– До такой степени тонкости немецкой речи мне, конечно, непонятны, – произнес он надменно. – Но я все же в состоянии уразуметь, что вы, князь, настаиваете на своем отказе. Что ж, возможно, вы станете покладистее, если я скажу вам, что я… – Тут Спини понизил голос и жадно впился взглядом в князя: – …Что я разгадал тайну красного света Хохвальда.

Но желаемого эффекта не последовало – князь все так же стоял на одном месте, как и в начале беседы, и лишь у рта что-то чуть-чуть болезненно содрогнулось, так неприметно, что даже сам Спини этого не заметил.

– Ну и?.. – все тем же тоном спросил Хохвальд после паузы.

– Ах… Да вы меня не поняли! – все еще шепотом воскликнул Спини, подходя к князю вплотную: – Я – я знаю тайну красного света, мне известно о тайном склепе, и я знаю, что свет освещает вашу жертву, я знаю, что вы с вашим пособником Ратайчаком жжете лампаду во искупление грехов…

Он остановился в напряжении – но Хохвальд не шевельнулся.

– Ну и?..

– Но боже мой! Вы так и не поняли? – вскипел Спини. – Я, я открыл существование этого тайного склепа. Я пришел прямо оттуда – вот, вдохните, чувствуете запах пыли в старом крыле замка?..

– И по какому праву, достойно отплатив за мое гостеприимство, вы шпионите в старом крыле замка? Позвольте же и мне использовать то выражение, которым вы недавно меня удостоили, – громко заявил Хохвальд, оставаясь по-прежнему недвижным.

Последнему замечанию Спини не придал значения – он был слишком занят другими мыслями.

– По какому? Сударь мой, князь, ваше сиятельство, это потребовалось мне, чтобы иметь против вас оружие, – сказал он яростно. – Я сегодня же покину Хохвальд – хорошо, я сделаю это ради Зигрид, но я покину этот дом только как жених вашей подопечной, или…

– Ну – или… – повторил князь Хохвальд совершенно невозмутимо.

– Или обращу на этот таинственный красный свет внимание полиции, – произнес Спини торжествующе.

– А, так вы хотите донести на меня, если я правильно понял, – отреагировал князь небрежно.

– Хочу! – жарко вставил Спини. – То есть только в том случае, если вы все же откажете мне в руке Зигрид.

– Последнее – самым решительным образом и окончательно, – ледяным тоном отрезал Хохвальд, но в нем начал подниматься гнев.

– Что ж, хорошо! Ждите последствий, – проскрежетал Спини.

– Последствий, которые вызовете вы? – иронично спросил Хохвальд.

– Да, я, – произнес Спини надменно. – У меня нет обычая палить куда попало, господин князь, я куда целюсь – туда и попадаю. Мне известно, что некий ящик все еще здесь, внизу, и ему уже почти двадцать лет – срок судебного преследования за преступления такого рода в вашей стране, и время еще не вышло! Так что мне известно, что почти двадцать лет назад названный большой ящик прибыл сюда под присмотром Ратайчака, и я также знаю, что в нем сокрыто, ибо один малый, которого вы тогда прогнали, видел содержимое! Да, сколь веревочке ни виться, господин князь… И на таинственное содержимое того большого ящика падает красный свет – он горит, так как затеплить его вас заставило смутное желание искупить грех.

– Простите, господин маркиз, – никаких смутных желаний, но совершенное осознание цели побудило меня затеплить эту красную лампаду, – перебил итальянца Хохвальд все еще спокойным, но весьма резким тоном. – Впрочем, судебным инстанциям вы не поведаете ничего нового, так как красный свет, как вы очень правильно подчеркнули, горит здесь почти двадцать лет при полном согласии полиции.

Спини отшатнулся, но его рот искривила издевательская улыбка.

– Ebbene[226] – почему же столь таинственно? – спросил он пронзительно.

– Об этом я не обязан давать вам разъяснений и запрещаю такого рода неделикатное и бестактное вмешательство в мои личные дела, – возразил Хохвальд, внезапно воспламенившись, с такой решимостью и энергией, что Спини невольно отступил еще немного. – Полагаю, вы исчерпали мое терпение как хозяина дома, и теперь прошу вас! Позвольте распрощаться с вами, господин маркиз!

Тон Хохвальда, который стоял перед итальянцем, высоко подняв голову, с пылающими гневом глазами, не оставлял сомнений – и это возымело действие. Князь шагнул вперед, и Спини невольно отступил к двери. Его рука нащупала сзади дверную ручку и, отвешивая иронический поклон, он с угрозой произнес:

– Вы этого хотели – и вы обо мне еще услышите.

На этом Спини исчез.

Бледный, дрожащий от гнева, он поспешил по замку в свою комнату, чтобы собраться. В холле столкнулся с Ратайчаком, и поскольку в настоящий момент больше всего желал сорвать на ком-то злость, то остановился перед камердинером, потрясая кулаком у самого его носа, отчего храбрый поляк даже не вздрогнул, и зашипел на него, оскалив белые зубы, как разъяренная пантера:

– Servo del boja – porcaccio tedesco![227] – А потом продолжил свой путь.

К сожалению, красноречие было растрачено зря, ибо Ратайчак не понимал ни слова по-итальянски. «Встряхнул тебя мой хозяин? – подумал он, удивленно глядя итальянцу вслед. – Ну и славно, мокрого места не осталось!»

Дальше, в коридоре, Спини встретил Зигрид, которая вышла из своей комнаты в белом платье, с розами на груди, очень бледная и с голубыми кругами под неестественно блестящими глазами, но с улыбкой, и, заметив Спини, очень искусно издала вскрик изумления.

Итальянец с неподдельной горячностью схватил протянутые ему тонкие белые руки.

– Сейчас нам придется разлучиться, – воскликнул он придушенным голосом.

– Разлучиться? – повторила Зигрид, и улыбка с ее губ с готовностью исчезла, а в глазах ее и не было. – Вы решили уехать? Отчего так внезапно?

– Оттого, что его милость, наисиятельнейший князь, меня выставил, – Спини снова вскипел от ярости.

Зигрид опустила глаза, так как в них полыхнуло что-то вроде триумфа.

– Выставил! О-о-о! Вы преувеличиваете! – сказала она, недоверчиво качнув головой. – Что же произошло, раз вы используете такие гиперболы?

Спини счел за лучшее умолчать об исходном пункте их с князем беседы.

– Не преувеличиваю ничуть, – заверил он. – Я просил вашей руки…

– Какая неосмотрительность! – с жаром перебила его Зигрид.

– Полное мое право! – столь же горячо ответил он. – Право, которое вы сами мне предоставили. Я счел, что появилась удобная возможность, и воспользовался ею. Мне было отказано, и, поскольку мои доводы даже не стали слушать, я найду другой путь к своей цели.

– Какой же? – быстро, почти испуганно, спросила Зигрид, двумя руками взявшись за правую руку Спини и уткнувшись лицом в его плечо в знак невестиной близости, что далось ей не без внутреннего сопротивления. Предварительно она осмотрелась, нет ли кого поблизости, но длинный коридор был тих и сумрачен, как будто все вымерли.

– Я предам его сиятельство суду на основании той истории, которую рассказывал его денщик и еще одно подтверждение которой я получил час назад, – сказал Спини, переполненный ненавистью. – И будем квиты, господин князь, – добавил он, потрясая кулаком. – Те упреки, что он мне бросил… кхм… Возможно, это уклонение с пути, возможно даже – кривая дорожка, но доказать тут что-то очень сложно, то же, что запятнало его имя, – это неслыханное преступление, а доказательство – здесь, внизу, его легко найти.

Зигрид смертельно побледнела и еще сильнее вцепилась в руку итальянца, так как все в ней, казалось, перевернулось.

– И что он ответил на вашу угрозу? – спросила она пересохшими губами.

– Тю, он даже не отрицал существование той самой тайны внизу, якобы это вполне законно и санкционировано сверху, – бросил Спини презрительно и полным издевки тоном добавил: – Знаем-знаем! Дерзость преступника – дерзость висельника. Меня он своей так называемой благонадежностью не обманет!

– Ради бога, Феррандо, не предпринимайте ничего против моего зятя в этом вопросе, это обернется против вас же, – шепотом, близко к его уху воззвала Зигрид на том стремительном итальянском, который был для нее практически вторым родным языком. – Я знаю своего зятя – он не лжет. И если он так уверен насчет ужасного предмета внизу, то это на самом деле никак не поможет его сокрушить. Заклинаю вас, оставьте эту опасную затею с судом!

Спини испытующе посмотрел на бледное лицо у его плеча.

– Вы с некоторых пор очень красноречивый адвокат князя, – прошептал он недоверчиво. – Все припоминаю один разговор с вами в церкви Бадиа…

– Как будто я его забыла, – обронила Зигрид в ответ. – Да будь я убеждена в действенности вашего средства… Я же, напротив, исходя из ваших слов, убеждена, что это погубит нас, а не его. По крайней мере, оставьте это, пока я не подам вам знак. Уверена, что сумею до конца выведать эту тайну. Не делайте ничего поспешного, необдуманного. Я напишу вам, Феррандо. Обещаете мне ничего пока не предпринимать, правда?.. Ни полслова перед людьми, ни обращения в суд, никаких писем с угрозами, пока я все здесь не проясню. Согласны?

И она улыбнулась – с диким страхом в сердце – и прижалась к нему… И Спини, недоверчивый, знаток, изучавший «демона в женщине», как школьник, которому посулили пакет со сластями, позволил себя одурачить.

– Не знаю, – начал он неуверенно и тем уже почти проиграл.

Но его пьянила эта прекрасная блондинка, которой он так долго безуспешно добивался и которая наконец, наконец прижалась к нему без былого жесткого неприятия, а ведь это так часто доводило его до безумия, обижало и бесило.

И он сдался, обещал ничего не предпринимать, предварительно с ней не сговорившись.

– И с каким же утешением я уеду? – спросил он потом, крепко прижав ее к себе.

Тогда Зигрид сняла одну розу со своей груди, отдала ему и без сопротивления терпела, пока он горячо целовал ее бледные губы. Так была одержана окончательная победа над глупцом, возомнившим себя мудрым.

– И что же ты планируешь предпринять? – спросил он, остановившись у ее двери.

– Сама пока не вполне понимаю, – отмахнулась она, ибо совершенно не собиралась делиться с ним своими планами.

– Собираешься намекнуть об этом княгине? – попытался уточнить он с сомнением.

Глаза Зигрид полыхнули красным.

– Ирис? – засмеялась она с такой ненавистью, что это испугало Спини. Однако и она ощутила, что выдала себя с головой. – Не лучше ли оставить эту дурочку вне игры? – спросила она колеблющимся голосом. – О ней я еще совсем не думала…

– Это неправда, – прошептал Спини, сверля ее взглядом, под которым она опустила глаза и плотно сжала губы. – Зигрид, держи себя в руках! Помоги мне рыться, копать, искать, чтобы мы свергли с непогрешимой высоты его, но ее оставь в покое. Разве недостаточно, что мы низринем ее бога? Но ради нас самих – не трогай княгиню Ирис!

– Нет. – Пылающий взгляд Зигрид вдруг застыл, что в свое время озадачило Ирис. – Как я могу ее тронуть, если постоянно приходит эта женщина, говорит во мне и не велит, – произнесла она, будто во сне.

– Какая женщина? – ошеломленно спросил Спини.

– Та, которая держит волосы в руке, – неохотно пояснила Зигрид. – Я видела ее уже пару раз, но только во сне, но с последней ночи она ходит и просто так. И говорит, что мне нельзя вредить Ирис. Но я же ничего и не хочу ей делать – так почему она не уходит? Она стоит рядом с вами…

Спини с опаской осмотрелся, и тут же проснулась его легко воспламеняющаяся вера в призраков – отличительная черта его народа, и ему стало так страшно, что у него зуб на зуб не попадал.

– Та самая женщина, которая тогда, вечером перед свадьбой, явилась княгине в гипнотическом видении и которую она видела рядом с князем? – спросил он с опаской.

– Да, да!.. Хотела бы я никогда больше ее не видеть – она очень похожа на меня, – ответила Зигрид нетерпеливо.

– Странно! Очень странно! – Спини покачал головой.

– Да, странно, – кивнула Зигрид механически. Потом выпрямилась и вернулась к своей прежней манере: – Adieu[228] теперь – до свидания.

Спини охотно продлил бы прощание, однако раздались шаги на лестнице, которые вынудили Зигрид быстро и тихо исчезнуть в комнате. То же самое сделал и Спини – в два-три бесшумных прыжка, как пантера, достиг двери своей комнаты и скрылся за ней.

Зигрид же закрыла дверь на задвижку, сорвала с груди розу – компаньонку той, что была подарена Спини как «знак любви», с отвращением бросила изысканный цветок на пол и растоптала его, потом вымыла лицо и руки, терла и терла их, поспешно и настойчиво, пока ее нежная белая кожа не налилась кровью.

– Ототрется ли когда-нибудь, – бормотала она, глядя на себя в зеркало. – Каждый поцелуй этого отвратительного человека – пятно, глубоко въевшееся пятно! Ради тебя, Марсель, я позволила себя целовать! Он ничего тебе не сделает, не донесет. Вот что я купила – фу, как дорого! Разве спрашиваю я, Марсель, виновен ты или нет? Я люблю тебя – и полюбила раньше, чем эта дурочка с каиновым знаком!.. Несет ли на себе каинов знак и дитя? Надо все же пойти посмотреть…

И без долгих раздумий Зигрид поспешила из своей комнаты в другое крыло, в детскую, куда нянюшка отнесла малыша Зигфрида. Он выглядел выспавшимся и чрезвычайно довольным миром и людьми вокруг и держал в розовом ротике ручку слоновой кости от своей серебряной погремушки.

– Ты только погляди, маленький принц, твоя тетя пришла! – удивленно воскликнула дородная крестьянка, ибо Зигрид, не питавшая особенного пристрастия к маленьким детям, держалась подальше от племянника и не выказывала к нему ни малейшего интереса. Но, впрочем, погремушку ему подарила именно она.

– Тетя! Я ему не тетя, – Зигрид мрачно опротестовала сказанное на итальянском, так как в мыслях она все еще вела на этом языке беседу со Спини.

Няня растерянно засмеялась, так как, конечно, ничего не поняла.

– Разве он не славный малыш, мой принц? – спросила она с гордостью, поднимая своего воспитанника. – Милостивой графине хорошо бы увидеть его во время купания – он точь-в-точь как херувимчик у алтаря Богородицы в церкви замка! И такой бело-розовый, как фарфоровая куколка! Совсем как милостивая госпожа княгиня! А она уж такая белокожая, еще светлее, чем милостивая госпожа контесса!

Зигрид совершенно не обращала внимания на эту болтовню, она лишь смотрела на ребенка, который поднял на нее свои темно-синие глаза – глаза Ирис.

– Не могу распознать наверняка, помечен ли он, – пробормотала Зигрид себе под нос. – Но почему же он не должен быть помечен? Он же ее ребенок, внук казненной!

И, тихонько вздрогнув, она отвернулась, к огромному удивлению служанки, которая никак не могла понять странное поведение Зигрид.

Тут дверь распахнулась и вошла Ирис – свежая, разрумянившаяся во время прогулки, сама воплощенная юность, грация и счастье.

– Ты здесь, Зигрид? – воскликнула она удивленно. – Но это же большая честь для Зигфрида! – добавила она радостно и доброжелательно, и ни малейшего намека на сцену в комнате Зигрид не прозвучало в ее тоне – все было забыто и прощено.

– Да, я… я заглянула посмотреть, как у него дела… – ответила Зигрид с запинками, неловко. – У него ведь была плохая ночь, да?

– Да, у всех нас была плохая ночь, – ответила Ирис со свойственной ей покоряющей сердца добротой. – Но как хорошо ты сейчас выглядишь, Зигрид, румянец на лице. Ты немного поспала, пока нас не было?

Зигрид провела рукой по своему истертому лицу, отчего оно зарделось еще сильнее.

– Нет, – произнесла она кратко, но с огромным усилием овладела собой.

Марсель никогда не потерпел бы, если б она плохо обращалась с Ирис, – это ей было ясно. И кто знает, что бы в этом случае случилось – не предписал бы он разлуку и ей, ведь он ослеплен и занят этим существом напротив, которое весь мир считает ее сестрой. И Зигрид переборола себя, протянула Ирис руку, опустив глаза, чтобы взгляд не выдал ее, – ледяную, жесткую руку, но великодушная Ирис, без испытаний и без каких-либо условий приняла безмолвное извинение, как она назвала это в своем сердце, сжала холодную ладонь и ласково погладила ее, глядя на Зигрид с милой улыбкой.

– Жаль, что тебя не было с нами, – сказала она, взяв на руки своего малыша, и эта картина могла опьянить красотой любого художника.

«Как Непорочная Дева с божественным Младенцем, еще не знающая о семи мечах[229], – невольно подумала Зигрид, и изнуряющая зависть шевельнулась в ее сердце. – Всегда она Мария, а я Марфа… Безупречная – с пылающей отметиной на лбу! И он этого не видит? Не может же он быть настолько слеп?»

– Тамтам! – воскликнула Ирис. – Через четверть часа я должна быть готова к обеду – ба! А я буду готова через десять минут, правда ведь, Зигфрид, маленький герой? Ты-то уже готова, Зигрид? Тебе очень идет это платье, но добавь к нему еще пару роз… На моем туалетном столике большой выбор – подойди, отыщем и для тебя. О, булавка? Я дам тебе. Знаешь, вон ту, с бирюзой, которая тебе понравилась, – я дарю ее тебе, ведь я так рада, что ты снова хорошая, родная… Правда, сегодня нам точно придется ждать Фуксию – сегодня так капало с деревьев, что размыло всю пудру на ее лице… Саша и я смеялись. Но чтобы пудру снова так красиво по лицу распределить – на это явно уйдет какое-то время.

И, болтая, Ирис булавкой с бирюзой закрепила роскошную розу Поля Нерона[230] на груди Зигрид, а также чмокнула ее в щеку, вместо того чтобы ожидать поцелуя от сестры. Ни благодарности, ни ласкового слова за свою услугу и ценный подарок Ирис не получила, но по безвредности и доброте вовсе не придала этому значения, не обратила внимания и на то, как Зигрид поежилась, ощутив на своей щеке сестринский поцелуй.

Как Ирис и предрекала, Фуксию пришлось долго ждать. Все в конце концов сели к столу, так как те, что собирались уезжать ночным поездом, иначе не успели бы поесть вовсе или ужин оказался бы слишком скудным.

Фуксия, запыхавшись, появилась и заняла наконец свое место за столом, когда подали жаркое. Она надела расписанное вручную платье из плотного китайского шелка, с которым безупречно гармонировало ее лицо, на котором ровным слоем лежал слой жемчужной пудры, ресницы и брови были темнее, чем обычно, голубоватые круги под глазами делали ее лицо Дюбарри интереснее, чем когда-либо, и надушенные, искусно приведенные к тициановскому блонду волосы отливали сегодня золотистым блеском.

– Отчего сегодня так рано подали еду? – спросила она простодушно, разворачивая свою салфетку.

– Мы ждали тебя полчаса после второго удара тамтама, chère enfant[231], – слегка пожурила ее мадам Кризопрас.

– Дальше повар за качество блюд не ручался, – прокаркал Борис в дурном расположении духа. – Я сам был внизу, на кухне. На месте шефа я был бы в ярости, Фуксия… Полчаса! На сковороде и минуту лишнюю нельзя продержать! Фрикасе из омара тоже было суховато, тетя Ирис!

– Находишь? – спросила Ирис с улыбкой. – Но ты же сам дал шеф-повару этот рецепт…

– Конечно! Но в рецепте значится: подать к столу немедленно, – буркнул Борис. – И фазан, естественно, уже не такой сочный, как должен быть.

– Goodnes! And I am the culprit![232] – воскликнула Фуксия, притворно сокрушаясь.

– В кулинарном отношении Борис шуток не терпит, – заметил князь Хохвальд. – Кстати, извини, Фуксия, что мы сели за стол без тебя…

– Прошу тебя! Свобода, свобода во всем! – перебила его Фуксия.

– Поскольку позже маркиз и господин аус дем Винкель должны уехать, мы никак не могли отпустить их голодными, – закончил князь.

Фуксия насторожилась.

– Well… Почему же я впервые слышу об этом только сейчас? – спросила она резко.

– Потому что в любом случае все решилось в последний час, – взяла на себя ответ Саша. – Ты занималась туалетом и при этом была полностью отрезана от окружающих. Кто же мог тебе об этом сообщить?

– Ну, горничная, конечно, – проговорила Фуксия раздраженно.

– Ах… Вероятно, ее позабыли соответствующим образом известить о происходящем, – отреагировала Саша со смехом.

– О, хорошая горничная должна все знать! – воскликнула Фуксия яростно и при этом совершенно серьезно. – Но Луиза such a noodle – is she not[233], Борис?

– Дерзкая она бабенка, – проворчал Борис, изучая трюфельную начинку фазана.

– Well, господин аус дем Винкель, и почему же вы покидаете нас? – взбудораженно спросила Фуксия.

– Княгиня, «необходимости, не своему послушная влеченью…»[234] – аус дем Винкель попытался цитатой увернуться от ответа.

– Что это значит? – изумленно спросила Фуксия.

Никто ей не ответил.

– А почему бы вам не спросить и меня, по какой причине я тоже уезжаю? – прервал возникшую паузу Спини, все это время сидевший скованно и тихо и лишь для вида принимавший участие в общей трапезе.

– Oh yes[235]. И почему же? – с полным равнодушием задала вопрос Фуксия.

– Подчиняясь необходимости, – едко ответил Спини.

Некоторое время Фуксия в недоумении смотрела на него, а потом сообразила.

– О, понимаю, – произнесла она невинным тоном. – Вам понадобилась консультация доктора, ведь сегодня ночью вы наверняка простудились, разгуливая в одних чулках по каменному полу старого крыла замка!

Снова повисла пауза, в течение которой лишь Спини сохранял свою странную улыбочку, тогда как Зигрид, бледная, большими глазами смотрела на губы Фуксии.

– Я сразу так и подумала, что вы простудитесь, – продолжила та злорадно. – Босые ноги и тонкий муслиновый пиджак – это же не наряд для штормовой ночи!

– Действительно, – без колебаний согласился Спини. – Вы могли бы оказать мне любезность и предупредить.

– That’s a difficult task in such a situation[236], – Фуксию замечание Спини ни в коем случае не выбило из седла. – And pray[237], что отыскали вы в тех жутких комнатах? Совы, летучие мыши и крысы? Хорошенькая компания для подобных экспедиций!

– Ну, в любом случае кое-что получше того, чего удостоились вы, княгиня, – наилюбезнейшим тоном отозвался Спини, вкладывая, так сказать, последнюю стрелу в лук.

– Как это? – лихо бросилась Фуксия навстречу противнику.

– Нашли, чего не искали, – Спини спустил стрелу. – Усы и… А больше-то ничего?

Но свободную дочь свободной Америки не так легко было поставить в тупик. Она равнодушно пожала плечами и с улыбкой приступила к компоту – насколько глубоко стрела вонзилась, разобрать было невозможно, и в наименьшей степени мог это понять Борис, который беспомощно переводил взгляд со своей жены на маркиза и на Зигрид, лицо которой казалось высеченным из камня.

– Эй, что же все это значит? Здесь есть еще и комната с театральным реквизитом, где спрятаны накладные усы? – удивленно спросил профессор.

Князь Хохвальд, поняв, что Спини перед отъездом все же хочет спровоцировать скандал, поднял бокал, который Ратайчак только что наполнил шампанским.

– За здоровье моих гостей! – воскликнул он, и все последовали его примеру.

Таким образом, угрожающая раздором тема была исчерпана, ибо, как только отзвучал звон бокалов, Хохвальд перевел беседу на текущие политические события, что вызвало живое обсуждение, в котором принимали участие и мадам Кризопрас, и Саша, а также иногда Ирис, а самые смелые политические воззрения высказывала Фуксия. Зигрид и Спини молчали, а Борис, который в известном смысле тоже был сражен предыдущей темой, ненавидел говорить за столом о политике и потому предпочел сосредоточить внимание на ананасовом десерте. Выйдя из-за стола, Фуксия первым делом направилась к Гансу аус дем Винкелю и поспешно завела с ним тихий разговор. Но как ни внимательно Борис наблюдал за этим, обращенное к нему лицо певца оставалось безупречно вежливым, и только изредка его прекрасные загорелые черты озарялись смехом, что очень ему шло.

Зигрид удалось задержать Спини по возвращении в салон совсем ненадолго.

– Княгиня Укачина видела нас прошлой ночью? – спросила она, угрожающе глядя на него.

Он пожал плечами.

– Chi lo sà?[238] – легко произнес он.

– Но она же намекала…

– Всего лишь пробная стрела, cara mia[239].

– И ничего больше?

– Non sò[240].

Зигрид в нетерпении разорвала свой носовой платок.

– И к чему же вся эта перепалка? – спросила она яростно.

– О, к тому, что отныне ей известно, что она в моих руках, – улыбнулся Спини и отправился упаковывать вещи.

Но Зигрид не успокоилась. Спросить у Фуксии? Она не была особенно дружна с женой своего бывшего поклонника и к тому же знала присущую американке уклончивость в ответах. Так что, поколебавшись немного, она направилась прямиком к князю Хохвальду, который стоял у бокового стола и наполнял коньяком дорожную флягу.

– Почему кавалер так внезапно уезжает? – тихо спросила она.

– Разве он не сказал тебе? – недоверчиво переспросил Хохвальд.

Зигрид взмахнула рукой в нетерпении.

– Ты отказал ему в моей руке?

– Именно так.

– Почему?

– По причинам, которые хотел бы оставить при себе. Ему они известны.

– И потому он уезжает?

– Больше всего ему хотелось бы, чтобы люди здесь поверили, что это произошло из-за отказа.

– Марсель, почему ты не отвечаешь мне прямо? – взмолилась Зигрид тихо и яростно. – Не мне ли следует в первую очередь узнать причину? В чем ты обвиняешь Спини? Нечто бесчестное?

– Разве я уже не сказал тебе, что свои резоны хотел бы оставить при себе?

Зигрид увидела, что так она ничего не добьется.

– Ну, наверное, придется мне удовлетвориться этим, – пробормотала она и добавила, глядя на князя с полуулыбочкой: – В любом случае я признательна, что ты избавил меня от весьма докучливого ухажера…

Хохвальд взглянул на свою невестку с удивлением.

– Зигрид, не overdone ли это[241], как выразилась бы Фуксия? – возразил он серьезно.

– Разве я когда-то скрывала свои чувства к Спини под маской благожелательности? – высокомерно спросила она в ответ.

Хохвальд отрицательно качнул головой – уравнение не сходилось.

– И тем не менее прошлой ночью ты отправилась с ним на рандеву? – поинтересовался он тихо.

– Я? Кто это сказал? Может, сам Спини? – вспылила она.

– Спокойно, Зигрид, не надо шума. Вас видели!

– О, – произнесла она презрительно, – весьма прискорбно. Впрочем, видели, да не поняли. Мне было по-настоящему плохо прошлой ночью: этот ужас в библиотеке – ты знаешь, к тому же буря… Все это вывело меня из себя. Я брела по коридору и дошла до старого крыла – у себя в комнате я задыхалась… Наткнулась на Спини – впрочем, где и что он вынюхивал, не знаю. Он предложил мне руку, так как я пребывала в полуобморочном состоянии, и хотел что-то показать в старом крыле… Но я не захотела ничего видеть, так что он проводил меня обратно в комнату. Вот и все.

– Будем надеяться, что все, – произнес Хохвальд сухо. Но он не поверил Зигрид, и она это почувствовала.

– Хорошо, что он уезжает, – холодно повторила она. – Я говорю это не только ради меня, поскольку, мне кажется, здесь, в замке, я узнала его лучше, чем, скорее всего, и тебе хотелось бы.

– Вот как! – произнес Хохвальд саркастически. – Но, – добавил он не без резкости, – вероятно, ты права: весьма неприятно терпеть гостей, о которых известно, что они шныряют по дому, а потом пытаются использовать обнаруженное в собственных целях.

– О, но если ничего нет…

– Не стоит беспокоиться. Такого рода темные джентльмены всегда знают, как найти в доме скелет, – проговорил Хохвальд сухо.

– Но… – И Зигрид подступила к нему на шаг ближе, с горящими глазами и румянцем неестественного внутреннего возбуждения на прозрачно-бледных щеках, – но он не воспользуется тем, что выведал, Марсель! Я об этом позаботилась, я!

Хохвальд посмотрел на невестку с изумлением.

– Напрасные хлопоты, дорогая Зигрид, – сказал он, пожимая плечами. – Оставь этому человеку его забавы. Этого не изменим ни ты, ни я.

– И все же Спини опасный человек…

– Ну конечно! Суд, полиция, правда? Если ему так уж хочется, чтобы его подняли на смех, не следует мешать. Кто знает, вдруг это пойдет ему на пользу.

И с этим Хохвальд кивнул своей невестке и понес аус дем Винкелю оплетенную флягу. Почти в тот же момент слуга объявил о прибытии экипажа, и так как поезд Спини на Франкфурт отбывал лишь немногим ранее, чем поезд аус дем Винкеля на Гамбург, оба уезжали в одном экипаже. С певцом все прощались очень сердечно, и Спини не избежал принятых в этой стране и предписанных правилами хорошего тона рукопожатий – один из наимилейших обычаев, который был привнесен и в fin de siècle[242]. Одна лишь мадам Кризопрас осталась в неведении и приглашала Спини на все ее будущие «вечера» во Флоренции, а когда он остановился перед Сашей, той ничего не оставалось, как протянуть ему холодную дрожащую руку – вероятно, в последний раз.

Только Фуксия не присутствовала на этом прощании с обоими господами. Когда экипаж отбыл, решено было понаблюдать за все еще высоко стоящим морем с защищенной от ветра террасы. Борис между тем метался в поисках жены, без устали призывая: «Фуксия! Фуксия!», и обнаружил ее наконец в одной из примыкающих к салону комнат: она упала там на медвежью шкуру и рыдала в носовой платок без всякой заботы о своем лице.

– Боже, Фуксия! Что же ты делаешь? – удивился Борис.

– Мое сердце разбито! – простонала она и, вспрыгнув, начала размахивать белыми кулачками под самым носом у Бориса. – И ты в этом виноват! – кричала она на него.

Борис отступил на шажок и залился неудержимым смехом.

– Не-е-е, Фуксия, как же ты выглядишь? – пискнул он. – Вот ужас-то! Не-е-е, это в конце концов… Это же… Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Ручьи слез, лившиеся из глаз Фуксии, внезапно пересохли – одним прыжком, как кошка на мышь, бросилась она к ближайшему зеркалу…

– Как татуированная индейская скво! – Борис, согнувшись, гоготал за ее спиной.

И в его словах была своя правда. Розовый грим, большое количество карминово-красного на губах, темно-коричневый на бровях и ресницах, нежно-голубой вокруг глаз и, наконец, тонкая жемчужная пудра – все это под воздействием слез и медвежьей шкуры смешалось в интересный мраморный узор, который и впрямь придавал пикантным чертам княгини Укачиной-Кризопрас известную дикость. Пару секунд прекрасная Фуксия таращилась на свое отражение в зеркале, в котором виднелся и скорчившийся от смеха Борис, а затем со скоростью молнии повернулась, и ее маленькая, но очень сильная правая рука поднялась – раздался странный хлюпающий звук; мгновение позже с прикрытым наполовину лицом Фуксия метнулась в тишину своих покоев навстречу входящему князю.

– Что это было? – с недоумением поинтересовался Хохвальд. – Я слышал, ты только что смеялся…

– Так точно, за это она мне и влепила, – пожаловался Борис возмущенно, потирая левую щеку.

Хохвальд покачал головой.

– Друг мой, так не может продолжаться, – сказал он полушутя-полусерьезно. – Она не подпускает тебя к деньгам, она отвешивает тебе пощечины…

– Прошу тебя! Это была первая, – вступился за супругу Борис.

– Все должно быть иначе, – договорил князь.

– Именно так! Все должно быть иначе! – разгорячился Борис. – С завтрашнего дня, дядя, в нашей семье в цене будут только моя воля и мое слово! Спорим?..

И ведь все сбылось, правда, по самой простой причине – на следующее утро Борис оказался единственным членом семьи Укачиных-Кризопрас, и некому было противостоять его воле. Ибо когда он довольно поздно поднялся, то, к своему изумлению, он не обнаружил спящей Фуксии – ее вообще не было в спальне, а напротив, на туалетном столике, лежало письмо на листке толстой травянисто-зеленой бумаги с изображением светлячков в углу, и в этом послании фиолетовыми чернилами разборчивым деловым почерком Фуксии значилось:

Прочитав это письмо, Борис на мгновение застыл – и тут же забыл, что на ногах у него красные сафьяновые шлепанцы, что костюм его наипростейший, который только можно вообразить (то, что человек позаботился набросить на себя в самом начале утреннего туалета), забыл даже, что в доме он не один, и ринулся прямо как был, зажав в поднятой вверх правой руке травянисто-зеленую бумажку с красными светляками, через весь замок, мимо нескольких служителей, проводивших его испуганными взглядами, прямо в кабинет князя, в котором тот с Сашей готовили необходимые для ее путешествия выписки из железнодорожного расписания, в то время как Ирис и мадам Кризопрас сидели на маленькой софе и наблюдали за тем, как наследный принц дома Хохвальд весело гулит, умиляясь его вокальным упражнениям.

– Борис! – воскликнула мадам Кризопрас, когда ее любимец ворвался в комнату в вышеописанном костюме. – Борис! Бога ради! Этот туалет…

– Неужели я должен по этому поводу фрак надеть? – возопил Борис горько и совершенно нелогично.

– Что произошло? – невозмутимо спросил Хохвальд, тогда как Саша и Ирис безмолвно таращились на примечательное явление. Маленький Зигфрид, наоборот, казалось, принял беспокойного дядю в красных шлепанцах, белом исподнем и розовой батистовой рубашке с зеленым пастельным узором за своего рода большую марионетку и заинтересованно протянул к нему руки.

– Что могло произойти! – кричал Борис, задыхаясь. – Фуксия!..

– Боже мой, она заболела? – поднимаясь со своего места, спросила Ирис.

– Как же! Такая-то прожженная!.. Она тягу дала, вот что! – с издевкой засмеялся Борис и передал Хохвальду травянисто-зеленый листок, а сам упал в ближайшее к нему кресло.

Хохвальд прочитал письмо вслух.

– Quelle scandale![252] – запричитала мадам Кризопрас. – Что скажут люди! Об этом невоспитанном американском чудовище с плохими манерами! Как же замять все это?

Саша, сверкая глазами, подошла к брату.

– Борис, – сказала она весьма энергично, – Борис, если ты мужчина, а не мямля, поезжай за ней, вылей ей на голову пару ушатов холодной воды, чтобы привести в чувство, а потом выдай ей такое, чтобы у нее уши заложило и глаза ослепило, понял?

– Полностью присоединяюсь к Сашиным словам, – взял слово князь Хохвальд. – Думаю, Фуксию еще можно привести в чувство. И, без сомнения, сделать это – твой долг, Борис.

Племянник что-то буркнул себе под нос, но он уважал Хохвальда и его мнение.

– Видишь ли, дядя, это письмо – я из-за него могу взбеситься, – вырвалось у него. – Бумажонка непристойнейшая, за это письмо…

– За это письмо выльешь ей на голову третий ушат, – сурово добавила Саша.

– Что скажут люди! Что скажут люди! – сокрушалась мадам Кризопрас.

– Решайся, Борис, – спокойно произнес Хохвальд. – По моему разумению, ты должен отправиться за ней и вернуть ее, сюда или в твой дом. Вероятно, сейчас самый подходящий момент с непреклонной энергией направить ее на путь истинный и раз и навсегда покончить с ее безумствами. Обязательно нужно попытаться!

Борис в нерешительности беспокойно завертелся туда-сюда, покачивая красными шлепанцами на кончиках пальцев ног, – это действо полностью захватило внимание малыша Зигфрида.

– Следует ли мне поехать с тобой? – спросил Хохвальд, обменявшись с Ирис взглядами.

– Ах, дядя, ты слишком добр!.. По чести! – воскликнул Борис растроганно и, вскочив, бросился князю на шею. – Честно, с тобой… Может, мы с Фуксией и поладим, если… Когда мы должны ехать, дядя? И куда, собственно?

Саша во время этих излияний уже взялась за железнодорожное расписание.

– Экспресс на Гамбург отправляется в десять сорок пять, – произнесла она сдержанно. – Фуксия, скорее всего, села на поезд в шесть тридцать. Он у каждого столба останавливается. Прибудет немногим раньше вашего.

– Откуда ты знаешь, что она отправилась в Гамбург? – удивился Борис.

Но тут князь мягко подтолкнул его к двери.

– Решено – мы едем на десять сорок пять. Теперь иди и оденься, чтобы быть готовым, Борис! Или мне принести тебе что-то накинуть сверху на случай, если ты кого-нибудь встретишь…

– Вот еще! Я быстренько пробегу…

– Но это не помешает людям тебя увидеть. Достаточно, что моя жена имела счастье насладиться твоим дезабилье… Хм… Но ты можешь еще и с Зигрид столкнуться…

– И тоже не умрет от этого, – заверил его Борис и метнулся прочь с той же стремительностью, что и явился.

– Нет, каков скандал! – вздыхала мадам Кризопрас, ломая руки. – Думаешь, Марсель, эта поездка поможет?

– Конечно, если Борис произведет на жену впечатление, – таков был ответ.

Саша сжала кулачки.

– О, будь я на его месте – уж я бы научила ее уму-разуму! – воскликнула она возмущенно.

– Что ж, львиную долю дела я возьму на себя, – холодно сказал князь Хохвальд. – Я совершенно не намерен сдерживаться в выражении моего мнения мадам Фуксии или держать его sub rosa[253]. Надеюсь, она придет к убеждению, что немецкой прямоте и американской free-spokedness[254] совершенно не стоит стесняться друг друга…

Через полчаса к замку подкатил экипаж, призванный доставить пассажиров на станцию. Саша, планировавшая тронуться в путь несколькими часами позже, прощалась с Марселем Хохвальдом и еще раз, тепло пожимая руку, поблагодарила его за все, что он для нее сделал, а к тому же воспользовалась случаем быстро шепнуть:

– Дядя, не уезжай слишком уж надолго.

– А в чем дело? Конечно, едва ли это продлится дольше необходимого…

– Дело в Ирис, то есть, собственно, в Зигрид. Ее характер, который никогда не был особенно хорош, в последнее время стал прямо-таки невыносим, и, думаю, она по-настоящему мучает Ирис…

– Но у Ирис такой счастливый темперамент, что она не допускает ссор, – произнес Хохвальд задумчиво.

– Именно так. И Зигрид пользуется этим, чтобы на Ирис, так сказать, потоптаться, – с жаром сказала Саша.

– О… Тут задействованы все же трое: тот, кто так поступает, тот, кто мирится с подобным положением дел, и третий – кто разрешает это. И это не я, – заключил князь – отчасти с улыбкой, отчасти обеспокоенно.

– Но когда ты в отъезде!.. До Бога высоко, до царя далеко – такая есть у нас поговорка.

Хохвальд покачал головой.

– Ну что, Борис, собрался наконец? – обратился он к племяннику, который появился в вестибюле в пыльнике, с легкой подкладкой из темно-синего фуляра[255], с далеко отстоящим капюшоном из плотного шелка. – Поезд ведь нас ждать не будет – так уж заведено. Итак, вперед! Все adieu, и до скорой встречи! Adieu, Ирис, – совершенно бюргерский поцелуй сопровождал эти слова, – передай привет нашему мальчугану! Adieu, Ольга, adieu, Зигрид! Вам, любезнейший мой профессорок, передаю мои пенаты и пламя моего очага…

– Хорошо – я тут пригляжу за всем. Только уходите – и Господи, накажи меня! Из-за вас и по моим жилам распространяется железнодорожная лихорадка! – с некоторой нервозностью согласился профессор Глаухау.

Хохвальд взял его под руку, чтобы тот сопроводил его к экипажу.

– Поберегите мою жену, – шепнул он ему, – составляйте ей компанию, ладно? Видите ли, моя невестка весьма неуравновешенна и оттого часто терзает Ирис, но, если вы будете рядом, Зигрид придется сдерживаться.

– Будет сделано, – заверил его профессор.

Экипаж покатил от дома к воротам, и Ирис, стоя под портиком, не понимала, отчего вдруг у нее стало так тяжело на сердце.

– Ну-ну, дражайшая моя княгиня, – обратился к ней профессор, – сделайте милость, лишь об одном прошу – не смотрите так уныло. Ваш супруг уехал же совсем ненадолго…

– Знаю, знаю, это очень глупо, – попыталась шутить княгиня Ирис. – Однако не понимаю отчего, господин профессор, но у меня на сердце так тоскливо…

– Ну да, – понимающе кивнул профессор Глаухау. – Первое расставание, так сказать, да?

– Да. Но так не должно быть. Возможно, уже завтра вечером Марсель снова окажется дома… Он вам не сказал, зачем ему ехать?

Профессор высморкался в носовой платок из красного шелка размером со скатерть.

– Положим, тут князь задал мне маленькую задачку. Скажем, дважды два сколько будет? Я думаю, четыре. Если чуда не произойдет, вся эта затея – деньги на ветер. И по мне, так пусть бы катилась на все четыре стороны!

– Но, профессор! – с горячностью возразила Ирис. – Да вы и правда как закоренелый и совершенно неисправимый холостяк…

– Навсегда! – ухмыльнулся маленький ученый.

Мадам Кризопрас, которая тем временем в углу изливала свое сердце Зигрид, подошла ближе.

– Ирис, боюсь, у меня снова разыгралась мигрень. Такие переживания – яд для меня. Так что пойду к себе, и прощание с Сашей, наверное, добьет меня. Распорядишься подать мне обед наверху, в комнате?

– Разумеется, как пожелаешь, – уверила Ирис. – Я хочу сама отвезти Сашу на станцию – кто со мной?

– Я предпочла бы попрощаться с Сашей заранее, – сообщила Зигрид. – Мне сегодня намного лучше, но я думаю, что пара часов на воздухе в одиночестве пойдет мне на пользу!

– And a good horsewhipping too[256], сказала бы Фуксия, – пробормотала Саша, но так отчетливо, что это услышали и Ирис, и Зигрид.

Последняя пожала плечами, взяла с подставки легкий плед и зонтик от солнца и отправилась в парк. Ирис с Сашей и мадам Кризопрас снова поднялись наверх, тогда как профессор устремился в библиотеку.

«Если бы еще эти люди говорили прямо. Что, собственно, происходит? – ворчал он про себя. – Что эта злобная красавица Зигрид имеет против моей чудесной княгини? Почему я должен ломать голову, выясняя это? Будем начеку… Милые они люди, эти Хохвальды. Но зачем кидаться вслед за этой крашеной миллионершей, вот для меня загадка. К чему она им?.. Хм! Хм!»

Еще через пять минут милейший профессор, склонившись над книгами, забыл обо всем на свете, но не о данном ему поручении…

Несколько часов спустя уехала Саша, сопровождаемая потоками материнских слез, – мадам Кризопрас начала осознавать, чем она обладала в лице своей дочери, непривлекательность которой каждый день ранила ее сердце. И когда поезд уже отправлялся, она все еще кричала вслед, неистово помахивая платком:

– Саша, Саша, de grâce[257] – держись прямо!

Осанка – единственное, чем обладало во внешности cette pauvre enfant[258], ведь оно, к сожалению, так похоже на покойного Кризопраса…

Возвращаясь со станции домой, Ирис про себя задавалась вопросом, как сестра Марселя Хохвальда, который во всем был так глубок и избегал любой пошлости, могла оказаться настолько поверхностной.

В жизни мадам Кризопрас руководствовалась лишь принципом «что люди скажут» и, если бы возникла мода ходить на руках вместо ног, определенно последовала бы ей, ведь tout le monde[259] так поступает. Естественно, она не понимала сильную и своеобразную личность дочери и называла экзальтацией то, чего не умела постичь.

«Братья и сестры могут быть такими разными», – думала Ирис, пустив лошадей катить экипаж по мягкой лесной дороге. И мысли ее естественно переключились на их отношения с Зигрид. Между ними не существовало противоречий, пока…

Пока в ее жизнь не вошел Марсель и не обратил к ней свое сердце.

Тут с глаз Ирис словно спала пелена: совершенно необъяснимое по отношению к ней оскорбительное, обидное поведение Зигрид было ревностью!

И так ее поразило это открытие, пролившее на все яркий свет, что она резко натянула вожжи – лошади остановились, а Ирис даже не заметила этого.

– Боже мой, Ирис, почему мы остановились посреди леса? Что случилось? – воскликнула мадам Кризопрас.

– О, ничего, – пробормотала Ирис, не покривив душой, и снова тронула с места мышасто-серых. – Я просто задумалась, Ольга, а эти ленивцы воспользовались.

Впрочем, «ленивцы» тут же так припустили, что Ирис приходилось изо всех сил их сдерживать, натягивая вожжи, и это оправдывало ее невовлеченность в беседу с мадам Кризопрас, которая безостановочно говорила на вавилонской смеси итальянского, французского и английского, чтобы из ее трескотни «грум сзади ничего не понял», – тем самым предоставив Ирис полную свободу погрузиться в собственные мысли, ведь случайных «ах!» и «о!» вполне хватало для поддержания безостановочного монолога.

Ирис же все еще была ослеплена своим внезапным открытием.

Да как ей это никогда не приходило в голову! (Надо заметить, совершенно естественно, так как их натурам – в равной степени ее и Хохвальда – ревность была чужда. Совершенное доверие не знает ревности, ибо там, куда она проникает, нет абсолютного доверия, а есть лишь мнительная неполнота, которая жадно следит за своей добычей, мучая себя и других. Ревность – это мелочность, и возникает она из многих мотивов.) Или ревность Зигрид следует назвать завистью?.. Возможно, Зигрид не в состоянии пережить, что сердце Хохвальда принадлежит не ей? Эту загадку Ирис сразу решить не могла. Но зависть! Зависть – так неблагородно, и она зародиться в семье графа Эрленштайна определенно не могла, более того – это же смертный грех. И все же, если Зигрид ревновала к тому, что Марсель Хохвальд выбрал ее, наверняка она завидовала и ее счастью!

О какие темные, отчаянные, мерзкие мысли под светом солнца, в шорохе дубового леса, по которому пробегал освежающий ветерок с моря! И все же, как иначе объяснить странное поведение Зигрид?

– Ольга, не предложишь ли ты Зигрид сопровождать тебя в Англию? – обратилась она к своей золовке, так как стало совершенно ясно, что в этих обстоятельствах жить вместе с сестрой невозможно, пока время, безупречнейший врач, не исцелит рану.

– Предложить? – ужаснулась мадам Кризопрас. – Дорогая Ирис, я со вчерашнего дня убеждаю ее всякий час, ибо мысль о путешествии в одиночку теперь, когда Марсель наскоком отнял у меня Сашу, безмерно меня расстраивает. Сегодня утром я чуть ли не на коленях ее умоляла, но ты же знаешь, какая она упрямая. Раньше, пока был жив твой отец, она не осмеливалась так себя вести… Кто бы мог вообразить, что без твердой руки, способной удерживать ее в рамках приличий, она станет такой грубиянкой?

– Да, – согласилась Ирис. – Мне думается, что такой нервной ее, вероятно, делает морской воздух, и потому ей лучше бы отправиться с тобой. Морской воздух не для всех, некоторые совершенно его не переносят. Однако мне кажется, что с нашей, а особенно с моей стороны, слишком невежливо уговаривать ее покинуть нас.

– О, конечно! Ты такая деликатная, chérie[260], – искренне умилилась мадам Кризопрас. – Знаешь ли, иногда Зигрид не такая уж приятная или удобная compagne[261]! Порой она чудит – well, иногда я ее не понимаю, но все равно охотно взяла бы ее с собой, ведь она так аристократично выглядит, и after all[262], мы все же неплохо, molto benissimo[263] уживаемся! Что касается загадок… Что произошло с маркизом? Отчего такой поспешный отъезд? Марсель, кажется, не in high terms[264] с ним прощался, не подал ему руки. Я сама это видела! Надеюсь, Марсель не слишком задел его тщеславие – этот маркиз тот еще дуэлянт.

– О… – Ирис взмахнула хлыстиком, ответ давался ей с трудом. Затем она тоже продолжила разговор на итальянском: – Маркиз, я думаю, получил отказ…

– Что? – взвизгнула, ужаснувшись, мадам Кризопрас. – От Саши? Oh! This most troublesome and willful girl…[265]

– Да нет же, Ольга! – поспешила Ирис успокоить разволновавшуюся золовку.

– Ах, – сказала та со вздохом. – Так, значит, Зигрид. И это после того, как он почти три года тащил на себе ее триумфальную колесницу?

– Ничего не знаю об этом, Ольга… Честно говоря, я пока так и не решилась поговорить об этом с самой Зигрид. Но Марсель ведь ее опекун, так что это он отказал…

– Ах! – воскликнула мадам Кризопрас с явным облегчением. – That solves the mystery![266]

Ирис кивнула. Ведь все, что она сама знала, дошло до нее через Марселя, который, естественно (дабы ни одно облачко не бросило тень на его солнышко), поделился с ней далеко не всеми деталями их разговора со Спини.

В течение всего дня Ирис и Зигрид встретились лишь за ланчем и во время пятичасового чая, и при этом последняя в основном молчала, так как за столом присутствовал профессор, и Ирис целиком захватывали его живые рассказы об исторических событиях, причем он легко обходился без своего диалекта. Живой ум и жажда знаний Ирис делали для нее духовное в любой сфере источником наслаждения, она все воспринимала с полным пониманием, легко ухватывала суть, сияющими глазами смотрела на губы маленького профессора, который, говоря об истории, полностью преображался, так что на второй план отходила нелепость его внешности и поведения в быту. Чай они пили на парковой террасе втроем, так как мадам Кризопрас «боролась с мигренью» – лежала в шезлонге, курила сигаретки, лакомилась карамельками и шоколадом, пила крепкий чай и читала новейший модный роман.

Пастель Марии Антуанетты, которую профессор обнаружил в одной из комнат, навела его на мысль о Французской революции, о ее причинах, и он с глубокой серьезностью завел речь о нравственном падении династии, которая с гордостью провозглашала в себе Людовиков Святых. И пока он излагал свои взгляды, слушавшая с увлечением Ирис внезапно ощутила нечто вроде тупой боли, что-то, что ее беспокоило и при этом оставалось совершенно вне тела. Она вынужденно повернула голову, увидела, что за ней внимательно наблюдает Зигрид со странно напряженным лицом, и поняла, что это неопределенно болезненное и бестелесное ощущение исходит оттуда.

Зигрид опустила глаза, и Ирис тут же стало легче, как будто груз упал с ее плеч; с напряженным вниманием она снова обернулась к профессору. Вскоре неприятное чувство вернулось, и Ирис поняла, что Зигрид вновь смотрит на нее. Но она собралась и постаралась оказать сопротивление магнетическому воздействию блестящих светлых глаз, в особом выражении которых таилось слишком многое из того, что ей никак не удавалось истолковать.

Однако и профессор заметил этот взгляд… Внезапно обратил внимание посреди рассказа – и тут же прервал его, сам не зная почему.

– Ну вот, – произнес он нервно. – Опять я сел на любимого конька. И что за конек! Хорошенький предмет для двух столь юных и прекрасных дам…

– Нет, господин профессор, вы не должны так говорить, – всерьез запротестовала Ирис. – Разве человек, если он молод, не может иметь вкуса к таким грандиозным вещам и событиям? Нет, вы не должны причислять нас к тем дамочкам, которые скачут лишь по верхам и неспособны проникнуть в глубины…

– Благослови вас Господь, наилюбезнейшее ваше сиятельство, – проговорил профессор почти нежно. – Вы не такая, как другие. Наверное, он, ваш дорогой супруг, в вас это и заметил. Но я имел несчастье заставить непростительно скучать контессу.

Зигрид слегка скользнула глазами по профессору.

– Вовсе нет – наоборот, – произнесла она без выражения. – Вы говорили, я думаю, о моральном падении французской династии. Теория наследственности, так ведь?

– Нет, едва ли это следует так называть, хотя нынче эти слова особенно популярны, – задумчиво ответил профессор. – Наследственность в этом, вероятно, играла какую-то роль, но все списать на нее нельзя.

– Но ведь склонность ко злу передается по наследству? – бросила Зигрид между тем прохладно и незаинтересованно.

– Так говорят, но я в это не верю, – ответил профессор сухо.

– Нет? – Зигрид выпрямилась на стуле и раскрошила пальцами печенье. – Дети преступников, скажем, к примеру, убийц: разве не велика вероятность, что они совершат то же, что и их родители?

– Будьте же так любезны! – воскликнул ученый, обороняясь. – Естественно, если у детей перед глазами стоит дурной пример, если они, так скажем, воспитываются разбойниками, – да, тогда не исключено, что новое поколение пойдет по той же кривой дорожке. Но если такое влияние своевременно устранено, под благословением хорошего воспитания и сын самого Шиндерханнеса[267] может вырасти образцом морали.

– И его внук?

– Наилюбезнейшая моя графинюшка, не возлагайте на дедушку ответственность за то, что вытворяет внук. И добро, и зло дремлют глубоко в нашей груди… Что из нас делает воспитание, тем мы и становимся.

– Предположим все же, что некая женщина, взращенная с величайшим тщанием, в тепличных условиях, внезапно совершает преступление – убивает своего супруга. Отчего же это, если совершенно точно не от воспитания?

Профессор Глаухау сквозь круглые стекла очков бросил на Зигрид проницательный взгляд, а она, в свою очередь, внезапно уставилась на него с очевидно напряженным вниманием.

– Вы имеете в виду какой-то определенный случай? – с расстановкой спросил он.

– Определенный? Да нет… В газетах довольно часто попадается нечто подобное, – ответила Зигрид спокойно, но бросив один из своих специфически мерцающих взглядов на Ирис, которая осталась безучастной. – Я читала однажды об одной красивой молодой женщине-аристократке, которая убила своего супруга и была казнена… И у нее был ребенок…

– И? – спросил профессор спокойно, так как Зигрид внезапно замолчала, словно у нее перехватило дыхание.

– И… Как же та женщина дошла до совершения преступления? – добавила она.

– Помрачение рассудка. Там, где мы не можем говорить о наследовании, я нахожу лишь такое объяснение.

– Но ребенок! – почти взвизгнула Зигрид. – Не пойдет ли он по стопам матери, нет ли на нем каинова знака?..

– Для тех, кто живет в Ветхом Завете, где над миром все еще витает бог мести, – не исключено. Я же лично принадлежу миру Нового Завета, который проповедует Евангелие любви.

Маленький профессор вовсе не казался смешным, когда говорил это. И однако Зигрид наградила его лишь презрительным взглядом, да усмешка искривила ее прекрасные губы – и без слов она достаточно ясно говорила: «Старый дурак». Доктор Глаухау тоже правильно истолковал эту гримасу, но, судя по выражению его лица, это не особенно его задело.

Зигрид нахмурила белый лоб и мрачно вперилась в пространство прямо перед собой, а потом одним стремительным движением вскочила.

– Идем, Ирис, нам надо прогуляться, – сказала она почти приказным тоном.

Но Ирис, которая еще вчера приняла бы такое приглашение с искренней радостью, поднялась со своего стула неохотно.

– Не знаю… Сегодня я что-то чувствую себя разбитой… И все же предгрозовой духоты нет, – проговорила она с вымученной улыбкой. – Разве мы не можем еще посидеть здесь?

– Ерунда! – резко возразила Зигрид. – От хорошей прогулки нам обеим станет лучше. Идем же!

– Позволительно ли и мне присоединиться к дамам? – галантно спросил профессор.

– Да, ах да! Пожалуйста, идемте! Как мило с вашей стороны! – воскликнула Ирис почти горячечно возбужденно и с облегчением, будто с ее сердца скатился стокилограммовый груз.

Без лишних слов она принесла шляпу саксонца, со смехом нахлобучила ее на сверкающий лысый череп и взяла профессора под руку.

– Что ж, идем! – скомандовала она.

Но Зигрид не пошевелилась. Сжав губы, с угрожающим огнем в глазах, она стояла на месте и смотрела на Ирис.

– Ну, не идешь? – спросила последняя, немного поколебавшись.

– Нет… Я вспомнила, что должна написать письмо, – ответила Зигрид, явно желая поглубже ранить профессора.

И хотя маленькому ученому очень хотелось ответить столь же грубо, он стал пурпурно-красным – куда ярче, чем обычно, – и отступил было на шажок, но Ирис легонько сжала его руку и бросила на него испуганный взгляд, что в зачатке подавило поднимающийся в нем гнев. Профессор очень хладнокровно, левой рукой, снял перед Зигрид шляпу.

– Желаю хорошо провести время! – сказал он, вновь обретя прекрасное расположение духа, и гордо отправился с Ирис прочь. – Послушайте, эта юная дама, ваша сестра-графиня, кажется, способна и дьявола оседлать, – продолжил он беседу скорее благодушно, нежели чопорно, шагая рядом с Ирис. – Если она когда-либо обручится, прошу вас, будьте так любезны и дайте мне знать об этом, ибо, признаюсь откровенно, мне будет чрезвычайно любопытно узнать, что за ужасно удалой Петруччо совладает с этим котенком.

– Она, должно быть, больна, – Ирис попыталась мягко оправдать Зигрид. – Она так возбудима… Ее нервы…

– Не сочтите меня грубым, милейшее ваше сиятельство, – возразил ее спутник. – Нервы! Ну да… Или она действительно больна, что ж, тогда обливания, много холодной воды и так далее… Или, если это не что иное, как настроение, тогда я пожелаю ей жениха вроде Вильгельма Завоевателя, ибо он все же добился ответа на свое повторное предложение от прекрасной, но чопорной Матильды Фландрской.

– И что же Вильгельм Завоеватель сделал?

– Ну, видите ли, прекрасная Матильда, так сказать, с ответом тянула, мутила и крутила носом. Это только раззадорило храброго короля, ведь не зря он был сыном нормандского герцога Роберта Дьявола, – и как только все церемонии не помогли, он устроил засаду, подкараулил фландрскую принцессу, когда она выехала на прогулку с парой дам и дворян, выскочил из-за кустов, ни с того ни с сего стащил ее с лошади и охаживал своим королевским хлыстом, своими королевскими кулаками, пока та не обмякла и не ответила «да» с полной покорностью. Правда, сначала старики, услышав об этом, рассвирепели, стали придираться, но свадьба прошла с большой помпой, а история сообщает лишь, что прекрасная Матильда стала очень хорошей женой и королевой.

– Ах, дорогой профессор, – вздохнула Ирис, – и вы из тех, кто называет все это «старыми добрыми временами»?

Профессор рассмеялся.

– Может, они и были хороши… Сегодня мы в любом случае живем в большей безопасности, – признал он весело…

«Писать письмо» Зигрид совершенно не торопилась. Она осталась на террасе и мрачно смотрела вслед неравной парочке, пока ту не скрыли деревья. Потом вернулась на свой стул, уставилась прямо перед собой и не заметила даже, как слуги потихоньку убрали посуду со стола; она сидела так неподвижно, что воробьи слетелись клевать крошки от печенья у самых ее ног.

Только звук тамтама, донесшийся наружу из открытого вестибюля, вывел Зигрид из оцепенения.

– Нужно сделать так, чтобы никто не мог подтвердить, что я это говорила, – пробормотала она, неуверенными шагами, словно лунатик, который бредет во сне, входя в дом переодеться к главному дневному приему пищи.

Впрочем, сегодня это было не такое уж «главное» и торжественное действо, так как стол был накрыт только для Ирис, Зигрид и профессора. Мадам Кризопрас все еще мучилась мигренью, что, впрочем, не помешало ей воздать должное изысканно сервированным прямо у ее шезлонга кушаньям.

Шеф-повар в кухне, вероятно, вздохнул с облегчением, ибо сегодня его не тиранил Борис, который предписывал ему свои рецепты и выступал с гастрономическими докладами. Борис ведь считал себя гурманом – это его по-настоящему увлекало.

Застольная беседа между тремя едоками не была особенно оживленной. Ирис в присутствии Зигрид чувствовала себя скованно и нервозно – она не понимала взгляда, который Зигрид часто на ней останавливала, не понимала, что должна в нем прочесть, и это еще больше усиливало ее внутреннее беспокойство. Казалось, устал и профессор, так что Ирис обрадовалась поводу отвлечься – доставили депешу: с большой промежуточной станции пришло известие, что из-за перекрытия пути путешественники задержались и теперь совершенно непонятно, когда они смогут вернуться. В любом случае багаж Укачиных-Кризопрас следовало приготовить к отправке. Конечно, эта новость очень расстроила Ирис, и тем не менее она приняла бы ее безропотно, если бы… если бы не присутствие Зигрид. Она почти ужаснулась этой мысли. Неужели между ней и сестрой все зашло так далеко? Откуда это ужасное парализующее чувство, как две капли воды похожее на ужас, – малодушный жалкий ужас, который поднимается в ней под взглядом светлых горящих глаз Зигрид?

«Как бы мне хотелось, чтобы Марсель был здесь, чтобы доказал, рассказал, как все это глупо и по-детски с моей стороны», – подумала она с усилием, пытаясь одолеть это парализующее чувство.

– Хотите послушать музыку, профессор? – спросила она, улыбнувшись ученому после окончания трапезы.

– Конечно! – ответил тот, целуя руку Ирис (это действо доставляло ему нешуточное удовольствие, так как он мог полюбоваться белой, чудесной формы ручкой в своем пухлом красном кулаке с короткими толстыми пальцами).

– Идем же, Зигрид, одурманим как следует слух доктора Глаухау Шопеном, – сказала Ирис, с усилием поворачиваясь к сестре.

– Шопен не для меня, не обладаю нужным воодушевлением, – бросила Зигрид с горечью. – Ты сама часто говорила…

– Но, Зигрид…

– Ну да, возможно, не словами. Но твой смычок зачастую дрожал от нетерпения, и ножкой ты в отчаянии так постукивала по полу, когда мне не удавалось броситься вперед, как тебе хотелось, – возразила Зигрид. – О, это всегда заметно…

– Мне очень жаль, – бесхитростно произнесла Ирис. – Ладно, оставим Шопена. В любом случае пойдемте в музыкальный салон, там решим, что мы можем сыграть.

В музыкальном салоне двери, служившие одновременно окнами со стороны парка, были широко распахнуты, и теплый, напоенный ароматами вечерний воздух заполнял изысканно простую, но в то же время очень комфортную комнату с уютными уголками для слушателей.

Ирис достала из футляра скрипку и легонько провела по струнам смычком, потом раскрыла ноты на пульте открытого ценного стейнвеевского рояля, который в этом помещении отнюдь не казался блестящим черным чудищем из палисандра, а вполне гармонично вписывался в общее настроение комнаты – он был выполнен в нежных золотых и белых цветах рококо, с изящно прорисованными люнетами.

Зигрид без возражений села к роялю и начала играть вступление – это была «Аве Мария» Гуно, медитация на тему баховской прелюдии.

Профессор тихо опустился в глубокое кресло, обтянутое дамастом[268] цвета морской волны, в котором так приятно наслаждаться красивыми мелодиями, Ирис подняла к груди свою маленькую коричневую скрипку и подошла к одному из окон в обрамлении плетистых роз в цвету – через его открытые створки в комнату текли изысканно пьянящие ароматы летнего вечера. На западе еще горела вечерняя заря, ее отблеск пробивался сквозь покачивавшиеся на ветру верхушки деревьев, золотя их. И в этом молчаливом вечернем покое зазвучала «Аве Мария» – начавшись тихо, мелодия набирала силу в горячем молении взывающего из праха человеческого сердца и затихала в религиозной надежде. Белая фигура в обрамлении дверного проема, на волшебном зеленом фоне в вечернем свете – свет сплетался ореолом вокруг ее легких благоухающих волос, скрипка прижата к нежной щеке, и мольба «Аве Мария» течет в теплом летнем воздухе – все здесь напоминало о тех вдохновенных образах, которые старые благочестивые мастера любили писать на золотом фоне. «Не дай бог, чтобы у нее еще выросли крылья, на которых она могла бы покинуть этот мир», – растроганно думал единственный слушатель, который одновременно наслаждался и картиной, и звучанием музыки.

Зигрид, давно выучившая аккомпанемент к этой мелодии наизусть – это была любимая вещь ее отца, – тоже устремила свой взгляд на белую фигуру в раме открытой, обрамленной розами двери и тоже чувствовала, что звуки, которые Ирис извлекала из скрипки, были молитвой, молитвой сердца, не знавшего ни зависти, ни ненависти, ни вины, ни греха. Но это ее не взволновало.

«Это обязательно произойдет, – думала она посреди берущих за душу звуков. – Однажды она неизбежно сделает его несчастным, ибо уже запятнала его имя одним лишь своим присутствием, этим каиновым знаком на лбу. Но я, я спасу его от этой судьбы!»

Зигрид сбилась – прозвучал неверный аккорд, и еще прежде, чем вырванная из своей отрешенности Ирис ошеломленно повернула к ней голову, пальцы Зигрид забегали по клавишам и заиграли – нет, забацали – избитый мотив, который порой услышишь, проходя мимо увеселительных заведений самого низкого пошиба. И к тому же Зигрид забилась в конвульсиях смеха, она хохотала как менада, даже слезы брызнули из глаз.

– Зигрид, Зигрид! – только и смогла произнести Ирис. – Я думаю, она сошла с ума, – прошептала она, настолько страшным ей это показалось.

Тут Зигрид вскочила со своего места.

– Славно, правда? – закричала она. – Вот музыка для нашего профессора!

И Зигрид вновь зашлась в смехе, как безумная, тогда как профессор Глаухау с возмущением встал. Тут на лице Ирис появилось странно твердое и решительное выражение. Она аккуратно положила скрипку на рояль, стремительно подошла к Зигрид и крепко схватила ее за запястье.

– Я запрещаю тебе оскорблять моих гостей в моем доме, – сказала она тихо, но с решимостью, от которой даже стала казаться выше ростом. А потом обратилась к профессору: – Думаю, мы еще прогуляемся немного, правда? И простите, что…

– Но, дражайшее ваше сиятельство, разве тут ваша вина? – почти смущенно перебил ее тут же остывший профессор. – Конечно, мы маленько подышим вечерним воздухом и своевременно отправимся на боковую. Сон укрепляет нервы!

Зигрид позеленела, ее смех умолк, она с ненавистью сверкнула глазами на Ирис, но совладала с собой.

– Нет, ну как же можно настолько не понимать шуток? – спросила она, сложив руки в молитвенном жесте.

– Плохая шутка, Зигрид… Шутка, достойная сожаления, – ответила Ирис серьезно.

Зигрид пожала плечами, но пошла с ними, когда профессор и Ирис направились к дюнам. Сначала она молчала, но позже начала вмешиваться в разговор, усердно стараясь сгладить впечатление от своей выходки. Доктор Глаухау также пытался сохранить беспечность, но Ирис очевидно никак не удавалось вновь обрести свое прекрасное равновесие. Полчаса спустя все трое вернулись в замок, и профессор простился с дамами до завтра.

– И не делайте такое личико, наилюбезнейшее ваше сиятельство, – весело попросил он. – И, как говорится, – тут он искоса взглянул на Зигрид, – да здравствует Вильгельм Завоеватель!

– Что он хотел этим сказать? – спросила Зигрид небрежно, когда они с Ирис поднимались по лестнице.

– Ах… Всего лишь шутка, – ответила Ирис, сворачивая направо, откуда лестница вела во флигель эпохи Ренессанса.

– О… Ты ведь еще зайдешь ко мне? Я хотела бы провести с тобой еще часок, – воскликнула Зигрид удивленно.

– Я иду к тете Ольге, – ответила Ирис с холодком, но на самом деле сердце ее забилось от страха оказаться с Зигрид наедине.

Последняя с презрением скривила рот.

– Там ты долго не задержишься. Невыносимо слушать стенания тети Ольги по поводу Саши, Бориса и Фуксии. Да, и еще по поводу мигрени. По крайней мере, с меня на сегодня хватит. Так что увидимся позже, Ирис!

И с этими словами она вновь скользнула вниз по лестнице на улицу.

Ирис на секунду задумалась о бегстве, то есть о том, чтобы поскорее запереться у себя в комнате, но потом устыдилась собственной глупости и слабости. Что сделает ей Зигрид? Ничего. Но она же явно хочет остаться с ней наедине! Да – и тут Ирис внезапно осознала, что этого она и боится, боится того, что Зигрид может ей сказать.

Чуть помедлив, она вошла к мадам Кризопрас, которая, сложив руки на животе, переваривала пищу, устроившись у балконной двери, под лампой с розовым абажуром, и была очень расположена вздремнуть, ибо бокал мадеры, а также поданные специально для нее бокальчики старого рейнского вина и еще более старого бургундского, да еще полбутылочки очень вкусного охлажденного шампанского «Поммери Грено» сделали свое дело, сыграв на руку богу Морфею.

– Ваш повар готовит совершенно восхитительное трюфельное пюре, – пробормотала она сонно. – И десерт выше всяких похвал. Я хотела бы получить рецепт. Что за странная музыка была внизу? Это не ты играла на скрипке? А потом эта отвратительная какофония…

Ирис рассказала мадам Кризопрас о телеграмме Хохвальда, и после короткого обмена репликами о том о сем генеральша, все чаще подавляя зевоту, объявила, что ей пора укладываться спать. Теперь и Ирис отправилась в свои покои, навестила спящего сына и затем скользнула в гардеробную, примыкавшую к спальне, и осторожно задвинула за собой засов. И с облегчением вздохнула – она почувствовала себя в безопасности, защищенной. Защищенной от кого? От Зигрид? В собственном доме?

«Скорее бы Марсель вернулся», – подумала она, снимая платье и начиная распускать волосы. И вдруг услышала снаружи легкие, совсем легкие шаги и увидела, как качнулась ручка двери, как будто кто-то снаружи попробовал на нее нажать. И еще раз…

Теперь она услышала голос горничной, которая неожиданно вышла из своей комнаты, расположенной прямо напротив.

– Ах… Вы здесь, милостивая графиня? Простите, я хотела лишь узнать, кто здесь ходит…

– Я кое-что хотела взять для княгини из ее гардеробной, – раздался голос Зигрид. – Почему заперто?

– Ее сиятельство отправилась в постель и не желает, чтобы ее беспокоили.

– В постель? Уже? Так рано? Она же только что была на ногах!

Небольшая пауза. Потом Зигрид заговорила снова:

– Не поверю, чтобы моя сестра уже уснула, – проведите меня к ней в спальню!

– Простите, графиня, я не могу. Во-первых, заперто…

– В спальню же есть еще входы: через коридор, через гардеробную князя.

– Ее сиятельство на ночь всегда закрывается.

– Но я хотела бы поговорить с княгиней еще сегодня! – нетерпеливо воскликнула Зигрид.

– Я имею совершенно определенные распоряжения, графиня…

– Ну хорошо! – произнесла Зигрид коротко, и Ирис, которая застыла внутри комнаты, с облегчением вздохнула, услышав, что сестра уходит.

Вскоре после этого ее окликнули снаружи, так как окно было открыто и свет еще горел.

– Ирис! Ирис!

Выхода не оставалось, пришлось подойти к окну.

– Что, Зигрид?

– На улице так хорошо – спускайся же!

– Я уже разделась.

– Неужели? Так давай я к тебе поднимусь…

– Спасибо, Зигрид! Не сегодня. Я ужасно устала.

– Мне надо с тобой поговорить, Ирис!

– На самом деле, не сегодня! Прошу! К тому же Марсель сказал мне, что все с тобой обсудил.

Зигрид засмеялась – негармоничным, невеселым смехом, который действовал Ирис на нервы.

– А, ты имеешь в виду – по поводу благородного рыцаря из Мареммы? – воскликнула она. – Я пожелала ему счастливого пути. Но если бы речь зашла о самом Марселе, ты и в этом случае слишком утомлена, чтобы послушать?

– Да, – отрезала Ирис и закрыла окно.

С какой стати Зигрид печалиться о Марселе? Ее возмутила сама мысль об этом. Все эти крики с улицы, так сказать… Она ничего не могла и не хотела слушать из того, что Зигрид намеревалась поведать. Все, что ей нужно знать, Марсель рассказал бы сам.

Обеспокоенная, испуганная вызывающим и необычным поведением Зигрид, Ирис долго не могла заснуть, и в течение большей части ночи ей время от времени казалось, будто она слышит легкие шаги в коридоре, которые затихают у ее двери. Еще ей казалось, что все двери, ведущие в ее спальню, проверяют одну за другой: заперты ли они, и каждый раз, когда, уловив очень тихое движение вверх и вниз одной из хорошо смазанных дверных ручек, она садилась в своей постели с быстро колотящимся сердцем: «Зигрид… Это Зигрид! Зачем она бродит в ночной тишине? Что ей нужно?»

Когда начало светать, Ирис наконец заснула и видела сны, сны, пока ее не разбудил яркий солнечный свет, – она поднялась абсолютно разбитая. Ей вновь привиделся старый сон: красивая бледная женщина, которая держит свои волосы в руках, – женщина в черном платье, с красной полосой вокруг шеи, шептала не переставая: «Не слушай ее. Она хочет сказать тебе нечто ужасное, хочет сделать тебя несчастной. Держись от нее подальше. Отказаться так тяжело, так страшно. Пусть он защитит тебя, а ее не слушай, иначе не найти мне покоя во веки веков, и тебе тоже».

И Ирис слушала и слушала эти слова, этот голос, пока не проснулась. «Значат ли что-нибудь сны? – думала она, утомленно глядя на солнечный луч, скользивший по полу. – Снова и снова одна и та же женщина с волосами в руках, с темно-красными розами. Хотела бы я знать, известно ли Марселю про это странное дело с волосами».

Между тем Зигрид внизу, у стола с завтраком, появилась довольно рано и казалась несколько возбужденной: щеки ее горели, руки странно и безостановочно двигались. Профессор позавтракал раньше, мадам Кризопрас, как обычно, – наверху, в своей комнате, и, хотя теперь Зигрид ждала и ждала, спрашивая о княгине, ей неизменно отвечали, что та еще почивает.

Затем явился Ратайчак с почтовыми сумками и положил на стол, там, где обычно сидела Ирис, два письма. Когда он вышел, Зигрид изучила оба конверта. Один, явно отправленный с дороги, был надписан почерком Хохвальда. «Любовные признания для нее», – пробормотала Зигрид, скривившись. Но когда она взяла в руки другое письмо, с почтовым штемпелем Цюриха, у нее возникло странное ощущение. Покрутив конверт в тонких пальцах, Зигрид вернула его на место и зашагала – нет, заметалась – туда-сюда по просторной комнате. Затаив дыхание, снова остановилась перед письмом.

– Почерк изменен, но это рука Спини, – пробормотала она. – Что же еще он мог ей написать, кроме этого – ему известного? И, конечно, из мести! Если бы он знал, какой груз этим снимет с меня… Исчезнет даже тень любого подозрения. Если бы все удалось, если бы он снял это с меня… Мне не пришлось бы опасаться угодить Марселю на глаза. Правда, лишь сначала, потом он будет мне только благодарен. Если б я только могла за ней пронаблюдать – она же меня избегает и не выносит… Если…

В тот же миг Зигрид услышала голос Ирис, которая отдавала распоряжения няне, куда той пойти гулять с малышом. Зигрид быстро осмотрелась и в следующее мгновение скрылась за четырехчастной японской ширмой, стоявшей точно напротив того места, где за круглым большим столом, который предназначался для завтрака, обычно сидела хозяйка дома. Между шарнирами двух крыльев ширмы оказалась прекрасная точка обзора, в чем Зигрид тотчас удостоверилась. Но что, если Ирис заметит ее за ширмой, что тогда? Тогда, быстро решила она, надо опуститься в стоящее рядом кресло-качалку и прикинуться спящей…

На дальнейшие рассуждения времени не осталось, ибо дверь уже распахнулась и появилась Ирис, в одно мгновение обежавшая комнату взглядом. Потом она опустилась на стул в привычном месте, сделала огонек под серебряным чайником чуть сильнее, налила в чашку заварку, долила ее кипятком, придвинула поближе к себе фарфоровую ажурную вазочку с печеньем, быстро выбрала одно – и только затем увидела письма.

«Она начнет понимать, это мне на пользу», – думала Зигрид, жадными глазами наблюдая сквозь узкую щель за действиями Ирис.

Последняя, конечно, прежде распечатала письмо супруга, и во время чтения счастливая улыбка играла у нее на губах, заставляя сердце подсматривающей сжиматься от безумной ревности, от приступов способной на все ужасной зависти. А когда Зигрид увидела, как Ирис, перед тем как сложить письмо, нежно его поцеловала и прижала к своей мягкой щеке, и целый счастливый мир светился в ее ясных и невинных глазах, Зигрид едва не потеряла контроль над собой… Но она подавила вопль ярости и осталась неподвижной, лишь выдохнула, так что Ирис, не будь ее мысли слишком заняты содержанием письма, которое она прижимала к себе с прояснившимся лицом, могла бы и услышать:

– Жалкая, вот что решит твою судьбу!

Склонившись над другим письмом, Ирис качнула головой, словно в недоумении, кому бы пришло в голову ей писать, потом без особого интереса вскрыла конверт и начала читать… Остановилась, перевернула лист, снова покачала головой, начала читать вновь и читала, не отрываясь, до конца, а затем (Зигрид показалось, что целую вечность) сидела неподвижно, подпирая голову рукой, словно дремала.

Наконец, она поднялась, и Зигрид с радостью увидела, что Ирис будто вышла из ада: исчез любой намек на улыбку, прекрасное лицо побледнело, и даже губы у нее побелели, а взгляд, блуждавший по комнате, стал взглядом затравленного зверя. Вокруг прелестного рта залегли складки боли и муки, которые могли бы тронуть даже камень…

Дрожащими пальцами Ирис сложила второе письмо и медленно, будто ей пришлось тянуть за собой непомерный груз, покинула комнату, оставив на столе едва тронутый завтрак.

Тут из-за ширмы выскочила Зигрид – щеки ее еще сильнее пылали горячечным румянцем, глаза зловеще горели, и с губ ее сорвался изо всех сил подавляемый тихий хриплый вопль.

– Он сделал это для меня! – кричала она в свой носовой платок, она должна была кричать, должна, иначе это убило бы ее. – Он сделал это для меня – она ранена, смертельно ранена! Я видела это. Теперь она не сможет так радостно смеяться – никогда больше! Никогда! Никогда! Никогда!

Казалось, Зигрид содрогается в конвульсиях – она пошатнулась и упала на колени, на ее губах выступила пена, она захрипела, будто находилась при смерти. И все же вновь поднялась, тяжело дыша, и на подгибающихся ногах, с вытянутыми, как у слепой, руками сделала несколько шагов к открытой в сад двери, пошатываясь, выбралась на яркий солнечный свет, а затем скрылась за тисовым кустарником справа.

Когда же спустя пару часов она вернулась в замок, то держалась уверенно и прямо, как всегда: с ее лица сошла горячечная краснота, и только губы были сжаты плотнее, чем обычно…

– Где княгиня? – спросила она камердинера, которого встретила в дверях столовой.

– Ее сиятельство пожелала отдохнуть после плохой ночи и после завтрака ушла в свой будуар, – таков был полный почтения ответ Ратайчака.

Зигрид кивнула и пошла дальше.

«Не упустила ли я время? – думала она. – Глупая, позволила этой мысли себя одолеть!»

За ланчем четверо жителей Хохвальда сошлись вместе – Ирис была так бледна и грустна, что мадам Кризопрас и профессор всерьез уговаривали ее как следует отдохнуть. Опять во время трапезы доставили телеграмму от Марселя, которую Ирис молча протянула золовке. Текст гласил:

«Наконец прибыли. Винкель после представления сегодня ночью уехал. Мы, прибыв в “Гранд-отель”, задержали отъезд Фуксии. Борис одержал победу. Я выступал парламентером. В любом случае завтра к вечеру буду. Приветствую. Марсель».

– Борис! J’en suis stupéfaite![269] – пробормотала мадам Кризопрас, возвращая телеграмму Ирис и беспомощно на нее глядя, на что та в других обстоятельствах непременно ответила бы улыбкой. Сегодня же, казалось, ее рот разучился улыбаться и солнце в ее глазах погасло.

Маленький профессор, поднявшись из-за стола, безостановочно щелкал суставами своих коротких толстых пальцев – ужасная привычка, говоря откровенно, но Ирис, перед которой он задержался, едва ли это заметила.

– Повторим наш маленький променадец и сегодня? – спросил он.

– Лучше попозже, – механически ответила она.

И сотрапезники разбрелись по своим делам.

Было жарко, полуденный зной плыл над морем, замком и садом, и если бы пестрый круг насекомых не звенел в горячем воздухе, то внутри и снаружи стояла бы мертвая тишина, так как даже малыш Зигфрид уснул – душистые кружевные завесы вокруг кроватки оберегали его покой от жужжащих мух.

А по замку, словно погрузившемуся в колдовской сон, легким ровным шагом скользила серая фигура – Зигрид Эрленштайн. На нее томная атмосфера полуденного времени, казалось, совсем не оказала воздействия: в глазах горел странный огонь, щеки были бледными, и, когда она встала перед дверями в будуар Ирис, по ее телу как будто даже пробежал озноб.

Она постучалась и, не дожидаясь разрешения, вошла в комнату, самое интимное убежище Ирис, ее buen retiro[270], где любовь собрала все, что может предложить богатство и тонкий вкус, дабы создать в четырех стенах маленькую волшебную страну. Здесь властвовали розовый и серебро: на стенах в резных посеребренных рамах панелей красовался розовый атлас с серебряным узором в богатейшем рокайльном вкусе, он служил портьерами у дверей и занавесями на окнах поверх роскошных кружевных штор, тем же ценным материалом была обтянута мебель всех сортов – от изящнейшего пульта для письма до шкафа с раритетами, от легкого плетеного стула до этажерки, от подставки для книг до шифоньера, – украшенная к тому же богатой посеребренной резьбой и покрытая розовым лаком; и все это, казалось, было призвано хранить сокровища всякого рода: наполненные розами чаши, рамки для фотографий – и кто знает, что еще… Короче говоря, это было пространство, которое безупречно подчеркивало изысканную, светлую красоту Ирис.

Зигрид вошла в будуар неохотно, хотя здесь над камином доминировал превосходный портрет князя и она могла впиться голодными глазами в черты того, кто завладел ее сердцем. Однако каждая мелочь здесь говорила и о его «идолопоклоннической» любви к Ирис, как Зигрид называла это чувство в горечи своего сердца, терзаемого изнутри отвратительной, желтой, подлой завистью, делавшей ее безумной в ненависти к бедному ласковому существу, которое она девятнадцать лет называла своей сестрой.

Ирис сидела, откинув голову, в глубоком кресле, крепко прижимая к себе какую-то бумагу. Когда вошла Зигрид, она устало подняла голову.

– Это ты? Я как раз собиралась к тебе… – кротко проговорила она.

Глаза Зигрид торжествующе блеснули.

– Да? – спросила она и затаила дыхание.

Ирис некоторое время молчала – рот ее дрогнул, как от боли, глаза сухо блестели, но в любой миг, казалось, могли наполниться слезами, а взгляд был словно обращен в себя. Однако, когда Зигрид скользнула по комнате и опустилась в кресло поодаль, повернутое спиной к окну, через полузакрытые жалюзи которого пробивался лишь розоватый полусвет, Ирис сделала над собой усилие и тихо заговорила:

– Я сегодня получила одно письмо – анонимное. Марсель говорит… и наш отец тоже так считал, что анонимные письма – это трусость и не стоит обращать на них внимание. Правда, это ведь трусость – нападать исподтишка, ранить кого-то. Вот и меня сегодня ранили, и не знаю, как быть, если правда то, что эта трусливая рука мне написала. Возможно, ты, Зигрид, знаешь, правда ли это.

– Ты пугаешь меня, Ирис. О чем ты? – лицемерно проговорила Зигрид, сердце ее дико колотилось. Внутри она ликовала: «Я на пороге рая!»

– Я… я не могу об этом говорить, – сказала Ирис с мукой. – Прочти письмо.

– Это? – И Зигрид потянулась за листом бумаги у Ирис в пальцах.

– О нет! – воскликнула та, отдергивая руку. – Не это… Это пара строк от Марселя, их оставлю при себе – это мое утешение. У нас же не было долгой помолвки, переписки – это вообще единственное письмо, которое я от него получила…

И она вытащила из кармана своего платья другое письмо – то самое «письмо Урии»[271] – и протянула его Зигрид, которая его развернула и начала жадно читать:

Зигрид легко могла бы пересказать все содержание письма с первой строчки, ибо прилежнейшим образом выводимые немецкие буквы и стилистические обороты, выдававшие руку иностранца, точно указали ей на отправителя. Кроме того, она знала манеру Спини писать на немецком: сложности, которые он испытывал, чтобы ясно высказываться на этом языке, не позволили ему эту манеру замаскировать полностью, так что для Зигрид след дьявола проступал в каждом тщательно выверенном слове. Но она, конечно, не стала об этом говорить. Она не рассказала Спини о том, что Хохвальд все знал о происхождении Ирис, но помнила, что тот извлек из безобидных рассказов старого священника. И если бы она еще сомневалась в происхождении письма, мелодраматическая концовка все равно выдавала кавалера. «Спросите его, и он побледнеет». Это было как из «Измученного рыцаря-разбойника»[272].

– Ну? – со страхом спросила Ирис после паузы.

Но глаза Зигрид все еще были прикованы к постскриптуму, который открыл ей то, что у другой еще могло вызвать сомнения.

– Ты будешь спрашивать Марселя про красный свет? – поинтересовалась она вместо ответа.

– О Зигрид! – воскликнула Ирис с упреком. – Я бы постыдилась! Повторить перед ним такую жалкую ложь!

– Но если сомнения закрались…

– Сомнения в Марселе? Ты не знаешь, что говоришь, Зигрид! Из-за этого постскриптума мне следовало бы немедленно уничтожить это письмо… Если бы только не другое, не то, что касается меня…

Она испуганно остановилась и взглянула на Зигрид, которая смотрела прямо перед собой.

– Зигрид, правда то, что этот жалкий, презренный нарушитель спокойствия и доносчик… написал обо мне?

– Да! – сказала Зигрид громко, твердо и не глядя на Ирис.

Та со стоном снова откинулась на своем кресле.

– С какого времени ты знаешь? От кого узнала ты, когда мне ничего не известно? – вскричала она с тоской.

– Что тебе за дело? Я носила в себе это достаточно долго и тяжело, – последовал холодный, небрежный ответ, от которого Ирис вздрогнула.

– Это жестоко с твоей стороны, Зигрид, – сказала она с упреком, – вдвойне жестоко, так как наши… твои родители никогда не показывали, как тяжело им это дается, и не давали мне ничего, кроме любви.

– К сожалению… Это была любовь, отнятая у меня.

Возмущенная Ирис поднялась.

– Как ты можешь бросать им, в могиле, упрек за тот венец, который, возможно, даровал им сам Господь? – воскликнула она дрожащим голосом.

Зигрид вздрогнула, но плотно сжала губы и промолчала. Ирис тем временем совладала с собой и произнесла, как всегда, мягко:

– Я не буду спорить с тобой об этом, ибо для меня полученное от твоих родителей так свято, так неизбывно скрыто в моем сердце, что мне больно в такой банальной манере рассуждать об этом. То, что они для меня сделали, столь значительно и великодушно, что должно сиять пред Божьим ликом подобно солнцу; вижу это только сейчас, когда грубая и бесчувственная рука сорвала с моих глаз повязку. Но раз уж это произошло, я хотела бы узнать больше. Кем были мои родители, Зигрид?

Та ответила не сразу. Слова Ирис задели в ее сердце какую-то глухо прозвучавшую струну, но Зигрид почувствовала лишь вибрацию, не звук, ибо большее не могло проникнуть сквозь окружившую ее броню ненависти и зависти. И к тому же она размышляла, сказать Ирис правду или лучше пусть считает, что ее рождение запятнано позором.

И, раздумывая, в качестве ответа она лишь пожала плечами.

Потрясенная Ирис отвернулась и подошла к окну, Зигрид же тем временем опомнилась.

– У моего отца была сестра, – бросила она через плечо.

Ирис повернулась к ней.

– Она и была твоей матерью. Ее приговорили к смерти, и умерла она на эшафоте, потому что убила своего супруга, – добавила Зигрид жестко, безучастно и с презрительной горечью добавила: – И вот дитя убийцы, это кукушкино яйцо мои родители забрали и принесли в свой дом, ко мне, к своему собственному ребенку, – как сестру! До конца жизни я им этого не забуду, не прощу эту несправедливость!

Но Ирис больше не слышала ее слов – в ней продолжало звучать только объяснение. Она подошла к письменному столу и достала из выдвижного ящика тот самый белый марокеновый футляр, который отдал ей однажды граф Эрленштайн, и пока она молча рассматривала оба портрета в нем, тяжелые, горячие капли катились из ее глаз – предвестники потока слез, который должен был бы хлынуть и облегчить ее страдания, если… если Зигрид имела бы терпение. Но она встала из кресла и на пару шагов приблизилась к тому месту, где застыла Ирис.

– Ну? – потребовала она реакции, раздраженная молчанием последней.

Ирис не поднимала глаз – она боялась потерять самообладание и обнажить перед Зигрид свою боль.

– Не могла бы ты оставить меня одну? – тихо попросила Ирис. – Мне надо все это осознать, прийти в себя и понять, как нести этот груз.

– А потом? – жестко поинтересовалась Зигрид. – Потом я снова могу явиться, чтобы ты расспросила меня о деталях, так? Не утруждай себя, так как деталей я не знаю и не хочу знать. Но возможно… Тогда этот случай с Равенсбергом определенно был одним из сause célèbre[273] – возможно, Марсель сможет тебе рассказать об этом побольше!

– Марсель… – как смертельный вскрик сорвалось это имя с губ Ирис.

– Да, Марсель! Он наверняка еще об этом помнит, – безжалостно продолжала Зигрид. – Как же он будет ошеломлен, узнав, что его жена – дочь наводящей ужас преступницы!

Смертельно побледнев, Ирис схватилась за спинку стула, чтобы не упасть, слезы в ее глазах иссякли, быстро и с отчаянием посмотрела она на Зигрид, а потом перевела взгляд на портрет Хохвальда над камином.

– Марсель! – повторила она тихо, словно угасая, неописуемо горько, потом прижала обе руки к сердцу, и бесконечное страдание проступило на ее прекрасном лице.

– Да, Марсель! – воскликнула Зигрид громко и пронзительно, ее ноздри раздувались. – Что будет с ним, как переживет он такое пятно на своем гербе! И поверит ли он, сможет ли поверить, что ты не обманула его относительно своей персоны намеренно? – Зигрид сама удивилась, как легко вся эта ложь слетела с ее губ, прозвучав вполне убедительно даже для нее самой. – И ужас, который охватит его от твоего присутствия рядом, если только он тебя не покинет. Но он должен расстаться с тобой, иначе ему придется всю жизнь носить на себе это позорное пятно. Достаточно и того, что его ребенок отмечен каиновым знаком, и потому нельзя будет упускать его из виду. О, ты должна радоваться, если он просто отошлет тебя. Сильно радоваться! И потом – кто знает! – не вздумаешь ли ты однажды последовать примеру своей преступной матери?

Зигрид говорила все быстрее и быстрее – ее глаза горели, руки дрожали, она теряла контроль над собой с каждым словом, и взгляд ее впивался в искаженное болью бледное лицо напротив. Лишь тихий стон боли сорвался с губ Ирис.

– Зигрид, почему ты мучаешь меня? – спросила она так кротко, что другую это могло бы привести в чувство.

Но именно справедливый, к небесам вопиющий упрек в этих простых и смиренных словах лишил Зигрид остатков здравого смысла. Как тигрица набросилась она на Ирис и, схватив за плечи, начала дико трясти ее.

– Почему я мучаю тебя? – кричала она, скрежеща зубами, с очевидно безумными глазами. – Да потому, что мне нравится мучить тебя – это удовольствие для меня, ты камень на моем пути, ты позорное пятно нашего, его дома! Почему я мучаю тебя? Почему ненавижу тебя так, как никогда и не думала, что смогу кого-то возненавидеть? Потому что ты украла половину любви моей матери, ровно половину, ибо она была чрезвычайно справедлива! Потому что ты похитила три четверти любви моего отца, ибо он любил тебя, хотя это и противоестественно. И я ненавижу тебя до смерти, ибо я снова и снова оказываюсь Марфой, а ты – Марией, которая избрана для лучшей доли, и потому, что ты у меня украла всю любовь мужчины, которого я, я полюбила с первого взгляда!

И с этим она оттолкнула Ирис от себя, так что та пошатнулась и, несомненно, упала бы, если б не схватилась за мебель.

Одну, две, три минуты в розовом будуаре царила мертвая тишина, такая тишина, что тиканье маленьких часов в стиле рококо, стоявших на письменном столе, звучало подобно ударам молота. Затем Ирис вытянула руку и указала на дверь.

– Уходи! – сказала она мягко, но решительно, что мигом привело Зигрид в чувство.

– Ирис… – хрипло начала она, с прерывающимся дыханием и пересохшими вмиг губами, но Ирис повторила свое движение.

– Уходи! – произнесла она еще раз и с некоторым усилием добавила: – Будет лучше, если мы увидимся не раньше, чем Марсель решит, что именно я должна тебе ответить. Я сама… Мне не хотелось бы быть несправедливой, но в данный момент я вполне способна на это. Уходи!

Зигрид испугалась до глубины души.

– Ты ничего не скажешь Марселю! – вскричала она.

– Скажу. Уходи! Не заставляй меня повторять еще раз, – ответила Ирис, холодная, бледная, тихо, изо всех сил стараясь говорить спокойно.

Зигрид стояла как вкопанная.

– Решим дело иначе, – произнесла она, глядя перед собой, с ужасающим спокойствием.

И при этом она остановила на Ирис взгляд, и казалось, из глаз ее сыпались искры, и последняя, слишком глубоко раненная собственным страданием и вспышкой безумия Зигрид, слишком гордая, чтобы повторять сказанное еще раз, выдержала этот взгляд и еще раз молча указала на дверь…

А потом перед ее глазами все начало расплываться в тумане… Туман волновался и тянулся по розовой комнате, лицо Зигрид расплылось и превратилось в ничто, и только ее глаза, светлые, холодные, сверкающие глаза мерцали в пустоте, и этот ее взгляд проникал в Ирис, и она должна была, должна была в эти глаза смотреть, пусть это и стоило бы ей жизни…

Ее охватил смертельный страх: она хотела идти, но ноги приросли к месту, она хотела дотянуться до кнопки электрического звонка, но руки тяжело повисли вдоль тела, у нее не получалось их поднять, она хотела закричать, но не могла сделать вдох. В ушах у нее шумело, мысли кружились вокруг нее хороводом все быстрее и исчезали, исчезали в необозримой дали… Теперь туман затянул и эти ужасные глаза там, в пустоте, – и с глухим стуком Ирис упала на пол рядом с софой.

Мигом Зигрид оказалась рядом и подтащила Ирис так, что голова ее теперь лежала на краю софы. Потом она сделала для верности еще несколько пассов руками над лицом Ирис.

– Ты спишь? – спросила она.

– Сплю, – раздался спокойный ответ.

Зигрид взяла белый марокеновый футляр и вложила Ирис в руку.

– Что ты видишь?

– Я вижу женщину, которая держит в руке свои волосы, – сказала Ирис без колебаний. – Она умоляюще протягивает руки ко мне… Она ужасно взволнована и грозит тебе кулаком. О, и там… там стоит… Я его не знаю – там стоит мужчина. Он прижал левую руку к своему виску и смотрит на меня – моими собственными глазами. Нет же, я знаю его! Его портрет в том белом футляре…

Зигрид забрала футляр из руки Ирис.

– Я больше ничего не вижу, – выдохнула Ирис сонно.

– Больше и не надо, – пробормотала Зигрид. – Мне нужно было только узнать, достаточно ли подействовал гипноз. Ирис, слушай меня.

– Я слушаю.

Зигрид опустилась на колени рядом с безвольно лежащим телом и протянула правую руку к ее плечу, легко его коснувшись, и все же Ирис сжалась, как от боли.

– Ирис, – начала Зигрид, которая прекрасно заметила этот знак, – ты забудешь все сказанное сегодня в этой комнате, все, за исключением того, что я подтвердила тебе правдивость письма. Ты меня поняла?

– Да, – сказала Ирис.

– Я тебе это приказываю!

– Да.

– Ты послушаешься?

– Да.

– Дальше. Я приказываю тебе, чтобы после этого открытия жизнь стала для тебя невыносимой. Тебе нельзя продолжать жить и оставаться позорным пятном в судьбе супруга. Понимаешь меня?

Голова Ирис заметалась на краю софы туда-сюда, ее дыхание стало тяжелым, она почти хрипела.

– Сжалься… Я не могу, я так счастлива, – пробормотала она.

Зигрид сильнее сжала рукой плечо спящей, так что та вскрикнула от боли.

– Ты будешь делать, что я тебе прикажу. Будешь?

– Нет… нет!

Ирис предприняла слабую бесполезную попытку сопротивления. Теперь Зигрид положила и левую свою руку на правое плечо Ирис и настолько сконцентрировала свою энергию во взгляде, что сама едва выдерживала это психическое напряжение…

– Ты будешь делать, что я велю!

– Да, – вырвалось у Ирис, как предсмертный стон.

– Впредь ты будешь… – начала Зигрид снова, но ее собственные силы были на исходе. Холодный пот заливал лоб, судорога свела ее члены, пена показалась на губах – она потеряла сознание и опрокинулась на спину.

Придя в себя, она приподнялась и с недоумением настороженно огляделась, ей понадобилось некоторое время, чтобы осознать, где она.

– Марсель! – вскрикнула она и подняла руку ко лбу, будто защищаясь от удара.

Но все оставалось неизменным, и она с ужасом обвела комнату взглядом… Нет, это лишь портрет Марселя, это он испугал ее. Да, она в будуаре Ирис. А Ирис? Лежит у софы, голова на краю, бледная, как белая лилия… Она умерла?

Зигрид в ужасе вскочила – в ужасе, несмотря на то что сама приказала ей не жить больше! Нет, Ирис была жива, в тишине отчетливо слышалось слабое дыхание, она лишь по чужой воле погрузилась в глубокий-глубокий искусственный сон.

Взгляд Зигрид остановился на маленьких настольных часах, стоявших на письменном столе, – она испугалась, что уже наступил вечер, но на самом деле не прошло еще и часа с того момента, как она вошла в комнату Ирис. Тем лучше.

С сомнением посмотрела она на спящую – следует ли довести эксперимент до конца? С опаской она огляделась еще раз. Нет, не под взглядом этих нарисованных глаз… Она боялась глаз Хохвальда, боялась, что тот откроет рот и заговорит с ней… Что скажет он? Убийственные слова.

«Разбужу ее», – думала она, косясь в сторону портрета и опускаясь на колени перед Ирис и снова возлагая руку на ее плечо.

Но Ирис…

Ирис нельзя жить. Ирис – это позорное пятно на ее и его именах! Что же ей делать с Ирис? Она не хотела становиться убийцей! Ни за что. Как она могла бы так осквернить свои руки! Так поступила мать Ирис, и чем дело кончилось?.. Но если внушить Ирис мысль о самоубийстве, кто сможет доказать, что это сделала она, что она убила? Ирис не должна знать, что эта мысль возникла не у нее, – верно, вот решение и найдено, осталось лишь осуществить его.

– Ирис, ты слышишь меня? – спросила Зигрид.

– Да.

– Я приказываю тебе забыть, что это я велела тебе считать твою жизнь отныне несовместимой со счастьем и честью твоего мужа. Забудешь?

– Забуду, – вздохнула Ирис, и выглядела она при этом как полуувядший цветок.

Но Зигрид давно перешла грань, на которой еще возможно отступить, где есть сострадание и человеческое сердце еще способно к живому движению.

– Проснись! – приказала она и слегка подула на Ирис.

Но это произошло не сразу, ей пришлось повторить, прежде чем Ирис открыла глаза и начала приходить в себя. Тогда Зигрид встала и тихонько выскользнула из ее комнаты, вернулась в свою и там уснула среди безумной круговерти мыслей, в центре которой она с триумфом стояла рука об руку с князем Хохвальдом.

«Он полюбит меня!» – рефреном звучало в ее мысленных экстатических песнях, и ей не приходило на ум, что ее душа уже запятнана кровью Ирис, ибо что еще требовалось? Вследствие ее желаний каинов знак уже запечатлелся на ней.

А Ирис?

Когда она очнулась, то все еще лежала на том же месте и лишь постепенно оказалась в состоянии собраться с мыслями. Что же произошло с того момента, как она вошла в комнату? У нее была Зигрид, она дала ей прочесть анонимное письмо, и Зигрид сказала, что все написанное правда, а потом… Потом Зигрид ушла. Точно! Она ушла. Больше ничего Ирис припомнить не могла: обсуждали они еще что-то? И что? Ничего. Да и что еще могло быть важно по сравнению с ужасным пониманием: все, что настрочил исподтишка тот трусливый писака, – правда.

Правда! Она, избалованная счастливица, счастливая жена благороднейшего мужчины, еще более счастливая мать прелестного ребенка, она – дочь преступницы, жизнь которой оборвалась под топором палача.

Такая ужасная, такая отвратительная, такая фантастическая идея, в нее почти невозможно поверить. И все же это правда?

Неловко – все тело у нее болело – Ирис поднялась, и первый же ее взгляд упал на письмо. Она подняла его и засунула в карман платья, со стоном вновь, еще раз открыла белый футляр и внимательно рассмотрела оба портрета. Значит, прекрасный женский образ в венке из белых роз в волосах – ее мать… Ах, когда этот портрет создавался, она еще простодушно украшала себя белыми розами, и ничто еще не запятнало ее чистую душу. Что сделало ее преступницей? Безумие? В сердце Ирис поднялось бесконечное сочувствие к этой бедной потерянной душе, и это сочувствие, слезы ребенка, горячие и быстро капавшие на защитное стекло над портретом, оттеснили тот оцепеняющий ужас, который неизменно охватывал ее при взгляде на этот образ… Возможно, ангел подхватил эти слезы и отнес к Божьему престолу, чтобы смыть ими присохшую к рукам несчастной кровь, кровь, которая здесь, на земле, нашла свое искупление, – но искупила ли она свою вину на небесах?

Но слезы не принесли Ирис облечения, ее сердце теперь разрывалось от новой мысли: как это перенесет Марсель? Хотя на этот вопрос она ответила себе сама: он, конечно, ничего не позволит ей заметить и ей не придется поплатиться за то, что он ощутит, совершив это открытие, поняв все произошедшее. Скрыть произошедшее от него даже не приходило ей в голову – это было бы несправедливо. Но что будет твориться в его душе, как ранит его ужасная мысль, что она, его жена, мать его сына и наследника, – дочь женщины, осужденной по закону, закончившей жизнь на эшафоте, имя которой опозорено, втоптано в грязь злыми, злыми лживыми языками, пером жадных до сенсаций газетных репортеров!

О, какая мука думать об этом!

И ему, Марселю, придется до конца жизни тащить на себе эти вериги, при случае и на его сына станут показывать пальцем и шептать: «Его мать – дочь той самой Марии Равенсберг… Ну, вы знаете!»

И его мир тоже заклеймит каиновым знаком.

А если бы ее больше не было, не исчезло бы это пятно из его жизни, из жизни Марселя?

«Да, – прозвучало в ней громко, – тебе нельзя больше жить, если ты его любишь. Ты должна освободить его от этого позорного пятна, ты должна смыть это бесчестье с его имени и из его жизни».

Ирис испугалась собственных мыслей, которые были так чужды ее натуре и так мало согласовались с характером ее супруга. У нее возникло глухое ощущение, что эти мысли исходят не от нее самой, – словно кто-то говорил это рядом с ней, близко к ее уху, говорил голосом, который казался ей знакомым…

Или она сама все это выдумала?

Запутавшись, Ирис закрыла глаза, и вот тут это произошло снова. Она поспешила к окну, подняла жалюзи, открыла створки и позволила устремиться в комнату жаркому летнему воздуху – с ним ворвалась и волна цветочных ароматов, но все напрасно: эта мысль снова пришла и, как ни старалась Ирис прогнать ее, думая о другом, возникала снова, и снова, и снова.

Охваченная безумным страхом, она поспешила в комнату сына и склонилась над сопящим прелестным малышом, впитывая его легкое дыхание, словно это ангельское дуновение призвано было ее спасти… но напрасно, и здесь в ее ушах пело и звучало: «Жизнь стала для тебя невозможной – ты должна умереть, чтобы избавить его от этого позора, которого он не может, не должен терпеть!»

Невыносимый ужас охватил Ирис – смертная мгла сгустилась, и она почувствовала ее холодное дыхание и безвольно ощутила ее неминуемое приближение, и в то же время ее сердце билось: «Жить! Жить! Я же не хочу умирать!»

Часы протекали в борьбе этих двух сил. Ее юное, здоровое, чистое сердце ни капли не сомневалось в чувствах мужа (ведь Ирис знала его так же хорошо, как саму себя) и лишь до смерти печалилось тем страданием, которое ей волей-неволей придется ему причинить, оно боролось с ее же рассудком – тот под каким-то необъяснимым нажимом требовал отчаяния и самоуничтожения, против чего восставала вся жизнерадостная натура молодой женщины. И все же она понимала, что проигрывает.

И сердце звучало все тише и слабее под напором неотступной мысли: «Ты должна умереть, тебе нельзя больше жить».

Неудивительно, что она впервые забыла свои обязанности хозяйки дома и, вновь отправив проснувшегося малыша гулять на свежем воздухе, вернулась в свою комнату и в мрачной задумчивости пропустила время чаепития! Мадам Кризопрас заняла ее место у чайной машины и оделила ароматным напитком Зигрид и профессора.

– Уж не заболела ли Ирис? – заметила слегка озабоченная мадам Ольга. – За ланчем она была сама не своя.

Зигрид пожала плечами, но не произнесла ни слова.

– Кстати, ты же заходила к ней днем – тебе не показалось, что она страдает? – спросила мадам Кризопрас бесхитростно.

– Я?.. Заходила днем? – как будто удивленно повторила Зигрид.

– Разве нет? – спросила старшая дама. – Да я и не знаю… Я просто спросила у Ратайчака, у себя ли все еще княгиня, и он сказал, что ему, мол, неизвестно и что графиня больше часа провела в будуаре у ее сиятельства…

– Этот Ратайчак сует свой нос в дела, которые никак его не касаются, я так считаю. Да это же чистый шпионаж! – раздраженно воскликнула Зигрид.

– О, оставь! – парировала мадам Кризопрас. – Ратайчак служит у моего брата больше двадцати лет и считает своим долгом знать, что происходит в доме, чтобы при необходимости всегда оказаться в нужном месте. Такого слугу сегодня днем с огнем не сыщешь, дражайший профессор! Зигрид, меня только удивляет, что ты спустя пару часов совершенно забыла о таком длительном визите к сестре, – добавила она простодушно.

Зигрид снова пожала плечами.

– Ну да, совершенно вылетело из головы, – подтвердила она. – Боже мой, это и не удивительно, в такую-то жару. И особенно когда так и не было сказано ничего интересного.

– Хм! – отреагировала вполне убежденно мадам Кризопрас, подавляя зевок.

Зигрид, на щеках которой рдели красные пятна и чье дыхание оставалось неровным, несмотря на заученно-вялый тон сказанного, взяла пирожное из серебряной чаши на чайном столе и подняла глаза.

– Боже мой, господин профессор, почему же вы не спускаете с меня глаз? – воскликнула она нервно и со злобой.

Доктор Глаухау тоже потянулся за пирожным.

– Ну, во-первых, допустим, это просто приятно, – сказал он, мило улыбаясь. – Во-вторых, вам же известна поговорка: и кошке не возбраняется смотреть на короля?

Зигрид презрительно скривила губы и бросила еще более презрительный взгляд на маленького профессора, который, наклонив голову, продолжал ласково на нее смотреть.

– Почему вы носите эти очки с круглыми линзами? – бесцеремонно спросила она. – Выпуклые круглые линзы? Это же выглядит как лягушачьи глаза!

– Однажды один студент на черной доске очень умело изобразил мой портрет и, обратным ходом по отношению к дарвиновской теории, в различных стадиях вывел из меня лягушку – дамы, это было замечательно нарисовано! Тем самым он доставил огромное удовольствие мне и другим тоже, и все же бедолага получил три дня карцера.

Славный профессор, казалось, был поглощен легкой болтовней, но при этом его решительно мучили угрызения совести из-за того, что он недостаточно позаботился об Ирис. Он доел свое пирожное и покинул дам, чтобы наверстать упущенное.

«Могу поспорить, у этой прекрасной белокурой бестии, Зигрид, рыльце в пушку, – размышлял он по пути. – Зачем она отпиралась, что была у сестры? Почему обзывала бедного Ратайчака шпионом? Зачем прикидывалась, что совершенно забыла о своем визите? Отчего вообще она так ненавидит дражайшее и милейшее ее сиятельство?»

– Ее сиятельство наверху, мой бесценный Ратайчак? – громко спросил он, так как встретил камердинера на лестнице.

– Так точно, господин профессор, – отрапортовал тот.

Профессору бросилось в глаза несколько озадаченное выражение его лица.

– Ну и что там? Ее сиятельство уж не больна ли? – спросил он серьезно.

– Не знаю, господин профессор, – ответил Ратайчак неуверенно. – Ее сиятельство очень бледная, к чаю, который я давеча отнес ей наверх, не притронулась. Обычно же от ее сиятельства только и слышишь «спасибо», да к этому «дорогой Ратайчак», и все с такой дружеской улыбкой. За малейшую услугу, честное слово, господин профессор!

– Могу представить, это вполне в ее духе, – кивнул он. – Ну и…

– Ее сиятельство совсем не обратила внимания, что я принес чай, не услышала, как я спросил указаний. И… господин профессор ведь не доктор!

– Не доктор. А в чем дело?

– Ну, у ее сиятельства такое лицо, будто у нее где-то что-то болит…

– Дорогой Ратайчак, я, к сожалению, не доктор, людей не лечу, – серьезно и с сердечным расположением ответил Глаухау, – но для порядка хотел бы на нее взглянуть.

Он кивнул и хотел идти дальше, но Ратайчак открыл рот, как будто хотел сказать что-то еще, и все же в нерешительности промолчал.

– Еще что-то, мой дорогой? – спросил профессор, от которого ничто не могло ускользнуть. – Может, вы хотели сказать, что ее сиятельство была не вполне здорова уже во время второго завтрака? Я тоже это заметил, – добавил он ободряюще.

– Так точно, господин профессор, и, наверное, потом ее сиятельству удалось бы немного успокоиться, но графиня Зигрид так долго пробыла у ее сиятельства… Я подумывал даже войти и спросить о какой-то поездке или что-нибудь в этом роде, потому что графиня Зигрид говорила очень громко и жестко, таким приказным тоном. Я не подслушивал, господин профессор… Тут все равно ничего не услышишь, из этих комнат, устланных коврами.

– Ну и? Вы вошли, дражайший мой Ратайчак?

Камердинер прочистил горло.

– Не посмел, – признался он. – Есть в графине Зигрид что-то такое… Она так надменно держится по отношению к нам, и это меня всегда так принижает, господин профессор, так как наши господа оба так дружелюбны и всегда относятся к нам по-людски, а не как к какой-то дубине…

– Так-так! Хм-хм! Ну и…

– И пока я так с собою судил да рядил, тут контесса Зигрид вышла, а я стоял шагах в десяти от двери, прямо перед ней, навытяжку, как на параде, рядом с напольными часами, но контесса меня, должно быть, вовсе и не заметила, так как даже не вздрогнула, когда проходила мимо, – белая как мел, и рот… словно ей хочется смеяться, но это был просто оскал, и глаза – такие горящие, такие жадные глаза. Она, верно, очень злилась на ее сиятельство!

– Так-так! Хм! Хм! – снова сказал профессор. – Что же, как я говорил, мне надо самому взглянуть. А вам ведь не составит труда тем временем запрячь тех мышасто-серых, так ведь? Надеюсь, ее сиятельство отправится со мной немного прокатиться!

Ратайчак с видимым облегчением поклонился, и профессор тут же постучал в дверь будуара Ирис.

Никакого ответа. Профессор постучал снова, а затем просто вошел. Ирис сидела в одном из глубоких кресел, рядом с ней был сервирован оставшийся нетронутым чайный стол, глаза устремлены в пустоту, черты болезненно искажены напряжением, как будто она изо всех сил прислушивается к чему-то, к какому-то голосу.

– С вашего разрешения, ваше сиятельство, – произнес профессор радостно и без необходимости громко захлопнул за собой дверь, благодаря чему и достиг желаемого – Ирис вышла из оцепенения.

– О… Я что-то должна?.. – спросила она, с трудом собираясь с мыслями.

– Да что там, думаю, да, – ответил доктор Глаухау. – Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Вот что я имею в виду в данном случае: если ее сиятельство не приходит потчевать нас чаем, тогда пойду я что-нибудь ей доставлю. Позволите?

– О да…

Ирис с усилием поднялась и начала бесцельно суетиться у стола с чаем.

– То есть… Если ваше дражайшее сиятельство не вполне хорошо себя чувствует… – запротестовал было доктор Глаухау, и так как не получил ответа, то без лишних слов уселся напротив Ирис, изучая ее бледное лицо сквозь круглые линзы очков. – Ну, – сказал он после паузы, осмотревшись, – если бы мне когда-то пришлось изобразить так называемый сказочный дворец, то я описал бы этот прелестный покой. Розовый и серебро – можно ли выдумать что-то более нежное? И я посреди всего этого! Определенно, и я становлюсь все краше, уже и сам ощущаю себя розово-красным!

Легкая улыбка, как бледная тень, невольно промелькнула на губах Ирис, но остро наблюдательный профессор ее все же приметил.

– Нет, без обмана, здесь и правда чувствуешь, как растут крылья, – продолжил он, – у меня уже почесываются лопатки, и это не какой-нибудь прозаический зуд, боже упаси: перья хотели бы пробуравить жакет, что не очень-то меня радует, ведь я еще даже не полностью оплатил портному новый костюм.

– Не полностью? – переспросила Ирис безучастно.

– Не полностью, он явился ровно в тот момент, когда я уезжал, – я имею в виду портного с костюмом, и тут я ему и говорю: «Будьте добры, дождитесь моего возвращения». Он ответил «да» и ушел, но открыткой я уже дал ему знать, что брюки коротковаты. Подобные недостатки здесь, в этом розовом пространстве, так сказать, испаряются. Вероятно, все это придумал мой дорогой князь Хохвальд?

– Да, – сказала Ирис прочувствованно. – Все, что радует здесь глаз, – знак его любви.

Голос ее дрогнул, и она поспешно отвернулась.

– Я не могу его винить, – убежденно сказал профессор. – Видите ли, любезнейшая княгиня, мой дорогой друг, ваш супруг, он, так сказать, только после Иванова дня[274] сделал то, чем я и вовсе пренебрег: посватался и женился. Он зрелый мужчина на пике жизни. Если уж такой человек делает предложение, значит, его чувство обладает такой прочностью и силой, которых напрасно было бы искать у юноши. И если столь зрелый мужчина обнаруживает то, что мой дорогой друг Хохвальд нашел в вас, – как же счастлив он превозносить это! Только вы не должны его беспокоить и выглядеть такой бледной.

– Ничего страшного. Я просто получила одно неприятное известие, – запинаясь, проговорила Ирис со слезами в голосе.

– С каждым это порой случается, для того плохие новости и существуют на свете, – ответил профессор неторопливо. – Кроме того, за версту видно: что-то произошло. Но не будет же это стоить вам жизни, дражайшее ваше сиятельство, и когда самый ваш любимый вернется, все снова наладится.

Ирис быстро подняла на него глаза.

– О, я тоже так думаю! – воскликнула она с надеждой, но сразу после снова погрузилась в апатию. – Но этому нельзя произойти, – прошептала она.

Слух профессора Глаухау при необходимости становился острым, как у лисицы. Его студенты неизменно утверждали, что он слышит, как мошка чихает.

– Мне ничего другого не остается, – продолжил он, не обращая внимание на услышанное, – как устроить вам так называемый нагоняй, ваше наисиятельнейшее сиятельство. Если человек, так сказать, испытал нервное потрясение, то, пожалуй, разумно ненадолго предаться горестным размышлениям. Если же у человека – как у вас – имеются муж и дитя, подобное херувимчику, хорошо бы дождаться, пока вернется супруг, и рассказать ему обо всем, а если уж дело настолько чувствительное, что человек выглядит белым, как творог с тмином на воскресном рынке, то лучше бы прилечь и как следует отдохнуть, вместо того чтобы часами болтать с графиней-сестрицей!

Ирис насторожилась – именно этого доктор Глаухау и добивался.

– Часами? – вяло улыбнулась она. – Зигрид и десяти минут не пробыла сегодня в моей комнате.

– Ну да, в разговорах о том о сем время пролетает незаметно.

Ирис покачала головой.

– Вы ошибаетесь, дорогой профессор. Зигрид случайно ко мне заглянула, я задала ей один вопрос, на который она мне очень даже коротко ответила и потом сразу ушла, так мне кажется.

– Как вам кажется, – повторил доктор, дружески кивнув ей. – Вот я и говорю – в приятной беседе время бежит неизвестно куда!

– В приятной – конечно, – мечтательно проговорила Ирис.

– Да, она опять была все такой же несносной? – спросил профессор с участием. – Послушайте, дорогушенька ваше сиятельство, это и впрямь неприятное свойство вашей сестрицы графини! Хм! Хм! Люди, которые тут проходили мимо вашей двери, говорят, она снова порядочно бранилась!

– Зигрид? – удивилась Ирис. – Я должна была бы это заметить!

Профессор и молодая женщина несколько секунд смотрели друг другу в глаза, однако если взгляд первого за стеклами очков ничуть не потерял остроты (скорее наоборот), то глаза Ирис, обычно ясные и радостные, вскоре словно опять заволокла пелена: обычно обращенные навстречу миру, вперед, теперь, казалось, они смотрели внутрь; внимательный наблюдатель при этом не мог не заметить некоторую принужденность, появившуюся в чертах Ирис, как будто она против собственной воли, под давлением прислушивалась к чьим-то словам.

– Кто-то говорит с вами, дорогая княгиня? – спросил профессор некоторое время спустя.

Ирис кивнула.

– Да, да, – шепнула она с застывшим, страшно сосредоточенным взглядом. – Я знаю этот голос, но не помню, кому он принадлежит. Я думаю, думаю, ломаю голову – и не могу вспомнить имя…

– Да-да, именно так, – подтвердил доктор Глаухау, как будто такие душевные состояния – совершенно обычное дело. И тем же тоном продолжил: – И что же говорит этот голос?

Снова боль исказила прекрасные черты Ирис.

– Мне нельзя об этом говорить, – простонала она, теряя голос.

Профессор поднялся и сжал обе ее тонкие прозрачные ручки в свои загорелых, короткопалых и толстых кулаках.

– Ваше сиятельство, у меня есть к вам одна действительно большая и нескромная просьба, – произнес он, склонив голову набок, как бульдог-попрошайка.

– Да? – спросила Ирис и попыталась улыбнуться.

– Видите ли, дражайшее ваше сиятельство, – у меня тоже череп гудит от жары, а мне не особенно нравится бегать, ленив я для этого, но, если бы вы оказали мне честь и мы вдвоем немножко прокатились бы, это пошло бы нам обоим на пользу… Проветрим чердачки, так сказать. Ну, как вам такое предложение?

– Да, ах да, с удовольствием! – обрадовалась Ирис, вскочила и глубоко вздохнула. – Прекрасная идея, мне наверняка станет получше и удастся прогнать эти ужасные мысли, которые ходят и ходят по кругу. Сейчас же велю запрягать…

– Я уже взял на себя смелость отдать распоряжение, – улыбнулся профессор Глаухау. – Так что же, в лес, подышим озоном и кислородом, правда ведь?

Ирис кивнула и без лишних слов взяла профессора под руку, и так, бок о бок, они спустились в холл, где у вешалки она надела на голову легкую шляпу и натянула на руки пару толстых кожаных перчаток. Ратайчак, давно ожидавший сигнала, велел подавать легкий двухместный экипаж, запряженный мышасто-серыми, и, когда Ирис уже заняла свое место на высоком сиденье и взяла в руки поводья, а профессор не без труда взбирался с другой стороны, в дверях появилась Зигрид.

– Ты собралась уехать? – коротко спросила она.

Ирис кивнула, одновременно успокаивая лошадей, которые в нетерпении перебирали ногами.

– Какая глупость, ты же плохо себя чувствуешь! – вскричала Зигрид яростно. – Будь благоразумна, Ирис, ступай обратно в свою комнату!

– И куда поедем? – сказал побагровевший профессор, наконец своими короткими конечностями одолевший подъем на высокое сиденье. – Сердце, печень и легкие жаждут лесного озона. Не правда ли, ваше сиятельство?

Но Ирис не ответила, а Зигрид подошла вплотную к экипажу.

– Спускайся, Ирис, – приказала она, глядя прямо на сестру, у которой в лице не осталось ни кровинки. – Ты больна, тебе нельзя выходить из дома. Ты останешься там лежать, и я прослежу, чтобы никто тебя не беспокоил! Идем!

– Да, – чужим голосом ответила Ирис и выпустила из рук поводья.

Однако их с быстротой молнии подхватил профессор и присвистнул – совсем неспортивно, но очень вразумительно для лошадей, которые тут же пришли в движение, и легкая повозка понеслась по гравийной дорожке парка в сторону леса.

Ирис сделала движение, будто хочет спрыгнуть на полном ходу, но профессор Глаухау сунул ей в руки поводья.

– Давайте-ка снова править лошадьми, – буркнул он сухо. – Что бы ни происходило, всегда пустите лошадок рысцой, и это будет чрезвычайно хорошо! По правде говоря, вы побелели как скатерть. Послушайте, мне кажется, эта драгоценная сестрица-графиня оказывает на вас очень нездоровое влияние…

Ирис начала дышать глубже, а раззадорившиеся лошади, не чувствуя узды, бежали все быстрее. Однако стремительное движение привело Ирис в себя – легкий румянец появился у нее на щеках, твердой рукой она взялась за поводья и заставила мышасто-серых умерить шаг.

– Как здесь хорошо, – произнесла она, глубоко дыша, когда они въехали под сень деревьев.

– Ладно, я тоже так думаю, – поддакнул профессор, снимая шляпу. – А теперь давайте выложим карты на стол, дорогушенька ваше сиятельство, – сказал он ободряюще. – Что произошло? В чем дело?

Но Ирис лишь покачала головой.

– Оставьте это, – попросила она мило. – Я знаю, вы хотите как лучше, но я… Я ничего не могу сказать. Это просто плохая новость, которую я получила, и…

– И еще контесса Зигрид помогла, подбросила в адский огонь дровишек, – сухо добавил профессор.

Ирис ошеломленно взглянула на него.

– Да нет же… Что только у вас с Зигрид? – спросила она. – Я говорила уже, что она пробыла у меня едва ли десять минут, что мы только кратко… Мне трудно сказать, насколько кратко, затронули тему, которая меня занимает.

– А как быть с тем голосом, который вы слышите? – бросил он кратко и резко.

– С голосом? При чем тут Зигрид? – пробормотала Ирис апатично.

– Ну, я просто подумал – может, это голос графини Зигрид, – с нажимом сказал профессор.

Ошеломленная Ирис подняла глаза, а потом покачала головой.

– О нет, – возразила она механически. – Зигрид не смогла бы произнести такие ужасные вещи…

Профессор промолчал, и дальше они ехали молча.

Но на перекрестке, когда Ирис собралась продолжить путь по прямой, он воскликнул:

– Налево, ваше сиятельство, налево!

– Но мы же тогда окажемся у железнодорожной станции?

– Именно так – мне надо кое-то уточнить на почте…

– О, тогда конечно!

И Ирис направила лошадей по левой дорожке.

Перед зданием железнодорожной станции, где располагались также почта и телеграф, профессор слез с коляски и немедленно исчез внутри – однако почтовое отделение он оставил без внимания и поспешил в телеграфное бюро, где расположился за столом, взял бланк депеши и после краткого размышления написал:

Отправив телеграмму, профессор вернулся к экипажу и вместе с прелестной хозяйкой они отправились обратно в Хохвальд. По пути он болтал о том о сем, однако, казалось, ничто не могло особенно заинтересовать Ирис. По мере приближения к замку она становилась все более безучастной, а ее ответы – все более бессвязными. Когда они подъехали к порталу, Ратайчак тут же ударил в тамтам – третий раз, как сообщила мадам Кризопрас, возившая в коляске перед дворцом маленького Зигфрида.

Ирис не стала переодеваться к столу, она лишь слегка пригладила светлые волосы первенца, который, хотя уже и устал, шумно возликовал на своем непонятном языке. Однако даже в простом, надетом еще утром темно-синем платье из кретона[275] она выглядела куда прекраснее Зигрид, которая явилась к столу в изысканном белом одеянии, с полумесяцем из рубинов в высокой пышной прическе – камни сверкали кроваво-красным демоническим блеском, отчего Ирис слегка поежилась.

Она оставалась тихой, апатичной и едва ли сказала за столом десять слов под острым наблюдением со стороны Зигрид, которая почти не спускала с нее глаз, несмотря на то что было очевидно, как Ирис неуютно, так страдает она под этим взглядом. Мадам Кризопрас, естественно, ничего не заметила: она предписала Ирис против ее «мигрени», как она это называла, в беспристрастном порядке гомеопатические аконит, пульсатиллу и белладонну, а также аллопатические, такие как антипирин, летофенин, антинервин, фенацетин и так далее, не забывая сокрушаться по поводу жары. Профессор ел и пил за троих, рассказывая при этом всевозможные были и небылицы, шел от турецкого султана к ночному сторожу[276] и, казалось, как гость полностью был поглощен одной задачей – воздать должное хозяевам дома великолепным аппетитом и занимательной беседой. И тем не менее он видел беспокойство, терзавшее Ирис, замечал душевную муку в ее чертах, видел и холодный, мерцающий взгляд Зигрид, горящие красным рубины в ее волосах, блеск которых, казалось, заворожил Ирис, и непрестанно твердил себе: «Слава богу, что я дал телеграмму. Уже завтра утром он должен быть здесь. Только бы пережить эту ночь!»

Да, эта ночь! Наступающая тьма невыразимо страшила Ирис, так страшила, что она распорядилась перенести к себе в спальню кроватку сына и заперлась вместе со своим уснувшим сокровищем, когда больше не нашлось повода оставаться у мадам Кризопрас, мучительно подавлявшей зевоту. Ирис тщательно исследовала каждый уголок, со страхом, что вот-вот перед ней выскочит голова Зигрид, и облегченно вздохнула, убедившись, что она одна и надежно защищена от любого вторжения, одна – со спящим ребенком, который посапывает так спокойно, так мирно…

Со стоном Ирис опустилась рядом с маленькой кроваткой, и теперь для несчастной началась ночь, жестокие душевные муки которой не в силах описать ни одно перо.

Молодая женщина боролась и боролась со звучащим внутри нее голосом, который приказывал ей считать жизнь невыносимой и несовместимой с ее долгом по отношению к супругу, боролась с чужой волей, более сильной, чем ее собственная, все долгие и томительные ночные часы и с такой отвагой, которой никто не мог бы угадать за ее нежной внешностью, но все же проиграла…

«Только он, он один мог бы спасти меня, – всхлипывала она в подушку, – только он мог бы избавить меня от этого ужасного наваждения, только он одолел бы этот убийственный голос во мне… А его со мной нет!»

И во всех этих душевных муках Ирис казалось, будто ледяной ужас прокрался в ее сердце, будто там, за дверью, пара горящих глаз следит за ней сквозь замочную скважину, и иногда ей слышался доносящийся снаружи шорох одежды…

А когда начало светать, страх поднялся в несчастной, сердце ее забилось дико, порывисто, и тогда она восстала против этой чужой воли – это были последние бессильные конвульсии обреченной на смерть. Страшная, невыносимая пустота окружила ее… О, если бы с ней заговорило хоть одно живое существо, хоть одно! Сейчас она обрадовалась бы даже частому раньше сновидению с казненной матерью, держащей в руке длинные, пепельного оттенка светлые волосы, с немым ртом и говорящими глазами, но и ее дух, так часто оказывавшийся рядом, тоже покинул Ирис, покинул, как и сам Бог, к которому она взывала и хотела молиться, но не находила слов с тех пор, как голос велел ей умереть.

Предрассветные сумерки сменил опаловый рассвет, первые голоса – единичные преждевременные трели птиц – возвестили росисто-свежее начало дня, вдалеке прокукарекал петух, и с пронзительными криками из леса в сторону моря устремилась стая снежно-белых чаек. Из нее выбилась одна птица, неугомонно, беспокойно покружилась у самой земли над зеленью газонов перед замком и снова с пронзительным криком взмыла вверх, к окну, за которым стояла Ирис, в мгновение ока опустилась на карниз, уставилась на молодую женщину круглыми странными глазами, вновь расправила белые крылья и полетела дальше – к морю…

Тогда Ирис отвернулась и кивнула в сторону двери, к которой ее как будто тянуло какими-то чарами.

– Да, – сказала она громко, но изменившимся голосом, мечтательно, словно лунатичка. – Да, сейчас самое время. Оставь, я хочу сделать это сегодня. Прямо сейчас. Оставь. Оставь меня в покое в этот час… Довольно!

И неверными шажками, как слепая, широко открыв усталые глаза, она подошла к кроватке сына и взяла на руки малыша, укутанного в кружевное одеяльце с шелковой подбивкой, не разбудив. С ребенком на руках Ирис шагнула к этой ужасной двери, отперла ее и вышла в коридор. Она была уже по ту сторону земных впечатлений, иначе заметила бы, как серая фигура метнулась в ближайшую оконную нишу и укрылась за занавеской…

Ирис же ничего больше не видела. Она шла все дальше, спустилась по лестнице и открыла дверь на морскую террасу; выходя, не заметила свежего резкого утреннего ветра, который дул с моря навстречу ей и под которым содрогнулся спящий ребенок. Она не чувствовала, как обжигающее крепкое дуновение отбросило с ее лба спутанные волосы, не видела, как пурпурный отблеск на воде возвестил скорый восход солнца, она больше не слышала крики чаек, кружащихся над легкими волнами, не слышала шороха колес на гравийных дорожках со стороны сада…

– Во время прилива над водой шесть ступеней, еще четыре ниже… – бормотала она с безумным взглядом, открывая железную решетку, которая отделяла террасу от спуска к воде. – Одна, две, три… четыре… пять…

Ирис содрогнулась, ибо ее легкие домашние туфли уже промокли – должно быть, сегодня вода поднялась выше.

– Шесть, – теперь она стояла по щиколотку в воде. – Еще четыре ступени и еще один шаг – в смерть и вечность…

Она крепче прижала к себе ребенка.

– Одна. Две. – Легко колеблющиеся волны доходили теперь уже почти до ее колен, легкое белое платье, которое она надела вчера вечером, полностью намокло и отяжелело. Ирис содрогнулась до самой глубины души – расширившимися глазами она с отчаянием смотрела на бесконечную поверхность воды, на любимое Северное море, которое вот-вот станет ее могилой, мерцающее и дрожащее под первыми лучами божественного света, на солнце, которое победоносно всходило на востоке, великолепное сияющее солнце, которого ей больше никогда не увидеть.

– Почему же, почему мы должны умереть, Зигфрид? – всхлипнула она и изменившимся голосом произнесла: – Три!

Однако еще до того, как ее нога нащупала предпоследнюю ступень, отделяющую ее время от вечности, две сильные руки обхватили ее и ребенка и подняли ввысь…

Ослепительный свет залил все вокруг: солнце взошло и заиграло миллиардами отражений на поверхности воды, пение и грохот донеслись до ушей Ирис, почти шторм, сквозь этот шум она смогла расслышать свое имя, произнесенное таким любимым, любимым голосом, потом как будто заплакал ребенок, а потом все погрузилось для нее в глубокую, глубокую ночь, так что ей пришлось закрыть больные глаза…

Очнувшись, Ирис обнаружила, что лежит на садовом диване в зале перед морской террасой, Марсель Хохвальд крепко обнимает ее, перед ней стоит профессор Глаухау в желто-зеленом полосатом купальном костюме и, словно опытная няня, держит на руках маленького Зигфрида, а Ратайчак, у которого все лицо залито слезами, пытается влить ей в рот крепкую пряную жидкость.

– Еще одна ступень – последняя! – закричала Ирис. – Марсель, я же должна умереть?

– Нет, моя милая, – успокоил ее Хохвальд, едва совладав с голосом. – Боже мой, опоздай я всего на секунду, не проснись вы, Глаухау, вовремя!

– Да-да, – пробормотал тот странно прерывающимся голосом, укачивая ребенка.

– А я-то все проспал! Я-то не проснулся! – причитал Ратайчак.

Невероятным усилием воли князь Хохвальд взял себя в руки.

– Она жива, – проговорил он просто, – давайте поднимемся наверх, прежде чем кто-то что-то заметит. К чему нам переполох? Ратайчак, помоги… Профессор, вы несите ребенка. Идем!

Без шума, быстро и целеустремленно странная процессия вернулась тем же путем, который Ирис проделала едва ли двадцать минут назад. В замке все спали – только Ратайчак услышал, как подъехал съемный автомобиль. Профессору же не спалось, и он решил искупаться, уверенный, что на морской террасе никого не встретит, и потому был чрезвычайно удивлен, обнаружив дверь открытой. А потом он увидел Ирис, которая начала спускаться по ступеням, и одновременно услышал, как открывают дверь князю Хохвальду. И профессора порой теряют голову… Вот так и вышло, что вместо того, чтобы остановить Ирис, профессор кинулся сперва навстречу князю и потащил его на террасу – потому они едва не опоздали.

«Никогда этого не забуду», – думал ученый потрясенно, шагая с ребенком на руках вслед за Хохвальдом, который, поддерживаемый Ратайчаком, нес свою жену. Прежде всего они уложили Ирис в ее насквозь промокшем до колен платье на кушетку, и Хохвальд попытался отправиться за сухой одеждой, но Ирис обхватила его за шею руками и закричала, именем Господа умоляя не покидать ее.

– Когда ты со мной, голоса нет, – всхлипывала она, и хотя Хохвальд не очень понял, о чем она говорит, тем не менее охотно исполнил ее просьбу.

Так что Ратайчаку пришлось разбудить горничную (к слову, много времени это не заняло), чтобы освободить Ирис от мокрой одежды и отвести ее в постель, Марсель тут же занял место рядом, взяв руку Ирис в свою. Некоторое время бедняжка горячечно металась, а затем уснула в полном изнеможении, и только тогда князь рискнул тихонько отойти от ее ложа, чтобы поговорить с профессором. Тот в соседней комнате все еще укачивал дитя и при нарастающем свете дня все больше осознавал стесняющую его недостаточность костюма, однако, несмотря на это, пренебрегая всеми приличиями, свой пост не покидал. Впрочем, стоило Хохвальду выпустить руку Ирис, как она тут же запаниковала и хотела встать с кровати, так что князю пришлось приложить большие усилия, чтобы ее от этого отговорить.

– Останься со мной, останься со мной, – молила она. – Если ты меня не удержишь, мне придется умереть…

– Нет же, Ирис, любимая, нет – разве ты не знаешь, что необходима мне для счастья? Оставь наконец эту ужасную мысль…

– Держи меня за руку, – стонала она. – Твоя воля сильнее, чем та, другая, которая заставляет меня умереть. И если ты не останешься со мной, меня ждет холодная, ужасная, безжалостная смерть!

«Великий Боже, что же здесь произошло?» – думал Хохвальд потрясенно: он начал подозревать в своей жене душевную болезнь.

Однако он выполнил ее просьбу: опустился на краешек кровати и крепко держал обе ее руки в своих ладонях, и она снова в изнеможении заснула.

Горничная между тем привела нянечку, и вместе с ней они перенесли колыбель обратно в детскую, и Зигфрид как ни в чем не бывало продолжил сопеть дальше, словно и не был на волосок от гибели в морской пучине. Вчера Ирис не впустила горничную, даже чтобы переодеться, потому та сейчас закрыла жалюзи в спальне и немного прибралась в ней, достав при этом из кармана синего кретонового платья Ирис носовой платок, миниатюрную связку ключей и письмо, выложила все на ночной столик и тихо удалилась, в то время как Марсель оберегал сон жены и пытался осмыслить ошеломляющие впечатления за последние полчаса. Тут его взгляд упал на письмо, которое горничная оставила на ночном столике, и он тихонько высвободил правую руку, взял сложенную в несколько раз бумагу и с трудом, в зеленоватом полумраке, прочитал это предательское письмо, письмо Урии, опознанное Зигрид как послание Спини.

Так вот в чем дело!

Хохвальд не мог поступить иначе – он должен был обнять спящую и покрыть горячими поцелуями ее губы, лоб и щеки, при этом у него текли слезы, они падали на милое лицо, и он ничуть их не стыдился, не мог им противиться, и под этими слезами на прекрасное лицо спящей снизошел мир, а напряжение постепенно исчезло…

Но наряду со слезами глубочайшего, потрясшего его сопереживания, в сердце Марселя Хохвальда поднялся и священный, пламенный гнев на существо, грубой рукой сорвавшее покровы с безгрешного бытия юной женщины, которую вплоть до сего часа любовь оберегала от горького плода познания. Кто сделал это так жестоко, так бесчувственно? То мелодраматическое обвинение против него самого… Оно распадалось в прах перед другими, он едва думал о нем, но рука, готовая смахнуть цветочную пыльцу с безупречных, блистающих крыльев этой души… Разве заслуживал такой человек чего-нибудь, кроме адского огня? И его сердце содрогнулось от низости, которую он счел причиной почти необъяснимого состояния Ирис, ибо что еще могло толкнуть ее – чистую, этически и религиозно безупречную – на ужасное, греховное деяние самоуничтожения и захватить с собой в это путешествие ребенка, ее собственную плоть и кровь, частичку и ее, и его, ведь с христианской точки зрения это обрекало душу на вечное проклятие!

Пока Хохвальд с болью и гневом размышлял об озарении, которое письмо пролило на поступок Ирис, дверь тихо открылась и там нарисовалась фигура профессора, теперь полностью одетого, – он с огромной осторожностью нес маленький, плотно уставленный поднос с завтраком и, ничего не сказав, опустился с ним на низкую скамеечку перед Хохвальдом.

– Спит дорогой наш прекрасный ангелок? – прошептал он, задержав дыхание. – Не хотелось бы тогда ее потревожить, мой дорогой князь! Но я принес вам кое-что перекусить. Давайте – вы же всю ночь ехали, думаю, и со сном у вас не задалось после получения моей депеши. А потом этот ужас… Я до сих пор еще не вполне пришел в себя. Вот, выпейте чашечку горячего кофе, вам станет получше. Славный Ратайчак не знал, как его вам доставить, и я взял это на себя. Человек же должен питаться, если хочет укрепить себя и остаться на высоте, так что налетайте, дражайший Хохвальд! Если бы это не прозвучало как дурная шутка, я сказал бы: располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Ибо на вашем месте я тоже ни на миг не покинул бы дражайшую супругу. Ни на минуту!

Пока профессор шептал, Хохвальд, по-прежнему оставив правую ладонь в руках Ирис, левой поспешно придвинул к себе завтрак, с благодарностью приняв заботы профессора.

– Отчего же? – спросил он в ответ на последнее замечание Глаухау.

– Я имел в виду лишь сказанное. Уже вчера мне казалось, что она в высшей степени утратила душевное равновесие, – ответил маленький ученый.

– Мне известна причина, профессор, – прошептал Хохвальд в ответ. – Анонимное письмо, к сожалению, открыло моей жене правду, которую доселе, чтобы не ранить душу Ирис, заботливо от нее скрывали. Какая низость!

– Так я и думал! – воскликнул профессор громче, чем хотел. – И кто же бесценный автор?

Князь Хохвальд лишь пожал плечами.

– Думаю, что Спини, – сказал он, поколебавшись.

Профессор некоторое время посидел в размышлениях.

– Дорогой князь, не хотели бы мы на всякий случай проконсультироваться с доктором? – робко предложил он. – Я имею в виду, не из-за небольшого погружения в воду, но вдруг тут имеет место мозговая лихорадка от возбуждения…

Хохвальд испугался – об этом он не подумал.

– Благодарю вас, профессор. Разумеется, следует тотчас послать за врачом. Не отдадите ли за меня нужные распоряжения Ратайчаку?

– Как раз сейчас запрягают, – гордо ответил профессор. – И, если вы не против, я тоже поеду, все равно я пока слишком взволнован, чтобы работать… Нет!.. И потом, я попутно могу сразу сообщить санитарному советнику[277] о том, что наблюдал, – вы не против?

– Ничуть не против! – произнес Хохвальд с благодарностью. – Поезжайте, дорогой верный друг!

И доктор Глаухау тихо удалился. Но потом появился вновь и кашлянул.

– Имею, так сказать, постскриптум, – прошептал он. – Это, так сказать, только мое мнение. Было бы хорошо… Впредь не оставляйте наедине с вашей супругой графиню. Названная юная дама имеет поистине инфернальный, так сказать, темперамент. Такой темперамент на деле может многомерно усилить страх перед браком. Прощаюсь на время. И если этот милый ангел проснется, передайте ей наилучшие мои пожелания!

И с этим доктор Глаухау исчез, заставив князя призадуматься и насторожиться. Зигрид, снова Зигрид! Выходит, Саша была права, когда впрямую заявила, что Зигрид своими настроениями просто издевается над сестрой?

– Что ж, положим этому конец, основательно и энергично, – пообещал он себе. – Теперь Ирис все знает, и вмешательство с моей стороны не до такой степени заденет ее родственные чувства!..

Ирис продолжала спать, неподвижно, дыша едва слышно, но Хохвальду казалось, что это состояние – результат лишь глубочайшего душевного истощения, скорее потеря сознания, нежели сон. В этот раз, когда он высвободил свою руку, она не вскрикнула, но все же на ее бледном лице появилось выражение глубочайшей муки и горькой боли, сменившееся таким беспредельным ужасом, что больше он этот опыт повторять не решился. Когда он клал руку ей на лоб, она как будто расслаблялась и на губах появлялась тень ее обычной милой улыбки.

Около восьми утра дверь тихо открылась, и Зигрид проскользнула в комнату – в тот же миг Ирис слегка застонала и начала беспокойно метаться.

– Говорят, Ирис заболела, – шепнула Зигрид.

– Кажется, так, – сухо, не поздоровавшись, ответил князь, позаботившись лишь о том, чтобы погладить белые руки, беспокойно шарившие по одеялу.

– И как она?..

Хохвальд пожал плечами.

– Ты приехал совсем неожиданно? – спросила Зигрид, помолчав.

– Да.

– Ты же телеграфировал, что будешь только сегодня к вечеру, иначе не управишься с делами…

– Не совсем так. Я выехал, так как получил телеграмму от профессора Глаухау, – объяснил он.

Зигрид в недоумении отступила.

– Профессора Глаухау? – удивленно повторила она.

– Да. Он вчера заметил в Ирис большие перемены и вызвал меня. Надеюсь, не слишком поздно.

– О, Марсель! – воскликнула Зигрид и с усмешкой добавила: – Какой же этот профессор мудрый. Как же это он углядел то, что ни твоя сестра, ни я не заметили?

– Хвала Богу, что заметил, – последовал краткий ответ.

Она опустила глаза.

– Да, следует его поблагодарить, – шепнула она и добавила: – Я слышала, что послали за доктором, могу ли я до его прихода здесь чем-то помочь?

– Благодарю, нет, – ответил Хохвальд, и Зигрид развернулась к двери.

И тут его внезапно озарило.

– Зигрид! – окликнул он ее.

– Да? – обернулась она.

– Тебе известно, что Ирис вчера получила анонимное письмо, в котором… в котором было открыто ее происхождение? – сказал он, наблюдая за посетительницей настолько пристально, насколько это было возможно в затемненной комнате.

– Да, – сказала она после недолгого колебания. – Ирис сама показала мне это письмо и спросила, правдивы ли содержащиеся в нем сведения…

– И?..

– Да, разве можно было отрицать? – ответила Зигрид, впившись взглядом в князя.

– Это было бы милосердно, – проговорил он после короткой паузы. – Но, возможно, ты и сама была ошарашена…

– Я просто в ужас пришла, – поторопилась заверить его Зигрид, воспользовавшись великодушно построенным мостом.

– И кто, по твоему мнению, эту подлость сделал?

– Спини, – не колеблясь, ответила она.

Князь Хохвальд кивнул с серьезным выражением лица. Потом проговорил не без горечи:

– И тем не менее ни ты, ни моя сестра не заметили, что с Ирис не все в порядке?!

Зигрид поджала губы.

– Волнения она не выказывала… – выдохнула она с трудом.

– Охотно верю, – последовал спокойный ответ.

С этим князь отвернулся и склонился к непрерывно и тихо стонавшей Ирис, и Зигрид восприняла это как знак, что она может уйти.

Снаружи, в коридоре, у нее вдруг закружилась голова, и, чтобы устоять, ей пришлось даже схватиться за дверной косяк.

Наконец, она пошла – неровными, неуверенными шагами, как идет человек после долгой и тяжелой ночной вахты, и Ирис внутри снова затихла…

Минула еще пара часов, в течение которых Хохвальд старательно отражал «визит к больной» со стороны своей сестры, – она с порога рассказала ему, что вынуждена еще сегодня уехать в Англию, чтобы успеть с леди Икс на flower show[278] в Игрек, так как леди Зет там будет выставлять свои орхидеи «and everybody, including Royalty was going to see those delightful Orchids!»[279] И эта выставка начнется на три дня раньше, а милая Ирис ведь скоро поправится, не так ли?

Мадам Кризопрас настолько была увлечена этой flower exhibition, что едва ли вполуха выслушала сообщение о том, что Борис и Фуксия по обоюдному согласию отправились к тетушке Укачиной в Царское Село…

В тот момент Хохвальд не был расположен делиться подробностями и мог лишь вместе с сестрой надеяться, что Ирис быстро пойдет на поправку.

– Я бы тогда села на ночной поезд, а завтра утром в Остенде – на корабль, – сказала деловито мадам Кризопрас, не выпуская из рук «милое» письмо от леди Икс на толстейшей cream-Note-Paper[280].

Вскоре после этого в затемненную комнату вновь проскользнула Зигрид.

– Ты же устал после поездки – не могу ли я тебя подменить, чтобы ты немного отдохнул? – спросила она ласково.

– Нет, – коротко ответил князь Хохвальд, ибо Ирис снова начала беспокойно метаться, и, чтобы успокоить ее, он положил руку ей на лоб.

Это краткое «нет» так раздражило Зигрид, что она совершенно вышла из своей роли.

– Прозвучало так, будто ты опасаешься, что я могу ей навредить, – выпалила она, не подумав.

– Убереги тебя Бог от того, чтобы я этого опасался, – ответил он так серьезно, что она, побледнев, отступила.

– Звучит почти как угроза… – начала было она, но не договорила, так что он ничего не разобрал.

Однако Хохвальд тут же пожалел о своей горячности, которая плохо уживалась с долгом гостеприимного хозяина дома. Поэтому он почти сразу повернулся к Зигрид и вымолвил просто:

– Извини, ты же, наверное, понимаешь, насколько мне не по себе.

– О да, да. Потому давай я с ней посижу! Как только придет врач, я тут же позову тебя! – горячо воскликнула Зигрид.

Однако князь Хохвальд покачал головой. Предупреждение профессора было очень осторожным, но Хохвальд не упускал его из виду, так же как не игнорировал собственную антипатию к Зигрид. И даже если бы он и был склонен принять столь естественное предложение Зигрид и на короткое время позволить ей присматривать за больной, то это колебание оказалось бы недолгим, ибо Ирис все решила сама.

– Не Зигрид, не Зигрид! – яростно восклицала она во сне. – Не позволяй Зигрид входить ко мне!

Хохвальд нежно провел рукой по лбу Ирис, и это ее успокоило. Но так как позади него не было никакого движения, он повернулся и пристально посмотрел на застывшую Зигрид.

– Почему Ирис боится тебя? – с подозрением задал он вопрос.

Но Зигрид уже совладала с собой.

– Она говорит как в жару, – произнесла она озабоченным тоном.

Хохвальд покачал головой.

– Температура – руки и лоб, – кажется, нормальная, – сказал он спокойно. – Полагаю, лучше нам остаться с Ирис вдвоем.

И Зигрид ушла, не возразив ни словом…

Полчаса спустя вернулся профессор Глаухау, один. Санитарный советник из-за серьезной операции задержался и мог прибыть в Хохвальд только к вечеру. Он успел переброситься парой слов с Глаухау, и последний настолько полно, насколько сам понимал, описал ему произошедшее.

Все, что врач пока мог порекомендовать княгине: полнейший покой, холодное полотенце на голову в случае жара и, если она очнется, – beeftea[281], шампанское, а прежде всего – ни при каких обстоятельствах у нее не должно возникнуть душевной смуты, сомнений в тех вещах, которые занимают ее воображение, покой целителен прежде всего.

– Таким образом, – подвел итог Хохвальд, внимательно все выслушав, – похоже, санитарный советник находит, что именно плохие новости вызвали у моей жены душевное потрясение и повлекли за собой такой результат.

Профессор кашлянул и проговорил:

– На расстоянии ему трудно составить суждение. Однако кажется, что доктор склоняется к тому, чтобы разделить мой взгляд на состояние княгини…

– И это?..

– Я не специалист в медицине и могу ошибаться, – очень серьезно ответил доктор Глаухау. – Давайте дождемся визита врача, до этого я предпочел бы не высказываться, так как, если я неправ, это ляжет на меня тяжким бременем. Хочу лишь заметить: не тот у вашей супруги характер, чтобы сломаться от душевного груза и пойти на такие поступки. И потом, она так любит вас и никогда в жизни в этом не усомнится. Итак, что бы ни оказало столь гибельное воздействие – не забывайте, дорогой друг, ее нельзя, когда она очнется, оставлять в сомнениях. И, мне кажется, лучше рискнуть потрясти ее до глубины души – это скорее удастся исправить, чем…

– Я бы предпочел, чтобы вы прямо сказали, что имеете в виду, без обиняков, – прервал его князь Хохвальд.

– Не забывайте, я ничего не знаю, не имею представления о причине и всего лишь мог наблюдать воздействие, – сказал профессор. – Рассуждаю, как слепой о цветах. Вы знаете причину, так что до прихода врача именно от вас зависит, будет ли воздействие нейтрализовано. Моя теория предполагает столь тяжкое обвинение, что без подтверждения психиатра я не решусь его высказать.

– Обвинение? – с недоумением переспросил Хохвальд.

– Не против нашего ангелочка, – ответил ученый, улыбнувшись в сторону ложа, на котором спокойно и мирно дремала Ирис.

Потом он кивнул князю и на цыпочках удалился…

В ранний послеобеденный час Ирис открыла глаза и осмотрелась вокруг – сознание полностью к ней вернулось.

– Марсель! – возликовала она, увидев рядом супруга. – Марсель, ты? Значит, это был не сон, что ты пришел и вырвал меня из рук смерти?

– Хвала Господу, то был не сон, – ответил он с любовью. – Я пришел вовремя, Ирис. Моя бедная малышка Ирис, как ты, должно быть, исстрадалась, раз с тобой такое произошло!

Ирис сжалась.

– Это был крестный путь, я прошла его, – сказала она тихо.

Марсель Хохвальд нежно провел ладонью по светлым волосам.

– Бедная моя, любимая! И все же… Не могу удержаться от одного тихого упрека… Как ты могла во мне усомниться?..

– Усомниться в тебе? Нет, никогда! – воскликнула Ирис живо, поднимаясь при этом.

– И все же, дорогая! Все же закралось в твое сердце сомнение во мне, в любви – в той любви, которой чужды сомнения, – возразил он со всей столь свойственной ему убедительной добротой. – Грубая, безжалостная рука из чувства мести… Отомстить хотели мне, а затронули тебя и сорвали покровы, которые любовь сплела вокруг твоего происхождения. Нет сомнений, что внезапное открытие должно было поразить тебя в самое сердце, потрясти до глубины души. Но тебе стоило знать меня лучше, чтобы не поверить в то, что это может принизить тебя в моих глазах, умалить мою любовь к тебе!

– Ни на миг я не поверила в это, – последовал быстрый, спокойный, уверенный ответ.

– Ирис! – Марсель Хохвальд взял обе ее руки в свои и посмотрел ей прямо в блестящие синие глаза. – Ты веришь мне, и все же… И все же ты взяла наше дитя, наше невинное дитя, в свои невинные руки, чтобы отправиться вместе с ним на смерть, чтобы уготовить мне эту неописуемую боль и обременить свою душу такой ужасной, неискупимой виной?

Он говорил резче, чем собирался, и ему пришлось отвернуться, чтобы совладать с собой ради нее. Когда он вновь обернулся к ней, то увидел, как взгляд ее сконцентрировался, как бы устремился внутрь себя и в ее чертах появилось напряжение – она словно прислушивалась к далеким-далеким голосам.

– Ирис! – окликнул он ее испуганно и положил руку ей на голову. Тогда напряжение на ее лице исчезло.

– Тебе многое придется простить мне, – всхлипнула она.

– Все прощено, уже прощено, когда я подхватил тебя с Зигфридом на руки, – сказал он очень серьезно.

Она взглянула на него своими прекрасными ясными глазами.

– Ты спас меня физически – спаси теперь мою душу, – попросила она. – Один голос звучит во мне, и он принуждает меня считать жизнь невыносимой, с тех пор как я узнала, что я дочь…

Она остановилась.

– Она покоится в мире, – сказал Хохвальд тихо.

– Когда ты со мной, все хорошо, тогда эти мысли во мне, мысли о… самоубийстве… слабеют. Марсель, Марсель, не оставляй меня! Ведь и мое «я» уверяет, что ты не выкинешь меня из своего сердца, а рядом что-то во мне шепчет и заставляет умереть и тем самым избавить тебя, освободить!

Хохвальд не вполне понял, о чем она говорит, – ему показалось, что непоследовательность в ее словах вызвана болезненным состоянием вследствие сильного душевного потрясения.

– Я тебя не оставлю, – ласково заверил он ее. – Мы ведь оба хотим побороть этого демона. Разве он еще не повержен, Ирис?

– Нет, – прошептала Ирис. – Просто твоя воля сильнее, чем его, он избегает твоего присутствия и ждет, пока ты оставишь меня одну, чтобы снова мною завладеть.

Князь покачал головой – сказанное Ирис показалось ему нездоровым.

– Ты все еще сомневаешься во мне? – спросил он с любовью.

– Нет, – заверила она. – Вовсе нет. Когда я вижу твою любовь ко мне, мне даже тяжело упрекать себя, что я позорное пятно на твоей родословной.

– О Ирис! Это было бы жестоким и нехристианским взглядом на вещи!

Она ответила ему благодарным взглядом.

– Откуда ты узнал? – спросила она потом. – Ты нашел письмо или Зигрид тебе рассказала?

– Письмо я нашел, Ирис, но в нем не было ничего нового для меня…

– Марсель… Так ты знал?.. – перебила она его, задохнувшись.

– Конечно, любимая, я узнал это еще до того, как ты стала моей невестой. Или ты думаешь, твой приемный отец, при его-то честности, мог скрыть от меня это?

– И несмотря на это, Марсель, ты женился на мне?

– Конечно, любимая! Я любил тебя, как люблю и сейчас, и буду любить даже за гробовой доской, – сказал он просто.

Ирис глубоко-глубоко вздохнула и раскрыла объятия.

– Это спасение! – воскликнула она среди хлынувших потоком слез.

Часом позже князь Хохвальд привел жену в свой прохладный кабинет, выходивший окнами на северо-запад и в жаркие солнечные дни служивший ему buen retiro. Ирис воспрянула духом и телом – любовь оказалась сильнее болезни духа, а тело охотно приняло то, что укрепляло его психически. Конечно, сказал себе Марсель Хохвальд, Ирис понадобится еще долгое время, чтобы полностью оправиться от душевного потрясения последних тридцати шести часов, но самые глубокие раны время уже исцелило.

Чтобы заняться делами и все же не оставлять Ирис в одиночестве, он привел ее в свой кабинет и удобно устроил в глубоком кресле, к которому придвинул низкую этажерку. Под голову ей он подложил прохладную кожаную подушку, на коричневом фоне которой чудесно обрисовывалась ее прелестная светлая головка.

Сидя за письменным столом, он просматривал письма, пришедшие за время его отсутствия. Дело, однако, шло медленно, так как он снова и снова подходил к Ирис, убирал волосы с ее белого лба, гладил или брал в свою руку ее изящные, безвольно лежащие на коленях ладони. И когда он вновь сделал это, то почувствовал в них легкую дрожь.

– Что с тобой, любимая? – озабоченно спросил он.

– Голос опять приближается, – шепнула она.

– Я же с тобой, – поддержал он ее – так говорят с больными или с маленькими детьми.

Она крепче схватилась за его руку:

– Так со мной ничего не случится.

В тот же миг в дверь, ведущую из библиотеки, тихо постучали, и в комнату вошла Зигрид.

– Я слышала, что Ирис встала, – проговорила она, подходя ближе. – Стало ей получше? Как ее мигрень?

Хохвальд с сомнением взглянул на невестку – она не знает, что произошло? Однако ее черты ничего не выдавали: несмотря на жару, они не были разгоряченными, а оставались холодными и алебастрово-белыми. Конечно, профессор и Ратайчак ничего не рассказали, а горничная могла поделиться с ней лишь предположениями.

– Ирис получше, но она нуждается в отдыхе и заботе, – сказал он, не приглашая ее.

– Хорошо, это мы можем обеспечить, – сказала Зигрид, задержавшись там, где она стояла. Ирис же слегка приподнялась из своего удобного положения.

– О, я хотела бы вставить словечко, – попросила она, умоляюще сжимая руку своего супруга. – Зигрид… Марсель знал, кем были мои родители, еще до того, как мы обручились. Твой отец сказал ему.

– Тихо, Ирис, тихо, – откликнулся Хохвальд. – Зигрид давным-давно об этом знает.

Тут Ирис вскочила и теперь стояла там – кровь бросилась ей в лицо, глаза горели.

– Зигрид! – крикнула она, дрожа от возмущения. – Зигрид, как это возможно, что… Ты знала и ничего мне не сказала? Позволила мне думать, что Марсель все еще считает меня твоей сестрой? Знала, что это не так, и позволила мне страдать оттого, что это открытие неминуемо поразит и ранит его?.. О!

И вне себя, избавившись от своей долготерпеливой сестринской снисходительности, Ирис бросилась на грудь своего супруга.

Зигрид посмотрела на нее с угрозой.

– Не припомню, чтобы ты об этом спрашивала, – обронила она, пожав плечами.

– Спрашивала! – повторила Ирис раздраженно. – Даже если бы ты презирала и ненавидела меня, во имя той любви, которой твои родители озарили мою юность, ты могла бы сказать мне это и без вопросов. Ты избавила бы меня от стольких мучений!..

– Не вижу разницы, – хрипло возразила Зигрид. – Положение дел от этого не меняется.

– А вот и нет! – воскликнула Ирис, еще теснее прижимаясь к мужу. – Как ты смеешь такое говорить? Это открытие, что я дочь той… той несчастной сестры твоего отца, далось бы мне вполовину не так тяжко, если бы ты сказала мне, что Марсель женился на мне, зная все это и без всяких колебаний!

Зигрид злобно блеснула глазами. Она понимала: для того чтобы достичь цели, лучше промолчать, переломить себя, но темперамент взял верх над здравым смыслом, и ее прорвало.

– Без всяких колебаний, действительно? – спросила она язвительно. – Что ж, твоему герою, Ирис, вероятно, придется спуститься на одну ступеньку со своего пьедестала, если вдруг он припомнит, что обручиться с тобой он вернулся лишь через двадцать четыре часа после того, как мой отец поговорил с ним о тебе. Конечно, он всего лишь сутки колебался, позволяет ли его честь взять в жены дочь обезглавленной преступницы, или стоит отозвать свое предложение и оставить тебя с носом. Но Марселю хватило смелости, он пошел на этот риск – это я охотно признаю… И к тому же для мира ты всегда пряталась за нашим добрым именем! – Ненависть полыхнула из глаз Зигрид, когда она выкрикнула все это, – она не могла больше сдерживаться, не могла совладать со своей страстью.

Марсель Хохвальд крепче прижал к груди белокурую головку жены.

– Ты права, Зигрид, – произнес он абсолютно спокойно, – я действительно колебался двадцать четыре часа, прежде чем вернуться и принять Ирис как невесту из рук твоего отца. Это были трудные двадцать четыре часа. Но причина моих сомнений вовсе не та, которую ты мне приписываешь.

– Кого заботят причины, когда речь идет о делах? – воскликнула Зигрид в безумной ярости, так как ей приходилось смотреть на Ирис в его объятиях.

– Неужели сомнение посеяно в твоем сердце, любимая? – спросил Марсель, склоняясь к Ирис.

Она отрицательно помотала головой.

– Ах, – сказал он почти печально, – ты же еще не можешь этого знать. Всходы появятся только в тихие часы раздумий. Но я хочу уничтожить их в зародыше. Любимая! Достаточно ли ты сильна, чтобы совершить со мной один переход, который избавит тебя от сомнений раз и навсегда? Пора тебе проделать этот путь. Я надеялся, что нам – мне и тебе – удастся обойтись без этого, но что такое человеческая надежда перед мирским злом, перед завистью низких душ? Идем со мной, Ирис, – время пришло. Хочешь захватить эти розы? Возможно… нет, наверняка ты будешь рада, что взяла их с собой.

Молча, ощущая в тоне Марселя необычную торжественность, Ирис взяла стоящий на боковом столе букет великолепных роз «ля франс»[282] и еще крепче сжала руку Хохвальда.

– Ты тоже можешь пойти, Зигрид, – обернувшись, просто сказал он.

Но та, охваченная смутным страхом, колебалась.

– Куда мы идем? – спросила она с вызовом.

– Туда, где горит красный свет Хохвальда, – последовал ответ, и Зигрид, содрогнувшись, все же последовала за парой, словно притянутая магнитом.

И когда дверь в холле под турецким ковром снова закрылась за ними, та самая дверь, через которую Спини в штормовую ночь тайком пробрался в необитаемое, противостоящее стихии крыло замка на старых морских укреплениях Хохвальда, когда они спустились вниз по выщербленным ступеням узкой спиральной лестницы и вошли в похожую на коридор комнату с бойницами и остатками старых сторожевых постов, Ирис сказала тихо, как в церкви:

– Мне снилось это, Марсель! Как часто женщина в черном, с увядшими розами и с длинными светлыми волосами в руках, вела меня сюда, куда наяву моя нога до сих пор не ступала. Каждая вещь здесь, каждый уголок знаком мне по сновидениям…

– Вероятно, она нуждается в твоей молитве, – проговорил Хохвальд так же тихо. – Богу известно, что я так долго скрывал это только ради тебя.

Удивленная Ирис следовала за супругом, за ними отчасти с неохотой, отчасти с любопытством шагала Зигрид. Лишь скудный свет проникал в это пространство, которое раньше, вероятно, даже днем освещалось факелами – об этом свидетельствовали железные крепления для них на побеленных стенах. Однако в этот час – шестой пополудни – морской фасад замка был полностью залит солнечным светом, который сквозь скошенные бойницы широкими полосами падал на каменный пол, так что полумрак пустынной, похожей на подвал комнаты плыл в ореоле золотистого, сказочного свечения.

У стенного шкафа, где Ратайчак, к неудовольствию Спини, бесследно исчез в ту грозовую ночь, князь Хохвальд остановился.

– Чувствуешь ли ты в себе достаточно сил, Ирис?

– У тебя, с тобой – конечно, – последовал быстрый и радостный ответ, хотя что-то необъяснимо теснило ее грудь.

– Я задаю этот вопрос не просто так, Ирис. Ибо я веду тебя в усыпальницу.

Легкий холодок пробежал по ее членам, она еще крепче обхватила его руку и ответила с той незыблемой убежденностью, которая служит залогом счастья:

– Куда бы ты меня ни вел, это хорошо.

Зигрид скривила губы в улыбке, которая должна была показаться издевательской.

– Зачем и мне туда идти? – спросила она. – Какое мне дело до склепов Хохвальда? Я вообще никогда не испытывала знаменитой сладко-жуткой tendre[283] к могилам. И вообще мне кажется, что мое присутствие здесь излишне.

Хохвальд, который начал вынимать из стенного шкафа полки, обернулся.

– Возвращайся. Но не исключено, когда образ из Саиса[284] откроется перед тобой, быть может, ты научишься думать иначе об… об известных вещах. К тому же здесь ты получишь разгадку таинственного красного света Хохвальда, который настолько занимал тебя и твоего душевного друга Спини, что вы даже злоупотребили правами гостей. Как бы то ни было, здесь, на этом пороге, я требую от тебя спокойствия. Не можешь совладать с собой и придержать язык – отправляйся назад.

Зигрид вспыхнула и, подойдя на пару шагов, набрала в легкие воздуха и открыла рот.

– Тихо! – потребовал Хохвальд так серьезно и властно, что она сомкнула губы, не издав и звука.

Теперь он просто раздвинул створки, образующие заднюю стенку шкафа, – стала видна низкая железная дверца. Шкаф был древним, и казалось, его установили лишь для того, чтобы замаскировать вход в комнату, которая в давние военные времена, вероятно, служила сокровищницей.

Хохвальд твердо потянул Ирис за руку, она шагнула внутрь широкого шкафа, и муж открыл железную дверь. Таинственный красный свет мерцал в центре солнечного луча, проникшего внутрь через особенно широкое слуховое окно; через него в комнату поступал свет и теплый поток воздуха. Так называемая вечная лампа из серебра, со вставками рубинового стекла, свисала на цепях со сводчатого потолка над узким маленьким алтарем. Алтарь был увенчан старинным, чудесным образом Мадонны на золотом фоне: она мягко и снисходительно улыбалась, а Младенец раскинул маленькие ручки в стороны, словно хотел прижать к своему сердцу – сердцу Спасителя – весь мир. С одной стороны от алтаря стоял резной молельный стул, с другой – на специальной опоре висело священническое облачение, необходимое в католической церкви для служения панихиды, и в центре узкого, тесного пространства с каменными стенами и грубыми неровными плитами пола располагалось нечто, похожее на гроб, укрытый драгоценным черным бархатным покровом. На алтаре стояла ваза со свежими цветами.

– Марсель… – задержавшись в дверях, прошептала Ирис. – Марсель, куда ты привел меня? Кто покоится здесь? Кто украсил эту комнату, быть может, прямо сегодня, ведь здесь стоят свежие розы и…

– Идем, – ответил он и провел к изножью укрытого покрывалом предмета, и, подойдя ближе, она увидела, что там стоит черная шкатулка с чудесными светлыми волосами внутри, кружевным платком, увядшими розами, – и острое предчувствие охватило ее, так что ей пришлось вцепиться в руку Хохвальда, ведь у нее подкашивались колени. Хохвальд же откинул покрывало и открыл старый, большой свинцовый саркофаг на львиных ножках, во вкусе наших предков и их пышных усыпальниц. Крышка его не была привинчена, а только прикрыта, и ее легко было открыть, что Хохвальд и сделал. Крышка откинулась, обнажив содержимое, – второй, узкий, низкий, без всяких ножек гроб из покрашенных черным досок; гроб, который получают бедняки и те, о погребении которых приходится заботиться государству; гроб, при взгляде на который надменность отступает и глубокое смирение охватывает человеческое сердце. На плоской доске, послужившей крышкой этого гроба, был прикреплен пергамент.

– Прочти! – сказал Хохвальд Ирис, указывая на него.

Она склонилась и прочла надпись, сделанную рукой ее супруга:

– Моя мать! – сказала Ирис, прочитав. – Моя мать покоится здесь?

– Твоя мать, – повторил Хохвальд серьезно и мягко, подводя Ирис к молельному стулу, на коленную подушку которого она смогла опуститься. – И здесь, перед последним пристанищем твоей матери, перед этим бедным нищенским гробом, который скрывает останки той, что некогда блистала красотой и великолепием, ты должна услышать, почему она приняла смерть от руки палача, почему покоится здесь и почему, чтобы объявить о помолвке, я пришел лишь через двадцать четыре часа после того, как твой приемный отец открыл мне, что ты ее дитя.

Хохвальд замолчал, чтобы собраться с силами, и на несколько минут в этой странной усыпальнице, укрытой от людских глаз и молвы, воцарилась тишина, тогда как море продолжало петь для мертвой, лежащей в гробу бедной грешницы свою извечную песню: оно шуршало, бормотало, шептало, бушевало и ревело… Красный свет здесь символизировал вечную жизнь, а свежие цветы с их сладким ароматом торжествовали над духом разложения и смерти…

Хохвальд стоял рядом с гробом, на который через бойницу в стене косой полосой падал солнечный свет, в чертах князя отражалось сильное внутреннее движение. Не отрывая от него глаз, с молитвенно сложенными руками, стояла на коленях Ирис; ее юная душа была до краев полна странным ощущением, вроде того, что охватывало ее, когда она смотрела на портрет матери из белого футляра, только теперь оно не вызывало в ней оцепенения и ужаса, – в присутствии супруга она чувствовала себя абсолютно неуязвимой. А у открытой двери замерла Зигрид, скрестив на груди руки, и во взгляде ее читались гнев, презрение, мука и безнадежность.

– Когда я впервые увидел ее – ту, что покоится ныне здесь, – начал Хохвальд сперва тихо, но постепенно возвышая голос, – когда она первый раз передо мной предстала, тебе, Ирис, вероятно, было несколько месяцев от роду, и она… Она носила в волосах венок из белых роз, как на том портрете, который вручил тебе твой приемный отец. Я все еще вижу, как она вошла в полуосвещенную комнату, где я сидел с твоим отцом… Это был мой первый визит в его дом, ибо Равенсберги только что прибыли в свою резиденцию на зимний сезон из поместья, а я лишь осенью стал офицером после окончания университета… Короче говоря, твой отец принял меня, когда все уже было готово к празднику в большом доме, а его жена еще занималась своим туалетом. У тебя совершенно его глаза, Ирис, его обаятельная натура, его солнечный, веселый характер, его ласковое сердце… То, что в мужском характере могло считаться изъяном, нет, скорее недостатком, придает твоей женственности то очарование, которое солнечным лучом озарило мою жизнь. Мы сидели, болтали и находили много общего, а потом открылась дверь и вошла твоя мать, воплощенная красота, молодость и желание жить – ослепительная для моих двадцатилетних глаз, настоящая Эрленштайн, как Зигрид, только еще красивее. Твой отец, Ирис, представил меня ей, однако посреди веселой речи с ним произошло что-то странное. Он побледнел и не мог дальше говорить – как будто в страхе он указывал на прекрасную головку жены.

«Белые розы, – пробормотал он, – как ты посмела так осквернить белые розы Равенсберга!»

Она дала какой-то легкомысленный ответ, но для Карла фон Равенсберга это оказалось слишком – в сильнейшем возбуждении он быстро удалился, более не обращая на меня внимания.

Когда мы остались одни… Она смеялась. Она пригласила меня присесть у камина, так как оставалось еще время до ее выхода, и я во все глаза любовался ее красотой, слушая в ее изложении легенду о белых розах Равенсберга – в точности такую, как недавно прозвучала наверху, на морской террасе. Она много шутила об этой «суеверной ерунде», смеялась над «нелепой верой» во все это своего супруга и клялась, что повыметет всю эту «средневековую паутину» из его головы. Тогда все, что она говорила, совершенно меня очаровало, и мне не пришло в голову делать выводы о степени ее супружеской любви. Я был приглашен на праздник в их дом тем вечером и часами наблюдал, как она танцует, смеется и болтает в своем венке из белых роз – так грациозно, как только она одна и умела. Но я обратил внимание, должен был обратить, и на ее супруга, стоявшего молча, погруженного в себя, – он следил за красавицей-женой странно печальными глазами, как мне, вопреки собственной бесшабашности, бросилось в глаза еще тогда. И еще один знак должен был предостеречь меня в тот вечер. С ней заговорила одна пожилая дама и спросила о ребенке – я присутствовал при этом. Ответ был, что она, мол, надеется, что с маленькой крикуньей все very well, – это оттолкнуло бы меня от любой другой матери, но она так мило смеялась и уверяла, что маленькие дети ужасные надоеды и мучители, однако, слава Господу, Он создал нянек, гувернанток, пансионы и прочие весьма полезные изобретения культуры. Однако старой даме этот ответ, кажется, совсем не понравился. Она смерила молодую красавицу взглядом с ног до головы и сказала: «Что ж, дражайшая баронесса, возможно, когда-то на вашей могиле из слез вашего ребенка вырастет несеянный цветочек и дотянется до неба, станет заступником перед Господом. Хочу вам этого пожелать».

Почему я рассказал об этих двух случаях? О, тогда я вместе с ней возмутился словами старухи, которая посмела произнести такое на празднике торжествующей красоты. Что же дальше? Я стал постоянным гостем в доме Равенсберга, хозяйка которого настолько меня очаровала, что ни о чем другом я и думать не мог, только о ней. Как я тогда ее превозносил, как восхищался!.. Только в двадцать лет это и возможно! А потом наступил день, когда она мне сперва намекнула, а потом и открыто заявила, что вышла замуж не по любви, и когда при этом однажды я сжал ее ладонь сильнее и поцеловал руку более пылко, чем обычно, заглянула мне прямо в глаза и обняла за шею, чтобы тут же снова отпустить и убежать, закрыв лицо.

Тут меня пробрал смертельный страх: мои глаза открылись, и я понял, что на деле играю с огнем, и, хотя мое сердце все так же билось ей навстречу, честь обязывала меня бежать и держаться от красавицы подальше. Еще через пару дней мы встретились в обществе, и она сказала мне, что понимает, почему я ее избегаю. Мы находились при этом в одном маленьком кабинете, перед написанным на холсте пейзажем: красный зловещий закат солнца в окружении грозовых облаков, а на первом плане, в стоячей воде, черной и страшной, лежал убитый в костюме кавалериста времен Тридцатилетней войны. Я и сегодня мог бы описать каждую деталь этого ландшафта, до сих пор так и вижу его перед собой. И рядом со мной стояла Мария Равенсберг и умоляюще смотрела на меня своими прекрасными, опасными глазами. Когда она сказала, что понимает, отчего я ее избегаю, я смог проговорить лишь: «Благодарю вас», а потом мы оба замолчали. Потом она все же произнесла: «Что же получается? Мы оба должны быть несчастными?» И когда я сказал: «Этого требует наша честь!», а она ответила почти в слезах: «О Марсель, Марсель… Вы меня не любите». Как билось тогда мое сердце, мое двадцатилетнее сердце. Но все же я совладал с собой и ответил: «Только потому, что мне нельзя любить вас, Мария!» – «А если бы я была свободна?» – спросила она, затаив дыхание. «Тогда да, тогда…» Что я должен был сказать? Что я шепнул ландшафту с кровавым закатом? И все же, когда я размышляю об этом, из суммы всех этих слов не следует ничего, кроме того, что мне, совсем еще юнцу, льстило и кружило голову то, что она, самая знаменитая красавица нашего круга, столь ясно дала мне знать, как сильно любит меня. Снова проходили дни, когда мы видели друг друга лишь издалека, и снова встречались мы перед кровавым закатом. Там однажды она объявила, что больше не выдержит, что беспросветность такой жизни убивает ее и что она решила развестись с мужем, дабы все границы между нами пали. Это вырвало меня из сладких мечтаний – твердо и без обиняков я возразил, что такой шаг, напротив, углубит пропасть между нами, ибо наш домашний закон запрещает жениться на разведенной женщине, к тому же мы оба принадлежим к католической церкви, которая не только не признает разводов, но и считает брак нерасторжимым. Тогда она упрекнула меня, что моя любовь недостаточно сильна, раз я не готов отбросить все эти соображения. Я постарался ее убедить, что, напротив, это свидетельствует о моей любви к ней, ведь я не готов попрать ногами мораль и религию, бросить их лежащими в прахе. И закончил я словами: «Вот если бы вы были вдовой… Но это же не так!»

Хохвальд остановился и провел рукой по лбу, а затем положил ту же руку на стоящий перед ним черный гроб грешницы.

– Клянусь, стоя здесь, пред останками Марии фон Равенсберг, – сказал он торжественно, – пред сущим над нами Богом, на суд которого мне однажды предстоит явиться, и своей жизнью с тобой, моя Ирис, я клянусь, что те слова были сказаны без всякой задней мысли, без какого бы то ни было злого умысла. И все же они оказались искушением для той женщины и превратили ее в убийцу, как только были произнесены.

Несколько дней спустя по городу разошлась новость про смерть Карла фон Равенсберга: говорили, будто он наложил на себя руки. Он был погребен как самоубийца, и его жена возбуждала всеобщее участие, хотя она не стала лицемерить, изображая непомерную печаль. Спустя четырнадцать дней мне доставили краткую записку, написанную ее рукой. Она написала: «Я свободна, Марсель!», ничего более. Столь же кратким был и мой ответ. Я дал ей знать, что считаю дни ее траура священными и глубочайшим образом скорблю о смерти человека чести в Карле фон Равенсберге. И если она мне позволит, по истечении траура я явлюсь к ней принять свое счастье из ее рук. Так что я считал себя несвободным. Думаю, она уничтожила мое письмо, так как позже в ее корреспонденции его не обнаружили.

Через некоторое время, однако, по городу прошел слух – заговорили сперва тихо, шепотком, потом все громче, что Карл фон Равенсберг был убит рукой своей супруги. Прежде чем кто-то смог осознать чудовищное, произошло нечто неслыханное: Марию фон Равенсберг арестовали по обвинению в умышленном убийстве мужа – один уволенный слуга из мести дал на нее показания, нашлись и другие свидетели, и… и… Эти останки теперь здесь, в этом черном гробу. Позвольте мне не описывать подробнее ужасный конец, позвольте только кратко упомянуть, какое ужасное впечатление все это на меня произвело. Те слова: «Да, если бы вы были вдовой», – сказанные без всякого умысла, теперь преследовали меня вкупе со всеми муками раскаяния. И все же – я ничего такого не подразумевал. Меня начала терзать мысль, что из-за меня, как мне казалось в преувеличении невысказанной душевной боли, в том ужасном душевном потрясении, от которого я мучился, что из-за меня ее закопают как собаку на кладбище для бедных грешников… Когда же в моем присутствии заговорили о том, что такой редкий объект нельзя упустить анатомическому театру, я был близок к помешательству. И сделал, что мог: пошел к королю, излил ему сердце и попросил о милости – чтобы он, из-за тех необдуманных слов, позволил искалеченным останкам бедной грешницы обрести вечный покой на моей земле. Король, который был так милостив по отношению к твоему приемному отцу, моя Ирис, по-отечески помог и мне, постарался утешить меня и удовлетворил мою просьбу, со строжайшим наказом не допустить вокруг этого шумихи. В ночной тиши после того ужасного дня, когда… когда она умерла, в мой дом принесли этот бедный черный ящик, и я отстоял заупокойную службу при ней. О Ирис, ты поймешь меня, если я попрошу тебя представить, что за часы это были для меня… Ратайчак посвящен в эту историю, так же как и священник замка – он еще и сегодня служит здесь. Последний, очень хорошо знающий замок, предложил мне использовать в качестве гробницы это укрытие: старый свинцовый саркофаг стоял в углу вместе с прочим барахлом – вероятно, он предназначался для кого-то из моих предков, из тех, кто нашел последний приют на чужбине. Вот так мы сделали из этой комнаты одновременно склеп и капеллу, где регулярно происходят богослужения за помин ее души, которая, возможно, теперь обрела покой, так как помолиться за нее пришло ее дитя. Ты знаешь, Ирис, я почти двадцать лет прожил отшельником… Это время понадобилось мне, чтобы пережить следствие того душевного потрясения… Я стал другим человеком, который тем не менее не мог избавиться от мысли: «Твои слова стали искушением для нее, обольстили ее». Тогда-то ты и вошла в мой круг, Ирис, и новая жизнь, новая надежда наполнили мое сердце. Теперь ты понимаешь, Ирис, почему двадцать четыре часа я не решался принять тебя в свое сердце как невесту, после того как узнал, что ты ее дочь? Я полагал, что мне придется отречься от тебя, что я не должен заключать брак с дочерью женщины, которую мое слово заставило пойти на ужасный поступок, с дочерью мужчины, которого мое слово убило. В тех терзаниях, в тот темнейший час моей жизни, добрая звезда привела меня к одному мудрому, святому человеку – настоятелю монастыря капуцинов во Фьезоле, и он покончил с моими сомнениями… Как же я был счастлив! И никогда больше мысль о том, что мне следовало отречься от тебя, не имела надо мной власти. И как ты этот вопрос рассудишь, моя Ирис, подсказывает мне мое сердце. Аминь.

Хохвальд закончил говорить, однако еще прежде Ирис поднялась и подошла к нему.

– Только сегодня я по-настоящему стала твоей женой, ведь ты позволил мне заглянуть тебе в душу, – сказала она просто. – Удастся ли мне полностью исцелить эту глубокую рану? Говорят, человеческое сердце непостижимо и легче всего обманывает само себя – но за твое сердце я ручаюсь! Какой-то ужасный демон извратил ей твои слова, демон, желавший вечной смерти для нее…

Ирис замолчала.

– Она умерла в мире с Господом, приняла смерть стойко и с раскаянием, – сказал Хохвальд. – Мы можем надеяться, что там она тоже нашла искупление. И все же, Ирис, ты часто видела ее во сне… Я не верю в привидения, в рассказы о явлении мертвых и, смею надеяться, свободен от спиритических идей… Однако вчера, примерно в этот час, Ирис, она явилась мне такой, какой я знал ее при жизни, – длинные светлые волосы и в руке букет белых роз, от крови ставших красными, и я услышал, как она сказала: «Спаси мое дитя». Через час я получил телеграмму профессора, которая призывала меня сюда ради твоего благополучия.

Потрясенная, Ирис склонилась над черным узким гробом, и слезы потекли ручьем из ее глаз. Хохвальд не беспокоил ее и дал ей выплакаться – вместе с этими слезами уходило и болезненное напряжение, сковывавшее ее юное сердце, и, быть может, из этих слез прорастет тот самый цветочек, который так пророчески обещала старая дама из упомянутого давнего разговора. А также Хохвальд из этих слез заключил, что Ирис преодолела ужас перед фигурой матери, которой никогда не знала, которая подняла руку на своего супруга и которой пришлось искупить это преступление на эшафоте. Чистая, безупречной души дочь плакала горячими слезами сочувствия и прощения над гробом своей нелюбящей, обремененной грехами матери.

С годами Хохвальд пришел к убеждению, что Мария фон Равенсберг никогда его не любила, а на злосчастный поступок решилась лишь потому, что ее привлекали высокое общественное положение и богатство князя, и честолюбие указывало ей на княжескую корону как на высшую цель… Но рассказывать Ирис об этом сейчас он не стал, оставил до лучших времен.

В дни добровольного затворничества многое открылось Хохвальду, так что некоторые недостатки характера красавицы всплыли перед ним в неприкрытой и безобразной наготе, а теперь он почувствовал, что искупил свою вину. Чтобы оправиться от душевного потрясения, ему понадобилось почти двадцать лет; он дал достойное место упокоения ее телу, обеспечил ее душе утешение и заступничество церкви – разве не заслужил он доставшейся ему награды, когда ее дочь в своей чудесной невинности, наделенная красотой матери и прекрасными душевными свойствами отца, когда она вошла в его жизнь и подарила такое счастье, которое он считал невозможным на земле?..

Зигрид давно уже выскользнула из дверного проема, и широкая полоса солнечного света сильно сузилась, когда Хохвальд оторвал молодую жену от размышлений.

– Идем, Ирис, пора, – сказал он, нежно проведя рукой по светлым волосам. – Ты знаешь теперь, где горит этот красный огонек, и можешь приходить сюда помолиться так часто, как пожелает того твое сердце.

Она тотчас поднялась с колен, но прежде чем Хохвальд опустил на место свинцовую крышку саркофага, положила букет роз, что принесла с собой, на черный гроб несчастной грешницы – поступок такой простой и естественный, но в то же время столь трогательный и великодушный, что муж протянул к ней руки, и Ирис, в этом значимом для обоих месте, приникла к его сердцу с безмолвными и святыми обетами.

Потом князь вновь тщательно закрыл вход в усыпальницу и сказал:

– Нам придется сохранить эту тайну из-за простолюдинов и слуг в замке. Пусть лучше их суеверия сплетают саги вокруг красного света, чем они начнут воображать привидением несчастную, которая покоится здесь, – это может иметь весьма неприятные последствия.

Когда они вернулись наверх, Ирис ощутила, насколько устала и насколько этот визит измотал ее и без того расшатанные нервы. Хохвальд вновь проводил ее в свой кабинет, и там они застали поджидающих их профессора и доктора. Первый по особым причинам попросил, чтобы ему было позволено присутствовать при консультации, и теперь подробнейшим образом описал свое вчерашнее общение с Ирис и поездку на станцию, вплоть до того момента, как они распрощались на ночь. Ирис все подтвердила, но уже не в апатичной вчерашней манере, но с видом человека колеблющегося, неподготовленного, наполовину смущенного, наполовину удивленного своей неспособностью разгадать загадку.

– И вот мой вердикт! – в конце концов воскликнул профессор. – Я уверен, что госпожа княгиня сама положительно неспособна даже под жесточайшим ударом судьбы совершить насильственное действие, направленное против себя или кого-либо другого.

– Я с вами согласен, – ответил князь Хохвальд, – и все же мы оба были свидетелями обратного. Ирис, скажи нам, скажи, что толкнуло тебя на этот ужасный шаг?!

– Сама не знаю, – тихо проговорила Ирис, устремив взгляд в пустоту. – Это было что-то во мне… Какой-то голос, который указывал мне, что делать. Ночью стало хуже, хотя я взяла с собой Зигфрида, так как боялась остаться одна. Самоубийство! Разве это не трусливо, плохо и грешно? Кому позволено наложить на себя руки? И все же я должна была это сделать. Я плакала из-за этого, молилась, умоляла, извивалась на полу, как червь, но голос во мне приказывал мне умереть. То, что я взяла с собой Зигфрида, – это была последняя соломинка, но и он не смог меня защитить. Что тут скажешь? Я в ужасе от собственного поступка, и все же совершила его…

– А голос? Что делает голос теперь? – дружелюбно поинтересовался врач.

Она взглянула на него наполовину отсутствующим взглядом.

– Когда рядом Марсель, его не слышно, – ответила она. – И потом тоже как из дальнего далека. Не могу вспомнить, откуда он взялся, – все расплывается в моем сознании, словно окутанное густым туманом.

– Что ж… – после некоторой паузы заключил санитарный советник. – Господин профессор Глаухау, не буду больше колебаться – я подтверждаю ваш диагноз. Говорите. Без ваших точных наблюдений и соображений, без грамотно изложенного дела, мы, вероятно, еще долго блуждали бы впотьмах, отыскивая решение этой задачки. Не сомневаюсь, что и более знающие специалисты, чем я, потерпели бы здесь неудачу.

– Боже упаси! – запротестовал доктор Глаухау, с блаженным лицом слегка погладив и поцеловав ручку Ирис. – Я ничего не сделал, лишь устремил свой ум на поиск истинного пути, и тут сработало скорее уж сердце старого холостяка, изрядно здесь потеплевшее, а не тонкий нюх. Но объяснение – это ваше дело!

– Вы скромничаете, и более, чем необходимо, – возразил врач и обернулся к князю, напряженно и с удивлением слушавшему все это. – Ваше сиятельство, я не сомневаюсь, что ваша госпожа супруга вскоре преодолеет эту катастрофу и пойдет на поправку. Как вы, наверное, уже начали догадываться, речь идет не о психическом заболевании или даже не о причине, лежащей в области психики. Ибо сегодня утром ваша госпожа супруга предприняла попытку самоубийства не по собственной инициативе, но по чужой воле.

Хохвальд отступил на шаг.

– Как следует это понимать?

– Ваше сиятельство, мне придется высказать тяжкое обвинение, которое по праву должно рассматриваться в суде присяжных… Некто загипнотизировал вашу госпожу супругу и под гипнозом приказал ей совершить самоубийство, а также забыть источник приказа…

Хохвальда, казалось, охватил ужас – Ирис же вскочила, прижав руки к вискам, вперив взор в пустоту, и беззвучно произнесла имя…

И Хохвальд прочел его по губам жены, и его лицо приобрело жесткое и строгое выражение.

Профессор Глаухау, казалось, собирался пуститься в неуместные объяснения своей гипотезы, но врач предложил ему выйти вместе с ним. Его долг был исполнен – он приоткрыл завесу. Все дальнейшее являлось семейным делом, а медицинские рекомендации не возбраняется изложить письменно.

Хохвальд, оставшись с Ирис наедине, усадил ее обратно в кресло.

– Узнаешь теперь этот голос? Можешь что-то припомнить? – спросил он тихо и с любовью.

– Все еще так запутано, – с мукой выговорила она, – кажется, минуло немыслимо много времени с тех пор, как все это произошло. Я словно не могу разглядеть, как все было, но на заднем плане розовые обои с серебряными розами… Откуда я их знаю?

– Твой будуар, любовь моя…

– О да, мой будуар, – сказала она. – Я уснула в своем будуаре вчера… Было это вчера? Как я проснулась – на полу, голова на софе, и тут этот голос раздался в первый раз, и…

– Прошу прощения, дражайший Хохвальд! – воскликнул доктор Глаухау, вновь заглядывая в комнату.

– Что? – спросил Хохвальд в понятном нетерпении.

Профессор явился теперь полностью.

– Я должен еще кое-что добавить, – начал он, – и медицина тут ни при чем. Ибо зачем пускать врача по следу, который ему, как специалисту, ничего не даст?

И он пересказал вчерашний рассказ Ратайчака, который услышал перед тем, как войти в комнату Ирис. Когда ученый закончил, Хохвальд повернулся к жене, которая, бледная, откинулась в кресле.

– Стало что-то яснее, Ирис?

– Яснее – нет, – ответила она печально. – Я не могла бы сказать, как произошло все, что произошло. Но голос… Теперь я узнаю его, он вернется и не успокоится до тех пор, пока… пока…

– Не вернется, – сказал Хохвальд твердо.

– Ты не знаешь, какой он жестокий, безжалостный… – ответила Ирис.

– Уж я с ним управлюсь, – заверил он.

– Вот и правильно! – кивнул профессор и удалился.

Хохвальд склонился к Ирис и поцеловал ее.

– Успокойся, моя дорогая, – сказал он. – Все еще будет хорошо, все еще изменится, когда мы останемся здесь одни, и море будет нашептывать свои извечные песни над тем путаным сном, который тебе приснился. Моя воля в тебе старше и могущественнее, она желает тебе счастья, и никак иначе! А теперь позволь мне уйти, я оставлю тебя одну совсем ненадолго, ибо пришла пора рассчитаться.

Ирис умоляюще подняла руки.

– О Марсель! Не будь с ней жесток. Подумай о любви, которую я получила в доме ее родителей.

– Я все принимаю во внимание, Ирис, в том числе и твою доброту, которая все еще просит за… за ту. Хочешь сама ее увидеть?

– О нет, нет, нет! – вскричала Ирис.

– Не волнуйся – я этого не допущу!

И Хохвальд покинул комнату.

В холле он встретил мадам Кризопрас.

– Я только что заказала экипаж на станцию – ты же не против? – сказала она оживленно. – Санитарный советник уверил меня, что с Ирис все в порядке, alors cela ne m’empêche pas[285] уехать. Я загляну еще на обратном пути на пару дней, если не поеду через Париж, bien entendu[286]. Можно мне повидать Ирис? Нет? Ее нельзя волновать? Poor dear thing![287] Передай ей от меня тысячу приветов, пожалуйста! Зигрид? О, Зигрид в своей комнате. Что-о-о? Поедет со мной? Ни слова об этом не слыхала! Собственно, это не очень вписывается в мои планы, но, кажется, это важно для тебя … Dio mio, мне же нужно еще упаковать украшения! Так что au revoir!

Мадам Кризопрас с прежней живостью бросилась прочь, а Хохвальд быстрым, решительным шагом направился в гостевое крыло, где постучал в дверь Зигрид, и вошел, не дожидаясь разрешения.

Зигрид металась по комнате туда и сюда, как тигрица в клетке, и остановилась в оцепенении, когда Хохвальд внезапно появился у нее.

Из склепа внизу она тихонько ускользнула – услышала все необходимое и почувствовала себя лишней. Теперь же оставалось только взвесить и посчитать, проиграла она игру или нет. Зигрид не боялась разоблачения, потому что была уверена в своей гипнотической силе – безусловно, ее воля оказалась достаточно сильной, но исполнение грешило поверхностностью, и она этого не понимала. Так что теперь ей оставалось лишь прикидывать, что нужно для успеха новой попытки и насколько сильно она собственной несдержанностью повредила себе в глазах Хохвальда. И вот теперь вдруг он вырос перед ней, лицом к лицу. Но возглас изумления замер у нее на губах, когда она увидела на его лице выражение отвращения, гнева и презрения. И заговорил князь не сразу – казалось, он боролся с собой, чтобы гнев его не вышел за пределы разумного. Тогда она сделала шаг вперед.

– Стой! – рявкнул он и добавил, преодолевая себя: – Не приближайся, иначе я могу сделать что-нибудь, о чем потом буду сожалеть.

– Что же? – хрипло спросила она.

– Изобью тебя, как бешеную собаку, – вырвалось у него. – Жалкая, двуличная злобная убийца, встань на колени и поблагодари Бога, что смерть твоей сестры – да, твоей сестры – не отяготила твою душу. Убийца, пришедший в ночной тиши, не столь презренный преступник, как ты… Хладнокровно довести до бессознательного состояния существо, с которым ты выросла у одной материнской груди, велеть совершить самоубийство!.. Светское правосудие за такое преступление не пощадит… Взывает оно и к небесам, запрещено церковью. И ты смеешь осуждать ту несчастную женщину внизу, сестру твоего отца? Она свою вину искупила – иди и посмотри, а вот сумеешь ли ты искупить ее, стереть каинов знак со своей души? Здесь ты не останешься – все отношения между нами разорваны. Ирис, которую ты желала отправить на смерть, просила за тебя, но я не могу решить, какой кары заслуживаешь ты, хладнокровно спланировавшая убийство моей жены и коварно приведшая свой план в действие!.. У тебя есть час, чтобы собраться и покинуть мой дом вместе с моей сестрой. Сюда ты не вернешься никогда.

Произнося это, князь постепенно успокаивался, но его вспышка гнева показалась Зигрид менее пугающей, чем слова, падавшие тихо и медленно, как удары булавы. И при этом его глаза сверкали таким неподдельным, таким искренним гневом, что, казалось, они вот-вот испепелят ее огнем. Зигрид не отважилась произнести ни слова – казалось, комната закружилась вокруг нее в бешеной пляске, и только когда он уже снова открыл дверь, она рухнула на колени.

– Ты проклянешь меня, даже не выслушав?! – вскричала она.

Хохвальд обернулся.

– Что еще я должен слушать? – спросил он с уничижительным презрением в тоне. – Из вежливости стоять и слушать ложь, которую ты на меня вывалишь? Ты дала мне слово никогда больше не гипнотизировать, никогда не рассказывать ей о ее происхождении, и я этому поверил, – ты все нарушила. Больше я тебе не верю. Ничего не хочу больше знать о твоих мотивах – они не чисты, и твое мерзкое преступление от объяснений лучше не станет. Так что собирайся в путь – я не желаю еще одну ночь терпеть тебя под этой крышей.

И с тем он покинул Зигрид, и теперь она знала, что все проиграно и потеряно, что никакая сила в мире это не изменит и не смягчит. Ибо то, что было не сказано словами, она прочла в его лице, в его глазах… Все кончилось для нее, все, все, и ей не оставалось ничего, кроме его гнева, его презрения, безутешного, наполненного раскаянием будущего и – Спини!

Ирис тем временем успокоилась. Мощные впечатления, которые обрушились на нее, вызвали весьма энергичную реакцию, и ее здоровая, несгибаемая душевная конституция восторжествовала: она уснула. Наверное, как и утром, это свидетельствовало лишь о полном душевном изнеможении, но в то же время стало и хорошим знаком, ибо ее рассудок нуждался в отдыхе, и теперь все, что на нее обрушилось, на некоторое время отодвинулось на второй план.

Она проснулась, когда уже стемнело, и внезапно к ней пришло осознание всего произошедшего. Но у ее кресла сидел князь Хохвальд – олицетворение вечно заботливой и вечно бдящей любви, и Ирис с абсолютной уверенностью, что эта любовь принадлежит ей, молча протянула ему обе руки, и он понял этот язык, ибо его глаза засияли, а серьезное лицо прояснилось.

И когда они все еще сидели так, рука в руке, не нуждаясь в словах, чтобы скрепить святость этого часа, раздался звук подъезжающего по гравию экипажа.

Ирис побледнела.

– Зигрид?! – лишь один вопрос сорвался с ее губ.

Тогда Хохвальд крепко ее обнял и сказал:

– Теперь нам нужно побороть чары этих последних гибельных дней, Ирис, и я думаю – мы уже победили их. Зигрид ушла – и ты никогда больше ее не увидишь.

На этом нашу историю стоило бы и закончить, ибо князю и княгине Хохвальд, теперь, когда буря пронеслась над их головами, не сумев уничтожить их, ничего не оставалось, как наслаждаться счастьем, а из безоблачного счастья роман не выкроишь. И все же большое количество читателей желает знать, что случилось с прочими упомянутыми персонами дальше. Зимой, во время путешествия по Италии, во Флоренции можно нанести визит мадам Кризопрас, она по-прежнему устраивает регулярные jour[288], где по-прежнему толкутся всякие сомнительные персонажи – но, естественно, не из числа осуждаемых обществом. Она охотно принимает лестные отзывы о своей дочери Саше, репутация которой как художника-портретиста по праву растет, поскольку девушка стала большим мастером и со многими подружилась благодаря спокойному, уравновешенному характеру. Искусство заменило ей все, в чем отказала жизнь, она счастлива и весной всегда желанный гость в замке Хохвальд.

Борис – секретарь посольства при одной маленькой резиденции, и в ней князь и княгиня Укачины-Кризопрас держат большой дом. С тех пор как Борис, следуя совету сестры, в гамбургском отеле без всяких предисловий просто вылил прекрасной Фуксии на голову всю воду, которая нашлась в больших кувшинах для умывания, она ведет себя вполне разумно. Устную часть этого курса лечения князь Хохвальд передает не без некоторого успеха, но, так как на Фуксию, как правило, любые аргументы оказывали очень малое воздействие, все же, надо признать, львиную долю успеха, столь же примечательного, как и удивительного, обеспечило именно водолечение. Хохвальд любит описывать жене эту сцену с явным удовольствием и размахом. Хотя гостиничный счет из-за протечки и «повреждения плафона в нижнем этаже» оказался внушительным, оно того стоило, ибо Фуксия теперь с нежностью именует Бориса dear old boy[289], доверила ему управление своим состоянием, позволила заботиться о себе, без того чтобы входить во все детали, и ближе познакомилась с привычками и манерами «гранд-дам», сохранив лишь сленг. Впрочем, под положительным влиянием Бориса и он оттачивается сленгом более высокого уровня, что находит поклонников в их кругу – некоторые даже считают такую манеру изъясняться шикарной. Короче говоря, князь и княгиня Укачины-Кризопрас живут вместе «very well, indeed»[290], и ни одна душа не знает, что в действительности своим «domestic happiness»[291] они обязаны примерно десяти литрам воды.

Ганс аус дем Винкель – звезда Байройта и, определенно, большой артист. Так как слава ничуть не испортила его натуру и он полностью сохранил приветливость характера, его всеобщая популярность – отнюдь не чудо, и он тоже всегда дорогой гость в Хохвальде, однако лишь в том случае, если там не находятся Monsieur le Prince et Madame la Princesse d’Ukatschin-Chrysopras[292].

Профессор же Глаухау стал самым излюбленным посетителем замка. Он называет княгиню Ирис «наидражайшим и наимилейшим ее сиятельством» и совершенно отбрасывает свои республиканские убеждения, если речь идет о том, чтобы совершить «рывок к Хохвальду». Там он никогда не утратит нимб спасителя Ирис, и стоит ожидать, что наследный принц Зигфрид фон Хохвальд однажды приступит к постижению наук с помощью профессора и научится наслаждаться знаниями. Правда, пока он только начал осваивать таинства азбуки и письма – речь о маленьком Зигфриде, разумеется…

С Зигрид же, после того как она уехала с мадам Кризопрас, приключился приступ неистовства, отчего потребовалось поместить ее в лечебницу. Там она провела положенный в таких обстоятельствах срок, и никто не возражал, чтобы по его истечении ее выписали как выздоровевшую. Она покинула приют с намерением укрыться в монастыре, потому что, когда она выздоравливала, ей передали книгу, которая очень ее тронула. Это был один из тех потрясающих душу и сердце сборников сочинений францисканского монаха отца Агостино да Монтефельтро, и на пустой странице рядом с титульным листом от руки была вписана стихотворная строфа:

Зигрид узнала почерк Ирис, и это, вкупе с серьезными, красивыми словами, странным образом смягчило ее еще слабый, выздоравливающий дух. Она решила уйти в монастырь во искупление того, что кружилось в ее памяти, как дикий сон. Но когда она покинула приют, кое-кто встретил ее на пороге возвращения в мир… Спини!

Зигрид до некоторой степени утратила твердость характера, или, скорее, ее стойкость ослабла и была подавлена тьмой, время от времени окутывавшей ее разум. А Спини все еще любил ее, хотя и догадался, что по отношению к нему красавица руководствовалась иными целями. В любом случае мадам Кризопрас волей-неволей пришлось взять на себя роль матери невесты, поскольку Зигрид вернулась к ней; и, несмотря на совершенное молчание Хохвальда, кавалер с триумфом сопроводил Зигрид в Маремму в качестве маркизы делла Пескайа.

Хохвальд по отношению к жене был неумолим лишь в одном пункте, хотя она по доброте и великодушию своего сердца все давно простила: Ирис не разрешалось больше встречаться с той, кого она называла сестрой в течение двадцати лет. И Зигрид, раскаивалась она или нет, жаждала ли иногда с тоскою того ласкового взгляда чистых, невинных детских глаз Ирис, – была слишком горда, чтобы первой протянуть руку, чтобы явиться к Ирис и Марселю в качестве просительницы. Так что мосты через эту пропасть наведены не были, и отношения остались разорванными навсегда. В флорентийском и римском обществе хорошо знали маркизу Спини делла Пескайа – прекрасную блондинку с золотистыми волосами и красивой лепкой головы, но называли всегда каменной дамой, ибо ее черты, движения, ее речь и улыбка – все было прохладным и твердым, как у статуи. Сами по себе ее светлые синие глаза обладали холодным и жестким блеском многогранно отшлифованного камня, зловещим блеском, который всегда наводил на мысль о приютах, в которых искали исцеления душевнобольные. Но Спини обладал более сильной, чем у Зигрид, волей, потому он и отважился взять ее в жены, не опасаясь, что она пойдет по стопам тети – Марии фон Равенсберг. Та по-прежнему покоится под красным светом Хохвальда, и люди, как и прежде, желают разгадать эту тайну и сплетают вокруг нее чудесную ткань саг, над которой не властно время.

И, раз уж мы вернулись в Хохвальд, то хотим попрощаться с этой старой приморской крепостью, с Марселем и Ирис Хохвальд.

Существует счастье, настолько идущее изнутри, что даже самой ужасной клевете, самой злонамеренной сплетне трудно вырвать у него даже частичку, не говоря уже о том, чтобы суметь выкорчевать его с корнем. И этим счастьем обладают два редких человека. Сторониться высокого общественного положения, как Хохвальд долго делал, теперь нельзя, и зимы княжеская чета ежегодно проводит в своем дворце-резиденции. Ирис, бесспорно, стала прекраснейшим явлением на дворцовом паркете и всеобщей любимицей, даже среди женщин. Конечно, было невозможно скрыть, что она «урожденная графиня фон Эрленштайн», что вызвало сначала вопросы, а потом и воспоминания, пока люди, к счастью, не опознали Марию фон Равенсберг как ее тетю. Это, естественно, вызвало шепотки, шипение, шушуканье и страхи, достигшие и ушей Ирис; доброжелатели заверили ее, что тот человек – то есть судебный палач, который «сопроводил от жизни к смерти» Марию Равенсберг, все еще жив.

Те, кто хотел побольше разведать о тех давно минувших событиях, успеха со своими расспросами не имели. Князь неизменно очень прозрачно намекал, что от хорошо воспитанных людей он ожидал бы побольше такта, а Ирис лишь мягко говорила:

– Я знаю всю эту печальную историю… Нужно ли ворошить старое спустя так много лет? Вы же понимаете, как эта тема болезненна для меня!

Даже мадам Кризопрас так никогда и не узнала, что Ирис носила имя Эрленштайн лишь по королевской милости, ибо Спини счел за лучшее помалкивать об этом.

Только геральдисты часто удивлялись, почему княгиня Хохвальд в своем союзном гербе имеет сердцевой щиток в левом щите Эрленштайнов: три красные розы в серебре, на золотых сердцевинах каждой – красная капля. Кто мог бы представить, что это старый герб Равенсберга: белые розы превратились в красные через искупление кровью – на это указывали три красные капли. Только один человек знал правду, а именно – профессор Глаухау, его посвятил в эту тайну Хохвальд.

– Слава богу, – сказал профессор, – что граф Эрленштайн воспитал бедного осиротевшего ребенка как своего собственного, что вы совершенно сознательно женились на ней, – это возвращает веру в человечество и в христианский дух. Ибо противостоит им бездумное мнение толпы и многоумная, так сказать, теория наследственности от неверующих бездельников: каковы родители, таков и ребенок! Если отец воровал, должен ли непременно и достойно воспитанный сын воровать? Хороши были бы тогда криминальные династии! Нет, наш старый Бог все еще жив и позволяет солнцу сиять и над праведными, и над неправедными – иначе для чего служило бы искупление и крещение, очищающее входящую в этот мир юную душу от первородного греха? Кем мы станем, зависит от воспитания да от нас самих, если нам не хватит сил одолеть искусителя в нашей груди.

– Аминь! – ответил на это Хохвальд.

Мир не сумел стряхнуть с Ирис цветочную пыльцу, которая составляет всю ее прелесть. Она осталась все той же, какой была, когда мы с ней встретились, и потрясение, через которое пришлось пройти ее душе, сделало ее лишь глубже, а ее располагающая к себе жизнерадостность свидетельствует не о легкомыслии, но является отражением сердца, которому чужды эгоизм и высокомерие; чистой души, способной к самым глубоким чувствам, поскольку она озарена и согрета всем, что делает человека добрым и благородным.

Ирис исполняет обязанности княгини Хохвальд с грацией и достоинством, однако охотнее всего она проводит время на любимом Северном море, где ей довелось пережить столько тягот. Другие стали бы избегать этого места, но она любит это «Та́ласса! Та́ласса!» волн, любит весь замок, ставший колыбелью ее счастья, любит надежные и прекрасные комнаты в нем, морскую террасу, где любящие руки подхватили ее и спасли в самый тяжкий час жизни. И ей по душе порой танцующий на волнах красный свет; Ирис знает, знает, что он символизирует свет вечной жизни, который, как она надеется, озаряет и ту, спящую внизу, которая никогда больше не являлась ей в снах с того дня, когда она впервые плакала над ее могилой и принесла ей красные розы… Почему же Ирис никогда больше не видела ее во сне? Это загадка, которую пока никому разгадать не удалось, и мы тоже не будем и пытаться. Еще Ирис любит стоять на морской террасе рядом с супругом, когда солнце опускается в море, и на ум ей приходят «Песни Северного моря», особенно «Очищение»… Эти строки часто и громко, и тихо срываются с ее уст:

Моховые розы – одна из разновидностей роз с крошечными мохообразными выростами на чашелистиках и цветоножках цветов.

…Это послужит мне во спасение по вашей молитве и содействием Духа Иисуса Христа… – Послание к Филиппийцам апостола Павла, 1: 19.

Речь идет о пьесе Ф. Шиллера «Мария Стюарт» (1800), ее действие разворачивается за три дня до казни Марии Стюарт.

Да упокоится с миром (лат.).

Абель Датский (1218–1252) и Эрик Пловпеннинг (Плужный Грош, 1216–1250) – датские братья-короли.

Медиатизация в Германии в 1800–1806 годах – подчинение имперских князей и других имперских чинов Священной Римской империи более могущественным князьям, в результате чего медиатизированный оказывался подчиненным императорской власти не непосредственно, а через другого, более крупного князя (при этом медиатизированная территория включалась в состав владений последнего).

Речь идет о дворе одного из немецких королевств до объединения в Германскую империю.

Франко-прусская война 1870–1871 гг.

Англичанин (ит.).

Джакомо (1822–1881) и его сын Карло Броджи (1850–1925).

Джованни да Фьезоле, больше известный как Фра Беато Анджелико (1400–1455) – знаменитый итальянский художник. «Коронование Марии» – картина 1434–1435 гг., ныне в галерее Уффици.

Катерина Корнаро (1454–1510) – последняя правительница Кипрского королевства; портрет создан Тицианом после 1542 года; в настоящее время оспаривается то, что изображена именно Катерина Корнаро. Картина находится в галерее Уффици.

«Красавица» – еще один портрет работы Тициана (ок. 1536). Находится в палаццо Питти.

Майорат – в гражданском праве некоторых стран такая форма наследования, при которой все имущество полностью переходит к старшему из наследников мужского пола.

Между нами (фр.).

Член монашеского ордена, устав которого предполагает очень аскетичную и уединенную жизнь.

Светскую жизнь (англ.).

Посмотрим, посмотрим (фр.).

Журфикс (фр.) – происходящий в определенный день недели прием гостей.

Простаках за границей (англ.) – отсылка к одноименному произведению Марка Твена (1869), которое представляет собой путевые заметки молодого американца, его впечатления от разных стран Европы и Палестины.

До свидания (фр.).

До востребования (фр.).

Gran Caffe Doney или просто Doney’s – основанный в конце XIX века кафетерий во Флоренции. Первоначально он располагался в Королевском дворце в парке Кашине, позже переехал на виа Торнабуони.

Крепкого бульона с трюфелями (англ., фр.).

В душе, тайно (ит.).

Котлеты а-ля Ментенон получили название по имени фаворитки Людовика XIV; по легенде, именно благодаря этому блюду дама покорила сердце короля и одержала верх над соперницей – мадам де Шампваллон.

Зеленая фасоль-флажолет (фр.).

Эндивий – салатный цикорий, в пищу используются листья (в отличие от цикория обыкновенного, у которого ценится корень).

Не унывай, старина (англ.).

Торт с меренгами.

Свободная селянка (англ.).

Я считаю (англ.).

Георг фон Дерфлингер (1606–1695) – знаменитый бранденбургский фельдмаршал, происходивший из крестьянского рода.

Немецкого господина (ит.).

Отрывок из стихотворения немецкого литератора Эрнста Экштейна (1845–1900).

Шапокляк (фр.) – мужской головной убор, разновидность цилиндра.

Стрелки́ в итальянской армии.

Мы тут немного вмешиваемся в дела политики – имеем вкус к высокой дипломатии (фр.).

Из-за здоровья (фр.).

Высокую дипломатию (фр.).

Неизвестной земли (лат.).

Мое дорогое дитя (англ.).

Графиня Жанна Дюбарри (урожд. Бекю, 1743–1793) – фаворитка французского короля Людовика XV.

Чарльз Фредерик Уорт (1825–1895) – французский модельер, англичанин по происхождению, основатель одного из первых домов «высокой моды».

Девушку-янки (англ.).

Мисс Я Полагаю из Нью-Йорка (англ.).

Как интересно (англ.).

Как странно (англ.).

Вы знаете (англ.).

Клака (фр.) – группа поддержки, обычно нанятая.

Благое уединение, отступление (исп.). Такое название носил один из дворцов близ Мадрида.

Речь о стихотворении Фридриха Шиллера «Восхищение Лаурой» (1781).

Солнце ярко светит в старом доме – в Кентукки, / Нынче лето, и чернокожим весело – / Кукуруза поспела и луга цветут, / Пока птицы весь день поют (англ.).

«Хозяин в холодной, холодной земле», «Подожди повозку» (англ.) – известные американские фолк-песни.

«Микадо» (1885) – комическая опера в двух действиях композитора Артура Салливана и либреттиста Уильяма Гилберта.

Речь о скрипке работы знаменитого скрипичного мастера Николо Амати (1596–1684).

«Мечтательность» – пьеса бельгийского композитора и скрипача-виртуоза Анри Вьётана (1820–1881).

Очаровательно! (фр.)

Прекрасно! (фр.)

Великолепно! (англ.)

Очень красиво! (ит.)

Хорошо (фр.).

«Дора» (1877) – бытовая драма чрезвычайно популярного во второй половине XIX века французского драматурга Викторьена Сарду (1831–1908).

Отсылка к Евангелию: «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут» (Мф. 6: 28); «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, и не жнут, и не собирают в житницы» (Мф. 6: 26).

Речь о вере, надежде, любви – трех христианских добродетелях.

Камеристка, горничная (ит.).

XVI век.

Устройство, подобное самовару.

Вперед, вперед (ит.).

Речь о Лоренцо Медичи, правившем во Флоренции в 1469–1492 годах.

Заговорщики, флорентийские патриции, планировали убить Лоренцо Медичи и его брата Джулиано. Основные события произошли 26 апреля 1478 года.

«В каждом доме есть свой скелет» (англ.) – фраза Уильяма Мейкписа Теккерея (1811–1863).

В геральдике союзные гербы – гербы объединенных в силу брачных или иных связей родов.

Адам Ризе (1492–1559) – учитель арифметики, написавший учебник счета на немецком языке, широко распространившийся. Ризе, как учитель счета, был популярной личностью даже в среде простого народа.

Так в XIX веке называли одеколон.

Так проходит земная слава (лат.).

Итальянское обращение к графине – наследнице титула или получившей его благодаря брачным узам; для дочери графа возможно также обращение «контессина».

По легенде, Бьянка Капелло приготовила яд, чтобы отравить кардинала Фердинанда, брата своего супруга, но по ошибке яд достался ее мужу, герцогу Франческо I Медичи. Осознав ошибку, она покончила с собой, тоже приняв отраву.

Придворная дама, фрейлина (фр.).

Обед (ит.).

Дом (ит.).

Прикажете что-нибудь, синьор? (ит.)

Я хотел бы взглянуть на тот веер (ит.).

Произведение искусства большой красоты (ит.).

В геральдике стороны обозначаются относительно несущего щит; расколотым называется щит с вертикальным делением по центру, пересеченным – с делением по горизонтали. Шесть шаров (palle), герб семейства Медичи; герб рода Капелло – шляпа.

Завтрак, закуска (ит.).

Войдите (ит.).

Что вы хотите? Подождите минутку! (ит.)

До свидания, увидимся (ит.).

Добрый день, синьора! (ит.)

Бедняжка (ит.).

Сиккативы – химические вещества, которые обычно призваны облегчить высыхание масляной краски (соли кобальта, марганца, циркония и т.п.).

Оплачено (фр.).

Имеется в виду емкость для сбора воды.

Сады Боболи – исторический парк во Флоренции, один из главных памятников садово-паркового искусства второй половины XVI века.

Форте-ди-Бельведере (Forte di Belvedere) – городское крепостное укрепление конца XVI века во Флоренции, одна из лучших смотровых площадок города.

Карл Бедекер (1801–1859) – основатель издательства, выпускавшего исключительную по качеству литературу для путешественников, его имя стало нарицательным для путеводителей. Теодор Гзель-Фелс (1818–1898) написал несколько популярных путеводителей по Италии.

Весьма впечатляюще, правда (англ.).

Пер. М. Л. Михайлова.

Пер. В. В. Левика.

Имеется в виду большой фонтан с островным бассейном в саду Боболи, спроектированный итальянскими архитекторами Альфонсо и Джулио Париджи в 1618 году.

Иоанна Австрийская (1547–1578) – первая жена Франческо I Медичи, мать французской королевы Марии Медичи. После ее смерти супругой Франческо стала Бьянка Капелло.

Здесь: занимайте места (фр.).

Вот и все! (фр.)

Пропуск, допуск (ит.).

Отсылка к эпизоду «Фауста» Гёте, главы «Дом соседки», «Сад» (в пер. Б. Пастернака).

И намного более интересным (англ.).

Чаевые (ит.).

Бальдер (Бальдр) – в германско-скандинавской мифологии один из асов, бог весны и света.

С любовью, любовно (ит.).

Алессандро Аллори (1535–1607) – итальянский художник.

Фраза из трагедии Гёте «Фауст» (часть первая, «Сад Марты», пер. Б. Пастернака). Так Фауст пытается смягчить страх Марты перед Мефистофелем. Это выражение вошло в обиход для обозначения (с несколько пренебрежительным оттенком) отношения к одиноким и не слишком приятным мужчинам.

Подразумеваются названия «гора» (нем. Berg), «крепость» (нем. Burg), переведенные на итальянский (ит. Monte – гора) и т.д.

Лаццарони – презрительное название низшего класса в Южной Италии, особенно в Неаполе.

Немецкий князь (ит.).

Барджелло – старейшее общественное здание Флоренции, дворец и национальный музей.

Флорентийское аббатство, Бадиа Фьорентина – монастырь и церковь, основанные в X веке.

«Серафимская песнь», или «Санктус» (Sanctus) – христианский литургический гимн, исполняется в церквах как Востока, так и Запада.

Aqua Toffana, или неаполитанская вода, или манна св. Николая – чрезвычайно ядовитая жидкость, бесцветная и не имеющая особого вкуса и запаха (смертельная доза – 5–6 капель). Названа по имени изобретательницы – Джулии Тофаны, куртизанки XVII века из Палермо. Продавалась во флакончиках с изображением св. Николая.

Здесь: головорез, наемный убийца (ит.).

Доброго дня, госпожа! (ит.)

Речь о вариации сюжета о влюбленных, по ошибке выпивших любовный напиток, в опере Р. Вагнера «Тристан и Изольда» (1859, пост. 1865).

Город Флоренция был основан римлянами в 59 г. до н.э. в период праздника цветов в честь богини Флоры и носит на своем гербе лилию почти тысячу лет.

Марфа и Мария – персонажи Нового Завета, сестры Лазаря, олицетворение двух различных подходов христиан к жизни: практичная Марфа и созерцательная Мария.

Георгталер – собирательное название монет с изображением Георгия Победоносца, поражающего копьем змия. Их выпускали в немецких, итальянских государствах, Англии, Швеции и Венгрии в XVI–XVIII столетиях. Их использовали не только по прямому назначению, но и в качестве монет-амулетов.

Стентор в древнегреческой мифологии – воин, участник Троянской войны, способный издать столь громкий крик, как пятьдесят человек одновременно.

Его высочество князь (ит.)

Отсылка к фразе из «Фауста» Гёте: «Mir wird von alle dem so dumm, / Als ging mir ein Mühlrad im Kopf herum», которую дословно можно перевести как: «От всего этого я становлюсь таким глупым, / как будто в моей голове вращается мельничное колесо». В переводе Б. Пастернака: «Не понял вас ни в малой доле».

Амулет, талисман (фр.).

Утренний подарок обычно в связи с бракосочетанием вручает невесте жених, это могут быть не только драгоценности, но и деньги, иногда такой подарок делает вдова своему второму мужу, иногда оба супруга одаривают друг друга.

Волей-неволей (лат.)

Богом из машины (лат.).

Ангелус, анжелюс (Ангел Господень, лат. Angelus Domini) – католическая молитва, названная по ее начальным словам. Колокол обычно призывает к ней троекратным повторением трех ударов – в полдень и около 18 часов.

Из стихотворения «Ночи в каюте» Г. Гейне (пер. Т. А. Маргамовой).

Дипломатическими принято было называть особенно большие и массивные столы.

Мода на запах кожи возникла впервые в конце XVIII века. Запах кожи (юфти), произведенной в России, был особым, так как при ее выделке использовался березовый деготь. Версия духов «Русская кожа» (Cuir de Russie) появилась в 1872 году (от Guerlain).

Мой дорогой Марсель! (фр.)

Наедине, досл.: лицом к лицу (фр.).

Приветствую, добро пожаловать (фр., англ. и ит.).

Боже сохрани! (фр.)

На немецкий манер, ты знаешь (фр., англ.).

Не прикасайся ко мне (лат.). Евангельский сюжет, первое после Воскресения явление Христа Марии Магдалине: Иисус запрещает ей дотронуться до него.

Подружек невесты (англ.).

Дипломатическому корпусу (фр.).

Наконец (фр.).

Этикету (фр.).

Высших десяти тысяч (англ.).

Свадебным путешествием (англ.).

Навечно (фр.).

Его высочеству наследному принцу (фр.).

Маркизу Спини делла Пескайа нелла Маремма, Рим, отель «Костанци» (ит.).

Княгине Укачиной-Кризопрас, Рим, отель «Европа», площадь Испании (фр., ит.).

О, чудесно! (фр.)

О, великолепно, очень замечательно, в самом деле (англ.).

Из либретто «Севильского цирюльника» (пер. Р. М. Зотова).

В собственных интересах (лат.).

Как знать (ит.).

Пудермантель (от нем. Pudermantel) – халат, накидка для совершения туалета. Как правило, это была ткань, которая стягивалась у шеи лентой и предохраняла одежду от пудры, использовавшейся в прическах и мужчин, и женщин (XVIII век); когда эта мода миновала, пудермантель остался лишь в женском гардеробе как предмет домашнего обихода.

Марокен – сорт тисненого сафьяна, тонкой окрашенной кожи (первоначально обозначало место производства материала – Марракеш).

Миссал (от лат. Missale) – главная богослужебная книга в Римско-католической церкви, содержащая запись мессы и сопутствующие тексты.

Косточка-гладилка – инструмент, применявшийся в переплетном деле для сгибания листов бумаги: это хорошо отшлифованная пластинка, длиной до 15 см, шириной около 2 см, толщиной 3–4 мм в средней части и 1 мм по краям.

Двойной ключ (берлинский) – ключ с двумя одинаковыми бороздками.

Нити Марии (Marienfäden) – так в германоязычных странах называют осеннюю летающую паутину.

Действительно, очень величественно (англ.).

Следопытов, разведчиков (фр.).

Великолепно, просто великолепно! (англ.)

Текст Рихарда Вагнера, опера «Летучий голландец» (пер. Ю. Полежаевой).

Упоминаются персонажи других опер Вагнера, подходящие под типаж незнакомца.

Тамино – персонаж из оперы Вольфганга Моцарта «Волшебная флейта».

Пер. Э. Шикандера.

Цитата из оперы Рихарда Вагнера «Лоэнгрин» (пер. В. Коломийцова).

Пожалуйста, потому что мне знаком ваш сильный и приятный голос! (англ.)

Слуга (лат.).

Цитата из баллады Гёте «Крысолов» (пер. В. Богаевского).

Хорошо (англ.).

Исправлением природы (фр.).

Король Энцо, он же Генрих Сардинский – незаконнорожденный сын императора Священной Римской империи (ок. 1220–1272), правитель Корсики и Сардинии по браку, номинальный король.

Это значит, что в геральдическом изображении розы сердцевина цветка имеет вид пустого кружка.

Упомянуты исторические деятели XIII века: Конрадин Гогенштауфен (1252–1268) – последний представитель династии Гогенштауфенов; Фридрих I Баденский (1249–1268) – маркграф Бадена, герцог Австрии и Штирии, представитель династии Церингенов; Манфред (1232–1266) – незаконнорожденный сын императора Священной Римской империи Фридриха II, король Сицилийского королевства; Карл I Анжуйский – король Сицилии, Неаполя, Албании, титулярный король Иерусалима.

Тут речь о традиционно составных немецких фамилиях: Эрленштайн можно перевести как «Ольховый камень», а Ульменштайн как «Вязовый камень».

Не посещают совсем, вы знаете! (англ.)

Каждому по вкусу (фр.).

Ну? (ит.)

Мисс Близняшка (англ.).

Речь об обозначении незаконнорожденного отпрыска в геральдике, чаще всего для этого используется знак «перевязь влево», или «левая перевязь» – это тонкая полоса, идущая от левого нижнего угла к правому верхнему (со стороны зрителя; в геральдике стороны обозначаются условно со стороны несущего герб). В немецком эта перевязь часто называется «Bastardfaden» – досл. «нить незаконнорожденного».

Отсылка к тексту пьесы Уильяма Шекспира «Укрощение строптивой», герой которой Петруччо говорит: «Рожден я, чтобы укротить тебя / И сделать кошку дикую котенком» (пер. П. Мелковой).

Сердечное соглашение (фр.).

Медный бук – разновидность бука европейского; дерево отличает пурпурный цвет листьев.

Неуверенностью в себе или застенчивостью (англ.).

Остроумию (англ.).

Стойкости (англ.).

Отсылка к рассказу «Образ без пощады» (1873) немецкой писательницы Амелии Линц (1824–1904), публиковавшейся под псевдонимом Годен.

«Нюрнбергские мейстерзингеры» – опера Рихарда Вагнера. Написана в 1861–1867 годах и считается одной из вершин творчества композитора.

Клейнод в геральдике – украшение на рыцарском шлеме, венчающем герб.

Печально известное судебное разбирательство (фр.).

Отсылка к Пс. 119: 2.

Отсылка к Первому посланию к коринфянам: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» (1 Кор. 13: 13).

1 Кор. 13: 1.

О, докучливая Зигрид (англ.).

Цитата из хроники Уильяма Шекспира «Генрих VI», часть третья (пер. Е. Бируковой).

Спички из туго свернутых бумажных полосок, предварительно пропитанных парафином, итальянское изобретение.

Что же, черт возьми, он не идет? (англ.)

О, мой дорогой! (англ.)

Ради всего святого (англ.).

Небеса (фр.).

Я тоже джентльмен (ит.).

Вывела из себя (фр.).

Хорошо (англ.).

Дорогой старина (англ.).

Сообразительным (англ.).

Клянусь Богом, мальчик храбр! (англ.) Выражение «By Jingo» (предположительно, возникшее из «by Jesus», «клянусь Иисусом») вошло в обиход во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, из воинственной английской песни. Оно даже породило термин «джингоизм», применяемый и в Америке.

Боже мой (англ.).

Здесь: позвольте (англ.).

Разумеется (англ.).

Пожалуйста (англ.).

Спасибо (англ.).

Здесь: пожалуйста (англ.).

Очень хорошо (англ.).

Мой дорогой (англ.).

Именно так (англ.).

«Шелест леса» – весьма популярный музыкальный фрагмент из второго акта вагнеровской оперы «Зигфрид».

Но (фр.).

Боже мой (ит.).

Большое спасибо (ит.).

Украшающие эпитеты (от греч.).

Хорошо (ит.).

Слуга мерзавца – немецкая свинья! (ит.)

Прощайте (фр.).

Речь идет об иконографическом образе Богоматери Долороза, Богоматери Семи Скорбей. Под семью скорбями подразумеваются драматические и трагические события в жизни Богоматери, символически они изображаются в виде семи мечей.

Роза Поля Нерона (Paul Neyron) – сорт роз с очень крупными густо-розовыми, с сиреневым отливом цветами.

Дорогое дитя (фр.).

Господи! И я виновата! (англ.)

Такая дурочка, разве нет (англ.).

Цитата из пьесы Фридриха Шиллера 1803 года «Мессинская невеста, или Братья-враги» (пер. К. Р.).

О да (англ.).

Это сложная задача в подобных обстоятельствах (англ.).

И прошу (англ.).

Кто знает (ит.).

Дорогая моя (ит.).

Не знаю (ит.).

Чересчур, слишком далеко зашло (англ.).

Конец века (фр.).

Дражайший (англ.).

Наш брак был совершенной ошибкой (англ.).

Появление в суде по бракоразводным делам (англ.).

Довольно милый мальчик (англ.).

Суматохи (англ.).

По доброте душевной (англ.).

Имеется в виду Градицкий конный завод в Германии.

Совершенно бесполезно (англ.).

Это только испортит тебе цвет лица (англ.).

Какой скандал (фр.).

Под розой (лат., досл.) – латинское крылатое выражение, используется в значении «в секрете, втайне».

Свободе высказывания (англ.).

Тонкая и мягкая шелковая ткань.

И хорошая взбучка тоже (англ.).

Пожалуйста (фр.).

Это бедное дитя (фр.).

Весь свет (фр.).

Голубушка (фр.).

Спутница (фр.).

В конце концов (англ.).

Очень хорошо (ит.).

Слишком уважительно (англ.). Дословно: в высоких терминах.

Эта самая беспокойная и своенравная девчонка… (англ.)

Вот и разгадка тайны (англ.).

Шиндерханнес (Ганс Живодер) – прозвище знаменитого немецкого преступника Иоханнеса Бюклера (предп. 1779–1803).

Дамаст – плотная, обычно шелковая ткань с вытканным узором гладким атласным переплетением нитей на матовом фоне полотняного переплетения.

Я поражена (фр.).

Благое уединение (исп.).

Письмо Урии – отсылка к библейскому сюжету, 2 Цар. 11–12, означающая «предательское письмо». (Царь Давид дал своему верному воину Урии письмо к полководцу Иоаву и в этом послании приказал отправить Урию в наиболее опасное место, и воин погиб. Давид сделал это, возжелав Вирсавию, жену Урии.)

Пьеса Густава Копаля (1843–1917), немецкого журналиста и писателя.

Громкое судебное разбирательство, вызвавшее широкий общественный резонанс (фр.).

В значении: во второй половине жизни.

Плотная хлопчатобумажная ткань.

Отсылка к книге актера Карла Зонтага (1828–1900), его воспоминания о театре назывались «От ночного сторожа до турецкого султана» (1878).

Почетное звание врача, гражданский чин в Германии до 1918 г.

Выставку цветов (англ.).

И каждый, включая королевскую семью, собирается увидеть эти восхитительные орхидеи! (англ.)

Кремовой бумаге для заметок (англ.).

Крепкий говяжий бульон (англ.).

Розы сорта «ля франс» (La France) были выведены французским селекционером Жан-Батистом Андре Гийо в 1867 году.

Тяги (фр.).

Речь идет о женском образе под вуалью, о так называемой саисской богине или Изиде. В немецкой культуре этот образ нашел свое отражение, в частности, в стихах Шиллера. В статье «О возвышенном» (1793) он писал от имени безликой богини: «Я есмь все, что есть, что было и что будет. Ни один смертный не поднимал мою завесу».

Так что это не мешает мне (фр.).

Конечно (фр.).

Бедная малышка (англ.).

Здесь: приемы (фр.).

Дорогой старина (англ.).

Очень хорошо, на самом деле (англ.).

Семейным счастьем (англ.).

Месье князь и мадам княгиня Укачины-Кризопрас (фр.).

Стихотворение Виктора Гюго «Написано у подножия распятия» из книги «Созерцания» (кн. III, IV): «Иди, стенающий, к Нему – утишить стон. / Иди, рыдающий, к Нему – и с Ним поплачь. / Иди, страдающий, к Нему – Он лучший врач. / Идите, смертные, к Нему – бессмертен Он» (пер. с фр. Н. Немчиновой, М. Трескунова).

Пер. П. И. Вейнберга.