© Аствацатуров А. А.

© Бондаренко А. Л., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

Автор выражает глубочайшую признательность Валерию Айрапетяну, Михаилу Елизарову, Петру Ротману, Ксении Аствацатуровой, Ярославу Добронравову и Герману Садулаеву за помощь в работе над романом и ценные советы.

Я живу на даче. Кто-то живет на вилле Боргезе, кто-то – в отеле «Винслоу». А я – на даче, в Комарово. Сейчас раннее утро, и я пребываю в напряженных поисках, умственных и физических. Ищу потерявшийся носок. Я, если кто не знает, ученый и еще вдобавок – преподаватель. Пишу статьи, делаю доклады, читаю лекции, донимаю студентов на экзаменах. Раньше, в эпоху СССР, это был почетный, уважаемый труд. Не такой, конечно, как труд шахтера, или там летчика, или инженера-изобретателя, или кого-то еще, но, так или иначе, уважаемый. И даже порой высокооплачиваемый. А теперь всё изменилось. До ученых, до всех этих статей, докладов, лекций никому нет дела. Даже их собственным носкам. Ну вот кто я такой для своего носка? Никто. Тощий манекен с провисшими плечами, с плоским туловищем, с обычным именем – Кирилл и еще более обычной фамилией – Богданов. Носок скорее предпочтет валяться где-нибудь в пыли под столом или под кроватью, где паутина, чем сидеть у меня на ноге. «Где-но-сок? Где-но-сок?» В голове уже стучат колеса электрички, на которую, между прочим, можно опоздать, если сейчас же не поторопиться. «Где-но-сок?»

Да, и еще меня бросила женщина. Всё случилось три недели назад, причем так банально, прозаически. Возле магазина, откуда я победно вышел с двумя пакетами гречки. Взглянула на меня, тихо прожурчала: «Я устала, я ухожу» – и пошла к станции, легко покачивая бедрами, будто только что избавилась от лишних килограммов.

«Где-но-сок?» Друзей тоже нет. Пропали, разбрелись, растерялись. Остался только Женька Шульман, дурак и пьяница. Вот у некоего немца по фамилии Розен, который жил двести лет назад, до исторического материализма, был друг Шуман. Роберт Шуман, великий композитор. А мне судьба вместо Шумана подсунула какого-то, извиняюсь, Шульмана. Женьку Шульмана. Мол, прости, родной, других друзей у меня для тебя нет. Да, не те пошли нынче друзья…

Где же этот проклятый носок? Включаю верхний свет и оглядываю комнату. Здесь прошла вся моя жизнь. Ну, или почти вся. Предметы на своих прежних местах. Расставлены по углам, как наказанные дети. Громоздкая металлическая кровать с матрасом, где еще заметен след моего тела, венский стул, этажерка, пустая, без книг, платяной шкаф салатного цвета с большим зеркалом на левой створке. Посредине комнаты журнальный столик, ободранный по краям и похожий на пожилую таксу. На нем стоит грязный стакан. Столик со стаканом наклонно отражается в зеркале шкафа, а зеркало шкафа – на полированной поверхности столика. Отражение возвращает отражение, чтобы сделаться снова отраженным, чтобы запутать взгляд в дурацкой паутине отражений, да так ловко, что я никогда не могу разобрать, где тут копия, а где оригинал.

Всё это остатки нашей прежней жизни в СССР. Окна закрыты, сюда не проникает ни солнце, ни дождь, ни ветер. Только пыль лезет из щелей. И еще мыши. Где носок? Куда он сбежал? Разве можно сбежать из СССР? Но мы ведь сбежали в девяносто первом. Думали, закончим поскорее старое, начнем новое, вот это. А «вот это» оказалось нашим отражением в старом зеркале на створке салатного шкафа.

Какой сейчас год? Да никакой… Какая, к чертям собачьим, разница? Это раньше, помните (хотя кто это помнит), при СССР, были годы, месяцы, дни. В детстве они шли, потом бежали, затем летели. А сейчас угомонились, замерли, заплесневели. И мы вместе с ними тоже угомонились и заплесневели. Даже Женька Шульман. В школе он у нас был первым футболистом. А теперь целыми днями сидит в своей квартире, которую он превратил в студию, фотографирует голых выбритых красавиц и никуда не выходит. Неугомонным, торопливым остался только Димка Троекуров. В нашем классе мы его называли Трояк, из-за фамилии и еще потому, что он учился на одни тройки.

– Ты чего, Трояк, с дуба рухнул? – растерянно спросил Шульман.

В тот день отменили урок алгебры. Весь наш 6 «В» класс дружно отправился в столовую, а мы с Троекуровым и Шульманом задержались в рекреации. Троекуров велел нам остаться. Сказал, что не желает быть как все и топать куда-то вместе с ослиным стадом. Мы сидели на широком подоконнике, болтали ногами и, хихикая, рассказывали друг другу анекдоты про Брежнева, подслушанные у взрослых. Под потолком потрескивали электричеством желтые лампы. Пахло свежей мастикой и пылью. Напротив нас зеленела запертая дверь кабинета математики, а рядом с ней на стене висел стенд с фотографиями пожилых членов политбюро. Каждая была прижата к сверкающей белой бумаге прозрачным пластмассовым прямоугольником. Помню, Троекуров рассказывал сказку про то, как Брежнев отправился однажды в лес по грибы и пропал. Товарищ Суслов вызвал в Кремль царя зверей Льва и спросил, куда подевался «дорогой Леонид Ильич». Лев доложил, что «дорогого Леонида Ильича» в лесу нет, но зато волк ведет себя очень подозрительно – вот уже три дня какает золотыми звездами.

Мы с Шульманом засмеялись, а Троекуров вдруг соскочил с подоконника, полез в свою сумку, стоявшую на полу, и выудил оттуда черный толстый фломастер.

– Пацаны, – доложил он торжественно, показывая фломастером на стенд, с которого на нас смотрели члены политбюро, – а давайте им рожи разрисуем, а?

В его глазах плясали веселые чертики. Мы с Шульманом перестали смеяться и испуганно переглянулись.

– Ты чего, Трояк, с дуба рухнул? – растерянно спросил Шульман. – Это же… диверсия. Из пионеров исключат. Кирюха, скажи ему…

Троекуров презрительно фыркнул:

– Тебе что, слабо? Раз тебе слабо – беги домой, к мамочке. Скажи, Кирюха.

Вытянув руку, Троекуров подбросил фломастер вверх. Фломастер завертелся в воздухе и мягко приземлился в его ладонь. Я невольно залюбовался Троекуровым. Весь его вид выражал независимость и бесстрашие. Особенно большой белый нос, торчащий из круглого лица и напоминавший ручку от чайника. В голове воскрес миф о ткачихе Арахне, вызвавшей на поединок Афину и изобразившей древнегреческих богов дуралеями. Миф, вспомнившийся так кстати, меня оживил. Захотелось стать настоящим героем. Я спрыгнул с подоконника и сказал Троекурову, что идея здоровская.

– Ладно, – примирительно произнес Шульман. – Я тогда, пацаны, пойду на шухере постою.

Он вышел из рекреации на лестницу, а Троекуров приблизился к стенду и энергично взялся за работу. Я встал у него за спиной. Первым был выбран товарищ Гришин. Троекуров добавил ему под нос короткие усы, как у Гитлера, и подрисовал под глазом черный фингал. Вышло очень смешно. Потом наступила очередь товарища Громыко. Ему достались длинные моржовые клыки, спускавшиеся изо рта через весь подборок. Троекуров работал на совесть. Он старательно водил фломастером и приговаривал:

– Пионеры всей страны делу Ленина верны… Пионеры всей страны делу Ленина верны…

Закончив с товарищем Кириленко, у которого на голове выросли рога, Троекуров повернулся ко мне и протянул фломастер:

– Теперь ты, Кирюха, рисуй. Женька! – позвал он Шульмана, дежурившего на лестнице. – Там никого нет?

– Никого, – тихо откликнулся Шульман.

– Рисуй, Кирюха, – повторил Троекуров.

Я послушно взял фломастер, встал напротив фотографии товарища Капитонова и подрисовал ему вытянутые ослиные уши.

– Неплохо, – сдержанно похвалил Троекуров. Он сделал назад два шага и принялся любоваться нашей работой.

И в этот момент к нам сунулся Шульман.

– Атас, пацаны! – зашептал он. – Кто-то идет!

Мы, стараясь не сильно топать, бросились по коридору к дальней лестнице. Сердце у меня неистово заколотилось до боли. Из-за закрытых дверей классов доносились монотонные голоса учителей. На лестнице мы остановились и отдышались. Вид у всех был испуганный. Первым пришел в себя Троекуров.

– Так, пацаны, – сказал он ровным голосом. – Без паники. Не бежим, понятно? Спокойно спускаемся вниз в столовую и покупаем по ватрушке с чаем. Кирюха, у тебя деньги есть?

Я кивнул. Сердце, молотком стучавшее в груди, понемногу стало успокаиваться.

– Пошли! – скомандовал Троекуров. – Пионеры всей страны делу Ленина верны!

Был четверг, рыбный день, и по этому случаю в столовой пахло очень противно. Наши одноклассники сидели небольшими группами за столами. Кто-то обедал, кто-то, раскрыв учебник, зубрил урок. Возле старенького черного пианино, стоявшего в углу, двое, Славик Барсуков и Антон Скачков, затеяли возню. Они изо всех сил толкали друг друга и громко гоготали. Буфетчица, тетя Шура, кричала, чтоб они немедленно прекратили, иначе она вызовет директора, Тамару Николаевну, но Скачков и Барсуков не обращали на нее никакого внимания. Мы купили у тети Шуры ватрушек, чаю и сели за ближайший стол. Шульман имел вид тревожный и подавленный. Казалось, еще секунда, и он расплачется. Я заметил, что у него дрожат руки. Троекуров, напротив, был спокоен и веселился как ни в чем не бывало, словно только что по всем предметам получил пятерки.

– Знаете, как эта рыба называется, которой они нас тут кормят? – спросил он нас с Шульманом.

Мы не знали.

– Простипома! – он откусил от ватрушки и говорил с набитым ртом. – Представляете? Простипома! Вот идиоты – так назвать рыбу. Я слышал, как наша повариха говорила, что эта рыба – легкого поведения. Смешно, правда?

– Слушай, Трояк, – шевельнулся за столом Шульман. – А вдруг нас поймают?

– Как?

– Милицию позовут, следствие устроят. Спросят, кто где был…

Его слова меня испугали. Вдруг, подумал я, нас в самом деле поймают? Что тогда? Тогда – всем нам конец. Из пионеров исключат, из школы выгонят, отправят в ПТУ. И главное, родители дома прибьют. Я вспомнил, что древнегреческую Арахну за ее подвиги сурово наказали, избили и превратили в паука. Мимо нашего стола прошла отличница Оля Семичастных, председатель совета отряда и школьная ябеда. Шульман проводил ее осторожным и брезгливым взглядом, каким обычно смотрят на огромных ядовитых насекомых.

– Не устроят и не спросят, – помотал головой Троекуров. Он уже прожевал кусок ватрушки и отпил чаю. – Думаешь, нашим училкам больше всех надо? Ошибаешься. Они всё замотают, не боись. Если в милицию пойдут, им же, дурам, первым за это и попадет, зуб даю. Главное, пацаны, – никому ни слова. Поняли? Ленин нас чему учил, знаете?

Мы с Шульманом не знали.

– Революционной конспирации! Поняли?

Конечно, мы сразу вспомнили. Про знаменитую ленинскую конспирацию мы читали книги и смотрели фильмы. Как такое можно забыть? Я посмотрел на Троекурова с уважением. В тот момент он показался мне настоящим героем, бесстрашным и находчивым, не хуже любого древнегреческого.

Громко прозвенел звонок с урока, и я от неожиданности вздрогнул.

– Ну, пацаны, – Троекуров вытер руки о штаны и резко поднялся со стула. – Сейчас там на третьем этаже такое начнется… Айда, посмотрим!

– Пацаны, я здесь посижу… – тихо произнес Шульман. Он отодвинулся от стола, нагнулся, задрал на правой ноге штанину и поправил носок.

Где же носок? Начинаю отодвигать занавеску. В комнату тотчас же проникает ровный солнечный луч и рассекает комнату на две равные части. Дергаю занавеску изо всех сил, и луч сразу ширится, превращается в желтый клин, захватывает угол кровати, часть зеркала, журнальный столик, стакан вместе с ним. В глазах всё начинает по-дурацки сверкать, играть, лосниться. А в голове пусто. Теперь у меня там все время пусто. Это, наверное, от таблеток, которые прописал Станислав Георгиевич. Заглядываю под столик. Тут у меня собачья миска. Собаки пока нет, но миску я уже купил и каждый день меняю в ней корм. Может быть, раз уже появилась миска, обозначение собаки, то и сама собака как-нибудь вскорости появится?

Носка нигде нет, и я почему-то не удивлен. Опускаюсь на четвереньки и заглядываю под кровать. Оля как-то сказала, что люди сделали все свои вещи четвероногими: столы, стулья, кровати, шкафы, чтобы те им преданно служили, как собаки.

«Кроме унитаза», – возразил я. Унитаз всегда диссидент. Он бунтует против холопской четвероногости, унитаз вызывающе одноног, как записной пират, и, видимо, поэтому всегда стоит в отдельном помещении, взаперти, в одиночестве. Чтобы не нарушать всеобщей собачьей четвероногой гармонии. «Дурак!» – рассмеялась Оля. «А чего дурак? – сказал я. – Давай лучше подарим нашему унитазу попугая».

Оля по-своему чувствовала вещи, все эти мои столы, стулья, старые этажерки. Ласково к ним прикасалась, словно прощала им неодушевленность. А они в ответ почтительно расступались, освобождая ей место, будто заранее ждали, как ждут приятных знакомых или возлюбленных. Даже носки, трусы, футболки, мягкие и бескостные, сами шли к ней в руки, весело попрыгать, побарахтаться, чтобы потом послушно, аккуратными стопками разлечься в шкафу.

Когда мы с Троекуровым поднялись в рекреацию, там уже всё весело гудело, как пчелиный улей, и ходило ходуном. Возле стенда бесилась пионерская малышня, четвероклассники. Они показывали пальцами на разрисованные фотографии, прыгали и визжали от восторга. Чуть поодаль стояли высоченные старшеклассники с комсомольскими значками и гоготали. Один из них, белобрысый парень с пробивающимися на губе жидкими усиками, вдруг резко дернул ногой и наградил нагнувшегося завязать шнурки пионера увесистым пинком. Раздался общий хохот. Пионер отскочил к стене, испуганно потирая зад. Его лицо сделалось красным.

– Встал как крендель – получи пендель, – назидательно объяснил ему белобрысый.

Троекуров, чтобы уберечься от комсомольского пенделя, осторожно обошел слева группу старшеклассников и залез на подоконник. Я побежал за ним и с размаху налетел на чей-то живот. Меня в ответ сильно толкнули, но я удержался на ногах, пробрался к подоконнику и уселся рядом с Троекуровым.

– Тут у нас будут места для режиссеров, – прошептал Троекуров мне на ухо и, показав на спины старшеклассников, добавил: – А эти дураки – наши с тобой актеры.

Его слова заставили меня почувствовать гордость. В груди шевельнулось приятное ощущение свободы, будто всё мое существо взмыло под потолок и отделилось от школьной жизни, от желтевших над головой ламп, от пахнувшего мастикой темного паркетного пола, от зеленой двери кабинета математики, от визга бесящихся перед стендом пионеров и от гогота комсомольцев, но в этом ощущении мне почему-то почудилось что-то нехорошее, гадкое, похожее то ли на паука, то ли на огромный уродливый нос Троекурова. Точно я заблудился, запутался в чужом, дурном сне.

Внезапно общее веселье прервалось, все застыли на месте, и в рекреации стало тихо. Белобрысый комсомолец, отвесивший пионеру пендель, сделал шаг в сторону, и я увидел сутулую пиджачную спину и седой, слегка облысевший затылок Владислава Степановича, нашего учителя истории. Он стоял в своем унылом, видавшем виды костюме перед стендом и сокрушенно качал головой. Помолчав несколько секунд и, видимо, верно оценив ситуацию, он повернулся к нам профилем и поймал за острый локоть очкастого пионера:

– Ну-ка, милый мой, живо марш в класс за тряпкой!

– А чего… – начал было пионер.

– Ничего! Марш, я тебе говорю! Одна нога здесь, другая – там.

Пионер исчез, а Владислав Степанович, неторопливо оглядев старшеклассников, добродушно спросил:

– Ну, товарищи комсомольцы, докладывайте, чья это тут фантазия поработала?

Троекуров прыснул и закрыл рот ладонью. Брызги его слюны попали мне на щеку. Я достал из кармана носовой платок и вытерся – бабушка меня учила, что в чужой слюне водятся вредные микробы. Старшеклассники молчали, отворачивались, смущенно прятали лица. Пионеры испуганно таращили на учителя глаза. Я замер и почувствовал, как у меня на лбу мелким бисером собирается пот. Через минуту явился очкарик с мокрой тряпкой.

– Давай, – Владислав Степанович кивнул на стенд, – стирай-ка сейчас же эти художества.

Очкарик, деликатно встав на цыпочки, послушно принялся возить по физиономиям членов политбюро тряпкой. Владислав Степанович внимательно наблюдал за его движениями.

– Вот, смотри, здесь еще рога остались, – пряча смех, подсказывал он. – Справа, у товарища Кириленко…

Все понемногу стали расходиться. Я облегченно выдохнул. Когда фотографии приняли свой обычный вид, Владислав Степанович полуобернулся, заметил кого-то в глубине рекреации и громко позвал, поманив рукой:

– Рослякова! Иди-ка сюда!

Подбежала тощая десятиклассница с длинной косой посредине спины и испуганно поздоровалась.

– Ты, Рослякова, у нас комсорг, так ведь?

Рослякова кивнула.

– Значит, отвечаешь за дисциплину. – Владислав Степанович достал из кармана носовой платок и трубно дунул в него. – Вот что, Рослякова… Ступай-ка к Тамаре Николаевне в кабинет и обо всем доложи. Ясно? Если ее там нет…

Тут прозвенел звонок, и слова Владислава Степановича растаяли в громком металлическом звуке. Мы с Троекуровым слезли с подоконника и пошли на урок литературы. Предстояло рассказывать наизусть стихи Маяковского о советском паспорте.

Надо на всякий случай будет паспорт захватить. Да еще этот носок куда-то подевался. Заглядываю под кровать. Носка там нет, как я и думал. Только мрак и пыль. А теперь еще, судя по всему, и следы моих пальцев. В углу возле стены я замечаю раскрытую книгу. Просовываю руку, затем голову – железная петля мягко чиркает по макушке. Иди-ка сюда. Вытаскиваю книгу наружу, смахиваю с обложки пыль и паутину. Кстати, эту книгу я вчера ночью безуспешно искал, чтобы почитать и поскорее заснуть, а она вот, оказывается, где. Хорошая книга. Роман о короле, даме, валете и о карточном вагонном фокусе в унылой бескозырной игре антифатализма. С обозначением супружеской измены и несостоявшегося убийства. Начинаешь читать, и тут же обволакивает дремота, плавное покачивание мягкого вагона. Картины за окном поезда в книге монотонно плывут, торопя и сменяя друг друга. Слова тихо журчат, словно кто-то деликатно, боясь побеспокоить соседей, спускает воду в унитазе. Бросаю в раскрытый рюкзак: почитаю в электричке, чтобы успокоиться.

Очень полезная книга. Всем рекомендую. Идеально сочетается с «Каликстой», которую мне полгода назад прописал Станислав Георгиевич. Крайне эффективный препарат при депрессивных состояниях, сказал он мне тогда. «Каликста», если кто не в курсе, – тетрациклический антидепрессант. Усиливает центральную норадренергическую и серотонинергическую передачу нервных импульсов. В тот раз в кабинете Станислава Георгиевича всё было для меня как в тумане: зеркало на стене, узкое окно с решеткой, выходившее во двор психиатрической клиники, зудящий кондиционер. Еще я запомнил его белый халат, умные спокойные глаза и холеные пальцы. Он добавил, что «Каликсту» придется принимать до тех пор, пока не уйдут мысли о суициде и тревога. Я спросил, нет ли у меня биполярного расстройства, и он сказал: бросьте, Кирилл, не набивайте себе цену, вы пока еще не Роберт Шуман.

Без «Каликсты» я действительно не справляюсь. Ладно, пусть она за меня справляется. Пусть поработает, если не над содержанием мыслей, то хотя бы над их формой. Удержит серотонин, прогонит из головы вредное, набьет ее полезным. Пусть вообще всё за меня сделает. Еще бы она разобралась, где сейчас мой правый носок, так вообще цены бы ей не было.

Троекуров оказался прав. Никакого разбирательства наши училки не устроили. Ни в тот день, ни в последующие. Даже не было специального заседания педсовета. Однако школа долго потом еще не могла угомониться. Оля Семичастных, которая всё про всех знала, говорила, что бедной Тамаре Николаевне, нашей директрисе, стало плохо и Рослякова бегала для нее в аптеку за сердечными каплями. Во всех классах по углам шептались. Обсуждали нарисованные членам политбюро усы, рога, клыки, ослиные уши. Те, кто не видел стенд, страшно завидовали тем, кто его видел. А живые свидетели, особенно десятиклассники, чрезвычайно собой гордились, словно их наградили орденами, и по многу раз, во всех подробностях рассказывали, кто и как был разрисован. Их слушали с восхищением.

Учеба, домашние задания, дежурства после уроков на какое-то время перестали всех интересовать. Двойки и замечания в дневнике больше никого не пугали. Хотелось веселья, хотелось приключений, хотелось придумать и совершить что-нибудь эдакое, совершенно невозможное, отчего голова пойдет кругом. Троекуров говорил мне, что скоро нас ждут великие времена и перемены. Вот, например, в соседней школе, рассказывал он, девятиклассники уже взялись за дело и назло педсовету устроили на подоконниках гигантские свалки из битых кирпичей.

Однако ничего эдакого, из ряда вон невозможного в нашей английской школе не случилось. Время, резко дернувшись вперед, снова замерло. Один раз, правда, десятиклассники подожгли расческу, и потом противно воняло по всей школе, и еще в мужском туалете на четвертом этаже кто-то во всю стену нарисовал голую женщину. Мы с Троекуровым пришли посмотреть и были в полном восторге. Эту голую женщину долго потом обсуждали и строили предположения, кто мог ее нарисовать. Но скоро всё забылось. И она, и вонючая расческа, и разрисованные физиономии членов политбюро. Наша школьная жизнь снова стала скучной.

Через четыре года мы с Троекуровым закончили школу, вместе поступили в институт на исторический факультет, потом в том же институте остались работать. А Шульман после истории со стендом перестал с нами дружить. Когда после уроков мы звали его гулять, он каждый раз говорил, что у него нет времени, и уходил домой.

Черт! Времени уже совсем не осталось. Придвигаюсь к шкафу, запускаю руку в щель между дном и полом. Осторожными движениями протискиваю ладонь глубже, постепенно увеличивая радиус поиска. Есть! Пальцы задевают что-то мягкое, тряпичное. Достаю. Действительно носок, он самый. Продукция компании «Уют». Поднимаюсь, энергично встряхиваю носок, и в желтом солнечном клине начинают бешено метаться мириады пылинок. Вытряхнутый носок выглядит почти дохлым, как моллюск, выброшенный прибоем на берег. Пока я его разглядываю, не решаясь надеть, в комнату залетает оса.

Как же я их ненавижу, этих ос. Которые не рисуют, не поют, не рассуждают, а только хищно впиваются. Я бы запретил впиваться в жизнь. Причем законодательным манером. Издал бы манифест, президентский указ или что там можно еще. В жизнь нельзя впиваться. Ее надо обдумывать, деликатно растолковывать, филологически закрывать знаками, самому оставаясь в стороне. Оса дважды деловито облетает комнату, будто инспектирует, несколько секунд, раздраженно потрескивая, бьется о стекло, отскакивает, как шар на резинке, и, наконец, приземляется на подоконник. Беру стакан со столика, переворачиваю его вверх дном и аккуратно ее накрываю. На столике остается влажный полукруг, след, обозначающий место, где стоял стакан. Всё, гроза лесных домишек, отлеталась… Теперь будешь тут сидеть. Ты думаешь, ты кто? Хищник? Летающий шприц? Детский колючий страх? Вот уж нет… Ты просто желтая козявка с шилом в заднице. Ясно? И через пару дней сдохнешь в этом стакане. От асфиксии, как сказал бы Станислав Георгиевич.

Сажусь на кровать, поспешно натягиваю носки, сую ноги в тапки, и мстительная мысль об асфиксии сама собой утихомиривается. Когда вернусь из города, выпущу насекомое на волю. Пусть себе летает на здоровье, жужжит, впивается в жизнь сколько душе угодно, если там, конечно, есть душа. Но сейчас мне надо в самом деле торопиться – потерял уйму времени. Сегодня под утро приснился кошмар, будто я действительно опоздал на электричку, последнюю перед перерывом. И еще в этом сне было небо. Всё в белой паутине и каких-то вангоговских кишащих червях. Птицы их склевывали. Рядом со мной молодая мамаша истошно вопила:

– Оленька! Домой!

А я стоял на платформе и смотрел, как равнодушно уносятся вагоны, и вдруг почувствовал, что не могу дышать. Проснулся весь в поту, еще до того, как зазвенел будильник. Вскочил с постели, панически стал натягивать футболку, джинсы. Нельзя опаздывать! И еще этот носок…

– И не вздумай опаздывать! – предупредил Троекуров. Его голос в телефонной трубке звучал так звонко, будто кто-то на кухне бил советскую хрустальную посуду.

Он позвонил вчера в середине дня и сразу закричал, что у него сенсационная новость. У Димы Троекурова последнее время все новости были сенсационными. Поэтому я ничуть не удивился. Только попросил его говорить потише. Он начал что-то сбивчиво объяснять, путаясь в словах, и сперва я вообще ничего не понял. Какие-то американцы, какой-то Зуев, новая программа, Обухов против. Очень захотелось, чтобы Троекуров поскорее заткнулся и повесил трубку. Но он всё говорил, и постепенно смысл его слов стал до меня доходить. В институт, как я понял, приехали американцы. И создают новую программу, а может, даже и факультет и набирают сотрудников из числа наших. Руководит процессом некто Зуев.

Пока Троекуров говорил, я тоскливо разглядывал сервант в столовой, очень старый, еще времен моего деда, и думал о том, что на земле есть, наверное, два типа людей: пауки и мухи. Пауки прытко бегают, как Димка Троекуров, плетут интриги, всегда всё знают, всегда в курсе самых важных событий. И есть сонные мухи, вроде меня, которые сидят по своим углам, обо всем узнают самыми последними, а когда решаются наконец вылететь на свет божий, их тут же затаскивают в паутину или прихлопывают.

Троекуров сделал паузу, и я, лишь бы что-то сказать, вяло спросил, кто такой Зуев.

– Да ты что, Кирюха?! – Троекуров снова перешел на свой обычный крик. – Зуева не знаешь?! Зуева?!!

Нет, Зуева я не знал. Откуда мне знать Зуева, я же не паук какой-нибудь, а обычная сонная муха.

– Зуев – это сила! – компетентно объявил Троекуров.

«Интересно, – подумал я. – А вот Бэкон учил, что знание – это сила. И за ним это потом повторял весь Советский Союз. Но про Зуева там ничего не было».

– Крутейший чувак! – объяснил Троекуров. – Только что из Америки прилетел, во Франции книгу напечатал, гранты, связи с министерством – всё сейчас на нем! Политической мысли мужчина. Слышишь?

Я сказал, что прекрасно его слышу и что не надо так орать. И еще подумал, что все эти мужчины политической мысли, готовые облагодетельствовать человечество, первое, что делают, – заставляют несчастных людей вкалывать до изнеможения.

– Он уже всё спланировал, – продолжал Троекуров. – У нас будет как в Америке, врубаешься? Новые курсы, авторские, свои собственные, какие захотим. А студенты будут сами выбирать, куда им ходить.

– Бардак, короче…

– Ну да… То есть… При чем тут бардак? – спохватился Троекуров. По его тону было понятно, что он обиделся. – Это никакой не бардак, а прогрессивный подход к каждому студенту. Теперь врубаешься? Зуев, кстати, дачу снимает в Солнечном, так что, считай, вы соседи. Я ему, между прочим, Кирюха, про тебя говорил. Хороший парень, говорю, и сидит в полной заднице. Надо, говорю, помочь. А он говорит: знаю, говорит, этого засранца, тащи его, он нам нужен. Врубаешься? Так что, Кирюха, не дрейфь! У тебя теперь будет работа!

Я терпеливо сказал, что, конечно, спасибо, Дима, особенно в плане засранца, и все такое, но у меня уже есть работа. У меня до хрена работы.

– Да ты что?! – снова закричал Троекуров, да так громко, что я отодвинул трубку от уха. – Ты что, не врубаешься? Это же совсем другое! Там реальное бабло! Куча бабла! Двести баксов за лекцию, да еще за границу поедешь!

Такого поворота я не ожидал. Что ж этот дурак, подумал я, сразу-то не сказал? Деньги и заграница! Это же мечта любого интеллигентного человека, особенно если он гуманитарий. Я схватил со стола сигареты, зажигалку, бросился в прихожую и оттуда на крыльцо. Закурил. Меня охватило лихорадочное возбуждение. Всё явилось теперь в совершенно новом свете: и Зуев, и Троекуров, и американцы с их новыми программами. Хватит, набаловался, наработался за гроши. Я больше вам не сонная муха, сидящая в углу! Не-ет! Я – тот самый засранец из голливудской мечты, чью задницу где-то с нетерпением ждут.

На улице пригревало. Солнце весело подмигивало из-за сосен, а в их верхушках шаловливо блудил веселый ветер и бесновались крикливые птицы. По рукаву моей рубашки резво пробежал паучок – я сбросил его резким щелчком указательного пальца и стряхнул с сигареты пепельный столбик. Троекуров продолжал говорить. Рассказывал об интригах в институте. Я стоял на крыльце, курил, слушал его и понимал, что теперь для меня самое главное – заскочить в этот поезд. Потушил сигарету, вернулся в дом. Встал с телефоном в передней напротив старого трюмо с высоким зеркалом. Критически оглядел себя с головы до ног.

– Обухов против, причем категорически, врубаешься? – развивал тем временем свои мысли Троекуров. – Но мы прорвемся, зуб даю. Виссарионыч уже дал добро, так что наш бронепоезд готов, а из-за старика никто ничего отменять не будет.

Я молчал, стараясь угомонить чувства и ничем не выдать своего возбуждения. Иначе, думал я, Троекуров начнет строить из себя барина, который осчастливил меня, четвероногого холопа, а остальные – кто там с ним – решат, что я у них на крючке и что обязан теперь бегать за ними, как собачонка.

– Я так и не понял, Кирюха… – заторопился вдруг Троекуров. – Ты с нами или нет? По-моему, двести баксов за лекцию – это самое…

Но я не дал ему договорить и сказал, что деньги – это неважно. Деньги для меня значения не имеют. Важно, произнес я, разглядывая себя в зеркало, что среди нас есть яркие, неравнодушные люди с перспективными идеями. И свежий, независимый коллектив с прогрессивными педагогами, готовыми работать ради справедливости и гуманизма. И главное, Дима (тут я придал своему голосу твердость), – возможность работать бок о бок с такими людьми, как ты, искренними, творческими, порядочными. Я завершил свой монолог фразой, что мы будем превосходной командой. Кто эти «мы», я не уточнил, потому что сам толком не знал, но фразу произнес с большим чувством. Я боялся, что немного переборщил, особенно с гуманизмом и с превосходной командой, но Троекуров слушал меня очень внимательно и не перебивал. Судя по всему, он был тронут.

Когда я закончил, он заговорил очень быстро, понизив голос:

– Тогда, считай, мы всё решили. Я там отвечаю за права человека, Лугин – за социологию, а ты, дорогой, – за литературу. Согласен?

Конечно я был согласен.

– Сможешь в институт приехать на собеседование к америкосам? Надо прямо завтра…

Я на всякий случай взял паузу и, эффектно выдержав ее, сказал, что, наверное, смогу.

– Окей… Только это… Зайди сперва к Зуеву, в двадцать третий кабинет. Он сейчас там сидит. Временно. Ну ничего, приедешь пораньше. И главное – не вздумай опаздывать! – предупредил Троекуров. – У американцев опоздание приравнивается к побегу!

Он захохотал и снова повторил, что нельзя ни в коем случае опаздывать. Его голос при этом звучал так, будто кто-то на кухне бил хрустальную посуду.

Я отложил телефон и задумался. Мысли успокоились, и пришло осознание, что всё складывается необыкновенно удачно. Двести баксов за лекцию, заграница… Но тут во мне зашевелилось постороннее чувство, мешавшее радости: Обухов выступил против всего этого.

Николай Петрович Обухов был нашим учителем, моим и Троекурова. Мы оба его боготворили, да его у нас в институте все боготворили. Даже художник-модернист Лёнька Гвоздев, и тот таскался к нему на лекции, хотя учился не у нас, а у себя, в академии. Обухов читал нам историю культуры Средних веков и Возрождения. Читал потрясающе. Причем настолько, что, сидя в аудитории, мы забывали о его смешной, мешковатой фигуре, толстых, совсем не интеллигентных фермерских щеках и длинных, не по размеру руках, которыми он все время размахивал, как большая неуклюжая птица. Мы даже не понимали, сколько ему лет. Помню, он целых две лекции вдохновенно рассказывал об утрате религиозного чувства у живописцев, архитекторов, литераторов, о том, как сильный жест художника, однажды предъявленный, обратился вскоре в немощное усилие, расщепленное на чувство и мысль. О том, как эпос деградировал в вялую лирику, как балкон превратился в тощий довесок, метафора – в нарыв, а живые, яростные идеи – в лохмотья.

– По базару видно – умный мужик, – говорил про Обухова Гвоздев.

Мы много спорили с Николаем Петровичем – он разрешал не соглашаться, возражать и всякий раз, откликнувшись, заново возводил теоретическое здание, заново приводил в движение все факты, словно перетасовывал колоду. Он говорил, убеждал, нередко горячась, но глаза его всегда выдавали нездешний степной покой. История на его лекциях превращалась в симфонию, сплетавшую все мыслимые благозвучия. Слушать его можно было до бесконечности. События, предметы, люди на глазах становились живыми оболочками мощных силовых линий, которые двигались то параллельно, то в противоположные стороны, то иногда слипались, чтобы со временем разделиться. И чем глубже он погружался в прошлое, тем яснее, неотвратимее становилось для нас настоящее.

Мы часто подходили к нему с просьбами, порой очень личными, и он никогда не отказывал. Щедро давал советы, даже бытового свойства, хотя при этом смеялся и разводил руками – милые мои, я же просто старый препод!

А на кафедру к себе меня не взял. Я поначалу затаил обиду, носил ее в себе несколько лет, но Обухов помог мне с первыми публикациями, позвал на международную конференцию. Обида как-то стерлась, позабылась, и вот сейчас так некстати мне выпало оказаться по другую сторону баррикад. Я понимал, что Николай Петрович меня простит, но все равно ощущал неловкость и беспокойство.

В памяти возник наш выпускной. Мы тогда сильно напились, и Троекуров подошел к Обухову с бокалом, фамильярно приобнял его и громогласно объявил, обращаясь то ли к нему, то ли ко всем сразу:

– Николай Петрович! Все свои сенсационные открытия я буду посвящать вам!

Обухов мягко отстранился и с улыбкой произнес:

– Дима, вы же знаете – я не люблю сенсаций.

Будто предчувствовал ту историю с черепом, которая произошла через год.

Троекуров тогда учился в аспирантуре на археолога. Это потом уже он стал заниматься правами человека. А тогда ездил в Крым, в Туву, в Новгород, куда-то к Днепру. И все время что-то копал. Ну, и выкопал этот череп. По виду череп был конский. Троекуров возликовал, тут же позвонил в литературно-исторический журнал «Меридиан» и сказал, что есть сенсационная новость – нашелся наконец череп коня вещего Олега. Тот самый, из нашего школьного детства, через который героический князь, воспетый Пушкиным, смерть свою принял. На следующий же день в журнале «Меридиан» появилась заметка: «СЕНСАЦИЯ! ЧЕРЕП КОНЯ ВЕЩЕГО ОЛЕГА НАЙДЕН!» Череп был доставлен в Ленинград и торжественно предъявлен научной общественности. Помню, все ходили по коридорам института и восторженно шептались. Обухов, правда, скептически качал головой: что-то тут не то, братцы. Троекуров ликовал – долгожданная кандидатская была практически у него в кармане. Он даже рассчитывал, что ему сразу присудят докторскую степень – тогда такое практиковали.

Через неделю из Москвы приехал пожилой эксперт осматривать череп. Всем коллегам, профессорам, доцентам и аспирантам по такому случаю было велено явиться. Мы собрались в нашей лаборатории. Пришел даже обозреватель журнала «Меридиан». Череп лежал на столе на всеобщем обозрении и был похож на большую дырявую пепельницу. Московский эксперт достал из чемоданчика приборы, измерительные линейки. Долго ходил вокруг черепа, делал замеры, наклонялся к нему. Сверялся со справочниками. Потом выпрямился, снял очки и устало произнес:

– Поздравляю вас, дорогие коллеги-ленинградцы, с большой научной сенсацией!

Мы все важно переглянулись. Обухов настороженно поднял подбородок.

– Это – череп коровы, – договорил свою мысль московский пришелец.

Для пущей убедительности он приставил ко лбу кулаки и оттопырил указательные пальцы.

Вышла немая сцена, как в «Ревизоре». Наши профессора хранили молчание и смотрели себе под ноги. Эксперт невозмутимо собрал свое имущество обратно в чемоданчик и направился к выходу. В дверях он обернулся, слегка наклонил голову и произнес:

– Желаю здравствовать.

И вышел восвояси.

Троекуров кинулся вслед за ним в коридор. Через минуту он снова ворвался к нам, стал бегать по лаборатории, заламывать руки, кричать, что москвичи всегда ненавидели ленинградцев, что данные надо обязательно перепроверить. Вид у него был самый жалкий. Когда все начали расходиться, Обухов подошел к нему и ласково потрепал по плечу:

– Ничего, Дима… бывает…

Корову Троекурова обсуждали потом еще месяца два. А журнал «Меридиан» спустя три недели опубликовал статью с ехидным подзаголовком: «ВЕЩИЙ ОЛЕГ ОСЕДЛАЛ… КОРОВУ». Профессорам в статье посоветовали впредь быть осмотрительнее, а пушкинистам – перепроверить черновики знаменитой песни. «Вдруг там, – писал тот самый острослов-обозреватель, – обнаружатся другие строчки, например, вот такие:

После этой истории Троекуров надолго исчез. В институте он почти не появлялся и больше мне не звонил. Я из человеколюбия тоже его не беспокоил. А когда через полгода, весной, мы столкнулись в автобусе, он снова выглядел уверенно и вальяжно. В его манере держаться даже появилась барская снисходительность. Она очень шла его внушительному носу и крепкому подбородку, который он во время разговора начальственно поднимал и опускал. Троекуров приобнял меня, как старого знакомого, хотя прежде мы никогда не обнимались, и объявил, что археология – это неперспективно и нужно заниматься правами человека. Он говорил уверенно, громко, словно выступал на митинге. Помню, я в ответ заметил, что это опасное занятие, и посмотрел в окно. Мы как раз проезжали Казанский собор, и возле памятника Кутузову я увидел большую толпу иностранных туристов.

– Опасное, но зато денежное! – весело отрезал Троекуров и добавил: – Знаешь, какие там люди? А тебе, мой дорогой, тоже пора взяться за ум.

Автобус резко затормозил, видимо перед светофором, и я схватился за поручень.

– Эй, водила! – раздался у меня над ухом грубый мужской голос. – Поаккуратней там! Не картошку везешь!

Американцы ценят аккуратность. А потому – опаздывать нельзя. Опоздание – побег. Еще позовут вместо меня Трофимова. И тогда всё – пиши пропало. Достаю телефон, смотрю время. Господи! Электричка через полчаса, а я, как болван, сижу на кровати и осу разглядываю. И тут меня осеняет: гречневая каша! Я совсем про нее забыл. Вскакиваю, хватаю раскрытый рюкзак, бегу вниз по лестнице и через прихожую прямо на кухню. Так и есть – пригорела. Поворачиваю конфорку. Синий паучок огня под кастрюлей исчезает. Гречневая каша у меня всегда пригорает. Никак не могу найти ту самую секунду, которая отделяет жидкую, недоваренную крупу от пригоревшей каши. Это как с настоящим, которое никогда не случается. Для человека никакого настоящего нет. Это я давно себе уяснил. Есть только прошлое и будущее, маразматические мемуары и четкий план дальнейших действий. Нервными движениями вываливаю кашу на тарелку. Я сейчас как в лихорадке. Достаю масло из холодильника. Отделяю ножом крупный желтый кубик, бросаю в кашу, перемешиваю. Нужно еще заварить чай в пакетике. Потом… Иду в столовую, сажусь за стол, беру в руку ложку и начинаю есть. Каша царапает десны и обжигает язык. Я вдруг понимаю, что сейчас как будто оказался в прозе писателя Сенчина. Здесь всё кругом как у него: старый дом, заросший сорняками сад, человек за столом, каша на тарелке. Только очень интеллигентно. Без убийств, без американских трагедий. И еще без преданной собаки, шлепающей по полу хвостом.

Тут у меня другое: веранда, сад, лес. Впрочем, собаку можно тоже присовокупить. Поднимаешься – конечности немного затекли – и выходишь с веранды на волю, в сад. Низкое вечернее солнце ласково пригревает, природа, благоухая, млеет. Гудят полусонно черные мухи, и свежий воздух со всех сторон затянут, как паутиной, тонким комариным писком. К тебе подбегает старый, верный пес благородной охотничьей породы, русский спаниель или еще лучше – сеттер. Начинает ластиться, прыгать, шлепать себя хвостом. Какой он преданный и милый! Выходишь за калитку, и сразу – лес. Кругом – ни души, но повсюду мелкое движение. Лес работает, не унимаясь, слаженно, как исправный часовой механизм. Деловито суетятся муравьи, текут черные жуки с отливом, хищно трещат стрекозы. Ровные лучи солнца проникают сквозь медные стволы сосен. Идешь коряжистой тропой, прямой и узкой, как стрелка на циферблате, позволяя ей отключить твои чувства и вести тебя всё дальше, вглубь, в кафедральный полумрак.

Сеттер трусит рядом, ловко перепрыгивая кочки, обнюхивая почтительно стоящие пни и лохматые кустарники. Иногда проворно уносится вперед, вспугивая быструю лесную птицу, но тотчас же возвращается, шумно дыша и вывалив язык. Провожаешь его взглядом, встречаешь, снова провожаешь, и вдруг, внезапно посреди лесной зелени, приходит чувство, что никакой слаженности в этом мире, на самом деле, нет, что всё вокруг только носится перед глазами вот так, туда-сюда, безо всякого смысла. Ты пытаешься сделать умственное усилие, но мысли, отчетливо стучавшие в твоей голове, остались на веранде. Еще четверть часа назад ты хорошо понимал всё на свете, теперь же с уверенностью ничего сказать нельзя. Ты – никто. Одиссей, не назвавшийся циклопу. Или сам этот циклоп, вернее, его огромный миопичный глаз, вытаращенный навстречу природе.

Одна ложка, другая, третья. Если всерьез решил заняться карьерой, то всё надо делать быстро и по расписанию. Тогда карьера сама займется тобой, сама укажет путь, как железная дорога. Встаешь на нее четырьмя колесами, получаешь пинок под зад, и готово – поехал…

Стационарный телефон начинает громко трезвонить. Это еще зачем? Не буду отвечать, и всё. Интеллигентные люди в такую рань не звонят. Обвожу взглядом столовую. Тут всё интеллигентное, как ему положено быть на интеллигентных дачах. Посредине – старый интеллигентный стол. Вокруг него – интеллигентные стулья, расшатанные, еле держащиеся на ножках. С потолка на тонком проводе свисает одинокая интеллигентная лампочка, интеллигентным светом разгоняющая интеллигентный полумрак. У входа – интеллигентный шкаф с интеллигентными книгами для интеллигентного дачного чтения. К нему почти вплотную стоит интеллигентный советский сервант, с чашками, блюдцами, тоже очень интеллигентными. Полированные дверцы шкафа по бокам интеллигентно обгрызаны мышами. В столовой пахнет интеллигентной сыростью. На выцветших интеллигентных обоях – желтые птицы. Эти выглядят, вопреки ситуации, совершенно неинтеллигентно, вульгарно, явившимися в интеллигентный дом без приглашения. Но вполне с дружелюбными намерениями, словно из книг Виталия Бианки. Телефон, коротко тренькнув напоследок, наконец затихает.

Обухов однажды на лекции рассказал, как мой интеллигентный дед, академик филологии, в молодости дрался на дуэли с Виталием Валентиновичем Бианки. Ссора вышла из-за какой-то актрисы, в которую оба, по словам Обухова, были без памяти влюблены. Я видел у деда в альбоме ее фотографию. Большие красивые глаза, длинные ресницы, мягкий подбородок, всё как у моей Оли. История – что-то вроде урока в средней школе. Она всегда занимается повторением пройденного, словно боится, что человечество с первого раза ничего не усвоило.

Может, мне тоже поступить как дед и вызвать кого-нибудь на дуэль? Например, Капитонова? Хотя нет, лучше не надо. Мы в разных весовых категориях, и потом кто-то мне говорил, что Капитонов в юности занимался боксом.

Всё! Больше никаких воспоминаний! Электричка через двадцать минут. Отправляю в рот последние крошки, спешно запиваю их чаем, встаю из-за стола. Мыть тарелку уже некогда. Выхожу в прихожую, скидываю интеллигентные тапки и надеваю уличные кроссовки. Беру рюкзак, открываю входную дверь. Надо будет на обратном пути гречку купить. А то вся уже опять закончилась.

– Гречка закончилась! – объявила продавщица, огромное туловище, завернутое в белый передник. Когда мы зашли в магазин, я сразу ее заметил и подумал, какие у нас иногда встречаются шикарные образцы человеческого производства. Денег вроде ни у кого нет, даже на еду не всегда хватает, а туловища день ото дня делаются крупнее.

В продуктовом магазине стояла духота. Видимо, сломался кондиционер. Сильно пахло человеческим потом и еще гнилыми яблоками, остатки которых лежали в открытых ящиках посреди зала. Над ящиками хищно кружили зудящие мухи. Мы с Олей отстояли в очереди добрую четверть часа, ждали, надеялись, наконец, явились пред светлые очи этого туловища, и вот оно нам сообщило, что ничего мы не получим.

– Прямо вся-вся? – Оля подняла брови.

Туловище за прилавком слегка отодвинулось вбок, и нам открылась пустая полка.

– Сами смотрите. С утра всё разобрали. Говорят, скоро цены подымут.

На прилавок села крупная муха с зеленоватым отливом. Туловище прогнало ее ладонью.

– Что-нибудь еще?

И тут я решил выступить. Обухов нам часто повторял, что для начала нужно как следует завести аудиторию, как заводят механические часы. Он даже опубликовал на эту тему шуточную статью «Аудитория как мотоцикл». Я повернулся к очереди и, ни к кому персонально не обращаясь, громко поинтересовался:

– А вы знаете, товарищи, почему гречку называют гречкой?

Мне никто не ответил. Глаза, ноздри, носы, рты, пакеты выглядели неодушевленно. У мужчины, который стоял сразу за мной, я заметил над верхней губой неровную линию из капелек пота, водяные усы.

– А потому, – снова повернувшись к туловищу, объявил я. – Что ее к нам завезли из Древней Греции. Представляете? Викинги завезли. Еще при матушке-императрице Екатерине Второй. А генерал-губернатор Радищев-Потёмкин сначала очень возражал, но однажды сварил себе, попробовал, понял, что вкусно, и приказал крестьянам выращивать. Так у нас в России появилась гречка. Кстати, князь Радищев-Потёмкин был первым русским диссидентом. Народоволец. Ногу потерял под Полтавой, когда наши там дрались с Наполеоном.

Я знал, что, когда врешь, лучше всего говорить самое неправдоподобное. Так тебе быстрее поверят.

– Ой, как интересно! – ухнуло туловище. – Гречка из Греции. А я и не знала.

Очередь оживилась, закивала, заговорила наперебой разными голосами.

– И я не знал! – поддакнул мужчина с водяными усами. – Живем вот на свете, кашу покупаем, едим ее и ничего не знаем. А тут, оказывается, целая история!

– А Полтава-то, между прочим, уже не наша, – встрял старик из заднего ряда. – Профукали…

Я почувствовал, что Оля мягко тянет меня за рукав:

– Кирилл, хватит… Пойдем…

– Вот! – я осторожно высвободил руку и назидательно поднял вверх указательный палец. – Читайте журнал «Следопыт».

В очереди закивали.

– Как еще раз? – спросил кто-то.

– «Следопыт», – твердо повторил я. – «Следопыт» – безусловный лидер в мире мнений.

– Ладно! – продавщица хлопнула рукой по прилавку. – Сейчас пойду – гляну получше. Вроде там была еще пара пачек. Галь! Подмени меня.

Через пять минут я вышел из магазина на свежий воздух. В пакете у меня лежали две пачки гречневой крупы.

Оля стояла возле металлической мусорной урны и курила. Ее лицо показалось мне незнакомым, словно я впервые его увидел. Прежними оставались только длинные изогнутые ресницы и мягкий детский подбородок.

Я спустился по ступенькам, слегка приподнял пакет и доложил:

– Гречка. Два килограмма.

Она выпустила дым тоненькой струйкой и покачала головой. Сокрушенно, ровно так, как делают положительные женские героини в советских фильмах:

– Тебе не стыдно?

Я сказал, что стыдно, даже очень, что я раскаиваюсь, и молитвенно возвел глаза к небу. Там было пусто и солнечно. Только вдали, в той стороне, где залив, виднелись мелкие облака.

– Это всё не смешно, понимаешь? – она резко щелкнула по сигарете, и пепельная головка слетела в урну. – Тебе самому еще не надоело? Кривляешься каждый день, чушь какую-то мелешь. Совесть же надо иметь… хоть какую-то. Люди вокруг работают, устают, торчат в очередях… Эта продавщица… она нормальная, понимаешь? В ней что-то есть.

Я сказал, что, конечно, есть, кто спорит, например, лишние килограммы. Оля слегка нагнулась, ловким движением потушила сигарету о край урны и выбросила окурок. Потом внимательно на меня посмотрела:

– Мы можем хоть раз поговорить серьезно?

Я ответил, что, скорее всего, не получится.

– Знаешь что… – она посмотрела себе под ноги, а потом перевела взгляд на меня. – Прости, конечно, но мне лично это всё надоело. Твое вечное шутовство, эти дурацкие цитаты… дурацкие анекдоты. Приди наконец в себя! Ты же преподаватель, учитель! С тебя должны брать пример.

Я сказал, что все уже давно берут пример с олигархов и чиновников, так что преподы зарубежной литературы вроде меня могут вполне себе расслабиться.

– Хоть бы деда своего постеснялся… Он, наверное, в гробу переворачивается…

Рядом раздался резкий звук колокольчика. Мы посторонились, и к крыльцу подъехал на велосипеде тощий пожилой мужчина в шортах. Не торопясь спешился, аккуратно прислонил велосипед возле перил и зашел в магазин.

Когда за ним закрылась дверь, я сказал Оле, что совершенно не стесняюсь своего деда. Что наоборот – везде им хвастаюсь. И что лежать в одной позе вредно даже в гробу – журнал «Здоровье» не рекомендует. Я чувствовал, что всё это зря, что она сейчас рассердится и уйдет, возможно навсегда, но почему-то уже не мог остановиться. Мы немного помолчали. Потом Оля мягко коснулась меня рукой и тихо произнесла:

– Ты знаешь, я устала, и я ухожу.

Я спросил к кому, если не секрет. На самом деле, я знал, к кому она уходит. Я их видел: сидел за кустами сирени и смотрел, как они стояли во дворике и разговаривали.

– При чем тут к кому. Просто ухожу. Мне Миша недавно звонил, Миша Капитонов. Мы ужинали вместе.

Я спросил, что было на ужин, но она пропустила мои слова мимо ушей.

– …поняла, что бывает иначе. Миша – добрый, интеллигентный.

Я сказал на это, что если Миша уже перестал рыгать за едой, как он это обычно делает, то это не значит, что он интеллигентный.

Оля грустно усмехнулась, подняла вверх ладонь и пошевелила пальцами: пока, дорогой.

– Трахнуться не забудь, – сказал я ей ласково.

– Не забуду, – пообещала она. – Обязательно трахнусь. Прямо сегодня же. А ты, знаешь что, не забудь позвонить Станиславу Георгиевичу. Пусть он тебе новые таблетки пропишет, а то эти вообще не помогают.

И, резко повернувшись, пошла в сторону станции, плавно покачивая бедрами. Помню, когда она отошла на приличное расстояние, я со всей силы пнул ногой урну. Сука! Урна отозвалась коротким, утробным звуком.

Пинаю калитку. Горестно скрипнув, она распахивается и выпускает меня на улицу. Пора, приходит мне в голову, в самом деле позвонить Станиславу Георгиевичу: слишком уж одолевают паника и посторонние мысли. Хотя, с другой стороны, у человека мысли всегда посторонние – так уж он устроен. Позвоню вечером, не сейчас, не сию минуту. Может, все-таки сейчас? Достаю из кармана телефон. Нет, не буду. Сейчас он занят, работает, принимает психов. Что у вас, милейший? У меня глаз не закрывается. А у вас? У меня рот не закрывается. Скажите, пожалуйста… Так вы писатель? Нет. Преподаете? Тоже нет. Просто рот не закрывается, что-то с мышцами лица, спазм, наверное. И так целый день в одном и том же кабинете. Приходят, жалуются. У одного – глаз, у другого – рот, у третьего каждое утро пригорает гречка, четвертый от зеркала не отходит – любуется на себя в женском белье, пятому каждую ночь снятся страшные пауки… Ничего, мальчики. Таблетки всё сделают в лучшем виде. Успокоят, поработают за вас, одному откроют глаз, другому закроют рот, прогонят страшных пауков, сварят как надо гречу.

Прячу телефон обратно в карман. Люди работают, устают, сказала она. А я что, не работаю? Я пытаюсь себе представить Олю, как она сейчас просыпается, зевает, потягивается в постели, потом идет в душ, сбрасывает халат… Но дальше картинка тускнеет, расплывается, и мне вдруг вспоминается, как в дошкольном детстве я пытался построить себе песочницу. Прямо здесь, за калиткой, возле этой сосны, мимо которой я сейчас прошел. Каждый день я ходил с маленьким пластмассовым ведерком через лес на песчаную горку. Набирал песок и нес обратно. Ведерко казалось очень тяжелым, рука ныла, и на ладони потом еще долго оставался след, напоминавший красного кривого червяка. Приносил, вываливал песок в траву, потом, чуть передохнув, снова отправлялся за очередной порцией. И так каждый день, по два, по три раза. Но ничего не получалось. Песочная кучка не желала расти и к вечеру всякий раз таяла, как мороженое на жаре. Я не понимал, почему так происходит, но не сдавался. Ходил, носил сюда песок, чтобы утром увидеть одно и то же – желтый блин посреди зеленой травы, по которому бегали паучки.

– Дурак ты, понял?! – сказал Саша, мой троюродный брат, и щелкнул меня по затылку. – Ничего у тебя не выйдет!

Мы стояли возле калитки и, как обычно, ссорились.

– Выйдет! – я отпихнул его локтем.

Брат пнул меня ногой, отбежал в сторону и закричал:

– Дурак ты! Дурак и псих!

Торопливо шагаю в сторону станции. Под ногами – гладкая асфальтированная дорога. В те советские, детские времена дорога была грунтовой и слегка увечной, похожей на волнистую линию из советского учебника по геометрии. Заборы вдоль дороги тоже поменялись. Раньше был деревянный штакетник, а теперь тут тонкие, как паутина, металлические сетки.

Зато дачи остались прежними, и прежней осталась их история. За каждой – своя собственная. Либо докторская диссертация, либо Ленинская премия, либо орден Трудового Красного Знамени. Либо и то, и другое, и третье одновременно, аккуратно сложившееся бревнами и досками в правильную пропорцию квадратов, треугольников и ромбов. Я еще в детстве замечал, что постройки удивительно похожи друг на друга, но обязательно стараются хоть чем-нибудь, да отличиться: либо тощим балкончиком, либо вспученной верандой, либо прилепившимся сбоку флигельком. Чаще, конечно, цветом: желтым, синим, лиловым – все равно, хоть каким-нибудь.

Теперь эти знаки отличия вряд ли кто заметит. Пройдет мимо, как я сейчас, даже головы не повернет и не вспомнит застывшие в комаровских дачах годы, когда великая страна грохотала стройками, запускала космические корабли, атомные ледоколы и вела большие разговоры на партийных съездах. В то славное время, замечаю я себе, дачный позыв почетных граждан был скромен, хоть и настойчив. Будто маленький ребенок из детской песочницы упрямо выводил за кулисами Большого театра скрипичную мелодию. Сначала играл неумело, робко ощупывая смычком струны, но затем всё увереннее, громче, нагнетая комариные звуки.

А потом всё оборвалось. Причем разом, словно ничего и не было. Великая страна в одночасье исчезла, едва дожив до почетного семидесятилетия. Дачные дома состарились, отсырели, их чердаки затянулись паутиной, а подвалы заросли плесенью. Хозяева тоже состарились, запаутинились, заплесневели, забылись. Их ордена, премии, звания сделались строчками в захлопнувшихся учебниках.

Вот в этой лиловой даче, мимо которой я сейчас прохожу, еще недавно жил старик профессор, потерявший речь после очередного инсульта. Летом ему выставляли в сад кресло-качалку, и он часами в нем сидел, смотрел сквозь сетку забора на дорогу. Если случался сердечный приступ, старик звонил в колокольчик. Веселое позвякивание сообщало домочадцам, что старому пердуну опять плохо, и призывало на помощь.

Через год после того, как он умер – это случилось, кажется, пять лет назад, – к нам приехали немецкие журналисты. К нам и к соседям. Снимать сюжет о советских дачах. Помню, они долго, час с лишним, ходили вокруг нашего дома, примеривались, расставляли аппаратуру. Потом вытащили летающий дрон с камерой и запустили его высоко над соснами – снять наш дом сверху. Мне дали взглянуть на монитор – дачи с высоты оказались похожи на огромные лежащие кресты. Такими, наверное, их видят ангелы и здешние птицы.

– Молодой человек! – раздается возле моего уха. Вздрагиваю от неожиданности. Передо мной старуха. Одета по-дачному: косынка, синий дождевик, резиновые сапоги, продуктовая сумка. Глаза светятся вдумчивостью. Откуда она тут взялась? Будто из-под земли выскочила.

– Можно с вами познакомиться?

Отчего же нельзя? Можно. Я – Кирилл. А вас как звать-величать?

– Кирилл, не подскажете, где здесь дача Ахматовой?

Голос – будто из советского магнитофона, зажевавшего кассету.

– Подскажу, конечно. Вот сейчас спуститесь вниз, потом, возле того столба – видите? – повернете налево, потом через перекресток – направо. Там увидите. Обычная будка салатного цвета.

– Обычная будка? – старуха сокрушенно качает головой и ковыляет дальше.

Вот и познакомились…

Мы познакомились с Олей прошлым летом в Комарово на даче у Женьки Шульмана. Дача была старая, еще сталинских времен. С большими зеркалами в прихожей и громоздкой мебелью, беспорядочно расставленной по комнатам и верандам. Еще я запомнил немытый, вытоптанный пол, отчаянно скрипевший под ногами, и дряблые, в паутинах окна, которые скорбно звенели, когда мимо станции Комарово проезжал товарный состав.

Отмечали день рождения Димы Троекурова. Народу собралось немного, в основном бывшие однокурсники Троекурова, и еще он позвал нашу лаборантку Дину. Женька Шульман сперва всем показал дачу, а затем усадил за большой стол в тесной гостиной, где по стенам были развешаны его работы – огромные фотографии голых стриженых девиц. Из-за этого в первый момент возникла общая неловкость. Гости смущались, отводили глаза, старались сосредоточиться на еде и выпивке. Но после двух или трех тостов в честь именинника постепенно пообвыкли, развеселились, зашумели, стали рассказывать анекдоты. О Троекурове ненадолго забыли. Помню, какое-то время он сидел насупившись, а затем вдруг, ни с того ни с сего, объявил, что неделю назад выиграл большой грант. Все страшно оживились, заволновались, захотели подробностей. Женька Шульман предложил за это выпить. Выпили. Троекуров, довольный, что вернул общее внимание, принялся рассказывать, как правильно писать грантовые заявки, какие темы сейчас поддерживают, какие – нет. Было видно, что это теперь составляет основное существо его жизни. Говорил долго, обстоятельно. Временами становился серьезен, когда речь заходила о суммах, но чаще шутил, сыпал остротами в адрес президента, премьер-министра и губернатора. Все они у него выходили злыми дураками, целиком виноватыми в наших проблемах.

– Кремль отвечает за всё, что с нами происходит! – повторил он дважды, видимо, чтобы мы лучше запомнили. – Больше винить некого.

Все дружно кивали, как школьники: да, больше некого. Не самих же себя винить, в конце концов? Дима Троекуров разговаривал в своей обычной манере, как на пионерском собрании, ни к кому конкретно не обращаясь. Его располневшее белесое лицо с выпиравшим посредине носом и с детским выражением в тот момент странным образом напомнило мне какой-то неодушевленный бракованный предмет, научившийся по недоразумению разговаривать. Вроде ночного горшка, ручку которого прикрепили не так, как полагается по ГОСТу, а криво. Гости подхватывали его остроты, весело хихикали. И я хихикал вместе со всеми. Наливал себе вина, пил, хихикал, снова наливал, снова пил и снова хихикал, пока внезапно не почувствовал, что сознание мое отделилось от окружающего мира, что не только лицо Троекурова, но и вся человеческая материя, окружавшая стол, сделалась неживой и предстала моему внутреннему глазу пустым обозначением странного вывиха природы. Прически, рты, уши, брови, руки показались мне шевелящимися конечностями огромного паука, знаками детского дачного ужаса. Накатил панический ледяной страх. Сердце бешено заколотилось. Я перестал соображать, что вокруг говорят, и неожиданно вспомнил, что мне строго-настрого запретили смешивать алкоголь и антидепрессанты. От этой мысли стало еще страшнее. Вот оно! Помешался! Я попросил воды, отметив про себя, что мой голос стал механическим, почти потусторонним, выпил один стакан, другой, затем энергично принялся за еду, и через какое-то время всё постепенно вернулось в прежнее, обычное состояние.

Когда я окончательно пришел в себя, веселье было в самом разгаре. Троекуров стоял, выпрямившись во весь рост, с бокалом вина и повторял:

– Личные интересы! Понимаете?! Они везде, понимаете? В науке, в искусстве, да и вообще во всем! Миша, я, между прочим, к тебе обращаюсь! Ми-ша!

Видимо, я пропустил что-то очень важное.

– А Мишка у нас теперь собственную лабораторию получил, – подал голос Шульман. – Так что, Дима, обращайся к нему через секретаря и в приемные часы. Миша, ты когда принимаешь?

Миша Капитонов, небритый добродушный увалень с толстым, колючим затылком, на другом конце стола поднял вверх рюмку водки.

– Я, парни, уже принимаю. Так что, Дима, говори смелее… не стесняйся.

Все загоготали. Троекуров поправил на носу очки, поставил бокал и опустился на свое место. Вид у него был обиженный:

– Ребята, ну чего вы всё в балаган превращаете? Миша, я же в принципе спрашиваю…

– Так я тебе в принципе и отвечаю. – Капитонов поднес ко рту рюмку водки, но передумал, поставил ее рядом с тарелкой. Потянулся за бутылкой вина и, понизив голос, спросил соседку:

– Оля, вам налить?

Соседка, девушка лет двадцати пяти, отрицательно мотнула головой.

– А я выпью… Дима! Твое здоровье!

Ненадолго поднялся легкий шум. Над столом замелькали руки, рюмки, бокалы. Потом воцарилось молчание, которое прервал Троекуров:

– Миша, спасибо тебе, конечно… Но вот скажи. Ведь ты археологией занимаешься? – снова взялся за свое Троекуров. Он крепко сцепил пальцы, хрустнул суставами и положил руки на стол.

– Дима… – устало сказал Капитонов. – Отдыхай, закусывай… – было видно, что он начал понемногу раздражаться. – Я помню, чем я занимаюсь.

– Ну, и кому это нужно? Только честно?

Все посмотрели на Капитонова. Тот криво усмехнулся и поджал губы. Наступила тишина.

– Мне нужно! – вдруг громко произнесла его соседка. И тут я впервые обратил на нее внимание. До этого она сидела незаметно, больше молчала, только иногда перешептывалась с Капитоновым. Я понятия не имел, кто она, откуда, как ее зовут. Смутно припомнил, что, кажется, мы раньше пересекались в институте. Один или, может, два раза. Точно сказать было нельзя. Еще подумал: это странно, что я ее так плохо запомнил. У нее было очень выразительное лицо. Впрочем, особо удивляться не приходилось – тетрациклические антидепрессанты, прописанные Станиславом Георгиевичем, вот уже целый год не добавляли моему организму никакого энтузиазма в отношении женщин. Даже таких, как она, с выразительными лицами, большими глазами и длинными пушистыми ресницами.

Пока я ее разглядывал, дискуссия за столом возобновилась.

– Погоди, Оля… – Троекуров разомкнул пальцы, растопырил их и, глядя куда-то в сторону, снова заговорил. Твердо, но как будто между делом. Тихий гул голосов за столом ему нисколько не мешал. – Ну, предположим, тебе и Мише нужна археология, Женьке – архивы «Ленфильма», Кирюхе – литература…

Он вопросительно взглянул в мою сторону. Я неопределенно кивнул, давая понять, что, конечно, нужна, но не так чтобы уж очень. И еще отметил про себя, что девушку рядом с Капитоновым зовут Оля.

– Людям нужна работа, колбаса, сливочное масло. Бухло, в конце концов…

– Удивительные вещи ты говоришь, Дим, – Капитонов расплылся в широкой улыбке. – Прямо самую суть ухватил. Как мы сами раньше…

– И за людей надо отвечать по-настоящему. Общество должно всех удовлетворить, даже таких, как ты, Миша… Вот ты тут про общие интересы задвигал, про интересы страны. А страна и состоит из людей, из их личных интересов. Так что общие интересы – это защита личных интересов. И вообще цели надо ставить поконкретнее. Пусть сначала народ в туалет приучится аккуратно ходить, а потом уже начнет про освоение Марса думать. А то на Марс летаем, а вокруг всё зассано. Народ голодает, а начальство космонавтов запускает.

Я зачем-то закивал, хотя голодающих ни разу в жизни не видел.

– И что ты предлагаешь? – вежливо осведомился Капитонов. – Отказаться от космоса и идти общественные туалеты мыть?

– Да, хотя бы. И за людей отвечать. Защищать их права. Врубаешься? – Троекуров весело мне подмигнул.

– Вот иди, дорогой, и защищай! – Капитонов потянулся через стол вилкой и подцепил с общей тарелки колесико твердокопченой колбасы. – Иди и защищай наши права.

– Так, джентльмены! – раздался громкий женский голос. На пороге стояла лаборантка Дина в белом переднике, в руках у нее дымилась зеленая чугунная латка. – Курица вроде готова. Давайте, налетайте. Только место на столе освободите.

– Золотые вы мои! – возвысил голос Троекуров. Он встал и осторожным движением принял латку из рук Дины. – Я ведь всё один делать не могу. Присоединяйтесь.

Было не совсем понятно, о чем он сейчас говорит, о курице или о правах человека. Дина сняла передник и уселась за стол, который тем временем потихоньку освобождали. Я украдкой взглянул на Олю. Она активно занялась расчисткой стола и очень ловко управлялась со всей посудой, с бокалами, рюмками, салатницами, как будто их понимала, как будто заранее чувствовала, куда они сами хотят встать. Ее тонкие белые пальцы быстро мелькали над столом, и в каждом их движении открывалось живое веселье. Наконец латку поставили на стол. Из нее валил густой пар, наполняя гостиную едким запахом восточных приправ.

– Может, музыку включим? – предложила Дина.

Ей никто не ответил. Общее внимание было целиком сосредоточено на курице.

– Я один не могу! – повторил Троекуров. – Права человека – наша общая проблема. Давайте все вместе.

– Ладно! – миролюбиво произнес Капитонов. – Вместе так вместе. – Он поднял рюмку водки. – Предлагаю за это выпить. Только, Дима, с одним условием: чтоб деньги были, понятно? И чтобы много. А то я задешево продавать родину не собираюсь. Она у нас одна, правда, Оля?

Все громко засмеялись. Я тоже засмеялся.

– Я лично – пас! – сказала Оля. Лицо ее было серьезным. Она поднялась и похлопала по карману джинсов. – Так, пошла курить. Кто со мной?

Ей не ответили. Все продолжали смеяться. Потянулись друг к другу бокалами, рюмками. Дружно чокнулись, выпили. Оля стала пробираться к двери, и я заметил, что у нее красивая фигура. Дина начала раскладывать по тарелкам курицу.

– Мне – ножку, – попросил Троекуров.

Оля тем временем протискивалась за спинами гостей к выходу. Я встал и двинулся вслед за ней. На крыльце мы оба достали сигареты. Дружно щелкнули зажигалками, закурили. Оля облокотилась на перила и стала разглядывать сад. Мы молчали. Возникла пауза, неловкая, как часто бывает в тех случаях, когда кто-то хочет заговорить, но совершенно не знает о чем.

– Жалко вина с собой не захватили, – произнесла Оля.

– Мне сбегать? – спросил я иронически.

Она затянулась сигаретой и отрицательно покачала головой.

Мы снова помолчали.

– Смотрите, какой удивительный сад! – сказала она наконец.

Я в самом деле удивился. Смотреть было решительно не на что. Сад – в нем угадывался бывший огород – напоминал кладбище, правда не настоящее, а игрушечное. Слева слабо обозначались слегка вытянутые, заросшие мхом холмики, похожие на гномьи могилки, видимо бывшие когда-то грядками. Справа виднелась покосившаяся будка колодца, напоминавшая часовенку. А посредине, по колено в сорняках, стояли, как кресты, высохшие растопыренные скелеты садовых деревьев.

– Люблю такое дачное запустенье, – тихо сказала Оля.

– Дело вкуса… – я пожал плечами. – По-моему, тут очень грязно и наверняка змеи.

– Ой! – Оля повернулась ко мне, улыбнулась, словно впервые заметила, и выставила вперед ладонь: – Оля!

– Кирилл! – обычно я в таких случаях представлялся Василием Жупиковым – в моем детстве был такой знаменитый футболист. Причем всегда произносил сначала фамилию, а потом имя, чтобы получалось официальнее и смешнее. Но в тот момент мне почему-то расхотелось кривляться. Я осторожным движением ответил на приветствие и заметил, что у Оли была необыкновенно теплая ладонь.

– Вы откуда всех этих клоунов знаете? – спросила она. – Работаете вместе?

Я кивнул:

– Работаю.

– А почему я вас раньше не видела? – она затянулась сигаретой.

– Видели. Просто не замечали. Троекуров говорит, что я стереотипен.

– Скажете тоже. А кем работаете, если не секрет?

– Большой секрет, – я стряхнул с сигареты пепел. – Секрет государственного значения. Но вам, так и быть, скажу. Филологом.

Оля засмеялась:

– А я пока только в аспирантуре. Диссертацию пишу. У Обухова. Знаете его?

– Вот как… И о чем же?

Об Обухове мне говорить не хотелось.

– Всемирная цепь бытия в искусстве барокко.

– Ничего себе темка… – я щелкнул языком. – А про Мильтона там будет?

– Посмотрим… И еще я Екатериной Второй работаю.

Где-то наверху громко чирикнула птица.

– Кем, простите? – я задержал дым в легких и теперь от неожиданности сильно закашлялся. Оля переложила сигарету в левую руку и правой мягко похлопала меня по спине.

– Осторожнее. Лучше вообще потушите сигарету. Дайте я выброшу…

– Не… сейчас пройдет… – я говорил с трудом, продираясь сквозь кашель. – Как это – Екатериной Второй?

– Да проще некуда, – она усмехнулась и щелкнула по сигарете. – Хожу возле Казанского в таком старинном платье, знаете? Екатерину Вторую изображаю для туристов. Фотографируюсь за деньги.

– И что за это платят?

– Да как когда… Зимой работы почти нет. Но вообще-то я лично за два года на квартиру накопила.

– Ничего себе… – я потушил сигарету о стенку крыльца и щелчком выбросил ее в сад. Скованность постепенно проходила, и я фамильярно осведомился:

– Скажите, пожалуйста, матушка-императрица, ваше величество, а князь Потемкин-Таврический при вас уже имеется?

Сказал и сам испугался, думал, она сейчас рассердится. Но Оля нисколько не рассердилась. Наоборот, весело засмеялась, попыталась хлопнуть в ладоши и уронила сигарету.

– Ой!

Я спустился на ступеньку и носком ботинка придавил окурок.

– Нет, пока не имеется. Сейчас у меня только Пётр Третий. Но скоро его не будет – мы разводимся. Уже документы подали.

– Сочувствую.

– Кому? Лично мне или ему?

– Потёмкину-Таврическому, – нашелся я. – Ему, видимо, еще долго придется стоять в очереди.

– Да, придется, – еще раз рассмеялась она и внимательно на меня посмотрела.

Тут к нам на крыльцо вышел Миша Капитонов, стрельнул у Оли сигарету и торжественно объявил, что нас ждет курица. Оля открыла входную дверь, и мы вернулись за стол, к вину и курице, которую Дина уже успела разложить по тарелкам. После сигареты и свежего воздуха я опять почувствовал опьянение, только на этот раз оно было приятным, без прежнего кошмара.

Мы с Олей еще несколько раз выходили покурить, точнее, постоять вместе на воздухе с сигаретами и поглазеть на сад – теперь он уже не казался мне таким замогильным, – поговорить в тишине. Иногда к нам присоединялся Капитонов, стрелял у Оли сигареты, ревниво топтался рядом, пытался шутить. Помню, когда мы очередной раз стояли и курили, у него очень сильно забурчало в животе, и он, смутившись, бросился в прихожую, оставив нас наедине. Я, воспользовавшись моментом, попытался Олю поцеловать. Понимал, что сейчас не надо, что слишком поспешно, но боялся, что другого случая уже не представится. Оля мягко отстранилась и поднесла указательный палец к губам. Открыла дверь и шагнула в прихожую. Я выбросил сигарету, догнал ее и, увидев, что Капитонова рядом нет, попытался обнять.

– Ты пьян, – тихо сказала она.

Мягко освободилась, встала перед зеркалом и красивым движением поправила прическу. Я решил пошутить:

– Мы что, разве уже перешли на «ты»?

Оля засмеялась и мягко ткнула меня рукой:

– Слушай, уже поздно, и там все собираются в какую-то баню. Я лично еду домой. Ты как знаешь, а у меня через полчаса электричка.

Какая еще баня? Я не помнил ни про какую баню. Я даже не заметил, как наступил вечер и набежали сумерки. Через какое-то время все за столом действительно задвигались, стали подниматься, собирать вещи. Дина отправилась на кухню мыть посуду, Капитонов вызвался ей помогать. Остальные бесцельно бродили по дому. Мы с Олей со всеми попрощались и вместе двинулись в сторону станции. Мне незачем было в город, но я решил поехать с ней, проводить.

В электричке первые несколько остановок мы сидели молча, изредка обмениваясь случайными фразами. Гудела голова, то ли от выпитого на дне рождения, то ли от монотонного стука колес. Оля смотрела в окно, в сумерки, где однообразно один за другим тянулись железнодорожные столбы, соединенные паутиной проводов. Я зачем-то начал рассказывать анекдоты, почему-то про Брежнева. Оля послушала меня, впрочем недолго, очень скоро перебила и заговорила об Обухове, о том, как он ей помогает с диссертацией. Я с готовностью ухватился за эту тему, сказал, что знаю Обухова, что он святой.

– Слишком святой, чтоб им быть, – отозвалась Оля.

Я не понял, что она имела в виду, но многозначительно кивнул.

Через полчаса мы уже были в городе и спускались по эскалатору в метро. Помню, Оля сквозь шум рассказывала про ласточку с перебитым крылом, которую она в детстве подобрала в лесу.

– Я пыталась ей давать булку, хлеб, всё, что было, но она ничего не ела, представляешь?

В ответ я сказал, что ласточки едят только живых насекомых, что дома их невозможно выкормить и спасти.

– Ну, я тогда этого не знала, – Оля посмотрела в сторону. – Ласточка через три дня умерла, а я еще потом целый месяц по ночам ревела.

Голова у меня перестала гудеть, но по-прежнему оставалась тяжелой. Мы ехали вниз по эскалатору и смотрели на огромные щиты, поднимавшиеся нам навстречу. На каждом была одна и та же надпись:

Из динамиков тем временем по громкой связи доносился восторженный женский голос, который объявлял, что в супермаркетах «Платформа» нас ожидает скидка на охлажденного цыпленка.

Внизу мы достали телефоны, чтобы обменяться номерами, и Оля сквозь шум весело спросила:

– Как тебя записать? Князь Потёмкин-Таврический?

– Запиши – Радищев.

Подошел поезд, размалеванный рекламой, она заскочила в вагон и помахала мне на прощанье рукой. Я помахал в ответ, потом взглянул на время в телефоне и понял, что последняя электричка на Комарово ушла десять минут назад.

Электричка по расписанию – через десять минут. Нужно успеть. Я чувствую, что паника тупой болью залезает в голову, словно паук; оттуда спускается по пищеводу в желудок и оплетает нервной паутиной бронхи. Лишь бы электричку не отменили! Нет, не должны… Там есть расписание, четкая, логичная таблица пунктов назначения и цифр времени, из которой ни одной электричке не вырваться. Ускоряю шаг и тут же начинаю задыхаться. Мышцы живота сводит спазмом, ноги будто деревянные, голова гудит. Ничего… Это просто химические процессы. Сейчас антидепрессанты вмешаются, и станет легче. Хотя при чем здесь антидепрессанты? Зуев и американцы ждать не будут. Решат, что если я опоздал, то, значит, мне не надо. А мне надо! Еще как надо! Надо отвлечься, расслабиться, как учил Станислав Георгиевич: подумайте, Кирилл, о чем-нибудь своем, родном. Вот только о чем? В мире, дорогой целитель, не бывает ничего родного и своего. Есть только постороннее. Да и его, если уж по правде, на самом деле нет. И дела никакого нет. Есть только карьера – забор знаков, через который нужно вовремя пролезть.

Оглядываюсь по сторонам. Вдоль заборов – седая от росы трава и низкорослые кусты, которые треплет ветер. Сами заборы медленно ползут мимо меня и ближе к станции делаются выше. Их технические характеристики тоже меняются. Прежде были дешевые металлические сетки, а теперь всё больше доски в человеческий рост, плотно пригнанные друг к другу, или каменные крепостные стены. Чуть реже попадаются ажурные железные решетки. И дома стоят реже. Теперь они не в общей советской очереди, не скромно, друг за другом, а поодиночке, величественно, как депутаты на трибуне законодательного собрания. Каждый не из дерева, а из кирпича, чтобы уже на века. Сиди в нем на втором, а еще лучше – на третьем этаже эдаким пауком и гляди вниз на человеческих мошек, как на добычу. Видно, что хозяева проходили собеседования, вели серьезные разговоры, работали, строили карьеру, чтобы раз и навсегда. И времена для них остановились. Перестали бегать друг за другом, как прежде. Перемешались, спутались. Вот стоит сооружение – не то классицизм, не то готика. Вот – нечто викторианское, напополам с модерном, а за ними – конструктивизм в обнимку с чем-то восточным.

Сворачиваю в небольшую рощицу, иду по направлению к станции к улице Морской, где прежде, при советской власти, стоял продуктовый магазин и ларьки.

Сяду в поезд – надо будет Троекурову позвонить.

Звонить я ей не решался. Всё чего-то ждал, собирался и всякий раз откладывал. Иногда доставал телефон, разглядывал там ее имя напротив пустой иконки, но на кнопку не нажимал, говоря себе: завтра обязательно позвоню. Завтра наступало, а я по-прежнему медлил, придумывал разные отговорки.

Тем временем начался новый учебный год, навалились собрания, заседания, очередные лекции. Я заспешил, беспомощно забарахтался, как муха, в паутине рабочих дней. С утра отправлялся в институт, проводил пары, в перерывах курил, снова проводил пары, обедал, снова курил и снова проводил пары. Вокруг было много движения, но жизнь оставалась неподвижной. Она просто зарастала новыми цифрами, номерами служебных записок и приказов, номерами студенческих групп. Цифры складывались, умножались, чуть реже делились, но чаще возрастали в геометрической прогрессии. А я был даже рад этому алгебраическому безумию, которое меня накрыло. Рад, что теперь не надо оставаться наедине с собой, не надо принимать решений, рад, что можно просто ходить на работу, делать, что велено, и ни о чем не думать. К тому же антидепрессанты, которые мне прописал Станислав Георгиевич, тоже меня поддерживали.

Мыслями об Оле, как и всеми остальными больными мыслями, я больше не мучился. Но посреди работы часто вспоминал день рождения Троекурова, наши с ней разговоры, ее пушистые ресницы, ее мягкий подбородок. И воображение тут же подсовывало типовую открытку с видом Казанского собора. Того самого места, где она прозрачным намеком назначила мне свидание. Я даже не заметил, как начал ездить на работу и по делам новыми, неудобными маршрутами. Лишь бы оказаться где-нибудь рядом. Вылезал из метро около собора, забегал в игрушечный садик, подходил к полукруглой колоннаде, к памятникам, надеясь ее встретить, окликнуть.

Но застать мне ее никак не удавалось. Видимо, я приезжал туда либо слишком рано, когда туристическая активность еще не успевала начаться, либо слишком поздно, когда она уже заканчивалась. Жизнь, лишенная цифровых обозначений, уворачивалась, не давая себя ухватить. Как гречневая каша, которая по утрам у меня постоянно пригорала.

Однажды мне повезло. Студенты в полном составе не явились на лекцию. Дело было в середине дня, и, мысленно их благословив, я сразу же ринулся на Невский. Вышел у Казанского, сделал несколько шагов, огляделся и тут же увидел Олю. Она стояла возле памятника Кутузову. Рядом суетились пестро одетые туристы-азиаты. На Оле было голубое платье «под старину», широкое, тяжелое, расшитое узорами, и бархатная накидка темно-земляничного цвета. Азиаты громко тараторили на своем языке, хватали Олю за рукава, разворачивали, пристраивались к ней рядом, чтобы сфотографироваться. Оля рассеянно улыбалась, поправляла пышную прическу, послушно замирала перед фотоаппаратами. Я невольно залюбовался ею. Мне показалось, что каждый ее жест, каждый кивок что-то значили. Что именно, я не понимал, но отчетливо чувствовал, как они сообщают покой всей этой разноголосице и суматохе. Похоже, Оля была искренне рада всем, кто ее окружал. Тех, кто вставал рядом, она мягко и ласково брала под руку, и это выросшее сбоку новое тело как будто становилось продолжением ее собственного.

Я постоял немного в отдалении, подождал, надеясь, что Оля сама меня заметит, но она не замечала. Достал сигареты, покурил, подошел ближе, даже помахал рукой – никакого результата.

«Забыла!» – кольнуло ужасом, но я тут же взял себя в руки и решил, что фамильярность будет в самый раз. Вежливо отодвинул туристов-азиатов, встал перед ней и бодрым голосом произнес:

– Здравствуйте, ваше величество!

– Ой! – в ее глазах на мгновение отразился испуг, но тотчас же сменился радостным удивлением.

– Ваше величество, – повторил я и слегка наклонил голову.

Она засмеялась и, высвободив руку из-под накидки, погладила меня по плечу.

– Как же я рада! Кто бы мог подумать… Сам князь Потёмкин-Таврический.

– Радищев, – поправил я ее серьезным тоном. – Александр Радищев – к услугам вашего величества!

– Кирилл, как же я рада… – повторила она.

Я почувствовал, что меня сзади потянули за рукав, но не стал обращать внимания.

– Ваше величество? А как там наш Пётр Третий? Уже низложен, я надеюсь?

Тут между нами просунулся пожилой турист. Он показал нам фотоаппарат с длинным дулом объектива и стал что-то сердито втолковывать на незнакомом языке.

– Слушай, – Оля тревожно оглянулась и сделала шаг в сторону. – Подожди меня, ладно? Ты вообще свободен? Полчаса всего, может быть, чуть больше… Сейчас сказали, два автобуса подъедут, а потом – всё. Посидим где-нибудь.

– Всё как пожелаете, – сказал я самым серьезным тоном. Отошел в сторону и подумал, что, видимо, надежу-государя Петра Третьего все-таки лишили престола.

Через час мы сидели вдвоем у окна в кафе на Караванной. Ужинали, пили вино, разглядывали тесную улицу, заставленную машинами, по которой в обе стороны спешили пешеходы. Впрочем, друг друга мы тоже разглядывали. Оля успела переодеться, и теперь вместо тяжелого платья на ней были голубые джинсы и черная кожаная куртка.

– Тебе она очень идет, – похвалил я.

– Подарок бывшего мужа, – поморщилась она.

Наш разговор сам собой сложился, причем как-то сразу, с первых же слов. Будто мы давно друг друга знали, просто какое-то время не виделись и теперь решили поскорее наверстать упущенное. Я перестал кривляться, хотя говорил много, как со мной обычно бывает в институте на парах, но еще больше слушал. И слушал даже не слова, а сам ее голос, бархатный и низкий, заглушавший музыку, которая лилась из динамиков.

Оказалось, это тоже интересно, особенно, если слушать внимательно, когда всё твое существо перестает быть твоим и обращается в слух. В какой-то момент посреди разговора я почувствовал, что будто исчезаю. Вернее, что исчезают первичные обозначения моей повседневной жизни. Рвутся захватившие меня паутины чисел и слов, пустых следов, и мир прямо здесь и прямо сейчас предъявляет себя, свою живую материальность всеми этими столиками, стульями, тарелками, сахарницами, бокалами и чашками. Но вместе с этим чувством во мне зашевелилась странная тревога. Я не очень понимал, откуда она взялась, попытался прогнать ее, сначала одним бокалом вина, потом другим. Но она не уходила, оставалась где-то на обочине сознания и неприятно звенела, как взятая неверно нота.

– Читала недавно твою повесть… – вдруг поделилась Оля.

Я поднял вверх бокал, как бы предлагая отметить это историческое событие, и заставил себя улыбнуться.

– Хотела тебя спросить, – она осторожно кашлянула. – Даже не знаю…

– Смелее, ваше величество!

– Перестань, – она слегка нахмурилась. – Вот в чем дело… Тебе интересно?

Я кивнул и отпил вина.

– Слушай, у тебя в повести всё как-то клочками, непоследовательно… Трудно, знаешь, ухватиться.

– Оля, – сказал я, натянуто улыбаясь. – Повесть – это не турник, не пивной насос и не задница, чтобы за нее хвататься.

– Ну, знаешь… – она рассмеялась.

– Что тебе конкретно не нравится? – я старался улыбаться.

– Ну почему сразу «не нравится»? – Оля поджала губы. – Просто, мне кажется, у тебя всё скачет туда-сюда.

– Смотри, – я осторожно поставил бокал на стол и заговорил серьезно. – Есть писатели, которые пишут так, чтобы всё подряд, понимаешь? Ведут общую линию, так?

Оля молча кивнула.

– Они всё заранее знают, – продолжил я. – Понимаешь? Всё, от начала до конца. С чего всё началось, кто всё это начал, знают, чем всё закончится. И как одно связано с другим.

– Ну и что?

– Как «ну и что»? А я почти ничего не знаю. Понимаешь? У меня нет с собой этих истин. Я не знаю, где начало, где конец, где причины и где следствия. Вот в чем дело… Я что-то случайно вижу, что-то случайно ощущаю… Вот и всё. Всё равноправно.

– Нет, я про другое…

– А про что? – я начал понемногу раздражаться.

– Про другое, говорю же… У тебя – то про детство, то про природу, то вдруг про любовь. Мне кажется, нужно что-то одно.

– Одним что-то никогда не бывает, – возразил я. – Одно бывает с другим и идет вместе, как комплексный обед. Ты когда-нибудь ела комплексный обед у нас в столовке?

Я почувствовал, что больше не хочу ничего слушать. Что ко мне возвращается мое прежнее обычное состояние. И что звуков больше нет, никаких. Ни благозвучных, ни фальшивых.

Оля усмехнулась и потянулась к сумке.

– Лично меня, – она достала из сумки сигареты и зажигалку, – Обухов учил, что произведение – это органическая форма. И там всё едино, хотя бы на уровне темы.

Мне захотелось ей как-нибудь возразить, произнести остроумную колкость, но я сдержался. Сказал только раздраженно, что Обухов не взял меня на кафедру.

– И поэтому он не прав? – она подняла брови.

– Обухов всегда прав, – я старался говорить саркастически. – Он же наш кумир, наш святой. Где уж мне, дураку.

Я допил вино и встал из-за стола. Оля тоже поднялась.

– Ну прости, – она погладила меня по плечу.

Мне сделалось неловко. Первое свидание, подумал я, а я уже веду себя как свинья. Но, с другой стороны, я отметил, что мы уже некоторое время с ней разговариваем не как посторонние люди, а как супруги, давно прожившие вместе, которые, если что, могут друг друга простить.

– Это ты извини, – скривился я.

– Перестань, – сказала она. – Зато всё честно. Знаешь, терпеть не могу, когда врут, кривляются.

Мы задвинули стулья и направились к выходу. Оля шла впереди.

– Я тоже кривляюсь, – сказал я ей в спину.

Она взялась за ручку двери и обернулась:

– Ты? Да, но ты кривляешься как-то по-честному…

На улице было темно, по-осеннему прохладно. Начал подниматься ветер. Мы закурили, заговорили о пустяках.

– Слушай, – сказала Оля. – Как же он тебя не взял, если ты все равно работаешь?

– В смысле? – я не сразу понял, о чем это она.

– Ну, ведь ты сказал, что Николай Петрович тебя не взял. А ты работаешь.

– Ну работаю, – я стряхнул пепел. – Только не у него, а у Крыщука.

– Да, повезло… – иронически усмехнулась она. – И что он тебе сказал?

– Кто? Крыщук?

– Да нет, при чем тут Крыщук? Николай Петрович.

– Николай Петрович? Да ничего не сказал. Просто не взял, и всё.

Оля затянулась и медленно выпустила дым.

– Знаешь, – произнесла она после секундного раздумья. – Я лично думаю, что он увидел в тебе что-то нездоровое.

– Нездоровое?! Да я был бы ему преданной собакой!

Оля хмыкнула:

– Вот этого-то он и боялся.

– Ну, дорогая…

Дверь приоткрылась, и в проеме появилось миловидное лицо официантки с детскими пустыми глазами:

– Молодые люди! Мы через десять минут закрываемся.

– Хорошо, – кивнула Оля.

Я вынул телефон и посмотрел время. Было начало двенадцатого.

– Ну, что теперь? – спросил я. – Куда поедем? Ко мне или к тебе?

Оля удивленно подняла брови.

– Ну, – смутился я. – Я же должен помочь тебе сумку с платьем довезти.

– К себе домой? – сочувственно спросила она и посмотрела в сторону.

Я виновато улыбнулся и пожал плечами.

– Ладно, – примирительно сказала она. – Поедем ко мне. Только спать будешь на кухне. Устроит?

Я сказал, что устроит, хотя слукавил. Подумал, главное, домой к ней приехать – а там уж видно будет, на кухне я буду спать или где-нибудь еще.

Но и в тот раз, и в следующие разы мне действительно пришлось спать на кухне. К себе в постель Оля меня пустила только через месяц.

Интересно, а когда занятия у этой программы начинаются? Тоже через месяц? Как во всем институте или позже? Наверное, позже. Надо ведь все документы подписать, учебные планы утвердить. Не успеют. Впрочем, это не мое дело. Пусть начальство голову ломает, Никита Виссарионович, Зуев, американцы, кто там еще… Мое сейчас дело – успеть на поезд.

Иду по асфальтированной дорожке мимо детской площадки с горкой и качелями. Обычно тут полно детей и очень шумно, но сейчас пусто. Только слева, возле качелей старуха с маленьким плачущим ребенком. Нагнулась, что-то ему сердито выговаривает. Он не слушает, плачет. Подхожу ближе, слышу:

– Повторяй за мной! Витя! Повторяй за мной! Там ездиют поезда! Слышишь?! Там! Ездиют! Поезда!

Быстро прохожу мимо и слышу вслед:

– Молодой человек! У вас рюкзак сзади расстегнут!

Останавливаюсь на секунду, снимаю рюкзак – действительно расстегнут. Старуха уже выпрямилась и сердито на меня смотрит. Ребенок продолжает плакать.

– Будете так ходить – всё вытащат!

– Он не расстегнут, – говорю старухе. – Он просто воздухом здесь дышит. Но все равно спасибо.

Старуха уже не слушает. Снова нагибается к ребенку, который почему-то внезапно замолкает.

Не слишком ли много старух за одно утро? Впрочем, для Комарово – в самый раз. Зато они всё помнят. Кто, с кем, чего… Выхожу на Морскую улицу. Теперь осталось пройти совсем немного – вон уже видна железная дорога.

Я ведь тоже как старуха. Всё помню. Помню, как тут было при СССР. Вот здесь, на этом месте, стоял гастроном, рядом были ларьки, один – с мороженым, для детей, другой – с пивом, для взрослых. Чуть поодаль находился дом летних товаров. Там продавали сачки, удочки, маски, ласты, матрасы, детские надувные круги. Напротив стояла булочная.

Теперь ничего этого нет. Одни только пустые газоны с зеленой травой. Но в их очертаниях смутно угадываются и гастроном, и ларьки, и булочная, и всё остальное. Места, пустые следы, бытие как таковое, безо всякого сущего. Чистое присутствие, неоскверненное бренной материей, данной нам в ощущениях. Это как миска с собачьим кормом в доме, где нет и, наверное, никогда не будет собаки.

Я начинаю вспоминать, что когда-то давно, не на даче, а в городе, меня каждый день рано утром будил собачий вой, долгий, тоскливый, многоголосный. Около нашего дома, между метро и железнодорожной станцией, бродила стая брошенных собак. Они были вполне дружелюбны, никого не беспокоили и от людей держались на расстоянии. Ходили, обнюхивали всё вокруг, совались в мусорные урны. Но чаще грустно лежали, положив большие головы на лапы. Если пешеходы, спешившие на метро, проходили слишком близко, собаки дружно поднимались, долго смотрели, растерянно виляя хвостами. Видимо, они очень хотели принести какую-то пользу, но не знали как. Иногда им бросали красные говяжьи кости, и они, сперва рванувшись в сторону от резкого движения, тут же возвращались обратно и принимались эти кости грызть, механически, сосредоточенно, не ссорясь друг с другом. Мне казалось тогда, что эти собаки целиком переняли наши привычки. Сделались робкими, готовыми услужить, радующимися жалким подачкам, но главное – одинокими и никому не нужными. Ранним утром, еще засветло, мимо нашей станции всегда проходил товарный поезд. Самый первый. Он издавал громкий протяжный гудок, и собаки отвечали ему похожим долгим тоскливым воем, а потом принимались звонко лаять. Я всегда просыпался и потом долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, прежде чем мне снова удавалось заснуть. Я и сейчас никак не могу понять, отчего они всякий раз выли так тоскливо? Может, думали, что им подает сигналы какое-то собачье божество, которое, несмотря ни на что, помнит о них и сделает их жизнь счастливее…

Раздается резкий свист электрички. Но я уже почти у цели. Подбегаю к полотну. Надо ее пропустить. Сейчас она пролетит, я перебегу пути и успею заскочить в последний вагон. Электричка с грохотом появляется, проезжает мимо, замедляя ход. Я пропускаю ее, потом перескакиваю через серую сетку рельсов и шпал, взбегаю по ступенькам на платформу. Успел! Электричка останавливается, открывает двери. Я, задыхаясь, бегу по платформе и вижу, как люди шарахаются в стороны. С дороги, бараны! Черт… С размаху врезаюсь во что-то мягкое. Боковым зрением замечаю, что сшиб с ног ребенка лет шести. Он некрасиво шлепнулся и теперь лежит на боку, раскинув руки. Рядом пакет и разбросанные по платформе игрушки. Извините, конечно, но американцы ждать не будут. Заскакиваю на площадку последнего вагона. Перевожу дыхание. Сзади доносится детский плач и отрывистая ругань. Ничего, она того стоит, эта ваша слеза ребенка. Зато успел. «ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ! СЛЕДУЮЩАЯ ОСТАНОВКА – РЕПИНО!» И все-таки нехорошо получилось. Ладно… наложу на себя епитимью – съем по дороге мороженое. Оно, говорят, вредное.

Берусь за накрепко приваренную металлическую петлю, дергаю, но выдвижная дверь не поддается. Надо еще раз, сильнее. Вторая попытка – и дверь, расшатавшись, слегка отъезжает в сторону, но туго и неохотно, словно насмехается надо мной и не желает пускать в вагон. А почему, спрашивается, она должна этого желать? Ну кто я для нее такой? Чужак, случайный запоздалый путник, согласившийся на короткое время постучаться, сделаться тут своим. Инородное тело, непрочное, недолговечное, состоящее из жидкости, мягких тканей, хрящей, хрупких костей и паутины замусоренных сосудов. Да еще вдобавок ни к чему не привинченное, неприваренное и теперь движущееся само по себе по проходу между образцовыми, аккуратно прилаженными друг к другу деревянными скамейками.

Ничего, дверь потерпит. Тем более поезд, стуча колесами, покатился дальше по маршруту, домой возврата нет, и я вполне готов всей душой и всем телом соответствовать здешней застывшей жизни. Руки по-прежнему дрожат от возбуждения, но сейчас я успокоюсь, сделаю еще пару шагов (делаю), сяду у окна (сажусь) и стану неподвижен, как всё, что меня здесь окружает, как все эти деревянные скамейки, полки для багажа, пыльные окна, крючки для одежды и плакаты, предостерегающие пассажиров от опрометчивых поступков. Ставлю под ноги рюкзак, достаю оттуда книгу.

Начинаю читать – там что-то про отъезд и вокзальные прощания, – но тут же отвлекаюсь. Мне вдруг приходит в голову, что в электричку обычно заскакиваешь как в чужеродную мысль. Такое случается, ежели сочиняешь, например, научную статью. Сидишь себе поначалу вполне еще живым человеком, «со свойствами», руки нервно дрожат, зубы стучат, голос не слушается. И тут на́ тебе – старшие коллеги подгоняют теорию. Старую, заезженную, как дорога из Москвы в Петербург, но зато от всей души. Бери, хватай, она теперь твоя. Хватаешь, как велено, и сразу, с первых самых усилий чувствуешь, что всё идет не так, что это не ты ее схватил, а она тебя, притом схватила очень крепко, опутав петлями гипотез, умозаключений, формул, знаков препинания, так что не пошевелиться, и теперь изо всех сил тащит куда-то вперед, навстречу светлой научной мечте. И с каждой новой станцией, с каждой фразой, явившейся в голову помимо твоей воли, ты теряешь какую-то часть живой крови. Ты аннигилируешься, лишаешься свойств, через которые приходили удовольствия, ссыхаешься, как муха в паутине, и в конце пути выпадаешь наружу, к ссылкам, сноскам, примечаниям, списку использованной литературы, выскобленный сверху донизу, совершенно полый, но зато счастливый, как пассажир, успевший на электричку.

В детстве, в самом раннем, я их очень боялся, этих пригородных электричек. Еще я боялся мостов. Мосты, Станислав Георгиевич, поначалу никаких чувств не вызывали. Я просто знал, что они где-то там существуют. В каких-то мультфильмах, на фотографиях, в книжках с картинками и с обязательным советским назиданием про хорошо и плохо. «Утром рано два барана повстречались на мосту», – читала мне бабушка по вечерам, и я понимал, что баловаться на мосту ни в коем случае нельзя, особенно если ты баран. Можно упасть в реку.

Как-то раз, ранней весной бабушка повела меня на прогулку к Неве. Там впервые я и увидел мост. Он лежал прямо посреди реки, неподвижный, серый, как бабушкины волосы. Бабушка всю дорогу уверяла меня, что на мосту есть красивая зеленая решетка и в ней спрятаны древние мифы. Я спросил, что такое мифы, она ответила – сказки, в которых живут настоящие герои. Мы зашли на мост. Было холодно, и дул ледяной ветер. Я представлял, что увижу оживших отважных героев, красноармейцев верхом на красивых лошадях или еще лучше – индейцев с ковбоями. На худой конец ангелов, хотя ангелов на мосту мне, советскому мальчику, видеть совершенно не хотелось. Но на решетке обнаружились странные существа. Фигуры оголенных женщин. Причем оголенными женщинами они оказались только сверху. Снизу вместо ног у них из туловища торчали омерзительные рыбьи плавники. Фигуры, обращенные друг к другу, будто смотрелись в зеркало и сжимали в руках большой обруч. А вокруг них и вокруг обруча петлями извивалась морская трава. В просветах густых завитков далеко внизу я видел темные волны реки, которые шумно закатывались под мост.

– Ну что, дружок? – бабушка погладила меня по голове, как собаку. – Красиво, да? Тебе нравится?

Сзади громыхнуло, я обернулся и увидел, что мимо едет трамвай. Его обогнал вихляющий мотоцикл, выскочивший с громким ревом из-за красной машины. Та в ответ визгливо просигналила. Мост под ногами вдруг дрогнул, заходил ходуном, и мне почудилось, что он прямо сейчас развалится на куски, рухнет в реку, всё перемешает диким ливнем: трамвай, мотоцикл, меня с бабушкой – и утянет на дно. Я глядел то на шумные свинцовые волны, то на уродливые получеловечьи фигуры и боялся сдвинуться с места. Ноги обмякли. Я даже не решался смотреть на них. Думал, там у меня тоже выросли плавники, вроде тех, которые были у голых женщин на решетке. Мозг одеревенел, словно покрылся лаком. Я хотел что-то произнести, но не получилось. Слова застряли в горле, на полпути, и я чувствовал, что наружу их вытолкнуть не смогу. Бабушка что-то меня спросила, я не понял что, сглотнул слово. Она спросила еще раз, громче, потом в третий раз, и я разревелся. Тогда она сердито взяла меня за руку, и мы зашагали обратно, прочь с этого ужасного моста, туда, где стояли высокие каменные дома и где было безопасно.

Дома меня сильно отругали. Сказали, что я маленький трус и что испортил бабушке всё настроение.

Но электричка, Станислав Георгиевич, пугала меня еще больше. Она была гораздо страшнее моста. Память до сих пор оживляет во мне одну и ту же картину. Я стою на платформе и держу маму за руку. Держу как можно крепче, потому что в горле, зажатом воротничком рубашки, набухает ужас – ведь оно уже свистнуло по-разбойничьи где-то рядом и сейчас сюда явится. Чтобы не смотреть, я задираю голову, но наверху тоже нет спасения. Там прямо поперек неба тянутся жирные паучьи нити. Они гудят, сильно трясутся и вот-вот упадут прямо на меня, замотают руки, ноги, шею, так что невозможно будет ни двигаться, ни дышать. А потом явится оно. Прикатит, утащит с платформы и высосет кровь. Всю до последней капли. Или проглотит прямо целиком.

И тут оно действительно прикатывает. Со свистом и грохотом, от которого перед глазами всё переворачивается: платформа, сосны, дачи, серые высокие столбы, люди, велосипеды. Сначала является голова с глазами, носом, бородой и красным знаком посредине. Она почти человечья, но меня не обманешь. Я-то знаю, что, на самом деле, это никакой не человек, а зеленый металлический червь, огромный, раздувшийся, выпрямленный в том злом, подземном царстве, откуда он выполз на белый свет, в царстве, где всё вывернуто наизнанку и перепутано, где вместе склеены червяки, пауки и люди. Я начинаю упираться и плакать, но мама тянет меня за руку к червяку, к отверстию, которое открылось у него сбоку, затаскивает внутрь, и там внутри я уже кричу, что хочу домой и что червяк нас сейчас всех съест.

– Псих! Псих! Поезда испугался! – дразнился Саша, мой троюродный брат. Сашу привозили к нам в Комарово каждое лето. Он был старше меня на два года и поездов не боялся. Все взрослые на нашей даче считали его очень храбрым мальчиком и ставили мне в пример, особенно бабушка. Она однажды сказала, что Саша должен меня учить доброте. Прямо так и выразилась. Саша действительно взялся меня учить доброте и первым делом рассказал обо мне всем соседским детям, рассказал, что я псих и боюсь электричек. Теперь каждый раз, когда я выходил на улицу поиграть, мне кричали:

– Псих! Смотрите, псих вышел! Псих и не лечится! Псих боится поезда!

И прогоняли.

– Вас приветствует транспортная торговля!

В дальней части вагона, в проходе стоит грузная женщина в голубом полинялом плаще. На голове – серый седой беспорядок. Лицо усталое, помятое возрастом и немного встревоженное.

– Сегодня вашему вниманию предлагается комплект из пяти батареек и бактерицидный лейкопластырь! – она улыбается через силу и старается говорить очень громко.

Началось… Спокойно посидеть не дадут.

Мужчина, сидящий напротив меня с толстым цветастым журналом на коленях, вдруг поворачивает голову и бешеным гортанным криком взрывается, как шаманский бубен:

– Дерьмо твои батарейки! Слышь! И пластырь твой – тоже дерьмо! Иди давай отсюда!

Я вздрагиваю и несколько мгновений сижу парализованный внезапным страхом, будто укушенный ядовитым пауком. Зачем так орать? Но мужчина тут же успокаивается и поворачивается обратно. Встретив мой удивленный взгляд, поясняет извиняющимся тоном:

– Эти ее батарейки ни хера не работают.

Слегка выпятив нижнюю губу, я понимающе киваю. Мужчина, видимо удовлетворившись моей реакцией, снова принимается за чтение. Женщина с батарейками в руке ковыляет по проходу, с трудом переставляя короткие медвежьи ноги. Поравнявшись с мужчиной, глухо бросает, будто коротко ударяет в бубен:

– Псих! Лечиться тебе надо, засранец!

Тот никак не реагирует и даже не поднимает взъерошенной головы. С невозмутимым видом лезет в правый карман грязной ветровки, выковыривает оттуда обгрызенный карандаш. Всё, его гражданский долг полностью исполнен. Теперь – кроссворд. Молодой человек, сидящий от нас наискосок в обнимку с девушкой, небрежным жестом подзывает женщину к себе. Она наклоняется к нему, протягивает запечатанные батарейки. Молодой человек, не отрываясь от девушки, берет их, насмешливо вертит в руке, потом возвращает обратно – не надо.

Женщина ковыляет дальше. И когда она исчезает за раздвижными дверями, жалость, проснувшаяся было во мне, уходит и сменяется злорадным чувством: ее, которая здесь постоянно, сюда не взяли, зато меня в вагоне приняли как своего. Я наконец сделался видимым и, стало быть, отмстил этому царству равнодушия, всем этим раздвижным дверям, оранжевым скамейкам, полкам для багажа, пыльным окнам, крючкам для одежды и даже плакатам, запрещающим пассажирам высовываться наружу и выбрасывать в окна мусор.

Брату, Станислав Георгиевич, я, кстати, отомстил. Вышло это совершенно случайно. Соседские дети, те самые, которые называли меня психом и прогоняли, часто звонили к нам на дачу и просили позвать к телефону Сашу. Трубку обычно брала моя бабушка. Некоторые из них были хорошо воспитаны и вежливо осведомлялись:

– Это дача Саши?

Бабушка в таких случаях отвечала с ядовитым ехидством:

– Нет, дружок, это не дача Саши. Запомни, пожалуйста. Это дача академика… – тут она называла фамилию деда. – А Саша здесь просто живет.

Бабушка выросла в крикливой Одессе, где-то между Дерибасовской и Привозом, а Одесса хорошо знает цвета, но совершенно не различает оттенков.

Мне подходить к телефону категорически запрещалось. Особенно после того случая с «медицинским». Я однажды снял без спросу трубку и, выслушав, что мне сказали, громко доложил подскочившей бабушке:

– Тебе звонит из Москвы медицинский!

Оказалось, что бабушке звонил из Москвы Мелетинский, Елеазар Моисеевич, известный уважаемый ученый. Бабушка долго извинялась перед «медицинским», а меня потом отчитала и строго-настрого запретила подходить к телефону.

Но в тот раз ее рядом не оказалось, и вообще никого рядом не оказалось, поэтому я сам снял трубку. Детский голос позвал к телефону Сашу. Брат был в саду, качался на качелях и мог, наверное, подойти, но я зачем-то назло соврал:

– Саша сейчас не может с вами разговаривать. Он сидит в туалете.

В ответ засмеялись, и в телефоне послышались короткие гудки. Я тоже засмеялся и повесил трубку. После этого случая брата стали дразнить «засранцем». Теперь уже обзывали не меня одного, а нас обоих. Если мы выходили погулять, то на нас показывали пальцами и кричали:

– Смотрите, псих вышел! И с ним – засранец! Псих и засранец!

Люди в вагоне кажутся неприметными и выцветшими. Да и не люди это вовсе – в правилах пользования железнодорожным транспортом они значатся «пассажирами». Может быть, где-то там, на платформе, они и были полноценными людьми, но теперь это функции, обобщенные знаки, алгебраические переменные в железнодорожном уравнении. В лучшем случае персонажи карточной колоды: семерки, восьмерки, девятки, десятки. Наверное, если повнимательнее присмотреться, среди них попадутся валеты и дамы. Но тузов и королей тут нет точно. Тузы и короли сейчас за окном – катят по шоссе на дорогих автомобилях.

Вон через два ряда, впереди спит, привалившись виском к стеклу, человеческое изделие женского пола. Лица не разобрать, да и не надо, зато на нем отчетливо видны некрасивые черные ноздри, две ассиметрично посаженные вентиляционные дырки. Рядом примостился костлявый парень. Он держит в руках телефон и, скорчившись над ним в позе эмбриона, слегка раскачивается взад-вперед, как буёк на волнах. Уши законопачены белыми наушниками, из которых доносится монотонное пение, напоминающее мычание коровы.

Взъерошенный мужчина напротив, тот, что оказался противником транспортной торговли, сейчас с безучастным видом разгадывает кроссворд. Он изредка поглядывает в мою сторону. Лицо землистого цвета, испитое. Между ног, обутых в неряшливые ботинки, стоит пакет, тоже неряшливый, из которого он время от времени питается чипсами. Я, наверное, кажусь ему безобидным очкастым дурачком.

Слева ведут вялый разговор трое мужиков в рабочих спецовках. Вернее, говорит один, седой, тот, что постарше двух остальных. Он им втолковывает, как нужно лечиться, если тебя вдруг укусил тарантул. Позади меня, наискосок – пара молодых людей. Мне их сейчас хорошо видно – я сижу вполоборота, а когда отвернусь, они исчезнут, доказав тем самым, что люди создаются нашими взглядами и мыслями. Молодые люди тесно прижались друг к другу и сейчас о чем-то шепчутся. У парня – обобщенные черты лица, раз и навсегда застывшие в самодовольной ухмылке. А девушка внешне напоминает Олю. Такой же мягкий подбородок, такие же большие глаза и пушистые ресницы. Только накрашена очень уж вульгарно. Сейчас эта Оля номер два повернула к парню лицо, и оно выражает вожделение, впрочем слишком театральное, чтобы в него можно было поверить: взгляд прищурен, рот полуоткрыт, словно жаждет поцелуя. Я чувствую легкий укол зависти и отворачиваюсь: ни одна женщина на меня так не смотрела. Даже Оля.

– Мужики, может, в карты? – громко предлагает седой двум парням.

– Витя, блин, ну выходить же скоро… – жалуется один с детским лицом.

– Ничего, успеем! – седой резко встает. – Нужен стол!

Он тянется к полке, берет чемодан за ручку, расшатывает его и стаскивает вниз. Физиономии парней оживляются. Взъерошенный мужик напротив меня на мгновение поворачивается в их сторону, одобрительно кивает и лезет рукой в мешок за очередной порцией чипсов.

– Будешь? – спрашивает он меня.

Отрицательно мотаю головой и отворачиваюсь к окну. Платформа давно уже уплыла. Мелькают разноцветными пятнами дома, огороды, стройные сосны, блеклые кустарники, проворные автомобили на привокзальной дороге. Будто кто-то по ту сторону стекла быстро тасует колоду. Бабахнув, пролетает встречная электричка, на мгновение заслонив картину. Когда пейзаж за окном открывается снова, мой взгляд зачем-то выхватывает здоровенную березу, но тут же ее отпускает, потом цепляется за высокую башенку старой финской дачи, прилетевшую из детского воспоминания, но она тоже теряется, уступая место стелющейся в окне плотной зелени финского леса.

– Уважаемые пассажиры! – в проходе появляется очередной представитель транспортной торговли, на сей раз мужчина средних лет, в сером пиджаке. – Позвольте отнять у вас несколько минут!

– Ни хрена не позволим, – вполголоса реагирует взъерошенный сосед. Он комкает свой полиэтиленовый пакет и сует его в карман ветровки.

– Вашему вниманию, – громко произносит торговец и поднимает над головой красный светящийся кубик, – предлагается детская игрушка-фонарик! Такие игрушки в магазинах стоят…

– Дерьмо твоя игрушка! – кричит ему через весь вагон взъерошенный. Его лицо светится счастьем младенца или дикаря, колотящего в барабан. – Дерьмо! Где ты тут детей увидел, баран?!

– Это ведь у меня из детства, да?

– Что у вас из детства? – осторожно переспросил Станислав Георгиевич и посмотрел как будто бы сквозь меня. Потом слегка сдвинул брови, между которыми тут же образовалась насмешливая складка.

– Ну, – я поправил очки на носу. Они почему-то все время сползали, и лицо Станислава Георгиевича расплывалось. – Страхи эти, боязни. Индивидуальности ведь создаются мыслями других людей, так? А потом человек всю жизнь живет в этих чужих мыслях, как в паутине.

В тесном, запертом на ключ кабинете воцарилась тишина. Слышно было, как на стене стучат большие круглые часы, похожие на бубен.

– Мыслями других людей? – он отодвинулся от стола, на котором лежали тощие стопки бумаг, дернул холеной щекой, нагнулся и вытянул снизу ящик. – Это кто же так сказал?

– Марсель Пруст, – произнес я с вызовом.

– Понятно, – он выложил на стол бланк рецепта, задвинул ящик обратно и выпрямился на стуле.

– В самом первом томе, – пояснил я. – Где Пруст про свою бабушку рассказывает.

Станислав Георгиевич никак не отреагировал. Приподнял стопку бумаг, вернул обратно, приподнял другую. На его лице мелькнула озабоченность.

– Что-то я ручки своей не вижу.

– Вот она, ваша ручка, – я кивнул в сторону пластикового стакана у него на столе. Оттуда вверх тормашками торчали канцелярские предметы, как лапы огромного жука, перевернутого на спину. Станислав Георгиевич не обратил внимания на мои слова и продолжил поиски. Наконец ручка нашлась. Станислав Георгиевич деловито щелкнул ею, склонился над столом и принялся заполнять бланк. Пока он этим занимался, время тянулось невозможно долго. Я разглядывал огромные черные стрелки на часах, похожие на кости скелета. Та, что потоньше, двигалась по кругу с глухим хрустом. При этом рывками, нервно, как будто через силу, то замирая, то резко дергаясь вперед.

– Пруст, значит? – снова заговорил Станислав Георгиевич, не отрываясь от своего занятия. Видимо, он все-таки решил вернуться к нашей беседе и забросить очередную петлю. Я не счел нужным повторять и только коротко кивнул.

– Не вы сами? – уточнил он. – Вам, значит, понадобился Пруст?

Было непонятно, куда он клонит, и я заторопился:

– Ну, мы же филологи, понимаете? И мы не просто сочиняем, а обязательно опираемся на какой-нибудь текст. Пристраиваемся к нему, как вагоны к паровозу.

Я почему-то почувствовал облегчение и заговорил увереннее:

– Кстати, Станислав Георгиевич, вот Пруст всё выводил из детства, все свои взрослые состояния. Может, и мне тоже…

Он закончил с рецептом и отложил ручку в сторону. Поднял на меня безразличный взгляд:

– Что – тоже?

– Ну, вот с детством поработать.

– С чем, дорогой мой, вы собрались работать?

– Я же сказал…

– С этими вашими транспортными воспоминаниями? – он побарабанил пальцами по столу и удрученно покачал головой. – Нет, мой дорогой, так не пойдет.

– Но почему?

– Почему? – он снова полез в ящик и достал оттуда канцелярскую печать. – Да потому, что вы уже их проехали, дорогой мой, эти ваши остановки. Неужели не понимаете? И прибыли совсем на другую станцию. Если уж вы собрались работать, как сами говорите, то надо работать по-честному…

– То есть?

– То есть. Ну, скажем так, не с тем, что было, и не с тем, что будет. А с тем, что здесь и сейчас. Не с вашими воспоминаниями, а с вашим отношением к ним из настоящего. С тем, как именно вы это вспоминаете.

Станислав Георгиевич поднес печать ко рту, подышал на нее, крепко приложил к бланку. Отнял руку, полюбовался сделанным и продолжил:

– Содержание тут несущественно. Уж извините, дорогой мой. Ну что там такого? Ну мост, ну поезд. Можно еще, к примеру, самолет приплести. Или пароход какой-нибудь. Например, пароход «Надежда Константиновна». Плавали на таком? На Валаам, к святым местам, где монахи и туристы? А? – Станислав Георгиевич сделал паузу. – Так чего ж не вспомнили? Многие, знаете ли, тоже боятся.

Он отложил печать в сторону и взглянул на стенные часы. Потом аккуратно опустил на стол ладони, уперся ими и слегка качнулся всем телом. На его лице заплясала улыбка.

– Эти ваши, так сказать, мемуары… Даже не знаю… Ничего в них по моей части криминального нет. Обычный человеческий страх, когда не контролируешь ситуацию. Когда ты не сам по себе, а от кого-то там зависишь. Только форма, так сказать, изложения, уж извините, говорит совершенно об обратном.

– О чем же?

– О том, что вам всё это очень даже нравится. Форма, дорогой мой, всегда содержательнее содержания.

За окном глухо тявкнула собака. Тут же в ответ раздалось недружное хлопанье, и я увидел, как в небо беспорядочно взметнулась стая голубей.

– Что мне нравится?

– Что нет никакой ответственности, что можно всё на свете списать на детство с мостом и электричками, на соседских детей, на какого-то там Пруста с бабушкой. Вот этим-то вы, дорогой мой, и занимаетесь – всю ответственность перекладываете на других. И притом – с огромным удовольствием.

Станислав Георгиевич отнял ладонь от стола и осторожно подтолкнул кончиками пальцев рецепт.

– Так что самое простое для вас – принимать препарат, который я выписал. Прямо сейчас отправляйтесь в аптеку и покупайте, дорогой мой, эти таблетки. Не тяните. Иначе будет обострение, и вы снова ко мне прибежите. Я ведь вам уже их один раз выписывал, не так ли? Чего же вы их бросили? Запишите адрес…

Я записал адрес и пообещал, что прямо сейчас поеду за таблетками, но слова не сдержал. Целых два месяца ждал чего-то. Оля говорила, не торопись, попробуй взять себя в руки, и оно само пройдет. Но взять себя в руки никак не получалось. «Оно» не проходило. Сидело во мне и стягивало внутри все нервы. Вдобавок той весной у меня прибавилось много забот. Откуда-то свалился издательский проект, которым пришлось заниматься целый месяц, потом была статья, за ней – доклад на конференции. Следом началась утомительная сессия с экзаменами, нервными студентами, зачетками и ведомостями. Я вставал по утрам весь расшатанный, раздраженный, разбуженный раньше времени навязчивыми мыслями: меня нагло заарканили, друзей нет, есть одни враги, и эти враги только и думают о том, чтобы меня посильнее связать по рукам и ногам.

– Какие враги? – говорила Оля. – Нет у тебя лично никаких врагов. Мир не враждебен и не дружелюбен, пойми ты это! Ему просто пофиг на тебя.

Ее слова меня не убеждали. Наконец сессия закончилась, и наступил первый день каникул. В то утро я подумал: всё, слава богу, учебный год проехал мимо, теперь отдохну, чужое во мне заглохнет, успокоится. И тут вдруг в середине дня позвонил Никита Виссарионович, наш проректор. Надо посидеть в приемной комиссии, сказал он. Выручай, голубчик, кроме тебя больше некому.

Я зачем-то согласился. Но потом, уже через час, когда мы с Олей обедали, вдруг ни с того ни с сего стал ныть, что меня все достали и мне срочно нужны таблетки, иначе я повешусь. Оля махнула рукой:

– Ладно, раз так – поезжай. Купи себе таблеток.

И еще добавила, чтобы я нигде не задерживался – вечером мы приглашены на день рождения к Обухову. Про день рождения Обухова я помнил. Даже успел купить подарок – DVD с фильмами Кулиджанова и бутылку коньяка. Быстро оделся и поехал в аптеку на Марата, которую мне посоветовал Станислав Георгиевич. В метро всю дорогу думал: слава богу, сейчас куплю таблетки, закинусь, и меня сразу отпустит.

В аптеке было душно. Кондиционер не работал. Пахло лекарствами и несвежей одеждой. Очередь, состоявшая из полумертвых стариков и старух, скорбно, как кладбищенская процессия, двигалась к одному-единственному окошку. Пожилая аптекарша с пергаментным лицом еле шевелилась. Покупатели тоже не торопились и как будто назло тянули время. По нескольку раз что-то уточняли, переспрашивали, путались в словах, просили принести то одно снадобье, то другое. Я стоял, разглядывал витаминные упаковки на витрине, седые неряшливые загривки, беспорядочно торчащие перед моим носом, слушал монотонное старческое бормотанье и от всего этого бесился.

Наконец, мои мучения были вознаграждены – я оказался возле заветного окошка с кассой и сунул туда рецепт. Прямо под самый нос аптекарше:

– Мне «Каликсту», пожалуйста. Две упаковки.

Аптекарша безо всякого выражения на лице взяла мою бумажку, сдвинула на носу очки немного вниз и начала молча читать, беззвучно шевеля бледными губами, будто творя отходную молитву. Потом поднялась, шумно отодвинула стул и, уставившись в рецепт, куда-то с ним заковыляла. Я почти возликовал – вот она, вожделенная цель! Сейчас прибудут спасительные таблетки, я их проглочу, и наступит долгожданная свобода. Ободренный этой приятной мыслью, я почувствовал, что уже становится немного легче, что меня уже отпустило, полез в рюкзак за кошельком, и тут меня сзади негромко окликнули:

– Молодой человек, это ваш рецепт?

Обернулся и увидел рядом даму средних лет, похожую на манекен. К ее белому халату был прикреплен бейджик, на котором крупными буквами значилось: «СОФРОНИЦКАЯ ЕВГЕНИЯ». В руке Софроницкая Евгения держала рецепт, выписанный Станиславом Георгиевичем.

– Его, его, – подтвердила появившаяся в окошке аптекарша и бесцеремонно ткнула в мою сторону пальцем.

Я замер, предчувствуя недоброе.

– Видите ли, – Софроницкая Евгения сделала шаг, встала ближе ко мне и поправила выбеленную челку. – Этот рецепт просрочен. Тут, смотрите внимательнее, стоит дата…

– Что значит «просрочен»?!! – вырвалось у меня. Внутренности вдруг сдавило ледяным страхом, и накатила паника. – Мне его выписали всего два месяца назад!

– Видите ли, – Софроницкая Евгения потопталась на месте. – Простите, как ваше имя-отчество?

– Жупиков, Василий Михайлович… – сказал я чужим, замороженным голосом.

– Видите ли, Василий Михайлович, – снова начала она с фальшивым сочувствием, – у нас по этим препаратам только что вышли новые правила. Слышите меня? Эти лекарства отпускаются лишь в течение одного месяца. А у вас…

– Как?..

– Но мы…

– Что – вы?! – я вдруг ожил и с бешенством тряхнул раскрытый рюкзак. – Вы хоть понимаете, для чего мне нужны эти препараты?!

В этот самый момент я понял, что остался один на белом свете, что мне никто не поможет, что меня, как червяка, хотят насадить на рыболовный крючок, хотят заставить мучиться отчаянием, извиваться, извиняться.

– Понимаю, очень хорошо понимаю, – доброжелательно кивнула Софроницкая Евгения. – Поэтому сама к вам сюда и вышла.

– Евгения Викторовна у нас начальник отдела, – скрипнула из-за окошка аптекарша.

Эта новость почему-то окончательно вывела меня из себя. В руках проснулась ярость, и они сами, не спрося моего согласия, швырнули рюкзак на пол:

– Что вообще за хрень тут у вас происходит?! Я что – кого-то тут обманываю?! Я что, по-вашему, торчок какой-нибудь, да?!

На секунду мне показалось, что я взмыл куда-то под потолок и оттуда за собой наблюдаю. Картина была так себе.

– Успокойтесь, пожалуйста… – Софроницкая Евгения осторожно прикоснулась к моему плечу рукой, в которой держала рецепт. – Препарат мы вам, конечно, выдадим. Успокойтесь… Но только одну упаковку, а рецепт заберем – так положено. Вам нужно будет потом…

– Что значит – заберете?!

– …съездить к вашему лечащему врачу, чтобы он вам выписал новый, – договорила свою мысль Софроницкая Евгения. – Согласны?

Ее спокойный, ровный голос понемногу возвращал меня в собственное тело и в собственные мысли. Стало легче, и ледяная хватка внутри ослабла. Я подобрал с пола рюкзак, попытался его застегнуть резким движением, но ничего не получилось. Молния, как назло, заела. Рюкзак нагло улыбался, насмехался надо мной, как и всё вокруг. Нужно было ответить этому всему ровно тем же, и я иронически поинтересовался:

– А что, уважаемая Софроницкая Евгения, у меня есть опция не согласиться и осуществить, так сказать, свободный выбор?

– Нет, – она холодно улыбнулась, – такой опции, как вы изволили выразиться, у вас нет.

– Тогда какого черта спрашиваете?

Молния, которую я тянул изо всех сил, стала наконец поддаваться. Софроницкая Евгения внимательно следила за моими движениями.

– Василий Михайлович, – она встряхнула рецептом. – Поймите же, у нас инструкции. Мы же вас понимаем.

– Знаете что? – я махнул рукой. – Идите к себе в кабинет и там понимайте.

Застегнул рюкзак, опустил на пол. Она сделала вид, что не расслышала. Протянула мимо меня рецепт аптекарше:

– Ольга Павловна, пробейте, пожалуйста, молодому человеку одну упаковку. Рецепт остается у нас.

– Ольга Павловна! – я повернулся к окошку. – Принесите еще презервативов, три пачки. Или мне их тоже – только одну положено?

Голос был по-прежнему чужим, но я специально говорил громко, театрально, чтобы все вокруг слышали.

Ольга Павловна тяжело поднялась со стула и смерила меня презрительным взглядом:

– Будь моя воля, я бы их вам вообще не продавала.

В ответ я зло рассмеялся:

– Хотите, чтобы у нас в стране психов прибавилось?

Через две минуты я уже шел по Кузнечному, и ко мне постепенно возвращалось прежнее воодушевленное настроение. Я чувствовал, что жизнь понемногу налаживается. И, подходя к рынку, даже вспомнил историю про русского эмигранта Бориса Вильде. Когда Вильде очередной раз нелегально переходил русско-эстонскую границу, его задержали чекисты. В протоколе задержания было указано, что «гражданин Вильде» имел с собой комплект сменного белья, электрический фонарик, раскладной нож и некий предмет, существо которого чекисты определили как «резервуар предохранительный, для половых органов».

На рынок решил не заходить. Обухов пригласил нас к шести часам, и опаздывать не хотелось.

Кажется, я не опаздываю. Скоро Солнечное, потом Белоостров, река Сестра и наша бывшая государственная граница. Я уже почти освоился в поезде и успокоился, будто вовремя принял таблетки. А я действительно принял их вчера вовремя, точно по расписанию. И поезд движется тоже – точно по расписанию. В мутном стекле неподвижно торчит мое размытое отражение, и по нему стремительно проносятся картинки, знакомые с детства. Сверху, там, где глаза тревожно глядят сквозь очки, равномерно взлетают и опускаются провода, закрепленные между серыми мелькающими столбами. Тощую гусиную шею перерезают металлические рельсы и колея между ними. Посредине, где костлявый нос и рот, сейчас болото с редкими островками кустарников, а за ним плотной зеленой стеной проезжает лес.

В противоположном окне, возле которого сидят игроки в карты, тянется ровная лента шоссе. Головы игроков немного заслоняют ее, но я все равно сквозь просвет вижу, как по шоссе едет фура и ей в хвост пристроились разноцветные машинки. Уже в следующем окне одна из них обгоняет фуру и, обогнав, тотчас же улепетывает вперед. Вон откуда-то сбоку выскочил мотоцикл, попетлял между машинами, скрылся за фурой, снова вынырнул, поддал газу и понесся дальше.

Ко всему, что сейчас за окном, я уже давно привык и теперь понял, что привык даже к своим попутчикам: к картежникам, к спящей тетке с двумя дырками на физиономии, к парню-эмбриону в наушниках, к паре позади меня, которая целуется с неприличными звуками, и к взъерошенному соседу напротив.

У каждого – свое место, свое предназначение, и мне в этом спектакле тоже нужно найти себе роль, назначить собственный чин. Ведь очень скоро, если всё пойдет как надо, всемогущий Зуев определит меня к общему прогрессивному делу.

Открываю книгу. Вот моя роль, вот мой чин – ловить чужое слово, порхающее трепетной бабочкой, нежно пеленать, как младенца, чтобы потом высосать из него всю кровь, пока оно не окоченеет. Начинаю читать. Строчки с печатными буквами сперва с непривычки скачут перед глазами, затем успокаиваются, отворяются, как раздвижные двери, и предъявляют сонную жизнь вагона второго класса. Вроде той, которая меня сейчас окружает. Было бы очень забавно. Человек едет в поезде и читает книгу про то, как человек едет в поезде и читает книгу. Форма содержательнее содержания. Хотя нет, тот, который в моей книге, как раз ничего не читает. Слишком глуп или же, напротив, слишком умен. Он распаковывает припасенный бутерброд, близоруко щурится на белые шелковые чулки холодной красавицы, а потом, насытившись бутербродом, безмятежно засыпает. В тексте вокруг его полумертвых ног – всё розовое в нежных складках. Или – нежное в розовых складках. Не разобрать. Автор наблюдает за героем, как врач; наблюдает за пассажирами вокруг героя, наблюдает зачем-то сам за собой, стуча при этом, как дятел, согласными и откликаясь в ответ долгими паровозными гласными, за окном – аккуратные немецкие поля, а впереди млеет в серой дымке столичный город, обещая карьеру, любовь и карточные трюки.

– Валет?! – раздается сбоку хриплый голос. – Вот, значит, как? А мы его – бабочкой!

Поворачиваю голову и вижу, как один из игроков поднимает двумя пальцами карту, не спеша, как в замедленной съемке (я даже успеваю заметить, что это червовая дама), и ловко шлепает ею. Двое парней напротив заливисто смеются.

– Бито! – резюмирует тот, что слева, и переворачивает карты.

Тетка с некрасивыми дырками выпрямляется, встряхивается, случайно задевает локтем парня-эмбриона, извиняется. Тот никак не реагирует и продолжает раскачиваться на своем месте.

– Валя, – раздается сзади нежный голос, – ты такой вообще классный.

Это говорит за моей спиной девушка. Валя-валет. Интересное совпадение. Раздается неприличный звук поцелуя. Интересно, это он ее поцеловал в знак благодарности или она его? Сосед с журналом вскидывает голову. Видимо, он почувствовал общее оживление. На испитом лице легкое недоумение.

– Чё, уже к Солнечному подъезжаем?

Я коротко киваю.

– Ладно, – он щелкает языком. – Сейчас торговля опять заявится. Бараны, блин. Жертвы капитализма. Я их гоняю.

– Да уж знаем, – говорю.

Сосед, видимо подбодренный моими словами, откладывает на скамейку карандаш и зачем-то начинает энергично листать журнал. Вдруг останавливается и застывает.

– О! Смотри! – он восхищенно стучит пальцами по странице. – Объявления о знакомствах. Хочешь, почитаю?

Я киваю и закрываю книгу, даже не заложив палец на нужной странице. Что толку читать про чужое сонное туловище в нежных и розовых складках, про эту дурацкую карточную историю? Понятно ведь, чем всё закончится. Ровно ничем. Дама и валет, даже если вместе, никогда не побьют короля.

– Слушай! – мужик энергично встряхивает журнал. – Дама средних лет, полного телосложения, ищет романтики. Парни!

Карточные игроки, к которым он обращается, как по команде поворачивают головы в нашу сторону.

– Я вон читаю. Баба, говорю, средних лет, полноватого телосложения, ищет романтики, – повторяет он. – Ишь ты… Романтики, сука, ищет. Перевожу на нормальный язык! Жирная дура ищет приключений на свою толстую задницу.

Парни откладывают карты и начинают тряско гоготать. Я тоже зачем-то гогочу вместе с ними.

– Так, – мужик, явно ободренный нашим смехом, ловким птичьим движением переворачивает страницу, – читаем дальше. Так, тут неинтересно. О, нашел! Интеллигентный мужчина за пятьдесят ищет волевую и решительную женщину для интимных встреч. Блин, интеллигентный мужчина за пятьдесят! Перевожу! Старый выпердок ищет стерву, чтобы она его хлестала плеткой!

Мы снова смеемся, теперь уже расслабленно.

– Валя! – неожиданно вскрикивает у меня за спиной девушка, похожая на Олю. Она обращается к своему парню. – Это ужас какой-то! Давай пересядем.

Боковым зрением я вижу, как она высвобождается из-под его руки.

– Да ладно, смешно же! – ухмыляется Валя.

– Смешно же! – недоуменно вторит ему мужик с журналом.

Оля номер два нетерпеливо встает, поправляет длинные волосы. Ее лицо непроницаемо, в больших подкрашенных глазах – ледяной холод и пустота. Я замечаю, что у нее, у этой Оли номер два, неплохая фигура. И одета со вкусом. Голубые джинсы. Белый тонкий свитер, плотно обтягивающий красивую талию. Уходит в конец вагона, эффектно покачивая бедрами. Валя-валет, немного помедлив, нехотя поднимается, стаскивает спортивную сумку с багажной полки и плетется вслед за ней. Из-за их спин тотчас же выныривает проворная контролерша.

– Готовим проездные документы! Пенсионные свидетельства предъявляем в раскрытом виде!

Мы дружно достаем билеты. Контролерша поочередно нас обходит, быстро проверяет билеты, задержавшись чуть дольше возле карточной троицы. Ее приход как будто подводит черту под общим весельем. Все замолкают и замыкаются. Игроки обращаются к картам, а взъерошенный мужчина берет карандаш и принимается за кроссворд. Я снова открываю книгу, хотя читать мне сейчас совершенно не хочется. Странно. Никогда бы не подумал, что эта девушка, Оля номер два, может так кричать. Надо теперь подумать, как вернуть Олю номер один. Ладно, черт с ней, это всё сейчас неважно. Потом как-нибудь. Сейчас нужно думать о другом, о том, как заарканить Зуева. И его американцев.

– Я не знала, что ты можешь так кричать… – тихо произнесла Оля.

После аптеки я никуда заходить не стал. Мы ведь собирались к Обухову – Оля сказала, он нас ждет к шести, так что покупай таблетки и сразу двигай домой. Ну вот я и двинул сразу домой, как она велела. Когда зашел в нашу парадную, сверил время: была четверть шестого. Еще подумал: очень хорошо, значит, успеваем. Оля, наверное, такси уже вызвала.

Отпер дверь и услышал ее голос, доносившийся из глубины квартиры. Скинул в коридоре кроссовки, заглянул в комнату. Оля сидела на неприбранной постели, поджав ноги, и разговаривала по телефону. Она была совершенно голая и как будто без ног, белый красивый обрубок античной статуи. Увидела меня, смутилась, поспешно сказала в трубку «пока, дорогой» – слишком уж поспешно, отметил я про себя, – бросила телефон на постель и накинула халат. Я спросил, кто звонил, – она спустила ноги на пол, сунула их в тапки, поднялась и объявила, что идет в душ.

Про такси я даже спрашивать не стал. Меня это всё ужасно взбесило, ее тон, ее голые посиделки на кровати, это ее «пока, дорогой». Оля ушла в ванную, а я устроился в кресле, подобрал пульт и включил телевизор. Решил успокоиться. Там показывали рекламу мужских носков фирмы «Уют». «Вы их достойны!» – сообщила с приторной улыбкой белогривая девица. Переключил канал и снова попал на рекламу. Теперь это были японские батарейки. Японские батарейки, объявили с экрана, работают долго. Очень долго. Охренеть как долго. Дольше всего, что живет на белом свете.

Я еще раз нажал пульт, потом еще раз – по всем каналам была одна реклама и больше ничего. Бешенство, проснувшееся во мне, никуда не уходило. Напротив, оно забралось в живот и оттуда разлетелось по всему организму. Сдерживаться было всё труднее. Но я старался. Еще подумал с отчаянием: странно всё это, полчаса назад принял таблетки, а они совершенно не действуют. Выключил телевизор, поднялся, прошелся взад-вперед по комнате, чтобы как-то успокоиться. Но успокоиться не получалось. То, что заползло в меня утром, шевелилось внутри и никак не унималось.

Решил – застелю постель. Вдруг поможет? Бросил подушки на кресло, потащил на себя одеяло. И тут на кровати увидел Олин телефон. Я почувствовал сильный укол ревности и понял, что прямо сейчас, сию секунду обязан выяснить, кто ей звонил. Взял телефон, поднес к глазам.

Но выяснить ничего не удалось. На дисплее высветился неизвестный номер – ни фамилии, ни имени, ничего. Просто цифры. Длинный ряд безымянных, неопознаваемых знаков. Из ванной, где сейчас мылась Оля, доносился монотонный звук льющейся воды. У меня перехватило дыхание. Одурачила! При этом особо даже не задумываясь. А я тут вышел дурак-дураком. Вроде умный-умный, а на самом деле – дурак. «Пока, дорогой». Сучка! В бешенстве швырнул телефон на кресло и продолжил застилать кровать – лишь бы только что-то делать.

Прошло, наверное, минуть десять. Я уже успел закончить с нашей кроватью и стал раздраженно думать, чем бы еще заняться. Но тут Оля наконец явилась из ванной как ни в чем не бывало. В белом халате и с полотенцем на голове. Она прошла в комнату, ловким движением сбросила полотенце на кровать. Потом взяла фен и уселась перед зеркалом сушить волосы. Как ни в чем не бывало. Фен шевелился в ее руке, глухо гудел, Оля что-то напевала, теребила голову пальцами, запуская их поглубже в волосы, и, судя по всему, никуда не торопилась.

– Нас вообще-то ждут, – напомнил я. Голос был как будто чужим.

– А? – переспросила она сквозь шум гудящего фена.

– Нас ждут, говорю!

(«Оглохла, что ли?!»)

– Ничего, подождут, – холодно отозвалась она.

Ссориться я не хотел. Решил уйти на кухню покурить. Ушел. Покурил. Когда вернулся, она закончила сушить волосы и принялась красить ногти. Я неподвижно встал у нее за спиной, скрестил руки и придал лицу скептическое выражение. Это на нее никак не подействовало. Оля не спешила. Наносила маленькой кисточкой лак на ногти, тщательно обводя лунки, и каждую подолгу разглядывала. На меня она совершенно не обращала внимания. Наконец, я не выдержал и решил все-таки о себе напомнить:

– Ты скоро?

– Таблетки купил? – Оля завинтила крышку на бутылочке с лаком, полуобернулась и помахала в воздухе правой, еще не просохшей рукой.

– Ты можешь побыстрее?

– Не будь занудой… – Оля энергично подула на пальцы. – Вроде высохли, да?

Я еще надеялся, что сейчас всё мигом решится – она встанет, быстро оденется, и мы помчимся в эти чертовы гости. Но, когда с ногтями было покончено, Оля открыла шкаф и, засучив рукава, начала перебирать свои блузки. Ее руки, голые и загорелые, двигались так ловко и так живо, что я невольно ими залюбовался. Кипевшее внутри раздражение на время утихло. Оля напоминала опытного картежника, хладнокровно тасующего привычную колоду. Блузки двигались то справа налево, то слева направо. Но всякий раз беспрекословно повиновались, сами шли по ее приказу, как прирученные, преданные собаки, и я ощутил зависть. Эти бескостные, мягкие разноцветные вещи были ее вещами, и больше ничьими. Моя же одежда, висевшая тут же, выглядела рядом совершенно неуместной, будто украденной из чужого гардероба. Она была заурядным знаком мужского отличия, безымянным номером в телефоне. Трикотажный мир нагло объявлял, что согласен меня терпеть, но по-настоящему никогда не примет.

– Может, какую-нибудь из этих надеть? – Оля выдернула из шкафа две блузки, белую и розовую. Бросила на постель. – А? Как думаешь?

– Что?

– Да вот, не знаю, какую выбрать… – Оля скинула тапки и забралась с ногами на постель.

– Давай уже скорее, – ко мне вернулось прежнее раздражение, причем с каким-то новым омерзительным оттенком.

– Вот эту, – она подняла вверх рукав белой блузки. – Эта вроде ничего. Только надо погладить.

– Что?! – я ушам своим не поверил. Она еще тут что-то гладить собралась?!

– Милый, притащи с кухни утюг, хорошо?

Этот утюг окончательно вывел меня из себя, и я взорвался. Какая-то ткань внутри порвалась с громким треском. Я изо всех сил пнул ногой кровать и заорал, что меня это всё достало, что я жду ее уже целый час, что я специально торопился и никуда не заходил. Я кричал всё громче и почему-то никак не мог остановиться. Оля отвернулась и, пока я бесновался, молча смотрела в окно. Когда я, наконец, справился с собой, она обернулась, мутно взглянула на меня и тихо произнесла:

– Я и не знала, что ты можешь так кричать…

– Уже к Белоострову подъезжаем, – комментирует взъерошенный мужик с журналом.

Отрываюсь от книги и поднимаю на него взгляд. Видимо, кроссворд ему уже надоел и душа жаждет эпических страстей. Может, закрыть глаза и сделать вид, что сплю? Нет, нельзя. Еще, чего доброго, усну и свою остановку пропущу. А разговаривать не хочется. И читать книгу с розовыми и нежными складками тоже не хочется. Надоела. Таково, вероятно, парадоксальное свойство всякого успокоительного, замечаю я себе, – надоедать.

Шоссе с разноцветными автомобилями, в которых сидят тузы и короли, уходит в сторону, потом и вовсе пропадает из виду. Лес постепенно отступает на задний план, и в окне распахивается свободный вид. Прежде тут, кажется, проходила линия Маннергейма. С дотами, дзотами и артиллерийскими батареями, караулившими незваных гостей. Форпост европейской цивилизации! Передовой рубеж обороны от буйных русских скифов. Полвека назад здесь грохнула война, да так, что земля, воздух и небо вздрогнули. Финны стояли насмерть, а мы перли вперед, сквозь них, вглубь перешейка, с каждым шагом медленнее и мучительнее. Потом всё разом угомонилось. Будто ничего и не было. Так, просто померещилось. Земля, воздух, небо, рассеченные божьим бичом. Наши солдаты, двигавшиеся эпическим рейдом сквозь пургу и ад…

Сюда, в Белоостров, я приезжал на дачу к одному писателю, показывал ему свой первый рассказ. Это было, кажется, ровно год назад, в июле. Писатель оказался моим ровесником, хоть и выглядел старше. Вероятно, потому, что был родом с Кавказа. Они там у себя стареют раньше нас. Писатель попросил свою жену принести нам чай и уселся в кресло читать. Старый советский торшер освещал желтым светом его лицо с левой стороны. Оно выглядело усталым. Я разместился за столом, на котором лежали упаковки таблеток, пил горячий чай мелкими глотками и терпеливо ждал, пока он прочтет. В комнате пахло лекарствами и почему-то приторными индийскими благовониями. За окном, на улице бегал ребенок и вопил во всю глотку. Он играл сам с собой в войну. Было слышно, как трещит мелкими электрическими очередями его игрушечный автомат.

– Яна, – позвал писатель жену. – Крикни Витеньке, чтобы он там не шумел. Скажи, дядя Герман сейчас работает, а потом выйдет и с ним поиграет.

Снаружи хлопнула входная дверь, послышался молодой женский голос, и вопли прекратились.

– Это соседский ребенок, – пояснил писатель добродушно и поднял на меня взгляд. – Детей вокруг нет, играть не с кем, вот он и бесится.

Я кивнул, выразив лицом понимание, и отпил чаю. Мне не терпелось узнать, что он все-таки думает о моем рассказе. Время тянулось невозможно долго. Наконец писатель вернул мне рукопись.

– Спасибо, я всё понял.

Он поднялся с кресла, держа в руке пустую чашку, и пересел к столу.

Я молча ждал, что он еще скажет.

– Вы не были на войне? – спросил он.

Этот неожиданный вопрос застал меня врасплох. При чем тут война? Я поправил очки на переносице и сказал, что нет, не был. За окном опять послышался детский голос и сердитое шиканье. Издалека донесся свист электрички.

– Очень жаль, – он тихо вздохнул. – Вот и я, представьте, тоже не был.

Представить это было несложно – писатель сутулился, имел явно лишний вес и не производил впечатления воина, даже бывшего.

– Для военных целей имеются специально обученные люди, – сухо сказал я. – Филологи, я думаю, там будут совершенно излишни.

– Не в том дело… – он поднялся, заложил руки за спину и прошелся по комнате. – Настоящий писатель должен хотя бы раз пережить то, что переживает мужчина на войне.

Он сделал еще несколько шагов взад-вперед. Потом сел к столу, посмотрел на меня ясным, полным мысли взглядом и тихо произнес:

– Понимаете, война с ее нечеловеческим ужасом отменяет всё. Отменяет всю вашу филологию, все художественные решения, метафоры, метонимии, эпитеты, знаки препинания. Она отменяет человека как такового, превращая его в ноль, в абсолютное ничто.

Я кивнул. Мол, конечно, понимаю и всё такое. Чего ж тут непонятного? Ноль – он и есть ноль.

– Этот путь, – продолжил он, – обязан пройти каждый человек, если он хочет стать писателем. Пережить ужас разрушения, достигнуть дна, а потом воскреснуть в новой оболочке. И, воскреснув, все время уже видеть потом внутри себя этот ноль. Чтобы всякий раз уметь умирать и возрождаться. А вот то, что из этого получается, и есть настоящая литература. Но путь войны труден, понимаете? И большинство его не проходит. Возвращаются с полдороги и потом всю жизнь кричат, какой ужас.

Он прервал свою речь, взял со стола упаковку таблеток, выдавил из нее белое колесико и отправил в рот. Брезгливо поморщился. Запивать пилюлю не стал. Видимо, мой рассказ ему не понравился и он решил высказать свое неудовольствие таким вот странным способом, философски и витиевато. Мне оставалось только пожать плечами.

– А мы в мирное время что, разве не воюем? Капитализм – это постоянная война всех против всех, только в мирное время и по закону.

– Воюем, воюем, – он сделал движение, чтобы подняться, но почему-то остался сидеть. – Только эта война не требует никаких жертв. Ни от меня, ни от вас. Мы ее ведем, сидя в ресторане, из зоны комфорта, из личности, которую мы бережем, из личности, которая сохраняет свои права, свои чувства, свои знания и которая всеми силами сопротивляется своему обращению в ноль. И ваш рассказ оттуда же. Он… как бы вам сказать… в общем, вы меня извините, лживый…

Это было сюрпризом. Я пожал плечами и сказал, что писал искренне.

– Оттого ваш рассказ и лжив, что писали вы его, как сами говорите, искренне. Тут должна быть искренность не личная, не человеческая, а, как бы это лучше выразиться… даже не знаю… нечеловеческая, что ли… Чтоб рассказ сочинялся сам собой, понимаете, а вы, обращенный в ноль, сидели где-то сбоку и помогали ему сочиняться. Иначе получится какая-то полулитература.

Герман заговорил про гуманитарную науку, про нарративы, про ритуалы, про то, что научные поиски происходят ровно так же и настоящие ученые забывают о собственной личности, но его слова почему-то шли в мою голову какой-то тернистой дорогой и никак не могли дойти. Пришлось его перебить:

– Так вы, значит, считаете, что рассказ не надо печатать?

– Нет, почему же? – он развел руками. – Рассказ хороший. Вполне, как говорится, публикабельный. Пошлите его куда-нибудь, в «Меридиан», например. Хотите, я сам пошлю?

Я уже, разумеется, не хотел, но машинально кивнул. Мы еще немного поговорили о литературе, об истории, о современных авторах, и я откланялся. Писатель меня не задерживал.

Такси ехало быстро, почти не задерживаясь на перекрестках. Мы с Олей молчали. Сели вместе на заднее сиденье, но каждый смотрел в свое окно. Между нами лежал пакет с подарком для Обухова. Я хотел было заговорить, но вспомнил, как она меня разозлила этими своими ногтями, блузками, утюгом, и передумал. Когда машина проскользнула под железнодорожным мостом, Оля достала свой телефон, включила экран, и я почувствовал себя так, словно проехал свою остановку. Так бывает. Сидишь в свободном летнем пиджаке, задумался о чем-то, а вокруг потянулись незнакомые здания, замелькали чужие боковые улицы, и теперь, когда ты очнулся, вынырнул из мыслей, надо срочно выходить, иначе тебя увезут еще дальше, откуда будет уже не выбраться.

– Ребята, вы местные? – подал голос шофер, когда мы ехали по проспекту Науки.

– Местные, местные… – недовольно отозвалась Оля.

– Понял, – засмеялся шофер, – мы не в настроении. Вопросов больше не имею.

Дверь открыл сам Обухов. Он был в розовой рубашке и черных джинсах. Увидев нас, обрадовался и распахнул объятия:

– Ребята! Мои дорогие!

Он поцеловал Олю, потом пожал руку мне и сердечно приобнял нас обоих. Я заметил, что Обухов небрит. Его слегка обвисшие щеки покрывала трехдневная щетина.

В коридоре неприятно пахло свежим лаком и старой ношеной одеждой. К этим запахам примешивался тянувшийся с кухни запах жареной курицы. Я вручил Обухову коньяк, диск с фильмами Кулиджанова и поздравил с днем рождения. Хотел сделать это торжественно, но почему-то запутался в словах, вышло очень неловко. Оля слегка поморщилась, однако Обухов, судя по всему, остался доволен. Из-под наших ног метнулась кошка угольного цвета, Обухов весело щелкнул ей вслед языком, потом добродушно кивнул и еще раз меня приобнял:

– Ну-с, дорогие мои, а теперь, как говорится, мыть руки и за стол! Обувь, наверное, снимать не надо.

Я пропустил Олю вперед, как положено. Она в ответ усмехнулась и поблагодарила меня с преувеличенной вежливостью.

– Что-то не так? – осторожно спросил Обухов. – Ну, не ссорьтесь, ребята.

– Всё так, Николай Петрович, – громко доложила Оля. – Всё хорошо. Лучше некуда.

За стол мы сели раздельно. Оля протиснулась на свободный стул между пожилой женщиной с желтым, увядшим лицом и толстым Мишей Капитоновым, покорителем Тавриды, как его здесь называли. Капитонов был одет в синий засаленный пиджак, видавший виды. На правом рукаве белела крупная майонезная клякса. Мне досталось место на противоположном конце стола, возле бородатого верзилы первобытного вида, тоже археолога, как я скоро выяснил.

День рождения был в самом разгаре, и между гостями шел оживленный разговор. Народу было много. В основном бывшие аспиранты Обухова и коллеги по кафедре, по той самой кафедре, куда меня не взяли. Еще пришли какие-то две толстенькие студентки, похожие на веселых хрюшек. Их я видел впервые. Они все время шептались между собой и громко хихикали, как дуры.

Я сразу почувствовал себя неуютно. Украдкой посматривал на Олю, стараясь поймать ее взгляд, но она все время болтала с Капитоновым и даже не глядела в мою сторону. Подумал, это она назло так делает, и, чтобы занять голову, принялся разглядывать комнату.

Последний раз я здесь был десять лет назад, когда мы с Троекуровым привезли Обухову дипломные работы. Он нас пригласил зайти и угостил кофе. С тех пор много воды утекло. Я заметил, что комната почти не изменилась, но сделалась неопрятной. Плафоны на люстре выглядели мутными от пыли. Желтые обои в нескольких местах вспучились. Книги на стеллажах были распиханы как попало. Подоконник казался навечно погребенным под бумагами. Мне вдруг пришло в голову, что неряшливость внешняя, возможно, свидетельствует о неряшливости внутренней. Но как следует взвесить эту мысль я не успел, потому что за столом произошло общее оживление и один за другим посыпались тосты в честь Обухова. Первым взял слово, как полагается, любимый ученик, Капитонов, за ним – женщина с желтым лицом, сидевшая справа от Оли, потом пожилой курносый профессор. Они произносили слова со всей торжественностью, при полной тишине, вдохновенно и искренне. Назвали Обухова большим ученым, основателем школы, великим учителем и воспитателем. Курносый профессор, когда все в очередной раз выпили, добавил, что Обухов являет собой образец порядочности, человеческой безупречности, скромности, и даже прослезился. Обухов иногда сокрушенно качал головой, иногда посмеивался, деликатно кашляя в кулак, но было видно, что ему нравится эта возня вокруг него, все эти восторженные речи, перемешанные со слезами умиления, сами эти слезы, свидетельствовавшие о неподдельной искренности и восхищении, нравится даже то, что не было и не могло быть вслух произнесено, но всячески подразумевалось.

Мы, сидя за столом, кивали, потому что знали – Обухов был именно таким, безо всяких преувеличений. Великим ученым, великим учителем и глубоко порядочным человеком с безупречной репутацией. Мы даже понимали, что и то, и другое, и третье давалось ему как будто без усилий, как дыхание.

Я поднимал свой бокал вместе со всеми, хоть и не пил (тетрациклический антидепрессант!), соглашался с тем, что говорят, и, соглашаясь, многозначительно кивал. Но в какой-то момент во мне проснулось странное желание – увидеть в Обухове какой-нибудь изъян. Что-то вроде некрасивого родимого пятна на его щеке, только внутри. И увидеть его назло им всем: Оле, Капитонову, курносому профессору, этой старой дуре с желтым лицом. Великий воспитатель! – подумал я злобно. Он просто ловко расставил свои сети, поймал меня в них, приручил, как приручают собаку, а потом, как собаку же, и выгнал. Дескать, я слишком был ему предан. И ведь ничего не возразишь. Человек рожден свободным, никто не вправе…

Мне почему-то отчаянно захотелось прямо сейчас, посреди этих славословий, преподнести им всем на подносе кусок свежепахнущего дерьма, какой-нибудь анекдот, правдивый и грязный, так, чтобы человеческая правда, которая так нагло торжествовала, заткнулась и умолкла раз и навсегда.

Кто-то уронил нож, он упал на пол со звоном, громко мяукнула под столом кошка, и я тут же устыдился собственных мыслей. Решил, надо загладить вину и заговорить наравне со всеми. Профилактически прокашлялся и громко спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, придет ли сегодня Дима Троекуров. Ответом мне было общее молчание. Гости смутились и какое-то время сидели с напряженными лицами. Видимо, я чего-то не знал и произнес глупость.

Когда общий разговор за столом понемногу возобновился, курносый профессор, тот самый, что поднял тост за порядочность и безупречность Обухова, стал сердито ругать недавнюю книгу по истории. Ее автором был некто Зуев. Капитонов, который тоже, по-видимому, успел ее прочитать, хмуро поддакивал и поглаживал свой выпирающий живот.

– Нет, вы подумайте! – курносый профессор так горячился, что у него изо рта вылетали слюни. – Этот, с позволения сказать, исследователь заявляет, что не признает никаких исторических фактов! Представляете?! Дескать, историк никогда не бывает объективным и только создает языковые конструкции. И, по его словам, выходит, что надо заменить историю лингвистикой и изучать не факты, а эти самые конструкции.

Девицы-хрюшки, сидевшие напротив профессора, дружно прыснули со смеху.

– Ничего смешного тут нет! Это ведь черт-те что, какая-то идиотская полунаука у него получается! – Он бросил перед собой на стол вилку и повернулся к Обухову. – А вы как считаете, Николай Петрович?

«Это самый настоящий гуманитарный троглодит, – подумал я. – Надо бы ему как следует врезать».

– Знаете что, Леонид Сергеевич, – Обухов осторожно поставил на стол локти и хрустнул пальцами. Его вялые небритые щеки слегка всколыхнулись. – Тут, по-моему, все-таки есть здравая мысль, и, между прочим, представители школы «Анналов», которую вы так цените, наш привычный наивный реализм категорически отвергают. Да и с точки зрения христианской морали тут, извините, есть проблемы. Я совсем недавно прочитал современный исторический роман про вымышленный остров, что-то вроде аллегории в виде стилизованной хроники. Там много про христианскую жертвенность, про оправдание человеческой истории, много про чего еще. В общем, не суть. Так вот, Леонид Сергеевич, в этом романе рассказчик очень точно подмечает, что историк, особенно нынешний, всегда описывает события не сверху, а вроде как сбоку. Понимаете?

Пока Обухов говорил, шум за столом смолк. Все взгляды теперь были обращены к нему.

– Ну так давайте начнем их сверху описывать! – курносый Леонид Сергеевич весело хлопнул ладонью по столу. – В чем проблема-то, я не понимаю?

– Нет, милый мой Леонид Сергеевич, – голос Обухова звучал мягко и сочувственно. – Сверху ни у вас, ни у меня теперь уже не получится.

– Почему не получится? Всегда ведь получалось. – Леонид Сергеевич нахмурился, легонько толкнул ладонью Капитонова и показал ему что-то на столе. Капитонов приподнялся и, придерживая живот, потянулся к бутылке с вином. Обухов расцепил пальцы и убрал локти со стола. Его лицо светилось добродушием.

– Потому, Леонид Сергеевич, что историк не вместилище абсолютного разума, не Господь Бог. Он, представьте себе, обычный человек, состоящий из жидкости, мягких тканей, вялых мышц и хрупких костей. Он сам является частью истории, он ею захвачен, и максимум, что он может, это встать сбоку и наблюдать. Так что, дорогой Леонид Сергеевич, задача изучать языковые конструкции вполне достойна, и мысль эта, кстати, не такая уж новая. Другое дело – не нужно впадать в панику. Есть факты, существующие сами по себе. Археологи, – он показал глазами на Капитонова, – скорее всего, со мной согласятся.

Капитонов важно кивнул и шепнул что-то на ухо Леониду Сергеевичу. Тут я не выдержал и сказал, что фактов самих по себе не бывает. Вот запыленный лук какого-нибудь Одиссея, развивал я свою мысль. О нем говорят из современности, применяя стиль нынешней науки. И он автоматически делается образом, знаком, конструктом современного сознания и современной языковой игры. Стало быть, – я посмотрел в глаза Обухову, – наука в первую очередь просто обязана заняться своим стилем и своими правилами и должна выяснить, как она такие знаки конструирует.

Обухов в ответ скептически покачал головой и принялся за еду. За столом снова воцарилось неловкое молчание – моя речь явно не имела успеха. Нужно было как-то выпутаться, попробовать нащупать компромисс, я поправил пиджак и начал снова:

– Тут, как мне кажется…

– Дорогой Николай Петрович! – Оля поднялась с бокалом в руке, прервав меня на полуслове. – Я хочу выпить за вас и рассказать, какую важную роль вы сыграли в моей жизни.

Гости отложили приборы. Теперь всё внимание было обращено к Оле, точнее, к ее большим красивым глазам. И она начала рассказывать.

– Я лично сначала, как вы знаете, поступила на филологический. Думала, буду английской литературой заниматься, изучать мистику Блейка. Очень ждала, когда начнутся занятия. А нас развели по аудиториям и давай учить фонетике: зы – сы, зы – сы, зы – сы. Мы целый месяц держали перед собой зеркальца, растягивали губы и повторяли: зы – сы, зы – сы. Как собаки на дрессировке. Думала – с ума сойду. Или повешусь.

Все громко захохотали. Видимо, это прозвучало очень смешно: «зы – сы».

– А потом, – продолжила Оля, – подруга взяла меня за ручку и привела к вам на лекцию, Николай Петрович. И всё! Я с первых же минут поплыла. Через неделю забрала документы и перепоступила к вам. И, знаете, ни разу не пожалела. Спасибо вам, Николай Петрович!

Общество за столом радостно зашумело. Чокнулись бокалами, выпили. Я пить не стал. Даже не стал делать вид, что пью. Этот ее тост был явным выпадом против меня.

Я навалил себе в тарелку салат из ближайшей миски и принялся в нем ковыряться. Лишь бы что-то делать. Есть мне совершенно не хотелось.

Время тянулось невыносимо долго. За столом мусолили какие-то кафедральные сплетни про студентов, про начальство, по второму, по третьему кругу. Девицы-хрюшки громко хихикали. Курносый Леонид Сергеевич снова завел прежний разговор о книге, которая его разозлила. Я его не слушал. Молча ковырялся в салате и жалел себя, такого одинокого, непонятого, неуслышанного, преданного всеми, даже любимой женщиной. Несколько раз выходил покурить на лестницу.

Бородатый верзила-археолог в какой-то момент достал гитару, которую принес с собой, настроил ее и, закатав рукава своего черного свитера, принялся бренчать, мурлыкая себе под нос, потом вдруг громко загорланил песню. Сначала одну, потом вторую, третью. Песни были старые, туристические, но все, кроме меня, ему с удовольствием подпевали. Даже Обухов.

В перерыве между песнями Капитонов рассказал, что неудачно съездил в экспедицию – ничего толком не откопал. Вдобавок молодые археологи, на которых он очень рассчитывал, оказались ленивыми – целыми днями сидели в раскопе и пили водку. Когда он закончил, бородатый верзила-археолог ударил по струнам и громко спел:

Он бренькнул еще несколько раз и подмигнул Капитонову, сделав многозначительное движение подбородком в сторону Оли. Все засмеялись. Это было уже слишком. Я вышел еще раз на лестницу покурить, вернулся и, не садясь за стол, позвал Олю:

– Нам пора…

Оля в ответ кокетливо повела плечами – я не помнил у нее такого жеста:

– Дорогой, поезжай один. Я лично еще посижу. Приеду попозже, ладно? Если что, меня Миша проводит.

Капитонов неловко поднялся со своего места, втянул живот и поклонился. Молча, с издевательской серьезностью. Но мне было не впервой.

– Смотри у меня, Индиана Джонс, – я шутливо погрозил ему пальцем. – Головой отвечаешь.

Затем церемонно кивнул всему обществу, сказал Обухову «до свиданья» и откланялся.

Дома я сразу же лег в постель, но никак не мог уснуть. Ворочался, несколько раз поднимался и ходил на кухню курить. Снова ложился, потом снова вставал, подолгу стоял у окна, вглядываясь в ночную темноту. Оля приехала только под утро. Когда она вошла, я сделал вид, что сплю.

Может, поспать? Набраться сил перед разговором с Зуевым? За окном поезда громыхнул железнодорожный мост, и теперь снова стало тихо – слышен лишь ритмичный стук колес. В вагоне тоже тихо: пассажиры поменялись. Мальчик-эмбрион, взъерошенный мужик и ласкающаяся у дверей парочка остались на своих местах. А женщины с дырками на лице уже нет. Карточные игроки тоже вышли, забрав свой чемодан. На их месте обосновалось почтенное семейство: папа и мама, оба белесые, старообразно одетые, и с ними мальчик лет пяти, точная копия папы. У мальчика в руке – паровозик Томас из английского мультфильма. Пластиковая синяя коробка с трубой, колесами и глупой человеческой мордой. Мальчик елозит своей игрушкой по сиденью, потом по спинке скамейки, паровозик дергается и заезжает к папе на плечо. Тот с раздражением отмахивается, как от назойливой мухи. Мне приходит в голову, что паровозику Томасу, придуманному священником-англиканцем, не полагается ездить просто так, ради развлечения. Он всегда при деле, на работе, всегда возит грузы, чтобы обрадовать толстого инспектора и выполнить земную миссию, возложенную провидением. И тут ни в коем случае нельзя опаздывать, особенно ежели ты англичанин или, чего доброго, американец. Нужно следовать четко по расписанию.

Хорошо бы, думаю я, написать статью и сравнить этого английского Томаса с нашим отечественным паровозиком из Ромашкова. Наш паровозик живет совсем по-другому. Он обращен не к земле, а к небу. Он – мечтатель, романтик и потому всякий раз опаздывает. Извиняется дурацким детским голоском, говорит, что больше не будет, и опять опаздывает. Тут весной запахло – надо понюхать подснежники, попрыгать вокруг них зайцем. Тут лето – надо остановиться, поплясать, попеть. Тут вдруг закат, и хочется восторженно замереть и потаращиться вслед уходящему солнцу.

Нет, мои дорогие. Если уж я решил на них работать, то должен во что бы то ни стало сделаться таким, как Томас. Тут не восторженное Ромашково, тут лежбище, любовь с интересом, великий британский остров.

– Уважаемые пассажиры! Разрешите пожелать вам доброго пути и предложить вашему вниманию недорогие авторучки! – в проходе стоит очередной представитель транспортной торговли, толстый коротыш неопределенного возраста.

– Дерьмо твои авторучки! – громко откликается взъерошенный мужик. – Вали отсюда!

Я смеюсь, хотя теперь это уже совсем не смешно. Мама белесого мальчика, того, что с паровозиком, в испуге подносит ко рту ладонь.

– Гражданин! – строго говорит ее муж, поворачиваясь к взъерошенному. – Не надо выражаться. Тут, извиняюсь, дети.

Взъерошенный мужик молча кладет левую руку на сердце и церемонно кланяется семейству, мол, прощения просим.

– Платформа Белоостров! – объявляют по громкой связи.

Парень-эмбрион вытаскивает из ушей наушники, затем внезапно срывается со своего места. Но, поравнявшись с нами, почему-то останавливается. На лице – смущение.

– Что, парень? Не твоя остановка? – весело спрашивает взъерошенный.

В вагон заходят свежие пассажиры. Платформа начинает медленно ползти навстречу. Проплывает скамейка, надпись «Белоостров», старушка с тележкой, и я замечаю Валю-валета, который так нежно тискался с девушкой, похожей на Олю. Стоя на платформе, он улыбается и машет ей на прощание рукой.

В тот день я случайно пропустил свою остановку. Сидел в трамвае, думал, как у нас с Олей всё плохо, и пропустил. За час до этого я приехал к Казанскому собору, где она подрабатывала матушкой-императрицей. Думал, сделаю сюрприз, помиримся, сходим куда-нибудь, как в старые-добрые. Но ее там не оказалось. Я трижды обошел крошечный садик с фонтаном и длинными белыми скамейками, постоял минут десять, покурил. Потом позвонил ей – ответа не было. Господень храм, ловкий крестовик-паук, распластавшийся возле проспекта, смеялся мне в лицо. Я еще раз набрал ее номер – безрезультатно, – махнул рукой и потащился домой.

После дня рождения Обухова наши отношения вконец разладились, вывалились из рук. Оля целыми днями где-то пропадала. Говорила, надо работать, сейчас самый сезон, очень много туристов. Уезжала рано утром, возвращалась поздно и сразу же ложилась в постель с усталым и недовольным видом, давая понять, что никаких плотских утех сегодня не будет. Ладно, говорил я себе, обойдемся, не впервой. На все расспросы, как прошел день, с кем виделась, Оля реагировала с презрительной насмешкой. Я сперва разговаривал с ней серьезно, но скоро заразился ее манерой и стал отвечать тем же. Я понимал, что долго так продолжаться не может, что надо поскорее вернуться туда, откуда мы начали, к той нашей встрече у Казанского собора. И сделал попытку. Но ничего, как видите, не вышло. Она не пришла.

И вот, сидя в трамвае, крепко опутанный разными мыслями, я пропустил свою остановку. Вышел на следующей, стал переходить улицу и чуть не угодил под машину. Она истерично просигналила, вильнула в сторону, остановилась у тротуара. Из окна высунулся водитель и принялся выкрикивать в мой адрес проклятия. Я повернулся спиной, достал сигареты, закурил и двинулся в сторону дома. Если идти дворами – то там минут десять. Может, думал я, шагая по тротуару, ничего страшного? Может, она просто уехала раньше, а потом не услышала моего звонка? Кто-то попросил у меня сигарету – я даже не остановился. Свернул за ближайший дом, прошел наискось первый дворик, вышел во второй.

И тут я их увидел. Они стояли возле скамеек и курили. Оля и Капитонов. В животе у меня сжалось, будто кто-то залез туда холодной рукой и сдавил внутренности. Сердце ухнуло, как филин, ноги сделались ватными. Я замер на месте. Первая мысль была взять себя в руки, подойти, поздороваться как ни в чем не бывало, мол, рад вас, ребята, видеть, какими судьбами. Но у меня не хватило духу. Ноги не слушались. Решил, лучше спрячусь куда-нибудь, полюбуюсь, чем у них дело кончится. Оля и Капитонов меня не замечали. Стояли возле скамейки, курили и разговаривали – я даже различал их голоса, но слов разобрать не мог. Осторожно, чтобы они не заметили, обогнул двор и спрятался за кустами сирени, которые громоздились под окнами дома. Присел на корточки и стал наблюдать.

Буханье в груди то уходило, то возвращалось, дышалось с трудом. Тяжелый запах сирени неприятно забил ноздри. Я почувствовал, что на лбу выступил пот. С моего наблюдательного пункта Олю и Капитонова было видно очень хорошо. Судя по всему, они вели серьезный разговор. Капитонов правой ладонью рубил воздух. От этих резких движений зеленый свитер на его животе ходил ходуном. Оля что-то ему отвечала, но больше слушала. Причем так внимательно, что забывала курить. Несколько раз подносила ко рту руку с сигаретой, но, передумав, опускала ее вниз. Она была очень красива в новой серой блузке, в белых обтягивающих джинсах. Я словно впервые ее увидел…

Справа раздался шорох, из-под лопухов вылез большой рыжий кот.

– Брысь! – злобно шикнул я на него, но кот доверчиво потянулся к моим джинсам, осторожно обнюхал их и коротко мяукнул.

Стук в груди почему-то сразу прекратился. Мой мозг словно остановил свою работу, сознание исчезло, и что-то произошло с моим зрением. Мир вокруг сделался невероятно ярким, внятным, воплощенным. Горящие огнем верхние окна, черные стволы могучих лип, стоящая вся в пене сирень, Оля в белоснежных джинсах, тонконогий паучок, ползущий рядом со мной по ветке, – всё собралось в какой-то древний, непостижимый иероглиф. Потом я увидел себя, словно откуда-то сверху, с пятого этажа, сгорбленного карлика, прячущегося в кустах. Вокруг кипела жизнь, не имевшая никакого отношения ко мне, жизнь, в которой я не участвовал. Прежде я считал, что это невозможно – посмотреть на мир без самого себя в центре, но в тот момент, за кустами, именно так и произошло.

Нет, я там был, всё замечал: и песочницу, выкрашенную в ядовитый оранжевый цвет, и зеленую жирную гусеницу, свернувшуюся на земле у моих ног, и комара, подлетевшего ко мне с пронзительным писком, – но почему-то сделался сам для себя неважным, обычным предметом среди других предметов. Это чувство было не обидным, даже приятным, и мне хотелось, чтобы оно длилось вечно, но тут откуда-то сбоку я услышал голос:

– Пашка, у нас тут маньяк объявился! Смотри, подглядывает, сука, как девчонки писают.

Я очнулся. Рыжий кот испуганно шмыгнул в кусты. Голос был мужским и грубым. Я приподнялся посмотреть, где же этот маньяк, – колени отозвались легким хрустом, – еще подумал, как всё некстати, – и увидел рядом двух здоровенных парней. Один был в красной футболке, другой – в синей спецовке. Оба внимательно на меня смотрели. И тут я понял, что, кроме меня, вокруг никого нет и что маньяк – это я, собственной персоной. Неподалеку в кустах возились маленькие девочки – почему я их не увидел раньше?

Сердце снова громко стукнуло, по рукам и ногам прокатился озноб. Я развернулся и побежал под окнами вдоль стены дома. От Оли и Капитонова меня скрывали пышные кусты сирени.

– Стоять, сука! – услышал я за спиной, но оборачиваться не стал, а помчался вперед еще быстрее. Ветки цеплялись за мою одежду. Сердце билось так сильно, словно хотело выпрыгнуть наружу.

– Я тебя запомнил, слышь?! – донеслось сзади, и я с облегчением понял, что догонять меня никто не собирается. Тем не менее, выскочив в соседний двор, я не стал останавливаться и, пробежав его наискосок, бросился через подворотню на улицу. Там можно было легко затеряться среди прохожих. На улице я остановился и перевел дыхание. Мимо проходили люди, текли сплошным потоком легковые и грузовые машины, спешили по своим маршрутам грохочущие трамваи. Ко мне подбежала тощая бродячая собака желтого окраса, обнюхала ботинки, потом брюки и, фыркнув, потрусила дальше, вспугнув прогуливавшегося рядом жирного сизого голубя. Сердце успокоилось, в голове немного прояснилось, и всё случившееся во дворе вдруг показалось смешным и нелепым. Похожим на дурацкий мелодраматический сериал, в котором я запутался, как муха в паутине. Я вспомнил лицо Оли, движения крупных рук Капитонова и подумал: раз так – бог с ними, пусть будут счастливы.

Подъехал трамвай, я сел в него и через десять минут вылез у своего дома. Когда вернулась Оля, я ее ни о чем спрашивать не стал. Заговорил о пустяках и как бы между прочим предложил поехать на три дня на дачу, в Комарово. Думал, она откажется. К моему удивлению, она согласилась – сказала, возьмет пару выходных. Видимо, Оля решила тогда дать мне последний шанс. На следующий день мы с утра собрались и отправились в Комарово. Сидя в электричке, я думал, как мне быть, и решил, что не буду принимать от нее одолжений. Через два дня случилась та самая сцена в магазине, и Оля от меня ушла.

Первая треть пути, слава богу, позади. Ушла, оставив в памяти бесконечно тянущийся лес, дачные участки и серые платформы. Она обычно в электричках тянется долго. Зато две остальные, это я знаю наверняка, пролетят незаметно, безо всяких романных подробностей. Лишь бы только поскорее. Мне уже надоело разглядывать эти раздвижные двери, оранжевые скамейки, лампы, петли, окна, мелькающие за окнами автомобили. Главное – чтобы поезд по дороге не застрял. Опоздаю – и никто меня ждать не будет, ни загадочный Зуев, ни американцы. Скажут, раз вовремя не явился, значит, работа ему не сильно-то и нужна. А мне она нужна… Еще как нужна. Хватит, набаловался, повкалывал на родную страну за копейки.

Пока всё вроде бы идет по плану. Нет, на всякий случай надо свериться с расписанием. Нагибаюсь к рюкзаку и выуживаю расписание поездов, маленькую брошюру величиной с ладонь, с зеленой электричкой на обложке.

Расписание никогда не обманывает. Схема железнодорожных маршрутов, которую я сейчас разглядываю, немного напоминает паутину. Тут, замечаю я себе злорадно, мир таков, каков он есть на самом деле. Плоский, схематичный, сведенный к простым обозначениям. Поселки с огородами – жирные кружки, соединенные прямыми линиями. Листаю страницы. Одна, вторая, третья. Вот она, моя выборгская линия. Туда – оттуда. Мне нужно «оттуда». Нашел. Вроде всё хорошо, мы движемся по расписанию:

Белоостров – 8:48

Дибуны – 9:53

Песочная – 9:55

Левашово – 9:59

Парголово – 10:03

Шувалово – 10:08

Озерки – 10:09

Удельная – 10:12

Тут всё как оно должно быть, ничего лишнего. Внутри меня сейчас тоже ничего лишнего, как в расписании. Только одно-единственное желание – поскорее попасть на собеседование. Остальные чувства высохли. Еще раз пробегаю глазами цифры и названия. Математика. Время сведено к пустым промежуткам между цифрами. Пространство – к названиям, таким скучным, что в самом их чередовании угадывается угасание жизни. «Белоостров» солиден и громок, «Дибуны» еще звучат возбужденно, но тут же рассыпаются в «Песочную», вялую, утекающую сквозь пальцы. За ней валят пустыми балаболящими слогами «Левашово», «Парголово», «Шувалово». И перед самым финалом – сюсюкающие «Озерки», совершенно ненужные, как маленький ребенок, который на платформе путается под ногами.

– Я вам не помешаю?

Возле нашей скамейки крупный плотный мужчина в серой тройке, с портфелем.

– Не помешаешь, – взъерошенный указывает журналом на свободное место рядом и придвигается к окну.

Я, в свою очередь, коротко киваю, мол, можно, в принципе, и ко мне, прячу расписание в рюкзак и беру в руки книгу. Новый попутчик усаживается напротив, ставит портфель между собой и взъерошенным, потом выпрямляется вдоль спинки и начинает осматриваться. Странный тип… Таких в электричке редко встретишь. Строгий костюм, дорогой галстук, портфель тоже, наверное, дорогой, явно из натуральной кожи.

Во мне почему-то просыпается к нему интерес: полноватое холеное лицо, немного обветренное, как бывает у прибалтов. Высокий лоб, тонкий, заостренный стрелой нос. На голове аккуратный ежик, напоминающий щетку. Крепкий квадратный подбородок с небольшой ямочкой. Смотрит вокруг себя доброжелательно, но при этом твердо, сужая по-волчьи глаза, как человек, несомненно, знакомый с жизнью. Скорее всего, менеджер в какой-нибудь строительной компании. Наверное, едет на работу, в собственный офис. Небось с утра машина не завелась, и вот приходится добираться на электричке, вместе с быдлом. Такие, как этот, похоже, даже не знают, где билеты-то продаются. Хотя, с другой стороны, мог бы вызвать такси, зарплата ведь позволяет.

Вспыхнувшее на короткое время любопытство пропадает, и тут я замечаю, что «менеджер» тоже рассматривает меня с интересом, причем не украдкой, как принято в общественном транспорте, а открыто и довольно бесцеремонно. Поймав мой ответный взгляд, хищно щурится и, улыбнувшись одними губами, кивает на книгу в моих руках:

– Вам он нравится?

Это, наверное, про автора. Делаю неопределенный жест рукой, который можно истолковать как угодно. Мне сейчас вообще-то не до разговоров. Надо собраться, обдумать хорошенько, что я буду говорить на собеседовании.

– Мне он тоже не нравится, – в голосе «менеджера» сожаление. – Динамики у него не хватает, дионисийства, что ли. Сплошные декорации. А так – конечно, классик, чего уж тут?

Ну вот, думаю. Еще один желающий поговорить объявился. И к тому же «с мнением». Сейчас мне, дураку, начнет лекцию по литературе читать.

– В вашей молодости, – я делаю эффектную паузу, – у нас его вообще-то не печатали.

– Печатали и перепечатывали, – невозмутимо парирует «менеджер» и, широко улыбнувшись, обнажает мелкие зубы. – Только на пишущей машинке. Самиздат. Забыли?

Молча киваю в знак согласия – нет, не забыл. Удивительное дело: сам он весь такой прибалтийски-холодный, холеный, одет костюмно, галстучно, официально, и вдруг ни с того ни с сего – самиздат.

– Помню я эти распечатки, – «менеджер» прикрывает ладонью рот, чтобы подавить зевок. – Их привозили ровно на сутки. Сидишь, читаешь ночь напролет – утром надо отдавать обратно. И ведь читали, представляете, притом внимательно читали, не пропускали ни строчки. А сейчас, сами видите, всё есть, всё под рукой – и никому ничего не нужно. Остыла наша жизнь, заплесневела.

– Вы что, по СССР соскучились?

– Нет, не соскучился, – в его голосе появляется неожиданная решимость. – Нисколько. Особенно по брежневскому маразму. А вы…

Договорить он не успевает – в нашу беседу вмешивается взъерошенный мужик с кроссвордом:

– Маразм-то маразм, а доллар, извиняюсь, стоил шестьдесят четыре копейки!

«Менеджер» сочувственно смотрит на него, потом переводит взгляд на меня, словно призывая в свидетели, и вежливо осведомляется:

– А сами-то вы много наменяли?

– Сколько вы сказали? – сидящий к нам спиной парень поворачивает голову. – Шестьдесят четыре копейки?! А евро?

– Чего евро? – хмуро переспрашивает взъерошенный.

– Евро сколько тогда стоил?

Мы с «менеджером» смеемся. Взъерошенный мужик качает головой и с сердитым видом снова принимается за кроссворд.

– В этих электричках, – «менеджер» ласково мне улыбается, – нужно, оказывается, следить за своими словами.

– Мороженое! Мороженое! – по проходу идет пожилая рыжая тетка и держит впереди пластиковый синий контейнер. – Сахарные трубочки! Вафельные стаканчики!

Я вспоминаю, что, садясь в поезд, хотел купить себе мороженое в качестве наказания за опрокинутого на платформе мальчика.

– Когда ж они все уймутся… – ворчит взъерошенный мужик и, повернувшись к тетке, кричит на весь вагон: – Дерьмо твое мороженое! Сама жри это дерьмо!

«Менеджер» недовольно морщится и поджимает губы.

– Вам, – говорю я ему, – динамики не хватало. Сами сказали. Зато теперь – вон ее сколько, наслаждайтесь.

Он усмехается, слегка наклоняется ко мне и, понизив голос почти до шепота, доверительно сообщает:

– А знаете что, молодой человек… Вы, наверное, удивитесь, но в данную минуту наш с вами разговор гораздо динамичнее, чем вам кажется.

Его глаза, «с хитринкой», как записал бы на странице какой-нибудь посредственный автор, на секунду кажутся мне безумными. А вдруг это псих какой-нибудь? Надо с ним поосторожнее. Кто там знает, чего у него на уме? Еще взбесится, чего доброго, ножом пырнет. Тырк – и дырка в печени… Хотя, может, ничего страшного: обычный, безобидный придурок…

– Да неужели? – я тоже перехожу на шепот, стараясь придать своему голосу таинственность. – Это почему же, а?

– Смотрите, – он аккуратно, двумя пальцами потирает кончик носа и опускает ладонь на колено. – Я, например, сейчас сижу перед вами и пытаюсь отгадать, кто вы такой и куда, как говорится, путь держите.

– И что? Получается?

Его глаза сужаются в узкие щелки:

– Получается. Прямо целый детектив у нас с вами получается. Как положено. С расследованием и погоней.

«Точно псих. Шизофреник, скорее всего. Они всегда так убедительны. Переработался, наверное, в своей строительной кампании».

– Я не помню, – говорю, – чтобы в последнее время от кого-то бегал.

– Еще бы! – хитро подмигивает он. – От кого вам бегать? Вы ведь ученый, наукой занимаетесь.

– С чего вы взяли?

– Да всё просто. У вас вон очки толстенные, прямо стеклопакеты. Стало быть, много читаете. А в наши дни кто обычно много читает? Тот, кто занимается наукой.

Смотрит на меня испытующе. Я отвожу взгляд. В окне всё спокойно. Там благородно плывет просторное поле, а за ним вдалеке тянутся покосившиеся телеграфные столбы.

– Ну, так как? – не отстает «менеджер». – Поиграем?

– Во что? – говорю. – В гуси-лебеди?

– Нет, мой дорогой. В загадки-разгадки. И время, глядишь, быстрее пролетит. – Он смотрит на часы. – Нам еще где-то полчаса ехать.

«Нам ехать». Надо же. Оказывается, тут есть уже «мы», он и я. Ладно, черт с тобой, все равно ведь не отстанешь. Давай поиграем.

– Итак, вы ученый? – уверенно констатирует «менеджер». – Я не ошибся?

Усмехаюсь. До чего у него хитрая и наглая рожа.

– Ну, допустим. Но вы же все равно не знаете, чем я занимаюсь?

Шевельнув плечами, словно от озноба, он аккуратным движением снимает с плеча пушинку.

– Тоже мне, теорема Ферма. Литературой вы занимаетесь, вот чем. Точнее – филологией. Ну что, опять угадал?

– А почему не физикой, например? Физики тоже, знаете, много читают и ходят в толстых очках.

Качает головой и издает короткий смешок:

– Ну уж нет. Какой из вас физик? На себя посмотрите. Ученый-физик в вашем возрасте уже давно бы машину себе купил и не ездил на электричках. И, кстати, такие вот романы, – он глазами указывает на книгу в моих руках, – физики не читают. Эта проза, сами знаете, никому, кроме филологов, сейчас уже не интересна.

Он скользит глазами по моему лицу:

– Ну что, я прав?

– Насчет книги?

– Нет, насчет филологии?

Как это у него так ловко всё вышло. Прямо майор Пронин. Нет, он точно не псих.

– Ну что, двинемся дальше? – подмигивает «менеджер». – Вы работаете преподавателем, так?

Я поворачиваюсь к окну. Там, хлестнув хвостом между деревьями, пролетает дорога.

– Преподавателем… Признавайтесь! Ну чем в наше время может заниматься филолог?

– В издательстве работать, – неловко замечаю я, повернувшись к нему. – Книги редактировать.

– Нет, – он поднимает с колена руку и трясет в воздухе указательным пальцем. – Вы преподаете. У вас взгляд преподавателя.

– А что, – говорю я и вспоминаю один старый советский фильм, – все преподаватели как-то по-особенному смотрят?

– Насчет всех не скажу, – он снова улыбается. – А вы – да, по-особенному.

– Это как же по-особенному, стесняюсь спросить?

– Вы, дорогой мой, на людей смотрите, будто они все двоечники и явились к вам пересдавать экзамен.

Интересное, думаю, наблюдение. Никогда за собой ничего подобного не замечал.

– Ладно, сдаюсь. Угадали.

Краем глаза я вижу, что взъерошенный мужик напротив внимательно прислушивается к нашей беседе. Меня самого она начинает немного забавлять.

– Теперь, – победно объявляет «менеджер», – давайте разберемся, откуда вы едете и куда.

Тон по-прежнему доброжелательный, но в то же время немного властный, не терпящий возражений.

– Слышь, пассажир, – вмешивается взъерошенный мужик. – Ты чего до пацана докопался?

Лицо «менеджера» на секунду скисает, но тут же расплывается в высокомерной усмешке.

– Всё нормально, – говорю я мужику примирительно. – Пусть отгадывает.

Взъерошенный бросает на «менеджера» неодобрительный взгляд и снова принимается за кроссворд.

– Ну, так на чем мы с вами остановились? – спрашиваю я «менеджера».

– На том, – продолжает улыбаться «менеджер», – что я обещал угадать ваш сегодняшний маршрут.

– Угадывайте…

– Вы едете с дачи.

– Надо же, – говорю я с нарочитым удивлением и округляю глаза. – Как это вы догадались? Откуда здесь дачи?

– А дача у вас в Комарово, – невозмутимо перебивает он. – Когда я вошел, вы уже тут сидели, верно? Книга ваша вон на первых страницах открыта, стало быть, сели и начали читать пару остановок назад.

– Почему обязательно в Комарово? Я могу ехать, например, из Зеленогорска или из Репина.

«Менеджер» отрицательно мотает головой. Улыбка на его физиономии становится снисходительной. Он наклоняется ко мне.

– Нет, это может быть только Комарово. Ну где еще отдыхать отечественному гуманитарию, как не в Комарово? Я угадал?

Смотрит нагло. Тоже мне, выискался инспектор Гулл.

– И дача, скорее всего, дедушкина, – он с довольным видом откидывается на спинку скамейки. – Не сами же вы ее строили, верно? Значит, дедушка у вас либо профессор, либо академик.

Мне вдруг становится неприятно, что какой-то менеджер так запросто меня отгадывает и я, ученый, гуманитарий, как муха, легко попадаюсь в расставленные паучьи сети. Неужели человек и в самом деле – не мятежный дух, не тело, а просто знак в системе, которая до невозможности примитивна?

– Бинго! – говорю я ему. – Ну а еду-то я, по-вашему, куда?

Он берет паузу и поправляет галстук.

– На работу устраиваться.

Это уже не смешно. Не человек, а какой-то черт из табакерки. Откуда он всё знает? Увидев в моих глазах испуг, «менеджер» поясняет извиняющимся тоном:

– Ну, вы, дорогой мой, так выглядите, словно хотите на кого-то произвести хорошее впечатление. Одеты аккуратно, рубашка вон свежая, джинсы выглажены.

Да, в наблюдательности ему не откажешь. Этот «менеджер» прямо как автор, которого я сейчас читаю. Всё видит, всё подмечает. Надо же! «На работу устраиваться». У автора, кстати, все положительные герои под стать ему самому – зоркие, как охотники, а отрицательные, наоборот, как я – ни черта не видят.

– Может, меня начальство вызвало? – я не хочу окончательно сдаваться на милость победителя.

– Начальство?! – подхватывает он с коротким смешком. – Летом? Не смешите меня. Ваше начальство сейчас в отпуске, Кирилл.

Я ощущаю резкий толчок в животе.

Взъерошенный мужик отрывает взгляд от кроссворда и внимательно смотрит на «менеджера».

– Простите, – говорю я с язвительной любезностью, – а с кем, собственно, имею честь?

«Менеджер» театрально хлопает себя ладонью по лбу.

– Забыл представиться. Пётр Степанович.

Всё понятно. Какой-то очередной знакомый нашей семьи. Из тех, которые постоянно ходят ко всем в гости, вечно что-то вынюхивают и всё про всех знают. Когда бабушка еще была жива, к нам одна такая чуть ли не каждый день заходила. Алла Евсеевна, кажется, фамилию уже не помню – вылетела из головы. Бабушка ее называла «наш комаровский комендант». Этот небось такой же. Наверняка сейчас начнет рассказывать, что знал мою бабушку, дедушку, и мне придется до самой Удельной слушать всякую мемуарную мутотень.

– Пётр Степанович, – повторяю я и добавляю язвительно: – А фамилия у вас есть, Пётр Степанович?

– Есть! – он смеется. – Зуев. Вас устроит?

Он радушно протягивает мне руку. Я вздрагиваю от неожиданности, а потом хватаю его руку и начинаю бешено трясти. Взъерошенный мужик что-то произносит – я не слышу, что именно, кровь ударяет в голову, уши закладывает. Я хочу что-то сказать, но не получается – язык от волнения прилипает к нёбу.

– Вижу, фамилия моя вам понравилась, – Зуев высвобождает руку, с довольным ловким щелчком сшибает пылинку с пиджака. – Кажется, я сегодня в ударе.

– Это точно! – встревает взъерошенный. – Я – Костян. Будем знакомы.

Он сует поочередно нам руку, сначала мне, потом Зуеву. Волнение начинает постепенно проходить.

– А я как раз… это… к вам еду. Как вы меня узнали?

– Как узнал? – Зуев внимательно смотрит на меня и издает короткий смешок. – Да проще некуда. Видел фотографию в вашем личном деле. Вы там, кстати, очень на себя похожи.

Повисает пауза. По громкой связи объявляют остановку. В вагон заходят новые пассажиры. Надо, думаю, как-то разговор продолжить.

– Таких совпадений, – говорю я любезным тоном, – не бывает. Только если в романах.

– Бывают, как видите… – он кивает головой. – И еще как бывают.

В окне проплывает павильон станции Песочная, напоминающий вытянутый в длину общественный туалет.

– Я как раз… еду к вам на собеседование, – начинаю я снова.

– Собеседование? – Зуев слегка морщится. – Да я и так всё про вас знаю. Ну, почти всё. Кстати, я учился по книгам вашего деда. Великий был человек. Помню, смотрел передачу про все эти процессы космополитов. Как его в сорок девятом прорабатывали! Ужас. Жуткое было время. Парткомы эти прямо бесчинствовали, заставляли учеников предавать учителей… Вы сказали – соскучился по СССР. Как же. Душно здесь… А диплом вы у кого писали?

Зуев лезет в карман пиджака, достает носовой платок и вытирает лоб.

– У Обухова. Про американскую поэзию. Он вообще-то историк, но разрешил мне… Знаете Обухова?

Брови Зуева лезут вверх, и на его лице появляется выражение легкой брезгливости.

– Сочувствую… Обухов – махровый реакционер. Нет, – он понижает голос и начинает говорить извиняющимся тоном, – конечно, Николай Петрович – заслуженный ученый, но, согласитесь, человек очень ограниченный.

Я в ответ молча киваю. Типа, полностью с вами согласен. В конце концов, думаю, великий учитель переживет, ничего ему не сделается, а мне позарез нужна работа.

– У нас с ним интересы немного не сошлись, – доверительно сообщает Зуев. – Троекуров вам, наверное, уже рассказал.

– Так, в общих чертах.

Зуев досадливо поджимает губы.

– У этого Троекурова всё «в общих чертах». Балабол. Но, знаете, такие люди, как он, сейчас очень нужны. Может быть, заинтересовать его чем-нибудь. Как думаете?

– Кого? Троекурова?

– Да нет, – Зуев недовольно кривится. – Обухова, конечно. Я бы плюнул на него, но нам, понимаете, на данном этапе требуется его поддержка. Вы же хорошо его знаете? Вы ведь сами сказали – писали у него диплом, стало быть, он вам доверяет. Может быть, выступите, так сказать, посредником между нами, а?

– Не знаю, – говорю неуверенно, – я пока не до конца…

– Слушай! – перебивает он меня, энергично качнув головой. – А ведь мы, на самом деле, с тобой давно знакомы!

Растерянно пожимаю плечами.

– А я тебя, между прочим, сразу узнал, – Зуев подмигивает. – Как только фотографию в отделе кадров увидел. У меня, братец мой, хорошая память на лица. Ну?

Видимо, сюрпризы на сегодня еще не закончились. Виновато смеюсь и изображаю на лице недоумение. Зуев вздыхает:

– Неужели я за пятнадцать лет так сильно изменился?

– Люди вообще имеют привычку меняться… – говорю я осторожно.

– Хорошо, восемьдесят седьмой год, митинг. «Вахта жизни», кажется. Вспомнил? Мы с Толиком тебя оттуда увезли. Мы еще тебя звали, кричали тебе из машины на всю улицу. Ну?

И тут я наконец всё вспоминаю…

Нас позвали к трибуне, но мы туда не пошли. Троекуров схватил меня сзади за куртку и прошипел в ухо:

– Стой, где стоишь, дурак! Никуда не ходи.

Он позвонил накануне. Сказал, что идет на митинг народной оппозиции и что ему нужна компания. Пообещал – будет, мол, очень интересно: выступят знаменитые диссиденты, неофициальные активисты, представители запрещенного демократического союза. Я сразу загорелся туда пойти, но никак не мог решиться: мало ли что? вдруг нас арестуют? Троекуров стал меня уговаривать, мол, мы ненадолго, постоим, послушаем умных людей, а потом пойдем пить пиво в бар «Жигули», если что случится – сразу же свалим. Пиво оказалось самым главным аргументом, и я согласился. Хотя попротестовать мне, честно говоря, тоже очень хотелось. Это был октябрь 1987 года. В стране набирала силу перестройка, и народ дружно бунтовал. Нет, по телевизору по старой привычке еще показывали прежнюю советскую жизнь, с лозунгами, достижениями, отдельными недостатками, но прогрессивные газеты и журналы уже гудели, как пчелиные ульи, и всех разоблачали, Сталина, Берию, Брежнева, зловещий КГБ и, главное, партийных начальников, подъедавшихся в обкомовских распределителях. Интеллигенция кричала громче всех и требовала перемен. Некоторые, из очень уж смелых, даже решались критиковать самого Горбачёва, нашего генерального секретаря, – мол, медлителен, непоследователен, под нажимом партийных ретроградов снял с должности Ельцина. А ведь Ельцин – самый прогрессивный и демократичный. Говорит правду, распределителем не пользуется, ездит на работу обычным транспортом, обедает вместе с народом.

Митинг проходил в Михайловском саду, возле павильона Росси, среди древних, пожелтевших по-осеннему деревьев. Стояла теплая погода, хотя небо было плотно затянуто тучами, и время от времени начинал накрапывать дождь. Трибуны как таковой там, кстати, не было: ее роль выполняли ступеньки и площадка между колоннами, напоминавшая театральную сцену. Около одной из колонн стоял мужчина с плакатом «ВАХТА ЖИЗНИ». Лицо его все время оставалось неподвижным, как у часового возле Кремлевской стены. Внизу, у ступенек толпилась публика, человек пятьдесят. В отдалении прогуливались милиционеры с черными дубинками на поясах, ручными «демократизаторами», как их тогда называли.

Когда мы с Троекуровым подошли, митинг был уже в самом разгаре. На сцене выступал круглолицый мужчина, бородатый, коротконогий, похожий на гнома из мультфильма. Он зычным голосом читал сатирические стихи про Сталина. Мы с Троекуровым встали позади всех и начали слушать. Тут же ко мне повернулась женщина с водевильной прической и вручила газету. Сверху, на первой странице чернела аршинными буквами надпись – «Антисоветская правда».

– Спрячь подальше, – посоветовал мне на ухо Троекуров.

Я, озираясь, сложил газету вчетверо и сунул в задний карман джинсов. Подумал, дома почитаю. Эта газета, как я понял, была там чем-то вроде пригласительного билета.

Мужчину-гнома сменила женщина с увядшим лицом билетерши. Она говорила так тихо, что ничего нельзя было разобрать. Рядом с выступающими суетился худощавый распорядитель. Он то спускался по ступенькам, то снова поднимался на сцену и уходил вглубь павильона. Там стоял какой-то чин в милицейской форме с обильным животом. Время от времени он подзывал к себе распорядителя и что-то ему строго втолковывал.

После женщины-билетерши на ступеньки взобрался косоглазый человек в очках. Он, округляя глаза, стал драматически рассказывать про какую-то поэтессу, которая получает маленькую пенсию, очень маленькую, голодает, живет в коммунальной квартире, где протекает потолок. И вчера еще у нее вдобавок отключили горячую воду. А райком партии, развивал свою мысль косоглазый, совершенно не чешется и даже ничего об этом не знает.

– Сволочи! – зашумели внизу. – Женщина голодает, а эти подонки обжираются в своих распределителях!

– Долой КПСС! – заорали в первых рядах. Общество воодушевилось и подхватило, сначала вразнобой, а потом дружно: – Долой КПСС! Долой КПСС!

Мы с Троекуровым тоже зачем-то закричали вместе со всеми. Я вдруг почувствовал небывалый прилив энергии. Именно здесь и сейчас, подумалось мне, решается судьба нашей страны и всего мира. Косоглазый мужчина театрально поднял руку и, когда общество угомонилось, спустился вниз. Ему долго хлопали.

Поднялся следующий, тоже в очках. Он заговорил про Афганистан, про то, что их союз требует от Горбачёва немедленно вывести оттуда войска, но его уже через полминуты прервал распорядитель.

– Я вынужден остановить выступление, – сообщил он публике упавшим голосом. – Только что товарищ подполковник мне сказал, что этот гражданин – член запрещенного демократического союза и, если он будет выступать, наш митинг прекратится.

– Позор! – закричали из толпы.

Троекуров заложил два пальца в рот и оглушительно свистнул.

– Пусть товарищ подполковник выступит! – громко потребовал кто-то.

Распорядитель вытянул вперед руку.

– Граждане! Призываю всех успокоиться! Товарищ подполковник, согласно инструкции, не имеет права выступать!

Мужчина в очках, обиженно дернув головой, сошел вниз, а распорядитель произнес с иронией:

– Ну, что ж, друзья. Такой у нас в стране уровень демократии.

Где-то вдалеке каркнула ворона. Мне вдруг стало зябко в тонкой осенней куртке. Поднялся ветер, подхватив и закружив желтые листья. Деревья слегка закачались. С неба упало несколько капель.

– Говорят, скоро девок подвезут, – раздался над ухом хриплый, пьяный голос, и меня обдало запахом перегара. Обернулся и увидел небритого мужика с оплывшим лицом. Его глаза были мутными.

А на ступеньках выступал уже новый оратор. Он говорил об академике Сахарове. Потом его сменил другой оратор, затем появился третий, четвертый. Все они повторяли одни и те же драматические слова: Сталин, Берия, диктатура партии, свобода слова, академик Сахаров, война в Афганистане… По второму, по третьему, по четвертому кругу, пока я не заметил, что энтузиазм самых первых минут уже давно во мне выветрился и внутри сделалось пусто. Слова, еще полчаса назад казавшиеся живыми, на глазах лишались объема и прежней силы, становясь случайными алгебраическими переменными из школьной контрольной. В голову закралась странная мысль, что в нашей жизни ничего никогда не переменится, даже если мы разоблачим всех на свете и по нескольку раз.

Женщина с водевильной прической, стоявшая впереди меня, резко подалась назад и толкнула меня спиной. Тут же повернулась с виноватой улыбкой. Седая, со следами увядшей красоты, лицо доброе, всё в мелких морщинах:

– Простите.

Я в ответ вежливо кивнул.

– Ой какие мальчики к нам пришли! – интеллигентно обрадовалась она. – Студенты? Да?

Около нас, хлопнув крыльями, приземлился жирный голубь.

– Мы, – начал было я, но тут же осекся – Троекуров толкнул меня в бок локтем.

– Мальчики, проходите поближе к трибуне, – она посторонилась, давая нам дорогу. Я неуверенно сделал шаг вперед, но Троекуров схватил меня сзади за куртку, притянул к себе и прошипел в ухо:

– Стой, где стоишь, дурак! Никуда не ходи…

На ступеньки тем временем решительно поднялся широкоплечий мужчина в сером пальто.

– Я не понял, – сказал хриплым, пьяным голосом покачивающийся рядом мужик, – девок-то когда привезут?

– Белочка… – ехидно прокомментировал Троекуров.

– Где-где? – весело встрепенулась женщина и задрала голову.

Троекуров драматически вздохнул и, когда она отвернулась, покрутил пальцем у виска.

– Товарищи! – зычно призвал всех мужчина в сером пальто. Лицо его сделалось твердым и честным. – Я – майор в отставке! Сейчас работаю на заводе простым мастером. Я обеими руками согласен со всеми, кто тут говорил до меня! Сталин – это наш позор! Брежнев – тоже позор! Стыд и позор! Из Афганистана войска нужно немедленно вывести!

Публика зааплодировала. Мужчина на секунду замолк и, дождавшись тишины, решительно продолжил:

– Но, дорогие мои, нельзя же всё подряд рушить! В партии есть много порядочных и здравомыслящих людей! На них и нужно равняться!

Общество заволновалось.

– На кого?

– Кто там здравомыслящий?

Отставной майор сжал кулак и принялся отгибать пальцы:

– Горбачёв! Это – раз!

– Лигачёв! Сталин! – издевательски закричали ему снизу.

– Яковлев! – продолжал майор, игнорируя суфлеров.

– Берия! – выкрикнул кто-то из заднего ряда.

– Точно! – подхватили впереди. – Бей его! Это провокатор!

– Почему провокатор?! – заголосили ряды. – Человек просто мнение высказывает. Имеет право!

Прямо у ступенек завязалась драка. Послышался мат, и женский голос громко взвизгнул. В майора полетела палка. Кидавший промахнулся, и палка шлепнулась на сцену с глухим стуком. Распорядитель выскочил вперед и заслонил собой майора:

– Товарищи, тихо! Это – провокация! Немедленно прекратите!

Но возня продолжалась. Какой-то мужчина, матерясь, лез наверх. Его удерживало сразу несколько рук. В другом конце началась настоящая свалка. Раздались истошные женские крики.

– Когда девок-то подвезут? – снова подал голос пьяный.

– Валим! – шепнул мне на ухо Троекуров. – Менты!

Я оглянулся и увидел, что из-за деревьев, как серые призраки, стали появляться милиционеры. Их было много.

– Уважаемые граждане! – раздалось в мегафон. – Просьба всем оставаться на своих местах!

Сердце в груди стукнуло. С головы до ног обожгло страхом. Сейчас поймают, отвезут в милицию, дело заведут. А потом еще выгонят из института, в который я с таким трудом поступил.

Мы отделились от митингующих и быстрым шагом прямо по газону двинулись в сторону Садовой – там был выход из парка. Ноги от страха не слушались, и я с трудом поспевал за Троекуровым.

– Молодые люди! – я обернулся и увидел, что к нам наперерез спешит тучный милиционер. – Остановитесь!

Я застыл на месте, но Троекуров изо всех сил дернул меня за рукав, что-то резкое крикнул – я от страха не разобрал, – и мы бросились к выходу.

– В разные стороны! – скомандовал Троекуров, когда мы выскочили на Садовую. Ты – туда, я – сюда!

Он ткнул пальцем в сторону Летнего сада, а сам кинулся к Невскому. Я обернулся и увидел, что милиционер приближается, на ходу подзывая кого-то жестом. Подумал, всё, конец, сейчас повяжут, выгонят из комсомола, из института, даже разбираться не станут. Захотелось сесть на корточки и закрыть голову руками – будь что будет.

– Эй, диссида! – услышал я громкий голос. Из стареньких белых «жигулей», стоящих на другой стороне улицы, кто-то высунул лохматую голову и махал мне рукой. Туда!

Движение на Садовой было, к счастью, не слишком оживленным. Я пропустил грузовик, увидел, что подъезжает трамвай, перебежал рельсы прямо перед ним, остановился, пропуская перед собой красную легковушку – она, вильнув вбок, сердито просигналила, – сделал два шага и оказался возле «жигулей». Трамвай, лязгнув железом, замедлил ход, остановился и полностью закрыл меня от милиционера. На какую-то секунду мелькнула мысль, а вдруг это ловушка, подстава и меня сейчас отвезут куда следует.

– Чего встал? – крикнул мне лохматый. – Запрыгивай скорее! Поймают!

Времени на раздумья не было. Я распахнул дверь и залез на заднее сиденье. Внутри находились двое: водитель и рядом на месте пассажира лохматый, тот самый, который мне кричал.

– Дверь поплотнее закройте, – велел водитель. Его голос был спокойным.

– Поехали, поехали, Толик! – заторопил его лохматый. – Давай, жми, пока трамвай стоит.

Он обернулся ко мне и заговорщицки подмигнул. На вид ему было чуть больше тридцати. Я запомнил тонкий нос на слегка полноватом лице и крепкий квадратный подбородок. Водитель недовольно дернулся и коротко приказал:

– Петя, не оборачивайся.

Машина тронулась и пересекла пешеходный переход.

– Чего, напугался? – лохматый Петя снова повернулся ко мне и приветливо кивнул.

– Петя, елки зеленые! – снова подал голос водитель. – Я же тебя попросил не оборачиваться!

Лохматый повернулся обратно, обнял водителя за шею и засмеялся:

– Толик у нас великий конспиратор!

Толик дернул плечами и недовольно произнес:

– Петя, убери руки и сиди спокойно, а то врежемся.

Мы уже ехали вдоль Лебяжьей канавки. Справа за окном желтыми и красными пятнами плыл Летний сад. Я по-прежнему чувствовал тревогу и тяжело дышал. Мысли путались. Губы тряслись, как два дурака.

– Мы, как только всё началось, сразу к машине дернули, – доверительно сообщил Петя, как бы приглашая к разговору. – Там мужику камнем по ноге вмазали. Со всей дури. Наверное, будет перелом.

– Прекрасно, – саркастически прокомментировал Толик. – Просто лучше некуда. Теперь уголовное дело заведут, начнут разыскивать виновных.

– Уже сели, собирались уезжать, – не слушая его, продолжил Петя, обращаясь ко мне. – Смотрим – ты бежишь. Рот открыт, глаза выпученные. Я говорю, Толя, надо помочь парню, а то, как говорится, поймают раба Божьего и посадят в кутузку.

– Спасибо… – вяло отозвался я и вдруг испугался. Подумал, что, пока бежал, мог выронить из кармана студенческий или кошелек. Схватился за левый бок, навылет раненный мыслью о пропаже, спешно полез во внутренний карман – и кошелек, и студенческий, слава богу, были на месте.

– Учишься? – спросил меня Петя.

– От ментов он бегать учится… – недовольно проворчал Толик.

– Да ладно тебе! Парень у нас молодец! Гражданский долг исполняет. – Он снова повернулся ко мне и подмигнул.

– Я просто посмотреть пришел…

– Так и мы тоже – просто посмотреть! – задорно рассмеялся Петя и похлопал Толика по плечу. – Правда, Толик?

Толик не отозвался.

Машина резко развернулась налево, потом, миновав светофор, свернула направо, к памятнику Суворову, и, оставив его позади, выехала на Кировский мост. Я понемногу начал приходить в себя и, чтобы окончательно успокоиться, стал смотреть в окно. Там всё было серым и свинцовым, словно потерявшим цвет раз и навсегда: река, здания за рекой, речные фонари, автомобили, прохожие. Даже шпиль Петропавловской крепости – и тот выглядел в рассеянном свете каким-то тусклым.

– Ну что, студент-диссидент? – снова позвал меня Петя. – Где тебя высаживать? На Горьковской или на Петроградской?

Я выбрал Горьковскую, и уже через минуту мы попрощались. Я пожал Пете и Толику руки, вылез из машины и двинулся к метро. Когда спускался по эскалатору, вдруг вспомнил, что забыл их поблагодарить.

Дома я не мог ничем заниматься. Не мог ни читать, ни писать. Два часа ходил из угла в угол. Снова накатила тревога, путавшая чувства и мысли. Я боялся, что сейчас за мной явятся менты. Или позвонят по телефону и потребуют, чтобы я сам к ним явился, как говорится, «с вещами». Но никто не пришел и не позвонил. Ни в тот день, ни на следующий. А Троекуров, которого я встретил в институте через неделю, сказал, что ждал меня в тот день битых три часа в баре «Жигули».

– Господи, так это были вы?

– Ну, а кто же? Я тебе уже битых десять минут втолковываю…

Зуев с деланной скромностью поправляет пиджак и, улыбнувшись, осторожно теребит пальцами подбородок:

– А что, я так сильно изменился?

– Вообще-то нет, – говорю. – Просто у вас тогда прическа была другая. Кстати, Пётр Степанович, мы на тот митинг пришли вместе с Троекуровым.

– С Троекуровым? – небрежно переспрашивает Зуев и машет рукой. – Это такой жук… Всегда выкрутится. А вот вас бы точно поймали. Хорошо, что мы с Толиком рядом оказались.

– Где, кстати, сейчас Толик?

– Э-э, братец мой, он уже давно не Толик. Он теперь Анатолий Алексеевич, директор строительной компании. Большой человек, не то что мы… Скажите, дорогой Кирилл, – лицо Зуева становится серьезным и официальным. – Вам Троекуров рассказал о делах наших грешных?

– Ну, – говорю я осторожно. – Он сказал, что новая программа открывается, что вроде как будут авторские спецкурсы. Приблизительно так…

Зуев делает кислую мину.

– У этого вашего Троекурова, простите, нашего, – поправляется он, – всегда всё приблизительно.

Он лезет в карман, достает упаковку жвачки и, зажав ее в кулаке, ловким движением большого пальца отделяет белую подушечку:

– Будете?

– Нет, спасибо.

– Зря, мой дорогой. Если верить рекламе, эта жвачка волшебная. Восстанавливает во рту кислотно-щелочной баланс.

Улыбаюсь и отрицательно мотаю головой. Вижу, ему явно понравилось то, что я отказался. Понятное дело – проверяет, мол, давай со мной на равных. Но я слишком хорошо знаю эти правила и, отказавшись, даю тем самым понять, что мы не на равных, что сейчас он – начальник, а я – подчиненный, что он может жевать жвачку, а я – нет.

Зуев ловким ковбойским движением отправляет жвачку в рот и начинает двигать челюстями, причем так энергично, что я внутренне слегка вздрагиваю – такой в один присест перемелет, проглотит и даже не поперхнется.

– Эта новая платформа всё перевернет, – произносит он твердо и безлично. – У нас сейчас образование – как при царе Горохе. Сами видите, отстаем от нормальных стран, причем отстаем серьезно. В самом хвосте плетемся.

Я замечаю, что он снова начал обращаться ко мне на «вы».

– Студентов загоняют всех скопом в один вагон, и пожалуйста – вперед по рельсам! Мы специалистов выпускаем, будто карандаши вытачиваем. А времена уже давно не те, понимаете?

Зуев делает нижней челюстью жевательное движение и внимательно смотрит на меня. Я в ответ киваю – мол, ясное дело, не те.

– Все эти наши Обуховы, эти гении доморощенные, я вам скажу, попросту ампутируют человеческую личность. Они болтают на своих лекциях о большой науке, о традиции, об авторитетах. А знаете ради чего? Ради чего Обухов всё это делает? Так я вам скажу! Ради того, чтобы все поклонялись его башке лысой, чтоб прыгали вокруг него, как лягушки, и квакали во всю глотку: гений, великий ученый и так далее.

Зуев раздраженно скалится. Его челюсти начинают ритмично двигаться. Я замечаю, что в окне мимо нас проезжает длинный участок, плотно заставленный парниками. Посредине – высоченный шест с поникшим российским флагом.

– Эти маразмоны старые, видите ли, лучше всех знают, что нашей молодежи нужно. У них всё заранее расписано, кто чем будет заниматься и какие курсы слушать. И никаких шагов в сторону! Шаг в сторону – побег. Как у нас сейчас всё происходит? Я вам скажу, мой дорогой. Мы берем молодого человека, ломаем его о старческое колено, и пожалуйста – получите специалиста, готов голубчик. А ведь образование, дорогой мой, не должно подавлять, не должно убивать интереса человека к жизни и к самому себе. Оно должно освобождать личность, служить ей. В этом его суть, его предназначение, извините за пафос. И нашему обществу, как любому другому, нужны не ослы, нагруженные чужими знаниями, простите за резкость, а свободные, инициативные личности.

Да, думаю, интересно. Как мне раньше самому это не пришло в голову?

– Ну и что же делать? – спрашиваю я.

– Всё элементарно, – Зуев хитро прищуривается. – Прежде всего, нужно избавиться от всей этой обязаловки ослиной и дать студенту свободу выбора. Ни Обухов, ни вы, ни я, никто другой не вправе решать за человека, что ему нужно и какие дисциплины изучать. Пусть он сам решает и сам выбирает. Сколько мы с вами в институте всякой белиберды ненужной прослушали, а? Вспомнить страшно. А нынешние студенты – совершенно не такие. Они не хотят поклоняться какой-то старой, лысой башке, и с ними уже так не получится, как с нами. Они, слава богу, хотят узнать самих себя, понимаете? Мой девиз: каков бы ты ни был – служи самому себе источником опыта. И мы с вами, Кирилл, им в этом должны помочь. Пусть студенты сами формируют свои знания. Пусть вступают с ними не в подчиненные, а, если хотите, в интимные отношения.

Взъерошенный мужик, услышав про «интимные отношения», поднимает голову и с интересом смотрит на Зуева.

– Вот возьмем твою науку, – глаза Зуева оживляются. – Эти твои авторитеты всё заранее сплели, как пауки, всё связали, объявили всем, что есть, типа, одна-единственная истина. Так? Так. И плюхнули на тарелку – готово, давайте, жрите. Не хотите жрать – пожалуйста, на выход. Им, между прочим, плевать, что всё давно заплесневело в их тарелках и жрать уже никому не хочется. А мы, с нашей платформой, поверь, всё в клочья разорвем. Сделаем так, чтобы студенты увидели – можно по-другому. Мы им скажем: надо идти от самого себя, придать ценность собственной жизни и открывать совершенно новую логику.

– Каким образом?

– Вот, – Зуев направляет в мою сторону указательный палец. – Законный вопрос: каким образом? А таким: надо скрестись знания из разных дисциплин, которые у нас, в Совке, по-идиотски разнесли. Понимаете? К примеру, ваша филология… Вы ведь американскую литературу изучали, так?

– Ну да.

– Одну литературу?

Я киваю.

– А вы хорошо знаете американскую живопись или музыку?

– Как вам сказать? В общих чертах… самых общих… Скорее нет. Это ведь другая специальность.

Зуев смеется, и в глазах его появляется задор.

– Вот! Вы сейчас сами сказали главные слова – другая специальность. А ведь эти курсы для вас самого не были другой специальностью. Они вам были нужны как воздух. Но авторитетные обуховы решили всё за вас, даже не спросясь. А если бы выбор был ваш, вы бы и статьи сейчас иначе писали. Понимаете, в чем дело… Душа человека, как сказал один мудрец, должна быть исписана разным опытом. И только тогда человек в самом деле полюбит жизнь. Кто вооружил свой инструмент только одной струной, никогда не услышит многострунного оркестра. Но главное, что даст такое скрещивание, – умение смотреть как бы поверх наук, улавливаете? Ведь нельзя по-настоящему понять науку, оставаясь под ее чарами. Вот за это новая платформа и будет бороться, и наши студенты будут сами формировать свое образование, ни у кого не спрашивая разрешения.

– Повторная проверка билетов! – впереди у раздвижных дверей, ведущих в тамбур, стоит неуклюжая контролерша со злым лицом. Из-за ее спины выглядывает высокий охранник. Зуев и взъерошенный Костян достают билеты.

– Оглянитесь вокруг, – продолжает Зуев. – Вы же не слепой. Мир меняется, специальности исчезают одна за другой. И куда, с позволения сказать, девать всех этих старых узкопрофильных специалистов? Они же ничего делать не умеют! А мы им позволим познакомиться с разными специальностями. Понимаете? И им уже нечего будет бояться.

– Достаем билеты, молодые люди, – контролерша останавливается возле наших скамеек. Зуев и Костян поочередно предъявляют билеты.

– Так, Выборг – Петербург! – строгим голосом комментирует контролерша, щурясь на протянутый билет Костяна. Она грубо выхватывает билет из рук Зуева: – Белоостров – Удельная! Счастливого пути! А вы, молодой человек?

Лезу во внутренний карман куртки, но кошелька там не обнаруживаю. Значит, в боковом кармане. Проверяю справа, слева – тоже нет. Да что ж такое?! Наверное, в рюкзаке.

– Молодой человек, я жду! – недовольно произносит контролерша. Зуев недоуменно поднимает брови.

– Сейчас, – я ставлю на колени рюкзак, дергаю молнию, запускаю руку в кожаное чрево. В первом отделении пусто. В другом – книга, ключи, авторучка, карандаш, подзарядка для телефона. Черт, где же кошелек? И главное – совершенно не вовремя… Такой важный разговор – и тут эта дура.

– Слушайте, – говорю я контролерше, – я же вам уже предъявлял.

– А что я, по-вашему, всех тут помнить должна?! – вскидывается она. – Я с самого Выборга еду. Вы у меня тут все на одно лицо!

– Понимаете, кошелек куда-то подевался, – я виновато улыбаюсь. – Я поищу, вы подойдите попозже.

– Когда попозже?! – контролерша буравит меня взглядом. – Подъезжаем уже. Значит, так, молодой человек, либо билет предъявляйте, либо штраф платите.

По телу пробегает неприятный холодок.

– Я кошелек найти не могу, вы что, не понимаете?

– Тогда сейчас у меня в милицию отправитесь! – контролерша оглядывается на стоящего рядом охранника.

Взъерошенный Костян вдруг насмешливо подмигивает мне и произносит веселым голосом:

– Обезьяна без кармана потеряла кошелек, а милиция узнала – посадила на горшок!

Я беспомощно смотрю на Зуева. Тот повернулся к окну и с безучастным видом жует жвачку, давая всем понять, что ни ко мне, ни ко всей этой сцене он не имеет никакого отношения. Предатель… Мог бы, в конце концов, вмешаться. Меня охватывает паника. Сейчас, думаю, еще встанет и пересядет на другое место, и все мои надежды на новую работу рухнут.

– Слышь, парень? – Костян трогает меня за колено. – Давай я заплачу? У меня есть.

– Сейчас, сейчас… – я снова начинаю по-собачьи рыться в рюкзаке, почти ничего не соображая, и вдруг на самом дне пальцы наконец нащупывают кошелек. Слава богу! Извлекаю кошелек наружу и достаю билет.

– Пожалуйста.

Облегченно выдыхаю. Лицо охранника расплывается в довольной улыбке. Контролерша с важным видом кивает, делает шаг в сторону и, обернувшись, строго напутствует:

– Следить надо за вещами!

Я сую кошелек в карман куртки. Когда контролерша отходит, Зуев снова поворачивается ко мне как ни в чем не бывало и начинает что-то рассказывать, но я ничего не соображаю. Вижу только, что лицо его, только что совершенно пустынное, приятно зарумянилось. Значит, для меня еще не всё потеряно.

– Извините, Пётр Степанович, – прерываю я его на полуслове. – Так увлекся вашим рассказом, что совершенно забыл, где кошелек.

Голос у меня почему-то очень громкий, и слова кажутся чужими. Зуев понимающе кивает и опять принимается говорить, но я снова ничего не могу разобрать. Чувствую лишь ритмичный стук колес, раскачивающий мое одеревеневшее тело, и больше ничего. Слух исчез. Осталось одно только зрение. Я вижу, как Зуев шлепает губами и двигает челюстями, гоняя во рту жвачку. Вижу, как в окне, внутри моего отражения, постепенно сходит на нет дачная жизнь, низкорослая, деревянная, уступая место жизни кирпичной, куда более основательной и вертикальной. Вижу бесконечно тянущуюся бетонную стену с неприлично размашистым граффити «ПОЛ ПОТ ЖИВ!», а за ней город, каменный, твердый, как аксиома в школьном учебнике по геометрии.

Зуев вдруг хлопает себя по коленкам, берет портфель, встает со своего места, и оглушенность тотчас же пропадает, будто ее и не было.

– Ну вот, как я и говорил, за разговором быстрее доехали, – произносит он добродушно. – Вы сейчас куда?

– Как куда? – я смеюсь, поднимаюсь вслед за ним, закидываю на плечо рюкзак. – К вам, Пётр Степанович, на собеседование.

Зуев смешливо морщится и фамильярно похлопывает меня по плечу:

– Считайте, что оно уже состоялось. Почту за честь работать с вами.

Церемонно кланяется и пропускает меня вперед, к проходу.

– А американцы?

– Переживут…

– Один американец засунул в попу палец! – сообщает нам Костян. – Пока, мужики!

Зуев неприязненно цокает языком. Мы прощаемся с Костяном, идем к раздвижным дверям. Вслед за нами поднимаются другие пассажиры. Поезд постепенно замедляет ход. В окне уже тянется серая платформа.

– Зарплатой не обидим, – говорит мне Зуев уже в тамбуре, и только сейчас до меня доходит весь смысл случившегося. С ног до головы охватывает восторг. Хочется повторять, как мантру: спасибо – спасибо – спасибо. Хочется поглядеть на себя в зеркало. Хочется от внезапно нахлынувшего счастья впиться кому-нибудь в шею и высосать кровь. Я поворачиваюсь к Зуеву, хочу сказать, что деньги для меня значения не имеют, что главное – возможность работать бок о бок с такими людьми, как он, что Обухова мы обязательно прижмем… Но тут поезд с лязгом останавливается, чуть не повалив нас всех на пол, и по громкой связи объявляют станцию Удельную. Очередная глава моей жизни, моего романа подходит к концу.

Через несколько секунд, уже в эпилоге, мы идем по платформе, и впереди у лестницы я замечаю ту самую девушку, похожую на Олю, Олю номер два, которая тискалась в вагоне с нагловатым Валей. Теперь ее держит в объятиях седовласый джентльмен в бежевой кожаной куртке. Они нежно целуются. У Оли номер два в левой, опущенной вниз руке большой букет роз. Что ж… всё законно. Валет всегда проигрывает королю.

– Кошелек не забыли? – прерывает мои мысли Зуев.

Я инстинктивно хватаюсь за левый бок, словно солдат, простреленный навылет, – кошелек на месте – и вспоминаю, что забыл поблагодарить этого Костяна. Мы спускаемся с платформы.

– Ну что, может, позавтракаем где-нибудь в центре? – предлагает Зуев. – Заодно обсудим все детали.

Потом, значит, французы собрали большое войско и прогнали всех интровертов.

В аудитории душно. Экзамен идет уже третий час.

– Кого, простите? – вежливо переспрашивает Зуев. Он поворачивает голову и обращает к студенту левое ухо, становясь похожим на умную остроносую охотничью собаку, выслеживающую дичь.

Студент вопросительно смотрит на меня: что не так? Отвожу взгляд. Нет уж, дорогой, выпутывайся сам. Напускаю на себя равнодушный вид и демонстративно принимаюсь изучать люстру над головой. Тут у нас внизу – сплошная бестолковость, суета, бессмысленность экзаменационной экзекуции, а там, наверху, всё на своем месте. Вот дворцовая люстра, пузатая, раздувшаяся во все стороны от собственной важности. Ей ни до кого нет дела. Разве что хрусталики, радужно преломляющие электрический свет, мелко дергаются и позвякивают, когда за окном проезжает транспорт. Из-за люстры выглядывает намалеванное голубое небо с мелкими кружевными тучками и резвящимися амурчиками. У амурчиков всё как полагается, полный арсенал: пухлые мордочки, пухлые ножки, пухлые ручки, аппетитные розовые попки. Беспечная жизнь небесных окорочков и эротических уменьшительно-ласкательных суффиксов. Вообще-то небо не сфера человека, сфера его – земля. И богов, особенно ежели они с голыми задницами, лучше не разглядывать. А ну как они осердятся, сложат крылышки, сиганут вниз эдакими ангелами мщения и разорвут тебя на мелкие кусочки, как Актеона.

– Интровертов! – уверенно повторяет студент и улыбается. Перед ним на столе белеет лист бумаги формата А4, исписанный крупным детским почерком.

– Стало быть, интровертов? – хищно берет след Зуев. – Будьте так любезны, объясните нам, кто же такие эти «интроверты», как вы изволили выразиться.

Зуев сыщиком пустился в погоню и ни за что теперь не отстанет – экзамен явно доставляет ему удовольствие.

– Как кто? Это те, кто нападают! – студент смеется отрывистым смехом. Сложив перед собой руки на столе и сжав кулаки, он играет мускулами, выступающими из-под коротких рукавов футболки. Красавец, спортсмен. Черты лица немного обобщенные, но даже по их редким движениям можно заключить, что он хочет нам понравиться. Зуев смотрит на спортсмена в упор, и его тонкие губы кривятся в легкой ухмылке.

В аудитории воцаряется тишина. Слышен лишь глухой зуд электрических ламп и грохочущий за окном транспорт, видимо оживленный приходом весны. Мы все трое продолжаем молчать. Во мне постепенно просыпается раздражение. Пора прекращать эту тягомотину. Ну сколько можно? Чего Зуев тянет? Ставим «неуд», и точка! Все уже сдали этот дурацкий экзамен и разошлись. Остался только вот этот.

С улицы раздается истеричный, пульсирующий звук сирены. Интересно, в честь чего? Может, кому-то плохо стало, едут спасать, а может, гонятся за кем-то.

– Интервентов, а не интровертов! – говорю я резко.

– Молодец! – поворачивает ко мне лицо Зуев. Из его рта на секунду вырывается приятный мятный ветерок. – Садись, пять!

– Я и так сижу.

– Вот и сиди, – спокойно замечает Зуев. – У нас еще второй вопрос. Про «интровертов» мы вроде как всё выяснили.

«Вот и сиди». Мог бы, кстати, и воздержаться при студенте. Нет, ему обязательно надо власть свою показать. Доступно объяснить, кто тут их величество, а кто так – наемник, королевский стрелок на побегушках – приносит к обеду дичь, а к ужину подгоняет баб.

– С первым вопросом у вас не очень получилось, – подытоживает Зуев. – Сами запутались и нас запутали. Давайте-ка перейдем ко второму.

– Виды монархий, – неуверенно сообщает студент.

– Так… виды монархий, – Зуев потирает свой крепкий подбородок. – И какие же они случаются, эти виды?

Спортсмен сует руки под стол и как будто уменьшается в размерах.

«Виды монархий». Все виды монархий, сколько их там было, для этого зала, где мы сейчас принимаем экзамен, уже давно закончились. Прежде тут сидел крепостной оркестр, выводя хлипкими смычками вальсы, мазурки и прочую дребедень, кружились полуголые сирены, распаляя кавалеров, вышагивали вдоль стен важные лакеи, снимая нагар со свечей. Жар соблазна колыхал прически, платья, орнаменты кессонов, затевал интриги и дуэли. Потом всё остыло и исчезло. Теперь здесь только советские деревянные парты, изувеченные шариковыми ручками, нестираные шторы да полусонное бормотанье дряхлых профессоров.

– А можно я на примере Америки расскажу?

– Про монархию? – с любопытством поднимает брови Зуев. – Про монархию в Америке? Я не ослышался? Лихо, однако! Ну, что ж, извольте. Мы с Кириллом с удовольствием послушаем. Вы нас прямо заинтриговали.

Я согласно киваю. Мол, конечно, послушаем. И с большим удовольствием. Это ведь так интересно – отсиживать на стуле задницу и смотреть, как их величество забавляется. Спортсмен пытается что-то говорить, глядя в свою бумажку, но сразу же начинает путаться и вязнуть в словах. Я придвигаю к себе экзаменационную ведомость, лежащую на столе, и принимаюсь ее изучать. Ведомость почему-то напоминает расписание пригородных электричек со списком пассажиров.

Все пассажиры кое-как доехали до станции назначения, кроме этого академика Павлова.

– Так что же, по-вашему, – сквозь мои мысли пробивается насмешливый голос Зуева, – в США сейчас монархия?

– Да, – не желает сдаваться спортсмен. – Я лично так считаю.

За окном – скрип тормозов, затем – глухое рычание двигателя. Видимо, кто-то подъехал к пешеходному переходу, резко затормозил, замер на секунду, а затем снова рванул вперед. Поднимаю глаза от ведомости и вижу, что Зуев вальяжно откинулся на спинку стула, оставив руку на столе, словно случайно забыл ее. Их величество утомился, а стало быть, скоро вся эта охота прекратится.

– Ну, смотрите, – говорит спортсмен. Он берется обеими руками за свой листок. – «Моно» ведь значит «один»?

Зуев в ответ насмешливо кивает. Но студент явно не из тех, кого легко смутить.

– Значит, монархия, – говорит он, – это власть одного. Правильно?

Зуев снова кивает. Я тоже машинально киваю.

– Вот! – рассудительно замечает спортсмен. – В Америке президент один. Значит, там монархия.

Он оставляет свой листок и начинает обеими руками разглаживать белесый ежик на голове. Его физиономия выражает удовольствие. Зуев тоже смотрит на спортсмена с удовольствием, будто спортсмен – его отражение в зеркале. Всё, добыча попалась. Муха – в паутине. Теперь ее можно проглотить и неспешно переварить.

– Так ведь у нас тоже один президент, – Зуев принимает озабоченный вид. – Выходит тогда, что и у нас монархия?

– Ну что вы! – пугается студент. – Президент у нас не один. У него есть этот, как его… премьер-министр!

– Слушай! – говорю я Зуеву. – Давай уже заканчивать! Мне еще в архив сегодня ехать.

– Ладно, – говорит Зуев. Его лицо делается высокомерно-брезгливым. – Придете в другой раз.

– Но я же всё обосновал! – вскидывается студент. – Это мое личное мнение! Я считаю, что в Америке монархия. Имею право! Нам Дмитрий Петрович Троекуров на лекции говорил, что надо иметь свое собственное мнение.

– Вот и имейте, – Зуев уже не смотрит на него и, аккуратно щелкнув толстой шариковой ручкой, в графе «Экзаменационная оценка» выводит «неуд».

– Я не согласен! – спортсмен поднимается со стула.

– Эмоции, пожалуйста, в коридоре, – твердо произносит Зуев и указывает ему на дверь.

Ну наконец-то! Представление закончилось. Спортсмен покидает сцену. Охота королю удалась на славу. Он сегодня завалил крупного оленя. Слуги его величества верноподданейше кричат «браво» и аплодируют.

– Ну, что, братец, ты такой мрачный? – перебивает мои мысли Зуев. Он отрывается от ведомости и весело смотрит на меня. – Смешно же было?

– Ничего смешного не вижу, – говорю я. – Уже полгода учим – и всё без толку. Сеем разумное, а вырастает черт знает что… белена с чертополохом.

Зуев улыбается:

– Господи! Откуда в тебе всё это? От Обухова, что ли? Давай уже, братец, заканчивай с этими метафорами – тебе не идет. Кстати, к твоему сведению, в Америке тоже были короли.

– Так точно, – говорю. – Короли. Целых два. Одного звали Джимми Картер, другого – Билл Клинтон.

– Нет, братец, это случилось не в США, а в Бразилии, представь себе. Там как раз и были два короля: Педру один и Педру второй. Америка, знаешь ли, это не только Штаты.

– Ну, если так, – говорю, – то это в корне меняет дело. Может, позовем этого спортсмена обратно, попросим прощения, поставим пятерку?

Зуев встает со своего места:

– Надо проветрить. А то очень душно.

Поправляет пиджак, идет к большому окну в конце аудитории. Подходит, дергает раму. В помещение тотчас же врывается густой транспортный шум и вслед за ним весенний холод.

– Уясни себе раз и навсегда, братец ты мой, – говорит он. – Студенты не могут нормально отвечать, потому что их завалили с ног до головы фактами, датами, всеми эти интервентами. Черт! Вымазался.

Зуев слюнявит пальцы, трет кулак и, постояв у окна, возвращается обратно.

– Уясни себе, – повторяет он, присаживаясь за стол. – Пока у нас нет своего факультета, всё так и будет. Стало быть, нам надо его получить. Любой ценой. И нужно, чтобы твой старик нас поддержал. Понимаю, что ему неохота, но у нас нет выхода. Иначе мы еще десять лет будем выслушивать про интровертов и королей в Америке. Сейчас, пока старый пень в силе, голос его для ученого совета и для ректора очень важен. Как он скажет – так эти академические кабаны и проголосуют. У них ведь у самих мозгов нет. Сам знаешь.

Он морщится и замолкает. За окном раздается веселое треньканье трамвая.

– Кстати, – Зуев оживляется, и в глазах его появляются веселые чертики. – Ты сегодня вечером занят?

«Занят, ваше величество? Еще как занят. Можно подумать, вы не знаете. Учителя еду уличать в грехах по вашему приказанию. Ну, а вы что? Олю мою поедете трахать?»

– В архив еду, шеф.

– Это в какой еще архив? Зачем? – брови Зуева немного хмурятся.

«Дурака валяете, ваше величество. Ну, да ладно. Объяснюсь. Мне не трудно».

– Да в наш архив, институтский, который на Васильевском. Сначала к Никите – за разрешением, а потом – сразу туда. Надо личное дело Обухова полистать. Вдруг чего… Короче, есть у меня одна зацепка.

– Ах вот оно что… – медленно произносит Зуев и оглядывает меня сверху донизу. – Я смотрю, ты, братец, крепко взялся за своего старика. Ну, добро! На охоту, значит, вышел? Давай, действуй. Опутаем его с ног до головы, чтобы пошевелиться не мог, – он у нас сразу шелковым станет.

– Попробуем, – говорю.

– Ты туда надолго?

– Пока не знаю. Как получится…

– А то знаешь что? Давай-ка мы с тобой вечером пойдем на стриптиз, а? Как тебе?

Я невольно вздрагиваю. «Ваше величество, вы вообще в своем уме? Понятно… И стрелок сразу станет смирным…» В голове сквозь свист согласных на секунду вспыхивает Олино лицо с большими бархатными глазами и нежными губами. Так ей и надо, дуре!

– Пошли, братец, – смеется Зуев, видимо заметив, что я слегка обалдел от его предложения. – А то ты совсем у меня раскис. Не беспокойся, никто ничего не узнает. Всё, как говорится, entre nous. Сначала пообедаем в «Квентин Дорварде», а вечерком на стриптиз. Я приглашаю.

«И стрелок сразу станет смирным… Как там у Элиота? Мистер Евгенидис, стрелок из Смирны, сделка, стоимость, страховка, пригласил на вульгарном французском отобедать, а уж после поразвлечься в „Метрополе“».

– Пошли, – говорит Зуев и понижает голос: – Не бойся, никто тебя там не съест. Это будет закрытая вечеринка, понимаешь? Закрытая! Только для своих. Посидишь, выпьешь, расслабишься, посмотришь на красивое тело.

«Перебьешься. Никуда я с тобой не пойду. Дороже стоить буду».

– Только что, – говорю, – посмотрел.

– Надо окно закрыть, – морщится Зуев. – Дует.

«Слушаюсь, ваше величество».

Неспешно, чтобы не потерять достоинства, подхожу к окну, плотно закрываю раму, задергиваю штору. В нос ударяет легкий запах пыли. «Интересно, а Оля ему про нас рассказала?»

– Между прочим, – подает голос Зуев. – Сегодняшний король из Америки ничуть не глупее нас.

– Кто? Этот осел в футболке?

Я возвращаюсь и опускаюсь обратно на свой стул.

– Осел, говоришь? – Зуев задирает вверх подбородок. – Да нет, братец. Он не осел. Совсем не осел. Он поумнее нас с тобой. Это мы, если хочешь знать, ослы. Мы с тобой! Два осла, навьюченных чужими знаниями, как поклажей. Сидим на пятой точке, читаем всякую дурь, написанную такими же ослами, взваливаем ее себе на спину и топаем туда, где, видите ли, дышит дух. И это происходит уже две тысячи лет.

«Началось, – думаю, – повело нашего кота. Теперь его не уймешь».

– Две тысячи лет! – повторяет Зуев, и я чувствую, как он всё больше воодушевляется и становится почти безумным. – Две тысячи лет мы ходим ослепленными ослами и шарахаемся от всего, что не есть дух. А ведь в человеческом теле разума куда больше, братец мой, чем в любой мудрости. Наше тело наэлектризовано сверху донизу. Тело – это магнит, понимаешь? Оно притягивает к себе весь мир.

– И что из этого следует? – спрашиваю я.

– А то, братец мой, что нам с тобой сегодня надо обязательно пойти на стриптиз. Ты ж, наверное, никогда на стриптизе не был?

Я качаю головой:

– В другой раз, шеф. Сегодня что-то неохота.

На стриптизе я действительно никогда не был. Вернее, был, физически, так сказать, присутствовал, но самого стриптиза не видел.

В тот раз мы с Олей отправились экскурсионным пароходом на Валаам. Через бурную холодную Ладогу к теплым святым местам, туда, где уже лет сто от суеты спасаются божьи люди. Пароход назывался «Надежда Константиновна», старый ветеран отечественного флота, ходивший на Валаам еще во времена СССР.

В каюте третьего класса, куда я купил билет, было тесно, душно, и мы очень скоро поднялись на верхнюю палубу, поглядеть на воду. Ладога встретила нас неприветливо. Дул холодный ветер, и накрапывал дождь. По небу ползли тучи, а под кормой горбились сизые волны. Горизонт выглядел размазанным.

Пока мы стояли вдвоем на палубе, мне почему-то пришли в голову немецкие оперные слова, и я их произнес, придав голосу оттенок скорби и торжественности:

– Oed’ und leer das Meer…[1]

– Ты что-то слишком уж торопишься, – усмехнулась Оля. – Изольда пока еще здесь, с тобой.

Она поежилась и поправила на плечах рыжий плед.

– Пошли-ка лучше в ресторан, а то здесь холодно.

– У меня, дорогая Изольда, денег почти нет, – виновато признался я.

– На бутылку вина хватит?

– Это да…

– Тогда пошли. А то я уже замерзаю.

В ресторане, куда мы спустились, изо всех сил бу́хала ритмичная музыка. Посреди танцпола топтались пассажиры обоего пола, молодые и не очень. Среди них туда-сюда сновали девушки-официантки в голубых мини-юбках. Сквозь грохот звуков я услышал слова: «Спасаться нечем! И я – охотник! И я опасен!»

Мы с Олей заняли место в углу и взяли бутылку красного вина, сразу же исчерпав мои финансовые возможности. Ресторан – он назывался «Остров сирен» – был оформлен в морской теме. Всё было корабельным, деревянным: столы, стулья, даже барная стойка. По периметру висели в качестве настенных украшений пластиковые штурвалы с круглыми зеркалами посредине. Под потолком были натянуты перепутанные веревки, украшенные красными и синими флажками. Они, по всей видимости, символизировали корабельные снасти, но больше напоминали увеличенную в размерах паутину, в которую попались крупные разноцветные жуки. Мы наслаждались теплом, разглядывали интерьер, пили вино. И вдруг… (В романах часто встречается такое «и вдруг».)

К нашему столику приблизился здоровенный лысый амбал в красной рубахе. На его жирных пальцах синели наколки.

– Мущщина! – рявкнул он и слегка качнулся.

Я сделал вид, что не замечаю его, и быстро заговорил с Олей – думал, он уйдет. Но амбал не уходил.

– Мущщина! – повторил он и громко икнул. – Можно вашу даму пригласить? На тур вальса!

Как назло, в этот момент бабахнула музыка, и пассажиры снова сбежались на середину зала.

– Дама не танцует, – сухо ответил я. Оля посмотрела на меня и многозначительно хмыкнула.

Амбал в красной рубахе и бровью не повел.

– Чего ты буксуешь? Я же по-русски говорю – желаю пригласить! – заявил он упрямо и опустил на стол бурый кулак, напоминавший здоровенную картофелину. – Понятно?

– Понятно, – я повернулся к Оле. Нужно было кровь из носу разыграть роль рыцаря. – Смотри, Изольда, тут у нас объявился таинственный соперник. И он желает танцевать.

Оля усмехнулась и мягко накрыла мою ладонь своей.

– Случаются дни, – я обернулся к амбалу, – когда желания не сбываются. И сегодня у вас как раз такой день. А знаете почему?

Он вытаращил глаза.

– Вижу по вашей физиономии, что не знаете, – продолжил я серьезно. – А всё потому, что человек не хозяин мира. Этим миром правит Господь.

Я высвободился из Олиной руки и показал пальцем в сторону барной стойки. На ней был грубо намалеван седовласый Нептун, сжимавший в руке трезубец.

– Слышь, умник! – в голосе мужика различалась угроза. – А я вот сейчас здесь сяду и никуда не уйду. И что ты мне сделаешь?

Он отодвинул свободный стул, развернул его к себе и уселся верхом. Но я хорошо знал, что нужно делать в таких случаях. А присутствие Оли меня только раззадоривало.

– Ладно, – сказал я миролюбиво. – Давайте поспорим, что вы сейчас встанете и уйдете? И если уйдете, то обратно уже не вернетесь.

Мужик запрокинул голову и громко загоготал. Изо рта у него вылетели слюни. Но я оставался спокоен и вежливо поинтересовался:

– А у вас вообще есть деньги с нами сидеть?

– Есть! – ехидно ответил он. – Правила знаем, умник!

– Что-то не верю…

Он презрительно хмыкнул, полез в карман джинсов и достал оттуда пухлый лопатник. Поднял его над головой и звучно шлепнул перед нами на стол.

– Пжлста! Ну что, студент, доволен?!

Он сделал ровно то, что мне было нужно. Я еще успел подумать: хорошо бы записать эту сцену и продать за большие деньги какому-нибудь режиссеру. А потом быстрым движением схватил его кошелек и со всей силы швырнул в центр зала, прямо под ноги танцующим.

– Ты! – изумился он и вскочил со стула. Его лицо сделалось бешеным и протрезвевшим.

– Ну что? – спросил я, подавив внезапный страх. – Останетесь или уйдете?

Голос мой слегка дрожал.

Мужик несколько секунд постоял, грозно нависая над нашим столом, и вдруг добродушно рассмеялся.

– Ну ты и ловкач, студент! – он посмотрел на меня в упор. – Знаешь, в другой раз ты бы тут свои очки проглотил. Но у меня сегодня племянник родился, так что так и быть… Живи, студент.

Он приставил стул к столу, повернулся и отправился в толпу вызволять свой лопатник. Спор был выигран, и это нужно было отметить. Я поднял в ответ бокал, придвинулся к Оле и попытался ее обнять. Но она гадливо оттолкнула мою руку.

– Какой ты… замечательный… прямо рыцарь Тристан, герой.

– Что такое? – спросил я.

– Герой! – повторила она издевательски. – Квентин Дорвард! Справился, да? Перехамил хама, а сам ничуть не лучше! Жалкий сноб!

Я был уязвлен до глубины души. За что? В конце концов, для нее же старался.

– Ну, если я ничем не лучше, давай позовем его обратно, хочешь? Попросим прощения, ты с ним потанцуешь.

Некоторое время мы сидели молча, каждый в своей обиде. Музыка прервалась, пассажиры разошлись по своим столикам. Красной рубахи в зале уже не было.

– Ну извини меня, – сказал я, наконец. – Просто хотелось от него поскорее избавиться.

– Ладно, проехали…

Музыка вернулась, и Оля почему-то заговорила о Капитонове, что он ее достал, проходу не дает. Я хотел сострить, но решил, что лучше промолчать.

Мы посидели еще полчаса, я слушал Олю, поддакивал в нужных местах, разглядывал ее большие бархатные глаза; как обычно, пытался произносить что-то остроумное, и тут началась эта история со стриптизом.

К нашему столику подошла официантка, похожая на детскую куклу. Она показала нам флаер с полуголой стриженой красоткой и сказала механическим голосом, что через десять минут специально для гостей ресторана начнется незабываемое стриптиз-шоу. Оно позволит зрителям окунуться в атмосферу античности, ощутить силу гармонии и красоты живого тела.

– Простите, что вы сказали? Что начнется? – Оля округлила глаза и взяла со стола бумажную салфетку.

Стриптиз-шоу, невозмутимо повторила официантка.

– Это у вас что, шуточки такие? Вы в своем уме? Мы вообще-то к святым местам едем, монастырь смотреть…

Никаких шуток, доложила официантка ровным голосом. Если молодые люди не желают смотреть шоу, они могут забрать свои бокалы и пройти на верхнюю палубу. Там специально для удобства пассажиров размещены комфортные шезлонги.

– Бред какой-то! – Оля вытерла губы салфеткой, скомкала ее и бросила перед собой на стол. – Не пойду я на этот холод! И стриптиз мне ваш тоже не нужен.

Официантка вздохнула и поглядела в сторону. Повисла неловкая пауза.

– Ладно, – смягчилась Оля, – мы, наверное, останемся. Да, мой рыцарь?

Я молча кивнул, и Оля вдруг рассмеялась:

– А знаешь, ты был прав – сегодня желания совершенно не сбываются, такой, видимо, день…

Тогда следует доплатить пять тысяч за молодого человека – официантка показала глазами на меня, а девушка может наслаждаться шоу бесплатно.

Оля поставила локти на стол и закрыла лицо руками. Надо было уходить. Пять тысяч – это всё, что у нас на двоих оставалось. Но тут мне в голову пришла прекрасная идея. Я привстал и тихо, почти шепотом, сказал официантке на ухо, что вообще-то стриптиз-шоу нам смотреть неохота, но мы хотим побыть в тепле. Человеческая теплота, развивал я свою мысль, единственная на земле ценность, и ее надо беречь. Давайте мы вот что сделаем, предложил я. Мужчина, я ткнул себя пальцем в грудную клетку, сядет спиной к сцене и будет так сидеть до конца вашего стриптиз-шоу. А если он хоть раз повернется, то заплатит все деньги. Я достал кошелек, вынул оттуда тысячную купюру, протянул официантке и доверительно пояснил:

– Это взятка.

Честно говоря, я ни на что особо не надеялся. Но официантка почему-то сразу как будто ожила и даже коротко хихикнула. Взяла мою тысячу, сунула ее себе в передник и, погрозив нам пальцем, ушла, виляя бедрами.

Очень скоро в зале пропал свет, лениво потекла музыка, и все радостно захлопали: шоу, видимо, началось. Я сидел спиной к сцене, пил вино и не оборачивался. Оля смотрела то на меня, то на сцену и смеялась. А я ощущал сильное давление на затылке и слышал, как шоу постепенно набирало обороты. Музыка всё больше млела от растущей неги. Она то раскачивалась, то уносилась вперед, то вдруг становилась на дыбы и рассыпалась. Публика была в полном восторге: шумела, свистела. Кто-то даже крикнул:

– Богиня!

Но я так ни разу и не обернулся.

– Молодец! – похвалила меня Оля, когда шоу закончилось. – Я всё оценила.

Парадная беломраморная лестница ведет меня вниз. Всякий раз, спускаясь по ее ступеням, с вечным рюкзаком за плечами, я невольно замедляю движение, глохну, скукоживаюсь, становлюсь меньше ростом. Отчего это происходит – сам не знаю. Может, оттого, что здесь повсюду тяжелая циклопическая торжественность, которой нет никакого дела до человека? Стены вдоль лестницы совершенно пустынны. Ни летающих по намалеванному небу амурчиков, ни сирен, ни генералов в мундирах, ничего. Зато есть пузатые балясины. Выстроившиеся друг за другом, придавленные сверху перилами, они напоминают застывшую на месте колонну шахматных пешек. А мне застывать и останавливаться нельзя. Надо идти вниз к Никите Виссарионовичу, взять разрешение, двигаться вперед по шахматной доске. Ладно, пускай я простая пешка, ничего страшного. И простые пешки иногда проходят в ферзи. Если их, конечно, по дороге не съедят. Ничего… Никто меня не съест. Сейчас возьму у Никиты разрешение – и сразу в архив, который откроет мне тайну Обухова. Шах и мат.

За белой двустворчатой дверью, украшенной античным орнаментом, ректорский коридор. Мне – именно сюда, в эту мертвую тишину. Робко ступаю вперед, и паркет под ногами отзывается жалобным скрипом, обозначая мое присутствие. Иду, стараясь двигаться осторожно и не слишком шуметь. Рюкзак за спиной делает меня сейчас похожим на увечного горбуна-пилигрима.

Кабинеты, откуда доносится зудение принтеров, один за другим следуют в строгом порядке: 102, 103, 104, 105. Числа возрастают, и вместе с ними возрастает значимость кабинетных хозяев: проректор по воспитательной работе, проректор по международным делам, проректор по учебной и методической работе, первый проректор.

Вот наконец и заветный кабинет 106. Захожу в приемную, негромко здороваюсь и с достоинством кланяюсь. Клавдия Степановна, секретарь, поднимает голову над монитором и прикладывает палец к толстым, густо накрашенным губам. Поправляет сиреневую прическу и указывает подбородком на стул. Это означает: присаживайтесь, подождите, Никита Виссарионович сейчас занят. Присаживаюсь, стаскиваю со спины рюкзак и кладу себе под ноги. Из-за двери с матовым стеклом, разделяющей кабинет проректора и приемную, доносится зычный командирский голос: Никита Виссарионович сейчас у себя и разговаривает по телефону:

– Ты вот что, Пал Палыч, давай-ка без намеков, ладно? Выкладывай всё как есть! Как говорится, достал нож – стреляй!

Под столом, возле ног Клавдии Степановны паутина из разноцветных проводов и кабелей. На стене календарь с российским флагом и фотографией президента. Для Никиты Виссарионовича, замечаю я себе, нет ничего невозможного, как для Бога. Мне внезапно приходит в голову, что если Господь спустится к нам вновь, то не в рубище, как прежде, не с чудесами в рукаве, а гладко, по-генеральски выбритый, в строгом офисном костюме и с распоряжением, заверенным печатью.

– А, это ты? – Никита Виссарионович выглядывает из-за двери. Длинный орлиный нос делает его похожим на хищную птицу, высматривающую мышиную добычу. – Чего сидишь как засватанный? Приглашения ждешь? На тур, как говорится, вальса?

Он выдвигается из-за двери всем туловищем и берет со стола Клавдии Степановны бумагу.

– Клава, чего ты держишь человека? Вот же оно, разрешение.

Я, обозначенный «человеком», поднимаюсь со стула и поднимаю с пола рюкзак.

– Вот, – повторяет Никита Виссарионович и показывает мне бумагу. – Я всё написал. Слушай сюда! Просим, значит, представить такому-то, такому-то – это, стало быть, ты, – документы, касающиеся абитуриентов и вступительных испытаний за 1983–1985 года. Понял? На, держи!

– Спасибо, Никита Виссарионович! – киваю в знак благодарности.

– А насчет личного дела Обухова – тут уж, прости, письменного разрешения дать не могу, – Никита Виссарионович разводит руками. – Как говорится, права не имею. Личные дела у нас выдают только родственникам.

– А если очень нужно?

– Если нужно… – он понижает голос, – ты тогда… вот что… сунь им там коробку конфет.

Еще раз киваю и прячу бумагу в рюкзак.

– Где архив, знаешь?

– На Васильевском.

– Ну, тогда всё. Дуй, как говорится, туда, – он хлопает меня по плечу. – А вы, я вижу, со своим шефом крепко обложили Обухова.

Выхожу в коридор и тут же сталкиваюсь с Олей. Она с красивой укладкой, в бирюзовой блузке и приятно пахнет духами.

– Привет, – говорю. – Что ты тут…

– Извини, я к Никите Виссарионовичу, – перебивает она и фальшиво улыбается. – Сейчас совсем-совсем некогда.

Я с подчеркнутой вежливостью отодвигаюсь от двери, чтобы дать Оле войти. Потом, оставив ее за спиной, снова шагаю по скрипучему паркету, мимо пронумерованных дверей, мимо портретов. Уже на лестнице меня вдруг охватывает злоба. Давай, сучка, изваляйся в дерьме хорошенько. Ты тут будешь бегать со своими бумагами, а твой любимый Зуев сегодня пойдет смотреть стриптиз. Но уже через мгновение я успокаиваюсь и вспоминаю орлиное лицо Никиты Виссарионовича. «Обложили Обухова». Интересно, как он узнал?

– Короче, братец мой! Нам надо твоего старика как следует обложить, – голос Зуева в трубке звучал победно и звонко. Видимо, эта радостная мысль пришла к нему в голову только что.

– Матом, что ли? – спросил я.

– Ага, ватой, – засмеялся он, не расслышав, – как хомячка.

Зуев позвонил, когда мы втроем, Троекуров, Лугин и я, сидели перед телевизором и смотрели порнофильм «Новые язычники». Вообще-то мы с Лугиным зашли к Троекурову совсем по другому поводу – обсудить новый учебный план программы, как нам велел Зуев, ну… ну и заодно немного выпить. Но почему-то вышло так, что вместо обсуждения учебного плана мы стали смотреть порнофильм. И ведь ничто этого не предвещало. Сначала мы посидели на кухне, попили вина, поели какой-то рыбный салат с нехорошим запахом, даже немного поговорили о студентах. Лугин рассказал, что недавно на экзамене одному студенту попался Диккенс и тот объявил, что Диккенс написал роман «Зомби и сын». Про зомби, пояснил студент.

Я вяло посмеялся. Потом, прихватив бутылку, мы перебрались в комнату, заставленную старинной мебелью, напоминавшей театральный реквизит. Там мое внимание привлек салонный столик, изящный, темно-вишневый, видимо когда-то предназначенный для игры в карты. На нем лежала страницами вниз раскрытая книга в мягком переплете. На красной обложке чернело название «Human Rights». Троекуров торжественно усадил нас в кресла, вручил бокалы и вдруг ни с того ни с сего объявил, что сейчас покажет нам свежайший порнофильм.

– Называется «Новые язычники», – зачем-то особенно подчеркнул он и поднял вверх указательный палец.

Я попробовал было возразить ему и его указательному пальцу, что лучше уж тогда хотя бы какой-нибудь свежайший детектив. Все-таки интереснее смотреть, как люди друг за другом охотятся, чем когда они друг друга… Но Троекуров меня перебил и закричал, что я ханжа. Причем очень сердито. Мне даже показалось, что его огромный нос, напоминавший ручку от чайника, побелел от гнева. А Лугин не стал вмешиваться, только равнодушно махнул рукой, мол, черт с ним, пусть показывает. К тому моменту он был уже основательно пьян.

Начали смотреть. Надо сказать, фильм «Новые язычники» сюжетом не баловал. Актеры почему-то сразу оказались голыми и безо всяких предисловий принялись за дело. Я потерпел несколько минут, а затем громко спросил Троекурова, как здесь обстоят дела с правами человека. Троекуров ответил очень язвительно, что по его части здесь всё в порядке и права человека нисколько не нарушаются.

– Тише, мужики! – вмешался пьяным голосом Лугин. – Смотреть мешаете!

Мы замолчали и снова уткнулись в экран. Там ничего не менялось. Мужчина-язычник энергично двигался, совершая задом возвратно-поступательные движения. Он был похож на буксующий автомобиль. А женщина-язычница стояла на четвереньках и, закатив глаза, скулила, как собака. Мне показалось, что она даже не замечает своего партнера и тоскует о чем-то своем. Я допил вино, поставил бокал на стол, поднялся и объявил, что всё это мне надоело и я иду домой.

– Ты что, Кирюха? – запротестовал Троекуров. – Сиди! Сейчас тут будет самое интересное место!

И в этот драматический момент у меня в кармане спасительно завибрировал телефон. В романах такое случается часто, когда автору нужно найти повод, чтобы закончить слишком уж затянувшуюся и бесперспективную сцену.

Звонил Зуев. Я вышел в коридор и плотно прикрыл за собой дверь.

– Что делаешь? – спросил он веселым голосом.

– Сижу у Троекурова, – бодро, чтобы попасть в его настроение, доложил я. – Мы учебный план обсуждаем. – Я сделал шаг к большому зеркалу, висевшему в коридоре, и споткнулся о валявшийся на полу ботинок.

– Я чего звоню, – Зуев сразу перешел к делу. – Короче, братец мой! Нам надо твоего старика как следует обложить.

Я понял, что речь идет об Обухове.

– Матом, что ли? – спросил я, разглядывая себя в зеркало.

– Ага, ватой, – засмеялся Зуев. – Как хомячка. Чтоб ему спалось удобнее.

Я промолчал, ожидая, что он скажет дальше.

– Смотри, – голос Зуева в трубке сделался жестким. – Надо к нам в программу подогнать побольше его учеников. Всех, кого получится. Доцентов, ассистентов, аспирантов. Короче, всех, уяснил? Смотри: раз-два – и все уже у нас. Не попрет же Обухов, как баран, против своих, правда? Генералу, братец мой, знаешь ли, нельзя без армии.

«Попрет, – подумал я и пихнул ногой ботинок, лежащий на полу. – Еще как попрет».

– Короче, – продолжил Зуев. – Подгони-ка нам в программу его людей. Ты же их всех хорошо знаешь.

– Попробую… – сказал я неуверенно.

– Попробую, – передразнил меня Зуев. – Не «попробую», а «сделаю»! И давай, братец мой, поскорее. У нас через три месяца уже ученый совет – будут решать, оставлять ли нас программой или делать отдельный факультет. И нужно любой ценой заставить Обухова нас поддержать.

– Сделаю, шеф.

– Вот, так-то лучше. Знаешь, о чем я еще подумал? Организуй-ка мне с ним встречу, а? Причем желательно где-нибудь у него дома.

– Может, пока не надо?

– Может, и не надо. Но ты все равно организуй. Напросись в гости – старик тебя любит, не откажет. А приедем мы оба – ты вроде как меня по дороге встретил. Уяснил?

– Да, шеф.

– Ну, тогда пока. Всё, жду результатов, Троекурову привет.

Я повесил трубку, посмотрелся в зеркало, и тут меня осенило. Я понял, кого я смогу подогнать Зуеву – Олю! Вспомнил, что ей как раз нужны были деньги. Сейчас зима, подумал я, туристов мало и Оля наверняка сидит без денег. Я вдруг ощутил прилив благородных чувств. Еще бы… Бывший, нечестно брошенный ради какого-то Капитонова, готов забыть все обиды, весь свой горький стыд и протянуть даме сердца руку помощи. Лишь бы она, навсегда единственная, жила спокойно и счастливо. Любовь, которая просто любит и ничего не требует взамен, – это так прекрасно! Она обязательно пробуждает ответное чувство, столь же высокое и светлое.

Эти возвышенные и благородные мысли освежили меня. Я вернулся в комнату. Лугин уже мирно спал в своем кресле, а Троекуров включил что-то другое.

– Детектив, как ты просил, – он поднес ко рту ладонь, чтобы подавить зевок.

– Мне пора, – сказал я Троекурову, фамильярно похлопал по щеке Лугина в знак прощания – тот даже не проснулся – и вышел в коридор одеваться. Троекуров поплелся меня провожать.

Оказавшись на зимней улице, я сразу же набрал Олю. Пока шел в сторону троллейбусной остановки, пробираясь через горбатые сугробы, долго слушал гудки. Наконец Оля ответила.

– Что тебе нужно? – ее сухой тон выдавал сдержанное раздражение.

Я смутился, но тут же взял себя в руки и стал ей подробно рассказывать про Зуева, про нашу новую программу, про то, что мы ее ждем.

– Хорошо, спасибо. Я подумаю, – пообещала она. Ее голос в телефонной трубке заметно потеплел, и я, изнывая от великодушия, добавил, что это предложение от чистого сердца, что взамен мне ничего от нее не нужно.

– Фу-у! – протянула в ответ Оля. – Ладно, я еще подумаю и тебе перезвоню.

Она перезвонила через час, когда я уже подходил к своему дому. Шел крупный снег, и автомобили возле парадной стояли совершенно белыми.

– Я согласна, дорогой, – сказала она весело. – Ладно, сведи меня с этим Зуевым.

Я страшно обрадовался, но на всякий случай предупредил ее, что Обухов категорически против этой новой программы.

– Да уж знаю, – отозвалась она. – Что ж мне теперь, с голоду прикажешь помирать?

Лед тронулся. Через неделю я познакомил Олю с Зуевым. А еще через две недели ее назначили секретарем нашей программы. Я тогда радовался, что свел ее с Зуевым, и не думал, что так всё выйдет. Что она станет его любовницей.

Сворачиваю налево, в коридор первого этажа, узкий и грязный, как городской канал. Зато здесь всегда светло и всегда плещется вечная студенческая сутолока. Мимо обшарпанных стен и грязных окон обычно текут в обе стороны джинсы, платья, блузки, свитера, пиджаки, рюкзаки, сумки, портфели, прически. Лиц не разобрать: всё тянется непрерывным потоком, отчаянно рябит и пляшет на сетчатке разноцветными размытыми пятнами. В нос всякий раз ударяет паркетная пыль, смешивающаяся с запахом духов и несвежей кожи. В общем неразборчивом гуле, словно ты в дурном гриппозном сне, сливаются голоса, лошадиное цоканье каблуков о паркет, отчаянный треск рассохшихся дверей.

Сейчас коридор пуст. Ни единой живой души. Путь свободен. Я иду к заветной двери, выбрасывая вперед руки, как заведенный автомат, и ничто не отвлекает меня от собственных мыслей. Разве что грубоватый предобеденный голод в пустом желудке. Сегодня мои обстоятельства складываются как нельзя лучше. С экзаменом я развязался, разрешение от Никиты получил, в архив успеваю. Охотничья мысль об архиве неприятно сжимает горло, но что поделаешь? Я – всего лишь верный пес, стрелок его величества.

Вот наконец и она, та самая заветная дверь с согревающей надписью:

Стало быть, вход для избранных. Есть еще другой, с улицы, для всех остальных. Я вспоминаю, что один раз я все-таки зашел с улицы, в тот раз, когда классическим кроссом получил по физиономии от Капитонова. Толкаю заветную дверь, спускаюсь по узкой винтовой лестнице и попадаю в ресторан. Охотничьим псам и верным королевским стрелкам полагается хорошо питаться.

Тут тоже очень тихо, как под водой. Готические своды напоминают перевернутые верх тормашками затонувшие лодки в мертвом озере. Грубые деревянные столы и могучие табуреты расставлены так хитроумно, что зал похож на подземный лабиринт. В выдолбленных нишах застыли жестяные рыцари. Точнее, доспехи, сложенные друг на друге вертикально, для человекообразия. Пустые оболочки, лишенные тел.

Присаживаюсь за стол. Рядом крепкие мужчины в темных костюмах ведут неторопливую беседу. Их лиц почти не видно. В ресторане всегда романтический полумрак, как в романах Вальтера Скотта, и шашлычный запах, возбуждающий аппетит.

– Кофе? Как обычно? – возле моего стола уже замер знакомый официант с круглой физиономией безо всякого выражения. Блокнот и шариковую ручку держит наготове, как положено. На его бейджике крупными буквами напечатано: «официант ВАЛЕНТИН».

– Кофе, пожалуйста, – я сдержанно киваю. – И салат столичный.

Интересно, думаю, прямо стихи получились: кофе, как обычно, и салат столичный. Надо продать каким-нибудь рекламщикам отечественного общепита.

– И салат столичный, – эхом отзывается Валентин и записывает себе в блокнот. – Заказ принят. Всё будет готово в течение десяти минут.

Валя-валет… вышколенный с ног до головы, совсем как я. Стоит и не уходит. Чего тебе еще надо, валет?

– Валентин, скажите, я что-то давно Арину не видел. Она у нас еще работает?

«У нас еще работает». Произношу «у нас», словно «Квентин Дорвард» – мой личный ресторан.

– Нет, она два месяца назад вышла замуж и уволилась.

Доложил четко, будто электронный голос сообщил об изменении в расписании поездов.

За кого? За своего Дениса? Нет, не за него…

Всё, кажется, я исчерпал наши коммуникативные возможности. А валет всё еще тут как тут.

– Карта наша есть?

Ах, вот оно что!

– Да, сейчас. – Лезу в рюкзак, достаю кошелек, выуживаю карту и протягиваю ее валету.

– Вот, пожалуйста.

В левом верхнем углу приблизительными карандашными штрихами набросан за́мок. Валет забирает карту и уходит. Зуев мне однажды рассказал, что этот «Квентин Дорвард» значится в официальных документах как студенческая столовая. Ловко, никакой аренды, стопроцентная прибыль. Мне почему-то делается стыдно оттого, что я очень плохо помню этот роман, высланный прогрессивными читателями в детскую. Там вроде бы сначала изысканной паутиной плетутся интриги, а в самом конце стрелок, валет из королевской колоды, преподносит их светлости герцогу голову его врага и получает в награду прекрасную даму. История всегда возвращается. Но в моем случае ужасно глупо: голову врага я пока не принес своему герцогу, зато прекрасную даму уже потерял. И, кажется, навсегда, безо всякой надежды.

– Ваш салат, ваши приборы и ваше кофе! – официант Валентин переставляет с подноса, который он держит на весу, сначала пузатую белую чашку, затем тарелку салата и, наконец, кладет передо мной вилку с ножом.

– Ваш, – поправляю я его.

– Простите?

– Вы же не Набоков, – говорю. – Это только у него кофе среднего рода.

Валентин пожимает плечами. Нет, не Набоков.

Я сейчас сам среднего рода. Лезу в раскрытый рюкзак, достаю упаковку тетрациклического антидепрессанта, прописанного Станиславом Георгиевичем. Выламываю с мягким хрустом таблетку из пластика и запиваю горьким кофе.

А может, послать их величество к черту и никуда не ехать? Ни в какой архив? Сказать, что там был, что никакого компромата на Обухова не нашел, что Обухов безгрешен, как новорожденный младенец. И вообще… почему я должен всем этим заниматься? Почему не Троекуров?

«Потому, что я доверяю тебе, а не Троекурову», – сказал мне тогда Зуев.

Он, видите ли, мне доверяет! Врать-то не надо. Я для тебя просто пешка, стрелок, хорошо исполняющий свои обязанности. Вот возьму и не поеду в архив… Что тогда?

Я начинаю ковыряться вилкой в рыхлом салате. Говорят, сюда кладут дешевый майонез. Ничего, мой желудок родом из СССР, и дешевый майонез для него не проблема. Справится… И я тоже справлюсь. Отступать нельзя. Надо докопаться до истины, разобраться, что там двадцать лет назад натворил Обухов. Ведь это такой шанс сунуть палку в их безмятежное гнездо, свести с ним счеты. Сейчас доем салат, выйду из института и – на троллейбус до Васильевского. Можно даже Зуеву ничего не докладывать – просто посмотреть, как вытянутся их физиономии. Особенно Капитонова. Покоритель Тавриды, минотавр, боксер-профи ринга! Обвожу глазами пустынный лабиринт «Квентина Дорварда» и вздрагиваю от неприятного воспоминания.

Оля позвонила в двенадцатом часу. Раздевшись на ночь, я лежал под одеялом и, чтобы поскорее заснуть, читал балладу о старом мореходе. Выбор чтения оказался удачным: «мореход» понемногу начал меня усыплять. Монотонно выпевались английские слова, сливаясь в мутный трудноразличимый шум; являлись одна за другой неясные аллегории смерти и личного ада, навевая дремоту; прилетали и улетали дикие, странные призраки. Они, видимо, пугали трепетную душу морехода, забравшего невинную пернатую жизнь, но меня оставляли совершенно безучастным, глухим к добру и недобру. Я зевал, клевал носом, иногда пытался филологически сосредоточиться, но чувствовал, что меня всё больше забирает сон. И вдруг – телефонный звонок. Словно дикая птица вскрикнула над ухом. Я вздрогнул и очнулся.

– Слушай, помоги, пожалуйста! – Олин голос в трубке звучал взволнованно. – Я прямо не знаю, что делать…

Сон как рукой сняло. Выходило, что я еще не отыгранная карта, что стрелок его величества по-прежнему нужен своей даме. Отбросил книгу, сел на кровати.

– Понимаешь… надо что-то делать… он уже третий час торчит в «Квентин Дорварде» и пьянствует. Да еще ко всем задирается… Мне этот, наш официант Валентин уже два раза…

Речь ее была совершенно бессвязной. Я сказал Оле: успокойся, спросил, кто сидит и что вообще случилось.

– Да Мишка мой, кто же еще? Ну, короче, ты понял… Капитонов. Я его… ну… короче, – она путалась в словах. – Короче, я… ну, в общем, мы расстались, понимаешь? И он сейчас там, в «Квентин Дорварде», слышишь меня? Напился мне назло и буянит. А Валентин, этот болван, сказал: не заберете отсюда своего профессора – ментов вызову.

– А я чем…

– Съезди туда, умоляю тебя, прямо сейчас, забери его. Адрес я…

Почему бы и не съездить? Они расстались, и, стало быть, у меня появился шанс вернуть свою королеву героическим поступком. В голове образовалась приятная теплота, как после бокала вина. Она хлынула в горло, в желудок и медленно растеклась по всему телу.

– А чего это вы вдруг…

– Так ты поедешь или нет?! – раздраженно спросила Оля.

«Расстались», – мысленно договорил я свой вопрос. Спустил ноги на пол и нашарил под кроватью тапки.

– Только это… Потом к тебе его везти?

– Ты идиот, что ли?! – она почти вскрикнула. – Ни в коем случае! Домой его отвезешь, я тебе сейчас адрес скину. Такси вызвать?

Я поблагодарил ее с преувеличенной вежливостью, сказал, что справлюсь сам, и дал отбой. Потом набрал службу такси, вызвал машину и начал быстро одеваться.

Через пятнадцать минут мы уже неслись по пустому району. Я смотрел в окно и видел, что город захватила буря. В ноябре у нас такое случается внезапно. Будто кто-то невидимый резко включает рубильник. Даже в закрытой машине было слышно, как бесчинствует погода. Я из любопытства приоткрыл окно и сразу же чуть не оглох от шума шквального ветра. Всё вокруг скрипело, трещало, хлопало, ходило ходуном. Ураган изо всех сил гнул голые деревья, рвал тряпичные баннеры, звенел электрическими проводами. Город, обычно мертвенно-застывший и по-европейски рассудительный, теперь содрогался всем телом и поминутно вскидывался на дыбы. Огни светофоров и встречных автомобилей подмигивали, как глаза буйнопомешанных. Редкие прохожие в тусклом свете фонарей казались зловещими призраками. Луна с трудом выпутывалась их низких клубящихся туч.

Когда мы миновали спальные кварталы и оказались на Петроградской, телефон у меня в руке булькнул и засветился предостерегающим сообщением: «МЧС информирует о штормовом предупреждении». Телефон погас, но тут же опять вспыхнул и громко зазвенел. Это снова была Оля.

– Ты едешь?

– Еду, еду…

– Слушай, огромное тебе спасибо. Позвонишь мне потом, ладно? Расскажешь, как там всё…

Связь прервалась, и я не успел ответить. Взглянул на еще не потухший экран и внезапно ощутил прилив сильных чувств, большей частью неопределенных. В голове заволновались восторженные мысли с оттенком высшего благородства, которые вполне можно было поместить в какой-нибудь роман. Мне подумалось, что вот сейчас эта минута чрезвычайно необыкновенна и торжественна. Ради любимой женщины, себе в убыток, я еду спасать от позора своего счастливого соперника, оказавшегося в несчастье.

Такси выскочило на мост, и сквозь капли дождя на стекле я увидел, что неподалеку над водой кружится большая белая чайка. И мост, и чайка почему-то меня напугали, впрочем на какую-то секунду, которой оказалось достаточно, чтобы мысли мои сразу приняли совершенно иной оборот. Хорошо бы, подумал я, издать приказ таких вот птиц отстреливать к чертовой матери. Летают без толку, гадят, разносят по городу всякую заразу.

Мы преодолели мост и остановились возле ресторана «Квентин Дорвард», прямо у входа. Я сказал водителю, что скоро вернусь, и вылез наружу. Ветреная ночь со всей силой ударила меня в грудную клетку, и я еле удержался на ногах. Нева за спиной отчаянно ревела, как раненое животное. У дверей ресторана под козырьком торчала нищая старуха. Ее мертвенно-бледное, костлявое лицо напоминало череп на черном пиратском флаге. Когда я открывал дверь, она пошевелила губами и что-то произнесла, но я не стал слушать и шагнул внутрь.

Как только я оказался в тепле, у меня сразу же запотели очки. Лабиринт «Квентина Дорварда» с широкой барной стойкой, со столами, табуретами, физиономиями посетителей, мелькнувшими было на мгновение перед глазами, покрылся плотной дымкой. Мне подумалось, что здесь, в этом полумраке, под готическими сводами, напоминавшими перевернутые вверх дном лодки, среди жестяных рыцарей, тихо стоящих в нишах, возможно, прячутся какие-нибудь призраки или доисторические чудовища. В нос ударил резкий запах жареного мяса. Я снял очки, чтобы их протереть, и в глазах всё сразу же ослабло, сомлело, поплыло огромными световыми пятнами. «Квентин Дорвард» лишился внятных очертаний. А когда я снова надел очки, аккуратно протерев их уголком рубашки, мир заново собрался, прояснился, затвердел. Барная стойка, столы, тарелки на столах, грубые табуретки под старину, физиономии посетителей вернули себе прежнюю форму.

Из динамиков неслась лихая ритмичная музыка. Я огляделся. Капитонова нигде не было видно. Прямо у входа двое бородатых кавказцев, оба в одинаковых спортивных костюмах, играли в нарды. Я увидел, как один из них, тот, что сидел справа, встряхнул в воздухе кулаком и ловким движением высыпал на размалеванную доску кости. Потом осклабился, погладил бороду и объявил по-персидски: «Ду-шеш», твердо и тожественно, словно предсказал чью-то судьбу. В центре за столами, расставленными буквой П, праздновали свадьбу. Невеста сидела, потупив глаза, а над ней с фужером в руке нависал жених глуповатого вида. Его слегка пошатывало от выпитого. Жених пытался произнести тост, но гости за столом все время перебивали его опьяневшими голосами.

Кто-то осторожно потянул меня за рукав. Я обернулся и увидел официанта Валентина. Карточный валет был тут как тут.

– Слава богу, вы пришли, – обеспокоенно зашептал он. – Тут у нас такое было. Охранник хотел вывести его, но не справился. Мы думали уже милицию вызывать… Сначала ваш приятель…

– Где он? – перебил я Валентина.

– Молодой человек! Можно счет?! – донеслось откуда-то сзади.

– Сию минуту… Арина! – громко позвал он. – Проводи, пожалуйста, мужчину. Мне надо стол рассчитать.

Валентин исчез, а передо мной возникла высокая молодая официантка. И тут я невольно застыл – на какое-то мгновение она показалась мне прекраснее всего, что я видел на свете. У нее было античное лицо, из тех, которые мы так часто видим на картинах и совсем редко в жизни. Большие бархатные глаза, тонкий, с легкой горбинкой римский нос, резко очерченный подбородок. И вдобавок фигура прекрасной царевны или даже лесной нимфы. Все мои возвышенные, благородные мысли про прекрасную даму, про счастливого соперника как ветром сдуло.

– Разденетесь? – у царевны оказался приятный низкий голос.

– Только если вместе с вами, – галантно произнес я и присовокупил к словам глубокий многозначительный вздох, но тут же испугался. Подумал, сейчас она разозлится, нажалуется охране, и сюда действительно вызовут милицию. В том числе и по мою душу.

Но Арина всего лишь внимательно на меня посмотрела, причем с примесью некоторого сочувствия:

– Очень оригинально. Но я, к сожалению, уже назначена другому. Ясно? Вот, кстати, мой жених.

Она показала глазами в сторону двери. Там, прислонившись к стене, стоял высоченный охранник с выражением полнейшего равнодушия на круглой физиономии.

– Зовут Денис, – пояснила она. – Хотите я вас познакомлю?

Знакомиться с Денисом совершенно не входило в мои планы, и я сказал, что пришел сюда по другому делу. Женщина, сидевшая за столиком неподалеку, сделала неловкое движение рукой и столкнула со стола белую пузатую чашку. Ойкнула, дернулась всем телом. Чашка глухо стукнулась об пол, но почему-то не разбилась, а только криво закатилась под стол, как шерстяной клубок. Арина нагнулась, аккуратно подняла чашку, выпрямилась и посмотрела на меня в упор. Лицо ее слегка порозовело:

– Рада, что вы вспомнили наконец, зачем пришли.

– Ваш жених, – сказал я учтиво, – похож на греческого бога.

Она хмыкнула, повернулась ко мне спиной и направилась сквозь лабиринт столов вглубь зала. Я двинулся за ней, аккуратно лавируя среди тесноты и стараясь никого не задевать.

Капитонов обнаружился в самом конце лабиринта. Перед ним на столе возвышалась пол-литровая бутылка водки, почти опорожненная; рядом стояли две стопки и грязная тарелка с куриными костями, перемазанными красным соусом. Тарелка выглядела до того безобразной, что, казалось, в ней устроили кровавые человеческие жертвоприношения лилипуты из «Гулливера».

– Вот он, во всей своей красе, – сказала Арина. – Любуйтесь.

Капитонов был занят. Он пытался кормить жестяного рыцаря-крестоносца, мирно стоявшего в своей нише. Тыкал в ротовое отверстие шлема вилкой с наколотым кусочком мяса и приговаривал:

– Жри, пидорас… Жри, кому говорят. Закусывай…

На его красной, бычьей шее вздувались темные вены.

– Помощь нужна? – спросила Арина. В руках у нее белела пузатая чашка, та самая, которую уронила женщина.

– О! – нетрезво обрадовался Капитонов, узнав меня. – Какие, блин, люди! Тебя, дурака, Оля прислала, да?

– Миша, поехали домой, – сказал я как можно спокойнее и тут же почувствовал, что ко мне снова вернулись прежние благородные мысли.

– Может, все-таки нужна помощь? – снова спросила Арина.

– Нет, мы, наверное, сами.

– Мы, наверное, сами! – громко подхватил Капитонов поплывшим от опьянения голосом. Он швырнул вилку на стол. Та в ответ обиженно звякнула.

Арина не уходила и внимательно за нами наблюдала.

– Миша, тебе уже хватит, – я сел рядом с ним. Благородную миссию нужно было исполнить во что бы то ни стало.

– Короче! – громко произнес кто-то за соседним столом. Там сидели трое мужчин и, как мне показалось, обсуждали события на Ближнем Востоке.

– Чего тебе короче?! – вскинулся Капитонов и сделал попытку приподняться с табурета.

– Не понял? – повернул к нам лысую голову самый старший.

Но Капитонов уже забыл про него и стал похлопывать себя по толстому, выпирающему животу. На его белой футболке краснели пятна от соуса. Из динамиков ударила музыка.

– Надо выпить! – крикнул Капитонов мне в ухо.

– Миша, тебе уже хватит, – я накрыл ладонью обе стопки.

– Погоди… – он убрал мою ладонь, взял бутылку и разлил остатки водки по стопкам. Затем поднялся – это получилось у него только с третьего раза – и, держа перед собой стопку, провозгласил, перекрикивая музыку:

– Тост! За самых любимых и преданных женщин! И за рыцарей-рогоносцев! – он стукнул жестяного рыцаря стопкой по пустому шлему и прокомментировал: – Звук какой-то гондонный.

Потом неуклюже опрокинул стопку в рот и плюхнулся обратно на табурет. Вернул стопку назад, поставил локти на стол и закрыл ладонями лицо. Арина смотрела на него с брезгливой жалостью. Я подождал немного, потом легонько подергал его за рукав футболки:

– Миша, я тебя понимаю. Я очень хорошо тебя понимаю. – Мне показалось, что мой голос звучит очень проникновенно и убедительно.

– Понимаю… Гляди-ка… Он понимает… – Капитонов убрал ладони от лица. – Что ты можешь понимать, дурень? Она ушла. Навсегда ушла.

Теперь в его глазах стояли слезы. Как назло, в этот момент в динамиках включилась какая-то тоскливая песня, навевающая животную грусть. Я почувствовал легкое раздражение. Почему-то захотелось его добить, сказать: Оля никогда тебя не любила, но я сдержался. В конце концов, я выходил из этой мелодрамы решительным победителем и передо мной на ресторанном табурете сидел поверженный соперник. Уже не могучий минотавр, не археолог, покоривший Тавриду, не директор лаборатории, привыкший отдавать приказы, не любимый ученик великого Обухова, а слабый человечек с выпирающим животом и со слипшимися на лбу сальными волосами.

– Миша! – твердо сказал я. – Оля очень беспокоится. Давай не дури, поехали домой, такси уже ждет.

– Оля… очень… беспокоится… – повторил Капитонов, делая паузы между словами. Он повернулся к Арине, которая по-прежнему стояла рядом. – Ты слышала? Оля, оказывается, очень беспокоится. Ну, раз беспокоится…

Он тяжело поднялся, но тут же сильно качнулся и схватился за стол.

– Так, берем его под руки! Раз-два! – скомандовала Арина и поставила на стол чашку, которую всё это время держала в руке. Мы подхватили Капитонова под руки с двух сторон и двинулись к выходу.

Оказалось, что втроем пробираться сквозь лабиринт не так-то просто. Двигались мы медленно. То и дело задевали табуреты, чьи-то локти, посуду на столах. Арина всякий раз вежливо извинялась, но при этом уверенно тянула Капитонова вперед. Он не сопротивлялся, шел, покорно опустив голову, будто на убой.

Наконец лабиринт закончился. Выход был уже в нескольких шагах. Охранник Денис, которого я назвал греческим богом, заметив нас, отделился от стены и сделал шаг навстречу. Прежнее равнодушие на его лице совершенно не переменилось. Боги, подумал я, глядя на него, видимо, малочувствительны к человеческим делам и горестям. Сражаешься с чудищем, тащишь на себе какого-нибудь быка, надрываешься, а им все равно. Хоть ногами топай, хоть кричи во всю глотку – они даже не откликнутся.

– Номерок не потеряли? – обратился греческий бог к Капитонову. Тот поднял голову и уставился на охранника с таким изумлением, будто и впрямь узрел перед собой бога.

– Номерок, говорю, не потеряли? – повторил охранник, повысив голос.

Мне всё это стало надоедать. Уже начало первого, завтра с утра две пары, а я тут вожусь с этим рыцарем печального образа, сопли ему вытираю.

– Миша, – позвал я Капитонова, – не сходи с ума. Смотри, сколько вокруг прекрасных девушек.

Я отпустил его и театрально обвел рукой зал.

– Чего?! Чё ты там прокрякал, дональд дак? – Капитонов повернулся ко мне, и глаза его налились бешенством. – Ты мне еще тут будешь… Сводник чертов!

В голове у меня словно взорвалась мина. Я размахнулся, чтобы врезать ему как следует, но покоритель Тавриды ловко уклонился в сторону, а потом резко стукнул меня кулаком в подбородок. В глазах сразу потемнело, ноги дернулись куда-то вбок. Я качнулся, успел услышать, как вскрикнула по-птичьи Арина, рухнул на пол и отключился.

Когда мир вокруг стал понемногу проясняться и темные врата открылись, я почувствовал, что мне на голову льют воду. Перед глазами кружились большие, безобразные пятна. Кто-то поддерживал мой затылок, кто-то надевал на меня очки. Охранник Денис тёр мне уши. На его правом запястье темнела татуировка.

– Классический кросс, классический кросс, – повторял он восхищенно.

Я вспомнил, что у Капитонова какой-то там разряд по боксу. Он сам однажды нам рассказывал, что когда-то давно выигрывал городские соревнования.

– Сейчас милицию вызовем, – пообещала Арина. Она стояла рядом и наблюдала, как Денис приводит меня в чувство.

– Не надо никого вызывать, – попросил я и приподнялся на локте. – Слышите?

Обратно мы с Капитоновым ехали молча. Сидели позади шофера, и каждый смотрел в свое окно. Капитонов время от времени принимался всхлипывать. Меня слегка мутило. Странно болела голова, не вся, а как-то частями. Руки дрожали. В ногах была слабость. Ураган на улице утих, но зато в стекла машины хлестал сильный дождь. Небо над городом насквозь промокло и обвисло. Слева от моста стоял прилипший к набережной старинный деревянный фрегат. Его паруса в темноте казались черными.

Возле старой мечети мне в голову явились путаные злые мысли насчет Капитонова, и я, чтобы отвлечься, стал разглядывать город за окном. Город выглядел туманным, пустым, почти призрачным. Транспорта на дорогах не было. Пешеходы тоже отсутствовали. Уличные фонари поливали пустые лоснящиеся тротуары жирным яичным светом.

Такси мигом одолело острова и выехало к Черной речке. Навстречу одна за другой потекли знакомые улицы спальника, потянулись дома, похожие на тяжелые тени, – в некоторых еще светились окна. Я смотрел на мелькавшие посреди дороги обрывки белой ленты и чувствовал страшную тоску. Об Оле я почти не думал. Наконец, на Сампсониевском, возле светящихся слов «ОХОТА И РЫБАЛКА», такси остановилось.

– Приехали по первому адресу, – доложил шофер.

Я повернулся к Капитонову:

– Сам дойдешь или тебя довести?

Капитонов, не говоря ни слова, вылез из машины, хлопнул дверью и, слегка раскачиваясь, поплелся в темноту.

– Дойдет, – добродушно сказал шофер. – Здесь недалеко.

Утром позвонила Оля и сказала, что после второй пары будет меня ждать в «Квентине Дорварде». Я пребывал в унылом расположении духа, но после ее звонка развеселился. Ну еще бы! После подвигов в лабиринте мне полагалась заслуженная награда. Так, по крайней мере, я думал, когда заходил в «Квентин Дорвард».

Олю я увидел сразу. Она сидела недалеко от входа, и перед ней стояла белая пузатая чашка, ровно такая же, какую я видел вчера в руках Арины. Оля курила и задумчиво изучала что-то в телефоне.

– Привет! – сказал я бодрым голосом, пожалуй даже слишком бодрым. – Разрешите составить вам компанию?

Оля подняла на меня взгляд и улыбнулась.

– Привет…

Я поцеловал ее, точнее небрежно клюнул в розовую щеку, бросил на пол рюкзак и радостно уселся напротив. Огляделся. Народу в ресторане почти не было, и я почему-то об этом пожалел. Кругом стояла тишина, какая обычно случается в церкви после службы. Лабиринт будто забыл о вчерашнем представлении, угомонился, сник, перестал быть опасным. Жестяные рыцари мирно дремали в полумраке ниш.

Оля отложила телефон и потушила сигарету. Осторожно поправила прическу.

– Ну, как ты, милый?

«Милый!» – победно загудели у меня в голове охотничьи трубы. Где-то за кулисами, на кухне загремела посуда.

– Спасибо тебе большое… – она осторожно взяла за ручку пузатую чашку и пригубила кофе.

Я взлетел на Олимп блаженства и снова почувствовал себя героем, Тесеем или даже Ланселотом. Тут же театральным статистом явился официант Валентин, наш карточный валет. Я попросил кофе.

– Ну что, говорят, вчера совсем был ужас?

Я стал рассказывать с самого начала, стараясь не упустить ни одной эпической детали. Живописно расписал вечерний ураган, вспомнил ночную ведьму с белым костлявым лицом, официантку Арину, черные паруса деревянного фрегата. Когда я заговорил о Капитонове, она меня перебила:

– Он правда тебя ударил?

В ответ я мужественно кивнул, но все-таки решил наябедничать:

– И еще сводником обозвал.

– Господи, – она со стуком поставила чашку на блюдце. – Прости, я не знала, что так выйдет.

Мы помолчали. Официант Валентин вынырнул из полумрака, теперь уже наперевес с подносом. Поставил передо мной кофе и, слегка поклонившись, ретировался. Нужно было как-то вернуться к разговору, и я спросил, понизив голос:

– А чего вы расстались?

Оля осторожно вытянула из пачки сигарету, зажгла ее и внимательно на меня посмотрела.

– Даже не знаю, как тебе сказать… – Она затянулась, выдохнула дым и отвела взгляд. – В общем… у меня роман с Петей Зуевым.

Театральные подмостки, соорудившиеся у меня в голове, обрушились с оглушительным треском. Будто кто-то врезал молотком по черепу. Боль сжала горло, потом хлынула в легкие и свела судорогой желудок. Я взглянул на воспаленный огонек Олиной сигареты, и всё мое существо, оглушенное ее словами, жалкое, слабое, расплющенное, громко заныло.

– Как… – я судорожно сглотнул слюну. Зачем-то поднял чашку кофе, поднес ее к губам, но на полпути остановился и вернул обратно на стол.

– Милый, ну не надо… – она потянулась ко мне, видно, затем, чтобы провести рукой по моим волосам, но я отклонился в сторону и отодвинул ее руку. Она вздохнула, поставила локти на стол, подперла ладонями голову и грустно посмотрела мне в глаза.

Всё разлетелось к чертям. Всё обратилось в ничто, весь мир вокруг и мое собственное тело. Руки и ноги как будто отнялись, мозг бездействовал. Прошло несколько секунд – они показались мне вечностью, и я очнулся. Нельзя раскисать, сказал я себе, надо заново собраться, навести в голове прежний порядок. В конце концов, тут не фронт, не передовая, а всего лишь какой-то «Квентин Дорвард», ресторан, мафиозно оформленный по документам как студенческая столовая. Я снова взялся за кофе и заставил себя сделать несколько глотков.

– Понимаешь, – начала Оля. – Петя не такой, как другие.

Я в ответ коротко кивнул. Оля спрятала руки под стол.

– Ничего ты не понимаешь…

– Почему? Понимаю, – силы ко мне постепенно возвращались. – Я его хорошо знаю. Очень хорошо.

Она покачала головой и рассмеялась:

– Нет, ты его совсем не знаешь. Вы все его не знаете. В нем есть жизнь, понимаешь?

В ответ мне захотелось съязвить, но в голову, как назло, ничего остроумного не лезло. И я решил спастись позорным бегством, дезертировать. Поднялся, бросил на стол полтинник, произнес «мне пора», подхватил с пола рюкзак и поспешил к выходу.

Весь день прошел в мутной тоске. Я механически отчитал две лекции, одну про Кольриджа, другую, кажется, про Элиота, а потом ехал домой и повторял: «Сводник… Чертов сводник».

Дома я уселся смотреть телевизор. Показывали «Неуловимых мстителей». По фильму выходило, что гражданская война – это не страшно, а очень весело, эдакий детский праздник с шутками, прибаутками, игрой в догонялки и акробатическими номерами. Когда фильм перевалил за середину, раздался громкий звонок в дверь. Я вздрогнул от неожиданности, поднялся с кресла и поплелся в коридор открывать дверь. Повернул замок, даже не спросив, кто там. Мне было все равно.

На пороге стоял Капитонов. Выглядел вчерашний минотавр неважно. Опухшая физиономия, большие черные круги под глазами.

– Можно войти? – он сделал шаг вперед.

– Нет, нельзя, – сказал я.

Капитонов замялся, неловко убрал ногу и зачем-то показал мне свой рюкзак:

– Вот… Пришел извиниться.

– Извиняйся.

– Извини… – произнес он неуверенно.

– У тебя всё?

Он молча расстегнул рюкзак и вытащил бутылку коньяка. Я взял у него одной рукой бутылку, а другой – с силой вытолкнул его за порог и захлопнул дверь. Вернулся со своей добычей в комнату. Фильм про «неуловимых», видимо, прервался, и теперь по телевизору шла реклама. Три голоногих нимфы в снегурочьих полушубках голубого цвета рекламировали жвачку. Они посылали воздушные поцелуи, призывали ощутить ледяную свежесть и при этом извивались, как пиявки. Сверху на них падали белые хлопья нафталина, изображавшие снег. Капитонов снова позвонил, сначала в дверь, потом на мобильник, но я не реагировал. Через две минуты снова включились «Неуловимые». Они куда-то скакали на лошадях под взбесившуюся музыку. Я почувствовал, что больше не могу на них смотреть, и ушел на кухню, захватив с собой коньяк и сигареты. Там я долго курил, плющил в пепельнице окурки один за другим и глядел в окно, в бессмысленный серый день.

В конце концов, чего я хотел? Я сам познакомил Олю с Зуевым, сам отдал ее ему. Он был моим начальником, без пяти минут деканом, и мне тогда очень хотелось перед ним выслужиться.

За окном на улице всё шло своим чередом. Жизнь продолжалась. Медленно тащились по своим маршрутам трамваи. Гонялись друг за другом наперегонки легковые машины. У мигающих светофоров томились пешеходы. Прямо под моим окном на тротуаре возле люка грелась стая жирных голубей. Мимо нее в сторону стадиона промчались четыре лохматых псины. Видимо, где-то назначалась свадьба и они опаздывали.

Я проводил глазами этот квартет и вдруг увидел себя торчащим в верхнем окне девятиэтажного дома – нелепое, сгорбленное очковое существо, влекомое тщеславием и навсегда посрамленное.

На входной двери института аляповатая афиша: «Студенческий квартет народных инструментов». Останавливаюсь, чтобы полюбопытствовать. Вчера эти народные инструменты в полном составе явились ко мне на зачет закрывать допсессию. Хмурый парень в цветущих прыщах – видимо, главный у них – отвечал Киплинга. Слова ловко выплетались, словно нитки из паучьей задницы. Когда он сказал, что Киплинг воспевал английскую канализацию, я от неожиданности заржал как дурак. Не смог сдержаться. Он обиделся, поджал губы. Я деликатно осведомился, отчего же именно канализацию? Да, подтвердил народный инструмент, именно канализацию – у англичан ведь всегда всё самое лучшее. Я взял театральную паузу, испытующе поглядел на него, а потом сказал, что в чужом конспекте, откуда он списывал, стояло слово «колонизация». Но «зачет» все равно поставил. Остальному квартету тоже поставил, уже автоматом. Они обрадовались, пригласили на концерт. Но сегодня мне не до концертов. Есть дела поважнее.

Выхожу на воздух. Тугая дверь одобрительно хлопает за спиной, будто провожает со сцены или аплодирует моей почетной миссии. Иду вдоль здания, заворачиваю за угол. Нева теперь у меня за спиной. Шумит, клокочет, привычно катит свои горбатые волны в сторону залива. А перед глазами – Марсово поле, еще не вполне оттаявшее после зимы. С Вечным огнем посредине, вечными кустами сирени и вечным вороньим гоготом. Этот ритм и эту монохромность пейзажа нарушают разноцветные суетливые автомобили. Они маневрируют, дергаются, спорят друг с другом, кто первее проскочит к мосту. О, и милиция тут как тут! Видно, почуяла транспортный непорядок. Сигналка на крыше милицейской машины хищно подмигивает то красным, то синим. Истеричная сирена рвет сырой воздух.

Все вокруг друг с другом воюют, как у Киплинга в джунглях, все приносят жертвы безучастным богам, все ловят друг друга. Кто ловит рыбу на реке, кто – человеков. Так уж мы устроены. Апостолы сперва ловили рыбу, потом – человеков. У милиционеров – всё наоборот. Сейчас они ловят человеков, потом, на пенсии, будут ловить рыбу. Или охотиться.

С рекламного щита на той стороне улицы пялится краснорожий бугай в камуфляже. В руках чернеет бинокль, за спину перекинута винтовка. Позади – снежные горы. Очень высокие и романтичные. Этот уж точно не даст промаху, если представится случай. Вскинет винтовку и с чистой совестью отправит на тот свет птицу. Главное, получить разрешение и оплатить государственную пошлину.

Я сейчас тоже вышел на охоту, и даже разрешение имеется – от самого Никиты Виссарионовича. Иду вдоль Лебяжьей канавки между аккуратно расставленными деревьями, бледными, как сигаретный пепел, и карликовой чугунной оградкой. В ушах гремит транспорт. За мной плетется неопрятный старик, как облезлый собачий хвост. И выбора, кажется, нет. Кольридж своему старому мореходу тоже не предоставил выбора. Швырнул прямо в пучину ада, в колонию призраков и уселся за письменный стол, потирая толстые потные ручки. В перерывах, говорят, бегал в аптеку за своим утешительным зельем. Возле урны на подходе к Инженерному замку делаю остановку, чтобы последний раз затянуться и выбросить окурок.

Марсово поле… Сейчас оно черно-белое, как советское кино моего детства. Там и сям еще стоят дряхлые сугробы, но видно, что они уже зарастают грязью, разъедаются, сходят на нет. Кое-где черными пятнами уже показалась земля, и снежная пена напоминает порванное, давно нестиранное одеяло.

Где-то там, в центре, – Вечный огонь. Сейчас весна, нашептывает мне ветер, старый мир вот-вот навсегда уйдет, потребовав напоследок себе жертву. Вслед ему явится новый, и выбора не будет. Сартр говорил, что выбор дается лишь однажды. А если ты его не сделал и не сделался сам собой, не взвалил себе на плечи, как атлант, то другого шанса не предложат. Обухов как-то рассказывал нам на лекции, что Сартр приходил сюда, к этому жертвенному огню. С цветами и возвышенным настроением. Стоял на каменной плите напротив огня, почтительно склонив голову. Какой-то мальчик, ангелочек лет шести, подбежал и начал швыряться в огонь камнями. Сартр очнулся, кинулся к ангелочку, вцепился костлявыми пальцами ему в ухо и принялся таскать его туда-сюда. Со всех сторон сбежались, заахали, запричитали, ангелочка оттащили, но Сартр потом еще долго не мог угомониться. Топал ногами, выпучивал свои жабьи глаза, выкрикивал угрозы. Видимо, воображал себя в Париже, на баррикадах. Все вокруг только пожимали плечами – какой-то сумасшедший иностранец.

– Мужчина!

Останавливаюсь. Передо мной парочка – он и она. Два разнополых туловища с детскими упитанными лицами.

Ненавижу, когда вот так бесцеремонно выдергивают наружу из снов, ощущений, воспоминаний. Особенно когда у тебя великий день и ты делаешь великий выбор. Люди как вши. Они со своими вопросами и мнениями забираются под кожу, заставляя тебя непрерывно чесаться, словно ты не человек вовсе, а обезьяна в зоопарке.

– Можно вас спросить?

Женщины, когда на улице случается пара, почему-то всегда берут слово первыми. Утвердительно киваю. Спросить можно.

– Ведь это Марсово поле, да?

Киваю повторно. Что-то еще?

– Мы вот тут задумались… Почему оно так странно называется – Марсово? Это в честь кого?

Они, видите ли, задумались. А я здесь при чем? Опускаю голову, как положено ученому мужу, начинаю разглядывать свои ботинки, и тут меня осеняет:

– Как «в честь кого»? В честь Карла Маркса, великого революционера.

Вижу, что озадачил. Мужчина делает движение в сторону, чтобы уйти. Мимо нас в сторону Невы с грохотом пролетает трамвай.

– А почему оно тогда Марсово, а не Марксово? – не отстает женщина.

– Как почему? – делаю удивленное лицо. – Всё же понятно. Есть такое правило в русском языке, когда согласный звук выпадает из слова. Знаете?

Молчат. Выжидающе смотрят.

– Ну, например, – начинаю я развивать свою мысль. – Мы же говорим «финлянский вокзал», правильно?

Беру паузу для пущей важности.

– Ну, вот… А пишется-то он с буквой «д» – «финляндский». То есть звук «д» выпадает. Ну, а здесь выпадает «к», и получается «марсово».

– Спасибо, – говорит женщина. – А то мы думали…

– А ты кончай уже думать! – перебивает ее мужчина. – Думать должен хряк на свинье! А ты соображать должна, чтобы с глупостями к людям не приставать! Спасибо вам!

Протягивает мне грубую ладонь. Оказывается, тут тоже своя война. Жму руку, слегка кланяюсь и отступаю к светофору. Оля бы меня за такое убила, думаю я, переходя улицу. Но, слава богу, она мне больше не хозяйка. Достаю сигареты. На мостике останавливаюсь, чтобы покурить на ходу, и вспоминаю того писателя из Белоострова. Щелкаю зажигалкой, затягиваюсь. Он тогда мне сказал на прощанье, что, если выходишь на поле брани, очень важно, чтобы дома тебя ждали и молились. Тогда есть шанс вернуться живым. Мол, там ритуальная связь с женским началом, которое сродни всеобщему… и все такое. Это неправда, твердо говорю я себе. Чистая ложь. Если уже туда вышел и стал нулем, прибавленным к какой-то боевой единице, то всё для тебя сразу растворится, исчезнет, и родной дом, и женщина. Ничего не останется в душе, да и души самой уже навсегда не останется.

Мне почему-то вспоминается, что именно на этом самом месте пятнадцать лет назад я впервые встретил Зуева. Вон оттуда, из парка, где стоит цыплячьего цвета портик, я дезертировал и прибежал сюда, в его дружеские объятия. Та страна покрылась грязью и растаяла как снег, а здесь всё по-прежнему. Тот же парк, сейчас он мокрый, как бесстыжая баба, и закрыт на просушку, тот же портик, выставивший вперед античные колонны, тот же оглушительный грохот трамваев.

На парапет деловито приземляется голубь пепельного окраса. Прямо передо мной. Так близко, что я различаю накат геометрических узоров на его оперенье. Делаю резкий жест рукой, чтобы его прогнать. Но голубь почему-то не улетает. Он доверчиво садится рядом, подобрав крылья, и мне вдруг делается неловко за свой бездумный жест, за всё сказанное и вчера, и сегодня. Я понимаю, что надо догнать этих людей, извиниться, объяснить всё как следует. Потом вернуться в институт и послушать квартет, говорят, он очень хорош…

Резкий скрежет трамвая приводит меня в чувство. Нет уж… Бросаю недокуренную сигарету в канал, дезертировать нельзя, надо ехать в архив. Обухов просто так без боя не сдастся. Его невозможно соблазнить, невозможно купить, невозможно напугать. Но я найду в архиве такое, что надолго заткнет ему рот. Главное – чтобы сейчас на Невском не было пробок.

На проспекте Науки мы застряли в большой пробке и к дому, где обитал Обухов, прорвались только к семи часам. Это была обшарпанная блочная пятиэтажка с парикмахерской и библиотекой на первом этаже. Уже смеркалось, но город выглядел светлым из-за обильного снега и ярких фонарей. Пока мы пробирались через пробку, Зуев напевал за рулем, веселился, а я сидел как на иголках, понимая, что его визит будет для Обухова неприятным сюрпризом. Зуев неделю назад сказал – нужна личная встреча. Притом дома у старого осла, так что организуй. Я ответил, это невозможно, старик на порог тебя не пустит. Зуев разозлился, наорал, за что я тебе деньги плачу. Пришлось обмануть учителя и напроситься в гости под предлогом, что, мол, надо обсудить будущую статью. На самом деле, никакой статьи не было – я вез к нему Зуева для разговора. Вернее, это Зуев вез меня на своей машине.

Мы заехали в запутанный двор, утопавший в снегу, поплутали по узким дорожкам в поисках свободного места и, наконец, возле помойки припарковались. Вылезли из машины, покурили и зашагали к парадной. Я заметил, что Зуев прихватил с собой портфель. На двери рядом с панелью домофона было прикреплено объявление, шевелившее на ветру «ленточками»:

– Заснул, что ли? Давай, звони! – распорядился Зуев.

Я послушно набрал номер квартиры, и домофон в ответ тотчас же гостеприимно запиликал электронной трелью – меня ждали. Мы с Зуевым зашли внутрь и стали подниматься по тесной, плохо освещенной лестнице. Я шел впереди. Зуев – следом, как конвоир. Предстояло одолеть четыре этажа. Зеленые стены были выпачканы, и повсюду чернели надписи. Одну из них я почему-то хорошо запомнил:

Рядом кто-то неуверенной школьной рукой добавил: «ЖЁПА».

– Ты, главное, не нервничай! – наставлял меня Зуев. – Сиди и молчи! Говорить буду я.

На площадке четвертого этажа свет не горел, видимо, выкрутили лампочку. Я пошарил рукой в потемках, нащупал звонок, нажал кнопку. Дверь отворилась, выпустив желтый клин света. На пороге стоял Николай Петрович. В джинсах и голубой рубашке с двумя лентами подтяжек. Я неуверенно поздоровался.

– Боже мой! Какие гости! – его длинные руки взлетели вверх, как крылья, но тут же замерли и упали – из-за моей спины выступил Зуев с портфелем наперевес. – Ах вот оно что…

Николай Петрович как будто бы весь подобрался и встал по стойке смирно, вытянул руки по швам. Я знал эту его манеру. Он почему-то всегда так делал, когда бывал чем-то недоволен.

– Добрый вечер, дорогой Николай Петрович! – произнес Зуев, непринужденно улыбаясь.

Лицо Обухова оставалось неподвижным и напоминало циферблат с остановившимися стрелками.

– Что же вы не здороваетесь? – ласково спросил Зуев. – Не узнали?

– Нет, почему же… – с ледяной учтивостью ответил Николай Петрович. – Я вас, Пётр Степанович, очень хорошо узнал.

Я смущенно посмотрел на Зуева и пожал плечами, мол, ты же сам этого хотел, вот, пожалуйста.

– Вам обоим что-то от меня нужно? – вежливо осведомился Николай Петрович. Его мешковатые щеки едва заметно дернулись.

– Пока не знаю, – Зуев весело сощурился и пригладил на голове колючий ежик. Он казался совершенно спокойным и смотрел на Николая Петровича как на добычу. – Можно войти?

Не дожидаясь приглашения, Зуев шагнул мимо Николая Петровича прямо в прихожую, поставил портфель на пол и начал перед зеркалом стягивать с себя куртку.

– Не знаю, – повторил он. – Жизнь непредсказуема, а Бог абсурден. Так, Николай Петрович, или не так?

Сняв куртку, Зуев пристроил ее на крючок рядом с зеркалом. Николай Петрович наблюдал за ним с брезгливым удивлением.

– Ты тоже раздевайся, – велел мне Зуев.

Я вопросительно взглянул на Николая Петровича. Тот сухо кивнул.

– Тапки дадите? – спросил Зуев. Он стоял на полу в костюме и одних носках. – Или мы так?

Николай Петрович ему не ответил.

– Ладно, обойдемся, – усмехнулся Зуев и, подхватив портфель, двинулся по коридору туда, откуда шел свет, в гостиную.

Николай Петрович цокнул языком и, качнув головой, последовал за ним. Я снял с себя пуховик, как мне велели, повесил его поверх куртки Зуева и поплелся в гостиную. Когда я туда вошел, Зуев уже удобно устроился в кресле возле журнального столика. Второе кресло рядом пустовало. Я хорошо помнил эту гостиную. За год здесь ничего не поменялось. Тяжелые бежевые шторы, вдоль стен – битком набитые книгами стеллажи, а посреди – большой обеденный стол, заваленный бумагами. Здесь всё по-прежнему казалось ветхим, чересчур советским, даже люстра, похожая на белого паука, которую Николай Петрович купил в начале девяностых.

– Садитесь, Николай Петрович, – Зуев гостеприимно похлопал ладонью по спинке свободного кресла. – Разговор будет долгим.

Но Николай Петрович не сел. Он отошел в центр комнаты, повернулся, осторожно опустился на угол стола и сгорбился, как шахматный конь. Я не знал, куда деться, и, скрестив на груди руки, прислонился к дверному косяку.

– Давайте для начала все втроем выпьем, – Зуев полез в портфель и извлек оттуда небольшую бутылку коньяка. – А Кирилл принесет нам стопки. Вон я вижу в серванте.

Ход был явно неудачным. Но, зная Зуева, я догадывался, что у него есть в запасе другие. Видимо, он только разминался.

– Кирюша, – тихо произнес Николай Петрович, – я и не знал, что ты теперь, оказывается, выполняешь обязанности слуги.

В голове полыхнуло бешенством. Мне захотелось врезать Обухову по физиономии. От души. Зуев засмеялся. Мне захотелось врезать и ему.

– Чепуха, Николай Петрович! – Зуев поднялся с кресла, подошел к серванту и открыл дверцу. – Мы ведь свободные люди. Иногда Кирилл наливает мне коньяк, иногда – я ему.

Зуев аккуратно зацепил пальцами три крошечные стопки, вернулся, расставил их перед собой на столике и разлил коньяк.

Бешенство, захватившее меня, немного угомонилось. Видимо, вовремя подействовал тетрациклический антидепрессант, выписанный Станиславом Георгиевичем.

– Николай Петрович! – ласково позвал Зуев, опускаясь в кресло. – Между нами не должно быть никаких неясностей.

– А между нами, мой дорогой, по-моему, и так всё ясно. – Николай Петрович поскоблил пальцем бровь. – Предельно ясно.

– Не вполне. Я читал письмо против нашей программы. Оно подписано вами и другими, так сказать, товарищами…

– А вы что, всех, так сказать, подписантов посещаете? – вежливо осведомился Николай Петрович. – Да еще с эскортом?

Я снова почувствовал внутри бешенство и дернулся, но решил промолчать. Подумал, ничего, мы еще с тобой поквитаемся, старая сволочь.

– Нет, – беспечно сказал Зуев. – Не всех… И знаете почему?

Обухов молчал. Зуев деловито опрокинул в рот стопку и вернул ее на стол.

– Потому что я вас уважаю, Николай Петрович. И зря вы морщитесь. Вы нужны нам, уясните это себе. С вашими знаниями, с вашим опытом, умением увлечь за собой людей. У нас ведь, понимаете, закрытая вечеринка, и мы кого попало к себе не приглашаем. Кирюша, ты коньяк будешь?

«Кирюше» пить совершенно не хотелось, и он сделал рукой отрицательный жест, будто отогнал от лица комара: спасибо, не надо.

– Ближе к делу, – попросил Обухов.

– К делу так к делу. Николай Петрович, академизм, который вы защищаете в вашем письме и которому вы учите, это, на самом деле, прекрасно. Тут, так сказать, наш главный фундамент. – Зуев снова налил себе коньяка и вальяжно откинулся в кресле. – Но ведь в фундаменте не живут, не так ли? Живут в доме.

Зуев на секунду умолк, полез в правый карман пиджака и достал сигареты. За окном залаяла собака. Тут же раздался злой окрик, по-видимому, хозяина, но собака залаяла еще громче.

– У вас курят?

– Нет, у нас не курят, – Обухов раздельно и твердо произнес каждое слово.

– И правильно делают! – Зуев качнул головой и улыбнулся. – В доме должен быть свежий воздух. И я, Николай Петрович, хочу построить дом, в котором воздух был бы не затхлым, а свежим.

Обухов поморщился.

– Представляю себе, что это будет за дом…

– Ну, зачем же так сразу, Николай Петрович? – вытянул губы Зуев. – Берите коньяк. Хороший будет дом. Советское образование, о котором вы с таким восторгом пишете, было прекрасным, кто ж спорит? Но оно скорее подходило нам в тридцатые, сороковые, даже пятидесятые годы и с тех пор не обновлялось. А время между тем идет, и теперь нас с вами со всех сторон окружает мир, прекрасный, богатый, удивительный. Давайте вместе откроем ему двери.

– Образование, дорогой Пётр Степанович, это не проходной двор.

Ишь, как выкрутил, старый лис, подумал я.

Зуев задорно щелкнул пальцами по бутылке.

– Проходной двор, значит… Слишком уж вы. По моему разумению, образование должно помогать человеку делать выбор, а не вбивать в его голову знания. Тем более слегка устаревшие.

– О каком выборе вы говорите? – пожал плечами Обухов. – Какой выбор может сделать человек без знаний, полный невежда?

– Почему без знаний? Если к нам придете вы, с вашими талантами, никаких человеков без знаний у нас не будет. Наоборот, будут знающие, толковые ребята. Вы и дадите им знания, а мы, со своей стороны, поможем сделать выбор. Время другое, поймите. Вот, к примеру, Кирилл, да? Он пошел по вашим стопам. А остальным куда прикажете?

Обухов молчал. Я подумал: чего шеф перед ним унижается? Давно пора встать и уйти.

– Вот! – удовлетворившись молчанием Обухова, произнес Зуев. – Потому-то и нужна специальная программа адаптации. А без нее в наше торопливое время вы очень скоро растеряете всех ваших учеников.

Обухов усмехнулся:

– Не так скоро, дорогой Пётр Степанович, как вам желается.

– Давайте всерьез, – в ласковых интонациях Зуева появилась привычная твердость. – Тридцать лет вы сидели в вашем генеральском кресле, подбирали учеников по вкусу, руководили, назначали, кого майором, кого лейтенантом. И каждый раз с новым учеником вы удесятеряли свои силы, прибавляя к себе нули: зануд, начетчиков, бездарей. Вы стояли за кафедрой, вещали. Вам хлопали, вас любили, восторженные дуры приносили вам кофе.

– Я попросил бы вас…

– Бросьте, Николай Петрович! – Зуев хлопнул ладонью по подлокотнику. – Просто поддержите нас. Поддержите словом и участием. А мы уж, поверьте, в долгу не останемся. Понимаете, не мы с вами раздали эти карты, так ведь? Но играть ими все равно придется нам. Хотите вы этого или нет.

– Знаете что, господин игрок? Давайте-ка я, грешный, буду как-нибудь по старинке…

– Значит, все-таки грешный? – оживился Зуев. Глаза его загорелись. – Вот, дорогой Николай Петрович, вы во всем и сознались!

Обухов отвернулся и шумно выдохнул.

– Сознались, сознались, – насмешливо поддразнил Зуев. – Значит, вы все-таки не Господь Бог? И вполне можете заблуждаться? Так давайте и проверим, кто из нас прав: вы или мы.

Обухов еще раз вздохнул и посмотрел на часы. Зуев сделал вид, что этого не заметил. Он поднял бутылку коньяка за горлышко, повертел ее в руках и поставил на место.

– А вы подумайте о другом, – Зуев хитро сощурился. – Вот вы, положим, консерватор, эрудит, а мы – безалаберные интеллектуалы, так ведь, Кирюша?

«Кирюша» в ответ нетерпеливо дернул плечами – ему хотелось поскорее уйти.

– Так вот, – насмешливо сказал Зуев, – как же вы нам доверите юные души калечить?

Обухов холодно взглянул на него:

– Лично я вам ничего подобного не доверял…

– Неважно, вы или кто другой, – Зуев сел прямо и продолжил тем же насмешливым тоном: – Но ведь можно существовать в одном пространстве, так ведь? И даже, вы не поверите, в одном пространстве враждовать. Как вам такая идея? Враждовать! Вот вы, Николай Петрович, хотите, чтоб нас не было, чтоб мы исчезли. А мы – наоборот. Мы всей душой хотим, чтобы вы были, здравствовали и даже чтобы враждовали с нами. Наши корабли, конечно, стоят в разных гаванях, но давайте поддержим, давайте одухотворим нашу вражду. Вы будете делать свое дело, а мы – свое. Вы сможете нам противодействовать, сопротивляться, доносить до студентов свою правду. Будете у нас, так сказать, интеллектуальным диссидентом.

Обухов с безразличием на лице покачал головой.

– А! – весело погрозил ему пальцем Зуев. – Значит, боитесь? Чувствуете, что проиграете?

– Нет, – пожал плечами Обухов. – Не вижу смысла. У черта нельзя выиграть, тем более играя по его правилам.

Зуев засмеялся. Взял со стола одну из нетронутых стопок, встал с кресла и подошел к Обухову почти вплотную.

– Значит, честной борьбы вы не желаете? – он поставил стопку на обеденный стол так, словно это была шахматная фигура. – А почему, хотелось бы узнать?

Обухов молчал. Зуев постучал по столу указательным пальцем.

– А я вам скажу почему. Вы, Николай Петрович, душевного покоя желаете, так ведь? Причем только для одного себя. На самом деле, душевный покой – это просто или лень, или старость, которые ваше тщеславие вырядило в моральные одежды.

– Прошу прощения? – поднял брови Обухов. Его дряблые щеки стали наливаться краской.

– А вы ведь не старый и не ленивый, – вкрадчиво продолжил Зуев, – чтобы отказываться от борьбы, от великой жизни. И в конце концов, вы забываете о главном чувстве – о смирении…

– При чем здесь смирение? – нетерпеливо перебил его Обухов.

– Ну, как… – с таинственным видом улыбнулся Зуев. – Вы ведь на лекциях учите, что человеческих смыслов нет, так ведь? Стало быть, и ваши личные смыслы тоже увечны, не до конца правильны? Или мы вас всё это время неправильно понимали?

Зуев взял паузу и провел ладонью по лбу.

– А теперь представьте, что вас окружают не восторженные идиоты, к которым вы привыкли, которые повторяют за вами, как попугаи, а совсем другие. Те, кто по-другому мыслят, те, кто будут постоянно напоминать вам, что вы правы, но не на все, так сказать, сто. Чтобы вы не загордились, не застыли в ваших земных заблуждениях. Вот вам и смирение. Разве я не прав, Кирюша?

«Кирюше» хотелось воды. В комнате стояла духота. Видимо, батареи работали на полную мощность. Обухов посмотрел на Зуева с сочувствием:

– Сильный ход. Я от вас, честно говоря, даже не ожидал. Вот только, знаете… стиля немного не хватает.

Зуев продолжал улыбаться, но как-то вполсилы и криво. Было видно, что он уже теряет терпение.

– Ну хорошо… Раз стиля не хватает, давайте к делу.

– Может быть, все-таки в другой раз?

– Ну уж нет, Николай Петрович, – кривая полуулыбка исчезла с его лица. – Другого раза у нас не будет.

– Что вы говорите… Какое несчастье…

– Именно так, – Зуев сделал шаг и снова сел в кресло. – Вы ведь присутствовали на последнем ректорском совещании?

Он испытующе посмотрел на Обухова. Тот промолчал. Зуев, не дождавшись ответа, продолжил:

– И вы помните, о чем там говорили? Нет? Так я вам напомню. А говорили они о том, что перспективы у вашего факультета не самые завидные. Ставки будут урезать, места сокращать, аспирантуру, может быть, вообще отменят. Плохо ваше дело, Николай Петрович. А у нашей программы всё наоборот. Вы же сами слышали. Новые ставки, увеличение мест для студентов, два крупных гранта, один от американцев, другой от министерства. Николай Петрович, прошу вас в последний раз – поддержите нашу программу. А мы уж в долгу не останемся, правда, Кирюша? Поддержим материально нашего учителя, верно? И потом – у нас намечаются замечательные командировки. Съездите в Нью-Йорк, в Лондон, отдохнете как следует, пройдетесь по музеям. Что толку…

– Так! – Обухов резко выпрямился, опустил руки по швам, как солдат, и сжал кулаки так сильно, что хрустнули суставы. Лицо его побагровело, губы затряслись. – Уходите оба! Слышите?! Немедленно! И коньяк свой забирайте!

Я невольно вздрогнул. Таким я учителя видел впервые. Прежде он никогда не выходил из себя. Мы спускались с Зуевым по лестнице, и я вспоминал, что Обухов всегда был с нами терпелив и спокоен. Всегда. Даже когда всё летело к чертям в наших головах, он умел найти нужные слова, сильные и точные, обволакивающие смутившийся ум степным спокойствием. Банальная мысль, что тебя хотят купить, могла взбесить кого угодно, но только не его. Он должен был, по моим понятиям, просто расхохотаться Зуеву в лицо. Но он вспыхнул, как шарик от пинг-понга, и это показалось мне очень странным.

В машине Зуев бросил портфель на заднее сиденье, снял куртку, затем пиджак и остался в одной рубашке. Я предпочел не раздеваться – в салоне было прохладно.

– Знаешь, твой Обухов, – начал он, – либо дурак, либо последняя сволочь. Таблетка нерастворимая…

Я в ответ хмыкнул. Зуев принялся крутить руль, и машина тронулась. Я подумал, какой он все-таки смелый. Выпил коньяка и сел за руль как ни в чем не бывало. Мы выехали на проспект Науки, и я сразу почувствовал, как пространство вокруг меня расправило мышцы, выросло во все стороны, сменило настроение. Загудел транспорт, засверкали огни реклам и вывесок. Заснеженные улицы сделались необыкновенно широкими, открыв взгляду современные кирпичные дома, оттеснившие куда-то вглубь советские постройки.

– Слушай, братец мой, – мягко начал Зуев. – Как бы нам к нему еще подобраться, а? Ты ведь его хорошо знаешь?

– Ну, так, – после той странной вспышки гнева я уже ни в чем не был уверен.

– Может, нам тактику сменить?

– В смысле?

– Ну, пугануть его, например, а? Через Никиту нашего Виссарионыча?

– Он не испугается, – сказал я.

Возле парка машина повернула на Тихорецкий. Здесь начиналась кирпичная застройка эпохи Брежнева, которую местные обитатели называли «кварталом еврейской бедноты».

– Как же нам к нему подобраться? – размышлял вслух Зуев. – Может, это… бабу ему подложить? А мы потом…

– Ты вообще в своем уме?

Он громко засмеялся:

– Да, прости, братец, у меня после этих разговоров совсем голова не соображает. Несу что попало. Короче, резюмирую – тебе подвалила работенка.

– Какая?

– Да вот этот Обухов. Разузнай про него всё как следует.

– Зачем? – удивился я.

– А затем. Помнишь, он нам сказал, грешный я, мол? Значит, грехи имеются, понимаешь? Ну, или грешки.

– Это фигура речи, шеф. Нет у него никаких грехов, – сказал я. И добавил с издевкой: – Он у нас святой.

Зуев крутанул руль, и мы обогнали троллейбус. Слева я увидел крошечную станцию метро с выступающим над входом козырьком. Затем из темноты на нас вылезло огромное здание Политехнического института.

– Грехи всегда есть, – спокойно заметил Зуев. Теперь мы ехали вдоль темного Политехнического парка. – Особенно у святых. Уясни это себе. Они сами всех так учили, мол, человек зачат в грехе, в мерзости. И это правда. У каждого за душонкой, братец мой, есть что-то грязное, история какая-нибудь некрасивая, неуплаченные алименты, еще что-нибудь. Ты что думаешь: они там в своем любимом Совке карьерки свои делали чистыми ручками? Короче, поразузнай. Чтобы было потом чем с ним торговаться.

– Ты куда сейчас едешь? – перебил я Зуева.

Мне хотелось поскорее от него отделаться. Завтра, подумалось мне, навалятся новые дела, и он обо всем забудет. Мы уже огибали площадь Мужества.

– Я еду в центр, – сказал Зуев. – Где тебя высадить?

– У «Лесной».

– Ладно.

Мы в молчании проехали улицу Карбышева, потом свернули налево.

– Все наши дела пока подождут, – сказал Зуев, когда машина нырнула под железнодорожный мост. – Я тебе поручаю Обухова.

– Почему мне, почему не Троекурову?

– Потому что я доверяю тебе, а не Троекурову, понял?

Я замолчал. Почувствовал, что Зуев вцепился в меня как паук и выпутаться из его паутины теперь будет трудно. Нужно было согласиться, хотя бы для вида. Когда мы подъезжали к метро, я сказал, что попробую.

– Попробуй, – улыбнулся он. – А я, братец мой, попробую тебя сделать доцентом и организовать тебе стажировочку в Америку. Кстати, по поводу Троекурова, если интересно… Он бегает с доносами на тебя. Так что будь с ним поосторожнее.

«Всё понятно, – подумал я. – С доносами бегает. Троекуров. Трояк, бывший одноклассник, с которым мы вместе разрисовывали стенд».

У «Лесной» Зуев припарковался. Мы попрощались, и я вылез из машины. Подождал, пока он уедет, немного покрутился у ларьков и пошел к метро. Настроение заметно улучшилось. Должность, стажировка – всё это нужно было как следует обдумать, ведь дело, которое поручил Зуев, предстало передо мной в совершенно новом свете.

Через полчаса я уже был дома. В тот вечер в первый раз после разрыва с Олей я ложился спать в приподнятом расположении духа. Отчего оно было приподнятым, я до самого конца не понимал. Возможно, именно оттого, что меня впервые в жизни хотели купить. И это означало, что я чего-то стою.

– Сколько стоит проезд? – я извлекаю кошелек. Троллейбус дергается, но я успеваю схватиться за висячий ремень и удержать равновесие.

– Как обычно, молодой человек, двадцать пять рублей! Вы что, с луны свалились?

Транспортные кондукторши – это не преподаватели вузов. Они не стараются вам понравиться. Их дело надзирать и в особых случаях наказывать.

– Скоро будет тридцать, потом сорок, потом пятьдесят! Понятно?

Понятно. Чего ж тут непонятного? Жизнь дорожает, лезет вверх, как самовозрастающий логос, и неумолимо стремится к своему пределу. Отсчитываю мелочь. Кондукторша хозяйственно тыкает в мою ладонь пальцами, оставляя на ней крошечный, неровный билет. Поправив седую прическу, ковыляет дальше, задевая тяжелым задом сиденья.

Троллейбус, в котором я еду в архив искать компромат на Обухова, неспешно катится по Невскому. Вернее, не катится, а нервически дергается всем телом, встряхивая стоящих и сидящих пассажиров. Общее движение транспорта, отмечаю я про себя, подсказывает нашему троллейбусу нужный ритм. Всё вокруг замирает, и мы тоже замираем. Всё резко устремляется вперед, и мы устремляемся вперед. Это похоже на кошмарную сцену из Фолкнера, где полумеханический дегенерат, идущий вдоль забора, зеркально повторяет действия игроков гольф-клуба. Наш троллейбус сейчас – ровно как этот дегенерат. Он делает то, что делают вокруг его соседи. Вырваться куда-то вбок, незапланированно застрять у заманчивой витрины ему не светит. Выбора нет, и свободной воли тоже нет. Здесь на Невском ни у кого ее нет, даже у иномарок. Эти иномарки, конечно, строят иллюзии, хитрят, норовят нырнуть в паутину соседних улиц. Но там их ждет такая же жалкая участь: стоять и дергаться, снова дергаться и стоять, бессильно выпуская выхлопные газы. А в самом конце маршрута они отправятся на свалку, где будут лежать без колес, без внутренностей, голым брюхом на земле и вспоминать: были когда-то и мы рысаками.

Архив, где меня ждет личное дело Обухова, – тоже свалка воспоминаний. Уже через полчаса я буду в ней рыться и, засучив рукава, извлекать на свет божий заветный компромат. Что ж поделаешь? Это не моя воля, а только лишь поручение начальства. Ничего личного, Николай Петрович.

Сказав себе «ничего личного» и проводив взглядом витрину с женским бельем, я вдруг отчетливо понимаю, что это неправда. Так отчетливо, что дергается сердце. Ведь, на самом деле, мне глубоко плевать на Зуева, на его поручение и даже на карьеру. Я еду туда по собственному желанию – расквитаться с дорогим учителем. А заодно с Олей и Капитоновым.

Троллейбус дергается, замирает у светофора, и мои мысли принимают совсем иной оборот. Я начинаю думать о другом, о том, что слишком долго жил одним настоящим, что оно бессмысленно и лживо, что только прошлое дарит человеку силу и свободу.

В окне троллейбуса непрерывной чередой текут фасады Невского. Проплывают кафе, кондитерские, рестораны, обещая вывесками вкусную и здоровую пищу, мелькают сувенирные лавки, заманивающие туристов пузатыми матрешками, белокурым фарфором, чайными предметами из фальшивого серебра, дрейфуют аптеки, рекламно призывающие глотать чудодейственные снадобья. И повсюду, сколько хватает взгляда, бурлит человеческая похлебка, в которой иногда бывает так приятно побарахтаться.

Троллейбус, битком набитый пассажирами, как будто полон художественного любопытства. Он – как пьяный турист – все время спотыкается и застывает возле каждой достопримечательности: Строгановский дворец, река Мойка с домом Пушкина выше по течению, потом Морские улицы, Большая, где жил Набоков, Малая, где тоже кто-то жил, Адмиралтейство, повернутое боком. Везде нужно постоять, погудеть сигналом, наполнится эстетическим чувством.

Пробка наконец рассасывается, мы понемногу катимся вперед, и за поворотом открывается вожделенная цель всякого туриста – Зимний. В нем всё сверху донизу радует зодческой пышностью: кружевные ворота в арках, кудрявые колонны, карнизы, фризы, ризалиты и на самом верху олимпийский апофеоз – языческое воинство, уходящее в небо. Мне приходит в голову, что конструктивизм честнее всего этого художественного архива. Он не соблазняет взгляд красивой оболочкой, а сразу предъявляет обнаженную истину, дух, бешеную игру чистых форм и линий.

Мне сейчас тоже нужна истина, говорю я себе, которую надо во что бы то ни стало вскрыть. Не пошлая месть, не праздник злорадства. Это всё тут ни при чем. Я – ученый, исследователь, разгребатель грязи. Гордо выпрямляюсь и задеваю локтем сухонького мужичка рядом – простите.

Постояв на остановке, троллейбус заезжает на мост. Тут раньше обитали мои детские страхи. Но теперь всё миновало. Страхи, которые так любит мусолить нынешняя литература, погашены тетрациклическим антидепрессантом и больше меня не тревожат. Я гляжу через окно на зеленую решетку, пытаюсь вызвать в себе грусть, жалость воспоминаний, но чувствую, что не могу.

Троллейбус съезжает с моста и поворачивает налево возле Зоологического института. Пассажиры выходят, и салон пустеет примерно на треть. Еще треть выйдет возле университета, и я смогу спокойно сесть. Двери закрываются, и мы катим дальше, не спотыкаясь, не останавливаясь нигде подолгу – пробка рассосалась. Теперь на какое-то время не будет ни ресторанов, ни аптек, ни магазинов, ни рекламы. Пустота. Только наука и культура – академические институты, музеи, университеты, военная академия. Вдохновенная скука и назидание, но зато в веселой чехарде разноцветных фасадов: зеленых, желтых, красных, голубых, снова зеленых, но теперь уже с новым оттенком. Ничего, скоро начнутся линии Васильевского, и навязчивая чехарда прекратится. Интересно, а этот архив, куда я еду, какого он цвета?

– Тут у вас церковь, что ли? – перебивает мои мысли женский голос.

Оборачиваюсь. Рядом со мной встали две круглые тетки. Одна – в очках, другая – без очков. Та, что без очков, показывает на Адмиралтейство.

– Церковь? – снова спрашивает она.

Та, что в очках, неуверенно кивает.

– А почему тогда креста нет наверху? – недовольно интересуется тетка без очков. – Кораблик какой-то. При Сталине, наверное, крест сняли?

Тетка в очках грустно вздыхает:

– Тут, Ниночка, к сожалению, много таких церквей.

– Что вы чушь городите?! – сердито вмешивается усатый мужчина, стоящий рядом. – Это никакая не церковь, это Адмиралтейство!

Обе тетки вздрагивают от неожиданности и поворачивают к нему головы.

– Я вам, вам говорю! – мужчина сурово на них смотрит. – Вы в Петербурге или где?! Надо знать свой город, понятно? Тут, между прочим, жили великие поэты: Пушкин, Блок, Цветаева…

– Цветаева тут никогда не жила… – робко поправляет его пожилая женщина в сиреневом пуховике, сидящая у прохода. – Она, к вашему сведению, жила в Москве.

Усатый не успевает ответить, потому что пенсионер с палочкой, стоящий у двери, неожиданно взрывается:

– Ваша Цветаева была распущенной бабой! Ясно вам? Ей, понимаешь ли, нравилось быть распущенной. Она про это даже песню написала. Правильно Сталин ее расстрелял! Распущенная баба! И всё!

Полная девушка рядом с ним, которая прислушивается к разговору, выковыривает из правого уха наушник и громко произносит:

– Не баба, а женщина!

– Чего?! – вскидывается пенсионер. – Ты мне еще тут будешь… Проститутка!

Девушка вставляет наушник обратно в ухо и отворачивается, демонстрируя высочайшее презрение.

– Кто там шумит?! – кричит кондукторша со своего места. – Сейчас выведу!

Все как по команде принимают равнодушный вид. Только пенсионер с палочкой продолжает хмуриться и что-то бубнить себе под нос.

Через минуту троллейбус останавливается, и пассажиры, неловко толкаясь, выходят. Исчезает толстая девушка, круглые тетки, пенсионер, и вся сцена, годная для романа, тотчас же забывается, словно ее и не случилось.

Я уже сел на свободное место справа по ходу движения и теперь разглядываю потускневший фасад военной академии. Архив с каждой остановкой становится ближе, а во мне всё больше растет беспокойство. Вдруг я там ничего не найду? Никаких свидетельств? Никаких намеков? Что, если Шейнин наврал, а Топоров просто повторил его вранье?

Троллейбус заезжает на Большой проспект, и в садике напротив лютеранской церкви я вижу мальчика лет семи в ярко-красной куртке и белой шапке. Он бегает среди голых, растопыренных деревьев, а за ним носится коричневая такса с низко болтающимися ушами. Мальчик вдруг резко останавливается, поворачивается и подхватывает таксу на руки. Я вижу, что таксик радостно облизывает его лицо, а мальчик морщится и смеется. Господи, говорю я себе, есть же на свете славные вещи!

В этот момент у меня в джинсах начинает вибрировать телефон. На экране – незнакомый номер. Интересно, кто это?

– Кирилл! Добрый день. Это говорит Борис Григорьевич из «Меридиана». Помните такого?

Я вежливо здороваюсь и говорю, что, конечно, помню. Борис Григорьевич, «Борюся».

– Могу вас поздравить! Ваш рассказ про Комарово будет у нас напечатан в ближайшем номере.

Борис Григорьевич, когда у него в голове просыпалась историческая мысль – а просыпалась она часто и безо всякого повода, – имел странную привычку жмуриться. В эти моменты его круглое лицо, всегда зачем-то красное, как детский прыщ, со всеми своими складками и морщинами странно собиралось возле короткого уточкой носа и редких пшеничных усов.

Мы сидели в редакции журнала «Меридиан», в его кабинете, друг напротив друга, и он рассказывал какой-то несвежий анекдот времен Екатерины Второй. Анекдот тянулся невыносимо долго и грозил перерасти в настоящую лекцию. Я уже начал опасаться, что он забудет про мой рассказ, который я два месяца назад послал в редакцию. До банкета в честь юбилея журнала оставалось каких-то полчаса. В соседнем зале уже накрывали стол, а Борис Григорьевич всё никак не мог перейти к делу. Я сидел как на иголках и, чтобы успокоить нервы, разглядывал бурые дореволюционные шкафы, выстроившиеся вдоль стен. Они сверху донизу были набиты экземплярами «Меридиана». Возле крайнего шкафа, в углу, прямо на полу горбилась стопка бумаг, по всей видимости рукописей, присланных в редакцию и по какой-то причине отвергнутых. Над бумагами висело старое зеркало с облезшей амальгамой. Его деревянная рама кривлялась старомодным орнаментом в виде переплетенных змеек. Удовлетворив свой интерес к зеркалу, я перевел взгляд на лампу, стоящую на столе Бориса Григорьевича. Зеленый плафон темнел от тонкого слоя пыли. Рядом лежала тощая стопка бумаг формата А4, моя рукопись.

Наконец Борис Григорьевич справился с анекдотом и перевел разговор к политике журнала, причем так внезапно, что выходило, будто «Меридиан» – единственное во всей стране начинание, продолжающее просвещенные традиции матушки-императрицы.

– Требования у нас исключительно высокие! – важно подчеркнул Борис Григорьевич.

Он поднял вверх указательный палец и ковырнул им в воздухе. Его физиономия, напоминавшая алый прыщ, победно воодушевилась. Я в ответ сделал понимающее лицо, но внутренне напрягся, понимая, что сейчас Борис Григорьевич готовится произнести решающие слова. И он их действительно произнес:

– Рассказ ваш мы обязательно возьмем, – он погладил ладонью рукопись. У меня отлегло от сердца. – Он живой, честный. Очень хорошо, что Герман нам его порекомендовал. – Только вот знаете что?

Я не знал.

– Девушку эту вашу, как ее там, Оля, кажется… ее надо убрать. Не спорьте.

Спорить я не собирался. Убрать так убрать. В конце концов, Оля сама убралась из моей жизни.

– Я тут в тексте сделал некоторые пометки. Это предварительно. Дальше с вашим текстом будет работать Лера Соловейко. Вы пока ознакомьтесь, а я, с вашего позволения, пойду посмотрю, что у нас там с банкетом. Минут через двадцать присоединяйтесь к нам, ладно?

Борис Григорьевич вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Я занял место за его столом и принялся перечитывать свой рассказ, злорадно предвкушая, что очень скоро никакой Оли там уже не будет. Прошло, наверное, минут пять, и дверь в кабинет приоткрылась, явив мне мужскую голову, бритую наголо, костлявую и украшенную длинным носом.

– Борис Григорьевич здесь?

Я ответил, что он вышел.

– А вы тут что?

Я пожал плечами, сказал, что попросту сижу тут и жду банкета.

– Тогда я к вам.

Дверь распахнулась, и в кабинет ввалился долговязый парень в промокшей куртке. К груди он прижимал полиэтиленовый пакет. Долговязый плюхнулся на стул и выковырял из пакета несколько листков бумаги.

– Я вам сейчас свой новый текст покажу, – заявил он.

Решительность долговязого и грубый, хриплый голос застали меня врасплох. Я побоялся возразить, подумал: мало ли что, и послушно принял из его рук бумаги. Текст, который он принес, назывался «Лабиринт: попытка деконструкции». Я стал читать.

Дальше в тексте всё было примерно в том же духе.

– Ну как? – спросил долговязый, когда я закончил чтение. – Сильно?

Я сказал, что да, сильно, сильнее некуда. Стал еще что-то говорить, но долговязый меня перебил:

– Хотелось бы это тиснуть в ближайший номер.

Его тон не допускал никаких возражений, и я сказал: да, конечно, тискайте, только лучше об этом поговорить не со мной, а с Борисом Григорьевичем.

– Как?! – взорвался долговязый. – Разве вы не Стасик?

Я развел руками: нет, не Стасик.

– А чего тогда читать полез?! – заорал он.

Я дернулся от неожиданности и опустил взгляд.

– Чё сразу не сказал?! Урод!

Он выхватил у меня из рук свой «Лабиринт», вскочил и вышел из кабинета, на прощание сильно хлопнув дверью. Не ударил, и на том спасибо.

Снова я увидел долговязого уже через полчаса на банкете. Он сидел, слава богу, на дальнем конце стола, размахивал руками и что-то энергично втолковывал круглому мужчине в зеленом свитере. Это, по всей видимости, и был Стасик.

– Виктор Леонидович, – спросил я критика Топорова, сидевшего рядом. Мы пили водку и заедали ее бутербродами с красной рыбой. – А кто этот долговязый такой, рядом со Стасиком?

– Этот? – бесцеремонно ткнул пальцем Топоров. – С длинным носом? Влас Савельев, критик. Еще он стихи пишет. Дурак клинический. Я на него эпиграмму написал: «Савельев Влас – обормот и пидорас».

Топоров уже находился в легком подпитии. Он погладил свою бороду и добродушно похлопал себя по животу. Седой, с раскрасневшимся лицом, легким беспорядком в прическе и одежде, он сейчас напоминал мудрого спутника радостного языческого бога. Я заметил, что на нас бросают косые взгляды. В этом не было ничего удивительного – Топорова в литературных кругах побаивались и считали хулиганом. На самом деле, хулиганил Топоров редко. Но когда он где-нибудь появлялся, возникало впечатление, что нарушаются раз и навсегда установленные смыслы. Словно в детский куриный бульон опускали сочную гроздь винограда.

– Савельев Влас, – повторил я, чтобы запомнить, и пожаловался: – Он меня уродом обозвал.

– Бывает, – Топоров равнодушно зевнул и потянулся к водке. – Не переживайте. Меня, если вас утешит, он тоже недолюбливает. Хотя я однажды его очень поддержал. Давайте-ка ваш стакан.

– Как поддержали? – я протянул ему стакан.

– Очень просто. Я однажды посадил его перед собой и сказал: Власик, поэт вы хреновый, философ – тоже хреновый. Лучше попробуйте писать критику – вдруг получится. И представляете, послушался: раз-два – и стало получаться.

– Да, – засмеялся я. – Вот уж поддержали так поддержали! Ваше здоровье!

Мы дружно выпили и принялись за еду. Стол вокруг нас шумел. Авторы журнала «Меридиан» поднимали один за другим тосты, обменивались шутками, анекдотами, что-то громко кричали друг другу и стремительно напивались. Причем неумело и как-то по-особенному безобразно. Перед моими глазами всё постепенно становилось немного нелепым и ненатуральным, сродни пластиковым стаканам и бумажным тарелкам на столе. Прически пожилых дам стали напоминать нелепые парики, зубы стариков – посредственную стоматологическую рекламу. Даже румянец на молодых физиономиях, которые изредка оказывались в поле моего зрения, казался грубым, нахальным гримом.

Я старался попасть в это общее противоестественное настроение, натужно смеялся, говорил фальшивым голосом, как тут было принято, но в общую картину все равно не вписывался.

– А вы, Кирилл, какими здесь судьбами оказались? – спросил меня сквозь общий шум Топоров. – Вроде ведь не ваша компания.

– Рассказ принес, – признался я. – Борис Григорьевич обещал напечатать.

– Борюся? – Топоров помусолил пальцами бороду. – Странно… Борюся вообще-то печатает только своих.

– Видимо, я теперь для него «свой».

– Странно… – повторил Топоров. – Хорошо, раз обещал, значит, напечатает. А теперь – идите-ка домой. Нечего вам тут с этими дураками сидеть. Сейчас еще выпьем – и пойдем вместе. Как говорил мой покойный друг Леон Карамян: сделал дело – слезай с тела.

– Виктор Леонидович! А это правда, – я понизил голос, – что Карамян у себя дома оргии устраивал?

Топоров на секунду задумался, а потом заговорщицки мне подмигнул:

– Не знаю насчет оргий… а бардаки устраивал, это точно.

Мимо нас к выходу прошла светлая молодящаяся женщина с длинными льняными волосами. Топоров небрежно с ней поздоровался.

– Это Лерка Соловейко, – пояснил он. – Типа критик. Она в журнале сейчас всем заправляет. Пять раз была замужем, представляете? Бедняжка. Два года назад выскочила за Лёшку Шейнина.

Шейнина я знал. Он много лет преподавал у нас в институте английский. Студенты придумали ему кличку Ной, потому что он вечно ныл и жаловался на жизнь.

– Я даже эпиграмму сочинил на их бракосочетание, – продолжил Топоров. – «Наша Лера ищет хера сорок пятого размера». Еще водки?

Я помотал головой.

– Кстати, – Топоров вольно откинулся на спинку стула. – Что слышно у вас в институте? Как там Обухов поживает?

– Да ничего, как-то поживает… – отозвался я неохотно.

На противоположном конце стола громко гоготали. Топоров выпил водки и подцепил пластмассовой вилкой тонкий ломтик красной рыбы.

– Слышал, он там сцепился с этим вашим новым… как его… Зуев? Зубов?

– Да нет, всё окей, – посвящать Топорова в наши дела мне не хотелось.

– Старый Обухов стучит обухом, – резюмировал Топоров и постучал согнутым указательным пальцем по столу.

– Он что, – рассеянно спросил я, – стукачом был?

Я спросил об этом просто так, но тут же поймал себя на мысли – Топоров мог что-то знать об учителе, чего не знал я и чего не знали другие. Топоров имел привычку находить в людях изъяны и всегда вытаскивал их на свет божий. Человек зачат в грехе, в мерзости – вспомнил я слова Зуева.

– Господь с вами! – Топоров кашлянул в кулак. – У него идеальная репутация.

Мы помолчали. Вокруг стоял невообразимый гвалт. Какой-то старик вдруг запел пьяным голосом народную песню. Я напряженно ждал, что Топоров скажет дальше.

– Была вообще-то одна паршивая история, – Топоров поморщился. – Мне Лёшка Шейнин рассказывал, Леркин муж. Так вот Лёшка Шейнин действительно был стукачом. Я на него давным-давно эпиграмму написал: «Лёша ходит на Литейный, потому что он семейный». Кстати, говорят, Лерка его бьет.

Разговаривать было трудно из-за общего шума и народной песни, которую все вокруг подхватили, но я спросил:

– А что там была за история?

– Ну, – Топоров приблизился к моему уху. – В общем, они школьника одного завалили на вступительном экзамене. Шейнин его и завалил. А школьник нервный попался, понимаете? Пришел домой и с седьмого этажа – головой об асфальт. Во как…

Песня прекратилась, и старику все зааплодировали. Теперь он раскачивался на стуле, сжимая в трясущихся пальцах сигарету.

– Глупость какая…

– Глупость-то глупость, – хмыкнул Топоров, – а пацана уже не вернешь. Говорят, отец этого школьника отыскал Шейнина и по роже ему съездил.

Он замолчал.

– Ну, хорошо, – сказал я нетерпеливо. – А Обухов-то тут при чем?

– Ну, как при чем? – усмехнулся Топоров. – Он вроде бы в тот год был председателем приемной комиссии. А значит, поручения раздавал: кого завалить, кого – нет.

За спиной Топорова раздался грохот. Женщины, сидевшие напротив нас, дружно взвизгнули. Мы обернулись и увидели, что старик-певун барахтается на полу, а рядом валяется дымящаяся сигарета. Видимо, он потерял равновесие, когда качался на стуле. Старика кинулись поднимать, впереди всех – Борис Григорьевич, но я даже не шевельнулся. Неразрешимый пазл сложился самым неожиданным образом. Топоров дал мне ту самую зацепку, о которой говорил Зуев. Человек зачат в грехе и мерзости.

– Не помните, какой это был год? – спросил я у Топорова.

Топоров не отвечал. Он отвернулся и смотрел, как старика поднимают и пытаются привести в чувство.

– Какой это был год? – повторил я.

– Что? – отозвался он, поворачиваясь. – Не помню… Вроде восемьдесят четвертый.

– Это точно?

Старика уже подняли, отряхнули, и двое мужчин повели его под руки вглубь зала, где находился старый кожаный диван. Все снова принялись оживленно разговаривать, как будто ничего не случилось. Возле нас остался стоять только Борис Григорьевич. Он внимательно изучал провинившийся стул. Топоров потянул его за рукав.

– Здравствуй, Борюся, – произнес он ласково. – Выпить со мной не желаешь?

«Борюся» оставил стул и демонстративно убрал руки за спину.

– А вот руки-то я вам не подам, Виктор Леонидович! И вы сами знаете за что!

Топоров поморщился:

– Борюся, не кривляйся. Вынь из попки пальчик и дай дяде «здрасьте».

– Виктор Леонидович! Я попросил бы вас!

– Проси, Борюся, – разрешил Топоров. – Ты тут главный. Имеешь полное право.

На месте «Борюси» я бы уже давно отошел от греха подальше. Но Борис Григорьевич, видимо, рассудил иначе и решил по-мужски держать удар. Тем временем разговор вокруг нас замолк – дамы смотрели на Топорова и Бориса Григорьевича, ожидая, чем всё закончится. Борис Григорьевич крепко зажмурился, видимо собираясь что-то сказать, но Топоров его опередил:

– Борюся, ты ведь у нас историк?

– Вообще-то да, – с достоинством произнес Борис Григорьевич. – В отличие от некоторых.

Лицо его разгладилось. Но Топоров не собирался так просто его отпускать.

– В отличие от некоторых! – повторил он с нетрезвым задором. – Зато я читал Анкерсмита. А ты, Борюся, Анкерсмита читал?

Борис Григорьевич младенчески заалел и шевельнул пшеничными усами.

– Нет, не читал, – удовлетворенно констатировал Топоров. – Куда тебе? Ты ж ни одного иностранного языка так и не выучил. Дуралей ты, Борюся! А Хейдена Уайта, кстати, читал? Тоже нет? Какой же ты тогда, Борюся, к чертям собачьим, историк?

– Я – историк России, – с достоинством произнес Борис Григорьевич.

– Видали?! – кивнул Топоров сидящим напротив дамам. – У нас объявился новый историк России – Борюся!

Пора было уходить. В конце концов, самое главное для себя я уже здесь узнал. Теперь нужно было как-то встретиться с Шейниным и обо всем его расспросить.

– Мне пора, – сказал я тихо и поднялся. Подумал – сейчас выйду на лестницу и позвоню Троекурову – у него наверняка есть телефон Шейнина. На меня никто не обратил внимания.

– Ваши скобарские шуточки, Виктор Леонидович… – начал возмущенно Борис Григорьевич.

Я кивнул в пустоту и быстро пошел к выходу.

– Это я-то скобарь?! – разносился по залу громкий голос Топорова. – Я?! Скобарь?! Нет, Борюся, это еще надо поглядеть, кто из нас скобарь! Твои предки коз пасли, а я в пятом поколении – столбовой дворянин!

Борис Григорьевич пообещал по телефону, что мой рассказ выйдет в пятом номере. С известными – он особой интонацией подчеркнул это слово – сокращениями. Мы ваш рассказ немного подредактировали, проветрили, так сказать, добавил он. «Проветрили». Значит, без Оли, без нашего знакомства. Так даже лучше. Пятый номер – майский. Ждать осталось всего месяц.

Троллейбус уехал восвояси, высадив меня и еще трех пассажиров на перекрестке, продуваемом со всех четырех сторон, и теперь я иду по тротуару, который втиснулся между деревьями среднего роста и серыми зданиями, глядящими друг на друга. На Васильевском острове всегда очень ветрено, и всякий прохожий чувствует здесь себя Одиссеем, заплывшим к Эолу. Здесь на тесной линии, по которой я сейчас иду, тихо, ветер понемногу успокоился, и простуженный транспортный шум, доносящийся с проспекта, едва слышен.

– Жаль, что в вашем рассказе нет детективного сюжета, – посетовал на прощание Борис Григорьевич.

Жаль, конечно, кто ж спорит? Но зато теперь детективный сюжет сам явился в мою жизнь, впился в нее, как паук в муху, и не отпускает. Хотя Шейнин мог и наврать – с него станется. Нет, надо докопаться до истины. Развязать этот мешок с ветрами, выпустить их наружу.

Здания расступаются, открывая просторную асфальтированную площадку. Посредине – тыквенного оттенка фургон с названием фирмы, намалеванным по бокам аршинными буквами. Здоровенный грузчик запихивает в него кухонный стол. Стулья уже внутри. Видимо, кто-то меняет место жительства. Тут же возле фургона стоят два коричневых чемодана и терпеливо ждут своей участи. Останавливаюсь, чтобы закурить, и меня обгоняет полноватая молодая женщина с пивом. Следом шагает круглолицый низкорослый парень и держит за руку мальчика лет пяти. Женщина вдруг спотыкается, проливает пиво и грязно ругается. Парень громко ржет.

– Слышите, черти! – обращается к ним грузчик. – Вы бы хоть при ребенке не матерились!

– Сам ты черт! – визгливо огрызается женщина.

Парень снова ржет. Грузчик сокрушенно качает головой, сплевывает себе под ноги и берется за чемоданы.

Кажется, архив мой где-то здесь. Вроде надо войти вон в ту подворотню. Сейчас сяду, открою папки и узнаю, наврал мне Шейнин или нет.

Лёша Шейнин часто говорил, что ему досталась чужая судьба, совсем не та, о которой прежде мечталось. В такие минуты его густые черные брови, похожие на мохнатых гусениц, скорбно сдвигались, образуя над переносьем трагическую складку. Одно время он читал лекции на кафедре Обухова, но теперь преподавал английский младшим курсам. Студентки любили его за оперную внешность, дантевский профиль и мягкий баритон, приятно растекавшийся по аудитории английскими звуками. Но главное – за особую манеру выражать свои мысли, которая намекала на какое-то незнакомое, заповедное знание о предметах странных и, по всей видимости, никому не ведомых.

С молодыми коллегами вроде меня Шейнин держался покровительственно, пожалуй, даже несколько надменно, всякий раз не упуская случая поговорить о своих связях в самых высоких кругах. При этом все его разговоры, скорее монологи, сводились к бесконечным жалобам на глупость обывателей, невежество студентов, недальновидность начальства и общую несправедливость жизненных обстоятельств.

– Все вокруг ослы! – любил повторять Шейнин.

Он явно был предназначен для существования среди избранных, для чего-то великого, но жил самым что ни на есть обыкновенным образом – учил английскому.

Я думаю, виной его гамлетовского настроения была книга Марио Пьюзо «Крестный отец», с которой Шейнин познакомился уже вполне зрелым человеком. Шейнин постоянно носил ее с собой и часто нам пересказывал, к месту и не к месту. Книга Пьюзо, вполне безобидная для детей и юношества, становится роковой в тридцатилетнем возрасте. Шейнин этого не знал. И ночами, уединившись в своей двушке, доставшейся в наследство от бабушки, воображал себя сицилийцем, настоящим мафиози, бесстрашным, сильным и коварным, возвысившимся всей романтической душой над скучным человеческим поголовьем.

Мне рассказывали, что в самом начале восьмидесятых Шейнин все-таки нашел, куда себя применить. Его заметил декан и привлек к работе с абитуриентами. Декан, Сергей Михайлович Фёдоров, был человеком предприимчивым и уже давно превратил вступительные экзамены в весьма выгодное для себя коммерческое дельце. Взятки он с негодованием отвергал («Как вы смеете?! Я – член партии!»). Однако настоятельно рекомендовал родителям, озабоченным поступлением своих чад, брать частные уроки у опытных педагогов института. Причем обязательно сразу по всем предметам: сочинение, литература, история, английский. Так будет надежнее и гарантированнее, объяснял Сергей Михайлович. Шейнину поручили вести английский. Он собирал группу абитуриентов на занятиях и проходил с ними ровно те задания, которые предлагались на экзамене. То же самое делали преподаватели по другим предметам. Полученные от родителей деньги, довольно приличные, каждый педагог делил поровну и половину относил декану. А когда наступала жаркая пора экзаменов, эти педагоги сидели в предметных комиссиях и слушали ответы своих недавних учеников. Система работала без случайных сбоев, без проблем с правоохранительными органами и в целом немного напоминала ту самую сицилийскую семью, о которой мечтал Шейнин.

Наконец-то сбылись его самые заветные желания. Теперь он был причастен к некоей тайне, недоступной простым смертным, и сделался полноправным участником хоть и мелкого, но всё же преступного сообщества, вершившего людские судьбы.

Помню, в середине восьмидесятых, когда я был студентом, Шейнин казался нам небожителем, человеком куда более значимым, чем какой-нибудь декан или даже ректор. С необыкновенным достоинством и важностью он проводил занятия, вышагивал по институтским коридорам, сидел в ректорском буфете. Мы хорошо знали его лоснящийся костюм с зеленой бабочкой, дымчатые очки-хамелеоны и крупный золотой перстень на безымянном пальце.

А еще Шейнин был на особом счету в «Интуристе». Тут он проводил экскурсии для туристов из капстран: США, Франции, Италии, Финляндии. Это было самое ответственное направление, которое кому попало не поручали. Рядовым экскурсоводам доставались туристы чином пониже – из стран социалистического содружества.

Шейнина постоянно замечали в музеях нашего города. В Петропавловке он театрально скорбел над горькой судьбой декабристов и народовольцев. В Эрмитаже – драматически замолкал у полотен Тициана. В Исаакиевском соборе, качнув большой маятник, предлагал скептикам самолично удостовериться, что Галилей прав и земля вертится. Но самые драгоценные, самые выстраданные мысли Шейнин, как мне рассказывали, приберегал для Русского музея. Здесь его излюбленным коньком была картина Поленова «Христос и грешница». Шейнин объявлял развесившим уши интуристам, что на полотне важен не Христос, не грешница, готовая воскреснуть к новой жизни, а осел, скромно стоящий в правом углу.

– Весь секрет картины в осле! – возвышал голос Шейнин. – Куда бы вы ни отошли, осел будет смотреть вам прямо в глаза. Желающие могут убедиться.

Желающие убедиться всегда находились, и выяснялось, что Шейнин говорит сущую правду. Шейнин брал торжествующую паузу и предлагал собственное объяснение. Осел, говорил он, это аллегория человеческой глупости, аллегория мирского, которое вцепилось в человека и не отпускает его. Туристы из капстран шумно восторгались – им впервые открывались глубокие тайны искусства. В конце экскурсии они обступали Шейнина, засыпали его вопросами и одаривали щедрыми чаевыми.

Весь наш институт одно время был от Шейнина без ума, и очень скоро его с повышением взял к себе на кафедру Обухов. Почему он это сделал, для многих оставалось загадкой. Умные люди, всерьез занимавшиеся наукой, считали Шейнина обычным балаболом, особенно Капитонов, который открыто его презирал. Но, так или иначе, Шейнин прослужил на кафедре без малого шесть лет, до самого начала девяностых. И тут случилось то, чего никто не ожидал.

В один прекрасный день Шейнин перестал приходить на свои пары. Причем просто так, безо всяких уважительных причин, больничных листов. Прошла неделя, вторая, третья – Шейнин не объявлялся. Его студенты всякий раз томились у запертой аудитории, а потом неприкаянно слонялись по коридорам. В деканате заволновались – срывался учебный процесс. Шейнину позвонили домой, один раз, другой – он не поднимал трубку. Наконец, через месяц он объявился как ни в чем не бывало. И на вопрос Аллы Львовны, пожилой деканатской дамы, почему он отсутствовал, Шейнин, приложив палец к губам, с таинственным видом произнес:

– Выполнял спецзадание Комитета государственной безопасности.

Алла Львовна, пережившая в ранней молодости тридцать седьмой год, услышав про Комитет государственной безопасности, затряслась от страха. А Шейнин после этого разговора снова исчез на три недели. Звонить ему теперь уже не решались: никому не хотелось иметь дела с влиятельным КГБ. Однако скандал назревал. Занятия не проводились, и студенты в конце концов написали на имя декана официальную жалобу. Тогда Обухов, мысленно перекрестившись, позвонил на Литейный. Там ему сказали, что ни о каком Шейнине они слыхом не слыхивали и никаких «спецзаданий» ему не поручали. Зато руководство «Интуриста» сообщило, что Шейнин исправно проводит экскурсии и, более того, недавно взял себе несколько новых групп.

Через два дня Шейнин, вызванный в ректорат, вынужден был признаться, что устроил себе дополнительную работу и вместо лекций в институте водил экскурсии. Увольнять его не стали ввиду глубокого раскаяния: ограничились лишь строгим выговором и перевели на кафедру иностранных языков.

С тех пор звезда Шейнина закатилась. Не было больше лекций в актовом зале, не было торжественных прогулок по коридорам, не было сицилийской мафии. Он снова сделался рядовым преподавателем английского языка. И вдобавок теперь за ним тянулся длинный шлейф позора. Лихие девяностые благополучно закончились, а в жизни Шейнина ничего не менялось. Он исправно приходил на работу, тихо сидел на заседаниях кафедры и жаловался всем на несправедливость жизни и на то, что теперь стал в институте никому не нужен. Шейнин действительно был в институте никому не нужен, но теперь выходило так, что он оказался нужен мне.

После разговора с Топоровым меня захватил бешеный азарт. Я почувствовал себя охотничьей собакой, взявшей след, шахматистом, готовящимся превратить обычную пешку в полноценного ферзя. Надо было как можно скорее у Шейнина всё разузнать. Причем не навязчиво, говорил я себе, а между делом, так, чтобы Шейнин ни в коем случае ничего не заподозрил. Я рассчитывал сыграть на его бескорыстной любви к тайнам, сплетням, секретным организациям. И не ошибся.

Мы столкнулись в тот момент, когда он выходил из аудитории. Всё получилось как будто случайно. На самом деле, я рассчитал нашу встречу заранее и целых полчаса терпеливо поджидал его возле двери. Заметив меня, Шейнин обрадовался. Притом как-то снисходительно, в своей обычной манере, мол, давно вас не было видно. Заговорили о пустяках, ровно так, как это принято у людей с эстетическим чувством. Я для красоты упомянул питерскую весеннюю сырость (или серость – сейчас уже не помню), что-то еще и вдруг, внезапно остановив речь, как будто в голову случайным светом мне явилась неожиданная мысль, сказал Шейнину, что у меня к нему дело. Надо бы посидеть, всё как следует обсудить. Шейнин важно кивнул, но при этом заметил, понизив голос до шепота:

– Только не в «Квентин Дорварде»… Там у стен есть уши!

«Дебил! – подумал я. – Кому ты интересен?» Но, так или иначе, муха попалась в паутину.

Часа через два, когда закончились пары, мы уже сидели в греческом кафе на Миллионной и пили вино. Я сразу заказал две бутылки сухого – моего клиента перед допросом нужно было как следует разогреть. Кафе, которое выбрал Шейнин, – оно называлось «У Мидаса» – удивило меня своим богатством и безвкусицей. Словно кто-то специально задался целью навсегда скомпрометировать античное и древнегреческое. Зато здесь было тихо.

Когда мы заканчивали первую бутылку, я, демонстративно оглядевшись, не подслушивает ли кто, принялся рассказывать о нашей новой программе. Говорил очень туманно, больше намеками, стараясь заинтриговать Шейнина. Я обставил дело так, будто мы – вовсе не учебная программа, а клуб для избранных, даже скорее орден, очень тайный и очень влиятельный, которому помогают из-за границы. Всё это было сказано мной с интонацией эдакого простачка, который что-то видел, что-то знает, на самом деле почти ничего, и жаждет мудрого совета.

Шейнин слушал внимательно. Временами драматически опускал голову, но, когда я предложил ему поработать с нами, сразу весь оживился, и мне даже показалось, что его глаза восторженно сверкнули. Наступал решающий момент, и я осторожно сказал, что Обухов категорически против и мы, молодые и прогрессивные, очень на него за это обижаемся. Шейнин должен был клюнуть на мою наживку.

И он клюнул.

– Я тоже на него обижаюсь, – он трагически сдвинул мохнатые брови. – Николай Петрович меня в свое время не поддержал, когда… впрочем, это неважно…

В груди у меня победно грянул оркестр.

– А я ведь, ангел мой, в свое время из-за него крепко пострадал и даже, можете себе представить, подвергся насилию.

Я сделал вид, что не могу этого себе представить: простецки округлил глаза, разинул рот. А потом, как бы спохватившись собственной невоспитанности, сочувственно подлил ему вина и спросил, когда это случилось.

– Давно, ангел мой, еще в эпоху исторического материализма. Я тогда служил, представляете себе, в приемной комиссии. Господи! – Шейнин понемногу пьянел и актерски возвышал голос. – Десять лет… верой и правдой…

Он махнул рукой. Я, будто не желая умалять словами трагический накал, деликатно промолчал, и Шейнин продолжил:

– Николай Петрович всеми нами тогда командовал и пришел ко мне, как обычно, с инструкциями от начальства – кому какую оценку поставить.

«Вот оно», – я почувствовал, что во мне разогревается волнение, а вслух притворно удивился, неужели, мол, существовали такие инструкции?

– Еще как существовали, ангел мой! – Шейнин глотнул вина. Мимо нас к соседнему столику прошел официант в белой рубашке. Там, обмякнув в кресле, дремал пожилой мужчина.

– Вот вы человек молодой, – говорил Шейнин, – всего не знаете. Нам, преподавателям, председатель комиссии всегда приносил инструкции, кому повысить оценку, кому, наоборот, снизить, – и мы беспрекословно выполняли. А как иначе?

Шейнин произносил слова медленно, выдерживая паузы между предложениями. Он явно испытывал удовольствие оттого, что приоткрывал неофиту завесу тайны. Сюжет постепенно подходил к своей кульминации.

– В общем, я, как честный человек, выполнил всё, о чем попросил Николай Петрович. А там был один мальчик, и Обухов просил снизить ему балл. Я и снизил. Так вот этот мальчик-ангелочек, представьте себе, психанул, вернулся домой, открыл окно, сложил крылышки и сиганул вниз. И всё… разбился насмерть.

– Ужас… – сказал я.

– Ужас случился, ангел мой, когда его драгоценный родитель явился в наш институт и, представьте себе, при всех меня ударил.

Слова Топорова полностью подтвердились. Волнение понемногу остыло, и я спросил, как звали мальчика, не Петей ли?

– Нет… его звали… – Шейнин на секунду задумался, – Владимир. А фамилия… Сейчас не помню… Что-то на «ш». Кажется, Шишкин… нет, не Шишкин… Не помню.

Возле нас появился официант.

– Всё в порядке? – уточнил он. – Вино повторить?

Я вопросительно взглянул на Шейнина. Тот отрицательно помотал головой.

– Мне, наверное, уже хватит.

Официант отошел, и я вернулся к разговору. Спросил, когда это произошло, не в девяностых ли?

– Нет, мой ангел, – отозвался Шейнин. – Значительно раньше, в восемьдесят четвертом. В девяностых меня как раз хотели уволить. И из-за чего? Из-за пустяка! А Николай Петрович за меня даже не вступился.

Он начал что-то говорить про интриги, про тупость наших общих с ним коллег, театрально жаловаться на несправедливую судьбу, но я уже сидел в своих мыслях. Главное для себя я выяснил. Теперь оставалось явиться в институтский архив, поднять документы и самолично во всем убедиться.

Помню, той ночью мне не спалось. Я лежал, вытянувшись в постели, глядел в темный потолок и, перебирая в памяти всё, что я знал про Обухова, пытался понять, зачем он отдал невинного мальчика на растерзание Шейнину. Зачем? Снова вспомнились слова Зуева: человек зачат в грехе, в мерзости. Но к Обухову они как будто не подходили. Он всегда казался мне чистым до белоснежности. Всегда был образцом порядочности, даже в те лихие времена, когда проявлять порядочность было делом весьма рискованным. И еще мне не давала покоя та внезапная вспышка гнева, которой я стал свидетелем у него дома. Я долго лежал в темноте, ворочался и только под утро провалился в тяжелый, беспокойный сон.

Темный тесный провал подворотни – изнанка улицы, скопище городских потаенных страхов. Мне сюда. Захожу с испугом, будто расставаясь с самой жизнью. Тут всегда клубится мрак, и от стен сейчас веет могильной сыростью. Подворотня тянется слишком долго, словно время немного замедлилось. Мыслей почти нет, и в голове крутится имя, насаженное на вертел легкого страха, – «Володя Ш».

Внутренний дворик. Каменная тесная коробка. Прямо посредине умирает невысокий грязный сугроб. В незначительном отдалении, там, где виднеется пупырчатая крышка люка, лежат три псины, две рыжие и одна черная. Они прижались друг к другу, точно срослись в одно мохнатое туловище. Та, что ближе ко мне, рыжая, поднимает морду, из пасти опускается белая нитка слюны. Вдруг бешеная? Этого мне еще не хватало! Отвожу взгляд на голубей, беспечно прогуливающихся по другую сторону сугроба. Голубей тут целая стая, и, похоже, собачье соседство их не особо тревожит. Вид голубей меня немного успокаивает. Даже хочется их вспугнуть, крикнуть во всю глотку, потревожив тишину, чтобы они взметнулись вверх черными очерками на фоне квадратного голубого неба.

Володя Ш. Что значит это «Ш»? Шишкин? Шаров? Шаргунов? А вдруг не на «Ш»? А вдруг там много таких Володь? Если в меня сейчас заглянуть, то внутри обнаружится расползающаяся во все стороны липкая паутина. Она стягивает внутренности, лезет наружу из глазниц, захватывая асфальт, сугроб, собак, голубей и, наконец, заветную дверь с большой алой доской, на которой чернеют буквы:

Дергаю ручку, захожу внутрь и сразу же с головой окунаюсь в душный полумрак.

– Куда идем?

Слева старуха-вахтерша, облокотившаяся на стойку. Черная вязаная шапка, круглое лицо в трещинах с темной бородавкой на левой щеке. Куда идем? На встречу с истиной, скрытой в тайниках десятилетий! Нет, шутить здесь нельзя. Еще, чего доброго, осерчает, гавкнет, разорвет мое разрешение.

– В архив. Я вчера звонил.

Смотрит с подозрением.

– Разрешение есть?

– Так точно! Предъявить?

– Наверху предъявите. А мне – только паспорт.

Стаскиваю рюкзак и превращаюсь из горбатого пилигрима в очкарика-переростка; достаю паспорт:

– Пожалуйста.

Старуха, глядя в паспорт, делает запись в огромном журнале. Поднимает голову и костлявым пальцем указывает в сторону лестницы:

– Вам на второй этаж.

Делаю несколько шагов.

– Куда?! А паспорт?

Вздрагиваю. Это ее куриное «куда» в пустом каменном вестибюле звучит грозно, как гробовое «ахтунг» или «хенде-хох». Возвращаюсь обратно, хоть это и дурная примета. Забираю паспорт.

Всё, путь открыт. Идут последние минуты моего путешествия. Два лестничных пролета – и я у вожделенной цели великого решения. Тут хочется особой торжественности времен Екатерины Второй, мраморных перил с балясинами и высоких ступеней, но перила, как назло, деревянные, советские, а ступени слишком уж низкие; и всё это пахнет очень неторжественно – какими-то моющими-чистящими средствами. На втором этаже я открываю дверь и оказываюсь в тесном, тускло освещенном каземате.

– Здравствуйте, я вчера…

– Присаживайтесь.

«Звонил», – я мысленно договариваю фразу и присаживаюсь, как велено. У архивной девы за компьютером игривые белокурые кудряшки и большой, ярко накрашенный рот. Я чувствую слабый запах ментоловых сигарет. На вид – лет двадцать пять. Нос с аристократической горбинкой. Вполне сошла бы за красавицу, особенно в этом сиреневом джемпере, если бы не алые прыщи на лбу и на шее. А так – словно безупречную платиновую блондинку окатили отравленной водой.

– Разрешение, пожалуйста, паспорт и удостоверение, если есть.

Дергаю рюкзак за молнию, он привычно разевает пасть, принимая вид морского чудовища. Извлекаю разрешение, мятый паспорт и удостоверение, где указано, что я – сотрудник института. Складываю перед ней на стол, где белеют фарфоровые собачки. Их тут зачем-то сразу целых шесть штук. И еще два дельфина с задранными хвостами. Говорят, женщины, которые любят собачек и кошечек, как-то по-особенному ласковы с мужчинами. А что, если проверить?

Протягивает руку. Красивые длинные пальцы с заостренными сиреневыми ногтями, аккурат под цвет джемпера. Улыбаюсь. Мол, вверяю судьбу вашей милости. Нужно ей понравиться. Она здесь – верховная власть, а я – так, морской скиталец, случайно заплывший. Облизывает губы и, глядя в монитор, начинает что-то печатать. Сиреневые ногти мелькают над черной клавиатурой. Неудобно так на нее пялиться. Поднимаю взгляд. На стене большое овальное зеркало. Рядом карта Сицилии с куском Калабрии. Вся в переломанных линиях и точках, будто паутина с пойманными мухами. Снизу надпись крупными печатными буквами: «Incidis in Scyglam cupiens vitare Charybdim»[2]. Надо с архивной девой налаживать отношения, а то пауза слишком уж затянулась.

– Статью готовлю, – говорю я доверительно. Моя платиновая блондинка в ответ доброжелательно улыбается и снова облизывает губы. Статью… Какую еще статью… Матерьяльчик собираю на любимого учителя. За окном раздается отрывистый лай и звонкое хлопанье крыльев. Должно быть, собаки все-таки вспугнули голубей. Может, плюнуть на всё? На Зуева, на Обухова, на Олю с Капитоновым? Зачем мне эта истина, этот выбор? Чего ради лезть в омут? Вот сейчас возьму и скажу ей…

– Так, – протягивает документы. – Сейчас подниметесь в зал на третий этаж. Я через десять минут всё принесу.

Поднимаюсь со стула. Поздно…

В небольшом зале светло и пусто. Широкие письменные столы эпохи СССР с зелеными лампами, опустившими головы. За самым первым столом «для докторов наук» сидит дед с огромной, как у Нептуна, бородой. Вдоль стены – каталоги, возле которых стоят две воркующие старушки. Здесь прохладно. Щели в старых, серых от времени рамах пропускают легкий ветерок, который кружится вокруг старой люстры, позвякивающей матовыми подвесками, и шевелит бордовые шторы. Долго в этом холоде я не высижу. Хорошо хоть стул подо мной деревянный. Кто там из древних, сидя верхом на дереве, вырвался из холодного океанского водоворота? Одиссей или Эней? Скорее всего, Одиссей. Эней в такие места не совался. Он избегал территорий, где мир превращается в хаос, и был благоразумен. Полагался на волю богов, а не на собственное мнение. Я бы тоже на них положился. Только вот узнать бы еще эту волю. Ведь ни за что не скажут.

О, вот и моя платиновая блондинка. В сиреневом свитере. Архивная дева подходит к моему столу и кладет передо мной три пухлые бумажные папки.

– Вот, – она развязывает верхнюю папку, пустив в дело сиреневые ногти, – здесь все данные по приему за 1984 год. Тут – всё. Сначала идет общий список документов, затем, смотрите, – протоколы экзаменов и заседаний апелляционных комиссий, а потом – сведения об абитуриентах. Всё понятно?

Улыбается, поправляет белокурые кудряшки. А прыщики ей даже идут. Интересно, а если ее позвать в ресторан – пойдет?

– Ладно, работайте. Только имейте в виду – мы в восемь закрываемся.

Уходит, покачивая бедрами. Прямо как Оля, когда она уходила от меня возле комаровского магазина. Зато Обухов теперь от меня никуда не денется. И вся их чертова компания…

Так, поехали… Охота началась. Даже немного боязно. Это как на южном пляже, если разогретый заходишь в холодную воду. Лучше всего – разбежаться и сразу, без предисловий, бухнуться головой вниз. Внутри меня снова начинает медленно натягиваться паутина. Вот список документов, похожий на расписание поездов. Что тут у нас? Бюджетных мест – всего десять, а поданных заявлений – 56. Фамилии абитуриентов, на «а», на «б», на «в», мне всё это не нужно, где-то ближе к концу – Торопыгин, Углова, Фёдорова, Чистякова… Шишмарёв! Сердце отзывается сильным победным стуком. Нашел! Владимир Иванович Шишмарёв. Я не могу поверить своей удаче. Неужели тот самый? Точно он! Так, где тут личные дела абитуриентов? Вот. Даже фотография три на четыре.

Холодно. Поднимаю взгляд. Старушки по-прежнему воркуют возле каталогов. Дед Нептун шевельнулся на своем месте, помусолил губами палец, перелистнул страницу.

Фотография крохотная, но черты лица разглядеть можно. Владимир Иванович Шишмарёв. Володя… На вид лет шестнадцать, не больше. Длинная беззащитная шея, слегка оттопыренные уши. Аккуратная, разделенная на пробор прическа. Умные большие глаза. Смотрит затравленно и при этом как будто бы с вызовом. Наверное, фотограф злобно, по-собачьи тявкнул, чтоб сидел смирно и не смел шевелиться. Что же ты с собой такое сотворил, Володя? Какой ужас! Хотя… может, оно и к лучшему? Душа не успела нагрешить, натворить мерзостей. А так бы вырос, заматерел. У нас говорят «стал мужчиной», а на самом деле, просто усвоил бы волчьи повадки. Работал бы локтями, отпихивал слабых, льстил сильным. Предавал бы любимых учителей. А этот – ушел на самом старте. Не пожелал играть в наши игры. Мне бы так…

Ладно, всё это лирика. Посмотрим личное дело. Что тут у нас? Школьный аттестат, средний балл 4,8. Стало быть, отличник. А у меня было ровно 4. Шесть троек и шесть пятерок. Что тут еще? Да тут много всего. Диплом об окончании музыкальной школы. Ух ты… А меня в пятом классе выперли. До сих пор помню, как Элеонора Сергеевна мне кричала: «Вынимать надо звуки! Вынимать! Ты же Шумана играешь, а не в таз бьешь!» А я сидел, хлопал глазами и не понимал, чего ей надо.

Так, смотрим дальше. Всероссийский конкурс детской и юношеской поэзии. Надо же, еще и стихи сочинял. Хотя чего удивляться, они все в этом возрасте сочиняют стихи. Городская олимпиада по истории. Диплом I степени. Интересно, о чем он там писал? Наверное, о Суворове. Подростки любят Суворова. Он хоть и генералиссимус, а простой, человечный, свой в доску. О, тут еще один диплом I степени. Что-о? Всесоюзная олимпиада по английскому? Как же тогда Шейнин смог?..

Надо во всем этом разобраться – посмотреть протоколы экзаменов. Развязываю вторую папку. Вроде здесь. Да, вот они, родимые протокольчики. Где тут мой Шишмарёв? Вот. Сочинение. 4 балла. Интересно, почему 4? Это ерунда. Вступительное сочинение все пишут на четыре. Я тоже написал на четыре, когда поступал. «Татьяна Ларина – милый идеал». Там может быть всё что угодно: запятую пропустил, неудачно выразился, неточно процитировал, недостаточно раскрыл тему. Есть к чему придраться… Теперь посмотрим английский. Тройка! Ничего себе! Это у победителя всесоюзной олимпиады? Вот она, работа Шейнина! Кажется, я напал на след. Чего ж ты там не знал, Володя? «Протокол вступительного испытания по иностранному языку (английский) № 84/10». Так, тему ответил без ошибок. Вот: «Дополнительные вопросы выявили, что абитуриент не владеет элементарной лексикой. Не знает английских эквивалентов слов „саженцы“, „пылесос“, „полотер“». А у Шейнина, оказывается, неплохой почерк. Ровный, аккуратный, с правильным наклоном. Всё ясно как божий день. «Саженцы»… Они на этих «саженцах» всех и ловили, кого нужно было срезать. Спроси сейчас какого-нибудь знатока-языковеда или простого препода, как по-английски «саженцы»? Так ведь наверняка не скажет. Вот подонки…

Я представил себе Шейнина в лоснящемся голубом костюме, с бабочкой. Наверное, он сидел, откинувшись на стуле, и поигрывал дорогой перьевой ручкой. От души забавлялся охотой на малыша. А это как будет по-английски? Так, понятно… А вот это? Шейнин смотрел поверх своих дымчатых очков, хищно щурился, поднимая густую левую бровь. Переведите-ка мне на английский, ангел мой, следующую фразу: «В наш колхоз завезли саженцы». Володя беспомощно молчал, кусая губы. Что ж это вы смутились? Не знаете, как по-английски «саженцы»? И всё это ласково, с гаденькой улыбкой, как у Чаплицкого из «Пиковой дамы». Ваша дама убита! Не знаете, стало быть? Прискорбно, очень прискорбно… И тут же – новая карта. А переведите-ка, ангел мой: «Джон достал пылесос и пропылесосил квартиру». Тоже не знаете? Фальшиво вздохнул и развел руками: тройка. И рад бы, ангел мой, поставить что-то повыше, да видите: не могу-с. Гнида! А мальчик вышел из аудитории и сразу всё понял. Проходной балл обычно 19. У него 4 за сочинение и 3 – за английский. Уже не догнать. И всё же… Разве это повод себя убивать? Зачем же сразу головой вниз, в омут смерти?

Надо подумать о чем-нибудь приятном, остудить мозг. Поднимаю голову от бумаг и оглядываю зал. Бордовые шторы нежно шевелятся. Дед Нептун задумался над своими бумагами и простодушно посасывает ручку. Рядом с ним на столе я замечаю большую пузатую лупу. Старушки уже покинули свой пост и расселись по углам. Достаю телефон. Он у меня на беззвучном режиме – в архиве надо соблюдать тишину. Вижу пропущенный звонок от Зуева. Видимо, их величеству скучно без компании смотреть стриптиз. Ничего, перебьется. Обратно придется идти через темный дворик мимо этих собак. А вдруг они накинутся, чего доброго? Лечись потом от бешенства…

Интересно, а в чем был смысл заваливать этого мальчика? Кому он мог перейти дорогу? Ради кого его принесли в жертву? Снова лезу в бумаги. Нахожу список поступивших на отделение истории культуры. Десять человек. Ну, положим, пятеро парней сразу из армии. Вот они, красавцы. Этих автоматически принимали с любыми оценками. Минус пять. Допустим, еще двое-трое – из тех, кого готовила эта сицилийская мафия. Но ведь всегда для тех, кто с улицы, оставалась какая-то лазейка, одно-два свободных места. Что же вышло на этот раз? Видно, поступал кто-то очень важный и остальных, особо умных, решили, как они говорили тогда, «попридержать». Пробегаю глазами список поступивших. Вдруг какая-то зацепка? Есть! От радости я чуть не вскрикиваю и тут же чувствую резкий укол совести. Тут труп, разбившееся об асфальт молодое тело, а я готов лопнуть от радости. Ирина Сергеевна Фёдорова. Ну конечно же! Кто же еще? Как же я сразу-то… Дочь тогдашнего декана. Закончила наш факультет в конце восьмидесятых, теперь сидит в каком-то из деканатов, бумажки рассылает. Вот кто поступал в тот год и для кого расчищали место! А Обухов дал приказ всех остальных придерживать и резать: «Взял я барана с овцой и над самою ямой зарезал».

Как они уломали Обухова? Что посулили? Что он мог получить взамен? Нужно срочно посмотреть его личное дело. «Ты что думаешь: они там в своем любимом Совке карьерки свои делали чистыми ручками?» – сказал мне тогда Зуев. Ну вот и проверим. Только надо получить личное дело Обухова, а это, кажется, проблема.

– Личные дела профессорско-преподавательского состава, – платиновая блондинка встряхивает кудряшками, – мы выдаем только родственникам. Вы родственник?

В ее каземате как будто стало светлее, хотя за окном серый день уже постепенно начал перетекать в сумерки.

– Нет, – я лучезарно улыбаюсь. – Гораздо лучше. Я – верный и преданный ученик! Мы к его юбилею готовимся, и нужно кое-что посмотреть. Хотя бы одним глазом.

Мотает головой. На мгновение меня охватывает тревога. А если откажет? Тогда всё насмарку, вся охота, всё расследование. И вдобавок будущий роман разлетится в клочья. Хотя, может, оно и к лучшему? Обухов останется прежним, младенчески чистым. И вся эта грязь благополучно смоется.

– Ладно, – кивает. – Одну минуту.

Исчезает за дверью. Значит, не смоется.

Стою разглядываю по второму разу карту Сицилии, похожую на паутину, и латинскую фразу. Всё на прежнем месте. Только дельфинчики с задранными хвостами сместились на край стола, словно изготовились прыгнуть вниз. Проходит пять томительных минут, и блондинка в сиреневом джемпере снова является.

– Вот, смотрите, – она кладет на мой стол тощую стопку, нагибается и начинает переворачивать страницы. – Тут автобиография, видите? А здесь приказы о присвоении званий и о назначениях.

Её горбатая тень падает на стол. Ура! Победа!

– Спасибо! – внезапно меня осеняет, что я должен как-то ее отблагодарить. – А хотите я вас кофе угощу? Вы что сегодня после работы делаете?

Поднимает взгляд и смотрит на меня, округлив глаза, будто впервые видит.

– Меня Кириллом зовут, – поясняю, словно это обстоятельство должно склонить ее решение в мою пользу. Блондинка отводит глаза, усаживается за монитор и кладет пальцы с сиреневыми ногтями на клавиатуру. Громко щелкает языком.

Стало быть – нет. Ладно, переживу. Делаю шаг к двери, и тут она подает голос:

– Знаете, раз вы такой смелый, то так и быть… угощайте.

От неожиданности застываю на месте.

– Хорошо, жду тебя тогда наверху в зале, окей?

Облизывает губы и весело смотрит на меня:

– А имя мое узнать не желаете?

– Я и так знаю, – говорю. – Джин Харлоу.

– Между прочим – Света. А ты, кстати, кто у нас по гороскопу?

Этого мне еще не хватало, думаю. Я влюбилась в вашу попу, кто же вы по гороскопу.

– Рак вроде бы.

– А-а, Раки нам подходят, – переводит взгляд на монитор. – Иди пока в зал. Я приду где-то через полчаса – мы закрываться будем.

Я снова в зале. Теперь тут совсем пусто и никого нет. Ни старика с бородой Нептуна, ни воркующих старушек. Тишина. Только столы эпохи СССР, сгорбленные потухшие лампы и старые каталоги, выстроившиеся вдоль стен. И еще холод. Вечный страж всех на свете архивов.

Сажусь за свой стол. Накидываю на плечи куртку. Так будет теплее. Беру в руки бумаги, выданные Светой. «Я не родственник, я лучше. Я – верный и преданный ученик».

Ну-ка что тут у нас? Так… Тут Обухов – еще студент дневного отделения, поступил – закончил, затем аспирант. Это всё неважно. Зачислен на должность ассистента, потом – старшего преподавателя, в 1968 году защитил кандидатскую. Уже теплее. В 1974-м присвоено звание доцента. В 1979-м защитил докторскую. Вот оно! «Приказом № 12/45-1 от 13.10.1984 переведен на должность профессора». И вот. «Приказом № 15/32-2 от 18.11.1984 назначен заведующим кафедрой истории культуры».

Шах и мат! Как-то подозрительно быстро наш учитель в 1984-м пошел в гору. Всё встало на свои места. Сначала они ему сказали: дадим профессора, обязательно дадим, только поработай пару лет председателем приемной комиссии. И Николай Петрович согласился. А в тот злосчастный 84-й год поступали эти блатники, да еще вдобавок Ирина Фёдорова. История сложилась очень просто, говорю я себе. Обухова вызвал декан, Сергей Михайлович. Шутник, балагур, добрейшая душа. Взяточники, они ведь такие: всегда добродушные, если что – помогут, войдут в положение. Усадил Обухова за стол, налил кофе или даже коньячок. Как живете, Николай Петрович? Как животик? А у нас к вам дельце. Обычные, как говорится, мелочи. Пустяки, одним словом. Надо бы троих подстраховать на вступительных экзаменах, да еще Иришку мою, она в этом году поступает. Обухов сразу-то и не понял, чего декан от него хочет. То есть как? Как-как… Николай Петрович, вы же не маленький. Нашим поставьте пятерки, а остальных… ну… попридержите. Можно же как-то, правда? Резать не будем, ни в коем случае, но оценочки чуток снизим. Лады? А вы уж, любезный мой, коллег, как говорится, подготовьте. Обухов, поди, покраснел до корней волос, заершился, запротестовал. Мол, это нечестно, непорядочно. Наверное, целую речь произнес. Сергей Михайлович сочувственно слушал, кашлял в кулак и, наконец, выложил карты: а мы вас, Николай Петрович, на профессора осенью переведем и кафедру поручим. Вы – нам, мы – вам. Ну что, по рукам?

И Обухов вдруг увидел, какие открываются перспективы. Причем не для него персонально, а для великой науки, которая нуждалась в обновлении, в новых сюжетах, новых ученых. Обухов сидел в кабинете Сергея Михайловича, мучился выбором, так же, как и я сейчас, а Сергей Михайлович всё наседал, уламывал. И Обухов, устав бороться с самим собой, сказал да. Ведь не ради себя соглашался, а ради общего дела.

Что было потом? Инструкции Шейнину и тройка бедному мальчику, которого принесли в жертву.

– Ты закончил? – Джин Харлоу, точнее, теперь уже Света стоит передо мной в куртке со связкой ключей наготове. – Можем идти?

– Можем, – киваю я в ответ.

Конечно можем.

Передо мной на столе неряшливая стопка бумаг. Тут служебки на любой вкус, приказы, докладные записки, административные поручения, отчеты, уведомления. Всё в графиках, в таблицах. Это теперь смысл моей жизни. Зуев – большой молодец, выделил мне и Лугину отдельный кабинет с евроремонтом. «Чтобы никто вам, братцы мои, не мешал наслаждаться административной работой», – произнес их величество в своей обычной манере, с довольной ухмылочкой. Вот вам, братцы мои, компьютеры, принтер один на двоих, писчая бумага, скоросшиватели, дырокол, степлер, скрепки-кнопки и так далее. Никита Виссарионович тоже одобрил: слава богу, Петя, парни твои хоть делом займутся. А то, понимаешь, болтаются в институте целыми днями, дурака валяют, лекции читают.

Включаю компьютер проверить почту. Монитор оживает и, сверкнув на несколько секунд логотипом операционной системы, открывает зимний пейзаж с горбатыми сугробами. Занесенное снегом Комарово. Кажется, Оля фотографировала. Среди сугробов в беспорядке раскиданы иконки программ, папок, игрушек. Поворачиваюсь в кресле, чтобы выкинуть бумаги в корзину, слегка наклоняюсь и боковым зрением вижу свою мутную, сгорбившуюся тень в мониторе. Я теперь уже в самом деле лишь отражение самого себя, гротеск, горбатый, прижатый к земле паук. Зато я расставил сети, и все в них попались, как мухи: и Оля, и Капитонов, и Обухов. Оля пусть катится к черту, Капитонов уже наш и согласился работать с Зуевым. Остался только Обухов, которого, конечно, надо принести Зуеву на золотом подносе, свежеприготовленного с гарниром и приправами. Нет уж, этого теперь не будет. Видимо, у меня действительно слишком нежная душа.

Да, мое расследование подошло к концу, но здесь, у самой последней черты, где обычно тебя ждут с цветами и аплодисментами, всё сделалось вдруг почему-то неинтересным, пресным. Выстроенное так старательно здание стало рассыпаться. Наверное, я слишком увлекся, слишком проникся самим действием, и в итоге результат, великий разоблачающий смысл, к которому я тянулся, оказался ненужным. В голове пусто, нет ни сил, ни желаний.

Открываю рабочую почту, и сразу мне навстречу всплывает несколько поручений:

Будьте покойны, дорогие ведущие специалисты, начальники, замначальники. Я всё сделаю в срок: исполню, представлю, назначу, согласую. Мне вдруг приходит в голову, что истина с контрольным сроком исполнения, который может быть в случае необходимости перенесен, – нечто вроде радуги. Ты к ней приближаешься, а она все время пятится от тебя и в итоге растворяется где-то за горизонтом. Что-то вроде Царства Божия, которое, как известно, никогда не настанет, но всегда почему-то настает.

Всё, пора идти слушать американца! Я выключаю компьютер и поднимаюсь из-за стола. Надо не забыть запереть кабинет.

Спускаюсь по лестнице и по дороге вспоминаю, что бумаги по делу Обухова остались на столе. В голове паутиной вспыхивает тревога: может, вернуться? Спрятать их получше? А, плевать… Лугин все равно ничего не заметит. Они хорошо прикрыты приказами, служебными записками и распоряжениями.

Возле аудитории № 28 толпятся студенты. Чего встали, дурни? Заходите, раз уж пришли. Здороваются. В ответ молча киваю, вернее, театрально поднимаю и опускаю подбородок, как кукла. Это меня Зуев научил. Сухо и держит их на расстоянии.

Девушка в джинсах делает шаг в сторону, пропуская меня вперед. Из-за ее спины угодливо улыбается тощий Ваня Троицкий:

– Можно я к вам после лекции зайду?

Изо рта у него скверно пахнет. Жвачку бы купил, что ли. Вон Зуев жует, и всё у него в порядке – приятный мятный ветерок. Кто-то мне недавно сказал, что Ванечка наш в перерывах бегает к Никите Виссарионовичу и стучит на преподавателей, кто когда опоздал, кто что сказал недозволенное на лекции. Молодой, да ранний. И вдобавок прыткий, как паук. Зуев сказал «пригодится» и велел его устроить библиотекарем. Далеко пойдет.

– Я насчет своей статьи… – робко поясняет Троицкий и неловко поправляет лямку от рюкзака. Снова кукольно киваю, на сей раз с притворным одобрением:

– Милости просим.

Шаг, еще шаг, я задеваю чей-то острый локоть и захожу в аудиторию.

Тут уже полно народу, и в основном студенты. Все в большом оживлении: сидят, стоят, ходят, двигают стулья, рассаживаются, громко хохочут. Наверное, их величество Зуев распорядился в честь высокого гостя из США отменить все занятия.

Я замечаю себе, что аудитория № 28 не меняется, как комаровская электричка. Четыре ряда полированных столов тыквенного оттенка, неуклюжие советские стулья, на окнах – деревянные рамы, слегка покосившиеся, с оторванными ручками, и свисающие с потолка шарообразные лампы, вечно пыльные и вечно тусклые. Плохо, конечно, не по-европейски. Ничего, высокий гость переживет. Главное – чтобы все желающие разместились. Надо будет указать потом в отчете: аудитория № 28 была подготовлена в соответствии с форматом мероприятия.

Зуев и профессор Профессор уже здесь. Стоят у преподавательского стола и вполголоса о чем-то беседуют. Оба худощавые, в модных приталенных костюмах, в галстуках. За их спинами – отголосок СССР – школьная доска, тщательно вымытая в честь высокого гостя и в беловатых подтеках. Троекуров и Лугин тоже явились – куда ж без них? Уселись за первый стол. Внутри меня набухает раздражение. Пойду-ка сяду подальше, на задний ряд. Начинаю пробираться между столами и чувствую – сзади меня осторожно тянут за рукав. Оборачиваюсь и вижу улыбающуюся физиономию Зуева.

– Давай-ка, братец мой, в первый ряд… – его голос вкрадчиво шелестит сквозь общий шум. – Давай-давай. Так надо. Вот сюда, рядом с Димой.

Слушаюсь, ваше величество. В первый так в первый. Я согласен. Я теперь на всё согласен, что прикажут. Главное, чтобы ты не вспомнил про Обухова. По телу легким ознобом пробегает тревога. Нет, не вспомнит. Ему сейчас не до Обухова. На повестке дня – профессор Профессор.

Снимаю рюкзак и сажусь, где велено. Лугин со скучающим, бесцветным видом смотрит в окно, где виднеется серенькое небо, зевает, прикрывая рот ладонью. А Троекуров, большеносый, как чайник, уже разложил-раскрыл на столе блокнот и занес над пустой страницей шариковую ручку.

Мне хочется его немного подразнить.

– Дима, ты молодец. Хорошо подготовился. Давай, записывай всё. Только смотри – чтобы внимательно и без ошибок.

Мимо нас проходит студент, громко разговаривая по телефону.

– Чего пристал?! – огрызается Троекуров.

– И про права человека не забудь спросить, – добавляю я язвительно.

– Слушай! – физиономия Троекурова желтеет от злости. – Если у тебя сегодня плохое настроение…

– Так, парни, цыц… – вмешивается шепотом Лугин. – Вы что, сдурели?! Здесь вообще-то студенты.

Из меня уже готова вырваться очередная колкость, но тут раздается звонкий голос Зуева:

– Коллеги! Прошу вашего внимания!

Профессор Профессор уже расположился за столом, а Зуев стоит рядом с поднятой вверх ладонью и ослепительно улыбается. Шум в аудитории понемногу убывает, и, дождавшись полной тишины, Зуев начинает речь. Надо послушать. «Наш высокий гость», «научный авторитет», «международный культурный фонд», «мировая наука», «просветительская миссия», «грантовые перспективы». Слова проверенные, крепкие, словно вслух зачитывается очередная служебная записка.

Зуев постепенно набирает темп, переходит к научным заслугам гостя (Тургенев, Набоков, психоанализ), а я вспоминаю, как позавчера в «Квентине Дорварде» он рассказывал мне историю этого профессора Профессора. Оказывается, когда-то, еще при СССР, профессор Профессор именовался Александром Алексеевичем Долбилиным и работал у нас в институте замдекана, но его выперли за взятки и больше потом никуда не брали. Тогда он решил уехать, подал заявление на выезд – ему не препятствовали – и оказался в США. Там он объявил себя «узником совести», чудом вырвавшимся из когтей КГБ, и сделал неплохую академическую карьеру. Я с ним вчера обедал, доложил Зуев, паршивый, конечно, тип, но через него к нам прибегут денежки. Так что, братец мой, примем его по первому разряду.

– Поприветствуем нашего гостя! – Зуев увеличивает громкость и первым начинает хлопать.

Я замечаю, что его глаза непривычно прищурены, словно от яркого света. Раздаются короткие, нестройные аплодисменты, будто дворовый кот вспугнул стаю голубей, и воцаряется торжественная тишина. Всё идет по протоколу, ровно так, как указано в служебной записке, которую я подготовил:

Зуев присаживается рядом с профессором Профессором и жестом приглашает: пора начинать. Тот сухо кашляет в кулак. Сейчас он напоминает породистую собаку английской масти: щеки в длинных складках, брыли, слегка свисающие по бокам, и между ними крупной тефтелиной – подбородок.

– Так! – профессор Профессор стучит пальцами по крышке стола. – Для начала поднимите руки те, кто слышал такое имя – Отто Ранк.

Что ж… начало многообещающее. Оборачиваюсь. Ни одной руки. Только удивленные, иссушенные вдумчивостью лица. Парень, сидящий возле окна, похожий на Пастернака, недоуменно чешет затылок. Тоже не знает.

Интересно, как теперь профессор Профессор выкрутится? Я знаю, кто такой Отто Ранк, но вида не подаю. Пускай профессор Профессор сам справляется. Ранк! Незаживающая рана Фрейда с прилипшей к ней, как пластырь, буквой «к». Фрейда, своего любимого учителя, Отто Ранк предал. А ведь прежде был самым преданным учеником и даже воевал под его знаменами с Юнгом. Бунт сына против отца, эдипово проклятие, как говорили потом сведущие люди.

– Не слышали… – разочарованно констатирует профессор Профессор. – А кто из вас его читал?

Молчание. На лицах – легкое недоумение. Профессор Профессор сокрушенно качает головой:

– Опять никто… – Он поднимает ладони и мягко опускает на крышку стола. – Тогда мне придется сделать небольшое вступление. Согласны, ребята?

«Согласны»… «ребята»… Странная у него манера. Эдакая смесь высокомерия и заискивания. Свойство французских лакеев и, как видно, американских преподавателей.

Профессор Профессор начинает вкрадчиво, с академической интонацией рассказывать про травму рождения. Помню… читал как-то со скуки. Вот ты еще не родился, лежишь в материнской утробе, и за тебя всё делают, живут, дышат, питаются. И тут внезапно – рождение. Ослепительный свет, удар, шок, первый глоток воздуха. Теперь придется всё делать самому, и в тебе навсегда остается неизлечимая травма, страх новой свободы, желание вернуться обратно в утробу, боязнь открытых настежь дверей, страх ответственности и выбора. Гении как-то справляются, а обычные люди до самой смерти остаются невротиками.

На раскрытый блокнот Троекурова, сделав предварительно круг, садится жирная муха. Троекуров прогоняет ее раздраженным жестом. Интересно, апрель, а мухи уже проснулись.

– Россия именно такая! – профессор поднимается со своего места. Ишь ты, как его забирает. – Она всегда в утробном состоянии. За русских людей всегда всё решали, сначала цари, потом большевистские вожди и, наконец… – Он обрывает себя на полуслове и хитро подмигивает: ну, вы, мол, понимаете…

Я смотрю на Троекурова. Муха уже улетела, и он строчит в блокноте эти мудрые мысли. Про Россию, про вождей, про все наши неизлеченные травмы.

– Но остается, так сказать, невроз, а значит, дорогие мои, бунтарское начало. Оно всегда пробивается сквозь утробную спячку, – нижняя губа профессора Профессора оттопыривается, складки на лице ходят ходуном, брыли дергаются, как у пса перед дракой.

Он берет многозначительную паузу и в театральном волнении опускается на стул. Ванька-встанька. Оглядываюсь на студентов. Они старательно водят ручками в тетрадках, свернувшись, как эмбрионы. Зуев строго-настрого предупредил – лично у каждого проверит конспект. Вот так всё и происходит, в полном соответствии с протоколом мероприятия: эволюция, сделав пике, возвращается к исходной точке. Человек, гордившийся своим прямохождением, горбится, сгибается, прижимается к земле, постепенно превращаясь в четвероногое. А ведь когда-то на семинарах Обухова мы, наоборот, распрямлялись, как будто даже становились выше ростом.

Интересно, что бы Обухов сказал, попав сюда, на лекцию профессора Профессора? Дурацкая мысль. Обухова здесь нет и быть не может. Он – из другой реальности, из той, которую мы добровольно покинули и которой он сам подвел черту, сделавшись невольным убийцей. Бедный, бедный Володя. Если бы не Обухов, он сейчас сидел бы вместе с нами, в аудитории № 28, слушал бы профессора Профессора. Хотя нет. Наверное, не сидел бы. Он тоже был из другой реальности. А если бы Обухов узнал Володю получше, встретился бы с ним, поговорил, отступился бы он от своего профессорства, от кафедры, от всех перспектив, которые так счастливо перед ним открывались?

Профессор Профессор начинает что-то плести о русских соборах, а я, чтобы не слушать, начинаю разглядывать паркет под столом, выложенный по советским правилам аккуратной елочкой. Обычно он здесь грязный, а сейчас прямо не узнать – вычищен и выскоблен до блеска. Это Зуев распорядился в честь высокого гостя. Троекуров по его приказу несколько раз бегал к завхозу.

– Купола, – прерывает мои мысли дробь профессорского голоса, – это своего рода фаллосы, символизирующие скрытый маскулинный бунт против репрессивной власти.

Ни больше ни меньше… Видимо, я пропустил что-то интересное. Я смотрю на Зуева. Ну, что скажешь? Ты же вроде историей архитектуры занимался? На лице Зуева полнейшая невозмутимость. Кто-то позади меня щелкает жвачкой. Вот это выдержка, говорю я себе. И ведь ни один мускул на лице не дрогнул! Мне бы так… Что ж, будем брать пример. Фаллосы так фаллосы. В конце концов, какая мне лично разница? Да и кто возразит? Все смыслы уже давно потеряны, и мы учим, что главное – иметь свое личное мнение.

– Мое небольшое введение подошло к концу, – усаживая тон, поясняет профессор Профессор. – Сегодняшняя наша тема – Тургенев. Точнее, его рассказ «Муму». Все читали, я надеюсь?

Студенты оживляются, поднимают головы от тетрадок, отвечают нестройным хором, что да, конечно же, читали.

– Ну, хорошо, – на лице профессора Профессора расплывается улыбка.

Лугин равнодушно смотрит в окно. Троекуров в задумчивости поигрывает авторучкой, зажатой между пальцами.

– Дима, – я наклоняюсь к его уху, – а ты сам «Муму»-то читал?

– Отстань! – шипит он. – Мешаешь слушать.

Боковым зрением я замечаю, что Зуев недовольно смотрит на меня и, поджав губы, качает головой.

– «Муму», – профессор Профессор бросает быстрый взгляд в нашу сторону, – это политическая аллегория. И здесь, дорогие коллеги, перед нами две, так сказать, противоборствующие стороны. У нас есть, во-первых, барыня, вздорная и самовластная. Это, так сказать, само российское государство. Во-вторых, Герасим, сама Россия, ее народ. Герасим – это русский былинный богатырь, но уже новой эпохи. Бессловесный, забитый, готовый служить государству верой и правдой.

Профессор Профессор на секунду смолкает. Возле окна кто-то, воспользовавшись паузой, оглушительно кашляет.

– Заметьте, – профессор Профессор берется за лист бумаги, лежащий перед ним на столе. – Герасим не принимает относительно своей судьбы никаких решений. Цитирую! Прошу внимания! «Но вот Герасима привезли в Москву, купили ему сапоги, дали ему в руки метлу и лопату и определили дворником».

Профессор Профессор поднимает глаза над бумагой и замечает, как бы в скобках:

– Запомним и отметим для себя метлу. Это – важный, знаковый символ, и мы еще к нему вернемся. Итак, что нам открывает процитированная фраза? Как вы думаете?

Глаза профессора Профессора движутся туда и сюда в ожидании ответа. Студенты дружно, как по команде, поднимают головы. Их лица растерянны. Нет, не знают.

Он снисходительно улыбается.

– Тут всё, дорогие мои, очень просто. Смотрите, Герасим у Тургенева – это, так сказать, ранковский невротик, не преодолевший травму рождения. Он родился физически, но не ментально и ведет себя как младенец в утробе. Обратите внимание, за него всё делает символическая власть. Это не он питается, а его кормят, не он одевается, а его одевают, не он берет метлу и лопату, а ему дают их в руки. И он не ропщет! Понимаете – не ропщет! А что в итоге? В итоге он, то есть Россия, выполняет жестокую прихоть власти и жертвует самым дорогим.

Профессор Профессор снова берет паузу и ловко щелкает в воздухе пальцами.

– Но меня интересует немного другое. Бунт Герасима, вернее, сексуальный подтекст этого бунта.

Сколько еще времени мне всё это терпеть? Достаю телефон. Пропущенный вызов от Светы. Была бы она тут, обязательно бы спросила, кто профессор Профессор по гороскопу. Двадцать минут, и я свободен. Но пока чужие звуки, чужие мысли по-прежнему окружают меня со всех сторон и трещат, как цикады, забираясь через уши в голову и отравляя мозг. Господи, почему человек не радио, не стереосистема, не телевизор? Почему он не может просто взять и отключить звук?

Чтобы отвлечься и приглушить голос профессора Профессора, я начинаю восстанавливать в памяти свой разговор с отцом Володи Шишмарёва и вдруг ловлю себя на мысли, что почему-то ничего не могу вспомнить. Только неопрятный угол комнаты со сваленными в беспорядке старыми журналами и голос Светы: «А кто Володя был по гороскопу?» Еще там на кухне капал кран, и в голове у меня потом долго висел, как паук на нитке, призрак безнадежных, шлепающих звуков.

Там, в Володиной комнате, стоял неподвижный полумрак, зато здесь, в аудитории № 28, – яркое разноцветие свитеров, джемперов, юбок, блузок, пиджаков, рубашек. И всё потихоньку шевелится, живет своей собственной жизнью. Шевелятся кисти рук, высунувшиеся из рукавов, шевелятся авторучки, шевелятся разлинованные листы тетрадей. Жизнь продолжается. Чужая, равнодушная, безо всяких истин и такая глупая, что хочется воззвать к Вседержителю: «Господи! Есть ли во всем этом смысл? Хоть какой-то? Хоть самый ничтожный?»

Бесполезно. Над головой никого нет. Только потолок с круглыми лампами. Кричи, вопи, надрывай что есть мочи глотку, все равно тебя не услышат.

– Метла! – громкий голос профессора Профессора снова вторгается в мои мысли. Он поправляет прическу и, ущипнув себя за плечо, аккуратным движением снимает с пиджака пушинку.

– Итак, метла, – повторяет он, уменьшив звук. – Это, дорогие мои, главный, даже, я бы сказал, главнейший атрибут Герасима, его рабочий инструмент и одновременно мужской инструмент, то есть эмблема его сексуальной энергии, рвущейся наружу. Как метла выглядит? Давайте вспомним. Конечно же как огромный фаллос. Ее верхняя часть, палка, всегда крепкая и прямая, то есть, так сказать, эрегированная. А нижняя часть, в свою очередь состоящая из прутьев, напоминает волосяной покров на лобке.

Профессор Профессор смолкает и, осклабившись, обводит испытующим взглядом аудиторию: мол, как вам такое? Ну, что ж… весьма и весьма. Вполне в духе нашего удивительного времени.

За спиной я слышу легкий шум и общее шевеление. Кто-то у окна хихикает. Троекуров поднимает голову от блокнота и что-то произносит Лугину на ухо. Тот кивает подбородком. Ровно так, как нас учил Зуев.

– Круто! – раздается с задних рядов мужской голос. Зуев слегка морщится не вполне академической реакции и кисло улыбается. Профессор Профессор полуоборачивается к нему и поднимается с довольным видом. Мне начинает казаться, что я попал в какой-то дурдом и сейчас вбегут санитары в белых халатах.

– Метла, друзья мои, – важно изрекает профессор Профессор, раскачиваясь над столом, – та значимая точка, которая определяет весь конфликт рассказа и бунт Герасима против барыни, его символической матери. Обратите внимание, что Герасима и барыню, его, так сказать, мать, ввиду отсутствия у Герасима отца, связывают сложные эдипальные отношения. Барыня-мать выступает как субститут символического репрессивного отца, она ревнива и подавляет сексуальность Герасима. И когда у него появляется новое увлечение, Муму, при этом бессознательно-сексуальное, и он расточает свои эротические ласки, барыня-мать, ставшая эдипальным отцом, вмешивается. Она ревнует, соревнуется с Герасимом за внимание Муму. И когда собака не проявляет к ней эротического интереса, заставляет своего символического сына избавиться от нее. Герасим, как вы помните, подчиняется. Он топит Муму, но затем бунтует и покидает барыню навсегда. Однако, дорогие мои, заметим, что бунт Герасима становится его сексуальным поражением. Герасим оставляет должность дворника и, что гораздо важнее, метлу. Что это означает? Это означает, что он отказался от сексуальной силы и бессознательно подверг себя кастрации.

Профессор Профессор делает глубокий вдох и резюмирует:

– У меня сегодня всё, дорогие мои. Спасибо.

В аудитории на секунду наступает тишина, а потом раздается гром аплодисментов, такой сильный, что я невольно вскидываю руки и прикрываю ладонями уши.

– Я не желаю слушать эти глупости! – Света прикрыла ладонями уши. Острые сиреневые ногти, прижатые к вискам, напоминали дикарские узоры.

Со Светой я быстро поладил. Когда мы вышли из архива и встали на крыльце, был вечер. Уже спустилась темнота, и дворик освещался химическим лиловым светом неонового фонаря. Собак и голубей не было. Рядом с нами, посредине дворика, чернела крышка люка, напоминавшая большой глаз, и около нее красовался всё тот же сугроб, похожий на высунувшийся из-под земли нос великана.

– Тут так романтично, как в сказке, – Света достала из кармана пальто перчатки. – Смотри, как красиво горит фонарь.

Я сказал, что верить городским вечерним картинам не надо, особенно в Петербурге. Что это демон зажигает фонари и лампы для того, чтобы показать всё не в настоящем виде.

Света рассмеялась, показав ровные крепкие зубы, и несильно хлестнула меня перчатками по рукаву. Я подумал, как всё хорошо начинается – мы уже почти семейная пара, и достал сигареты: будешь? Света сунула перчатки обратно в карман и ловко подцепила сигарету сиреневым когтем. Мы закурили. Света разглядывала меня с интересом:

– У тебя такие толстые очки…

Я сказал, очки – это чтобы тебя лучше видеть. А толстые они потому, что я сам – худой, для природного равновесия.

Света хихикнула, и я заметил, что на ее щеках появились приятные ямочки.

– Ты такой прикольный, – она затянулась сигаретой. – Чем вообще занимаешься?

Я стряхнул пепел и сделал удивленное лицо: как чем занимаюсь, стою вот, тобой любуюсь. Света звонко засмеялась.

– Преподаешь, наверное, да?

Я объяснил, что это только тогда, когда в институт прихожу. А так обычно сижу дома и квартиру караулю – у меня там много всего ценного: тарелки, ложки, вилки, сковородка. Даже паук имеется, настоящий, живет за шкафом.

Сугроб за спиной Светы отбрасывал ровную тень, которая заползала на крышку люка.

– Настоящий паук? – Света округлила глаза. – Прикольно! Ну ты даешь! У меня тоже дома есть паук. Только пластмассовый с мохнатыми лапками. Такие в «Детском мире» продаются.

Я компетентно кивнул, мол, кто ж не знает пауков из «Детского мира».

– Кот с ним все время возится, таскает его по всей квартире, – пояснила Света и скорчила приятную гримаску: – Сюсенька мой маленький, он сейчас у меня болеет.

С улицы донеслись чьи-то крики и матерная ругань. Я спросил Свету, как ей работается в архиве, и тут же вспомнил про задание Зуева и про свое расследование.

– Да ну… – она слегка поморщилась, выбросила сигарету и вынула из кармана перчатки. – Сплошная скука, никакой радости.

Я потушил сигарету о край урны и серьезно заметил, что если нет никакой радости, то мой психиатр Станислав Георгиевич советует в таких случаях правильно подбирать антидепрессанты. Это было почти на грани фола, но Света не обиделась. Она натянула перчатки и произнесла бодрым голосом:

– Так! Мы вроде в ресторан собирались?

Я сказал: ну конечно, я же тебе обещал кофе.

– Кофе? На ночь? – она мило поморщилась. – Ах да, ты же рак, раки любят пить по вечерам кофе. Только давай лучше вина, а то я от кофе потом спать не буду.

Я кивнул – прекрасная идея.

– Тут есть рядом одно хорошее место, – Света решительно взяла меня под руку.

Мы спустились с крыльца и двинулись через двор мимо горбатого сугроба. Промелькнула темная подворотня, и нам открылась улица, залитая желтым светом фонарей.

– Нам туда, – сказала Света, кивая головой в сторону освещенного перекрестка.

Улица казалась необитаемой. Прохожих не было. Припаркованные машины с потухшими фарами выглядели брошенными. Сильный ветер оживлял деревья, высаженные на тротуаре. Их ветки раскачивались вверх-вниз, словно хотели привлечь наше внимание. Но мы шли мимо и говорили о своем. Под одним из фонарей, прямо на тротуаре я увидел крупную чайку, которая деловито расклевывала дохлого белого голубя. Его крылья широко раскинулись в стороны и напоминали распятие. Они были очень красивы в желтом освещении. Я подумал, что Господь, расточающий эстетическую щедрость на никому не нужных птиц, мог бы почаще заниматься делами человеческими и хотя бы изредка наводить в них порядок.

А Света ничего не замечала. Она шла, держала меня под руку и весело болтала. Училась в институте на культуролога. Диплом писала у Крыщука, он тоже Телец по гороскопу, так что они нашли общий язык. Обухов? Нет, у него не училась, слышала только, что прикольный.

– А Крыщук ко мне подкатывал, прикинь? – мы стояли на перекрестке, у светофора. – Думала, замутить – не замутить. Короче, не стала. Противный он какой-то. Тем более у меня парень тогда появился, с деньгами, лысый такой, голова вытянутая. У него была смешная кличка – Желудь.

Загорелся зеленый свет, мы начали переходить дорогу, и я спросил, где сейчас этот «желудь». Не хотелось лишних проблем.

– Посадили, прикинь, – она поправила меховой воротник куртки. – Меня даже вызывали…

Я перебил ее, заметив, что раз «желудя» посадили, то теперь, наверное, из него вырастет прекрасный дуб, как в «Войне и мире».

Улица, прежде тянувшаяся без витрин, без всяких радостей, после перекрестка как будто решила зажить по-новому и стала оживленнее. Показались пешеходы. По обеим сторонам вместе с витринами явились сияющие вывески: «Табак», «Аптека», «Ремонт мобильных телефонов». Ветер понемногу стал стихать.

Мы прошли два квартала и остановились возле французской размашистой надписи, ловко захватившей два огромных оконных стекла.

– Нам – сюда, – Света потянула деревянную дверь в резных кружевах, над которой болтался манерный шестигранный фонарик.

Внутри, у самого входа стоял улыбчивый официант с толстыми лоснящимися щеками. Он радостно нам кивнул и предложил воспользоваться вешалкой. (Молодые люди столик бронировали? Нет? Ничего страшного, сейчас всё устроим. Вы вдвоем?) Мы освободились от верхней одежды, сели за крошечный стол друг напротив друга и принялись болтать. Вернее, болтала в основном Света, а я больше помалкивал и в тех случаях, когда это было необходимо, многозначительно кивал головой. Света долго рассказывала про подругу (подруга по гороскопу Козерог), которая купила себе недавно новое платье. Примеряла в магазине – вроде бы всё хорошо, а пришла домой – черт-те что и сбоку бантик.

Вино и сырная тарелка явились очень быстро. Света подняла бокал («Ну, за знакомство!»), сделала приличный глоток и сказала:

– Тут мило, правда? Как в сказке.

Я огляделся и подтвердил, да, как в сказке. Изнутри ресторан выглядел действительно ненатуральным и по-детски сказочным: круглые, крошечные столики, похожие на канцелярские кнопки, низкие стульчики с ажурными спинками, на стенах – канделябры с электрическими свечками. В глубине зала интимно светился розовым игрушечный грот, в котором шумел бойкий фонтанчик. На стенах, между канделябрами располагались картины в позолоченных рамах с игривыми сюжетами. Я вспомнил, что такие картины искусствоведы обычно называют «галантными». На той, что висела возле нас, изображался будуар. Лихой усатый гусар в белых рейтузах протягивал даме, сидящей в кресле, ветку сирени. Дама, прикрываясь веером, стыдливо отталкивала его руку.

Из динамиков под потолком медленно и слезливо текла мелодия, щедро разбавленная французским мяуканьем, выжимавшим сердце, как мокрый платок. Света уже рассказывала о другой подруге (по гороскопу – Скорпион), которая на последние деньги (у Скорпионов всегда проблемы с деньгами) купила подержанный автомобиль. Сначала всё шло хорошо, а потом мотор заглох, причем прямо посреди дороги, и больше не заводился. Я в ответ сочувственно покивал и философски заметил, что жизнь всегда обманывает наши ожидания. Мир, сказал я, отпивая из бокала, организован Богом, который специально сочиняет несоответствия, чтобы человек не загордился, поэтому наши желания никогда не исполняются. Света издала короткий смешок:

– Мои желания всегда исполняются.

– Значит, ты богиня, – сказал я.

Она заулыбалась, показав симпатичные ямочки на щеках:

– Может, тогда в честь этого еще одну бутылку возьмем?

Новая бутылка как раз была в моих планах, и я подозвал официанта.

Два часа пролетели незаметно. Я разглядывал Свету, разбавляя ее болтовню бородатыми анекдотами, и чувствовал, что мной постепенно овладевает приятная сытость. Зуев с его поручениями, Обухов, Капитонов, Оля и даже Володя Шишмарёв стали в моей голове уходить куда-то на второй план, тускнеть, заслоняться Светой. А она с каждой минутой становилась всё наряднее: сиреневый свитер, острые, как наконечники стрел, сиреневые ногти, веселые кудряшки, счастливые влажные глаза. Я подумал, что прыщики ей даже идут. Будто кто-то инкрустировал поддельными камнями красивую фарфоровую куклу. Я принялся их считать. Так, один слева, на лбу, другой справа, на щеке возле уха, еще один на подбородке и два на шее. Вышло всего пять. Не так уж много.

– Ты всё на меня так смотришь… – перебила мои мысли Света. – Что, нравлюсь, да?

В моей голове глухо пело вино.

Я поднялся, придвинул к ней свой стул и сел рядом. Мы начали целоваться, а потом нежно тискаться. Света приятно пахла духами и сигаретами. Я представлял ее голой, раскинувшейся на кровати. Мы сидели, приклеившись друг к другу, наверное, полчаса, пока мой телефон, лежащий на столе, не бренькнул эсэмэской. Я осторожно отпустил Свету и взглянул на монитор. Там светилось сообщение от Зуева: «Тебя ждать?»

– Слушай, – сказал я. – Уже поздно, поехали ко мне?

Света в ответ хихикнула:

– Чего, прям так сразу?

Я сказал: а почему бы нет.

– Ясно всё с тобой, – она взяла со стола бокал и решительно допила остатки вина. – Куда хоть ехать-то?

Я назвал адрес. Света скорчила гримасу и покачала головой:

– Нет, далеко.

Ладно, подумал я, не повезло, бывает. Не все человеческие желания исполняются сразу. Видимо, Бог, пришло мне в голову, внимательно следил за нами всё это время и решил сохранить свою божественную арифметику. Что ж, сказал я себе, в конце концов, это его мир, его арифметика. На столе передо мной лежал потухший телефон. Я вспомнил, что так и не ответил Зуеву.

– Давай лучше ко мне пойдем, – пояснила Света и вытянула губы трубочкой. – Я тут живу рядом.

По телу расползлась приятная теплота, а на спине, где лопатки, зачесалось, словно там стали пробиваться наружу крылья. Бог в самом деле обманывал все ожидания. Я спросил Свету, неужели она до сих пор живет одна.

– Пока да, – Света улыбнулась и замахала рукой, подзывая официанта. Тот незамедлительно явился.

– Повторить, молодые люди? – спросил он, указывая на пустую бутылку.

– Нет, мы уходим, счет, пожалуйста.

Через пять минут мы расплатились, оделись и вышли на улицу. Весь путь до ее дома занял меньше четверти часа. Ветер снова поднялся и теперь дул нам в спины, словно подгоняя и торопя заняться наконец делом. Машины, проносившиеся мимо, игриво подмигивали фарами, а в ночном небе, свободном от туч, матово светилась луна.

Мы одолели несколько кварталов, пересекли шумный проспект с грохочущими трамваями и свернули в узкий, плохо освещенный переулок.

– Вот здесь я и живу, – сказала Света, когда мы остановились возле темной металлической двери. – На третьем этаже. Правда, музыка в кафе была прикольная?

Наступал тот самый момент, когда нужно было во всём с ней соглашаться, и я с готовностью подтвердил: да, музыка в этом кафе прикольная.

Света принимала душ, а я сидел на низкой кровати и разглядывал ее комнату. На трюмо среди плоских флаконов, пузатых баночек и выжатых тюбиков блестел черный пластмассовый паук. С полок стеклянными глазами на меня смотрели маленькие плюшевые зайчики, мишки и белочки. В комнату, мягко ступая по паркету, вошел толстый рыжий кот. Осторожно приблизился и принялся обнюхивать мои носки. Я нагнулся его погладить. Кот дернулся, слабо шевельнув хвостом, прижался к моей ноге и, сыто урча, принялся об нее тереться.

– Чего, кота моего испугался? – Света стояла в дверном проеме. Вместо сиреневого джемпера на ней теперь был розовый махровый халат.

Я сказал, нет, не испугался. И добавил, что коты мне даже нравятся. Что они сдержанны и аристократичны. Их за это уважали Бодлер и Элиот.

– Кто уважал? – не поняла Света.

Пояснять я не стал. Но зато добавил, что собаки – совсем другое дело. В собаках есть что-то жлобское. Прибегут, обнюхают, обмусолят: всё им, понимаешь ли, надо выведать, кто такой, зачем пришел. А коты, наоборот, ведут себя как благородные лорды, не лезут, не надоедают.

– Я не желаю слушать эти глупости! – Света прикрыла ладонями уши. Острые сиреневые ногти, прижатые к вискам, напоминали дикарские узоры.

Я подумал, это так странно. Плюшевый зверинец, античные статуэтки, икона. И вдруг – ни к селу ни к городу первобытные узоры.

– Ты вообще раздеваться собираешься? – весело спросила Света. – Или что, сюсеньки моего застеснялся?

Света схватила кота на руки, принялась его гладить и осыпать поцелуями. «Сюсенька» делал отчаянные, но безуспешные попытки вырваться и уцепиться за рукав ее халата.

– Я целыми днями голая перед ним хожу, – призналась Света. – И ничего, не стесняюсь. Сейчас он у меня болеет, бедненький.

Она вынесла кота в соседнюю комнату, вернулась обратно и плотно закрыла дверь. Потом ловко выскользнула из халата и забралась на постель.

– Иди сюда, – Света поманила меня рукой и впервые назвала по имени.

Назвала тихо. Словно осторожно, нежно прикоснулась. У меня перехватило дыхание. Во рту пересохло. Все прежние мысли куда-то пропали.

– Лампу выключить?

Я не мог произнести ни слова. Только кивнул в ответ, пробормотал что-то очень глупое, быстро разделся и снял очки.

Кровать немилосердно скрипела. Кто-то топал у нас над головой и громко разговаривал; соседи за стеной гремели посудой. Но нам до них не было никакого дела. Время перестало существовать. Мы как будто умерли и парили в каком-то загадочном пространстве, лишенном форм и линий. Вещи потеряли границы и мягко растеклись. Вокруг расстилался доисторический хаос. Перед глазами плавали мутные пятна.

Потом, когда всё закончилось и Света сказала: «Ты прикольный», я, чтобы действительно показаться прикольным, надел очки. Света рассмеялась, и вещи вернулись на свои места: икона, шторы, полки с плюшевым зверинцем и ее лицо, белое, как фарфор. В комнате было темно, только свет уличных фонарей слабо пробивался сквозь шторы.

Мы долго лежали, молча глядя в потолок. Меня клонило в сон. Света тихо дышала рядом и вдруг спросила:

– Слушай, а что ты делал в архиве?

Я, зевая, стал ей рассказывать о несчастном Володе, мол, был такой талантливый парень, потом погиб как-то нелепо, хотелось бы узнать все подробности. О поручении Зуева и своей почетной миссии я предпочел умолчать.

– Ну, и что ты о нем узнал? – Света повернулась на бок и подперла рукой щеку.

И тут меня осенило – расследование ведь не закончено! Мне нужны реальные свидетели! В голове ожила и натянулась паутина. Сон как рукой сняло. Я подумал, Света с ее архивом – как раз та, кто мне точно поможет, и произнес, что теперь хорошо бы найти родственников этого Володи, если они, конечно, еще живы. Может быть, у них сохранились его стихи, размышлял я вслух, только вот где взять адрес?

– Да не проблема! – Света прижалась ко мне.

Я сказал, еще какая проблема, ведь прошло двадцать лет, люди, наверное, давно переехали, а может, вообще умерли.

– Найдем! – ласково пообещала Света. – Адрес и телефон есть в личных данных, а если переехали – пробьем по базе.

Я скептически хмыкнул. Света, весело нахмурившись, подняла голову и легонько шлепнула меня ладонью по щеке.

– Запомни! Ты имеешь дело с профессионалом! Я ведь в этом архиве всю попу отсидела.

Она перевернулась на живот и похлопала себя по голым белым ягодицам. Я подумал: «Отлично» – и даже сам не понял о чем: то ли о том, что Света найдет мне адрес, то ли о ее ягодицах.

Тревога ушла. На душе сделалось спокойно. Паутина в голове обмякла и больше не беспокоила. Мы еще немного поболтали, потом пожелали друг другу спокойной ночи и укрылись одеялом. Засыпая, я слышал, как в соседней комнате тоскливо мяукал кот.

– Убери бумаги, – шепчет мне на ухо Зуев.

– Шеф, надо бы поглядеть – вдруг что-то срочное?

– Убери, – настойчиво повторяет Зуев. – Потом посмотришь.

Я сгибаю документы пополам и запихиваю их в рюкзак. Всё понятно, отвлекаться сейчас нельзя. Надо сидеть смирно и слушать, что говорит профессор Профессор.

После лекции Зуев повел нас сюда, в «Квентин Дорвард»: профессор, видите ли, изъявил желание пообщаться с преподавателями программы «в неформальной обстановке». И сейчас как раз самая что ни на есть «неформальная обстановка». Профессор Профессор сидит строго напротив меня, ковыряется вилкой в растрепанном салате и разглагольствует. Зуев изредка поддакивает, а Лугин и Троекуров почтительно внимают.

Вся эта компания меня раздражает. Так сильно, что хочется вытворить что-нибудь эдакое, в высшей степени художественное, чтобы раз и навсегда запомнили. Я вспоминаю, как неделю назад Капитонов сказал мне: «Теперь нам можно всё». Ну, раз можно… Я смотрю на Зуева и ловлю себя на мысли, что постоянно, как попугай, повторяю чужие слова.

– Ресторан ничего или так себе? – брезгливо сужает брови профессор Профессор. – Не отравимся? А то, помню, при Совке я один раз здорово траванулся.

На губе у него некрасивая клякса от майонеза. Лугин и Троекуров наперебой заверяют, что всё хорошо и что место проверенное.

«При Совке…» Сволочь. Встать бы сейчас во весь рост, стукнуть кулаком по столу так, чтобы тарелки подлетели вверх тормашками, и выкрикнуть всем в лицо, что «Совок» – моя несчастная загубленная родина. Ну, хорошо. Встану, выкрикну, и что? Ничего в ответ не будет. Только дураком выставлюсь. Лугин и Троекуров издевательски загогочут, а Зуев ухмыльнется и похлопает меня по плечу. Этим всё и закончится. И вообще, тут так себя вести не принято. Тут принято молчать, улыбаться и тихо сидеть за столом, измеряя жизнь кофейными ложками. Кофе тут, кстати, неплохой. А принципы и ценности, говорят, только мешают. Чем больше принципов – тем меньше добиваешься: таков закон жизни. Нам раздали карты, и приходится ими играть. Чей-то дурацкий замысел всё заранее предопределил. Одним выдал королей и дам, другим – шестерки. Это вам теперь на всю жизнь, братцы мои. Обухов рассудил иначе. Взял карты из рук декана, потом решил поменять их на те, что получше, и в итоге остался у разбитого корыта.

Профессор Профессор пускается в воспоминания, а я, чтобы успокоиться, принимаюсь разглядывать зал. Хотя что тут разглядывать? Всё как всегда. Те же готические потолки, тот же лабиринт из могучих столов и табуретов, те же укромные уголки для интимных уединений, те же жестяные рыцари в нишах. Днем – чинные обеды, вечером – буйные ужины. И так изо дня в день. Сейчас как раз время чинного обеда, но народу почему-то нет. Видать, лекция профессора Профессора всему институту испортила аппетит.

Возле нашего стола появляется официант Валентин, Валя, валет. Как всегда, строг, официален, учтив («Всё хорошо? Тогда можно подавать горячее?»).

– Да, наверное, пора, – Зуев кивает Валентину и оборачивается ко мне. – Ты ничего себе не взял.

Я объявляю ему, что не хочу, не голоден. Зуев начинает меня уговаривать.

– Надо питаться регулярно, – вмешивается в разговор профессор Профессор. – Вот я, например, завтракаю, обедаю и ужинаю строго по часам.

Надо же, какой молодец.

Профессор Профессор берет салфетку, вытирает рот и подбородок, похожий на тефтелину, – майонезная клякса на его губе исчезает.

– Своего кота я тоже кормлю по часам, – добавляет он важно. – Кот у меня недавно подрался с этим… как его… ракуном. Забыл русское слово.

– Енотом, – услужливо подсказывает Троекуров.

– Вот-вот, енотом! – профессор Профессор мнет салфетку и подсовывает белый комок под тарелку. – Я этого енота иногда подкармливаю. А кот, так сказать, ревнует.

Профессор Профессор подмигивает Зуеву.

Лугин и Троекуров уже закончили со своими салатами, отложили в сторону вилки и теперь внимательно его слушают. Снова появляется Валентин, на сей раз с большим подносом наперевес. Он ловко расставляет на столе тарелки с обильными мясными порциями. Одну почтительно ставит передо мной, и я жестом показываю на Зуева: ему, а не мне.

– Кот мой, бедненький, сейчас болеет, – возвращается к своей теме профессор Профессор. – Он у меня сердечник, в госпитале недавно лежал.

Мне вдруг представляется больничная палата, тумбочка с апельсинами, койка, и на койке, положив голову на подушку и укрывшись одеялом, безмятежно спит усатый американский кот.

– Нам, наверное, пора обсудить нашу программу, – осторожно напоминает Зуев, но профессор Профессор как будто его не слышит и поворачивается ко мне. Левой рукой он крепко держит вилку с насаженным на ней кусочком мяса.

– А вы любите котов?

Господи, что ж ты привязался со своим котом?

– Нет, не люблю, у меня на них аллергия.

Мое горло оплетают знакомые паучьи нити раздражения.

– Котов и кошек надо любить! – наставительно произносит профессор Профессор, дирижируя вилкой. – И что еще важнее, надо заслужить их любовь.

Я сдержанно киваю: надо так надо. Постараюсь заслужить.

– В природе мы все, так сказать, на равных, понимаете? – не отстает профессор Профессор. Он осторожно отрезает кусок мяса, отправляет его себе в рот и начинает пережевывать. Крупные складки на лице ходят ходуном. Мы все почтительно молчим – терпеливо ждем, когда он дожует и вернется к разговору.

– Нам кажется, что мы на земле главные, правда? – произносит профессор Профессор после долгой паузы. Он обводит нас испытующим взглядом. – Мы привыкли думать, что человек – венец, так сказать, творения.

Зуев подносит ко рту кулак и сухо кашляет. Лугин равнодушно смотрит в свою тарелку. Троекуров с подобострастным сожалением кивает, мол, да, привыкли.

– Но ведь это не так! – профессор Профессор кладет вилку на стол. – Все эти жучки, паучки, разные животные значат для природы гораздо больше. И мы должны это усвоить, то есть видеть себя не над ними, а среди них. Понимаете? Это задумано природой, а она, так сказать, пример образцовой демократии.

Профессор Профессор берет паузу с видом победителя, обводит всех взглядом и останавливается на мне.

– А вот вы, молодой человек, читали Уитмена?

Да что ж тебе надо-то?!

Паутина внутри натягивается сильнее, и мне становится тяжело дышать.

– Это который «Листья травы» написал? – собственный голос кажется мне резким и чужим. – Нет, не читал. Даже фамилии такой не слышал.

Зуев несильно толкает меня ногой под столом. Его брови недовольно хмурятся.

– Обязательно почитайте! – наставительно говорит профессор Профессор и вдруг спохватывается: – Ой, Пётр Степанович! Я, кажется, у вас в кабинете забыл свой зонтик.

– Ничего страшного, – ласково улыбается Зуев. – Мы потом поднимемся наверх ко мне и…

– Милейший, – перебивает его профессор Профессор и поворачивается ко мне. – Не сочтите за труд – сбегайте, пожалуйста, наверх, принесите мой зонтик.

Паутина в голове предельно натягивается и рвется с оглушительным треском. Мне кажется, что от ярости моя кожа сейчас расползется во все стороны.

– Уже бегу, – говорю я, стараясь скрыть бешенство, – и волосы по ветру.

Выпрямляюсь и с удовольствием наблюдаю, как физиономии Зуева и профессора Профессора вытягиваются.

– Не понял… – профессор Профессор кладет на стол вилку.

– Я схожу, – поднимается Троекуров.

– Давай, Дима, беги, – говорю я ему. – Только побыстрее. Видишь, человек ждет.

Я понимаю, сейчас надо успокоиться, остановиться, обратить всё в шутку. Но уже не могу ничего с собой поделать. Бешенство тащит куда-то вперед. Троекуров смотрит на меня с ненавистью. На его бледном лице проступает желтизна.

– Дима, – вмешивается Зуев. – Вот держи. Это от моего кабинета.

Он протягивает Троекурову крошечный ключ с зеленой биркой. Троекуров стоит в нерешительности: идти – не идти? Наконец, удаляется, бросив в мою сторону свирепый взгляд.

С меня хватит! Пора уходить. Я залпом допиваю кофе, поднимаю с пола рюкзак и ставлю его себе на колени.

– Извините нас, пожалуйста, – говорит Зуев профессору Профессору, улыбаясь через силу и кивая в мою сторону. – Видите, мы сегодня не в духе.

Профессор Профессор недобро прищуривается:

– Я полагал, здесь институт, а не детский сад.

– Да, – говорю, – если вам нужен клуб старперов, то это не здесь. Идите в Дом культуры пищевиков.

– А вам не пора домой, к маме?

Надо же, думаю. Очумел, а удар держит. Притом вполне спортивно, по-американски.

– Вяло, вяло, господин Долбилин, – я поднимаюсь и закидываю за спину рюкзак. – Не умеете вы…

– Слушай! – Зуев уже пришел в себя и принял строгий вид. – Не валяй дурака! Что с тобой сегодня? Садись, нам еще много чего надо обсудить.

Я смотрю на Лугина. Он внимательно разглядывает готический потолок у себя над головой и делает вид, что происходящее не имеет к нему никакого отношения.

– Вообще-то он у нас обычно смирный, – дипломатично поясняет Зуев. – Просто пошутить любит.

Профессор Профессор в ответ с важным видом кивает, мол, понимаем, были когда-то и мы рысаками.

– Чего стоишь как столб? – улыбается мне Зуев. – Садись. Мы сейчас…

– Шеф, мне надо лекцию идти читать.

– Так неправильно говорить, – миролюбиво вмешивается профессор Профессор. – Запомните раз и навсегда, молодой человек, в нашей системе образования нет никаких лекций. Есть только классы. И надо говорить: «Я иду давать классы».

– Вот вы, – говорю я язвительно, – идите и давайте ваши классы. А я буду читать лекции. Всего хорошего!

Гордо выпрямившись, я иду сквозь лабиринт столов и стульев, мимо жестяных рыцарей, мимо барной стойки, мимо Валентина, Вали, валета, застывшего у кассы. Мне легко и приятно. Но уже за дверью «Квентина Дорварда», оказавшись в институтском коридоре, я вижу свое отражение в пыльном окне, жалкое, горбатое подобие человека, и с горечью понимаю, что несколько минут назад потерял всё: карьеру, должность, зарплату, гранты, заграничные поездки. Всё рухнуло. Всё пошло коту под хвост.

– Всё рухнуло, всё пошло коту под хвост! – произнес Шишмарёв-старший.

Света выполнила свое обещание. Уже через два дня она раздобыла и телефон, и адрес.

– У меня для тебя сюрприз! – сообщила она с таинственным видом. Мы сидели в том же самом французском кафе, слушали ту же самую музыку и пили то же самое вино. Всё шло по второму кругу, только на этот раз джемпер на ней был не сиреневый, а мутно-зеленый, напоминавший цвет штормового моря.

– Вот, – Света полезла в сумочку и извлекла оттуда сложенный пополам бумажный лист формата А4. – Нашла я твоих Шишмарёвых.

От радости я чуть не опрокинул бокал с вином.

– Погоди, – Света аккуратно отвела мою руку. – Я тебе сама всё покажу.

Ее сиреневые ногти, хищно заостренные, глухо постучали по словам и цифрам, выписанным в столбик.

– Это мне мой бывший помог, прикинь? – пояснила она и хитро улыбнулась.

– Желудь? – ехидно спросил я.

– Ты чего, сдурел? Желудь сидит уже третий год. Это Митька. Да не парься ты, мы год назад разбежались. Он, кстати, тоже был Рак по гороскопу. Короче, смотри: Шишмарёв Иван Ильич, адрес такой же, как в личном деле этого парня. Данные сходятся. Только название проспекта, смотри, поменялось. У меня в документах указан Шверника, а тут уже, видишь, какой-то Второй Муринский. И еще номер городского телефона сменился. Вот, смотри, я записала новый номер. Митька его пробил по базе. – Света поскоблила сиреневым когтем подбородок. – Мужик, судя по всему, живет один. Есть дочь, жена умерла три года назад, сын тоже умер, в 1984-м.

– Света, ты чудо! – я поднял бокал. – Давай за это…

– Это не всё, – она стукнула ногтями по бумажке. – Митя вот еще что выяснил. Этот твой Владимир Шишмарёв, ну, Володя, действительно писал стихи. И, прикинь, его один раз даже напечатали! Вот, смотри, я тут записала: журнал «Меридиан», 1983 год, пятый номер, рубрика «Материалы Всероссийского конкурса детской и юношеской поэзии».

Света выпрямилась и торжествующе на меня посмотрела.

– Ну, правда я молодец? Что нужно сказать? – она повернулась в профиль и притронулась игривым указательным пальцем к щеке, рядом с тем местом, где алел крохотный прыщик. Я послушно потянулся к ней и поцеловал туда, куда было велено. Всё опять складывалось самым лучшим образом. Потом были разговоры о ее подругах, ночная прогулка по стылому городу, ее спальня с плюшевыми свидетелями нашей ночной близости и тоскливое мяуканье кота за дверью.

Шишмарёву-старшему я позвонил только через неделю. Всё тянул, откладывал и не решался. Я ездил на работу в институт, сидел за служебками, приказами, распоряжениями и гонял в голове взад-вперед путаные мысли. Чем больше я думал о нашей встрече, тем больше возникало сомнений. В какой-то момент мне даже стало казаться, что звонить Шишмарёву-старшему совершенно необязательно, потому что и так всё ясно: Володя себя убил из-за того, что его завалили на экзамене. Ведь не случайно Шишмарёв-старший отыскал потом Шейнина и набил ему морду. Я вспоминал Володино лицо на фотографии, которую видел в архиве, его цыплячью шею, детское, немного вызывающее выражение глаз и тут же себе возражал – нет, ничего не понятно, ровным счетом ничего. Возможно, Обухов и Шейнин вообще тут не при делах и была другая причина: девушка бросила, друг предал, стихи не напечатали. Да мало ли могло быть причин? Юности свойственно метаться, глупо отчаиваться и возводить любую мелочь в чин трагедии. А отец (про себя я его уже называл «Шишмарёв-старший») заистерил и нашел себе виноватого. И теперь, спустя двадцать лет, он вполне мог остыть, сказать: всё дело в девушке, в друге-предателе, в ненапечатанных стихах, а институт ни при чем – я тогда просто погорячился.

Эта версия мне совершенно не подходила – она давала возможность Обухову выйти сухим из воды. Но, с другой стороны, я понимал, что Шишмарёв-старший мог подтвердить, что Обухов с Шейниным убийцы, да еще добавить подробностей.

Дни бежали, подгоняя друг друга. Неумолимо приближалось заседание ученого совета, на котором Обухов собирался громить Зуева, и нужно было решаться. В конце рабочей недели, в пятницу вечером, я собрался с духом и позвонил. Гудки в трубке тянулись долго, как вагоны товарного поезда, когда в детстве стоишь у шлагбаума и ждешь, пока он проедет. Я приготовился дать отбой, но тут гудки внезапно оборвались, послышался легкий хруст, и трубка отозвалась мужским голосом:

– Слушаю вас!

Я попросил к телефону Ивана Ильича.

– Слушаю вас! – повторила трубка.

Я спросил, имеет ли он отношение к поэту Владимиру Шишмарёву. Упомянул «Меридиан», конкурс детской поэзии, еще что-то…

– Да, это мой покойный сын…

Трубка отвечала короткими, простыми словами, будто со мной говорил древний жрец или прорицатель. Я слегка струсил, но тут же взял себя в руки и начал вдохновенно врать про то, что я – журналист, про интернет-портал, который открывает забытые имена, про что-то там еще. Шишмарёв-старший меня не перебивал. И только когда я закончил, сдержанно спросил:

– Чем могу быть полезен?

Я стал путано и торопливо объяснять – нам нужны фотографии, какие-нибудь неопубликованные стихи – вы не волнуйтесь, мы сделаем ксерокопии и сразу всё вернем. И вообще, заключил я, хотелось бы встретиться лично и подробно побеседовать о Володе. Я говорил, разогреваясь собственными словами, и вдруг осекся на полуслове. С тоской подумал, что слишком уж тороплюсь, что не стоило так сразу вываливать всё ему на голову. Сейчас, подумал я, Шишмарёв-старший просто пошлет меня подальше и бросит трубку.

Но Шишмарёв-старший меня не послал. И трубку не бросил. Он сказал:

– Хорошо.

Голос его был таким спокойным, что я смутился. Но это смущение тотчас же заглушил в моей голове победный клич: «Ура! Всё получилось!»

– Может быть, завтра? Сможете ко мне подъехать часа в три? – он выжидательно кашлянул в трубку.

Уже завтра! Я не верил своим ушам. Неловко забормотал: знаете, суббота, выходной, не хотелось бы вас беспокоить.

– А чего тянуть? – тихо засмеялся он. – Раз надо – так надо. Я вам всё расскажу. Пишите адрес.

Заявляться одному к Шишмарёву было неловко, да и не солидно для сотрудника журнала. Каждому герою нужен напарник, рассудил я, а каждому злодею – сообщник. И я позвонил Свете. Она сразу же согласилась, сказала: с тобой куда угодно, хоть на край земли. Такое начало обещало удачу.

Район, куда мы приехали на метро, был мне хорошо знаком. Здесь я когда-то жил еще при СССР, с мамой и папой в девятиэтажном доме, который назывался «пентагон». Я давно не заглядывал в эти места. Не было повода, да и не особо тянуло. Мы вышли из метро на площадь, и я заметил, что она не сильно переменилась. Тот же грохот транспорта, та же людская толчея, те же кирпичные здания, опоясывающие широкий круг с трамвайными рельсами. Великая империя возвела здесь в начале восьмидесятых свои последние архитектурные шедевры. Возвела торжественно, многокватирно и многоэтажно, в соответствии с масштабными планами последних пятилеток. В те годы, которые я старался забыть, она упрямо лезла в небо, громоздя друг на друга кирпичи, но при этом выдыхалась, теряла стиль, теряла связь со своим первым революционным очерком. Разглядывая знакомые здания, я подумал, что в ее стремлении вперед и вверх таилась трагическая ошибка, роковой порок, который по мере естественного движения с годами становился всё яснее.

Дул сильный ветер. Света шла рядом и говорила, что сегодня для Раков и Тельцов – самый удачный день. В рюкзаке у меня на всякий случай лежали бутылка коньяка и фотография Обухова: разговор с Шишмарёвым-старшим мог принять любой, самый неожиданный оборот.

Мы пересекли улицу, по которой в обе стороны ползали трамваи, затем проспект, считавшийся во времена СССР правительственной трассой, миновали бывший кинотеатр, переделанный в казино, и вышли к небольшому скверу, где росли голые, тощие деревья. Холодный апрельский ветер качал их ветки вверх-вниз, и деревья напоминали скелеты буйных, взвившихся на дыбы лошадей. Над ними с громким карканьем кружили вороны. Мы почти были на месте. За сквером стояла кирпичная серая девятиэтажка, тот самый дом, в котором жил Володя Ш. Мы шли по раскисшей дорожке, и я вспомнил, что раньше в нижней части этого здания находился гастроном, а рядом работали три ларька: «Союзпечать», «Мороженое» и «Ремонт обуви». Теперь вместо гастронома я увидел ресторан, а там, где прежде были киоски, – длинную линию овощных ларьков, огибавшую дом. Возле них с бравым видом бродили смуглые кавказцы, и дом напоминал древнюю осажденную крепость.

Когда мы ехали в лифте, я сказал Свете, что говорить с Шишмарёвым я буду сам и чтобы она лишнего не болтала.

– Да пожалуйста, – Света обиженно поджала губы.

Шишмарёв-старший оказался высоким, статным мужчиной. Смуглое лицо с правильными чертами, седая пышная шевелюра и густая борода придавали ему сходство с каким-то античным благородным героем. Он крепко стиснул мою руку и, кивнув на Свету, сдержанно поинтересовался:

– Вы со свитой?

– Это – Света, – я стряхнул с плеча рюкзак и поставил его на пол. – Она из архива.

Из какого архива, я уточнять не стал.

– Вот вешалка, – показал Шишмарёв-старший. – Внизу тапки.

Пока мы неловко толкались в тесной прихожей, освобождаясь от верхней одежды и уличной обуви, я коротко повторил свою легенду, в которую уже сам успел поверить: журнал «Меридиан», интернет-портал, забытые имена. Шишмарёв-старший кивнул и распахнул дверь ближайшей комнаты:

– Вот тут жил Володя. Хотите взглянуть? – Он протянул руку и включил верхний свет. – Мы с женой ничего не меняли.

Мне было все равно, но я сказал: да, очень хотелось бы. Он посторонился, я пропустил вперед Свету и шагнул следом. Шишмарёв-старший остался стоять в дверях. Света прошла к маленькому гэдээровскому креслу, мимо набитых до отказа полок, даже не взглянув на названия книг. Усевшись в кресло, она достала из сумочки круглое зеркальце и стала внимательно рассматривать свои зубы. Шишмарёв-старший, оставшийся в дверях, молчал, скрестив руки на груди. В квартире стояла тишина, и было слышно, как на кухне капал кран. Шлепающие звуки ложились ровно, словно отмеряли секунды. Мой взгляд упал на неприбранный угол возле шкафа. Там на полу в беспорядке валялись старые советские журналы: «Новый мир», «Знамя», «Меридиан». Остальное в комнате тоже было старым и советским: раскладной диван, школьный письменный стол со сгорбленной зеленой лампой, два тесных гэдээровских кресла, платяной шкаф с книжными полками, напоминавший трехпалубный корабль, и вишневое пианино «Красный Октябрь», на котором чернел широкий проигрыватель. Окна закрывали тяжелые кремовые шторы.

Здесь царило мертвое спокойствие, и мне показалось, что я вернулся домой, в СССР, что этих десяти долгих лет как будто бы и не было. Книжные полки и письменный стол украшали черно-белые фотографии в пластмассовых рамках ртутного цвета. На фотографиях мутной белизной светилась покалеченная античность: развалины Рима, развалины Помпеи, безносый Зевс, безрукая Венера, безголовая Ника и, наконец, Лаокоон, опутанный змеями. Я поймал себя на мысли, что всегда терпеть не мог этого Лаокоона, слишком натуралистичного, слишком сдержанного в своих нечеловеческих муках, и перевел взгляд на большие коробки возле пианино. В них, прижавшись друг к другу, теснились виниловые пластинки. Я нагнулся, вытащил одну наугад и прочитал незнакомую фамилию: «Софроницкий».

– Володя очень любил классическую музыку, – тихо подал голос наблюдавший за мной Шишмарёв-старший. – До восьмого класса ходил в музыкальную школу. Все время просил нас покупать ему пластинки. Мы с женой покупали, хотя сами в этом ничего не понимали.

Он безнадежно махнул рукой.

– Я тоже в этом ничего не понимаю, – вставила свои пять копеек Света. Она убрала зеркальце в сумку и облизнулась.

Я спросил Шишмарёва-старшего, есть ли у него какие-нибудь Володины фотографии.

– Конечно, одну минуту, – он подошел к шкафу и снял с полки толстенный фотоальбом. Положил передо мной на стол, бережно открыл. – Вот, смотрите на здоровье. Тут вся наша жизнь.

Фотографии были черно-белыми. Я начал медленно переворачивать страницы. Шишмарёв-старший стоял рядом и внимательно следил за моими движениями.

– Тут мы в Алупке. Видите, – он ткнул пальцем. – Володе здесь три года.

На фотографии всё семейство. Миловидная женщина в летнем платье без рукавов, Шишмарёв-старший, еще молодой, в шортах, с голым античным торсом, и двое маленьких детей: мальчик и девочка. За их спинами – ажурная ограда, увитая змейками плюща. Володя – веселый крепыш. Улыбается в камеру и держит на ладони большой пятипалый лист.

– А здесь – Солнечное. Мы там снимали дачу. – Шишмарёв-старший достал из кармана носовой платок.

Володя на детской площадке. Ему уже лет пять или шесть. Похудел и вытянулся. Он оседлал деревянную лошадь и, судя по всему, в полном восторге от самого себя. Жизнь прекрасна.

Шишмарёв-старший вытер нос и спрятал платок. Я открыл следующую страницу. Начались школьные фотографии. На общем снимке класса (школа № 74, 1 «А» класс) Володя смирно сидит в самом первом ряду справа. Вид у него немного испуганный. Октябренок. «Октябрята – будущие пионеры», вспомнилось мне давно забытое и сентиментальное. «Октябрята – прилежные ребята, любят школу, уважают старших». Второй класс. «Только тех, кто любит труд, октябрятами зовут». Третий класс. Музей Революции. Володю принимают в пионеры. Я, Владимир Шишмарёв, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь горячо любить свою Родину, жить, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия…

– Четвертый класс. Пятый, шестой, – методично объявлял Шишмарёв-старший, пока я переворачивал страницы. На фотографиях Володя рос, раздавался в плечах, взрослел лицом и продолжал улыбаться, как прежде, но в его улыбке стал появляться какой-то новый, странный для меня оттенок. Света сидела в кресле, уткнувшись в телефон, набивала кому-то эсэмэски и не обращала на нас внимания.

– Седьмой класс, восьмой, девятый… – голос Шишмарёва-старшего делался глуше. Мы приближались к развязке.

– Вот последняя фотография, – сказал он, наконец. – Это их снимали для выпускного альбома.

Володя смотрел на меня и по-прежнему улыбался. Я заметил на нем галстук, узкий, как тогда было модно, похожий на змейку. Света, оставив телефон в кресле, поднялась, поглядела из-за моего плеча, зевнула и села обратно. Снова взяла телефон и уставилась в него. На кухне продолжал капать кран. Я спросил Шишмарёва-старшего, нет ли у него еще одной такой фотографии – нужно для сайта.

– Да, конечно, – сказал он. – У нас их несколько. Сейчас принесу.

Он тихо вышел из комнаты, а я присел к столу и стал внимательно изучать последнюю фотографию Володи, словно она могла мне открыть что-то новое.

Лицо примерного мальчика, любившего классическую музыку. Тощая шея, немного вздернутый нос, крошечная родинка на правой щеке, трогательная ложбинка посреди подбородка. Все эти черты я уже успел досконально выучить. Глаза! Теперь они были совсем другими. В их выражении различалось что-то нехорошее, нездоровое и никак не собиравшееся для меня в общую идею. Они смотрели по-детски беззащитно, но в этой беззащитности как будто таился вызов и еще что-то такое, отчего делалось немного не по себе. На секунду мне показалось, что это не я его разглядываю, а он меня.

Я закрыл альбом и взглянул на Свету. Она сидела, слегка сгорбившись, и по-прежнему смотрела в телефон. Через минуту вернулся Шишмарёв-старший.

– Вот, – он положил фотографию Володи передо мной на стол. – Можете забрать себе.

Света подняла голову и спросила:

– А кто Володя был по гороскопу?

Шишмарёв-старший открыл было рот, но я тут же вмешался и попросил его рассказать о том, как Володя учился в школе, чем увлекался. Нужно было аккуратно подвести его к тому самому роковому вопросу.

– Учился хорошо, чего уж тут… – Шишмарёв-старший присел на краешек дивана и уставился в пол. – Десять лет висел на доске почета, представляете? Учителя его очень любили. Знаете, мы с женой иной раз спорили, кто пойдет на родительское собрание, – очень уж хотелось послушать, как там его будут нахваливать.

Неужели, спросил я, Володя никогда не хулиганил?

– Хулиганил? Ну что вы! Хотя, знаете… – Шишмарёв-старший наморщил лоб и легонько хлопнул себя ладонями по коленкам. – Был один странный случай в девятом классе. У нас, значит, два квартала отсюда была стройка. И парни из его класса притащили в школу битые кирпичи. Притащили, значит, и разложили на подоконниках по всем этажам. Представляете? Учителя начали разбираться, и тут выяснилось, что заводилой был Володька: он ребят и подбил на это дело. Нас с женой в школу вызывали к директору. Ну ничего, всё обошлось, замяли как-то – Володя все-таки шел на золотую медаль. Дома я его спросил: зачем? Я, говорю, ругать тебя не буду, ты мне просто по-человечьи объясни. А он стоит и улыбается. Вот пусть, говорит, они сидят теперь и думают зачем, пусть головы себе сломают. Так и не смог ничего от него добиться. Я его, знаете, никогда не наказывал, иногда, правда, ругал маленько.

Шишмарёв-старший замолчал. Света в кресле легонько зевнула и прикрыла рот ладонью. С кухни по-прежнему доносился звук шлепающих капель. Нужно было двигаться дальше, и я спросил, когда Володя начал писать стихи.

– Стихи? – Шишмарёв-старший наморщил лоб. – Да бог его знает… Вроде бы еще в детском саду. Помню, было одно стихотворение, он его в шесть лет сочинил, совсем дурацкое про мертвого белого голубя, мы с женой всё смеялись. А потом, уже в школе, он тетрадочку себе завел – свои стихи туда записывать. Сидел над ней целыми днями. Я думал, баловство какое-то, однажды отобрал, говорю: хватит сиднем дома сидеть, беги во двор гулять. Потом гляжу в окно: дети вокруг качелей возятся, а мой, значит, поодаль кругами прогуливается. Вернулся, значит, через час и говорит: папа, дай тетрадку, у меня там во дворе стихотворение сочинилось, записать надо. Вот так-то. А через месяц примерно мне звонит учительница по литературе и говорит: так, мол, и так, ваш сын, Иван Ильич, очень хорошие стихи пишет. Я, говорит, дала на уроке задание стишок придумать, так он так здорово написал – весь класс потом ему хлопал. Я его еще попросила почитать, и он нам читал, пока урок не кончился. Он у вас, Иван Ильич, сказала, талант. Я ее послушал, у меня сердце прямо взыграло – десять лет парню, а уже, значит, стихи сочиняет.

Шишмарёв-старший потер пальцами лоб и продолжил:

– А потом – пошло-поехало. Знаете, как это бывает?

Я не знал. Стихов я никогда не сочинял и в обозримом будущем сочинять не собирался. Перевел взгляд на Свету – она по-прежнему смотрела в телефон, нажимала кнопки и в перерывах покусывала сиреневый ноготь на указательном пальце. Я подумал, надо поскорее закончить с Шишмарёвым и ехать к ней домой.

– Пошло-поехало, – повторил Шишмарёв-старший. Голос его немного потеплел. – Сначала Володька читал на школьных концертах, потом его от школы стали посылать на район – там были конкурсы какие-то. Мы с женой так им гордились. В школе тоже, значит, все только о нем и говорили, мол, у нас тут учится будущий Пушкин. Старшие ребята его уважали, даже за руку здоровались. А в девятом классе, представляете, Володька в Москву поехал на всесоюзный конкурс. Об этом конкурсе даже в «Ленинградской правде» писали.

Шишмарёв-старший громко цокнул языком и слегка выпрямился.

– Помню, Володька очень волновался: вдруг не поймут, отругают. Я ему говорю: всё они поймут, не глупее тебя, будешь там первым. Верил я в него…

Шишмарёв достал платок и шумно высморкался. Я воспользовался паузой и сказал ему, что на кухне капает кран. Он не обратил на мои слова никакого внимания:

– И знаете, получилось! Володька вернулся из Москвы, прямо весь сиял – первое место! Представляете? Сам Роберт Рождественский ему руку жал. Мы с Иркой, с женой моей, были так счастливы – не передать. А через неделю Володьке позвонил редактор из журнала «Меридиан», как его, Борис, кажется, Григорьевич, и сказал, чтобы Володька ему свои стихи принес. И, представляете, напечатали. Целых три штуки. Мы с женой потом подъехали в редакцию – нас так там радостно приняли, чаем угостили. Их главный, этот Борис… сказал нам: парень ваш – большой талант. Это, говорит, успех. Пусть, говорит, пишет дальше, вы, главное, не мешайте. Будем, говорит, следить за его творчеством. Потом, правда, когда Ирка с Володькой вышли, он меня задержал, прикрыл дверь и сказал мне шепотом: стихи хорошие, конечно, но, знаете, местами слишком уж взрослые. Вы, говорит, с ним повнимательнее. Мало ли что. Как в воду глядел…

Я спросил, печатался ли Володя дальше.

– Нет, – глаза Шишмарёва-старшего увлажнились. Он пошевелил плечами. – Володька музыкальную школу закончил, и тут начались эти олимпиады, одна за другой, будь они неладны. Сначала по английскому, потом по истории. Володька их тоже выиграл.

Теперь слова давались ему с трудом. Словно кто-то накинул ему на горло веревку. Я почувствовал по его голосу, что скоро мы доберемся до цели, и спросил, почему именно история.

– Не знаю, – тряхнул головой Шишмарёв-старший. – Володька случайно какую-то книгу в библиотеке нашел. Что-то про древние гробницы, про раскопки. Он ее читал, значит, целыми днями и мне рассказывал. Потом взял еще одну про этого, как его, он еще вроде как Трою откопал.

Я сказал, что, скорее всего, это Шлиман.

– Вроде так и есть, – махнул рукой Шишмарёв-старший. – Ну и пошло-поехало. Стихи совсем забросил. Даже пластинки свои перестал слушать. Придет домой, уроки сделает и, как ненормальный, за эти книги хватается. Сидит читает день и ночь. Я ему – пойди погуляй, так и заболеть недолго. Хотя, конечно, рад был. Делом парень занят. Не то что другие… Те вон в футбол гоняют.

Шишмарёв-старший начал говорить всё сбивчивей. Голос его теперь слегка дрожал.

– И еще Володька на английский налегал. Мы ему учебник купили, какой-то вузовский, там целых три автора написали, так он всё сидел и зубрил. Лучше всех в классе выучил. Его и еще одного парня послали от школы на городскую олимпиаду по английскому. Так он там диплом первой степени получил, а потом еще на олимпиаде по истории.

Я спросил, сохранились ли дипломы. И еще подумал: надо взять, пригодятся – суну их потом победно в лицо Обухову.

Шишмарёв-старший удивленно посмотрел на меня. Будто впервые увидел. Я выдержал его взгляд и повторил свой вопрос.

– Да-да, – оторвалась от телефона Света, – нам это важно. Может быть, у вас копии какие-нибудь есть?

Шишмарёв-старший молча встал с дивана, подошел к письменному столу и, слегка наклонившись, выдвинул нижний ящик.

– Где-то тут… – он вытащил несколько листов бумаги, выпрямился, посмотрел на них внимательно, выбрал два и протянул мне. Это были ксерокопии олимпиадных дипломов. Я взял их из его рук и внимательно рассмотрел. На каждой была торжественная надпись, которую обрамлял серый змеевидный орнамент. Внизу виднелись следы печати и побледневшие размашистые подписи. То что нужно. Я сложил бумаги, сунул их в рюкзак и подумал – теперь пора узнать самое главное, то, зачем я сюда явился. Решил действовать осмотрительно и осторожно сказал, что с такими дипломами Володю должны были принять куда угодно с распростертыми объятиями.

Шишмарёв-старший тяжело вздохнул:

– Я ему тыщу раз говорил, предупреждал, что не надо соваться в этот институт. Он и слышать ничего не хотел.

Шишмарёв-старший сделал шаг к дивану и тяжело на него опустился. Я заметил, что он забыл задвинуть ящик письменного стола, и теперь этот высунувшийся ящик с белыми бумагами напоминал балкон дома, покрытый снегом.

– В декабре, перед самым, значит, Новым годом, когда Володька закончил полугодие, он пришел ко мне в комнату: папа, надо поговорить. Ну надо так надо. Я, говорит, хочу стать историком и буду в институт поступать. Прямо обухом по голове. Понимаете, мы с женой инженеры, я всю жизнь с отопительными котлами… Хотел, чтобы у сына профессия была. Настоящая, мужская, понимаете? А тут вдруг история. Что за профессия? Ерунда какая-то, болтовня одна. Я ж думал: эти книги, олимпиады эти так – поиграется и забудет. Душно что-то… Дышать нечем.

Он встал с дивана, снова подошел к столу, потянулся рукой к форточке и приоткрыл ее. В комнату тотчас же хлынул холодный воздух, а вслед за ним – шум проспекта. Кремовые шторы зашевелились.

– Я ему и так, и эдак. – Шишмарёв встал возле шкафа и скрестил руки на груди. Голова его оказалась рядом с фотографией Лаокоона, боровшегося со змеями. – Ты ж мужик, говорю. Тебе профессия настоящая нужна! А он – ни в какую. Слышать ничего не хочет. Буду историком – и всё тут.

За окном отрывисто каркнула ворона. Звякнул проехавший трамвай. Шишмарёв-старший достал из кармана брюк платок.

– Тогда эти конкурсы сумасшедшие были. Я ему говорю: нужны знакомства, а у нас в этом институте никого нет. Иди, говорю, в технологический, там у меня приятель механику читает, учились вместе, поможет, если что, подстрахует. А он говорит: ничего, папа, сам справлюсь, без блата. Я туда по-тихому въеду, как в троянском коне. В общем, час, наверное, проговорили или два – он всё твердит свое. Ладно, думаю, утро вечера мудренее. Легли спать. Я ночью ворочался, никак уснуть не мог. Ирка говорит, ну, что ж делать, если он так хочет. С утра я прихожу к нему. Ладно, говорю, будь по-твоему. Только смотри, говорю, не проиграй! Ты, говорю, права не имеешь провалиться. Мы с мамой, понимаешь, работали с утра до ночи, света белого не видели, чтобы тебя вырастить. Не подведи меня.

Шишмарёв шумно высморкался, вытер нос, скомкал платок и сунул его в карман.

– Зря, наверное, я всё это ему тогда сказал. В общем, время пришло, подали мы документы, пошел он, значит, писать сочинение. А через два дня ответ – четыре. Я забеспокоился – там прошлогодний конкурс был высокий, девятнадцать баллов, нужны одни пятерки. А он сидит на кухне за столом, улыбается, говорит: успокойся, папа, за сочинение всем ставят четверки, ты что, не знал? Завтра, говорит, у меня английский, и там уже точно будет пять. Я ему – а если завалишь? А он мне – папа, ты что, я ж олимпиаду выиграл.

Шишмарёв-старший остановился, отвел глаза в сторону и тяжело вздохнул. Я терпеливо ждал, когда он перейдет к самому главному.

– В тот день у него был английский, – снова заговорил Шишмарёв-старший. – Мы с утра позавтракали макаронами. Я его проводил до дверей и еще раз сказал: «Не подведи». А Володька только скривился да плечами дернул. Вечером прихожу с работы, никого дома нет, только Володька. Сидит на диване, голову обхватил. У меня сердце сразу упало. Что, говорю, двойка? Он поднимает вверх три пальца. Всё пропало, говорит. Я ему: быть не может, как же так, ты ж мне обещал, ты ж – лучший по английскому! Он глянул на меня – никогда его таким не видел: бледный, весь дрожит, руки трясутся. Я давай расспрашивать, на чем срезался-то. А он мне: какая разница, вопросы были идиотские, один дурнее другого. Специально, говорит, валили, я чувствовал. Я ему – вот, видишь, нечего было туда соваться, со свиным рылом да в калачный ряд. Зря сказал. Просто самому стало обидно. Ведь всё рухнуло. Всё пошло коту под хвост.

Шишмарёв-старший сглотнул слюну. Я почувствовал, что хочу пить и что надо попросить воды. Отчего-то вспомнился роман «Путешествие на край ночи»: пожилая пара стоит на коленях возле трупа мальчика, и рядом солдат, которого мучает жажда. Солдату все равно. Ему нет дела до супружеской пары, до мальчика, вообще до всех человеческих страстей и горестей. Он хочет пить. Я открыл было рот, но, взглянув на Шишмарёва-старшего, решил – потерплю. Сейчас ни в коем случае нельзя было его отпускать.

– Я подумал, нельзя так всё оставлять, – продолжил Шишмарёв-старший, – позвонил в их этот институт, сказал: мы, мол, Шишмарёвы, не согласны с оценкой. Там мне девушка какая-то ответила, вежливо так: приходите, мол, завтра писать заявление на апелляцию, будет специальная комиссия. Завтра так завтра. Я Володьке говорю: погоди ты Лазаря тянуть, может, не всё потеряно, ты у меня – герой, первый ученик. Ирка через час пришла с магазина, тоже охала, ахала. Говорит, поезжайте обязательно. В общем, с утра я собрался, говорю ему: поехали со мной. А он – ни в какую. Не поеду, говорит, и точка. Гордый был. Ну, значит, явился я туда, написал заявление, подождал час, и меня в кабинет отправили. Захожу, а там хлыщ какой-то сидит, весь холеный, в заграничных очках.

Я кивнул и посмотрел на Свету. Она спрятала телефон и с интересом слушала наш разговор.

– Короче, этот хлыщ раскладывает передо мной бумаги и давай объяснять. Вот, говорит, протокол экзамена, тут всё зафиксировано: ваш мальчик того не знал, этого. Извивается передо мной, как змея, улыбается подлец: у нас тут, мол, конкурс большой, требования высокие, так что извините…

Я прервал Шишмарёва-старшего и спросил, не помнит ли он фамилию этого хлыща.

– Нет, не помню. Там еще один был, постарше, с родимым пятном на щеке. Но он всё больше молчал и в окно смотрел.

От внезапной догадки у меня засосало под ложечкой. Я подумал: чем черт не шутит, полез в рюкзак и вытащил фотографию Обухова:

– Этот?

Шишмарёв-старший взял у меня из рук фотографию, сощурился и присел на диван. Наступило молчание. Капающего крана я уже не слышал. Его звуки заглушал уличный шум, проникавший в открытое окно.

– Да, – произнес он после долгой паузы. – Очень похож. Столько лет прошло. Вроде он… Точно – он! Я этих гадов хорошо запомнил. Откуда это у вас?

– Известная в городе личность, – сказал я уклончиво.

Света поднялась, взглянула на фотографию, испуганно дернулась и села обратно. Я подумал, Шишмарёв сейчас что-нибудь заподозрит, но тут же понял, что ему нет до нас никакого дела, что весь этот час он разговаривал сам с собой. Мы приближались к последнему рубежу, и я, набрав для храбрости в грудь воздуха, спросил, как Володя погиб.

Шишмарёв-старший тяжело кашлянул в кулак. Было видно, что он очень устал от нашего разговора.

– Как погиб? – переспросил. – Да с балкона выбросился. На следующий день, после того как я в институт ездил. Зачем вам это всё?

Я промолчал. Что я мог ему сказать? Посмотрел на Свету. Она теперь сидела в напряженной позе, втянув голову в плечи.

– В общем, возвращаюсь я на следующий день с работы, подхожу к дому, а под окнами – скорая, милиция, народ кругом стоит. Меня будто толстой молнией проткнуло. Кинулся туда…

Шишмарёв-старший расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и приложил ладонь ко лбу.

– Потом было опознание, милиция, протоколы какие-то. Как во сне… Будто не со мной это. Я себя во всем винил. Должен был его поддержать, ободрить, что ли… Тогда первый раз сердце прихватило. Всё лето потом ходил, задыхался, казалось, будто кто-то душит. Так было плохо, думал, надо достать змеиного яда и отравиться. А уже потом, в сентябре, на меня такое бешенство накатило. Поехал, значит, в институт, искать этого хлыща. Два раза ездил. Ходил там по коридорам, сидел под дверьми, всё хотел его поймать. И вдруг вижу: идет навстречу, очками сверкает, сволочь. Бросился к нему и со всей дури по морде. Я боксом раньше занимался, и вот наконец пригодилось. Врезал, как учил тренер. Классический кросс. Он орет, а я ничего не соображаю, только звон в ушах, крики, визги. Охрана прибежала и меня, значит, под белы рученьки в милицию. Продержали там до ночи. Что-то спрашивали, записывали, а я ничего не понимал. Сидел и повторял: сын умер, сын умер. Потом лейтенант какой-то пришел и говорит: потерпевший, дескать, забрал свое заявление, иди, говорит, отец, с богом. Я вышел от них, шатаюсь, в ушах гудит. И только одно в голове – Бога-то нет…

Он тяжело вздохнул, уставился в пол и замолчал, словно собираясь с мыслями. За окном истерично кричали птицы, шумел ветер, гудел проспект. Кремовые шторы в комнате тихо шевелились.

– Грустная история, – сказала Света. Мы шли через сквер в сторону метро, и она крепко держала меня под руку. Похолодало, и апрельский воздух пощипывал кожу. Раскисшая дорожка громко чавкала под ногами, словно сопровождала каждый наш шаг звуком грубого поцелуя. Ветер утих, и голые деревья теперь стояли смирно.

Я подтвердил, да, грустная. Разговаривать не хотелось. Меня охватила мстительная радость. Теперь я получил неопровержимые доказательства, за которыми охотился целый месяц: Обухов оказался пошлым подлецом. Он всё знал, он сидел в апелляционной комиссии, видел позорный протокол и даже пальцем не пошевелил. Подлец! Бедный, бедный Володя! «Въеду туда по-тихому, в троянском коне». А Лаокоон не поверил, рассердился, и жаждущие жертв боги послали двух змей, Шейнина и Обухова, убить его сына. Ради чего? Ради того, чтобы появилась на свет полноценная кафедра и пышной весной расцвела наука.

– А этот хлыщ в очках? – спросила Света. – Ты его знаешь?

– Шейнин, – бросил я в ответ. – Ты что, не поняла?

– Точно… Ну какие сволочи, а?

Мы молча прошли мимо бывшего кинотеатра, пересекли дорогу, и уже у метро Света вдруг сказала:

– Жаль, конечно, мальчика. Но чисто внешне, знаешь, он был не очень. Я бы на такого не запала.

После обеда с профессором Профессором служебки и распоряжения кажутся вдохновенной поэзией, а пребывание в офисе – отдыхом на комаровской даче. «Освободить от занимаемой должности…» Лихо, однако, Зуев спроворил. Надо же! Крыщука – под зад ногой, а Капитонова – сразу в ферзи, в научные руководители. Теперь он точно никуда не денется. Две недели назад в «Квентине Дорварде» Капитонов сидел передо мной и, закрыв лицо ладонями, повторял: «Теперь мы свободны. Теперь нам всё можно».

Неужели он прав? Неужели мое расследование освободило нас, и меня, и его, от обязательств перед Обуховым? И вообще от любых обязательств? Кажется, так оно и есть. Мы больше никому ничего не должны в этом мире. Кумир разбился вдребезги, клетка открылась, и мы вышли на волю. «Скажи своему хозяину, что я согласен. Я теперь свободен». Как же… Черта с два ты теперь свободен. Зуев так тебя оплетет, что пошевелиться не сможешь.

А вот я, кажется, спекся и действительно скоро стану свободным. От всех этих служебок, приказов, резолюций, которые сейчас на меня смотрят. Зуев даже разговаривать со мной не станет. Пришлет Троекурова. Я представил себе, как Троекуров зайдет, гаденько улыбнется и положит передо мной на стол распоряжение: так, мол, и так, «освободить от занимаемой должности». Черт! И ведь самое страшное не то, что меня казнят. Страшно другое – мой приговор огласит дешевый стукач. Позор… Да уж, выступил я сегодня ярко, нечего сказать. И ведь черт меня дернул хамить этому дураку. Теперь вот без работы остался. И главное – зачем? Сидел бы себе тихо, смотрел в свою тарелку. Нет же, вылез… Чего теперь прикажешь делать? И ведь вступиться некому. Я комкаю приказ о назначении Капитонова и бросаю его под стол, в корзину.

Видимо, Бог ревнив, говорю я себе, и если ты не служишь Ему, то Он принуждает тебя служить дьяволу, да еще какому… С собачьими брылями и подбородком, похожим на тефтелину. А неужели нельзя обойтись без света, без тьмы и заняться своими делами? Похоже, что нет. Только займешься, их у тебя тут же отнимут. Кабинет этот с евроремонтом отнимут, новый компьютер с лицензированными программами, принтер, кресло, на котором я сейчас сижу. Что еще? Евростол, евродырокол, казенные папки, скрепки-кнопки. Ну, что ж… Прощайте, родные, прощайте, друзья!

Я обвожу прощальным взглядом шкафы, столы, телефоны, настольные лампы, стеклопакеты, не пропускающие сюда городской шум. А ведь тут, черт возьми, хорошо. Тихо, спокойно; каждый предмет на своем месте. Аккуратная офисная геометрия, которую нарушают разве что змеящиеся спутанные кабели, воткнутые в спины мониторов. Образцовая европейская колония.

Кстати, надо собрать вещи. Лучше заранее, а то потом придется унизительно горбиться под брезгливым взглядом какой-нибудь сволочи вроде Троекурова. А так – просто встану и уйду. Даже дверью хлопать не буду.

Стоп! А где документы Володи Шишмарёва? В животе я ощущаю неприятный холодок. Открываю нижний ящик. Уфф… Слава богу, всё на месте. Вот фотография, вот копии олимпиадных дипломов, вот протокол экзамена. Бедный Володя! Надо сегодня же их отсюда забрать, а то, не дай бог, Троекуров найдет. Нельзя Обухова отдавать этой кодле. Нельзя. Он – мой, моя персональная добыча. Капитонов и Оля все равно никому не расскажут. Главное, чтобы Света держала язык за зубами.

Стук в дверь. Кого там еще черт принес? Дверь открывается, и в проеме показывается голова Зуева.

– Можно? – спрашивает голова Зуева. – Не занят?

Мне чудится, что эта голова сейчас разговаривает с преувеличенной вежливостью. Надо же… Их величество сам явился, собственной персоной, да еще так официально, костюмно-галстучно. Отвечаю: да, можно, и слышу, как дрожит мой голос. Всё! Теперь конец… Сейчас выпятит вперед свой боксерский, твердый подбородок, погладит холеные щеки и холодно скажет: пиши по собственному желанию, и чтобы духу твоего здесь не было.

Зуев не спеша заходит, плотно прикрывает за собой пластиковую евродверь, делает несколько шагов и присаживается на край стола, за которым обычно работает Лугин. Складывает руки на груди. Вид торжественный. Интересно: почему?

– Бить будете? – спрашиваю я фамильярно. Перехожу на «вы». Типа, мы вас не так уж боимся и держимся официально.

– Кого? Тебя? – тонкие губы Зуева недоуменно обвисают, а брови, как две птицы, взлетают вверх. – За что?

В голове резко вспыхивает знакомая паутина. «Хочешь меня унизить? Дескать, я слишком мелкая сошка, чтоб руки пачкать».

– Слушай! – говорит Зуев, и в его голосе появляются радостные нотки. – Я только что с ученого совета. Нас поддержали, представляешь? Все – за. Единогласно. Так что сегодня у нас с тобой исторический день. Мы победили! Можем открыть шампанское.

«Что ты несешь? При чем тут ученый совет? Какое еще шампанское?» Паутина в голове раскаляется, и ее нити заползают мне в горло.

– Кстати, – Зуев улыбается и поправляет галстук. – Обухов, представь себе, не явился. Твоя работа?

Я с трудом проглатываю слюну. «Предисловие слишком уж затянулось, давай заканчивай, объявляй, что я уволен».

– Мне сказали, у него вроде как сердечный приступ? Ты не слышал?

Дергаю плечами. «Какой еще приступ? Хватит играть со мной в кошки-мышки! Говори скорее, что ты там должен, и я пойду».

– Ты что, сдурел?! – Зуев бросает в мою сторону косой, насмешливый взгляд. – Я ж тебя просто просил слегка нажать на старика. Понимаешь, нажать, а не пугать его до полусмерти.

«Тянешь? Плетешь свою паутину? Давай уже, делай то, зачем пришел».

– Слушай, – Зуев слегка морщится и подносит ладонь ко лбу. – Тут, кстати, Оля увольняется. Слышал, наверное, уже? Так вот, братец мой, надо ее кем-то заменить. Нам без секретаря нельзя. Подгонишь мне человечка, а? Лучше, конечно, девушку.

Зуев хитро подмигивает. Я наконец собираюсь с духом:

– Себе замену тоже искать? – голос меня не слушается и по-прежнему слегка дрожит. В животе толстый канат крутит внутренности.

– Что с тобой, братец? – Зуев удивленно щурится и мотает головой. – Перетрудился?

«Будто ты не понимаешь, о чем я».

– А… Ты вот про что? Ничего, не беспокойся, Долбилин как-нибудь переживет, не развалится. Там, братец мой, такое самомнение – на десятерых хватит. Хотя, знаешь, когда ты ушел, он мне сказал при всех: гони этого нахала в шею. А я ему говорю: это наше внутреннее дело – кого нанимать, кого выгонять. Это даже хорошо, что ты его слегка приложил, а то, знаешь, привыкли ездить по всему миру, командовать…

Чудеса! Я чувствую, как в ответ на его слова паутина меня отпускает, как расслабляется и обмякает мое тело. В животе становится легче. Обухов, вспоминаю я, однажды на лекции сказал, что всякая тирания, всякая власть непредсказуема. Я еще тогда ему не поверил. А ведь она и вправду непредсказуема. И все-таки совсем расслабляться нельзя, нужно повиниться, немного покривляться, изобразить раскаяние.

– А вдруг нам теперь денег не дадут? – на моем лице сейчас выражение фальшивой озабоченности.

– Кто не даст? – Зуев резко поднимается и подходит к моему столу. Его лицо насмешливо кривится. – Я тебя умоляю! Если хочешь знать, братец, фонд этот целиком от нас зависит и деньги на нас зарабатывает. Им перечисляют средства, а они себе половину отпиливают. Понял? А этот наш гость – невелика птица, так, принеси-подай. Прыгает с ветки на ветку, чирикает. Кто его там всерьез слушать будет? Да он и сам в бочку не полезет. Что он, по-твоему, дурак, в ногу себе стрелять?

Зуев садится на стул, приставленный к моему столу. Мятный ветерок, выпорхнувший из его рта, приятно щекочет мне ноздри.

– Ты лучше расскажи, как тебе Обухова удалось обработать?

– Секрет, – говорю я многозначительно. Теперь можно окончательно расслабиться, порезвиться, самому поиграть с ним в кошки-мышки. Хорошо, что я подальше спрятал все документы.

Зуев выжидательно молчит, ощупывая мое лицо долгим взглядом. Я тоже молчу.

– Ладно, – говорит он весело и хлопает ладонью по столу. – Секрет так секрет. В любом случае время таких вот обуховых уже прошло, и теперь наступило наше. Черт с ним. Скажи-ка, ты видел, сколько сегодня народу утром пришло на лекцию?

Я пожимаю плечами и говорю, что их туда всех пригнали.

– Пригнать-то пригнали, – Зуев барабанит пальцами по столу. – Но зато, братец мой, какой восторг был в глазах! Заметил? Понимаешь теперь, за кем будущее?

– Шеф, – говорю я. – Это не лекция, это бред сивокобылий. Бред и позор. Какой-то сплошной капитан Лебядкин.

Я хочу добавить, что это был позор для всей нашей программы, но Зуев меня перебивает:

– Нет, братец, это был не бред! Не бред и не позор! Это был великолепный мастер-класс, понимаешь? Для тебя, для меня, для нас для всех.

Зуев поднимается, упирает кулаки в крышку стола и нависает надо мной. Он явно собирается произнести длинную речь. Ну всё, думаю, теперь он точно от меня не отстанет, пока не выговорится.

– Пойми! Да не морщись ты, как старый пень! Тут важно не содержание, важна форма, сам подход, инстинкт, если хочешь. И не только для науки, но для всей системы образования. – Зуев ударяет несколько раз костяшками пальцев по столу, и стол отзывается глухими барабанными звуками.

– Ты видел новый план, по которому мы теперь будем учить студентов?

Я отвечаю, что да, видел, что это не учебный план, а помойка, что в нем нет никакой общей идеи. Тут кусок, здесь огрызок. Я говорю так смело, потому что знаю: Зуев обязательно оценит мое упрямство. Сейчас, когда его посетило вдохновение, ему позарез нужна чужая душа, обязательно невинная и упрямая, которую можно перебороть и повести за собой в дивный, новый мир.

– В этом-то всё и дело! – глаза Зуева делаются бешеными. – Как ты не понимаешь?! Ты же вроде не дурак… Общая картина, всякая панорама нам не нужна! Ее больше нет! Была при Совке и вся вышла. И теперь нам надо убедить в этом студентов. Убедить в том, что общая картина – блажь, глупость! Что она подавляет всякую свободную волю! Что ее отстаивают только диктаторы и негодяи, которые хотят личной власти.

Зуев на мгновение берет паузу, а затем, понизив голос, быстрой скороговоркой продолжает:

– Убедить и рассказать мало, понимаешь? Очень мало! Надо, братец, чтобы они не просто поняли свободу, а, как бы это лучше выразиться, вкусили ее, сожрали вместе с обедом. Чтобы она проникла в их тело, слышишь меня?! Оплела их, пропитала с головы до пят! И наш учебный план обязательно пропитает их этой свободой, я тебе обещаю. Смотри, – Зуев снова стучит по крышке стола. – Я специально убрал все эти твои обзорные курсы и оставил только частные случаи. Спецкурс про смерть у Достоевского, про детство в литературе, про платья эпохи рококо, про что-то там еще. И главное – безо всякой общей картины.

Отвожу взгляд и вижу в окне кусок неба, выстланный пепельными тучами, серую крышу соседнего дома и крупную чайку, летящую в сторону Невы.

– Так это, – говорю, – Фуко какой-то…

– Фуко? – Зуев злорадно смеется и качает головой. – Нет, моншер! Фуко не был таким дураком, каким иногда выставлялся. Он, братец мой, учился, так сказать, классически, по старинке: греческий, латынь, мировая история, короче, всё как полагается. Он знал панораму на зубок, а дуракам прописывал частности: историю психов, историю тюрем… Что там еще? Историю дерьма… И заметь, был властителем дум. В этом всё дело. Пойми!

Зуев перестает улыбаться, и взгляд его становится спокойным и холодным:

– Так и мы с тобой. Мы останемся с общей картиной, с нашим классическим образованием, а им дадим то, чего они хотят. Огрызки. С ними будут эти огрызки, красивые, аппетитные, а с нами – общая картина, а значит, что? Власть, братец, понимаешь? Власть! Мы сможем крутить-вертеть ими как угодно.

Зуев замолкает и смотрит на меня, ожидая реакции. Я пожимаю плечами и изображаю на лице недоумение. Теперь их величество не угомонишь. Ладно, пусть себе болтает, чего хочет. Пусть воображает себя кем угодно: французским интеллектуалом, боссом, коварным демоном.

– Смотри, как смешно, – победно произносит он после паузы. – Мы отменим власть и тут же получим ее. Причем безраздельно.

Снова театральная пауза. Зуев берет со стола карандаш и начинает его ловко вертеть между пальцами. А ведь в самом деле, приходит мне в голову, ловко придумано. И главное, просто, как две копейки, хоть и негуманно. Что ж он раньше-то молчал об этом обо всем?

– Страшные вещи ты говоришь, шеф…

– Страшные? – Зуев перестает вертеть карандаш и кладет его на стол. – Какой ты, братец… неожиданный человек! Страшно будет, если эта молодая поросль позарится на наши с тобой места. Вот это действительно будет страшно. А при этом раскладе мы останемся раз и навсегда неуязвимы. Ну, сунется сдуру один такой, к примеру, на твое место, будет конкурс, назначат комиссию, выяснять, кто из вас компетентнее лекции читает, и что? Куда ему супротив тебя с его огрызками? Ты ж его сразу на обе лопатки.

– Слушай, – я иронично перебиваю его, – а чего огород городить? Можно ведь просто плохо преподавать, вот и всё. Выгони нас, найми каких-нибудь дураков вроде Троекурова.

Пока я говорю, до меня наконец доходит, что Зуев прав от начала до конца и сейчас я возражаю ему назло – очень хочется скрестить шпаги с великим теоретиком, а заодно собой полюбоваться.

– Дураков? – Зуев складывает руки на груди и качает головой. – Нет, братец мой, всё не так просто. Дурак неинтересен, вот в чем проблема, и дурака, как ни старайся, не полюбят. А нам нужно, чтобы они нас полюбили. Причем всем сердцем. Смотри: в мире есть два типа вещей. Есть вещи, которые нужны, и есть вещи, которые любят. И с лекциями, с семинарами, братец мой, всё то же самое. Одни предметы нужны, другие – любят. Так вот мы им дадим не то, что нужно, а то, что им нравится. Поэтому преподавать надо хорошо, даже увлекательно, обязательно увлекательно. Чтобы они удовольствие получали от этих огрызков. У-до-воль-стви-е! Они должны получать то, чего им желается. Кстати, ты какие темы сейчас даешь для дипломов?

Я пожимаю плечами:

– Какие темы? Обычные…

– Да нет, – досадливо морщится Зуев, – не обычные. Ты даешь темы, которые нужны науке. Вот, мол, смотрите, тут не разработано, здесь недоговорено. Ну-ка, дружно возьмемся – наука ждет!

– И что?

– А то, что ничего этого теперь не надо, понимаешь? Предоставь им полную свободу. Пусть победит полунаука! Пусть они берут тему не которую нужно, а которая им нравится. Знаешь что? Пусть сами себе придумывают тему. Так даже лучше! Свобода! Хватай, что нравится! Хочешь цветочки у Бунина – бери эти цветочки и Бунина в придачу. Хочешь цветочки в стихах соседа – пожалуйста, никто не против. Метафоры в рекламе – да на здоровье. И пусть каждый из них влюбится в свою тему, пусть вцепится в нее, как клещ. Пусть уверится, что она – самая важная на свете, а на всё остальное, включая Пушкина и Гёте, можно наплевать с высокой колокольни. Мы поставим перед ним зеркало, и пусть он целыми днями в него любуется.

Я начинаю смеяться. Мне нравится, как он говорит. Если бы он тогда не отнял у меня Олю, я был бы ему преданным псом.

– И вот еще что… – Зуев оттопыривает указательный палец и трясет им в воздухе. – Надо во всем идти им навстречу и поощрять нетерпение. Запомни, нетерпение – наш с тобой главный союзник. Студент хочет выступить с докладом – никаких препятствий! Хочет опубликовать статью – без проблем! Пусть он поверит, что в науке всё делается легко, быстро и с удовольствием.

– Ну а что потом, шеф?

– Потом? – смеется Зуев. – Потом, братец мой, суп с котом. Какая нам разница? Потом он попытается сделать что-то серьезное и увидит, что он дерьмо. Да нет, куда ему? Ничего он со своими огрызками не увидит. Раздуется, как жаба, от собственной важности и будет цедить сквозь зубы, что вокруг одни кретины. Какая нам разница? Пойдет куда-нибудь работать.

– А коли за книги сядет? – я уже откровенно веселюсь.

– За книги?! – Зуев хлопает себя руками по коленкам. – Это с нетерпением-то? Ты шутишь?! Да он через три дня выдохнется без своего удовольствия! А вот те, кто сядут, братец мой, вот те и войдут в наш круг.

Зуев смотрит на часы и поднимается со стула.

– Мне пора, – докладывает он. – Идем сегодня с этим Долбилиным в театр. Да, братец, у меня к тебе просьба – свяжись с Капитоновым и согласуй мои изменения в учебном плане. Он же у нас теперь научный руководитель – так что пусть поработает. Кстати, спасибо, что его уговорил. Отличный парень! Хотя немного туповатый. И не забудь, что надо найти Оле замену. Хорошо? Всё, пока!

Зуев уходит, а я снова принимаюсь за административные бумаги. Капитонов пока подождет. Никуда не денется.

Я появился в институте на следующий день после визита к Шишмарёву. Нужно было подготовить две служебки и поговорить с Крыщуком насчет учебного плана. И еще очень хотелось поймать Олю или Капитонова – рассказать им то, что я выяснил про Обухова.

В переполненном коридоре на втором этаже я натолкнулся на Зуева. Он разговаривал с длинноногой студенткой и был оживлен. Я поздоровался, хотел пройти мимо, но Зуев поймал меня за локоть и выцепил из толпы.

– Вот что, братец, – он приветливо кивнул студентке, давая понять, что разговор окончен. – Ты мне нужен.

Мы отошли к окну.

– Тут такое дело, – Зуев понизил голос и опустился на подоконник. – Короче, нашей программе требуется новый научный руководитель.

Я сказал, что у нас вроде как он есть. Что научным руководителем числится Крыщук.

– Именно что числится, – Зуев потер ладонью свой крепкий подбородок. – Только от него толку как от козла молока. Нужен кто-то другой, понимаешь? Ну, хотя бы этот твой… ну, как его… толстый такой, он еще лабораторией заведует.

Зуев щелкнул пальцами.

– Ну, ты его знаешь…

– Капитонов? – подсказал я.

– Точно! – Зуев игриво ткнул меня в живот указательным пальцем. Я аккуратно отвел его руку и сухо сказал, что Капитонов ни за что не согласится. Это как мину молотком обезвреживать – выйдет только хуже. Капитонов – пояснил я, – преданный ученик Обухова, и он никогда против него не попрет.

Зуев улыбнулся и потрепал меня по плечу.

– Вот ты, братец, его и уговоришь. Не захочет – заставь как-нибудь. За что я тебе деньги плачу? Скажи ему: будет зарплата, гранты, командировки. Сам что-нибудь придумай.

Я повернулся к окну и взялся рукой за раму. Сквозь свое мутное отражение в стекле я увидел, что внизу на перекрестке образовалась пробка. Машины стояли вплотную в три ряда и отчаянно гудели. На тротуаре возле светофора, мигавшего дурным желтым глазом, толпились пешеходы. Я сказал Зуеву, что попробую.

– Вот и хорошо, – Зуев поднялся с подоконника и протянул мне руку. – Звони, когда появится ясность.

Он направился по коридору к парадной лестнице. А я остался. Мимо прошли студенты нашей программы. Кто-то из них со мной поздоровался. Я не ответил. Бесил Зуев. Его тычки, его барское похлопывание по плечу, его наглый покровительственный тон. Ладно, подумал я, в конце концов, ты сам всё это хотел. Чего уж теперь махать кулаками? Достал из кармана телефон: стрелок его величества должен выполнять приказы без промедлений. Так даже лучше. Обухова ему не видать как своих ушей, а Капитонова, так и быть, поднесу ему на блюдечке.

Капитонов меня бесил ничуть не меньше. Тот наш первый поединок, когда он пустил в ход свой «классический кросс», я проиграл с треском, и очень хотелось реванша, победы, хотя бы моральной. Теперь, вооруженный архивными документами, я был готов к новому раунду. Я собирался с ним встретиться и выложить ему всё про нашего учителя, психологически его раздавить, только ждал удобного случая. И вот такой случай наконец представился.

Начиналась очередная пара, шума и толкотни вокруг становилось меньше. Когда коридор полностью опустел, я достал телефон, нашел фамилию «Капитонов» и нажал вызов. Покоритель Тавриды ответил сразу. Я спросил, как дела, и сказал, что хорошо бы встретиться в самое ближайшее время – у Зуева есть к нему предложение.

– У Зуева? Ко мне? – Капитонов в трубке рассмеялся. – А чего тогда он сам не звонит? Чего гонца посылает?

Меня слегка передернуло. Видимо, раунд начался слишком рано и я еще не успел как следует подготовиться. Но Капитонов пошел в атаку, нужно было защищаться, и я сказал с оттенком таинственности в голосе, что это, мол, для конспирации. Капитонов замялся и предложил встретиться через два часа в «Квентине Дорварде» – у него будет окно между парами. Я сказал: ладно, договорились – и дал отбой. Сунул телефон в карман и полез в рюкзак – проверить, захватил ли я документы по делу Володи Шишмарёва. Без них наша встреча не имела бы смысла. Документы оказались на месте – последние две недели я все время их таскал с собой, на всякий случай.

Когда я вошел в ресторан, Капитонов уже доедал обед. В зале было пусто. Лабиринт отдыхал, набирался сил перед вечерними буйствами. В дальнем углу сидели две студентки и о чем-то шептались. Я присел за стол Капитонова, подозвал официанта Валентина и заказал себе кофе. Рюкзак, где лежала заветная папка, я поставил у ног.

– Сейчас, кстати, Оля придет, – сообщил Капитонов с набитым ртом.

Я спросил зачем – он не ответил. Уткнулся в свою тарелку, как бык в кормушку, и продолжил жевать. Я подумал, это даже хорошо, что Оля придет. Если, например, сочинять роман, то очень удобно, когда главный герой для важной сцены собирает вместе остальных персонажей. Можно, конечно, разделить эту сцену на две или даже на три, вызывать их для разговора по очереди, но тогда придется повторяться и читатель заскучает. А так – всё сразу, одним драматургическим ударом.

Я взглянул на жестяного рыцаря, стоявшего в ближайшей нише, и вдруг всё понял – Капитонов хочет разыграть перед Олей спектакль. И разыграть его именно здесь, в тусклой романтической тишине, в благородных декорациях, под готическими сводами, среди могучих столов, табуретов и жестяных доспехов. Сейчас он выслушает мое предложение, благородно его отвергнет, и прекрасная дама навсегда убедится в его рыцарской неподкупности. Ну, что ж, подумал я мстительно, ты хочешь спектакля, и ты его получишь. Будет тебе сегодня спектакль!

Мы заговорили о каких-то институтских новостях, об очередном сборнике, куда всех приглашают, о предстоящей совместной конференции историков и литературоведов. Говорил в основном я, а Капитонов, вооружившись ножом и вилкой, воевал с куском мяса. Сражение складывалось не в его пользу – кусок мяса все время уворачивался и бегал от него по тарелке. Вскоре подоспел официант Валентин с чашкой кофе. Он нагнулся над столом, словно переломился пополам, и тут из-за его спины выступила Оля. Она явилась как пенная Афродита, словно из ниоткуда, и была необыкновенно хороша в синих джинсах и белом, обтягивающем фигуру свитере. Если бы я мог замедлить время, чтобы вдоволь ей полюбоваться, я бы это сделал.

Однако показывать слабость было нельзя. Я перевел взгляд на Капитонова – он, наклонившись над тарелкой, продолжал бороться с куском мяса. Слипшиеся сальные волосы лезли ему в глаза и мешали.

– Привет, мальчики! – радостно поздоровалась Оля.

Я сухо кивнул, а Капитонов, тут же бросив нож, вилку и непослушный кусок мяса, вскочил и отодвинул для нее стул.

– Садись, Оленька.

– Для вас? – вежливо осведомился Валентин.

– Кофе.

Валентин тут же исчез, и я понял – сейчас начнется представление.

– Я что-то пропустила? – улыбнулась Оля.

– Пока нет, – отозвался Капитонов и добродушно погладил себя по выпирающему животу.

– Слушай! – Оля повернулась ко мне – ее губы скривились в язвительной усмешке: – А кто эта кудрявая шлюха, с которой я тебя вчера видела?

Я вежливо поинтересовался, почему ее до сих пор интересует моя личная жизнь. Хотел добавить, что это, мол, приятно и все такое, но Капитонов меня перебил:

– Ну так что мне там предлагает твой таинственный Зуев? Персональный самолет?

Он хитро подмигнул Оле. Я коротко, не обращая внимания ни на Олю, ни на его подмигивание, изложил суть дела. Так, мол, и так. Нынешний научный руководитель программы никуда не годится. Нужен кто-то другой, помоложе, поавторитетнее.

Капитонов взял в руки вилку и с коротким смешком поинтересовался:

– А чего тебя не назначают?

Я, измерив взглядом его тучную фигуру, сказал в ответ, что, мол, назначили бы, но, вот беда, габаритами не вышел. Впрочем, так уж обострять поединок было нельзя – в академических кругах всегда принято говорить пакости не в лоб, а вежливо и полунамеками, и я тут же извиняющейся усмешкой дал понять, что это просто не слишком удачная шутка. К усмешке я добавил несколько приятных для Капитонова слов, мол, ты, Миша, у нас сильный ученый и популярный преподаватель.

Капитонов важно нахмурился и, выдержав торжественную паузу, произнес:

– Предложение, конечно, заманчивое, но мой ответ – нет. Мы с Николаем Петровичем всё уже обсудили и ни в какие игры с твоим Зуевым играть не будем. Так ему и передай.

Я спросил, хорошо ли он подумал. Ведь там делать почти что ничего не надо, а перспективы, можно сказать, самые широкие, как Нарвские ворота. Зарплата, гранты, я загибал пальцы, заграничные командировки, новые научные связи. Капитонов в ответ скорчил кислую мину, как будто у него заболел живот.

– Эти ваши затеи, – заявил он авторитетно, – разрушают институт и вообще образование. Ни один порядочный человек не пойдет против совести и не будет в этом участвовать.

Он произнес эту фразу вдохновенно, с душой. Я подумал – теперь самое время достать из колоды джокер, и вкрадчиво спросил, уверен ли он, что Николай Петрович такой уж порядочный человек, который никогда не шел на сделку с совестью. Оля, услышав мои слова, насторожилась и нервно поправила на шее серебряную цепочку.

– Уверен, – сказал Капитонов. Он ухватил ртом с вилки кусок мяса и принялся его пережевывать.

Появился официант Валентин. Снова согнулся пополам над нашим столиком и поставил перед Олей чашку кофе. («Что-нибудь еще? Ничего. Молодые люди? Тоже ничего?») Когда он ушел, я повторил свой вопрос, но теперь уже грубо и с напором. Капитонов ответил не сразу. Он дожевал мясо, вытер жирные губы салфеткой, скомкал ее и театральным жестом бросил на тарелку.

– Чего тебе надо? – он убрал со лба волосы и уставился на меня своими маленькими красными глазками.

– Ты помнишь, – я придвинулся на табурете к столу, – как Николай Петрович взял на кафедру Шейнина? Ты ведь, Миша, был тогда аспирантом и возмущался громче всех. Мол, Николай Петрович стал заведующим и тут же сделал глупость – взял к себе Шейнина.

– Ну и что?

Я отпил кофе.

– А он тебе никогда не объяснял почему?

– Нет, – пожал плечами Капитонов. – Ну, взял и взял. Ошибся человек. Бывает… – Капитонов неуверенно хохотнул и взглянул на Олю, ища поддержки.

– Миша, – я поставил свою пузатую чашку на блюдце. Она легонько звякнула. – Скажи, пожалуйста, Николай Петрович когда-нибудь ошибался?

Он на секунду задумался:

– Не знаю… Наверное… Зачем это сейчас выяснять?

– А затем, Миша, что это была не ошибка. Это была часть сделки. Он взял Шейнина на кафедру, потому что заплатил по счетам. Понял теперь?

Капитонов выпрямился на табурете и скрестил на груди руки:

– Нет, не понял. Оленька, ты что-нибудь поняла?

– Сейчас оба поймете, – ласково сказал я. – Николая Петровича в 1984-м назначили председателем приемной комиссии. Сказали: поработаешь – получишь профессора и кафедру в придачу.

– И что? – Капитонов поставил локоть на стол и устало подпер рукой щеку. – Ну, и при чем тут твой Шейнин?

– А то, что в этот самый год поступала дочка декана и еще несколько блатников. Нужно было им дорожку расчистить, и Обухов дал Шейнину приказ – завалить на экзамене мальчика. Шейнин взял под козырек и приказ выполнил. Николай Петрович получил за это от начальства кафедру и профессорство, а Шейнин от Николая Петровича – место доцента.

Капитонов с тревогой посмотрел на Олю. Она отвела взгляд и принялась размешивать ложечкой кофе.

– Но это еще не всё, Миша, – сказал я. – Самое главное впереди. Этот мальчик, ну, которого Шейнин завалил, покончил из-за этого с собой. Звали его Володя Шишмарёв. Вот так, дорогой мой.

Наступило молчание. На кухне, за кулисами, гремела посуда. Студентки за дальним столиком тихо шушукались.

– Врешь! – Капитонов убрал локоть со стола и сел прямо. Его лицо пожелтело.

Я пожал плечами:

– Если хочешь, спроси у Шейнина.

– Шейнин врет! – уверенно произнес Капитонов. – Он подлец каких свет не видывал. Специально сплетни распускает.

– Подлец, – согласился я, кивнув. – Но он не врет. И потом, Миша, наш институтский архив помнит всё.

Я потянулся к рюкзаку, который стоял у меня в ногах наготове, расстегнул молнию и вынул заветную папку. Отодвинул чашку, тарелки, приборы и шлепнул ее на стол:

– Пожалуйста, сам смотри. Вот фотография Володи, – я достал фотографию. – Вот его олимпиадные дипломы, ознакомься. Смотри, один – по истории, другой – по английскому. Одаренный, знаешь ли, был мальчик. Мог бы тут сейчас работать вместе с нами. А он, видишь ли, лежит на Охтинском кладбище. И это сделал твой любимый Николай Петрович.

Бумаги легли на стол веером, как увеличенные в размерах игральные карты.

– Черт! – Капитонов сглотнул слюну. На его лбу собрались морщины. – Может, он сам завалился, а? Может, не знал чего-нибудь?

– Конечно, Миша, сам, – сказал я издевательским тоном. – Победитель всесоюзной олимпиады по английскому языку сам завалился на экзамене для наших дуралеев. Не смеши меня… Шейнин его специально валил. Вот, любуйся на этот позор.

Я сунул ему под нос ксерокопии протокола, сделанные Светой. Капитонов вырвал у меня из рук бумаги и уставился в них. Его зрачки забегали. Я перевел взгляд на Олю. Она пила кофе с таким невозмутимым видом, что мне сделалось немного обидно.

– Это ничего не доказывает, – медленно произнес Капитонов после некоторого раздумья. Он бросил бумаги на стол. – Николай Петрович мог и не знать.

Я достал из папки очередной лист А4. Это была копия протокола заседания апелляционной комиссии.

– Вот, смотри. Состав апелляционной комиссии. Наш дорогой Николай Петрович сидел там вместе с Шейниным и вешал папаше этого Володи лапшу на уши.

– Черт! – Капитонов оттолкнул бумаги и спрятал лицо в ладонях.

– Я был у этих Шишмарёвых дома. Отец Володи узнал Николая Петровича по фотографии и подтвердил, что он там был. Николай Петрович всё знал и самолично участвовал в этом позорище. Мальчик покончил с собой через два дня, а Обухов, кстати, через три месяца получил профессора. Вот, тут у меня есть выписка из его личного дела.

– Черт… – повторил Капитонов севшим голосом и убрал руки от лица. – Ты, я вижу, подготовился…

Я сложил бумаги в стопку и сунул их обратно в папку. Повисла тяжелая пауза. Студентки, сидевшие в дальнем углу, поднялись и направились к выходу.

– Он хотел как лучше, – пробормотал Капитонов. – Хотел построить дом для нас, для всех. Он сам так говорил.

– Хотел, – я наслаждался его подавленным видом. – Хотел построить дом, только почему-то забыл, что кирпичи лепят из грязи. И теперь получилось, Миша, что из-за него мы все в дерьме.

Капитонов качнул головой, мутно посмотрел на меня и медленно произнес:

– Выходит, что так… Мы все в дерьме.

Он обмяк на табурете всем своим грузным телом и был похож на пьяного.

– Так что уж теперь-то кривляться и вставать в позу? – я осторожно потрогал рукой чашку кофе. – Зуев ведь не предлагает тебе кого-нибудь убить или ограбить.

Капитонов подавленно молчал. Я бросил взгляд на Олю. Она повернулась ко мне профилем и смотрела куда-то в сторону. Мне вдруг стало бесконечно жаль Капитонова. Захотелось его обнять, утешить. Есть же все-таки на свете нормальные люди, подумал я, порядочные, совестливые.

– Мне очень жаль, Миша, – это было всё, что я мог ему сказать.

– Тебе жаль?! – вдруг вскинулась Оля. Она закричала так громко, что я вздрогнул. – Ему, видите ли, жаль! Раскопал всю эту грязь ради своего любимого Зуева и теперь еще нас жалеет! Что он тебе за это пообещал?!

Ее глаза сверкали гневом так драматически, что я подумал – эта сцена из какого-то романа, и рассмеялся:

– Ну, по крайней мере, моя дорогая, я под ним ноги не раздвигал.

Оля закусила верхнюю губу, пригладила волосы на затылке и, слегка сощурившись, тихо попросила:

– Сними очки. Я хочу посмотреть тебе в глаза.

– Ради бога, – я пожал плечами. – Что ты там собираешься увидеть?

Я снял очки. Плотный мир лабиринта, с готическими потолками, полукруглыми окнами, могучими столами, табуретами и жестяными рыцарями тотчас же растаял и поплыл перед глазами красивыми пятнами. Но рассмотреть их как следует я не успел. Оля размахнулась и влепила мне пощечину. Резкая боль обожгла правое ухо и щеку. Некоторое время я сидел, ошарашенно глядя на ее размытое лицо, а потом вернул очки на нос, взял со стола аккуратным движением пузатую чашку и допил свой кофе. Я боялся, что Капитонов сейчас тоже меня стукнет, повторит свой «классический кросс», но он сидел неподвижно, прижав кулаки к вискам, и тупо смотрел перед собой.

Зато на шум прибежал официант Валентин, Валя, валет.

– Всё в порядке?

– Всё в порядке, Валя, – сказал я, потирая щеку. – Всё в полном порядке. Всё тип-топ.

– Надо, граждане, соблюдать! – Валентин забрал со стола мою пузатую чашку и сердито удалился. Я проводил его взглядом, а потом перевел глаза на Капитонова.

Капитонов не шевелился. Его лицо было желтым и совершенно пустым. Он будто оглох и отрешился от всего происходящего.

– Миша, – Оля потянула его за рукав. У нее в глазах стояли слезы.

Боковым зрением я заметил, что Валентин вернулся с кухни и встал у кассы.

– Что Миша? – Капитонов очнулся и, скривившись, кивнул в мою сторону. – Он прав. Если Николай Петрович такое сотворил, да еще ты… то мне теперь можно всё…

– Миша, не слушай его! – перебила Оля. Она придвинулась к нему на стуле и схватила его за рукав. – Пойми, Николай Петрович просто оступился, понимаешь? Облажался. Он совершил дерьмовый поступок, но не свой, понимаешь? Чужой. Его запутали, задурили ему голову. Это с каждым может случиться.

– Нет, – упрямо сказал Капитонов. – Если Николай Петрович мог такое сделать, то нам и подавно всё можно.

Я подумал, бог ты мой, какая простая, спасительная мысль. Действительно, клетка, в которой мы зачем-то сидели десять лет, раскрылась сама собой.

– Знаете, ребята, – Капитонов немного приободрился и говорил всё увереннее, – я даже рад, представьте себе. Мы действительно свободны, и теперь не надо ни на кого равняться. Будем жить своей жизнью. Действительно… чего теперь кривляться…

Оля сердито отпихнула его руку:

– Да пошел ты…

Она резко вскочила, толкнув стол. Валентин, стоявший у кассы и внимательно наблюдавший за нами, тревожно шевельнулся.

– Пошли вы оба к черту! – выкрикнула она. – И Зуев ваш пусть катится туда же! Завтра же подам заявление!

Она развернулась и пошла сквозь лабиринт столов к выходу. Возле стойки бара, на которой высилась белая башня тарелок, споткнулась, но удержала равновесие. Остановилась, поправила джинсы и исчезла за дверью.

– Ушла не расплатившись, – ехидно прокомментировал я.

– Ты тоже шагай отсюда, – тяжело сказал Капитонов. – Не хочу тебя видеть.

– Хозяин – барин, – я пожал плечами, поднял с пола рюкзак, потом полез в карман, достал сотенную купюру и бросил ее на стол.

– Кстати, – остановил меня Капитонов. – Насчет твоего хозяина. Передай Зуеву, что я согласен. Предложение принимаю.

Это были ровно те слова, которые я хотел от него услышать. Поединок был выигран, а поручение их величества выполнено.

Я покинул ресторан и поднялся к себе в кабинет разбирать очередные служебки, приказы и резолюции. Сидел долго, читал документы, продирался сквозь бюрократическую мудрость и всё думал о том, что теперь, узнав правду про Обухова, мы в самом деле стали свободны. Когда я выключил компьютер и собрался уходить, позвонила Оля.

– Что? – ядовито спросил я. – Хочешь извиниться?

– Размечтался… Я звоню сказать…

– Мечты, Оленька, часто побеждают действительность. Перечитай ранних романтиков.

– Не умничай, – в ее голосе различалась усталость. – Ты, я так поняла, собрался разоблачать Николая Петровича?

– Собрался, – с вызовом подтвердил я.

– Слушай, я тебя прошу… Ради нашей прежней… дружбы.

Я засмеялся:

– О-о, мы, оказывается, дружили?

– Ну хорошо… не дружбы. Я тебя прошу – сходи сначала к Николаю Петровичу и дай ему шанс. Может, всё было не совсем так…

И я пообещал ей, что дам Обухову шанс.

Я бросаю приказ в корзину. Всё понятно. Шахматные фигуры расставлены на своих местах, и осталось только правильно разыграть эндшпиль. Теперь вся власть в наших руках. Мосты, телеграф, телефон захвачены. Зуев начинает и выигрывает («Не мы раздали эти карты, но играть ими все равно придется нам»).

На потухшем мониторе мое мутное отражение. Впрочем, здесь, в офисе, мое мутное отражение лежит, кажется, на всем: на столе, на разложенных бумагах, на шкафах, на разноцветных папках с приказами, служебками, распоряжениями, на стационарном телефоне и даже на стеклопакетах. Этот офисный мир снова стал моим и, кажется, теперь уже окончательно. Власть в наших руках. И в моих в том числе.

Раньше этой властью был Обухов, а верховной властью, которой он сам подчинялся, – наука, цепочка иссушенных лиц. Цепочка, говорил он мне тогда, на кафедре, изначально не связана с тобой, с твоей сутью, с твоим мутным отражением в мироздании. И чтобы добиться чего-то путного, необходимо в нее включиться, стать ее неотменимым звеном. Выходит, если ты помогаешь науке становиться наукой, то она помогает тебе сделаться собой. И здесь как будто бы неважно, наука перед тобой или вдохновенное сочинительство.

Бред! Ни за что не поверю! Я ведь читал де Сада, смотрел Пазолини, конспектировал Фуко, и все они говорили одно и то же: власть с ее драконьими чарами, насилием, убийствами детей омерзительна. Еще сто лет назад старый артиллерист, четко чеканя свои афоризмы, объявил: осторожно, друзья, идеалы смердят, пачкают наши европейские ручки. Брезгливо натянув перчатки, он с немецкой методичностью разбивал эти идеалы своим молотом, оставляя потомкам лишь осколки и сладкое чувство свободы.

Я вспоминаю, как нагрубил профессору Профессору, и по телу растекается приятная истома. Зуев не разозлился и не уволил меня, потому что сам ненавидит идолы. А что, если тебя со всех сторон обступают идолы? Что тогда? Я прикасаюсь к клавиатуре, и монитор загорается. Мое мутное изображение исчезает, и появляется рабочий стол. На фоне горбатых комаровских сугробов торчат папки с документами, ярлык антивирусной программы, пасьянс «Паук» и еще какие-то разноцветные иконки с дурацкими английскими названиями. Если вокруг идолы, то нужно сделаться Дионисом, трикстером, клоуном, хамом. Или ребенком.

Кстати, надо еще раз напоследок взглянуть на фотографию Володи Ш. Лезу в рюкзак, достаю фотографию и кладу ее прямо перед собой на клавиатуру. Какое у него все-таки умное лицо! Сейчас уже таких не делают. Ребенок, поэт, победитель олимпиад. Но эти его глаза, странные, прищуренные… Я вспоминаю, как невольно дернулся, поймав на себе этот взгляд впервые, в той квартире. А ведь Володя таким и был, приходит мне в голову. Трикстером, хулиганом, уленшпигелем. И эта история, когда он принес в школу кирпичи («Пусть они сидят теперь и думают зачем, пусть головы себе сломают»), неслучайна. Что же произошло? Что его так ужаснуло?

Экран гаснет, и на нем снова появляется мое отражение. Ведь он должен был плюнуть на всё, говорю я себе, поржать в голос над подонком Шейниным, который его валил на экзамене, над институтом с нелепыми, фальшивыми колоннами, над собой, в конце концов. Почему он сидел на диване и плакал? Я снова смотрю на фотографию, и тут меня осеняет. Ну конечно же! Володя дразнил дураков, сам валял дурака, вволю кривлялся, но в глубине души боялся одного – проиграть, облажаться перед всем миром. Это мир, обретший очертания Шишмарёва-старшего, видимо, и был последним авторитетом, тем идолом, который он не сумел разбить. Идол требовал от Володи героических побед («Смотри, не проиграй! Не имеешь права!»), и Володя всегда побеждал. А тут, в решающую минуту, споткнулся. На самом деле, эта неудача была его шансом разнести мир к чертовой матери, стать собой бесповоротно и окончательно. Но он отступил. Он был слишком молод, когда явился на ристалище. Судьба заранее позаботилась о том, чтобы завязать на экзамене по английскому двойной узел, и послала туда Обухова. Они встретились в одной точке, и оба не смогли сделать свой выбор.

Телефон громко булькает, и его экран вспыхивает эсэмэской от Светы:

«Я себе новый лифчик купила! Хочешь посмотреть?»

«Хочу», – пишу я в ответ.

– Хочешь, дам тебе шанс. Прикинь, Николай Петрович мне так и сказал: «Хочешь, дам тебе шанс?» – Дина стукнула пухлым пальчиком по клавиатуре, и монитор погас. – Будешь, сказал, читать лекции по средневековой литературе.

Мы сидели на кафедре, в закутке, отгороженном от остального помещения большим книжным шкафом, я – в продавленном красном кресле, лаборантка Дина – на вертящемся офисном стуле, и поджидали Обухова, который должен был прийти с минуты на минуту.

Дина повернулась ко мне, убрала со лба загулявшую прядку, достала из синей косметички помаду и круглое зеркальце.

– Мне эта лаборантская работа осточертела, честно говоря. – Дина открыла помаду, поднесла зеркальце ко рту и выпятила губки. – Я, прикинь, Николая Петровича два года уламывала дать мне какой-нибудь курс. Помнишь? Ну сколько можно сидеть в столбняке за этим шкафом и перекладывать туда-сюда бумажки?!

Дина принялась красить губы. На столе зазвонил стационарный телефон.

– Каждый год одно и то же. – Дина наносила помаду и разговаривала, не обращая внимания на телефонные гудки. – Ты – самая лучшая секретарша! Ты нас спасаешь! Ну потерпи еще годик. Все вокруг ходят такие важные, гении, блин, науки, а меня этому дракону скармливают.

Рукой, зажимавшей зеркальце, она показала на монитор. Посмотрела на звенящий телефон, отложила помаду, зеркальце и сняла трубку.

– Кафедра истории культуры! Да, Никита Виссарионович? – ее голос сделался мягче. – Хорошо, сейчас зайду.

Она вернула трубку на место, цокнула языком и убрала помаду в косметичку. Зеркальце осталось лежать на столе рядом с большими раскрытыми ножницами и серым дыроколом.

– Никита к себе вызывает, – она поднялась, поправила свой деловой костюмчик и посмотрелась в большое зеркало, висевшее на задней стенке шкафа. – Как я выгляжу?

Выглядела Дина образцово. Она всегда выглядела образцово. Круглое образцовое лицо с несколько обобщенными античными чертами, аккуратная челка, результат образцовой работы парикмахера, образцовый деловой костюмчик цвета морской волны.

Работала Дина тоже образцово. На столе у нее всегда был образцовый порядок. Карандаши, образцово отточенные, шариковые ручки, ножницы аккуратно стояли в образцовых, ярко размалеванных кружках. Отчеты, протоколы, выписки, образцово составленные, неукоснительно подшивались в папки и образцовыми рядами выстраивались на полках. Даже нелепые кактусы на подоконниках – и те выглядели у нее образцово.

Обухов обожал Дину и шутливо называл иногда «нашей Андромедой» – спасительницей своего драконьего царства.

– Тебе нужен Персей, – подмигивал он ей за чаем, намекая, что Дина до сих пор не замужем.

«Драконьим царством», где Обухов безраздельно и бессменно царствовал вот уже почти двадцать лет, была кафедра, а царством Дины – этот закуток, похожий на пещеру и служивший в зависимости от обстоятельств то чайной комнатой, то дискуссионным клубом, то приемной. Но сейчас закуток готовился стать местом генерального сражения в моем затянувшемся детективе. Я явился сюда (я = я), чтобы стать наконец самим собой и убить дракона в его логове. Я держал наперевес копье для боя – прозрачную папку с делом Володи Ш. и личным делом Обухова, которое теперь перестало уже быть личным. Я знал, что войска противника рассеяны, что часть из них (Капитонов) перешла на нашу сторону и что противник пока еще об этом не знает. И всё же по мере того, как дергающаяся стрелка стенных часов приближала появление учителя, меня всё больше одолевала непонятная, невесть откуда взявшаяся тревога.

– Ты меня слышишь? – Дина вертелась перед зеркалом. – Как я выгляжу?

Я сказал, что нормально.

– Нормально?! – она уперла руки в бока. – На себя посмотри! Дурак! Нормально ему…

– Прости. Шикарно выглядишь, образцово. Это я автоматически.

– Автомат свой чини! Ладно… – Дина поправила костюмчик, сделала несколько шагов в сторону выхода и у самой двери обернулась. – Остаешься тут за старшего, понял? Придет Николай Петрович – скажешь, что я в ректорате.

Она ушла, и я подумал, что мой сценарий идет по плану, ровно так, как он задумывался. Сейчас сюда явится Обухов, и мы сразимся, один на один, без секундантов и свидетелей, а лишний проходной персонаж по имени Дина, слава богу, заблаговременно удалился.

Однако тревога во мне усиливалась. Я чувствовал поднимающуюся внутри легкую слабость и не знал, что с ней делать. Обухов сейчас придет, думал я, отечески пожмет мне руку, сядет напротив, посмотрит в глаза и заставит отступить, смолчать. Я боялся его взгляда, добродушного, проницательного, каким исстрадавшийся отец смотрит на блудного сына. «Как дела, мой мальчик?» – спросит он и спутает все карты. Нападет столбняк, и я не осмелюсь. «Нет, – подумалось мне. – Надо взять себя в руки и действовать решительно».

Я поднялся с кресла, вышел из закутка и сел за одну из парт посреди аудитории. Нужно было как следует рассмотреть место генерального сражения, определиться географически, составить карту, как это всегда делал Амброз Бирс, приступая к очередному рассказу.

Кафедра… Со времен СССР тут всё осталось прежним. Пахло книжной пылью. Со стен на меня смотрели портреты в рамках, иссушенные лица профессоров и доцентов, умерших задолго до моего рождения. Длинные электрические лампы, похожие на вытянутые гармошки, освещали неоновым светом старые шкафы, сверху донизу набитые книгами, пустые прямоугольные парты, изувеченные шариковыми ручками, затоптанный бурый паркет под ногами и серые от старости подоконники с цветочными горшками, в которых крепко сидели колючие кактусы.

Я заметил, что один из этих кактусов, привезенный кем-то из экспедиции, был похож на длинную палицу, и вспомнил, как много лет назад, еще ребенком, в кегельбане луна-парка пытался забросить обруч на торчащий металлический палец. Это был аттракцион за 50 копеек, который устроили дружественные нам тогда чехи, и счастливчик в качестве приза получал иностранную жвачку. Я сделал три попытки. Два раза промахнулся, а в третий раз попал, но обруч лег криво, нечестно, и мой бросок не засчитали.

Вспомнив, что случилось потом, я ощутил резкий укол страха, словно меня укусил паук. Там, в луна-парке, стояла высокая рельсовая горка, наподобие американской, по которой туда-сюда ездили люльки с людьми. Люльки весело взлетали вверх, а потом с грохотом неслись вниз, кружась по запутанной змеиной спирали. Люди, сидевшие в люльках, визжали от восторга, и снизу это выглядело совершенно сказочно. Я попросился у родителей прокатиться, купил билет и, отстояв очередь, уселся в подкатившую люльку. Помню, раздался грохот, люльку сильно дернуло и потащило вверх. А я вдруг с ужасом почувствовал, что соскальзываю куда-то вниз и вот-вот вывалюсь. Горло сдавил ледяной страх. Стало трудно дышать. Сердце дробно застучало, как пионерский барабан. Я изо всех сил вцепился руками в металлическую петлю, торчавшую у меня перед носом. Наконец, набрав высоту, мы поехали прямо, и я с облегчением выдохнул, но тут же едва не заорал от страха – люлька внезапно на полном ходу повернулась, и меня опять чуть не выбросило наружу. Я сжался, как пружина, и почувствовал, что мои руки и ноги онемели. Люлька понесла меня вниз по сумасшедшей спирали, в ушах завыл ветер. Я почувствовал, что таю на глазах, исчезаю из времени и пространства. Откуда-то из памяти вынырнули мост, электричка, две страшные детские тени, и тут люлька остановилась.

– Всё, – сказал кто-то мужским голосом над моей головой. – Вылезай.

Я послушно вылез и на негнущихся ногах, испуганный, оглохший, пошел к папе и маме, которые стояли у киоска и ели сахарную вату.

Сидя за партой, я пытался понять, с чего вдруг в мою голову явилось это воспоминание, да еще так ярко, но тут за дверью послышались твердые шаги.

Вошел Обухов. Я невольно вздрогнул и встал ему навстречу.

– Ох, – обрадовался он и взмахнул руками. – Какие гости! Здравствуй, мальчик мой. Я и не знал, что ты здесь. А где наша спасительница?

Я сказал, что Дина ушла в ректорат, и спросил Обухова, есть ли у него несколько минут.

– Конечно есть, мой дорогой. Кстати! – он пожал мне руку, а затем коснулся указательным пальцем моей груди. – Мы тут очередной кафедральный сборник затеваем. Не хочешь поучаствовать?

Я помотал головой и ответил, что, наверное, нет, не успею, слишком много работы.

Он махнул рукой:

– Успеешь! Времени еще полно. Это к середине осени.

Всё шло не по сценарию, чего я так боялся. По телу пробежал легкий озноб. Захотелось уйти. Принять его щедрое предложение, справиться о здоровье, поговорить о пустяках и уйти. Но я остался. Назло самому себе. А Николай Петрович ничего не подозревал. Добродушно похлопал меня по одеревеневшей спине и сказал: «Идем пить чай».

Мы зашли в закуток. Я занял стул Дины. Николай Петрович опустился в красное кресло, поправил пиджак. Я заметил, что с тех пор, как мы виделись в последний раз, он как будто постарел, покрылся пылью. Лицо его с большим родимым пятном на правой щеке обвисало толстыми складками. В ушах различались желтые ободки серы. Плечи были засыпаны перхотью. Даже глаза его, обычно ясные, светлые, немного потускнели.

– Сейчас попьем чаю, – он нагнулся и выдвинул верхний ящик тумбочки. – У Дины тут где-то были пряники…

«Соберись! Бойся водопоя! Подтяни седло!» – мелькнули у меня в голове странные, невесть откуда взявшиеся незнакомые слова, и я сказал: «Спасибо, не хочу».

На миг он удивленно замер, затем улыбнулся и, вздохнув, задвинул ящик обратно.

– Ладно, как знаешь. Я тогда тоже не буду. Давай просто посидим и поговорим. Как у тебя дела, мой мальчик? Всё ли хорошо?

Я сказал, да, всё хорошо.

Повисла пауза. Было слышно, как под потолком гудят лампы. Потом я собрался с духом и объявил ему, что пришел поговорить о предстоящем ученом совете. Николай Петрович слегка нахмурился.

– Что тебя, мой дорогой, интересует?

Он подтянул на коленях брюки.

– Вы знаете, с кем я сейчас работаю?

Николай Петрович вздохнул и похлопал меня по коленке.

– Я тебя не упрекаю, мой мальчик. Это ведь вопрос личного выбора, правда? Ты сделал свой выбор, ты сел в чужую электричку, и теперь… – он взял короткую паузу и развел руками. – Теперь осталось только ехать и считать остановки. Но знаешь…

Снаружи постучали, и в дверной проем просунулась физиономия неопределенного пола, щедро украшенная прыщами.

«А вот и горгона Медуза», – подумал я.

– Здесь это… секретарь? – спросила горгона Медуза мужским голосом.

– Скоро придет, – мягко произнес Николай Петрович. – Зайдите, пожалуйста, минут через пятнадцать, хорошо?

Голова горгоны Медузы исчезла.

– О чем мы говорили?

Я сказал, что Зуеву нужен собственный факультет.

– А тебе? – тихо спросил Николай Петрович, наклонив голову. – Тебе этот факультет нужен?

– Ну, вы же сами сказали, – я почувствовал, что тревога уходит и во мне просыпается решимость. – Я сел в электричку и поехал. Значит, нужен. Всё правильно. А от вас, Николай Петрович, нам нужно, чтобы вы… ну, просто не возражали.

Лицо Обухова сделалось непроницаемым. Он поджал губы.

– Ты говоришь со мной так, будто я, мальчик мой, не знаю, чего я хочу. А я, представь себе, знаю. Очень хорошо знаю. Тому, что вы с Зуевым затеяли, потакать нельзя.

Я спросил почему.

– Скажи-ка на милость, кого вы хотите вырастить в этих стенах?

Я молчал. Он подождал немного и произнес:

– Ну, так я тебе скажу кого… Самодовольных, нетерпеливых эгоистов. Понятно? И для чего? Для того, чтобы ими можно было играть, как куклами. И ты сам это прекрасно знаешь.

Он посмотрел на меня в упор. Я отвел глаза и сделал вид, что разглядываю на столе Дины раскрытые ножницы и дырокол.

– Вы построили свою программу, – продолжил Николай Петрович, – с единственной целью – предложить студентам величайший соблазн, величайший! И хотите им внушить, что всё на свете существует ради них, в том числе и наука.

– Ну, и что тут неправильного? Наука служит людям, значит, существует для людей. Это – аксиома. – Я говорил уверенно, четко чеканя каждое слово.

– Аксиома… – вздохнул Николай Петрович. – Ты говоришь совсем не о том. Ты рассказываешь мне о потребителях, а я тебе – о будущих ученых. Это, мой мальчик, совершенно разные вещи. Ученый, знаешь ли, не ребенок, который просит мороженое. Ученый принадлежит науке. Всё самое лучше в нем не от него самого, а от науки. Он выстраивает свои мысли в соответствии с ее логикой, которая, заметь, не совпадает с его собственной. Как ты думаешь, зачем мы повесили здесь эти портреты?

Он перевел взгляд на фотографии, которые смотрели на нас со стены.

– Не знаю… – усмехнулся я. – Для назидания потомству.

– Именно! – он широко улыбнулся, показав красные дёсны. – И ничего смешного здесь нет. Перед тобой – цепь, понимаешь? И каждый из наших учителей существовал не сам по себе, не отдельно, как всем вам по молодости кажется. Он был звеном в этой цепи. А вы с Зуевым хотите совсем другого – чтобы каждый из нас существовал по отдельности.

Всё стало понятно. Старый дракон в своем логове защищал чужие сокровища и разевал огнедышащую пасть.

– Ладно, – сказал я раздраженно. – Если вам охота шагать строем – шагайте. Но других-то зачем заставлять? Николай Петрович! Мы ведь не претендуем на ваши угодья, правда? Просто… ну, отойдите в сторону и дайте нам жить…

– Мальчик мой, – улыбка на его лице пропала. Оно сделалось серьезным и грустным. – Я тридцать лет своей жизни посвятил институту. И я не буду, знаешь ли, смотреть, как его разрушают. Сейчас идет драка, и я буду драться против твоего Зуева.

Мы помолчали. Я взял со стола Дины раскрытые ножницы и легонько щелкнул ими.

– Знаешь что, давай оставим эту тему? – Николай Петрович выпрямился в кресле и теперь напоминал уже не дракона, а торчащий в горшке кактус. Пора было накидывать петлю, и я осторожно спросил:

– Вы случайно не помните одного молодого человека? Его звали Володя Шишмарёв…

Николай Петрович сделал недоуменное лицо, выпятив нижнюю губу:

– Шишмарёв? Нет… не помню…

И он действительно не помнил.

– Володя Шишмарёв, школьник, круглый отличник. Он поступал к нам в институт в 1984 году, но провалился на экзамене и, представляете, с собой покончил. А вы ведь, кажется, – я бросил на стол ножницы, они громко звякнули, – были тогда председателем приемной комиссии? Или я что-то путаю?

– Нет-нет, не помню… – поспешно повторил Николай Петрович. Пожалуй, слишком поспешно. По его лицу пробежала едва заметная тень.

Петля была накинута. Теперь оставалось ее затянуть.

Я ничего не стал объяснять. Достал из рюкзака папку, вынул документы и протянул Николаю Петровичу:

– Взгляните…

– Что такое? – в его глазах мелькнул испуг.

– Взгляните, – насмешливо повторил я.

«Дай ему шанс…»

Николай Петрович неуверенно взял из моих рук бумаги и положил их перед собой на тумбочку. Читал он их долго. Аккуратно брал каждый лист, подносил к лицу, внимательно прочитывал и откладывал в сторону. Я наблюдал, как петля медленно затягивается на его шее, слушал, как он дышит, и терпеливо ждал.

Наконец он закончил. Отложил последний лист, достал из кармана пиджака носовой платок, вытер со лба пот. Он больше не был драконом. Передо мной сидел пожилой, усталый человек с дряблым, серым лицом.

– Где ты всё это раздобыл? – спросил он.

– Слухами земля полнится, Николай Петрович. Ну, и, кроме того, наш архив, как вы видите, всё помнит.

Мы помолчали.

– Архив всё помнит… – повторил он задумчиво. – А я, мальчик мой, двадцать лет старался об этом забыть. И, представь себе, почти забыл. Мне даже с какого-то момента стало казаться, что всё это тогда случилось не со мной.

– Но это случилось с вами, – сказал я, собирая бумаги в папку.

– Погоди! – его правая щека с родимым пятном болезненно дернулась. – Ты принес эти документы, чтобы… чтобы меня, так сказать, шантажировать?

Я пожал плечами.

– Ну, не совсем. Я сам хотел…

– Зуев знает? – перебил он меня.

– Нет, – сказал я. – Пока нет…

Он с облегчением выдохнул:

– Мой мальчик, у тебя, видимо, слишком нежная душа для шантажиста.

Я подумал, что наш разговор напоминает драматическую сцену из какого-то романа, что нельзя повторяться и что нужно придумывать свое.

– Ну, и что ты собираешься делать со всеми этими, так сказать, материалами?

– Николай Петрович, – я посмотрел ему в глаза, – это решать вам. Мы ведь ничего особенного у вас не просим. Просто не выступайте против нас на ученом совете, и всё.

– А если я все-таки не уступлю? – он откинулся в кресле, скрестил на груди руки и торжествующе на меня посмотрел.

Он заговорил в своей привычной ласковой, слегка насмешливой манере («А если я не уступлю?») и даже не собирался оправдываться. Убийца-дракон сидел напротив меня и смеялся мне в лицо. Нужно было идти напролом.

– Ну, Зуев, например, может передать эти бумаги в какую-нибудь прогрессивную газету или на интернет-портал.

– Не смеши меня! – он скривился и махнул рукой. – Кто сейчас будет в этом копаться?

– Смотря как всё представить, Николай Петрович, – я деловито поправил очки. – Вот, дескать, дорогие читатели, забытое имя, Володя Шишмарёв. Талантливый юноша, поэт, ставший жертвой происков советского профессора. Сейчас, Николай Петрович, очень любят вспоминать забытые имена. И любят вспоминать о палачах и жертвах. А тут – прямо интрига, хоть роман пиши. Заслуженный ученый, профессор отдает своему клеврету приказ завалить на экзамене юное дарование, чтобы на его факультет поступила глупая, бездарная дочь декана. Профессор в награду получает очередную должность и кафедру, а мальчик с горя выбрасывается из окна. Представляете, Николай Петрович, как вас станут…

– Послушай, мальчик! – он снова выпрямился и опустил руки на колени. – Я жил честно, понятно тебе? Я работал. Я всем вам помогал, как мог. Никто меня ни в чем не может упрекнуть…

– Николай Петрович, – я иронически посмотрел на него поверх очков. – Протестанты, если вы помните, не считают добрые дела достаточным основанием для спасения. И потом люди хотят детективов, разоблачений. Им нет дела до того, как человек выглядит в глазах Господа.

– Знаешь что… – его губы дернулись. – Я всё тебе сказал. Я свой выбор сделал. И не собираюсь поддаваться на ваш шантаж, понятно? И мне кажется, сейчас тебе лучше уйти.

Я пожал плечами, встал и поднял с пола рюкзак.

– Может, мы и шантажисты, но пока еще обходились без жертв.

– Это пока… Уходи, слышишь?!

Теперь я стоял с рюкзаком на плече и смотрел на него сверху вниз. Нужна была финальная речь. И обязательно с философским оттенком.

– Кстати, если говорить о выборе… то сейчас у вас его попросту нет. Выбор был тогда, и вы его сделали. Вернее, не сделали, потому что пошли на поводу у обстоятельств. И если ты однажды не сделал выбор, то второго шанса не бывает.

Я был в ударе. Я чувствовал себя героем, карающим ложную добродетель. Я понимал, что меня призвало прошлое, дабы свершилась высшая справедливость. Я нависал над ним, как всадник над извивающимся змеем. Я, я, я…

И он сдался.

Как-то за секунду обмяк, обвис, постарел. Наша битва закончилась. Нужно было уходить с победным кличем, и я издевательски пожелал Николаю Петровичу хорошего дня. Он не ответил.

Я вышел из аудитории и бодрой походкой радостно двинулся по коридору. Одолевала легкая усталость, но на душе было светло и спокойно. Возле парадной лестницы я достал телефон, позвонил Свете и сказал, что скоро приеду.

– Бутылку вина прихвати, – попросила она. – Лучше всего – красного.

«Чичиков ехал в коляске, откинув голову на зад».

– У вас тут «назад» написано раздельно, – я обвожу слова красным цветом. – Смотрите: «Чичиков ехал в коляске, откинув голову на зад». Он что у вас, акробатом в цирке работал?

Ваня Троицкий, сидящий напротив меня, смеется ненатуральным, отрепетированным смехом и дергает головой. В бежевом свитере, в бежевых джинсах и с пустым, таким же бежевым взглядом, он сейчас похож на деревянную куклу, которую сверху дергают за ниточки. Тощее деревянное туловище, тощая деревянная шея, тощие деревянные мысли. Впрочем, этих тощих деревянных мыслей вполне хватает на то, чтобы бегать с доносами к Никите Виссарионовичу, так что мне надо быть начеку.

Но сейчас он всего лишь кукла, а я – кукловод, режиссер спектакля, и его деревянное тело – такой же реквизит, как эти мониторы, принтеры, настольные лампы и папки с документами.

– А в целом? – Ваня Троицкий ловит мой взгляд. – Как вам моя статья?

«Да никак. Всё грустно. Какая-то дурацкая отсебятина».

– В целом очень неплохо, – говорю я медленно, как бы размышляя вслух. – Очень даже неплохо. В ближайшем номере «Вестника» будем ее печатать.

На деревянном лице румяное оживление:

– Правда понравилась?

Киваю с важным видом – правда («Поощряй их нетерпение!»).

– А она не слишком скучная?

– Ну, если хотите, – говорю, – добавьте в нее какой-нибудь детективный сюжет. Тогда будет нескучно.

Ваня Троицкий снова смеется, деревянно, визгливо.

– Может, посоветуете что-нибудь?

«Поощряй их нетерпение», – сказал мне Зуев два часа назад. Хорошо, поощрим. Отрицательно качаю головой.

– Статья ваша, – говорю, – очень честная, очень личная. Зачем же ее портить? Напечатаем как есть.

Ваня Троицкий наконец уходит, а я открываю на компьютере пасьянс «Паук». «Посоветуйте что-нибудь». Нет уж, мои дорогие. Теперь всё сами. Больше никаких учителей и никаких советов. Страну Советов проиграли, похоронили за плинтусом, и другой такой, где так вольно, уже не будет. Всё запуталось, перемешалось, как в компьютерном пасьянсе. От Москвы до окраин повсюду разбросаны новые хозяева разных мастей: тузы, короли, дамы, валеты. Их собирают вместе, перетасовывают, складывают в новые колоды по старшинству. Сверху кладут королей, снизу – двойки. И так из года в год.

Кликаю курсором и аккуратно кладу валета на даму. В пасьянс «Паук» можно играть до бесконечности, и мы будем сидеть перед экраном всю оставшуюся жизнь, терзая покрасневшие глаза и ожидая стука в дверь. Нашу утопию уничтожили, утопили в нетерпеливых желаниях и ловких расчетах. Или там, в ней, было что-то другое, нехорошее?

Кладу туза на двойку и собираю последнюю колоду. Карты на экране тут же бросаются врассыпную, улепетывая друг от друга.

Надо же… Обращаются на «вы». Я закрываю пасьянс и выключаю компьютер. На потухшем экране проступает мое отражение. Что же там, в нашей утопии, было другое? Обухов построил карточный дом, но карты в его бескозырной, бескорыстной игре оказались краплеными. Он забыл, что добро всегда делается из зла (из чего же еще?) и оттого оно имеет срок годности. И теперь у дома, который выстроил Обухов, срок годности истек. Ничего страшного! Мы выстроим новый, без жертвоприношений, без кирпичей, без грязи, без идолов и портретов. Из чистого пластика. И всё же мы развиваемся слишком уж быстро. Мы отбрасываем одного идола за другим и в результате очень скоро останемся ни с чем.

Всё… Рабочий день завершен. Я встаю из-за стола. Со служебками, приказами, поручениями на сегодня покончено. Они мирно уснули в мусорной корзине. Спокойной ночи, друзья…

Я уже надел пуховик, запер дверь на ключ и теперь иду по коридору мимо старых пронумерованных дверей, ветхих, еще советских, еле держащихся на петлях: 28, 27, 26, 25. Числа уменьшаются, постепенно стремясь к единице. Под ногами жалобно скрипят половицы. Кругом – тишина. Коридор выглядит необитаемым. Ни студентов, ни профессоров, ни лаборантов. Ни единой души. Я здесь совершенно один.

Коридор, сделав поворот, выходит к парадной лестнице. Она едва освещена. Я начинаю осторожно спускаться, поглядывая за могучие мраморные перила в темный провал. Если не рассчитать шаг, можно поскользнуться и разбиться насмерть, как Володя.

И тут меня внезапно осеняет. Володя погиб не потому, что держал перед глазами мраморных античных идолов, отца, кого-то там еще, и не потому, что мир нагло ухмыльнулся ему в лицо. Плевать он хотел на идолов, на отца, на подонка Шейнина, на Обухова, если бы даже тот перед ним объявился. Володя доверял только своему мутному отражению в зеркале, пауку, который всегда в нем сидел, сочинял за него стихи и любовался античными развалинами. Володя всегда был один, он побеждал в одиночку, и это его вдохновляло. И когда он остался в пустоте и мраке, но теперь уже с порванным знаменем, именно тогда страшная мысль о смерти вошла в него, как жало.

Последний пролет мраморной лестницы. Тут уже немного светлее, и внизу сверкает большой люстрой вестибюль. Навстречу поднимается одинокий студент. На его плече белеет сумка. Теперь таких Володь будет много. Зуев постарается…

Иду через вестибюль, мимо большого зеркала, мимо стендов с рекламной продукцией института, мимо вахты. Неужели нельзя всё это остановить, повернуть время, найти какую-нибудь лазейку? Наверное, нет. Мы сели в чужую электричку, понеслись вперед, домой возврата нет и теперь уже не будет. Бог ревнив. И вдобавок глух.

Открываю дверь и выхожу на набережную, в сумерки. Возмущайся, кричи, топай ногами – там на небе тебя все равно никто не услышит. Дверь за моей спиной со стуком закрывается. Я застегиваю пуховик, достаю сигареты, зажигалку и закуриваю. Оглядываюсь. Всё как обычно, как это случается изо дня в день. Низкое небо, затянутое тучами, крикливые птицы, мечущиеся над крышами дворцов, серый истоптанный тротуар, толкотня автомобилей на набережной. Володя погиб, а город трудится, суетится, шумит, крутит без перерыва педали, куда-то катит, безучастный, равнодушный к страстям и горестям.

Мой детективный роман подошел к концу, и теперь, в финале, нужно тихо встать у воды и напоследок хорошенько задуматься. Набегает ветер. Я выбрасываю сигарету в урну, перехожу дорогу и встаю у гранитного парапета. Нева, говорю я себе, подражает городу и тоже трудится изо всех сил, катит свои свинцовые волны вдаль к законопаченному дамбой заливу. Дрейфуют баржи, плывут маслянистые пятна, окурки, банки, весь театральный реквизит нашей жизни и вместе с ним…

– Эй! – сзади меня тянут за рукав. Оборачиваюсь. Передо мной – полноватый мужчина лет сорока в синем пуховике и темной вязаной шапке. В руке у него спиннинг, и леска уходит далеко в воду. Интересно, почему я его раньше не заметил? – Ты чего, братан, такой грустный?

– Вам не все равно? – говорю.

– На-ка, вот, братан, полови… – он добродушно протягивает мне спиннинг. Я послушно берусь за ручку, чувствую на ней чужое человеческое тепло, и внезапно серый мир вокруг расцветает всеми красками и звуками. Паутинная муть разрывается золотым шпилем собора, белым светом фонарей, огнями, кипящими за рекой. Шелестят волны, плачут чайки, поют моторы, и я понимаю, что нужно длить это мгновение, потому что подобного счастья уже никогда больше не повторится.

«Уныло и пустынно море» (нем.). Цитата из оперы Рихарда Вагнера «Тристан и Изольда».

«Ты встречаешь Сциллу, желая избежать Харибды» (лат.).