Серия «Neoclassic проза»

Pearl S. Buck

THIS PROUD HEART

Перевод с английского Н. Холмогоровой

Печатается с разрешения InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency.

© The Pearl S. Buck Family Trust, 1938, renewed 1965

© Перевод. Н. Холмогорова, 2025

Школа перевода Баканова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

«Сьюзан Гейлорд выходит замуж!» Эти слова она слышала так ясно, будто их твердило все вокруг. Об этом шелестели деревья Бродяжьего леса, об этом чирикала птичка в ветвях вяза неподалеку от места, где стояли они с Марком, об этом пронзительно стрекотал ранний весенний сверчок.

Об этом с трепетом спрашивал ее Марк своим ровным глубоким голосом:

– Сьюзан, скажи, ты… ты выйдешь за меня замуж?

Она прекрасно знала: именно в этот день, в этот час Марк сделает ей предложение. В этом мужчине для нее сюрпризов не было. С первого дня в пятом классе, когда он, крупный застенчивый мальчик с соседней фермы, неловко вошел в классную комнату, они всегда были друг у друга на виду. Каждый день вместе в школе: Сьюзан – всегда энергичная и веселая, Марк – большой и неловкий, пристраивается где-нибудь с краю и смотрит на нее. С самого первого дня он не сводил с нее глаз.

– Я хочу выйти замуж, – ответила она, откинув голову, – и хочу стать твоей женой.

Марк вздрогнул. Она ощутила, как дрожат его широкие ладони у нее на плечах.

Вот и все. Она выходит замуж. Из всего на свете, о чем мечтала Сьюзан, эта ее мечта исполнится первой.

Марк привлек ее к себе. Сьюзан ощутила непривычное давление его жесткого, угловатого тела. Она не была ни маленькой, ни худенькой, как большинство девушек, – но сейчас, рядом с ним, словно уменьшилась в размерах; и, пока он обнимал ее, пока целовал глубоко и страстно, она спокойно, бестрепетно наслаждалась этими новыми ощущениями.

– Всегда мечтал это сделать, – сказал он, оторвавшись от нее. – С самого первого дня!

– Ты даже в играх с поцелуями никогда меня не выбирал! – со смехом заметила Сьюзан.

– Терпеть не могу игры с поцелуями, – коротко ответил он. – Если уж целоваться, так по-настоящему. – И на мгновение замер, по-прежнему прижимая ее к себе.

– Понимаю, – прошептала она.

Долго они стояли в молчании. Сьюзан прильнула к Марку, чувствуя, как растворяется и уходит ее вечное беспокойство.

Ей всегда трудно было понять, чего она хочет. Много лет назад профессор Кинкейд, преподаватель английского, сказал: «Сьюзан, если захочешь, ты сможешь стать писательницей». Но потом, съездив с отцом в театр в Нью-Йорке, она захотела стать актрисой. Уже много лет чувствовала себя так, словно играет на сцене, изображает из себя другого. И может стать кем угодно – стоит только захотеть.

Но еще ее руки… Да, она хочет что-то делать руками. Сьюзан нравилось ощущать пальцами материал, с которым можно работать, – более плотный, чем музыка, которой учил ее отец. И она не знала покоя, не понимая, чем занять руки. Хотела всего сразу. Ей нравилось все. Тогда-то она и решила выйти замуж и нарожать много-много детей.

На миг уйдя в себя, Сьюзан вспоминала свои ощущения, когда на прошлой неделе лепила голову Мэри, младшей сестры. Руки двигались легко и умело. Радостная, она позвала сестру:

– Мэри, пойди сюда! Взгляни, как ты у меня вышла!

Мэри подошла, вгляделась. Сьюзан ждала, что сейчас она воскликнет с удивлением: «Сьюзан, какое чудо! Точь-в-точь я!» Но Мэри протянула руки и смяла влажную глину в бесформенный ком.

– Какая гадость! – воскликнула она. – Ты меня сделала уродиной! Ты меня ненавидишь! – И выбежала в слезах.

Сьюзан, пораженная настолько, что ничего не смогла ответить, молча подобрала глину и скатала в аккуратный шар. Она знала, что Мэри у нее получилась, – чувствовала по ощущению в пальцах и ладонях. Это и есть Мэри, нравится ей это или нет. И сейчас, при одном воспоминании, ладони у нее горели, а пальцы сами сжимались и разжимались.

– Марк! – заговорила Сьюзан, вспомнив о нем и снова взглянув на него. – Когда мы поженимся, ты не будешь возражать, если я серьезно займусь скульптурой? Разумеется, так, чтобы это не мешало нашей жизни.

– Я хочу, чтобы ты всегда делала все, что хочешь, – ответил Марк.

В ясных голубых глазах его отразилась робость.

– Знаю, Сью, – сказал он, – ты для меня слишком хороша. Семья у меня… ну, из простых. Сам я тоже несложный. А ты самая одаренная девушка в городе!

– Ну что за глупости! – безмятежно откликнулась она. – Кто я такая – просто дочка бедного учителя!

Вдруг ее охватило нетерпеливое желание начать все и сразу. Сьюзан быстро поцеловала Марка и, рассмеявшись, схватила за руку.

– Побежали! – воскликнула она.

Они бежали домой через лес, и Сьюзан, словно летя над землей, думала в такт своим легким шагам: «Я выхожу замуж! Я выхожу замуж!»

– Лучше бы ты, Сьюзан, – сказала миссис Гейлорд, – не выходила замуж так рано. Это ведь значит связать себя по рукам и ногам.

– Но я хочу замуж, – ответила Сьюзан.

Мать промолчала.

Они работали в швейной комнате, сметывали и подрубали свадебное платье. Сидели здесь вдвоем с самого завтрака, и все это время Сьюзан видела, что мать хочет что-то сказать. Скорее всего, намеками и обиняками: говорить о замужестве напрямик матери было неловко.

Однажды, несколько лет назад, когда Марк впервые пригласил Сьюзан на свидание, мать тоже попыталась с ней поговорить.

Тогда Сьюзан вернулась домой в двенадцатом часу, раскрасневшаяся от какого-то неведомого прежде волнения, – и обнаружила, что мама ждет в ее комнате, завернувшись в свой коричневый халат, с заплетенными на ночь мелкими косичками, из которых наутро должны были выйти «волны».

– Сьюзан, – начала она с несчастным видом, – наверное, я должна серьезно с тобой поговорить.

– Что такое, мама? – спросила Сьюзан, глядя на нее прямо и открыто.

– Ну, ты у меня уже большая… – нерешительно заговорила мать.

Ей было неловко; Сьюзан это чувствовала – и у нее вдруг загорелись щеки и сердце гулко забухало в груди.

– Это насчет Марка? – напряженно спросила она.

– Это насчет всех молодых людей, – ответила мать.

– Мама, не беспокойся! – быстро ответила Сьюзан. – У нас с Марком все хорошо. И потом, если что, я могу за себя постоять.

– Что ж, – вздохнула мать, – раз ты и сама все понимаешь…

И смущенно, с жарким румянцем на щеках, расцеловала Сьюзан.

Когда мать выходила, пояс ее халата, волочившийся по полу, защемило дверью.

– О боже мой! – воскликнула она из коридора.

– Подожди, сейчас помогу! – крикнула Сьюзан и сама освободила мать из ловушки.

Теперь, нынешним утром, Сьюзан лукаво улыбнулась себе. Вчера они с Марком над этим шутили.

– Как только мама узнает, что теперь мы по-настоящему помолвлены, – говорила Сьюзан, – сразу скажет: «Я должна с тобой поговорить!»

– Обо мне? – серьезно поинтересовался Марк. – Представляю, как твой отец спрашивает, подняв брови: «Итак, молодой человек, почему вы решили жениться на моей дочери?» А я не знаю, что ответить. Совсем как на экзамене по поэзии, который я ему так и не сдал!

– Маму твои экзамены не интересуют, – со смехом ответила Сьюзан. – Нет, она просто захочет поговорить со мной о жизни.

– Просветить, откуда берутся дети? – уточнил он.

Она кивнула, и оба снова расхохотались…

– Может быть, сделать несколько складок у выреза сзади? – спросила мать.

– Я их уже наметала, – ответила Сьюзан.

Запустив швейную машинку, она прострочила шлейф, а затем примерила юбку.

– С чувством стиля у тебя очень хорошо, – неохотно заметила мать. – И работаешь так быстро, что, казалось бы, должна ошибаться на каждом шагу, – но нет, не ошибаешься. Не понимаю, как тебе это удается!

– Я пальцами чувствую, верно выходит или нет, – ответила Сьюзан.

Она знала это необъяснимое чувство, когда то, что выходит из рук, в точности соответствует замыслу. Такое случалось в самых разных занятиях, чаще всего во время лепки. Но «верным» бывал и простроченный шов, и испеченный пирог, и букет в вазе. Сьюзан заранее знала, каким все должно быть, как должно выглядеть: в голове у нее уже была картинка – и пальцы, послушные и умелые рабы, воплощали ее видение в жизнь.

– Уж собственное-то свадебное платье я сумею сшить как следует! – с улыбкой добавила она.

Платье можно было купить или заказать. «Купи себе все, что захочешь, Сьюзан, – сказал отец и выдал ей сотню долларов. – Это цена по меньшей мере двадцати стихотворений. Господи, как дешева нынче поэзия! Я рад, что твой молодой человек бросил стихи и занялся недвижимостью».

Отец преподавал литературу в колледже их городка; тут же, в кампусе при колледже, они и жили. Настоящим своим делом считал поэзию, хоть так никого и не смог в этом убедить. Однако деньги, вырученные за стихи, отец не желал тратить на то, что называл «хлебом с маслом».

Сьюзан с благодарностью приняла сто долларов и обошла все магазины, внимательно разглядывая свадебные платья. Чем дольше смотрела, тем лучше понимала, каким должно быть ее собственное, – не похожее ни на одно из них. Платье придется сшить самой. Так что Сьюзан купила несколько ярдов тяжелого атласа, почти белого, но не совсем – оттенка слоновой кости. Ей нужна была белизна, только не холодная, снежная, а теплая. Десять долларов заплатила за очень тонкие кружева и еще десять – за облако тюля.

– Выкройка вам не нужна? – спросила продавщица.

– Нет, спасибо, – ответила она.

Начав кроить, она, можно сказать, забыла, что шьет себе свадебное платье. Даже о Марке забыла – полностью погрузилась в свое дело. Так бывало всегда, когда Сьюзан что-то делала своими руками: ее увлекал процесс, и душу наполняла гармония.

Сейчас она приложила материал к своему сильному молодому телу.

– Должна признать, выглядит изумительно! – сказала мать и вздохнула.

– Устала? – быстро спросила Сьюзан, услышав вздох.

– Нет, – ответила мать и поджала губы. Под низким потолком швейной комнаты становилось жарко; мать сдвинула на лоб очки и утерла круглое увядшее лицо белым передником.

В молчаливой работе, в гармонии внутри себя Сьюзан ощутила какой-то диссонанс. Словно в оконное стекло с жужжанием билась оса. Сьюзан подняла голову. Ее сестра Мэри медленно, старательно играла «Утешение» Мендельсона – и там, где у Мендельсона мелодия шла к кульминации, каждый раз ее сглаживала. Сьюзан поколебалась, прислушалась опять. Новый повтор – снова кульминация прозвучала плоско и безжизненно, и эта ошибка откликнулась у нее в ушах настоящей болью. Сьюзан положила атлас и быстрым шагом пошла к двери.

– Что ты… – начала мать, но Сьюзан ничего не стала объяснять. Надо остановить Мэри, пока она снова не добралась до кульминации! Полная почти физического ужаса, Сьюзан торопливо открыла дверь в гостиную.

– Мэри! – мягко начала она. Со своей сестрой, на пять лет моложе, Сьюзан всегда держалась мягко.

Мэри за роялем молча, вопросительно повернула к сестре смуглое личико. Аккуратные тонкие руки застыли на клавишах.

– Милая, ты… можно я тебе покажу? – Сьюзан мягко подвинула Мэри, села на скамью с ней рядом и негромко проиграла мелодию от начала до конца. – Вот так, а потом так, слышишь? Как будто говорит: «Не грусти, не надо больше печалиться – вспомни, о, вспомни ту радость, что была у нас!» – это же мажор, а не минор. Вот так! – Повторила опять, с облегчением от того, что своими руками стирает боль от фальшивой ноты. И еще раз – уже громко и торжествующе, забыв о Мэри, полностью захваченная собственной игрой.

– Я никогда так не смогу, – донесся до нее голос Мэри. Еле слышный, почти испуганный.

– Разумеется, сможешь! – весело ответила Сьюзан и встала со скамьи. – Попробуешь еще раз? Я тебе покажу…

Но тут же ощутила ее настроение. В конце концов, самой Сьюзан уже двадцать, а Мэри всего пятнадцать.

– Нет-нет, конечно, тебе лучше поработать самой. Все получится, вот увидишь! Ты играешь лучше и лучше с каждым днем! – заговорила она, спеша успокоить и приободрить сестру. Сьюзан хотелось, чтобы все вокруг были счастливы.

– Пожалуй, на сегодня хватит с меня рояля, – сказала Мэри и, крепко сжав маленький алый рот, закрыла ноты.

– Хорошо, милая, – с улыбкой ответила Сьюзан. – А я побегу шить дальше. Не хочешь посмотреть на мое платье?

– Потом, – ответила Мэри.

Она не смотрела на Сьюзан – и не улыбнулась в ответ. Обеими руками откинула за спину прямые черные волосы и медленно пошла прочь.

Сьюзан вернулась в швейную и снова взялась за атлас.

– Что там такое? – спросила мать.

– Мэри неверно играла, – объяснила Сьюзан.

Мать промолчала. Жаркий воздух под низкой крышей, казалось, волной струился вверх.

– Понимаю, ты не хотела ничего дурного, – сказала наконец мать, – но Мэри сейчас очень чувствительна – такой уж у нее возраст. На твоем месте я бы не стала ее ни в чем поправлять.

– Да нет, я не поправляла! – торопливо возразила Сьюзан. – Терпеть не могу делать замечания. Просто она так фальшивила, что слушать было невозможно! У меня от такого мурашки по коже. Ладони потеют, и пересыхает во рту. Глупо, но так и есть.

– Значит, уйди куда-нибудь, чтобы ее не слышать, – ответила мать. И, немного помолчав, добавила: – Ты, Сьюзан, иногда слишком уж бесцеремонна. Тебе стоит следить за собой.

Сьюзан промолчала, чувствуя в голосе матери упрек. Она нередко ощущала, как что-то встает между нею и другими – какой-то тусклый, неопределимый туман, которого Сьюзан не желала замечать. И знала: если не отвечать, не пускаться в объяснения, если позволить жизни бежать своим чередом – туман уйдет. Туда и дорога. Ей нужно счастье – и вокруг, и в ней самой; она не смогла бы дышать туманом.

– Может быть, мне пойти приготовить соус? – спросила она.

– Хорошо, если хочешь, – ответила мать. И добавила: – Не понимаю, как тебе все удается, но ты и соус для жаркого делаешь лучше меня.

Сьюзан наклонилась поцеловать мать.

– Что за глупости! – весело сказала она.

Но мать не улыбнулась в ответ. Сьюзан часто жалела, что мама как будто совсем не умеет улыбаться. К чему эта хмурая мина, когда все хорошо? Слишком легко сгущался туман между матерью и ею. «Но когда выйду замуж, – думала Сьюзан, спустившись на кухню и завязывая передник, – между нами с Марком никаких туманов не будет!» Она любила родной дом – но еще больше, уже сейчас, любила будущий дом, который обустроит для Марка. Своими руками. Только свой.

«Как же я хочу замуж!» – с жаром мысленно повторила она.

Она полулежала в объятиях Марка, омытая лунным светом, в тени старого дуба у порога. Здесь они расстелили коврик и вместе смотрели, как в конце улицы всходит луна.

В доме светились все окна. Мать была на кухне, отец в общей комнате проверял студенческие работы. Даже отсюда было слышно, как он восклицает снова и снова: «О боже! О боже мой!» Сьюзан представляла, как он откидывается на спинку кресла, зажмуривается, застывает так на несколько секунд – и вновь возвращается к работе, мучимый неутолимым стремлением к совершенству. Мэри в гостиной снова сидела за роялем. Сьюзан села и с волнением прислушалась.

– О, слава богу! – со смехом воскликнула она.

– Аминь, но ты о чем? – откликнулся Марк.

– На этот раз Мэри сыграла верно, – объяснила Сьюзан.

Марк все равно не понял, но и бог с ним. Мэри играла медленно, старательно, неловкими пальцами, но теперь как надо – и Сьюзан снова откинулась на траву, наслаждаясь облегчением, не имевшим ничего общего с Марком. Какое же счастье, когда все верно! Когда видишь предмет – какой бы то ни было, – воспроизводишь его точными, простыми, уверенными штрихами и за внешним подобием открывается бесконечная глубина, озаряющая весь мир.

Марк не ответил. Молча смотрел на нее, и ясно было, что не понимал, о чем речь. А Сьюзан не могла ему объяснить: этот инстинкт, который она не умела облечь в слова, не имел ничего общего с Марком – так что пришлось поскорее заговорить о чем-нибудь другом.

– Платье у меня уже наполовину готово! – прошептала она.

– Чудо мое! – ответил он. – Ты необыкновенная! Не знаю ни одной другой девушки в городе, которая бы решилась сама сшить себе свадебное платье!

– Просто люблю что-то делать руками, – объяснила она.

– Но у тебя все так хорошо получается! – ответил он, и в голосе его Сьюзан послышалась тревога. – И играешь на рояле, и поешь, и шьешь, и готовишь, и лепишь… – Помолчав, он добавил смиренно: – Ты и вправду слишком хороша для меня.

Это его смирение Сьюзан терпеть не могла. В нем было даже что-то отталкивающее. Как выходить за человека, который рядом с тобой чувствует себя ничтожеством? Пришлось снова перевести разговор на другую тему, чтобы отвлечь внимание от себя.

– Я хочу вылепить твою голову, Марк, – сказала она. – У тебя очень красивая голова. Дай-ка взглянуть!

Сьюзан села и повернула его голову к свету. Осторожно, чутко пробежалась пальцами по ее очертаниям. Она уже знала, как начнет: твердым, сильным давлением на глину вылепит этот глубокий, пластический изгиб в основании затылка, большими пальцами продавит широкие пустоты глазниц. Внутри росло знакомое томление. Лунный свет, дуб – все ускользало и растворялось. Даже сам Марк как-то померк. Осталась лишь грубая глина под пальцами. Она с тоской думала о маленьком алькове в своей спальне, где, укрытый влажной тканью, ждет ее ком сырой глины. Сьюзан даже начала приподниматься, но, опомнившись, осталась на месте. Что за глупость: бежать от возлюбленного в лунную ночь, потому что не терпится вылепить из глины его голову! Разве не лучше – бесконечно лучше – настоящая теплая голова, склоненная ей на грудь? Стократ важнее сейчас впитать в себя эту живую реальность, чтобы потом, наедине с глиной, ничего не упустить.

Один за другим гасли огни в доме. Умолк рояль, и кухня погрузилась во тьму. Отец с матерью вышли на крыльцо.

– Эй, смертные, пропитанные росой! – позвал отец, вглядываясь в темноту под дубом. Лунный свет придал его серебристым волосам мягкое сияние, подчеркнул красоту лица; а вечное недовольство в глазах и в складке губ сейчас, в лунных лучах, было незаметно.

– Добрый вечер, добрый вечер! – негромко откликнулась Сьюзан.

– Добрый вечер, сэр! – эхом отозвался Марк.

– Меня загоняют в кровать, – пожаловался отец. – Везет вам, молодежи: можете гулять хоть всю ночь!

Все рассмеялись. Отец еще помедлил на крыльце.

– Что ж, все равно больше заняться нечем, – пробормотал он наконец и зевнул.

– Можешь найти себе другой дуб, – предложила Сьюзан.

– Сьюзан, там не слишком сыро? – поинтересовалась мать. – Может, вам посидеть в доме?

– Все, все, Дженни, пошли спать! – И отец увел ее прочь.

Весь дом погрузился во тьму и тишину. Сьюзан положила голову Марку на плечо. Оба молчали.

– О чем думаешь? – спросил он наконец.

– Обо всем, – ответила она. – Даже не думаю – вижу и чувствую.

– И что видишь?

Она попробовала на миг остановить течение мыслей, чтобы описать Марку, что видит. Там была сотня картин: домик, в котором они поселятся, голубые занавески на окнах, накрытый стол с прекрасным обедом, приготовленным ее руками, чудные дети, у которых губы как у Марка, а глаза как у нее; голова Марка в глине, уже готовая – точь-в-точь такая, как он; вечеринка, полный дом гостей, шумное и непринужденное веселье; и над всем этим – за всем этим – словно легкие кучевые облака, озаренные солнцем, плывут долгие-долгие счастливые годы.

– Я хочу, – заговорила она, – стать лучшей на свете женой и лучшей матерью. Хочу сотворить в камне и в бронзе много прекрасных вещей, которые будут жить вечно. Хочу увидеть мир, узнать людей… да нет ничего такого, чего я не хочу!

Несколько секунд Марк молчал.

– Не будь это ты, – сказал он наконец, – я сказал бы, что это бред. Но ты не такая, как все. – И, немного подумав, добавил: – Мне бы хоть половину твоей уверенности! А ты… ты всегда будешь делать то, что хочешь.

Легкая облачная тень заволокла луну.

– Мне нужен только ты! – быстро прошептала Сьюзан. Во тьме нашла рукой его голову, медленно провела по волосам, обвела пальцами ухо, горло, подбородок… и снова забыла обо всем – кроме того, что завтра встанет на рассвете и начнет работу над головой Марка…

– Милая! – прошептал он и, повернув голову, коснулся губами ее руки.

– Милый! – ответила она и провела по его губам кончиками пальцев, чувствительных, словно пальцы слепого. Запомнить этот изгиб, сохранить его для завтрашней работы… При мысли об этом она снова беспокойно приподнялась.

– Что такое? – удивленно спросил Марк.

Не раздумывая, Сьюзан поднялась на ноги – но тут же опомнилась.

– Не знаю… ничего! – солгала она, вновь опускаясь с ним рядом.

– Какая же ты забавная! – сказал он. – Только собрался как следует тебя приласкать, а ты уже куда-то убегаешь!

Теперь Сьюзан вспомнила: Марк что-то говорил. Ей стало стыдно, даже страшновато.

– О, я люблю тебя, люблю! – прошептала она так, будто сама себя старалась в этом убедить.

Но Марк смутился. В его объятиях ощущалось сомнение.

– Иногда кажется, что я совсем тебя не знаю, – заметил он.

– Нет-нет, Марк! – запротестовала она. Неужто между ними тоже встанет туман и омрачит эту дивную ночь? – Люби меня всегда! – взмолилась она, притягивая к себе его голову, пока губы их не соприкоснулись.

– Конечно, всегда буду тебя любить, – твердо пообещал он.

– Люби меня, люби меня! – повторяла она. – Я твоя, только твоя! – И крепче прижалась к нему. Вот что главное, вот что для нее превыше всего: принадлежать Марку. Ничто иное не должно стать выше этого. – Давай поженимся скорее! – прошептала она. – Не в июне, а в следующем месяце.

Марк сжал ее в объятиях, сбитый с толку переменами ее настроения, но и охваченный желанием.

– Почему бы и нет? – сказал он. – Завтра же попрошу о прибавке к жалованью!

И снова они прильнули друг к другу в одинокой ночи, на теплой земле, под раскидистой кроной темного дуба. На этот раз первым поднялся Марк.

– Пора по домам, – пробормотал он. – Уже поздно.

– Да, пора… – неуверенно ответила она. Но все лежала и смотрела на него.

– Сьюзан, вставай! – прошептал Марк.

Сьюзан поднялась, откинула волосы за спину. Нужно было убедиться, что она способна забыть обо всем, кроме Марка, – и теперь она убедилась.

Вместе Марк и Сьюзан дошли до калитки. Полная луна сияла так ярко, что целоваться на прощание пришлось быстро – чтобы их не увидели из чужих окон или с соседнего крыльца. Марк вышел за калитку и улыбнулся.

– До завтра! – сказал он.

– До завтра! – ответила она.

И долго смотрела ему вслед, ощущая что-то вроде торжества победительницы. Да, именно Марк нужен ей больше всего на свете!

Но не успел он еще скрыться за поворотом, как Сьюзан кольнуло иное желание.

Она подождала еще мгновение, пока Марк обернулся на повороте, помахал ей и скрылся. А затем стрелой влетела в дом, взбежала по лестнице к себе в комнату. Время было уже очень позднее, почти полночь. Тихо прикрыв за собой дверь, Сьюзан сразу направилась к мягкой глине в алькове. Включила переносную лампу, накинула рабочий халат. Она трепетала от счастья. Наконец-то, наконец-то! Отделила ком глины, затем еще немного. Да, этого хватит. Начала лепить именно так, как представляла в уме, – поначалу начерно, широкими щедрыми движениями. Работала несколько часов, забыв о времени. Иногда начинала напевать вполголоса: «О, это сияние славы моей, это станет сиянием славы моей!»[1] – и сама не замечала, что поет. Сейчас, одна в целом доме – в целом мире, – она была абсолютно счастлива. Все получалось верно! Эта глиняная голова уже похожа на Марка! Сьюзен поставила заготовку на доску, которую использовала как подставку, и сделала шаг назад.

Общие очертания готовы; остальное может подождать до утра. Или нет – губы стоит доделать прямо сейчас, пока ее пальцы живо их помнят. Она касалась глины, полностью сосредоточившись на губах. Вот так… и так… да, хорошо! Какой же это восторг: сделать как надо! Сьюзан отступила назад, посветила себе лампой. Да, губы Марка: у него точно такой рот! Она вздохнула, переполненная счастьем. Сегодня Марк прервал их уединение, но наедине с собой она достигла иного, более полного блаженства. Теперь можно лечь. Ничто ее больше не тревожит. Сьюзан побрела в ванную, вымылась, засыпая на ходу, и десять минут спустя уже спала глубоким мирным сном без сновидений.

– Не понимаю, к чему так спешить со свадьбой! – раздраженно говорила мать за завтраком.

Эту тень раздражения на когда-то красивом, а теперь поблекшем лице матери Сьюзан видела часто, но, охваченная какими-то своими порывами, вечно о ней забывала. Вот и теперь вошла в столовую, пританцовывая, и громко объявила: «Мы с Марком поженимся в следующем месяце!» И на лицо матери тут же пал туман.

– Куда торопиться? Успеете еще наесться семейной жизни досыта! – продолжала мать.

– Ну что ты такое говоришь? – проворчал отец, вгрызаясь в свой грейпфрут.

– А ты, отец, со мной не согласен? – поинтересовалась мать.

– Согласен, конечно, – но, знаешь ли, сейчас это совершенно не наше дело, – отрезал он.

– Так мало тебе осталось девочкой побыть, – жалобно продолжала мать, – а потом – прощай, свобода!

– Мы с Марком считаем, что после свадьбы станем свободнее, чем сейчас, – ответила Сьюзан. – Я принесу яйца.

– Что ж, поступай как хочешь, – вздохнула мать. – Только не понимаю, когда мы все успеем?

– Я справлюсь, – ответила Сьюзан.

Мэри привычно молчала, лишь переводила с одной на другую большие серьезные черные глаза. Наедине с матерью она легко болтала о пустяках, но перед отцом и Сьюзан всегда помалкивала. Ей предстояло стать единственной подружкой невесты: Сьюзан казалось, что Мэри и польщена этим, и недовольна. Заметив ее взгляд, Сьюзан остановилась у кухонной двери.

– Мэбс, твое платье будет следующим! – весело сказала она. – Я его уже представляю: персиковый цвет, облако оборок и огромная шляпа!

Мэри натянуто улыбнулась, словно никак не могла вообразить свое смуглое личико между персиковыми оборками и огромной шляпой. В отчаянии от собственной некрасивости, сама она неизменно выбирала что-то самое простое и скучное. И теперь ответила: мол, в персиковых оборках она будет похожа на чернослив.

– Глупости! – воскликнула Сьюзан. – С твоими-то глазами?

Мэри промолчала, только шмыгнула носом.

– Где твой носовой платок? – поинтересовался отец, подняв взгляд от газеты.

Мэри вскочила. Вечно он к ней придирается! К тому же носового платка у нее не было. Сьюзан, ставя яйца на стол, достала из-за пазухи чистый платочек и протянула сестре.

– Сморкайся в платок, дорогая, – рассеянно сказала мать. Она смотрела в окно и вдруг воскликнула: – Смотрите-ка, Марк! Не случилось ли чего? Что-то он рано.

Сьюзан и сама его увидела, так что уже бежала к дверям.

– Я начала лепить твою голову! – крикнула она на бегу. – Хочешь посмотреть?

– Не могу, спешу, – ответил он. – Ну же, поцелуй меня! Сью, я много думал о нашей свадьбе. Что, если мне не повысят жалованье?

– Давай ни о чем не думать и просто делать что хотим! – отмахнулась она. – Вот что я тебе скажу: не проси прибавки. У меня есть идея. Миссис Фонтейн хочет украсить сад Купидоном, и я сказала, что смогу его сделать. Попрошу у нее за Купидона сто пятьдесят долларов.

– Сто пятьдесят? – воскликнул он. – Это же куча денег! Я столько в месяц не зарабатываю. Это больше, чем принесет мне прибавка с сегодняшнего дня до июня.

– Значит, мы поженимся! – успокоила она его.

Но Марк колебался, вглядываясь в ее сияющие карие глаза.

– Мне не нравится брать у тебя деньги, – сказал он наконец.

– Ну что за глупости! – с упреком воскликнула Сьюзан. – Ведь все остальное у нас общее, верно?

– Какое же ты чудо! – прошептал он. Сжал ее в объятиях, на миг оторвал от земли. – Ладно, мне пора бежать!

Лишь когда Марк ушел, Сьюзан вспомнила, что он забыл взглянуть на голову. Но и неважно. Тем лучше: Сьюзан еще над ней поработает. Вприпрыжку она вернулась в столовую.

– Все улажено! – сообщила она, накладывая себе полную тарелку яичницы.

– Поэзия в наши дни мало ценится, – скорбно сообщил отец. Он просматривал объявления о рабочих местах. – Людям нужно совсем другое… Вот, пожалуйста: «Мужская прислуга. Обязанности: работа на конюшне и в котельной, вождение автомобиля, помощь в уходе за садом». Недурное занятие для разочарованного поэта. «Требуется супружеская пара. Обязанности женщины: готовить, штопать, убирать в доме…» Дженни, что скажешь? – поинтересовался он, приподняв красивые густые черные брови.

Но жена не обратила на него внимания. Прежде она тревожилась, когда муж начинал с серьезным видом просматривать объявления, но давно поняла, что эта серьезность ничего не значит. Не больше, чем обычные его шуточки. Разницы между тем и этим она не видела, так что игнорировала и то и другое.

– Тебе не придется продавать стихи, чтобы мне помочь, – спокойно сказала Сьюзан. – Мы обо всем договорились. – Сразу после завтрака она пойдет к миссис Фонтейн и узнает, нужен ли ей еще Купидон.

Отец вскочил на ноги.

– Значит, свадьбе быть! – воскликнул он и, подхватив Сьюзан, закружил ее по комнате.

С минуту они кружились в каком-то диком танце под угрюмым взглядом Мэри, доедавшей свой бутерброд. Миссис Гейлорд наливала себе третью чашку кофе. Губы ее рассеянно шевелились. Кажется, она что-то беззвучно шептала. Сьюзан остановилась.

– Что ты сказала, мама? – спросила она.

– Да вот, вспомнила, что шелковые нитки у нас закончились, – ответила та. – Нужно две катушки белых.

– После завтрака схожу за ними, – пообещала Сьюзан.

– И мне пора, – подхватил отец. – На литературном семинаре меня ждут пятьдесят молодых поэтов. Господи Боже! Некоторые даже хуже Марка – хотя этого молодого человека я не забыл. Такое не забывается, знаешь ли. С каким удовольствием я срезал его на экзамене!

– Марк старался! – с негодованием возразила Сьюзан. – Он всегда делает все, что может.

– А толку-то? – ответил отец. Он начал хлопать себя по карманам. – Так, где мой красный карандаш? Как можно кого-то чему-то научить без красного карандаша?

Сьюзан встала и принялась обшаривать его карманы.

– Марк не виноват, что ему не даются стихи! – с жаром говорила она. – Зря ты, папа, так его обижаешь!.. Вот твой карандаш, в кармане рубашки.

– Слава богу! – с чувством ответил отец. – Вот теперь душа на месте! А к Марку, поверь, у меня никаких претензий. Может, и лучше, когда муж у тебя не поэт. Просто, видишь ли, «стараться», «делать все, что можешь» – к стихам это все не имеет никакого отношения. Стихи как родник. Или бьет в тебе, или нет. Ну пока, Сью. – И, поцеловав ее в щеку, вышел.

Едва ушел отец, как и Мэри встала из-за стола, потянулась за своей сумкой с учебниками и стояла молча, пока мать оглядывала ее с ног до головы и поправляла узкую черную ленту в волосах. Сьюзан, проходя мимо со стопкой тарелок, остановилась и поцеловала сестру в шею.

– Вечером тебе уже будет что примерить! – пообещала она.

– Хорошо, – ответила Мэри четко, звонко и без всякого выражения.

Над кухонной раковиной, стремительно споласкивая тарелки в горячей воде с пеной, Сьюзан с нежностью думала о младшей сестре. Быть может, они смогут стать подругами, когда Мэри подрастет. Пятнадцатилетние вечно робеют и стесняются. Она сошьет для Мэри чудесное платье, которое можно носить на вечеринки: водопад мелких оборок на плечах скроет тонкие костлявые руки, пышное кружево вокруг шеи смягчит цвет, слишком теплый для ее землистой кожи. А потом, когда Мэри подрастет, с энтузиазмом думала Сьюзан, надо будет подобрать ей симпатичный гардероб. Почему бы после свадьбы, когда появится время, не сшить сестре белую атласную накидку? Ах, сколько же всего можно сделать – и сколько времени у нее впереди: целая долгая жизнь! Никто у них в семье не умирал молодым, это и ей предвещает долголетие. Она все сможет, все успеет, все завершит, все сделает как надо. В душе царил мир. «О, это сияние славы моей, это станет сиянием славы моей!» – напевала Сьюзан вполголоса, вытирая руки.

На секунду она забежала наверх, чтобы взглянуть на голову Марка. Смахнула влажную ткань, встала перед незаконченной скульптурой – и ощутила, как руки сами тянутся к ней. Несколько минут сосредоточенно лепила; потом, вспомнив, что сейчас должна заниматься совсем другим, снова накрыла скульптуру, вымыла руки, надела жакет и шляпку, слетела вниз, просунула голову в гостиную, где мать вытирала пыль.

– Схожу за нитками, – объявила она.

– Боже правый! – воскликнула миссис Гейлорд. – Когда ты успела закончить с посудой?

– Думаете, у вас получится? – с сомнением спросила миссис Фонтейн. – Не хотелось бы испортить сад.

– Если вам не понравится, можете не принимать работу, – ответила Сьюзан, – но я знаю, что справлюсь.

– Сто пятьдесят долларов – серьезный гонорар для девушки, – заметила миссис Фонтейн, но тут же улыбнулась.

– Если вам кажется, что это слишком много… дело в том, что это будет не простой Купидон, – торопливо заговорила Сьюзан. – Я его вижу так: стоит на берегу пруда, припав на одно колено, и любуется своим отражением в воде. Крылышки у него трепещут, лук и колчан со стрелами соскальзывают с плеча. Стоит на старом пне, и на плече у него бабочка.

– Что ж, – сказала миссис Фонтейн, – если мне понравится, торговаться не стану.

Миссис Фонтейн была из той шумной, яркой толпы богачей, что покупали старые дома или фермы и тратили на них целые состояния, чтобы проводить на природе один-два летних месяца.

– Вперед, отважное дитя! – улыбнулась она. – Возможно, с моей стороны это безумие – ведь я одна из немногих, кто может заказывать скульптуры Дэвиду Барнсу. Но будет забавно, если вам удастся создать что-то по моему вкусу.

– Я уверена, что моя работа вам понравится, – твердо ответила Сьюзан. Старалась говорить спокойно и следила, чтобы не тряслись коленки, хотя внутри у нее все дрожало. – До свидания, миссис Фонтейн. – Она протянула руку. – Большое вам спасибо.

– До свидания, дитя мое, – откликнулась миссис Фонтейн. – Так, вы говорите, месяц?

– Месяц – самое большее, – ответила Сьюзан. – Но, как вы понимаете, дальше нужно будет отлить. Мне придется отослать скульптуру в литейную мастерскую.

– Купидон будет хорошо смотреться там, где цветут ирисы, – задумчиво сказала миссис Фонтейн.

– Значит, туда и поставим, – ответила Сьюзан.

Разумеется, у нее все получится! Разве Сьюзан не удается все, чего она ни пожелает?

Седовласый дворецкий закрыл за ней дверь, и она пустилась бежать по дороге, напевая себе под нос: «О, это сияние славы моей!»

Как же выглядит обнаженный маленький мальчик? Стоит зайти к Люсиль Палмер, взглянуть на Томми. Должно быть, сейчас мать его купает: значит, как раз можно рассмотреть крепкое мальчишеское тело, изгиб спины, колени…

И Сьюзан быстрым шагом направилась к бунгало, где жила Люсиль.

В старшей школе они учились в одном классе, но затем Сьюзан поступила в колледж, а Люсиль вышла замуж за еще одного одноклассника, Хэла Палмера, и на следующий год родила Томми. Хэл работал в обувном магазине Бейкера. Когда Сьюзан туда заходила, неизменно был с ней очень мил. «Одно удовольствие продавать тебе туфли! – всегда говорил он. – Размер самый обыкновенный, средний, и при этом очень элегантная нога. Почти у всех женщин с ногами что-то не так, не одно, так другое. – С восхищением приподнимал на ладони ее сильную изящную ступню и добавлял вполголоса: – Что за изгиб, что за линия!»

– Эй, Люсиль! – позвала Сьюзан, остановившись у порога. В открытую дверь она видела столовую и неубранные тарелки на столе.

– Эгей! – послышался в ответ голос Люсиль. – Мы в ванной!

Зайдя туда, Сьюзан обнаружила, что Люсиль, взъерошенная, с растрепанной копной светлых волос, борется с мокрым и скользким Томми.

– Не хочет выходить из ванны, – пожаловалась она. – Такой сильный стал, не удержишь!

Томми в угрюмом молчании вырвался у матери из рук и полез обратно в ванну. Сьюзан, расхохотавшись, подхватила его на руки и подняла над головой. Паря под потолком, словно херувимчик, он недовольно смотрел на нее и вдруг улыбнулся. Десятки образов, исходящих от Томми, хлынули в ее сознание: голова, глаза, облако золотистых кудрей, крепкое, теплое, округлое тельце, пухлые плечи и ладошки с растопыренными пальцами, словно пара морских звезд, раскинутые сильные ножки. Сьюзан опустила его на пол, поставила на ноги. Томми уже забыл про ванну и стоял смирно, как ягненок, не сводя с нее глаз, пока Сьюзан вытирала его и одевала.

– Томми, какой же ты красавчик! – со смехом восклицала она. – На твоем месте, Люсиль, я бы с утра до вечера только и делала, что с ним играла! Хочу таких как можно больше!

– Хорошо так говорить, когда видишь детей только изредка, – пожаловалась Люсиль. – Но вот родишь своего, Сьюзан, – быстро поймешь, что это то еще испытание. С ним не сладишь!

Она говорила – а Сьюзан слушала и улыбалась, глядя в большие голубые глаза Томми, и не верила раздраженному голосу Люсиль. Какие могут быть сложности с детьми? Разумеется, она справится!

– Теперь пора его кормить, – объявила Люсиль. – А дальше, дай-то бог, он уснет. Хотя вряд ли стоит надеяться.

– Я только на минутку забежала, – сказала Сьюзан. – Хотела на него посмотреть.

– Придешь вечером играть в бридж? – спросила Люсиль. – Сегодня собираемся у Трины.

Сьюзан энергично замотала головой.

– Я сейчас занята, – объяснила она. – Мы с Марком решили пожениться как можно скорее.

– Вот как? – воскликнула Люсиль. – И давно решили?

– Вчера вечером.

– Это все полнолуние! – с хитрой усмешкой заметила Люсиль. – Бог свидетель, мне ли не знать, на что способна луна? Хэл сделал мне предложение в лунную ночь, и я согласилась, хотя за два часа до того еще ни о чем таком не думала. Так оно и случается! Теперь вот и ты попалась.

– Я не попалась, – со смехом возразила Сьюзан. – Я хочу замуж.

– Это пройдет, – сообщила Люсиль, закручивая в узел волосы.

– У меня не пройдет, – ответила Сьюзан. Она уже шла к дверям. – Пока, Люсиль!

Однако, проходя через тесную столовую, Сьюзан остановилась и взглянула на стол. В ней снова проснулась тоска по красоте и порядку. Почему бы немного не помочь Люсиль? К тому же грязные тарелки на столе – такая гадость! Сьюзан быстро собрала посуду, на цыпочках отнесла ее на кухню, включила воду, вымыла тарелки и расставила по местам. Посуды так немного – глупо ее копить! Так же, на цыпочках, вернулась в столовую, протерла стол, поставила в центр вазочку с искусственными цветами. Искусственные цветы! Просто стыд и позор. Если уж на то пошло – совсем недалеко, в конце улицы, где начинается лес, растут настоящие! Сьюзан тихонько вышла на улицу и с улыбкой на лице, почти вприпрыжку, направилась к дому. Руки ее еще хранили тепло Томми. Вернувшись, она поднимется наверх и до обеда вчерне наметит фигуру Купидона, а после обеда займется шитьем.

Мать вытирала пыль в столовой.

– Уже вернулась? – окликнула она.

– Да, – ответила Сьюзан. – Вот нитки.

Наверху, рядом с головой Марка, она быстро вылепила фигурку пухлого коленопреклоненного мальчугана. Как весело будет работать над мелкими деталями: кудрями, ямочками на щеках, растопыренными, как звезды, ручками. И над лицом… Пожалуй, лицо у него тоже будет напоминать Марка. Как будто его маленький бронзовый сын, опустившись на одно колено, смотрится в пруд. Когда-нибудь и у нее в саду будет прудик, в который сможет смотреться ее маленький сын… «О, это будет славой моей, это станет сиянием славы моей!» – тихонько напевала Сьюзан за работой. И снова думала о том, что выходит замуж.

Потом была свадьба. Звучали гимны и песнопения; и она сказала «Да» твердым, лишь чуть дрогнувшим голосом – и Марк, бледный и серьезный, торжественно ответил: «Да». Рухнули стены, отделявшие их друг от друга. Сьюзан протянула руку, Марк надел ей на палец кольцо; сам воздух вокруг запел, под это пение они повернулись и рука об руку пошли к дверям – уже муж и жена.

– Я испугалась, что ты упадешь в обморок, – прошептала она, выйдя из церкви, за миг до того, как гости вокруг начали улыбаться, вздыхать и поворачиваться друг к другу. И почему люди на свадьбах считают нужным умерять радость вздохами?

– Голова закружилась, – признался Марк. – На миг показалось, словно я – уже не я.

Оба так привыкли, что между ними стена, что теперь, когда все стены рухнули, растаяли утренним туманом, обнажив их друг перед другом, поспешно возвели новую стену робости. И, словно во сне, смотрели, как рушатся их укрепления под напором слов, восклицаний, взрывов смеха, болтовни и добрых пожеланий.

– Надеюсь, вы будете счастливы! – снова и снова повторяли гости; голоса звучали весело, но в глазах читалось сомнение.

– Я уверена, мы будем очень счастливы, – отвечала Сьюзан.

Станут счастливы, как только останутся одни! Сейчас рука ее лежала на сгибе локтя Марка; но, казалось, это не ее рука, не его локоть и сами они – две разряженные куклы, что стоят и смотрят, как суетится вокруг толпа. Пока все это не по-настоящему – и станет реальностью, только когда они останутся вдвоем…

– Идите разрежьте торт! – прошипела за плечом мать.

Сьюзан сжала локоть Марка.

– Надо разрезать свадебный торт, – тихо сказала она и, повернувшись, пошла в столовую, а он за ней.

Торт, огромный, круглый и белоснежный, высился на столе посреди комнаты. Сьюзан сама его испекла; мать лишь суетилась вокруг, смазывала маслом противни и проверяла температуру в духовке.

– Может, хоть торт не стоит печь самой? – говорила она.

– Но мне это в радость, – отвечала Сьюзан.

И теперь она вонзила в коричневую верхушку торта серебряный нож. В тесную столовую набилась целая толпа. «Ох, Сьюзан, какая красота!» – донесся до нее восторженный визг Люсиль, и Сьюзан улыбнулась.

Но в этот миг она не жила такой глубокой, полной жизнью, как недавно на кухне, когда замешивала в миске сахар, масло и чистые яичные желтки. Тогда она отчетливо и остро переживала каждое мгновение: просеивала, перемешивала, взбалтывала, взбивала пенистые белки, добавляла сочные фрукты – и знала, что из всех этих действий родится благоуханное, тающее во рту диво. Ни на секунду не забывала о том, что делает. «Я пеку свой свадебный торт…» Теперь, разрезанный на части под веселый гомон гостей, торт стал таким же, как и все прочие. Уникальным он был лишь в момент сотворения.

Вокруг все ели, пили, болтали. Сьюзан поймала взгляд Марка.

– Пора? – беззвучно прошептал он.

Она кивнула и выскользнула за дверь. Еще за несколько дней до свадьбы они договорились тихонько ускользнуть и поодиночке добраться до места, где Марк оставит свой маленький и шумный автомобиль.

Сьюзан взбежала к себе, переоделась в юбку и свитер, спустилась на кухню и вышла через черный ход.

Никто не видел ее. Или нет, кое-кто все же видел: из кухонной двери показался отец.

– Сьюзан! – позвал он громким шепотом. Она остановилась, и он подбежал, тяжело дыша; полы пиджака развевались от бега. – Просто хотел… должен тебе сказать… словом, если что, ты всегда можешь на меня положиться. Как раньше.

– Знаю, – прошептала она.

Они помолчали, глядя друг на друга.

– Что ж, – сказал отец, – должно быть, Марк ждет.

– Ждет, папа, – ответила она. – Мне пора.

– Да, – сказал он, – разумеется. Что ж, прощай!

Сьюзан поцеловала его и бросилась бежать. Оглянувшись, увидела, что отец стоит и смотрит ей вслед. Помахала ему – но он не шевельнулся. Медлить Сьюзан не решилась и стремглав бросилась к Марку. Он ждал ее уже за рулем, с заведенным мотором.

– Никто тебя не видел? – спросил он.

Она помотала головой и рассмеялась.

– Никто, только папа.

Марк, наклонившись, быстро ее поцеловал и рывком тронулся с места. Сьюзан была возбуждена и рада, но чувствовала, что Марк по-прежнему от нее далек – поцелуй их не сблизил. Машина тут же заглохла.

– Да что с ней такое? – вскричал Марк, дергая передачу.

Сьюзан взглянула вниз.

– Вот же, – со смехом сказала она, – тормоз!

Он забыл снять автомобиль с тормоза.

– Похоже, ты вышла замуж за идиота, – сокрушенно признался Марк.

Сьюзан с улыбкой покачала головой.

– Папа тоже вечно так делает, – сказала она. – Я уже привыкла. Ругается и проклинает машину за то, что не желает ехать.

– А ты снимаешь ее с тормозов, – закончил он.

Теперь они мчались вперед сквозь ветреный весенний день. Сьюзан так и этак поворачивала в уме слова Марка. «Ты вышла замуж за идиота», – сказал он. «Вышла замуж… за…» Неправда! Она вышла за него!

«Я вышла замуж!» – повторила она про себя, глядя вперед: не на холмы, деревья, зеленые луга, а на раскинувшиеся перед ней бесконечные годы.

Вот они с Марком и остались вдвоем. Но еще одна стена по-прежнему разделяла их – стена неловкости и смущения, которую предстояло разрушить. Или, может, подождать, пока она падет сама? Им предстоит провести неделю наедине, на берегу озера, в домике, принадлежавшем отцу Сьюзан. Этот домик отец выстроил для всей семьи давным-давно, когда она была маленькой, но с тех пор они нечасто туда наведывались. Мать ненавидела тишину, одиночество, мошкару, уханье сов в ночи, старую ржавую печурку. Так что они бросили ездить к озеру – лишь отец иногда приезжал сюда на денек, но никогда не оставался на ночь.

– Должно быть, я еще не так вырос, чтобы жить одному, – говорил он в шутку.

– Но ты ведь взрослый, правда? – как-то раз спросила Сьюзан. Сама она была тогда маленькой девочкой.

– Не уверен, – серьезно ответил отец.

Но продавать домик не стал. Говорил: вдруг когда-нибудь захочется туда поехать.

Они с Марком уже были здесь два дня назад: привезли еду и книги, подмели, стерли пыль. Пакуя книги у себя в комнате, Сьюзан раздумывала: «Не взять ли с собой глину или краски? Что, если на озере мне захочется что-нибудь вылепить или нарисовать?» Но нет, в медовый месяц без этого лучше обойтись.

Сьюзан даже не знала, захочет ли теперь снова браться за глину или за кисть. Может быть, и нет. Но все же упаковала и то и другое: не на медовый месяц, но чтобы перевезти в дом, где будут жить они с Марком. Альков в ее прежней спальне выглядел теперь пустым, покинутым: все, что хранила здесь Сьюзан, скрылось в большой коробке, готовое отправиться в новый дом. Законченный Купидон стоял в саду у миссис Фонтейн среди расцветающих ирисов. Голову Марка Сьюзан сама отнесла в новый дом и оставила там на чердаке.

Голову она так и не доделала. Что-то с ней не получалось. Рот вышел безупречно, но в глазах, во впадинах под бровями что-то было не так. Что с ними ни делай, выглядели как пустые провалы.

– Что-то не так с этой головой, – как-то пожаловалась Сьюзан Марку. – Она молчит.

Это было в новом доме; они готовились к дню, который теперь остался позади.

– Молчит? – переспросил Марк.

– Когда все выходит как надо, я как будто слышу, что они говорят, – объяснила Сьюзан.

– Уж очень похожа на меня! – заметил Марк, не сводя глаз с глиняной головы. – Даже смотреть жутко.

Они стояли рядом, смотрели в глиняное лицо, и Марк вдруг сказал:

– Вот таким я буду, когда умру.

Сьюзан промолчала – не смогла придумать никакого ответа, потому что Марк был прав. Это его лицо, точь-в-точь, но мертвое. Она торопливо укутала глину влажной тканью.

– Голова не закончена, только и всего, – ответила она. – Вот увидишь, она у меня оживет!

Да, это первое, чем она займется, как только они вернутся домой – едва начнется их настоящая жизнь.

Но теперь, в домике на берегу озера, эта безупречная молчаливая маска преследовала ее, словно воспоминание об умершем. Сьюзан вспоминала о ней, когда смотрела на Марка, пока они разговаривали, пока распаковывали вещи. Стояли рядом, целовались – но она видела глиняную маску, а не его лицо.

– Ну и дурачки же мы с тобой! – рассмеялась она. – Так ждали этого момента, и вот он наступил, а мы смущаемся и не знаем, куда себя девать!

Марк не улыбнулся в ответ.

– У меня такое чувство, как будто это все не с нами, – ответил он.

В его глазах Сьюзан почудилась пустота. Да что с ней такое? Лицо Марка, живое любимое лицо, не должно быть для нее неоконченной глиняной маской, что ждет смиренно и жалко, пока ее закончат и пробудят к жизни!

– Вот что, – бодро заговорила она, – давай-ка сейчас разберем вещи, поужинаем, а потом искупаемся при луне, идет?

– Идет! – с готовностью согласился он.

Когда что-то делаешь вместе, все снова становится реальным. Скоро они ощутят, что это все по-настоящему, что день, который они так долго планировали, наконец настал. Да, в этом-то все и дело! Так долго мечтали об этом моменте – и теперь не могут осознать, что мечта исполнилась. Вот исполнение мечты, вот они сами, но им все кажется, что это еще впереди. Марк ходил за Сьюзан по пятам, пока она доставала одежду и развешивала на гвоздях за кретоновой шторкой, пока ставила раскладной деревянный столик на двоих, жарила бифштекс и варила кофе. Для Марка дела почти не осталось. Сьюзан все делала быстро, четко, умело – как будто все сразу в одно и то же время; перед такой эффективностью ему оставалась лишь роль беспомощного зрителя.

– Ты просто чудо! – сказал он. – Я… рядом с тобой я чувствую себя бесполезным.

В этот момент Сьюзан ставила в воду букет алых роз, который прицепила к поясу, убегая из родительского дома. Но услышав: «Ты просто чудо!» – бросилась к Марку, зарылась лицом ему в плечо.

– Перестань, перестань! – воскликнула она сдавленным голосом. – Не называй меня так!

Марка это поразило.

– Но почему? – воскликнул он. – Я серьезно! Тебе не нравится, когда говорят, что ты чудо?

– Нет, нет, нет! – приглушенно повторяла она.

– Хорошо, – выдохнул он. – Хотя не понимаю… большинство людей…

Сьюзан вдруг подняла голову и втянула носом воздух.

– Мясо горит! – воскликнула она. – Вот тебе и чудо! – И бросилась заталкивать шкворчащий кусок мяса на тарелку; а Марк не мог понять, смеется она или плачет.

– Никогда в жизни так не хотела есть! – весело объявила Сьюзан.

– И я, моя милая, – ответил Марк.

Во время ужина при свечах неловкость между ними почти растаяла. Снова оба сделались реальными – почти, но не совсем.

«Это все свет, – думала Сьюзан, вглядываясь Марку в лицо. – Из-за мерцающих свечей глаза кажутся затененными, как будто пустыми. Но они вовсе не пусты. Это же мой муж! Я так его люблю!» Однако за пределами ее любви, за границами женщины, влюбленной в Марка, продолжался бесконечный внутренний диалог. «Теперь он точь-в-точь как та глиняная голова. Быть может, я сделала с ней все, что могла, – и оживить не смогу? Может быть, я и не умею творить жизнь. Способна ли я стать настоящим скульптором?»

На это Сьюзан решительно ответила себе: да, она способна сотворить новую жизнь.

Они вместе вышли на крыльцо, откуда открывался вид на озеро, сели там, и Марк закурил трубку. Долго сидели молча, бок о бок, наконец осознав присутствие друг друга.

– Это начало, – прошептала Сьюзан.

– Начало нашей жизни, – откликнулся Марк.

В молчании и в лунном свете они становились друг для друга все яснее, все ближе. Луна смывала все цвета с лиц, со щек, из глаз, и четче проступали контуры. Сьюзан ясно ощущала само существо Марка: живое, дышащее, замершее в робком ожидании.

– А теперь в озеро! – сказал он вдруг.

Они сбросили одежду – две белоснежные фигуры в сиянии луны. Марк словно мраморная статуя, думала Сьюзан; прикоснись к нему – быть может, окажется холодным, как камень. Но потом взглянула на свое тело: она тоже словно мраморная, но ведь совсем не холодная. Марк стоял неподвижно, не сводя с нее глаз, и Сьюзан чувствовала, что его бьет дрожь.

– Давай к озеру наперегонки! – воскликнула она, желая вдохнуть в эти белокаменные тела движение и жизнь.

Рука об руку они бросились бежать и вместе с разбега прыгнули в озеро. Немного поплавав, вышли на берег. Марк дрожал.

– Слишком холодно, – сказал он. – Давай разожжем камин.

Они вбежали обратно в дом, заперли дверь от ночи и лесной темноты; Марк сложил в камине поленья, Сьюзан, присев, зажгла растопку, и скоро в очаге уже пылал огонь. Оба присели у огня, а потом потянулись друг к другу. Сьюзан откинула голову назад, встречая поцелуй. Но за миг до того, как губы Марка коснулись ее губ, сознание Сьюзан, отстранившись, взглянуло на эту сцену со стороны, и она сказала себе: «Вот! Вот какой взгляд должен быть у глиняной головы. Теперь в нем есть жизнь».

Неоконченная голова стояла на чердаке, где Сьюзан собиралась когда-нибудь устроить себе мастерскую. Но пока она не ощущала надобности в собственной комнате. Целый дом – маленький домик в конце улицы, где она играла ребенком, – стал ее домом.

Глядя на улицу из окна, Сьюзан видела то, что окружало ее всю жизнь: ряды аккуратных белых домиков, в дальнем конце – зелень кампуса, и над ней – купол главного здания университета, где преподавал ее отец и отучились четыре года они с Марком. Свой университет она и любила, и презирала: понимала, что он маленький, провинциальный, всецело зависит от своих попечителей – двух состоятельных фермеров, адвоката и президента городского банка; и все же любила своих темпераментных, костлявых, сварливых, придавленных бедностью профессоров. Каждый из них был не просто преподавателем, но человеком, на которого ворчал после факультетских собраний отец – как, например, на профессора Сэнфорда: «Этот Сэнфорд просто ненормальный! И плевать мне на то, как он хорош в астрономии. Он, кроме своих звезд, ничего не видит».

Бедный профессор Сэнфорд! Что правда, то правда: его истинная жизнь протекала среди звезд. Да и все они жили где-то в других местах – не в этих домиках, где их бледные жены растили детей, выполняли без прислуги всю домашнюю работу, да еще и изо всех сил старались быть «культурными». Сьюзан так хорошо их знала – и теперь всякий раз, выглядывая из окна, вновь погружалась в это знание. Она любила их всех, любила и немного жалела. Все они так старались жить красивой, достойной жизнью; но в бедных домиках, слишком тесных, выстроенных слишком близко друг к другу, вечно приходилось заглушать то крик детей, то собственный смех, гнев или рыдания. Только молчание сохраняло для них иллюзию личного пространства. А личное пространство было необходимо: ведь это все образованные люди, им тяжело жить друг у друга на головах. Над бедностью можно шутить – они и шутили. Но однажды на факультетской вечеринке для старшекурсников маленькая миссис Сэнфорд – все в том же обвисшем черном платье с кружавчиками, которое надевала каждый год, – стиснула руки, как-то робко взглянула на Сьюзан и спросила:

– Сьюзан, дорогая, а чем ты собираешься заниматься?

– Всем! – весело ответила Сьюзан.

Миссис Сэнфорд снова стиснула свои сморщенные от воды руки с чистыми обломанными ногтями. Был понедельник; с раннего утра миссис Сэнфорд перестирала вещи всей семьи, выскользнула во двор и быстро все развесила, отводя взгляд от соседских заборов, за которыми другие жены делали то же самое.

– Ох, Сьюзан! – сказала она. – Дорогая, ты меня пугаешь. Так ужасно знать все, чего хочешь от жизни, и не иметь возможности получить. Иногда мне думается, лучше уж не знать: например, лучше не уметь читать, чем уметь, но не иметь книг, или страстно желать петь, но не иметь чем заплатить за обучение.

Сьюзан не знала, что ответить. Миссис Сэнфорд улыбнулась и похлопала ее по руке.

– Но ты, дорогая, так талантлива! Уверена, тебя ждет успех!

Тут кто-то рядом сказал громко: «А теперь, может быть, миссис Сэнфорд для нас споет?»

– Да что вы, дорогая, – откликнулась миссис Сэнфорд, – кому это нужно? Никто не захочет меня слушать!

– Я хочу! – сказала Сьюзан. – Пожалуйста, миссис Сэнфорд, спойте! Мне так нравится слушать ваше пение!

– Правда, дорогая? Что ж, хорошо.

Все стояли и слушали, как миссис Сэнфорд негромко, печально, с придыханием поет: «Kennst du das Land?»[2] Много раз Сьюзан слышала от нее эту мелодию; почему же теперь при воспоминании об этом так хотелось плакать? Всякий раз, выглядывая на улицу, она вспоминала, какой была миссис Сэнфорд, когда пела.

Но западные окна их домика выходили на Бродяжий лес. Там Марк сделал ей предложение и она согласилась. В тот день он спросил: «Куда пойдем, Сью?» А она ответила: «Давай в Бродяжий лес, всегда туда хотела!»

Маленькими они не играли в Бродяжьем лесу – из-за детского суеверия, передаваемого от поколения к поколению в школах и во дворах, будто бы по лесу ходит призрак бродяги, что повесился там много лет назад, совсем рядом с улицей, откуда доносились голоса и смех. Должно быть, освещенные окна подмигивали ему, когда он доедал у костра свой одинокий ужин: рядом с телом нашли полупустую банку фасоли, значит, ему не грозило умереть с голоду. И дрова лежали рядом – костер бы не погас. В карманах у бродяги нашлись даже деньги – хватило на то, чтобы без шума его похоронить. Деньги лежали в конверте с надписью карандашом: «Похорон не надо, просто закопайте». Словом, не было никаких причин вешаться почти что на глазах у людей. Такой это был странный поступок, что матери встретили его почти с облегчением. «Пропащий человек, – говорили они над головами у детей. – Останься он жив, еще неизвестно, что бы натворил». И дети, не понимая слов, но улавливая тон, превратили бродягу в призрака и не приближались к лесу, где он умер.

Но в тот день Сьюзан и Марк отправились туда, чтобы остаться одним, зная, что в Бродяжьем лесу их никто не побеспокоит.

– Не боишься? – со смехом спросила Сьюзан.

– С тобой – нет, – ответил он и тоже рассмеялся.

Теперь, когда сюда выходил окнами ее собственный дом, Бродяжий лес казался Сьюзан прекрасным безмятежным местом. Порой в середине дня, ожидая возвращения Марка, она заходила на опушку, бродила там среди деревьев, смутно вспоминая старую историю, но ничего больше не опасаясь: ведь они с Марком сделали лес своим. Странное это было место: такое тихое, с нетронутыми дикими цветами. Место, где никогда никого не встретишь.

Но даже в лес Сьюзан ходила нечасто. Ей всегда было чем заняться в доме. В сущности, он был еще совсем нежилым – хоть на следующий день после возвращения, когда Сьюзан с Марком пригласили к себе друзей, те восклицали: «Сью, как тебе это удалось? Можно подумать, вы здесь живете уже много лет!» А они с Марком рука об руку, счастливые простым и глубоким счастьем, принимали чужое восхищение как законную его часть. Ничего необыкновенного они не совершили – все женятся, да и домик у них был тесный; и все же оба чувствовали, что на их долю выпал какой-то необычайный успех.

В тот первый вечер, когда гости разошлись, Сьюзан и Марк вместе обошли весь дом – просто чтобы еще раз все это увидеть: гостиную, столовую, кухню, прихожую, лестницу, две спальни, кабинетик Марка и небольшую ванную, выложенную желтой плиткой. Марк хотел подняться на чердак, но Сьюзан его остановила.

– Не ходи наверх, – сказала она. – Там ничего нет. Я еще даже не думала, что там будет.

Верно, на чердак она не поднималась с тех пор, как отнесла туда неоконченную голову и свои рабочие инструменты. Так что они развернулись и пошли вниз. Потом, желая проверить, как работает камин в гостиной, Марк разжег огонь. В сущности, этого не требовалось: ночь была такая теплая, что они оставили дверь открытой и следили, как вдоль по улице, в домах друзей, один за другим гаснут огни. И какое же это было счастье! Все в жизни прекрасно: друзья, освещенные окна, и дом, и Марк, ее муж. А если пройти по улице и свернуть за угол – там ждут родители, и Мэри, и все ее счастливое детство, такое близкое, такое радостное. Как же ей повезло! И почему папа с ней прощался? Она ведь не уехала никуда – просто теперь живет с Марком. Но все осталось на своих местах. Едва захочет, сможет пробежать по улице, повернуть за угол, открыть дверь и вернуться в детство.

Впрочем, Сьюзан не тянуло возвращаться. Сейчас она была с Марком – и ничего иного не желала.

– Я счастлива! – прошептала она, порывисто повернувшись к нему.

Они сидели у огня, в тепле и умиротворении, и Сьюзан вдруг тихонько запела:

– О, это сияние славы моей, это станет сиянием славы моей…

Марк рассмеялся.

– Первый раз я услышал от тебя этот гимн, – сказал он, – когда тебе было пять лет. Ты сидела на крыльце, на верхней ступеньке, шила платье для куклы. И пела.

– Серьезно? – воскликнула она. – Милый мой, и ты это запомнил?

– А ты даже не замечаешь, что поешь? – спросил он.

Сьюзан покачала головой.

– Это само выходит, – просто ответила она.

Утренней разлуки они страшились с того мига, когда Сьюзан налила Марку вторую чашку кофе. Затем он взглянул на часы.

– Десять минут, – торжественно сообщил он.

Сьюзан, подбежав к часам, повернула их циферблатом к стенке, а потом пододвинула стул вплотную к стулу Марка. Без него, казалось ей, дом станет невыносимо пустым.

– Вот бы ты работал дома! – сказала она с тоской. – Был бы, скажем, писателем или художником…

– Сью, ты вышла замуж за самого обыкновенного парня, – скорбно сообщил Марк, помешивая кофе. – Боюсь, ходить в контору мне придется до конца своих дней.

– Ты не обыкновенный – ты один такой на всем свете! – быстро возразила она и наклонилась, чтобы поцеловать его руку. Потом всмотрелась в него остро и пристально. – Мне нужно тебя запомнить на три с половиной часа, – объяснила она.

– Даже не уверен, что смогу сегодня вернуться домой на обед, – грустно произнес он. – Кто-то захотел посмотреть старый дом Грейнджеров.

– Ох, Марк! – простонала она. – Целый день?!

– Боюсь, что так, милая, – ответил он и, встав, снова повернул часы циферблатом наружу.

Само расставание было мучительным, миг, когда Марк повернул за угол и исчез, почти невыносимым; однако, едва Сьюзан осталась одна, живая жизнь вновь сомкнулась вокруг нее, окружив сотней задач. Сьюзан носилась по дому, наводила чистоту, расставляла и раскладывала по местам все семейное имущество. Потом прошлась по комнатам, в каждую вглядываясь так, словно хотела написать ее портрет, – каждую видела в целом и изучала каждую деталь: расположение стульев, нисходящую линию шторы, цветовой всплеск картины, яркий акцент цветка. Из совершенства каждой комнаты в отдельности рождалось прекрасное целое. И это совершенство не было застывшим: оно должно жить, участвовать в их с Марком жизни. Это будет их дом – дом, в котором они живут. Кабинет Сьюзан обставила «под Марка»: вот длинная софа, на которой он легко вытянется, вот плоские подушки – Марк, устав, любит лежать на плоском. Массивный, ничем не загроможденный письменный стол, простые и понятные картины на стенах. Странно сказать, но, кажется, Сьюзан лучше самого Марка понимала, что ему понравится. Собственные же вещи она постоянно переставляла, не в силах прийти к определенному решению. Где поставить туалетный столик, возле кровати или у окна? А цветы – здесь или там? Ни один вариант ее не удовлетворял: она пробовала так и этак, но не находила того, что искала.

Казалось, прошло всего ничего, а часы уже пробили полдень. Сьюзан ощутила себя виноватой за то, что время без Марка пролетело так быстро. Она, можно сказать, и соскучиться не успела, а он уже здесь! Из прихожей донесся его голос:

– Милая, я дома! Клиенты не пришли!

– О Марк!

Бросившись на кухню, Сьюзан принялась готовить все сразу. Забавно было смотреть, с какой сверхъестественной быстротой она режет салат и одновременно накрывает на стол, не забыв и вазу с цветами. Разумеется, настоящими: в этом доме – никаких искусственных цветов!

– Готово! – объявила она четверть часа спустя.

– Таких, как ты, на свете больше нет! – сказал Марк, отодвигая стул.

– Ну что за глупости! – ответила она. – Не надо… не люблю, когда ты так говоришь.

– Но сама посмотри, – энергично возразил он. – Что я успел? Вымыл руки, причесался, сменил галстук – я на него, похоже, чем-то капнул, так что…

– Я посмотрю, можно ли отчистить, – быстро сказала она.

– …спускаюсь вниз, а у тебя уже обед готов! Других таких и вправду нет!

Сьюзан улыбнулась и промолчала. В самом деле, почему ей так не нравится, когда Марк говорит: «Других таких нет»? Должно быть, от этого она чувствует себя одинокой. Хотела бы она быть такой же, как все. А Марк уже ел с жадностью проголодавшегося человека и при этом не закрывал рта.

– …без десяти двенадцать звонят и говорят, что дом Грейнджеров им не нужен, – рассказывал он. – Я уже начал набирать тебе, но подумал: «Зачем, просто поеду домой поскорее!»

– Чем им не понравилось у Грейнджеров? – с любопытством спросила она. – Прекрасный старый дом.

– Для слуг слишком далеко, – объяснил он.

– Может, им посмотреть летний дом Марси? – предложила она.

– А он продается? – спросил он.

– Кажется, я слышала, что теперь, после смерти мистера Марси, они переезжают за границу, – объяснила Сьюзан. – Не помню, от кого слышала, но…

– У тебя память как ежедневник! – воскликнул он. – И почему я сам об этом не подумал?

Марк встал и поспешил к телефону. Сьюзан ждала, чем кончится разговор.

– Шеф сказал, шикарная идея, – объявил Марк, снова садясь за стол. – А я сказал, это идея моей жены.

– О, Марк, зачем же? – с упреком воскликнула Сьюзан. – Мне просто случайно пришло в голову… вовсе не стоило говорить!

– Стоило, – резковато ответил он. – Тебе случайно пришло, а мне случайно – нет.

Сьюзан взглянула на него; сердце ее съежилось от страха.

– Я что-то сделала не так? – спросила она. – Марк, почему ты так сердито смотришь?

Он порывисто поднялся, подошел к ней и поцеловал.

– Что это ты села так далеко? – спросил он, подвигая ее стул к себе поближе. – Давай всегда сидеть рядом!

Сьюзан где-то читала, что любовь – сила, расширяющая наше бытие. Полюбив, начинают писать стихи или музыку, выполняют самые трудные задачи и те, кто никогда доселе не знал, что на это способен. Но у нее было не так. В любовь Марка она укуталась, как в теплое одеяло, – и не совершала ничего великого, даже в мечтах. Ни разу не поднималась на чердак, даже не вспоминала о лепке. Работы для рук хватало и в доме, который Сьюзан любила все сильнее день ото дня. Каждый день она творила свой дом заново, находя все новые способы освежить его и украсить, для каждой вещи находя самое безупречное место; потом шла на кухню, склонялась над поваренной книгой, вынашивала замыслы и тут же их осуществляла. А окончив все, довольная собой, полностью удовлетворенная своей жизнью, ждала, когда Марк вернется домой. Его любовью она окружила себя, словно стенами этого домика на краю леса.

Леса, о котором всегда помнила. Этот лес обманчив. Когда смотришь с улицы, кажется редколесьем, несерьезной рощицей; но стоит в него зайти – и будешь идти мили и мили, не встречая ничего, кроме заросшей темной чащи и почвы слишком каменистой и неровной, чтобы кто-нибудь решился сделать здесь вырубку и устроить ферму. Однажды встретишь темную речку, быстрый поток, мчащийся по ложу влажного черного камня, – и дальше снова потянутся бесконечные леса.

Марк этот лес терпеть не мог. В прошлое воскресенье, когда после обеда Сьюзан повела его сюда, брел рядом с ней молча, без всякого энтузиазма.

– Посмотри, какая красота! – говорила она, поднимая лицо к тенистым ветвям, листья на которых потемнели, достигнув середины лета.

– Как-то здесь жутко, – отвечал он. – Не знаю, почему я этого не заметил, когда делал тебе предложение? Хотя в тот день я ничего не замечал, кроме тебя.

Так, рука об руку, но в одиночестве, они дошли до реки, стиснутой черными каменными берегами.

– Должно быть, нужен миллион лет, чтобы промыть такое ущелье в твердом камне, – сказал Марк, и тяжесть этого миллиона лет немедля прибавилась к грузу их одиночества.

Они стояли на берегу, глядя вниз, как вдруг из провала донесся треск и грохот. Чуть ниже по течению, там, где река делала поворот, сорвался в поток большой камень. Прокатился по обрыву, ломая кусты, увлекая за собой землю и камешки поменьше, с грохотом плюхнулся в реку… миг смятения – и вода уже обтекала его с двух сторон, а он как будто стоял здесь веками.

– Пойдем домой, – сказал Марк. – Мы слишком далеко зашли. А об этом месте всякое рассказывают.

– Ты как-то говорил, что со мной леса не боишься, – напомнила она ему.

– И сейчас не боюсь, – возразил он. – Просто почему бы не гулять там, где светит солнце?

Так что они повернули домой. Когда выбрались из-под сумеречного древесного крова, солнце еще светило вовсю. Соседи возвращались кто с гольфа, кто с пикника. Вдалеке шли домой Люсиль и Хэл, а между ними топал Томми. Люсиль помахала Марку и Сьюзан, а Хэл крикнул:

– Жалко, ребята, что в клубе вас сегодня не было!

Марк помахал им шляпой, а Сьюзан рукой, и оба поднялись к себе на крыльцо.

– Надо бы иногда заглядывать в клуб, – сказал Марк. – А то еще решат, что мы зазнались.

– Не решат, – тепло ответила Сьюзан. – Они же нас знают!

Войдя в дом, она тут же забыла о Люсиль и Хэле – отправилась прямо на кухню и, напевая, занялась ужином.

– И все-таки, – сказал Марк несколько минут спустя, – очень легко дать людям повод думать, что мы зазнались. Особенно когда речь о таком человеке, как ты, Сью.

В этот миг Сьюзан резала померанцы для фруктового салата, думая о том, как чудесно будут смотреться на тарелке эти вспышки оранжевого – словно капли солнца. Услышав слова Марка, остановилась, выпрямилась с померанцем в руках, взглянула на него.

– Что ты имеешь в виду? – с удивлением спросила она.

Лицо ее раскраснелось; она почувствовала, что немного на него злится.

– Да ничего, просто знаешь… ты так уверена в себе, вечно рвешься вперед, и это… ну… может раздражать людей.

Сьюзан снова занялась померанцем. Слова Марка ее задели, но ему она об этом сообщать не собиралась.

– В нашем городе меня знают все и каждый, – негромко ответила она. – Всегда знали. И Люсиль, и прочие девушки, и парни.

Вдруг ей показалось, что Марк от нее страшно далек. Как-то раз, еще маленькой, Сьюзан случайно подслушала, что говорили о ней учителя. «Сью – странный ребенок, – сказала одна учительница другой. – Так непохожа на остальных!»

Она щелкнула выключателем, и Марк увидел ее лицо.

– Наверное, зря я это сказал, – произнес он медленно. – Ты… я просто хочу, чтобы ты была собой. Такой, как есть.

– А кем еще я могу быть? – ответила она. – Ладно, Марк, садись.

Попробовав салат, Марк сказал:

– Такого вкусного фруктового салата я никогда не ел! Сью, ты просто чудо!

Пригоршня слов вылетела из ее сознания и повисла на кончике языка. Сьюзан едва не выпустила их в Марка, словно змея – заостренное жало. «Осторожнее, Марк, это померанец – он горький!»

Но, если так сказать, Марк просто посмотрит на нее с невинным удивлением. И Сьюзан удержалась. Слишком уж легко она обижается. И давно уже убедилась: когда обижена, лучше держать язык за зубами. Поняла еще в детстве, заметив, что пугает мать, когда говорит все, что придет на ум. В первый раз, заметив в глазах матери страх, Сьюзан убежала к себе и долго плакала. А потом дала себе обещание: «Никогда, никогда, НИКОГДА не стану никого пугать оттого, что мне обидно!» – и об этой клятве помнила до сих пор.

– Возьми добавки, милый, – сказала она Марку и сама наполнила его протянутую тарелку.

Но в лес они больше не ходили. Марк не хотел, а Сьюзан не желала бывать там без него. Однако вдруг, без причин, вспомнила кое о чем другом. Наверху, на чердаке, ждала ее неоконченная голова. Иногда она поднималась на чердак прибраться и протереть пыль, но ничего там не делала. Но теперь, когда Марк ее обидел, на следующий же день вошла туда и остановилась в задумчивости, обводя глазами пустое помещение. Впрочем, пока не стала его обставлять. Не стала даже приподнимать ткань и смотреть на неоконченную голову.

– У тебя есть все, чего только может пожелать женщина! – сказала как-то мать, оглядывая ее гостиную. – Хороший муж и очаровательный дом в лучшем квартале города.

– Да, у меня есть все, – с улыбкой ответила Сьюзан.

– И Марк такой надежный, – продолжала мать.

Она отказалась даже шляпу снять. Как всегда: «Я только на минуточку». Могла просидеть час или два, но в шляпе – значит, в любой момент готова сорваться и уйти. «Дома столько дел!»

– Давай пойду с тобой, – предложила Сьюзан. – Здесь я все закончила.

– Нет-нет, – быстро ответила мать. – У тебя теперь свой дом. Не хочу, чтобы Марк решил, что я не справляюсь…

– Я просто схожу к вам в гости! – рассмеялась Сьюзан. – И потом, у меня здесь и правда все почти закончено – кроме чердака, но я еще не решила, что сделаю на чердаке.

– Выглядит чудесно, – заметила мать, с завистью глядя на сияющий порядок вокруг. – Ты просто великолепно ведешь хозяйство, у тебя всегда был к этому талант!

– Хозяйство само себя ведет, – возразила Сьюзан, – мне и делать ничего не приходится. У меня самый простой дом на свете. Он живет вместе с нами. Вещи сами бегут на место – вот так!

Она взмахнула руками и скорчила рожицу. Но мать не улыбнулась.

– Пока-то все хорошо, – многозначительно сказала она. – Но придет время, когда и тебе понадобится помощь. Ладно, мне пора.

– Только надену шляпку, – сказала Сьюзан.

– В самом деле, очень милый дом, – заметила мать, остановившись на тротуаре и оглядываясь назад. – Единственное – мне бы, пожалуй, не понравилось жить на краю этого мрачного леса.

– А мне лес даже нравится, – ответила Сьюзан. – Хотя Марк, кажется, к нему относится так же, как ты.

Она шла знакомой дорогой вместе со своей матерью, но теперь – свободная от нее. Если и возвращалась домой, то по собственной воле.

Войдя в родительский дом, Сьюзан тут же принялась за знакомую работу: помыть посуду, подмести и протереть лестницу.

– Сегодня я еще ни за что не бралась, – бормотала мать. – Хотела сходить в магазин пораньше – ведь сегодня суббота, так что там быстро все расхватают, – а потом подумала: пройдусь-ка лучше до тебя, ведь день нынче такой славный! А теперь, раз уж ты прибираешься внизу, пойду застелю постели.

Она тяжело поднялась на второй этаж, а Сьюзан повязала волосы чистым полотенцем и вихрем пронеслась по комнатам, везде наводя чистоту и порядок. За работой она пела. Какое же это удовольствие! В детстве порой казалось невыносимо скучно делать одно и то же день за днем, да еще когда голова занята совсем другим. Но по-настоящему невыносимой домашняя работа не становилась никогда. Сьюзан радовал труд, радовало что-то менять или создавать новое. Радовало, что под ее руками каждая комната приобретает особый облик и атмосферу.

Она уже заканчивала, когда наверху хлопнула дверь.

– Сьюзан, это ты? – раздался с высоты двух лестничных пролетов громкий голос отца.

– Да, я! – пропела она в ответ.

– Поднимайся сюда! – позвал он.

Сьюзан взбежала по лестнице. Отец, с взлохмаченными волосами, стоял, опираясь на перила, и курил свою старую трубку вишневого дерева.

– Хочу послушать ту вещь Сибелиуса, – сказал он. – Мэри ее играть не умеет и, похоже, никогда не научится. Просто бьет по клавишам. А у меня эта музыка в ушах стоит – не могу выбросить из головы.

Сьюзан с улыбкой села за его старое пианино и открыла ноты «Финляндии»[3]. Отец растянулся на диване и прикрыл глаза рукой.

– Начинай, – приказал он.

И Сьюзан начала играть – с глубоким чувством, самозабвенно, как делала все. Да, в этот миг она забыла обо всем, даже о Марке. Из-под ее пальцев выходила музыкальная структура, исполненная суровой невыразимой боли. Для нее, совсем юной, страдание было еще окружено романтическим ореолом – и каким-то инстинктом, лежащим глубже опыта, она знала, как выразить боль.

На последних аккордах Сьюзан дрожала всем телом. Сыграв последнюю ноту, на секунду застыла, а потом повернулась к отцу.

Он лежал, уронив руку и крепко зажмурившись, стиснув трубку побелевшими губами.

– Папа! – прошептала она.

– Уходи, – пробормотал он. – Не надо! Уходи! Эта музыка… – Из-под черных ресниц его блестели слезы.

Сьюзан вышла и спустилась по лестнице. В доме было тихо. У двери в комнату матери она задержалась на секунду, прислушалась, но ничего не услышала. Осторожно отворив дверь, заглянула внутрь. Мать спала на незастеленной постели, крепко и мирно, как дитя. Сьюзан тихонько прикрыла дверь и пошла прочь из родительского дома – в свой собственный.

Однажды, в середине утра, Сьюзан остановилась и окинула взглядом гостиную. Все в доме было закончено. Работы не осталось. Дом отвечал ей приветливым взором: окна блестят, пол сияет чистотой, все на своих местах. Не осталось ни единого свободного места, куда можно приложить руку. Вышиты все подушки, повешены все шторы – еще одна станет лишней. Небольшой стенной шкаф полон вышитого и простроченного белья. Под окнами купается в летнем солнце ухоженный садик. Предполагалось, что садом будет заниматься Марк; но и Сьюзан в солнечные дни выбегала на улицу, что-то сажала, что-то полола. Вчера даже подстригла лужайку, но Марк за это на нее рассердился.

– Я собирался этим заняться вечером, после ужина, – сказал он. – Вчера только смотрел на лужайку – не так уж она заросла.

– Да мне это было в удовольствие! – ответила она. – После обеда нечем было заняться, идти никуда не хотелось, вот я и…

– Больше так не делай, – предупредил он. – Это не женская работа.

Сьюзан не ответила. Выглянула в окно, вспомнила, как приятно было ровнять, ряд за рядом, сочную зеленую траву.

– Хорошо, не буду, – ответила она.

Но сегодня и в самом деле заняться было больше нечем. А бездельничать Сьюзан не умела. Она подошла к окну, выглянула наружу. Несколькими домами ниже Люсиль выставила на крыльцо детскую переноску и быстро скрылась в доме. Сьюзан услышала, как хлопнула сетчатая дверь.

Второй ребенок родился у Люсиль полтора месяца назад. «Просто зла нет! – твердила она. – Уже второй – а Томми как раз в том возрасте, когда за ним глаз да глаз нужен. И Хэл столько не зарабатывает, чтобы нанять мне прислугу. Мужчины такие эгоисты!»

Сью молчала, вспоминая Хэла, тихого, всегда усталого. Вряд ли он смог бы заставить Люсиль делать то, чего не хотелось ей самой.

За спиной у Сьюзан молчал дом, тихий и безупречный. Она обернулась – и дом ответил ей кротким ясным взглядом благовоспитанного ребенка. Чем же теперь заняться? Вчера Сьюзан отнесла Мэри сшитое для нее платье, завернув его в оберточную бумагу и перевязав желтой атласной лентой. Материю – светло-желтую, с металлическим золотистым блеском – она купила на деньги, полученные от миссис Фонтейн, и работала каждый день. Платье вышло строгим и стильным, и Мэри взглянула на сестру с необычной для нее теплотой.

– Какая прелесть, Сью! – сказала она. И, сама не понимая почему, Сьюзан ощутила, как защипало глаза от горячих слез.

– Тебе правда нравится? – Ей хотелось услышать это еще раз. Может быть, когда-нибудь они с Мэри все-таки станут близки?

– Правда, очень! – подтвердила Мэри.

– А как же иначе? – со вздохом заметила мать. – Платье и вправду чудесное. Не могу взять в толк, Сьюзан, как у тебя все так выходит!

Отец, проходивший мимо, просунул голову в дверь и воскликнул:

– Боже правый! Надеюсь, эта красота не на мое жалованье?

– Тебе должно быть стыдно, – сказала мать. – Это сшила Сьюзан.

– Серьезно, Сью? – переспросил отец. – Мэри в этом платье похожа на нарцисс. – Глаза у него лукаво блестели, словно в них отродясь не бывало слез.

– Всем понравилось, – рассказывала Сьюзан Марку в тот же вечер. – Мэри в нем такая хорошенькая!

– Что же тут могло не понравиться? – ответил Марк. – Платье очень красивое. Не понимаю, Сью, как тебе все удается!

Голос его звучал нежно, в устремленном на нее взгляде читалось смирение – и Сьюзан внутренне поежилась.

– Это совсем простая модель, – ответила она, не понимая, отчего чувствует потребность защищаться. Разве что от его самоуничижения. Нельзя, чтобы Марк считал ее лучше себя! Нет, ни за что – ведь это означает, что они разные…

С улицы доносился младенческий крик – плакала дочка Люсиль. Как часто она плачет! Когда у Сьюзан будет ребенок, ни за что на свете не станет она выставлять его на улицу и позволять срывать голос в крике… Вдруг Сьюзан развернулась, открыла дверь и быстро зашагала вверх по улице. Если что, скажет, что просто зашла повидаться с Люсиль. Молча взбежала на крыльцо, заглянула в коляску. Бедняжка – запуталась ручкой в москитной сетке! Сьюзан поправила сетку, достала малышку из коляски, одернула на ней платьице. Завязки чепчика из грубой кисеи, должно быть, резали под подбородком – Сьюзан их ослабила. Присела на ступеньки и стала укачивать малышку. От ощущения мягкого беспомощного тельца в руках ее затопила огромная слепая нежность. Почти до слез. Почему с такой беспомощности начинается жизнь? Она взглянула в личико младенца. Малышка перестала плакать и теперь смотрела ей в лицо, беззвучно двигая ротиком. Если лепить младенческое лицо, как передать это выражение? Предельная беспомощность, терпеливая покорность: словно крошечный человек, едва появившись на свет, уже знает, как бессилен он перед жизнью – не только сейчас, но и всегда…

– Сьюзан? – раздался резкий голос Люсиль. Она стояла в дверях. – Что ты здесь…

– Она очень плакала, – смиренно сказала Сьюзан.

– А ты… знаешь, вообще-то она сейчас должна спать!

– Я закончила работу и подумала, что можно зайти…

Но Люсиль уже забирала у нее малышку. Положила ребенка в коляску, задернула сетку.

– Давай же, входи, иначе она так и не уснет! А если не поспит днем, будет орать до вечера.

В ярком солнечном свете лицо Люсиль выглядело жестким и враждебным.

– Извини, – дрогнувшим голосом сказала Сьюзан. – Просто она так плакала…

– А тебе-то что за дело, Сью? Не пойму, как это тебя касается.

– Нет, – торопливо ответила Сьюзан, – нет, конечно, совершенно не касается… Пожалуй, я не буду заходить сегодня, – добавила она. – Ты еще не закончила.

– Закончишь тут, с двумя детьми! – откликнулась Люсиль. – Да заходи уж, чего там. К тому времени, как все приберу, как раз настанет пора ее кормить.

– Не надо, – ответила Сьюзан. – Может быть, зайду после обеда.

Она улыбнулась и, сойдя с крыльца, помахала рукой. Они с Люсиль дружили со школы. Не стоило ее обижать.

Подойдя к собственному дому, Сьюзан остановилась в нерешительности. Тот долгий глубокий взгляд, что подметила она у младенца, – это ведь взгляд всего человечества. Не уединенный взгляд одной-единственной души. Нет, в нем выражается нечто общее для всего нашего рода – то, чему душа младенца, еще не обретшая собственной индивидуальности, пока не может противостоять. Позже, когда эта девочка станет собой, воля ее укрепится и сможет скрыть эту неприкрашенную наготу. Но пока ее глаза – микроскопы, увеличивающие и открывающие нашему взору начало жизни.

Сьюзан присела на верхнюю ступеньку крыльца, обхватила руками колени и уставилась на сад, вовсе не видя сада. О Люсиль она уже забыла. Но помнила ребенка, ощущала, погружалась в его бездонную суть. И вновь в ней зашевелилось желание, глубинное, слепое, нестерпимое – сладкое, темное, одинокое желание, так хорошо ей знакомое, которое не с кем было разделить. Сьюзан поднялась на ноги и медленно пошла наверх. Мимо двери своей комнаты. На чердак. Здесь перемешала свежую глину и начала лепить новорожденного, чье крохотное, еще не до конца оформленное личико дышало терпеливой покорностью, глубокой и неизъяснимой.

Рухнул дом у нее под ногами, растворилась крыша над головой. Сьюзан уже никого и ничего не помнила. Исчезли все прошедшие месяцы. Растаяли без следа годы ее жизни. Осталась лишь глина, из которой Сьюзан создавала человека. Выгибала и растягивала свой материал, придавая ему форму новорожденного, еще стиснутого стенками чрева: согнутую спину, поджатые ножки, переплетенные ручки-веточки. Только голова у ребенка была велика и свободна; чуть приподняв голову, с пугающим терпением вглядывался он в еще незнакомую жизнь. Закончив работу, Сьюзан смотрела на нее почти с испугом. Она не понимала, что такое сделала. И это пугало. Младенец, повернувшись к ней, словно спрашивал: «Зачем я родился на свет?»

– Не знаю, – ответила она вслух.

Голос эхом отозвался в пустом помещении. Сьюзан вдруг почувствовала, что снаружи темнеет. Выглянула в окно – в самом деле, над лесом пламенел багровый закат…

«Я проработала весь день! – подумала она будто в тумане, снимая халат и приглаживая волосы. И потом: – Скоро вернется Марк!»

Марк! В эти несколько часов она совсем о нем не думала. Но теперь, вспомнив, снова ощутила и дом под ногами, и крышу над головой. Не оглядываясь на дело рук своих, она побежала вниз.

Торопливо готовя Марку ужин, Сьюзан ощущала, что долгое время провела не здесь. И там, где была, остался зримый след присутствия – скульптура, созданная ее руками. Часть ее самой, но отдельная часть. Она очень устала, чувствовала себя одинокой и все же была довольна. Вдруг ей страстно захотелось увидеть Марка: ощутить его руки, губы, знать, что он рядом – добрый, надежный Марк, которого она так надолго покидала. Вот почему она так спешила все приготовить. И когда Марк наконец пришел и из прихожей раздался его громкий энергичный голос: «Сью! Где ты?» – она выбежала навстречу, бросилась в объятия и крепко прижалась к нему.

– Марк! – шептала она. – О Марк! – Не вернись он сегодня, что бы ей оставалось?

– До чего же долгий день! – вздохнул он. – Терпеть не могу, когда не удается на обед вырваться домой.

А для нее этот день пролетел как порыв ветра. Уткнувшись ему в плечо, Сьюзан думала: «Сегодняшний день – пробел в нашей жизни». Сегодня она совсем не была с Марком. А ей не хотелось ни один день проживать без него. Они должны быть всегда вместе. Сьюзан порывисто вздернула голову.

– Марк! – воскликнула она. – Пожалуйста, прошу тебя… я хочу ребенка!

– Прямо сейчас? – изумленно проговорил Марк. Взглянул на нее и слегка улыбнулся – он был тронут. – Что ты у меня за чудо! – сказал он вполголоса. А затем рассмеялся: – Давай сперва хоть поужинаем!

– Ужин великолепный, – сказал он и, откинувшись на спинку стула, принялся набивать свою трубку. – Пойдем посидим на крыльце.

Они вышли и сели при свете молодого месяца, висящего над лесом. Марк вынес на крыльцо одно из пары новых плетеных кресел; Сьюзан устроилась на верхней ступеньке и прижалась щекой к его колену. Месяц сиял так ярко, что в сравнении с ним меркли окна домов. Вдруг Марк наклонился и повернул голову Сьюзан так, чтобы лунный свет падал ей на лицо.

– Почему ты так вдруг решила, что хочешь ребенка? – спросил он.

Она покачала головой.

– Не знаю. Может быть, из-за малышки Люсиль. Я сегодня немного подержала ее на руках. Она так свернулась клубочком…

Марк погладил ее по голове.

– Глядя на Люсиль, я побаиваюсь заводить детей, – признался он. – Она недовольна жизнью, и Хэла это очень расстраивает. Он говорит, оба малыша у них получились случайно. Томми родился, когда Люсиль была к этому не готова. Они не хотели ребенка, пока не смогут нанять помощницу. А я не… ну, Сьюзан, сама все понимаешь. Ты должна быть уверена…

– Я не позволю, чтобы мои цели в жизни определялись тем, сможем ли мы нанять прислугу, – тихо ответила Сьюзан.

Марк молчал, только попыхивал своей трубкой. Крупной сильной рукой погладил Сьюзан по волосам, коснулся щеки. Сейчас они были близки – так близки, что она едва не сказала: «Знаешь, Марк, сегодня я вылепила из глины младенца и, может быть, поэтому…» Но не успела – Марк заговорил.

– Иногда не могу понять, почему ты за меня вышла, – сказал он. И снова в голосе звучало все то же ненавистное смирение.

– Марк! – Сьюзан быстро повернулась к нему. – Я же люблю тебя!

– Вот и не понимаю почему, – грустно ответил он. – Я ведь самый обычный человек.

– Неправда! – воскликнула она.

– Правда, – откликнулся он. – На этой улице полно таких, как я. Хэл, Том Пейдж, Боб Шеплин – все мы из одного теста.

– Не говори так! – взмолилась она. – Ты совсем на них не похож!

– Славные честные малые, трудяги – такими и останемся до конца дней. Отец мой всю жизнь бился за кусок хлеба в деревенском домишке, на ферме, где начинали они с мамой, все мечтал разбогатеть, да так и не разбогател. И со мной то же будет. Все мы одинаковы. Хэл сегодня говорил: мол, как только получит повышение…

– Но я люблю тебя! Тебя – а не Хэла, не Тома, не Боба…

– Вот и не могу понять почему. Ты-то совсем другая. Не похожа ни на Люсиль, ни…

– Вовсе я не другая. Я точно такая же. И не хочу быть другой!

– А что тут поделаешь?

– Не хочу… не надо… я не хочу быть одна…

Обеими руками она обхватила его колени, прижалась к нему. Нет, теперь ни за что не станет рассказывать, как прошел ее день! Никогда об этом не расскажет.

– Давай заведем маленького! – прошептала она. – И никакой помощницы не нужно. Все равно мне сейчас совсем нечего делать. Я не хочу бездельничать!

– Хочешь сказать… прямо сейчас? – спросил Марк. Сьюзан почувствовала, как задрожала его ладонь, лежащая у нее на затылке.

– Да! – прошептала она. Взяла его руку обеими руками, положила себе на горло. Пусть почувствует, как бьется пульс под его ладонью. – Сейчас… сейчас…

Несколько минут он не двигался. Потом наклонился, не сводя с нее глаз. Сьюзан смотрела в его угловатое молодое лицо, озаренное сияющей луной. Марк долго молчал – и она ждала, отведя глаза, устремив взгляд в темный лес. Потом встал, поднял ее на ноги, и, обнявшись, они вошли в дом. В дальнем конце улицы у кого-то мурлыкало радио: «Твой путь на вершине, а мой средь долин…»[4] Марк закрыл дверь – песня смолкла; наверх они поднялись в тишине.

Порой Сьюзан задумывалась о свернувшейся клубочком фигурке на чердаке, о приподнятой голове, словно выглядывающей из материнского чрева, и немом вопросе в глазах. Но поскорее отбрасывала эту мысль. Однажды, припомнив самоуничижение Марка, даже поднялась на чердак с твердой решимостью уничтожить фигуру, разбить на куски и вновь обратить в первозданную глину. Но, стоя перед ней, поняла, что не сможет. Ее скульптура ожила. В ней теплится жизнь, которую нельзя уничтожать. Странно, не правда ли, – идея в мозгу стала созданием, которое уже не уничтожишь, потому что оно живое! Долго в глубокой задумчивости Сьюзан всматривалась в младенческое лицо. В глубине ее тела тоже росла новая жизнь: в этом Сьюзан была так же уверена, как в движениях собственных рук, мнущих глину. Нельзя сказать, что одно созидание было ей понятнее другого. Здесь, посреди пустого чердака, она не знала даже, какое из них величественнее. Будет ли дитя ее тела разумнее творения ее мысли?.. Она быстро вышла, желая поскорее выкинуть эти мысли из головы.

Теперь Сьюзан хотела быть лишь телом. И радовалась тому, с какой быстротой ее тело совершило скачок к творению. Стоило Марку заронить в нее семя жизни – тело обхватило его и не пожелало отпускать. Она забеременела с первого раза, гордилась этим и однажды утром похвасталась:

– Марк, я беременна!

– Что? – воскликнул он. – Уже?! Но как же… я думал… так, ладно, посчитаем мои накопления.

В тот же вечер они тщательно подсчитали свои доходы. Марк недавно получил прибавку на пять долларов в неделю: это пойдет на доктора, сказал он. Сьюзан сидела рядом, подперев рукой подбородок, и следила за тем, как он считает гроши.

– Хватит на все! – объявил он наконец, подняв голову от бумажных листков, испещренных столбиками цифр. – Вот и отлично. А то я бы беспокоился: вдруг малыш родится, а денег у нас на него и не будет? Но ты уверена, что на одежду и все прочее хватит пятидесяти долларов?

Сьюзан кивнула.

– Совершенно уверена. – Для нее и вправду было достаточно. Все, что можно сделать своими руками, она сделает – и больше полусотни долларов не потратит.

– Да мне несложно и самой чуть-чуть подзаработать, – добавила она.

– Ну нет, – ответил Марк. – Ни за что! Своего ребенка я обеспечу сам!

– Он ведь и мой тоже, – пробормотала Сьюзан.

– Ты понимаешь, о чем я, – сурово ответил Марк и протянул ей исписанную бумажку. – Это твой лимит, – сказал он. – За верхнюю границу не выходи, в остальном ты совершенно свободна.

На следующее утро, прибрав и отдраив дом до привычной кристальной чистоты, Сьюзан села у окна и принялась изучать цифры. Пятьдесят долларов – и в этих пределах полная свобода. Интересно будет составлять план покупок, прикидывать, какая материя лучше подойдет младенческому тельцу, искать отделку… да, интересно. Но Сьюзан уже заглядывала в детские отделы магазинов и знала, что пятьдесят долларов… хм…

«Придется нашим детям принять то, что мы в силах им предложить», – сказал вчера вечером Марк и плотно сжал губы.

Теперь было утро; Сьюзан сидела одна, глядя в окно, на темную зелень листвы. А что такого она не может предложить? Нет причин отказывать детям в том, на что она способна. Не одному же Марку рвать жилы! Женщина и так вкладывает в рождение ребенка больше времени, больше своего тела, чем мужчина. Почему ей нельзя вложить что-то еще? Небольшую спальню в задней части дома, светлую и солнечную, можно превратить в детскую: обставить миниатюрной мебелью и всем необходимым для ребенка. Переделывать ничего не придется. Но все же несправедливо, что она может заработать, а Марк не хочет… Сьюзан порывисто поднялась с места. Марк ограничивает в деньгах ее, а значит, и ребенка. Но чем больше денег, тем ребенку лучше, – не может же он этого не понимать! Если не понимает, она ему объяснит… Еще долго она смотрела на лес, а потом поднялась наверх, переоделась в зеленый твидовый костюм, надела коричневую шляпку, быстрым и твердым шагом подошла к дому миссис Фонтейн и позвонила в дверь.

– Я хотела бы увидеть миссис Фонтейн, – решительно объявила она горничной в белом переднике.

– Миссис Фонтейн в саду, с гостями… – Горничная заколебалась – но в открытые французские двери уже вбегала сама миссис Фонтейн с букетом роз.

– Ну надо же, легка на помине! – вскричала она. – А мы как раз о вас говорили! Дорогая моя, по моему Купидончику все просто с ума сходят! Как только приедет Дэвид Барнс, непременно ему покажу. Идемте же в сад. Дора, поставь розы в воду!

Подхватив Сьюзан под локоть, миссис Фонтейн увлекла ее за собой. Сьюзан не сопротивлялась, покоренная ее теплым голосом, в котором звучала абсолютная уверенность и в достоинствах Купидона, и в том, что все сходят по нему с ума.

– Дорогая моя, теперь они все тоже хотят себе Купидонов!

Другой рукой миссис Фонтейн энергично помахала женщинам, непринужденно рассевшимся на берегу пруда; цветные всплески их платьев – голубой, желтый, красный – выделялись на фоне темной вечнозеленой хвои.

– Вот и она, та девушка – автор моего Купидона! – громко объявила издалека миссис Фонтейн.

Сьюзан приблизилась – и к ней разом обернулся десяток доброжелательных породистых лиц. Она пожимала нежные тонкие руки в кольцах, слышала приветливые голоса:

– Как мне нравится этот малыш, который любуется на свое отражение!

– А что-то еще у вас есть?

– Может быть, сделаете что-нибудь для меня?

– А чего вы хотите? – спросила Сьюзан, быть может, не вполне любезно. Она не говорила Марку, что пойдет сюда.

– Представляется «миссис Марк Киннинг», – перекрыл все прочие голоса мощный голос миссис Фонтейн, – но на самом деле, конечно, она Сьюзан!

Ее приняли здесь сразу, весело и беззаботно.

– Сьюзан, хочу, чтобы вы взглянули на мой сад и что-нибудь для него сделали… может, фонтан?

– Сьюзан, вы лепите головы? У моего сына голова просто чудесная – как у юного Христа!

Завороженная этим дружеским теплом, Сьюзан без смущения раздавала обещания.

– Да, конечно, приду и посмотрю на ваш сад. Разумеется, буду рада взглянуть на вашего сына.

Словно страница из книги: этот сад, сентябрьская прохлада, красивые богатые женщины. Почему богачи всегда так теплы, так милы? Ей вспомнилась бедная маленькая миссис Сэнфорд со своими вечными тревогами. Но тут миссис Фонтейн объявила:

– У нее необыкновенный дар! Вот увидите, рано или поздно она сделает нечто такое, что всех нас удивит!

Сьюзан почти в испуге подняла глаза, и миссис Фонтейн одобряюще улыбнулась в ответ.

– Вовсе нет… – начала Сьюзан.

– Не спорь, не спорь! – жизнерадостно откликнулась миссис Фонтейн, обмахиваясь шляпой. – Пройдет время, и я буду всем показывать этого Купидона и говорить: «Да, ранняя Сьюзан Гейлорд, оригинал. Знаете, она ведь жила здесь. Дом, где прошло ее детство…» Ох, я занозила палец розовым шипом! – Она поморщилась и сунула палец в рот.

– Позвольте мне, – сказала Сьюзан. Взяв миссис Фонтейн за руку, сложила вместе большой и указательный пальцы, аккуратно подцепила и извлекла шип.

– Ты только взгляни на свои руки! – воскликнула вдруг миссис Фонтейн, схватив ее за руки и поворачивая их так и эдак. – Смотрите все: вы когда-нибудь такое видели?

Все затаили дыхание и вытянули шеи. Даже Марк никогда не смотрел на ее руки с таким интересом.

– Заметили кончики пальцев? – поинтересовалась миссис Фонтейн. – Пальцы широкие, сильные и в то же время нежные, словно усики у насекомого. Их можно гнуть в любую сторону. – И она отогнула назад, как пружину, указательный палец Сьюзан.

Та сидела и смотрела на свои руки так, будто они ей не принадлежали. Неужто у нее в самом деле есть что-то особенное в руках?

Наконец, вдоволь навосхищавшись, миссис Фонтейн аккуратно сложила руки Сьюзан у нее на коленях и похлопала по ним ладонью.

– Когда ты принесла того Купидона, – объявила она, – я сразу поняла, чего ты стоишь! Скажу откровенно, поначалу боялась, что сотворишь что-нибудь никуда не годное. Талантливая дочь местного жителя… ну, сама понимаешь. Но когда я увидела этого Купидона, стало ясно: неважно, где ты родилась, неважно, кто твои родители, за кем ты замужем и так далее. В один прекрасный день…

– Я не собираюсь никуда уезжать, – быстро сказала Сьюзан. – Здесь мой дом, друзья, семья… подумать не могу о том, чтобы жить где-то еще!

Миссис Фонтейн улыбнулась и зевнула.

– Ты, Сьюзан Гейлорд, еще дитя! – объявила она. – Ох, что-то спать хочется… Ладно, дорогие мои, пора вам по домам! Сьюзан, уведи их всех отсюда, а заодно послушай, чего они от тебя хотят.

Все покатились со смеху. Две женщины тут же добродушно заспорили из-за Сьюзан.

– Сьюзан, идемте сначала ко мне в сад!

– Нет, Диана, сначала ко мне! Ты же знаешь, Майклу через две недели возвращаться в школу!

– Уверена, я смогу сделать и то и другое, – сказала Сьюзан. – Главное – понять, что от меня требуется, а работаю я очень быстро.

– Что ж, тогда сначала Майкл, потом мой сад.

Ее посадили в машину и увезли прочь. Миссис Фонтейн пробормотала на прощание:

– Это начало твоего пути, Сьюзан, – и одному Богу ведомо, каким будет конец!

Выехав из города, через несколько миль машина остановилась у огромного белого дома, фундамент которого принадлежал когда-то фермеру, все потерявшему из-за неуплаты по кредиту. Сьюзан оказалась в просторном холле, обшитом панелями цвета слоновой кости, оттуда прошла в длинную комнату с ситцевыми занавесками на окнах, где, развалившись в кресле, читал книгу крупный мальчик лет четырнадцати-пятнадцати, белокурый и кудрявый.

– Майкл! – позвала мать, и мальчик вздернул голову.

– Что еще? – спросил он. Голос звучал кисло, но голова была просто ангельская.

– Вы только на него посмотрите! – сказала мать. – Стоит ли удивляться, что я хочу его увековечить – в камне, в бронзе или как-нибудь еще?

– Не стоит, – ответила Сьюзан. Прежнее желание, прекрасное и пугающее, вздымалось в ней и рвалось наружу, словно поток из запечатанного источника. – Он очень красив.

– Да замолчите вы обе! – проворчал мальчик, снова уткнувшись в книгу.

– Сам замолчи, – отрезала Сьюзан. – И дай мне взглянуть на твою голову. Твоя мать хочет, чтобы я тебя вылепила.

– Очень надо! – ответил мальчик. – Тошнит уже от этого! Она везде об этом болтает, даже перед ребятами в школе. Не надо меня лепить!

– Ничего тут не попишешь, – со смехом ответила Сьюзан. – Я обещала – значит, сделаю. И тебе покажу, как это делается. Это интересно. Если захочешь, сможешь и сам поработать с глиной. Сперва я вылеплю тебя в глине, затем отолью в бронзе. Да, лучше в бронзе, – добавила она, обращаясь к матери.

Мать и вторая женщина слушали. Сьюзан ощутила их восхищение, и оно придало ей сил.

– Приходи ко мне сегодня после обеда, – сказала она Майклу. – В два часа. Поработаем у меня на чердаке, только вдвоем.

Майкл посмотрел на нее с сомнением.

– Я верхом приеду, – сказал он.

– Договорились, – ответила она и повернулась к дверям. – А теперь в сад!

– Вы сразу поняли, как с ним сладить! – прошептала ей мать. – Вы не представляете, как с Майклом сложно. Всегда радуюсь, когда он возвращается в школу. Всего доброго, Сьюзан. Когда можно будет посмотреть на голову?

– Через неделю, – ответила Сьюзан. – Да, за неделю сделаю ее в глине.

– И, дорогая, совсем забыла: сколько это будет стоить?

Сьюзан сделала глубокий вдох и прыгнула в пропасть.

– Двести долларов, – твердо объявила она.

Мать Майкла секунду молча смотрела на нее, а потом сказала быстро:

– Двести – очень хорошо, мисс Гейлорд.

Непонятно было, слишком много это для нее или слишком мало. Впрочем, уже в саду Сьюзан сказала себе, что это неважно.

– Как видите, – щебетала у нее над ухом миссис Вандервельт, – кусты в этом месте образуют естественную арку, так что фонтан здесь будет смотреться очень мило.

– Вижу, – ответила Сьюзан, глядя на арку. Фонтан… она часто задумывалась о том, как совместить воду с камнем. То, что люди ставят у себя в садах и называют фонтанами, чаще всего так уродливо! Вода не должна оставаться сама по себе – ее нужно сделать частью целого. – Позвольте мне об этом подумать, – попросила она. – Я хочу сделать композицию из воды и камня – не просто фонтан.

– Правда? – переспросила миссис Вандервельт. – Звучит обворожительно! А как вы думаете, сколько…

– Пока не знаю – у меня еще нет представления, что делать, – ответила Сьюзан. – Если вы хотите установить верхний предел…

– Ну, может быть… пятьсот долларов?

– Хорошо, – ответила Сьюзан. – Я запомню.

Обратно ее довезли одну. Чернокожий шофер остановил машину у крыльца, Сьюзан вышла и поднялась по собственным ступеням в собственный дом.

В гостиной, где сидела всего несколько часов назад, она снова присела, не снимая шляпки. На столе лежал листок бумаги с цифрами, написанными рукою Марка. «Пятьдесят долларов», – написал он и в скобках добавил: «Лимит Сьюзан». А за одно сегодняшнее утро она получила семьсот. Точнее, скоро заработает семьсот. Но не это пугало ее сейчас. Было что-то иное, серьезнее, необратимее денег. Хрупкие стены этого дома – дома Марка, которые он так старательно возводил вокруг нее, сегодня утром раздвинулись. Сьюзан вышла наружу. После просторной комнаты, в которой сидел Майкл, собственная гостиная казалась ей тесной, как шкаф. Но она же любит свою гостиную! Любит свой дом, который они с Марком обустроили, чтобы жить здесь вместе. Сьюзан решительно встала. Нет никаких причин не сказать Марку напрямик: «Милый, раз я могу что-то сделать, почему бы и нет?» А потом рассказать о деньгах.

На кухне, перекусив яблоком и хлебом с молоком, она снова задумалась. Почему так сложно заговорить об этом с Марком? Дело не в деньгах… хотя, пожалуй, именно в них и дело. Нет, будь все из-за денег, об этом и говорить бы не стоило. Тут нечто больше, намного больше… А потом, в уединении и тиши пустого дома, все растаяло – осталась лишь мальчишеская голова и проем в темной зелени кустов. Сьюзан забыла даже о том, что хочет побольше заработать для будущего ребенка. Вода и камень – что сделать из них вместе, на фоне суровой зелени старых тисов, что даже в саду богатой дамы смотрятся словно в древнем языческом лесу?.. Схватив кухонный блокнот и карандаш, Сьюзан начала делать набросок. Громкий звонок прервал работу, и она поспешила к дверям. На пороге стоял Майкл, высокий и стройный, а за спиной у него – гнедой жеребец, которого придерживал грум.

– Я пришел только посмотреть на глину и прочее, – воинственно заявил он. – А где ваш чердак?

– Наверху, разумеется, – ответила она и повела его вверх по лестнице.

Будет ли сложно с этим ершистым мальчишкой? С некоторым сомнением Сьюзан открыла дверь на чердак. Майкл вошел и огляделся.

– Тут же ничего нет! – сказал он.

– Есть ты, и я, и глина, – ответила она. – Что еще нужно?

Закатала рукава, надела рабочий халат и, повернувшись к нему спиной, принялась смешивать глину.

– Какой жуткий младенец! – послышался за спиной голос Майкла.

– Он только что родился, – ответила Сьюзан.

Майкл не ответил. Обернувшись, она увидела, что он снимает покрывало с неоконченной головы Марка.

– А зачем вы вылепили мертвеца? – с ужасом в голосе спросил он.

– Он не мертвый, – быстро ответила Сьюзан, – просто не закончен.

– Вы вообще что-нибудь доделываете до конца? – спросил он, не сводя глаз с головы.

– Конечно, – ответила она. – Вот твою голову доделаю. Смотри, это глина.

Майкл накрыл голову Марка, подошел к Сьюзан и взглянул на массу, которую она месила на столе.

– Мне не нравится копаться руками в грязи, – сказал он.

– Значит, тебе лучше заниматься чем-то другим, – ответила она. – Это грязная работа.

– Могу что-нибудь нарисовать, – предложил он. – Я много рисую.

– А что рисуешь?

– Ну в основном лошадей.

Сьюзан сполоснула руки и, порывшись в своих запасах, нашла бумагу для рисования, кнопки и пастельные карандаши. Лист бумаги прикрепила к стене у окна, карандаши протянула Майклу.

– Можешь встать здесь и нарисовать свою лошадь, – предложила она.

Майкл взял карандаши и без единого слова принялся за дело. А Сьюзан, глядя, как падает свет на его мальчишескую голову, начала придавать мертвой глине сходство с ним.

Уловить подобие было нелегко: Майкл весь состоял из легких переходов и неожиданных поворотов. Щеки у него были еще по-детски округлы, но рот – твердый, волевой, рот молодого мужчины, хоть и с мягкими пухлыми губами. Он ни разу не взглянул на нее, и почти час оба работали в молчании. Затем Майкл отложил карандаши.

– На сегодня хватит, – сказал он. – Завтра закончу.

Сьюзан остановилась и подошла к нему.

– Но ты нарисовал только лес! – заметила она. – Я думала, здесь будет лошадь.

– Здесь я верхом на лошади скачу в лес, – объяснил он. – И лес нарисовал первым, потому что сегодня классные облака, а завтра их уже не будет. К тому же я на первом плане выйду совсем маленьким.

На бумаге под ярким солнцем и плывущими по небу облаками раскинулась темная громада леса.

– Хорошо вышло, – сказала Сьюзан. – В самом деле, очень хорошо!

На похвалу он не ответил и молча подошел к голове.

– Это что, я? – спросил он.

– Будешь ты, – ответила Сьюзан. – Нравится?

Он помотал головой.

– Грязная какая-то. Хотя не знаю, может, я такой и есть. Ладно, пойду. Завтра вернусь и закончу лошадь.

– Буду тебя ждать, – ответила Сьюзан.

Майкл ушел. Прощаясь, Сьюзан поймала еще один абрис его профиля и быстро запечатлела его в глине. Потом сполоснула руки и подошла к окну. Майкл уже прыгнул в седло и скакал прочь. Сьюзан снова взглянула на рисунок. Удивительно, как хорошо он уловил тени леса на фоне вечереющего неба.

Однако сказать Марку радостно: «Знаешь, Марк, я тут придумала, как подзаработать!» – как собиралась Сьюзан, оказалось нелегко. Любая другая известная ей женщина тут же вывалила бы мужу эту новость. Та же Люсиль – как она хвасталась, стоило выиграть пару долларов в бридж: «Хэл позеленеет от зависти! За месяц я выиграла почти двенадцать долларов – еще чуть-чуть, и смогу оплатить помощницу, чтобы сидела с моими спиногрызами, пока я куда-нибудь хожу!» Но Сьюзан заработала слишком много и слишком легко. «Сколько тебе заплатят?» – спросит Марк. И, когда она ответит, во взгляде у него появится то, что так ее пугает, – что-то темное, мертвое. Он скажет: «Я столько не заработаю и за три-четыре месяца». Стыдно быть способной на большее, чем он. Невыносимо его унижать. И деньги – это ведь еще не все: есть здесь и что-то иное, то, о чем невозможно рассказать Марку, ибо она сама себе этого объяснить не может: эта страсть, превосходящая все иные, эта неутолимая потребность, одинокое наслаждение, отделяющее ее от Марка, от всех на свете, – Бог знает почему, ясно лишь, что в этом наслаждении Сьюзан всегда одна, и хочет быть одна, и никто, даже Марк, ей не нужен. Но об этом ему не расскажешь. О деньгах – еще ладно, но об этом… нет, нельзя.

На кухне, стремительно передвигаясь между плитой, столом и шкафом, Сьюзан приготовила ужин, который, как знала, Марка порадует. Однако готовка не занимала ее мысли; Сьюзан делала все необходимое почти машинально. Даже руки ее трудились сейчас не так, как во время лепки. Руки начиняли пирог мелко нарубленной вчерашней курятиной, резали салат, готовили десерт, а ум был занят своими размышлениями. Нет смысла отрицать правду: та, кто она есть, и та, кем хочет быть ради Марка, – разные. Счастье Марка для нее на первом месте; но как сделать его счастливым, когда она – такая, как есть? А он – тот, кто пишет в скобочках: «Лимит для Сьюзан».

Подойдя к окну, она взглянула на высокое небо над лесом. Солнце уже зашло, и в темнеющем небе висела первая звезда, удивительно яркая и близкая. Огромная, одинокая, полная какого-то скрытого значения. Глядя на нее, Сьюзан вдруг ощутила, что и она совсем одна, – но не почувствовала тоски одиночества. А когда отвернулась от окна, собственная кухня показалась ей чужим, случайным местом: сегодня она здесь, а завтра – где-нибудь еще… Но Сьюзан поспешно стряхнула это наваждение.

«Расскажу Марку все, – торопливо сказала она себе. – У меня не должно быть от него секретов. Так безопаснее». И тут же спросила себя: «Безопаснее? Выходит, я чувствую опасность? Но какую?» И резким движением опустила жалюзи, отгородившись от неба с одинокой звездой. Заперлась на кухне.

А потом с порога послышался голос Марка:

– Чем это пахнет? У нас ничего не горит?

Сьюзан подбежала к плите и достала пирог. Одна сторона у него сильно подрумянилась.

– Ты как раз вовремя! – воскликнула она. – О, Марк! – И, поставив пирог, бросилась к нему в объятия.

Какой же он славный, какой добрый! И почему она так боялась с ним заговорить?

– Пожалуйста, пообещай, что не обидишься, если я кое-что тебе расскажу, – начала она после ужина.

По вечерам на крыльце было уже прохладно, но Марк накинул на Сьюзан свой старый твидовый пиджак, а сам натянул свитер.

– Смотри, сколько звезд высыпало! – сказал он. – Когда я шел домой, была только одна большая там, над лесом. Жаль терять такой вечер. Ведь уже скоро зима.

А потом спросил:

– Думаешь, ты можешь сказать что-то такое, что меня обидит?

Она присела перед ним, вгляделась в лицо, освещенное тусклым звездным светом, и ответила:

– Я могу обидеть тебя сильнее, чем любой другой, и ты можешь меня обидеть сильнее любого другого, потому что мы любим друг друга.

Он смотрел на нее в ответ, но она не видела его глаз – только плоскости щек, лба и подбородка, и темные брови, и линии носа и рта.

– Так что же? – спросил он.

– Обещаешь?

– Ты ничем не можешь меня обидеть. Я же тебя знаю.

– Пообещай!

– Хорошо, хотя не понимаю зачем… Иди сюда, садись мне на колени.

Она села к нему на колени, и он крепко ее обнял.

– Марк, вчера вечером я много об этом думала… мне все-таки кажется, я должна внести свою долю… сделать то, что могу… и вот я вспомнила, что умею лепить, пошла к миссис Фонтейн, а у нее, по счастью, как раз были гости, я поговорила с ними и получила два заказа.

– Привстань-ка на секунду, – сказал он. – Хочу зажечь трубку.

– Знаешь, Марк, – приподнявшись, продолжала Сьюзан, – Купидон у меня и вправду отлично получился!

Вспыхнула спичка, Марк сильно затянулся пару раз и усадил Сьюзан обратно.

– Ну и?.. – спросил он.

– Для одной дамы я вылеплю голову, для другой сделаю фонтан.

– Для тех, что приезжают сюда на лето? – спросил он.

– Да, – ответила она.

– И сколько заплатят?

– Марк… только, пожалуйста, не спорь… семьсот.

– Семьсот?! – воскликнул он. – Но, Сью…

Она прикрыла ему рот ладонью.

– Не надо, не говори ничего! Неважно. Марк, пожалуйста, давай я отделаю ту маленькую комнату с окнами во двор, обставлю детской мебелью, куплю хорошую переноску и колыбельку. Почему бы нет, если есть возможность?

Он прижал ее ладонь к губам, поцеловал, потом отодвинул ее руку и взял в рот трубку. Сьюзан ждала, откинувшись назад; ей стало намного легче. Похоже, Марк не сердится! И почему она решила, что будет тяжело?

– Знаешь, Сью, – сказал он, – это заставляет задуматься о том, что уже давно не дает мне покоя. – С этими словами он выбил пепел из трубки и аккуратно положил ее на порог.

– Ты обещал, что не будешь спорить! – быстро сказала она.

– Не о спорах речь, – ответил он. – Милая моя, я хочу отдавать тебе должное. И не знаю как.

– Марк, просто оставь все как есть! – взмолилась она. – Меня все устраивает!

Он крепко обнимал ее, но словно не слышал.

– Я хочу, чтобы ты делала все, что пожелаешь, – прошептал он. – А чего ты желаешь – было ясно с самого начала. Приведи в порядок чердак и делай там то, что хочешь на самом деле.

Сьюзан приподнялась, попыталась высвободиться из его рук.

– Да зачем мне чердак? – с недоумением воскликнула она. – Не понимаю, о чем ты? Я же не для себя работаю, а для ребенка!

– Ну вот, теперь ты обиделась! – вздохнул Марк. – А я только об одном: не надо думать, что, раз ты замужем, тебе нельзя делать то, что хочешь. Все можно. Даже то, чего я не умею, не понимаю – не страшно, берись и делай!

– Но, Марк… – начала она – и остановилась.

– Мне кажется, просто жить со мной тебе мало, – грустно добавил он.

– Ох, милый, милый, милый! – воскликнула она и потянулась к нему во тьме.

– Знаю, ты другая, – прошептал он, почти касаясь губами ее губ. – Всегда знал. И какое право я имею…

– Тш-ш-ш! – прошептала она. – Не надо! Не говори так – у меня от этого чувство, словно ты меня прогоняешь! Никогда больше не прикоснусь ни к глине, ни к кисти!

Он вздернул голову.

– Ну что за ерунда? Послушай, Сью, это просто нечестно. Я только хочу сказать…

– Ты говоришь одно, а чувствуешь другое. Тебя что-то сильно задевает, а я не понимаю что. Значит, надо разобраться и прекратить тебя мучить. Это из-за денег?

– Нет! – горячо ответил он. Теперь Сьюзан стояла рядом, положив ему руку на плечо. – По крайней мере, не только из-за денег…

– Ты предпочел бы, чтобы я не тратила деньги на ребенка? – настаивала Сьюзан. – Марк, скажи мне правду!

– Ну, знаешь, – угрюмо сказал он из темноты, – вообще-то принято, что мужчина сам обеспечивает свою семью. Тот уж совсем неудачник, кто даже колыбельку своему ребенку купить не может! Но…

– Значит, я останусь в рамках твоего лимита, – решительно ответила она.

– Но при чем тут мои чувства? – прервал он ее. – Да я и не уверен, что… не знаю… не могу объяснить, что я чувствую.

– Если не объяснишь, как же я узнаю? – спросила она.

Он не отвечал. Страшное молчание на миг повисло между ними. Затем Марк заговорил снова – негромко, словно обращаясь к самому себе:

– Сью, сердце мое, я сам толком не понимаю, что чувствую. И у меня нет никакого права запрещать тебе что-то покупать для ребенка только потому, что сам купить не могу. Давай вложимся пополам! Я половину, и ты… – И он нащупал в темноте ее руку.

– Но если поймешь, что тебя это не устраивает, ты мне скажешь?

– Обещаю, – ответил он и прижал ее голову к своему плечу.

– Если почувствуешь, что что-то не так, пожалуйста, не тяни, говори сразу! – попросила она. – Ты мне дороже всего на свете.

Он вновь нащупал свою трубку.

– Я вовсе не уверен, что дело в деньгах, – сказал он. – Привстань-ка, я зажгу спичку.

– А в чем тогда? – спросила она, приподнимаясь.

– Черт, сам хотел бы знать! – ответил он. – Садись обратно, вот так – хочу, чтобы ты была поближе.

Но и на коленях у Марка Сьюзан не могла расслабиться и отдаться ему полностью.

«Нужно понять, что его мучает», – думала она. Но молчала, молчал и Марк, и в его объятиях она оставалась одинокой. Луна уже зашла. Один за другим гасли огни в домах, и улица погружалась во тьму. А темный лес под звездами был еще темнее ночи.

– Пойдем наверх, – сказала она наконец, чувствуя, что не может больше сидеть и терзаться сомнениями. – Я что-то устала.

– Тебе нельзя уставать, – заботливо ответил он. – И обычно ты не жалуешься на усталость.

Сьюзан промолчала. Позволила отвести, почти отнести себя в постель. Сейчас ей хотелось быть как можно ближе к Марку, как можно сильнее полагаться на него. Он помог ей раздеться, приготовил ванну, а когда она надела ночную рубашку, расчесал ее длинные волосы. Не так уж часто Сьюзан позволяла ему себя причесывать, хоть и знала, что он это любит, – ведь сама справлялась с этим куда легче и аккуратнее. Ее раздражали его большие неуклюжие руки и то, что, сам того не понимая, он дергал ее за волосы и причинял боль. Но сегодня она не противилась. А Марк трепетал от страсти.

– Какая же ты красавица! – прошептал он. – Волосы у тебя просто чудо! – И порывисто спрятал в них лицо. А несколько секунд спустя добавил: – До сих пор не могу понять, какого они цвета. Каштановые, ореховые, русые – все вместе!

Он привлек ее к себе; но и сейчас, хоть была не одна, Сьюзан чувствовала себя одинокой. Быть может, еще более одинокой и отчужденной оттого, что Марк всегда рядом, – но в ее жизни есть то, что не получается с ним разделить.

Верно, они с Марком никогда больше не бывают одни; но именно в те минуты, когда глубже всего соединены, они и бесконечно одиноки. Может быть, думала Сьюзан во тьме, это оттого, что ребенок в ней час от часу растет, формируется, обретает свое отдельное бытие. Ребенок участвует даже в их страсти… подумав об этом, она устыдилась своего влечения и почти что застеснялась Марка.

– Это из-за ребенка, – сказала она, отстраняясь.

– Ты никогда не должна делать того, чего не хочешь, – ответил он и отпустил ее.

Выходит, нет способа узнать, что изменилось между ними. Ничего другого не остается, как продолжать жить изо дня в день и выполнять то, что обещала.

Сьюзан закончила голову Майкла: над ней она работала медленно, с таким тщанием, как никогда раньше. Он приходил каждый день, уже привычно, и взбегал по лестнице на чердак, даже не окликая ее. Когда Сьюзан поднималась, закреплял на стене очередной лист бумаги и, бросив только «привет», брался за пастель. К глине он не прикасался, а рисовал каждый раз что-то новое. Первый его рисунок так и висел на стене у окна. Майкл работал над ним три дня, в напряженном молчании: лес на рисунке вышел темным, угрожающим – а на переднем плане мчалась к нему лошадь и всадник, он сам, с запрокинутой головой, развевающимися волосами, весь устремленный к лесу. Лошадь и всадник вышли совсем маленькими, но стремительное движение передано очень живо. Прочие рисунки он так не шлифовал. Набрасывал что-то неопределенное, явно не зная, чего именно хочет. И Сьюзан ни разу не спросила: «Что ты рисуешь?» Не приставала к нему – работала в молчании, не думая ни о чем, кроме его лица.

Потом Майкл уехал в школу, а Сьюзан еще несколько дней оканчивала голову по памяти. Раз или два его лицо ускользало; она вдруг понимала, что совсем его не помнит. Тогда подходила к окну, рассматривала его рисунки, размышляла над ними; не понимала, да и не пыталась понять, но лицо Майкла к ней возвращалось.

Когда голова была закончена, мать Майкла приехала на нее взглянуть, прежде чем отправлять на отливку. Долго смотрела из-под широкополой шляпы.

– Выглядит совсем как Майкл, – сказала она наконец, – вот только не могу понять, что он делает. Взгляд у него здесь какой-то непонятный. Что он делает, Сьюзан?

– Скачет верхом к темному лесу, – ответила Сьюзан.

– Как странно! – пробормотала мать Майкла.

Сьюзан не ответила и накрыла голову тканью.

Но, оставшись одна, снова убрала ткань. Долго стояла и смотрела, не столько раздумывая, сколько позволяя чувствам клубиться в себе, словно облака тумана, вздыматься, рассеиваться и вздыматься вновь. Наконец в тишине она ясно услышала голос Майкла, донесшийся из глиняных губ, – один лишь звук голоса, без слов, но этого было достаточно. Теперь она знала: работа окончена, вышло хорошо. И тут же вдруг испугалась: ведь способность слышать этот беззвучный голос отделяла ее от всего мира – от Марка. Она развернулась, сбежала вниз, села за стол и написала миссис Вандервельт, что не сможет сделать для нее фонтан. Так лучше – не покупать для ребенка ничего такого, чего не мог бы себе позволить Марк.

Написав и запечатав письмо, она задумалась. Да, от многих детских вещей теперь придется отказаться. Но куда важнее вещей для ребенка крепкая, ничем не омраченная любовь между родителями. Любовь – странная вещь, такая хрупкая и капризная. Когда-то Сьюзан мечтала о любви, могучей, как сама жизнь, неразрушимой, как время. Но теперь понимала: любовь нужно питать, укреплять, оберегать. Двое любящих никогда не смогут вести себя друг с другом вполне свободно и естественно. Им всегда приходится помнить о любви, стараться не задеть ее, не ранить, не подорвать. Слишком легко нанести ей вред, слишком много непостижимых путей ее разрушить… Теперь, когда Майкл уехал, на чердаке ей больше делать нечего.

Она и так слишком много времени потратила, доводя до совершенства его голову. Теперь, раз Сьюзан решила больше не зарабатывать, ей придется не покупать детские вещи, а самой заняться рукоделием. Осень уже перетекала в зиму, когда Сьюзан, накупив отрезов разной материи и мотков ярко-голубой шерсти, принялась шить и вязать. Мать принесла ей целый чемодан старых детских вещичек, пожелтевших, но чистых; а однажды молчаливая мать Марка привела ее в маленькую пустую комнатку на ферме, где родился ее сын, открыла ящик и сказала:

– Если тебе что-то из этого нужно…

Но Марк был единственным ребенком; Сьюзан заметила, с какой тоской смотрит его мать на эти скудные реликвии его младенчества, и ответила:

– Нет-нет, моя дорогая, не нужно! Пусть хранятся у вас.

– Я хочу тебе помочь, – сказала мать Марка.

– Если мне понадобится помощь, обязательно о вас вспомню, – мягко ответила Сьюзан.

Мать Марка, рослая и очень неразговорчивая, сама никуда не выезжала, так что Сьюзан не раз говорила Марку: «А нам не пора съездить к твоей маме?» Но Марк вырос вдали от своих стариков, и его раздражало их упрямое сопротивление переменам. «Они так тобой гордятся! Давай их навестим», – настаивала Сьюзан, и Марк отвечал нетерпеливо: «А что туда ездить? Всегда одно и то же. Ни я не знаю, что им сказать, ни они мне».

Сейчас, глядя на непокрытую голову матери Марка, Сьюзан вдруг подумала: «Какой чудесный вышел бы портрет в камне: крупный массивный череп, глубоко посаженные глаза, большой рот…» Но тут же отбросила эту мысль. Больше она не пойдет на чердак. В обозримом будущем. Возможно, и никогда.

– Может быть, тебе стоит почаще ездить к родителям? – как-то вечером спросила она у Марка.

– А что они вообще для меня сделали? – ответил он. – Я всего добился сам.

– Дали жизнь, – ответила она.

– Одна лишь жизнь – чего она стоит? – возразил он.

Одна лишь жизнь, думала Сьюзан, вспоминая мать Марка. Единственное, что она смогла дать сыну, – и сын считает, что этого недостаточно. И все же это самое драгоценное, что может дать женщина… Да, если женщина способна дать только это – ничего дороже нет.

Джон появился на свет в тесной больничной палате.

– Вы такой знаток в этом деле, как будто родили уже десятерых! – с добродушным смехом сказал врач.

Сьюзан знала, что это не так. Но, беспокойно бродя по палате в ожидании начала родов, она обещала себе не кричать и не плакать. В соседней палате роженица вопила: «Умираю! Ох, мамочки, сейчас умру!» Но Сьюзан хотела ребенка, зачала его, вырастила во чреве – а теперь он появится на свет. Дурацкие крики из соседней палаты она слушала, плотно сжав губы, и сама до последней секунды ни разу не вскрикнула.

– Как ты, сердце мое? – В дверях показалось бледное лицо Марка.

– Замечательно, – коротко ответила она. Руки у нее вспотели, на глазах от боли выступили слезы. Весь следующий час она не произнесла ни слова.

– Подумать только, миссис Киннинг, у вас совсем не было болей! – заметила медсестра.

«Вот дура!» – подумала Сьюзан.

Теперь она лежала на спине. Джон уже появился на свет, а Сьюзан все еще утопала в боли. Медсестра поднесла к ней и снова унесла сверток, из которого виднелась темноволосая головка. Никто не понял, как было больно. Боль пропитала ее целиком. И все же она радовалась, что ни разу не вскрикнула.

Марк, подойдя на цыпочках, чтобы ее поцеловать, прошептал:

– Доктор сказал, что никогда не видел таких легких родов.

Сьюзан улыбнулась; говорить не было сил. Боль постепенно стихала, откатывалась волнами, словно отлив, оставляя на берегу ее бессильное, выдубленное морем тело.

Две недели она отсыпалась – днем и ночью, просыпаясь лишь ненадолго; и наконец, истощенная болью и сном, проснулась по-настоящему, чтобы ехать домой. Уезжая в больницу, она заперла дверь на чердак, – и теперь, вернувшись, ее не открыла.

Комната Джона стала сердцем этого дома, пусть пока в ней и не было ничего, кроме стола, стула и колыбели.

Но прошло время, и Сьюзан привыкла к этой пустой комнате; а потом и забыла о ней, открывая для себя Джона, свое дитя. Никогда прежде она не жила с таким крохой – и теперь узнала, что с самого начала он отдельная личность. Непостижимо, как вместе с новым телом рождается и новое существо?! Сьюзан не замечала в нем ни малейшего сходства ни с собой, ни с Марком, да и вообще ни с кем. Как будто он вышел из какого-то незапамятного прошлого, произошел прямиком от далеких предков – маленький, плотный, с короткопалыми ручонками, с круглой головой и яркими карими глазами, с ротиком, который всегда как будто сдержанно улыбался, так что Сьюзан смеялась над мудрым выражением этого младенческого лица. Однажды, сидя с Джоном на коленях, она припомнила глиняного младенца на чердаке и ощутила потребность на него взглянуть. Ничего больше делать не станет, только посмотрит и тут же уйдет. Вошла и долго смотрела на скульптуру: высохшая глина уже потрескалась, и крошечные трещинки на лице младенца придали ему странный, преждевременно старческий вид. Но в приподнятой голове читался все тот же вопрос: «Зачем я родился?» Сьюзан быстро накрыла скульптуру и сошла вниз.

А Джон тем временем рос – и становился похож скорее на Марка, чем на нее. Весь день она с ним нянчилась, за ним ухаживала, но никогда он не рвался к ней на руки так, как скоро начал рваться к Марку. А тот обожал сына. Теперь, придя домой, он не отправлялся первым делом, как раньше, на поиски Сьюзан. Он шел прямиком в детскую, и скоро по взрывам смеха оттуда Сьюзан узнавала, что Марк дома. Между отцом и сыном сложилась особая близость, особое тепло; часто, слыша их смех, Сьюзан не заходила в детскую, а продолжала работать на кухне. Порой в такие минуты она останавливалась, выглядывала в окно – и стены кухни таяли и казалось, она идет одна все глубже и глубже в чащу. После рождения Джона одиночество не уменьшилось, даже усилилось. Как будто она закончила какое-то дело и не понимала, что теперь начать. Дни проходили в рутинной работе: руки бездумно трудились, сознание застыло в ожидании.

– Я совсем забросила подруг, – сказала она Марку как-то за ужином. – И вообще как-то выпала из жизни. Марк, я хочу устроить вечеринку.

– Отличная мысль, – ответил он. – Мы уже сто лет ни с кем не встречались. Но ты точно справишься?

– Я себя чувствую сильной как никогда, – ответила Сьюзан.

Так и было: ее распирала беспокойная энергия, которую не могла поглотить даже забота о Джоне. Мать не раз говорила ей, скорбно качая головой:

– Сьюзан, только не перетрудись! Может, тебе помочь?

– Что ты, Джон такой славный, с ним почти никаких хлопот! – нетерпеливо отвечала Сьюзан.

Как-то раз к ней заглянул отец. Сьюзан услышала в прихожей стук его трости, выбежала навстречу и увидела отца в съехавшем набок кепи.

– Продал стихотворение, – сказал он. – Выручил двадцать долларов. Твоя мать говорит, ты слишком много работаешь. – И начал рыться в кармане.

– О Господи! – воскликнула Сьюзан. – Я похожа на человека, измученного тяжким трудом? Да мне почти нечего делать! Посмотри на меня!

Взглянув на нее, отец заулыбался.

– На вид ты измучена не больше статуи Свободы, – ответил он. – И все же, может, зайдешь как-нибудь к нам, поиграешь для меня?

– Но у меня же Джон, – ответила она.

– А ты и его с собой захвати, – предложил отец. – Почему нет? Пусть послушает музыку, это ему будет только на пользу.

– Хорошо, – секунду помедлив, ответила она. – В самом деле, почему бы и нет?

Так что Джона она принесла с собой. Отец отнес его наверх и устроил в гнездышке из подушек.

– Все, можешь о нем не думать, – сказал он. – А теперь за фортепиано!

Она играла – и действительно не думала о Джоне, всецело отдавшись музыке.

Но чем дольше играла, тем более росло в ней одиночество и беспокойство. «Может быть, мне в самом деле не хватает общения, – подумала она. – Обязательно устрою вечеринку!»

– У тебя все хорошо? – спросил вдруг отец, когда она закрыла фортепиано. – Счастлива и все такое?

– Да, конечно, – с улыбкой ответила она. – С чего быть несчастной? У меня есть все. Марк в последнее время так успешно работает. Вчера продал дом Грейнджеров какому-то скульптору. Интересно, правда?

– Иногда «все» – это слишком мало, – заметил отец.

– Сьюзан, Сьюзан! – позвала снизу мать. – Спустишься ко мне?

– Уже иду! – ответила она и подхватила спящего Джона.

Внизу, у себя в комнате, мать взяла внука на колени и стала качать. Джон не просыпался: он всегда засыпал легко и спал крепко.

– Повезло тебе, что он такой здоровенький! – вполголоса сказала мать. И добавила таким же таинственным полушепотом: – Рада, что у тебя появился ребенок. Через год-другой после свадьбы мужу и жене уже нужно в жизни что-то другое – особенно жене. Поначалу оба ничего, кроме друг друга, не замечают, к тому же у них свой дом, хозяйство, все в новинку… но проходит время, и вдруг видишь, что в доме уже все устроено, муж ходит на работу и с работы – а тебе нужно что-то большее. – Она неловко помолчала. – То есть я хочу сказать, ведь и вы с Марком такие же, как все прочие…

– Не знаю, – ответила Сьюзан. И добавила: – Мы очень счастливы.

– Иначе и быть не могло, – сказала мать. – Родители у него, конечно, простые люди, но надежные. Пожалуй, из таких мужчин выходят самые лучшие мужья. Мне всегда казалось, твой отец был бы счастливее, не будь его отец профессиональным музыкантом. Из-за этого он всю жизнь куда-то рвется, ничем не доволен, да и мне с ним нелегко.

– А что за человек был дедушка? – спросила Сьюзан. Она мало его помнила: в детской памяти сохранился лишь громкий сердитый голос, грива спутанных седых волос и стремительные руки в беспрестанном движении.

– Я уже толком и не помню, – ответила мать. – Он умер много лет назад. Меня не любил, да я и сама старалась держаться от него подальше. Никогда не понимала, что он говорил. Вечно как-то так выражался, что не возьмешь в толк, о чем речь. А я люблю, когда все просто и ясно.

Джон у нее на коленях открыл глаза и дружелюбно заулыбался женщинам. Обе рассмеялись, забыв о своем разговоре, на миг объединившись над этим малышом. Потом мать вздохнула.

– Не успеешь оглянуться, как он вырастет… Сьюзан, Мэри настаивает, чтобы мы отправили ее в какой-нибудь другой колледж, – хоть и знает, что здесь, где преподает ее отец, сможет учиться бесплатно. С ней куда труднее сладить, чем с тобой.

– Она не знает, чего хочет, – заметила Сьюзан, – а это всегда тяжело. Отпусти ее, мама.

– Ну не знаю, – с сомнением заметила мать, – сможем ли мы это потянуть. Еще и такие глупости говорит, когда я спрашиваю, зачем ей уезжать.

– А что она говорит?

– Что не хочет учиться там же, где и ты. Чтобы ее все время с тобой сравнивали. Что здесь ей придется и стать старостой, и произносить речь на выпускном, и так далее – лишь бы не отстать от тебя.

– Вовсе не нужно…

– Разумеется, я ей так и сказала. Но она говорит, что хочет уехать туда, где ее никто не знает.

– Пусть делает, как ей лучше. – Сьюзан взяла малыша. – Мне пора. Марк, наверное, уже ждет.

– Значит, ты считаешь, лучше нам ее отпустить? – спросила мать, провожая ее до двери.

– Безусловно, – твердо ответила Сьюзан.

Глубоко в сердце кольнула глупая беспричинная боль. Разумеется, глупо сердиться на Мэри за то, что она хочет освободиться от старшей сестры.

На следующий день Сьюзан обзвонила по очереди всех старых подруг и каждую пригласила к себе.

– Мы с тобой не виделись уже целую вечность! – кричала она в трубку. – Я страшно по тебе скучаю! И потом, Джон уже совсем большой!

На целый день дом наполнился беготней и суетой. Поскорее разделавшись с обычными делами в детской, Сьюзан стремглав бросилась на кухню.

– Как же здорово быть занятой! – в восторге говорила она Марку за обедом. – Теперь я понимаю, что все это время просто бездельничала! – Однако нашла время, чтобы приготовить на обед его любимое блюдо, которое он с удовольствием съел.

– Честно говоря, я сегодня ждал только объедков, – заметил он.

– Да это и получаса не заняло, – ответила она, – и мне было в радость.

Удовольствие расставить по дому цветы в вазах она отложила на потом – и занималась этим с величайшим тщанием, каждый букет превращая в совершенное маленькое произведение искусства. Затем оделась сама и натянула парадный голубой комбинезончик на Джона. В три часа дня, с Джоном на руках, открыла дверь гостям – и дом наполнился разговорами, и смехом, и восторженным аханьем и оханьем. Пустота заполнилась… на несколько часов.

– Ну как, повеселилась? – спросил Марк, взяв бутерброд с тарелки и отправив в рот. Все уже разошлись, и в доме снова стало тихо.

– Джон вел себя просто замечательно, – откликнулась Сьюзан, не отрываясь от мытья посуды. Еще недавно дом гудел голосами и смехом, и наступившая тишина казалась ей оглушительной.

Марк взял полотенце и начал вытирать тарелки, которые Сьюзан быстро и ловко перемывала.

Она остановилась, повернулась к нему, не вынимая рук из мыльной воды.

– Знаешь, у меня такое странное чувство… – сказала она вполголоса. – Как будто на самом деле я им не нравлюсь.

– С чего это вдруг? – удивился он и, подойдя, обнял ее сзади. Но Сьюзан помотала головой.

– Нет, Марк, не надо, у меня руки в мыле. Сама не понимаю, с чего.

Он снова взялся за полотенце.

– Они тебе говорили что-то такое?

– Нет, нет. Наоборот, всем восхищались. Им понравились и бутерброды, и пирог… мы чудесно поиграли в бридж… – Она умолкла, задумавшись. – Но все это время я чувствовала: им не нравится, что я так со всем управляюсь – ну, с Джоном… и вообще.

– Плюнь ты на них, – резковато сказал Марк. – Они себя чувствуют виноватыми. Большинство женщин просто лентяйки: жалуются на домашний труд и требуют, чтобы им помогали, хотя и делать-то почти ничего не приходится.

– Люсиль сказала странную вещь: «Девочки, мы должны объявить бойкот Сьюзан: она штрейкбрехер, из-за нее у нас у всех ухудшаются условия труда!» И засмеялась, разумеется. Все засмеялись.

– Говорю тебе, плюнь на них, – повторил Марк. – Знаешь, Сьюзан, нам ведь не обязательно всю жизнь здесь оставаться. Иногда я думаю: может, лучше жить не в родном городе, где все всех знают?

Но она продолжала:

– Я ей сказала: «Люсиль, у тебя уже двое. Когда у меня будет двое детей, и мне наверняка понадобится помощь». Но на самом деле, Марк, вряд ли. Я хочу быть занятой, хочу работать, а сейчас почти ничего не делаю!

– Не думай об этом, – сказал Марк. – Меня все устраивает.

Он подошел к ней, сжал в объятиях. Она ощутила его сильное надежное тело – и была за это благодарна.

В конце концов, у нее есть Марк и Джон. А от людей вроде Люсиль не стоит ждать слишком многого. Нужно быть довольной тем, что имеешь, – Марком и Джоном. Вот сейчас, кажется, ей уже не так одиноко. Все это от пустых фантазий. Может быть, если возвести вокруг себя крепкие стены и не позволять им рушиться, одиночества больше не будет.

Однажды раздался звонок, и, открыв дверь, Сьюзан обнаружила на пороге Майкла – заметно выросшего, раздавшегося в плечах, в голубой рубашке и бриджах для верховой езды.

– Привет! – сказал он дружелюбно и улыбнулся.

– Ой, Майкл! – воскликнула она.

– Посмотрел на свою голову, которую вы сделали, и решил к вам заглянуть, – объяснил он. – Голова классная! Вы с тех пор делали что-нибудь еще?

– Ничего, – ответила Сьюзан, – если не считать ребенка.

Но он уже протиснулся мимо нее и направился прямиком на чердак.

– Вы про того неоконченного младенца, которого мне показывали? Я его часто вспоминаю.

– Нет, я про настоящего ребенка! – ответила она.

– Ах, это… – отмахнулся он. Остановился у двери на чердак, подергал. Нетерпеливо спросил: – А почему заперто?

– Я держу чердак запертым, – ответила она.

– Так откройте! – потребовал он.

Она открыла, и они вошли туда вместе. Майкл окинул взглядом свои рисунки, висящие на стене – на тех же местах, где он их оставил.

– А, это старье! – сказал он. – Для мальчишки не так уж плохо, как вам кажется? Знаете, по-моему, именно здесь, работая с вами, я понял, что хочу рисовать по-настоящему.

– Ты и сейчас рисуешь? – с жадным любопытством спросила она.

Он кивнул.

– С тех пор брал уроки. В колледж поступать не буду – для меня это потеря времени. Я хочу стать художником. Поеду в Париж. Но во французском духе писать не стану – мне надо только научиться у французов работе с красками. А писать буду то, что вижу каждый день вокруг себя. Вы понимаете, что почти никто до сих пор не писал Америку? А этот лес неплохо вышел, верно? Могу и вас написать. – Майкл был так уверен в себе, полон энергии, держался так непринужденно, что Сьюзан рядом с ним ощутила себя маленькой и словно брошенной. – Серьезно, чем вы тут занимались без меня? – настаивал он.

– Говорю же тебе, ничем, – сверкнув улыбкой, твердо ответила Сьюзан.

– Вообще ничего нового не сделали?

– Вообще ничего, – подтвердила она. О Джоне на этот раз не упомянула, потому что сама о нем не думала. Ей казалось, что все это время она провела в безделье.

Майкл устремил на нее обвиняющий взор голубых глаз.

– Вам должно быть стыдно, – сказал он наконец.

Подошел к столу, взглянул на новорожденного, потом на голову Марка.

– Какие были, такие и остались, – пробормотал он. – Неоконченные.

– Неоконченные, – повторила она.

– И вы, – продолжал он, повернувшись к ней, – вы счастливы? Довольны тем, что совсем ничего не делаете?

Под его пронзительным взглядом и указующим юным перстом Сьюзан не могла лгать.

– Не совсем, – неуверенно ответила она. А затем начала оправдываться, словно перед взрослым: – Видишь ли, жизненные обстоятельства…

Но Майкл уже не слушал. Ее жизненные обстоятельства его не интересовали. Он заговорил так, словно не слышал ни слова.

– Есть один человек, Дэвид Барнс, скульптор. Купил дом неподалеку отсюда, старый дом Грейнджеров. Вчера был у нас на ужине. Увидел голову вашей работы – и прямо подскочил и заорал: «Кто это сделал?!» Мама ему рассказала, а он тогда говорит: «Скажите ей, чтобы зашла ко мне».

– О, Майкл… серьезно?

– Ну да. Я еще и поэтому заехал. Вы пойдете?

– Не знаю.

Она перевела взгляд на его рисунок. Синее небо, темный лес, маленькая фигурка на лошади скачет навстречу опасности.

– Значит, пойдете!

– Погоди. Я ничего не обещаю.

– Завтра пойдете к Барнсу.

– Не знаю.

– А если не пойдете, до конца жизни будете жалеть!

Она повернулась к нему, чтобы возразить, но возражать было нечего. Глаза наполнились слезами, сердце болезненно ныло от какого-то непонятного чувства.

– До свиданья, – сказал Майкл. – Вечером загляну к Барнсу и скажу, что вы придете завтра к трем. Вы же знаете Дэвида Барнса. Тот самый, что в прошлом году получил в Чикаго премию за ту огромную статую, «Древний титан».

Майкл ушел – а Сьюзан еще долго стояла на чердаке, объятая желанием таким огромным, таким глубоким, что не могла подобрать для него ни слов, ни сравнений.

«Я не могу оставить Джона, а идти с ним тоже нельзя, – думала она, но вместе с тем уже искала решение. – Можно попросить маму немного посидеть с ним. А дальше, если понадобится, договорюсь с кем-нибудь на постоянной основе…»

Она спустилась вниз, накормила и искупала Джона, старательно приготовила ужин. А когда вернулся Марк, ничего ему не рассказала – хотя уже точно знала, что пойдет к Дэвиду Барнсу.

На пороге гостиной Сьюзан надела перчатки, быстро огляделась вокруг. Все в порядке. Джон спит наверху. Мать сидит в кресле, скинув туфли и поставив ноги на скамеечку, с развернутым журналом в руках.

– Если проснется, пока меня не будет, – сказала Сьюзан, – можно дать ему апельсиновый сок и кусочек поджаренного хлеба. Но я быстро вернусь.

– Может, мне ужин приготовить? – предложила мать, глядя на журнальную картинку с пугающим на вид салатом.

– Все уже готово, надо только разогреть. Да я и вернусь задолго до ужина.

– Хорошо, – сказала мать. Перелистнула несколько страниц, нашла рассказ, и лицо ее утратило всякое выражение – она погрузилась в чужую жизнь.

Сьюзан закрыла за собой дверь, вышла в сияющий весенний день и прошла по улице до автобусной остановки. Попросит водителя высадить ее как можно ближе к дому Грейнджеров. Войдет в ворота, поднимется на холм по извилистой дорожке среди зарослей болиголова, а потом… но что будет потом, она себе не представляла. Просто войдет в дом, где работает великий скульптор, послушает, что он говорит о своей работе, задаст все вопросы, на которые не находит ответа в одиночку, да и никто из людей, встреченных ею до сих пор, ответов не знает. Как будто всю жизнь блуждала в одиночестве в темном лесу, а теперь выходит на свет. Наконец она сможет чему-то научиться!

Однако когда Сьюзан вышла из автобуса перед воротами Грейнджеров, ей стало страшно. Что сейчас начнется – и чем закончится? Пожалуй, она вернулась бы обратно, но автобус уже умчался в клубах пыли. Можно было бы повернуться и уйти – если бы сегодня ночью она не пролежала много часов без сна, воображая себе этот миг, мечтая о нем, запрещая себе об этом думать, но уже зная, что непременно придет к Барнсу. Не сможет не прийти. Слишком хочет, чтобы себе в этом отказать.

– Что такое? – сонно спросил Марк, когда Сьюзан зажгла свет, не в силах больше мечтать в темноте. Ей нужно было убедиться, что комната, кровать и комод по-прежнему реальны.

– Ничего, – ответила она и потушила лампу.

И теперь, совсем как в своих мечтах, она вошла в ворота меж двух крошащихся столбов из красного кирпича и пошла по широкой извилистой песчаной тропе вверх, к старому колониальному особняку с колоннами. Поднялась на крыльцо, позвонила в звонок. Как видно, новый хозяин не пытался привести дом в порядок. Ступени расшатались, доски у нее под ногами ходили ходуном.

У дверей мечта Сьюзан останавливалась. Что ждет за дверью – она не знала. Каким окажется Барнс? Наверное, высоким, плечистым, массивным, как его статуи, – титаном, создающим титанов?..

Дверь отворилась, и на пороге появился маленький человечек с густой черной бородой. На несколько дюймов ее ниже, плечистый и пузатый. Сразу бросались в глаза его руки: огромные, сильные, словно у шахтера, с квадратными ладонями и с грязью под ногтями.

– Что вам нужно? – спросил он.

– Я Сьюзан Гейлорд, – ответила она. – Меня прислал Майкл.

Барнс смотрел на нее из-под кустистых бровей под шапкой черных волос. Волосат он был как горилла.

– А, это вы, – сказал он. – Заходите. Голова у вас вышла неплохо, только отлита отвратительно. Лучше бы сами отлили.

– Я пока не так уж много знаю, – пристыженно объяснила Сьюзан. – Адрес этой мастерской нашла в одном справочнике для скульпторов, ее там рекламировали…

На это Барнс ничего не ответил. Следом за ним Сьюзан вошла в просторную комнату, когда-то служившую Грейнджерам залом. Теперь вся она была загромождена коробками, ящиками и наполовину распакованными фигурами.

– Садитесь, – сказал он, и она села на ящик. Перед глазами все плыло.

– Ну и чего вы от меня хотите? – отрывисто спросил он.

– Не знаю, – ответила Сьюзан. – Не уверена, что вообще чего-то хочу.

Барнс потер толстым пальцем широкую переносицу.

– Раз так, побудьте здесь, оглядитесь вокруг и подумайте, – раздраженно сказал он. – Я скоро вернусь. Если вас уже не будет – так и пойму, что ничего вам от меня не нужно.

Отодвинул ящик, на котором сидел, моряцкой походкой вразвалочку вышел из комнаты – и Сьюзан осталась одна.

Впрочем, скоро она поняла, что совсем не одна. Мраморные и бронзовые статуи, которые она поначалу и не заметила, теперь начали оживать, и у каждой было свое значение. Сьюзан переходила от одной к другой – и статуи говорили с ней, каждая своим голосом. Были здесь танцоры, мужчина и женщина, вздымающиеся из стенок деревянного ящика и вороха упаковочной бумаги. Были какие-то дикари-островитяне с длинными узкими телами, плоскими лицами, загадочными раскосыми глазами. Женщина присела, запрокинув голову, а мужчина склонился над ней. Разговаривали они друг с другом – не с ней, но Сьюзан слышала их бормотание на неведомом языке. Некоторое время она стояла перед ними, следя за тем, как движутся – или вот-вот начнут двигаться – под гладкой темной кожей литые мускулы. Должно быть, Барнс видел их где-то в жарких краях, в храме или на берегу теплого моря. Сьюзан перешла к следующей фигуре – молчаливо ждущей женщине: руки сцеплены, голова склонена в ожидании. В глазах под тонкими бровями – ожидание и тревога, и теплый мрамор тела словно спрашивает: «Вы его не видели? Неужели никто его не видел? Когда же он придет?»

А за ней – еще одна фигура в человеческий рост; взглянув на нее, Сьюзан узнала Майкла, обнаженного, со сжатыми кулаками. И со всех сторон запакованные ящики, а в них кто-то еще. Сьюзан едва удерживалась от того, чтобы сорвать обертку, взломать крышки и выпустить всех наружу.

На стол был небрежно брошен ком глины. Не в силах стоять спокойно, Сьюзан подошла к столу, отделила кусок и начала жадно, нетерпеливо катать его в ладонях. Скатала в шар, смяла, а потом раскрыла руки. Глина, хранящая отпечатки ее пальцев, смирно лежала в руках; и Сьюзан начала придавать ей форму.

– Чем это вы заняты?

Голос Барнса застал ее врасплох; она вздрогнула от неожиданности. Из-за плеча высунулась его бородатая физиономия.

– Не знаю, – ответила Сьюзан и отложила глину.

Он взял у нее ком глины, долго его рассматривал. Это была голова с грубо намеченными чертами лица – его лица.

– Что я могу для вас сделать? – спросил он.

– Научите меня всему, что надо знать, – попросила Сьюзан.

Барнс отбросил комок глины и принялся расхаживать между своих статуй, рядом с которыми казался карликом.

– Женщина! – яростно бормотал он себе под нос. – Черт, черт, черт, ну почему такое дается бабе?!

Остановился и, развернувшись, смерил ее свирепым взглядом.

– И все-таки вы крепкая, – сказал он. – На вид сильны, как мужчина.

– Так и есть, – ответила она.

– И отлично. Придется стать еще сильнее. – С этими словами извлек из кармана засаленную кепку из коричневого твида и приказал: – Ладно, пошли!

– Куда?

– Туда, где храните свои работы, – объяснил он. – Мне нужно увидеть что-то кроме этой отвратительно отлитой головы. Учить вас придется с самых азов. Видите ли, вам нужно научиться все делать самой – и отливать, и прочее. В наше время все считают, что они для этого слишком важные птицы. Лепят свои глиняные модельки, а потом отсылают неизвестно кому, чтобы там закончили! Это не для меня. Я свои работы делаю сам, от начала и до конца. Вот почему они выходят такими.

– Мне нечего вам показать, – сказала Сьюзан.

– Ну что-то же еще вы делали! – взревел он и, сорвав с головы кепку, сунул в карман.

– Ничего, – с несчастным видом ответила Сьюзан. Сейчас она забыла о выметенных комнатах, приготовленных ужинах, застеленных постелях. Забыла о Марке и Джоне. Наконец сказала: – Есть еще две небольшие вещи, мужская голова и ребенок… обе незаконченные.

Барнс снова вытащил кепку из кармана и водрузил на голову.

– Ну и чего тянули? – проворчал он и быстрыми шагами вышел из комнаты, а она за ним.

У крыльца стоял маленький и очень грязный автомобиль. Барнс взгромоздился туда, подождал секунду, пока Сьюзан займет место сзади, – и, страшно скрежеща коробкой передач, помчался вниз по холму, а затем вверх по дороге к ее дому.

Сьюзан не знала, сколько прошло времени, да об этом и не думала. Отворив входную дверь, она увидела, что мать спит в кресле, а журнал валяется на полу. Сьюзан прошла мимо нее и стала подниматься наверх. Из детской раздавался лепет Джона: сын проснулся и хотел, чтобы его взяли на руки. Но Сьюзан поднималась прямо на чердак. Позади грохотали тяжелые шаги. Отдуваясь, Барнс поднялся по ступенькам; Сьюзан открыла дверь в пустую комнату и взмахом руки обвела ее пустоту.

– Видите, ничего нет, – повторила она.

Но он не ответил. Подошел прямо к младенцу, свернувшемуся в клубок и уже покрытому пылью, долго молча его рассматривал. Потом перешел к голове Марка, снял с нее покрывало.

– Хм! – сказал он, вглядевшись. – Вот это у вас не вышло.

– Не вышло, – согласилась она.

– С натуры лепили?

– Да.

– Может, натурщик неподходящий, – заметил он. – Есть в нашем ремесле такой странный закон: из того, что само по себе не ценно, ничего хорошего не сделаешь.

Сьюзан не знала, что на это сказать. Не отвечать же: «Это мой муж!» Впрочем, сейчас было неважно, кто это.

Секунду спустя Барнс резко обернулся к ней и заговорил:

– Теперь слушайте. В конце лета я еду в Париж. Вам хорошо бы поехать со мной. А пока приходите ко мне дважды в неделю. Начнем завтра.

Сьюзан все не могла ответить. Он приказывал невозможное – но она знала, что должна это выполнить.

– Не провожайте, – добавил он и потопал к двери. На пороге обернулся, снова оглядел пустой чердак. – Вам должно быть стыдно! – отчеканил он. Темно-карие глаза горели гневом.

Затем Барнс ушел.

До Сьюзан снова донесся голос Джона, теперь перешедший в плач. Она вбежала в детскую, достала его из колыбельки и взяла на руки. Но Джон не собирался так легко прощать пренебрежение. Он завопил еще громче; скоро на лестнице послышались торопливые шаги матери, а затем отворилась дверь.

– Ой, ты уже дома! А я и не слышала, как ты вошла! – удивленно воскликнула мать.

– Только что вернулась, – ответила Сьюзан, укачивая ребенка.

– Что это с ним? – с беспокойством спросила мать. И добавила немного виноватым тоном: – Я, должно быть, задремала: услышала его только сейчас.

– Просто есть хочет, – ответила Сьюзан. – Сейчас я его умою и отнесу вниз.

Мать зевнула.

– Ладно, пойду-ка лучше домой, готовить ужин твоему отцу.

– Хорошо. И спасибо, мама!

– Да я ничего не сделала. Знаешь, приятно время от времени посидеть в чужом доме. И Джон такой милый мальчик! – Она подняла на него ласковый тусклый взгляд. – Что ж, пока, дорогая моя!

– Пока, мама! – ответила Сьюзан с полным ртом булавок и, крепко держа сына одной рукой, другой принялась натягивать на него чистый подгузник.

Затем спустилась вниз с Джоном на руках, дала ему крекер с апельсиновым соком, посадила в манеж с игрушками и стала готовить Марку ужин. Время от времени малыш с сомнением косился на нее, но возвращался к своим игрушкам. В обычное время пришел Марк, поцеловал Сьюзан, подхватил Джона на руки и шутливо подбросил вверх, покормил его хлебом, который Сьюзан размочила в миске с молоком. Вместе они поднялись наверх, здесь вдвоем искупали Джона, Сьюзан расчесала ему волосики. Чистого розового малыша уложили в колыбельку и выключили свет.

Потом сошли вниз, и Сьюзан подала приготовленный ужин, а Марк с нескрываемым удовольствием его съел. За едой рассказывал о том, как у него прошел день: о клиентах, которые сами не знают, чего хотят, и только тратят попусту его время, об ошибке в счетах, которую искал час или два; о том, как шеф сказал, что за последние два года оборот вырос втрое, и «если и дальше так пойдет…».

Словом, все было так же, как и в любой другой вечер. Марк говорил, Сьюзан слушала, в то же время быстро и ловко подавая все, что ему требовалось. Но вдруг он умолк и поднял глаза.

– Погоди-ка, – сказал он, – ты ведь совсем меня не слушаешь. Да и не ешь! Ты вообще как будто не здесь!

– Нет-нет, – быстро ответила она, – я здесь, Марк… Марк, ты не станешь возражать, если я начну брать уроки лепки? У Дэвида Барнса – помнишь, я тебе о нем рассказывала?

– А с чего бы мне возражать? – весело ответил Марк. – Конечно, валяй! Это тебя развлечет, верно?

– Верно, – ответила она.

– Ты совсем никуда не ходишь, – ласково добавил он. – Даже к подружкам в гости. Вот когда последний раз виделась с Люсиль?

– Не хожу. Как-то не хочется, – согласилась она.

– Так что на здоровье! – великодушно заключил он.

– Платить я буду сама, – уточнила Сьюзан.

– Там разберемся, – беззаботно ответил Марк.

С самого рождения Джона они не говорили о деньгах. Марк ни о чем не спрашивал, просто отдавал ей каждую неделю всю свою зарплату, оставляя себе только пять долларов. Он не хотел знать, на что Сьюзан тратит деньги, так что и не было нужды сообщать, хватает ли ей и сколько она добавляет от себя. И говорил он теперь намного больше прежнего, а она все слушала и слушала.

– Так вот, Сьюзан, как я тебе рассказывал, мой шеф…

Марк говорил и говорил, а Сьюзан не сводила глаз с его лица. Кажется, он похудел немного. И еще, пожалуй, скоро начнет лысеть…

Завтра она постарается найти кого-нибудь, кто сможет сидеть с Джоном дважды в неделю. Только не из числа соседок. Какую-нибудь незнакомку, которая ни о чем не станет спрашивать, потому что ей все равно. Точно, сходит в агентство по найму.

Закончив ужин, Марк помог ей убрать посуду, а потом вдруг сказал:

– Ты меня сегодня еще и не поцеловала толком. У нас обоих столько дел с малышом…

Он сжал ее в объятиях и привлек к себе. Сьюзан молчала. На миг захотелось отстраниться и сказать со вздохом: «Марк, я устала». Но он уткнулся лицом ей в плечо; линия головы и шеи, так беспомощно поникшей, напомнила ей детскую головку – и Сьюзан крепко обняла его в ответ. Она же любит его! В самом деле, очень любит.

– Ах, Сью! – выдохнул он. – Только ради тебя и стоит возвращаться домой!

Стоя вот так и прижимая его к себе, Сьюзан понимала, что он говорит правду. И об этом нельзя забывать. О том, что значит она для Марка, как он ее любит – и как она любит его.

Приходить два раза в неделю и сидеть с Джоном Сьюзан наняла немолодую застенчивую англичанку. Войдя в агентство, обнаружила там целую толпу женщин и девушек, торопливо прошла мимо тех, что жевали резинку или были слишком уж разодеты, – и встретилась взглядом с парой испуганных голубых глаз на блеклом осунувшемся лице.

– Я хотела бы поговорить с этой, – сказала она толстухе за конторкой.

– Джейн Уотсон, подойдите сюда! – подозвала та, и Джейн Уотсон шагнула вперед. На ней было черное хлопчатобумажное платье, такие же перчатки, в руках зонтик. – Эта дама ищет приходящую няню дважды в неделю, – сообщила служащая за конторкой.

– О, конечно, – живо ответила Джейн Уотсон, – я так люблю детей!

– Она недавно овдовела, – объяснила Сьюзан служащая. – Прежде няней не работала. Имейте это в виду.

Так появилась Джейн. Дважды в неделю неслышной тенью входила в дом, вешала свои вещички в стенной шкаф на кухне, повязывала поверх траурного платья белый передник. Молчалива была, словно глухонемая, однако все делала как надо. Она стала частью дома – хранительницей, которой Сьюзан поручала одну часть своей жизни, когда покидала дом и устремлялась ко второй.

– Сьюзан, где ты пропадаешь? – окликала ее Люсиль. – Заходи ко мне! Мы все лето не виделись!

Сьюзан только махала рукой и улыбалась.

– Обязательно как-нибудь зайду! – обещала она.

Да, обязательно зайдет… когда-нибудь. Но сейчас она бежала вперед, и сердце указывало ей дорогу; а Люсиль, с кислым выражением на хорошеньком личике, долго смотрела с крыльца ей вслед.

Иногда Дэвид Барнс ждал Сьюзан в большой мастерской, бывшей бальной зале, иногда нет. Разницы не было: ведь она уже начала работать над фонтаном по своему замыслу. Барнс поначалу на это фыркал.

– Фонтан! – говорил он презрительно. – Садовое барахло!

– Мне всегда хотелось посмотреть, что можно сделать с сочетанием камня и воды, – сконфуженно объяснила Сьюзан. – Но если вы считаете…

– Да нет, если хотите – пожалуйста, – ответил он. – Какая разница, что считаю я?

Так что без дальнейших разговоров Сьюзан принялась за фонтан: мальчик-подросток ловит в сложенные ладони водяную струю, бьющую из скалы. Ее беспокоила фигура мальчика. Требовался натурщик, а натурщика у нее не было. Сьюзан хорошо знала только линии тела Марка – и, вспоминая их, начала обтесывать мраморную глыбу, выбранную из тех, что хранились в мастерской.

Никогда прежде она не работала ни с чем, кроме глины. Но теперь в ней словно проснулась неутолимая жажда, страстное желание высекать, а не лепить. Она часами наблюдала за тем, как Дэвид Барнс обтесывает своего Титана. И однажды сказала:

– Мне нужно работать с камнем. Зря я даже бралась за что-то другое.

– Хм… – протянул он. – С глиной куда легче управиться, особенно женщине.

– На покупку камня у меня нет денег, – продолжала она. – Но, может быть, когда сделаю фонтан, смогу выгодно его продать.

– Выбирайте, какой вам по душе, – приказал он. – Потом расплатитесь. Мрамор самый лучший, от Киннерда. Знаете Киннерда?

– Нет, – призналась она.

– Торговец камнем, – объяснил Барнс.

И повел ее от одной мраморной глыбы к другой.

– Выбирайте свою, – повторил он. – Не слишком быстро: сперва пощупайте, поймите текстуру, посмотрите на цвета. У каждого мраморного блока свое лицо: есть теплые, есть холодные. Бывают и с гнилью в сердцевине. Так что тут важно везение.

Несколько часов она бродила между камнями, подолгу останавливалась перед каждой глыбой. Наконец выбрала небольшой теплый белый блок и, коснувшись его, спросила:

– Этот вам нужен?

Барнс помотал головой и продолжил собственную работу, гневно вздымая вокруг облачка мраморной пыли. Уже много лет он ваял своих «титанов»; это был десятый из них – статуя Галилея. Когда-нибудь из них выстроится целая галерея, история человечества в мраморе.

Нерешительно, то и дело поглядывая на него, Сьюзан принялась за дело.

Поначалу было довольно просто. Сквозь толщу мрамора она ясно видела очертания своей фигуры. Сделала эскиз, потом еще дюжину и, наконец, под придирчивым взглядом Барнса закончила на бумаге полное и детальное изображение того, как все должно выглядеть.

– Эскизы, эскизы, эскизы… – проворчал он себе в бороду. – Все это пустая трата времени. Нарисуйте сам фонтан, каким его видите.

Она тщательно прорисовала фонтан. Тогда Барнс сказал:

– Тело у вас деревянное. Тело продавца в магазине, или страховщика, или банковского клерка. Или риелтора, или критика, или армейского сержанта. – Он подмигнул, усмехаясь в бороду, и она рассмеялась в ответ. – Таким чурбанам в фонтане делать нечего, – сурово заключил Барнс.

Что с этим делать, Сьюзан не знала, так что начала стесывать верхние слои камня. Но собственный рисунок все меньше и меньше ей нравился. Отложив молоток и зубило, она долго всматривалась в нарисованную фигуру. Тело, несомненно, Марка – но ведь это не Марк присел и ловит в ладони струю воды из источника. Где же ей найти тело мальчика, легкого, прелестного, еще не ставшего мужчиной? Уж точно не здесь, не в городе! Люди решат, что она ума лишилась.

– Что не так? – ворчливо спросил Барнс, прекратив размеренный стук молотком.

– У меня нет подходящего тела, – объяснила она. – И я не решусь высекать фигуру из мрамора, пока его не увижу. А это мне не нравится. – И разорвала рисунок пополам.

– Ну так найдите натурщика, – откликнулся он.

Отвечать «Но я не знаю, где искать!» Сьюзан не собиралась. Надо найти – значит, найдет. Какая разница, что скажут люди? Можно нанять студента в этом несчастном колледже, они все вечно сидят без денег. Но среди этих студентов, детей бедняков, она едва ли найдет красивое тело. А если искать в городе… В этот миг за спиной у нее послышался топот копыт. Сквозь створки французских дверей, выходящих на старую покосившуюся террасу, Сьюзан увидела, как спрыгивает с коня и взбегает на крыльцо Майкл.

Сьюзан и Дэвид Барнс посмотрели друг на друга.

– Почему бы и нет? – сказал Барнс. И заорал во все горло: – Майкл! Майкл!

Дверь отворилась, и Майкл просунул голову в щель.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался он. – Сьюзан, мама приглашает вас к себе. Хочет порекомендовать какой-то своей подруге, чтобы вы вылепили ее ребенка.

– Я сейчас не смогу, – ответила Сьюзан.

– Иди-ка сюда и раздевайся, – приказал Барнс. – Ей нужна твоя фигура.

Майкл спорить не стал – вошел, расстегнул пояс и ворот рубашки, сбросил туфли, под которыми не было носков.

– Только я долго не смогу, – весело предупредил он.

– Останешься на полчаса, не меньше, – распорядился Барнс. – Что ж, Сьюзан Гейлорд, приступайте.

Но она уже рисовала – только порхал над бумагой карандаш.

– Ты наклоняешься, ловишь в ладони воду из источника, бьющего в скале, – сказала она – и Майкл легко, грациозно присел и вытянул сложенные лодочкой руки.

– Ох, как пить хочется! – воскликнул он. – Становится жарко! Барни, я хочу закончить ваш портрет. Попозируете мне сегодня вечером?

– Старая обезьяна при свечах – вот как я выгляжу на твоем чертовом портрете, – проворчал Барнс. – Всякий раз, как на него смотрю, боюсь, что у меня загорится борода!

– Так я вас жду! – смеясь, ответил Майкл.

Сьюзан их не слышала. Она ловила каждую линию красивого сильного юного тела, поворот головы – или нет, голова Майкла ей уже знакома, – но нет, она изменилась, стала крупнее и взрослее. И еще руки, очень важно не ошибиться с руками! Слава Богу, у него узкие бедра и колени гладкие и прямые, словно у девушки. Глядя на Майкла, Сьюзан видела его в камне: мраморное тело, мраморная голова, мраморный изгиб талии и согнутые бедра. Его тело уже таится в этой каменной глыбе. Сьюзан отвернулась от плоти и крови и принялась уверенно работать над камнем, отсекая все лишнее. А когда перестала стучать молотком и подняла голову, в комнате было тихо. Оба ушли, она осталась одна. Сколько времени провела здесь – не знала; но на полу террасы лежали косые лучи желтого вечернего солнца, и это значило, что надо спешить домой.

Однако мрамор больше не был бесформенной глыбой. Из камня, будто из пены морской, проступала человеческая фигура, белая и теплая. Словно завороженная, Сьюзан взялась за зубило – но, опомнившись, отложила в сторону. Пора домой. Ее ждет работа: укладывать Джона и готовить Марку ужин.

Когда Марк вернулся с работы, ужин был готов, а Джон, уже вымытый и в пижамке, доедал свой крекер. Марк немного поиграл с сыном, потом они вместе уложили его в постель и сели ужинать, и Марк рассказывал обо всем, что произошло за день. Исчерпав все, что вспомнил, он поинтересовался:

– А как твой урок лепки? Хорошо провела время?

– Хорошо, – ответила она.

– И чем занималась? – спросил он.

– Несколько часов колотила по камню молотком, словно арестант на дорожных работах, – ответила она.

Он рассмеялся, она вместе с ним; и, смеясь, Марк не заметил, что ничего больше Сьюзан не рассказала.

Лето пролетело как один день. Джейн приходила все раньше, уходила все позже; и когда Сьюзан возвращалась вечером – всегда в спешке, ибо постоянно задерживалась, – мясо было уже приготовлено, овощи перемыты, стол накрыт и чисто вымытый Джон доедал свой ужин.

– Да ведь мне, мэм, больше и заняться нечем, – говорила Джейн. – Это моя работа, и, пожалуйста, не надо мне платить лишнее.

Зная, что дом и сын в надежных руках, Сьюзан оставалась в мастерской до летних сумерек, пока не начинало темнеть, приурочивая свое возвращение к приходу Марка. Майкл позировал ей еще несколько раз, пока она не выучила его тело наизусть – а потом отступила от натуры, сделав своего мальчика еще моложе, еще стройнее, чтобы это был не Майкл, а чистая фантазия. Дэвид Барнс постоянно был рядом, но как будто вовсе не обращал на нее внимания.

Однако то и дело он косился на ее работу. По большей части помалкивал, иногда вдруг взрывался яростным воплем – если видел неверную линию или соскользнувший резец. Но ничто не приводило его в такой гнев, как недостаток силы.

– Вы же не какой-нибудь чертов подсвечник делаете! – орал он. – Не для продажи на ярмарке! Бейте по камню, бейте! Прямо изо всех сил, наверняка!

Сам он к статуе не прикасался, даже для того, чтобы объяснить, что имеет в виду. Но к Сьюзан был безжалостен – и не делал скидок на то, что она не мужчина.

– О том, что вы женщина, забудьте навсегда, ясно? Бог, когда вас творил, об этом не вспомнил. Прорубайте глубже, резче… Вот так! Так! Так!

И она била по камню со всей силы.

– Легкого постукивания я и слышать не хочу! – свирепо рычал он. – Когда будете заканчивать, конец резца для вас должен стать как кончик собственного пальца, но пока что мне нужны мускулы!

Плечи ныли так, что ночью не давали спать. Но Сьюзан не просила себе поблажек из-за того, что она женщина.

Когда фонтан был закончен, Барнс окинул его равнодушным взглядом.

– Для первого раза недурно, – сказал он. – Только вам надо покопаться в анатомии. Вышла фотография тела – очень аккуратная, не спорю. Но вы не строили его изнутри, от скелета наружу. Осенью, когда поедем в Париж, пошлю вас к одному своему приятелю, хирургу. Он меня учил, когда я был юнцом вроде вас. Я столько смотрел на его работу, что мог бы и сам провести серьезную операцию. Обязательно надо знать все человеческие потроха, иначе так и будете делать фотографии.

Сьюзан молча слушала. Фонтан, еще несколько минут назад казавшийся ей прекрасным, почти точно передавшим все, что она хотела выразить, теперь утратил для нее всякую ценность.

– А эту штуку продайте, – безжалостно закончил он. – Для продажи как раз подойдет.

– Мне его подписать? – смиренно спросила она.

– Нет, – проворчал он, – на продажу сойдет, а подписывать не стоит.

Так что она продала фонтан миссис Вандервельт за пятьсот долларов. И, когда он встал на свое место, в арке, образованной темно-зелеными зарослями, подумала, что он не так уж плох.

«Пусть несовершенный, а все-таки мой», – сказала она себе и в незаметном месте, на ладони протянутой руки, прорезала мелкими буковками свое имя. Если через много лет спустя она станет стыдиться этого фонтана, струя воды, льющаяся на ладонь, к тому времени сотрет ее имя без следа.

– Ничего не подписывайте, – сказал ей Барнс как-то в августе, – пока не проведете в Париже не меньше двух лет. Тогда, если я дам добро, начнете подписываться. До этого вы сами не сможете разобраться, хорошо вышло или нет. Поначалу все, что делаете, будет вам казаться прекрасным. Чтобы уметь понять, где у тебя неудача, нужно уже быть мастером.

– Я не говорила, что поеду в Париж, – тихо ответила Сьюзан. – На самом деле это невозможно.

В тот день Барнс работал над Леонардо да Винчи, своим одиннадцатым «титаном». Позировал ему какой-то человек, которого Сьюзан раньше не видела, да и не могла понять, зачем Барнсу понадобилась модель – ведь на своего натурщика он почти не смотрел.

– Делайте что хотите, – сказал он ему. – Читайте, прогуливайтесь – только мне не докучайте. Я вам плачу только за тело. Мысли ваши меня не интересуют: мысли к вашему лицу я добавлю сам.

Теперь же Барнс повернулся к Сьюзан – она сидела над листом бумаги, вырисовывая детали человеческой ноги, – и заорал:

– Да вы вообще о чем? Я своему учителю уже написал о вас. Мне нужно знать его мнение, чтобы понять, стоит ли дальше тратить на вас время. Если ваше дело – лепка, я с вами возиться не стану. Меня интересует только камень. Фонтан ваш ничего мне не говорит: слишком сладенький, такое можно и из глины слепить.

– У меня муж и ребенок, – сказала Сьюзан.

Барнс повернулся к ней спиной и минут пятнадцать яростно работал. Потом уставил на нее свою бороду и снова заорал, перекрикивая грохот собственного молотка:

– Любая дура может завести мужа и детей! Вам-то это зачем?

Он по-прежнему стоял спиной, но приостановил работу в ожидании ответа, хоть и сделал вид, что вглядывается в мрамор, прежде чем продолжить.

– Я их люблю, – спокойно и прямо ответила Сьюзан.

Барнс снова начал оглушительно колотить по камню. Больше в тот день он с ней не заговаривал. После обеда Сьюзан ушла немного пораньше.

– До свидания, – сказала она, но он не ответил.

Лето близилось к концу, и все чаще повторялся между ними этот спор. Обнаружив, что его гнева Сьюзан не боится, Барнс перестал орать: теперь он уговаривал и приводил аргументы.

– Сьюзан, сколько живу, ни разу еще я не встречал настоящего врожденного дара. А у вас он есть. Хотите или не хотите, а с этим ничего не поделаешь. От дара нельзя отказаться, нельзя выбросить. Он уже в вас. Он и есть вы. И то, что вы этого не знали, что совсем молодой выскочили замуж и завели ребенка, не значит, что теперь имеете право пренебрегать талантом, который невесть зачем подарил вам Бог.

– Может быть, я смогу передать свой дар сыну? – предположила она.

Барнс скорчил яростную гримасу, но сдержался.

– Сьюзан, послушайте меня! Согласны, что я знаю больше вашего?

– Кое в чем да.

– Да пусть только в одном – в своем ремесле? – Барнс никогда не говорил «искусство». Это слово он терпеть не мог.

– Да, – ответила она, – в этом – может быть.

– Как по мне, это единственное, в чем стоит разбираться, – отрезал он. – Мне кое-что известно о том, как это все устроено. И вот что я скажу. Не сможете вы передать это сыну. Кто передал это вам? В вашей семье был хоть один скульптор? Или хотя бы художник?

Сьюзан покачала головой и хотела ответить, но не успела – он уже гвоздил ее словами:

– Видите? Никого не было. Никто вам это не передал. Можете нарожать хоть полный дом спиногрызов, но они будут такими же, как у любой другой матери, – не лучше. Да вы даже хорошей матерью стать не сможете! Из такой женщины, как вы, не выйдет хорошая мать – вы слишком много думаете о другом.

– Я могу быть хорошей матерью, – упрямо ответила Сьюзан.

– Вы не думайте, что я совсем ничего не понимаю во всех этих детских делах, – продолжал он. – У меня вообще-то есть дети. Трое мальчишек и девчонка. Так вот, ни один из них не знает, с какой стороны браться за резец, и ни одному это не интересно.

– А их мать?

– Матери! – насмешливо поправил он. – Три разные женщины! А эти спиногрызы все на одну стать!

Сьюзан промолчала и не стала продолжать этот разговор. Что он знает о домике в конце улицы, у леса? О чувстве безопасности в объятиях Марка, о том, как радостно знать, что он любит ее, что ради нее живет? Если она поедет в Париж… но нет, не поедет, не сможет уехать, пока на высоком стульчике на кухне ее ждет чисто вымытый розовый теплый Джон.

К концу каждого дня Сьюзан знала, что не поедет в Париж. Но каждое утро, прибираясь и подметая в доме, жалела, что выручила пятьсот долларов за фонтан. И что Дэвид Барнс, зная об этих деньгах, ничего не взял с нее за мрамор. Она пыталась отдать, но он ответил сердито:

– Ни к чему мне ваши деньги. Лучше приберегите. А мне на жизнь хватает.

– Но ваши дети… – начала она, но он рявкнул:

– Черт, а они-то тут при чем?

– Вы ничего не даете на детей? – воскликнула она.

– Да они мне ни к черту не нужны.

– Но ведь они ваши! – возразила она.

– Матери нарожали, пусть сами с ними и возятся! – И он громогласно расхохотался.

Несколько секунд Сьюзан смотрела на него, не веря своим ушам, изумленная тем, как страсть к красоте уживается с такой бесчувственностью.

– А где они сейчас? – спросила она.

– Понятия не имею, – ответил он равнодушно. Но вдруг взгляд его потеплел. – Смотрите, Сьюзан! – прошептал он. – Посмотрите! – И провел пальцем вдоль скола на мраморной глыбе. – Это ведь наклон головы! Я только сейчас заметил.

Лицо его просветлело, озарилось нежностью – и, хоть секунду назад он был ей противен, теперь Сьюзан тоже наклонилась посмотреть.

– И прожилки здесь изгибаются, – прошептала она.

– Вот! – сказал он. – Вы тоже видите?

Она кивнула. Они смотрели друг на друга с полным взаимопониманием, забыв обо всем остальном.

На следующий день спор начался заново. Теперь Сьюзан не могла сказать: «У меня нет денег» – деньги лежали в банке, и Барнс об этом знал. И не могла сказать: «Я не могу тратить деньги, они нужны семье». Сьюзан никогда толком не умела лгать, так что сказала напрямик:

– Я не могу уехать, потому что этого никто не поймет – ни муж, ни мать, ни друзья. Может быть, только отец, – добавила она.

– Ну и что? Ну и что?! – заорал он, размахивая у нее перед носом здоровенными загрубелыми ручищами. – Какая вам на хрен разница, кто там что поймет или не поймет?

Он трясся от ярости – но вдруг умолк, сел, нагнулся вперед, поставив локти на колени, и заговорил мягко:

– Сьюзан, неужели для вас ничего не значит, что вы можете стать одним из величайших скульпторов в своем поколении – а может, и во всех поколениях? Хотя нет, я не о том. Сьюзан, в вас есть это глубинное желание – глубже любви и брака, глубже материнства. Желание творить так, как можете только вы, воплощать то, что видите и чувствуете. Этого никто не сможет сделать кроме вас… Или нет, погодите, я снова не о том. Дело в том, что никогда вы не сможете быть счастливы, даже как женщина, пока не удовлетворите это желание. Нет, погодите! Сейчас говорю я. И больше вас упрашивать не стану. Смотрите: я забронирую для вас билет на третье сентября. Не на том пароходе, на котором поплыву сам, – знаю я этих сплетников! Сам уеду на следующей неделе. Но перед тем, как уеду, вы мне скажете, да или нет. А сейчас не говорите ни слова!

Он поднялся и выкатился из комнаты, а она надела шляпку и пошла домой. На пороге своего дома сидела Люсиль с младенцем на коленях – уже третьим. Помедлив секунду, Сьюзан поднялась к ней. Младенец оказался мальчиком.

– Хорошо, что на этот раз мальчишка, – сказала Люсиль; в голосе ее вместе с гордостью слышалось недовольство. – Как по мне, женщинам слишком тяжело живется, чтобы еще производить на свет новых.

Сьюзан присела рядом, заулыбалась серьезному розовому личику. Подхватила младенца на руки и встала, прижав его к себе. Что такое заключено в младенческом тельце, которое прижимаешь к груди? Она замерла на несколько секунд, смущенная сильным и непонятным чувством. Затем отдала ребенка Люсиль, поцеловала ее в щеку и пошла прочь, не заметив, что Люсиль удивленно смотрит ей вслед.

В конце улицы ждал ее дом. Она знала: когда войдет на кухню, Джон радостно засмеется, а Джейн скажет: «Сегодня он был паинькой! Мэм, может, мне остаться и накрыть стол к ужину? Все уже готово». Потом придет Марк, и они сядут за стол… Сьюзан бросилась вперед и бегом взбежала на крыльцо, спеша вернуться к тем, кого любит.

Целую неделю она не приходила в мастерскую. Барнс ей не писал, да и вообще как будто этого не заметил. Сьюзан твердила себе, что счастлива дома – очень счастлива! Накануне его отъезда зашла попрощаться: Барнс был дома, работал в одиночестве. Она вошла, как обычно, через открытую дверь на террасе. Барнс стоял на коленях перед своим «титаном», освещенным ярким полуденным солнцем, и быстро, уверенно работал молотком. И когда Сьюзан его увидела, домик ее счастья сотрясся до основания.

– Ну? – спросил Барнс, подняв взгляд. Он заметил Сьюзан, когда на мрамор упала ее тень.

– Я зашла только попрощаться, – ответила Сьюзан. Она точно знала, что ему скажет.

– Значит, не едете? – спросил Барнс очень мягко. Таким голосом говорят с умирающим – или над гробом.

Она молча покачала головой. Он встал с колен, отложил свои инструменты, подошел к столу и нацарапал на клочке бумаги адрес.

– Если передумаете, – сказал он, – напишите мне сюда. Ни о чем другом не пишите. Все прочее в вашей жизни меня не интересует. – И, подобрав инструменты, снова опустился на колени перед «титаном».

Она шла домой под ярким солнцем, не понимая, день сейчас или ночь. Клочок бумаги сжимала в руке. Дойдя до дома, поднялась на чердак и спрятала его под фигуркой младенца, которую так и не закончила. Потом оглядела тихое пустое помещение. Еще более пустое, чем обычно, – и теперь ему суждено остаться пустым… Тут внизу, в прихожей, послышались шаги, а затем голос Марка:

– Сьюзан! Я сегодня рано!

Она сбежала вниз и бросилась ему на грудь.

– Марк! Марк! Марк! – повторяла снова и снова и льнула к нему.

– Да что ты, Сьюзан, милая? Что такое? – спрашивал он с испугом.

– О Марк! – воскликнула она. Рассмеялась и, отстранившись, вытерла глаза. – Не ждала тебя так рано. Кажется, никогда еще я не была так рада тебе!

– Что-то стряслось? – спросил он, все еще встревоженный.

– Нет, нет! – ответила она. – Я люблю тебя! Люблю…

Сжав друг друга в объятиях, они принялись целоваться так, как не целовались уже много месяцев. И в ту же ночь, в темноте, Сьюзан решительно повернулась к нему и сказала:

– Марк, нам пора завести второго ребенка. Я хочу второго.

– Уверена? – переспросил он, с радостью, но и с тревогой. – Ты точно уверена?

– Абсолютно, – твердо ответила она.

Она спала без снов, а когда проснулась, комната купалась в солнечном свете. Едва ушел Марк, Сьюзан погрузилась в домашние дела с наслаждением, пока ничем не омраченным. Радовалась, словно наконец утолила давний голод. Весело взбежав наверх, принялась перетряхивать матрасы и взбивать подушки. Подметала, драила полы, вытирала пыль, мыла окна, забравшись на подоконник, и волосы ее развевал осенний ветерок. Работала с радостью, наслаждаясь тем, что под ее руками все приходит в порядок, становится свежим и чистым. И все же работала лишь одной своей частью – и все время об этом помнила. В полдень услышала, как внизу открывается дверь, и сбежала в прихожую: там Джейн ввела за руку Джона, с розовыми щечками и мирными карими глазами.

– Мо-ло-ко! – сказал он. – С хе-бом!

– Сейчас будем обедать! – пообещала ему Сьюзан.

– Может, мне его покормить? – предложила Джейн. В ее блеклых глазах читалась мольба.

Но Сьюзан покачала головой.

– Сегодня я хочу сама, – ответила она.

– Тогда приду после обеда, – сказала Джейн и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Оставшись с сыном одна, Сьюзан умыла его, усадила на детский стульчик и покормила. За едой Джон, как обычно, думал о том, чем сегодня занимался.

– Я стлоил дом! – сообщил он. – Ба-а-альшой!

– Правда, милый?

Она смотрела на него с восторгом, любила его до боли. Как же он хорош! Именно такой, как ей мечталось: с глазами Марка и с ее губами. Когда Джон поел, Сьюзан отнесла его наверх, раздела и уложила в постель. Джон смотрел на нее взглядом Марка, верным и ласковым, и она слабела от любви. Но даже сейчас – и даже пламенно желая еще детей – Сьюзан ни на секунду не переставала сознавать, что часть ее во всем этом не участвует. Просто отошла в сторону и ждет.

Но она отбросила это знание и снова, будто под теплое одеяло, нырнула в избранную ею жизнь.

В конце лета Сьюзан с легким беспокойством думала, что ей будет сильно не хватать Дэвида Барнса – и его самого, и того, что получала она в его огромной мастерской, бывшей бальной зале. В ту ночь, когда она сказала Марку, что хочет ребенка, часть ее была в отчаянии. Однако теперь дни текли вполне счастливо – и без Дэвида Барнса, и без иных забот, кроме как о доме, о Марке, о ребенке.

– Этим летом от работы было совсем не продохнуть, – говорил ей Марк. – Но теперь станет поспокойнее и у нас, как раньше, появится время на разговоры. Осенью и зимой мало кто покупает дома.

Он даже не знал, что летом и ей было чем заняться без него. Зато ему снова повысили жалованье – и теперь, радуясь и гордясь собой, он опять во всех подробностях пересказывал ей все события каждого рабочего дня. Они сидели вместе за ужином или при свете лампы; он говорил, она шила и слушала – и была довольна жизнью. Да, вполне довольна. Правда, порой сквозь сияние лампы и потрескивание дров в камине пробивался вой ветра за окном; тогда Сьюзан поднимала голову и прислушивалась. Но все было хорошо. Наверху сладко спал Джон. Все в порядке, им ничего не угрожает; день идет за днем, каждый похож на предыдущий – так и будет до скончания веков. Лишь иногда, услышав вой ветра в ночи, Сьюзан вспоминала: как ни довольна она своей нынешней жизнью – на свете есть нечто большее. Даже когда они с Марком вместе поднимались наверх, рука в руке, полные неподдельной любви, – перед мысленным взором Сьюзан простирались широкие пустые дороги, на которые она пока не осмелилась ступить.

И все же почти все время она и выглядела, и даже самой себе казалась такой же, как все прочие женщины. К Рождеству поняла, что снова ждет ребенка, и этому обрадовалась. Сказала об этом Марку, и он нежно сжал ее руку.

– Порой мне кажется, что это какой-то сон, – сказал он. – Ты рожаешь мне детей! Кажется, ты могла бы делать что угодно, быть кем угодно, стоит тебе только пожелать. Ты слишком хороша для меня!

– Не говори так, – резко ответила она. – Не могу выразить, как мне неприятно, когда ты так говоришь!

– Но что же делать, если я так и чувствую?

– Даже если чувствуешь, не говори! – попросила она.

– Почему?

– Не знаю.

Но она знала. Потому, что должна ощущать Марка ровней себе. Ей нужно быть с ним на равных. Потому что, если рядом нет Марка или Джона, ей тут же становится одиноко. Порой она спрашивала себя, чувствуют ли другие женщины то же самое: любимый должен быть рядом, чтобы в любой момент, протянув руку, коснуться его, встретиться взглядом, услышать голос – а иначе мир вокруг начинает рушиться? Но о таком ведь не спросишь.

«Да и незачем об этом думать, – говорила она себе. – Что мне до других? Я такая, как есть, этого не изменишь».

Однако порой ее охватывало предчувствие: она видела себя идущей по неизведанным дорогам жизни – всегда в одиночестве. Ни Марка, ни детей, ни подруг не было рядом. Отшатнувшись от этого одинокого будущего, она с облегчением погружалась в светлое настоящее, где всегда было чем занять руки и сердце. Может быть, говорила она себе, это видение ничего и не значит. Возможно, в любой жизни будущее кажется иным, более суровым и величественным, чем хорошо известное настоящее.

Она должна быть такой же, как все, – и, разумеется, она и вправду такая же. Готовит и шьет, читает, играет на фортепиано, слушает Марка. Заботится о Джоне и уже начала рассказывать ему сказки: понимает он едва ли половину, но слушает с большим интересом. Слушает полные скорбной гордости рассказы Джейн о ее лондонском детстве, о работе судомойкой в большом поместье, хозяин которого во время войны переехал в Канаду, потому что для армии был уже стар, а женился поздно и не смог родить сына на службу Англии, так что решил эмигрировать вместе с дочерьми и со всеми слугами.

– Всех нас, прислуги, было двенадцать человек, – с каким-то горестным удовлетворением рассказывала она. – А с хозяином, мэм, чуть удар не сделался, когда его в армию не взяли. Вот так мы все и расстались с Англией. До моря доехали в конных экипажах – он считал, что на автомобилях детей возить вредно. У него, мэм, на все были свои взгляды. А потом он потерял деньги и страшно из-за этого мучился. Знаете, мэм, иногда мне жаль богатых! Ведь нам, беднякам, и терять нечего. А вот для богача обеднеть – страшное дело. Лучше уж привыкать к тому, что у тебя ничего нет, и благодарить Бога за малое.

Вглядываясь в изнуренное честное лицо Джейн, Сьюзан чувствовала себя виноватой за то, что ей дано так много.

В январе почтальон принес ей тонкий голубой конверт с парижским штемпелем.

– Это вам из-за границы, миссис Киннинг, – пояснил он.

Письмо прислал Дэвид Барнс. Даже не письмо – один вопрос, нацарапанный поперек страницы.

«На что вы тратите время?» – спрашивал он жирными черными буквами на голубом листке.

Сьюзан улыбнулась, скомкала письмо и выбросила. Родов она ждала в июне. Джон рос не по дням, а по часам. В доме все сияет, а в саду весной распустятся цветы, и все, кто проходит мимо, будут останавливаться полюбоваться садом, таким разноцветным и веселым в сравнении с мрачным лесом. Теперь, когда Сьюзан никуда не уходила из дому, к ней забегали старые подруги, устраивались на кушетке у камина; а весной – уже совсем скоро – Сьюзан сможет сидеть с ними на скамейке, которую поставил в саду Марк. Женщины болтали, сплетничали, вздыхали о том, сколько приходится работать; Сьюзан слушала, улыбалась, вставляла слово-другое. Все эти женщины, уже взрослые, казались ей девочками, которых она когда-то знала: старательно, как школьницы, они выполняли свои обязанности и по-детски радовались самым простым вещам, играм или фотографиям. Она любила их и сочувствовала, утешала в ответ на жалобы и немного стыдилась, что ей не на что пожаловаться в ответ. Зима сменилась весной, а Сьюзан все хранила свое маленькое счастье.

– Как хорошо, Сью, что ты теперь всегда дома! – как-то сказала ей Люсиль. – Прошлым летом как ни забегу, тебя никогда нет.

– Я брала уроки, – ответила Сьюзан. Она полола клумбу с анютиными глазками, а Люсиль сидела на молодой травке сложа руки.

– Так вот чем ты занималась! – воскликнула Люсиль, пристально взглянув на нее маленькими серыми глазками.

– Чем же еще? – просто ответила Сьюзан. – Летом я каждый день ездила к Дэвиду Барнсу.

– Да, это-то я знаю, – ответила Люсиль. – Надо тебе сказать, все мы тогда удивлялись. Ты хоть знаешь, какая у этого человека дурная слава?

– Ничего об этом не слышала, – ответила Сьюзан.

– Ох, боже мой! – вскричала Люсиль. – Что, даже о Вэнни Блейн не слыхала? Да все говорят, что она была его любовницей! Поэтому и от мужа ушла. Воображала, конечно, что он на ней женится. А он не женился, хоть и сделал ей ребенка. Еще бы, такого не окрутишь! У художников этих вообще все не как у людей.

– Ничего об этом не знаю, – повторила Сьюзан.

Дэвид Барнс был для нее парой рук – огромных сильных рук с ловкими и чуткими пальцами. Умом, светящимся в синих глазах под набрякшими веками. Голосом, яростным, как вой ветра в темном лесу.

В это время в калитку вошла Джейн.

– Везет тебе, что можешь себе позволить прислугу, – сказала Люсиль. – Ладно, пойду. Малыш скоро проснется. Хотелось бы и мне кого-нибудь нанять! Марк, должно быть, отлично зарабатывает!

– Джейн плачу я, – ответила Сьюзан и тут же об этом пожалела. Какая разница, кто платит Джейн? А Марку было бы неприятно, узнай кто-нибудь, что он не оплачивает все в хозяйстве.

– Долго ты так не протянешь! – уверенно предрекла Люсиль. – Вот родишь второго, сразу поймешь, что к чему. И потом, Сью, смотри не избалуй Марка! Женщины не должны зарабатывать – хватит и того, что мы рожаем!

– Я бы хотела шестерых, – с мечтательной улыбкой сказала Сьюзан. Под пальцами у нее трепетал желтый, как солнце, венец – веселый кружок анютиных глазок.

– Да ты с ума сошла! – сказала Люсиль. – У меня трое, и то передохнуть некогда… Ладно, Сью, пока!

– Пока, дорогая! – ласково ответила Сьюзан.

Снова оставшись одна, она задумалась о Люсиль. Таких Люсиль – целый город. Потолще или потоньше, старше или моложе, но все одинаковы. Почему женщины получаются такими одинаковыми? А если они не такие, то похожи на мать Марка: молчаливые, всегда одни, кажется, вовсе без подруг. Или на Мэри: юные бунтарки, вечно всем недовольные.

Ее мать – в сущности, такая же Люсиль. И все эти Люсили ведут какую-то слепую ребяческую жизнь в отрыве от реальности, мечтая о большой любви, – а усталые, замученные придирками мужья не могут понять, чего им надо…

Прошлой ночью Марк вздохнул, уткнувшись ей в плечо:

– Ты такая спокойная! Можно погрузиться в тебя, такую тихую, глубокую и теплую, и набраться сил. Ты никогда ничего не требуешь, Сью. Ты счастлива?

– Конечно! – ответила она.

Да, счастлива, ибо каждый миг своей жизни проживает так, как решила сама.

«Я ни одной секундой не могу распорядиться свободно», – сказала ей как-то Люсиль. А Сьюзан может. Все секунды – ее собственные. Вот сейчас, например, она по своему желанию погружает руки в мягкую влажную землю. А через час пойдет готовить обед – тоже потому, что сама это выбрала.

Джейн вывела Джона из дома и, поколебавшись, подошла к ней.

– Хочу кое о чем спросить вас, мэм, – сказала она.

– Да? – откликнулась Сьюзан.

– Когда родится маленький, я вам буду опять нужна каждый день?

– Вряд ли, Джейн, – мягко ответила Сьюзан. – У нас не так уж много денег, да и от работы я не бегаю.

– Просто я подумала, мэм… может, вы снова займетесь скульптурой?

– Не знаю, – помолчав, ответила Сьюзан. – Пока не могу сказать.

– Что ж, ладно, – сказала Джейн, – подожду, пока вы решите.

Наклонившись, она взяла Джона за руку, и они вместе вышли за калитку. Длинная черная юбка Джейн колыхалась вокруг тощих ног на весеннем ветру. А Сьюзан, подняв голову, вновь видела перед собой широкую пустую дорогу. Улица, дом, деревья с набухшими почками – все куда-то отступило, стало ненастоящим, словно раскрашенный задник в театре. Но в следующий миг Сьюзан решительно воткнула совок в землю. Мир вокруг снова стал реальным; ее жизнь опять принадлежала ей.

На десятый день июня Сьюзан родила дочь, которую уже решила назвать Марсией. И Марк, войдя в палату на цыпочках в скрипучих новых ботинках, увидел, что она улыбается.

– Выглядишь на миллион долларов, – прошептал он. – Скажи мне кто-нибудь, что эта женщина только что родила, я бы посмеялся!

Сьюзан откинула одеяло и показала Марку крошечную девочку, смуглую и черноволосую.

– Просто теперь я знаю, как это делается, – со смехом похвасталась она. – У меня своя техника. Так что, Марк, жди еще четверых!

– Придется мне покрутиться, чтобы их всех прокормить! – ответил он.

И долго еще сидел, вглядываясь в личико мирно спящей дочери. Сьюзан не спрашивала, о чем он думает; по правде сказать, ей было не так уж интересно. И потом, она же его знает. У Марка не бывает неожиданных мыслей. Сьюзан просто нежилась в тихом довольстве. Какой-то двойной инстинкт в ней был удовлетворен – почти удовлетворен, намного сильнее, чем во все последние месяцы. Крепенькое, здоровое тельце Марсии наполняло ее не только материнской гордостью. Прекрасное, совершенное тело, без единой неверной линии… и она – его творец. Сьюзан вздохнула, улыбнулась и погрузилась в сон.

Терпеливо ожидая, когда ее отпустят домой, она думала обо всем и ни о чем. Лежала, впитывая в себя отпечатки прошлого, застывшие в памяти, как застывает в ней летящая птица. Такая тишина наступает после творения. Дело сделано; теперь начнется что-то другое. Однажды она встанет с этой узкой белой кровати и вернется ко всему, что было, – и к тому еще неведомому, что ждет впереди. Но пока просто впитывает и ждет. Отец и мать приходили ее навестить, всегда по отдельности. Мать почти ничего не говорила. Садилась, с простодушным удовольствием брала на руки Марсию, долго о чем-то думала, а потом изрекала что-нибудь вроде:

– Не очень-то она на тебя похожа – но, знаешь, очень похожа на Мэри, когда та только родилась!

Отец, взглянув на Марсию, коротко сказал:

– По-моему, такая же, как и все прочие младенцы. Но вот для нее стихи: «На рождение Марсии». – Он откашлялся и прочитал стихотворение, а потом спросил: – Вопрос в том, что ты предпочтешь получить в подарок: стихи или двадцать долларов, которые мне за них заплатят?

– Стихи, конечно! – со смехом ответила Сьюзан.

– А лучше всего и то и другое, – сказал он. – Вот что я тебе скажу: бери все, что можешь получить, – все равно будет мало… Знаешь, Сью, вот выйду на пенсию – уеду на острова в южных морях, и плевать мне, что скажет об этом твоя мать!

Сьюзан снова рассмеялась и потянулась за стихотворением. Сколько она себя помнила, отец обещал в один прекрасный день все бросить и уехать на южные острова. Маленькую ее это беспокоило – ведь мать этому верила и всякий раз начинала причитать: «Ох, Дэнни, а я-то куда денусь?» Из-за тревоги матери пугалась и она. Но шли годы, отец никуда не уезжал, и мать его больше не слушала.

– Буду хранить как драгоценность, – сказала она.

Отец был явно польщен, но проворчал:

– Да ладно, оно же не в единственном экземпляре.

В последний день пришла Мэри, приехавшая на каникулы после первого года в колледже, и склонилась над Марсией – новая Мэри, очень взрослая, серьезная и собранная, в темно-синем костюме с белой блузкой и маленькой черной шляпкой.

– На вид здоровая, – равнодушно заметила она и, присев, демонстративно закурила сигарету. – Папа что-нибудь говорил обо мне? – поинтересовалась она, подняв брови.

Сьюзан покачала головой.

– Еще скажет, – пообещала Мэри. – Он страшно на меня злится.

– Почему?

– Потому что не хочу заканчивать колледж. Хочу работать. Колледж – это буржуазно.

Она выпустила колечко дыма, потом еще одно и еще.

– А мама что говорит? – осторожно спросила Сьюзан.

– Мама? – откликнулась Мэри. – Да что она вообще понимает! – И тонким пальчиком стряхнула пепел. – Конечно, это не значит, что я готова выйти замуж и запереться на кухне, – уточнила она. – Я хочу жить настоящей жизнью!

Сьюзан взглянула на Марсию, уютно свернувшуюся у нее на руках.

– Это тоже жизнь, – сказала она.

– Может быть, – ответила Мэри, – но такая жизнь не по мне. – Она встала, беспокойно прошлась – стройная смуглая девушка с холодным четким профилем и маленькими, крепко сжатыми алыми губами. Этот абрис, этот рисунок губ никогда не менялся. Такие же поджатые губы были у нее в детстве – и сейчас не стали ни более полными, ни более страстными. – Сьюзан, я не прошу об одолжениях, но если папа начнет что-то говорить, пожалуйста, скажи ему, что я знаю, что делаю. Хорошо?

– Если действительно знаешь… – с сомнением ответила Сьюзан.

– Кому же и знать, если не мне? – ответила Мэри. – Ладно, Сьюзан, пока. У тебя отличная малышка.

После ухода Мэри Сьюзан ощутила усталость. Как будто сам воздух от ее присутствия как-то прогорк.

День или два спустя отец, глядя на Марсию, заговорил угрюмо:

– Право, лучше бы ты родила еще одного мальчишку. С женщинами в наши дни чертовски сложно! Вот и сестра твоя туда же: сделалась какой-то радикалкой, хочет жить самостоятельно, ехать в Нью-Йорк и искать работу. Мальчишке-то можно сказать: «Ну и убирайся на все четыре стороны!» – но девочке так не скажешь, а что еще делать с Мэри, я не понимаю.

Сьюзан промолчала, не зная, что на это ответить. Ей вспомнилось вдруг, как Мэри решительно и упрямо брала на пианино одни и те же неверные ноты – и сама этого не слышала.

Так чужие жизни текли мимо нее, и во всех она отчасти участвовала, но ни одной не отдавалась целиком. Наконец поднялась с постели и вместе с Марком, с Марсией на руках, отправилась домой. Джон и Джейн встречали их у дверей. Дом ничуть не изменился за время ее отсутствия – и Сьюзан вошла в него с радостью.

Однако, едва вошла, среди всех этих знакомых дорогих вещей сердце вдруг затрепетало в груди, и под сердцем что-то шевельнулось – точь-в-точь как шевелилась Марсия до рождения, еще заключенная во чреве, но уже отдельное существо. Сьюзан не беспокоилась – нет, она была счастлива, ибо обладала натурой, созданной для счастья, способной легко отдаваться любому мимолетному впечатлению. Желтая роза, неожиданно расцветшая над крыльцом, волновала и радовала ее не меньше, чем газетное известие на прошлой неделе о том, что Дэвид Барнс получил за своего одиннадцатого «титана», Христофора Колумба, награду в пять тысяч долларов и что эту статую хочет купить у него город Нью-Йорк. В равной степени завораживало и это, и новости об экспедиции на Северный полюс, и то, что у Марсии вылез первый зуб. И все же она знала – не знанием, а инстинктом, – что способна на несравненно большее счастье, чем сейчас, что может обрести более глубокий мир, чем в этой мирной жизни, в которой никогда не была вполне всем довольна.

Что-то росло в ней, слепо и неизбежно, как дерево выпускает ветки, а ветка – листья. Счастье больше не было полным; Сьюзан чувствовала потребность расти. Как-то еще девочкой, сидя в церкви, Сьюзан слышала проповедь священника над гробом. «Кого Господь любит, того наказует, – говорил он, обращаясь к родным умершего. – Скорби посылаются нам, чтобы наставить душу и подготовить ее к чему-то большему». Но до сих пор она не ведала скорбей. Марк нежно ее любил, дети росли здоровыми и не доставляли хлопот, и ничто не омрачало ее дни. Даже Джейн говорила мрачно: «Радуйтесь жизни, пока можете, мэм. Не всегда ведь все будет идти гладко». Но такие мудрые изречения для Сьюзан ничего не значили. Никогда еще она не сталкивалась со смертью: жизнь казалась ей бесконечной, и это только радовало. Однако ее довольство напоминало землю, в которую посеяно семя и набухает там, в темноте и тишине, готовясь выйти на свет. Семя пустило росток – и Сьюзан забеспокоилась.

Ей не хватало работы. Как ни занята она была, постоянно ощущала, что в ней остается какая-то неиспользованная энергия, невыполненная задача. Сьюзан начала вглядываться во все, что видела: в дерево, качаемое ветром, Джона, строящего дом из кубиков, склоненную над кастрюлями Джейн. И снова в Джейн – когда та встречает ее у дверей, когда вздергивает голову, услышав неожиданный звук, когда вытирает руки передником. Джейн, Джейн, Джейн. У нее, кажется, вовсе нет изгибов, одни углы. Тело напоминает гранитную плиту; но этот образ не получен при рождении, а создан жизнью. В каждой черте Джейн – в безрадостно сжатых губах, стоическом подбородке, узловатых руках, худых, но сильных плечах, по-английски больших и плоских ступнях – отражается ее суть.

– Джейн! – позвала однажды Сьюзан, подойдя к дверям кухни.

Джейн вздернула голову и вытерла руки о передник.

– Да, мэм?

Джон играл в саду под летним солнышком. Марсия спала в колыбели.

– Да, мэм? – повторила Джейн.

– Джейн, чем вы заняты?

– Кастрюлями да чайником, мэм!

– Поднимитесь наверх.

Она слышала, как Джейн, топоча своими большими ногами, поднялась следом за ней на чердак. Остановилась в дверях, еще вытирая руки, глядя на Сьюзан с беспокойством.

– Постойте вот так! – попросила Сьюзан.

Она вдруг увидела самую сущность Джейн: в этой робкой, смиренной возне с кастрюлями в благополучном чужом доме, в пугливой дрожи над редкими мирными моментами среди жизни, полной тягот и бед. Даже сейчас она смотрела на Сьюзан испуганным, привычно-умоляющим взглядом – и Сьюзан, быстро размяв глину, принялась в пугающем молчании быстрыми уверенными движениями придавать ей форму этого существа. Как давно она не утоляла этого странного голода! Но руки не могли забыть дар, с которым родились. Все эти месяцы Сьюзан не пользовалась своим даром и в нем не нуждалась. Но вот он снова здесь – и стал еще сильнее оттого, что долго томился взаперти. Сьюзан работала со страшной скоростью – а Джейн молчала, только все шире раскрывала испуганные глаза. В какой-то миг Сьюзан начала бормотать страстным полушепотом: «О, это будет славой моей! Это станет сиянием славы моей!» – даже не замечая, что издает какие-то звуки.

Шло время, Джейн начинала потихоньку шевелиться; и наконец, почувствовав, что прошло уже несколько часов, Сьюзан воскликнула:

– Вы устали? Я заставила вас стоять слишком долго. Кстати, сколько сейчас времени? – Крышу уже вовсю пекло полуденное солнце, и на лице у нее выступил пот.

– Не то чтобы устала, мэм, – с беспокойством ответила Джейн, – но малышка внизу плачет, да и Джонни колотит в дверь, чтобы его впустили.

– Я их не слышала, – пристыженно сказала Сьюзан.

Теперь, прислушавшись, она ясно различила и громкий плач Марсии, и крик Джонни: «Джен! Джен! Отклой мне двель!» Но Джейн уже скрылась.

Сьюзан на мгновение прикрыла глаза. Спешить некуда. Замерла, прислушиваясь к глубокому, сильному биению сердца, затем открыла глаза и взглянула на то, что сотворила. Перед ней стояла, вытирая мокрые руки, Джейн в человеческий рост, из влажной темной глины, еще неотделанная, но воплощенная верно и точно. Джейн – и вместе с тем нечто большее. Все женщины, подобные Джейн: все, кто смиренно служит чужим очагам, убирает, готовит и шьет, довольствуясь скудным жалованьем и объедками чужого счастья. Из ее полуоткрытого рта, от запавших глаз, от всей этой поникшей, бессильной и в то же время странно стойкой фигуры до Сьюзан доносился голос. Не ясный крик, как у младенца, спрашивающего, зачем он родился. В нем не было вопроса – сама возможность вопроса давно умерла: где спрашивают, там могут и взбунтоваться, а для Джейн никакой бунт был невозможен. Нет, этот голос монотонно бормотал что-то о кастрюлях и сковородках, о том, что надо приготовить мясо, и выскоблить кухонный пол, и накормить плачущих детей – ни о чем более. Это бормотание могла прервать лишь смерть. Рано или поздно раздастся вздох, и почти немая жизнь сменится полным молчанием. Таких Джейн тысячи и тысячи; задумавшись об этом, Сьюзан подошла к окну, обратила взгляд на зеленеющий по-летнему лес. Повсюду сияло солнце, улица купалась в солнечном свете. С соседнего двора доносился скрип гамака. В доме все стихло. Джейн взяла на руки Марсию, накормила Джона. А Сьюзан все стояла у окна и плакала, содрогаясь от боли, непостижимой для нее самой, – должно быть, оплакивала Джейн.

Больше Сьюзан не просила ее позировать. Натурщица из плоти и крови ей дальше не требовалась. Она ясно понимала, что делает, – и, день за днем поднимаясь на чердак, работала увереннее, чем когда-либо раньше. Этой уверенности научили ее часы, проведенные год назад с Дэвидом Барнсом. Даже толком этого не сознавая, она научилась с силой давить большими пальцами, как делал он в тех редких случаях, когда использовал глину, научилась работать с материалом смело и жестко, безжалостно отсекая все лишнее. Впрочем, над лицом Джейн она трудилась с такой деликатностью, словно прощупывала сквозь глину ее черты. Прикрыв глаза, на ощупь извлекала из глиняной толщи костлявые скулы, щеки, подбородок. Каждый день, открывая дверь на чердак, входила в рай – а закрывая дверь, оставляла за спиной свой тайный райский сад. Лишь в эти часы она жила целиком, без изъятий. И никому не рассказывала. Как о таком расскажешь?

Однажды Сьюзан проснулась среди ночи. Во сне за веками вспыхнул невыносимо яркий свет, и, открыв глаза, она увидела в окне, прямо напротив кровати, огромную, яркую, как солнце, полную луну. Сьюзан села на постели – и услышала ясный, совсем не сонный голос Марка.

– Ты тоже проснулась, – сказал он. – Это все луна.

И чуть погодя:

– Сью, можно мне лечь с тобой?

Когда Сьюзан в чем-нибудь ему отказывала?

– Конечно, милый, – ответила она и откинулась на подушки. Сонно зевнула, но ощутила удовольствие от близости теплого тела Марка. И когда он попросил вполголоса: «Обними меня, Сью» – охотно обвила его руками, не чувствуя ни малейшего отторжения, только нежность.

Привычная к супружеским ласкам, она не была готова к тому, что Марк вдруг вздрогнул. В лунном свете было видно, как задрожали у него руки; весь он словно похолодел. Секунду полежал неподвижно, затем нежно ее поцеловал и укрыл одеялом.

– Спи, милая Сью, – сказал он ласково. – Зря я тебя побеспокоил.

Сьюзан мгновенно вынырнула из полусна.

– Но Марк, я хотела быть с тобой! – возразила она.

– Все нормально, – ответил он все тем же ласковым голосом. Встал, натянул ночную рубаху, нашарил шлепанцы. – Пожалуй, почитаю немного. Из-за этой чертовой луны не уснешь.

Сьюзан молча смотрела на него. Голос звучал бодро, но она чувствовала: что-то в муже переменилось.

– Марк, что-то не так, и ты не хочешь мне рассказать!

– Все так, – решительно ответил он. – А теперь спи. – Включил настольную лампу и начал перебирать книги на полочке у своей кровати.

– Марк, ты никогда меня не обманывал! – воскликнула Сьюзан. Теперь она окончательно проснулась и чувствовала, что, пожалуй, сегодня уже не уснет.

– Я тебя люблю, – откликнулся он, глядя в сторону.

– Ну конечно, любишь, – ответила она, – и я тебя люблю. Так что случилось?

Он взглянул на нее, и она увидела, что губы у него дрожат.

– Марк, да что с тобой?! – в ужасе воскликнула Сьюзан. Никогда она не видела, чтобы он плакал. Она вскочила, подбежала к нему, прижала его голову к своему плечу.

– Марк, Марк! – шептала она – и чувствовала, что он дрожит всем телом и напрягается, стараясь сдержать слезы. – Да что такое случилось? Пожалуйста, Марк, я не могу этого вынести!

– Ничего, – выдохнул он. – Ничего, просто… я чувствую, что ты как-то ко мне переменилась. Ты слишком хороша для меня.

На миг ей почудилось, что это она мужчина, а он женщина. Порой другие женщины рассказывали подобное о своих мужьях. Однажды во время партии в бридж у Люсиль Трина Прескотт бросила карты и разрыдалась: «Девочки, я так больше не могу! Я так несчастна! Роб ко мне переменился, я ему больше не нужна!» Все ее жалели и успокаивали, в конце концов Сьюзан отвела Трину домой, а на следующий день Люсиль, заглянув к ней все это обсудить, заметила: «Знаешь, Сью, женщины такие клуши! Посмотрела бы я на Хэла, попробуй он ко мне “перемениться”! По мне, это значит только одно – о другой бабе думает, а такого я не потерплю! Я бы его мигом выставила за дверь! Разве он не обещал, что будет мне верен?»

Сьюзан слушала молча и думала, что у них с Марком ничего подобного случиться не может. Но никогда она не слышала, чтобы мужчина, вот так уткнувшись женщине в плечо, плакал о том, что ее теряет. Такой Марк стал для нее незнакомцем: это уже не тот веселый, простой, верный товарищ, с которым она вместе шла по жизни. На миг старое видение предстало перед ней: огромная пустынная дорога, а то, что происходит сейчас, – лишь тропка, ведущая туда. Но Сьюзан не хотела менять свою жизнь! Они с Марком женаты уже четыре года, и до сих пор ей в голову не приходило, что он несчастлив. Это ее напугало.

– Присядь, мой дорогой, – сказала она очень ласково. Он послушался, цепляясь за нее, как ребенок. – А теперь давай поговорим. Я чем-то тебя обидела. И самое ужасное, что понятия не имею чем. Так расскажи мне! Я так тебя люблю!

Марк долго не хотел говорить. Должно быть, даже наедине с собой он еще не облекал в слова ответ, о котором она просила. Страдал глубоко, беззвучно, против воли, сам не понимая, почему страдает.

– Ты само совершенство, – повторял он снова и снова. – А я просто болван. Все из-за меня, ты ни при чем. Ты прекрасно ведешь хозяйство, ты идеальная мать, ты… – Он умолк, потом заговорил снова: – Ты всегда так мила и ласкова со мной. Я ведь слышу, как другие парни жалуются на жен. Хэл не осмеливается прийти домой даже на десять минут позже, чтобы Люсиль не начала выяснять, где он был. Она даже карманы ему проверяет – ищет записки от любовниц. Представляешь, ревнует даже к стенографистке из его фирмы! Я слушаю все это и говорю себе: «Слава Богу, моя жена не такая!»

Сьюзан слушала, гладя его по плечу, чувствуя, как он дрожит под тонкой тканью хлопчатобумажной пижамы.

– Ты ничего не сделала, – повторил он.

– Значит, дело не в том, что сделала, а в том, какая я?

Несколько секунд Марк молчал. Потом отстранился, прошелся по комнате, нашел и зажег свою трубку, присел на подоконник, глядя на луну.

– Может быть, – ответил он. – Может быть.

Сердце ее вздрогнуло от страха.

– Это гораздо хуже, – очень тихо сказала она. – Я могу перестать делать то, что тебя задевает, но очень сложно для меня перестать быть такой, как есть. Не понимаю даже, с чего начать. Пожалуй, я никогда не задумывалась о том, какая я. Всю жизнь я в хлопотах – и всегда так счастлива!

Марк встал, задвинул жалюзи, преградив путь лунному свету, включил свет и сел на кровать.

– Не стоило начинать этот разговор, – сказал он. – Все равно ничего толком объяснить не могу, так какой смысл? Но мне все время кажется, что ты как будто не здесь – или не вся здесь. Нет, все делаешь прекрасно, намного лучше любой другой, но…

– Перестань, Марк! – взмолилась она. – Какая разница, лучше или хуже? Важно только, счастлив ли ты со мной. Все, чего я хочу, – сделать тебя счастливым. И если это не выходит…

– Нет, конечно, ты делаешь меня счастливым! – упрямо возразил он. – Дурень я, что так выразился. Мне с тобой хорошо, уютно, ты прекрасно обо мне заботишься, ничего не оставляешь без внимания, кроме… – Он помолчал, подбирая слова, и закончил: – Может быть, кроме одного: не отдаешь мне себя целиком.

– О чем ты? – спросила она. – Когда я тебе в чем-то отказывала?

– Ты не… глупо, знаю, но у меня такое чувство, словно ты никогда не была по-настоящему моей. Видишь ли, Сью, когда мы разговариваем, я рассказываю обо всем, что со мной случилось. Все тебе рассказываю, понимаешь? Ничего не оставляю для себя. А ты мне говоришь гораздо меньше. Слушаешь – но даже и слушаешь как-то лишь одной частью себя. Как будто только часть тебя вышла за меня замуж.

Он смотрел на нее серьезно, с тревогой, изо всех сил стараясь объяснить так, чтобы она поняла.

Да, Сьюзан поняла – и впервые в жизни ей захотелось отстраниться, спрятаться от него. Кто вправе требовать, чтобы она раскрыла ему душу целиком, до донышка? Отдать все – не в ее власти. Она отдает Марку столько, сколько он способен принять.

Она уже готова была открыть рот и ответить резко: «Чтобы получить меня целиком, ты должен быть способен взять меня целиком, иначе не выйдет» – но Марк неуверенно продолжил:

– Как будто я протягиваю тебе стакан…

«И твой стакан слишком мал», – могла бы ответить она. Но Марк снова не дал ей заговорить.

– Понимаю, звучит ужасно! – воскликнул он. – Я не это хочу сказать! Просто ты слишком хороша для меня, в этом все дело. Может, стакан у меня маловат.

Сьюзан молчала. Парой слов она могла бы заставить Марка разрыдаться, дрожа от страха ее потерять. Но не станет – ведь этим нанесет себе рану еще более глубокую, чем ему. Никогда и никого Сьюзан не хотела ранить. Великий грех – ранить другого. Всю жизнь таилась, не показывала своей истинной силы, чтобы никого не задеть, не унизить, не ущемить. Возможно, стоило не прятаться хотя бы от мужа? Но она скрывалась и от него – и каким-то образом он это понял.

Сьюзан была в растерянности. Все, что он сказал, следовало бы обдумать и понять, что это для нее значит. Но сейчас на первый план вышла потребность утешить Марка, своей любовью показать, что он достаточно хорош для нее, а значит, и для самого себя. Подходит ли он ей на самом деле – не так важно; главное, чтобы у него на этот счет не было сомнений. И, отложив все тревоги, кроме этой, Сьюзан улыбнулась ему теплой, ласковой улыбкой.

– Милый мой, – сказала она твердо и ясно, – иди сюда, ко мне. Ты говоришь глупости – и сам это знаешь. Я так счастлива с тобой! Ты мой любимый, ты для меня самый лучший. Центр моей жизни.

И она привлекла его к себе на грудь. Все правда: он – центр ее жизни. Ей необходим кто-то вроде Марка – близкий, верный, надежный: опора, центральная ось, отталкиваясь от которой можно расти во всех направлениях. Марк – ее почва. В нем ее корни, темные, сильные, тесно сплетенные: и то, что цветет над поверхностью земли, зависит от корней. Сьюзан начала ласкать Марка, смеясь и поддразнивая – и он, поддавшись ее настроению, ответил на ласку. В этот тайный ночной час, залитый луной, Сьюзан закрыла все прочие двери и жила лишь в одной комнате дома своей души. На час забыла обо всем, кроме Марка, отдалась ему полностью… но лишь на час.

В конце этого часа его сморила дремота. Он лежал у нее на плече, улыбаясь с закрытыми глазами.

– Забудь все, что я тебе наговорил, милая, – сказал он. – Наверное, просто устал. В конторе сегодня был тяжелый день.

Сьюзан приподнялась на локте и взглянула на него.

– Так я тебя люблю? – спросила она.

Марк открыл глаза.

– Да, – прошептал он, кротко встретив ее взгляд. – Не знаю почему, но любишь!

– Пообещай никогда об этом не забывать!

– Обещаю, – ответил он с готовностью счастливого ребенка.

Сьюзан всмотрелась ему в лицо.

– А теперь спать, – приказала она. – Нет, не вставай! Оставайся здесь, а я перелягу к тебе.

Но он уже уснул. Сьюзан высвободила руку из-под его головы, перешла на соседнюю кровать и укрылась одеялом. Ровное дыхание Марка доносилось с ее постели, но сама она заснуть не могла. Лежала без сна, полная яростной решимости. Стремилась подчинить своей воле и сердце, и сознание, и все свое существо. Марк прав – но пусть никогда об этом не узнает.

«Я ни в чем не потерплю неудачи. Смогу быть всем: и женой, и матерью – и собой».

В последнее время она стала беззаботна, даже ленива; и причинила Марку боль, позволив заметить, что поглощена чем-то кроме него. Он наткнулся вслепую на то в ней, что не должен был обнаружить. Впредь надо быть внимательнее. Придется задуматься о том, как отдавать себя целиком, как полнее жить своей настоящей жизнью.

Но как ни твердо решила она жить здесь и сейчас, как ни хотела и ни готова была уснуть – ничего не выходило. В ее сознании беззвучно открывались двери: одна, другая. Марк безмятежно спал рядом, уверенный, что жена с ним, – а Сьюзан лежала без сна, вглядываясь себе в душу и понимая себя так, как никогда еще не понимала.

Почему ей нельзя быть такой, какой она родилась? Почему нельзя делать все и быть всем? Не так шумно и суетливо, как иные женщины, требующие себе права на свободу; в сущности, для нее речь не столько о том, что делать, сколько о том, кем быть. Одного Марка ей недостаточно, это правда. Но без него не справиться. Ничего вокруг не «достаточно» – ни детей, ни дома, ни родителей, ни города, ни красоты неба и леса, – но без всего этого она не смогла бы жить. Недостаточно даже работы. Если бы она могла жить как Дэвид Барнс – целыми днями тесать, резать, лепить, забыв обо всем на свете, – все равно в конце дня она понимала бы, что этого мало. В каком-то смысле Дэвид Барнс не лучше Люсиль Палмер: тоже живет скудной, односторонней жизнью. Красота питает его душу, но он стремится лишь к одному виду красоты, пренебрегая всеми прочими. Ему не понять, что скрыто в рождении и воспитании детей, в уборке и готовке, в выращивании цветов, в пении, в объятиях Марка. Он понимает лишь то, что можно вычленить, ухватить и воплотить в пригоршне глины или в камне. А Сьюзан… ей нужно не только созидать – ей нужно быть. В сущности, то и другое для нее неразличимо. Никем и ничем в своей жизни она не смогла бы пожертвовать – даже Люсиль, Джейн или Мэри, не говоря уж о детях или Марке. Ничем и никем.

«Какая же я алчная! – упрекала она себя под ровное дыхание спящего Марка. – Ненасытная, как адская бездна!»

Но почему бы и нет? Почему нельзя иметь все, что можешь взять? Луна скрылась; еще с час Сьюзан лежала в темноте, напряженно размышляя. Никто не может притязать на нее полностью и всегда – ни Марк, ни Дэвид Барнс, хоть они, каждый по-своему, и хотели бы заполучить ее целиком. Но ведь для каждого она может стать тем, что ему нужно, не переставая быть собой. С кем она более настоящая, Сьюзан не знала, да и не спрашивала. Никто не смеет ее ограничивать – ни обвинениями и требованиями, ни любовью. Эта вселенная, со всеми ее часами, странами, садами, небесами, детьми, музыкой, картинами, людьми, звездами – принадлежит ей. Что ее остановит? Она наполнит свою жизнь всем, чем пожелает. Станет всем, чем может стать, – а сможет все, чего захочет.

Когда комнату залил свет утреннего солнца, Сьюзан с радостью встретила наступающий день. Больше не нужно выбирать, путаясь в устарелых и смешных женских предрассудках! Захотела дом и семью – вот они, семья и дом; а теперь, когда родилась Марсия, можно заняться работой.

Пронизанная этой радостной самоуверенностью, она снова уснула, неожиданно крепко, – и проснулась лишь часа два спустя от возгласа Марка:

– Эй, малышка, собираешься весь день проспать?

Сьюзан открыла глаза. В окно било солнце. Марк был уже одет, снизу доносился аппетитный аромат бекона. Джейн – каждый день она приходила все раньше и раньше – готовила завтрак. Из детской не слышалось ни звука. Значит, Марсия получила свою утреннюю бутылочку, а Джон уже на кухне. Но ни о чем из этого Сьюзан не заговорила. Вспомнив ночной разговор с Марком, она потянулась к нему, привлекла его голову к себе на плечо.

– Забудь всю ту ерунду, что я наговорил ночью, хорошо, Сью? – пробормотал он. – Не знаю, что на меня нашло.

– Конечно! – ответила она, поцеловала его и вскочила с кровати. – На две минуты в душ, и спущусь! – крикнула она на ходу.

Сьюзан улыбалась, взгляд ее был чист и светел, как у ребенка, а когда Марк на мгновение сжал ее в объятиях, она охотно прильнула к нему. Разумеется, из «той ерунды, что он наговорил ночью» она помнила каждое слово. И знала, что ничего больше не упустит – не лишит Марка ни единой секунды счастья.

Сьюзан надела свежее голубое платье, сбежала вниз, села за стол перед кофейником и радостно улыбнулась мужу. Он обожал ее; она знала это и купалась в его любви. Пусть так и будет. А когда в столовую вбежал Джон, Сьюзан подхватила его на руки, тискала и теребила, пока он не начал задыхаться от смеха.

– Мама, мама, как здолово, когда ты такая веселая! – выдохнул он.

Что ж, значит, ради Джона она будет веселой. Сьюзан проводила Марка до дверей; вместе они вышли на садовую дорожку, там попрощались – и, держа Джона за руку, она смотрела, как муж идет по улице и скрывается за поворотом.

– Ну, – обратилась она к Джону, – чем сегодня хочешь заняться?

Он подумал и ответил веско:

– Сегодня буду лепить куличики!

– Отлично! – согласилась она. – Давай повяжу тебе фартучек и нальем воды в ведерко. Потом покажешь, что у тебя получилось!

– Холосо, – согласился он.

Теперь настал черед Марсии – нужно было искупать ее и накормить. И этому Сьюзан отдалась с радостью, каждый миг ощущая, что живет настоящей жизнью. Своей собственной.

Позаботившись обо всем в доме, Сьюзан решительно поднялась на чердак. Ее дом достаточно велик, чтобы вместить всю жизнь, – и здесь, на чердаке, тоже ее жизнь, хоть ни Марк, ни дети здесь не бывают. Сьюзан прикрыла за собой дверь и огляделась. Нет никаких причин не превращать чердак в мастерскую, где она сможет работать по-настоящему. До сих пор это было случайное место: сюда она забегала раз в несколько месяцев, на несколько часов, чтобы торопливо, втайне от всех вылепить что-нибудь пришедшее на ум. Но больше так работать не станет. Раз целиком отдает себя другим – должна целиком отдаваться и своему делу, иначе ее жизнь не будет полной. И дом не будет полон без мастерской.

Сьюзан быстро перебрала свои рабочие материалы. Стыдно сказать, до чего скудный запас! Нужно составить список всего, что ей требуется: пастельные карандаши (здесь остались лишь те, которыми рисовал Майкл и превратил их в огрызки), бумага, новые инструменты, глина нового сорта, о котором рассказывал Дэвид Барнс, – ясно ведь, что здесь она будет работать с глиной, а не с мрамором. Нужно поставить диван и мягкое кресло: сейчас здесь некуда присесть, кроме как на ящик. Коврик на пол, шторы на окно. Нужно больше света – пожалуй, стоит увеличить оконный проем… Строя планы, Сьюзан ощутила в себе неутолимый голод, которого прежде, отрицая его, почти не замечала. Теперь ей хотелось творить не только статуэтки и фонтаны. Нет, она хочет сделать что-то посерьезнее – скульптурную группу.

Правда, чердак слишком для этого тесен, как тесен и дом… Что ж, для начала она воплотит свою идею в небольшой модели. Дальше, если захочет, создаст фигуры в человеческий рост. Быть может, со временем придется съехать с чердака – построить или арендовать где-нибудь настоящую мастерскую… Думая об этом, Сьюзан ощущала в себе безграничные возможности. Она сможет сделать все, что пожелает. Почему нет?

Присев на ящик, она погрузилась в лихорадочные мечты о будущем. Что, если переехать в деревню, в какой-нибудь фермерский дом, где у детей будет достаточно места для игр, а у нее для работы? Когда они с Марком поженились, еще ни о чем таком не думали. Домик на знакомой улице, поблизости от родных и друзей, – чего еще желать? Марк и сейчас не стремился ни к чему другому… Сьюзан встала и начала ходить взад-вперед. Она вдруг поняла: в этом доме спокойно жить уже не сможет. Он для нее слишком мал. Ей нужен большой дом, пространство, в котором есть куда расти.

В тот день она нетерпеливо дожидалась возвращения Марка. С этим домом мысленно уже распрощалась – и даже еще один день, проведенный здесь, казался потерянным.

– Марк, – воскликнула она, едва его увидела, – давай переедем в деревню!

Он остановился, придерживая калитку.

– Из этого дома? – переспросил он, глядя на нее с удивлением.

– Именно! – нетерпеливо ответила она. Ну почему Марк так туго соображает? Впрочем, она целый день об этом думала, а он-то нет. – Мне нужен простор. Нужно больше места для работы, а детям…

– Ты ведь так и не оборудовала себе мастерскую на чердаке, – медленно проговорил он.

– Смысла нет, там слишком мало места, – объяснила она. – Летом, когда вернется Дэвид Барнс, я хочу сделать кое-что крупное. В человеческий рост. И потом, дети…

– Есть один старый дом с амбаром, – задумчиво сказал Марк. – Только подожди, дай мне хоть руки помыть.

Он медленно двинулся к дому; Сьюзан вдруг показалось, что он очень устал.

– Конечно, милый! – ответила она. – Я, как всегда, слишком тороплюсь.

– А я, как всегда, не могу за тобой угнаться, – пробормотал он.

Притихшая Сьюзан вошла на кухню. Она упрекала себя за то, что заговорила первой, не дождавшись даже, пока Марк войдет в дом. Надо было спокойно поужинать, а уж потом… Что ж, больше она не станет его тормошить и дергать! Марк неторопливо вошел на кухню и сел; она быстро улыбнулась ему, и глаза у него потеплели.

– Если ты в самом деле хочешь переехать, – сказал он, – есть один старый дом на склоне холма, примерно в миле к югу от города. Там рядом ручей.

– Может быть, после ужина съездим и посмотрим? – спросила Сьюзан, но тут же остановила себя. – Или нет, не будем спешить. Ты устал.

– Можно съездить, – ответил он. – Стемнеет еще не скоро.

– Я ведь и о детях думаю, – сказала она.

– Конечно, – ответил он.

– Джон теперь все время рвется поиграть в лесу, – продолжала она, – но я боюсь того ущелья.

Марк вдруг поднял взгляд.

– В самом деле, – сказал он. – Об этом я и забыл. Ладно, поедем сегодня. Но, Сью, нужно будет все обдумать. Хотя в целом, по-моему, мысль хорошая. И в любом случае ты получишь то, что хочешь.

– Пока ничего не будем решать, – согласился Сьюзан, хотя в мыслях уже рвалась прочь из этого дома.

В ясных весенних сумерках они выехали из города на юг, свернули на проселочную дорогу и, миновав рощицу, подъехали к деревенскому дому из грубо отесанного камня. Прочный и массивный, высился он на фоне вечереющего неба. В окнах не горел свет; подъехав ближе, Сьюзан увидела, что окна закрыты ставнями, а двери забиты крест-накрест. Без единого слова Марк оторвал доски и распахнул дверь; они вошли внутрь и прошлись по комнатам. Везде было пусто и чисто, если не считать слоя пыли. В каждой комнате Сьюзан останавливалась, осматривалась, прислушивалась к себе. Сможет ли она здесь жить? Ее ли это дом? Оба молчали, пока не вышли на просторное крыльцо.

– Амбар вон там, тоже каменный, – сказал Марк. Он указал направо, и, взглянув туда, Сьюзан увидела огромное здание с покатой крышей.

– Даже мне там места хватит! – сказала она, сразу ощутив, что ей нужен этот амбар. Мраморные глыбы, гранитные блоки – да, там всему найдется место!

– Мне здесь нравится, – прошептала она. – Только посмотри на холмы, на эти деревья! А колодец тут есть?

– Сегодня мы еще ничего не решаем, – остановил ее Марк.

– Нет-нет, – согласилась она. – Завтра приедем еще раз, посмотрим при дневном свете.

Домой они ехали уже в густых сумерках. Убрав машину, сели вдвоем на крыльце своего маленького домишки.

– У меня такое чувство, – помолчав, сказал Марк, – словно здесь мы еще не прожили столько, сколько следовало бы.

– Если ты не хочешь переезжать, не будем, – спокойно ответила Сьюзан.

Но сама знала: нужно переехать. Этот домик не вмещает ее целиком. Жена Марка, мать двоих детей могла бы жить в нем счастливо – но здесь не было места для Сьюзан Гейлорд. «Завтра, – подумала она, – съезжу туда одна и посмотрю сама».

На следующий день она в одиночку отправилась в большой каменный дом, который, как уже знала, станет ее домом. Долго ходила по комнатам, прикидывала, где что расположить.

– Марк, – сказала она за обедом, – мне нужен этот дом.

Он поднял на нее кроткий, преданный взгляд.

– Хорошо, Сью, – ответил он. – Как пожелаешь.

Когда переезд был окончен, даже Марк сказал, что дом отличный, намного лучше прежнего.

– Посмотри на детей! – говорила Сьюзан. – Стоило переехать только ради них!

Джон бежал через луг к ручью. Вошла Джейн с Марсией на руках; лицо Джейн сморщилось от удовольствия.

– Мэм, тут в саду на заднем дворе ежевика, – сообщила она. – Я сварю варенье!

Джейн, которую поселили в комнатке над кухней, была здесь совершенно счастлива.

– Глупо было бы таскаться туда-сюда, – заметила она, когда они переехали. – Обещаю, мэм, вы меня не увидите и не услышите!..

– А я думаю о тебе, – сказал Марк.

– Здесь я смогу работать, – просто сказала Сьюзан.

Марк промолчал.

Свои материалы и инструменты она разложила в большом пустом амбаре. Размеры этого места ее поражали. Высоко над головой виднелись заросшие паутиной стрехи. По углам стояли закрома, когда-то заполненные плодами земными. Теперь в них можно хранить плоды труда Сьюзан: эти ящики так велики, что в них без труда поместятся и большие скульптуры. Распахнув тяжелые двери, Сьюзан увидела холмы, на склоне одного холма Джона – крошечную мошку, карабкающуюся вверх, а выше – бескрайнее небо.

Посреди этой огромной новой вселенной в ней вновь поднялось прежнее неутолимое желание, взяв в руки глину, придавать ей форму и создавать новые существа. Она начала рисовать две фигуры, мужскую и женскую. Между ними поместила ребенка, а затем, подумав, положила женщине на руки младенца. Первые жители ее нового мира! Сьюзан перерисовывала их снова и снова, день за днем, изводила кипы бумаги, тратя бесконечные часы то на руку, то на рот, то на взгляд. Но женщина от нее ускользала. Наконец, недовольная собой, она отложила бумагу и карандаш и взялась за глину. Может быть, с плотным трехмерным материалом картина прояснится? Пока лепила маленькую фигурку, экспериментировала с ней, пробовала то одно движение, то другое. Если женщина получится, Сьюзан использует фигурку как модель – и, быть может, после, когда вернется Дэвид Барнс, изваяет всю семью из мрамора.

Два или три раза за те два года, что был в отъезде, Барнс присылал ей немногословные письма. А на прошлой неделе от него пришла открытка: «Буду пятого июля».

День за днем шло лето, а Сьюзан все работала, ни с кем не встречаясь, прерываясь только вечером, когда из-за поворота показывался автомобиль Марка. Тогда она откладывала работу, даже если линии теснились в мозгу и рвались воплотиться в глине. А лучше – в камне! Когда-нибудь, возможно, она перейдет только на камень. Но теперь она бросала работу, споласкивала руки и бежала к воротам встречать мужа.

– Чем занималась сегодня весь день? – всегда спрашивал он, целуя ее.

– Да ничем особенным, – всегда отвечала она.

Они шли к дому, рука в руке, и следом за мужем Сьюзан поднималась на крыльцо.

– А у меня сегодня был тот еще денек! – говорил Марк. Шел в ванную, умывался и выходил оттуда с мокрыми, торчащими в разные стороны каштановыми волосами.

– Ох уж эти дачники! – говорил он со смехом, причесываясь перед зеркалом. – Но и доход от них солидный. Знаешь, этот наш дом я мог бы продать уже раза три с начала лета.

– Мы ни за что его не продадим! – отвечала она. – Я уже и не понимаю, как мы жили в том, прежнем.

– Когда мы там жили, ничего дурного в нем не видели, – замечал Марк. – Все было нормально, пока мы думали, что это и есть наш дом.

На это Сьюзан не отвечала – лишь молча следила, как он повязывает свежий галстук. Теперь она отлично изучила Марка. Знала, как сделать его счастливым. И была уверена, что он почти все время счастлив.

Мужчина, женщина и дети были закончены. В глине женщина сдалась и послушно приняла нужные очертания. Она стояла, покорная, с ребенком на руках, чуть отвернув голову. Закончив, Сьюзан позвала из амбара:

– Джейн! Джейн!

Ей хотелось кому-то показать сделанное. Прибежала Джейн с Марсией на руках, а за ней и Джон, привлеченный радостью в голосе матери.

– Смотрите! – торжественно сказала Сьюзан, и все трое застыли перед фигурами из темной глины.

– Мэм, как вы такое сделали?! – прошептала Джейн.

А Джон робко спросил:

– Кто это?

– Просто люди, – ответила Сьюзан. – Не знаю кто. Я только их создала.

Сейчас, когда ее создания обрели отдельное бытие, она сама взирала на них почти с трепетом. Вечером, думала Сьюзан, когда приедет Марк, она непременно приведет его сюда.

В конце концов, Джейн женщина необразованная, а Джон с Марсией еще маленькие. Ей не терпелось увидеть лицо Марка, когда он взглянет на ее творение. Прятать свои скульптуры она больше не собиралась. Нет, теперь она будет всем делиться с Марком!

Всю вторую половину дня Сьюзан не отходила от своих фигур, любовалась ими, размышляла над ними, все лучше их понимала. Слышала их голоса – каждый в отдельности. Они разговаривали друг с другом, а она смотрела во все глаза, словно боялась пропустить миг, когда они шевельнутся – хоть и знала, что навеки приковала их к месту. Пожалуй, хотела бы их освободить… знать бы только как!

У ворот трижды прогудел рожок. Сьюзан вышла из амбара и побежала навстречу Марку, неторопливо входящему в сад.

– Пойдем посмотришь, что я сделала! – позвала она.

– Ты уже что-то закончила? – спросил он.

– Общий абрис готов, – ответила она.

Рука об руку они вошли в амбар. Сьюзан ничего говорить не стала.

– Хм… – сказал Марк. И потом: – Ну, знаешь ли…

Смотрел он на эту четверку точь-в-точь как Джон.

– Кто это? – спросил он.

– Просто люди, – ответила она.

Марк смотрел на них, а она ждала, что он скажет.

– Совсем не смотрят друг на друга, – произнес он наконец. – Зачем ты их так вылепила?

– Что ты имеешь в виду? – не поняла она. – Вылепила такими, как есть.

– Но они все смотрят в разные стороны, – сказал он. – Особенно женщина: посмотри на нее! Сьюзан, мне кажется, женщина должна была бы смотреть на ребенка или на мужчину.

– Марк, ты считаешь, у меня здесь ошибка? – с беспокойством спросила она. – Женщина мне долго не давалась. Я уже не знала, что с ней делать, но вдруг она словно сама встала вот в такую позу.

– Это мы? – спросил вдруг Марк.

– Нет, конечно нет, – ответила она.

– Тогда с кого ты их лепила? – снова спросил он.

Сьюзан поколебалась. Верно, чтобы вылепить женщину, она стояла нагой перед зеркалом и изучала каждую линию своего тела.

– Женщина выглядит точь-в-точь как ты, – продолжал он.

– Только тело похоже, – быстро ответила она.

– Нет, не только, – настаивал он. – Она вся, целиком, вылитая ты. И глаза у нее… с таким же поворотом головы, таким же взглядом ты смотрела на лес за нашим маленьким домиком. Иногда за столом я что-то тебе рассказывал, а ты вдруг отворачивалась и смотрела в окно, куда-то вдаль, в сторону леса… и у тебя был такой же взгляд.

– Если во всем, что я делаю, ты будешь видеть нас, – нетерпеливо сказала Сьюзан, – мне придется вообще бросить скульптуру. Я не могу каждый раз рисковать тебя обидеть.

– Да нет, я вовсе… совсем не каждый раз… – пробормотал он.

Но ее уже охватила странная горечь.

– Как ты не понимаешь, – продолжала она, – мне нужно быть свободной от страха тебя задеть, иначе я вообще не смогу работать! Нужно чувствовать себя свободной. Я не могу все время думать: «А вдруг ему не понравится?»

– Да мне нравится! – возразил Марк. – Иди ко мне, Сьюзан. – Он обнял ее за плечи. – По-моему, замечательно. Я просто благоговею перед тобой. Не понимаю, как ты это делаешь. Какое-то волшебство. Но…

– Но? – переспросила она.

Она стояла в кольце его рук, однако не прижималась к нему – и не помнила о том, что созданная ею женщина стояла точно так же, в объятиях мужчины, но отдельно.

– Но… даже не знаю, как объяснить… ты как будто от меня ускользаешь. Все то же старое чувство, не могу о нем забыть. Ты слишком хороша для меня – все к этому сводится.

Марк уронил руки, затем сунул в карманы. Теперь Сьюзан стояла одна.

– За несколько минут я могу разбить эту композицию на куски, – медленно сказала она. – И она не будет стоять между нами.

– Сьюзан! – воскликнул он с ужасом. – Зачем? Ты же много дней… много недель над ней работала!

– А разбить можно за пару минут, – повторила она.

– Не вздумай, Сью! Я никогда тебе не прощу. Я буду очень несчастен, никогда больше не буду счастлив, если ты решишь, что не имеешь права делать все что хочешь!

– Но если это тебя расстраивает…

– Обещаю тебе, ни слова больше не скажу! – прервал он.

– Даже если промолчишь, я почувствую, – ответила она, – и это чувство будет сковывать мне руки.

– Да я никогда больше… буду думать о чем-нибудь другом, – пламенно обещал он. – Сью, поцелуй меня!

Она повернулась к нему, наткнувшись на встревоженный, умоляющий взгляд. Обняла его – и он обнял ее в ответ. Марк ее боится. Но почему? Что-то в ней страшит людей, и она сама пугается, чувствуя этот страх. Сью прижалась к нему.

– Обними меня крепче! – прошептала она, и он послушно сжал ее плечи. – Крепче, – шептала она, – еще крепче!

Напряглась всем телом, прильнула к нему изо всех сил… но еще крепче он обнять не мог.

– Ладно, милый, – тихо сказала она минуту спустя, – пойдем к детям.

Марк вышел вместе с ней, она заперла дверь амбара, и оба направились к дому.

Войдя в дом, Сьюзан поднялась наверх и спрятала ключ от амбара в шкатулку в ящике письменного стола. «Никогда больше не поведу его туда», – подумала она. Пожалуй, она чувствовала боль… хотя нет, просто очень устала. Она заново расчесала волосы, надела желтое льняное платье, в котором ее темные глаза казались еще темнее. И тихо сошла вниз.

Марк сидел с трубкой на просевшем крыльце, держа на коленях Марсию; Джон устроился на ступеньке рядом, обняв руками колени – совсем как часто делал его отец – и что-то рассказывал.

– Папа, я попробовал на червей, – говорил он, – но, оказывается, не все рыбки любят червяков!

– Тогда, сынок, попробуй на мух, – предложил Марк. Голос звучал оживленно; ему было интересно с сыном. – Налови мух и насаживай их на крючок.

– М-м-м-м… – тихонько тянула себе под нос Марсия, мусоля тряпичную безрукую куклу.

Их голоса вернули Сьюзан к реальности. Да, вот эта троица и есть ее реальный мир!

– Ну что, милые мои, – выйдя на порог, окликнула она их звонким от любви голосом, – готовы ужинать?

Джон вскочил на ноги, Марсия уронила куклу. Сьюзан встретилась взглядом с Марком, и оба рассмеялись. Сейчас, вместе с детьми, они были очень близки друг к другу. Марк встал, обнял ее за плечи, и Сьюзан вдруг почувствовала: да, ее жизнь здесь. А сотворенное ею – просто холодная глина.

Дом наполнился теплом и сладким, дурманящим запахом ежевики. Сьюзан вместе с Джейн на кухне варили варенье. Дети играли снаружи, на солнышке, но Джон снова и снова забегал на кухню.

– Так вкусно пахнет! – говорил он.

– Ты прямо как шмель! – смеялась Сьюзан. Шмели с гудением бились в сетчатую дверь, привлеченные запахом угощения, до которого не могли дотянуться.

Джон замер перед стаканами с темным вареньем.

– Я бы все это съел! – воскликнул он.

– Сейчас получишь варенье, только с хлебом и с маслом, – весело ответила Сьюзан и, достав каравай домашнего хлеба, испеченного Джейн, принялась отрезать ломоть.

– И для Марсии тоже, – серьезно попросил Джон.

Сьюзан отрезала хлеб, намазала толстым слоем масла. И Джон, и Джейн смотрели на нее, и под их взглядами она снова остро ощутила реальность всего происходящего. Как будто остановилось мгновение, замерло все вокруг: просторная кухня с чистым шершавым полом и небольшими, но светлыми окнами, Джейн у плиты, с половником, с которого капал пурпурно-алый сироп, Марсия на детском стульчике, нетерпеливо ждущий Джон, она сама… Но вот она протянула Джону хлеб – и время снова пошло своей дорогой.

– Вот так, – сказала она, – кушай на здоровье.

– А можно и пчелкам дать? – спросил Джон. – Им так хочется!

Сьюзан налила немного горячего варенья в блюдце.

– Поставь на ступеньку и посмотри, что будет, – сказала она.

Джон убежал, а Сьюзан и Джейн продолжали наполнять стаканы и отставлять в сторону, чтобы дать варенью загустеть и остыть.

– Так вот, о чем это я, мэм, – заговорила Джейн, продолжая свой рассказ с того, на чем остановилась. – Муж у меня был сущее золото. Капли в рот не брал – разве только кружку пива на Четвертое июля, да и то, мэм, как сам он говорил, только чтобы мне свою независимость показать; он ведь американец был, а я англичанка. Но это, конечно, шутка была, мэм. А так был золотой человек: работал не жалея сил, ни разу на меня руку не поднял – а я всегда говорю, чего еще можно желать от мужчины?

– В самом деле, чего еще желать? – пробормотала Сьюзан.

– Многим ведь так не везет, как нам с вами повезло, мэм, – скорбно продолжала Джейн. – Мистер Киннинг такой же, верно, мэм? Не пьет, не гуляет, каждый день, как штык, на службу и со службы. По мне, лучше мужа и не найти.

– Все так, – ответила Сьюзан, – лучше не найти.

Но когда ее мир, казалось, счастливо сомкнулся в стенах дома, заперся в кольце холмов под бескрайними небесами, в один прекрасный день Сьюзан услышала рев автомобильного мотора. Она шила розовый льняной комбинезончик для Марсии, девочки с глазами темными, как у нее самой, когда раздался звонок в дверь. Послышался голос Джейн, а за ним резкий нетерпеливый возглас Дэвида Барнса:

– Да вы знаете, сколько времени я разыскивал эту чертову дыру?!

Сьюзан вскочила и отложила шитье. Тем временем Джейн, появившись в дверях, доложила:

– Мэм, там внизу какой-то господин, и он так ругается! Должно быть, важная птица!

– Сейчас спущусь, – ответила Сьюзан.

Однако вниз сошла не сразу. Подождала, пока уйдет Джейн. Затем зашла в комнату, где спала после обеда Марсия. Она уже проснулась: зевала, потягивалась и сучила пухлыми ножками. Сьюзан взяла ее на руки, надела новый комбинезончик, пригладила ее короткие темные кудряшки.

– А у нас гости! – сказала она и с Марсией на руках спустилась вниз, в гостиную, где стоял и смотрел в окно Дэвид Барнс. Он стал еще толще прежнего и в плотном твидовом костюме казался совсем квадратным.

– Я заставила вас ждать, – приветливо сказала Сьюзан, – потому что хотела показать Марсию. Она родилась уже без вас.

Барнс развернулся. В руках он сжимал короткую тяжелую трость. Из кармана торчала кепка; Барнс нетерпеливым жестом засунул ее поглубже.

– И это все, что вы сделали? – требовательно спросил он.

– А разве этого мало? – ответила Сьюзан, смерив его сияющим и твердым взглядом.

Она села, усадив Марсию к себе на колени; Барнс подошел и навис над ней. Он изменился, подумала Сьюзан. Постарел.

– Вы без меня вообще работали? – все так же резко спросил он.

Сьюзан не ответила. Марсия завозилась у нее на коленях – хотела слезть вниз, а когда Сьюзан спустила ее на пол, закричала:

– Дженни!

– Отпустите ее, – сказал Барнс. – Видите же, она с вами не хочет. Кто такая Дженни?

– Помогает нам по хозяйству, – объяснила Сьюзан.

– Ребенок служанку предпочитает родной матери, – заметил Барнс. – Никудышная из вас мать. Я же говорил, что так и будет.

– Неправда! – тихим низким голосом проговорила Сьюзан.

– Так что вы сделали? – не отставал он. – Если вообще чем-то занимались.

– Да, кое-что у меня есть, – ответила она.

– Ну так показывайте, – проворчал он.

Сьюзан ничего больше не оставалось. Несколькими словами Барнс лишил ее всего. Дом, Марк, дети – все ушло: осталась только эта коротенькая яростная фигурка, этот голос, гневный взгляд, требующий, чтобы она показала свои силы. Так что она встала, поднялась наверх, достала ключ, спрятанный в шкатулку несколько недель назад, и без единого слова пошла в амбар, куда не входила с тех пор, как стояла там вместе с Марком.

Много раз Марк спрашивал: «Сью, а ты не хочешь еще поработать над теми фигурами?» – и каждый раз она отвечала: «Да нет, милый. Сейчас хочу побыть с тобой и с детьми». А однажды в глубокой тишине деревенской ночи сказала ему: «Солнце мое, Марсии уже скоро два. Давай заведем еще одного!» Но он ответил: «Нет, пока не стоит. Я хочу, чтобы ты была абсолютно уверена».

– По-моему, я вполне уверена, – пробормотала Сьюзан. Она лежала головой на плече у Марка – живого, теплого, из плоти и крови. Надежного.

– Не надо, – повторил он. – Пока не стоит.

Сьюзан отворила громадную тяжелую дверь; Дэвид Барнс вошел внутрь, сразу, словно к источнику света, повернулся к фигурам и замер перед ними. Сьюзан ждала у него за спиной. Влажная глина медленно сохла под большим покрывалом; и теперь, когда Сьюзан сдернула покрывало, фигуры стояли, уже почти высохшие, серебристо блестя в солнечных лучах.

Барнс смотрел, не говоря ни слова. Молчание длилось довольно долго, но Сьюзан ждала. Над их головами шуршали и хлопали крыльями голуби, гнездящиеся под стрехами. Несколько перьев мягко спланировали из-под крыши вниз.

– Анатомию так и не знаете, – проворчал он наконец. – Чертовски хорошо, чертовски – вы просто не заслужили такого счастья! Но скелеты у них неправильные. Вам нужно изучить скелет и мышцы. Вот что: я с вами нянчиться больше не собираюсь. Есть у меня один товарищ в Нью-Йорке, будете ездить к нему три раза в неделю и работать на него. Он ничем, кроме анатомии, не занимается.

«Я не могу…» – едва не вырвалось у Сьюзан, но она остановила себя.

– Как вы это поняли? – спросила она вместо этого. – Я скопировала собственное тело.

– Оно и видно, что скопировали! – взревел он. – Так вот, хватит уже копировать! Скульптор творит человека как Бог – строит изнутри, от скелета наружу!

– Может быть, мне лучше ограничиться созданием детей? – заметила Сьюзан, хотя сразу поняла, о чем он.

Барнс ее не услышал.

– Единственная выгода от того, что вы женщина, – продолжал он, – в том, что, пока работаете, вас может кормить и одевать кто-то другой. Мне, чтобы прокормиться, приходилось делать всякую халтуру на продажу.

– Вы меня не понимаете! – горячо ответила она. – Я не такая, как вы… я такой человек… такая женщина, которая хочет…

– Один раз пришлось даже ломать комедию с одной бабой, – говорил Барнс, не слушая ее. – Я тогда был беден, как церковная мышь, и хотел только одного – спокойно работать; вот и пришлось побегать за одной дамочкой и уговорить ее сбежать со мной от мужа. Я уж думал, никогда от нее не избавлюсь! Много лет мне понадобилось, чтобы понять, как понимаю сейчас: никто не важен, ничто не важно, кроме работы. Господи, хоть бы кто-нибудь в свое время взял меня за шкирку и вколотил в голову то, что я вам сейчас говорю! Нас – таких, как мы с вами, – очень мало. Но именно мы вращаем землю. Все остальные могут только стоять и смотреть на то, что мы создаем. И для таких, как мы, ничто не имеет значения, кроме нашей работы.

Он выдернул Сьюзан из привычного мира, и теперь она стояла перед ним, трепеща, словно бестелесное пламя свечи.

– Мне их разбить и начать все сначала, когда буду знать анатомию? – спросила она.

– Нет-нет! – нетерпеливо ответил он. – Фигуры хороши. Можно бы и лучше, но и так неплохо. Достаточно хороши, чтобы их закончить.

– Я думала изваять их в мраморе, – добавила она.

– Не стоит, – ответил он. – Мрамор оставьте для того, что будет безупречным. Я позволил вам сделать тот фонтан, только чтобы посмотреть, как вы с ним управитесь. И вот что скажу: в один прекрасный день вы отложите глину и никогда больше к ней не прикоснетесь. Вы созданы, чтобы тесать и резать, а не лепить. Но эту группу лучше отлить из бронзы – я вам пришлю адрес мастерской. И вот что еще: ее стоит отправить на конкурс. Знаю одного человека, который ищет скульптурную группу для больницы своего отца: это ему подойдет. Я с ним свяжусь.

Он обошел композицию кругом, где-то присвистывал, где-то кивал массивной головой.

– Да, на этот раз у вас вышло кое-что любопытное, – сказал он наконец. – Поначалу была просто фотография, но дальше вы забылись, и кое-что у вас получилось. Женщина просто отличная, особенно то, куда смотрит: очень правильно сделали, что смотрит она не на мужчину и не на ребенка. Господи, а ведь большинство людей сказали бы: почему она не смотрит на ребенка? Вот ослы!

Барнс натянул на уши потрепанную кепку.

– Будьте готовы во вторник начать заниматься скелетом, – сказал он, и через минуту Сьюзан услышала рев мотора и скрежет колес по гравию.

В тот же вечер она сказала Марку как бы невзначай:

– Сегодня заезжал Дэвид Барнс посмотреть на мои фигуры.

Они сидели рядышком на широком покосившемся крыльце. Вечер был таким же, как все прочие вечера, и Сьюзан это радовало. Пусть бы все так и оставалось!

– И что сказал? – спросил Марк доброжелательно, но с прохладцей.

Сьюзан придвинулась ближе, обвила его руку своей.

– Сказал, что работа очень хороша, но я еще слишком мало знаю. Мне не хватает знания основ.

– Много он понимает! – воскликнул Марк. – Фигуры у тебя замечательные! Давай пойдем взглянем на них еще раз.

– Он говорит, что я копирую тела, а не создаю.

– Да о чем это вообще? – проворчал Марк.

– И хочет, чтобы во вторник я поехала в Нью-Йорк и начала там заниматься анатомией. Ты не возражаешь? К твоему возвращению я всегда буду дома.

В сумерках она слышала, как Марк попыхивает своей трубкой. Наконец он ответил:

– Ты же знаешь, я хочу, чтобы ты делала все, что пожелаешь. Но хотелось бы быть уверенным, что этот парень в своем деле разбирается.

– Я буду уезжать только дважды в неделю, а Джейн прекрасно справляется с детьми, – сказала Сьюзан.

Марк не отвечал. Но она сказала то, что должна была сказать. Подождав немного, она встала, села к нему на колени и свернулась в клубок, а он обнял ее – и еще долго они сидели в молчании.

– Какая же ты сладкая! – прошептал он. – Такая сладкая… когда захочешь.

Во вторник, едва Марк уехал на работу, Сьюзан поднялась наверх и сняла утреннее платье в цветочек. Марк забыл, что сегодня вторник, а Сьюзан не стала об этом напоминать. Он поцеловал ее и сказал, как обычно:

– Ровно десять часов, и снова буду дома!

– А мы все будем ждать тебя у ворот, – ответила Сьюзан.

И Джон добавил:

– Хорошо, что Марсия уже немножко ходит, – она тоже сама выйдет тебя встречать!

Вместе они дошли по гаревой дорожке до ворот и помахали Марку на прощание. А потом Сьюзан быстро повернулась к сыну:

– Джон, сегодня маме надо на некоторое время уехать, так что тебе придется помогать Джейн с Марсией.

– Куда ты едешь? – спросил он.

– В Нью-Йорк, – ответила она.

– А зачем? – спросил он.

– Работать.

– Ты будешь каждый день ездить на работу, как папа? – с тревогой спросил Джон.

– Нет-нет, только иногда, – ответила Сьюзан и с тем оставила детей во дворе, под ярким солнышком, в недоумении от непонятного поведения мамы. Но не ехать она не могла.

До железнодорожной станции в южной части города было всего около мили. Марк мог бы ее отвезти, но Сьюзан не хотела, чтобы это утро чем-то отличалось от всех остальных. Она дойдет пешком.

Она сможет все… Да, и даже это! Хотя, войдя в сверкающую чистотой комнату без единого окна и бросив взгляд на очертания тела под простыней, на миг подумала, что это уж слишком.

«Я смогу, – сказала она себе. – У меня все получится».

Навстречу вышел мужчина с приятным лицом и тихим голосом.

– Мисс Гейлорд? – сказал он. – Меня зовут Крейтон. Мой друг Дэвид Барнс говорил мне о вас.

Сьюзан пожала его тонкую чистую руку.

– Пройдемте, пожалуйста, сюда. – Она последовала за ним в соседнюю комнатку. – Теперь прошу вас снять шляпу и надеть вот это… да, и перчатки. В нашей работе очень важно не порезаться.

Сьюзан повиновалась. Сердце отчаянно колотилось. Крейтон бросил на нее острый взгляд.

– Вы первый раз в морге?

– Я никогда еще не видела мертвецов, – ответила она и сама устыдилась своего дрожащего голоса. Прочистив горло, Сьюзан заговорила громче: – Я скульптор, и мистер Барнс считает, что мне нужно лучше знать анатомию.

– Боже мой! – мягко сказал Крейтон. – Как похоже на Дэйва: взять девушку вроде вас и отправить прямиком сюда! Почему бы вам не начать с лекций по анатомии или еще с чего-нибудь… полегче?

– Я справлюсь, – твердо ответила Сьюзан.

– Что ж, – сказал он с сомнением, – если почувствуете слабость или головокружение…

– Не почувствую, – ответила она.

Когда Крейтон откинул простыню, Сьюзан порадовалась тому, что это недвижное тело хотя бы красиво. Будь оно старым или уродливым… но нет, перед ней лежал красивый молодой мужчина.

– Отчего он умер? – спросила она шепотом.

– Какое-то непонятное мозговое страдание, – ответил Крейтон.

– А его семья? Они не против?

– Он подкидыш. И был нездоров с самого рождения. Всю жизнь провел в казенном заведении, под опекой государства. Хотя бы теперь от его мозга будет какая-то польза.

«Так и есть», – поняла Сью, вглядевшись в гладкое пустое лицо мертвеца.

– Сейчас он выглядит нормальным, – заметил Крейтон. – Но я дважды видел его живым, в то время лицо у него было постоянно искажено.

– От боли?

– Кто знает? – ответил Крейтон. – Говорить-то он не умел… Что ж, теперь я займусь своим делом, а вы смотрите внимательно.

И сделал, быстро и аккуратно, первый разрез.

– Крови нет! – изумленно воскликнула Сьюзан.

– Да, тело уже подготовлено к вскрытию, – ответил он. – Смотрите, вот учебник. А у меня, так сказать, к нему иллюстрация. Советую вам начать так. Читаете страницу, потом сюда, потом продолжаете. Можете задавать любые вопросы. Но я буду заниматься своим делом. Уверены, что с вами все хорошо?

– Уверена, – ответила она.

Сьюзан села и начала читать – медленно, заставив себя сосредоточиться на тексте. Внимательно дочитала до конца. Потом встала на ноги, взяла тонкий острый нож, хрупкий на вид, но прочный… Хорошо, что кровь не течет, думала она. Тело как глина. И на ощупь такое же. Всякая плоть – глина. А к холодной глине прикасаться не страшно. Глина не знает ни боли, ни страдания… Какая тонкая кожа! Как она расходится при разрезе, обнажая плоть! Как сплетены друг с другом мускулы, как прикреплены к костям, что за удивительный механизм приводит их в движение! И тончайшие нити нервов, и изящное кружево артерий и вен…

– Может, на сегодня хватит с вас? – спросил наконец Крейтон. – Мне пора закрывать анатомичку.

Сьюзан подняла на него затуманенный взгляд.

– Я даже не представляла себе, как устроен человеческий локоть! – ответила она. – А теперь знаю.

Ночью, пока Марк спал, Сьюзан лежала без сна. Не могла уснуть. «Нужно выяснить, как все устроено, прежде чем снова пробовать лепить человека», – думала она. Не в силах заснуть, встала, вышла из дома босиком, остановилась посреди росистого луга. Луны не было; над головой висели огромные сияющие звезды. Под ногами стелилась мокрая трава. Сьюзан стояла в тишине, впитывая в себя ночь.

«Мне предстоит заглянуть в самое сердце творения», – думала она. И не боялась.

О том, чему училась, Сьюзан никак не могла рассказывать Марку. Но теперь она дважды в неделю ездила в Нью-Йорк. И он настоял на том, чтобы утром отвозить ее на станцию, а вечером встречать.

– Нельзя же ходить на такое расстояние пешком под палящим солнцем! – заботливо говорил он. Раз или два спросил: – Сью, а что ты там делаешь?

Она отвечала просто:

– Учу анатомию.

Один раз попробовал пойти дальше:

– А как?

– Ну просто изучаю, как работают мышцы и кости, – ответила она.

– Должно быть, скучное занятие, – заметил Марк, но тут Сьюзан воскликнула:

– Ой, смотри, там у ручья голубая цапля!

В самом деле, раз или два в году голубые цапли, летящие на север или на юг, устраивали привал на этом берегу. Одна из них отдыхала здесь сегодня утром. Марк – он обожал птиц – остановил машину, и вместе они следили за тем, с какой тяжеловесной грацией это создание погружает клюв в проточную воду, затем расправляет крылья, отрывается от земли и поднимается все выше и выше в небеса.

«Можно подумать, сам Бог мне ее послал!» – сказала себе Сьюзан и улыбнулась. Она не представляла, как объяснить Марку восторг и трепет, охватывавший ее день за днем от понимания, как устроен изгиб бедра или дуга стопы, как работает чудный механизм кисти.

– Крейтон говорит, вам следовало бы заняться наукой, – сказал ей Дэвид Барнс как-то в конце лета, заглянув к ним в анатомичку.

– У вас удивительно уверенная рука, мисс Гейлорд, – с улыбкой сказал Крейтон.

– И холодное сердце, – проворчал Дэвид Барнс. – Слава тебе, Господи, у нее славное холодное сердце! Спорить могу, Крейтон, она ни разу не пыталась с тобой заигрывать!

Бледное лицо Крейтона окрасилось ярким румянцем, и Сьюзан улыбнулась. Эти двое ничего о ней не знают, думала она. Точнее, знают лишь часть ее – а другую часть знает Марк. Но никто не ведает ее целиком.

– Этой девушке суждено стать великим скульптором, – сказал Дэвид Барнс, положил ей на плечо сильную и чуткую руку. – Так что нечего ей тратить время на науку. Сьюзан, когда вы здесь заканчиваете? Лету уже конец. Я возвращаюсь в Париж, и вы поедете со мной.

– Нет, – ответила она.

– Еще не заканчиваете?

– Не поеду в Париж, – уточнила она.

– Да почему нет, черт возьми?

– Потому что не могу бросить Марка и детей.

Крейтон смотрел на нее с глубочайшим изумлением.

– Да, представь себе, она замужем! – горько сообщил Барнс. – Вот посмотри: стоит она перед тобой, наделенная высочайшим даром, доступным человеку, – и что она с собой сделала? Выскочила замуж, привязала себя к какому-то… кто он там, агент по недвижимости? Да еще и детей от него нарожала! Ей придется все это бросить, только она об этом еще не знает. Но Бог ей укажет путь!

Крейтон молчал. Он был занят: перемывал свои деликатные инструменты, осматривал лезвия в поисках повреждений, тщательно вытирал.

– Как вы не понимаете? – горячо заговорила Сьюзан. – Мне нужно все! Если бы я не вышла за Марка и не имела детей, часть меня осталась бы мертвой. Я работала бы только одной частью себя, и получалось бы гораздо хуже!

– Чтобы узнать, на что похожа тюрьма, не нужно туда отправляться на всю жизнь, – парировал Дэвид Барнс. – Пары дней достаточно.

Сьюзан промолчала. Есть вещи, которые она не могла объяснить Дэвиду Барнсу – так же, как многого не могла объяснить Марку. Всего никто не поймет… Однако в тот вечер, убирая инструменты, она вдруг поняла, что закончила с анатомией. Узнала все, что хотела знать. И готова идти дальше.

– Прощайте, мистер Крейтон, – попрощалась она, когда ушел Дэвид Барнс. – Я больше не приду.

– Не придете? – быстро перепросил он. Потом улыбнулся немного грустной улыбкой. – Что ж, мисс Гейлорд, очень рад был иметь с вами дело. Когда-нибудь, когда прославитесь и где-нибудь вам поставят памятник, буду проходить мимо него и думать: «Я тоже немного помог».

– Вы в самом деле очень мне помогли! – тепло ответила Сьюзан.

Она работала с ним рядом все лето и хорошо его узнала, но Крейтон так ее и не узнал.

– Очень рад был с вами познакомиться, – повторил он, вытирая руки полотенцем. – Мне, конечно, и в голову не приходило… то есть хочу сказать, я никогда не встречал замужнюю женщину, которая интересовалась бы чем-то другим. Но вы, должно быть, не такая, как все.

Эти знакомые слова пробудили в ней долгое эхо. Маленькой девочкой с хвостиками Сьюзан порой слышала, как кто-нибудь говорит ее матери: «Сьюзан не такая, как другие, верно?» А мать отвечает: «Порой я и сама ее не понимаю». Слыша такое, Сьюзан уходила в какой-нибудь укромный уголок и плакала, сама не понимая почему – должно быть, из-за того, что она совсем одна.

– Спасибо вам, – сказала Сьюзан, протянув руку Крейтону. – Вы были ко мне очень добры.

– Да не за что, – пробормотал он.

На секунду Сьюзан задержала руку в его сухой и чистой ладони, взглянула в печальные, словно навеки удивленные глаза. Поколебавшись, Крейтон сказал:

– Вы, должно быть, думаете, что у меня не слишком-то творческая работа? Только и делаю, что разбираю людей на запчасти. Но это необходимо, чтобы другие могли двигаться вперед. Стараюсь об этом не забывать. Я закладываю фундамент, на котором другие строят.

– Верно, – ответила Сьюзан.

И, выйдя, мягко прикрыла за собой дверь.

«Я тоже заложила фундамент, – думала она. – Теперь пора строить».

Дэвид Барнс сидел на пороге, колотил своей тростью по старым ступеням и страшно орал на Сьюзан:

– Вы должны посмотреть, как работают настоящие мастера! Пока вы не видели никого, кроме меня!

– К чему мне на кого-то смотреть? – хладнокровно прервала она. – Мне нужно выработать свой стиль. И потом, я хочу творить как американка, а не подражать французам.

– Боже правый, да вы в нашем деле понимаете не больше вон тех коров! – И он указал тростью на дальний склон холма. – Здесь о вас никто не слышал. И не услышит, пока не назоветесь ученицей кого-нибудь известного!

– Что ж, – примирительно ответила Сьюзан, – по-моему, вы вполне достаточно известны.

– Но вам нужно в Париж! – взревел он. – Вы не поймете, что такое искусство, пока не побываете в Париже!

Сьюзан молчала. По тропинке вприпрыжку бежала к ней Марсия, а за ней шагала Джейн. Один раз Марсия упала, полежала немного, размышляя, не зареветь ли, но решила не реветь. Поднялась на ноги, отряхнула ладошки и принялась карабкаться по ступеням. Дэвид Барнс и Сьюзан молча смотрели, как она добралась до верхней ступеньки и с сияющей улыбкой повернулась к матери. А та раскрыла ей объятия, усадила к себе на колени и бросила на Барнса гордый взгляд.

– Погодите, пока они вырастут, – сказал он резко. – Погодите, пока уйдут от вас – а они вас бросят, как только смогут, потому что все люди эгоисты. И останетесь вы ни с чем. Но будет уже поздно.

– Вы никак не можете понять, – ответила Сьюзан, – что я ни от чего не отказываюсь. У меня будет все, вот увидите!

– Невозможно иметь все, – ответил Дэвид Барнс. Теперь он говорил очень мягко; никогда Сьюзан не слышала у него такого голоса. – Вы пока не понимаете, дорогая моя. Но в жизни всегда приходится выбирать. Не бывает так, чтобы хватило времени на все. – Он поднялся, тяжело опираясь на трость. – И все-таки настанет день, когда мы с вами встретимся в Париже! Не сомневайтесь!

– Может быть, – с улыбкой ответила Сьюзан. – Я ведь сказала, что у меня будет все. «Все» – возможно, это и Париж.

– Не будет у вас всего, – безжалостно ответил он. – Поедете в Париж – значит, лишитесь всего этого. Нет, не спорьте со мной, подождите – сами увидите! Я никогда не ошибаюсь.

Сьюзан рассмеялась, а Барнс сошел с крыльца и вразвалку вышел из ворот на дорогу.

Сьюзан следила взглядом за его одинокой фигурой. Барнс скрылся, и она села, качая на коленях Марсию. Скоро вернется Джон – он удит рыбу у ручья, и из-за поворота появится автомобиль Марка. Солнце клонилось к горизонту, в воздухе уже чувствовалась осенняя прохлада. Как быстро растет Марсия! Ей скоро два. Пора задуматься о следующем ребенке. Но хочет ли она прямо сейчас еще одного? В этом Сьюзан не была уверена. Пожалуй, стоит сперва применить на деле ее новые знания. И вообще, она уже давно ничего не лепила. А с детьми спешить некуда. Она молода, ей хватит времени на все.

Ворота открылись, и вошел Марк. Заслышав его шаги, Сьюзан насторожилась. Ритм его походки был знаком ей, как ритм собственного сердца, – и сейчас он изменился. Марк словно бы подволакивал ноги.

– Марк! – позвала она. Встала и спустила с колен Марсию.

– Да, Сью! – откликнулся он.

И голос звучал устало. Но к вечеру Марк часто устает. На вид он высокий и крепкий, но энергии в нем не так уж много. Он лишен той способности трудиться без устали, которую Сьюзан знала в себе.

– Что-то не так? – спросила она.

Марк подошел ближе; теперь Сьюзан видела, что и улыбка у него какая-то вялая.

– Все хорошо, моя милая. – Он наклонился, чтобы взять Марсию, тяжело поднялся по ступенькам с ней на руках и сел. – Думал, когда лето кончится, буду меньше уставать. Но, похоже, нет, устаю так же, – пожаловался он.

Сьюзан взглянула в его бледное лицо, в утомленные, обведенные темными кругами глаза.

– Пойду-ка сварю сытный суп, чтобы ты хорошенько подкрепился! – объявила она и поспешила в дом, забыв обо всем, кроме Марка.

– Сью, со мной все в порядке! – сказал он утром, за завтраком. – Право, все хорошо. Просто лето в этом году слишком жаркое.

Сьюзан едва не откликнулась: «Правда? Я не заметила», но промолчала.

– Уверен, что с тобой все нормально? – переспросила она.

Марк улыбнулся и кивнул; и знакомое выражение тихой верности в его синих глазах, в неприметном лице с крупными чертами вдруг тронуло ее до самого сердца. Сьюзан потянулась к нему.

– Люблю тебя больше всего на свете! – серьезно сказала она.

– Правда, сердце мое? – просто спросил он, и она увидела, что на глазах у него блестят слезы.

Она встала и подошла к нему.

– Что такое, милый? – негромко воскликнула она и прижала его голову к своей груди.

– Все хорошо, – пробормотал он. – Просто устал. Не надо, не будем пугать детей.

В самом деле, Джон и Марсия смотрели на них большими удивленными глазами. Сьюзан вернулась на свое место.

– Тебе нужен отпуск, – твердо сказала она.

Но Марк не успел ответить; вошла Джейн и протянула ему конверт.

– Телеграмма, сэр! – объявила она с ужасом в голосе. – Неужто кто-то умер?

– От кого бы это? – спросила вслух Сьюзан.

Марк разорвал конверт.

– Что это такое? – сказал он. – Сью, это тебе. От Барнса.

Сьюзан быстро взяла телеграмму и прочла:

«УРА СЬЮЗАН ГЕЙЛОРД ТЧК ВАША ГРУППА ПОЛУЧИЛА ПЕРВЫЙ ПРИЗ НА КОНКУРСЕ ХАЛФРЕД-МИД ТЧК ВСТРЕТИМСЯ ЗАВТРА В ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ В НЬЮ-ЙОРКЕ ЗПТ В ИХ ОФИСЕ ТЧК РАДИ ВАС ОТЛОЖИЛ ОТПЛЫТИЕ ТЧК БАРНС».

У нее перехватило дыхание.

– Я и представить не могла… нет-нет, я, конечно, не поеду…

– Разумеется, поедешь! – воскликнул Марк. – Одевайся, скорее! А я один раз за всю жизнь приду в контору попозже.

– У меня сердце будет не на месте, все время буду помнить, что ты нездоров, – упрямо ответила она.

– Говорю тебе, со мной все хорошо! – вскричал он. – Вот что: вернешься ранним поездом, и я тебя встречу. Ради этого пораньше уйду с работы. А буду плохо себя чувствовать – просто уйду домой и лягу в постель.

– Обещаешь?

– Обещаю! – весело ответил он, и Сьюзан бросилась наверх.

– Выглядишь ты вполне здоровым, – сказала она ему уже из окна поезда. – Марк, если бы ты плохо выглядел, я бы не поехала.

– Да все со мной хорошо! – ответил он, подняв на нее глаза. – А ты, Сью, выглядишь чудесно – как всегда.

Она улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй, а потом добавила:

– Возиться с детьми тебе не придется. Мы с Джейн распланировали весь день.

– Ты идеальная мать, – сказал Марк. Его глаза сияли обожанием. Поезд тронулся. – Забудь о нас хоть ненадолго! – добавил он. – Развлекайся, дорогая!

Сьюзан махала ему, пока поезд не повернул за холм и его долговязая фигура не скрылась из виду.

Теперь в самом деле можно было ненадолго о них всех забыть. Забыть умом – но не сердцем. Сьюзан сидела у окна, глядя на проносящиеся мимо пейзажи. Мысль ее нетерпеливо летела вперед, за холмы. Скоро начнутся пригороды, потом покажутся плоские крыши Джерси и небоскребы центральных улиц. Ненадолго Сьюзан задумалась о небоскребах. Что, если установить перед ними скульптурные группы – фигуры рабочих, которые их строили? Она прикинула в уме соотношение размеров человека и исполинской башни. Разумеется, фигуры должны быть больше человеческого роста, иначе на фоне небоскреба, в его огромной тени будут выглядеть мелкими, как букашки. Словно раздавленными тем, что сами создали… Ничего не решив, она отложила эту идею в дальний ящик сознания. Сейчас ей хотелось изваять не группу, а отдельную человеческую фигуру, полную неукротимой жизни: показать энергию, струящуюся сквозь мышцы и кости, сквозь сосуды и нервы. Дэвид Барнс был прав. Знания, которые он почти навязал ей, драгоценны: в них источник творчества. Сьюзан улыбнулась, вспомнив, как Крейтон все лето не мог понять, чем она занимается. Но мужчины всех женщин судят по своим женам – а жена Крейтона, если она у него есть, должно быть, какая-то робкая мышка, занятая домом и кухней, которая терпеть не может его работу. Сьюзан прямо слышала, как она чопорно говорит: «Мой муж – ученый». А про себя добавляет: «Режет мертвые тела… ох, нет, даже думать об этом не могу!» На миг Сьюзан увидела ее как живую и тихо рассмеялась.

Поезд начал пересекать улицы, в окно поплыл кислый болотный запашок. Вдалеке, на фоне безоблачного неба, серебристо сверкали небоскребы. Сьюзан глубоко вздохнула и сцепила руки. «Хорошо, что я не стала слишком наряжаться», – подумала она.

Все время, пока такси пробивалось через уличные пробки, у Сьюзан отчаянно колотилось сердце. Она сидела спокойная и собранная, а сердце тяжело билось внутри. Сама она совсем не волновалась – только сердце не находило себе места. И когда вошла в тихую приемную, устланную толстым пушистым ковром, оно подскочило к горлу и едва ее не задушило.

– Ваше имя? – лениво поинтересовался голос из-за конторки.

– Сьюзан Гейлорд, – ответила она.

Над конторкой выросла белокурая голова. Девушка изумленно уставилась на Сьюзан.

– Так это вы? – воскликнула она. – Минуточку… присядьте, пожалуйста…

И закричала в телефон:

– Мисс Гейлорд! Сьюзан Гейлорд! Да, точно!

Сьюзан сидела в плюшевом кресле и ждала. Девушка из-за конторки смотрела на нее, широко открыв голубые глаза. А через несколько секунд в приемную вбежал молодой человек с симпатичным мальчишеским лицом и сразу протянул ей обе руки.

– Мисс Гейлорд! Мы ждали от вас телеграмму. Только что звонили Дэйву Барнсу, он просто рвет и мечет…

Сьюзан поднялась на ноги.

– Я не подумала, что надо отправить телеграмму, – смущенно призналась она. – Он вызвал меня сюда, я и приехала.

Но молодой человек, кажется, не слышал. Он подхватил Сьюзан под руку и повел за собой по коридору в светлую квадратную комнату, обставленную в темных тонах.

– Присаживайтесь, присаживайтесь! – говорил он. – Я, кстати, Джонатан Халфред. Сын своего отца, и ничего более. А теперь расскажите о себе! Не могу описать, в каком восторге мы все от вашей работы! Знаете, это ведь просто совершенство! На Новый год мы открываем мемориальную больницу имени моего отца, и в большом холле, напротив входа, хотим установить скульптурную композицию, но долго не попадалось ничего достаточно крупного. Я не о кубических футах говорю, а об ощущении – ну, сами понимаете. И вдруг Барнс присылает нам это ваше чудо! Разумеется, группу надо отлить в бронзе и сделать большой – в два человеческих роста, не меньше.

Его энтузиазм, откровенность, сияющий взгляд – все это подхватило и понесло Сьюзан, словно теплый поток.

– Я так рада! – только и повторяла она. – Да, конечно! Я так рада! – И только раз прервала его, почувствовав, что должна сделать признание: – Думаю, я должна вам сказать: мы – мистер Барнс и я – полагаем, что это не лучшая моя работа. Уже после того, как ее сделала, я многому научилась. Все лето изучала анатомию.

– Это улучшить уже невозможно! – заверил он.

Сьюзан понимала, что скульптурную группу можно улучшить, однако улыбнулась и промолчала, позволив ему дальше расточать сбивчивые похвалы. Она знала, похвала не собьет ее с толку: что хорошо и что дурно в ее работе, она понимала, чувствовала не головой, а руками и сердцем.

Отворилась дверь, и в комнату влетел Дэвид Барнс.

– Наконец-то! – взревел он, отбрасывая со лба жесткие, как щетка, седеющие волосы. – Эх, не заслужили вы такой удачи – но, раз уж она на вас свалилась, прослежу, чтобы вы ее не упустили! Теперь сможете хоть весь свой табор тащить за собой в Париж! Хотя, учтите, пока куда-нибудь их всех не пристроите, работать по-настоящему вам не удастся.

Сьюзан только отмахнулась.

– Можете мне показать, где будет стоять композиция? – попросила она Джонатана Халфреда.

– Разумеется! – сердечно ответил тот. – Сейчас туда и отправимся. – Он снял телефонную трубку. – Передайте Бриггсу, чтобы ждал меня через пять минут у выхода на Авеню, – приказал он, и через пять минут они сели в закрытый автомобиль, сквозь стенки которого не проникал городской шум. Таких автомобилей Сьюзан еще никогда не видела.

Мужчины что-то обсуждали, но она не слушала. «Если сейчас увижу, что мои создания недостаточно хороши, – думала она, – то просто их переделаю. В первой работе все должно быть безупречно». Она обернулась к Дэвиду Барнсу и перебила его, сама того не заметив.

– Если мне покажется, что они недостаточно хороши, – сказала она, – я их переделаю. Теперь смогу.

– Для продажи вполне подходят, – ответил Барнс. – Впрочем, решайте сами.

Сьюзан снова замолчала – сидела и напряженно ждала, пока впереди не показалось сверкающее новое здание, еще недостроенное. Вместе с мужчинами вошла через обшитые желтым металлом двери и оказалась в огромном холле, свет в который падал через круглое окно в крыше.

– Вот здесь, – сказал Джонатан Халфред. – Поставим прямо сюда, чтобы вышел нужный эффект. Конечно, сейчас фигуры слишком маленькие.

Он сдернул покрывало, и Сьюзан увидела их, своих созданий, купающихся в ослепительных солнечных лучах. Теперь она смотрела на них отстраненно – так, словно не она их сотворила. Затем повернулась к Дэвиду Барнсу.

– Придется переделать, – сказала она.

– О, но… – начал возражать Джонатан Халфред, но Сьюзан не слушала. Она обращалась к Дэвиду Барнсу.

– Они сделаны так, что похожи на людей, – объяснила она, – но это не люди.

– Очень немногие из тех, кто сюда придет, – проговорил Барнс, пристально глядя на нее, – заметят разницу.

– Но я-то буду знать, – заметила Сьюзан. – И не смогу спокойно спать по ночам.

Они обменялись значительными взглядами. Джонатан Халфред смотрел то на одного, то на другую, словно они разговаривали на непонятном языке.

– И нужно сделать их намного больше, – добавила Сьюзан.

– Идиотка вы несчастная! – проговорил Барнс сквозь зубы. – Я уж вижу, что вас ничто не остановит, потому что вы, черт возьми, правы! А я вам не нужен – я возвращаюсь в Париж!

Он повернулся и затопал вниз по лестнице, а Сьюзан повернулась к Джонатану Халфреду:

– Пообещайте, что уничтожите эту модель, и я пришлю вам настоящую.

– Но… но… – начал он.

– Нет, пообещайте! – потребовала она. – Я все успею.

– Ерунда какая-то, – сказал он наконец, все еще словно в тумане, – но… хорошо, обещаю.

– А теперь мне пора домой, – сказала Сьюзан.

– Неужели не пообедаете со мной? – воскликнул он.

– Нет, – ответила она. – Вернусь домой и сразу начну работу. Я точно знаю, что делать.

Сидя в почти пустом вагоне, Сьюзан спокойно обдумывала свои дальнейшие действия. Что не так с фигурами, она теперь поняла сразу – и ясно понимала, как это исправить. Ей вспомнилось, что Марк просил отправить ему с вокзала телеграмму: она и собиралась, но забыла. Так что сделает ему сюрприз. Возвращается куда раньше, чем собиралась, – но какой смысл оставаться в Нью-Йорке теперь, когда она точно знает, что следует изменить? Все, чего ей хотелось, – поскорее вернуться домой, пройти прямо в амбар и приняться за дело. Сознание ее было уже там.

Когда Сьюзан сойдет с поезда, будет еще совсем рано – середина ясного сентябрьского дня. Никуда не сворачивая, она направится домой. Погода чудесная – сухо и прохладно, ходить пешком в такие дни одно удовольствие. Через полчаса будет дома. Сьюзан высчитывала, сколько минут уйдет на телефонный звонок Марку, сколько – на то, чтобы поцеловать детей и выслушать отчет Джейн: «Джон сегодня что-то расшалился, мэм, да и Марсия от него не отстает. Я им так и говорю…» И так далее, и так далее – пока она не ускользнет в огромный холодный амбар, не замешает глину и не начнет лепить «с листа», без предварительных набросков и эскизов. К чему? Она знала, что хочет сделать, чувствовала это кончиками пальцев. Прикрыв глаза и склонив голову, Сьюзан вновь увидела перед собой благородные линии огромного холла и тот залитый солнцем круг, где должны встать ее творения. Да, теперь ей хватит сил сделать их настоящими!

Наконец поезд остановился; выйдя из пустого вагона на пустую платформу, она прошла через пустую станцию и двинулась по дороге, ведущей из города на юг, в сторону дома. Того, что видела сегодня в Нью-Йорке, Сьюзан уже не помнила. Ум ее был полностью занят потребностью творить и придавать форму, ожидающими ее созданиями. Шла она быстро; в какой-то момент сняла шляпу и понесла ее в руке. Еще двадцать минут, пятнадцать, десять… вот она уже у ворот, вот отодвигает задвижку…

У крыльца стоял незнакомый автомобиль, маленький, пыльно-серый.

– Джон! Марсия! – позвала Сьюзан, идя к дому.

Дверь открылась; навстречу вышел ее отец.

– Папа, ты здесь откуда? – весело воскликнула она.

– Дорогая моя, – мрачно сказал он, – Марк очень плох.

Сьюзан молча смотрела на него со ступеней.

– Но он… с ним же все было хорошо, – с трудом выговорила она. Слова застревали в горле. – Утром он был совершенно здоров!

– В обед его привез домой Хэл, – объяснил отец. – Тебя не было; пришла Люсиль, вместе они уложили его в постель и послали за доктором. Мы с твоей матерью тоже сразу приехали. У него брюшной тиф.

Но Сьюзан уже взбежала по ступеням, протиснулась мимо него, бросилась в комнату Марка. Нет, уже не его комнату. У постели сидела незнакомая медсестра, а сам он лежал на кровати, очень красный, прикрыв глаза.

– Марк, милый! – закричала Сьюзан. Медсестра встала при ее появлении.

– Миссис Киннинг? – спросила она.

Сьюзан ее не услышала.

– Милый, я вернулась! – С этими словами она присела у постели и потянулась к нему.

Марк медленно открыл глаза, повернул к ней голову. Спросил хриплым сонным голосом:

– Ну… как?

– Милый, почему ты ничего не сказал мне утром? – воскликнула она. – Я бы не уезжала!

Марк не ответил, только облизнул сухим языком пересохшие губы.

– Пить, – прошептал он медсестре.

Та подала чашку, в которой было немного воды. Марк отпил несколько глотков и снова закрыл глаза.

– Давно он в таком состоянии? – спросила Сьюзан. Все в ней ослабело – казалось, кости плавились от ужаса. Холодным туманом наплывала тошнота.

– Ему еще несколько дней назад следовало лечь в постель, – четким профессиональным голосом ответила медсестра. – А он держался, пока попросту не рухнул. Доктор внизу, сказал, что хочет с вами поговорить, как только приедете. Идите к нему, а ваш муж пусть отдыхает.

Пододвинув к кровати миску с водой, она принялась протирать Марку лоб и руки. Сьюзан медленно встала, не сводя глаз с Марка; сейчас, с багровым отекшим лицом, он казался ей незнакомцем.

Она ушла к себе, пригладила волосы, вымыла руки и лицо, затем сошла вниз – и все это время пыталась осознать и переварить происходящую катастрофу. Из кухни выглянула заплаканная мать.

– Джейн вместе с детьми я отослала к нам, – сказала она шепотом. – Джонни все время плакал.

– Ясно, – громко ответила Сьюзан. Зачем люди шепчутся рядом с больным? Марк ведь не умирает.

Она вошла в гостиную. Здесь вместе с отцом сидел доктор – энергичный молодой человек, которого она никогда раньше не видела; прежний, принимавший у нее и Джона, и Марсию, уже умер. Вся их семья никогда не болела. И не нуждалась в докторах.

– Миссис Киннинг, – заговорил доктор, быстро приподнявшись и снова садясь, – ваш муж опасно болен.

– Никто такого не ожидал, – сказала Сьюзан. – Сегодня утром…

– Симптомы остались нераспознанными, – уточнил доктор. – Должно быть, ваш муж не из тех, кто склонен жаловаться на здоровье.

– Марк никогда не жалуется, – подтвердила Сьюзан. – Но я бы заметила!

Доктор кашлянул, прикрыв рот рукой.

– По-видимому, где-то поблизости имеется источник инфекции, – сказал он. – Вы проверяли свой колодец? На старых фермах колодцы часто бывают заражены.

– Нет, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Я об этом не думала.

– Вот как? – сказал доктор. И, немного помолчав, добавил: – Вообще-то это ваша ответственность – думать о таких вещах.

– Мне бы тоже в голову не пришло, – пробормотал отец.

– Мне следовало об этом подумать, – сказала Сьюзан, чувствуя, словно вонзает в себя нож. – Это я захотела сюда переехать, – безжалостно продолжала она. – Если бы мы остались в прежнем доме, с городским водопроводом, ничего бы не произошло.

Доктор снова кашлянул.

– Ну-ну, Сьюзан, – сказал отец, – что толку в таких разговорах? Этим делу не поможешь.

– Я хотела переехать сюда, потому что здесь мне удобнее работать, – договорила она тем же звенящим голосом.

Доктор молчал.

– Ладно, неважно, – сказала Сьюзан и наклонилась вперед. – Что нам теперь делать?

Прошедший день в ее сознании растаял. Никогда его и не было, этого дня!

– Нужно отвезти его в больницу, – ответил доктор. Сьюзан чувствовала, что он наслаждается своей властью над ней. Он встал. – Немедленно вышлю сюда карету скорой помощи, – добавил он безжалостно. – А вам пока необходимо принять все меры предосторожности. Я сообщу, что нужно сделать.

И он ушел. Сьюзан обратила взгляд на отца.

– Пойду узнаю, чем помочь, – сказала она, не в силах сидеть на месте. По дороге к двери остановилась и поцеловала венчик густых седых волос на отцовской голове.

Но помочь было нечем.

Она помялась у постели Марка. Начала нерешительно:

– Может быть, нам…

– У него все есть, миссис Киннинг, – твердо ответила медсестра. – Я за всем присмотрю.

Сьюзан снова сошла вниз, к отцу. Он не двинулся с места – так и сидел там же, у окна. Сьюзан подошла, присела на широкий подоконник. Окно было открыто, дул прохладный сентябрьский вечерний ветер. Сьюзан долго смотрела в сад, затем перевела взгляд на отца.

– Я ошиблась? – спросила она. – Мне следовало отказаться от половины жизни? Как знать, может, это бы его спасло?

– Что толку задаваться такими вопросами? – ответил отец. Он сложил вместе, кончиками пальцев к кончикам, свои красивые руки и задумчиво их рассматривал. – Когда отказываешься от половины жизни, неважно, почему и зачем, – заговорил он наконец тихо и ясно, – то становишься совершенно другим человеком. Не просто половиной от того, что могло бы быть. Нет, эта жертва уродует тебя и превращает в совершенно другое существо. – Он помолчал, а потом заговорил снова: – Твой дед жил только ради музыки, а жена его и дети чуть не голодали. Я дал себе клятву: никогда не обращаться с женщиной так, как он обращался с моей матерью. А твоя мать была прехорошенькая, когда мы поженились, и совсем молоденькая, да и мне было только двадцать два, и я обещал заботиться о ней. Она боялась, что мы не сможем жить без постоянного дохода; тогда я решил не полагаться на свои литературные заработки и устроился преподавать. Но в итоге, быть может, поступил с ней хуже, чем мой отец с матерью. Жить со мной тяжело. Сам понимаю, но ничего не могу поделать.

Сьюзан молчала. Во что бы она превратилась, если бы осталась в том домике и позволила Сьюзан Гейлорд медленно умирать день за днем, час за часом?

– Другие не понимают, – продолжал отец, разведя ладони, – что вопрос тут не в пользе для общества. Мир сможет прожить без еще одной симфонии, или стихотворения – или что там еще творят люди вроде нас с тобой, потому что не могут не творить. Вопрос в том, нам-то что с этим делать? – Он замолчал, снова сложил ладони вместе. – Вот что я тебе посоветую: если можешь бросить – брось. Сможешь без этого жить – отлично. Тогда все станет намного проще. Другие будут лучше тебя понимать – и любить начнут больше, потому что ты перестанешь от них отличаться. Господи, как же они ненавидят любого, кто на голову выше их! Все сделают, лишь бы стащить на свой уровень, хоть бы ради этого пришлось голову тебе отрезать!

Он умолк. Молчала и Сьюзан, глядя на его изящные руки, снова и снова повторяя в смятенном сознании только что услышанные слова. Что ей делать, как быть – пока совсем не понимала. До сих пор она жила естественной бессознательной жизнью ребенка, жила каждым уголком своего существа. И именно такую ее любил Марк. Вот единственное, что она знала твердо.

В доме стояла такая тишина, что от отдаленного рокота машин, бурящих скважину для нового колодца, казалось, становилось только тише. Старый колодец Сьюзан сразу запечатала. Пить из него никто и никогда больше не будет. Сама она на время работ переехала в родительский дом.

– Оставайся у нас, пока не вернется Марк! – просила мать.

Но Сьюзан лишь ночевала в доме, где выросла; днем ей становилось здесь невыносимо, и она возвращалась к себе. Дни превратились в пустые промежутки между посещениями Марка. И с утра, и после обеда она считала минуты до момента, когда откроет белую больничную дверь и войдет в одиночную палату, где он неподвижно лежал на постели. Слабо улыбался ей, почти не разговаривал. Каждый день, утром или после обеда, Сьюзан встречала там его отца или мать. Вместе они никогда не приходили: кто-то должен был оставаться на ферме, доить коров и делать прочие неотложные дела.

– Как тебе кажется, Сьюзан, ведь наш паренек неплохо выглядит? – сиплым шепотом спрашивал его отец. И Сьюзан всегда отвечала громко и бодро:

– Очень хорошо выглядит! Он обязательно поправится!

А его мать больше молчала. Только крепко сжимала руку Сьюзан и улыбалась ей улыбкой, смутно напоминающей Марка. Порой все полчаса – разрешенное время посещения – они, держась за руки, сидели у его постели, но Марк не разговаривал ни с женой, ни с матерью. А потом, когда время заканчивалось и обе выходили на улицу под яркое осеннее солнце, Сьюзан говорила:

– Чудесный сегодня день, правда? Я рада, что погода не портится. Марку сейчас нужен здоровый воздух.

– Да, здоровый воздух – это самое главное, – соглашалась его мать.

Они улыбались друг дружке и расходились, потому что больше сказать было нечего.

И день за днем Сьюзан хранила веру, что Марк соберется с силами и победит болезнь. Он нужен ей, и сам это знает. Это она повторяла ему снова и снова:

– Милый, без тебя вся наша жизнь остановилась. Мы так тебя ждем!

Когда из Нью-Йорка пришло письмо, Сьюзан бросила его на стол не распечатывая. Ни о какой жизни помимо Марка – без Марка – она сейчас и думать не могла. Когда она не с ним, то, по крайней мере, будет все время о нем думать. Браться сейчас за работу было немыслимо; это означало бы о нем забыть.

«Какая я дрянь! – думала она. – В самом деле, ведь я могла бы сейчас заняться работой и забыть о своем любимом!»

Так что к работе Сьюзан не обращалась. Если в темной пустоте сознания и вырастали очертания фигур, которые она могла бы сотворить, – гнала их прочь. Пусть там не будет никого и ничего, кроме Марка. В ней родилось странное суеверие: если думать только о Марке, это поможет ему выжить. Пока он не уходит из ее мыслей – не уйдет и из жизни. Она сможет его удержать. Поверив наконец в это, Сьюзан перестала бояться. Она его спасет! Обязательно спасет! До сих пор у нее получалось все, чего хотела, – получится и это!

– Должен вам сказать, миссис Киннинг, – с мрачным видом говорил доктор, – состояние вашего мужа мне очень не нравится. Он совсем не борется за жизнь.

Но Сьюзан не позволяла себе испугаться. У нее всегда все получается! Она не позволит Марку умереть!

– Странная история, – сказал ей наконец доктор. – Болезнь не развивается нормальным путем. Нет движения к кризису. Ему не становится лучше.

– Но ведь и хуже не становится! – упрямо возразила она.

– Человек не может застыть в одном положении, – возразил доктор. – Если ему не делается лучше – значит, делается хуже.

В день смерти Марку без видимых причин получшало. Он даже поговорил немного со Сьюзан, когда она пришла.

– Как дети? – спросил он, открывая глаза.

– Хорошо, только всем нам очень не хватает тебя, – ответила она. Всего на несколько секунд они остались вдвоем.

– Я устал, – еле слышно сказал Марк. – Очень устал.

– Конечно, так что отдыхай, – успокаивающе ответила Сьюзан. – Милый мой, отдыхай сколько хочешь! Только не забывай нас.

Он улыбнулся. Помолчав немного, спросил:

– Над чем сейчас работаешь?

– Ни над чем, – быстро ответила она. – Не могу ничего делать, пока ты не вернешься домой. Мне нужно, чтобы ты был дома, целый и невредимый.

– А что будешь делать… потом? – спросил он все тем же слабым, словно гаснущим голосом.

– Милый, я вернусь к той скульптурной группе, – мягко ответила она. – Но только когда ты окончательно поправишься.

– К той женщине, что смотрит в сторону? – прошептал он.

– Да, – тихо ответила Сьюзан.

Больше он не сказал ни слова. Прикрыл глаза; и, пока Сьюзан сидела рядом, не сводя глаз с его неподвижного лица, вдруг отвернул голову к стене и тихо умер.

Возможно ли умереть так быстро и беззвучно? Если бы Сьюзан распознала окутавшую его смерть – схватила бы его, сжала в объятиях, зарыдала и, быть может, прогнала бы смерть криком и слезами. Но ее крик раздался слишком поздно. Марка здесь уже не было. Вбежала медсестра.

– Что, что такое? – воскликнула она.

– Скорее! – выдохнула Сьюзан.

Но спешка уже не требовалась. Марк ушел – без боли, без мук, просто испустив последний вздох.

– Я видела, что он выглядит очень усталым, – говорила Сьюзан, с трудом проталкивая слова сквозь сжавшееся, пересохшее горло. Лицо Марка стояло перед глазами; она помнила его в мельчайших подробностях. – А потом он просто закрыл глаза и отвернулся…

– Просто сдался, вот как это называется! – проворчала медсестра. – Сколько раз я такое видела! Силы кладешь на больного, ночами не спишь, а он в один прекрасный день просто устает, перестает бороться – и фьюить!

Прибежал врач. Быстро проверил Марку пульс, пощупал грудь, заглянул под веки – и накрыл лицо простыней.

– Вам лучше пойти домой, миссис Киннинг, – сказал он мягко. – Мне позвонить вашему отцу?

– Нет, – ответила она. – Не надо.

Но не могла пошевелиться. И не понимала, что же теперь делать.

– Пойдемте, моя дорогая, приляжете в соседней палате, – предложила медсестра.

– Не надо, – повторила Сьюзан.

– Может, вызвать вам такси? – спросил врач. Он держался любезно, но Сьюзан понимала: его дело здесь окончено и ему не терпится вернуться к своим обязанностям.

– Нет, я на своей машине, – ответила она.

– Обо всяких… гм… подробностях не беспокойтесь, – сказал он. – Я позвоню вашему отцу. Очень соболезную вам, миссис Киннинг. Вы сами видели, мы сделали все, что могли. Может быть, не хватило жизненных сил, или… кто знает… а теперь, если вы меня извините…

Наконец Сьюзан смогла повернуться к Марку спиной. Твердым шагом вышла в холл и дальше, на улицу, в теплый и ясный октябрьский день. Села за руль маленького серого автомобиля, поехала к себе. Говорить сейчас ни с кем не могла. Пусть скорбное известие сообщат другие. Она вернется домой, поднимется в их с Марком спальню и закроет ее от всех. Пусть хотя бы там он останется.

Когда она подъехала к воротам, кругом все было тихо. Не хватало каких-то звуков, хоть Сьюзан и не могла понять каких. Она остановилась на дорожке, припоминая. Почему такая тишина в чистом, безветренном воздухе? Пока она стояла так, из-за дома вышел рабочий в синем комбинезоне.

– А вот и вы, мэм! – громко и весело воскликнул он. – Что ж, полчаса назад, мэм, мы докопались до воды! Точно, мэм: двести футов вглубь, пятьдесят футов через скальную породу – и добрались до источника такой чистой и сладкой воды, какой вы, должно быть, никогда не видывали и не пивали!

И протянул ей воду в пригоршнях.

– Слишком поздно, – ответила Сьюзан.

Под недоумевающим взглядом рабочего быстро вошла в дом и захлопнула за собой дверь.

Она позвонила домой и попросила привезти детей, не слушая изумленных и обиженных возражений матери.

– Сьюзан, нельзя вам оставаться в этом доме! Поживите хоть немного у нас!

– Нет, – отвечала Сьюзан, – нет. Я хочу остаться, хотя бы на одну ночь. Хоть эту ночь провести здесь. И дети пусть вернутся домой. Теперь здесь безопасно, есть колодец с чистой питьевой водой.

– Сью, надеюсь, ты там не мучаешь себя? – спросил отец. – Не пытаешься себя наказать?

На несколько секунд Сьюзан задумалась.

– Не думаю, – ответила она наконец. – Нет, дело не в этом. Просто здесь мне лучше, чем в любом другом месте.

Так что Джейн привезла детей домой, они тихо поужинали вместе, а потом Сьюзан уложила их в постель.

– Можно нам поцеловать тебя на ночь и за папу? – спросил Джон.

– Можно, – ответила Сьюзан.

Поцелуи их проникали прямо в сердце, но Сьюзан не плакала. Зато плакала Джейн – тихо, неотступно, не отрываясь от домашних дел, лишь пряча лицо…

В эту первую ночь Сьюзан читала допоздна. Как всегда, помылась, заплела косу, легла с книгой на кровать – и читала внимательно, слово за словом, час за часом. Так и не пролила ни одной слезы – и чувствовала, что плакать не сможет. Переворачивала страницу за страницей, пока не ослабела от усталости. Тогда отложила книгу и взглянула на часы. Три часа ночи. Марк мертв уже почти двенадцать часов. Она взглянула на его пустую постель – и вдруг, будто вслепую, перебралась туда, свернулась калачиком в ложбине, оставленной его телом, уткнулась лицом в подушку, на которой покоилась его голова. И тогда, словно бьющий из камня источник, из глаз наконец хлынули слезы.

Люди – странные создания. Почему-то считают: само то, что они рядом и их много, может утешить. Или, по крайней мере, помочь не думать о том, что Марк мертв. К ней приходили целыми толпами и старательно болтали о другом. Каждый день заглядывал Хэл и неизменно повторял:

– Если тебе чем-то надо помочь… может, по дому что-то нужно…

– Спасибо, Хэл, – отвечала Сьюзан. Хорошо, что все слезы она выплакала в первую ночь и теперь встречала посетителей с сухими глазами. – Если что-то понадобится, обязательно тебя попрошу.

Нельзя сказать, что ей недоставало Марка в том практическом плане, что имел в виду Хэл. Марк не слишком-то много делал по дому. В тех вопросах, в каких женщины обычно зависят от мужчин, она от него не зависела. Все по хозяйству делала сама, не раздумывая, так что Марк об этом даже не знал. Так было легче – сделать самой и больше об этом не думать. Нет, ей недоставало Марка там, где никто заменить его не мог. Недоставало его вечерних возвращений. Пока он был жив, Сьюзан не понимала, что шесть часов вечера – время его прихода с работы – становились для нее кульминацией дня. И теперь, зная, что его автомобиль больше не покажется из-за поворота, она все равно мучилась безнадежным ожиданием.

«Он не приедет, – решительно говорила она себе. – Никогда больше я не услышу три гудка». И все равно ближе к шести начинала прислушиваться. Вечер тянулся бесконечно; Сьюзан старалась чем-то себя занять, помогала Джейн укладывать детей. Каждый вечер они весело целовали ее «и за папу». Сьюзан мирилась с болью – ведь благодаря этому ритуалу Марк хотя бы для них оставался живым.

И вечер за вечером к ней являлись соболезнующие. Люсиль заходила почти каждый день, оставив детей на Хэла. Бесконечно болтала о прошедшем дне, о том, как поживают «наши девчонки», о том, чем стоит заняться самой Сьюзан, «чтобы развеяться».

– Конечно, Сью, сейчас тебе ничего не хочется, это понятно. Но знаешь, как станет чуть полегче, возвращайся к нам в бридж-клуб! Все наши девчонки будут рады. Право, Сью, всегда найдется чем занять время, стоит только захотеть…

– Да, верно, – рассеянно отвечала Сьюзан.

Над крышей амбара поднималась огромная луна – первая полная луна со смерти Марка. Они всегда выходили вместе на крыльцо полюбоваться луной. Даже в холодные зимние ночи надевали пальто и выбегали наружу, дрожа, глотая холодный воздух и смеясь. «Давай так делать, пока будем живы, Сью!» – говорил Марк…

Люсиль о чем-то ее спросила.

– Прости, не расслышала, – ответила Сьюзан.

– Да я говорю, всегда интересно было, что ты делала в Нью-Йорке в день, когда Марк заболел, – объяснила Люсиль. – Он все твердил, что нельзя тебе звонить, что у тебя там что-то важное…

И вдруг Сьюзан ясно представила, как Марк, опасно больной, умоляет не звонить ей, не беспокоить из-за него.

– Я не хотела уезжать в то утро, – сказала она, – но он настоял. Пообещал вернуться домой пораньше и отдохнуть, если я уеду.

– Ну да, он говорил, у тебя там какое-то страшно важное дело, – повторила Люсиль.

– Тогда казалось, что очень важное, – ответила Сьюзан, – а сейчас… сейчас и говорить об этом не стоит.

Люсиль немного помолчала. Кажется, не знала, что еще сказать.

– Вы все так добры ко мне, – мягко сказала Сьюзан. – Но мне уже лучше. Наверное, сегодня смогу уснуть.

Люсиль тут же встала и тепло поцеловала ее в щеку.

– Ладно, Сью, милая, тогда я прощаюсь. Завтра увидимся! Кстати, в одном журнале сейчас печатают классный новый роман с продолжением! Я тебе принесу.

Энергичным шагом она вышла за ворота, и Сьюзан услышала, как взревывает и трогается с места ее автомобиль. А после, как и всегда в конце долгого одинокого дня, на плечи ей рухнула ночь. Долгая ночь, которую придется как-то пережить. Она сидела, глядя на луну в небесах. Можно было пойти в постель – но проще сидеть здесь, чем запираться в невыносимом одиночестве спальни. Смотреть на луну, думать о Марке, вспоминать каждую черточку его лица…

Думая об этом, она вдруг припомнила глиняную голову Марка, которую так и не довела до конца. Уже много месяцев о ней не вспоминала. Но сейчас, в ночи, Сьюзан охватило внезапное и нестерпимое желание на нее взглянуть. Взяв на кухне керосиновую лампу и спички, она пересекла лужайку, залитую луной, и вошла в неизмеримую темноту амбара.

Сьюзан зажгла лампу и поставила на ящик. Подошла к полке, которую повесил Марк на дальнюю стену амбара; ощупав ее шершавую поверхность, нашла хорошо знакомые очертания. Поднесла голову к свету, сняла ткань, в которую она была завернута, – и лицо Марка оказалось у нее в руках. Сьюзан присела перед лампой, держала голову перед собой и не сводила с нее глаз. Теперь лицо в точности как у Марка – мертвого. Смерть придала ему сходство с глиной. Портрет закончен. Посидев так немного, Сьюзан склонила голову и прижалась щекой к глиняной щеке. Ее плоть была теплой и мягкой, а глина холодна, и тверды неподвижные губы. Сьюзан снова завернула голову в покрывало, прижала к себе локтем и, взяв в руки лампу, отнесла на полку и поставила на прежнее место.

В этот миг ее взгляд упал на свернувшуюся клубком фигурку новорожденного. И вдруг осознание смерти по-новому пронзило ее. Нет Марка – и новых детей уже не будет. До сих пор она об этом не думала; но глиняный младенец, созданный ее руками, заставил вспомнить обо всем. Сьюзан ясно ощутила, что стоит в этом огромном амбаре совсем одна. Она опустила лампу и застыла в ужасе от собственного одиночества. Позови она сейчас – никто не услышит. Некому услышать. Джейн и дети спят в доме, они не проснутся. Ни до кого не долетит ее голос. Никто не обеспокоится тем, где она, как беспокоился Марк. Ни за что он не отпустил бы ее одну ночью в амбар! Мало ли, вдруг на участок забредет какой-нибудь бродяга, вроде того, что повесился в лесу! Сьюзан огляделась вокруг, объятая ребяческим страхом. Над головой висели длинные угловатые тени стропил. Она стояла в тусклом круге света; вокруг, со всех сторон, маячили тени, и за ними – бездонная черная тьма. Хотелось схватить лампу и броситься бежать. Но куда бежать? К кому?

– Какая же я дура! – сказала она вслух. Слова эхом отразились в пустоте. Сьюзан слышала, как отзвуки ее голоса перекликаются друг с другом.

«Надо чем-то заняться, – сказала она себе. – Чем угодно занять руки, иначе я в самом деле с ума сойду».

Сьюзан снова огляделась, и взгляд ее упал на глину, терпеливо ждущую на полке. Взяла ее в руки, начала мешать. Знакомое вещество под пальцами пробудило память. Верно, она обещала переделать скульптурную группу. На письменном столе собралась уже небольшая стопка нераспечатанных писем. Пару дней назад пришла телеграмма; Сьюзан прочла ее, но отвечать не стала. Все это она припоминала сейчас, постепенно, за работой.

Все это время она не работала. Даже не начинала. Сперва желала только, чтобы Марк выжил, и не хотела думать ни о чем другом, потом… просто не могла. Но теперь знакомое ощущение глины в руках словно пробудило ее от сна. Не телесного – тело бодрствовало, но что-то другое в ней спало сном, подобным смерти.

И все же это была не смерть. Ибо сейчас от кончиков пальцев по мышцам, венам, костям снова растекался жидкий огонь прежнего всепоглощающего желания. Сьюзан работала стремительно, с поразительной энергией, словно рухнула плотина и освобожденный поток ринулся вперед. Она уже забыла, что чего-то боялась. Забыла обо всем – и не вспоминала до рассвета.

Когда наступил рассвет, Сьюзан поняла, что сегодня больше не сможет. Медленно дошла до дома, путаясь в утреннем тумане и утопая в росистой траве, помылась, легла в постель и уснула сразу, как пьяная.

Но, проснувшись, не бросилась обратно в амбар. Снедавшее ее желание исчезло, на его место пришла вялость и апатия. Однако невозможно было и валяться в кровати; пришлось встать, одеться и жить дальше.

– Сью, вид у тебя совсем больной! – твердила мать. – Если не вернешься домой, мне придется переехать к тебе и за тобой присматривать. А за отцом пусть неделю или две посмотрит Мэри.

Однажды, незадолго до Рождества, Сьюзан собрала детей и поехала к родителям, поскольку в три часа дня вдруг заметила, что все время смотрит на часы и ждет, когда стрелки подползут к шести. Отец, услышав детские голоса, спустился вниз и сейчас же вырезал для них кораблик. Он отлично резал по дереву, изящно и точно. Джон стоял рядом и с восторгом следил за его работой, а Марсия прыгала вокруг и распевала:

– Корабьик! Корабьик пьивет!

– Не хочу я оставаться с Мэри, – ворчал отец. – Каждый раз, когда она возвращается из этого своего коммерческого училища, я все меньше понимаю, о чем с ней говорить. Если уж кто-то должен жить со Сьюзан, пусть она и поживет.

– Отличная мысль, – живо ответила Сьюзан, – почему нет? Мама, пусть приезжает!

– Ну, если ты так хочешь… – с обычным своим недовольным видом протянула мать.

На самом деле Сьюзан вовсе не хотела видеться с Мэри. Да и ни с кем. Но лучше уж Мэри, чем мать. Мэри будет думать не о Сьюзан, а о себе. Не станет охать от того, как она бледна по утрам, – да, скорее всего, этого и не заметит… Когда же Сьюзан вновь научится спать по-настоящему, много часов подряд – а не нырять в беспамятство и тут же возвращаться, снова и снова вспоминая, что Марка уже нет?.. Мэри не станет следить, сколько она ест, и твердить: «Ты уморишь себя голодом!» Сможет ли Сьюзан когда-нибудь вновь ощутить голод?

– Как я рада, что ты решила провести здесь каникулы! – сказала Сьюзан, когда Мэри с чемоданом появилась на пороге.

Всякий раз, приезжая домой, Мэри выглядела по-новому. Она очень вытянулась, начала со вкусом одеваться, прежний болезненный цвет лица сменился ровно-смуглым. Само лицо казалось тонким и легким, словно нарисованное пером.

– Родители попросили, вот я и приехала, – равнодушно ответила Мэри. – А где я буду жить?

Джейн приготовила для нее небольшую гостевую комнату, а Сьюзан принесла желтую розу и поставила в вазе на стол. Теперь она привела Мэри наверх, но нерешительно остановилась в дверях. Как-то странно было видеть здесь сестру, одновременно знакомую и незнакомую.

– Я скоро спущусь, – сказала Мэри, махнув ей рукой, и Сьюзан сошла вниз.

Ей по-прежнему было трудно говорить с людьми. Слишком привыкла она к голосу Марка, к расслабленной болтовне о каких-то приятных мелочах. Марк всегда заговаривал первым и ответа от нее не ждал; она привыкла, слушая его, размышлять о чем-то своем, ибо его слова никогда не занимали ее ум полностью. Но с ним было спокойно и легко; а теперь, когда собеседники ждали от нее реплик, Сьюзан терялась и не понимала, что сказать.

Но Мэри тоже оказалась не из разговорчивых. В доме она была почти незаметна. Часами сидела и читала, потом откладывала книгу, надевала коричневое твидовое пальто и с непокрытой головой отправлялась бродить по окрестностям. А вечером рано уходила наверх, не утруждая Сьюзан ничем, кроме короткого: «Спокойной ночи, Сью. До завтра!»

И снова Сьюзан оставалась один на один с ночью. День еще удавалось заполнить мелочами: домом, детьми, шитьем. Марсия выросла из старых платьиц – Сьюзан их перешивала. Джон захотел красный свитер – она связала свитер. Марк любил смотреть на нее за работой. «Мне нравится, как ты работаешь, – говорил он. – Руки у тебя сами знают, что делать, и так быстро двигаются!» И Сьюзан улыбалась, втайне немного гордясь своими ловкими и сильными пальцами. Но теперь от быстроты не было проку – ей ведь не требовалось успеть к определенному часу. И все же Сьюзан работала быстро: так она привыкла и вряд ли смогла бы сбросить темп – руки сами знали, что делать, и ее уже не спрашивали.

Она понемногу читала и иногда приходила в родительский дом поиграть на рояле, пока отец не сказал:

– Давай-ка этот рояль перевезем к тебе. У меня есть пианино наверху, да и музыка никому в этом доме не нужна с тех пор, как ты уехала.

– Конечно, пусть Сьюзан забирает рояль, – с некоторым недовольством сказала мать, – но напрасно ты, отец, говоришь, что я не люблю музыку. Хорошие песенки мне очень даже по душе!

Отец не ответил – он никогда ей не отвечал; и рояль переехал к Сьюзан. Она была за это благодарна: с роялем у нее появился еще один способ заполнять бесконечные дни.

Но чем бы ни заниматься днем, рано или поздно наступала ночь – бессонная ночь. Однажды, в отчаянии от бесконечности ночи, измученная собственным сознанием, пустым, но не желающим засыпать, не чувствуя никакого желания работать, она все же накинула старое синее пальто, дошла по заиндевевшей траве до амбара, зажгла керосинку и принялась медленно, неохотно придавать форму массе темной глины. В первый час упрямо заставляла себя работать, каждое мгновение помня, что Марка больше нет и все, что она теперь делает, не имеет значения. Но вот где-то в глубине мозга – глубже всякой мысли, всякого знания – вспыхнул и начал разгораться все тот же старый огонь, и механическая работа переросла в творение. Только так у Сьюзан получалось забыть о смерти Марка. Постепенно ночная работа превратилась для нее в привычку: стоило коснуться глины – она забывала обо всем и, словно в сон без сновидений, погружалась в спокойствие, а днем уже не страшилась наступления темноты.

Боялась она теперь только одной ночи: Рождественского сочельника. Не могла забыть, как они с Марком каждый год отмечали Рождество. Теперь, без него, они с Мэри разложили по чулкам игрушки, которые она покупала одна, и при этом обменялись лишь несколькими словами.

– Для Джона – ножик, – сказала Сьюзан. – Он хочет вырезать разные вещи из дерева, как дедушка. Вот только как бы не порезался.

– Рано или поздно обязательно порежется, – ответила Мэри. – А кукла, конечно, для Марсии.

– Марсия больше не любит кукол, – вздохнула Сьюзан.

– А я их никогда не любила, – заметила Мэри и зевнула. – В куклы у нас играла только ты.

Сьюзан кивнула.

– Может быть, поэтому по-прежнему дарю их Марсии, – заметила она.

Через несколько минут все было закончено. Мэри снова зевнула.

– Пойду-ка спать, – сказала она. – С тех пор как приехала, все никак не могу отоспаться. В Нью-Йорке приходится сидеть допоздна. Там столько дел! А здесь так тихо.

– Тебе нравится нынешняя жизнь? – спросила Сьюзан.

– Очень! – с чувством ответила Мэри. – Надеюсь, я смогу остаться в Нью-Йорке! Да что там, наверняка смогу. Нам обещают, что сразу по окончании училища мы сможем найти работу. Я стану модельером – буду создавать платья, шляпы… – Посередине лестницы она остановилась, взглянула вниз – высокая, тонкая, угловатая девушка, хорошенькая и самоуверенная. Сказала небрежно: – Знаешь, Сью, пожалуй, я могла бы тебе помочь. Если начнешь снова делать фонтаны, статуэтки, всякое такое… Я найду, куда их пристроить.

Впервые со дня смерти Марка Сьюзан ощутила болезненный укол от чего-то, к Марку не относящегося.

– Такими мелочами я больше заниматься не стану, – гордо ответила она. – Я ведь никому из вас не рассказывала: Джонатан Халфред выбрал мою скульптурную группу для оформления мемориальной больницы своего отца. Сейчас я над ней работаю.

– Халфред из Халфред-Мидов? – бесстрастно спросила Мэри.

– Да, – ответила Сьюзан.

– Что ж, очень недурно, – сказала Мэри. – И когда ты узнала?

– В день, когда Марк попал в больницу, – ответила Сьюзан.

– И скрыла от всех? На тебя это не похоже. – Ее слова падали ровно, четко, звонко, словно кусочки льда.

– После того, что случилось с Марком, это потеряло для меня значение, – объяснила Сьюзан.

Обе смотрели друг на дружку. Что-то невысказанное, трепеща, повисло между ними – то инстинктивное различие, с которым они родились. Сьюзан ждала, готовясь обороняться; ей казалось, Мэри вот-вот облечет это различие в ясные холодные слова. Может быть, это и к лучшему: обе будут точно знать, что их разделяет, и туман между ними рассеется. Возможно, эта будущая ясность даже поможет им сблизиться…

Но Мэри отвернулась.

– Спокойной ночи, Сью, – сказала она обычным нейтральным тоном. – До завтра.

И поднялась наверх, цокая каблуками по ступенькам.

В эту ночь Сью вошла в амбар раздраженная и от раздражения принялась за работу энергично и без промедления.

«Мэри меня терпеть не может, – думала она. – Непонятно почему: скорее всего, просто потому, что я такая, как есть. И ничего с этим не поделаешь».

На миг остановилась, задумавшись. Однажды ночью Марк сказал: мол, что-то в ней стоит между ними, делает ее далекой и отстраненной. Тогда Сьюзан, отбросив все свои чувства, полностью отдалась ему.

«Как я рада, что тогда поступила именно так!» – с грустью подумала она, а затем снова взялась за глину.

В мыслях о том, что Мэри ее не любит, не было тоски – только гнев. А гнев целителен: он помогает забыть. В эту ночь Сьюзан работала вдвое быстрее обычного, а когда в четыре часа легла в постель – уснула мгновенно, без снов и без боли.

В рождественское утро Мэри холодным взглядом темных глаз следила за тем, как Джон возится со своим ножом. Не улыбнулась, глядя, как Марсия разворачивает и роняет куклу. Как будто вовсе их не видела. На праздновании Рождества у родителей сидела как чужая, словно бы снисходительно терпя и елку, и знакомые шутки отца над индейкой и сливовым пудингом. Сьюзан следила за сестрой, кипя от гнева, – и этот гнев помог ей пережить праздник, не впадая в отчаяние, которого она так страшилась.

Самой Мэри Сьюзан так ничего и не сказала. Вспоминала ее ребенком, бледную и упрямую; и, когда отец проворчал тихонько: «Не пойму, Мэри помирать собралась, что ли, или от несчастной любви страдает?» – со смехом ответила: «Просто старается выглядеть взрослой». В угрюмом лице Мэри в самом деле было еще много детского, и профиль, когда она неожиданно поворачивала голову над напряженным плечом, выглядел совсем юным.

На следующий день после Рождества, сидя за роялем, Сьюзан услышала, как кто-то изо всех сил трезвонит в дверной колокольчик. Джейн поспешила открыть. Сьюзан услышала, как она говорит неловко: «Пожалуйста, сэр, шубу повесьте сюда». А в следующий миг, на цыпочках вернувшись в гостиную, доложила возмущенным шепотом:

– Это, мэм, тот парнишка, что приезжал к вам верхом еще в старый дом. Вы только посмотрите, что он наделал! – И продемонстрировала оторванный латунный рычажок дверного звонка.

И тут же из прихожей раздался голос Майкла:

– Сьюзан, где вы? Простите меня!

Сьюзан выбежала к нему. Майкл стоял посреди прихожей в коричневой меховой шубе и казался огромным. «Как он изменился!» – мелькнуло у нее в голове. Однако он сбросил шубу – и, как оказалось, не так уж переменился: все такой же красивый и стройный, только немного подрос.

– Мы приехали в деревню на Рождество, – объяснил он, по-дружески улыбаясь, и, наклонившись, легко расцеловал ее в обе щеки. – Теперь дайте мне присесть у огня и рассказывайте, как вы поживаете! Только грустного не надо, о грустном я уже слышал. Лучше расскажите, над чем сейчас работаете!

Он пододвинул к камину кресло с голубой обивкой, не переставая болтать, а Сьюзан слушала его с легким недоумением. Майкл так долго здесь не появлялся, что трудно было сообразить, какое место он занимает в ее мире. Даже в болтовне его словно звучало что-то иностранное. Но с ним в гостиной сразу стало ярче, теплее и веселее. Сьюзан наклонилась, чтобы подбросить в камин новое полено, но Майкл ее опередил, а затем взялся за кочергу и начал ворошить угли, и языки пламени радостно взвились вверх под его быстрыми уверенными прикосновениями.

Майкл был настоящим, молодым, полным сил – и словно вернул в реальность все вокруг себя: комнату, дом, камин, детские голоса, свет лампы, задернутые шторы. И все, о чем он говорил, тоже обретало реальность.

– В Париже я видел Дэйва, – сказал он, и перед глазами у нее встал огромный многоцветный шумный Париж. – Он очень вас ждет.

Сьюзан улыбнулась, но промолчала. До сих пор ей не приходило в голову покинуть дом, где жили они с Марком. Но Майкл, уверенный и бодрый, вошел сюда сам – и принес с собой весь мир. Ей вдруг вспомнилось, что Марка он никогда не видел.

– На прошлое Рождество, – рассказывал он, – я был в Константинополе, а потом поехал в Индию писать Гималаи. Мне хотелось писать горы: только не Альпы – по склонам Альп в наши дни люди ползают, как муравьи, – а какие-то другие, нетронутые снежные вершины, на которые не ступала нога человека. Знаете, Сьюзан, ведь в Гималаях есть такие горы, к которым просто не подойдешь. Начинаешь на нее взбираться – а она у тебя на глазах растет, все выше и выше!

Сьюзан жадно слушала. Ни с кем еще она не вела таких долгих разговоров. Майкл разворачивал перед ней целый мир. А она и не вспоминала о его существовании!

– …тогда я отправил холсты домой, а сам поехал в Китай, и там снова рисовал, на этот раз людей. Не подумайте, Сью, не напыщенных мандаринов и прочую ерунду: я рисовал женщин, современных женщин, похожих на стрелы или… не знаю… на статуэтки из слоновой кости. Ничто так не смотрится на холсте! Погодите, пусть их увидят старики из академии!

Вдруг он умолк, глядя куда-то поверх головы Сьюзан. Она обернулась – и увидела, что в дверях стоит Мэри в гладком, облегающем темно-красном пальто, застегнутом под горло, и в маленькой красной шляпке.

– Входи, Мэри, – сказала Сьюзан. – Это Майкл Берри.

Он уже вскочил на ноги.

– Майкл, это моя сестра, – представила ее Сьюзан.

Мэри протянула узкую смуглую руку.

– Добрый вечер, – с прохладцей сказала она. – Сью, я хочу прогуляться, пока не стемнело.

– Когда вернешься? – спросила Сьюзан.

– Не знаю, – ответила Мэри.

Если она и заметила, что Майкл не сводит с нее глаз, не подала виду. Просто стояла, поправляя бархатную шляпку на голове, а Майкл неотрывно смотрел на нее. Мэри повернулась и вышла неторопливым равнодушным шагом, а секунду спустя он сел на место.

– Ты говорил о Китае, – напомнила Сьюзан.

– Да… – сказал Майкл, достал сигарету и закурил. – Ваша сестра похожа на китаянку. Сьюзан, вы мне о ней не рассказывали!

– Я и о себе ничего не рассказывала, – спокойно ответила Сьюзан. – А у меня, кроме сестры, есть двое детей, отец и мать.

Но Майкл не слушал. Смял сигарету, снова поднялся.

– Пойду пройдусь, – сказал он вдруг. Сьюзан вышла вместе с ним в прихожую. – Очень рад был вас повидать, – торопливо сказал он, нырнул в свою огромную шубу и хлопнул дверью.

Джейн, накрывавшая на стол для детского ужина, выглянула из окна.

– Дурно воспитан этот молодой человек, – пробормотала она. – Не из тех, с кем стоит водиться порядочной девушке.

Не выходя из дома, Сьюзан с изумлением наблюдала, как между Майклом и Мэри расцветает любовь с первого взгляда. Эта чужая любовь отвлекала ее от самой себя, выводила из ступора, в который погрузилась она после смерти Марка. Такой любви Сьюзан никогда прежде не видела – и понимала, что с той медленной, растущей день за днем любовью, какая связывала их с Марком, у этой нет ничего общего. Марка Сьюзан знала с младенчества. Помнила с самых ранних лет. Всегда он был одинаков: добрый и стеснительный маленький мальчик, милый застенчивый юноша. Лишь в одну ночь – их брачную ночь – Сьюзан увидела Марка таким, каким никогда раньше не знала. Но и тогда в нем не было ни ярости, ни безумия – ничего, кроме бесконечной любви и доброты. Любовь Марка походила на огромное теплое море, в котором можно купаться, не опасаясь его замутить.

Не такова была эта новая любовь: она напоминала горный поток, стиснутый скалами, узкий, стремительный, яростный. Не знающий нежности.

Майкл приходил каждое утро.

– Где Мэри? – требовательно спрашивал он. – Я к ней.

– Мэри! – звала Сьюзан, подняв голову.

Иногда Мэри откликалась, иногда нет. Если не откликалась, Майкл ждал, меряя шагами гостиную и болтая о пустяках. В первое утро Сьюзан сама поднялась наверх и заглянула к Мэри в спальню.

– Просто хочу тебе сказать, что пришел Майкл, – сообщила она.

Мэри спала в желтой пижаме, вытянувшись и заложив руки за голову. Она открыла глаза и взглянула на Сьюзан.

– Ему обязательно меня будить? – спросила она, отвернулась и снова закрыла глаза.

Сьюзан закрыла дверь и сошла вниз, к Майклу.

– Она не хочет просыпаться, – объявила она.

– Придется ей проснуться, – ответил Майкл. – У нас всего несколько дней.

– Я ее будить не стану, – мягко сказала Сьюзан.

– Я сразу понял, что характер у нее не сахар, – угрюмо заметил Майкл. – Ну и пусть!

И, задрав голову к потолку, закричал во всю глотку:

– Мэри! Вставай! Если не выйдешь, я сам к тебе поднимусь! Я ждать не буду!

И все же пришлось ему подождать, пока Мэри, позевывая, неторопливой походкой не сошла вниз.

– Надевай пальто – и поехали, – приказал Майкл. – Я на машине.

– Никуда я не поеду, пока не позавтракаю, – отрезала Мэри; и неторопливо выпила кофе с поджаренным хлебом, а потом еще выкурила сигарету, не обращая внимания на то, как рвет и мечет Майкл.

Любовь выросла между ними, как порыв пронзительного весеннего ветра, и они не видели нужды ее скрывать.

– Я из-за нее с ума схожу, – как-то раз признался Майкл Сьюзан. – Не могу ни есть, ни спать. Не могу сказать, что с женщинами я новичок, но Мэри… это что-то особенное!

– Быть может, стоило бы за тебя порадоваться, но я не рада, – медленно ответила Сьюзан. – Не представляю, как ты сможешь быть с ней счастлив. Мэри из тех, кто никому не подчиняется и идет своим путем.

– Я тоже! – быстро ответил он. – Я хочу на ней жениться. Сегодня же попрошу ее руки – ведь завтра она собирается уехать. – Было десять часов утра; он стоял у камина в ожидании Мэри. – Мы обручимся, и она уже не вернется в этот коммерческий колледж. Думать спокойно не могу о том, как она там в каких-то конторах, среди толпы мужчин… Я хочу ее написать! Хочу все время ее писать и все время заниматься с ней любовью – жаль, не выйдет делать то и другое одновременно! Но когда мы поженимся, буду писать ее весь день напролет.

– А она тебя любит? – спросила Сьюзан. Сколько она ни присматривалась к Мэри, так и не смогла понять, влюблена ли та в Майкла.

– А как же! – нетерпеливо ответил Майкл.

Сьюзан смотрела, как они садятся в машину, срываются с места, разбрасывая гравий из-под колес, и уезжают по замерзшей дороге в ветреную зимнюю пустошь. Друг с другом Майкл и Мэри почти не разговаривали; не знай Сьюзан, что они влюблены, могла бы решить, что они друг друга ненавидят.

Их не было целый день. Уже в сумерках отворилась дверь и на пороге показалась Мэри – одна. Молча прошла наверх. Сьюзан села за рояль и начала негромко играть, ожидая объяснений. Ей было не по себе и как-то грустно, словно жизнь прошла, хоть ей не было еще и тридцати. Но жизнь измеряется не годами, а тем, что имеешь. И сегодня Сьюзан чувствовала себя старой и обездоленной.

Она слышала, как Мэри тихо спустилась по лестнице и вошла в гостиную. Ощутила на плече ее легкую прохладную ладонь.

– Ну вот, Сью, – сказала Мэри своим чистым, прозрачным голосом, похожим на перезвон льдинок.

– Что «вот»? – спросила Сьюзан. Она продолжала играть, но совсем тихо, словно шепотом.

– Я собрала чемодан, – сообщила Мэри.

Сьюзан повернулась и взглянула на нее. Мэри убрала руку и села в кресло, скрестив длинные стройные ноги.

– И ты не… не… – начала Сьюзан.

– Я не выхожу замуж за Майкла Берри, – сообщила Мэри, глядя на нее прямо и твердо. – Ты, должно быть, об этом хочешь спросить.

– Так ты его не любишь? – потрясенно спросила Сьюзан.

– Люблю, – ответила Мэри, – просто не хочу замуж. Это я твердо решила. Я знаю, чего хочу.

– Ты совершаешь ошибку, – сказала Сьюзан. – И очень об этом пожалеешь.

– Почему? – все так же четко и холодно спросила Мэри.

– Это… жизнь, – медленно ответила Сьюзан. – Нельзя отвергнуть жизнь и остаться живой.

Мэри окинула взглядом пустую гостиную. За окном на скованные холодом леса и холмы опускалась ночь.

– Не так уж много жизни в этом доме, – сказала она. – Ты, Сью, заперлась здесь от всех и вся – и думаешь, что это жизнь?

– У меня был Марк, – ответила Сьюзан. – И есть дети.

Наверху, вдоволь набегавшись по морозу под бледным зимним солнцем, спали Джон и Марсия.

– Не понимаю, почему женщинам кажется, что один-единственный мужчина и пара детей – это и есть жизнь, – сказала Мэри.

– Это почва, из которой растет все остальное, – ответила Сьюзан. – Мэри, если откажешься от семьи, тебе не удастся пустить глубокие корни.

Вряд ли она сама смогла бы объяснить, что имеет в виду. Только знала: пусть Марка больше нет – того, что он ей дал, смерть не отнимет.

– А я и не хочу пускать корни, – ответила Мэри. – Не хочу никуда прирастать и сидеть привязанной к дому. Но с тобой, Сьюзан, об этом говорить бессмысленно. Мы с тобой совершенно по-разному смотрим на жизнь. При всех своих способностях ты по сути мещанка. Принимаешь всерьез этот городок, держишься за школьных подруг – даже за эту кошмарную Люсиль! А в колледже тебе нравилось быть старостой. Ты попусту растрачиваешь себя. Марк был милый и все такое, но он же мизинца твоего не стоил.

– Не говори о Марке! – пробормотала Сьюзан, до боли сжав пальцами край банкетки.

– Да я и не хочу о нем говорить, – ответила Мэри. – Это просто пример. – Она помолчала, разглядывая свои узкие заостренные ногти. – Ты зарываешь свой талант в землю, – сказала она наконец. – Заперлась здесь – а тебе надо путешествовать, смотреть на мир, знакомиться с людьми, заводить связи. Так ты ничего не добьешься! Тебя никто не знает. Будь у меня хоть половина твоего таланта, я была бы уже на десять голов впереди тебя! Даже если бы ты не вышла за Марка, не нарожала детей и не хлопотала бы по дому, как самая обыкновенная женщина.

– Я хочу иметь все, – ответила Сьюзан. – Не могу обкорнать себя так, как ты. Мне нужны были дети. Нужно было ощутить, как из меня рождается новая жизнь – не омывает снаружи, как дождь, а зарождается во мне и изливается наружу, словно из переполненного колодца… Но ты никогда меня не поймешь. Бедный Майкл!

– Но мы же с ним не расстаемся, – все так же холодно и бесстрастно уточнила Мэри. – В наше время мужчин не отвергают полностью – разве только если это какой-то невыносимый тип. А Майкл очень милый. Я хочу оставить его при себе.

– Мэри! – воскликнула Сьюзан.

– Что такое? – спросила Мэри, широко раскрыв глаза.

– Мне придется предупредить Майкла, – твердо сказала Сьюзан.

Мэри улыбнулась и встала.

– Кажется, пора прощаться, пока мы не поругались, – сказала она. – Бедняжка Сьюзан! – Она наклонилась и быстро поцеловала Сьюзан в макушку. – Знаешь, Сью, прежде я тебе завидовала. Ты всегда была такой хорошенькой, да и делала все в сто раз лучше меня. А теперь больше не завидую. В кои-то веки предпочитаю оставаться собой. Я знаю, чего хочу. – Говоря это, она поднималась по лестнице: юная, жесткая, острая, как меч, и такая же безжалостная. – Это я жива, Сьюзан, – закончила она, – а ты мертва.

Мэри ушла, а слова ее остались и снова и снова звучали у Сьюзан в ушах. Она мертва?! Но ведь она страдает – а Мэри, кажется, вовсе на это не способна. Мертвецы страдать не умеют. Сьюзан жива, даже сейчас, в этот самый миг, а Мэри просто не знает, что значит быть живой! Сьюзан чувствует все: догорающие в камине угли, музыку, которую играла, белые звезды на черном небе. Проживает полностью каждый миг своего бытия, где бы ни пропадала, что бы ни делала. А Мэри? Да у нее просто нет на это сил! Избранная ею жизнь – лишь вечная подготовка к чему-то большему, фундамент для будущего. Но что толку в будущем, если не живешь сейчас?

Зайдя в амбар, Сьюзан включила лампу, поднесла спичку к растопке в печурке из листового железа, купленной ею недавно, разожгла огонь. Вокруг печки быстро образовался круг тепла. Сьюзан работала до полуночи без отдыха, чувствуя, как по ее рукам, от плеч к ладоням, струится сила. Теперь она создавала свои творения – мужчину, женщину, детей – с полным пониманием, что делает. Их тела она изучила не только снаружи, но и изнутри – и творила так, словно под слоем глины скрывалась плоть, и кости, и органы, дарующие жизнь.

В полночь Сьюзан отошла на несколько шагов, пододвинула ближе сучковатый обрубок полена и, присев на него, взглянула на дело рук своих. Очертания фигур угадывались ясно. Вчерне композиция была готова; оставались мелкие детали. Чем дольше она смотрела на них, тем лучше понимала, что создала их из своей жизни. Мужчине, сама того не замечая, придала сходство с Марком; поворот головы у женщины – ее собственный. Сьюзан быстро встала и подошла к фигуре мужчины, чтобы заглянуть ему в лицо. Верно, и лицо Марка. Не странно ли: пока он был жив, ей не удавалось изваять его живым – выходила лишь холодная маска смерти. Но теперь, когда Марк лежит в могиле, в ее руках он ожил. В лице читалось то самое хорошо знакомое ей выражение: нерешительность, даже робость – и в то же время бесконечная доброта и сила, рождающаяся из этой доброты. Но женщина все равно смотрела в сторону.

Будь здесь Марк, подумала Сьюзан, его бы это опять задело.

«Это же мы с тобой! – сказал бы он. А потом спросил бы: – Сью, почему ты на меня не смотришь?»

Но Марка здесь нет. И никогда больше не будет.

Когда острая боль от этой мысли утихла и растворилась во тьме, Сьюзан напомнила себе: «Значит, я никогда больше его не обижу».

«Останься он жив, – думала она, – я бы задевала его снова и снова. Ведь все, что я делаю, – делаю из собственной жизни. Больше не из чего».

Да, этого Мэри никогда не поймет. Путешествия, череда незнакомых лиц, чужие равнодушные люди – все это для Сьюзан не жизнь. Ее жизнь течет не в суете мира сего, а в глубинах собственной души.

Сьюзан потушила лампу, задула угли в печурке, прикрыла свою работу старым покрывалом и вышла на улицу. В темноте, под черными небесами, слабо поблескивал снег. Не было ни ветерка. Она остановилась на миг, пораженная острым сознанием своего одиночества.

«Неужто я родилась для того, чтобы оставаться одна?» – спросила она себя.

Холодный сухой воздух погнал ее к дому. В глубокой, как ночь, тишине Сьюзан прокралась по лестнице в свою одинокую спальню. Но долго не могла уснуть.

Ей вдруг подумалось: Марку теперь не страшна никакая боль, которую Сьюзан могла бы ему причинить. А ей нет нужды твердить себе: «Надо быть осторожнее… нельзя говорить то, что я сказала вчера… я же видела, как он помрачнел… надо подождать…» Теперь можно идти своим путем, ни на кого не оглядываясь. Любовь ее в могиле; никого больше Сьюзан не огорчит и не заденет тем, что она такая, как есть. Порой одиночество невыносимо; но что же делать, если это единственный путь к свободе? А не освободившись, она не смогла бы закончить свое творение.

Так Сьюзан смирилась с одиночеством.

Скульптурная группа была закончена; можно отправлять. В этой работе проявилось не только искусство, но и мастерство, и Сьюзан этому радовалась, ибо мастерства в ее крови было больше, чем вдохновения, унаследованного от деда-музыканта. Отец ее матери был плотником и строил дома; от него Сьюзан получила понимание дерева и камня, от него усвоила ценность хорошего инструмента. У нее самой инструментов было немного, однако никогда она не покупала дешевого или ненужного. Чем больше работала, тем яснее понимала, каких инструментов ей недостает и что стоит купить при первой возможности. Ее радовала способность, взяв обычный грубый материал, своими руками и умом придавать ему форму. Однако еще многому предстояло научиться. Не только строить человеческое тело изнутри, но и понимать, какой деревянный «скелет», что за арматура, какого размера и прочности требуется, чтобы огромная глиняная масса не рухнула под собственной тяжестью. Научиться пилить, строгать, забивать гвозди, переплетать проволоку, рассчитывать пропорции постамента. Владеть цифрами так же уверенно, как мечтами.

Готовя свои фигуры к отправке, Сьюзан обертывала их мягкой ветошью и упаковывала в грубую мешковину. Сейчас она стояла на стремянке и тянулась к головам мужчины и женщины. Ящик, состоящий из двух половинок, уже заказала у плотника. Защитив все части скульптуры, Сьюзан спрячет ее в ящик, словно в раковину, и соединит обе половины прочными деревянными планками. Она уже начала напевать вполголоса: «О, это будет славой моей, это станет сиянием славы моей…» – и вдруг остановилась в удивлении. «Как это я пою, сама того не замечая?»

За спиной стукнула дверь. Взглянув вниз, Сьюзан увидела, что под лестницей стоит и, задрав голову в меховом воротнике, смотрит на нее Майкл.

– Ты мне не говорила, что работаешь над такой огромной вещью! – с упреком воскликнул он.

– А ты не спрашивал, – ответила она.

– Может, развернешь и покажешь? – попросил он.

– Ну уж нет, – бодро ответила она. – Вещь готова и уже уезжает.

В самом деле, тянуть с отправкой было нельзя. Сьюзан и так запаздывала. В конце концов написала Джонатану Халфреду, и тот ответил: пусть она не торопится и работает в удобном для себя темпе. Пустое пространство в центре больничного холла ее ждет.

Сегодня утром Сьюзан отправила ему победную телеграмму: «Мои люди едут к вам!» – и получила ответ: «Встретим с почестями». И теперь, затянув последнюю веревку, она спустилась на землю.

– Впереди еще отливка. Но если через несколько месяцев заглянешь в Мемориальную больницу Халфреда, ты ее там увидишь.

– Кстати, я переезжаю в Нью-Йорк, – как бы невзначай заметил он. – Погоди-ка, дай помогу.

Он взялся за одну половину ящика, Сьюзан за другую.

– Подержи вместе, вот так, пока я буду прибивать первую планку, – попросила она.

В холодном воздухе раздались быстрые, четкие удары молотка, бьющего точно по шляпкам гвоздей. Марк как-то сказал: «Ты единственная известная мне женщина, которая никогда не попадает по пальцу».

– Виделся тут в Нью-Йорке с Мэри, – сказал Майкл.

– Вот как? – ответила Сьюзан.

– Поужинали вместе, пошли в Центральный парк, а потом наняли кабриолет и катались по городу при свете луны.

Сьюзан остановилась с молотком на весу.

– А ты не возражаешь, что Мэри не хочет выходить за тебя замуж? – спросила она.

– Не знаю, – медленно ответил Майкл. – Если она позволит мне оставаться рядом, сколько захочу, то… почему бы и нет?

– А она позволит? – с любопытством спросила Сьюзан.

– Да, – тихо ответил он.

Сьюзан снова энергично застучала молотком. Майкл изменился. Уже совсем не тот ангел с золотыми кудрями, чью голову она когда-то лепила, чтобы навечно сохранить для его матери память о том, как невинен он был в детстве.

– Ты еще поживешь здесь, в деревне?

– Нет, – ответил он. – Приехал только вещи забрать. Не знаю, когда вернусь.

Майкл помог ей закончить с ящиком, а потом, взяв кисть и банку с черной краской, размашистыми штрихами написал на ящике продиктованный ею адрес: «Эндрю Кинли, Литейное производство Кинли, Маунт-Хай, штат Нью-Йорк».

Затем помог водрузить ящик на низкую колесную платформу и подкатить к дверям амбара. Завтра утром сюда заглянет знакомый фермер, погрузит ящик в кузов своего грузовичка и увезет на почту. Для Сьюзан работа окончена. В сгущающихся сумерках они пошли к дому.

– Зайдешь? – спросила она.

– Нет, спасибо, – ответил тот. – Мне завтра рано уезжать.

Он сгорал от нетерпения: это чувствовалось и в голосе, и в глазах, да и во всем. Открыв дверь, Сьюзан остановилась, вгляделась в его чистый четкий профиль на фоне темнеющего неба.

– Тогда до свидания, – попрощалась она.

– До свидания, – ответил он.

Случись ей вылепить его голову сейчас, никто не поверил бы, что это тот же самый человек. Впрочем, сейчас Сьюзан на это не решилась бы: этого нового Майкла она почти не знала.

Он повернулся и пошел прочь, а Сьюзан провожала его взглядом. Майкл больше не часть ее жизни – по крайней мере, не теперь. Пожалуй, она будет скучать: даже не по нему – по тому чистому сиянию, что изливалось из него прежде. Теперь, когда он полон Мэри, это сияние ушло… Майкл прыгнул за руль и сорвался с места, а Сьюзан медленно вошла в дом.

Глядя, как ее ящик в кузове грузовика уносится прочь по пыльной сельской дороге, Сьюзан чувствовала себя покинутой. Под ярким солнцем расцветающей весны она болезненно переживала это новое одиночество. Рядом стояли Джон с Марсией, выбежавшие посмотреть на грузовик. Она услышала, как Джон говорит Марсии:

– Ладно, пошли к нашей лодке.

– Что за лодка? – спросила Сьюзан.

– Мы ее строим, – ответил Джон.

– Где? – спросила она.

– В саду, – нетерпеливо ответил он. – Мама, обычно ты столько не спрашиваешь!

Ответить она не успела; он уже бежал прочь через лужайку, скача то на одной ножке, то на другой, по какой-то ему одному известной системе.

– Я с Джоном, – сказала Марсия и тоже потрусила прочь.

Сьюзан смотрела им вслед с гордостью, но и с грустью, чувствуя, что и дети чем-то от нее отделены. Как она ни старалась, так и не смогла занять в их жизни место Марка. У нее не было присущего Марку умения входить в их суетливый маленький мирок. А в ее мире им делать пока нечего. Быть может, по-настоящему дружить с детьми невозможно. В свое время Сьюзан отчаянно хотела детей. Хорошо помнила, как умоляла об этом Марка. Будь он жив – возможно, хотела бы еще и еще: когда носишь ребенка во чреве, ничто не сравнимо с ощущением, что творение происходит в тебе самой. Но дети рождаются, потом вырастают и уходят прочь. Таков закон бытия: все, что создаешь до конца, перестает быть частью тебя, вырывается в мир и начинает жить собственной жизнью. А ты каждый раз остаешься одна.

Вернувшись в амбар, Сьюзан медленно и тщательно протерла все инструменты, смазала их и убрала. Потом прибралась на рабочем месте, вытерла пыль, подмела пол. Перебрала материалы и записала на листке бумаги, что нужно заказать в ближайшее время. В полдень, когда вышла из амбара, все здесь было готово для следующей работы. Запирать дверь она не стала.

Сьюзан уже нетерпеливо раздумывала о том, за что приняться дальше: постоянная работа сделалась для нее необходимостью. После обеда вышла прогуляться и на прогулке присматривалась ко всему, что видела: к фермеру, пашущему поле, ястребу, рвущему мертвого кролика, фазану, вспархивающему с гнезда. На гнездо – бесформенную кучку травы с двумя пестрыми яичками – она едва не наступила. Но все это было для нее бесполезно. Нет смысла «фотографировать» внешние образы. Идея должна прийти изнутри. Можно было бы вылепить детей – просто потому, что они хорошенькие, – или (это ей часто приходило в голову) вырезать из дерева прекрасную и яростную голову отца. Но чего-то главного в этих портретах не будет: ведь они не исходят из необходимости, заключенной в ней самой.

В задумчивости, сама того не замечая, она дошла до опушки Бродяжьего леса и углубилась под его своды. Молодые листья над головой уже давали достаточно тени, под ногами мягко пружинил мох. Сьюзан присела потрогать папоротник, нежный, словно волосики младенца, и пошла дальше. Скоро она вышла к ущелью – не туда, где стояли они с Марком, а в другое место, где никогда раньше не бывала. Взглянула вниз с прежним страхом, но на этот раз не отшатнулась, как тогда. Боишься или нет – рядом не было больше никого, к кому можно обернуться за защитой. Присев на камень, Сьюзан долго смотрела на быстрый зеленый поток, бегущий меж черных камней. Но идеи не видела и в нем. Деревья, облака, хрупкий папоротник под ногами – все это не ее материал. Ей нужно что-то более определенное. Ее материал – человек: не тело его, но суть, выраженная в теле.

«Нужно выйти в мир, нужно искать людей», – подумала она. Вспомнились бесконечные миры, полные людьми, о которых рассказывал Майкл, – миры, где она никогда не бывала. «Я очень мало видела, – мысленно продолжала она. – Не понимаю, почему я была так счастлива!»

Мэри сказала, что, запершись в родном городке, она все равно что умерла; Сьюзан ответила на это – с полной убежденностью, – что там, где живешь, и есть жизнь.

«Но ведь сейчас я не живу, – думала она теперь. – Со мной – внутри меня – ничего не происходит. А когда ничего не происходит, и работать не над чем; и значит, скоро я начну умирать по-настоящему».

Она встала, вдруг испугавшись. Нужно выбираться из леса, пока не стемнело. Сьюзан быстро пошла прочь – и вдруг, неожиданно для себя, вышла из леса в конец улицы, туда, где когда-то жили они с Марком. Вот он стоит, их первый дом. Теперь заперт и заброшен, сад зарос сорняками. После переезда сюда никто не приходил. Сьюзан стояла и смотрела на этот домик, словно видела его впервые.

«Такой крохотный! – думала она с удивлением. – Как я здесь жила?» А ведь когда-то этого ей было достаточно.

И вдруг в этот миг вся жизнь Сьюзан до самого этого момента показалась ей крохотной, словно съежившейся под стать этому домишке. Город, люди, подруги, проведенные здесь годы – все слилось с воспоминаниями о Марке и теперь вместе с ними уходило. Все осталось в прошлом. Теперь она одна, если не считать детей, – и вокруг ничего, кроме будущего. К этому будущему теперь и лежит ее путь.

Сьюзан быстро пошла по сумеречной улице. В какой-то момент обернулась на дом Люсиль. Жалюзи были подняты, в окне видна вся семья за ужином. Люсиль стоя нарезала хлеб, ломоть за ломтем. Сьюзан отвернулась и продолжила свой путь.

Тем же вечером она села за письмо Дэвиду Барнсу. «Я хочу уехать… – Здесь она остановилась, выглянула за окно, где всходил над горизонтом тонкий серп молодого месяца, и дописала: – Все равно куда, но можно и в Париж, потому что там вы».

Закончив письмо, убрав его в конверт и запечатав, вышла за ворота, положила в жестяной почтовый ящик и подняла флажок, чтобы с утра сюда заглянул почтальон. Потом в бледной подлунной ночи вернулась домой и уснула так глубоко и крепко, как не спала со дня смерти Марка.

Наутро Сьюзан проснулась с легким и радостным сердцем. Одеваясь, напевала себе под нос, а спустившись вниз, объявила Джейн:

– Мы все едем в Париж!

Джейн подняла взгляд от плиты.

– Меня, мэм, на море так укачивает, что просто жуть, – сообщила она. – Но от этого я не умру, только помучаюсь. Однако… Париж! Как же там по магазинам ходить, я ведь по-ихнему ни словечка не разумею?

– Мы поплывем на корабле! – в восторге завопил Джон.

– А кто будет жить в нашем доме? – серьезно спросила Марсия. Все они завтракали за кухонным столом.

– Никто, – ответила Сьюзан. – Дом мы закроем.

– И уже не вернемся?

– Не знаю… да нет, вернемся, конечно!

– Да уж, хорошо бы, – пробормотала Джейн и потянулась за прихваткой, – летом-то малина пойдет…

Позавтракав и сама, Сьюзан отправилась рассказать родителям. Они еще сидели за столом, и мать сказала:

– Сьюзан, ты бы лучше оставила деток с нами! За границей ведь кормят непонятно чем.

Об этом Сьюзан ненадолго задумалась. Уехать одной, совершенно свободной, не заботясь ни о чем, кроме работы… Но нет, она не сможет их оставить. По вечерам нужно возвращаться домой, а дом для нее теперь там, где дети.

– Без них я не смогу, – ответила она матери. – И, может быть, здесь меньше опасностей, но в Париже больше возможностей.

– Париж! – повторял отец. – Париж! Как я хотел туда поехать, но вот… так и не собрался.

Новость облетела весь городок. Люсиль собрала подруг на партию в бридж, и Сьюзан выслушивала их восклицания: «С ума сойти, Сью! Какая ты храбрая! Я бы ни за что не решилась!» – «Как, вместе с детьми?» – «Ох, как я тебе завидую!» – «Париж – это же сказочное место, я всегда мечтала…» – «Сьюзан, когда вернешься, непременно все-все нам расскажешь!»

– А что ты там будешь делать? – спросила Люсиль.

Она в последнее время начала толстеть – и теперь, разрезав торт и слизнув с пальца глазурь, переменила тему:

– Девчата, торт – объедение! Может, нескромно так говорить, но факт!

Тут же все позабыли о Париже, Сьюзан – обо всем, что не касалось их самих. Все визжали от восторга: «Люсиль, у тебя лучшие торты в городе!» «М-м, Люсиль, пальчики оближешь!»

Люсиль, раскрасневшаяся, с гордой улыбкой, уже и не помнила, о чем спросила.

– Секрет моих тортов… – начала она. – Впрочем, нет, не скажу! Если признаюсь, вы все начнете печь такие же и я уже не смогу угощать вас чем-то особенным!

«Ох, Люсиль, ну ты и жадина!», «Поделись, Люсиль!», «А то обидимся и есть не будем!» – галдели все.

Сьюзан улыбалась и помалкивала. Все еще старалась, как в детстве, оставаться одной из них – но среди этого шумного сборища была одинока, словно в Бродяжьем лесу.

«Ни одна из них не живет на самом деле, – думала она. – Если попробовать изваять их в мраморе, мощность камня сокрушит их и превратит в ничто, ибо внутри они пусты. В них нет того материала, что мне нужен».

Знай эти женщины, о чем думает Сьюзан, – ее бы возненавидели. Но в ее сердце не было к ним никакой неприязни.

Она слушала, смотрела, восхищалась их нарядами и тем, как порхают над картами их хорошенькие руки. Работая по утрам, Сьюзан часто прерывалась, чтобы взглянуть на птиц – стайки полевых пташек, чирикающих вразнобой, не музыкально и даже не так громко, чтобы их чириканье можно было сравнить с речью. Смотрела на них ласково и отстраненно, понимая, что их жизнь не имеет ничего общего с ее собственной.

«Надо бы в следующий раз насыпать им крошек», – думала она и иногда действительно насыпала…

– Конечно, конечно, всем разошлю открытки с видами Парижа! – обещала она теперь.

– И пиши обо всех чудесах, которые там увидишь, непременно, Сью!

– И вы обязательно мне пишите, – с улыбкой отвечала она. – Рассказывайте, как растут дети, да и вообще обо всем, что случается в городе.

– Обязательно, милая Сью! – щебетали они. – Удачи тебе, Сью! Ох, мне пора, Ларри вот-вот будет дома!

– Господи, что, уже шесть? Том умрет с голоду! Пока, Сью!

– Пока, дорогая Сью!

– Прощайте, прощайте! – отвечала она всем.

Они отправились в Нью-Йорк: маленькая команда из четырех человек, в которой Сьюзан стала капитаном. Все смотрели на нее, она вела их вперед, то и дело оглядываясь, – и всякий раз видела у себя за спиной согбенную фигуру верной Джейн, с тревогой и преданностью в глазах, ведущую за руки детей.

– Джейн, меня не надо водить за руку, я уже большой! – ворчал Джон и пытался вырваться.

– Никуда я вас двоих не отпущу, пока не доберемся до места! – рявкала в ответ Джейн, обливаясь потом от волнения и усилий. Джону приходилось подчиниться.

Сьюзан оставила их в гостиничном номере, а сама пошла выяснить, когда отплывает ближайший пароход, и купить билеты.

– Лучше дверь заприте, – мрачно предупредила Джейн. – Джон уж больно бедовый стал, начнет рваться наружу, так нипочем его не переубедишь. А так – дверь заперта, на нет и суда нет.

Сьюзан заперла номер, положила ключ в сумочку и отправилась покупать билеты. До отплытия оставалось еще несколько часов; она привела всех ко входу в больницу Халфреда и сказала почти робко:

– Здесь, внутри, под тем круглым окном в потолке, будут стоять люди, которых я вылепила.

– Ох, надо же! – рассеянно проговорила Джейн, оглядывая огромное пустое пространство.

– Смотри, мам, – закричал Джон, – там шарики продают!

– Где? – завопила Марсия. И оба устремились на улицу.

– Вон! Вон там! – кричал Джон.

– Сейчас я вам куплю, – ласково сказала Сьюзан и пошла за ними следом покупать воздушные шарики. В самом деле, что может значить для них пустое место, где будут стоять ее скульптуры?

На пароходе, покинув единственный известный ей берег, Сьюзан тщательно пересчитала деньги. Будь она одна, о деньгах бы не беспокоилась; но с ней еще три человека, зависящие от нее во всем. Подсчитала купюры, проверила, на месте ли дорожные чеки. Джейн с детьми вышла погулять на палубу, по-прежнему крепко держа за руки обоих.

– Буду за ними приглядывать, пока я на ногах, – пообещала она. – Но как выйдем в открытое море, тут уж я слягу.

– Тогда пока пойду в каюту, распакую наши вещи, – сказала Сьюзан.

Итак, она спустилась в каюту, разобрала пижамы и зубные щетки, а потом подсчитала наличные. Ее приз на конкурсе плюс половина страховки Марка, взятая из банка, – под мудрым руководством Джейн этих средств должно хватить на год безбедной жизни. А за этот год она заработает деньги на следующий. Теперь ее работа станет не только искусством, способом удовлетворять собственные желания и потребности – это будет средство заработка на хлеб, чтобы накормить детей, и на крышу над головой.

Вдруг вспомнился миг прощания – момент, когда Сьюзан запирала дверь. В эту последнюю секунду ее почти охватил страх. Да и было чего бояться: она покидала единственное свое прибежище, отправлялась в незнакомый огромный мир, не представляя, чем будет там заниматься. И все же чувствовала, что в этом доме не останется больше ни на одну ночь. Для нее наступила пора странствий.

«Страшно ли мне?» – спросила она сейчас у своего сердца.

Нет, не страшно.

«Я справлюсь», – твердо сказала она себе. Встав перед зеркалом, быстрыми ловкими движениями расчесала волосы. Лицо у нее загорело под деревенским солнцем, тело было крепким и полным сил; а тот душевный упадок, из-за которого она со дня смерти Марка постоянно чувствовала себя усталой, покинул Сьюзан, едва она решила ехать в Париж. Сейчас она ощущала, что способна на все. Целый год! Чего только не сделаешь за год!

Дверь отворилась; на пороге стояла позеленевшая Джейн.

– Вот мы и в море, – сказала она слабым голосом. – Мне надо прилечь. – И втолкнула в каюту детей. – Мэм, вы ведь не замечтаетесь, не забудете о них?

– Нет, – ответила Сьюзан. – Не замечтаюсь.

– Смотрите, из виду их не выпускайте! – предупредила Джейн, вцепившись обеими руками в детские ручонки, и привалилась головой к дверному косяку.

– Не выпущу, – пообещала Сьюзан.

Она посмотрела в иллюминатор. В самом деле, порт остался позади; пароход направлялся в открытое море.

– Сьюзан Гейлорд, наконец-то вы здесь! – воскликнул Дэвид Барнс.

Едва поезд в серых парижских сумерках остановился у платформы, как в дверях вагона показалась его голова.

– Да еще и со всем табором! – добавил он. – Что ж, выходите, и за мной! Я для вас уже снял комнату в пансионе, думаю, удастся там же взять и вторую. Но я-то думал, вы приедете одна. Мне и в голову не приходило, что потащите за собой весь свой выводок!

– Либо с ними, либо уж вовсе не приезжать, – ответила Сьюзан.

Барнс не ответил. Он заорал, подзывая оборванного носильщика, и потопал вперед, раздвигая толпу яростными толчками локтей.

– Держитесь за мной, не отставайте! – приказал он.

Так они дошли до ворот. Здесь Барнс сунул два пальца в рот, издал пронзительный свист, и из тумана вынырнуло такси.

– Загружайтесь, – скомандовал он. Когда все сели, сам Барнс втиснулся рядом со Сьюзан и прокричал водителю адрес.

– Я уже обо всем договорился, – сообщил он Сьюзан. – Каждое утро к восьми будете приходить в студию – вот сюда, адрес я вам написал – и заниматься вот с этим человеком. Он вас научит миллиону вещей, о которых вы пока что понятия не имеете. А после обеда будете приходить ко мне и работать как мой подмастерье. До сих пор я вас еще не заставлял вкалывать как следует. Пока что я с вами обращался как с женщиной. Но с этого момента вы больше не женщина. Вы скульптор. Никаких жалоб чтобы я от вас не слышал! Будете учиться всему. Видели когда-нибудь, как отливают статуи?

– Не видела, – ответила Сьюзан.

– Ха! – сказал Дэвид Барнс. И, покосившись на детей, добавил: – Для чего вы их с собой притащили?

– Где они, там мой дом, – ответила Сьюзан.

– Не нужен вам никакой дом! – проворчал он.

Сьюзан промолчала; но ясно было, что она его не боится. У дверей пансиона она повернулась к нему и протянула руку.

– Вы так добры ко мне, – сказала она. – И сделали для нас все, что могли. Спасибо! Значит, завтра с утра я иду в студию, а после обеда к вам.

– Вот мой адрес, – сказал он и протянул ей клочок бумаги. – Здесь все написано. Приходится записывать, эти французские названия черта с два запомнишь, и… У вас точно все будет в порядке?

– Да, разумеется, – быстро ответила она.

– Вот и хорошо, раз так! – проворчал он, повернулся и быстро исчез в тумане.

– Куда нам теперь, мэм? – поинтересовалась Джейн, прервав плотную смуглую француженку, которая вышла их поприветствовать.

– Теперь зайдем внутрь и позавтракаем, – ответила Сьюзан. – Потом вы присмотрите за детьми, а я поищу место, где мы все сможем разместиться.

Вслед за француженкой все поднялись по темной, но чистой лестнице и оказались в просторной, чистой, скудно обставленной комнате.

– Один момент! – воскликнула француженка. – Завтрак, дорогие мои!

– Что это она говорит? – подозрительно поинтересовалась Джейн.

– Хочет накормить нас завтраком, – весело объяснила Сьюзан. – Ну же, Джейн, не смотрите на нее как на убийцу!

Но Джейн уставилась на кувшин с водой, поставленный в тазик.

– Здесь нам чистыми не бывать! – заметила она. – Ну и грязнули же эти французы!

– Здесь мы и не останемся, – ответила Сьюзан. – Это только на сегодня. Нужно сегодня же найти нам квартиру – завтра у меня начинается работа. Джейн, теперь мне придется работать, как никогда раньше!

– И вся малина в саду пропадет! – горестно откликнулась Джейн, снимая с Марсии шляпку и пальто. – Ну-ка, милочка моя, давай вымоем ручки, перекусим, а потом ты поспишь после такой-то нелегкой ночки. Ох уж эти поезда, мэм! Джон, а ну вымой руки как следует!

– Всем вам надо отдохнуть, – мягко сказала Сьюзан. – А я найду для нас какое-нибудь симпатичное жилье, и после обеда переберемся туда.

Она не представляла, как за полдня найти жилье в незнакомом городе. Но что остается? Завтра с утра ей на работу. Нельзя просить отсрочку, ссылаясь на то, что она женщина с двумя детьми. Пока Джейн мазала на хлеб масло и поливала медом, Сьюзан на неуклюжем французском, выученном в колледже, поинтересовалась у смуглой француженки, где здесь можно найти квартиру.

– По возможности возле парка, чтобы дети могли гулять, но недорого, – добавила она.

– О, конечно! – энергично ответила француженка. – Понимаю, что вам нужно! Мадам – человек искусства, но есть еще и дети… Разумеется, у нас здесь есть дома, квартиры, апартаменты, бывает и совсем недорого, если мадам не возражает против соседства с бедняками – чистоплотными, разумеется, все французы чистоплотны. Для нас бедность совсем не означает грязи – нет-нет, мы же, слава богу, не англичане! Правду сказать, такие апартаменты можно найти прямо на этой улице. Насколько большой парк вам нужен, мадам? В конце нашей улицы есть пустырь, на котором поставили памятник какому-то старому провинциальному генералу. Памятник преподнесли Парижу в дар от его провинции, но, само собой, мадам, для Парижа он оказался недостаточно хорош. Однако что делать? Это же подарок. Чего другого, а любезности у нас, парижан, не отнять. Так что власти установили его здесь, в бедном квартале. Парка там нет, зато воробушки прилетают и так мило отдыхают у этого старика на плечах. Уже всего загадили, беднягу. Там стоит скамейка, дерево, травка растет, да и улица широкая.

– Я схожу посмотрю, – сказала Сьюзан.

Однако, повернувшись к своим, чтобы попрощаться, она заметила, что Джейн в ужасе.

– Мэм, – проговорила она, – вдруг случись что, я же и слова сказать не смогу!

Сьюзан рассмеялась.

– Ничего со мной не случится, но вот вам адрес Дэвида Барнса.

Она протянула Джейн клочок бумаги и отправилась в путь. На незнакомой улице, по дороге от одного незнакомого дома к другому, среди одних лишь незнакомых лиц, листок из блокнота с нацарапанными на нем именем и адресом Барнса, пожалуй, и ее бы несколько успокоил.

Сьюзан шла по длинной извилистой улочке, заглядывая в каждый дом, на котором видела объявление «Сдается внаем». Выслушивала долгие пламенные речи о том, как ярко светит солнце в это окно – да-да, даже зимой! – как здесь совсем не слышно шума экипажей и криков разносчиков, а эта комната – не смотрите, что она темная, вы бы только знали, как здесь тепло зимой и прохладно летом! Но ни одна из этих квартир не выглядела для нее домом. В доме должно быть что-то радостное, приветливое – здесь же не чувствовалось, что ей рады.

Наконец она дошла до конца улицы. Лучше, подумалось ей, самой взглянуть на этот зеленый островок и понять, сможет ли он сойти за парк.

Островок появился как-то внезапно. Высокие и узкие дома, стоящие бок о бок, с острыми, как скалы, крышами, вдруг раздвинулись, и между ними открылся крошечный пятачок зелени. В самом деле, здесь, под одиноким большим каштаном, стоял старый генерал из серого камня. Сьюзан перешла улицу и остановилась перед ним. Тот, кто вытесал эту статую из гранитной глыбы, похоже, не слишком хорошо владел своим ремеслом, но генерала любил. Форма на фигуре топорщилась и сидела неловко, однако лицо было добрым и ласковым, и все медали на груди вырезаны тщательно, с гордостью и любовью. Были здесь и воробьи – похоже, генерал в самом деле стал для них излюбленным насестом. Они сидели и на голове, и на плечах, а в сгибе локтя свил себе гнездо голубь. В этом городе, шумном, ярком и беспечном, старик казался изгнанником, неинтересным никому, кроме птиц.

«Пожалуй, я хотела бы жить с ним рядом», – подумала Сьюзан. Дети смогут здесь играть, а на пустой скамейке будет сидеть с шитьем Джейн. Через улицу, с четырех сторон, видны лавочки, где они смогут покупать продукты. Сьюзан снова перешла улицу и внимательнее взглянула на вывески. В окне над маленькой пекарней виднелась картонка с надписью «Сдается внаем». Сьюзан вошла в пекарню. Маленькая чистенькая старушка радостно закивала ей из-за прилавка, провела по узкой прямой лестнице на второй этаж и открыла дверь. Сьюзан осмотрела четыре комнатки, небольшие и чистые, расположенные одна за другой. Подойдя к окну, увидела перед собой гордо склоненную голову старого генерала, его серые от воробьиного помета плечи и тенистую зелень каштана, защищающую окно от прямых солнечных лучей.

«Да, здесь можно жить», – подумала она.

– Можно нам въехать немедленно? – спросила она у пожилой женщины.

– Разумеется, мадам, – просто ответила та. – Для того и сдаю. Чем быстрее, тем лучше и для вас, и для меня.

Здесь две спальни. В той, что побольше, устроится Джейн с детьми – кровать Джона можно отгородить ширмой; а Сьюзан займет ту, что поменьше. Да, здесь им будет хорошо. Сьюзан открыла сумочку и вложила в морщинистую розовую ладонь хозяйки арендную плату за первую неделю.

Каждое утро Сьюзан выныривала из толчеи домика, полного жильцов, из веселой болтовни за столиком, придвинутым к окну, из суеты воробьев, которых дети хлебными крошками приманивали на подоконник, из воркотни Джейн, с мрачным удовлетворением подмечавшей всё новые пороки «этих иностранцев», из шума, криков, гудков пробуждающегося рабочего Парижа – и ехала на автобусе в огромную тихую студию на краю города, где работал знаменитый скульптор.

В первое утро, когда она здесь появилась, женщина в крестьянском платье и чепце взяла у нее визитку и сказала низким густым голосом:

– Пройдите, пожалуйста, в студию и подождите.

Сьюзан вошла в длинное помещение, полное статуй, обнаженных и укутанных мешковиной, и стала ждать. Время тянулось бесконечно. В ожидании она прохаживалась взад-вперед, но никто не появлялся. В окнах под самым потолком виднелись только зеленые купы деревьев, сквозь толстые стены не доносилось ни звука. Женщина из приемной не появлялась, и Сьюзан казалось, что о ней забыли.

Она присела, но, не в силах усидеть на месте, снова встала и принялась ходить туда-сюда среди статуй. С каждой минутой росло негодование и решимость уйти. Однако в конце помещения Сьюзан обнаружила высокие леса. Поначалу она их не заметила: дело в том, что помещение изгибалось под прямым углом и шло дальше вдоль другой стены дома. Сьюзан решительно подошла к лесам и заглянула внутрь огромной мраморной глыбы, уже частично обработанной. Из толщи камня выплывали голова и плечи какого-то великана, вытесанные грубо, но уверенно и смело. Сьюзан смотрела на начатую статую, пораженная ее громадностью, не представляя, что из нее должно выйти, – а затем, поддавшись соблазну, принялась карабкаться по лестнице на верх лесов. Там, на самой верхней перекладине, были разложены в строгом порядке инструменты. Сердце ее подпрыгнуло; она бережно взяла в руки каждый по очереди. Настоящие инструменты, тонкие, точные, с идеальной рабочей поверхностью – мечта скульптора! Такими орудиями, мощными и легкими, острыми как бритва и нежными, как рука возлюбленного, только и может работать мастер. Сьюзан взяла молоток и резец. Они легли ей в ладони так, словно были сделаны по ее мерке. Сьюзан склонилась над огромной головой и, не в силах противостоять искушению, легонько ударила раз и другой. Что за тонкая и точная кромка! – словно рисуешь кистью! Где же, где достать такие инструменты?

– Спускайтесь, – раздался голос снизу, такой негромкий и мягкий, что Сьюзан не испугалась. Замерла, но даже не вздрогнула. Посмотрев вниз, увидела запрокинутое лицо, широкое и круглое, окаймленное лохматой бородой. – Спускайтесь! – повторил незнакомец.

Сьюзан аккуратно положила инструменты на место, спустилась и оказалась лицом к лицу с высоким и широкоплечим стариком в коричневом рабочем халате. Весь он был в коричневых тонах: смуглая кожа, карие глаза – только борода белая. Когда заговорил, голос его зазвучал так оглушительно, что Сьюзан подпрыгнула.

– Что такое, мадемуазель, – загрохотал он, – решили закончить голову за меня? Какая-то молодая дама, которую я совсем не знаю и принимаю лишь из уважения к моему другу Барнсу, снисходит до того, чтобы закончить за меня мою работу. Благодарю, мадемуазель!

При этом он обеими руками теребил себя за бороду.

– Где достать такие инструменты? – спросила Сьюзан. – Мне нужны такие же!

– А-а, теперь решили и инструменты у меня отобрать! – взревел он и, повернувшись, обратился к статуям: – Слышите, друзья мои, на что она замахнулась? Инструменты, которые породили вас на свет!

– Пожалуйста! – сказала Сьюзан.

Он шумно выдохнул, закашлялся, а потом спросил совершенно спокойно и рассудительно:

– Итак, дорогая моя, зачем вы здесь?

– Чтобы учиться, и только, – твердо ответила Сьюзан. – Я изучу все, чему вы пожелаете меня научить.

– В таком случае, – предрек он торжественно и мрачно, – нашей совместной работе не будет конца! – Помолчал, снова дернул себя за бороду, и глаза его лукаво блеснули. – Лезьте-ка опять наверх, – приказал он, – и принесите инструменты. С них и начнем.

Сьюзан забралась наверх и поочередно спустила оттуда один предмет за другим.

– Теперь смотрите внимательно… – и два часа он рассказывал ей об инструментах.

– Что-то вы поздно! – рявкнул Дэвид Барнс, когда после обеда она появилась у него в мастерской. – Что изучали?

– Узнала, где покупать инструменты, – ответила она, а потом добавила: – Дэйв, мне придется заработать побольше и побыстрее. Сегодня я потратила на инструменты половину своих денег – а ведь отложила их на еду для детей!

Барнс, стоя у наклонной доски, вычерчивал на ней приземистую лысую фигуру. Он поднял взгляд.

– Я же говорил, что из вас никудышная мать! – сообщил он своим грубым, лающим голосом. Однако глаза у него сияли.

В Париже Сьюзан не делала ничего своего – только рисовала, училась изготовлять арматуру, замешивать глину, готовить гипс. Забывая, что тело у нее не мужское, училась гнуть железо, изгибать толстую проволоку, рассчитывала устойчивость огромных глиняных фигур и их давление на постамент. Все, что она уже знала, обратилось в ничто – столько еще предстояло узнать!

– Считайте! – приказывал ей мэтр. – Если бы Лаокоон был сделан из глины, какого размера и какой формы арматура ему бы потребовалась?

Часами Сьюзан сидела за вычислениями, словно школьница, слюнявя во рту карандаш, бормоча про себя цифры, – а когда наконец показала свои вычисления мэтру, он разразился хохотом.

– А змеи? – взревел он. – Забыли про змей! Он у вас не устоит!

Сьюзан смотрела, как он набрасывает карандашом поверх столбиков цифр стремительные черные линии.

– Так! – говорил он. – И так… и вот так… – И черные штрихи врезались ей в мозг и оставались там навечно.

…Остаток денег Сьюзан отдала Джейн, и та тряслась над ними, словно над собственной кровью, – тратила по капельке, только на аренду квартиры и на еду.

– Скажите мне, когда останется только на месяц, – приказала ей Сьюзан. Пока Джейн молчала.

– Сперва ремесленник, – говорил мэтр, – лишь потом художник. А может быть, – добавлял он, – ремесленнику никогда и не бывать художником: ведь это, мадемуазель, зависит от того, что у вас внутри. Художником нельзя сделаться: это или есть в вас, или нет.

На языке у Сьюзан вертелся вопрос: «А я, я – художник?» Но она молчала. Ответить на это сможет только она сама. Когда полностью овладеет ремеслом – тогда задаст себе этот вопрос и на него ответит.

– Душа! – говорил мэтр, аккуратными точными движениями затачивая резец. – Все зависит от меры вашей души. Лучше малый талант и великая душа, чем большой талант и мелкая душонка. Но если талант и душа равно велики – о, тогда… м-да… раз или два я такое видел…

И, бросив на нее острый взгляд из-под косматых бровей, спрашивал:

– Не хотите ни о чем меня спросить?

– Нет, – твердо отвечала Сьюзан, – пока нет.

Он продолжал затачивать резец. Потом вдруг остановился, пригладил кончики усов. Между усами и бородой блеснули красные, по-молодому полные губы.

– Знаете ли, мамзель, вы ведь не женщина, – объявил он. – Женщины не стремятся к искусству так, как вы. Для женщины искусство – лишь прибежище. То, куда бежишь, не получив от жизни того, чего тебе больше всего хотелось. Но я почти готов поверить, что вам больше всего на свете хочется творить. Да, сердце у вас чистое и холодное! Я это чувствую.

Сьюзан улыбнулась и промолчала. Мэтр много говорил с ней. Она прекрасно понимала, что стоит затрепетать ресницам или дрогнуть руке – и он припадет к ней этими сочными алыми губами. Другие ученики мэтра, обитавшие в студии до ее появления, рассказывали о нем немало историй. И та модель была его любовницей, и эта… Сьюзан не слушала – ничего этого не желала знать. Она ощущала в мэтре самую суть: огненное существо с раскаленной лавой в жилах, он и в старости не остыл и готов был в любой миг вспыхнуть страстью. Но и это волновало ее не больше фривольных историй. Она смотрела на него ясными, широко открытыми глазами, и рука ее ни разу не дрогнула.

– Иногда начинаю думать, мамзель Гейлорд, что вы попросту глупы! – воскликнул он как-то. – У вас взгляд как у глупого ребенка!

– Я действительно совсем не интеллектуалка, месье, – добродушно согласилась Сьюзан.

– Значит, не из ума творите? – требовательно спросил он.

– Нет, – ответила она, – не из ума.

– И сердца у вас нет, – заметил он, уставившись на нее.

– И сердца нет, – любезно согласилась Сьюзан.

– Так как же вы творите? – заорал он. – Желудком, что ли?

Сьюзан немного об этом подумала.

– Может, и так, – снова согласилась она.

– Ха! – фыркнул он. – Ничего-то вы не знаете! Вообще ничего не знаете о себе!

Однажды после обеда в мастерской она спросила у Дэвида Барнса:

– Как мне узнать, кто я? – В это время она работала над плоской бронзовой поверхностью: втирала в нее кислоты, изучала патину.

Он ответил:

– Если возня с инструментами и материалами вполне вас удовлетворяет, то и отлично. Значит, вы не художник. Изучайте свое ремесло и, если этого вам достаточно, довольствуйтесь этим.

Он замолчал и принялся насвистывать.

– И что потом? – спросила она.

– Будете обрабатывать мрамор для скульпторов вроде меня.

– Этого мне никогда не будет достаточно, – быстро ответила она.

– Что ж, отлично, мисс! – парировал он. – Значит, ищите что-то такое, что вас удовлетворит. Если удовольствуетесь меньшим, потом не сможете осилить большее.

Барнс сидел за огромным столом для рисования. Повсюду вокруг были разложены листы бумаги.

– В следующем году уеду в Америку, – бормотал он. – Дальше нужно делать Эдисона. – Он поднял взгляд на Сьюзан. – Сложность в том, чтобы понять, кто он такой, мой очередной «титан». Стоит его найти – и полдела сделано. Но где искать? Легко отобрать из тех, кто уже вписал свое имя в историю. Их рассортировала смерть. Но, пока человек жив, о нем ничего толком не скажешь. Как понять, кто из живых велик, а кто мал?

Сьюзан его не слышала. Уже несколько недель она работала руками, а не умом. Орудия и материалы, изготовление гипсовых слепков, подготовка мрамора, текстуры бронзы, методы отливки – вот что занимало ее целиком. Дэвид Барнс нанял экипаж и повез ее по мощеной дороге в старинную литейную мастерскую, чтобы она посмотрела, как седобородый француз-литейщик и двое его сыновей переносят в бронзу гипсового Наполеона. Она стояла у Барнса за плечом, когда он заканчивал свою гипсовую модель. Теперь, пока они ждали, она видела, что взгляд его мрачен как туча и дергается жилка под челюстью. Перехватив ее взгляд, он сказал:

– Так и не могу привыкнуть к тому, что для этого надо разбить модель. Она ведь дело рук моих. И, когда ее забирают чужие люди… знаю, что без этого не обойтись, но отдаю очень неохотно. Как будто в этой сделанной мною вещи – сама моя суть. Что, если они ошибутся при отливке? Я ведь не смогу заново сделать так же – во второй раз она непременно в чем-то станет хуже.

– Вам когда-нибудь приходилось делать модель заново? – спросила она.

– Нет, но от этого не легче, – отрезал он. – Зато когда из печи мне навстречу выходит бронза, это как новое рождение: мое творение возвращается ко мне, завершенное, готовое к вечности.

В отличие от других скульпторов, Дэвид Барнс не доверял ремесленникам окончательную обработку своей бронзы. Сам держал газовую горелку (или передавал ее Сьюзан), сам втирал кислоты в горячий металл. Даже поесть не мог, пока не убеждался, что и на этот раз добился успеха. Вместе они протирали гладкую поверхность дюйм за дюймом, пока она не начинала блистать и сиять, – и лишь тогда Барнс громогласно объявлял, что умирает с голоду. Нахлобучив шляпу набекрень, выбегал на улицу, возвращался с огромной порцией жаркого, приготовленного на углях, и заставлял Сьюзан разделить с ним ужин.

…В тот вечер она возвращалась домой поздно, как часто случалось. Шла по пустынным парижским улицам, глядя только вперед – не обращая внимания на одинокие фигуры, что выныривали из тьмы и проходили мимо. Она была слишком бедно одета, чтобы привлечь грабителя, а твердый взгляд, устремленный вперед, не представлял интереса для уличных любителей женских прелестей. Если дорогу перегораживал какой-нибудь пьяница, Сьюзан просто отодвигала его с дороги. Все мысли ее были о том, чему она училась.

День за днем в литейной Сьюзан смотрела, как кипит в тигле расплавленный металл, как раскаленным добела потоком переливается в форму. Забыв об искрах и о дыме, подавалась вперед и жадно следила за тем, как форма наполняется до краев. Вот металл начинал переливаться через край; кто-нибудь подскакивал к форме, снимал лишнее – на этом кульминация заканчивалась. Как в прошлом Сьюзан страстно хотела детей, так теперь страстно желала сотворить статую с начала до конца, от глиняной модели до финальной бронзы. Создание глиняных моделей схоже с зачатием. А ей хотелось пройти всю дорогу: от изначальной глины к гипсовой форме, а затем – к готовой бронзе, гладкой и отполированной. Однако так не работал никто, даже Дэвид Барнс. И другие скульпторы, с которыми она познакомилась через него, не шли дальше лепки из глины. Зачать идею и воплотить в глине – этого для них было достаточно. Они отсылали свои творения прочь, а потом получали назад, не интересуясь тем, как глина превращается в металл. Но Сьюзан чувствовала, что ее дело не завершено, пока каждый шаг на этом пути она не проходит своими ногами…

– Ремесленник я или художник? – спрашивала она себя вслух, идя по темной улице.

Мэтр повторял во всеуслышание, что женщины художниками не бывают. Женщины слишком пассивны, им недостает холодного стремления к совершенству; женщины ленивы, не отдают себя полностью; женщины – машины, а не творцы, им не хватает воображения. Сьюзан слушала и размышляла над его словами. Она ведь не такая, как другие женщины. Когда-то страстно уверяла Марка, что ничем не отличается от прочих, – но теперь знала: она другая, и ничего с этим не поделаешь. Другие женщины не носят в себе эту неутолимую жажду совершенства, будь то в лепке из глины или в ваянии из мрамора. Другие женщины не покидают дом, не переплывают море в поисках знаний. Теперь Сьюзан понимала: останься Марк жив, рано или поздно она все равно уехала бы в Париж. И если бы он не согласился плыть за океан с ней вместе, оставила бы его и уехала одна. Это разбило бы ему сердце. Нет, лучше было умереть!.. Тут Сьюзан в ужасе остановилась: неужели ее в самом деле радует, что Марк умер? Она устыдилась, однако упрямо повторила самой себе: «Я должна делать то, для чего создана».

Вот и площадь. Из темноты выросла фигура генерала; во мраке он казался еще массивнее. Сьюзан открыла дверь и поднялась по узкой крутой лестнице домой. Вопрос, который она задавала себе в ночи, остался без ответа. Наверху Джейн сидела у лампы и штопала носок Джона.

– Как вы тут? – спросила Сьюзан.

– Чудесно, мэм, просто чудесный денек! – ответила Джейн. – Мы сели на автобус и поехали в сады, о которых нам рассказал полицейский. Видите ли, мэм, тут в конце улицы есть полицейский, и он почти чисто говорит на нашем христианском языке!

– Только не заблудитесь! – предупредила Сьюзан. – Как я буду вас искать?

– Да уж не потеряемся, – заверила ее Джейн. – Я всегда смотрю, куда иду, и возвращаюсь тем же путем.

На цыпочках Сьюзан вошла в спаленку, где на двух кроватках спали ее сын и дочь. Пододвинула табурет и присела. Дети, сонные или бодрствующие, давали ей нечто такое, чего Сьюзан не понимала и не пыталась понять, но без чего не могла обойтись. Их тела, голоса, разговоры и смех, само их существование придавало ее жизни реальность. Весь день она их не видела, да почти о них и не вспоминала. Но вечером возвращалась домой, потому что где они, там и дом. В слабом свете ночника она видела голову сына: он спал, подложив ладонь под щеку, тихий, аккуратный – в этом весь Джон. А Марсия раскинулась во сне, разбросала руки, волосы были спутаны, словно сон застал ее врасплох. Если бы не эти двое малышей, к чему – к кому – она бы возвращалась на ночь? У Дэвида Барнса в мастерской стоит за ширмой кровать, и ему наплевать, ночь сейчас или день. Спать он ложится, когда не может больше работать. Но ей нужно открывать дверь – и видеть зажженную лампу и накрытый стол и знать, что дети ее целы, невредимы и сладко спят. Довольная, она на цыпочках вышла из спальни.

Джейн встала, чтобы принести ужин; Сьюзан села на ее место, подхватила носок Джона и продолжила штопку, проворно работая иголкой. Приятно было чувствовать в руках знакомую домашнюю работу.

– Как у него выросла нога! – заметила она Джейн.

– Уже носит вещи на восьмилеток! – ответила та, ставя на стол тарелку супа. – Этому супу меня научила мадам снизу… никак не выговорю, как ее зовут, – объяснила она. – Но суп отличный. Однажды забежала к ней и чувствую, чем-то так вкусно пахнет. «Что это у вас?» – говорю, и носом так, знаете, нюх-нюх, чтобы ей показать – по-нашему-то она ни бельмеса. А она меня провела на кухню и все показала. Морковка, лук, немного капусты, мясо, какое найдется под рукой…

– Очень вкусно, – сказала Сьюзан. За работой она вечно забывала поесть и возвращалась домой голодная как волк. – Не пора ли нам отдать Джона в школу? – обратилась она к Джейн, нарезавшей салат.

– Может, и стоило бы, – раздумчиво ответила Джейн, – вот только жаль, что учиться ему придется на этом ихнем языке: наших-то книжек здесь нет.

– Пожалуй, завтра разузнаю насчет здешних школ, – сказала Сьюзан. Очень давно ей не случалось проводить день вместе с детьми, и теперь она ощутила, что по ним соскучилась. Время от времени ей приходилось как бы заново с ними знакомиться. «Нельзя, чтобы они забывали, что я их мать!» – ревниво подумала она.

Так что на один день Сьюзан стала для них всем.

– Хочу, чтобы мама застегнула мне платье! – кричала Марсия. – Уходи, противная старая Джейн!

– Мама, я нарисовал птичек, – теребил ее с другой стороны Джон. – Вот какие, посмотри!

После завтрака Сьюзан вместе с детьми отправилась к мистеру Уизерсу, англиканскому пастору, который как-то их навещал.

– Джону пора в школу, – сказала она.

Они сидели в тесной английской гостиной с окном, выходящим на старинную парижскую улочку, и увядающая маленькая миссис Уизерс спросила:

– Хотите бисквитов, дорогие мои?

– Мам, это она про печенье, – шепотом пояснил Джон.

– Хм… дайте подумать… – сказал пастор.

– Я хотела бы французскую школу, – добавила Сьюзан.

– Хм, – повторил мистер Уизерс. – Не знаю, разумно ли учить детей читать на иностранном языке раньше, чем на своем.

– Ох, нет, – вполголоса воскликнула миссис Уизерс, – не превращайте их в иностранцев! Это такое искушение! Сам того не замечая, теряешь все. Я сама иной раз, когда мы возвращаемся в милую Англию, чувствую себя там чужой. Если бы не паства мистера Уизерса в Париже…

И все-таки в итоге сошлись на том, что Джона отдадут в обычную небольшую школу по соседству. Мистер Уизерс об этой школе никогда не слышал, а если бы услышал – не одобрил бы. Однако каждое утро туда заходили аккуратные французские мальчики и девочки в хлопчатобумажных фартучках – так что, возвращаясь в полдень от Уизерсов, Сьюзан заглянула туда.

– Почему бы и нет, мадам? – приветливо ответила моложавая директриса. – Мы не возражаем, чтобы маленькие английские мальчики учились говорить по-французски! Сколько тебе лет, малыш? Уже шесть? Какой большой мальчик! Англичане вообще такие крупные… ах, ты американец? Да-да, американцы еще крупнее англичан. Хорошо, хорошо, завтра – почему нет?

После обеда Сьюзан повела детей в Лувр. Там они остановились перед Венерой Милосской.

– А ты можешь делать таких же? – спросил Джон.

– Пока не знаю, – ответила она.

На целый день Сьюзан забыла о вопросе, не дававшем ей покоя вчера вечером. Но теперь снова вспомнила. Что за гладкая поверхность, какие плавные линии! Ни углов, ни резких переходов, нарушающих гармонию целого.

– Посмотри, Джон, – взволнованно сказала она, – пощупай! – И подняла его, чтобы он прикоснулся к гладкому мраморному телу. – Видишь, какие текучие линии, словно она из воды! Помнишь морские волны, убегающие от корабля?

Дети смотрели на нее большими непонимающими глазами.

– Ладно, а теперь пора домой, – сказала Сьюзан. И, вернувшись, накормила их, искупала и уложила спать.

– Я и сам могу помыться! – запротестовал Джон. – Джейн мне всегда разрешает!

– Тогда давай я хотя бы тебя вытру, – попросила Сьюзан, когда он вышел из жестяной ванны, которую Джейн вручную наполнила водой.

Сьюзан насухо вытерла сына, любуясь крепким, сильным мальчишеским телом. Детская округлость уходила на глазах. Джон становился и выше, и шире. На миг она увидела в нем статую: поворот плеча и бедра, наклон головы…

Сьюзан провела с детьми весь день. Они были счастливы, да и она вполне довольна. Снова и снова в течение дня прикасалась к ним, ласкала, гладила по голове; и теперь одна ее часть была удовлетворена, но в другой снова просыпался голод.

Уложив детей, Сьюзан сказала Джейн:

– Пойду пройдусь перед сном.

Открыла дверь – а снаружи ждал все тот же вопрос. Сьюзан перешла площадь и присела в тени старого генерала. Вдоль линии его плеч смутно виднелись маленькие безголовые тени воробьев, спрятавших головы под крыло и распушивших перья во сне. Сьюзан сидела здесь долго – пока мадам не закрыла свою пекарню и ее черноволосый сын, выбежав на улицу, не запер ставни на ночь. Вечером улица затихала, словно поле вокруг фермы; оставалось открытым только маленькое кафе на углу. Но и в нем столики постепенно пустели. Мимо прошла пара; мужчина увлек женщину в тень генерала и там долго, страстно целовал.

– Alors![5] – сказал он наконец со вздохом; еще секунду женщина прижималась к нему, а потом они вышли на улицу и пошли дальше.

Сьюзан не заметили: она съежилась меж колен старого генерала. Но она смотрела на них жадно, с любопытством, словно на старых знакомых. Вместе с женщиной ощущала объятия мужчины, чувствовала прикосновение губ к своим губам. И еще долго сидела, размышляя об этих людях, и о других, подобных им, и обо всех людях на свете – о неостановимом течении их жизни, которая требует продолжения. Хотелось поймать эту жизнь, удержать ее в руках и сохранить для вечности. Две фигуры, мужчина и женщина, стояли перед ней недвижно, словно мраморные статуи. В своих высочайших проявлениях жизнь замирает – остается чистый инстинкт, чистое чувство. Всякий конец неподвижен. И эту благородную неподвижность, к которой стремится любое движение, в силах передать лишь мрамор.

Сьюзан встала, ощутив прилив сил. Теперь она в совершенстве знала и свои инструменты, и материалы. Но одних инструментов недостаточно, да и материалы – всего лишь средство. Мрамор, гранит, бронза, как и плоть, кости и кровь – только сырье.

«Я хочу творить людей», – сказала она себе. С цифрами и металлами, с арматурой и отливкой покончено. Ремеслом она овладела. Теперь предстоит обрести искусство.

– Мне нужна собственная мастерская, – сказала Сьюзан Дэвиду Барнсу. – Спасибо, что позволяете бывать здесь, но теперь я хочу работать по-настоящему, а для этого нужно остаться одной.

– Не знаю, с чего вы взяли, что уже созрели для самостоятельной работы, – проворчал Барнс.

В последнее время он часто бывал не в духе, поскольку все яснее понимал, что для работы над следующим «титаном», нашим современником, необходимо вернуться домой. До сих пор все его «титаны» были гении ушедших времен, жители Европы или Англии. Но теперь он вплотную приблизился к нашему времени.

– Придется ехать в Америку, – недовольно сказал он. – Эдисон ведь сюда не приедет. А мою мастерскую можете взять себе.

– Нет, – ответила она, – ваш призрак останется здесь. Мне не удастся от вас избавиться.

– Это оттого, что вы баба! – отрезал он. – Сильный человек может работать где угодно. Вот посмотрите на меня! Работаю везде, где вздумается. Руки-то у меня всегда при себе, да и глину достать несложно. Одну из лучших своих вещей я сделал в английской пивнушке, пока местные завсегдатаи толпились вокруг и надо мной потешались.

– И я бы так смогла! – воскликнула Сьюзан. От его упрека гнев ее вспыхнул, как просмоленный факел от огня. – Но вы слишком давите. Я чувствую ваше присутствие, даже когда вас здесь нет.

– Я никогда не мешал вам работать! – рявкнул он.

– Мешали уже тем, что вы – это вы, – отрезала она.

Оба замерли друг против друга, словно изготовившись к битве.

– Я оставляю вам свою мастерскую. Делайте в ней что хотите!

– Я бы согласилась, если бы знала, чего хочу, – ответила Сьюзан. – Но это мне только предстоит выяснить. Даже если вы уйдете, ваши идеи, ваши слова останутся здесь, словно эхо. А мне они не нужны.

– Я уезжаю через неделю, – сказал он. – Подумайте об этом, женщина!

Быть женщиной оказалось такой тяжкой ношей, что теперь Сьюзан болезненно реагировала на само это слово. Она ответила немедленно:

– Хорошо, возьму. Но когда вы вернетесь, здесь все так переменится, что вы сами не захотите здесь оставаться!

Однако не успела закончиться неделя, как Джейн объявила:

– Денег у нас, мэм, осталось всего на месяц. Вы велели, чтобы я вас предупредила заранее.

А Сьюзан совсем забыла о деньгах!

– Что ж, Джейн, – сказала она с глубоким вздохом, – значит, придется мне где-то раздобыть еще.

Вдруг ее охватил ужас. Она ведь здесь совершенно одна. Через несколько дней уедет Дэвид – единственный, к кому она здесь может обратиться за помощью; и если не удастся раздобыть еды детям… Хорошо, что она не думала об этом, пока Джейн не сказала! И сейчас ничего не расскажет Дэвиду. С собственной жизнью она справится сама.

Сьюзан помогла Барнсу собрать вещи и вытерпела последний день его беснования. Все свои инструменты он тщательно упаковал в чехлы прекрасной работы, лезвие каждого резца обернул замшей и взял с собой несколько ящиков глины, замешенной собственными руками.

– Американская глина никуда не годится, – ворчал он. – Ты и полдела сделать не успел, а она уже сохнет. До самого конца работы глина должна оставаться мягкой, как человеческая плоть! Есть у меня один секрет, Сьюзан, и я вам как-нибудь его передам, но не сейчас. Может, когда соберусь помирать.

– А если вы упадете за борт или что-нибудь в этом роде? – спросила Сьюзан.

– На такой случай загляните вот в этого Адама. – Он кивнул на гипсовую фигурку первобытного человека. – Рецепт своей глины я записал на бумажке и спрятал внутри. Никто об этом не знает. А теперь мне пора.

– Где же ваша одежда? – спросила она.

Барнс непонимающе взглянул на нее.

– Вот черт! – воскликнул он и вытащил из-под кровати старую «гладстоновскую» сумку. Распахнув платяной шкаф, начал доставать оттуда одежду и белье.

– Однажды я так уехал безо всего, – сообщил он. – Обнаружил это уже в море.

– И что вы сделали? – спросила она.

– Ну а что тут оставалось? Носил то, что на мне. Ладно, Сьюзан, прощайте! – Он открыл дверь и выкатился в прихожую. Появился таксист, вскинул себе на плечо ящик с инструментами, а сам Барнс взвалил себе на плечи туго набитую сумку. На миг в щеку Сьюзан уперлась его колючая борода. – Прощайте! – повторил он, но остановился у дверей. – Там в стенном шкафу осталось немного замешенной глины. Пользуйтесь на здоровье.

– Хорошо, – ответила она.

И Барнс ушел. Сьюзан смотрела в окно, как он закидывает багаж в такси, а сам идет вразвалку по узкой улочке. Постояв еще секунду, быстро и твердо отвернулась, подошла к стенному шкафу и открыла дверцу. Глина действительно была здесь.

Каждый день, входя в мастерскую, она заново вспоминала, что стала здесь хозяйкой совсем недавно. Рабочий халат Дэвида Барнса еще висел на двери. У стен, под сенью стропил, стояли первые модели его «титанов». Сьюзан ничего здесь не меняла, просто расчистила уголок для себя. В сущности, ей было не до перестановок. День бежал за днем, приближая катастрофу – конец месяца, когда Джейн протянет руку за деньгами. Сьюзан здесь совершенно одна, и ей надо кормить детей. Она бы испугалась, если бы себе это позволила. Париж вдруг показался ей страшно чужим. Прежде она и не замечала, что это чужой город в чужой стране, – была слишком занята. Но теперь, стоя у окна, выходящего на север, все чаще вспоминала Бродяжий лес. Улицы, дома, люди – все здесь было непривычным и неприветливым. Сьюзан отвернулась, собираясь с духом. Нет, она не позволит себе испугаться. Должна справиться – значит, справится.

Именно этих людей она использует, чтобы заработать на хлеб своим детям… Сьюзан повернулась к столу и начала быстро лепить. Создавала миниатюрные фигурки людей, которых видела каждый день: старой мадам Жер из пекарни внизу, пузатого хозяина кафе, с утра до вечера потягивающего собственное вино, детей, играющих у ног старого генерала, водителя такси, что дремлет на рассвете, прикорнув за рулем. Все эти незнакомцы проходили перед ней пестрой чередой, а пальцы так и порхали. Сделав побольше фигурок, Сьюзан отольет их в гипсе и предложит на продажу в какую-нибудь из лавок, мимо которых ходит каждый день. Во многих лавках продавались разные мелкие сувениры, и она не раз видела, как женщины входят и выходят оттуда со свертками. Конечно, это просто игрушки; однако и сейчас, за этой ничтожной работой, в сердце потихоньку проникало теплое и сладкое удовлетворение. Она даже начала напевать себе под нос – и, вдруг заметив это, обратила внимание на то, что поет: «О, это будет славой моей, это станет сиянием славы моей…» Все та же старая песенка. В Париже Сьюзан о ней и не вспоминала; откуда же пришла она сейчас, если не из знакомого наслаждения трудом рук своих?

– Мэм, денег у нас осталось еще на неделю, – без особой тревоги сообщила Джейн.

С утра она сходила на рынок и теперь вернулась с покупками в круглой французской корзинке. Недостаток денег ее не беспокоил. Деньги обязательно откуда-нибудь появятся; ее единственная задача – распределять их бережливо и рачительно. Сьюзан собирала сына в школу – нашла его кепку, повязала шейный платок.

– Ну пока, сынок. И не забывай, что ты американец!

– Мама! Думаешь, я когда-нибудь об этом забываю?

– Нет, но помни: ты единственный американец, которого они знают. По тебе они будут судить обо всей Америке.

– Мам, а я и правда начал забывать Америку. У нас там были яблони и амбар, верно?

– Верно, милый, и сейчас есть. Ну беги!

Она смотрела, как Джон, такой непохожий на других детей, бежит вниз по улице. Но тут ее отвлекла Марсия, желавшая вырезать из бумаги кукол.

– Мама, мама! Ou est le[6] ножницы, мама? – спрашивала она, мешая английские слова с французскими.

Сьюзан нашла ножницы и усадила Марсию у открытого солнечного окна.

– А теперь, милая, маме пора на работу.

Марсия не возражала. Она уже напевала тоненьким голоском французскую песенку, которой научила ее мадам Жер; порой, ускользнув от Джейн, Марсия спускалась вниз и угощалась у хозяйки пекарни горячими бубликами.

– Джейн, я не знаю, когда вернусь, – предупредила Сьюзан, уже стоя в дверях.

– Хорошо, мэм, – ответила Джейн, выглянув из кухни и вытирая руки о передник.

– Постараюсь сегодня принести немного денег, – добавила Сьюзан.

– Да, мэм, – откликнулась Джейн.

Сьюзан вышла под холодное и яркое осеннее солнце. Вокруг толпились угловатые дома, переполненные жильцами, и каждый угол выделялся как-то особенно четко. Блестели под солнцем влажные камни мостовой. Сьюзан свернула направо, где каждое утро и каждый вечер проходила мимо маленькой сувенирной лавки, – но на этот раз остановилась. Две ее фигурки, мадам Жер и школьник, исчезли с витрины. Сьюзан поспешила к старику-продавцу.

– Месье, – воскликнула она, – месье, est-ce-que[7]…

– А-а! – весело ответил он из-за прилавка. Седые усы подрагивали от удовольствия. Запустив руку в денежный ящик, он вытащил целую пригоршню франков.

– Mes Americains![8] – с плутоватым видом пояснил он. – Обожают куколок!

– Merci, merci![9] – с улыбкой ответила Сьюзан.

На улице она пересчитала франки. Очень неплохо – а ведь он, конечно, взял себе комиссионные! Сьюзан убрала деньги в сумочку. Приятно было знать, что они здесь, хоть, в сущности, заработала она не так уж много. Одними «куколками» не оплатить аренду, и еду, и школу с улыбчивой директрисой, и жалованье Джейн. Становится холодно; скоро придется подумать об угле. Сьюзан твердым шагом направилась в студию, где по-прежнему проводила каждое утро, неустанно изучая все, чего еще не знала о своем ремесле. Впрочем, неведомого оставалось не так уж много. Во многих вопросах она стала настоящим экспертом. Не знала лишь главного – что будет делать дальше.

В приемной перед студией она сняла шляпу и пальто, надела коричневый рабочий халат. Затем вошла внутрь.

Иногда здесь работали и другие молодые скульпторы, хотя настоящих занятий с учениками мэтр не вел. «Если, – говорил он, пожимая пухлыми плечами, – какие-то одаренные молодые люди хотят прийти посмотреть, как я работаю, и чему-то научиться – на здоровье! Я готов задавать вопросы и показывать, чего им недостает, но и только». Однако никто не приходил, как она, каждый день и очень рано, даже до того, как мэтр окончит свой petit dejeuner[10]. Она входила в студию и молча принималась за работу – будь то изготовление арматуры, отливка гипса или обработка бронзы – с того же места, на котором вчера остановилась.

Вошел мэтр, слизывая с усов капли кофе и меда.

– А, Сюзанна, вы уже здесь!

– Да, мэтр. Что мне делать, когда закончу с этим?

– Дайте-ка взглянуть на вас. Что-то вы бледны!

– Со мной все в порядке.

– Вы мало едите. И совсем не развлекаетесь. По вечерам вам обязательно надо ходить куда-нибудь развлекаться с остальными! А вы идете домой – но чем можно заняться дома? – спросил он.

Сьюзан улыбнулась и промолчала.

– Вы не влюблены? – спросил он.

Сьюзан решительно замотала головой. Влюблена – вот еще! Эти французы ни о чем другом не думают.

– Вам и нельзя влюбляться, Сюзанна. Для работы это настоящее проклятие. Один раз – да. Один раз влюбиться стоит каждому, чтобы узнать, что это не такое уж большое дело. Вы ведь уже были влюблены?

Сьюзан поколебалась, но затем быстро ответила:

– Да, была. – Разве не была она влюблена в Марка?

Мэтр убрал руки с ее плеч.

– Тогда за работу, – сказал он совсем другим тоном. А сам повернулся к огромной мраморной глыбе, которую осматривал и измерял. Он начинал новую работу, на заказ, – памятник Клемансо. Уже несколько дней Сьюзан наблюдала за тем, как он делает наброски.

– Как сделать, чтобы тело почти исчезло в сравнении с головой? – бормотал он. – Тело этого человека – ничто, просто придаток к пылкому разуму!

Уже неделю он ни на чем не мог остановиться и бродил вокруг мраморной глыбы, кипя от раздражения. Теперь же вдруг закричал ей:

– Эй, Сюзанна! Я кое о чем забыл!

– О чем? – спросила она.

– Сколько сейчас времени?

Она взглянула на часы.

– Почти десять.

– Значит, вот-вот явится этот парень! – пожаловался он. – Мало мне этого древнего чудища, сегодня еще должен появиться новый ученик от Барнса – гений, по его словам! Да, он прислал мне телеграмму, и в ней так и пишет: гений модерна! А Робера сегодня не будет. Именно сегодня, когда я наконец понял, как воплотить это чудище в камне, именно сегодня, когда Робер должен был начать подготовку, он умудрился порезать руку, занимаясь какой-то своей ерундой! Не мог потерпеть немного, пока я обдумаю свое чудище, – нет, ему приспичило над чем-то там поработать, рана воспалилась, теперь он с рукой на перевязи, а я… я совершенно один! Можно было бы, конечно, приставить этого нового ученика… но нет, он погубит мое чудище. Настоящее чудище, древнее, первобытное! А Роберу я много раз говорил: «Оставь инструменты в покое! Ты мраморщик, и отличный, но какой из тебя скульптор?»

Мраморщика Робера Сьюзан часто здесь встречала. Этот крупный, смуглый, дружелюбный человек снимал первые слои мрамора: громко сопел, склонясь над эскизами, или, шевеля губами, замерял толщину, глубину и углы стоящей перед ним глиняной или гипсовой модели.

– Я смогу его заменить, – сказала она вслух.

Мэтр уставился на нее в упор, пригладил усы над пухлыми губами.

– Ха! – сказал он. – Конечно, нет ничего невозможного…

– Проверьте – и увидите, – ответила она. И, вспомнив о детях, добавила быстро, пока не успела застыдиться: – Вы заплатите мне так же, как Роберу?

Едва произнесла эти слова, ее охватил стыд; но все же она это сказала. Обработкой мрамора Робер зарабатывал себе на жизнь.

– Деньги, деньги! – проворчал мэтр. – Ох уж эти американцы! И что, если вы испортите мне мрамор?

– Заплачу за него, – ответила Сьюзан. Она уже взялась за молоток и резец.

– Нет-нет! – воскликнул он в испуге. – Хотя ладно… нет, подождите… только при мне, слышите? Я хочу видеть каждый ваш удар!

Двое или трое учеников-французов уже пришли и начали работу, с любопытством поглядывая на них. Сьюзан их не знала. Время от времени кто-нибудь из них приглашал ее куда-то сходить или вместе поужинать, но она качала головой. «У меня нет времени на развлечения, – говорила она и, вспомнив о вежливости, добавляла: – Благодарю вас».

Теперь Сьюзан начала скалывать мрамор с угла.

– О боже мой, – простонал старый скульптор, – так быстро?!

– Я вижу, как надо, – спокойно ответила Сьюзан.

Но на душе у нее было совсем не спокойно. В ней росло лихорадочное нетерпение. Она уже видела, как вырастает из камня тщедушное сгорбленное тело, увенчанное огромной, прекрасной, пылкой головой. Нужно лишь стесать эти два больших выступа, слева и справа, но основание оставить квадратным, чтобы фигура не потеряла равновесие…

Отворилась дверь; вошел кто-то еще. Но Сьюзан не обернулась. Она никогда не оборачивалась посмотреть, кто пришел.

– А, вот и вы, месье! – послышался сзади голос мэтра.

Теперь приходилось резать очень осторожно; в этом месте под камнем скрывалось покатое старческое плечо. Не забывать смотреть на модель… Ох, но ведь в модели ошибка! У нее слишком длинная шея. И плечи должны быть сгорблены. Забыв обо всем остальном, Сьюзан обернулась и крикнула:

– Мэтр, у вас в модели ошибка! Смотрите, вот здесь! Плечи должны идти вот так… – И снова начала с силой стесывать мрамор.

Мэтр подскочил к ней.

– Стойте! Хватит! Дайте мне взглянуть! Прекратите, вы все испортите!

Он схватил ее за руку. Обернувшись, Сьюзан скользнула глазами по незнакомцу, на миг встретилась взглядом с чужими глазами – насмешливыми серыми глазами под ровными черными дугами бровей, очень спокойными и очень красивыми. Однако едва ли их заметила. Она вцепилась в молоток и резец, которые мэтр пытался отнять.

– Не трогайте! – кричала она. – Я вижу, что делаю! Я его вижу – Клемансо, у него не было такой шеи! Вот, смотрите! – Переложив молоток и резец в левую руку, правой схватила карандаш и начала рисовать. – Он вот такой, мэтр, видите?

– Да это мой Клемансо или ваш? – взревел мэтр.

Сьюзан посмотрела на него… и вдруг рассмеялась. Отложила молоток и резец.

– Я ошиблась, – сказала она гордо. – Мраморщицы из меня не выйдет. Лучше вам подождать Робера.

– Нет, погодите, погодите, – пробормотал мэтр. – Уж больно вы скорая! Не спешите так! А вдруг вы правы?

Сьюзан замерла в ожидании. Она знала, что права. Но права или нет – это было не главное. Твердость мрамора под резцом и инстинкт, направляющий руку, разбудили в ней прежнее, темное, неукротимое желание. Она хочет творить – и должна творить, – сделать что-то свое, что-то великое…

– Да, вы правы, – сказал вдруг мэтр. – Я вижу то же, что и вы. Продолжайте.

– Я просила денег за работу, – сказала она. – Mon maitre[11], эту просьбу беру назад. Деньги мне не нужны. Если я подменю Робера, сможете ли вы заплатить мне глыбой мрамора для собственной работы?

Ей нужен мрамор! Из глины можно лепить безделушки на продажу, но что-то серьезное…

Старый скульптор смерил ее долгим, каким-то вдруг очень усталым взглядом.

– Почему вы родились женщиной? – горестно поинтересовался он. – Подумать только, меня учит женщина! Верно говорит Барнс: «В наши дни Бог раздает свои дары кому попало!» – Он вздохнул, пожал плечами, подергал себя за усы. – И чего же вы хотите? Кусок моего мрамора? Хорошо, получите, но на одном условии: никаких больше собственных идей! Начиная с этой секунды точно следуйте модели. И больше дюйма не снимайте, слышите? Еще не хватало, чтобы вы кроили мою работу, как вам в голову взбредет! Избавь нас Господь от женщин с мозгами! Ненавижу эту породу! И с какой стати Бог послал такой дар женщине?

На всю эту воркотню Сьюзан не обратила внимания.

– Можно мне выбрать мрамор сегодня же? – спросила она, глядя на него сияющими глазами. – Я имею в виду, когда закончу сегодняшнюю работу?

Мэтр что-то проворчал в бороду и отошел. Сьюзан взялась за молоток и резец; успех и обрадовал ее, и заставил посерьезнеть. Теперь у нее будет мрамор. И она наконец-то примется за собственную работу.

– Кажется, вы изрядно напугали старика, – послышался рядом красивый мужской голос, полный сдержанного смеха.

Сьюзан обернулась, вздрогнув от неожиданности. Перед ней стоял высокий, довольно молодой человек в сером костюме. Тот самый, сероглазый. Она о нем и забыла.

– Он просто расстроился, потому что я захотела изменить его модель, – коротко ответила она и, отвернувшись, принялась скалывать мрамор, высвобождая плечи Клемансо, которые ясно видела сквозь толщу камня.

– Я Блейк Киннерд, – снова раздался рядом приятный чистый голос. – Дэвид Барнс просил меня найти Сьюзан Гейлорд.

– Это я, – ответила она.

Но стук молотка и осторожное скольжение резца не прекратились ни на секунду. Сьюзан думала о том, что, когда найдет нужный мрамор, сама поймет, что из него сделать. Мрамор ей подскажет. Она осмотрит все глыбы в мастерской, пока не найдет подходящую и по форме, и по размеру. Ей нужно что-то большое. Она не лепщик – она скульптор. С глиной прощается – оставит ее лишь для безделушек, чтобы заработать на кусок хлеба, – а большие, серьезные вещи будет делать сразу в камне. Ни рисунков, ни моделей – ничего, кроме ощущения скрытой в камне фигуры… Приятного мужского голоса она больше не слышала, но не оборачивалась, чтобы узнать, куда ушел его обладатель.

Так много времени Сьюзан провела в одиночестве, что теперь вздрагивала всякий раз, когда он с ней заговаривал. Он врывался в ее молчание, и каждый раз ее поражал сам звук его голоса. Она поднимала глаза, отвечала – и снова уходила в молчание, ставшее ее второй природой. И работала изо дня в день, вытесывая Клемансо в точном согласии с моделью. Как ни стремилась она поскорее закончить эту работу, но запретила себе спешить.

«Я могла бы сделать эту статую не хуже мэтра, а может быть, и лучше», – думала она – и не стыдилась этого, ибо ощущала в себе еще нераскрытую силу. Так же нерушимо, как в том, что жива, она была уверена, что рано или поздно создаст нечто великое, – пусть и не ведала пока, что именно. Знала лишь, что в ней кроется огромная мощь, ни на что еще не растраченная, никем не обнаруженная. Сил у нее гораздо больше, чем требовалось на всю предыдущую жизнь. И Марк, и дети почти ничего ей не стоили.

Порой в воскресенье или в праздник, тоскуя по работе, она обрушивала свою жажду деятельности на детей.

– Джон, Марсия, давайте поиграем все вместе! И я тоже с вами. Будем играть, что мы путешествуем вокруг света на ветре и облаках. Нас никто не видит, а мы сверху видим все!

Но общество Сьюзан детям быстро надоедало. Они уставали от ее энергии и неистощимой фантазии, от слишком быстрого, порой непонятного им полета мысли, и отстранялись.

– Мама, я не хочу больше в это играть! – говорил Джон.

– Мам, мне эта игра не нравится! – вторила Марсия.

– Лучше пойду повырезаю, – говорил Джон.

– Давай тогда вырезать вместе! – отвечала Сьюзан, не желая, чтобы дети от нее отгораживались, в жажде излить на них всю мощь своей неутоленной любви.

Но и из этого ничего не выходило. Дети не могли соревноваться с нею ни в быстроте, ни в ловкости пальцев. Когда она вырезала десяток птичек на ветке, Джон сказал недовольно:

– У меня так красиво никогда не выйдет! Зря ты, мама, их сделала.

И дети тоже не удовлетворяли ее жажду любви. Порой, когда они проходили мимо, Сьюзан не могла удержаться, чтобы не протянуть руки и не сжать их в объятиях.

– Ах, как же мамочка вас любит! – восклицала она.

Но для детей такая любовь была чрезмерной.

– Мама, не жми так, мне больно! – восклицала Марсия, а Джон просто вырывался. И Сьюзан научилась быстро целовать их и отпускать…

Лишь мрамор готов был выдержать всю ее силу. Она часами выбирала подходящую глыбу. Когда кусок мрамора у тебя один-единственный и второго в ближайшем будущем не предвидится, приходится быть разборчивой. Мэтр был с ней щедр. Довольный ее работой, он говорил, раскрыв широкие ладони:

– Берите что хотите. Вы не Робер, так что платить вам стоит дороже. Что он стал бы делать с мрамором?

Она бродила меж грубых, неотшлифованных мраморных плит, прикасалась к ним, проводила по камню ладонью, раздумывала. В каждой глыбе скрывался какой-то образ. Ее переполняло знакомое счастье, молчаливое и странное, подступавшее всегда, когда Сьюзан была готова творить.

– Разрешите вам помочь? – прервал тишину знакомый голос. Сьюзан взглянула сердито, готовая отказаться. – Я неплохо разбираюсь в мраморе, – продолжал Киннерд. – Мой отец поставляет его из-за границы. В этой глыбе, например, имеется черная гниль – в самой середине, вы уже наполовину закончите работу, прежде чем на нее наткнетесь.

– Откуда вы знаете? – спросила она, совсем забыв, что собиралась его отшить.

– Видите эту кремовую прожилку? – Он коснулся мрамора тонкой нервной рукой. Сьюзан наклонилась, приглядываясь. В самом деле, в толще необработанного камня виднелась прожилка.

– Этот и этот тоже брать не стоит, – молниеносно отверг он еще два, – эти два хороши, а вот этот, пожалуй, лучший из всех.

Он выбрал закругленный блок. Сьюзан он тоже понравился, но теперь хотелось, чтобы Блейк ушел и дал ей выбрать самой.

– Вы работаете с мрамором? – спросила она, не желая принимать материал из его рук. Пусть уйдет, и тогда она сама решит.

– Боже, конечно нет! – рассмеялся он. – Он для меня слишком неподатлив. Я леплю, а все прочее оставляю другим.

Сьюзан уже не слушала. Она размышляла о мраморе и страстно желала, чтобы Блейк оставил ее в покое.

– Дэвид Барнс много мне о вас рассказывал, – снова раздался над ухом его приятный голос.

– Вот как? – Она быстро взглянула на него и снова отвела взгляд. Глаза у него были серые, как небо в пасмурную погоду.

– Он считает вас гением, будущим титаном.

– Я и сама пока не знаю, кто я, – ответила Сьюзан. – Как это может понять кто-то другой?

Блейк Киннерд рассмеялся.

– С этим, пожалуй, соглашусь. И все же – позволите мне попробовать вас разгадать?

Сьюзан серьезно покачала головой.

– Вы не сможете, – ответила она. – Кто я такая – я должна понять сама.

Он стоял слишком близко к ней – нестерпимо близко, и Сьюзан вдруг охватила странная тревога сродни предчувствию.

– Мне пора, – сказала она вдруг, повернулась и пошла прочь, спиной чувствуя, что Блейк не сводит с нее глаз. Вышла на улицу, купила в лавке рогалик и стакан горячего молока на перекус. Ей очень, очень понравился тот мрамор – но то, что его посоветовал Блейк…

«Надо просто о нем забыть», – быстро и твердо сказала она себе.

И так и сделала.

Но Блейк не давал о себе забыть. Приходил в студию каждый день, спорил о своей работе, смеялся, когда старый скульптор критиковал его фигуры, которые Блейк лепил очень легко и быстро.

– Сэр, я же модернист! – повторял он снова и снова. – У меня, если хотите, собственная техника! Я работаю с плоскостями – и a bas[12] реализм! Вы просто реалист, а я нет.

– Это что, человеческое лицо? – кричал, сжимая кулаки, старый скульптор. – Кто видел такие лица? Это клякса, блюдо, чайный поднос – но не человек, non[13]!

Блейк Киннерд, добродушно улыбаясь, приобнимал старика за толстые покатые плечи.

– Любое человеческое лицо, если встать от него в двух дюймах, будет похоже на чайник или на поднос. Но встаньте здесь, сэр, когда свет падает вот так… Видите ли, сэр, в моих работах свет становится еще одним материалом.

– Сюзанна! – ревел старик, сжатый парой сильных молодых рук. – Идите сюда! У вас славный честный глаз. Взгляните: это, по-вашему, лицо человека?

Выйдя из угла, где теперь стоял ее мрамор, Сьюзан подошла к ним и всмотрелась в глиняную фигуру, которую Блейк лепил последние несколько дней, быстро и с виду очень небрежно. Половину времени он проводил футах в двадцати от своей скульптуры, так и этак ее разглядывая. Время от времени подходил к ней, чуть поворачивал, передвигал на дюйм – и возвращался к созерцанию.

– Девушка осенью, – объяснил Блейк. – Волосы развевает ветер.

И вдруг она увидела девушку: тоненькое дрожащее создание, прикрывающее лицо руками. В самом деле, ветер почти сшибал ее с ног.

– Вы ее видите? – требовательно спросил старик.

– Да, вижу, – медленно ответила Сьюзан, – но как во сне. Невозможно сказать уверенно, что именно видишь. Вот она здесь, и тут же ускользает…

– Посмотрите сейчас! – Блейк отпустил старика и, подойдя к скульптуре, повернул пьедестал. Миг – и девушка исчезла, сменившись нагромождением плоскостей и углов.

– Теперь ее нет! – сказала Сьюзан.

– Потому что никогда и не было, – цинично заметил старик.

Блейк Киннерд медленно повернул скульптуру в прежнее положение.

– А теперь снова есть! – воскликнула Сьюзан.

– Ну, может быть… что-то такое… – неохотно согласился старик. – Если быстро на нее взглянуть и отвести глаза…

– Смотрите снова и снова, – предложил Блейк Киннерд, – и с каждым разом будете видеть ее все яснее.

– Это настоящее чудо! – в восторге воскликнула Сьюзан. – Не понимаю, как такое возможно, но я это вижу!

– Пока видите, нет нужды понимать, – ответил Блейк Киннерд.

– Да оба вы просто… – пробормотал старик, не договорил и, протирая глаза, отошел в угол. Со всех сторон окружали его честные классические статуи, среди которых он провел всю жизнь: тела с крепкими, округлыми руками и ногами, массивными торсами и благородными головами.

– Спасибо вам, Сьюзан Гейлорд, – сказал Блейк Киннерд.

Она снова подошла к глиняной девушке и принялась ее разглядывать, в равной мере очарованная и озадаченная.

– Так использовать свет! – воскликнула она. – Я никогда об этом не думала… Но, конечно, вы правы. Свет – тоже материал, его просто нельзя рассматривать как константу. Разные плоскости отражают свет по-разному.

– Вы тоже это видите! – с энтузиазмом воскликнул он.

Они стояли очень близко друг к другу. Но Сьюзан уже забыла, что не любит, когда Блейк так к ней наклоняется. Ей хотелось с ним поговорить. Уже давно – с самого отъезда Дэвида Барнса – она ни с кем по-настоящему не разговаривала.

– Может, пообедаем вместе? – спросил Блейк Киннерд.

– Да, с удовольствием! – живо ответила она. – Очень хочу поговорить с вами о реализме в нашей работе. Хочу узнать, что вы об этом думаете. У меня реалистическая школа, но иногда реализм ощущается как тюрьма и хочется из него выбраться.

Они вместе вышли из студии, он нашел столик на тротуаре и пододвинул ей стул.

– Реализм себя исчерпал, – говорил он. – Нет, Сьюзан, питаться хлебом с молоком вы больше не будете, я закажу вам настоящий обед. Эй, гарсон! – Он быстро сделал заказ и снова повернулся к ней. – Задача в том, чтобы оставить реалистичными только средства. Когда реалистичны и средства, и метод, выходит не реализм, а плоский буквализм – а это всегда фальшь. Буквальная верность натуре – в лучшем случае полуправда, а часто и того меньше. Все тона и полутона остаются невыраженными. Но, когда мы говорим, важны не сами звуки голоса, а смысл – так же и здесь…

Сьюзан ела что-то горячее и очень аппетитное, хоть так и не поняла, что это. Слушала, отвечала, говорила сама, между репликами украдкой на него поглядывала. Высокий и угловатый, Блейк был красив строгой, суховатой красотой. Черные волосы, длинные руки с тонкими гибкими пальцами, куда более тонкими и гибкими, чем у нее самой… Наконец она резко встала.

– Пора возвращаться к работе, – сказала она.

– Где вы работаете после обеда? – спросил он.

– В собственной мастерской, – ответила она. – Точнее, в мастерской Дэвида Барнса: уезжая, он оставил ее мне.

– Можно как-нибудь к вам зайти? – с улыбкой спросил Блейк. Сьюзан медлила с ответом, и он быстро добавил: – Хотелось бы взглянуть на его работы. Он мне разрешил.

– Наверное, я не вправе вам отказывать… – медленно ответила она. И тут же воскликнула: – Нет, пожалуйста, лучше не приходите!

Рядом с ним Сьюзан совершенно не могла работать. Стоило ему подойти – и отступало ощущение того, что она делает.

– Уходите, Блейк, уходите! – кричала она с мукой в голосе, едва он пытался к ней приблизиться.

Для работы требовалось одиночество. Мягкие шаги мэтра за спиной она еще как-то терпела – он, по крайней мере, молчал. Но Блейк постоянно с ней заговаривал, и от одного звука его голоса образ уходил, скрывался в толще мрамора. Еще хуже голоса действовали прикосновения. Если он клал ей руку на плечо (а он постоянно ее трогал), Сьюзан просто стонала:

– Блейк, оставьте меня в покое!

Однажды, когда он небрежно провел ладонью по ее мрамору, Сьюзан поморщилась и отбросила его руку.

– Не трогайте меня так! – воскликнула она.

– Вас я и не трогал! – ответил он.

– Трогали, еще как! – кричала она. – Терпеть не могу, когда меня лапают!

– Сьюзан, да вы с ума сошли! – изумленно воскликнул он. – Клянусь, я дотронулся только до мрамора!

Она вытерла лицо полой халата.

– Блейк, пожалуйста, не приходите сюда, когда я работаю.

– Если сейчас я уйду, вы позволите после обеда зайти к вам в мастерскую?

И он улыбнулся лукавой, плутовской улыбкой. Но Сьюзан смотрела только на мрамор.

– Да, да, все что угодно, только сейчас не мешайте!

Блейк исчез, и наступило острое благословенное одиночество.

Впрочем, сейчас Сьюзан была не одна: из камня смотрел на нее новый человек. Женщина, коленопреклоненная молодая девушка – невинная, робкая, ждущая чуда. При появлении Блейка она спряталась. Но теперь, когда он ушел, снова показалась из своего укрытия – и Сьюзан, ясно ее увидев, начала стесывать мрамор быстрыми уверенными движениями.

В мастерской, где Сьюзан лепила безделушки на продажу, Блейк ей совсем не мешал. Ее фигурки совершенно его очаровали.

– Сьюзан, – сказал он, – эти ваши хлебы и рыбы очаровательны. Я сам их куплю.

Но этого она не могла позволить.

– Нет, вам придется пойти в магазин, как и всем остальным.

– Но вы сэкономите на комиссии, – возразил он.

Сьюзан покачала головой.

– Я не смогу быть уверена, что это с вашей стороны не милостыня, – твердо ответила она. – Мне нужно знать, что я зарабатываю своим трудом. А запретить вам что-то покупать в магазине не могу.

– Ненавижу независимых женщин, – сообщил он.

Сьюзан остановилась, подняв взгляд от крохотной фигурки у себя в руках. До сих пор рядом с Блейком она не думала о своем поле. Но то, что он сказал, заставило ее увидеть в себе женщину. Вдруг Сьюзан заметила, что на ней старый, заляпанный рабочий халат, что волосы спрятаны от мраморной пыли под берет, руки грязные и мозолистые, ногти обломаны о камень. А он ненавидит независимых женщин – таких, как она.

– Знаю, – смиренно ответила она. – Таковы все мужчины, верно? Но ничего не могу поделать: такой уж я создана.

– Сьюзан! – воскликнул он. – Вы же не серьезно? Вы что, решили, что я в самом деле так думаю?!

И в своей драматической манере, к которой она никак не могла привыкнуть, упал на колени и сжал ее запястья.

– Думаю, да, – кивнула она. – Понимаю, что вы чувствуете. Кажется, все ко мне относятся одинаково. – Высвободив руки, она стянула берет и пригладила волосы.

– Я всем сердцем восхищаюсь вами, – негромко, со значением сказал он.

– Мне кажется, – ответила Сьюзан, и голос у нее дрогнул, – люди не слишком-то любят тех, кем восхищаются. Даже в школе, когда я получала награды и все такое, меня за это не то чтобы любили.

– Сьюзан, Сьюзан! – Что это? Он смеется – над ней? – Какой вы еще ребенок! Где же вы прятались всю жизнь? – И он снова сжал ее запястья.

Сьюзан смотрела на него, и в ее темных глазах читалось смущение. О чем он спрашивает? Где она была? Замужем, родила двоих детей, которым теперь зарабатывает на хлеб.

– Послушайте!

Ну почему он не хочет ее отпустить? Пальцы у него как наручники. Сьюзан попыталась освободиться.

– Нет, я вас никуда не отпущу! Вечно вы уходите одна – даже от разговора со мной всегда незаметно ускользаете. Но я верну вас к жизни.

Она изумленно всматривалась в его тонкое напряженное лицо. Вернет к жизни?.. «Я жива, – сказала ей как-то Мэри, – а ты мертва». В то время ее дом был полон странной страсти, торопливой и жаркой – любви между Мэри и Майклом. Это непонятное чувство неслось мимо бурлящим горным потоком; она ненавидела его, но не могла не ощущать. Что это за любовь, если Мэри не хочет выходить за Майкла замуж?.. Блейк что-то говорил, прижимаясь грудью к ее коленям. По-прежнему держал ее за руки и ладони поднес к своим щекам.

– Сьюзан, неужели вам никто никогда не говорил, что вы прекрасны, прекрасны? Неужели никто не говорил, что на свете не найдется ничего милее ваших волос? Даже не могу понять, какого они цвета: сразу и темные, и золотистые. Неужели вы ни от кого не слышали, что темные глаза вместе с такими волосами и взгляд, такой робкий для женщины и такой смелый для ребенка, – настоящее волшебство? Сьюзан, неужели совсем никто, никогда, ничего вам о вас не рассказывал?

Ей казалось, Блейк вытягивает ее из чего-то холодного и жесткого и она встает перед ним – робкая, дрожащая… живая.

Сьюзан медленно покачала головой, не сводя с него глаз. Приоткрыла губы, но не издала ни звука. Его лицо близко… так близко…

– Нет, – прошептала она. Слова застревали в пересохшем горле. – Не надо… не хочу…

И склонила голову.

– Чего не хочешь? – прошептал он.

Зачем они шепчутся? Ведь здесь никого нет.

– Не хочу выходить из камня! – выкрикнула она вслух и, вырвав у него руки, вскочила и бросилась вон из мастерской.

На улице было холодно. И время явно более позднее, чем она думала. На что ушли несколько послеобеденных часов? Сьюзан выбежала без пальто и без шляпы, но возвращаться не собиралась. Гордо подняв голову под пронизывающим ветром, зашагала прямиком домой. Люди глазели на нее, но она их не замечала… Что все это значит? Он признался ей в любви? Но ей ничего такого не нужно! Никогда бы больше не видать этого Блейка! Все, чего она хочет, – вернуться домой, к Джону, Марсии и Джейн. Да, у нее есть дом, куда можно вернуться. Как хорошо, что, вовремя распознав свою потребность в доме, она привезла его с собой! А больше ничего не нужно. У нее было все – и сейчас есть все, кроме Марка; но Марка не вернуть.

Бегом она взбежала по лестнице наверх. Джейн накрывала стол к ужину, а дети ей помогали.

– Что случилось, мама? – воскликнул Джон. – Ты вся такая растрепанная!

– Мэм, а где ваши пальто и шляпа? – спросила Джейн.

– Пришлось уйти без них, – ответила Сьюзан.

Она стояла спиной к двери, глядя на них всех. И дети, и Джейн были те же самые, но в то же время словно незнакомые. Смотрели на нее как-то странно. Нет, не изменились – изменилась она сама.

– Да вы же так простудитесь насмерть! – упрекнула ее Джейн.

– Мне пришлось уйти, – повторила она. – Не думала, что уже так поздно. Просто выбежала в чем была…

Марсия издала звонкий серебристый смешок и со стуком поставила тарелку.

– Мама, ты такая смешная! – В ее голоске звучала снисходительная жалость.

– Знаю, – смиренно ответила Сьюзан.

Она ушла к себе, умылась и причесалась. Потом села со всеми, поела суп, приготовленный Джейн, овощи и хлебный пудинг. Здесь, дома, она в безопасности. Блейк ее не найдет. Он не знает, где она живет. Но все время, пока ела и слушала их голоса – здесь, в теплом круге света, в тепле и безопасности, – сердце ее мчалось по холодным улицам, все дальше и дальше. Прочь от него.

На следующее утро Сьюзан поднялась очень рано, отправилась в мастерскую и несколько часов работала над коленопреклоненной женщиной, пока не явился Блейк. Спал он допоздна, так что обычное ворчание мэтра раздалось уже ближе к двенадцати.

– Eh bien[14], опять конструкция из треугольников! И что же это на сей раз, дорогой мой гений? Дайте угадаю: юная купальщица, так? Или прачка, стирающая белье? Тоже нет? Тогда признаюсь откровенно: ничегошеньки здесь не вижу!

– Это тигр, – с ангельским спокойствием ответил Блейк.

– Тигр?!

– Я еще не закончил, – объяснил Блейк, – скоро увидите.

– Хм… ну спасибо за разъяснения, месье! Без них нипочем бы не догадался!

А мгновение спустя за плечом у нее послышался голос Блейка, спрашивающий с беспокойством:

– Вам не кажется, что у нашего бедного старичка страшно поредели усы? Он так на меня злится, что, того гляди, выщиплет их себе напрочь!

Сьюзан чувствовала, что он стоит прямо за спиной. Но не оборачивалась.

– Блейк, вы обещали…

Обещал, что не будет мешать ей работать утром, если за это она позволит досаждать ей по вечерам.

– Все-все, я хороший мальчик, уже ухожу! Но, дорогая моя Сьюзан, ваша работа прекрасна! Я уже ее вижу: стоит на коленях, такая хорошенькая! Не могу дождаться ее лица…

Что-то в ней дрогнуло от его голоса. Хотелось закричать: «Убирайтесь, Блейк! Я хочу работать, но когда вы рядом, это невозможно! Я не хочу вас слушать, но не слушать не могу. Убирайтесь, я хочу остаться свободной!» Но она молчала. Не оборачивалась. Не смотрела на него. Ждала, пока не услышала за спиной вздох.

– Ах, Сьюзан, Сьюзан – холодное сердце!

Сьюзан подождала, пока он уйдет. А затем молотком и тонким, как карандаш, резцом из холодной стали принялась нащупывать в мраморе лицо коленопреклоненной женщины.

Во всем этом чужом городе некуда было от него сбежать. После обеда приходилось работать – ради детей – там, где Блейку легко было ее найти. Когда он приходил, Сьюзан не прекращала работу. Нет, начинала лепить даже энергичнее прежнего. И порой спрашивала себя: с чего она вообще решила, что от него надо бежать? Блейк приятный, с ним весело. Он больше не хватает ее за руки, ни разу не назвал «милой», ничего больше не говорил о ее «чудных алых губах, как можжевеловые ягоды под Рождество». Просто непринужденно растягивался на диване и болтал о разных разностях.

Однажды он сказал:

– Сьюзан, этот старик ничему больше меня не научит. Я еду домой. Он не понимает современную Америку. Я для него слишком новатор.

И тогда, увидев, что Блейк вовсе о ней не думает, по какому-то странному капризу сознания, изумившему и напугавшему ее саму, Сьюзан вдруг захотела, чтобы он думал о ней. И, ненавидя себя за это, сказала:

– Блейк, я не хочу, чтобы вы уезжали.

Как же так? Ведь еще утром желала, чтобы он куда-нибудь исчез!

– Будете скучать по мне, милая?

– Немного, Блейк.

Впрочем, одиночество пойдет ей на пользу. В одиночестве лучше работается.

– Вовсе не немного, – самоуверенно заявил он. – Вы, дорогая моя, будете чертовски скучать, потому что уже начали в меня влюбляться.

– Неправда! – яростно вскричала она. – Это у меня уже позади!

Он никогда не давал ей заговорить о Марке. И когда слышал, что она была замужем, только смеялся. Вот и теперь рассмеялся и ответил:

– Да ладно! Вы никогда в жизни не были влюблены.

– Была, была! – вскричала она, изо всех сил стараясь вызвать перед собой образ Марка.

Но Марк умер. Сьюзан больше его не видела. Вспоминалась только его гипсовая голова, сделанная ею когда-то, сейчас завернутая в тряпицу и оставленная дома, в амбаре. Марк мертв – а Блейк стоит перед ней в теплой мастерской, озаренный неярким зимним солнцем.

– Вы никогда не любили вот так. – С этими словами он привлек ее к себе и приподнял ее лицо за подбородок. – Вы даже не знаете, что значит быть женщиной, – продолжал он, прищурившись. – Но вы женщина! – Голос вдруг стал сдавленным, словно Блейк говорил сквозь стиснутые зубы.

Он прильнул к ее губам; она не пошевелилась. Как жарко, как неправдоподобно тихо стало вдруг в мастерской! Но эта тишина не была молчанием. Блейк прервал ее молчание; оно ушло. Текли мгновения, и Сьюзан понемногу поддавалась его напору. Сперва он коснулся губами ее сжатых губ. Затем усилил напор. Вошел в великое молчание ее бытия, туда, куда не входил никто прежде. Всю жизнь, до этой секунды, она была одна.

Наконец он оторвался от нее.

– Не могу поверить, что до меня ты хоть с кем-то целовалась! – сказал он, изумленно и с легкой усмешкой в голосе.

Сьюзан не отвечала – только, дрожа, смотрела на него огромными, полными слез глазами.

– Не плачь, – сказал он и обнял ее за плечи. – Я ни за что тебя не обижу. Сьюзан, Сюзанна, как ты сейчас похожа на маленькую девочку! О чем ты плачешь, милая?

– Мне страшно, – ответила она.

Верно, ей было страшно; впервые в жизни она чувствовала себя беспомощной. Но он только рассмеялся.

– Ты выйдешь за меня замуж, – сказал он.

Подхватил на руки и принялся целовать – и целовал до тех пор, пока она не начала смеяться вместе с ним так, как не смеялась уже много лет, беспомощно восклицая сквозь смех:

– Блейк!.. Ох, Блейк!..

– Вот так-то! – заключил он и поставил ее на пол. – А теперь надевай шляпу. Пойдем праздновать!

Словно порыв западного ветра, Блейк ворвался в ее жизнь и все перевернул вверх дном.

– Поженимся как можно скорее! – объявил он прямо посреди празднования.

Он показывал ей Париж, которого Сьюзан никогда прежде не видела. Ее Париж был городом тихих извилистых улочек, старого каменного генерала, съемной квартирки над пекарней, старой мадам Жер с круглым морщинистым лицом, улыбавшейся из-за прилавка по утрам. Городом Лувра, и Сены, и книжных магазинов, и огромного молчаливого Нотр-Дама. Городом незнакомцев, которых она видела так зорко и ясно.

Но теперь, вечер за вечером, Блейк открывал ей совсем иной город.

– Сюзанна, неужели ты ничего этого еще не видела? Но ведь это и есть Париж!

Она только качала головой, изумленно глядя на веселую пеструю толпу разряженных танцоров. Или слушая со смехом и легким смущением фривольный диалог на сцене.

– Если бы мне кто-нибудь когда-нибудь сказал, что я женюсь на ребенке! – восклицал Блейк. – Сьюзан, ты ведь сущее дитя. Знаешь, дорогая моя, ты ведь и вправду совсем не интеллектуалка. Ты большой ребенок, милый и умненький, но совершенно не искушенный. Что же мне с тобой делать? Это все равно что завести щенка сенбернара! – Он смеялся и смотрел на нее сияющими глазами, а она смиренно слушала, в самом деле ощущая себя маленькой глупышкой.

Верно, она никогда не понимала, что ответить Блейку. Ей вообще прежде не приходилось много говорить. Она вечно была чем-то занята. А когда говорили другие, внимательно слушала, впитывая не только их слова, но и жесты, и выражения лица, и звуки голоса. Прислушавшись как следует, позволив себе почувствовать человека, начинала понимать, как он думает. Говорить самой при этом было совсем не обязательно.

– Наверное, ты прав, – покорно отвечала она Блейку.

Но это вечерами; а в ясные холодные дни, когда они шли в Буа и Блейк, скинув пальто, катал Сьюзан на лодочке по озеру, она не так его боялась и после нескольких таких прогулок спросила робко:

– Ты не возражаешь, если в следующий раз мы возьмем с собой детей?

– Да нет. Конечно нет, если ты так хочешь.

Ему она об этом не говорила, но развлекаться без детей ей было как-то неловко. Хотелось, чтобы Блейк на них посмотрел, заметил, какие они красивые. Она уже рассказывала, как хотела их – как хотела иметь много детей, – и сейчас, краснея, с каким-то трепетным изумлением подумала, что ведь теперь у них могут появиться братья и сестры. До сих пор ей не приходило в голову, что и с Блейком у нее могут быть дети. Да и сейчас это казалось не реальностью, а какой-то робкой мечтой.

Но Блейк заметил легкомысленно:

– Знаешь, милая Сьюзан, тебе ведь вовсе не стоило рожать. – Он помешивал ложечкой напиток в высоком бокале зеленого стекла. Они обедали вместе; теперь это бывало каждый день. – Просто преступление – так использовать твое тело. Я такого не допущу.

– О, Блейк, ты не понимаешь! – с жаром воскликнула она. – Все совсем не так. Не могу тебе описать, что я чувствую, когда ношу ребенка: как будто не только голова и руки у меня работают, но все тело, дыхание, кровь…

– Сьюзан, ты ведь меня любишь, – неожиданно сказал Блейк. Взгляд его поверх зеленого бокала стал суров, даже немного холоден. Сьюзан смотрела на него, не понимая.

– Конечно, Блейк, но когда люди любят друг друга, они же хотят детей!

– Я не хочу, – ответил он. – Хотя люблю тебя безумно, моя старомодная прелесть!

Протянув длинную изящную руку, погладил под столом ее ладонь, и у нее перехватило дыхание. Его прикосновение, такое сильное и сладкое, пугало. Но теперь-то чего бояться? Она станет его женой: почему же ей не по себе? Когда они поженятся, он непременно захочет детей. Все дело в том, что до сих пор он оставался холостяком, что у него никогда не было настоящего дома. Мать умерла, когда он был еще маленьким, отец больше не женился. Богатая семья, постоянные путешествия… а домашнего уюта нет.

– Я так хочу, чтобы ты полюбил Джона и Марсию! – с беспокойством сказала она. – Джон просто очаровательный, а у Марсии такие длинные ресницы!

– Не могу их себе представить, – признался он. – Ты – и вдруг с детьми! Признайся, ты их выдумала, чтобы меня напугать!

Но Сьюзан не хотелось об этом шутить.

– Нет, Блейк, серьезно! Я не смогу быть счастлива, если ты их не полюбишь.

– Раз так, обещаю полюбить и их! – весело откликнулся он.

И правда, с детьми Блейк был очень мил. Хоть Сьюзан и не была уверена, что полюбил их.

Он обходился с ними весело и беззаботно. «Ну-ка ловите! – и бросал им несколько франков. – Бегите купите себе шарики. Люблю смотреть на детей с воздушными шариками!»

– Мама, нам можно только шарики купить? – уточнил Джон, явно расстроенный.

Блейк расхохотался своим громким звучным смехом.

– Конечно нет, мой маленький буквалист! Просто я люблю шарики. А для тебя «шарики» – это значит «все, что хочешь»!

– Я и для вас один куплю, – сказал Джон. Он хотел угодить Блейку и не очень понимал, как себя вести в этой новой ситуации.

Определенно, Джон Блейка побаивался. Сьюзан чувствовала его смущение и боязнь. Держался очень вежливо, не забывал при встрече сказать «доброе утро», а в ответ на очередной маленький подарок – «спасибо». Но подарки от Блейка чаще всего ставили его в тупик.

– Мама, что мне с этим делать? – спросил он однажды после ухода Блейка, недоуменно глядя на гротескного керамического тигра, который, вывернув голову за спину, скорбно созерцал собственный хвост.

– Если честно, я тоже не знаю, – ответила Сьюзан.

– А по-моему, он jolie[15]! – бойко вставила Марсия.

Вот кто совсем не боялся Блейка! Впрочем, Марсия вообще ничего не боялась и ни перед кем не робела.

– Ты мне нравишься! – сразу сообщила она ему при встрече. – Очень-очень!

– Вот и отлично, – с улыбкой ответил он. И добавил лукаво: – Вообще-то я всем нравлюсь… ну, почти всем. Кроме Сьюзан иногда.

– А мне ты всегда будешь нравиться! – серьезно ответила Марсия.

И, вложив ручку в его руку, гордо взглянула на Сьюзан. Такое восхищение мужчиной и соперничество с матерью со стороны маленькой девочки выглядели нелепо – и все же Сьюзан пришлось протянуть руку и тоже коснуться Блейка…

– Джон, если тигр тебе не нравится, я его возьму, – объявила Марсия. – Отдай мне!

– Ладно, – согласился Джон. – Бери. Мне он не нужен.

Марсия схватила тигра.

– Назову его Блейком! – проворковала она, гладя зверушку. – Милый Блейк, красивый Блейк!

– Красавцем этого зверя не назовешь, – заметила Сьюзан, – хотя ты молодец, Джон, что при Блейке этого не сказал.

– Ну что ты, я ни за что не стал бы… – воскликнул Джон, расширив глаза от ужаса.

– А по-моему, он очень милый! – стояла на своем Марсия.

Признаться Джейн, что Сьюзан собралась замуж за Блейка, оказалось не так-то легко. Однажды вечером, уложив детей, она вышла на кухню и сказала напрямую, потому что не знала, как еще к этому подступиться:

– Джейн, я выхожу замуж.

Джейн подняла взгляд от мойки.

– Ох, мэм! – воскликнула она. – Неужто за француза?

– Нет, – ответила Сьюзан, – за американца из Нью-Йорка.

Джейн недоуменно воззрилась на нее. С Блейком она еще не встречалась.

– Мэм, да неужто в этом городе американцы есть? Я тут ни одной христианской души не встречала!

Сьюзан рассмеялась.

– Он тоже скульптор.

– Это не тот ли, мэм, о котором ребятишки рассказывали? – с сомнением спросила Джейн. – Только не говорили, что он американец. Что ж, надеюсь, это к лучшему. Хотя уж не знаю. Про себя-то я знаете, как думаю, мэм? По поговорке: нечего будить спящую собаку. Был у вас уже хороший муж, и слава богу. Мужчин-то хороших нынче немного. Все либо уже заняты, либо на кладбище.

– Сами увидите, – ответила Сьюзан. – Он придет к нам завтра. Приоденьте детей.

И повернулась, чтобы уйти, недовольная мрачной реакцией Джейн. Ну почему вечно надо каркать? Джейн хотела бы, чтобы в жизни никогда ничего не менялось; но не может же Сьюзан строить жизнь по ее указке!

– Джейн, ну что у вас такой унылый вид? – нетерпеливо спросила она. – Радоваться надо, что я снова буду счастлива!

Но Джейн упорно не желала радоваться.

– И что же, в Нью-Йорке поселимся? – спросила она.

– Видимо, да, – ответила Сьюзан.

– А дома-то малина будет пропадать! – простонала Джейн.

На это Сьюзан уже не обратила внимания. Джейн знает; осталось сказать детям. Она вошла в спальню с двумя кроватками рядом.

– Еще не спите, мои милые? – спросила она, присев на кровать Джона и протянув руку к Марсии.

– Нет, – ответил Джон.

– А я сплю! – отозвалась Марсия.

Джон приподнялся на локте.

– Марсия, – сказал он с упреком, – ты же не спишь! Если бы спала, не отвечала бы. Правда, мама?

– У меня глаза закрыты, – упрямилась Марсия.

– Неважно, – сказала Сьюзан. – Можешь и проснуться: у меня для вас важная новость. Милые мои, я выхожу замуж за Блейка, и все мы будем жить с ним у него дома.

Джон, похоже, плохо представлял, что значит «выйти замуж»; а вот Марсия широко раскрыла глаза и уставилась на мать сияющим взглядом.

– А где у него дом? – осторожно спросил Джон.

– В Нью-Йорке, – ответила Сьюзан.

– А дальше что? – живо поинтересовалась Марсия.

– Ну… наверное, пока все, – ответила Сьюзан, вдруг с удивлением осознав, что, в самом деле, больше-то сообщать не о чем. – Только еще одно: завтра Блейк придет к нам, и я хочу, чтобы вы выглядели и вели себя как нельзя лучше! Он ведь теперь ваш новый папа.

– Я не знал, – сказал Джон.

– Я старого папу даже не помню, – добавила Марсия.

– А я немножко помню, – ответил Джон. – Он был такой высокий, правда, мам? И когда приходил домой, всегда со мной играл.

– Да, – спокойно ответила Сьюзан.

Из сумрака воспоминаний, вызванный голосом ее сына, явился Марк; впервые за много месяцев она увидела его ясно – и поскорее прогнала этот образ, чувствуя, что сейчас его не вынесет.

Марсия не сводила с нее блестящих вопрошающих глаз.

– О чем думаешь, Марсия? – спросила Сьюзан, вглядываясь в ее большие глаза и маленький алый рот.

– Теперь Блейк будет любить тебя больше всех? Больше, чем меня?

– Меня он любит по-одному, а тебя по-другому, – ответила Сьюзан.

И отвернулась: холодность безупречного личика дочери больно резанула ее по сердцу.

– А теперь спать! – быстро сказала она. – Спокойной ночи.

Она очень гордилась своими детьми, когда они, умытые и принаряженные, выстроились пред Блейком. Джон отвесил короткий и резкий французский поклон, Марсия сделала книксен. В любой другой день она бы бросилась Блейку на шею, обхватив ногами за пояс, – но сейчас приветствовала как незнакомца, молчаливым реверансом. Затем оба протянули Блейку чисто вымытые ладошки для рукопожатия.

– Здравствуйте, как поживаете? – сказали хором.

– Благодарю, у меня все хорошо, – самым серьезным тоном ответил Блейк. – Вам, мадемуазель, я принес шоколадных конфет, а вам, месье, цветные карандаши. – И он вручил им две коробочки.

– Спасибо! – поблагодарили оба вместе и покосились на Сьюзан.

– Да, мои дорогие, можете открывать. Спасибо тебе, Блейк, это очень мило!

Тут Джон прошипел:

– Мам, а ты спросила… ну, ты знаешь?

Сьюзан посмотрела на него с недоумением. Она совсем не помнила, о чем должна была спросить.

– Про «папу»! – прошептала Марсия.

– Ах да! – воскликнула Сьюзан. – Как же я забыла? Блейк, как им теперь тебя называть?

И улыбнулась ему. Как славно, что он принес подарки; как хорошо, что теперь все, кого она любит, вместе – и Блейк, и дети, и даже Джейн, что входит в комнату с чайным подносом в руках. Совсем как дома!

– А вот и наша дорогая Джейн! – объявила она, так что та даже присела от смущения.

– Здравствуйте, Джейн, – небрежно поздоровался Блейк. Та кивнула и вышла без единого слова. – Что ж, – заговорил он, обращаясь к детям, – меня определенно не прельщает мысль, что двое таких больших ребят вдруг ни с того ни с сего начнут называть меня папой. По-моему, у меня от этого сразу волосы вылезут, зубы выпадут и ходить придется с палочкой. Так что говорите просто «Блейк»… Сьюзан, может быть, нальешь чаю?

– Я бы никогда и не стала называть тебя папой! – неожиданно сказала Марсия.

– Почему? – спросил Блейк. – Что это с вами сегодня, мамзель? Вы холодная, как снежинка!

– Потому что ты не мой отец, – ответила Марсия.

– Вот именно! – согласился Блейк.

Джон повернулся к Сьюзан.

– Мама, можно я попью чай с Джейн? – спросил он. – Ей, наверное, скучно на кухне одной.

Дети вышли, бережно неся свои чашки, а Сьюзан, смеющаяся и гордая, повернулась к Блейку.

– Они очаровательные, правда? – воскликнула она.

– Очень приличные ребята, – ответил Блейк. – Знаешь что, Сьюзан? Давай-ка сходим глянем на выставку французских модернистов. – Он посмотрел на часы. – Как раз успеем до закрытия.

Сьюзан встала и вышла на кухню. Там за столом вместе с Джейн сидели Джон и Марсия. Все молчали.

– Джейн, я уйду ненадолго, – предупредила Сьюзан.

– Хорошо, мэм, – ответила Джейн и подняла на нее скорбный взгляд из-за чашки чая.

Секунду помявшись, Сьюзан сказала:

– Что ж, пока, мои дорогие! Вернусь не поздно.

– До свиданья, мама, – ответил Джон.

Марсия промолчала. Она жевала печенье и, крепко сжав алые губки, задумчиво разглядывала мать.

– С Марсией что-то не так, – сказала Сьюзан Блейку, когда они вышли вместе в вечернюю прохладу.

– Интересная девчушка, – ответил Блейк. – Пожалуй, она в чем-то старше тебя. Знаешь, некоторые женщины уже рождаются взрослыми. С самых ранних лет понимают, что они женщины.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Может быть, забудем о детях? – сказал он нетерпеливо. – Ведь сейчас, Сюзанна, ты со мной.

Сьюзан любила своих детей, очень любила. Но сейчас, идя с Блейком по сумеречной улице, согласилась о них не вспоминать.

Однако с детьми Блейк был очень ласков – в своей манере, веселой и небрежной. Хоть вечерами в будни они со Сьюзан где-нибудь развлекались вдвоем или она работала одна у себя в мастерской, по воскресеньям у них скоро вошло в обыкновение, взяв с собой детей и Джейн, отправляться в Буа, или в театр, или даже в Фонтенбло.

Впрочем, Блейк никогда не делал вид, что с детьми ему веселее, чем без них.

– Ну вот, – говорил он с чувством, едва за ними закрывалась дверь. – Твой долг выполнен. Теперь, Сюзанна, пожалуйста, думай только обо мне!

– Но я и так думаю только о тебе, – с ноткой грусти отвечала она. – Когда я с детьми, мне не терпится тебя увидеть. Когда работаю, постоянно смотрю на часы – это я-то, привыкшая работать дотемна, не обращая внимания на время!

Блейк сжимал ее в объятиях и смеялся с торжеством победителя.

– Ты меня любишь! – восклицал он; и от уверенности в его голосе Сьюзан охватывала дрожь.

– Что с вами такое, мадемуазель? – спрашивал мэтр наутро. – Вы так горели своей работой – а теперь то и дело замираете и подолгу смотрите в стену. Как же вы сумеете вовремя ее закончить, чтобы отправить в Салон? Она ведь уже почти готова, но вы все никак не можете довести дело до конца!

Блейк услышал этот разговор и, едва мэтр куда-то вышел, почти подлетел к Сьюзан. Другие ученики косились на них с любопытством, хоть и старались виду не показывать.

– Заканчивай! – приказал он вполголоса. – А потом поженимся и поедем домой.

– Когда? – изумленно спросила Сьюзан. Каждый вечер Блейк твердил: «Скорее, скорее выходи за меня замуж!» – но более конкретные планы тонули в поцелуях.

– Куда ты так спешишь? – спросила она теперь.

– Надоело ждать, – нетерпеливо ответил он. – Хочу отвезти тебя домой.

Не отвечая, Сьюзан принялась за работу над статуей. Наконец ей удалось уловить отзвук того, прежнего одиночества.

За несколько часов она закончила глаза, руки, линию волос – и, пока работала, ни разу не вспомнила о Блейке. Затем вырезала на пьедестале мелкими угловатыми буквами название «Коленопреклоненная» и ниже, совсем мелкими буковками, свое имя.

На следующей неделе, накануне отплытия, они с Блейком тихо расписались в мэрии. Потом Сьюзан, как в любой другой день, вернулась домой и объявила своим:

– Сегодня мы с Блейком поженились.

Джейн ахнула, прикрыв рот рукой.

– Ох, мэм! Да как же так… вот так вот… с бухты-барахты?

– Мы оба хотели поскорее с этим покончить, – объяснила Сьюзан.

– Мама! – воскликнул Джон. А Марсия молча посмотрела на нее и продолжила есть суп.

– Во мне ничего не изменилось, – мягко сказала Сьюзан. Присев, она поцеловала обоих. Затем ушла к себе, там сняла шляпу и пригладила волосы.

Всего одну ночь осталось провести в этой комнатке. «Терпеть не могу свадьбы, – сказал Блейк. – Давай поскорее с этим покончим». В сущности, и свадьбы никакой не было – просто договор, под которым они поставили свои подписи. После этого Блейк сказал как-то напряженно: «Сюзанна, переночуй сегодня у меня – почему бы и нет?» Но она покачала головой. «Нет, Блейк, не могу бросить детей – они никогда не оставались без меня на ночь».

Она готовилась к спору, но Блейк не стал настаивать – напротив, напряжение ушло с его лица. Он достал сигареты и закурил.

– Хорошо, Сюзанна, – сказал он. – Сегодня или завтра, не все ли равно? – И вдруг улыбнулся: – Кстати, на пароходе я взял для нас самую роскошную каюту.

Теперь Сьюзан села и задумалась. Она любит Блейка – любит безоглядно, всем сердцем. Теперь понимает: Блейк разбудил в ней женщину, которая до того спала. С ним она была женщиной до мозга костей: робкой, трепещущей, страстной – и живой. Он снимал с нее слой за слоем, словно стесывал мрамор, пока не добрался до сути ее женственности. Ее силы, ее способности Блейка не волновали. Великий она скульптор или бездарность – что ему за дело? Он только смеялся, когда она, посерьезнев, напоминала ему, что должна работать.

– К чему работать, если теперь у тебя есть я? – говорил он. И прежде, чем она успевала возразить, страстно восклицал: – Сюзанна, а ты знаешь, что в левом углу рта у тебя ямочка? Погоди, не шевелись, сейчас я ее поцелую…

И она забывала обо всем.

Сьюзан хотела заниматься тем же, чем и раньше. Но почему-то снова и снова вспоминала о «Коленопреклоненной», оставленной в Париже, в руках у престарелых академиков, – вспоминала с беспокойством и смутной тоской, как будто, уезжая, покидала ее навсегда.

– Сюзанна! Сюзанна!

День начался с его голоса. Сьюзан спала так крепко и сладко, как бывало лишь в детстве, и голос Блейка пробудил ее от сна.

– Ты так прекрасна, когда спишь! Но я должен тебе кое-что показать.

Сьюзан открыла глаза. Просторная каюта была полна света, свежего морского воздуха и голоса Блейка. Сейчас, едва проснувшись и нежась в постели под его восхищенным взглядом, она сама казалась себе прекрасной. Она красивая женщина – ничего больше, и этого достаточно.

– Сюзанна, помнишь вчерашний вечер? Каждый раз, когда просыпаешься, ты смотришь на мир таким ясным взглядом, словно начинаешь жить заново.

Сюзанна торопливо, робко кивнула. Она помнила все. Блейк любил ее медленно и нежно, а она ощущала себя мраморной глыбой, из которой он высвобождает статую, или глиной, которой придает форму. Его руки, прикасаясь к ней, определяли, какой она станет. До сих пор она не видела и не сознавала себя.

– Сюзанна, дай мне ощутить линию твоего плеча… вот так – здесь она переходит в спину, и дальше в прелестное бедро, колено, лодыжку, и в чудную изящную ступню. У тебя такое сильное тело! Терпеть не могу хрупких женщин.

– В моей работе приходится быть сильной, – как-то раз ответила она. Но он быстро возразил:

– Неправда, ты сильная, потому что это красиво!

Своим преклонением он создавал из нее то, чем она никогда не была, – женщину, которая сознает свою женственность и любуется ею. Все это совсем не напоминало брак и не будило в Сьюзан воспоминаний о Марке. Скорее она чувствовала себя любовницей, страстно обожаемой и обожающей в ответ. Любовь их не выходила за собственные пределы. В ней не было желания обустроить дом, перейти к обычной жизни. Была только близость, пряная и сладкая, которая никогда не надоедала.

Блейк поднял ее с постели и завернул в кружевное покрывало. В стенных шкафах у них в каюте было множество таких вещичек, купленных им для нее.

– Иди умойся и причешись, – распорядился он.

Когда Сьюзан вернулась, в маленькой гостиной был уже накрыт завтрак. Они ели вместе, болтая, смеясь и ласкаясь друг к другу. С Блейком Сьюзан ни о чем не помнила.

Однажды она сказала:

– Мне нужно пойти проведать детей.

– Вовсе незачем, – ответил он. – Нужно тебе только одно – меня любить. Никаких других обязанностей, никаких других удовольствий.

С этими словами он подхватил ее на руки, и она снова забыла обо всем. Каждый миг этой новой жизни сиял и манил, все тонуло в каком-то невероятном счастье. Сьюзан рассмеялась – теперь она все время смеялась. За иллюминаторами искрились и танцевали в солнечных лучах океанские волны, а по ночам из океана выплывала огромная луна. Дети были довольны и счастливы. Сьюзан редко их видела и почти о них не думала.

Все в этом путешествии было идеально, словно в какой-то безупречно поставленной пьесе. Блейку нравилось продумывать все до мельчайших деталей. Но еще была луна, и штиль, и череда фантастических закатов – это-то он никак не мог спланировать!

– Хотя, – заметила Сьюзан, положив ему голову на плечо как-то вечером, когда они вдвоем стояли на корме, – я бы не удивилась, узнав, что это ты организовал и солнце, и луну, и пурпурное закатное море.

– Так и было, – серьезно ответил Блейк. – Я сказал Богу: «Ну-ка за работу! По твоему океану плывет сама Сьюзан Гейлорд!» И он тут же взялся за дело.

Оба рассмеялись, и он сжал ее в объятиях и поцеловал.

– Блейк, – задыхаясь от восторга, прошептала Сьюзан, – ах, Блейк… насчет Бога я почти готова тебе поверить!

В этот миг – вместе с Блейком, в объятиях друг друга, при свете луны, над безмятежным темным морем – она как никогда чувствовала, что живет.

«Вряд ли на суше возможно такое же всепоглощающее счастье, как в океане», – подумала Сьюзан, когда впереди выросли многоэтажные портовые строения. Сердце ее замедлило танец, по нему пробежал какой-то холодок. Сказка сменялась реальностью. До сих пор они жили словно в раю, отгородившись от всего мира. Теперь же предстояло трезво задуматься о доме, слугах, о жизни в большом городе, для нее совершенно незнакомой. Жизнь Блейка ей пока непонятна. Его самого она знает очень близко, но почти ничего не знает о нем. Того Блейка, каким он бывал с ней наедине, она изучила так, как никогда и не мечтала, – но, выходя за дверь каюты, он превращался в другого человека: светского, язвительного, готового все критиковать, даже ее.

– Сюзанна, – сказал он ей у дверей каюты, когда они готовились выйти, – твоя шляпа совершенно не идет к этому коричневому костюму.

– Правда, Блейк? – Сьюзан презирала себя за то, что со всем соглашается. Почему бы не ответить тихо, но твердо: «Блейк, я с тобой не согласна»? Но сейчас она такого сказать не могла. Быть может, какое-то время спустя…

– Когда приедем домой, купи себе другую шляпу, – приказал он, – побольше. Маленькие шляпки тебе вообще носить не стоит. – И добавил тихо, с той теплотой в голосе, от которой Сьюзан мгновенно забыла, что ему что-то не понравилось: – Ты прекрасна, и все на тебе должно подчеркивать твою красоту.

Никогда Сьюзан не думала о своем лице, теле, глазах, руках, никогда не подбирала одежду так, чтобы выглядеть красивее. Блейк создал ее и помог ощутить себя драгоценностью. Вот почему, быть может, она так смирялась перед ним и во всем его слушалась. «Уж не становлюсь ли я тщеславной?» – с изумлением спрашивала она себя. Блейк сделал из нее какого-то совсем нового человека. Как это странно – быть тщеславной!

Корабль уже причалил в порту. Блейк снова что-то говорил.

– Папа, это моя прекрасная Сюзанна, – объявил он. – Сюзанна, папа никогда не покидает пределы страны, но ради тебя сейчас поднялся на борт!

Высокий худой старик в светло-сером костюме, очень сухопарый, с изящным лицом, сжал обе ее руки в своих. Сьюзан чувствовала сухость его ладоней, сухость губ, прикоснувшихся к щеке, сухой и легкий взгляд старых серых глаз.

– Дорогая моя, – заговорил он неожиданно высоким голосом, – я долго ждал и надеялся, что мой сын женится. Сам я был очень счастлив в браке. Но теперь вижу, что он выжидал не зря!

Сьюзан улыбнулась; этот высокий старик с чуть дрожащими руками ей понравился.

– А это мои дети, – сказала она, положив руки им на плечи.

– Да-да, – пробормотал он, уже глядя в сторону. – Обязательно приезжайте все на денек ко мне в Фейн-Хилл. – Но рук, робко протянутых ему Джоном и Марсией, не пожал.

Позади стояла Джейн в своем парадном черном платье. Она была очень бледна, и Сьюзан подумала: «Мне должно быть стыдно: совсем забыла, что у нее морская болезнь!» Но прежде, чем она успела что-то сказать, Блейк усадил всех в огромный автомобиль, и они помчались по ярко освещенным улицам ночного города, пока наконец не добрались до тихого квартала на берегу реки. Здесь автомобиль остановился, в доме открылась дверь, и показался человек в ливрее.

– Папа, ты зайдешь? – спросил Блейк.

– Нет, – ответил старый мистер Киннерд, – нет, поеду назад в Фейн-Хилл. Вы, должно быть, устали с дороги. К тому же город всегда меня утомляет. И персики сейчас очень хороши. Линли утром непременно привезет вам персиков. И один терьер заболел. Словом, мне надо быть дома.

Все вышли, и автомобиль бесшумно укатил прочь. Дети стояли, изумленно оглядываясь кругом. Да и сама Сьюзан на мгновение растерялась здесь, на незнакомой улице почти незнакомого города. Несколько секунд тянулись как-то очень долго; словно в тумане, она не понимала, где оказалась и что делать дальше. Но в следующий миг ее быстро подняли в воздух и перенесли через порог.

– Вот ты и у меня дома, Сюзанна, – сказал Блейк.

Она стояла, оглядываясь кругом, посреди большого, почти пустого, очень красивого холла. На дальней стене виднелась картина Блейка: одинокая индианка посреди пустыни, под безжалостно палящим солнцем. Казалось, солнечный свет струится с холста. Снаружи раздался голосок Марсии:

– И меня, Блейк! И меня перенеси!

Но Блейк со смехом покачал головой. Обняв Сьюзан за плечи, он повел ее в комнаты. Обернувшись, она увидела, что дети нерешительно топчутся в холле.

– Идите сюда, милые! – позвала она.

Но Блейк тут же переключил ее внимание на себя.

– Сюзанна! Вот твои комнаты.

Они поднялись наверх. Следом робко, едва ли не на цыпочках взобрались по беломраморным ступеням дети.

– Вы с Марсией и Джейн будете жить на следующем этаже, – объявил Блейк, обернувшись к Джону.

– Идемте, идемте со мной, – позвала Джейн и, толкая их перед собой, скрылась.

Блейк отворил массивную дверь – и Сьюзан остановилась на пороге покоев, приготовленных для нее. Несколько огромных комнат, восхитительно просторных, полных воздуха и света; окна во всю стену, легкая изящная мебель светлых тонов.

– Я все здесь продумал, – пояснил Блейк. – Ничего мелкого, ничего скучного для моей прекрасной Сюзанны.

– Когда же ты успел? – воскликнула она, вертя головой.

– О, почти сразу – начал, кажется, на следующий день после нашего знакомства, – ответил он с улыбкой, не сводя с нее глаз.

Сьюзан не знала, что сказать. Только стояла и любовалась.

– Нравится? – спросил Блейк.

– Да, – прошептала она. – Непривычно, но… очень красиво. – И, немного помолчав, добавила просто: – Спасибо тебе, Блейк, за то, что любишь меня.

Глядя вниз из окна длинной и узкой гостиной, Сьюзан думала: «Вот теперь все в порядке».

В доме Блейка она прожила уже несколько недель – достаточно, чтобы понимать, когда все здесь готово к наступающему дню. В окне гостиной был виден классический сад, а за ним Ист-Ривер. Линли, садовник-шотландец, раз или два в неделю приезжал из Фейн-Хилла и присматривал за растениями по берегам пруда. В промежутках между его визитами поливать цветы поручалось шоферу. Сьюзан только что выслушала жалобы Линли по этому поводу.

– Банти, мэм, льет вполовину меньше воды, чем надо! С вашего позволения, я бы с хозяином поговорил.

– Не надо, Линли, – быстро ответила она, – не беспокойте моего мужа. Я сама поговорю с Банти.

В следующий раз – хотя бы сегодня после обеда, когда поедет в «Метрополитен», – она наклонится вперед и скажет юному Банти… В «Метрополитене» Сьюзан бывала почти каждый день, всегда одна. Там прохладно, всегда пустынно и можно сколько хочешь сидеть в уголке и раздумывать над тем, что здесь видишь.

В самом доме сейчас, в середине лета, царила тишина. Дети уехали в лагерь. В первую неделю Блейк постоянно ее спрашивал: «А ты не отправляешь детей в лагерь на лето?» Определенно, им не следовало оставаться в городе. Хоть Блейк вложил немало денег в переделку для своей новой семьи западной части дома, летом там было жарко. К тому же однажды утром она обнаружила, что Блейк сидит в гостиной, обхватив голову руками, потому что Джон снаружи шумно прыгает по лестнице.

– Джон! – резко окликнула она и вышла в холл, встретив его на последней ступеньке. Но Джон ответил таким невинно-вопросительным взглядом, что Сьюзан не смогла его отругать.

– Скажи, не хотел бы ты поехать в лагерь? – спросила она вместо этого.

– Джейн говорила, что может отвезти нас с Марсией домой, – сказал он просительным тоном.

– Наш дом здесь, – ответила Сьюзан.

– Да, знаю, – послушно ответил он. – Но я… ну, ты понимаешь… про настоящий дом.

– Нет, – быстро ответила она. – Гораздо лучше вам обоим съездить в лагерь: научитесь там плавать и разным другим вещам.

Целую неделю она вместе с Джейн собирала детей в дорогу. Блейк держался как нельзя лучше: подарил Джону дорогую удочку и объяснил, как ловить на мух. Похоже, он знал и умел почти все на свете. Впрочем, на прошлой неделе Джон написал в письме к матери: «Пожалуйста, пришли мне самую обычную удочку, только Блейку не говори, а то у всех здесь обычные удочки, и ребята говорят, что они лучше, да и ловим мы не на мух, а на червей». Так что, ничего не сказав Блейку (ни за что на свете она бы ему не проговорилась!), Сьюзан отправилась в спортивный магазин и купила самую обыкновенную на вид удочку. Марсия сама писем не писала – была еще слишком мала. Но каждые две недели Сьюзан получала отчет от руководства лагеря: у Марсии все хорошо, она оказалась прирожденной пловчихой и наездницей, только иногда капризничает и не все ест за столом. В ответном письме Сьюзан спросила, скучает ли Марсия по дому. «Нет, – гласил ответ. – Иногда Марсия упоминает о своем новом отце, но, насколько можно судить, ни по кому не скучает».

А Джейн, едва простившись с детьми, сказала очень твердо: «В этом доме, мэм, столько слуг, что, пока дети не вернутся, мне тут делать нечего. Поеду лучше домой, приберусь там как следует – да и малина уже поспевает, пора варить варенье».

Вот так они с Блейком остались одни.

– Сюзанна, не хочешь ли куда-нибудь поехать? – спросил он.

– А ты?

– Нет, – ответил Блейк. – Мне и здесь хорошо. Люблю этот дом, люблю город. К тому же у меня появились кое-какие новые идеи: хочу поработать с терракотой. Нью-Йорк прекрасен, особенно летом, когда все разъезжаются.

Однако в городе было полно людей. Глядя из окон на реку, Сьюзан видела целые толпы, куда-то спешащие с деловым видом. А ей самой совсем нечем заняться. Ушло все, кроме любви к Блейку.

Сам Блейк, когда его охватывало вдохновение, трудился без устали. Его мастерская находилась на первом этаже, и в первый же день, показывая ее Сьюзан (он открыл ей дверь, но вошел первым), он сказал:

– Сюзанна, разумеется, ты тоже можешь здесь работать… если собираешься вернуться к работе.

– Конечно собираюсь! – ответила Сьюзан, даже удивившись такому вопросу. Но… так и не вернулась.

А Блейк, кажется, и не услышал ответа. Он все ей здесь показывал. Блейк гордился своим домом, и более всего мастерской, которую спроектировал сам. Здесь были огромные окна со шторами, управляемыми хитрой системой шелковых шнуров и шкивов, бесконечные шкафы, где Блейк хранил свои материалы, мольберты и настоящее изобилие инструментов. Ни у себя в амбаре с голыми стенами, ни в хаосе студии французского мэтра Сьюзан и не мечтала о подобной роскоши. Часто она поднималась в мастерскую посмотреть на Блейка за работой, однако ничего не делала сама. Вокруг было все, чего только можно пожелать, – и она не понимала, что к этому добавить.

Да и куда спешить? Так приятно жить в доме Блейка, ощущать себя его женой. Этого почти достаточно. Замужем за Марком она постоянно тосковала и рвалась к чему-то иному. Но с Блейком, даже будь он беден, даже если бы ей пришлось готовить и мыть полы, она не желала бы ничего другого – только быть с ним, быть его возлюбленной. Впрочем, Блейка в бедности Сьюзан и представить не могла.

– Все еще не верится, что я твоя жена, – повторяла она снова и снова.

– Браком можно пренебречь, – отвечал Блейк своим бархатным голосом, в глубине которого мерцал смех. – В сущности, это простая случайность: мы поженились, потому что так удобнее. Важно лишь то, что ты моя любовь.

В мастерской стоял широкий диван; Блейк положил на него несколько подушек, Сьюзан ложилась и смотрела, как он работает. Лепил Блейк с поразительной скоростью, насвистывая обрывки песен, иногда прерываясь, чтобы сделать себе коктейль или прилечь на диван рядом со Сьюзан и ненадолго отдаться страсти, – но эти моменты всегда были кратки и прекращались внезапно, оставляя ее взбудораженной и недоумевающей. У Блейка страсть вспыхивала быстрее, чем у нее, и быстрее насыщалась.

Порой, наблюдая за ним, Сьюзан удивлялась тому, что всем довольна. Кажется, в ней совсем погасло желание творить; если же что-то от него и осталось – похоже, то, что так молниеносно и легко делал с ней Блейк, удовлетворяло все ее порывы. Рядом с его работой ее собственная выглядела бы медленной и неуклюжей. То, что лепил, сам он называл «галереей модерна». Раз или два в неделю, заглянув в мастерскую, Сьюзан встречала там натурщиков – юношей или девушек с тонкими драматическими телами. Блейк стремительно воплощал их в сериях причудливых кривых плоскостей, сразу и абсурдных, и реальных.

– Совершенно не понимаю, как ты это делаешь, – как-то сказала она ему. – Но чувствую, что это искусство.

– И в наше время – единственно возможное искусство, – небрежно ответил Блейк.

Сьюзан внимательно взглянула на него. Все-таки, когда он не прав, стоит ему возражать. А сейчас Блейк не прав. Не бывает таких времен, в которые возможен лишь один-единственный стиль.

– Единственное живое искусство, я хочу сказать, – добавил он и принялся насвистывать румбу, которую они танцевали прошлым вечером в ресторане на крыше. Каждый вечер Блейк куда-то ее водил – в новое место, к новым людям; они поднимались на вершины небоскребов и оттуда, из царства звезд, любовались огнями земли.

Однажды Сьюзан сказала Блейку:

– Надо бы съездить повидать родителей. Но почему мне так не хочется? Я думала, что люблю их… да нет, я же правда их люблю!

Он ответил:

– Дорогая, я делаю из тебя честную женщину. Ты никогда по-настоящему не хотела с ними видеться, просто считала, что должна. На самом деле дети своих родителей терпеть не могут.

– Не верю! – отрезала Сьюзан, удивленная таким утверждением. А потом задумалась. Небрежно брошенные парадоксы Блейка порой попадали в цель.

– Тогда почему не едешь? Почему я живу вдали от отца и совершенно этим доволен? Почему он к нам не приезжает даже на один день? Почему Джон и Марсия вполне счастливы без тебя?

Сьюзан не ответила. Лицо Блейка, когда он работал, как сейчас, становилось очень жестким – таким же, как его создания, все из плоскостей и острых углов.

– Блейк, а ты жесткий, – сказала она наконец. – Почему?..

– Не будешь жестким – ничего в жизни не добьешься, – ответил он, отступив на шаг, чтобы взглянуть на глиняную массу, которой придавал форму стремительными, резкими движениями. – Это лучшее, что есть в нас, модернистах: мы не ходим вокруг да около.

– Это верно, но почему?.. – настаивала она.

– Любовь к красоте безжалостна, – ответил он. – Истинная красота всегда жестка.

Верно, в Блейке не было мягкости. Даже в страсти он оставался безжалостен. Даже в нежности жёсток… Какой была его жизнь до встречи со Сьюзан? Пожалуй, она не хочет знать. Сам он никогда не спрашивает о ее прежней жизни, и сама она об этом не заговаривает. Оба живут так, словно существует только настоящий миг. Быть может, так оно и есть.

Сьюзан ушла к себе, закрыла дверь и написала родителям длинное письмо. «Дорогие мои, – так оно заканчивалось, – я совершенно счастлива, обязательно скоро к вам приеду и останусь надолго!» Подумав, Сьюзан добавила: «Разумеется, Блейку тоже не терпится с вами познакомиться». И поставила в конце привычную приписку из детства: «Не забывайте, что я вас люблю. Ваша Сью».

Это письмо она ни за что не показала бы Блейку.

Мэри Блейку сразу понравилась.

Сьюзан написала ей, как только приехала в Нью-Йорк, но ответа не получила. Однако через несколько недель Мэри вдруг появилась на пороге без предупреждения, как обычная гостья. Назвалась и села ждать в длинной гостиной. Там и нашел ее Блейк – и отправился за Сьюзан, которая читала у себя в комнате.

– Внизу какая-то девушка, – сообщил он, – говорит, что ее зовут Мэри и что она твоя сестра. Выглядит хорошо, но совсем на тебя не похожа.

Сьюзан спустилась – и в самом деле обнаружила в гостиной Мэри в черно-белом костюме, со скрещенными на коленях бледными руками.

– Привет, Сьюзан! – сказала она. – Вот не ожидала, что ты выйдешь за Блейка Киннерда!

– Ты знаешь Блейка? – Сьюзан поцеловала ее в бледную, гладкую, прохладную щеку. Сама Мэри никогда ни с кем не целовалась, просто подставляла щеку и смотрела в сторону.

– Нет, но Майкл знает, – ответила Мэри.

– А где Майкл? – спросила Сьюзан.

– Мы только что вернулись из Норвегии, – небрежно ответила Мэри. – Он писал там скалы, море – всякое такое. Майкл очень восхищается Блейком, но когда услышал, что вы с ним поженились, просто расхохотался. Должно быть, тебе здесь все очень непривычно, Сьюзан. Майкл говорит, не мог вообразить, что Блейк женится! Что ж, по крайней мере, с ним ты будешь независима – он точно не захочет детей и всего этого.

Вошел Блейк, закурил и покосился на Мэри.

– Что это вы обо мне говорили? – поинтересовался он.

– Говорила, что замужем за вами Сьюзан сохранит свою независимость, – ответила Мэри так легко, словно всю жизнь его знала. Никакой робости в ней не осталось. Возможно, она помалкивала бы с женщинами – но не с мужчинами.

– Никто из вас не понимает Сюзанну, – сказал Блейк. – Ни капли независимости в ней нет. Верно, Сюзанна?

Мэри улыбнулась.

– Сьюзан, неужто с твоими теориями покончено?

– Полностью и безвозвратно, – ответил за нее Блейк. – Более женственную женщину теперь нельзя себе и представить.

– Я всегда это подозревала, – заметила Мэри, скривив маленький рот. – Но не доверяйте ей! Она всегда хотела детей. Она вас вокруг пальца обведет, и не успеете оглянуться, как окажетесь отцом.

– В таком случае у меня будет основание для развода, – объявил Блейк. – Я женился на женщине по имени Сьюзан Гейлорд, а не на «Сьюзан Гейлорд и компании».

Они перекидывались шуточками и сами же над ними смеялись. Мэри относилась к тому разряду женщин, которых Блейк понимал мгновенно: хоть она видела его впервые, но скоро уже по-дружески с ним болтала. Сьюзан молчала и наблюдала за ними, остро сознавая, что смущена; у нее было чувство, что смеются над ней. Рядом с этим фейерверком острот она ощущала себя неуклюжей тугодумкой. Когда Мэри ушла, она смиренно спросила:

– Блейк, почему ты на мне женился?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил он, поддразнивая ее взглядом.

– Как ты считаешь, Мэри хорошенькая? – спросила Сьюзан. В комнате уже стемнело, и она не видела его лица.

Блейк потянулся за сигаретой, и огонек спички озарил его красивое узкое лицо, на котором вдруг отразилась настороженность.

– Хорошенькая? – задумчиво повторил он. – Не знаю. Ее легко нарисовать. Простые четкие линии. Но совсем не похожа на тебя.

Сьюзан хотелось брякнуть: «Знаешь, Блейк, а в детстве она была настоящей дурнушкой». Или: «В старших классах Мэри была просто страшненькая!» А в следующий миг ее испугало осознание собственной мелочной злобы. Никогда прежде она такой не была – чернить Мэри у нее даже в мыслях не было! Любовь к Блейку превратила ее в незнакомку для самой себя. Или, быть может, показала, какая она на самом деле, – и это оказалось неприятное открытие. Сьюзан прикусила язык и быстро подумала: «Подарю Мэри что-нибудь красивое, действительно красивое и дорогое! Ведь Блейк так щедр, с ним я могу тратить деньги не считая».

– Давай-ка зажжем свет. – Блейк вскочил на ноги. – Терпеть не могу темные комнаты.

Гостиная озарилась ярким светом. Блейк склонился над креслом, где сидела Сьюзан.

– О чем думаешь? – спросил он.

– Я думала, что надо бы сделать Мэри какой-нибудь симпатичный подарок, – просто ответила она.

Блейк расхохотался; однако взгляд его серых глаз оставался острым и пристальным.

– Ты думаешь о ней дурно, – заметил он. – И стыдишься этого.

– Откуда ты знаешь? – широко распахнув глаза, воскликнула Сьюзан.

– Ах ты моя простушка! – воскликнул он и снова засмеялся.

– Я действительно простушка? – смиренно спросила она. – Я слишком проста для тебя, Блейк?

Ей хотелось, чтобы он перестал смеяться. Почему он так часто над ней смеется?

– Хорошие люди всегда просты, – ответил Блейк. Он все стоял, склонившись над ее креслом, и смотрел ей в глаза.

– А Мэри… – начала она.

– Мэри, – прервал он, – такая же, как и все прочие женщины. А ты нет. Вот и все.

– Мрамор… – говорил старый мистер Киннерд.

В августе, когда на город обрушилась невыносимая жара, Сьюзан с Блейком на неделю сбежали в Фейн-Хилл. В то утро Блейк попробовал работать, но скоро с отвращением бросил глину.

– Все к рукам прилипает, – пожаловался он. – Собирайся, Сьюзан. Поедем в Фейн-Хилл, там все-таки лучше, чем здесь. И дом достаточно большой, так что мой старик не будет особо нам докучать.

– Я хотела бы узнать его поближе, – откликнулась Сьюзан. При одной мысли о деревьях она радостно вскочила на ноги.

– Узнать его тебе все равно не удастся, – сообщил Блейк. Он тщательно вымыл руки, а закончив с этим, нанес на ладони немного одеколона, чтобы избавиться от запаха – не любил запах глины.

Через час они уже выехали; и теперь Сьюзан сидела под огромным вязом, с охлажденным стаканом в руке, и слушала старого мистера Киннерда. Блейк лежал на траве с закрытыми глазами, раскинув руки и ноги, сохраняя изящество даже в позе крайнего утомления.

– Мрамор, – говорил старый мистер Киннерд, аккуратно помешивая свой высокий бокал серебряной ложечкой с длинной ручкой, – невозможно понять в течение одной жизни. Но, думаю, мне известно о мраморе столько, сколько может знать человек. Я ведь не просто его продаю: лучшие образцы оставляю у себя, чтобы изучить, чтобы понять, а в конечном счете передать в надежные руки.

«Он как будто сам сделан из собственного мрамора», – подумала Сьюзан. Мистер Киннерд сидел под сенью ветвей, колышущихся от легкого ветерка, сухопарый и прямой, как трость, одетый в кремовую фланель. У его ног, положив голову на узкую белую туфлю и чутко насторожив уши, спал маленький черный терьер.

– Кстати сказать, – снова послышался сухой, старческий, но чистый голос, – если вы, дорогая моя, пожелаете снова работать над мрамором, буду этому только рад. У меня есть итальянский мрамор, который я хранил много лет – все ждал, что однажды Блейк обратится от лепки к ваянию. Но так и не дождался.

– Не мой материал, – пробормотал Блейк, не открывая глаз.

Сьюзан ощутила, как пробуждается в ней слабая, смутная тень любопытства.

– Я была бы рада на него взглянуть, – ответила она. И добавила: – То есть… когда вам будет удобно.

Блейк зевнул – даже это у него вышло элегантно.

– Ненавижу деревню, – пробормотал он. – Я здесь превращаюсь в тупицу. Все время хочу спать.

Он прикрыл глаза рукой и мгновенно задремал.

– Почему бы и не сейчас? – сказал мистер Киннерд. В нем ощущалась настойчивость, которой прежде не было, и Сьюзан встала.

Оставив Блейка спать на траве, они двинулись прочь по тенистой аллее.

– Весь лучший мрамор я храню в одном месте – здесь, – объяснял мистер Киннерд. – Осматриваю каждую поставку и выбираю то, что продавать не стану. Все здесь…

Он выудил из кармана ключ и, дойдя до большого некрашеного деревянного сарая в конце аллеи, открыл дверь. Внутри стояли блоки необработанного мрамора всех возможных размеров.

– Все здесь – и ждут, – негромко сказал мистер Киннерд. – Что же, моя дорогая, присмотрите какой-нибудь себе? Однажды я привел сюда Дэвида Барнса, и он выбрал сразу три: большой – для одного из своих «титанов» – и еще два маленьких. Из моего мрамора он сейчас ваяет Эдисона.

Сьюзан беспокойно ходила меж глыб. Внутри нее что-то ворочалось, пробуждаясь к жизни.

– Не нужно выбирать прямо сейчас, – добавил старик. – Приезжайте, когда будете готовы. Они подождут. Мрамор нельзя выбирать быстро.

– Я знаю, – ответила Сьюзан. Хотела что-то добавить – и не смогла. Она была рада, что старик запер дверь; и все же какое-то беспокойство вздымалось в ней, словно предвещая боль.

– Блейк ошибается насчет мрамора, – продолжал мистер Киннерд. – Мрамор, не глина, – вот единственный материал для настоящего скульптора. Только великий мастер может справиться с твердым камнем. А Блейк его боится. – Сьюзан взглянула на старика. О своем сыне он говорил так же холодно и бесстрастно, как о каменных глыбах. – То, что делает Блейк, – продолжал он, – невозможно воплотить в мраморе. Мрамор не для фокусов. Он для того, что просто – а значит, вечно.

Сьюзан слушала, спрашивая себя, откуда ему это известно. Но не отвечала. Что-то неопределимое и бесформенное пробудилось в ней и толкало изнутри, как толкается ребенок во чреве.

Однажды, в первый холодный день осени, Сьюзан отправилась в Мемориальную больницу Халфреда взглянуть на свою скульптурную группу. Раз или два она думала рассказать о ней Блейку, но предпочла не рассказывать. Боялась, что Блейк ее увидит. Эти скульптуры она создала так давно, что уже не могла полагаться на собственную память и сама не знала, хороши они или плохи. Сперва ей хотелось взглянуть одной.

Итак, холодным днем в конце сентября Сьюзан вошла в двери, из которых суетливо выходили и входили люди, подошла к скульптурной композиции в центре холла и долго в нее всматривалась. Вот они – сотворенные ею люди, стоят здесь, запечатленные в неразрушимой бронзе. Живопись может погибнуть со временем, книги покрываются плесенью и умирают, умолкает музыка – но то, что делает Сьюзан, к добру или к худу, сохраняется навеки. Она взирала на дело рук своих почти с благоговением, понимая, что оно надолго ее переживет.

Однако теперь эти фигуры показались ей чересчур крупными и неуклюжими. Так ли это на самом деле – или она слишком привыкла к легкому причудливому искусству Блейка? Этих людей она делала, когда еще не была знакома с Блейком. Они настоящие великаны: широкоплечий мужчина, полногрудая женщина. Сьюзан почти слышала небрежный отзыв Блейка: «Милая моя Сюзанна, это же безнадежный реализм!» Но почему они выглядят такими живыми? Темная бронза блестит жизнью; свет, падающий сверху, словно заставляет ее дышать…

К фигурам подошли две девушки, жующие резинку, остановились рядом со Сьюзан.

– Женщина такая грустная, правда? – прошептала одна другой.

– Ага! – ответила та. – Смотришь, и плакать хочется.

Будь здесь Блейк, над таким отзывом он бы просто посмеялся.

Сьюзан повернулась и вышла. Нет, о том, бывал ли здесь Блейк, она даже спрашивать не будет.

Придя домой, она сразу поднялась к себе в комнату и плотно закрыла дверь. Сняла уличную одежду, приняла ванну, завернулась в атласный халат и легла на диван. На стены ее комнаты Блейк повесил под углом множество зеркал, так что теперь Сьюзан со всех сторон окружали хорошенькие женщины, бездельничающие на мягком диване, завернувшись в атлас цвета слоновой кости. Она лениво подняла руку. Мягкая, белая – никогда прежде ее руки не были такими. Подняла глаза к зеркалам – там бесчисленное множество ленивиц поднимало хорошенькие, белые, пухлые ручки. Сьюзан отвернулась от зеркал и закрыла лицо руками.

Когда вошел Блейк, она даже не шевельнулась, хоть и слышала, как открылась дверь. Он остановился у кровати – Сьюзан по-прежнему не шевелилась. Взял ее за плечи и повернул лицом к себе. Движения у Блейка были быстрые, руки жесткие; когда он к ней прикасался, Сьюзан всегда ощущала призрачную боль, словно у его пальцев были острые края.

– Да ты не спишь! – воскликнул он. – Я-то думал, ты уснула.

Она покачала головой, и он присел рядом. В зеркалах целая толпа высоких, стройных, красивых мужчин села и склонилась над хорошенькими женщинами.

– Что с тобой? – спросил Блейк.

Но ответа не ждал. Он взглянул на нее, и серые глаза его блеснули.

– Как же ты хороша! – сказал он.

Мужчины в зеркалах разом сжали своих женщин в объятиях. Через плечо Блейка Сьюзан смотрела на них. Мужчина был Блейк – и здесь, и в отражении; но женщины… нет, ни одну из них Сьюзан не узнавала.

Жизнь ее, что всегда казалась цельной и простой, теперь превратилась в поток осколков, сверкающих и недолговечных. Осколков, которые ничто не связывало вместе. Из них не складывалась жизнь. Сьюзан переходила из одной комнаты в другую – и ни в одной из этих многочисленных комнат не находила дома для своей души.

У нее было все. Непонятно, чего еще желать. Блейк страстно ее любит. Она его возлюбленная. Джон с Марсией вернулись домой: она – их мать и с радостью слушает их болтовню о лагере.

– Я поймал пятьдесят шесть рыбок, и мы их всех съели! – рассказывал Джон. – Мама, ты бы только меня там видела!

– А я все время плавала! – И бронзово-загорелая Марсия носилась по комнате кругами, показывая, как она плавала.

Вернулась Джейн, привезла с собой банки варенья и засахаренных фруктов.

– Это совсем немного, – объяснила она, – остальное я оставила там, в погребе.

– Но зачем, Джейн? – спросила Сьюзан. – Туда же никто не ездит.

– Сама не знаю, – ответила Джейн. – Просто мне подумалось, что так будет правильно. Все там прибрала, вымыла как следует. Там теперь как в раю: до того тихо и спокойно!

На миг Сьюзан почувствовала себя как-то неуютно, словно стены дома Блейка давили на нее.

– А как новый колодец? – спросила она.

– Чудесно, мэм, – ответила Джейн. – Вода холодная, аж зубы ломит, и такая сладкая!

Сьюзан промолчала. Если бы эту холодную и сладкую воду пил Марк – остался бы жив. Но тогда бы не было нынешней жизни с Блейком… А вообразить себя без Блейка Сьюзан уже не могла.

Она любит Блейка, Блейк любит ее. Вот единственное, что имеет значение.

– Сюзанна, надень сегодня темно-золотое платье, – сказал Блейк. Они собирались пойти потанцевать. – Тебе, прелесть моя, стоит всегда носить темное с золотом! И дай-ка уложу тебе волосы. Все возвращаются в город, все хотят узнать, на ком женился Блейк Киннерд. Знаешь, Сюзанна, я всегда твердил, что не женюсь, – но, черт возьми, стоило увидеть твои глаза…

Она оделась как он хотел и пришла с ним, гордо неся звание возлюбленной Блейка, с гордостью поглядывая на веселых, пестро разряженных незнакомцев – его друзей. Блейк приобнимал ее за плечи и представлял остальным, называя просто «Сюзанной». Женщины смотрели на нее с холодным любопытством, у мужчин загорались глаза. Сьюзан на всех смотрела одинаково и почти ни с кем не разговаривала.

Приглядываясь к этим людям, прислушиваясь к их разговорам, Сьюзан думала, что вряд ли когда-нибудь сможет с ними говорить. Она их совсем не понимала. А Блейк понимал. Мгновенно и без труда отвечал остротами на остроты. Небрежно любезничал с женщинами, не сводившими с него глаз. Все женщины здесь смотрели на него горящими глазами, а он будто купался в этом сиянии. Словно изящная серебряная вещица, отражал чужой огонь, то подавался к нему ближе, то ускользал со своей неизменной улыбкой. Никому не удавалось к нему прикоснуться. Во время разговора он небрежно и естественно, словно не замечая этого, уклонялся от протянутых к нему рук.

«Блейк умеет о себе позаботиться, – думала Сьюзан. И мысленно добавляла с удивлением: – Но ему это нравится! Он как будто немножко влюблен в каждую из этих женщин». Молчаливо вслушиваясь в беспрестанную болтовню, флирт, обмен колкостями, снова и снова она спрашивала себя – уже без самоуничижения, только с удивлением, – почему же он на ней женился.

– Ну как, понравилось? – спросил Блейк в четыре часа утра, когда они вернулись домой и ложились в постель. Он был под хмельком и теперь, запрокинув ей голову, снова и снова целовал в шею. Сьюзан лежала спокойно, не противясь, но и не отвечая. Над его вопросом она ненадолго задумалась.

– Думаю, да, – серьезно ответила она наконец. – Только странно, что я совсем не помню их лиц.

– Это из-за выпивки, – со смехом ответил он.

Но Сьюзан совсем не пила в тот вечер. Только смотрела, слушала, наблюдала – и задавала себе вопросы.

– Иди ко мне, Сюзанна! – приказал Блейк, и она охотно подчинилась.

Она возлюбленная Блейка. Он ее любит – хоть она и не понимает почему. Все остальное не имеет значения. Все остальное… а это?..

Однажды к ней заглянул Майкл. Пришел один, Сьюзан тоже была одна. Сразу она увидела, что он стал мужчиной. Прежний красивый мальчик исчез безвозвратно. Майкл уже совсем не походил на ангела: белокурые волосы потемнели и распрямились, он сделался плотнее и отрастил усы. Ни саму Мэри, ни то, что она была с ним в Норвегии, не упоминал вовсе.

– Готовлюсь к выставке, – рассказывал он. – Буду показывать свои фьорды. Все лето ничего не писал, кроме моря, скал и обнаженной натуры, – но в основном моря и скал. Что-то есть необыкновенное в этом зрелище: нежное женское тело на мокрых черных камнях, на женщину катится волна, кажется, вот-вот снесет – и ты хочешь, чтобы море сокрушило ее и раздробило… – Он помолчал. – Что-то такое я и сейчас пишу, – добавил он небрежно. – А что остается? – Встал, подошел к окну гостиной и устремил взгляд на реку.

– А лошадей больше не пишешь? – спросила Сьюзан. – У тебя чудесно выходили скачущие лошади. Глядя на них, я чувствовала ветер в лицо.

– Есть у меня одна вещь: мустанги у озера в пустыне, – ответил Майкл. – Их купил старый Джозеф Харт.

– Расскажи, как это вышло! – попросила Сьюзан.

– Да не о чем рассказывать, – пожал он плечами. – Я поехал на запад, а мустангов в то время еще ни разу не видел. Слышал рассказы, но встречаться с ними не приходилось. А однажды ночью, когда не мог заснуть, вышел из своего домика, поднялся на небольшой песчаный холм, и вдруг вижу – они. Девять диких лошадей пьют из озера у подножия холма. Один черный, остальные белые. Как-то они меня почуяли. Черный почуял. Он был у них вожаком. Поднял голову, заржал и поскакал прочь – и остальные за ним в лунном свете…

– Представляю себе, – отозвалась она. – Ох, Майкл!

Но он закурил и заговорил о другом.

– Любопытно будет посмотреть, как ты уживешься с Киннердом, – сказал он. – Либо тебе, либо ему придется измениться. Но чтобы он стал другим… нет, такого и вообразить не могу.

– А ты не собираешься жениться? – спросила Сьюзан.

– Господи, ни за что! – воскликнул он. – Это меня погубит.

– Почему? – спросила Сьюзан, вспоминая, как отчаянно он когда-то хотел жениться на Мэри.

– Не хочу никого подпускать к себе так близко, – отрезал он. – Я для этого недостаточно силен. Теперь ясно это вижу. Меня можно сбить с толку, так что я перестану понимать, что писать. – Помолчав, он добавил: – Для тебя все иначе.

– Почему? – спросила она.

– Ну, видишь ли… для женщины… – И он пожал плечами.

– Что «для женщины»? – настаивала она на ответе.

– Женщины просто по-другому устроены, – ответил он. – Чистая физиология.

Сьюзан готова была начать спор, но раздумала. Прошлой ночью, когда Блейк уже уснул, она тихо лежала без сна, усталая и счастливая. Да, вполне счастливая. Так что сейчас ответила Майклу спокойным прямым взглядом, не желая отрицать собственную суть.

Она – возлюбленная Блейка.

Однажды, громко топая, к ним в гости явился Дэвид Барнс. Блейк и Сьюзан обедали вдвоем и усадили его за стол третьим.

– Ну-ну! – сказал Барнс, осматривая увешанную зеркалами столовую. Блейк установил на стенах диагональные зеркала, которые очень любил, так что обедающие снова и снова повторялись в бесчисленных отражениях. – Блейк, никак не ожидал, что в Париже вы женитесь! Думал, вы туда едете заниматься чем-то другим.

– Но вы же знаете Сюзанну, – легкомысленно ответил Блейк. – Она из тех роковых созданий, которым можно предлагать только брак – ничто иное им не подойдет. – Во время разговора он разламывал хрупкие птичьи косточки и обсасывал их дочиста. Длинные тонкие пальцы двигались с неизменной ловкостью. – Видит Бог, как я не хотел становиться семьянином! – продолжал он. – Сперва перепробовал все остальное – ведь так, Сюзанна? Но выбор был очевиден: или брак, или ничего.

– Блейк! – воскликнула Сьюзан. – Но ты же с самого начала хотел на мне жениться!

– Слышали? – обратился Блейк к Барнсу. – До сих пор ничего не поняла. Сами видите, Барнс, что это за наивное существо!

Оба рассмеялись, а когда Сьюзан покраснела, захохотали еще пуще – над тем, что заставили ее усомниться в себе. Неужели она вправду не понимала Блейка?

– Я знаю, ты меня просто дразнишь! – объявила она. Но в глубине души не была в этом уверена.

И совсем уж неуверенно себя почувствовала, когда после обеда Блейк куда-то ушел и они с Барнсом остались вдвоем.

– Итак, Сьюзан, вы снова замужем? – заговорил он отрывисто и резко. Закурил трубку, вытянул ноги, захрустел суставами своих огромных ручищ с вечной грязью под ногтями. – Я-то думал, это для вас уже пройденный этап! Когда же, наконец, начнете работать? Или вовсе никогда? Все оттого, что вы женщина. Бабы не умеют работать по-настоящему!

– Что-то во мне не захотело остаться без Блейка, – честно ответила она.

– Угу. А Блейк ведь не то что этот ваш… как там его звали. Он не умрет молодым – не окажет вам такую любезность, – мрачно сообщил Барнс. – Блейк будет жить до ста лет. Еще всех нас переживет!

– Если Блейк умрет, я тоже умру, – ответила Сьюзан.

– Ага, – проворчал Барнс, – это вы сейчас так думаете.

Сьюзан промолчала. Взглянув на него, она заметила, что Барнс разглядывает ее с любопытством, словно никогда раньше не видел.

– Что такое? – спросила она. – Что не так?

– Неужто вам ни капельки не стыдно? – спросил он.

– Стыдно? – повторила она.

– Да, стыдно! – рявкнул он. – Стыдитесь! Жизнь проходит, а вы ничего не делаете!

Сьюзан покачала головой.

– Я довольна своей жизнью, – ответила она.

– Жизнью! – прорычал он. – И это вы называете жизнью? Если так, с вами говорить не о чем!

И очень скоро ушел.

Сьюзан не обиделась. Даже немного его пожалела.

– Дэвид Барнс загнал себя в клетку, – сказала она Блейку в тот вечер. – Позволил искусству задушить в себе жизнь. Но жизнь должна стоять на первом месте, верно, Блейк? Все, что мы творим, вырастает из пережитого, как из семени цветок.

– Ты все еще думаешь об искусстве? – спросил Блейк, глядя на нее смеющимися серыми глазами. – Мне-то казалось, с этим покончено… – Сьюзан широко открыла глаза, но не успела ничего ответить – он продолжал, блеснув взглядом: – Сюзанна, сегодня я придумал платье, которое должно на тебе отлично смотреться. На красном фоне тонкое золотое шитье. Представь: облегающая алая ткань и на ней вышивка жесткой золотой нитью…

И тут же, пододвинув к себе блокнот – такие блокноты были разложены у него по всему дому, – принялся зарисовывать то, что имел в виду. Сьюзан наклонилась к нему и смотрела. Она начала любить платья, которые придумывал для нее Блейк. Поначалу стеснялась, но со временем приучилась ощущать себя глиной у него в руках и с радостью предоставляла себя как материал для творчества. Ведь она любит Блейка, а Блейк любит ее. И жизнь мчится дальше: один яркий осколок за другим, в неостановимом потоке… Лишь немало времени спустя она вспомнила: в тот день в разговоре Дэвид Барнс не упомянул ни одного из своих «титанов», да и вообще над чем сейчас работает, не рассказывал.

– Рождество, моя милая, – сказал Блейк, – ничего для меня не значит. Разумеется, бери детей и поезжай к своим родителям. Не исполнив свой долг, ты будешь несчастна – почти так же, как я, если начну его исполнять. Так что не стану ужинать со своим отцом. Он и один отлично справится.

– Блейк, а чем же ты займешься на Рождество? – с беспокойством спросила она.

Казалось неправильным бросать его одного: все-таки это их первое Рождество вместе! Но годовщины Блейк тоже терпеть не мог. «С какой стати желать, чтобы мне напоминали о времени?» – всегда говорил он.

– Я могу заняться сотней разных вещей, – ответил он, – и ни в одной из них не стану отчитываться. Одно скажу: если все-таки останешься, умоляю тебя, не тащи в дом елку и гирлянды и не позволяй детям заваливать меня ненужными подарками.

– Очень хорошо, – мирно ответила Сьюзан.

Вечно ей не удавалось до конца понять, серьезен Блейк или шутит. Чтобы разобраться в значении его слов, приходилось внимательно за ним наблюдать – одного слуха здесь было недостаточно.

Впервые Сьюзан пришло в голову, что, пожалуй, она хочет ненадолго уехать от Блейка. Прежде нестерпимой была мысль расстаться с ним даже на одну ночь, но в последнее время она начала ощущать утомление. Блейк был для нее слишком энергичен, постоянная близость к нему изматывала. Сьюзан начала худеть, хоть и жила в полном безделье. Ей хотелось отдохнуть: посидеть у камина в старинном доме, не слыша ничего, кроме знакомых домашних звуков. В доме у Блейка все делалось быстро, все было отлажено и приспособлено к его потребностям. Слуги нервные и чересчур подобострастные. Ни с кем из них Сьюзан так толком и не познакомилась. Даже Джейн здесь была сама не своя. Жила в комнатке рядом с детской и с прочими слугами старалась дела не иметь.

– Джейн, на Рождество мы поедем к моим отцу и матери! – объявила Сьюзан.

– Джон только об этом Бога молил! – откликнулась Джейн.

– Я хочу отдохнуть… – медленно сказала Сьюзан, а потом вдруг добавила: – Только не понимаю, от чего.

Джейн открыла рот, снова закрыла и отправилась собирать детские вещи.

Не успела Сьюзан принять это решение, как наступили праздники – и вот она уже прощалась с Блейком.

– Не хочу от тебя уезжать! – воскликнула она, прижимаясь к нему.

Но Джон в холле уже прыгал от нетерпения, и Марсия надевала пальто и новую шляпку. Разумеется, надо ехать. Такого разочарования дети не перенесут. Но будь она одна – ни за что бы не уехала! Блейк кипел в ее крови, как любовный напиток, как сладкая болезнь. Все, кроме него, она изгнала из своей жизни.

– Разумеется, хочешь, – блеснув глазами, ответил Блейк. – Тебе хочется побыть одной, без меня.

– Ты так думаешь? – спросила она. – Откуда ты знаешь, Блейк?

– Ты немного изменилась, Сюзанна, – ответил он. – Совсем немного. Но когда держу тебя в руках, то это чувствую. В тебе появилось какое-то внутреннее сопротивление. Так что уезжай – и скоро сама увидишь, как начнешь по мне скучать!

– А ты, Блейк, будешь скучать по мне?

– Разумеется, – ответил он. – Но скулить в тоске не стану – ни по тебе, ни по кому другому. Мне есть чем заняться.

Он поцеловал ее в своей обычной манере – быстро, страстно и жестко.

– Ну все, теперь иди. – Но взгляд его был прикован к ней – уверенный взгляд собственника.

Блейк любил Сьюзан, но нежности к ней в нем не было.

Так долго Сьюзан жила без нежности, так долго вдыхала разреженный воздух на вершинах страсти, что дом ее детства принес ей успокоение. Потертые скрипучие кресла и диваны, широкие старые кровати, выцветшие занавески – все здесь обещало покой. А увидев в дверях отца, она ощутила вдруг, как к глазам подступают слезы.

Джон побежал прямиком на кухню.

– Я так давно не был на кухне! – сказал он еще в машине. А Марсия подхватила:

– А я вообще никогда там не была!

– Была, – серьезно ответил Джон, – ты просто не помнишь. Я и сам плохо помню.

Теперь Марсия побежала следом за ним.

С кухни послышался смех матери и ее восторженный возглас:

– Ох, да кто же это…

– А у меня новая шляпка и пальто! – звонко похвасталась Марсия.

А Сьюзан все прижималась к отцу, и губы у нее дрожали.

– Ну что ты, Сью, девочка моя! – говорил он, похлопывая ее по спине.

«Папа, – хотела воскликнуть Сьюзан, – мне было так плохо без тебя!»

Но, разумеется, такого сказать не могла. «О чем я? – спрашивала она себя с изумлением, почти с ужасом. – Это же неправда!» Ей просто не хватает нежности. Быть может, она смутно и глупо мечтает, чтобы ее пожалели – Бог знает за что.

– Сама не знаю, почему плачу, – еле выговорила она, полусмеясь, полувсхлипывая и доставая платок. – Просто я так рада тебя видеть! Папа, ты похудел! – И не только похудел: он выглядел хрупким и совсем старым.

– Да-да, – отвечал он. – Идем, твоя мать тебя ждет. Комнаты вам всем мы приготовили. Марсия будет спать у Мэри. Сама Мэри на Рождество не приедет, у нее другие планы. Не понимаю я эту девчонку, Сьюзан. Может, ты понимаешь? Она как будто нам всем чужая.

– Таких, как она, много на свете, – ответила Сьюзан. Говорить о Мэри ей не хотелось. Поцеловав отца в сморщенную щеку, она отправилась на кухню, к матери.

Та сидела за столом у окна и резала хлеб для детей, а Джейн уже чистила картошку. Когда вошла Сьюзан, мать подставила ей мягкую увядающую щеку.

– А ты, мама, все такая же! – сказала Сьюзан.

Мать, невысокая и плотная, будто совсем не постарела, и в ее потускневших светлых волосах не виделось седины. Только лицо, когда-то розовое и гладкое, покрылось сетью морщин, придававших ей вид состарившегося ребенка: словно она увяла, не успев ни расцвести, ни принести плод.

– Я всегда была крепкая, – ответила мать, потом взглянула на нее: – А ты, Сью, что-то исхудала! Даже не припомню, когда ты в последний раз была такая тоненькая! Ну ничего, здесь-то мы тебя откормим! А Джон, кажется, больше похож на Марка, верно? Скорее фигурой, чем лицом.

– Я не замечала, – ответила Сьюзан. Она взглянула на Джона. Но Марк умер слишком давно – и теперь в сыне Сьюзан видела только сына.

– Дети, должно быть, его даже не помнят, – скорбно продолжала мать. – А вот родители его с тех пор так и не оправились. Заперлись у себя на ферме, никуда не ходят. С того времени, как перестали ходить в церковь, я их и не видела. А они ведь не ходят в церковь с того воскресенья, когда умер Марк. Ты ведь помнишь, что он умер в воскресенье? Говорят, после смерти сына они оба веру потеряли.

– Я и не знала, какой тогда был день, – ответила Сьюзан.

Быть может, подумала она, стоило бы навестить родителей Марка. Но зачем? Со смертью Марка они ушли из ее жизни. И какую веру она могла бы им вернуть? Что им сказать, чем утешить, если сама она теперь живет лишь мгновениями?

В кухне было жарко, аппетитно пахло пряностями. На окне росла алая герань, и на нее в полную силу светило солнце. Мать посыпала нарезанные ломти хлеба коричневым тростниковым сахаром.

– Я бы тоже не отказалась, – заметила Сьюзан. В детстве, когда она прибегала домой из школы, бутерброды с маслом и тростниковым сахаром были у нее любимым лакомством. Она взяла кусок хлеба и откусила от него.

– Мама, я не знала, что ты тоже любишь хлеб с сахаром! – воскликнула Марсия.

– Конечно, люблю, – ответила Сьюзан.

Вкусный и сытный бутерброд она съела до последней крошки, а потом отправилась наверх, в свою старую комнату. Здесь все осталось как было: те же голубые шторы в полоску, синее покрывало на кровати и коврик у двери. Сьюзан опустилась в плетеное кресло. По телу разлилась приятная усталость, словно расслабились туго натянутые нервы. Она вернулась к естественному для себя ритму жизни. Не хотелось ни говорить, ни слушать – только отсыпаться. Дети здесь в безопасности, о них можно не думать. Все в этом доме спокойно и безопасно. Поднявшись, она сняла соболье манто, подаренное ей Блейком, и повесила в стенной шкаф. Здесь висел ее старый голубой домашний халат, выстиранный и чистый. Сьюзан сняла платье, накинула халат, прилегла на кровать – такую знакомую кровать, мягкую и приветливую, – и мгновенно провалилась в сон.

Когда проснулась, над ней стояла мать. В комнате горел свет, за окном было уже темно.

– Мы уже стали о тебе беспокоиться, – заметила мать. – Сью, ты часом не заболела?

Сьюзан с некоторым трудом села. Вокруг стояла изумительная тишина. Оказывается, она успела привыкнуть к городскому шуму.

– Нет, – ответила она, – просто устала. Как хорошо снова оказаться дома!

– Что ж, ужин готов, – сказала мать. – Сегодня я сварила славный устричный суп. Детям уже налила – они на него накинулись, как голодные волки. А у этой твоей миссис… как бишь ее зовут? – любое дело в руках спорится!

– У Джейн? – зевнув, подсказала Сьюзан.

– Не могу же я сразу человека по имени звать, – возразила мать. – Скажи-ка мне вот что, Сьюзан: может, ее посадить за стол вместе с нами?

– Не надо, – ответила Сьюзан. – Она места себе не будет находить.

– Ну, – с сомнением сказала мать, – тебе лучше знать. Ладно, девочка моя. Наряжаться не надо, только тапочки надень. Все равно за ужином никого, кроме нас, не будет.

Все расселись за ярко освещенным столом, и отец склонил голову, чтобы прочитать молитву. Джон и Марсия изумленно застыли, не донеся ложки до рта: их никто не учил молиться перед едой. Устричный суп распространял восхитительный аромат. Сьюзан попробовала – и ей показалось, что никогда не ела ничего вкуснее.

В тихом старом доме ничего не происходило. Родители почти не разговаривали ни с ней, ни друг с другом. Не спрашивали, как ей живется, – а сама Сьюзан ни о чем не рассказывала.

– Блейк очень сожалеет, что не смог приехать, – сказала она в первый же вечер, поскольку невежливо было бы промолчать. И мать, занятая ужином, ответила рассеянно:

– В самом деле, очень жаль. Ну, как-нибудь в другой раз.

Каждый день Блейк присылал телеграмму, а она отправляла ему ответ, так что не успевала соскучиться. Иногда замечала, что совсем не тоскует без него, удивлялась и даже негодовала на себя. Как же так? Она должна скучать! Рано или поздно ее охватит тоска, и, промаявшись ночь без сна, наутро она скажет: «Мне пора домой, к Блейку».

Но день шел за днем, а Сьюзан все не тянуло уезжать. Она совсем успокоилась – и не желала ничего, кроме покоя. Вспоминала о ферме, но не поехала и туда. На ферме еще живы воспоминания о Марке; а ей сейчас не хотелось никого и ничего. Что-то в ней медленно расправлялось и распрямлялось, словно росток, придавленный непосильной тяжестью, а затем освобожденный.

– Не хочешь пригласить кого-нибудь из девочек? – спрашивала мать. Но Сьюзан молча качала головой. Что она им скажет?

В воскресенье перед Рождеством они пошли в церковь, и на скамье перед собой Сьюзан увидела Хэла и Люсиль, а между ними троих детей. После службы Люсиль подбежала к ней и завопила:

– Ох, Сьюзан, как же я рада тебя видеть! Мы тут о тебе такие чудеса слышим! А это кто? Ой, только не говори, что твои дети! А сама-то, сама – словно ни на день старше не стала! Не то что я – ох, не смотри на меня, такой ужас, квашня, да и только! Это я после Джимми набрала. А это моя единственная дочурка Леора.

Сьюзан взглянула на бледную молчаливую девочку, единственную из детей похожую на Хэла.

– Однажды я услышала, как ты плачешь, подошла и взяла тебя на руки, – сказала она. – Но ты вряд ли это помнишь.

Девочка покачала головой, а Люсиль оглушительно расхохоталась.

– Леора у нас и сейчас плакса, – весело сообщила она. – Сьюзан, а вот и Хэл!

В самом деле, подошел Хэл, все такой же высокий, застенчивый, уже лысеющий. И вдруг ее захлестнули воспоминания о Марке. Будь Марк жив – она бы и сейчас жила здесь, в городке, оставаясь одной из них. Что бы с ней было? Каким человеком она бы стала, останься Марк с ней? Но думать об этом не было смысла: жизнь унесла ее очень далеко.

В эти дни Сьюзан много ходила пешком. Зима в этом году выдалась очень теплой.

– Снега почти не было, – говорил отец, пока дети вглядывались в небо в поисках туч, – да, похоже, и не будет. Я еще осенью заметил, что стебли у кукурузы тонкие, да и повсюду в лесу валяются орехи – значит, белки не спешат делать запасы на зиму. А это верные приметы, что зима будет не холоднее осени.

В самом деле, сочельник больше походил на октябрь, теплый и солнечный. В этот день Сьюзан отправилась взглянуть на парк миссис Фонтейн. Дом был закрыт, ворота на замке; она перелезла через невысокую каменную ограду и по парку, усеянному опавшими листьями, дошла до пруда. Здесь стоял, припав на одно колено и вглядываясь в воду, ее Купидон. Сьюзан стояла и смотрела на него так, словно никогда раньше не видела. За прошедшие годы она забыла его, как забывают ребенка, умершего сразу после рождения. Значения в нем виделось не больше, чем в такой едва блеснувшей и сразу отнятой жизни. Однако, глядя на него сейчас, Сьюзан не вспоминала, что вылепила Купидона, чтобы они с Марком смогли пожениться.

– А ведь он хорош! – думала она, забыв обо всем остальном. – В то время я еще ничего не знала, и все же он выглядит живым. Да, мне как-то удалось запечатлеть жизнь, хоть я и понятия не имела, как это делается.

Порыв ветра взметнул груду палых листьев, осыпал ими Купидона, высыпал пригоршню в молчаливый неглубокий пруд… Как давно все это было! Сьюзан казалось, со всех сторон ее окутывает бесконечная тишина.

Из этой тишины не вырвало ее даже Рождество. Семейный праздник словно прошел стороной. В конце дня, вернувшись к себе, уже в постели Сьюзан вдруг вспомнила, что сегодня Блейк не прислал телеграмму. Подарок его уже висел на елке – наручные часики, осыпанные бриллиантами, – но и с ним не было никакой весточки. Часы прислали прямо из магазина. Сьюзан уже приподнялась и потянулась к телефону, но решила не звонить. Задумалась о том, что это значит… и незаметно для себя уснула.

– Сьюзан, поднимись ко мне наверх, – попросил отец, – поиграй мне немного. Теперь так редко удается послушать музыку!

Она поднялась к нему и начала играть то, что не играла уже много лет. Отец слушал, прикрыв рот красивой старческой рукой. Слушая музыку, он всегда прятал губы.

– Папа, ты все еще пишешь стихи? – спросила она, сидя за фортепиано.

– Нет, бросил, – со вздохом ответил он.

– А о южных морях еще мечтаешь? – с улыбкой спросила она. Правая рука ее блуждала в нежных верхних регистрах, левая поддерживала их звучными басовыми аккордами.

– Иногда, случается, думаю об этом, – признался он, улыбаясь смущенно, как ребенок. И тихо добавил: – Но сама понимаешь: я ведь всегда знал, что никогда туда не попаду.

Он прикрыл глаза; и Сьюзан играла еще с час, а он слушал.

Закончив его любимую вещь, Сибелиуса, Сьюзан обернулась. Отец смотрел на нее, дрожа, в его голубых глазах читался испуг.

– Папа! – встревоженно воскликнула она.

– Где-то в жизни, Сьюзан, я свернул не туда, – прошептал он. – Думал, выхожу на столбовую дорогу, а это оказался тупик. Вот и жизни конец, а вспомнить нечего.

– Не говори так! – воскликнула она. Подбежала к нему, присев рядом, обняла, прижалась головой к его плечу. Слишком поздно понять, что выбрал неверный путь, что ничего не вернешь назад, что жизни не осталось – вся разлетелась яркими осколками… это ведь страшнее смерти!

– Все зря, – прошептал он. – Зря себя растратил. Все думал, еще много лет впереди, все успею – а жизнь-то и прошла, и я не сделал того, что мог.

Сьюзан опустилась перед ним на колени и крепко обняла, во внезапном ужасе, превосходящем его собственный. Быть может, то, о чем он говорил, она поняла глубже, чем он сам.

Так оно и бывает. Год за годом, год за годом – пока жизнь не подойдет к концу. Вчера казалось, времени еще полно – сегодня вдруг понимаешь, что его уже нет.

– Хотя вряд ли это важно, – добавил отец. – Мир по мне точно скучать не будет. Это я тоскую от того, что зря пропала жизнь. Я не совершил бы ничего серьезного, но для себя – пусть только для себя – что-то бы все-таки сделал…

– Папа! – прошептала она, стоя перед ним на коленях. – Ты и так очень много сделал!

– Но не то, что хотел, – ответил он. – А все остальное… какой теперь в нем прок? – И вдруг тряхнул головой и поднялся на ноги. – Ладно, что это я, в самом деле…

И попытался улыбнуться; но в глазах его стоял ужас.

Этот ужас озарил ее душу. Лежа в ту ночь без сна, при свете ужаса, словно в блеске молний, Сьюзан ясно увидела, что с ней не так. Одно слово: Блейк.

Она, никому прежде не покорявшаяся, сдалась ему, потому что полюбила. Теперь она видела, что недостаточно любила Марка – потому он и не причинил ей вреда. Но Блейк ее душил. Она подчинялась ему – и растрачивала жизнь попусту. Любила его – и боялась и делала все, что он пожелает, лишь бы его не рассердить. Вот откуда этот упадок сил, эта смертельная усталость. Блейк лепил из нее, словно из глины, что-то свое – и ее дух, покорившись, слабел день ото дня, хоть она и не понимала этого, пока с ним не рассталась. Ведь то, во что превращал ее Блейк, уже не было Сьюзан…

Ей вспомнилось одно давнее отрывистое полупризнание отца: «Когда я женился на твоей матери, это была маленькая, золотоволосая, розовощекая куколка. Я не сомневался, что ради меня она готова на все. И только после узнал, что это самое упрямое существо на свете. Милая, глупенькая – но всегда знает, как лучше, и всегда добивается своего. В лепешку расшибется сама и всех вокруг расшибет, но сделает по-своему… Если бы я только мог ее разлюбить!»

Отец так ее и не разлюбил. Вот что самое ужасное: он продолжал любить женщину, которой покорился. За всю жизнь не расставался с ней даже на одну ночь, хоть и мечтал об островах южных морей и даже построил себе домик на озере. Но на ночь всегда возвращался домой, любя и ненавидя.

Да, так бывает, когда не можешь уйти… Значит, ей надо уйти от Блейка? Но как? Она же его любит!

Другая женщина могла бы смириться и просто жить дальше; но она не сможет.

Лежа в темноте своей старой спальни – сна ни в одном глазу, – Сьюзан думала о своем будущем. Блейк – яд в ее крови. Он ее околдовал. В сущности, околдована она и сейчас. Возможно, само это и не пройдет, хоть они и женаты. И если Сьюзан не сумеет сбросить с себя это наваждение – оно с ней покончит. Нужно взять себя в руки и, пока не слишком поздно, снова стать хозяйкой собственной жизни.

«Стыдно! – вспомнилось ей вдруг. – Теперь понимаю, о чем говорил Дэвид. В самом деле, мне должно быть стыдно!» Любовь превращается в порок, когда позволяешь ей себя уничтожать. Сьюзан села в кровати, обняв руками колени. Что, если, проснувшись однажды утром, увидит, что волосы у нее поседели, а в руках нет больше сил для работы? Что, если годы, тишком, как воры, прокравшись мимо, оставят ее ни с чем? Однажды утром и вправду станет поздно. Она очнется – но руки уже утратят силу, а зрение потускнеет.

Сьюзан спрыгнула с кровати, зажгла свет и подошла к зеркалу. Она все еще молода и сильна. И руки те же, что были прежде. Такими руками можно работать. Время еще есть. Она застигла годы за их жестокой игрой: теперь будет настороже и дальше, до конца жизни, ни на миг не остановится!

Сьюзан долго стояла, вглядываясь в себя. От отдыха и солнечного света на лице у нее появился румянец. Тело налилось силой. Жаль, что сейчас ночь. Довольно она проспала – и теперь с нетерпением ждала утра.

А Блейк? Что ему сказать? Да что же еще, кроме правды: до сих пор она бездельничала, а теперь пора за работу. А если начнет смеяться, если снова попытается затянуть ее в свои сети, она напомнит себе об этом ужасе: проснешься однажды – и увидишь, что ты старуха и жизнь кончена.

У нее все получится. Сьюзан вернулась в кровать, к теплому одеялу и к мыслям о Блейке. Она не ненавидит его – и, скорее всего, никогда не сможет возненавидеть. Благодаря ему какая-то часть ее существа навсегда останется нежной и страстной. На краткое время он сумел сделать из нее только женщину, такую же, как все прочие. Этот опыт вошел в ее жизнь. Несколько месяцев она жила в нем; теперь предстоит из него выйти. Но Сьюзан не захлопнет за собой дверь. Теперь она будет входить и выходить оттуда по собственной воле – лишь никогда больше не позволит Блейку себя там запереть. Никто и никогда больше ее не запрет.

– Я могу все! – воскликнула она вслух; и звук собственного голоса и прежние уверенные слова прогнали остатки ужаса. Сьюзан закрыла глаза и лежала в молчаливой темноте, пока наконец не уснула.

Вернулись они на следующий день после Нового года. Блейка дома не было.

– Хозяин говорил, мадам, что вы приедете самое раннее через час, – сообщил дворецкий Кроун, глядя на нее словно на гостью, явившуюся без приглашения.

– Неважно, – ответила Сьюзан.

Итак, у нее есть час, чтобы заново обжиться в этом доме. Вместе с детьми она поднялась наверх, помогла им распаковать и повесить в шкаф одежду.

– Хотел бы я остаться в деревне насовсем! – тоскливо заметил Джон.

– Да уж, я тоже! – подхватила Джейн.

– А я не хотела бы, – вставила Марсия.

В последнее время дочь очень вытянулась, движения и речь ее стали четкими, словно отточенными. Снова и снова спрашивала у Сьюзан: «Когда мы поедем домой, к Блейку?» Блейком Марсия восхищалась, обожала, млела от его непостоянного внимания. Порой он играл с ней, порой на несколько дней вовсе о ней забывал. А она ходила за ним по пятам и болтала с преувеличенным оживлением, зная, что это его смешит. «Надо отослать ее в школу, от него подальше, – подумала Сьюзан. – Не хочу, чтобы она выросла в такую девушку, какие нравятся Блейку». За Марсию она боялась. В ней пробуждался сильный, здоровый инстинкт – и подсказывал, что с Блейком и вправду что-то не так. Он высасывает силы из тех, кого любит, и тех, кто любит его. Теперь она и с нетерпением ждала его шагов, и страшилась их услышать. Пожалуй, не станет спускаться, останется здесь с детьми – и пусть он сам ее найдет.

Наконец появился Блейк: как всегда, красивый, безупречно элегантный, веселый и оживленный. Был очень рад их видеть. Быстро и крепко поцеловал Сьюзан, обхватив ее лицо гладкими прохладными ладонями.

– Сюзанна, рад тебя видеть! Ух, какие горячие щеки! – воскликнул он. – Не буду рассказывать, как тянулось время без тебя. Не хочу, чтобы ты считала себя незаменимой, хотя в каком-то смысле так и есть. Как же я ненавижу Рождество! Как дела, Джон? Марсия, иди-ка сюда, дай я тебя поцелую!

Марсия подбежала к нему, он поднял ее и поцеловал в губы.

– Блейк, поцелуй меня еще раз! – попросила она.

– Марсия! – прикрикнула на нее Сьюзан.

– Ей просто нравится, как от Блейка пахнет, – проворчал Джон. – Она сама мне говорила. – Он стоял с независимым видом, засунув руки в карманы.

Но Блейк только рассмеялся и снова поцеловал Марсию, бросив дразнящий взгляд на Сьюзан.

– Марсия, ты, должно быть, забыла все наши танцевальные па? – поинтересовался он. Как-то Блейк научил Марсию «кукольному» танцу, по его мнению очень подходящему к ее тоненькой фигурке и коротко стриженным прямым волосам.

– Нет, ни одного не забыла! – воскликнула она и тут же принялась танцевать.

Сьюзан видела, что девочка не сводит с Блейка глаз и напрягается всем телом, готовая следовать его голосу. Он напевал какую-то синкопированную мелодию, отстукивая пальцами нервный рваный ритм. Когда он остановился, Марсия дрожала всем телом.

– Еще, еще! – взмолилась она.

– Хватит, – сказала Сьюзан. – Блейк, ей это вредно. Она и так слишком легко возбуждается.

– Но ей же нравится, – невозмутимо ответил Блейк. – Правда, детка?

И взъерошил ей волосы. Марсия смотрела на него с обожанием.

– Да, да! – прошептала она.

А Сьюзан смотрела и думала: «Что же у него за власть над людьми?»

– Я думаю отправить их обоих в школу где-нибудь за городом, – сказала Сьюзан Блейку в тот же вечер.

– Как хочешь, – равнодушно ответил он. Затем поднял на нее взгляд. – Сюзанна, надень то новое платье, алое с золотом.

– Нет, Блейк, – ответила она.

– Почему нет? – удивленно спросил он.

– Не хочется, – безмятежно ответила она и выбрала нежно-голубое платье, которое уже давно не надевала.

– В голубом ты мне не нравишься, – капризно заметил Блейк, наблюдая за ней.

– Правда? – мягко спросила она. – А мне нравится голубой цвет.

Тех взглядов, что он в нее метал, она словно и не заметила. Пусть это была сущая мелочь, но в этот миг Сьюзан чувствовала, что возвращает себе власть над собственным телом. Даже на это она не решилась бы, если бы не тот пережитый ужас.

Вместе с этим первым шажком к независимости из глубины ее существа показалась новая потребность, огромная и неотвратимая: снова начать собственную работу. Она пришла в себя, как приходят в себя после тяжелой болезни: ты снова бодр, в мышцы возвращается сила, ум ясен и готов к действиям. Вместе они сошли вниз; Блейк обнимал Сьюзан, держа руку в уютном тепле у нее под мышкой. Она повернулась к нему, и улыбнулась, и на миг ощутила прежнюю потребность покориться – все то же сладкое полуобморочное самозабвение, что прежде находило на нее от одного его прикосновения. Но теперь Сьюзан заметила это чувство и не дала ему воли. И в его объятиях она оставалась собой.

Она уже готова была спросить: «Блейк, ты не возражаешь, если я начну работать?» – но вместо этого сказала: «Я собираюсь снова начать работать, Блейк». Было это на следующий день за завтраком.

– Почему бы и нет? – рассеянно откликнулся он, коротким и быстрым ударом ножа снеся верхушку яйца всмятку. – Дети уезжают в школу, а меня одного тебе недостаточно. Я понимаю. Вчера вечером сам это почувствовал.

Сьюзан вгляделась ему в лицо, пытаясь разгадать его настроение. Но, хоть слова прозвучали колко, сам Блейк выглядел вполне дружелюбно.

– Все нормально, – весело сказал он. – Выделю тебе уголок в своей мастерской и открою свой секрет замешивания глины. Никто его не знает, и я никому не расскажу, кроме тебя.

– У тебя есть свой секрет? – игриво спросила она.

– Разумеется, – снисходительно ответил он. – А как, по-твоему, мои хрупкие создания не разваливаются на куски?

– Я думаю, свой тайный рецепт есть у каждого, – миролюбиво заметила Сьюзан. – Помню, Дэвид Барнс мне говорил, что замуровал свой секрет в гипсовой статуэтке Адама у себя в мастерской. На спине у него маленькая квадратная прорезь; туда и спрятана бумажка с рецептом.

– И что за рецепт? – тут же спросил Блейк.

– Я никогда туда не заглядывала, – удивленно ответила она. – Он сказал, это на случай его внезапной смерти.

– День за днем ты работала рядом с этим тайником и ни разу в него не заглянула? – Блейк изумленно поднял безупречные черные брови.

– Естественно! – с негодованием ответила она, и он рассмеялся.

– Милая моя Сюзанна! – воскликнул он. – Вот за что я тебя люблю: второй такой нет!

– Ты мне не веришь? – спросила она.

– В том-то и дело, что верю, – объяснил он. – Верю только тебе, никому другому. Одним словом, угол у окна твой.

Блейк был так любезен и держался так предупредительно, что Сьюзан едва не позабыла о своем первоначальном плане. Но теперь ей было ясно: когда Блейк холоден, она перед ним дрожит, он это понимает – и его это вполне устраивает. С этим пора заканчивать. Так что она заставила себя идти дальше.

– Блейк, вряд ли мне хватит угла: я хочу работать с мрамором.

– С мрамором? – воскликнул он. – Ну нет, свою мастерскую я под каменоломню не отдам! Но, Сюзанна, прости мне излишнее любопытство: что ты собираешься ваять из мрамора?

Никакого недовольства, никаких упреков. Казалось, все это его искренне забавляет. Сьюзан по-прежнему очень его любила – но сейчас, шаг за шагом нащупывая свой путь, поняла вдруг, что ничего не хочет ему рассказывать.

– Пока не знаю, – ответила она.

– Так я и подумал, – ответил он. – Сюзанна, позволь дать тебе совет: не пытайся начинать прямо с мрамора. Это никому не под силу – разве только двоим-троим великим…

При этих словах ее гордое сердце взвилось в женском теле, словно лев в прыжке. «Откуда ты знаешь, что я не из их числа?» – зарычало оно.

Сьюзан услышала этот рев, но не позволила ему вырваться наружу. Блейк еще что-то говорил; она кивала, улыбалась, но совсем его не слушала. Да, она все еще любит Блейка, а он ее. Однако ее жизнь принадлежит только ей самой – и Сьюзан не позволит своей жизни распасться на бесполезные цветные осколки. Будет ее защищать. Даже от любви.

Выйдя на улицу, она отпустила Банти. Тот изумленно уставился на нее.

– Спасибо, Банти, но сегодня я возьму маленькую машину и сяду за руль сама.

– На улицах страшная толчея, мэм, – мрачно сообщил он.

– А вы можете пока удивить Линли – займитесь садом, – улыбнулась она шоферу, садясь за руль.

– Так точно, мэм, – совсем похоронным голосом откликнулся Банти. Кружить по городу, лавируя в толчее других машин, он обожал, а сад терпеть не мог.

Но Сьюзан хотела проехаться одна и спокойно поискать место, где сможет работать. Должен же найтись какой-нибудь гараж или пустующий этаж в старом доме – место, куда она сможет уходить и забывать о Блейке.

Солидные агентства по недвижимости, как оказалось, ничего не могли ей предложить.

– У нас есть съемные квартиры-студии, – сообщали ей один за другим пухлые молодые люди в аккуратных костюмах, чьи глаза горели профессиональным интересом.

– Нет-нет, спасибо, – отвечала она. – Я не собираюсь там жить. У меня есть дом.

Несколько часов проведя в бесплодных поисках, Сьюзан медленно, окольными путями, ехала домой. Неподалеку от особняка Блейка располагался квартал многоквартирных домов, прибежище иностранцев и бедняков. Несколько богачей, и среди них Блейк, выстроив особняки на берегу реки, провели к ним собственные улицы, чтобы избежать даже мимолетного соприкосновения с бедняками. По этим чистым широким улицам всегда въезжал и выезжал Банти.

Теперь, оставшись одна, Сьюзан свернула к нагромождению многоэтажек. Ехать здесь приходилось осторожно: местные ребятишки с пронзительными криками играли прямо на мостовой, обращая на автомобили не больше внимания, чем на пролетающих мух. Женщины, высовываясь из окон, орали на детей и вытряхивали засаленное белье; мужчины били баклуши у подъездов, на грязных ступеньках. Блейк ни за что бы и носа сюда не сунул. Сьюзан остановилась у входа в дом. Над входом висела табличка: «Сдается квартира».

– Можно мне зайти и посмотреть квартиру? – обратилась она к симпатичному на вид чумазому мужчине, что прохлаждался у дверей.

– Заходите, мне-то что, – откликнулся он.

Тут же вокруг нее кузнечиками запрыгали мальчишки.

– Присмотреть за вашей машиной, леди?

– Леди, я за ней присмотрю!

– А зачем за ней смотреть? – спросила она.

– Ежели не присмотрим, – лукаво блеснув черными глазами, сообщил один смуглый мальчуган, – как пить дать что-нибудь с ней стрясется!

– Мне дать пятицентовик каждому из десяти или пятьдесят центов на всех? – поинтересовалась она.

Вопрос был серьезный. Мальчишки встали кружком и устроили совещание.

– Отдайте Смайки, – решили они, – а мы уж его заставим поделиться!

Вперед вышел Смайки, бледненький, с тревожными голубыми глазами и дырой на месте переднего зуба.

– Смайки, присмотришь за машиной? – спросила Сьюзан.

Смайки молчал; но его подтолкнули сзади, и он кивнул.

Мужчина с грязным лицом провел ее в дом и дал осмотреть пустую квартиру. В ней было три комнаты – точнее, когда-то одна комната приличных размеров, теперь разгороженная натрое. Высокие потолки с карнизами, резная деревянная обшивка камина, теперь почерневшая, с въевшейся грязью и сажей. Да, здесь Блейк нипочем ее не найдет!

– Не возражаете, если я уберу перегородки? – спросила Сьюзан.

– Да я их сам уберу, мисс, – охотно ответил мужчина. – Я здесь уборщик и заодно мастер на все руки.

– Хотелось бы покрасить стены и пол, – продолжала она.

– И это я могу, – откликнулся он.

– А вымыть окна?

– Это к моей старухе, – ответил он.

– Очень хорошо, – сказала Сьюзан. – Я сниму эту квартиру.

– Тогда я сообщу в контору, – гордо ответил уборщик.

– Когда я смогу въехать? – спросила она.

– Через неделю, – уверенно пообещал он.

Сьюзан спустилась по грязной лестнице. Толпа мальчишек у машины молча, выжидательно уставилась на нее. Сьюзан достала из сумочки пятьдесят центов.

– Спасибо, Смайки, – сказала она.

– Ух ты, и правда! – послышались голоса в толпе. – Точно, пятьдесят! Не соврала!

И мальчишки унеслись вниз по улице, увлекая за собой Смайки, словно пичужку, подхваченную ураганом.

Сьюзан проехала три квартала, свернула за угол и оказалась в тихом четырехугольном дворе, где в числе нескольких богатых семей жили они с Блейком.

– Дорогая моя, а вы не могли бы работать здесь? – спросил старый мистер Киннерд, когда она приехала к нему в Фейн-Хилл выбирать обещанный мрамор.

– Нет, боюсь, не смогла бы, – ответила Сьюзан. – Здесь очень красиво, но… нет. – В этом отдаленном месте, под добрым взглядом бесцветных глаз отца Блейка? Ни за что.

– Место у меня тихое, – заметил он.

– Да, правда, – мягко ответила она, – здесь чудесно.

В самом деле, здесь стояла глубокая тишина. Зима отступала беззвучно. Прекрасный старый дом, где родился Блейк, покоился в тени огромных деревьев, спящих и умирающих, хоть и готовых вновь зазеленеть. Нет, здесь невозможно работать. Только сидеть в праздности, медленно умирая день за днем, как и все вокруг.

– Хочу, чтобы вы взяли все, что вам понравится, – сказал мистер Киннерд, отпирая дверь склада. – Я вам их пришлю… куда прислать?

Она продиктовала улицу и номер дома.

– Не знаю этого места, – пробормотал он. – Там мастерская?

– Там я устроила себе мастерскую, – ответила Сьюзан.

Она прошлась среди мраморных глыб и, еще понятия не имея, что собирается делать, выбрала себе четыре: две сиенские, одну из Серавеццы и одну бельгийскую черную.

– Это коварный материал, – заметил старый мистер Киннерд, положив на черный бельгийский мрамор пепельно-серую руку. – Коварный, как сама красота. Будьте с ним начеку. – А затем добавил к выбранным ею три блока паросского мрамора.

«Годы моей жизни, запечатленные в камне», – подумала Сьюзан. Глыбы мрамора стояли перед ней, массивные, полные обещаний. Вечные.

– Обязательно покажите мне то, что с ними сделаете, – добавил старик.

Он стоял на фоне открытой двери, бледный, тонкий и стройный, как статуя, – словно олицетворение старости. Чистое искусство, которым можно восхищаться, но нельзя любить. Поддавшись порыву, она протянула ему теплую руку.

– Благодарю вас от всего сердца!

Он быстро коснулся ее пальцами и тут же отдернул ладонь. Пальцы были холодны и на ощупь как пепел.

– Блейк, – спросила она тем же вечером за ужином, – ты помнишь свою мать?

– Нет, – ответил он. – Она умерла, когда мне было два года.

– А твой отец когда-нибудь о ней рассказывал? – продолжала спрашивать она.

– Нет, говорил только, что они были счастливы вместе.

– Он с ней был счастлив или они оба?

Блейк бросил на нее острый взгляд.

– Мне помнится, – проговорил он, – он всегда выражался так: «Я был очень счастлив с твоей матерью». – И выгнул изящную бровь: – А разве это не одно и то же?

Она улыбнулась и покачала головой.

– Да нет, конечно, одно и то же, – возразил он. – Будь ты несчастна, я бы сразу об этом узнал, верно?

– Даже если бы я тебе не говорила? – спросила она.

– Я бы все равно знал, – отмахнулся Блейк.

Сьюзан задумчиво взглянула на него, стараясь проникнуть в его душу. «Нет, – сказала она себе, – он ничего не знает о моем счастье».

Она полагала, что Блейк не заметит в ней ни малейших изменений. Да и никто не смог бы заметить или ощутить разницу – ведь эта разница существует лишь в ней самой. Сьюзан накинула узду на свою любовь. Теперь, когда Блейк идет работать, – она тоже будет работать, а не бездельничать часами, попусту растрачивая жизнь.

Она уже сказала ему, что сняла мастерскую неподалеку. На это Блейк ничего не ответил, однако начал тянуть время по утрам. Прежде, зная, что Сьюзан отправится вместе с ним в его мастерскую и будет смотреть, как он работает, вскакивал с кровати, полный нетерпения, и завтракал не дольше получаса. Теперь же приходил с утра в спальню к Сьюзан и задерживал ее в постели своей любовью.

Сьюзан с трудом сдерживала нетерпение. Она любила Блейка, но в этих утренних ласках видела какую-то извращенность, ребячество. Ночь прошла, наступает новый день – значит, пора за дело.

– Сюзанна, что с тобой такое? – восклицал он. – Ты ко мне переменилась!

– Вовсе нет, Блейк, – ровным голосом отвечала она.

– Тогда почему так торопишься вставать?

Поначалу она отделывалась разными отговорками. Но однажды поняла, что его боится, и сказала напрямик:

– Меня ждет работа.

– О, тогда извини! – сказал Блейк изменившимся голосом и встал с кровати.

Он стоял, завернувшись в халат, глядя на нее сверху вниз. Тонкие губы сжаты, глаза серы, как грифель, а голос, когда она взяла его за руку, холоден как лед.

– Ты же знаешь, я тебя люблю, – сказала она ласково. – Поцелуй меня, Блейк!

Он поцеловал так, словно ударил.

– Никогда больше так со мной не говори! – отрезал он.

– Блейк, ты же меня любишь?! – умоляюще воскликнула она.

– Люблю, – ответил он. – Но оставайся такой, какой я тебя полюбил.

С этим он вышел – и не вернулся, по своему обыкновению, посмотреть, как она одевается. Сьюзан поняла, что Блейк на нее сердит. Встретились они за завтраком; Сьюзан старалась умаслить его голосом и глазами, но Блейк держался с подчеркнутой холодностью. Один раз она протянула к нему руку, но на пути возник Кроун с подносом – руку пришлось убрать.

Сразу после завтрака Блейк поднялся наверх. Сьюзан стояла и смотрела ему вслед. Как ему удается быть сразу и жарким, и таким холодным? Хотелось побежать за ним; но вместо этого она надела пальто и шляпу и вышла на улицу. Банти, ожидавший на тротуаре, прикоснулся к своей фуражке.

– Банти, сегодня я пройдусь пешком, – сказала она.

Ей хотелось дойти до мастерской в одиночестве, а не ехать на машине Блейка. Сьюзан свернула за угол и пошла по улице. В этом городе жили тысячи людей, которых она не знала, но не уставала смотреть на них: смуглые итальянцы, до черноты загорелые греки и белокожие шведы, плотные чехи и славяне с хмуро нависшими бровями. Все глазели на нее, когда она проходила мимо. Со временем, думала Сьюзан, я с ними со всеми познакомлюсь. С ней были приветливы: все здесь знали, что она снимает первый этаж в доме триста двенадцать. Когда грузовик привез сюда из Фейн-Хилл огромные глыбы мрамора, соседи глазели на них с открытыми ртами.

– Камни! – перешептывались друг с другом мальчишки.

– Я скульптор, – объяснила она тем, что стояли возле двери. – Делаю разные вещи из камней.

Что на это ответить, они не знали. Только какой-то малыш протянул: «Ух ты!» – и все разлетелись, словно птичья стайка. Ничто не задерживало их внимания надолго; эта городская детвора стремительно перелетала от одного развлечения к другому. Сирена пожарной машины или скорой помощи, чей-нибудь крик или громкая ругань, полицейский свисток – и их уже нет.

В огромном помещении не было ничего, кроме мрамора, инструментов и одного стула. Сьюзан села, готовясь начать работу. Ничто больше не стояло между ней и ее глубочайшим желанием. Никто не знает, где она. С чувством благодарности Сьюзан огляделась вокруг. Стены блестели свежей краской, окна сияли чистотой. Она встала, обошла все куски мрамора, к каждому прикоснулась. Накануне Сьюзан немало времени провела в магазине, выбирая себе новые инструменты – самые лучшие, самые крепкие, тонкие и точные.

– Возьмите вот это, мисс, – уговаривал ее продавец. – Отличная вещь, можно сказать, последнее слово техники…

Но Сьюзан отодвинула в сторону все, кроме самых простых и прочных орудий.

– Модные штучки мне не понадобятся, – ответила она.

Сьюзан снова села. Пора начинать – но сначала надо понять, над чем она хочет работать. Однако здесь, вдали от Блейка, в месте, где он никогда не бывал и никогда ее не найдет, Сьюзан вдруг обнаружила, что думает только о Блейке. Она не уходит от него – нет, ей хотелось бы оставить все как есть. Но ему придется понять: это возможно, только если она в полной мере останется собой. Они должны быть равными, самодостаточными, должны обращаться друг к другу каждый из своей полноты. Пусть пока Блейк не понимает, как это возможно, – постепенно, день за днем, она ему покажет.

«Я смогу, – твердо сказала она себе. – У меня все получится!»

Мысли обратились к далекому прошлому. В те годы для нее не было ничего невозможного. Стоило о чем-то подумать, сказать себе: «Я этого хочу» – и дело сделано. Она вспоминала себя много лет назад: юную девушку, переполненную энергией, вечно занятую сотней разных дел, ни одно из которых не желала упускать. В те дни она гордо говорила Марку: «Я хочу все!» Теперь же изобилие и разнообразие жизненных целей для нее прояснилось и переплавилось в одну-единственную великую цель: творить. Можно сказать, с Блейком у нее был отпуск, чудесное путешествие на остров любви, – но теперь она вернулась и готова продолжать работу. А что теперь будет означать ее замужество? Этого Сьюзан не знала.

«Быть может, такие женщины, как я, просто не могут оставаться замужем», – подумала она. Дело не в Марке и не в Блейке: это из нее не выходит жена. Какая-то ее часть нуждается в полном одиночестве. Если это правда (а это правда), то перед любым мужчиной, которому она отдается, встает невыполнимая задача… Думая об этом, Сьюзан как никогда преисполнялась чувством острого, болезненного одиночества.

«Блейк, Блейк!» – мысленно взывала она. Как недоставало сейчас его рук, прикосновения, присутствия – чего угодно, лишь бы отогнать страшное понимание, что Сьюзан создана одиночкой.

«Но я никогда не была бы счастлива, если бы не вышла за Марка, не родила детей, если бы не узнала, что значит быть возлюбленной Блейка». Старая история, с легкой грустью подумала она. Она жаждет иметь все – а потом оказывается, что «всего» недостаточно. Сьюзан все же остается собой; а сама она, по своей сути, одинока.

«Что ж, теперь я знаю, кто я, – сказала она себе. – И это не стоит скрывать». Когда умер Марк, начала же она работать на чистой силе воли! И теперь Сьюзан взялась за свои инструменты, перебрала их по очереди: крепкий изящный молоток, резец с тончайшим лезвием. Карандаши и бумага: большие листы она развесила по стенам, карандаши заточила. И снова села, глядя на мраморные глыбы, каждую со своим неповторимым обликом, и думая только о Блейке. Как хотелось бежать назад, к нему, узнать, чем он занят, убедиться, что он все еще здесь! Но она не побежит. Будет и дальше любить Блейка всем сердцем, но не станет ограничивать себя этой любовью. Вместо этого встроит ее в нечто такое, что больше их обоих – и больше самой любви. Не станет больше покоряться ему: ведь часть ее не в силах покориться, как бы этого ни желала. Если не использовать эту часть, она начинает умирать, и смерть ее отравляет Сьюзан, как яд. Пусть ужас, испытанный в родительском доме, станет для нее благотворным напоминанием.

Вернувшись в полдень домой, Сьюзан чувствовала себя усталой и выжатой, но воля ее была бодра. Она готовилась выдержать гнев Блейка. Представляла, как скажет ему напрямик: «Блейк, возможно, мне не следовало выходить за тебя замуж. Но я так устроена, иной быть не могу; тебе придется любить меня такой или не любить вовсе».

Однако Блейк вовсе не сердился. Он вышел из гостиной ей навстречу, улыбаясь с очарованием и пылом первых недель их знакомства.

– Хорошо провела утро, Сюзанна? – спросил он и, не дожидаясь ответа, заторопился дальше: – А у меня утро было чудесное: пришло вдохновение! Похоже, мне полезно на тебя злиться! – Голос его звучал так дружелюбно, что она рассмеялась от облегчения.

– А ты на меня злишься, Блейк?

– Чуть-чуть, – весело ответил он. – Но теперь уже не злюсь. Иди посмотри, что я сделал!

Он подхватил ее под локоть и повел вверх по лестнице. «И чего я боялась, глупая? – думала Сьюзан. – Он тут же обо мне забыл. Ах, как я поработаю завтра!»

Блейк открыл дверь в мастерскую. Посреди комнаты, лицом к двери, застыла на пьедестале терракотовая кошка. Она выгнула спину и сердито шипела, выпустив когти, гневная и неотразимо грациозная.

– О, Блейк! – воскликнула Сьюзан.

– Хороша, правда? – с энтузиазмом спросил он. – Назову ее «Женщина».

Он рассмеялся и прильнул к ней в поцелуе. Все сегодняшнее утро Сьюзан выбросила на ветер из-за мыслей о Блейке – и сейчас, отвечая на долгий поцелуй, пламенно обещала себе, что больше это не повторится.

Сперва она начала работать над блоком бельгийского мрамора, несмотря на его «коварство», поскольку на следующее утро в мастерскую к ней на цыпочках, бесшумно, как тигрица, вошла огромная негритянка. Открыла дверь и тихо прикрыла за собой. Сьюзан, задумавшаяся в поисках темы для работы, смотрела на нее, как на чудное видение. Женщина была чистой африканкой, без примесей: глянцево-блестящая черная кожа, губы словно рассеченный апельсин, тело огромное и крепкое.

– Вам уборщицу не надо? – поинтересовалась она голосом глубоким и звучным, как пение скрипки. – Я на соседней улице стираю да убираю, а тамошние жильцы почище тутошних.

– Заходите, пожалуйста, – сказала Сьюзан. – Как вас зовут?

– Звать меня Делия, – представилась негритянка. Вошла, уселась на глыбу белого мрамора и рассмеялась, обнажая крупные белые зубы. – Что-что, а камни чистить до сих пор не приходилось! – со смехом объяснила она.

– Откуда вы? – спросила Сьюзан. – Кто вы? Кто были ваши предки?

– Да какие у меня предки! – отмахнулась Делия.

– Вы же откуда-то приехали сюда, – настаивала Сьюзан. – Ваш дед…

– Дедуля-то мой? Жил в одной семье в Виргинии. Говорят, его привезли из-за моря. А папуля мой сбежал на север.

– А вы где родились? – продолжала спрашивать Сьюзан. Как эта африканка сумела избежать прикосновения белых рук к ее первозданной черноте?

– Да прямо тута, в Ню-Ёрке, – весело откликнулась Делия, – тута и живу. Че еще рассказывать-то? Больше и неча. – Она задумалась, что-то припоминая. – Как-то раз выскочила за всамделишного белого ниггера, да тока для меня он оказался чересчур белый. Лупил меня, скотина такая. Уж и не знаю, где он щас, сто лет не видала. Мож, как-нить еще выйду за кого потемнее, тока пока не выходит – ребятня под ногами путается. Шестеро их у меня, самому малому еще и годика нету.

«Ну конечно! Бельгийский мрамор!» – думала Сьюзан, не слушая Делию. Она сидела молча, трепеща от открывшейся ей картины. Эти мощные плавные изгибы, массивные плечи и груди, бедра, подобные горам!..

– Если я заплачу вдвое больше, чем за уборку, – заговорила она, – вы позволите мне вас нарисовать?

– Это как? Просто сидеть, что ль?

– Да, просто сидеть.

– Да ведь я одета хуже некуда, тряпки-то на мне рабочие…

– Одежду всю снимете.

– Это как? Ващще телешом остаться?

– Если не возражаете, – подтвердила Сьюзан.

Делия встала, замотав головой.

– Ну нет, я в жисть свою нагишом перед леди не стояла! – Поразмыслив, она спросила жалобно: – Хоть исподнее можно не снимать?

– Да, конечно, – ответила Сьюзан.

– А дверь запрете?

Сьюзан повернула ключ в замке.

– Вот так еще куда ни шло, – со вздохом сказала Делия. – Деньги-то мне лишними не будут, это точно! Только вы, дамочка, отвернитесь.

Сьюзан отвернула голову.

– Ну и видок у меня, неча сказать! – проговорила Делия у нее за спиной.

Она сидела на глыбе паросского мрамора, сложив руки на огромных голых черных коленях, ссутулившись и повесив голову.

– Как дура сижу, – пробормотала она.

Сьюзан ее не слышала. Она торопливо зарисовывала Делию на больших листах бумаги, которые вчера развесила по мастерской. Сперва карандашами, потом отбросила карандаши и схватила мягкий черный уголь. Делия смотрела во все глаза.

– Неужто я по правде такая? – горестно спросила она. – Ох и разожралась!

– Вы прекрасны! – прошептала Сьюзан. – Прекрасны… прекрасны… – Она задыхалась от волнения. Скорее, скорее изучить ее тело и приниматься за работу!.. Но рисовала Сьюзан несколько часов.

– Че-то в животе урчит, – послышался, словно издалека, голос Делии. – Час-то обеденный.

Сьюзан взглянула на часы. Время давно перевалило за полдень.

– Ох, простите меня! – воскликнула она. Взяла сумочку, достала оттуда наличные. – Вот, – сказала она, – одевайтесь и идите хорошенько пообедайте!

– А убираться-то мне прийти, мэм?

– Да, – ответила Сьюзан. – Завтра. К завтрашнему дню здесь на полу будет очень много мусора!

Оставшись одна, она долго смотрела на рисунки. Потом сняла их со стен, один за другим, и порвала в клочки. Ее жадные до работы руки уже выучили все изгибы этого потрясающего черного тела. Рисунки не нужны: на них всего лишь Делия – а она видит нечто большее. Сьюзан начнет работать прямо в мраморе, нащупывая в нем не только Делию, но сам дух черного рабства – мощную черную женщину, которая, привезенная из Африки, чтобы служить белым господам, сумела впрыснуть в их вены каплю своей черной крови.

В тот самый день Сьюзан начала работу над статуей, которой предстояло прославиться на весь мир, – исполинской черной статуей негритянки, что сидит, расставив ноги, поддерживая руками полные, набухшие груди. С первым ударом молотка по резцу пришло и название: «Черная американка».

…Сьюзан нетерпеливо подняла взгляд. Ничего не разглядишь. Близилась ночь. В комнате уже совсем стемнело; мрак скрыл каменное тело, что было темнее самой тьмы. Сьюзан больше не видела очертаний мрамора – лишь различала их на ощупь. Если бы ночь не прервала ее работу! На миг Сьюзан замерла в сумерках, впивая в себя видение, ощущение этого существа, которое теперь стало ее собственным. Затем сняла халат, надела пальто и шляпу и, словно в тумане, отправилась по улице домой. Плечи у нее ныли, но сердце пело легко и радостно. И эта странная тайная легкость – легкость призвания – была слаще всего на свете. Даже слаще любви.

Странное дело, думала Сьюзан. Работать на глазах у Блейка или под затуманенным взглядом старого мистера Киннерда для нее невозможно, однако она совсем не возражает, когда посмотреть на ее работу приходят другие. Однажды утром к ней в окно заглянули мальчишки; подойдя ближе, она обнаружила, что они взобрались по узкому карнизу и теперь висят на окне, цепляясь за раму.

– Заходите, если хотите! – позвала она.

Мальчишки гурьбой вошли в мастерскую, шумно сопя, толкаясь и заглядывая друг другу через плечо.

– Я буду работать, а вы можете посмотреть, – сказала Сьюзан.

Мальчишки выстроились у нее за спиной и смотрели. Сьюзан уже освободила из камня голову негритянки; теперь вслед за головой потихоньку обозначались массивные плечи.

– Ух ты, – послышался за спиной сиплый шепот, – черномазая!

– Это на могилу, – сказал другой голос. – Я как-то раз был на кладбище, там целая куча таких каменных ангелов!

– Черномазых ангелов не бывает! – прошипел третий. – Ангелы все белые. Я их видел на представлении в «Радио-сити» под Рождество.

Еще некоторое время слышалось только сопение.

– Ладно, пошли, – прошептал еще кто-то, – тут больше ничего не будет.

Увидев все, что хотели, мальчишки ушли, а Сьюзан с удивлением заметила, что они вовсе ей не мешали. Их взгляды, такие живые и некритичные, не смущали ее и не обескураживали. Даже захотелось запеть вполголоса: «О, это сияние славы моей…» Старинная радость от своего дела росла и крепла, распространялась на все уголки ее существа: так влага летнего ливня проникает до самых потаенных корней жаждущего дерева. Сьюзан не понимала этого чувства, но о нем и не спрашивала. Достаточно и того, что оно есть. Она больше не сомневалась в себе.

Она охотно поделилась бы своей радостью с Блейком. Когда двое любят друг друга, разве не разделяют все – и прежде всего радость? Но Блейк в эти дни ходил мрачнее тучи: директор известного музея раскритиковал его первую выставку.

– Но милый, – говорила Сьюзан, изумленная его яростью, – ведь многим критикам выставка понравилась!

Наутро после открытия Блейк обложился газетами и за завтраком читал Сьюзан вслух все, что о нем написали. Без всякого смущения повторял броские звучные фразы: «Исключительная, пронзительная легкость», «полное понимание абстрактного», «без сомнения, наш ведущий модернист». Но рецензию в «Таймс» написал старик Джозеф Харт – и, вернувшись домой в самом радужном настроении, Сьюзан застала Блейка в ярости.

– Я на него в суд подам! – кричал он. – Как он смеет называть мои вещи «имитацией искусства»? «Изящные вещицы» – да, конечно, изящные, так и задумано; и что в этом плохого? Старый осел! Хочет, чтобы мы только копировали Микеланджело и греков. Он не понимает, что они для своего времени тоже были модернистами – поэтому и остались в истории! Мы неизбежно интерпретируем собственную эпоху – мы просто не знаем никаких других!

– Что ты, милый! Из-за какого-то одного старика…

– Даже один человек не имеет права быть таким идиотом! И потом, он не просто «какой-то старик». Он влиятелен. И где напечатано – в «Таймс»! – Не в силах усидеть на месте, Блейк начал мерить шагами гостиную. Рот его был сжат в тонкую линию, брови подергивались. – Обязательно подам на него в суд за клевету! – повторил он.

– Блейк, что за глупости! – воскликнула она. – Какое тебе вообще до него дело?

– Но я же знаю, что я прав! – взревел он.

Она думала, он никогда этого не забудет. Блейк дулся целую неделю, потерял аппетит и к еде, и к работе. Наконец, когда ее терпение было уже на исходе, Сьюзан получила письмо из Парижа. В нем говорилось, что Салон отверг ее «Коленопреклоненную».

– Вот мерзавцы, да как у них рука поднялась? – заметил Блейк уже без всякой злобы. И улыбнулся ей.

– Должно быть, сочли, что работа недостаточно хороша, – спокойно ответила Сьюзан, складывая письмо. О «Коленопреклоненной», статуе, изваянной в дни ее первой влюбленности в Блейка, она давно и думать забыла.

– И тебя это не волнует? – с любопытством спросил он.

– Волнует, конечно, – ответила она, – но не настолько, чтобы выбить из колеи. И потом, – добавила она, – для меня «Коленопреклоненная» осталась в прошлом.

– Тогда ладно, – сказал он. – Кстати, это может быть просто политика. Ты ведь иностранка, а французы очень закрытая нация… И потом, Сьюзан, ты ведь женщина, так что не жди…

– Чего? – спокойно спросила она.

– Такого же отношения, как к мужчине, – закончил он и в первый раз за эти дни рассмеялся. – Просто не думай об этом, Сюзанна, – с необычной для себя мягкостью добавил он.

Сьюзан с удивлением отметила про себя, что ее собственная неудача его утешила. Почему – этого она не понимала, да и не старалась понять.

Пришла весна, и Сьюзан обнаружила, что до сих пор не понимала, что это такое. В деревне о приближении весны возвещает сотня знаков. Снег тает и обращается в бурлящие потоки, зеленеют ивовые прутья, беспрестанно меняется ветер, и из-под слоя палых листьев пробивается первая бледная трава. Но здесь, в Нью-Йорке, вчера еще была зима, а нынче уже весна. В мастерскую Сьюзан приходила каждый день: она уже многих здесь знала. Чумазого уборщика звали Динни Кинг. Однажды зашла с ней поздороваться и миссис Кинг: в каждой руке у нее было по близнецу. Она посидела немного, глядя пустым взглядом на то, как Сьюзан работает, а собравшись уходить, заметила:

– Вот я и Динни говорю: куда как хорошо, когда на все хватает времени! Я бы со своими заботами такое не одолела.

Сьюзан уже познакомилась с Ларри, и с Пьетро, и со Славгой. Смайки иногда болтал с ней и рассказывал, как зовут остальных, указывая на них грязным пальцем:

– Это Конниганы, у них папаша помер. Зовут их Минти и Джим. Джим уже бывал в исправительном! А вон тот – Иззи, с ним мы играем не каждый день, а только когда захотим.

– А он не обижается? – спросила Сьюзан.

– Пусть и этому радуется! – презрительно ответил Смайки. Один, без своих приятелей, он становился довольно-таки дерзким.

Из голосов, доносящихся из окон, из плача и звуков ударов, из врачей и священников, входящих и выходящих из дома, складывались чужие истории. Однажды утром, придя, Сьюзан увидела, что на тротуаре лежит что-то вроде кучи тряпья, а рядом дежурит полицейский и отгоняет толпу любопытных.

– Это старая миссис Брукс с верхнего этажа, – поведал ей юный Микки Кинг. – Все твердила, что однажды возьмет да и прыгнет из окошка, – и глядите-ка, взяла и прыгнула! Круто! Папка мой на нее обозлился, но что ж теперь поделаешь – умерла так умерла.

День стоял чудесный – такой свежий, ясный весенний день; быть может, для седой старушки с переломанными костями это и стало последней каплей.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросила Сьюзан у полицейского.

– Да нет, мэм, чем тут поможешь. Разве только, может, этих чертенят уведете куда подальше? Нашли, понимаешь, себе развлечение!

– Так, все за мной, – громко объявила Сьюзан, – пойдем на угол, и я всех угощу мороженым!

Она возглавила процессию и, пересчитав мальчишек по головам, заплатила за мороженое для каждого. А когда вернулась, на тротуаре было уже пусто и чисто. Полицейский продолжал свой обход, а там, где лежала старая миссис Брукс, теперь сновали прохожие.

Надежно укрытая в гуще этой суетливой жизни, Сьюзан работала спокойно и размеренно, без спешки и без заминок, на долгие часы забывая обо всем остальном. Входила в мастерскую по утрам, а, отложив инструменты, выходила уже в ясный весенний вечер. Порой оборачивалась на стук капель по стеклу; дождь заглушал привычные уличные звуки – но длился недолго, и вот уже снова сияло солнце, а ребятишки радостно шлепали по лужам.

День за днем она стесывала и резала, то отсекая от мрамора крупные обломки, то нежно, словно кистью, обрисовывая линии губ и век, заостренные соски, изгибы коленей и щиколоток. «Черную американку» она закончила в первые дни лета.

Делия, закончив уборку, остановилась перед статуей и расхохоталась, держась за бока.

– Будь я по правде такая, вот был бы ужас! – воскликнула она. – До чего же мне полегчало, когда вы сказали, что эту бабу выдумали из головы! – Тут она остановилась и посерьезнела. – Не дай бог кто увидит и решит, что я не из порядочных!

– Никто не узнает в ней вас, Делия, – согласилась Сьюзан.

– Само собой, не узнает, – отвечала Делия. – Вот и слава те господи!

Теперь Сьюзан понимала, что этой исполинской фигуре предстоит стать лишь первой из многих – и кто знает, сколько всего их будет? Но вокруг нее толпились фигуры и лица. Каждый день она встречала тех, кого стоило запечатлеть в мраморе. Из этого множества Сьюзан выбрала шведку, державшую вместе с мужем ресторанчик. Наемных работников там не было: муж и жена вдвоем готовили, мыли посуду, накрывали на столики, застеленные красно-белой клеенкой. В былые времена они, пожалуй, где-нибудь на Западе шли бы за плугом, запряженным парой быков. Однажды Сьюзан зашла к ним пообедать и, сидя за столом с россыпью домашних закусок, спросила у хозяйки:

– Не позволите ли вы с мужем посидеть здесь и порисовать вас за работой?

– Да на здоровье, – сердечно ответила женщина, – за погляд-то денег не берут, верно, Гус?

– Само собой, – откликнулся он, проходя мимо со стопкой тарелок.

Целых две недели Сьюзан приходила сюда каждый день: наблюдала, рисовала, слушала их разговоры. А затем порвала все свои рисунки и начала сразу набело, из паросского мрамора, фигуры, которые назвала «Американцы с Севера». Эти фигуры были одеты, в старинных шведских костюмах; они переселялись на новую землю и несли с собой все, что смогли захватить из старого мира. Тела их были высоки и крепки, лица суровы, закалены северным ветром.

Как-то раз, спасаясь от уличной жары, заглянул к ней Смайки. Присел на стул, долго разглядывал голову, над которой работала Сьюзан, и вдруг сказал:

– Это же Гус, верно? Очень на него похож, только больше.

Сьюзан кивнула, продолжая бить по камню резцом.

Все это время Блейк был просто очарователен. Быть может, они немного отдалились друг от друга, но в одном отношении, напротив, сблизились. Дни теперь проводили порознь, зато вечерами им всегда было что обсудить. Когда все моменты жизни проживаешь вместе, говорить особо не о чем. В то время каждый знал, что происходит с другим, и общались они больше прикосновениями и ласками, чем словами. Но значения слов яснее. Так что никакой потери Сьюзан не ощущала – а если и ощущала, то совсем чуть-чуть. Хотя иногда задумывалась, что, возможно, ей стоит пораньше приходить домой.

Однажды вечером она вернулась как обычно; болели натруженные плечи, ныли от долгого стояния ноги, но Сьюзан не замечала усталости. К ней возвращалась прежняя прекрасная форма. Было время, когда Сьюзан чересчур похудела, но сейчас была снова крепка и бодра, в полном расцвете сил. Она взбежала наверх, помылась, скинула уличное платье и надела другое, старое, ржавого оттенка, а затем отправилась искать Блейка. Пожалуй, он немного переменился к ней, пусть Сьюзан этого и не замечала. Теперь не шел к ней, как раньше, сразу, едва она возвращалась домой. Не наливал ей ванну, не расчесывал волосы, не выбирал ей сам платье. Нет, спокойно ждал в гостиной, пока она сама к нему спустится. И сейчас, когда Сьюзан наклонилась его поцеловать, в ответ поцеловал ее быстро и легко. Но ничего этого она не замечала. К тому же Блейк читал книгу о югославской скульптуре. Она присела рядом, взяла его за руку, тоже заглянула в книгу – и так они сидели вдвоем, пока Кроун не возвестил ужин. Сьюзан не задавалась вопросами о чувствах Блейка, зная, что, если снова отдастся ему полностью, он ее поглотит – накалом страсти, бурей эмоций, неустанными притязаниями на ее внимание. Да, они немного охладели друг к другу, но иначе она бы долго не протянула.

Они ужинали вдвоем; Сьюзан сидела тихо и слушала его рассказ о прошедшем дне. Потом вместе поднялись наверх, и Сьюзан внимательно осмотрела его работу, сразу поняв, что он хотел выразить и что ему удалось. Сейчас Блейк работал много и напряженно. Стиль был совсем не ее, но она различала красоту этих четких, летящих, словно проведенных пером линий, раскосых глаз и бровей вразлет, этих формализованных образов, которые он так любил и создавал, казалось, с такой легкостью.

– Это красота математики, выраженная в облике человека, – сказала она как-то раз, и Блейку это понравилось. – Ты в самом деле замечаешь и передаешь нечто очень важное, – тепло добавила она – не потому, что любила Блейка, а потому, что действительно так думала.

Следующей зимой – той же зимой, когда сделал гипсовую фигурку Марсии, – Блейк начал лепить Соню Правалофф, русскую танцовщицу, по которой все с ума сходили. Работал он очень быстро. Всего за месяц закончил Марсию, высокую и тоненькую, со склоненной головой и сцепленными тонкими руками, с коротко стриженными волосами, падающими на узкое личико. В самом деле, это была Марсия – с кошачьим телом, тонким и гибким, вся вдохновение, вся восторг.

Марсия уже перестала интересоваться чем-либо кроме танцев, а познакомившись с Соней на Рождество, неустанно твердила матери:

– Мама, не посылай меня опять в школу! Позволь мне учиться танцевать! Я хочу танцевать по-настоящему, как Соня!

– Соня ничего не знает, – холодно сказал Джон. – Она, может, и читать-то не умеет – ни разу не видел ее с книгой.

– Я тоже не люблю читать, – прикусив пальчик, быстро ответила Марсия. – Мне не нравятся книги, они как мертвые. Мамочка, разреши мне танцевать, пожалуйста, пожалуйста!

– Этому ребенку в самом деле стоит танцевать, – сказала ей Соня.

Она теперь часто заглядывала к ним на ужин, поскольку танцевала не больше трех раз в неделю. Кроме того, Блейк лепил ее портрет в своей пресловутой терракоте, с которой не мог сравниться ни один другой материал, и Соню завораживало, как из-под его пальцев проступает ее облик. То и дело она заглядывала к нему в мастерскую.

Наконец портрет был окончен, и Сьюзан впервые не понравилось то, что сделал Блейк. Она стояла перед летящей фигурой и молчала. Блейк ждал, уверенный, что услышит похвалу.

– Какая чудесная! Правда прелесть? – в восторге воскликнула Соня.

Она сидела на широком диване, подобрав под себя ноги, – в легком белом атласном платье, кажется вся состоящая из одних лишь мускулов.

– Блейк, ты гений! Как же мне нравится, какой ты меня сделал!

Но Сьюзан сказала с беспокойством:

– Что-то с ней не так.

– О чем ты? – спросил Блейк.

Сейчас Сьюзан не помнила, что они муж и жена, что все еще любят друг друга. Не помнила и о том, что она женщина и разговаривает с мужчиной. Она лишь смотрела на фигуру и понимала, что это не Соня. Блейк подчинил Соню собственному стилю и тем лишил ее неповторимой сущности. Не смог выйти за свои границы, чтобы увидеть ее такой, как есть. В первый раз инстинкт его подвел. В этот миг Сьюзан поняла: Блейк всегда будет ограничен самим собой. Какую бы натуру ни выбрал, лепить будет только то, что есть в нем самом. У него узко направленный дар, хоть и изумительно точный.

– Мне кажется, Блейк, – заговорила Сьюзан, – что для Сони не подходит пластический материал. – Она перевела взгляд на Соню. – Посмотри на форму ее головы, на тело. Это не глина, вообще не что-то пластическое. Это камень. Я часто об этом думала. Танец Сони вполне возможно запечатлеть в камне – в целой серии скульптур из мрамора или какого-то иного достаточно твердого камня, например хептонвудского. Ты сделал ее хрупкой, а она совсем не хрупкая: она массивная, мощная, в этой мощи и заключена красота ее танца. Ты сделал ее тоньше, воздушнее, чтобы глина выдержала, но в результате образ утратил силу и пропала самая суть. Это уже не Соня.

Она сразу заметила, что Блейк в ярости.

– Ты помешалась на своем камне, – процедил он, – уже не видишь и не понимаешь ничего, кроме камней! Я всегда верно передаю суть.

– Но Блейк, мне нравятся твои работы! – возразила она.

– Это лучшее, что я сделал, – упрямо объявил он.

– Марсия лучше, – ответила Сьюзан.

Она могла бы смириться, уступить, нежными словами и ласками уговорить его не сердиться – но не сейчас, когда речь шла о работе. В работе для нее не существовало ничего, кроме честности. Соня слушала молча, как-то странно поглядывая на них обоих светло-серебристыми раскосыми глазами на смуглом скуластом лице.

– Вы считаете, это не Соня? – вдруг спросила она у Сьюзан.

– Нет, – ответила Сьюзан. – Она не говорит вашим голосом. Когда в статуе есть жизнь, я всегда как будто ее слышу. Но это просто статуя. Она молчит.

– И все же я отправлю ее в академию, – отрезал Блейк.

– Блейк, за что ты на меня сердишься? – воскликнула Сьюзан.

– Я не сержусь, – ответил он и улыбнулся Соне. – Меня все это просто забавляет.

Перехватив его взгляд, еще горящий гневом, но направленный на Соню, Сьюзан вдруг тоже разозлилась.

– Соня, – сказала она громко и спокойно, – вы не согласитесь мне позировать? Я изваяю вас в мраморе и покажу Блейку, что имею в виду.

– И вы тоже? – воскликнула Соня, расхохотавшись громко, от души, как смеются русские. – Конечно, почему бы и нет? Будет забавно!

– Пойдемте куда-нибудь, – резко сказал Блейк. – Меня тошнит от этого дома.

Они отправились в ночной клуб, где Блейк часто бывал. Он танцевал с Соней, а Сьюзан смотрела, подперев подбородок рукой, забыв обо всем, восхищенная и очарованная красотой их танца. Когда он вернулся к столику и холодно, одним движением бровей, пригласил на танец ее, Сьюзан лишь покачала головой и улыбнулась.

– Лучше еще посмотрю на вас с Соней, – сказала она.

– Вы нам льстите! – широко раскрыв глаза, воскликнула Соня.

– Вовсе нет, – ответил Блейк. – Могу сказать точно: Сюзанна не умеет льстить, она для этого чересчур проста. Не обижайся, милая Сюзанна, но ты ведь у меня просто дурочка!

Он больше не сердился, и Сьюзан была этому рада. И потом, он прав: она в самом деле не умна. Стремительного, острого, гибкого ума, каким отличался Блейк и его друзья, ей недоставало. Мысль Сьюзан рождалась откуда-то из глубин ее существа, из сердца и чрева, созревала там медленно и тайно. Размышления она ощущала почти телесно, как беременная ощущает первые толчки ребенка. Не скоро поток крови доносил созревшую мысль до мозга; и еще больше времени проходило прежде, чем Сьюзан высказывала – если вообще высказывала – то, что жило у нее внутри. Она улыбнулась Блейку.

– Потанцуйте еще, – попросила она. – Вы оба так хороши!

Блейк со смехом встал.

– Ах, Сюзанна! – воскликнул он. – Моя безупречная женушка!.. Идем, Соня!

Они танцевали; и вдруг откуда-то сверху упал луч прожектора, отделив их от всех остальных. Люди узнавали Соню, а Блейк был доволен, что с ней вместе узнают и его. Лицо его было сейчас холодным, неприступным. Он словно никого не видел и не замечал; но Сьюзан, прекрасно изучившая Блейка, понимала, что он видит и подмечает все, что именно поэтому глаза у него полуприкрыты, а красивое лицо лишено всякого выражения. Оркестр негромко заиграл свинг – для Блейка и Сони. Все вокруг смотрели на них. Сьюзан попросила у официанта карандаш, схватила меню и начала зарисовывать их быстрыми, размашистыми движениями, уже представляя, как изобразит Соню в мраморе. Пожалуй, эта статуя войдет в ее «Американскую коллекцию». Сьюзан назовет ее «Русская танцовщица».

Вечером, когда все трое вернулись домой, Сьюзан первой вошла в гостиную и обернулась, удивленная тем, что Блейк и Соня медлят. Она увидела, как в темном холле Блейк привлек Соню к себе и быстро, страстно поцеловал. Сьюзан отвернулась и быстро подошла к огню; а секунду спустя они уже, смеясь, вошли за ней следом.

– Распорядись, чтобы нам принесли выпить, – попросил Блейк.

Камин горел ярко – Кроун растопил его, не жалея поленьев; но Сьюзан совсем не чувствовала тепла. Блейк и Соня!.. И этот поцелуй совсем не взволновал их обоих. Значит, он не первый.

– Да, конечно, – ответила она словно в тумане и позвонила в колокольчик, вызывая слугу, потому что так приказал Блейк. Села на край дивана, протянула руки к огню. Ей было холодно и хотелось согреться. Кроун принес виски с содовой – только два бокала, Сьюзан никогда не пила.

– Кроун, – обратилась она к нему, – мне, пожалуйста, принесите тоже.

– Да, мадам, – с некоторым удивлением ответил тот.

– Очень холодно сегодня, верно? – быстро сказала Сьюзан, обращаясь ко всем.

– А мне нет! – рассмеялась Соня. – Мне всегда жарко! Ах, как спать хочется! – Соня зевнула, прикрыв рот смуглой рукой. – Блейк, отвези меня домой, вот только сначала допью. Сьюзан, так я приду к вам завтра утром, в десять, хорошо? В самом деле, это очень интересно: мой портрет в мраморе! Ведь мрамор вечен. Сама я превращусь в прах, и портрет Блейка разобьется, словно какой-нибудь старый горшок, – а мрамор будет жить!

– Это правда, – ответила Сьюзан.

Нет, никто из них не смущался. Для них это не первый поцелуй.

У себя в комнате, в постели, она ждала, пока Блейк отвезет Соню в отель и вернется. Появился он очень скоро, без задержки, и присел к ней на кровать. Был таким же естественным, таким же обаятельным, как всегда в три часа утра, и Сьюзан просто не могла спросить его: «Скажи, зачем вам с Соней понадобилось целоваться?»

Если она так спросит, он просто пожмет плечами и посмеется над ней. «Ты же не ревнуешь? – спросит он. – Поцелуй, Сюзанна, ничего не значит. Ты и сама можешь целовать кого пожелаешь».

А если она ответит честно: «Не хочу целоваться ни с кем, кроме тебя, Блейк» – он снова рассмеется. «Тогда поцелуй меня», – скажет он, и она, как всегда, покорится.

Поэтому Сьюзан промолчала. Ей не хотелось его целовать.

– Знаешь, Сьюзан, Блейк прав, – сказала Соня. Она танцевала, замирая то в одной позе, то в другой, и сыпала отрывистыми репликами. – Ты и вправду очень проста.

– Вот как? – откликнулась Сьюзан. – Что ж, у меня нет времени об этом думать. – Она торопливо зарисовывала одну позу за другой.

– Блейк – он вот такой…

С этими словами Соня принялась танцевать короткими, нервными, обрывистыми шажками. И тело ее каким-то образом передало самую суть Блейка. На миг она словно превратилась в Блейка, оставаясь совершенно на него не похожа. Сьюзан перестала рисовать и только смотрела во все глаза. Зарисовать это было невозможно. Она не понимала, как запечатлеть на бумаге то, что делает Соня. Глядя на нее сейчас, Сьюзан вдруг подумала, что никогда не хотела сделать портрет Блейка. Его невозможно представить в мраморе. В нем есть нечто ускользающее, то, что нельзя схватить и удержать. Но это неопределимое нечто прекрасно передала своими отрывистыми движениями Соня.

– А ты такая… – Соня остановилась, встряхнулась и начала танцевать совсем по-другому: медленно, плавно, немного скованно, используя самые простые движения. – Простая как ребенок: ни тщеславия, ни кокетства. В Блейке есть кокетство, а в Сьюзан нет. Сьюзан печальна, хоть сама не сознает этого. Грустит не о себе, а о том, что жизнь втайне грустна, что все наши радости длятся лишь миг. А грусть длится долго. В основе жизни – скорбь: кто это поймет, тот обретет мир…

Но Сьюзан уже не слушала. Она рисовала углем так быстро, как только могла, в обычной своей манере – резкими жирными черными штрихами. Она никогда не делала эскизов. Даже на бумаге у нее всегда представала массивная трехмерная фигура – такая, какой она станет в мраморе.

– Вот так, – сказала она, – достаточно. Теперь у меня есть то, что нужно.

Соня остановилась, подошла к ней и взглянула на рисунки.

– Ты меня видишь совсем по-другому! – воскликнула она. – Какая же из двух Сонь настоящая? Кому мне верить, Сьюзан или Блейку? Кто я?

Сьюзан не отвечала, да и не слышала. Она в задумчивости обходила свой мрамор и наконец остановилась перед одной округлой глыбой. Все утро Сьюзан и не вспоминала о том, что вчера Блейк поцеловал Соню. По крайней мере, смутную боль, угнездившуюся где-то внутри, едва ли можно было назвать воспоминанием.

Однако через несколько месяцев, майским утром, об этом безжалостно напомнила Мэри. Сьюзан тогда заканчивала первую из трех фигур Сони, которые должны были образовать круг. Каждая отражала какую-то часть Сони, а вместе они воплощали ее целиком: Соня в гордой и смелой позе, в порыве ввысь; статичная Соня, крепко стоящая на земле, с руками, сложенными на груди; и Соня поникшая, как ива. С такой трудной задачей Сьюзан еще не сталкивалась: ведь пространство, разделяющее три фигуры, здесь было частью целого. Тела не соприкасались, но вырастали из одного основания: одно движение плавно перетекало в другое, а то в третье, и это бесконечное движение связывало их друг с другом. Все линии были просты, даже аскетичны. Сьюзан ваяла не Соню – она ваяла сам танец, отображенный в камне.

Мэри заглянула к ней как-то в полдень.

– Иду обедать, – сообщила она. – Кстати, на следующей неделе отплываю в Париж. Парсдейл и Пур посылают меня туда за новыми идеями. Обычно ездит мисс Блюм, но мне повезло – у нее аппендицит.

Мэри похудела сильнее прежнего, держалась еще увереннее и резче. Достав носовой платок, она смахнула мраморную пыль со стула и села.

– Обедать будешь с Майклом? Давно не видела вас обоих, – заметила Сьюзан. Она, не прерываясь, работала над изгибом воздетой ступни Сони.

– А, Майкл! – ответила Мэри. – Нет, он теперь на меня обиделся.

– Хочешь сказать, вы расстались? – Сьюзан подняла взгляд от Сониной ноги.

– Не понимаю, о чем ты, – ответила Мэри, глядя на свои узкие смуглые руки с винно-красными ногтями. – Как можно расстаться, если мы никогда и не были вместе?

Сьюзан помедлила с ответом.

– Я не знаю как, – сказала она, – потому что вообще ничего толком не знаю о вас двоих. Вы не женитесь друг на друге, но он не женится, а ты не выходишь замуж и ни за кого другого.

– Замуж, замуж! – с гримаской протянула Мэри. Прежняя ее сдержанность и молчаливость теперь испарились, по крайней мере на поверхности. Теперь она говорила много, резко и нервно. – Ты, Сьюзан, всегда была просто одержима замужеством! Почему-то считаешь, что без этого женщина жить не может.

– Без этого в том числе, – мягко ответила Сьюзан.

– Если я когда-нибудь выйду замуж, – отрезала Мэри, – это будет деловое решение. Да, такое возможно. Решу, когда вернусь. Это зависит… от разных вещей.

– Майкл с тобой очень терпелив.

Сьюзан чуть-чуть наметила мышцу: на мраморе не появилось ни черточки, однако в камне, словно в живой плоти, теперь чувствовалось едва заметное напряжение.

– Майкл тут вообще ни при чем, – все тем же ясным, резким, как будто плоским голосом сообщила Мэри. – За него я никогда не выйду. Если выйду замуж, то за Беннифилда Родса.

Сьюзан остановилась и взглянула на сестру.

– Никогда о нем не слышала, – помолчав, сказала она.

– И тем не менее он важная шишка, – ответила Мэри. Она барабанила отполированными ногтями по подлокотнику, сопровождая свои слова негромким сухим стуком. – Основной держатель акций нашей компании.

Сьюзан отложила инструменты и, не вставая с колен, неодобрительно взглянула на Мэри.

– Поэтому ты за него и выходишь? – спросила она.

В первый раз она заметила, что хоть красивые темные глаза Мэри прямо встречают ее взгляд, в этих глазах ничего не отражается. Они беспросветно черны; зрачки теряются в этой черноте.

– Почему я выйду замуж, если вообще выйду, – мое дело, – ответила Мэри.

– Как ты с ним познакомилась?

– Он часто бывает у нас в магазине.

– И сколько ему?

– Еще нет шестидесяти. Да и выглядит моложе.

– Представляю, как злится Майкл, – сказала Сьюзан. Ее охватила тошнота. Неужели в человеческих поступках совсем не осталось порядочности? Куда ушло из сердец все здоровое и светлое? На краткий миг она вспомнила Марка и пожалела о нем.

– С Майклом я всегда была абсолютно честна, – все так же звонко и безжалостно ответила Мэри. – Ничего перед ним не изображала. Дала ему все, что могла. Он знал, что я никогда за него не выйду.

– Но почему, Мэри?

Мэри сняла шляпку, пригладила коротко стриженные волосы и снова надела, немного набекрень. Открыв сумочку, достала пудреницу и напудрила свой прямой нос. Затем убрала все в сумку и защелкнула замок.

– Сьюзан, женщине, которая решится выйти за Майкла, придется распрощаться со всеми прочими своими стремлениями. А сам он ни с чем прощаться не будет. Мне пришлось бы стать каким-то придатком Майкла. А я не хочу. Не собираюсь быть ничьим придатком.

– Притом что его любишь?

– Люблю или не люблю, ответ – нет. Я такого не вынесу. Ты не думаешь, Сьюзан, ты только чувствуешь. Идешь по жизни вслепую, нащупывая путь наугад. Глаза у тебя закрыты и никогда не откроются. А у меня есть мозги, и я их использую. Строю планы на будущее. Чувства ничего не значат, когда речь о реальной жизни. Замужем за Майклом я бы никогда не понимала, сколько у нас осталось денег и чего ждать от завтрашнего дня. Видимо, он что-то унаследует от матери, но пока такое впечатление, что она доживет до ста лет. А живописью много не заработаешь – по крайней мере, тем, что он пишет.

– Но ведь ты могла бы продолжать работать? – заметила Сьюзан. Ей вспомнился Майкл много лет назад – мальчик, что однажды вбежал к ней на чердак и оставил там рисунок: самого себя, скачущего сломя голову к темному лесу.

– Могла бы, но не буду, – ответила Мэри. – После замужества я хочу оставить работу. А если это невозможно, лучше останусь как есть.

Сьюзан снова взяла молоток и резец. Ей хотелось бить по мрамору изо всех сил. Она вдруг очень разозлилась.

– Такие женщины, как ты, – сказала она медленно, – такие, как ты, уже много веков тянут нас назад. Единственная надежда для нас – научиться принимать все, что дает жизнь. – Оставив нежный свод ступни танцовщицы, Сьюзан начала стесывать основание статуи. Она яростно била молотком по камню, и эхо ее громовых ударов отражалось от стен. Однако даже в гневе Сьюзан ни на мгновение не теряла из виду то, что делает. Руки ее так и летали над мрамором, оживленные инстинктом. – Ненавижу женщин, которые думают только об одном: как бы побольше выдоить из мужчины! Посмотри на Люсиль и беднягу Хэла! Она себя считает порядочной женщиной. И не понимает, что выдоила Хэла досуха, что лишила его всякой собственной жизни. Он ничего больше не делает – только поддерживает Люсиль. С утра до ночи вкалывает, чтобы прокормить ее и одеть, потом приходит домой и начинает мыть посуду и укладывать детей в постель, потому что Люсиль устала. Вот и вся его жизнь. А кто такой Хэл на самом деле, на что он способен – никому не известно. Он и сам этого не знает: никогда не было времени выяснить. Нет, Мэри, не выходи за Майкла! Ты ему большое одолжение сделаешь тем, что не выйдешь. Потеряв надежду, он, быть может, забудет тебя и станет тем, кто он есть, – великим художником. Жаль было бы, если бы он жизнь положил на то, чтобы ты могла сидеть дома!

Все это она почти выкрикнула между звучными ударами молота.

А когда ее пламенный молот отгремел, тихим ледяным ручьем прожурчал ответ Мэри:

– Твои теории, Сьюзан, не работают. Никто на свете не может иметь все. Даже ты сама. – Помолчав, она добавила бесстрастно: – Даже Блейка у тебя нет – он теперь с Соней.

Она встала.

– Знаешь, я не собиралась тебе говорить. Вообще-то это не мое дело. Но я знаю об этом с начала зимы. Вообще все в курсе, кроме тебя. Я это говорю, просто чтобы показать, что ты не права. Ты потеряла Блейка. Невозможно иметь все, даже если тебе кажется иначе.

На это ответить было нечего. Мэри выдернула у нее почву из-под ног. У Сьюзан не было больше сил вздымать молоток, бить по резцу, откалывать куски камня. В тишине, остро чувствуя, как вдруг пересохло во рту, она положила инструменты.

– Ты всегда меня ненавидела. Почему? – с трудом выговорила она.

– Я совсем не ненавижу тебя, Сьюзан, – ответила Мэри. Теперь в ее остром как бритва голосе слышалась нотка жалости. – На самом деле мне тебя жаль. Все вокруг понимают Блейка Киннерда лучше, чем ты. Просто удивительно, что вы женаты почти три года – и все еще вместе. В самом деле, для тебя это большой успех! До Сони я ни о ком не слышала, так что…

– В июне будет три года, – еле слышно прошептала Сьюзан.

Солнечным июньским днем три года назад они с Блейком расписались в парижской мэрии. Она почувствовала, что должна выйти за него замуж, – пошла и сделала.

– Майкл как раз недавно мне говорил: мол, невероятно, что вы до сих пор не разбежались. Ты же совершенно не во вкусе Блейка. Ты, Сьюзан, и вправду проста как не знаю кто. Совершенно непохожа на его обычное общество.

Все еще стоя на коленях, Сьюзан глядела на Мэри снизу вверх. Может, она и права. Сьюзан слишком проста – и для Блейка, и вообще для кого бы то ни было. То же самое говорила ей Соня. Только Марк не считал ее простушкой. Но он был еще совсем юным и слишком рано умер. А она и вправду не способна ни понять человеческую изворотливость, ни дать ей отпор. Слишком глубоко погружена в реальность – или, быть может, в мечты.

– Что ж, прощай. – Мэри наклонилась и на миг приложила к щеке Сьюзан холодную смуглую щеку. – И не переживай так. Зато с творчеством у тебя все хорошо. Эта негритянка просто потрясающая – должна признать, Сьюзан, ты растешь над собой.

Сьюзан видела, что Мэри и вправду старается смягчить удар, – но слишком поздно. Она поднялась на ноги.

– Прощай, Мэри, – сказала она. – Прости за все, что я наговорила. Разумеется, ты сама знаешь, что для тебя лучше.

– Вот именно, – ответила Мэри. И вышла, торжествующе улыбаясь крепко сжатыми алыми губами.

Распрощавшись с Мэри, Сьюзан опустилась в кресло, с болезненной ясностью припоминая поцелуй Блейка и Сони. Что означал этот поцелуй, к чему он был и зачем? Этого она не понимала. С какой стати Блейку целовать Соню, если он ее не любит? Это у Сьюзан не укладывалось в голове. Выходит, все-таки любит?

«Придется спросить у него самого», – решила она наконец.

Ничего другого Сьюзан придумать не смогла. Не шпионить же за ним, в самом деле! Не говоря уж обо всем прочем, у нее просто нет времени выяснять, куда и с кем он ходит в течение дня. У нее работа.

Сьюзан взглянула на часы. Хотелось вернуться домой и поговорить с Блейком немедленно. Но сейчас только час дня – его, скорее всего, нет. Блейк редко обедал дома, если не работал, а сейчас он как раз готовил свою следующую выставку. Сьюзан знала: он надеется и ждет, что хотя бы несколько скульптур с этой выставки удастся продать в музей. Она вздохнула и достала из кармана пальто пакет с сэндвичами, который каждое утро торжественно вручал ей Кроун.

– Благодарю вас, Кроун, – всегда говорила она и убирала сэндвичи в карман. Однажды он спросил:

– Не желаете ли, мадам, чтобы вам доставили обед?

Но она, с ужасом вообразив, как помешают ее работе суетящиеся слуги с подносами, поспешно ответила:

– Нет-нет, не надо, сэндвичи меня вполне устраивают.

Она поела, затем подошла к раковине, наклонившись, попила воды из-под крана. На миг остановилась, не зная, что делать дальше, – и, так ничего и не придумав, решила вернуться к работе. Лишь раз замерла, пораженная мыслью: «Как я могу? Это же Соня, ее тело!..» Тряхнула головой – и продолжила. Желание продолжать, закончить то, что начала, сидело в ней куда глубже переживаний из-за Сони. Это была уже не Соня – это была ее работа.

В столовой за ужином Блейк оживленно рассказывал о том, как сложно было убедить старого Джозефа Харта, что он не просто «лепит куличики». Когда он сделал паузу, Сьюзан спросила:

– Блейк, и это все?

– По-моему, Сюзанна, для одного дня вполне достаточно, – дружелюбно откликнулся он, закончив свой рассказ.

Нынешний Блейк ничем не отличался от себя прежнего. Пока он говорил, Сьюзан не сводила с него глаз и пыталась понять: быть может, все-таки что-то в нем изменилось? Должна же новая любовь оставить на человеке какой-то, пусть самый скромный след! Но взгляд серых глаз Блейка был все так же холоден и ясен, рука, стряхивающая пепел с сигареты, не дрожала, да и поцелуй, которым он приветствовал Сьюзан перед ужином, был ничем не хуже прежних поцелуев. Переодеваясь у себя в комнате, она поборола искушение надеть красное платье с золотом, что блистало и переливалось у нее в шкафу. Но делать что-то такое, что можно расценить как кокетство, показалось ей невыносимо стыдным. Впрочем, не было нужды и назло ему надевать голубое. В конце концов Сьюзан остановилась на простом платье из белого шифона, а длинные волосы, как обычно, зачесала назад и убрала в узел. Блейк ничего об этом не сказал; он был поглощен своими заботами.

– Дело в том, что у меня есть к тебе вопрос, – сказала Сьюзан. Только что подали салат, и на несколько минут они остались одни. Сьюзан торопилась заговорить, пока не появится Кроун.

– Да? – Блейк вопросительно вздернул тонкие черные брови. Ни малейшей тревоги в его голосе не слышалось.

– Сегодня ко мне заходила Мэри, – сказала Сьюзан. – Она рассказала, что у тебя с Соней роман. Блейк, это правда?

Теперь ей удалось его удивить! Он отложил вилку, неторопливо промокнул рот салфеткой.

– С чего Мэри вздумала тебе об этом рассказывать? – поинтересовался он.

Так же негромко и спокойно Сьюзан объяснила:

– Это вышло случайно. Не то что она пришла посплетничать. Уверена, ничего такого говорить она не собиралась. Но я наговорила ей обидных вещей, и она мне так отплатила.

Она ждала, что будет злиться на Блейка, – но сейчас, чувствуя на себе его взгляд, совсем не злилась. Напротив, ее охватило какое-то мертвое безразличие.

– И ты теперь на меня обижена? – поинтересовался он.

– Нет, – ответила она. – Нет, не обижена – но должна знать правду. Не играй со мной, Блейк, просто скажи все как есть.

Как видно, она поставила перед Блейком непосильную задачу. Он надолго задумался, кроша на тарелку хлеб.

– Соня… ну, Соня с кем только не заводила романов! Это часть ее натуры, знаешь ли. Пожалуй, и часть ее искусства.

– Блейк, просто скажи как есть, – повторила она.

– Легко сказать, Сюзанна! – ответил он. – Здесь нет простых ответов. Соня не имеет ни малейшего отношения, например, к тому, что я чувствую к тебе. То, что она меня отчасти… привлекает, не отрицаю. Да и к чему отрицать? Знаешь, я тоже мог бы устраивать сцены из-за того, что, когда мы познакомились, ты работала в мастерской Дэвида Барнса, но ведь не стал. Люди вроде нас с тобой особенные, такими уж созданы. У нас большие потребности. И мы делаем то, что делаем, просто потому, что не можем иначе.

Сьюзан потрясенно уставилась на него.

– Так ты думал, – начала она, – что Дэвид Барнс и я…

Он покачал головой и успокаивающе протянул руку.

– Да нет же, Сюзанна, ничего такого я не думал! Я принял тебя такой, как есть, и сейчас принимаю такой, как есть. Что бы ты ни делала, ты остаешься Сюзанной.

В его голосе и в лице читалось такое спокойствие, что Сьюзан была совсем сбита с толку. Она ухватилась за произнесенную им фразу. Должна же быть где-то истина – настоящая, абсолютная истина!

– Ты хочешь сказать, что не можешь… не любить Соню?

– Сюзанна, милая моя простушка! Забудь ты о Соне. Что я о ней думаю, к нам с тобой не имеет никакого отношения.

– Нет, Блейк, имеет. Все, что ты думаешь, все, что чувствуешь, имеет отношение ко мне.

Ей казалось, что она разыскивает Блейка в густом тумане. Голос слышен, а лица не разглядишь.

– Сюзанна! – В его голосе послышалось нетерпение. – Можно попросить тебя никогда больше не поднимать эту тему?

– То есть ты мне ничего не ответишь?

– Не думаю, что это как-то тебя касается, – холодно и сухо ответил Блейк.

В этот миг он очень напоминал своего отца: такой же бледный, холодный и не то чтобы недобрый – скорее неспособный ощутить никого, кроме себя. «Дорогая, об этом мы больше говорить не будем» – так же сухо, должно быть, объявлял старый мистер Киннерд матери Блейка. И она покорно отвечала: «Хорошо, Артур. Прости». «Ничего страшного», – снисходительно отвечал он. А потом говорил сыну: «С твоей матерью я был очень счастлив». Но она умерла много лет назад, хоть и была гораздо моложе своего мужа. Умерла, когда Блейк был таким маленьким, что теперь совсем ее не помнил. Но, быть может, она успела увидеть в своем маленьком мальчике еще одного старого мистера Киннерда – и жизнь для нее утратила смысл. Ведь ничего больше не осталось…

«Какое же счастье, – беззвучно кричало что-то внутри Сьюзан, – какое счастье, что у меня есть не только Блейк! Не только любовь! Не будь у меня ничего другого…»

Подняв на него прямой, твердый взгляд, она вдруг сказала то, чего совершенно не ожидала:

– Блейк, я не обязана тебе подчиняться.

Казалось, это не ее голос – он исходит от одной из ее статуй.

– Ты знаешь, я смогу жить и без тебя, – произнес этот голос.

– Сюзанна…

– Нет, подожди, пожалуйста. Я не закончила. С Соней можешь поступать, как тебе угодно. Но пока ты не придешь относительно нее к какому-то решению, которое сможешь прямо и ясно изложить, – до тех пор, пожалуйста, оставь меня в покое.

– Сюзанна! – вскричал он. – Что за нелепость!

– Я могла бы спросить Соню, но не стану, – продолжала она, не сводя глаз с его лица. – Ты сам мне скажешь.

– Что я могу тебе сказать? Я не знаю!

– Я подожду.

– Дурацкая, ребяческая ревность! – пробормотал он. – Сюзанна, как ты с такой простотой вообще живешь?

– Да, я простой человек, – согласилась она. – И мне важно, чтобы все было четко и ясно. Моя жизнь должна быть мне понятна. Мне нужно понимать, на чем стою. Я замужем за тобой, ты женат на мне – значит, в нашей жизни нет места ни для кого другого. Вот так я это понимаю. Просто, да.

– Ты женщина, – перебил он.

– Более того, – откликнулась Сьюзан, – работающая женщина.

Произнося эти слова, она видела свою работу, ставшую для нее и свободой, и самовыражением, и убежищем, и опорой. Когда умер Марк, она не умерла с ним вместе – не умрет и теперь.

– Какая же Мэри дура! – сказала она вслух.

– Это уж точно! – согласился Блейк.

– Не поэтому, – отрезала Сьюзан.

Блейк глянул на нее вопросительно. Тут вошел Кроун с чистыми тарелками; разговор пришлось отложить. «Какая же Мэри дура, что хочет бросить работу!» – договорила Сьюзан про себя.

Остаток ужина прошел в молчании. Сьюзан не пренебрегала едой. Хорошее питание, крепкий сон, спокойный ум необходимы ей для работы. На время она забыла обо всем ради любви к Блейку – и этой любовью он едва ее не уничтожил. Но уничтожить горем не сможет. Она сумеет отделить горе от глубин своего существа, от того источника, из которого черпает вдохновение и силы.

Кроун накрыл кофе на террасе, и Блейк вышел туда следом за ней. Перед тем как сесть, вздернул голову и быстро, коротко ее поцеловал. Сьюзан не отшатнулась, не оттолкнула его. Спокойно налила кофе, подала ему чашку – и заметила, как в насмешливо-заинтригованном взгляде мелькнуло торжество победителя.

– По крайней мере, ты по-прежнему позволяешь себя целовать, – заметил он.

Сьюзан повернулась к нему.

– Как хороша сегодня река! – проговорила она.

В самом деле, река выглядела великолепно. Над водой, еще слишком холодной для теплой майской ночи, стелился туман, легкой дымкой поднимался кверху, и сквозь эту дымку мерцали звезды. От этого чудного пейзажа у Сьюзан вдруг сжалось сердце, и слезы навернулись на глаза. Что-то задрожало внутри – предвестник рыданий. Нет, ей не все равно. Она по-прежнему любит Блейка – очень любит.

Она подождала, глядя на окутанный туманом берег, а потом добавила спокойно и твердо:

– Но от того, что сказала сегодня, Блейк, я не отступлю.

Дэвид Барнс, снова приехавший в Нью-Йорк, осматривал семь ее готовых статуй.

– Что-то совершенно новое, – сказал он наконец. – Не вижу в них никаких следов Франции!

– Это американские скульптуры, – ответила она.

– Сомневаюсь, что вы сами в силах об этом судить, – ответил он. И немного погодя заметил: – Во всяком случае, Блейк на вас не оказал никакого влияния.

– Нет, оказал, – ответила она.

– Не вижу.

– Он сделал меня в большей степени самой собой, – ответила Сьюзан.

Барнс ждал, запустив обе руки в свою спутанную бороду, и она попыталась объяснить:

– Сами знаете, Дэвид, молотком и резцом я владею куда увереннее, чем собственным языком. Но мне кажется, когда мы с Блейком полюбили друг друга, вначале я самозабвенно отдалась ему и в нем потерялась. Целый год совсем ничего не делала. А потом один разговор с отцом заставил меня понять, что я должна снова найти себя – иначе в один ужасный день умру, так и не исполнив то, ради чего появилась на свет. А если так случится, ничто другое будет уже не важно. И я начала работать. Нужно было не впадать в зависимость от Блейка и его стиля, и в процессе я все более и более вырабатывала собственный стиль – бессознательно, на сознательном уровне лишь старалась ни о ком не думать.

– Хм! – проворчал он. – Что ж, теперь-то можно спросить: какого дьявола вы вообще за него вышли?

– Он дал то, чего у меня никогда не было, – ответила Сьюзан.

Вспомнила часы и дни, проведенные в страстной любви, – и губы ее задрожали, а щеки налились жарким румянцем. Дэвид Барнс не сводил с нее пристального взгляда, но она знала, что не должна отворачиваться.

– Он сделал меня женщиной, – добавила она.

Дэвид Барнс отпустил свою бороду.

– Сьюзан, – заговорил он очень мягко, – в первый же день, когда вы вошли ко мне в мастерскую – тогда, в том старом деревенском доме, много лет назад, – я сразу понял, что вы женщина. И прекрасная женщина. Вы знали?

Сьюзан покачала головой.

– Нет, Дэйв. Никогда об этом не думала.

Он сел перед ней на голый пол, скрестив ноги.

– Знаю, что даже не думали, – сказал он, – поэтому ничего вам и не говорил. И после, когда вы были в Париже, а я помогал вам, когда вы приходили ко мне в мастерскую, мог сказать, много раз. Хотел сказать, снова и снова. Но молчал. Было у меня чувство, что ни один мужчина не имеет права… касаться вас только из-за того, что вам случилось родиться женщиной.

– Я никогда об этом не думала, – повторила Сьюзан. – Мне и в голову не приходило…

– Знаю, – ответил он, – но если бы я протянул руку…

Сьюзан покачала головой.

– Нет, Дэвид, не думаю, – мягко ответила она.

Барнс поднялся и присел на подоконник.

– Ладно, неважно, – оборвал он себя. – В общем, руку я не протянул – думаю, хоть это мне зачтется. А Блейк протянул, хоть у него прав на это было не больше, чем у меня. Но он думал о себе – а я о вас.

– Я вам верю, – сказала она.

Дэвид Барнс ответил лишь долгим взглядом.

…Блейк протянул руку, она отдалась ему – и теперь об этом не жалела. Нет, случись всему повториться, она и теперь поступила бы так же, ибо Блейк открыл ей нечто совершенно новое. Не будь его, она не узнала бы в жизни все. Даже сейчас при мысли о нем ее охватывало страстное томление. Наверное, она всегда будет его любить так же глубоко и сильно, как сейчас. Над ее умом он больше не властен, никогда больше их жизни не сольются воедино; но в том глубоком и тесном ущелье, где встречаются тела, в бурном потоке слепой, мучительной страсти она будет любить Блейка, пока бьется сердце. Она сидела молча, размышляя об этом, – а Дэвид Барнс сидел напротив и не сводил с нее глаз, пока она не ощутила, что не может более выносить его взгляд.

– Ладно, вернемся к реальности, – сказал он наконец, уже совсем иным тоном. – Сьюзан, вам пора выставляться. Семь скульптур – конечно, для выставки немного, но можно привезти сюда ту, что вы делали в Париже. Главное – начать! Сразу скажу, легко не будет. То, что вы женщина, сильно повредит вам с самого начала. От женщины критики будут ждать мелких изящных безделушек. Но придется вбить им в головы, что вы делаете не елочные игрушки и не пресс-папье. – Он перевел взгляд на тройную фигуру Сони. – Бог ты мой, сколько труда! – пробормотал он. – А Блейк эту Соню видел?

– Он пока ничего здесь не видел, – ответила Сьюзан.

– Вообще ничего?! – На волосатой физиономии Дэвида Барнса отразилось крайнее изумление.

– Нет, – ответила Сьюзан, – он сейчас занят. Делает собственные вещи, одну за другой. Может быть, это мой просчет: я не сильна в разговорах, так что совсем не рассказывала ему о своей работе.

– Хм! – Он снова запустил свои мозолистые ручищи в бороду. – А любопытно вышло бы, если бы вы выставились вместе! Хотя… нет, не уверен, что хотел бы тогда оказаться в вашей шкуре… Погодите-ка, Сьюзан, вот что мне сейчас пришло в голову: присоединяйтесь к моей выставке – к моим «титанам»! У меня их уже двадцать один, показывать их буду в ноябре, и там найдется место и для ваших. Дэвид Барнс и Сьюзан Гейлорд – не хочу хвастаться, но такое сочетание имен точно сделает вам рекламу!

В порыве благодарности Сьюзан подбежала и сжала его руку. В первый раз она прикасалась к Дэвиду Барнсу; рука его на ощупь напоминала узловатый древесный корень. Он страшно смутился и несколько секунд спустя неловко высвободил руку.

– Не могу выразить, как я вам благодарна, Дэвид, – мягко сказала она. – Ваша доброта трогает мне сердце. Но я работаю одна – и выставляться тоже должна самостоятельно. Не опираясь на ваше имя.

– Но вы ведь ничего в этом деле не смыслите! – Он потер свой огромный плоский нос. – Я-то все это проходил много раз, изучил уже все ходы-выходы. Даже мужчине сложно продраться через эти дебри, а женщине и вовсе невозможно. Вас не примут всерьез. Вся эта болтовня о равенстве ничего не стоит, когда доходит до дела. К тому же художники – самый скверный народ: гнилые, эгоистичные душонки, каждый старается утопить остальных и пройти по головам. Женщине в этом гадюшнике делать нечего. Если она хороша в своем деле, мужчины ее возненавидят: они и друг друга-то поедом едят, а если дорогу переходит баба, это для них личное оскорбление. Стоит заняться чем-то, в чем неизбежно соревнование с мужчинами, – и вы проклянете день, когда родились женщиной.

– А еще говорят, у нас страна рыцарей, – с легкой улыбкой заметила Сьюзан.

– Рыцарство, Сьюзан, – веско ответил Дэвид, – только для прекрасных дам. А они не соревнуются с мужчинами на равных. Да какая из вас, черт возьми, прекрасная дама? Взгляните на свои руки!

Сьюзан опустила взгляд на свои руки. Мозолистые, грязные, с обломанными ногтями. Не так давно Блейк взял ее за руку, посмотрел на нее и, поморщившись, отпустил.

– Как у поденщицы! – сказал он. Сьюзан улыбнулась и промолчала.

– Повезло, что у вас хотя бы волосы вьются, – мрачно заметил Дэвид Барнс, – хотя критиков и это вряд ли с вами примирит.

Сьюзан взглянула на свои семь статуй. Созданные ею люди смотрели на нее в ответ. Все они были живыми; она уже слышала их голоса.

– Я не боюсь, – просто ответила она. – И неважно, что я женщина.

Резким движением Барнс вытащил кепку из кармана.

– За вас-то я не беспокоюсь! – сообщил он, вдруг просияв улыбкой сквозь бороду. – Вы уже прошли через темный лес и вышли на той стороне. Ладно, устраивайте свою выставку. Надеюсь, не станете слишком бушевать, если я приду взглянуть, а потом напечатаю в газетах все, что о вас думаю.

Уже выходя, он вдруг обернулся, просунул голову в дверь и ухмыльнулся ей из-под нависших бровей.

– Знаете, Сьюзан, – сказал он, – провалиться мне на этом месте, но я бы вас сделал следующим своим «титаном», не будь вы женщиной! – Оглушительно расхохотался и ушел, захлопнув за собой дверь.

С улицы раздались мальчишеские вопли. Подойдя к окну, Сьюзан увидела, как Дэвид Барнс с развевающейся бородой, в залихватски надвинутой набекрень кепке шагает по улице. Из карманов у него сыпались монетки; дети бежали за ним, вылетая из подъездов и подворотен, а он шел себе и насвистывал, словно их не замечал.

Только теперь, когда ее жизнь с Блейком вдруг обратилась в ничто, Сьюзан решилась заговорить с ним о своей работе. «На чем же была основана моя жизнь, – с удивлением и с грустью спрашивала она себя, – если теперь опустела лишь оттого, что ночами я закрываю дверь в спальню?» Но открывать дверь она не собиралась. Блейк так ничего и не сказал о Соне – свои двери он для Сьюзан не открыл.

Однажды, прощаясь с ней в полночь на лестничной площадке, Блейк улыбнулся и заговорил – и, хоть голос его звучал легкомысленно, во взгляде блестел гнев:

– Что все это такое, Сюзанна? Какой-то сексуальный шантаж?

Покачав головой, Сьюзан ответила прямо и без гнева:

– Нет, Блейк. Все очень просто. При мысли о твоем теле мне становится… немного тошно. Только и всего.

Он промолчал; но Сьюзан видела, что такой ответ его потряс. Она уже начала понимать, что с прямотой и простотой Блейк прежде почти не сталкивался и не понимает, как на это отвечать.

– Очаровательное супружеское признание! – сказал он наконец.

На это Сьюзан отвечать не стала. Уже у дверей ее снова остановил голос Блейка:

– Сюзанна, ты хочешь со мной развестись?

– Совсем нет, – тихо ответила она. – Почему ты спрашиваешь?

– Ты меня больше не любишь, – сказал он.

– О нет, люблю! – воскликнула она. – Люблю и всегда буду любить. Но сейчас не могу быть с тобой. Мое сердце отошло от тебя и выжидает. Я не могу его принуждать. Это было бы грешно.

Он долго смотрел на нее, потом обнял длинными узкими ладонями ее лицо и поцеловал меж бровей.

– Доброй ночи, – сказал он и пошел прочь, а Сьюзан вошла к себе и плотно закрыла дверь. Запираться не было нужды: она знала Блейка.

Но что за мысли бродят за непроницаемым взглядом его серых, как море, глаз, она не понимала. Сьюзан не хотела расставаться с Блейком. Она сказала правду: сейчас, пока Сьюзан не понимала, что значит для Блейка Соня, его тело отталкивало ее на физическом уровне. Отдаваться ему телесно, когда их души разделены стеной, – нет, ни за что! В этом было что-то невыносимо грязное.

Как-то раз во время девичьих посиделок, на которых женщины не боятся говорить откровенно и грубо, Трина сказала: «Приходится иногда мужику давать, даже когда тошно от этого. Иначе житья от него не будет. Что делать, хочешь мира в семье – раздвигай ноги». Сейчас, в тишине и прохладе, при свете луны, нерешительно заглядывающей в окно, Сьюзан об этом задумалась. Но нет, она не способна на такое насилие над собой; да и мир – не мир, когда куплен такой ценой. В ней есть нечто драгоценное, составляющее саму ее суть; оно должно остаться нетронутым. Речь не просто о теле. Это та энергия, что направляет ее сознание и придает точность движениям рук во время работы. Никому, даже Блейку, не позволено поставить заслон этой энергии: это поток ее жизни, если его остановить – остановится все и сама она умрет заживо. Тогда-то, лежа без сна в просторной тихой спальне, Сьюзан и надумала открыть Блейку путь к себе через другую дверь, раз уж дверь страсти пока закрыта.

Ей пришло в голову: она ведь никогда не открывала Блейку эту часть себя. Быть может, если сделать это сейчас, они смогут соединиться по-новому. На рассвете она решила рассказать ему о своих семи статуях и спросить совета, как их лучше выставлять. Пожалуй, это ему понравится. Да, в этой глубочайшей области своей жизни она готова ничего больше от него не скрывать. Довольно она прятала себя – пора с этим покончить. Приняв такое решение, Сьюзан почувствовала себя счастливее и с облегчением уснула.

И наутро оказалось совсем не сложно сказать:

– Блейк, не хочешь ли съездить посмотреть на то, что я сделала?

Блейк в светло-сером костюме был, как всегда, хорош собой и элегантен. В столовой уже накрыли завтрак; Кроун вносил глазированные фрукты и кофе. Сьюзан надела серебристо-белое домашнее платье, которое Блейку нравилось. На салфетке лежало письмо от Джона из летнего лагеря. Она была бодра и полна надежд, так что заговорила без долгих предисловий.

Блейк сегодня пришел в столовую раньше нее; при ее появлении он поднялся с места, а затем снова сел. Теперь же поднял на нее взгляд.

– Разумеется, хочу, – ответил он. И, секунду помолчав, добавил: – Мне часто хотелось спросить тебя, Сюзанна, над чем ты работаешь, но ты ведь у нас такая независимая!

Он улыбался, но в голосе Сьюзан различила раздражение. Или, может быть, ей просто так показалось.

– Я не знала, что ты об этом думал! – воскликнула она. – Ждала, пока ты сам заговоришь.

– Но почему? Я-то тебе показываю все свои работы!

Сьюзан взглянула на него. Что, если она и вправду слишком дурно думала о Блейке?

– Не знаю, – ответила она наконец. – Мне казалось, что эту часть моей жизни лучше держать от тебя подальше. Может быть, я считала, что тебе не понравится. Или, может быть, это оттого, что я женщина, – размышляла она вслух, – поэтому я чувствовала необходимость что-то доказать. Сначала сделать нечто серьезное и только потом говорить об этом. Честно, Блейк, не знаю. Я не думаю о том, почему делаю то или другое. Просто чувствую, что надо так, и делаю – вот и все.

– Вот это в тебе и пугает, – негромко заметил он.

– Пугает?

– Да. То, что тебя невозможно понять и предсказать.

– Кажется, я не понимаю, о чем ты, – сказала она.

– Вот о чем: ты мыслишь не так, как прочие, и это отделяет тебя от всех остальных. Не так-то легко с тобой сблизиться, Сюзанна. Знаешь, что почти все мои друзья тебя боятся?

– Боятся?! – изумленно переспросила она. – Но почему, Блейк?

– Сидишь, молчишь, наблюдаешь за ними… Им кажется, что ты мнишь о себе невесть что, а их осуждаешь.

– Но… но это же совсем не так! – Голос у нее задрожал, к глазам подступили слезы. – Я просто всегда наблюдаю за людьми, сама того не замечая, – так уж я устроена.

Они перекидывались упреками, как чужие, и это было нестерпимо. Слезы, долго сдерживаемые, хлынули по щекам.

– Не говори, что и ты меня не понимаешь! – прошептала она.

Но он, не поднимая глаз, не видя, что Сьюзан плачет, запустил новую стрелу:

– Разве женщинам не нравится быть таинственными и непонятными?

Сейчас Сьюзан снова ощущала безнадежное одиночество. Как она далека и от Блейка, и от всего мира! День за днем работает над изображениями людей – но живые люди от нее ускользают. До сих пор у нее не было времени завести друзей, начать с кем-то общаться. Даже собственных детей она видит изредка, урывками. А теперь и от Блейка закрывается на ночь. Затуманенными от слез глазами она смотрела на Блейка – но он на другом конце стола казался далеким, почти неразличимым.

– Блейк, поговори со мной! – взмолилась она. – Скажи мне что-то настоящее!

Заговори он с ней сейчас по-настоящему – она бросилась бы к нему, упала перед ним на колени, обвила руками, воскликнула бы: «К черту Соню, к черту все, ничего не важно, только будь со мной! Я не могу одна!»

Но он поднял взгляд и ответил все с той же улыбкой:

– Что тебе сказать, Сюзанна? Что ты прекрасно выглядишь сегодня утром? Но ты всегда прекрасна, и я так часто об этом говорю, что… Лучше ешь свой завтрак, а после завтрака поедем смотреть твои чудесные работы.

Он опустил пальцы в чашу с водой, где плавали несколько розовых лепестков, и промокнул накрахмаленной льняной салфеткой. Появился Кроун с почками и беконом, и Блейк принялся есть с неизменным аппетитом. Он всегда любил поесть, но не терял прирожденной стройности.

– Наконец-то, – с чувством сказал он, – нашелся кто-то, кто умеет готовить почки на вертеле!

– Очень рада, – ответила Сьюзан.

Это она потратила немало драгоценных часов на поиск кухарки, поскольку почки на вертеле – любимое блюдо Блейка – здешний повар готовил не так, как ему нравилось. Помощь пришла с неожиданной стороны. Джейн с обычным своим мрачным видом сказала:

– Да ежели пожелаете, мэм, я буду каждое утро спускаться на кухню и жарить ему эти почки, по которым он так с ума сходит. Только объясните всем там, внизу, что я занимаюсь только этим!

– Спасибо, Джейн, вы всегда так меня выручаете! – воскликнула Сьюзан. А Джейн ответила загадочно:

– Погодите, недалеко уже времечко, когда я вам понадоблюсь всерьез…

– Так мы идем? – спросил Блейк.

Сьюзан немедленно встала, ощутив, что колени слегка дрожат. «Я его не боюсь», – напомнила она себе, а вслух сказала:

– Пойду переоденусь в уличное.

Они сели в автомобиль, и Банти торжественно проехал четыре квартала до мастерской. Так Сьюзан сама привезла Блейка в место, которое до сих пор от него скрывала.

– Сюзанна! – воскликнул Блейк, выходя из машины. – Но здесь так грязно… и шумно…

– На самом деле очень приятное место, – поспешно ответила она. – Главное, что внутри просторно.

Она первой взбежала по лестнице и отперла дверь. Но когда Блейк вошел, когда начал осматриваться, снова задрожала.

– Присядь, Блейк, милый, – попросила она, – а я сяду сюда, на подлокотник.

Он сел; она устроилась рядом и ждала с сильно бьющимся сердцем. Показывая свои статуи Дэвиду Барнсу, она была вполне в себе уверена, но теперь, под прищуренным взглядом Блейка, уже не знала, что думать. Они начали казаться ей скованными, тяжелыми, неуклюжими. Не скульптуры, а слегка обработанные каменные глыбы! Даже мысленно сравнивая их с тонкими, изящными работами Блейка, Сьюзан стыдилась их грубости.

– Знаешь, я… ошеломлен, – сказал наконец Блейк. – Сюзанна, это потрясающе! Когда ты все это успела?

– Работала почти каждый день, – ответила она.

– Я не ожидал от тебя таких крупных форм… – продолжал Блейк. Встал, прошелся между статуями. Сьюзан казалось, что они, как и она сама, следят за каждым его шагом, – но ни одна из них не дрогнула, не отступила.

– Разумеется, в них есть определенная простота… – начал Блейк, но не закончил. Снаружи взвыла пожарная сирена, следом послышались вопли детворы. Казалось, весь старый дом сотрясся от шума. Лишь мраморные фигуры не шелохнулись.

– Идею я понимаю, – снова заговорил Блейк, наклоняясь к пьедесталам и читая названия. – То, из чего выросла Америка. Корни, почва, составные части – что-то такое.

– Да, что-то в этом роде, – ответила Сьюзан. – Но это скорее чувство, чем идея.

Перед тройной Соней Блейк задержался надолго.

– А-а, – сказал он очень тихо, – ты ее видишь так – что-то вроде крестьянки. Я в ней вижу совсем другое.

– Она и есть крестьянка, – ответила Сьюзан. – Ее отец занимался сельским хозяйством в Хорватии, среди татар.

– А она это видела? – спросил Блейк.

– Пока нет, я ведь еще не закончила, – ответила Сьюзан. – Она приходила сюда только позировать.

– Да, – ответил он, – об этом она мне рассказывала.

С того вечера, когда у них был разговор о ней, в доме Соня больше не появлялась. Но Сьюзан, разумеется, понимала, что они видятся; и сейчас Блейк говорил об этом небрежно, словно не видя нужды ничего скрывать.

– У тебя все в мраморе? – спросил он.

– Да, – ответила она. А потом сказала: – Знаю, ты не любишь камень, но это мой материал.

Блейк не сводил глаз с мускулистого обнаженного тела Сони, и для Сьюзан это вдруг стало невыносимо.

– А моя чернокожая тебе нравится? – спросила она, и он повернулся.

– Да, – ответил он, – хороша. – И добавил, словно с удивлением: – Она в самом деле очень хороша, Сюзанна!

«Чему же ты удивляешься?» – хотелось крикнуть ей, но вслух она ответила только:

– Да, мне тоже нравится.

Дальше Блейк сделался очень предупредителен. Подробно рассказал ей, как подготовить выставку, дал имена и адреса и даже сказал:

– Сюзанна, может быть, мне всем этим заняться? Так сказать, приготовить стези твои?

Но она покачала головой.

– Мне это будет в радость. Хочу сама сделать все, от начала до конца. Ты не возражаешь, если я использую девичью фамилию?

– С чего бы? – ответил он.

У дверей он ласково поцеловал ее и сказал:

– Сюзанна, все это просто поразительно хорошо… по-своему. Хотя, конечно, это не модернизм.

– Это то, что я вижу, – ответила она. – И не думаю о том, как это назвать.

– Да, – согласился он, внимательно глядя на нее, – ты действительно об этом не думаешь. Работаешь не головой, а чем-то другим – не понимаю чем. Это инстинктивная работа – то есть в каком-то смысле незавершенная. Ты делаешь наброски?

– Да, но потом все рву и работаю без них.

– Хм, – проговорил он. – Очень немногие на такое способны… – Сьюзан не совсем поняла, включает ли он ее в число этих «немногих». Блейк наклонился и поцеловал ее. – До свиданья, Сюзанна.

И ушел. Хотя нет: остановился у дверей, и в лице его промелькнула какая-то новая мысль.

– Пообедай со мной сегодня! – предложил он вдруг.

Уже много месяцев они не обедали вместе. Так сложилось как-то само собой, вместе с раздельным сном. Сьюзан поколебалась, взглянула на него. Она хотела провести сегодняшний день со своими статуями: еще раз их осмотреть, убедиться, что ничего не упустила. Если бы верила, что его приглашение сделано из любви, – не колебалась бы ни секунды. Но по блеску глаз Блейка, по тонкой улыбке скорее было похоже, что он задумал какую-то шутку, быть может жестокую. Однако Сьюзан отмела сомнения. В причудах ей с ним не тягаться; не стоит даже пытаться его понять.

– Хорошо, – спокойно ответила она. – Где? Дома?

– Нет, в Femme d'Or[16], – ответил он, а затем спросил быстро: – Не возражаешь, если и Соня придет?

Они смотрели друг на друга. Теперь уже не было сомнений, что в глазах у Блейка пляшут лукавые огоньки.

– Вообще-то возражаю, – сказала Сьюзан.

– Да ладно тебе, это всего один раз! – принялся уговаривать он. – Ты должна прийти. Больше Соня здесь не появится. На следующей неделе она уезжает в Россию и следующей зимой останется в Москве. – Подойдя к Сьюзан, он неожиданно и сильно сжал ее плечо, а затем вышел.

При Блейке статуи притихли и помалкивали; но теперь, когда он ушел, Сьюзан выбросила из головы и его, и Соню и сосредоточилась только на них. Этому она научилась давно – много лет назад, когда умер Марк, – но лишь недавно овладела этим искусством в совершенстве. Теперь ее воля была почти всесильна.

У Блейка работа полностью зависела от настроения. То он трудился как одержимый, то никак не мог «настроиться».

– Боже, я никогда больше не смогу работать! – стонал он в отчаянии. Заставить себя заниматься чем-то «через не могу» у него не получалось.

Но Сьюзан умела вызывать в себе нужное настроение по собственной воле, словно нажимала кнопку на пульте управления гигантским генератором. Дальше все шло само, но первый момент – миг, когда протягиваешь руку и нажимаешь на кнопку, – требовал чистого усилия воли. Это чем-то напоминало наркоз: и здесь существовал переломный момент, когда требовалось покориться – только не сну, а мощному потоку, который подхватывал ее и нес вперед, отметая все лишнее…

Сьюзан полировала и шлифовала статуи, однако не слишком тонко: ее работы должны оставаться не гладкими, а шероховатыми, в этом их суть. Ее фигуры вырастали из грубого, необработанного камня или отделялись от высоких мраморных скал. Сьюзан работала, забыв о времени; а когда вспомнила и взглянула на часы, идти на обед было уже поздно.

«Не стоит мне сейчас встречаться с Соней», – была ее первая мысль, вместе с благодарным взглядом на каменных людей, заставивших ее забыть обо всем на свете. Она продолжила работу, с облегчением, хоть и с некоторыми угрызениями совести. Что подумает Блейк? Да не все ли равно? Быть может, он планировал какую-то мелодраматическую сцену. Блейк вообще не чужд мелодраме. Умеет рыдать как ребенок – оттого что в работе что-то не выходит или просто от усталости. Сама Сьюзан редко плакала, рыдающих мужчин тоже видела нечасто, так что в первый раз перепугалась. Но потом поняла, что эти рыдания ничего не значат – точь-в-точь как отчаянные вопли ребенка, которому не дали игрушку по первому требованию. Блейк просто совсем не умеет терпеть. Так что, когда он лил слезы, она просто давала ему выплакаться: не утешала, а со временем перестала и жалеть.

– Сюзанна, можно подумать, что тебе все равно! – воскликнул он однажды.

– Но ведь от слез тебе становится легче, – заметила она.

Блейк тут же перестал рыдать и вскричал гневно:

– Какая же ты бесчувственная!

– Вовсе нет, – твердо ответила она, – просто не позволяю чувствам играть собою.

Она научилась не поддаваться этим эмоциональным бурям, понимая, что для Блейка они проходят без следа, словно летние грозы. Но сама Сьюзан была иной. Буря способна потрясти ее до корней, выворотить из почвы – и, зная об этом, она была настороже и не позволяла себя разрушать. «Если сегодня, когда вернусь домой, он будет на меня сердиться, – думала она сейчас, – просто скажу правду: заработалась и забыла о времени. И пусть бушует сколько хочет – отвечать не стану».

Вдруг отворилась дверь. Сьюзан обернулась и увидела Соню в белом платье из плотного шелка. Соня стояла улыбаясь, и светлые глаза ее под белой шляпкой отливали зеленью.

– Можно войти? – спросила она.

– Входи, – ответила Сьюзан. – Я как раз вспомнила, что Блейк приглашал меня с вами пообедать, а я не пришла, и без всякой основательной причины – просто забыла.

Соня медленно приблизилась к ней.

– Забыла? Дай взглянуть тебе в глаза!.. Да, ты говоришь правду. Действительно забыла. Сьюзан, найдется ли в целом свете еще хоть одна женщина, способная забыть, что ее муж сегодня обедает со мной?

Сьюзан молча смотрела на Соню, пытаясь ощутить ее и понять. Пожалуй, она готова была не винить Блейка – или признать, что он не так уж виноват. Нужно быть совсем уж одержимым, чтобы не заметить обаятельную улыбку Сони, ее выразительное скуластое лицо, уверенные, четкие движения крепко сбитого тела. А если кто-то здесь и одержим своим делом – это не Блейк.

– Не хотела уезжать, не повидавшись с тобой, Сьюзан, – продолжала Соня своим глубоким, бархатным, словно позолоченным голосом. – Знаю, что обо мне с Блейком ты думаешь много всякого. Много раз я хотела прийти и поговорить с тобой, но… не пришла.

Что кроется в глазах этой женщины? Сьюзан мучительно в них вглядывалась. Соня подошла к своему портрету и остановилась перед ним. Протянув мускулистую руку, погладила себя по мраморной щеке.

– Ты изобразила меня в трех лицах. Но этого недостаточно. Лиц гораздо больше. И одно говорило мне: «Иди и во всем признайся Сьюзан…», другое: «Но ведь вы с Блейком даете друг другу то, что необходимо вам обоим!» Еще одному Блейк говорил: «Соня, я ничего не отнимаю у Сьюзан. Сьюзан все понимает». Так что…

Она пожала плечами, улыбнулась и положила руки на плечи своим каменным двойникам.

– Вы с Блейком все еще любите друг друга? – спросила Сьюзан.

– А что говорит Блейк? – поинтересовалась Соня, не глядя на нее.

– Ни да ни нет, – ответила Сьюзан.

– Я скажу: и да и нет, – произнесла Соня. Бросила на Сьюзан быстрый взгляд и вдруг расхохоталась своим чистосердечным русским смехом. – Впрочем, не буду тебя смущать. Что бы ни было между мною и Блейком, с этим покончено. Я уезжаю домой на год или на два, не меньше. Когда вернусь – буду уже другим человеком. Я никогда не остаюсь прежней. Каждый год я другая. Обещаю! Я даже волосы перекрашу.

– Но глаза останутся, – заметила Сьюзан.

Она ощущала в Соне нечто родственное Блейку, но не ребяческое – скорее дикое, эльфийское. Должно быть, это называют «темпераментом». Но Сьюзан другая. Никогда она не смогла бы творить как они: в неверных вспышках гнева, страсти, прозрений и предательств. Созданные ею люди вырастали из глубин ее существа и стояли на прочном, как камень, основании. Все в ее жизни так или иначе исходило из этого основания; из этого же твердого камня бил и вечный родник творческой энергии. Этот родник не требовалось ни пробуждать вином, ни подпитывать любовью, как постоянно поступал Блейк – Блейк, и Соня, и все их окружение. Для вдохновения Сьюзан не требовалось ничего, кроме удовлетворения простейших базовых потребностей: еда, сон, самое простое взаимодействие с другими – и время, дающее возможность обдумывать и творить. Все это она поняла сейчас – и так же ясно поняла, что не хочет больше ничего знать о Соне и Блейке. Это осталось в прошлом.

– Сьюзан, не оглядывайся ни на что! Иди своей дорогой! – возбужденно и страстно говорила ей Соня.

– Так и сделаю, – ответила Сьюзан. – В сущности, уже так делаю.

Взгляд Сони заблестел смехом.

– Ах, Сьюзан! – воскликнула она. – Прощай, милая Сьюзан! Помни, эта Соня никогда уже к вам не вернется!

Она расцеловала Сьюзан в обе щеки теплыми мягкими губами.

– Ты всегда будешь одна, потому что ни на кого не похожа, – но тебе никогда не будет одиноко, – сказала она на прощание.

И, уже уходя, помахала рукой с порога.

– Прощения не прошу, – бросила она. – Я ведь не нанесла тебе вреда!

Она ушла. А Сьюзан стояла посреди мастерской, слушая, как эхом отражаются от стен роковые слова, преследующие ее всю жизнь: «Ни на кого не похожа». Теперь она с ними не спорила. И не страшилась. Это правда. Посидев немного и отдохнув, она надела шляпу и вышла на улицу.

– Здрасте, мисс Гейлорд! – закричали вразнобой мальчишки.

Был первый по-настоящему жаркий день; из включенного гидранта била струя воды и рассыпалась на дюжину мелких струек. Большой Билл, полисмен, дежуривший рядом, притронулся к своей фуражке.

– В кои-то веки вымоются! – с ухмылкой заметил он.

– Я им сейчас завидую! – ответила Сьюзан и улыбнулась.

Все это были ее друзья. Друзей всегда было много, но ничье существование не сплеталось неразрывно с ее собственным. Бывают на свете деревья, чьи корни раскидываются вширь и проникают вглубь намного дальше, чем у других; такое дерево дает приют птицам и тень усталым путникам, но всегда стоит одиноко.

Сьюзан пошла прямо домой. Позвала из холла: «Блейк!» – но не получила ответа.

Рассказывать ему, что забыла об обеде, оказалось незачем – сам он об этом не заговаривал. Молчал весь вечер: немного почитал, потом просто сидел, ничего не делая. Видя, что он неспокоен, Сьюзан спросила мягко:

– Блейк, ты будешь сильно скучать по Соне?

Он покосился на нее.

– Я? Я о ней и не думал.

– Тогда почему так грустишь? – спросила она.

– Не знаю, – ответил он. – Что-то весь день не по себе. Чертова хандра! Такое ощущение, словно никогда больше не смогу работать.

– Сможешь, – ответила она. – С тобой и раньше такое бывало, но ты всегда возвращался к работе.

– Нет, такого еще не было, – возразил он. – Никогда я себя не чувствовал настолько… пустым.

Он бросился на диван и закрыл глаза. Лицо превратилось в застывшую маску скорби. Сьюзан смотрела, завороженная его красотой; но это зрелище больше ее не трогало. Мрамор такому лицу не подойдет, думала она; но, может быть, слоновая кость?..

Блейк открыл глаза.

– Иди сюда, – приказал он. Сьюзан подошла; он потянул ее на диван и положил голову ей на колени. Она обняла его – и ощутила, как он беззвучно плачет.

– Все-все, милый, не надо, все хорошо, – успокаивала она его, но сама оставалась спокойной.

Чего недоставало Блейку – она не понимала; должно быть, не понимал и он сам, иначе не стал бы это от нее скрывать. Он плакал, подхваченный потоком беспричинной тоски; а она прижимала его к себе, терпеливо ожидая, пока он придет в себя – и, быть может, даже вернется к ней. Блейк по-прежнему был ей дорог, но она уже в нем не нуждалась. Если он когда-нибудь к ней вернется, думала Сьюзан, им придется полюбить друг друга заново – той любовью, что растет не из нужды.

Разумеется, он вернется! Все лето Сьюзан плодотворно работала, планировала выставку, готовилась к ее открытию в начале осени – и ждала Блейка.

– Лучший месяц для новичков – ноябрь, – сказал ей Джозеф Харт. Сьюзан пришла к нему в особняк из бурого песчаника, потому что это ей посоветовал Дэвид Барнс.

– Я рассказал ему о вас, – сказал он, – и теперь он хочет на вас взглянуть. Стоит пойти – нечасто старикан выражает такие желания!

Однако, когда она вошла в гостиную к Джозефу Харту, он сделал вид, что о ней не помнит.

– Никогда о вас не слышал, – коротко ответил он, когда она представилась.

Дом Харта представлял собой настоящий художественный музей. Поначалу Сьюзан ничего не могла толком разглядеть.

Со всех сторон смотрели на нее смуглые фламандские лица в позолоченных рамах пополам с бледными американскими пейзажами. И вдруг в дальнем конце комнаты она заметила мустангов Майкла. Это был длинный горизонтальный холст, на него удачно падал свет. Девять серебристо-белых лошадей, освещенных луной, неслись по ночной пустыне, а впереди быстрее всех летел их вороной вожак.

– Не видел ни одной из ваших работ, – говорил тем временем Джозеф Харт.

– Знаю, что не видели, – ответила Сьюзан, – но еще увидите.

– Если это очередные новомодные выкрутасы, то даже и смотреть не хочу! – отрезал он.

Все дилеры и директора галерей говорили ей в один голос: «Если сумеете привлечь на свою сторону старого Джозефа Харта…»

– На тех лошадей смотрите? – спросил он.

– Да, – ответила она.

– Это Майкл Берри, – сказал он. – Самый неровный молодой художник на свете, вот что я о нем скажу. Иногда делает что-то вроде этого: чистый цвет, чистая форма, чистая красота. А потом как с цепи срывается и начинает гнать халтуру: какие-то голые женщины на скалах – полная ерунда.

Сьюзан промолчала. Она не сводила глаз с мустангов, мчащихся через пустыню, своевольных и неукротимых.

– С каким материалом работаете? – поинтересовался он. – Не с глиной, надеюсь.

– С мрамором, – ответила она и добавила: – И есть одна скульптурная группа в бронзе.

– Где стоит? – быстро спросил он.

– В Мемориальной больнице Халфреда.

– Так это ваша?

– Да. Первая моя настоящая работа.

Он взял в руки бокал вина, которое приказал подать, едва она вошла, и молча его выпил.

– Жаль, что вы женщина, – сказал он наконец.

– Нет, не жаль, – ответила она. – Теперь это уже неважно.

– Еще как важно, сами увидите! – возразил он. – Вы нигде не сможете занять призовые места – разве что и вправду будете лучше всех.

– Я не ради призов работаю, – ответила она.

Харт промолчал. Однако, выцедив еще бокал вина, налитого из изящной бутылки красного стекла, порылся у себя в карманах, достал визитку и что-то на ней написал.

– Отнесете человеку по фамилии Джелвикс, – приказал он, – по адресу, который здесь написан. Скажете, я вас прислал.

– Спасибо! – поблагодарила она, но он уже повернулся к ней спиной.

Долгое мгновение Сьюзан стояла в одиночестве, глядя на картину Майкла, затем повернулась и пошла прочь.

«Обязательно скажу Майклу, что ее видела, – думала она. – И скажу, что она прекрасна».

О Джозефе Харте она уже не вспоминала.

Галерея была небольшая и очень простенькая. Все свои скульптуры Сьюзан перевезла сюда; в последний момент прибыла из Парижа даже «Коленопреклоненная».

Вдвоем с Блейком они ее распаковали.

– А, отверженная! – воскликнул Блейк, сорвав со статуи мешковину.

Сьюзан смотрела на свою работу критическим взглядом.

– Разумеется, ее не захотели брать, – сказала она. – И понятно почему. Хорошего в ней и вправду немного. Вообще в Париже я вряд ли могла сделать что-то хорошее. В то время я не понимала, чего хочу.

– Раз так, может, вынесем ее на помойку? – поинтересовался Блейк.

– Нет, пусть стоит, – ответила Сьюзан. – В конце концов, она моя.

С Блейком у них установилось что-то вроде товарищества. Впрочем, он регулярно притязал на большее. Иногда с ним становилось очень сложно говорить; Сьюзан приучилась болтать обо всяких пустяках, чтобы не погружаться в молчание, с Блейком теперь невыносимое. В сущности, ей очень не хватало спокойного, мирного молчания. Но с Блейком так не получалось: если они не разговаривали, между ними повисала напряженная тишина, в которой не было ни мира, ни покоя.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – пожалуй, пошлю в деревню за старым портретом Джейн, который я сделала в свое время. По-моему, он был и вправду хорош.

– А, эта твоя старуха! – откликнулся Блейк. Сейчас он рассматривал негритянку. – Подвиньте-ка ее на дюйм вправо, – приказал он грузчикам, и те, обливаясь потом, поспешили исполнить приказание.

– Не надо, Блейк, – сказала Сьюзан, – для нее это слишком драматично. На мои работы свет должен падать прямо и просто, а не под углом.

– Когда речь о мраморе, тебе виднее, милая, – любезно уступил он.

Наконец все было готово. Они с Блейком медленно обошли зал.

– Сюзанна, заранее приготовься к тому, что критики будут тебя трепать, и не переживай, – сказал он сочувственно.

– Я и не собираюсь, – удивленно ответила Сьюзан.

Ей не приходило в голову задумываться о том, что скажут критики. Что сделано, то сделано: какая теперь разница, хвалят это или ругают?

Статуя Джейн прибыла накануне открытия. В это время Сьюзан была в галерее одна, так что сама ее распаковала. Это была еще грубая работа неопытных рук, но все же Джейн – да, Джейн, кем-то окликнутая, поднимала взгляд от работы и вытирала руки о фартук. Сьюзан поставила ее за дверью, в тихом уголке, в некотором отдалении от остальных: ей подходило именно такое место.

Расплатившись со всеми рабочими, еще раз, в одиночку, обошла все создания рук своих, от Джейн до самой недавней статуи, шахтера-валлийца из Западной Виргинии. Нашла она его случайно. Он приехал в Нью-Йорк делегатом на профсоюзный съезд, а она забрела туда случайно – как во многие места заходила, даже не слишком понимая, что там происходит, лишь приглядываясь к людям – в тот момент, когда он произносил речь. После заседания Сьюзан подошла к нему и попросила для нее попозировать; он зашел к ней в мастерскую, сел на стул, сгорбившись и положив на колени огромные ладони, и сидел так, рассказывая всякую всячину.

– Выпрямиться я теперь просто не могу, мисс, – объяснил он. – Слишком долго скрюченным лазаю под землей.

В каком-то смысле, пожалуй, шахтер удался ей лучше остальных. Она сумела почувствовать и передать, как он ползком пробирается по подземелью. Глаза его, привыкшие к темноте, казались слепыми – такими она их и изобразила. Руки с растопыренными пальцами выглядели огромными, словно когтистые лапы крота, непропорциональными для сгорбленного тела – такими она их и передала. Да, каждая фигура у нее лучше предыдущей. Она уверенно движется вперед. А это ведь только начало!

За день до открытия она привела взглянуть на скульптуры Джона и Марсию, приехавших домой на осенние каникулы. Сьюзан ничего им не объясняла – робела, словно видела в детях самых строгих своих судей. О каждой статуе сказала лишь несколько слов, а сама прислушивалась к каждому их слову, к каждому жесту, ища одобрения.

– Эту я назвала «Черная американка». А это «Американцы с Севера» – шведская пара. Это итальянская девушка, ее я назвала «Американской Венерой». А это…

Джон не сводил глаз со статуй и ловил каждое ее слово. Он был уже почти с нее ростом и впервые носил «взрослый» костюм с длинными брюками. Джон молчал, но останавливался перед каждой статей и стоял долго, засунув руки в карманы, словно впитывал ее взглядом. Если когда-то он и выглядел как Марк, подумала Сьюзан, то теперь от сходства не осталось и следа.

– Да, я понимаю, что ты хотела сказать, – произнес он тихо и втянул в себя воздух. – Мама, они классные!

Сердце у нее в груди подпрыгнуло.

– Мам, а почему они все такие огромные и страшные? – нетерпеливо спросила Марсия. – У тебя даже Соня вышла страшная!

– Марсия, замолчи! – прикрикнул на нее Джон, встав на защиту матери. – Ты ничего не понимаешь!

– Все я понимаю, – надулась Марсия. – Просто мне не нравятся такие толстые тяжелые люди.

С этими словами она сделала пируэт на носочке и, раскинув руки, изобразила балетное па. Среди огромных и массивных, как колонны, статуй она казалась случайно залетевшей мошкой, легкомысленной однодневкой, которую можно раздавить одним касанием.

– У Марсии весь ум в ноги ушел, – ехидно заметил Джон.

– Так и есть! – звонко откликнулась Марсия. – Я и думаю, и чувствую ногами. И счастлива, когда танцую!

В самом деле, сейчас, когда все смотрели уже не на статуи Сьюзан, а на нее, она выглядела совершенно счастливой.

– Зачем тебе здесь понадобилась эта старая страшная Джейн? – поинтересовалась она нараспев, танцевальным шагом направляясь к дверям. – Выглядит жутко. Джейн такая уродина!

– Она классная, и ты это знаешь! – прикрикнул Джон.

По дороге домой, в машине, он застенчиво признался Сьюзан:

– Я тоже сейчас вырезаю Джейн из дерева. Не знаю почему, но мне больше всего нравится работать с деревом. Должно быть, потому, что мы с дедушкой вырезали вместе всякие штуки. Каждый день, когда прихожу домой из школы, Джейн садится и мне позирует.

– Можно мне посмотреть? – попросила Сьюзан.

– Я видела, – вставила Марсия. – Жуткая кривая коряга. Страшная, как сама Джейн!

Джон смерил ее убийственным взглядом.

– Ты сама знаешь, мама, какое лицо у Джейн. По-моему, совсем не уродливое.

– Уродина, уродина! – пропела Марсия. – Одна Соня хорошенькая. Соня и Мэри. И Блейк красивый. Хотелось бы мне тоже стать хорошенькой, когда вырасту! Мама, мама, я ведь вырасту хорошенькой? – воскликнула она, обратив на Сьюзан умоляющие темные глаза. – Если не быть хорошенькой, лучше вообще не жить!

– Думаю, вырастешь, – ответила Сьюзан.

– А по-моему, вряд ли, – безжалостно заявил Джон. – Меня тошнит от твоей физиономии. Ты, Марсия, всегда думаешь только о себе.

– Джон! – воскликнула Сьюзан и обернулась, чтобы утешить Марсию.

Но та сидела очень прямо, с невозмутимым видом и, похоже, в утешениях не нуждалась.

– Плевать мне на то, что думает Джон, – с улыбкой сообщила она. – Зато Блейку я нравлюсь.

Они уже подъехали к дому; швейцар распахнул двери.

– Не хочу смотреть на кривую корягу! – объявила Марсия и умчалась вприпрыжку.

Когда они вошли в комнату Джона, Сьюзан заметила:

– Не стоило бы тебе, Джон, так разговаривать с сестрой.

И была удивлена его серьезным, каким-то очень взрослым ответным взглядом.

– Мам, а с ней иначе не выходит, – ответил он. – Приходится на нее рявкать, иначе она тебя доведет. Ей это нравится – доводить людей.

Он достал что-то из стенного шкафа и развернул. Это оказался кусок дерева примерно в фут высотой.

– Корень, – объяснил Джон. – Нашел его в лагере и заметил, что он похож на Джейн. Смотри, это же ее фигура – осталось только добавить лицо. Конечно, она еще не закончена…

О Марсии Сьюзан и думать забыла. В самом деле, как похоже! Джон счистил кору, срезал верхний слой древесины, и теперь из перекрученного корня ясно проступала согбенная фигура Джейн.

– Это чудо как хорошо! – просто сказала Сьюзан.

Она гордилась сыном. Тем, что не просто создала его – передала ему частицу своей сути. Сьюзан задержала взгляд на его руках, ласково поглаживающих дерево, – мужских по форме, но еще по-мальчишески тонких. У нее перехватило дыхание от нахлынувшей нежности; захотелось наклониться и поцеловать руки Джона – но этого Сьюзан делать не стала.

Вместо этого она сказала:

– Наверное, тебе стоит брать уроки?

Он покачал головой.

– Нет, мама, не надо. – И, помолчав, добавил: – Я не собираюсь этим зарабатывать. Просто вырезаю для своего удовольствия. А стану я, наверное, ученым.

Он бережно обернул деревянную статуэтку старым шелковым платком.

– Мне кажется, – добавил он, – даже если бы кто-то захотел их у меня покупать, я бы просто не смог продавать. – И, повернувшись к матери спиной и убирая фигурку обратно в шкаф, добавил мимоходом, очень по-взрослому: – Знаешь, мама, Марсия и правда растет какой-то эгоисткой. Думает только о себе. Меня это беспокоит.

– Она еще маленькая, – с улыбкой заметила Сьюзан.

Джон, кажется, уже родился ответственным. В плечах и в затылке у него все-таки было что-то от Марка; но, едва он повернулся лицом, сходство ушло. Это сходство не в лице, подумала Сьюзан, оно скрыто где-то внутри.

– Она никогда не переменится, – сказал Джон. – Так уж она устроена. Знаешь, мне всегда кажется, что она терракотовая. Не из дерева, не из мрамора, а из чего-то совсем непрочного.

Сьюзан слушала, впивая лицо и голос сына, наслаждаясь близостью с ним и изумляясь его мудрости.

– Знаешь, – сказала она робко, – ведь мы с тобой могли бы что-то делать вместе.

Джон залился румянцем – светлая кожа стала почти алой.

– Я бы с радостью, – ответил он, – только… ты ведь очень занята?

– Ну, не так уж занята, – сказала она. – Для того, чего хочу, время найдется.

И поскорее оборвала этот миг невыносимого счастья.

– Вот закончится выставка, – добавила она, – и мы с тобой обязательно это обсудим.

Она столько раз произносила эти слова: «Вот закончится выставка…», что наступающие дни стали казаться ей каким-то переломом, после которого вся жизнь потечет по-другому. Так сильно и странно было это ощущение, что в день открытия выставки, ранним утром, Сьюзан зашла в мастерскую и села планировать свою дальнейшую работу. Она уже давно набрасывала идеи для завершения «Американской коллекции», первую часть которой составили выставленные семь фигур. Однако теперь, когда просмотрела свои записи, все идеи показались ей мелкими и незначительными. Ни один сюжет не захватывал неотвратимо – так, как нужно. Кроме того, закончился мрамор. И Сьюзан не знала, хочет ли снова заимствовать материал из Фейн-Хилл. Вчера поздно вечером отец Блейка прибыл по ее приглашению, чтобы осмотреть выставку до открытия, с ней вдвоем.

– Посмотрите, что я сделала из вашего мрамора! – весело сказала она, отпирая дверь. В галерее уже навели последний лоск: все стояло на своих местах, все было готово.

Он вошел, держа в руках гладкий черный котелок и серые перчатки. Вместе они переходили от одной статуи к другой; мистер Киннерд молчал, а Сьюзан говорила все быстрее.

– Помните этот? Это один из ваших паросских блоков. Эти люди работают в ресторане неподалеку. Чудесные, правда? Муж подает суп с таким видом, словно он бог, насыщающий человечество.

– Хм… – с сомнением откликнулся мистер Киннерд.

– А это бельгийский черный. – Она положила руку на пухлое черное колено.

Мистер Киннерд отвел взгляд.

– Очень… мощная работа, – пробормотал он.

Осмотрев каждую статую в отдельности, он сел и обвел взглядом их все.

– Не знаю, как описать мои впечатления, – проговорил он с волнением на лице и провел свободной рукой по лбу. – Это… какие же они огромные! Быть может, этот зал для них маловат. Каждому нужно свободное пространство; здесь они теснят друг друга.

Сьюзан подождала немного, а затем сказала:

– Надеюсь, вы не жалеете, что подарили мне мрамор.

– Нет, что вы, нет! – быстро ответил он. – Просто, должно быть, я не ожидал такого… таких крупных, мощных вещей от… от дамы. К этому надо привыкнуть, вот и все. Пожалуй, мне представлялось что-то более легкое, классическое…

– Я знаю, хорошенькими их не назовешь, – сказала Сьюзан.

Мистер Киннерд поспешил выйти из неловкого положения.

– Дорогая моя, это очень сильные вещи, очень! И чисто мужские по технике.

– Не думаю, что мужчины и женщины творят настолько по-разному, – заметила она.

– Очень любопытно будет послушать, что скажут критики, – продолжал мистер Киннерд, не отвечая ей.

И теперь в мастерской, вспоминая его растерянный взгляд, Сьюзан думала: «Бедный старик! Ему не понравилось. Не стоит больше пользоваться его мрамором».

В целом день был любопытный, полный разнообразных событий. Забежал ненадолго Майкл, огляделся, присвистнул и воскликнул:

– Сьюзан, это потрясающе, это просто великолепно! Их нужно выставить в каком-нибудь порту, чтобы прибывающие сразу понимали, что такое Америка! – А потом поднял на нее измученный взгляд и добавил дрожащими губами: – Сьюзан, Мэри вышла замуж!

– Ох, Майкл! – Она тяжело опустилась на стул, пораженная его горем.

Он кивнул.

– За меня не захотела, а выскочила за этого старика Родса. Вроде он человек порядочный, но… Мэри!

Он тяжело сглотнул, а потом, не в силах больше держать лицо, опустился на скамью рядом со Сьюзан, уткнулся головой ей в плечо, и она крепко его обняла.

– Милый мой! Мой милый! – бормотала она, не понимая, чем тут еще помочь.

– Какой же я дурень! – прошептал он. – Смех да и только. Всю ночь не спал. Она позвонила мне вчера, как только вернулась. Оказывается, он приехал за ней в Париж. Ну… и все. Только я до конца не верил, что Мэри действительно это сделает.

Сьюзан чувствовала, как он дрожит всем телом. Его рыдания пугали своей разрушительной силой.

– На твоем месте, Майкл, – мягко начала она, – я бы…

– Не говори этого! – отрезал он. – Я не смогу ее забыть!

– Я не об этом, – ответила она. – Вот что я хотела сказать: прими это как свою жизнь. Все, что с тобой случается, входит в тебя и становится твоим. Забыть нельзя – и не надо забывать. Все это тебе нужно: и любовь, и утрата – все. – Сьюзан помолчала, сверяя эти слова с собственными ощущениями. – И в потерях есть смысл: ведь это тоже часть жизни.

Она обнимала Майкла, ждала, пока он успокоится, – и те же слова, которыми утешала его, мысленно повторяла себе. То, что дал ей Блейк, – часть ее жизни; то, чего лишил, – тоже ее жизнь. Важно и то и другое.

– Ладно, поеду писать куда-нибудь на север, – сказал, отодвигаясь, Майкл. Он повернулся к ней спиной и прочистил горло.

Сьюзан встала и, взяв тряпочку, стерла пыль со ступни каменной Сони.

– У меня всегда было ощущение, что ты еще не понял по-настоящему, чего хочешь. – Хотела бы она сейчас владеть красноречием – говорить ярко и убедительно, окрылять и давать надежду; но чего нет, того нет – и Сьюзан продолжала, как могла: – У каждого художника есть какая-то своя тема, прирожденная, уникальная для него. Стоит ее найти – и работа пойдет сама собой, потому что будет питаться изнутри. А все эти картины с Мэри… они не открывали изнутри ни ее, ни тебя. Так работают с чем-то случайным. Нужно найти свою тему, тогда тебе все станет ясно.

Майкл слушал, но не отвечал.

– Я рада, что Мэри вышла за другого, – упрямо продолжала Сьюзан. – Если бы она вышла за тебя, ты бы до конца жизни остался на нынешнем уровне.

– Да и плевать, – хрипло сказал Майкл. – Кому какое дело, напишу или не напишу я еще несколько картин?

– Никому, – ответила Сьюзан. – Несколько картин или статуй, немного музыки, немного того или сего – само по себе это все неважно. Важно то, счастлив ли ты в жизни. И есть лишь один способ стать счастливым: найти то, что хочешь делать, и заниматься этим. – Она помолчала, раздумывая, как донести до него свою мысль. – Одни люди похожи на озера, другие на реки, текущие к морю. Ты – река, а значит, должен течь. Тебя нельзя запереть в берегах и остановить. Ты должен рваться вперед, прыгать по камням, реветь и бурлить, должен преодолевать опасности, несчастья… и главное – чтобы ничто не преграждало твое русло.

Все это она говорила, тщательно стирая пыль с мрамора, не только Майклу, но и себе; однако Майкл сейчас сильнее нуждался в поддержке. Нужно было сказать что-то такое, что действительно его утешит. Вдруг она вспомнила – и подняла на него озаренный радостью взгляд.

– Майкл, я видела твоих лошадей!

– Лошадей? – Похоже, он даже не понял, о чем она.

– Мустангов, которых купил Джозеф Харт.

Теперь-то он понял!

– Сьюзан!.. И что ты о них думаешь?

– Они – само совершенство, – прошептала она. – Больше сказать нечего. Я смотрела на них и чувствовала… чувствовала…

– Что? – воскликнул он, вглядываясь в ее лицо.

Об этом нужно было сказать как можно точнее – так, чтобы он смог забыть о Мэри и утешиться.

– Чувствовала, что ты наконец свободен, – ответила она. – Бескрайняя пустыня, бескрайнее небо, этот чистый холодный лунный свет в воде, чудные скачущие тени, которых никто не укротил и никогда укротить не сможет…

Они смотрели друг другу в глаза, охваченные и объединенные восторгом понимания – чистым восторгом, не имеющим ничего общего с ними самими.

– Понимаю, – сказал Майкл.

Подошел к Сьюзан, присевшей возле статуи, коснулся рукой ее щеки и, не сказав больше ни слова, вышел.

Он ушел, а она еще несколько секунд не двигалась с места. Затем подошла к телефону и позвонила на квартиру Мэри. Бодрый деловой голос ответил, что номер Мэри Гейлорд изменен, и продиктовал новый номер; набрав его, Сьюзан услышала приятный, рокочущий мужской баритон.

– Можно мне поговорить с Мэри Гейлорд? – попросила она.

В трубке послышалось:

– Мэри, солнышко, это тебя!

А затем знакомый голос Мэри, четкий и ясный:

– Алло!

– Это Сьюзан, – ответила она.

Голос Мэри не дрогнул, не изменился.

– Сьюзан, я как раз собиралась позвонить тебе и рассказать…

– Мне уже рассказал Майкл, – ответила она.

– Правда? А мы только вчера вернулись. Как видишь, я быстро приняла решение, – все так же четко и ясно, без малейшего смущения сказала Мэри.

– А папе и маме сообщила? – спросила Сьюзан.

– Еще нет, – ответила Мэри, – напишу им сегодня.

Послышался неразборчивый мужской голос, и Мэри сказала:

– Бенни хочет с тобой поговорить. Сегодня утром он видел объявление о твоей выставке.

И снова в трубке раздался тот же добрый сочный баритон:

– Ну надо же, Сьюзан! Я просто ошеломлен. Мэри мне не рассказывала, что у вас будет выставка. Я случайно увидел в газете вашу фамилию и спросил у нее, что это за Сьюзан Гейлорд, не родственница ли?

«Вот, значит, какой у Мэри муж», – думала Сьюзан, слушая и автоматически что-то отвечая. Симпатичный добрый голос, чуть глуповатый, очень обыкновенный. Конечно, он ни в чем не виноват. Вряд ли он вообще знает о существовании Майкла. С чего Мэри об этом рассказывать?

– … Да, конечно, – бросала она в трубку в ответ на его вопросы. – Нет, не занята. Завтра народу здесь будет гораздо больше. По крайней мере, надеюсь на это. Конечно, приезжайте сейчас. Я здесь одна.

Трубку снова взяла Мэри.

– Бенни хочет приехать посмотреть, так что будем у тебя, как только найдем такси.

– Я здесь весь день, – ответила Сьюзан.

В ожидании она вспоминала Мэри – маленькую девочку за фортепиано, что упрямо, вновь и вновь, фальшивила в одной и той же музыкальной фразе. И страшно обиделась, когда ей об этом сказали.

– А вот и Бенни, – сказала Мэри.

И голос, и выражение лица были, как всегда, спокойны и хладнокровны. В новом бархатном костюме коричневого цвета Мэри выглядела очень элегантно. Сьюзан отвела взгляд – и встретилась с парой ярко-голубых глаз на круглом красном лице, под тщательно зачесанными набок седыми волосами, сквозь которые проглядывала розовая лысина. Сьюзан протянула руку – и ощутила пухлое, влажное рукопожатие.

– Бог ты мой, – пророкотал уже знакомый ей баритон, – не могу описать, как горжусь, что мы с вами теперь родня!

Мистер Родс достал шелковый носовой платок, утер лицо и рассмеялся.

– На улице довольно-таки прохладно, – сообщил он, – но я, когда волнуюсь, всегда потею, а знакомство с вами – событие волнующее, верно, солнышко?

Он обернулся к Мэри, и она слегка улыбнулась. Мистер Родс принялся рассматривать статуи.

– Послушайте, это ведь… Боже мой, Мэри! Ты мне никогда не рассказывала, что сестра у тебя настоящий скульптор!

– У меня еще не было времени рассказать тебе о своей семье, – ответила Мэри.

– И то верно, – сердечно откликнулся мистер Родс. – Что ж, почему бы не начать прямо сейчас? Мне не терпится со всеми вами познакомиться, Сьюзан, особенно с вашими детьми. Очень люблю детей. Я ведь уже был женат – первая жена умерла от тифа, когда мы совершали кругосветное плавание, и я был уверен, что никогда больше не женюсь… но однажды зашел в наш магазин, а там Мэри! – И он рассмеялся.

Сьюзан сразу его поняла: в этом человеке не было никаких тайн. Добрый, славный, уже почти старик, но наивный, как ребенок. Она с упреком взглянула на Мэри; та не отводила глаз, смотрела презрительно и дерзко. Все та же упрямая обидчивая девочка, какой она была много лет назад.

– Мэри настоящая красавица, правда? – спрашивал тем временем мистер Родс. Глядя на Мэри влюбленными глазами, он похлопал ее по руке. Мэри стянула перчатки; на руке блестело новенькое обручальное кольцо и еще одно, с изумрудами и бриллиантами. – И как ей идет быть замужем! – продолжал мистер Родс.

– Сразу видно, что вы к ней чрезвычайно добры! – с чувством ответила Сьюзан.

Этот человек, дружелюбный и по-детски наивный, сразу ей понравился, и теперь хотелось встряхнуть Мэри и закричать: «Не смей обижать его, слышишь? Грешно обижать стариков и детей!»

– По-моему, сколько для нее ни делай, все будет мало, – серьезно ответил мистер Родс. Он теребил толстую золотую цепочку часов, чуть туговато натянутую на его выпирающем брюшке. – Мне кажется, мужчина вообще не может быть достаточно добр к женщине; а уж когда такое прелестное юное создание, как Мэри, вверяет себя старому греховоднику вроде меня… – Он остановился, и в невинных голубых глазах блеснули слезы. – Нет, просто невозможно сделать для нее слишком много! Не знаю, что она во мне нашла. Такая красавица – и рядом я… – Он немного помолчал, а потом добавил доверительно: – Признаюсь вам откровенно, я себя не слишком высоко ставлю. Вот только сегодня утром, когда брился, смотрю на себя в зеркало и думаю: «Ах ты старый дуралей, да как тебе в голову пришло, что такая девушка может тебя полюбить?» Пришлось себе напомнить: Бог знает почему, но ведь полюбила, иначе бы не вышла замуж! Должно быть, просто по доброте сердечной. Глядя на знакомых мужчин, часто удивляешься: за что их любят жены, такие милые женщины? А теперь понимаю: ни за что, из чистой женской доброты. – Голос его дрогнул. – Так что не спрашиваю, как и почему, только с благодарностью принимаю все, чем одаривает меня это чудное создание!

Он смотрел на Мэри с обожанием – а она отвечала легкой улыбкой, равнодушная к его чувствам, замкнутая в своей странной неживой красоте. Выслушав до конца, протянула руку и слегка коснулась его руки.

– Милый Бенни, – сказала она, а затем быстро повернулась к Сьюзан. – Представь, Сьюзан, мы хотим купить дом в городе. Здорово, правда? И еще один в Палм-Бич. Каждую зиму Бенни несколько месяцев проводит на юге.

– Обязательно приезжайте к нам с мужем и детьми! – подхватил Бенни. – А теперь, солнышко, хватит болтать, давай наконец посмотрим…

За спиной у него Сьюзан смотрела на Мэри страшными глазами, но та отвечала обычным своим взглядом, безразличным и непроницаемым. «Ты не уйдешь от разговора, – гневно думала Сьюзан, сверля взглядом эту пару пустых темных колодцев, – я скажу тебе, что этого доброго старика нельзя обижать! Причинить ему боль еще проще, чем Майклу, – ведь он совсем беззащитный. Если не можешь быть нежной, будь хотя бы к нему добра!»

Но уже сейчас она предвидела: Бенни будет ждать и искать нежности. Будет смиренно молить Мэри об этом и гадать, почему она так холодна с ним, не понимая, что нежности в ее натуре попросту нет. И он не Майкл – он не сможет просто уйти. Чем больнее Мэри будет его ранить, тем сильнее станет он за нее цепляться, просто потому, что деваться больше некуда: он уже стар, и у него нет больше никакого прибежища. Воображение Сьюзан устремлялось в будущее, и сердце заранее болело за Бенни Родса. Она подошла к нему и начала рассказывать о статуях, подробно и тепло, хоть и знала, что он не поймет.

– Можно мне рассказать вам историю каждой? Я хочу, чтобы вы знали о них все!

Рассказывая, она думала: «Хотя бы я буду к нему добра. Познакомлю с ним детей, устрою так, чтобы они часто встречались, и он бы к ним привязался. Пусть из брака с Мэри для него выйдет хоть что-то хорошее».

– Да, понимаю, – серьезно отвечал он. – Послушайте, это же просто поразительно! Знали бы вы, как я вами горжусь! – И повернулся к Мэри: – Оба мы невероятно вами гордимся, правда, солнышко?

– Да, разумеется, – с улыбкой ответила Мэри и, наклонив голову, поправила свое соболье манто.

– Ну как все прошло, на твой взгляд? – спросила Сьюзан у Блейка.

– Неплохо, – ответил он.

Большую часть дня они провели в галерее, а теперь был уже вечер. Весь день в галерею заходили люди: поодиночке, парами, целыми группами. Ажиотажа не было – этого Сьюзан и не ждала. Однако ее радовало, что люди, заходившие случайно, взглянуть на работы нового неизвестного скульптора, задерживались здесь надолго, переходили от статуи к статуе и вполголоса обсуждали их между собой. До нее доносились обрывки этих разговоров: одни критиковали, другие хвалили, третьи недоумевали.

– Какие они огромные! – сказал какой-то молодой человек другому, постарше.

– Да, – с сомнением откликнулся тот, – но не уверен, что это достоинство. Порой, когда художник замахивается на чересчур крупную форму, в результате ему не удается воплотить то, что хотел.

– По-моему, все, что нужно, здесь воплощено, – заметил молодой человек.

– Может быть, и нет, – ответил второй. – Обрати внимание на эту нарочитую примитивность и грубость. Она наводит на мысль, что в этих фигурах заключено нечто большее, чем есть на самом деле…

– Но ведь искусство так и работает! – с жаром возразил молодой человек.

– Может быть, может быть, – примирительным тоном ответил тот, что постарше. – Я принадлежу к школе, которая не замахивается ни на что грандиозное, ставит себе скромные задачи, но зато осуществляет их в совершенстве.

– Да уж, выходят миленькие вещицы! – фыркнул молодой человек, и оба пошли дальше.

Снова и снова люди повторяли: «Не может быть, чтобы такое ваяла женщина!» Некоторые пожимали плечами: «Не понимаю, почему современные художники выбирают такую уродливую натуру! Вы только взгляните на эту огромную жирную негритянку – ужас!»

Дома после ужина, оставшись наедине, Сьюзан и Блейк взглянули друг на друга – и улыбнулись.

День вышел странный и радостный, наполненный каким-то непонятным ей счастьем. До сих пор Сьюзан полагала, что больше всего ценит в своих работах сам процесс их создания и что когда работа закончена – на этом завершается ее история. Но оказалось не так. Теперь, вспоминая прошедший день, она ясно понимала: история не закончена, пока работу не увидят другие, поймут… или не поймут. Искусство подобно речи: нет смысла говорить, когда тебя никто не слышит.

– Никто из серьезных критиков пока не приходил, – прервал ее размышления Блейк. – Если не придут и завтра, я сам позвоню Ли, Сайберту и еще двум-трем, кого знаю.

– Только не говори, что я твоя жена, – с улыбкой попросила Сьюзан.

– Вообще-то это не повредит, – ответил он с лукавым огоньком в глазах.

– Не надо, Блейк! – взмолилась она.

– Хорошо, хорошо, независимая ты женщина! – рассмеялся он, однако Сьюзан почувствовала в его голосе легкое раздражение.

Невозможно было заканчивать такой чудесный день размолвкой; и Сьюзан села к Блейку на диван и прильнула к нему, не думая ни о чем более, как только о том, чтобы и он сегодня был счастлив.

Но от ее прикосновения он вздрогнул. Затем обвил ее руками и заключил в объятия. Уже несколько месяцев Сьюзан не ощущала такой близости с Блейком – и сейчас не противилась. Работа ее окончена. Важнейший замысел исполнен. Она довольна. Неудивительно, что какая-то часть ее существа – та, что остается неудовлетворенной, – потянулась к нему.

«А как же Соня?» – напомнил ей разум. Но Соня уехала. Блейк так ничего и не сказал; Сьюзан понимала, что и никогда не скажет. Но, может, это и к лучшему? Блейк обнимал ее все жарче, все крепче, и мысли летели вскачь. Они с Блейком никогда не будут согласны во всем. Должно быть, это и невозможно. Быть может, товарищество и в любви, и в творчестве, о котором она мечтала, женщинам вроде нее недоступно. Надо принимать то, что у тебя есть, и смиряться с тем, чего нет, – ведь это тоже ее жизнь. Разве не так она говорила Майклу? Все это части целого. И если они с Блейком только так и могут сойтись – не лучше ли это, чем никак?

Перед внутренним взором на миг выросла Соня, взирающая на них светлыми, страстными глазами, но Сьюзан прогнала это видение. Между ней и Блейком по-прежнему что-то есть; пусть это и станет связью, не позволяющей им оторваться друг от друга. Он целовал ее молча, жарко и энергично – и с какой-то новой, горькой страстью Сьюзан ответила на его поцелуй.

Наутро, припоминая прошедшую ночь и глядя на свое тело, белеющее в первых рассветных лучах, Сьюзан задумалась о мраморе: о том, как столетиями, тысячелетиями он отвердевает, пока не становится пригоден для человеческих рук, как преходящая рука смертного оставляет на нем свой след – и этот след живет еще неизмеримые века. Мрамор вечен, а руки ее из плоти; тело явилось в бытие лишь на миг, чтобы выплеснуть в мир энергию, которую сама она понимала еще меньше остальных – лишь чувствовала в себе эту неизъяснимую власть, не ведая, что это, откуда приходит и почему без этого она не может жить. И как удержит их с Блейком вместе одна лишь связь бренных тел? Вспоминая о Блейке, Сьюзан понимала, что после нынешней ночи он не сделался к ней ближе. Нет: даже в самую эту ночь, в минуты страсти и нежности, они оставались друг от друга бесконечно далеки.

Она спустилась вниз, опоздав к завтраку, и обнаружила, что Блейк, нахмурившись, читает воскресную газету.

– Смотри-ка, Сюзанна, – заговорил он, – объявился твой старый приятель!

Сьюзан подошла к Блейку, положила руки ему на плечи. В ней еще жила нежность – отзвук прошедшей ночи. Но для Блейка ночь была уже позади. Он щелкнул пальцами по странице.

– Барнс, – объяснил он. – Что ж, весьма благородно с его стороны!

Сьюзан бросила взгляд на заголовки.

– «Дэвид Барнс превозносит молодую женщину-скульптора», – прочитал вслух Блейк. – В самом деле превозносит. Пожалуй, даже слишком – хотя, разумеется, из добрых побуждений. Но звучит не как беспристрастная оценка, а скорее как дружеская поддержка.

Сьюзан молча села на свое место.

– Теперь-то критики о тебе заговорят, – заметил Блейк. – Хотя я все же позвоню одному-двоим из тех, кто повлиятельнее.

– Если считаешь, что это нужно, Блейк, – ответила она.

– Посмотрим, – заключил он.

Просить у него газету Сьюзан не стала. Прочтет потом, одна. Сейчас же выбросила из головы мысли об отзыве Барнса и взглянула на Блейка. Выглядел он совершенно спокойным, даже жизнерадостным. Должно быть, подумала Сьюзан, вчерашнюю ночь он воспринял не как возрождение отношений, а как нечто совершенно естественное, чего следовало просто немного подождать. Сьюзан отвернулась; ей стало стыдно.

– Любопытно посмотреть, что сейчас начнется, – заметил Блейк. – Все, что говорит Барнс, привлекает внимание. – И, помолчав, добавил: – Мои вещи он, разумеется, никогда не понимал.

Слова прозвучали беззаботно, но в голосе Сьюзан ощутила горечь, а подняв взгляд, с изумлением прочла в глазах Блейка настоящую обиду.

– Блейк! – воскликнула она. – О, милый! Это же ничего не значит: Дэвид Барнс просто решил, что меня надо поддержать, вот и…

– Разумеется, мне поддержка ни к чему, – ответил Блейк, – и все же можно было сделать дружеский жест и в мою сторону.

– Наверное, он просто думает, что мне придется тяжело, потому что я женщина…

Тут Сьюзан сообразила, что снова успокаивает и улещивает Блейка, и умолкла на полуслове. Нет. Больше она не станет под него подлаживаться, чтобы сохранить мир.

– …хоть я и не хочу такой поддержки, – договорила она. – Женщина, мужчина – не все ли равно? Пусть меня оценивают по делам. – Она слегка улыбнулась. – В мире искусства, как в раю, нет ни мужеского пола, ни женского.

– Рано или поздно, Сюзанна, – ответил Блейк, – ты поймешь, что такого рая не существует. Вся жизнь определяется тем, мужчина ты или женщина, что бы ты ни делала.

– Я не собираюсь с этим мириться, – отрезала она.

– На многое ли вообще способны женщины? – продолжал он. – Великие художники, великие музыканты, даже великие повара, в конце концов, – все они мужчины…

– Блейк, прошу тебя, перестань! Не могу слышать эту ветхую чушь – и от кого же? От тебя!

– Быть может, мне просто сложно принимать женщин всерьез, – сказал он с легкой улыбкой, в которой проскользнуло самодовольство.

Сьюзан так разозлилась и на него, и на себя – за то, что позволила втянуть себя в этот дурацкий спор, – что не хотела продолжать разговор. Торопливо сделав несколько глотков, она встала.

– Пойду в галерею, посмотрю, что там творится сегодня, – сказала она.

– Я тоже скоро подойду, – откликнулся он.

Теперь невозможно было поверить, что прошедшая ночь ей не приснилась. Однако она была, и от нее осталось что-то, за что стоит держаться. Сьюзан подошла к Блейку, провела ладонью по его гладкой щеке. Он даже не шевельнулся в ответ; но она наклонилась, поцеловала его и вышла.

Разговаривая с ней, Джозеф Харт поправлял пенсне на римском носу, и черная лента пенсне хлопала его по щеке.

– Чуть резче, и был бы уже модерн, – говорил он. – Наша молодежь, воображающая, что знает все на свете, не понимает, что различие между абсолютной классикой и абсолютным модерном, в сущности, крохотное – хоть и чрезвычайно важное. Так или иначе, вам удалось найти собственный почерк. Очень, очень оригинальные вещи! Может быть, немного чересчур массивные – но это пройдет, вы научитесь работать тоньше.

Старый мистер Киннерд сегодня пришел снова. Вчера заглянул и ушел, не сказав ни слова; но теперь опять сидел на скамье, обводя статуи бесцветным взглядом. Люди все прибывали; Джозеф Харт отвел Сьюзан в уголок для беседы, но многие смотрели в их сторону. А потом она увидела Блейка. Он подошел к отцу, обменялся с ним парой слов и направился к ней. Сьюзан слабо улыбнулась ему и промолчала. Джозеф Харт уже читал ей настоящую лекцию: несколько человек подошли послушать, и он, заметив их, принялся вещать еще торжественнее:

– …Но простой оригинальности мало. Кто угодно может быть оригинальным. Сумасшедший, ребенок – все они тоже оригинальны, но им нечего передать. А настоящий пробный камень для искусства – то, что оно передает. Содержание. Нет содержания – нет и ни малейшей ценности.

– Возможно, кое-что зависит и от того, кто воспринимает искусство, – вступил в разговор Блейк. – Что, если он способен понять лишь самое простое, тривиальное послание? Не думаю, что суд над произведением следует полностью отдавать зрителю.

– «Простой» и «тривиальный» – не всегда одно и то же, – возразил Харт. – Об этих статуях я бы сказал, что они в своей массивности просты, но вовсе не тривиальны.

Блейк смерил его яростным взглядом.

– А по-моему, вполне тривиальны, – отрезал он. – По крайней мере, для утонченного ума.

Так вот что думает Блейк! В гневе – нет, в зависти! – он проговорился Джозефу Харту о том, что от нее утаил. Сьюзан понимала: ничто, кроме зависти, не могло вызвать в нем такую ярость. Она уже не раз видела, как Блейк завидовал другим скульпторам. Если то же он чувствует и к ней… такую рану ничем не исцелить. Она знала Блейка – и понимала: самолюбие в нем сильнее любви. Сильнее всего. Ничто иное не может вывести его из себя, но, когда задевают его самолюбие, он становится страшен. А теперь его задела она: без всякого своего желания, лишь тем, что старому ценителю искусств, богатому, влиятельному и капризному, понравились ее статуи. Этого Блейк ей не простит.

Потерянным взглядом Сьюзан обвела галерею. Здесь собралась уже целая толпа. Люди приходили, видимо, благодаря отзыву Барнса – но задерживались надолго, переходили от одной статуи к другой, что-то серьезно обсуждали между собой.

Но какой во всем этом прок, если Блейк ее не простит? Та женщина в ней, что была возлюбленной Блейка, сейчас молчаливо кричала, содрогаясь от боли: «Какой в этом прок?!»

«Знаешь, – беззвучно ответила ей Сьюзан, – ты ведь не все. Ты только часть меня. И потом, есть еще правда и ложь. Если мои работы хороши, то Блейк не прав. Вот правда, и она важнее».

Незаметно выскользнув из толпы, Сьюзан села рядом со старым мистером Киннердом. Нет, она не станет мучиться из-за того, что сказал Блейк. Он имеет право говорить что думает. Но ясно, что сказал он это не Джозефу Харту, а ей. И сказанного не воротишь.

Спор продолжался. Блейк стоял очень прямо, к ней спиной; Джозеф Харт энергично жестикулировал, и вместе с его рукой моталась в воздухе ленточка пенсне.

– Как видите, моя дорогая, – раздался над ухом бесцветный голос мистера Киннерда, – я снова и снова прихожу посмотреть на ваши статуи. И с каждым разом они все больше меня занимают.

– Рада это слышать, – ответила она.

Джозеф Харт отвесил Блейку натянутый поклон и отошел. Сьюзан ждала, что теперь Блейк подойдет к ней, но этого он не сделал. Дошел до конца галереи, несколько секунд постоял перед дверью, а затем вышел на улицу.

– Не могу понять, к какому направлению вас отнести, – говорил тем временем мистер Киннерд, – и это не дает мне покоя. Не понимаю, что это за техника. С Блейком все ясно. Он определенно модернист. Но вы – нет. Однако и не классик; и ничего французского в ваших скульптурах я тоже не вижу. Объясните мне, моя дорогая, на что вы ориентируетесь?

– Не знаю, – ответила она. – Не знаю. Сама я никуда себя не отношу. Работаю как дышу – бессознательно. Просто делаю то, что в этот момент кажется правильным.

– А-а, – мягко сказал он. – Должно быть, это потому, что вы женщина.

– Может, и так, – ответила Сьюзан.

Теперь ей было все равно.

– Мисс Гейлорд, вас к телефону, – сказал кто-то.

День был почти на исходе. Ехать домой Сьюзан не хотела и оставалась в галерее, надеясь, что рано или поздно мысль о встрече с Блейком перестанет вызывать тошноту. Взяв трубку, она услышала голос Кроуна:

– Мадам, вам пришла телеграмма. Разрешите прочитать?

– Да, пожалуйста, – ответила она, недоумевая, что бы это могло быть.

– «Папа очень болен. Приезжай немедленно. Мама», – размеренно прочел Кроун. – Будет ответ, мадам?

– Да, – ответила она. – Телеграфируйте на тот же адрес: «Выезжаю немедленно. Сьюзан». Скажите Джейн, чтобы собрала мои вещи и свои. И отправьте телеграмму моей сестре в Палм-Бич, отель «Регина». Ее теперь зовут миссис Беннифилд Родс.

– Слушаюсь, мадам.

– Мистер Киннерд дома? – спросила она.

– Нет, мадам, – ответил он.

Сьюзан повесила трубку.

К вечеру люди повалили на выставку толпой. Один тощий смуглый человек с сердитым лицом останавливался перед каждой статуей и что-то торопливо строчил у себя в блокноте. Вернулся старый мистер Киннерд: теперь он всматривался в фигуру итальянского мальчика. О Сьюзан он забыл, и она ушла, не попрощавшись.

Меньше часа спустя, покидая дом, она оставила Блейку записку.

«Дорогой мой, папа серьезно заболел. Мне нужно быть у него как можно скорее. Не знаю, где тебя искать… – Она попросила Кроуна позвонить в клуб Блейка, но там его не оказалось. – Уезжая, вспоминаю нашу прошлую ночь. Приезжай, если сможешь. Возможно, ты мне очень понадобишься. Не представляю, что ждет впереди. Твоя Сюзанна».

Записку она сложила, запечатала и отдала Кроуну.

– Передайте мистеру Киннерду, как только он придет, – попросила она.

Кроун поклонился, захлопнул за нею и Джейн дверцу автомобиля, и Банти завел мотор. Сьюзан успела увидеть, как Кроун заходит в дом и запирает за собой дверь. С этой картиной в мыслях – запертой дверью дома, который уже привыкла считать своим, – она и уехала.

«Если бы я верила в предвестия… – тревожно подумала Сьюзан. – Но я же не верю». И вдруг вздрогнула от острой тоски по Блейку. Утренняя ссора растаяла, как туман. Разумеется, едва услышав, что она уехала, он бросится за ней – и, может быть, там, в ветхом и уютном старом доме, они заново обретут друг друга… Ее размышления прервал голос Джейн.

– Еще когда мы прошлый раз приезжали, – сказала она со вздохом, – заметно было, что ему немного осталось. Что ж, все там будем.

– Замолчите, Джейн! – воскликнула Сьюзан. – Вечно вы пророчите самое худшее!

– Надеюсь-то я на лучшее, мэм, – ответила Джейн. – Но и от худшего не убежишь.

Сьюзан не ответила. Пока ее мысли занимал только Блейк. Неужели он все еще на нее злится? Сьюзан еще думала о Блейке, когда вышла из машины у дверей отцовского дома и увидела на крыльце Хэла Палмера.

– Хэл! – воскликнула она. – А где мама?

– С ней Люсиль, – ответил Хэл. На простоватом круглом лице его читалась скорбь, голубые глаза были полны слез. – Боюсь, Сью, ты опоздала, – сказал он. – С ним случился удар. Скончался очень быстро.

Сьюзан повернулась к Джейн.

– Отправьте телеграмму Блейку, – приказала она и, на ходу снимая с себя пальто, бросилась к матери.

Час за часом сидела она рядом с матерью и слушала.

При ее появлении Люсиль вскочила с места.

– Ох, Сьюзан, как же я рада, что ты здесь! Мы сделали все, что могли, но все-таки мы не родные люди… А где Мэри?

– Я послала ей телеграмму, – ответила Сьюзан.

Странно, подумалось ей, что в кризисные моменты, моменты смерти, рядом всегда оказываются Люсиль и Хэл. На миг вспомнилась смерть Марка – намного живее, чем прошедшая ночь.

– Ну, раз ты приехала, – громким шепотом продолжала Люсиль, – то я пойду. Хэл тут все организовал… ну, ты понимаешь. Священник уже был, но теперь, раз ты здесь, может, придет еще раз. А еще кто-то из родных будет?

– Я пошлю за детьми, – ответила Сьюзан. – И конечно, приедет мой муж.

– Детки… – простонала мать с покрасневшими глазами. – Ох, пошли за ними скорее! Хоть на них порадуюсь! Ничего-то у меня не осталось, теперь и жить незачем!

– Ну-ну, миссис Гейлорд, – громко и бодро заговорила Люсиль, – не надо так говорить. У вас две замечательные дочери, чудесные внуки, да и мы все вас любим. И всегда помните: вы были прекрасной женой и матерью, вам не в чем себя упрекнуть!

– Что правда, то правда, старалась как могла, – проговорила мать, утирая глаза.

– И чего только вы не делали для семьи! – энергично продолжала Люсиль. – А теперь надо быть мужественной. Сьюзан, наверное, захочет умыться и привести себя в порядок с дороги, а потом пойдет посмотрит на отца. – Она повернулась к Сьюзан. – Знаешь, лежит он совсем как живой! Как дышать перестал, так сразу эта жуткая краснота с лица схлынула, и выражение…

– Он мучился? – быстро спросила Сьюзан.

– Этого мы не знаем, – ответила Люсиль, – непонятно, насколько он сознавал, что происходит. Говорить-то он не мог.

– Мы с ним малость повздорили, – вклинилась мать, – и спор-то был пустячный, но ты же знаешь, Сьюзан, как он умел поднимать шум из-за сущих пустяков! А к старости еще хуже сделался. Я, можно сказать, рот не могла открыть, чтобы он тут же не начал спорить.

– Как вы только все это терпели! – вздохнула Люсиль.

Мать продолжала рассказ, с трудом шевеля распухшими губами:

– Нынче утром он собрался во двор, а я ему говорю: не ходи, ты ведь едва оправился от простуды. И еще говорю: раз уж ты, говорю, уже так здоров, что хочешь идти гулять, значит, и спуститься в подвал почистить котел у тебя сил хватит. День или два я чистила сама – он говорил, что от золы кашляет. Тут он ко мне поворачивается и говорит – ну, ты своего отца знаешь, – будь я проклят, говорит, если еще хоть раз притронусь к этому котлу! А я ему говорю: это не женская работа. Тут он вдруг так побагровел, и вены вздулись, как бывает у него… то есть бывало… когда злится, – и вдруг рухнул как подкошенный… – Тут она снова разрыдалась.

Слушая мать, Сьюзан ясно видела эту сцену. Видела, как падает навзничь отец, сраженный мелкой бессмысленной ссорой. Но нет, не эта единичная мелочь его убила. Убил гнев на жизнь, проведенную в этом доме, который он сам выстроил, в котором прожил много лет – и все эти годы его ненавидел.

– Ну я пойду. – Люсиль наклонилась и поцеловала миссис Гейлорд в щеку. – Если что будет нужно, зови!

Она ушла, и Сьюзан осталась с матерью одна. Надо было ее утешать, но Сьюзан не могла. Сама она горько плакала, не в силах даже говорить, – оплакивая не смерть отца, а его жизнь; и мать, увидев ее слезы, зарыдала снова.

– Ладно, – сказала наконец Сьюзан, – хватит уже. Нельзя так. Завтра пошлем Джейн за детьми. А теперь мне нужно на него посмотреть. А ты отдыхай, я сама все сделаю. Ложись в постель, давай я тебя укрою и принесу тебе супу.

Она помогла матери раздеться и надеть старомодную ночную сорочку. Невозможно было представить, что ее тело, растолстевшее и обрюзгшее, когда-то принадлежало хорошенькой стройной девушке, что оно пленило отца, овладело им… и держало в заточении всю оставшуюся жизнь. Но ведь так и было! Как же легко меняется плоть – и как непрочны оказались узы, которые Сьюзан вновь выковала для себя и Блейка!

Несколько минут спустя Сьюзан вошла в гостевую комнату, где теперь положили отца. Он лежал на кровати, в лучшем своем черном костюме, в начищенных до блеска ботинках, с тщательно расчесанными седыми волосами. Лицо и руки были как мрамор; положив ладонь ему на плечо, Сьюзан ощутила под пиджаком каменную твердость и холод. Как будто перед ней лежала одетая статуя. На лице читалась такая невыносимая скорбь, что Сьюзан не выдержала и, присев на кровать с ним рядом, снова зарыдала. И теперь она оплакивала не смерть отца, но жизнь – жизнь, что придала его губам эту горькую складку и прорезала глубокие борозды на щеках, что в юности поманила мечтой о любви, а потом отняла, что в зрелости дурачила фантазией о привольных островах в теплом синем море, а сама навеки заперла его в унылом домишке на краю унылого городка. И то, как жестока смерть, раскрывшая все его секреты: теперь он беспомощен и не в силах ни от кого скрыть то, что скрывал, пока был жив.

Выходя от отца, Сьюзан страстно обращалась к собственному сердцу: «Все мы должны быть свободными! – думала она. – Никто не должен умирать, так и не узнав, что такое свобода!»

Принеся в материнскую спальню поднос с ужином, она увидела, что мать уснула. От звука шагов она проснулась и с удивлением воскликнула:

– Сьюзан, что ты… Ах да. Опять забыла. Каждый раз, когда засыпаю, потом не сразу вспоминаю, что случилось!

И снова она заплакала, а Сьюзан, поставив поднос, села рядом и обняла ее.

– Я старалась как могла! – повторяла мать сквозь рыдания. – Я так старалась!

– Конечно, родная моя! – отвечала Сьюзан.

«Это тоже правда, – думала она, – и от этого разрывается сердце».

– Никто не мог для него сделать больше! – проговорила мать, вытирая глаза.

– Никто, – тихо повторила Сьюзан и поставила у кровати поднос.

Теперь Сьюзан невыразимо тосковала по собственной жизни. Казалось, дом ее детства больше ей не принадлежит. Та часть жизни, что прошла здесь, умерла вместе с отцом. В ту ночь, не в силах сомкнуть глаз, гадая, приедет ли Блейк, она вспоминала прошедшие годы – и ясно понимала: хоть кормила дочерей и ухаживала за ними мать, именно отец открыл им двери жизни. Снова и снова, едва в жизнь детей входило что-то новое, он повторял: «Попробуй! Попробуй! Почему бы и нет?» Это он впервые вложил Сьюзан в руку карандаш, он купил первую порцию глины для лепки. И лепить ей захотелось только потому, что отец вырезал для детей из дерева забавные фигурки зверушек и птичек. Мама, застав ее за лепкой, раскричалась: «Сколько грязи развела! Посмотри, и руки, и фартучек – все в грязи!» А отец зыркнул на мать так, как только он умел, и ответил коротко: «Я за ней приберу». Сьюзан вылепила фигурку, и отец похвалил ее работу, а потом отвел в ванную и тщательно вымыл ей руки. «Фартук отстирывать смысла нет, – сказал он, – пусть теперь это будет специальный фартук для лепки. Он тебе еще не раз пригодится». Отнес ее голубой фартучек наверх и повесил у себя на чердаке. «Вот здесь будет висеть, захочешь – придешь за ним», – сказал он. У окна поставил два стула, положил на них широкую доску, разместил там глину и кувшин воды для замешивания. «Можешь приходить лепить сюда, – сказал он, – чтобы мама не сердилась. Я не против грязи, если это ради дела». И все годы детства она, совершенно счастливая, провела за этой доской.

Одна за другой вставали в памяти бесчисленные мелочи – все, что делал ради нее отец, а вместе с тем и он сам; и Сьюзан содрогалась от невыносимого горя. Не странно ли, думала она, что Мэри эта же его щедрость отталкивала? Когда он говорил: «Попробуй! Попробуй!» – она почти зримо отшатывалась. Не раздумывая, отвечала: «Не хочу». «Ну, не хочешь – как хочешь», – поскучнев, отвечал отец. А оставшись со Сьюзан наедине, крепко обнимал ее и говорил: «Ты моя девочка, правда, Сью?»

Вечером от Мэри пришел ответ: «Глубоко скорблю. Если нужно, приеду. Целую, Мэри». Сьюзан не стала отвечать. Напишет сестре, когда все будет кончено.

Около полуночи зазвонил телефон, и, сняв трубку, Сьюзан услышала голос Блейка:

– Сюзанна?

– Блейк, милый! – воскликнула она. – Как же мне тебя не хватало!

– Только что прочитал твою записку, – сказал Блейк. Голос звучал еле слышно, словно очень издалека. – Меня весь день не было дома, а позвонить не подумал. Сюзанна, мне страшно жаль. Как ты, дорогая?

– Я… Блейк, он так быстро умер! Когда я приехала, все было уже кончено.

– Милая моя… как жаль!

На несколько секунд он умолк. Тихонько всхлипывая, Сьюзан слушала бессмысленное пение проводов. Сейчас Блейк скажет, что едет к ней…

– Знаешь, Сюзанна, так ведь гораздо лучше. Это легкая смерть. Надеюсь, мой отец умрет так же.

– Но я никогда больше его не увижу! И дом без него так опустел…

– Понимаю… – Он кашлянул. – В конце концов, Сюзанна, он был уже старик. Свою жизнь прожил.

Сьюзан хотелось завопить в трубку: «Неправда, он так и не прожил свою жизнь!» Но она промолчала. Только слушала голос Блейка, чувствуя, как по капле сочится в сердце какая-то глухая, безнадежная тоска.

– Блейк, я не стану просить тебя приехать, если ты сам не хочешь.

– Сюзанна, милая, – заговорил он полунедовольным, полуизвиняющимся тоном, – я никогда не хожу на похороны. Вряд ли даже к отцу пойду. Ну, на свои-то, видимо, придется. Но очень надеюсь ни на чьих больше не бывать, даже на твоих. Все эти погребальные ритуалы – просто варварство. Нет, Сюзанна, ты-то, конечно, пойдешь, куда тебе деваться! Но, прошу тебя, после этого ближайшим поездом возвращайся домой. Просто глупо вокруг такого события разводить невесть что. – Она не отвечала, и он позвал: – Сюзанна, ты здесь?

– Да, – ответила она, – здесь.

– Слышишь меня? – спросил он.

– Да, слышу.

– Ты ведь понимаешь мои чувства, правда? – почти умоляюще спросил он.

– Да, конечно, – ответила она.

– Ну вот… если я могу сделать для тебя что-то другое… ты же знаешь, Сюзанна, я на все готов, кроме…

– Нет, – ответила она. – Нет, Блейк, спасибо. Я пойду в постель. Спокойной ночи.

– Да, это лучше всего, – согласился он. – Спокойной ночи, Сюзанна.

Как могла она прошлой ночью (неужели всего сутки назад?) верить, что единение тел заново свяжет и их души?

Поднимаясь по лестнице, Сьюзан вдруг начала рыдать. Разделась, помылась, легла в постель – а сама все рыдала и не могла остановиться. Сама не понимала, что так неудержимо оплакивает; ясно было лишь, что не только смерть отца.

На следующий день она открыла дверь Джону и Марсии, которых ждала с судорожным нетерпением. Только мысль об их скором приезде успокоила ее прошлой ночью. «Завтра приедут Джон и Марсия!» – вспомнила она, и словно поток света пролился на темную пустыню отчаяния. Всю силу своей любви Сьюзан теперь направляла на них – своих детей, плод ее чрева.

Утром она сказала себе: «Мне нельзя за них цепляться, нельзя думать только о себе. Надо помнить, что для них это первая встреча со смертью». Поэтому, отворив дверь, не бросилась к ним со слезами и объятиями, как ей хотелось. Правда, отвела душу, пылко расцеловав обоих, но затем сказала бодро:

– Заходите, мои милые! Не замерзли? Джейн, может быть, приготовите нам всем горячий шоколад?

Дети с ней робели, должно быть, ожидая увидеть в матери какую-то перемену. Поэтому Сьюзан постаралась быть с ними такой же, как всегда. Но тайно любовалась ими – их здоровым видом, румяными щеками и ясными глазами. О недостатках Марсии уже не вспоминала, замечала только ее хрупкость и изящество; приглядывалась к Джону, белокурому и голубоглазому, радуясь тому, как он красив и как похож на Марка – только живой.

– Мама, Джейн нам все рассказала, – серьезно сказал он. – Сказала, что сегодня похороны.

– Мы туда пойдем? – быстро спросила Марсия.

– Да, – спокойно ответила Сьюзан. – Если не идти, это обидит бабушку. Да и нет никаких причин не ходить: мы ведь очень любили дедушку. Теперь пойдемте к бабушке. Она у себя, в постели.

Дети робко вошли и встали у кровати. Миссис Гейлорд протянула к ним руки и разразилась слезами.

– Вы все, что у меня осталось! – восклицала она, а дети украдкой косились на Сьюзан. Та села на кровать рядом с матерью. Джон тоже присел и начал гладить бабушку по руке.

– Мне страшно жаль, – сказал он срывающимся голосом. – Просто ужасно жаль!

Марсия стояла молча и смотрела на искаженное горем старушечье лицо.

– На самом деле, – мягко заговорила Сьюзан, – у всех нас осталось многое, ради чего стоит жить. Прежде всего мы сами есть друг у друга. А теперь, мама, давай ты выпьешь чего-нибудь горячего, встанешь, и мы все вместе пойдем погуляем.

– Нет, Сьюзан, не смогу! – снова зарыдала миссис Гейлорд. – Да и как так можно – гулять сразу после… что люди скажут?

– В город не пойдем, – ответила Сьюзан. – Но хотя бы выйдем на улицу, на солнышко. Марсия, сходи попроси Джейн, чтобы принесла шоколад сюда.

Ее практичность помогла успокоиться остальным – на это Сьюзан и рассчитывала. Марсия выбежала за дверь.

– А дети пойдут на него посмотреть прежде… прежде?.. – прошептала миссис Гейлорд.

Сьюзан повернулась к Джону.

– Милый, хочешь до похорон посмотреть на дедушку?

Джон расширил глаза и слегка побледнел.

– Можно я потом решу? – спросил он.

– Да, конечно, – ответила она.

– Вы о чем? – поинтересовалась Марсия, появляясь в дверях.

– Я спросила Джона, хочет ли он посмотреть на дедушку, – самым обыденным голосом ответила Сьюзан.

Марсия замерла посреди комнаты.

– Я хочу! – живо откликнулась она. – Никогда еще не видела мертвых!

– Бедное дитя не понимает… – простонала миссис Гейлорд и прикрыла глаза.

– Хорошо, – ответила Сьюзан.

– Пошли, скорее! – потребовала Марсия, вцепившись Сюзанне в руку своей тонкой, как веточка, рукой.

Сьюзан встала, и обе вышли. Джон с сомнением посмотрел им вслед, даже дернулся встать, но остался на месте.

Сьюзан молча ввела Марсию в гостевую комнату и вместе с ней встала у кровати. Она пристально смотрела на дочь, ожидая страха.

Но Марсия ни капли не испугалась.

– Как он тихо лежит! – сказала она, помолчав.

– Да, – сказала Сьюзан, – это и есть смерть: полная неподвижность.

Марсия немного подумала.

– Теперь бабушка уже не скажет, что я ничего не понимаю! – заметила она.

Сьюзан промолчала. Постояли еще немного.

– Ладно, пойдем отсюда, – сказала Марсия.

Они вышли. Снаружи, у дверей, встретили Джона: он дрожал, и даже губы побелели.

– Не хочу на него смотреть, – прошептал он.

– Значит, и не нужно. Раз ты не хочешь, сам дедушка тоже не захотел бы, – ответила Сьюзан.

– Последний раз, когда он… когда я его видел… он мне вырезал кораблик трехмачтовый, но не успел доделать до конца и сказал, что через три-четыре дня пришлет мне его по почте. И прислал. Как ты думаешь, он не обидится, что я не хочу к нему идти?

– Думаю, он хотел бы, чтобы ты запомнил его живым, – ответила Сьюзан.

Положила руку Джону на плечо и увела прочь.

В конечном счете Сьюзан нашла утешение в самой себе. Оно пришло к ней под ноябрьским солнцем, холодным и ясным. Отец мертв, но из его смерти вырастет жизнь – жизнь, которую создаст она сама. Ему она посвятит свою лучшую работу, где запечатлеет память о нем. Из сознания потери вырвалось и забило к небесам чистое пламя, знакомый экстаз желания. Это пламя поддерживало ее у раскрытой могилы; с одной стороны цеплялась за нее мать, другой рукой Сьюзан держала за руку Джона. Смотрела в небо, озаренное ранним закатом, не видела никого из собравшейся толпы, не слышала ни речей, ни музыки. Стояла, окутанная внутренним молчанием, мысленно создавая из глины мертвого отцовского тела образ, который не умрет.

Словно издалека, донеслись до нее глухие удары комьев о крышку гроба.

– Прах к праху…

Будто далекое эхо. Сьюзан ничего не видела и не слышала.

«Изваяю его из мрамора, чистого, без прожилок», – думала она, торжественно и сурово. Перед внутренним взором встал его образ, уже законченный, готовый заговорить; и, забыв о холмике могильной земли перед ней, Сьюзан подняла голову и улыбнулась.

«Приезжай следующим же поездом», – сказал Блейк; но этого она сделать не могла.

Все вернулись в пустой дом; дети переглядывались, не понимая, что дальше. В этой пустоте желание Сьюзан обрело форму – и она прервала молчание:

– Что скажете, если все мы на несколько дней съездим на ферму?

– Чудесная мысль, мэм, если меня спросите, так просто чудесная, – энергично ответила Джейн. – На ферме-то полегче будет. И жить там можно – летом я там все прибрала и вымыла как следует.

– Давай поедем, мам! – откликнулся Джон.

– Я вообще не помню, как там, на ферме, – сказала Марсия.

– А мне все равно куда, – вздохнула миссис Гейлорд.

Так что, недолго думая, они погрузили в машину еду и постельное белье и отправились в путь.

В последний момент позвонила Люсиль.

– Хочешь, мы к вам зайдем и останемся на ночь? – предложила она. – Первая ночь после похорон самая тяжелая. По себе помню, когда маму хоронила. Пока тело в доме, еще не так остро сознаешь, а вот когда уже закопали…

– Мы все сейчас уезжаем на ферму, – сказала Сьюзан. Не дожидаясь ответа, повесила трубку, заперла дверь и побежала к машине, где дожидались ее остальные.

Обыденные дела – застилание постелей, уборка, готовка ужина – помогут ей отвлечься от горя. А завтра, думала Сьюзан, она уговорит заняться домашними делами и мать, а дети будут носиться вокруг дома. По такому случаю можно несколько дней не ходить в школу. Пусть побудут с ней. Она вела машину в сгущающейся тьме, прочь из города, по той самой дороге, по которой когда-то возвращалась домой к Марку, полная надежд, не зная, что в доме уже пахнет смертью. Проехала по лугу под сплетенными голыми ветвями, смутно виднеющимися на фоне темного ночного неба. Луны не было, лишь слабо мерцали звезды. Вот они и у знакомого крыльца; вот и Джейн достает из сумки громоздкий железный ключ.

– Подумала, может, хотя бы одна сюда заеду – вот и ключ с собой захватила, – пояснила она.

Сьюзан вошла в дом первой.

– Погодите-ка, – сказала Джейн. – Я точно знаю, где тут что. Лампу я оставила на столе в прихожей, и спички там же. В жестяной коробочке, чтобы мыши не добрались.

Загорелась лампа; все пятеро стояли в прихожей и осматривались.

– Теперь вспоминаю! – с трепетом в голосе сказал Джон.

– А я все равно ничего не помню, – ответила Марсия. – Но, по-моему, здесь забавно.

Сьюзан их не слышала. Она думала: «Придется рассказать Блейку. Сказать, что я задумала нечто новое – и смогу над этим работать только здесь». Было ясно как день, что она не сможет создавать скульптурный портрет отца на шумной многолюдной улице. Он никогда не бывал там вместе с дочерью и, если попытаться перенести его туда, – ускользнет. Но здесь, в тишине среди полей, – другое дело. Здесь и сама она чувствовала себя на родной почве. Как будто наконец вернулась домой.

Каждый день Сьюзан писала Блейку. Только рассказывая ему о том, что обнаруживала в себе, полностью осознавала это сама. Вначале написала: «Поживу здесь некоторое время, пока не пойму, что именно хочу сделать. Ты наверняка поймешь: бывает, что образ человека в одном месте видится намного четче, чем в другом. Отца я вижу здесь».

«Разумеется, я тебя понимаю», – ответил Блейк. И дальше перешел к тому, что занимало его по-настоящему: «Вырезаю и собираю все отзывы о твоей выставке. У каждого критика находится что сказать – никто не хочет отстать от Барнса. В целом выставка прошла очень удачно: все согласны, что твои работы обладают значительной ценностью и заслуживают признания, особенно если учесть, как мало у нас скульпторов-женщин».

Сьюзан не интересовало, что пишут критики, о чем она ему и сообщила. На ферму прибыл мраморный блок (она заказала его телеграммой), и можно было начинать работу. А прошлое пусть остается в прошлом. Как удается ей так легко забывать прошлое, едва ощутив страсть к новому творению, Сьюзан не понимала – и просто с этим мирилась.

Джейн готовила и прибирала в доме; мать чистила серебро и штопала занавески, то и дело всхлипывала, а когда кто-нибудь оказывался рядом, принималась в тысячный раз пересказывать, что сказала отцу и что он ей ответил.

– Знаешь, мама, – сказал как-то Джон, – может быть, я вырежу из дерева голову дедушки. Просто чтобы держать у себя. Как ты думаешь, вишня подойдет? Я нашел в амбаре хорошее сухое бревно. Ты мне поможешь его нарисовать?

Только Марсия не находила себе места.

– Здесь совсем нечем заняться! – твердила она по много раз на дню. – Мама, если мы не вернемся в школу после Рождества, что я буду тут делать целыми днями?

День за днем Сьюзан оттягивала отъезд. Ходила из комнаты в комнату, смотрела из окон на поля, холмы и небо, думала, вспоминала. Ждала, что здесь, в этом доме, к ней вернется Марк – но этого не произошло. Марк ушел, навеки оставшись лишь частью ее жизни, как и все остальное. Старые подруги приезжали с ней повидаться, спрашивали: «Долго еще пробудешь, Сью?» – на это она отвечала: «Не знаю», или делились местными сплетнями: «Сью, помнишь Трину? Муж ее еще вечно бегал налево. Так вот, пару лет назад она все-таки отравилась, а он женился на другой, но эта другая оказалась та еще стерва: теперь она от него гуляет, а он мучается. А мы все говорим: и поделом ему!»

Сьюзан шла своим путем, безмерно далеким от их окольных тропок; но при встречах все они снова занимали свое место в ее жизни. Все, что у нее когда-то было, оставалось с ней навсегда.

Однажды пришло письмо от Дэвида Барнса. «В январе, – писал он, – у меня будет выставка в Нью-Йорке, а после этого уеду во Францию, уже навсегда. Я закончил своих “титанов”. Новых уже не будет. Чувствую, словно меня сбросили с Олимпа. Так долго прожил среди богов, что уже не могу смотреть на мир близорукими человеческими глазами. А у вас отличный старт. Критики не могут определить, понравились им ваши вещи или нет, – так что не скоро их забудут. Просто продолжайте делать то, что делаете. Для этого вам никто не нужен. Если вернетесь в город, дайте мне знать…»

Сьюзан сложила письмо и отодвинула в сторону. Быть может, Дэвида Барнса она никогда больше не увидит. Но это уже неважно. Оба они дали друг другу все, что могли, – все, что один был способен дать, а другой воспринять. Ничто не осталось напрасным.

«Начинаю думать, – написал ей Блейк, – что ты не собираешься ко мне возвращаться».

На это она ответила: «Не знаю, что буду делать дальше. Сейчас я не думаю больше, чем на день вперед».

Ответил он телеграммой: «Выезжаю немедленно».

Сьюзан не позволяла себе задумываться о том, хочет ли увидеть Блейка. Когда он приедет, станет ясно, что делать дальше. Она понимала, что теперь не сможет воспринимать Блейка так же, как раньше. Он стал новым для нее человеком, и смотреть на него теперь нужно по-новому. Не стоит думать и о том, что увидит в ней Блейк. Если она все еще нужна ему – придется решать, что с этим делать. Но самой Сьюзан он больше не нужен.

– Сегодня приедет Блейк, – объявила она утром как бы между делом.

– Ой, как здорово! – просияв, воскликнула Марсия. – Мама, я так скучала по Блейку!

– Придется мне, мэм, купить еще мяса, – заметила Джейн. – Ирландское рагу он есть не станет.

– Подумать только, а твой отец так с ним и не познакомился! – вздохнула мать.

Джон ничего не сказал. Он рисовал за столом – и даже не поднял головы.

Блейк телеграфировал, что приедет в три часа дня, что его привезет Банти. Сьюзан, тщательно одевшись, ждала в гостиной. Через несколько минут после трех к воротам подъехал автомобиль, и оттуда показался Блейк в меховой шубе и с тростью в руке. Начал подниматься по ступенькам. Сьюзан встала и открыла ему дверь.

– Входи, Блейк, – сказала она.

– Здравствуй, Сюзанна! – поздоровался он и, наклонившись, поцеловал ее в щеку.

Здесь, в этом доме, Блейк казался совершеннейшим незнакомцем, так что поцелуй ее даже удивил. Она стояла молча, ожидая, пока он снимет шубу.

– Нелегко было тебя найти, – заметил он. – Почти никто не знает, где это. К тому же день сегодня чертовски холодный.

В самом деле, кончик его красивого носа покраснел. Блейк зябко потер руки, и Сьюзан услышала сухой, шелестящий звук, словно шуршание палых листьев, – такой же, как когда потирал руки его отец.

– Иди к огню, – пригласила Сьюзан.

Джон подбросил поленьев, и в старом камине ярко запылал огонь. Комната почти без мебели выглядела теплой, просторной и приветливой.

Мать сидела в ожидании за столиком у камина, где Джейн уже накрыла чай.

– Мама, это Блейк, – представила его Сьюзан.

Блейк склонился над рукой ее матери, а та взглянула на него почти с испугом.

– Перед тем как вы вошли, я как раз говорила Сьюзан… – начала она.

Тут в комнату влетела Марсия с криком:

– Блейк! Блейк! Наконец-то ты приехал!

На ней было лучшее ее платье из бордовой тафты, бордовая лента в коротких черных волосах, а щеки и губы какие-то слишком яркие.

– Марсия! – позвала Сьюзан. – Ну-ка поди сюда!

Марсия взглянула на нее с неожиданной злостью и неохотно подошла.

– Что еще? – пробормотала она.

Но Сьюзан схватила ее и принялась оттирать ей губы и щеки носовым платком.

– Марсия, как тебе не стыдно! – воскликнула она.

Блейк громко расхохотался. Все смотрели на платок, на котором алели пятна помады. Черные глаза Марсии теперь горели настоящей яростью.

– Это вообще не твое дело! – завопила она.

– Ох боже ты мой! – всплеснула руками миссис Гейлорд.

Вошел Джон.

– Мама, я ее предупреждал, что ты будешь недовольна, – сказал он. – Здравствуйте, Блейк! – Он протянул руку, и Блейк, все еще блестя глазами от смеха, ее пожал.

– Ценю твои усилия, Марсия, – сказал он, – однако…

– Марсия, иди умойся, – приказала Сьюзан. Втайне она была даже благодарна Марсии за эту выходку, так что добавила ей вслед: – И возвращайся поскорее, милая! Джейн испекла к чаю кексы с изюмом!

Все это время Сьюзан думала только о Блейке, не замечала ничего, кроме Блейка. С каждым его движением все яснее осознавала, что и последней связи – связи тел – между ними не осталось. Теперь и тело его выглядело чужим. В нем больше не было волшебства. Не хотелось взять его за руку, а мысль о поцелуе с ним наполняла отвращением.

Разливая чай, она с растущим недовольством следила за тем, как Марсия взобралась Блейку на колени и принялась болтать, словно ничего не случилось. Один раз уткнулась лицом ему в шею и прошептала, шумно дыша:

– Люблю тебя больше всех на свете!

А Блейк снова над ней расхохотался.

Что же до Сьюзан – она остро ощущала приближение момента, когда придется решать, сойдутся они снова или расстанутся навсегда. Решение нужно принять до ночи… Вдруг она поднялась с места.

– Теперь идите-ка все погуляйте, – сказала она. – Нам с Блейком надо поговорить.

Что-то в ее голосе подействовало даже на Марсию, так что они с Блейком наконец остались одни.

Сьюзан хотела, чтобы разговор начал Блейк. Пусть сам скажет, хочет ли, чтобы она возвращалась. Если хочет, если она все еще ему нужна – придется вернуться; такое обещание дала она в тот день в парижской мэрии. Почти со страхом Сьюзан ждала, что он страстно воскликнет: «Сюзанна, когда же ты вернешься ко мне?»

Но Блейк заговорил совсем о другом.

– Сюзанна, я приехал отчасти по делу. Джозеф Харт, этот старый эксцентрик… – он остановился и издал смешок, – сейчас, Сюзанна, ты будешь очень польщена – он хочет приобрести две твои статуи для музея.

Сьюзан была так ошарашена, настолько другого ждала, что даже не сразу поняла, о чем это он. То, что сказал Блейк, не имело для нее сейчас ни малейшего значения. Она не знала, что ответить. Блейк достал сигареты и закурил.

– Сказал, ему нужно твое официальное согласие – или как там это оформляется. – Блейк глубоко затянулся и выпустил клуб дыма. – Возможно, я мог бы подписать документы вместо тебя, – добавил он.

Сьюзан заставила себя переключиться на это.

– Я не хочу раздроблять серию, – сказала она наконец. – Тем более она еще не закончена. Мне нужно сделать еще по крайней мере восемь фигур. Если эта серия когда-нибудь попадет в музей, то целиком.

Блейк вздернул брови.

– Бог ты мой, Сюзанна! – пробормотал он. – На компромиссы не идешь, верно?

В голосе его звучала ирония. Сердце Сьюзан сделало скачок.

– Не иду, – гордо ответила она.

– Что ж, – заключил он, – надеюсь, тебе не придется об этом пожалеть.

Она промолчала.

– Мне так и передать старику? – спросил он после короткой паузы.

– Нет, я сама ему сообщу, – ответила она. А затем порывисто наклонилась к нему. – Но это неважно, – отрезала она. – Блейк, что будет с тобой и со мной?

Наконец-то она это произнесла! Блейк поднял глаза, и она прямо, открыто встретила его взгляд своим вопросительным взглядом.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Ты без меня счастлив? – спросила она.

– А ты без меня? – ответил он.

– Я… я просто не могу жить как прежде, – ответила она. – Это должно что-то значить для нас обоих.

– Разумеется, – любезно согласился он.

Сьюзан ждала продолжения; но Блейк молчал. В камине с треском упало полено; Сьюзан хотела взять кочергу и поправить, но Блейк ее опередил.

– Позволь мне, – попросил он. И, сев на свое место, заметил: – А из этого старого дома, Сюзанна, можно сделать вполне недурное гнездышко. У него есть свой стиль. – И обвел взглядом гостиную.

– Можно, – ответила она.

Теперь Сьюзан поняла, что он никогда не заговорит с ней откровенно. Блейк так долго избегал самого себя, так долго скрывался от всякой правды, что просто не сможет встретиться с ней лицом к лицу. А ей самой правда необходима как воздух: такой уж она рождена. Если бы они жили вместе – теперь, когда плотская связь между ними разорвана, – в своем неутолимом стремлении к правде она снова и снова тащила бы его к очной ставке с самим собой, которая для него страшнее смерти, так что в конце концов он бы ее возненавидел. Так же неизбежно, как сейчас она уже не может его любить. Да, Сьюзан больше не любила Блейка; но не могла забыть, что в прошлом отдалась ему, забыв обо всем.

Наступило долгое молчание. Сьюзан размышляла; Блейк курил и смотрел на огонь.

– Скажи мне, Блейк, – заговорила она наконец очень мягко, – ты не слишком сильно расстроишься, если… если я попрошу тебя позволить мне остаться здесь?

– Развод? – быстро и коротко бросил он.

– Если захочешь, – ответила она. – Мне неважно. Просто позволь мне жить здесь и заниматься своим делом.

– Ты не встретила другого?

Она покачала головой.

– Нет, – ответила она, – конечно, нет.

Блейк улыбнулся.

– Нечего было и спрашивать, – заметил он.

Сьюзан промолчала. Она по-прежнему не понимала, что он чувствует.

– С тобой, Сюзанна, – заговорил он обычным своим ровным, звучным голосом, – я был счастлив. Иной раз поначалу даже удивлялся, как это возможно. Совсем не тот тип женщины… но, видишь ли, своей неприступностью ты бросила мне вызов. Вначале я просто хотел сломить твою гордость, потом влюбился.

– Моя гордость не сломлена, – тихо ответила она.

– Да, тебя не сломить. У тебя чертовски гордое сердце.

Пожалуй, сейчас он ближе всего подошел к истине; теперь Сьюзан поняла его – и в порыве внезапного сочувствия сказала:

– Знаю, удобной жены из меня никогда не получится.

– Ты всегда только наполовину здесь, – заметил он, чуть улыбнувшись. – А мужчина хочет обладать своей женой целиком.

– Понимаю, – вздохнула она. – Но мною обладать не выйдет. – И, помолчав, добавила твердо: – Такой уж я родилась.

Он не ответил – только сидел и смотрел на нее, не отрывая глаз.

– Мне всегда хотелось иметь все, – заговорила она, желая хоть немного, насколько возможно, объяснить ему себя. – Я хотела быть всем: хорошей женой, матерью, о какой дети могут только мечтать, и при этом еще работать. А когда появился ты, я захотела стать еще и… твоей любовью.

– Такое впечатление, – заметил Блейк, – что все это тебе удалось.

– А почему мы говорим так, словно я умерла? – спросила она вдруг. – Сейчас я живее, чем когда-либо раньше, – лучше сознаю все вокруг.

Так оно и было. В этой новой ясности, в каком-то интуитивном свете, озарившем все уголки ее бытия, Сьюзан со смирением и печалью видела, что главная беда – в ней самой, в ее сути, столь отличной от среднего человека. Ей просто нечего делать рядом с другими людьми. Женщины никогда с ней не сближались, ибо она с легкостью делала все то же, что и они, и еще многое другое. Почему же еще Мэри никогда ее не любила? Почему Марсия теперь так часто отстраняется, когда Сьюзан протягивает к ней руки, – не потому ли, что мощь материнской любви грозит загасить ее собственный слабый огонек? Она слишком сильна для Дэвида Барнса, которому достаточно его «титанов». Была слишком сильна для Марка – а теперь слишком сильна для Блейка. Быть может, он еще простил бы ее, если бы ее статуи не понравились Джозефу Харту. Каждый хотел от нее чего-то своего, и она полностью отдавала себя другим; но каждый ощущал, что, помимо этого, в ней скрывается какая-то безмерная сила и глубина, что его одного для нее недостаточно, – и это знание оказывалось слишком горьким. Для каждого ее было слишком много, а ее никто наполнить не мог; и все ее спутники рано или поздно это понимали.

Теперь рядом с ней остался только Джон. И с Джоном нужно быть очень осторожной. Пусть вырезает свои деревянные фигурки – нельзя дать ему ощутить тяжесть мрамора. Свой истинный масштаб Сьюзан придется скрывать от сына до самой смерти.

– Ты так часто говорил, что я проста, – заговорила она, обращаясь к Блейку. – Кажется, один раз даже сказал «глупа». Как ты был прав! Столько лет понадобилось мне, чтобы понять, что же со мной не так!

Блейк не стал спрашивать, что она поняла.

– Я имел в виду, – ответил он, – что ты наивна. Подходишь к людям прямо, как ребенок, и ждешь, что тебя будут принимать такой, как есть. Но ты не ребенок, и они не понимают, что с тобой делать.

– Да, – сказала она, – знаю. Люди видят в других только то, что есть в них самих. Воспринимают только то, что им доступно. Следовало понять это давным-давно, верно?

Они говорили с большими паузами, она – то страстно, то сомневаясь, он – осторожно, словно нащупывая дорогу в темноте; а за окном день сменялся вечером. Косые лучи заходящего солнца озарили комнату. Упали на потертый синий ковер – ковер, который купили они с Марком в начале супружеской жизни. Та жизнь была и ушла, но заняла свое место. А теперь, по скудости слов, которые им с Блейком осталось сказать друг другу, Сьюзан понимала: уходит и эта жизнь.

– Не знаю, милая, – ответил он. – Не проси у меня психологических штудий. А если говорить попросту, то… – Он замолчал на миг, отвернулся и сказал, не поворачивая головы: – Что бы ни было между нами – похоже, этого больше не будет.

– Не будь я такой, как есть… – начала Сьюзан.

– Тогда я бы вовсе в тебя не влюбился, – закончил Блейк.

Он был уже на ногах и застегивал шубу. Лицо его слегка побледнело, губы были сухи; глядя на него, Сьюзан вдруг ощутила острую боль – словно фантомную боль в отрезанной руке.

– О Блейк, – воскликнула она, – ты так много дал мне!

– И ты мне много дала, моя Сюзанна.

Но, когда она протянула к нему руку, Блейк покачал головой.

– Не надо, – сказал он. – Не противься, не пытайся удержать то, что ушло. Очень жаль, что ушло. Я бы желал, чтобы оно осталось, – но всему на свете рано или поздно приходит конец. Знаешь, у меня часто бывает предчувствие конца. Пожалуй, даже всегда. Прежде чем что-то начать, уже знаю, чем это закончится.

– И обо мне ты тоже… предчувствовал? – спросила она.

– Думаю, да, – медленно ответил он. – Скорее всего, предчувствовал, потому что сейчас ничему не удивляюсь. Как будто уже все это пережил.

Блейк взял ее руку, поднес к губам. Глаза у него были цвета серого льда, и Сьюзан вдруг подумала: «Вот таким он станет в старости».

– Мы ведь еще увидимся, – сказала она. – Может быть, будем видеться часто.

– Почему нет? – ответил он и направился к дверям. По дороге наклонился подобрать шляпу и перчатки. Трость упала, и он присел, чтобы ее поднять.

– Я тебе напишу, – сказал он. – Все детали будет проще обговорить на письме. Как странно! – Он остановился, обвел взглядом прихожую. – Когда я сюда входил, уже чувствовал, что все закончится именно так!

По Блейку невозможно было понять, больно ли ему.

– Если бы я думала, что ты горюешь обо мне, – сказала она серьезно, положив руку ему на плечо, – то была бы очень несчастна.

– А ты, Сюзанна? – спросил он. – Ты обо мне горюешь?

– Наверное, да, Блейк. Не знаю. Мне кажется, скорбь придет позже.

– Ты будешь горевать не обо мне, – ответил он, – а лишь о том, что ничто не длится вечно. Та последняя скорбь, от которой мы убегаем всю жизнь. Прощай, Сюзанна, и спасибо тебе.

Исчез он внезапно, словно по волшебству. Сел в автомобиль – и автомобиль растворился во тьме.

Словно в тумане, Сьюзан вернулась к гостиную. Солнце уже ушло, но камин, полный раскаленных углей, горел ровно и ярко, и комната была полна тепла и света. Сьюзан села, пытаясь осознать происшедшее. С Блейком время летело почти незаметно – и вдруг так страшно, неумолимо закончилось. Вот и все. Горюет ли она? Пока непонятно. Как будто Блейк нанес ей удар под мощной анестезией, так что она не почувствовала боли.

«Ты будешь горевать не обо мне, – сказал он, – а лишь о том, что ничто не длится вечно…»

Но в ней длится все. В памяти и сердце Сьюзан бережно хранится все, что она пережила. Детство, дом, в котором жили они с Марком, его смерть, страстная любовь Блейка, впервые показавшая ей, что значит быть женщиной, дети – все это осталось в ней навсегда, стало почвой, питающей ее жизнь. Жизнь, простирающуюся далеко за пределы смертного тела.

Да, порой Сьюзан будет горевать о Блейке. Быть может, по ночам. Но наутро будет вставать, приниматься за дело – и с молотком и резцом в руках снова забывать обо всем.

Впереди у нее еще долгая жизнь и очень много работы.

Популярный протестантский гимн, впервые опубликованный в 1900 году. – Здесь и далее примечания переводчика.

«Ты знаешь край…», или «Песня Миньоны», романс Л. Бетховена на стихи И. В. Гёте.

Симфоническая поэма Яна Сибелиуса «Финляндия», написанная в 1899 году.

Строка из шотландской народной баллады «The Bonnie Banks O'Loch Lomond», в которой девушка рассказывает о вечной разлуке с любимым.

Идем! (фр.)

Где (фр.).

Есть ли (фр.).

Ох уж эти американцы! (фр.)

Спасибо (фр.).

Завтрак (фр.).

Мой мэтр (фр.).

К черту (фр.).

Нет (фр.).

Ну-ну (фр.).

Милый (фр.).

«Золотая женщина» (фр.).