Переводчик Людмила Васильевна Шарова

© Фридрих Глаузер, 2020

© Людмила Васильевна Шарова, перевод, 2020

ISBN 978-5-0051-2471-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Вот, полюбуйся! – произнес Штудер и поднес телеграмму под самый нос своему другу Маделину.

Перед Дворцом Правосудия было темно. Сена тихо плескалась о гранитную набережную, а ближайший фонарь стоял в стороне на расстоянии нескольких метров.

«маленький якобинек шлет привет старому якобу хеди», – расшифровал комиссар, стоя под мерцающим газовым светом. Хотя Маделин работал много лет в Страссбургской криминальной полиции и поэтому немецкий не был ему чужд, все же он не понял смысл сообщения.

– Что это должно значить, Штюдере?

– А то, что я теперь дедушка, – ответил Штудер ворчливо. – Моя дочь родила сына.

– Это надо отпраздновать, – заключил Маделин. – К тому же, это очень кстати. Сегодня ко мне зашел один человек – священник, который едет пол-одиннадцатого вечером поездом в Швейцарию, и попросил меня рекомендовать его какому-либо швейцарскому коллеге. Я пригласил его на девять часов в кофейню при Халле [1] … А сейчас…

Руками в шерстяных перчатках Маделен расстегнул пальто, воротник которого закрывал его шею, вытащил старые серебряные часы из жилетного кармана и увидел, что было восемь часов.

– У нас еще есть время, – сказал он удовлерворенно. – Поразительно! Когда стареешь, то всегда есть время. Тебе так не кажется, Штюдере?

Штудер что-то проворчал, потом резко повернулся, когда высокий каркающий голос произнес за его спиной:

– А можно мне тоже поздравить? А? Нашего уважаемого инспектора! Пожелать счастья от всего сердца!

Маделин, высокий, худой, и Штудер, тоже высокий, только массивнее, с широкими плечами, обернулись. За ними прыгало крохотное существо; сходу было непонятно, это женщина или мужчина: длинное пальто до пят, надвинутый до бровей берет, шерстяной шарф укутывал рот и нос, так что из всего лица были видны только глаза, спрятанные за стеклами огромных очков в роговой оправе.

– Смотри, это Годофрей, – сказал комиссар Маделин, ничуть не удивившись. – Ты не простудись! Завтра ты мне будешь нужен. Эта история с Коллером еще не прояснилась. Я получил документы только сегодня вечером. Завтра ты должен их внимательно изучить. Что-то не согласуется в этих документах о Коллере.

– Спасибо, Годофрей! – сказал Штудер. – Я приглашаю вас обоих. В конце концов, если становишься дедушкой, нельзя ударить в грязь лицом.

«Маленький Якобинек передает привет старому Якобу», – подумал он. Теперь он стал дедушкой и окончательно потерял дочь. Если стал дедушкой – значит стал старым – старой рухлядью. Но все же это была приятная мысль, которая позволила забыть о пустой квартире на Кирхенфельд с горой немытой посуды в раковине. Особенно о зеленой изразцовой печке в жилой комнате, которую правильно истопить могла только жена. Если он пытался сделать это сам, она дымила, чадила как плохо скрученная сигара Бриссаго [2] – и глохла. Здесь в Париже ему удалось избежать таких мучений. Он живет с комиссаром Маделином, окружен вниманием и зовется не «вахмистр», а «инспектор». Целый день можно торчать около Годофрея, высоко наверху, в лаборатории под самой крышей Дворца Правосудия, и наблюдать, как малыш анализирует пыль и просвечивает документы. Тихо горит Бунзеновская горелка, пар в нагревателе прозрачен, приятно пахнет химикалиями, а не потом, как в здании местного управления Берна.

Прямоугольные мраморные столы в кофейне были накрыты рифлеными бумажными скатертями. Посредине помещения стояла черная печь, от ее поверхности веяло жаром. Большая кофеварка гудела на стойке, и хозяин – с руками толщиной с ляжки нормального человека – обслуживал сам.

Начали с устриц и комиссар Маделин со вкусом предался своему любимому занятию. Он заказал, не спрашивая Штудера, «Vouvray’ 26-го года, сразу три бутылки, и пил бокал за бокалом. Между бокалами он быстро высасывал три устрицы и тщательно сжевывал их, прежде чем проглотить. Годофрей пил из своего бокала маленькими глотками, как стеснительная барышня; его руки тоже были маленькими, белыми и безволосыми.

Штудер подумал о своей жене, которая уехала во Фрауэнфельд, чтобы помочь дочери. Он молчал и не мешал Годофрею болтать. И Маделин тоже молчал. Два огромных пса – поджарый дог и лохматый ньюфаундленд – спокойно и невозмутимо слушали тявканье крохотного фокстерьера.

Трактирщик поставил на стол глиняную миску с паштетом из рубца, затем горький салат. Перед ними снова появились три полные бутылки с вином, которые мгновенно опустели вместе с полной тарелкой мягкого камамбера – он вонял, но тем не менее был очень хорош. Затем комиссар Мадeлин открыл рот, чтобы произнести речь, по крайней мере, так казалось. Но из этого ничего не вышло, потому что дверь кофейни открылась, и в комнату вошел человек, одетый так странно, что Штудер задумался, не празднуют ли перед Новым годом в Париже масленицу…

Человек был одет в белую монашескую рясу, а на его голове красовалась шапка, похожая на огромный красный цветочный горшок, который испортил неумелый гончар. На его ногах – голых, красных от холода и с кровавыми мозолями – были открытые сандалии, через которые можно было видеть пальцы ног и лодыжки; пятки были закрыты.

Штудер не мог поверить своим глазам. Комиссар Маделин, ненавидящий попов, встал, пошел навстречу этому человеку, подвел его к столу и представил:

– Отец Маттиас из Ордена Белых Отцов … – И, обернувшись, к Штудеру, представил его: – а это инспектор швейцарской криминальной полиции Штудер.

Белый Отец? Père blanc? – Вахмистру показалось, что ему приснился один из тех странных снов, которые приходят к нам после тяжелой болезни. Они легкомысленные и смешные одновременно и возвращают нас в детство, потому что мы попадаем в сказку…

Для Штудера отец Маттиас выглядел точно как портняжка, который убил «семерых одним ударом». На подбородке росла редкая седая бородка, a в его усах можно было сосчитать все волоски. На неимоверно худом лице выделялись только его большие серые глаза. Эти глаза напоминали море, над которым плывут облака – и иногда солнечный луч на мгновение вспыхивает над поверхностью воды, которая при всей кажущейся безобидности скрывает под собой зияющую пропасть…

На столе появились еще три бутылки…

Священник был очень голоден. Он молча съел полную тарелку паштета из рубца, потом еще одну… Он много пил, чокался с остальными. Он говорил по-французски с легким акцентом, который напомнил Штудеру о доме. И верно, как только облаченный в белую рясу человек покончил с едой, он и похлопал бернского вахмистра по плечу и сказал:

– Я ваш соотечественник, из Берна…

– Ах, так! – отозвался Штудер рассеянно, поскольку вино немного ударило ему в голову.

– Но я уже давно живу за границей, – продолжил портняжка, впрочем, какой портняжка! Это ведь был монах! Нет, не монах… А священник! Да, правильно! Белый отец [3]! Отец, у которого не было детей – точнее, все были его детьми. Но я сам теперь дедушка… нужно ли рассказать об этом соотечественнику, швейцарцу за границей? Нет, не нужно! Комиссар Мадлен уже это сделал:

– Мы чествуем нашего инспектора. Он получил телеграмму от своей жены, в которой сказано, что он стал дедушкой.

Священник – отец Маттиас, по-видимому, был доволен. Он поднял свой бокал, выпил за здоровье вахмистра, чокнувшись со Штудером. Пора бы уже подавать кофе. Наконец, его принесли и с ним бутылку рома. Штудер услышал, как комиссар Маделин велел трактирщику поставить бутылку на стол. У вахмистра на душе было отчего-то неспокойно, – это, должно быть, от «Vouvray’ – очень коварное вино!

Рядом с вахмистром сидел Годофрей; как многие маленькие люди, он был одет чересчур элегантно. Но Штудеру это не мешало. Наоборот, близость карлика, который был ходячей энциклопедией криминалистики, действовала умиротворяюще и успокаивающе. Священник сидел на другом конце стола рядом с Маделином.

Отец Маттиас покончил с едой. Он сложил руки перед своей тарелкой и беззвучно задвигал губами – его глаза были закрыты; затем он открыл глаза, немного отодвинул свой стул от стола, положил левую ногу на правую – две жилистые волосатые икры показались из-под рясы. Священник заговорил:

– Я должен непременно поехать в Швейцарию, господин инспектор. У меня там две свояченицы, одна в Базеле, другая в Берне. Очень возможно, что я могу попасть в затруднительное положение и буду нуждаться в помощи полиции. Я был бы весьма признателен, если бы Вы могли мне помочь.

Штудер отпил свой кофе, мысленно проклиная Маделина, приправившего горячий напиток слишком большой дозой рома; затем он поднял взгляд и ответил, тоже по-французски:

– Швейцарская полиция не занимается семейными делами. Чтобы иметь возможность Вам помочь, я должен знать, о чем идет речь.

– Это длинная история, – ответил отец Маттиас, – и мне не так просто решиться ее вам рассказать, потому что все вы – он сделал круговое движение рукой – будете смеяться надо мной.

Годофрей вежливо запротестовал своим попугайным голосом. Он назвал монаха «Отец мой», что для Штудера, по понятным причинам, выглядело в высшей степени комично. Он рассмеялся в усы, потом фыркнул, поднося ко рту полную чашку, но подавил фырканье, чтобы не вызвать недовольство остальных, и перевел его в дутье – как будто он хотел остудить горячий кофе.

– Вам доводилось когда-нибудь, – спросил отец Маттиас, – иметь дело с ясновидящими?

– Гадание на картах? Магический кристалл? Телепатия? Чтение мыслей? – Годофрей монотонно перечислял варианты, как литанию.

– Я вижу, Вы в курсе дела. Вы часто сталкивались с такими вещами?

Годофрей кивнул. Маделин покачал головой, а Штудер коротко обронил:

– Шарлатанство.

Отец Маттиас услышал последнее слово. Его глаза были направлены вдаль – даль здесь в маленькой кофейне была стойкой со стоящим на ней блестящим перколятором. Хозяин сидел за стойкой, сложа руки на животе, и храпел. Четверо за столом были его единственными посетителями. Жизнь в его кофейне начиналась только около двух часов пополудни, когда прибывали первые тележки с тепличными овощами.

– Я хотел бы, – сказал священник, – рассказать Вам историю о маленьком пророке, ясновидце, если хотите, так как этот ясновидец повинен в том, что я нахожусь здесь, вместо того, чтобы добиваться должности на юге Марокко и служить там мессу для заблудших овечек Иностранного Легиона.

Вы знаете, где находится Геривилль? На обратной стороне Луны, говоря точнее, в Алжире, на плоскогорье, тысяча семьсот метров над уровнем моря, как об этом гласит надпись на камне, стоящем посреди казарменного двора. До ближайшей железнодорожной станции 140 километров. Здоровый воздух, вот из-за него-то приор и послал меня туда в сентябре прошлого года, поскольку у меня слабые легкие. Это маленький городишко, этот Геривилль; французов там немного, население в основном составляют арабы и спаниолы. От арабов многого не добьешься, их не так то просто обратить. Правда, они посылали ко мне своих детей, то есть, они не возражали, чтобы малыши ко мне приходили…

Там наверху также находится батальон Иностранного Легиона. Легионеры иногда заглядывали ко мне: мой предшественник основал библиотеку – и они приходили: капралы, сержанты, иногда даже рядовые солдаты, брали книги или курили мой табак. Иногда кто-то из моих посетителей чувствовал потребность исповедаться. Странные вещи происходят в душах этих людей, считающих легион человеческой помойкой, включая откровения, которые выше их понимания.

Итак, однажды вечером ко мне пришел капрал, ростом он был еще меньше, чем я, лицо похоже на лицо искалеченного ребенка, печальное и старое. Его звали Коллани; он, запинаясь, начал лихорадочно говорить. Это не была настоящая церковная исповедь, которую произносит человек, но, скорее, монолог, разговор с самим собой. Все, что он говорил о душе, не имеет отношения к моей истории. Он говорил довольно долго, примерно полчаса. Уже наступил вечер и зеленоватые сумерки заполнили комнату; они исходили из осеннего неба, которое там иногда окрашивается в удивительные причудливые цвета.

Штудер сидел, подперев щеку рукой, и так напряженно слушал рассказ, что не замечал, как его левый глаз зло искривился и выглядел косым, как у китайца.

Плоскогорье!.. Огромные равнины!.. Зеленый вечерний свет!.. Солдат, который пришел, чтобы исповедаться!..

Все это было так непохоже на то, что происходило ежедневно здесь! Иностранный Легион! Вахмистр вспомнил, как однажды он тоже хотел вступить в армию; ему было тогда 20 лет и он поссорился с отцом… Но тогда он – чтобы не огорчать мать – остался в Швейцарии, сделал карьеру, дослужившись до комиссара в Бернской полиции.

А потом случилась эта банковская история, на которой он прогорел. И тогда у него снова появилось желание все бросить и уехать. Но к этому времени у него уже были жена и дочь – и поэтому он снова отказался от своего плана. Только в нем все еще дремала тоска о бескрайних равнинах, о пустыне, о битвах. И вот появился этот священник и снова разбередил душу.

– Он говорил довольно долго, этот капрал. В своей желтовато-зеленой шинели он выглядел как замученный хамелеон. Потом он замолчал на какое-то время; я уже хотел встать и отпустить его со словами утешения, как вдруг он снова заговорил сильно изменившимся голосом, звучащим сурово и глубоко, так, как если бы за него говорил кто-то другой, и голос показался мне странно знакомым:

– Почему Мамаду взял простыню с кровати и засунул ее под свой плащ? Ах, он хочет продать ее в городе, подлая собака! Я отвечаю за белье. Теперь он спускается по лестнице, идет через двор к ограде. Конечно, он не осмелится пройти мимо охраны. А у ограды его будет ждать Билли и возьмет у него простыню. Куда пойдет Билли? Ага! Он побежит на маленькую улочку к еврею… Он продаст простыню за дуро…

– Дуро, – объяснил Маделин, – это пятифранковая серебряная монета.

– Спасибо, – сказал отец Маттиас и замолчал. Он опустил руки под стол, повозился со своей рясой, в которой, по-видимому, где-то был глубокий карман, и вытащил из него носовой платок, лупу, четки, красное портмоне из плетеной кожи, и наконец, жестянку с нюхательным табаком. Из нее он взял порядочную щепотку. Потом он втянул табак носом – очень громко, с таким рокотом, что сидевший за стойкой трактирщик вздрогнул, а священник продолжал:

– Я говорю бедняге: «Коллани! Проснитесь, капрал! Вы бредите!» – но он продолжал бормотать: «Я научу вас ценить военную собственность! Завтра вы будете иметь дело с Коллани!» – Тут я схватил капрала за плечо и основательно его встряхнул, поскольку мне стало не по себе. Он действительно проснулся и стал удивленно осматриваться…

– Осознаете ли Вы, что Вы мне сейчас рассказали? – спросил я.

– Конечно, – ответил Коллани. И повторил мне то, что он в трансе… – так называют это состояние?

– Да, да, – поспешно вставил Годофрей.

– … что он рассказал мне в трансе. На этом он распрощался. На следующее утро – очень ясное сентябрьское утро, так что вдали были отчетливо видны солончаки, словно сверкающие большие соляные озера, – в восемь часов я вышел из дома и столкнулся с Коллани, которого сопровождали квартирмейстер и капитан. Капитан Пулетт поведал мне, что, по словам Коллани, в батальоне с некоторых пор стали пропадать простыни. И Коллани знал воров и укрывателей. Воров уже арестовали, теперь дело было за укрывателями. Коллани выглядел как водоискатель, только без магического прута. Oн был в полном сознании, но eго глаза неподвижно застыли на его лице. И он механически двигался вперед…

Я больше не буду вас утомлять. У еврея, который торговал луком, инжиром и финиками в маленькой лавке, мы нашли четыре простыни на дне ящика с апельсинами… Мамаду был негр из четвертой роты батальона, он признал кражу. Билли, рыжий бельгиец, сначала все отрицал, но потом сознался тоже.

После этой истории Коллани стали называть не иначе как ясновидящий капрал, а врач батальона Анатоль Антакузен устроил для него исследовательские сеансы: двигающиеся столы, самописцы – короче, применял к нему весь этот непостижимый вздор, который используют спиритисты, не думая об опасности, которую они представляют для испытуемого.

Вы, вероятно, недоумеваете, зачем я рассказываю вам эту длинную историю… Только, чтобы показать вам, почему я не мог остаться безразличным, когда Коллани одной неделей позже рассказал мне нечто, что касалось меня – меня лично.

Было двадцать восьмое сентября. Вторник.

Отец Маттиас помолчал, закрыл глаза рукой и продолжил:

– Пришел Коллани. Я, как велит мой долг священника, заклинал его оставить дьявольские эксперименты. Но он был непоколебим. Внезапно его взгляд стал пустым, веки наполовину закрыли глаза, губы приоткрылись в неприятной насмешливой улыбке, так что стали видны желтые зубы, и он заговорил голосом, который показался мне странно знакомым: «Привет, Маттиас, как дела?» – Это был голос моего брата, моего брата, который умер пятнадцать лет тому назад!

Трое мужчин, сидевших за столом в маленькой кофейне при Парижском центральном рынке, молча слушали этот рассказ. Комиссар Маделин едва заметно улыбался, как улыбаются неудачной шутке. У Штудера подрагивали усы, и причину этой дрожи было трудно истолковать… Только Годофрей постарался смягчить неловкую неправдоподобность рассказа. Он проронил:

– Да-а! Время от времени нам приходится сталкиваться с привидениями…

Это прозвучало очень глубокомысленно. Отец Маттиас продолжал очень тихо:

– Чужой и в то же время такой близкий мне голос звучал из уст ясновидящего капрала…

Усы Штудера продолжали дрожать, он склонился к столу… Тон последней фразы! Она прозвучала фальшиво, напыщенно, наигранно! Бернский вахмистр взглянул на Маделина. Костлявое лицо француза было слегка искажено. Комиссар тоже почувствовал фальшь! Он поднял руку, мягко положил ее на стол:

– Дайте ему договорить! Не прерывайте! – И Штудер кивнул. Он понял.

– Привет, Маттиас! Ты еще узнаешь меня? Ты думал, что я умер? Я жив! – И тут я в первый раз заметил, что Коллани говорил по-немецки!

– Поторопись, Маттиас, если ты хочешь спасти старух. Или я приду разделаться с ними. Они будут в… – В этом месте голос, который все еще не был голосом Коллани, перешел в шепот, так что я не расслышал последние слова. И потом снова громко и очень отчетливо: – Ты слышишь свист? Этот свист означает смерть. Я ждал пятнадцать лет! Сначала в Базеле, потом в Берне! Одна была умна, она видела меня насквозь, ее я оставлю себе. Вторая плохо воспитала мою дочь. За это она должна поплатиться. – Смех и затем голос замолчал. На этот раз сон Коллани был настолько глубок, что я с трудом разбудил его…

Наконец, его веки открылись, и он удивленно взглянул на меня. Я спросил капрала-ясновидца: «Помнишь ли ты, сын мой, что ты мне сейчас сказал?» – Сначала Коллани покачал головой, потом ответил: «Я видел человека, за которым я ухаживал в Фезе пятнадцать лет назад. Он умер там от сильной лихорадки… В семнадцатом году, во время мировой войны… Потом я видел двух женщин. У одной была бородавка рядом с левой ноздрей… Человек, там в Фезе – как же его звали? – Коллани потер себе лоб, он не мог вспомнить имя, а я не стал ему напоминать. – Человек в Фезе дал мне письмо. Я должен был отправить его через пятнадцать лет. Я его отправил. В годовщину его смерти. Двадцатого июля. Письмо ушло, да, ушло! – внезапно закричал он. – Я больше не хочу иметь с этим дело! Это невыносимо. Да! – он закричал еще громче, словно отвечал на упрек кого-то невидимого. – Я сохранил копию. Что я должен сделать с копией?» – ясновидящий капрал заломил руки. Я стал его успокаивать: «Принеси мне копию письма, сын мой. Тогда твоя совесть будет чиста. Иди! Прямо сейчас!» – «Да, отец мой», – проговорил Коллани, встал и пошел к двери. Я слышал, как подковки на его подошвах заскрежетали за моей дверью…

И после этого я его больше не видел. Он исчез из Геривилля. Решили, что Коллани дезертировал. По приказу батальонного коменданта начали расследование дела Коллани. При этом установили, что в тот же вечер в Геривилль на машине приезжал незнакомец, который уехал той же ночью. Возможно, ясновидящий капрал уехал с ним.

Отец Маттиас замолчал. В маленькой кофейне было слышно только похрапывание толстого хозяина и мерное тиканье настенных часов…

Священник отнял руки от лица. Его глаза слегка покраснели и их цвет еще больше напоминал цвет моря – только теперь над водой висел туман и закрывал солнце. Старый человек, выглядевший как брюзгливый портной, посмотрел на своих слушателей. Это было нелегкой задачей решиться рассказать трем прожженным криминалистам историю с привидениями. Молчание затянулось еще на некоторое время, затем один из них, Маделин, ударил ладонью по столу. Хозяин вздрогнул.

– Четыре рюмки, – приказал комиссар. Он наполнил рюмки ромом и сухо произнес:

– Небольшое подкрепление Вам не помешает, отец мой.

И отец Маттиас послушно осушил свою рюмку. Штудер вытащил длинный плетеный портсигар из нагрудного кармана, огорченно обнаружил, что там осталась только одна Бриссаго, зажег ее и протянул огонь Маделину, который набивал свою трубку. При этом комиссар подмигнул своему швейцарскому коллеге, намекая, что можно приступить к вопросам.

Штудер немного отодвинулся он стола, упершись локтями в бедра, сложил руки перед собой и начал спрашивать, медленно и осторожно, в то время как его глаза оставались опущенными.

– Две жены? Ваш брат был многоженец?

– Нет, – ответил отец Маттиас, – он развелся с первой женой и женился на ее сестре Жозефе.

– Так, так. Развелся? – повторил Штудер. Я думал, что это невозможно у католиков.

Он поднял глаза и увидел, что отец Маттиас покраснел. Краска медленно залила все его загорелое лицо, так что кожа стала странно пятнистой.

– Я принял католичество в восемнадцать лет, – тихо проговорил отец Маттиас. – После этого я не общался с моей семьей.

– Кто был Ваш брат? – продолжал спрашивать Штудер.

– Геолог. Он занимался разведкой руд на юге Марокко. Свинец, серебро, медь. Для французского правительства. А потом он умер в Фезе.

– Вы видели свидетельство о смерти?

– Оно было послано второй жене в Базель. Моя племянница видела его.

– Вы знакомы с племянницей?

– Да. Oна живет в Париже. Ее устроил сюда секретарь моего покойного брата.

«Так, так», – подумал Штудер и вытащил из сумки записную книжку – это была новая книжка, переплетенная кольцами, сильно пахнувшая юфтью, рождественский подарок его жены, которую всегда раздражали его дешевые вахтенные журналы. Штудер раскрыл ее.

– Дайте мне адреса Ваших обеих золовок, – вежливо попросил он.

– Жозефа Клеман-Хорнусс, Шпаленберг 12, Базель. Софи Хорнусс, Герехтигкайтгассе 44, Берн. – Священник говорил немного задыхаясь.

– И Вы действительно уверены, отец мой, что этим женщинам угрожает опасность?

– Да, действительно… я полагаю… мое сердце предчувствует…

Больше всего Штудеру хотелось сказать человеку с бородой портного: «Перестаньте говорить так напыщенно!» – но он не мог этого себе позволить. Он только сказал:

– Я собираюсь праздновать Новый Год здесь, в Париже, а потом ночным поездом прибуду в Базель на следующее утро. Когда Вы едете в Швейцарию?

– Сегодня… Сегодня ночью!

– Тогда, – сказал Годофрей попугайным голосом, – тогда у Вас еще есть время поймать такси.

– О, Боже! Да, Вы правы… Но где?

Комиссар Маделин окунул кусок сахара в ром и, пососав этот «канард», oкликнул храпящего трактирщикa и приказал вызвать такси.

Тот вскочил, подбежал к двери, засунул два пальца в рот и засвистел. Свист был таким резким, что отец Маттиас зажал свои уши руками.

Когда рассказчик удалился, комиссар Маделин проворчал:

– Я хотел бы знать только одно. Этот человек принимает нас за маленьких детей? – Штюдере, я очень сожалею. Я думал, он расскажет что-то более важное. И его мне рекомендовали! У него есть связи, большие связи! Но он даже не оплатил свою долю! Действительно, большой ребенок!

– Извините, шеф, но это не так, – возразил Годофрей. – Дети дружат с ангелами. А наш cвященник с ангелами не разговаривал.

– Хэ? – Маделин раскрыл глаза, и Штудер тоже удивленно посмотрел на супер элегантного карлика.

Но Годофрея не так-то просто было смутить.

– С ангелами дружат, – сказал он, – только те, у кого чистая душа. Наш священник интриган. Вы еще услышите о нем! Ну а теперь, – он помахал рукой хозяину, – теперь мы пьем шампанское за здоровье внука нашего инспектора. – И он повторил немецкие слова телеграммы на французский лад: «Маленький Шакобинек шлет привет старому Шаку…» Штудер рассмеялся так, что слезы подступили к его глазам, и только после этого ответил коллегам.

Это оказалось очень кстати, что комиссар Маделин имел при себе полицейское удостоверение. В противном случае трое мужчин были бы арестованы в два часа ночи за нарушение общественного спокойствия. Штудеру взбрело в голову обучать своих спутников песне: «Парень из Бриенце», a полицейский в униформе посчитал, что Парижский бульвар в этот час неподходящее место для пения. Однако, он успокоился, когда установил профессию трех мужчин. И, таким образом, вахмистр Штудер мог продолжить передавать коллегам из Парижской криминальной полиции бернское культурное наследие. Он их учил: «Ничего нет веселее и прекраснее…» дойдя до слова «Эмменталь», он получил возможность разъяснить различие между сырами Грейерцер и Эмменталь, поскольку во Франции господствует еретическое представление, что все швейцарские сыры произошли в Грэйерцерлэнде…

После того, как вахмистр Штудер разместил свой потрепанный чемодан из свиной кожи в купе ночного скорого поезда Париж-Базель, он вернулся к окну в проходе, чтобы попрощаться с друзьями. Комиссар Маделин вытащил с охами и вздохами упакованную в газетую бумагу бутылку из кармана пальто, Годофрей протянул миску с гусиным печеночным паштетом и прошепелявил:

– Для жены!

Потом поезд отъехал от платформы восточного вокзала и Штудер возвратился в купе третьего класса.

Напротив его углового места расположилась девушка. Меховой жакет, серые замшевые туфли, серые шелковые чулки. Девушка закурила сигарету – явно мужское курево, французские сигареты Режи – Голуазе. Она протянула Штудеру синюю маленькую упаковку и вахмистр взял сигарету. Девушка сказала, что она родом из Базеля и едет навестить мать. На Новый год.

– Где живет мать?

– На Шпаленберг.

– Ах, так? На Шпаленберг?

– Да…

Штудер удовлетворился этим ответом. Девушке было лет двадцать, самое большее двадцать три, и вахмистру это очень нравилось. Ему это нравилось, честное слово! Хотя это и не подобало дедушке или солидному мужчине… Хорошенькая! Было приятно провести время с хорошенькой барышней…

Наконец, Штудер устал, извинился за зевок, сказав, что был очень занят в Париже, – девушка улыбнулась довольно беззастенчиво – что бы это значило? Вахмистр прислонил свою отяжелевшую голову в угол, подложив свой плащ, и задремал. Когда он проснулся, девушка все еще сидела напротив и, казалось, совсем не сдвинулась с места. Только синяя пачка с сигаретами, которая в Париже была еще полной, лежала в углу смятая в комок, как пустая бумага. У Штудера нестерпимо болела голова, так как купе было синим от дыма…

Выйдя и вагона в Базеле, вахмистр донес свой чемодан и чемодан своей попутчицы до таможни, после этого попрощался с ней и тут столкнулся с мужчиной, на голове которого была шапка, выглядевшая как бракованный цветочный горшок; белая монашеская ряса покрывала худое тело и ноги – голые, обутые в открытые сандалии…

Вахмистр Штудер ожидал сердечного приветствия. Его не было. Лицо с острой бородкой выглядело боязливым и печальным, рот – какими бледными были его губы! – пробормотал:

– А, инспектор! Как дела?

И не дожидаясь ответа, отец Маттиас подошел к девушке, которая ехала со Штудером, и взял у нее чемодан. Перед вокзалом оба сели в такси и уехали.

Вахмистр расправил могучие плечи. Пророчества капрала-ясновидца, которые священник поведал трем криминалистам в кофейне при Парижском центральном рынке, явно нуждались в подтверждении. Поскольку священник доверился им, то Штудер считал, что это теперь его долг охранять… – как же ее звали? Неважно!.. женщину на Шпаленберг, опасность для которой каким-то образом была связана со свистом… Свист… Что может свистеть? Стрела… Духовое ружье… Что еще? Змея?.. Это все были случаи из детективных историй господина Конан Дойля, которые имели дело со спиритистами. Там была одна история… Как она называлась? Пестрый… пестрая… Да, «Пестрая лента!» Там змея ползла по шнуру звонка. Да, господину Конан Дойлю не откажешь в фантазии! У Штудера кончились его Бриссаго. Французы были очень любезны и гостеприимны, но о Бриссаго они не подумали… И поэтому вахмистру пришлось наполнить свой продолговатый кожаный портсигар в вокзальном киоске. Однако, он отказался от удовольствия немедленно зажечь одну из этих сигар, а сначала отправился в буфет, где он спокойно съел обильный завтрак. После этого он решил навестить своего приятеля, который жил на Миссионштрассе.

Штудер пошел в обход, свернув сначала на Фрaйенштрассе, поскольку было раннее утро и он не хотел потревожить приятеля слишком рано. Он шел, качая головой, не боясь вызвать подозрение у прохожих, так как в этот ранний час вокруг не было никого, кого могло бы заинтересовать покачивание головой, сопровождающееся разговором с самим собой. Вахмистр Штудер качал головой и бормотал:

– Он не дружит с ангелами.

И отец Маттиас, кажется, действительно был человеком, который склонен к интригам.

На рыночной площади вахмистр покачал еще раз головой и пробормотал: «Маленький Якобинек передает привет старому Якобу». Все-таки Хеди – странная баба!.. Теперь ей уже скоро пятьдесят, к тому же бабушка, но она все еще любила оригинальные выражения. Раньше Штудер рассердился бы на это. Но после двадцати семи лет супружеской жизни можно научиться быть снисходительным… ах, Хеди!.. У жены жизнь не всегда была легкой. Но она была крепкий орешек… А теперь хорошая бабушка…

Бабушка… Штудер взглянул вверх, остановился, потому что дорога шла в гору. Правильно: Шпаленберг! И перед ним светился номер…

Вдруг ворота дома распахнулись, на улицу выбежала девушка и, поскольку вахмистр был единственным прохожим на улице, она схватила его за рукав и, задыхаясь, проговорила:

– Пойдемте со мной!.. Моя мать!.. Там пахнет газом!..

И вахмистр Штудер из Бернской криминальной полиции последовал за своей судьбой, на этот раз в облике молоденькой барышни, которая предпочитала курить крепкие французские сигареты и носила меховой жакет, серые замшевые туфли и серые шелковые чулки.

– Стой здесь! – приказал Штудер, после того как он, пыхтя, взобрался на третий этаж. Без сомнения, там был отчетливый запах газа! Ни щеколды, ни ключа в двери… Еловая дверь и хлипкий замок…

Штудер разбежался с шести шагов, не больше. Но простая еловая дверь не смогла выдержать стокилограммового удара. От этого удара дверь послушно подалась – не древесина, а замок – и оттуда навстречу Штудеру хлынуло плотное газовое облако. К счастью, у него оказался большой носовой платок. Штудер крепко завязал его узлом на затылке, так что он закрыл рот и нос.

– Стой снаружи, барышня! – крикнул Штудер. Два шага – и он пересек крохотную кухню и распахнул дверь. Жилая комната была квадратной, с побеленными известью стенами. Вахмистр открыл окно и высунулся наружу… Наконец-то, можно было снять с лица носовой платок, словно отслужившую масленичную маску…

Лабиринт крыш… Дым из каминов мирно поднимался в холодном зимнем воздухе. Иней поблескивал на темных кирпичах. А из-за самого высокого выступа крыши медленно выползало зимнее солнце. Сильный сквозняк уносил из комнаты ядовитый газ.

Штудер повернулся и увидел низкий письменый стол, диван, три стула; на стене телефон. Он пересек помещение и попал в похожую на коридор кухню. Оба крана газовой плитки были открыты, газ со свистом выходил из газовых горелок. Штудер поспешил закрыть краны. Это было не так просто, так как мешало кресло, покрытое зеленой вельветовой накидкой. В нем сидела пожилая женщина, выглядевшая удивительно спокойной, и, казалось, спала. Одна рука покоилась на подлокотнике; вахмистр взял ее, постарался нащупать пульс, покачал головой и осторожно положил холодную руку обратно на резной подлокотник.

Кухня в самом деле была крохотной. Скорее коридор, полтора на два метра. Над газовой плиткой на стене висела деревянная полка. Жестяная посуда – когда-то эмалированая, а теперь потемневшая, с облупленной глазурью, с надписями «Кофе», «Мука», «Соль»… Все указывало на бедность. И сквозь легкий запах газа, который еще оставался в помещении, отчетливо проступал другой: камфора…

Запах старой женщины, одинокой старой женщины.

Это был очень специфический запах, который Штудер хорошо знал; он знал его из крохотных квартир на Метцгергассе, где старым женщинам время от времени становилось невыносимо тоскливо или невыносимо одиноко, и тогда они открывали газовый кран. Иногда, впрочем, это были не одиночество, не тоска, а нужда…

Штудер подошел к входной двери. Слева от нее, на косяке, под белой кнопкой звонка была табличка:

Жозефа Клеман-Хорнусс

Вдова

Вдова! Как будто вдова может быть профессией!..

Он позвал девушку, которая стояла, прислонившись к перилам веранды, – дом был построен с юмором: веранда вела в маленький садик, при том что квартира была на третьем этаже, а маленький садик был окружен каменной оградой, в которую была встроена дверь; куда вела дверь?.. Скорее всего, в переулок… он еще раз позвал девушку и она подошла поближе. Это было естественным и само собой разумеющимся, что вахмистр мягко подвел девушку к креслу, в котором мирно дремала старая женщина.

Но в то время как дочь вытащила свой крохотный носовой платочек и вытирала слезы, нечто странное бросилось в глаза вахмистру:

Старая женщинa в кресле была одета в красный домашний халат, весь в кофейных пятнах. Но на ногах у нее были высокие зашнурованные ботинки – уличная обувь, а не шлепанцы!

Штудер поискал глазами газовый счетчик: он был высоко на стене, как раз рядом с дверью квартиры, на деревянной полке, и его циферблат выглядел как зеленое, толстое, искаженное гримасой лицо.

И входной газовый кран выглядел тоже скошенным!..

Он был скошенным. Точнее говоря, он был повернут под углом сорок пять градусов…

Почему кран был открыт только наполовину? Почему не полностью?

Вообще, весь случай выглядел странно. Вахмистр был из Бернской криминальной полиции, поэтому он должен был обстоятельно объяснить базельцам, к какому он пришел к заключению. Впрочем, это похоже на самоубийство, самоубийство светильным газом – ничего необычного. Ничего необычного…

Штудер прошел в жилую комнату, которая в то же время служила спальней, – в углу стоял диван – и стал искать телефонный справочник. Он лежал на письменном столе, рядом с разложенными игральными картами. В то время как он искал номер санитарной полиции, вахмистр рассеянно подумал, как это было необычно, что самоубийца перед смертью раскладывала пасьянс… Из телeфонного справочника на пол выпал лист бумаги. Штудер поднял его и положил рядом с разложенным пасьянсом – странная деталь – карты были выложены в четыре ряда, а наверху в левом углу лежал пиковый валет… Штудер нашел нужный номер. В трубке долго гудело. Санитарная полиция, вероятно, продолжала праздновать Новый год. Наконец, ответил тягучий голос. Штудер доложил: «Шпаленберг 12, третий этаж, Жозефа Клеман-Хорнусс. Самоубийство»… И повесил трубку.

Он все еще держал в руке листок бумаги, который выпал из телефонного справочника. Пожелтевший листок был сложен неисписанной стороной наружу. Штудер развернул его. – Температурная кривая…

HÔPITAL MILITAIRE DE FEZ.

Nom: Cleman, Victor Alois. Profession: Géologue.

Nationalité: Suisse.

Entrée: 12/7/1917. – Paludisme.

В переводе на немецкий это означало, что речь шла о неком Клемане Викторе Алоизе; профессия: Геолог; гражданство: Швейцария; дата поступления: двенадцатое июля тысяча девятьсот семнадцатого. Мужчина с диагнозом малярия.

У температурной кривой было несколько крутых пиков, она тянулась с двенадцатого по тридцатое июля. А тридцатого июля синим карандашом был изображен крест. Тридцатого июля умер Клеман Виктор Алоиз, геолог, швейцарец.

Клеман?.. Клеман-Хорнусс?.. Шпаленберг 12?..

Штудер вытащил записную книжку. То же самое было написано на первой странице рождественского подарка!..

– Барышня! – закричал Штудер; это обращение, по-видимому, не очень удивило девушку в меховом жакете.

– Послушай, барышня, – сказал Штудер. Девушка приблизилась. Он положил записную книжку на стол и стал вчитываться в записи, при этом задавая девушке вопросы.

И это теперь выглядело так, как будто вахмистр начал расследование нового дела.

– Это был твой отец? – спросил он, указывая на имя над температурной кривой.

Кивок.

– Как тебя зовут?

– Мари… Мари Клеман.

– А я вахмистр Штудер из Берна. Вчера человек, который встретил тебя сегодня утром на вокзале, попросил меня о помощи – в том случае, если что-нибудь произойдет в Швейцарии с его родственниками. Он рассказал мне сказку, но из этой сказки одно оказалось правдой: твоя мать мертва.

Штудер остановился. Он думал о свисте. Никакой стрелы. Никакого духового ружья. Никакой пестрой ленты… Газ!.. Газ тоже свистит, если выходит из газовой горелки… Тоже?.. И опять склонился над температурной кривой.

Вечерняя температура восемнадцатого июля и утренняя температура девятнадцатого была 37.25. Над этой чертой было отмечено:

«Сульфат хинина 2 км»

С каких пор хинин давали километрами? Описка? Вероятно, речь шла об инъекции и вместо 2 куб. см, что было бы сокращением для кубического сантиметра, какой-то растяпа написал «километр».

Странно…

– Твой отец, – продолжал Штудер, – умер в Марокко. В Фезе. Как я слышал, он там занимался разведкой руд. Для французского правительства… Кстати, кто был тот человек, который встретил тебя сегодня на вокзале?

– Мой дядя Маттиас, – ответила Мари удивленно.

– Все сходится, – сказал Штудер. – Я познакомился с ним в Париже.

Воцарилось молчание. Вахмистр сидел за низким письменным столом, удобно откинувшись назад. Мари Клеман стояла перед ним и теребила свой носовой платок. Тишину нарушил пронзительный звонок телефона. Мари хотела встать, но Штудер дал ей знак, чтобы она оставалась на месте. Он взял трубку и ответил так, как он обычно отвечал в офисе своего управления:

– Да?

– Можно фрау Клеман?

Неприятный голос, резкий и громкий.

– В настоящий момент нет, могу я ей что-то передать? – спросил Штудер.

– Нет-нет! Впрочем, я знаю, что фрау Клеман мертва, Вы меня не проведете. Вы, наверное, из полиции? Хахахаха…

Настоящий актерский смех! Человек произносил «Ха». Затем в трубке послышались гудки.

– Кто это был? – спросила Мари боязливо.

– Шутник, – сухо ответил Штудер. И вслед за этим спросил, – А где сейчас твой дядя Маттиас?

– Католические священники каждое утро, – ответила устало Мари – каждое утро должны служить мессу… Где бы они ни находились. Иначе, я думаю, им нужно получить разрешение… От Папы… или от епископа… я не знаю…

Она вздохнула, взяла температурную кривую и стала внимательно ее изучать.

– Что это значит? – вдруг спросила он и указала на синий крест.

– Это? – Штудер встал за девушкой. – Это, скорее всего, день смерти твоего отца.

– Нет! – вскрикнула Мари. Зaтем она продолжала более спокойно. – Мой отец умер двадцатого июля. Я сама видела свидетельство о смерти и письмо генерала! Мой отец умер двадцатого июля 1917.

Она замолчала и Штудер замолчал тоже.

После недолгого молчания Мари продолжала:

– Мать рассказывала об этом довольно часто. Двадцать первого июля пришла телеграмма, телeграмма должна быть, насколько я помню, в письменном столе, во втором ящике снизу. А потом, примерно через четырнадцать дней, почтальон принес большой желтый конверт. В нем было не так много. Паспорт отца, четыре тысячи франков в купюрах алжирского государственного банка и письмо с соболезнованием от французского генерала. Лиотей было его имя. Очень лестное письмо: Как хорошо господин Клеман представлял интересы Франции, как благодарна была страна господину Клеману за то, что он разоблачил двух немецких шпионов…

– Двух шпионов? – переспросил Штудер. Он сидел на стуле в углу у открытого окна, уперев локти в бедра и сложив руки, и пристально смотрел в пол.

– Двух шпионов? – повторил он.

Мари закрыла окно. Она смотрела во двор, ее пальцы выстукивали однообразный ритм на оконном стекле и от ее дыхания на нем образовалось мутное пятно; маленькие капельки, конденсируясь, стекали вниз и скапливались на оконной раме.

– Да, двух шпионов, – продолжала Мари монотонным голосом. – Братьев Маннесман… А с письмом это было так: Мы жили тогда в Райншанце и у нас была большая квартира. И вот пришло письмо. У меня были каникулы… Почтальон принес большой конверт, письмо было заказным, и мать должна была расписаться. Две слезы упали на журнал почтальона и запись, сделанная чернильным карандашом, расплылась. Отец оставил немного и после его смерти дела у нас пошли плохо. Мать потом часто удивлялась, что осталось так мало денег. Тетя в Берне, которая владела имуществом…

Штудер полистал свою записную книжку. Первая жена!.. Не о ней ли говорил священник, Белый Oтец? Вот: «Софи Хорнусс, Герехтигкайтгассе 44, Берн».

– Какие отношения были у отца с двумя шпионами – с… как ты их назвала?.. ах, да! с братьями Маннесман?

– Хорошие. Сначала очень хорошие. Я знаю все это только от матери. Они производили бурение, как я Вам говорила, главным образом, на юге Марокко. Отец обнаружил рудное месторождение. Братья Маннесман представились швейцарцами, но потом, во время войны, они помогли нескольким немцам из Иностранного Легиона возвратиться на родину. Отец узнал про это и сообщил генералу. И тогда оба были поставлены к стенке. В знак благодарности за до… за сообщение отец был вскоре после этого награжден французским правительством…

– Так-так, – кивнул Штудер. Он встал и снова склонился над письменным столом. Его заставили это сделать разложенные карты.

– А какое отношение к случившемуся имеют карты?

Мари Клеман уперлась руками на подоконник и присела на выдающийся вперед выступ. При этом носки ее туфель касались края потертого ковра. Какая же она худая!..

– Карты! Это превратилось в бедствие! Поэтому-то я и уехала от матери! – ответила Мари. – Ах, – вздохнула она, – это больше невозможно было терпеть, все это надувательство! Служанки, которые платили десять франков, чтобы узнать, верен ли им их любовник; торговые агенты, которым нужен был совет для их махинаций; политики, которым нужно было подтверждение, что их переизберут… И, наконец, появился еще директор банка. Но этот господин пришел из-за меня. И знаете, дядя Штудер, я даже думаю, что мать не имела ничего против того, чтобы я с директором банка… И тогда я уехала…

Штудер поднялся. Он встал напротив девушки. Как Мари его назвала? Дядя Штудер? У него перехватило дыхание… Ну, в конце концов, что в этом такого? Он по старой бернской привычке говорил девушке «ты». Почему же Мари не имела права на некоторую фамильярность? Дядя Штудер! Это согревало… Так же, как Bätziwasser [5].

– Если уж ты, – сказал Штудер, его голос звучал немного хрипло, – называешь меня дядей, почему бы не называть меня кузен Якоб. Дядя! Так говорят швабы…

Мари покраснела. Она посмотрела вахмистру в лицо – у нее была особая манера смотреть на людей: не столько испытывающе, сколько удивленно, это можно было бы назвать – спокойно-удивленно. Штудер подумал, что этот взгляд шел девушке. Но он также мог себе представить, что такой взгляд мог действовать людям на нервы.

– Хорошо! Пусть будет так! – сказала Мари. – Кузен Якоб! – И протянула вахмистру руку. Рука была маленькая, но сильная. Штудер откашлялся.

– Ты уехала… Прекрасно. Твой дядя сказал мне, что в Париж. С кем?

– С бывшим секретарем моего отца. Его зовут Коллер. Он пришел к нам однажды и рассказал, что он теперь стал самостоятельным и ему нужен был кто-то, кому он мог бы доверять. Не хочу ли я сопровождать его в качестве стенографистки? Я училась в торговой школе и ответила «да»…

Меховой жакет, шелковые чулки, замшевые туфли… Достаточно ли было заработка секретарши для таких дорогих вещей? Штудер засунул руки в карманы брюк. Ему стало немного грустно; поэтому он повернулся спиной и спросил:

– Почему ты сейчас вдруг приехала к матери?

Снова странный испытывающий взгляд.

– Почему? – повторила Мари. – Потому что Коллер внезапно исчез. Надолго. Три месяца назад, три с половиной. Точнее, пятнадцатого сентября. Он оставил мне четыре тысячи французских франков и мне на какое-то время хватило денег – до конца декабря. После этого у меня осталось достаточно только для того, чтобы приехать в Базель.

– Почему ты не поехала со своим дядей?

– Он хотел ехать один.

– Ты сообщила об исчезновении?

– Да. В полицию. Они конфисковали документы… Некто Маделин позаботился об этом. Однажды он вызвал меня…

Фраза!.. Фраза!.. Вахмистр никак не мог вспомнить фразу, которую сказал комиссар Маделин тем вечером, когда Штудер показал телеграмму о появлении маленького Якобинека. Что там Маделин говорил этой ходячей энциклопедии Годофрею? … Кажется, что-то про документы по делу Коллера… Да, именно об этом шла речь. Был ли это тот же самый Коллер?

Штудер спросил:

– Где твоя мать хранила вещи, оставшиеся от твоего отца?

– В письменном столе, – ответила Мари и повернулась спиной. – Во втором снизу ящике.

Во втором снизу ящике…

Ящик был пуст. Все же, одно только это не казалось чем-то слишком особенным. Необычно, однако, было то, что взломщик, который вскрыл ящик, снова аккуратно поставил на место отколотый кусочек дерева. Штудер задвинул пустой ящик и тоже вернул отколотый деревянный кусочек точно на его место. Он поднялся, вытащил из кармана носовой платок, склонился еще раз к ящику и аккуратно протер его. При этом он пробормотал: «Никогда не знаешь…»

– Нашли что-то, кузен Якоб? – спросила Мари, не поворачиваясь.

– Твоя мать, должно быть, положила это в другой ящик… – проворчал Штудер. И произнес громче, – первая жена твоего отца живет в Берне и ее зовут… – Штудер раскрыл записную книжку, но Мари опередила его:

– Ее зовут Хорнусс, Софи Хорнусс, Герехтигкайтгассе 44. Она старшая сестра моей матери, и, соответственно, моя тетя, если хотите…

– Теплые семейные отношения, – сухо заметил Штудер.

Мари улыбнулась. Потом улыбка исчезла и ее глаза стали темными и печальными. «Это она и без меня знала», – подумал Штудер и пoжалел о сказанном, потому что его глупая шутка причинила девушке боль.

В прихожей послышались шаги. Петли выломанной двери завизжали и голос осведомился, здесь ли произошло самоубийство.

– Это, пожалуй, должно быть здесь, – сказал второй голос. – На табличке написано «Клеман». – И добавил, – Точно, здесь, – а затем что-то неразборчивое.

Штудер возвратился в маленькую кухню и столкнулся там с человеком в форме. Столкновение былo мягким, так как санитар был толстым, розовым и гладким, как молочный поросенок. Он, казалось, старался подавить зевок и засыпал вахмистра потоком вопросов, которые постоянно перемежались с «да» и «так». При этом санитар перекатывал во рту «р» как при полоскании горла, вместо того, чтобы произносить его аккуратно, как прочие Швейцарские христиане, упираясь языком в переднее небо. Судебный врач был старым, с желтыми от постоянного курения усами.

Штудер представился сам и представил Мари.

Мертвая женщина в кресле, казалось, улыбалась. Вахмистр снова посмотрел ей в лицо. Рядом с левой ноздрей была бородавка…

Тело унесли через дверцу в каменной ограде. Это заняло много времени, потому что долго не могли найти ключ от калитки, – в квартире покойной вообще не нашли никаких ключей. Наконец, их выручил сосед, разбуженный шумом.

Штудер устал. У него не было желания рассказывать коллеге из санитарной полиции о странных фактах: скошенной ручке на газометре, уличной обуви у старой женщины в домашнем халате… Вахмистр стоял и пристально смотрел на латунную вывеску: «Жозефа Клеман-Хорнусс. Вдова».

Затем он пригласил Мари выпить с ним чашечку кофе. Это казалось ему сейчас самым благоразумным…

Сразу за Олтеном пошел снег. Штудер сидел в вагоне-ресторане и смотрел в окно. Холмы, пробегающие мимо, казались мягкими за белым снежным занавесом, который спускался настолько плавно, что выглядел неподвижным…

Перед вахмистром был синий кофейный сервиз, а рядом с ним в некотором отдалении стоял графин с вишневой наливкой. Штудер перевел взгляд от окна к записной книжке, которая была раскрыта перед ним. Он зажал карандаш между указательным и средним пальцем и написал мелким почерком, где каждая буква стояла отдельно от других, как в греческом языке:

«Клеман-Хорнусс Жозефа, вдова, 55 лет. Отравление газом. Самоубийство? Этому противоречат: косое положение входного крана газового счетчика; отсутствие ключей к двери квартиры и к садовой калитке; взломанный ящик письменного стола… И телефонный звонок».

Телефонный звонок! Штудер, сидя в вагоне-ресторане скорого поезда Базель-Берн, снова слышал этот голос – и как тогда в квартире вдовы Клеман-Хорнусс он казался ему знакомым. Он напоминал ему другой голос, который он слышал несколько дней тому назад в маленькой кофейне при центральном Парижском рынке, – то есть тембр голоса был тот же самый, звучание было похоже…

И голос звучал пьяно. С задержанным дыханием, как у человека, выпившего без остановки несколько рюмок коньяка. Первый вопрос: с какой целью звонил этот пьяный? И второй: Где был в это время отец Маттиас из ордена Африканских Миссионеров [3]? В какой церкви он служил свою утреннюю мессу? Не в той ли бетонной церкви, которую базельцы окрестили «ловушка для душ»?

Штудер, погруженный в размышления, смотрел в окно. Он протянул руку, вместо кофейника взял графин с вишневой наливкой, наполнил доверху свою чашку, поднес ее ко рту и заметил свою ошибку только тогда, когда он ее уже опустошил. Он посмотрел вверх, встретил усмешку официанта, усмехнулся в ответ, пожал плечами, снова взял графин, вылил остаток шнапса в свою чашку и принялся усердно записывать.

«Клеман Алоиз Виктор. Геолог на службе братьев Маннесман. Бурение в поисках свинца, серебра, меди. Его работодатели были расстреляны в 1915 в Касабланке по закону военного времени, так как они помогли нескольким немцам дeзертировать из Иностранного Легиона. Клеман – доносчик! В 1916 Клеман возвращается в Швейцарию, путешествует, однако, в том же году по поручению французского правительства снова отправляется в Марокко. Инспектирует печи для выплавки свинца, установленные братьями Маннесман на юге страны. Тяжело заболел в июле 1917, был доставлен самолетом в Фез. Умер там, как утверждает дочь на основе пропавшей телеграммы, двадцатого июля. Оставил незначительное наследство. Был женат дважды. Первая жена живет в Берне (смотри сведения от священника). По-видимому, владеет наследством. Сестра умершей в Базеле Жозефы Клеман».

…Озеро Герцогенбух… Снег прекратился. От сухого тепла в вагоне клонило ко сну и Штудер погрузился в мечты…

Иностранный Легион! Марокко! Тоска по дальним странам и их экзотике, которая, хотя и очень робко, возродилась от рассказа отца Маттиаса, росла в груди Штудера. Да, в груди! Это было удивительно захватывающее чувство; неизвестные миры манили, и возникали картины, о которых можно было грезить наяву. Пустыня была бесконечно широкой, верблюды бежали рысью по ее золотистому песку, люди, темнокожие, в одежде странников, величественно шествовали по ослепительно белым городам. Шайка разбойников грабит Мари – как вдруг Мари оказалась в мечтах? – захватывает ее в плен, и ее нужно освободить. «Спасибо, кузен Якоб», – говорит она. Это было счастье! Это было нечто иное, чем вечные отчеты в местном управлении Берна, в маленькой конторе, где пахло пылью и потом!.. Там вдали были другие запахи – чужие, неизвестные. И в голове вахмистра возникали строки из Песни песней Соломона, из сказок Тысячи и одной ночи…

Может быть, это было действительно важное дело… И тогда, может быть, его официально пошлют в Марокко… Во всяком случае, нужно завтра же с самого раннего утра пойти на Герехтигкайтгассе 44, чтобы расспросить бывшую жену геолога…

…Бургдорф… Штудер вылил остаток холодного кофе в свою чашку, выпил смесь, нашел его вкус отвратительным и крикнул:

– Счет!

Официант снова доверительно ухмыльнулся. Но Штудеру больше не было дела до его усмешки. Он не мог забыть Мари, которая поехала с секретарем Коллером в Париж, – меховой жакет, шелковые чулки, замшевая обувь! – Невозможно былo отрицать, что он полюбил Мари… У него было такое чувство, как будто он снова нашел дочь. С тех пор, как его дочь год назад вышла замуж за полицейского из Тургау, а теперь она стала матерью, вахмистру казалось, что он окончательно ее потерял. Все эти неясные чувства были, наверное, виноваты в том, что он дал услужливому официанту только двадцать центов чаевых.

Его настроение не улучшилось, когда он вышел в Берне. Квартира на Кирхенштрассе была пуста – у Штудера не было желания топить печь. Он пошел в кафе, чтобы поиграть там в бильярд, потом посмотрел кино, которое вызвало только раздражение. Позже он выпил где-то пару кружек светлого пива, но и оно ему тоже не понравилось. Таким образом, вахмистр добрался до кровати только около одиннадцати вечера с сильной головной болью. Он долго не мог заснуть.

Старая женщина с бородавкой у левой ноздри, сидевшая спокойно и отрешенно в своем зеленом кресле рядом с двухкомфорочной газовой плиткой, возникла в темноте… Мари появилась и исчезла. Затем был новогодний вечер, комиссар Маделин и ходячая энциклопедия Годофрей… Особенно этот Годофрей, которого никак нельзя было прогнать … «Бедная женщина!» – сказал Годофрей и протянул миску с гусиной печенью в окно вагона… Но потом миска стала огромной, зеленой и, непрерывно гримасничая, она устроилась на полке и превратилась в газометр, этот проклятый газометр стал головой, кошмарным чудовищем, которое размахивало своей единственной рукой… Рука поворачивалась вертикально, горизонтально, косо… Мари шла под руку с отцом Маттиасом – но это был не отец Маттиас, а секретарь Коллер, который выглядел как двойник вахмистра…

В полусне Штудер громко проговорил: «Что за чушь!»

Его голос прогремел в пустой квартире; в отчаянии Штудер ощупал кровать рядом с собой. Но Хеди была все еще в Тургау, чтобы нянчиться с маленьким Якобинеком… Охая, он втащил руку обратно под одеяло, потому что она замерзла. И тогда он внезапно заснул…

– Ну, как там в Париже? – спросил на следующее утро в девять часов капрал-следователь Мурманн, который делил офис со Штудером. Вахмистр был все еще в плохом настроении; он хрюкнул что-то непонятное и продолжал стучать по клавишам своей пишущей машинки. В помещении пахло холодным дымом, пылью и потом.

Мурманн сел напротив своего друга Штудера, вытащил из кармана «Бунд» и начал читать.

– Кёбу! – вскрикнул он немного погодя. – Какой случай!

– Да-а-а, – недовольно отозвался Штудер. Он должен был написать отчет о продолжающихся с некоторого времени кражах мансард, который, громко крича по телефону, потребовал от него судебный следователь.

– В Базеле, – продолжал Мурманн, – кто-то отравился газом…

– Я уже давно это знаю, – сказал Штудер раздраженно.

Но Мурманна не так-то просто было остановить…

– Самоубийство газом, должно быть, заразно, – продолжал он. – Сегодня в шесть утра был вызов на Герехтигкайтгассе, но в это время в городской полиции никого не оказалось, все были еще на каникулах… Да… И на Герехтигкайтгассе женщина тоже отравилась газом.

– На Герехтигкайтгассе? Какой номер? – спросил Штудер.

– Сорок четыре, – ответил Мурманн, пожевал сигарету, почесал в затылке, встряхнул «Бунд» и продолжил читать передовую статью.

Вахмистр внезапно испугался и вскочил с места; стул с грохотом упал. Штудер склонился над столом, дыхание перехватило.

– Как звали женщину? – Его обычно бледное лицо стало красным.

– Кёбу, – мягко осведомился Мурманн, – тебе что-то послышалось?

Нет, Штудеру ничего не послышалось. Он сильно потряс головой в ответ на предположение, но он непременно хотел знать имя умершей.

Мурманн читал:

– Э… Разведена, э… Старая женщина… Хорнусс, Хорнусс, Софи, – он произнес имя с ударением на первом слоге. – Тело уже в судебно-медицинской…

– Так, – только и мог выговорить Штудер. Он отпечатал еще одно предложение, оторвал лист от валика, поставил свою подпись, подошел к вешалке, надел плащ и со стуком захлопнул за собой дверь…

– Да-а, Кёбу! – покачал головой Мурманн и снова зажег окурок сигареты, потом, усмехаясь, дочитал до конца передовую статью, которая предупреждала о возрастании красной опасности. Мурманн придерживался свободных взглядов и верил в эту опасность…

Герехтигкайтгассе 44. Рядом с входной дверью вывеска школы танцев. Деревянная лестница. Очень чисто – не так, как в том доме на Шпаленберг. На третьем этаже, на желтой окрашенной двери, которая была открыта, табличка: «Софи Хорнусс».

Эта женщина не была профессиональной вдовой. Штудер вошел.

На полу лежал замок, который выпал, когда взламывали дверь. Тишина…

Прихожая просторная и темная. Слева стеклянная дверь вела в кухню. Штудер принюхался. Здесь тоже чувствовался запах газа. Кухонное окно было открыто; лампа, свешивающаяся с потолка, поверх фарфорового абажура была покрыта куском квадратного шелка фиолетового цвета, на его углах висели коричневые деревянные шары. Лампа раскачивалась из стороны в сторону.

Около окна стояла солидная газовая плита с четырьмя комфорками, духовкой, грилем. Рядом с газовой плитой удобное кожаное мягкое кресло, которое выглядело несколько странно в кухне. Кто притащил его из жилой комнаты в кухню? Старая женщина?

На покрытом клеенкой кухонном столе лежали игральные карты, четыре ряда по восемь карт. Первой картой в верхнем ряду был пиковый валет.

Штудер заложил руки за спину и прошелся по кухне из угла в угол, открыл кран, потом закрыл его, взял с полки сковороду, приподнял крышку…

В раковине стояла чашка с черным осадком на дне… Штудер понюхал ее: слабый анисовый запах. Он попробовал на вкус.

Горький привкус, который долго оставался на языке… Запах! – По воле случая Штудер был знаком и с тем, и с другим. Два года назад врач прописал ему снотворное от бессоницы.

Somnifer!.. Горький, как желчь, вкус, анисовый запах… Старая женщина тоже страдала бессоницей?

Но почему, черт возьми, она выпила снотворное, затем перетащила кожаное кресло в кухню и, наконец, открыла кран газовой плиты? Почему?

Мертвая женщина в Базеле, мертвая женщина в Бeрне… И связующее звено между обеими – мужчина: Клеман Виктор Алоиз, геолог и швейцарец, умерший в госпитале в Фезе во время мировой войны. Почему обе жены Клемана покончили с собой через пятнадцать лет после его смерти? Одна сегодня, вторая вчера? И покончили с собой одним, мягко говоря, странным способом?

Может, это былo то «Громкое дело», о котором мечтает каждый криминалист, даже если он – только простой следователь?

«Простой!”… Собственно, это определение не подходило вахмистру. Если бы Штудер был «простым», то его коллеги, от начальника полиции до простого ефрейтора, не утверждали бы, что его «иногда заносит».

В этом определении частично была повинна громкая банковская история, на которой он сломал себе шею в то время, когда он был респектабельным комиссаром городской полиции. Он вынужден был подать в отставку и начать все сначала в полиции кантона как простой следователь. Вскоре он дослужился до вахмистра; он свободно говорил на трех языках: французском, итальянском, немецком. Он читал по-английски. Он работал при Гроссе в Граце и при Локарде в Лионе. У него были хорошие знакомые в Берлине, Лондоне, Вене и, более того, в Париже. Его обычно посылали на криминологические конгрессы. Когда его коллеги утверждали, что его «заносит», то они, вероятно, подразумевали под этим, что он обладал слишком богатой фантазией для жителя Бeрна. Но это было не совсем так. Он, возможно, только видел кое-что дальше своего носа, длинного, острого и тонкого, который торчал на его худом лице и совсем не подходил его массивному телу.

Штудер вспомнил, что у него был знакомый ассистент в судебно-медицинском департаменте, с которым он работал ранее. Он прошел по квартире в поисках телефона. В гостиной с красными плюшевыми креслами с накидками, вычурным столом и секретером телефон висел на стене.

Штудер снял трубку и набрал номер.

– Я хотел бы поговорить с доктором Малапелле… Да?.. Это Вы, доктор? Вы уже произвели вскрытие?.. Да, самоубийство газом, как Вы сказали?.. Спасибо, доктор!..

И Штудер дальше перешел на итальянский, рассказал о своих подозрениях относительно снотворного… Врач пообещал подготовить заключение во второй половине дня.

После этого вахмистр полистал еще телефонный справочник. Нет, здесь не было температурной кривой. По виду комнаты не было похоже, что здесь что-то искали. Штудер проверил ящики письменного стола, они были заперты.

Спальня… Огромная кровать у единственного окна с красными бархатными шторами. Они затемняли помещение. Штудер раздвинул шторы.

Над кроватью висела фотография мужчины.

Одинокая женщина в Берне, одинокая женщина в Базеле. – Женщина в Берне была в несколько лучшем положении. У нее была двухкомнатная квартира с кухней, в то время как в Базеле Жозефа использовала в качестве кухни коридор между жилой комнатой и спальней. Но они обе были одиноки. Штудер поймал себя на том, что называл обеих женщин по имени. Жозефа в Базеле, Софи в Берне, обе, шаркая шлепанцами, бродили по квартире, может быть, в этих же шлепанцах они выходили наружу, чтобы «пройтись по магазинам».

Странно, что в квартире Жозефы в Базеле не было фотографии умершего геолога. При этом Жозефа была законной супругой, в то время как Софи была только «разведенной».

Но над кроватью разведенной в толстой деревянной раме висела увеличенная фотография Клемана Виктора Алоиза. Поскольку только о нем могла идти речь.

На фотографии у него была темная курчавая борода, которая почти полностью закрывала высокий западный воротник, так что форму галстука нельзя было определить. Борода! Знак мужского достоинства перед войной!

С такой бородой геологу и швейцарцу должно было быть жарко там, в Марокко, при бурении в поисках серебра, свинца и меди!.. При этом мужчина носил очки, овальные стекла которых скрывали глаза. Скрывали ли? Это не было подходящим словом!.. Они только обрамляли взгляд, удивительно тусклый и отрешенный – безразличный. И из-за этого все лицо становилось невыразительным.

Красивый мужчина! По крайней мере, в соответствии с представлениями того времени о мужской красоте…

Штудер пристально смотрел на фoтографию; он, казалось, надеялся, что супруг расскажет что-то о двух женах. Но путешествовавший в далеких краях геолог смотрел так безразлично, как может смотреть только ученый. И, наконец, вахмистр досадливо повернулся к нему спиной.

Когда он вернулся в кухню, кожаное мягкое кресло уже не было пустым.

Там сидел мужчина, игравший в странную игру: на указательном пальце правой руки он держал шапку, которая выглядела как бракованый цветочный горшок. Своей левой рукой он тихонько ударял по шапке, отчего та медленно вращалась.

Мужчина, который был облачен в белую рясу, взглянул вверх:

– Добрый день, инспектор, – проговорил он. И потом добавил на швейцарском немецком с иностранным акцентом, – С Новым годом!

– И Вас так же, – ответил Штудер, останавливаясь в дверном проеме и прислоняясь к косяку.

– Основатель нашего ордена, кардинал Лафигери [3], – начал отец Маттиас, продолжая постукивать по своему бракованому горшку, который там в Африке называли «чечия” [4], – наш уважаемый кардинал однажды выразился: «Христианин никогда не приходит слишком поздно». Конечно, это выражение надо понимать в переносном смысле, поскольку в нашей земной жизни это далеко не так. Это зависит от средств, доступных человеческому обществу: железнодорожные поезда, пароходы, автомобили… Моя племянница Мари, с которой я виделся вчера вечером, рассказала мне, что произошло в Базеле. Поскольку пoездов уже не было в это время, я тут же взял такси и поехал в Берн. По дороге случилась дополнительная задержка, так как мы попали в аварию. Поэтому я добрался сюда только сейчас, дверь была взломана, замок лежал на полу и еще был слабый запах газа… И тогда я услышал Ваши шаги в квартире. «Скорее всего, – подумал я про себя, – это пришел тот приятный инспектор, с которым я имел честь и удовольствие познакомиться в Париже». Это было поистине Божественное провидение! – Так кстати…

Сначала Штудер не слушал, что было сказано, но скорее внимательно прислушивался к звучанию речи и сравнивал ее с интонацией того другого голоса, который высмеивал его по телефону. Священник говорил на прекрасном литературном немецком, только время от времени «х» звучало по-швейцарски шипяще… Голос был хорошо поставленным голосом проповедника; глубокий, как орган, он не соответствовал его худому телу.

Но голос можно изменить, не так ли? В маленькой Парижской кофейне голос звучал немного выше. Может быть, этому был виной французский язык, на котором священник тогда говорил?

Внезапно Штудер наклонился и поднял замок с пола. Он внимательно его осмотрел, потом посмотрел вверх и поискал взглядом газометр. В кухне его не было. Он висел над дверью в прихожей и выглядел точно так же, как его двойник в Базеле: зеленое, толстое, искаженное гримасой лицо…

И рычаг, который служил входным краном для газа, стоял косо.

Штудер снова взглянул на замок в своей руке. Тут он услышал, как голос проповедника произнес:

– Если Вам нужна лупа, то я могу Вам ее предоставить. Я занимаюсь ботаникой и геологией и поэтому ношу всегда увеличительное стекло в кармане…

Вахмистр взглянул вверх; он слышал, как пружины мягкого кресла заскрипели, а затем что-то уткнулось ему в руку – он поднес увеличительное стекло к глазам…

Без всякого сомнения, вокруг замочной скважины были видны серые волоконца, особенно на выступающем остром верхнем крае, как будто об него терлась веревка.

…И входной газовый кран стоял под углом сорок пять градусов!

Бессмыслица!.. Принимая во внимание, что старая женщина выпила снотворное и задремала от этого в кожаном мягком кресле – не проще ли было для предположительного убийцы открыть мимоходом газовый кран и потом тихо удалиться?.. Если это действительно было убийство…

Зачем лишние осложнения? Веревку накинули на газовый кран, протянули через газовую трубу, конец веревки засунули в замочную скважину и потом тянули снаружи, тянули до тех пор, пока петля не сползла с железного рычага крана и веревку можно было вытащить!..

– У старых женщин очень чуткий сон… – сказал отец Маттиас. Он улыбался? Это было трудно определить, несмотря на жидкие усы, которые свисали над его ртом, словно тонко связанный крючком кружевной занавес. Но он наклонил голову вниз и продолжал вращать свою красную шапку. Солнечный луч падал через кухонное окно и вокруг тонзуры на его затылке короткие волосы блестели как лед…

– Спасибо, – сказал Штудер и вернул лупу. Священник отправил ее в бездонный карман своей рясы, вытащил коробку с табаком, шумно втянул его носом и потом ответил:

– Тогда, в Париже, где я имел честь с Вами познакомиться, я должен был настолько внезапно прерваться, что мне не удалось рассказать Вам другие важные детали… – Пауза. – … о моем брате, моем умершем в Фезе брате.

– Важные? – переспросил Штудер, держа зажженную спичку под Бриссаго.

– Зависит от того, как на это смотреть. – Священник замолчал, играя своей чечией; казалось, он внезапно принял какое-то решение, так как он встал, положил свою шапку на стул и сказал, – Я сварю Вам кофе…

– Странно… – пробормотал Штудер. Он сел на выкрашенную белой краской кухонную табуретку рядом с дверью и прикрыл глаза, оставив только узкие щелочки. «Нужно только не показывать удивления, – подумал он, – и, особенно, любопытства!» – Монах явно хотел его запутать.

В этой кухне незадолго до этого погибла старая женщина. Но священник, казалось, ни на мгновение не обеспокоился этим, он взял кастрюлю, наполнил ее водой из-под крана и поставил ее на комфорку. Затем он попросил вахмистра встать с табуретки, поднялся на нее, полностью открыл газовый кран, повернув его вертикально, спустился на пол и рассеянно проговорил:

– Где же может быть кофе?

А Штудер представил деревянную полку над газовой плиткой в кухне на Шпаленберг и жестянки с облупившейся эмалевой глазурью: «Кофе», «Соль», «Мука». Здесь ничего этого не было. В кухонном шкафчике оказался красный бумажный пакет с молотым кофе.

Тихий щелчок – священник зажег огонь под кастрюлей. Потом он прошелся широкими шагами из конца в конец кухни; складки его рясы разошлись и снова вернулись в прежнее положение, но на считанные доли секунды солнечный луч осветил что-то белое: это что-то сверкнуло как новенькая серебряная монета…

– Он предсказал это, мой ясновидящий капрал, – сказал Отец Маттиас, – он знал это… Сначала в Базеле, потом в Берне. И мы оба не смогли спасти этих женщин. Я не смог, потому что каждый раз прибывал слишком поздно. Вы, инспектор, не смогли, потому что Вы мне не поверили.

Молчание. Газовое пламя вырвалось из комфорки и засвистело как-то глухо и насмешливо; отец Маттиас поправил его.

– Я писал обеим женщинам, они могли бы быть настороже, зная, что им угрожает опасность. Я заходил к Жозефе в Базеле, сразу после моего прибытия, это было позавчера – позавчера утром. Вечером я хотел поговорить с нею еще раз, но было уже поздно. В одиннадцать часов я позвонил в ее квартиру. Там было темно, мне никто не открыл.

– Вы не почувствовали запах газа? – спросил Штудер, также говоря на литературном немецком.

– Нет. – Отец Маттиас возился с кастрюлей на плите. Он повернулся к вахмистру спиной. Вода закипела. Отец Маттиас насыпал в нее молотый кофе, снова довел смесь до кипения, выключил газ, половником долил в напиток немного холодной воды. Потом он достал чашки и пробормотал, – Где же старушка хранила вишневку? Где? … В нижнем кухонном шкафчике? … Держу пари, инспектор, что она стоит в нижнем кухонном шкафчике!.. Вот, смотрите!

Он наполнил чашки, действуя торопливо:

– Вы сидите! Не беспокойтесь! – И поднес вахмистру кофе, который он щедро разбавил вишневой наливкой. Штудеру это казалось неестественным – пить кофе в десять часов утра в пустой квартире. Было ощущение, как будто старая женщина, черты лица которой ему были неизвестны, сидела в кожаном мягком кресле и говорила: «Угощайтесь, не стесняйтесь, вахмистр, но только найдите моего убийцу».

И как бы в ответ на это видение Штудер спросил:

– Как, собственно, выглядела Софи Хорнусс?

Отец Маттиас, который снова принялся ходить по кухне, остановился. Его рука опустилась в необъятный карман его рясы и вытащила маленький предмет из красной кожи, который выглядел как карманное зеркальце. Но вместо зеркала из раскрытого футляра смотрели две фотографии.

Штудер вгляделся в фотографии. На одной была Жозефа: поскольку нельзя было не заметить бородавку около левой ноздри. Только фотография была сделана, когда женщина была еще молодой. Ее рот, ее глаза излучали доброту…

Другая фотография – Штудер не заметил, что он откашливается, он пристально смотрел и смотрел на фотографию…

Прежде всего: хитрые, колючие глаза. Маленький рот – только тонкая полоска губ на молодом лице. Молодом? Нет, не совсем так! Определенно, на фотографии была женщина двадцати с лишним лет, но это было одно из тех лиц, которые никогда не стареют – или никогда не бывают молодыми. И то и другое было одинаково верно.

И еще нечто можно было понять, глядя на фотографию: именно то, почему швейцарец геолог Клеман Алоиз Виктор потребовал развод. Нельзя быть связанным с такой женщиной!.. – закрытая блузка, стоячий воротник с вышивкой, который подпирал острый подбородок… И Штудер не мог сдержать озноб, который пробежал у него по спине…

Глаза! В них была насмешка, насмешливое знание. Они кричали ему навстречу: «Я знаю, я знаю много! Но я ничего не скажу!»

Что знала эта женщина?

– Когда Ваш брат развелся? – спросил Штудер и его голос был немного хриплым.

– В 1908. А в следующем году он снова вступил в брак. В 1910 родилась Мари…

– А в 1917 умер Ваш брат?

– Да.

Пауза.

Отец Маттиас остановился, посмотрел на пол – и потом снова начал ходить.

– Есть еще одно странное обстоятельство, которое я Вам забыл сообщить. Мой ясновидящий капрал Коллани вступил в армию в 1920 в Оране – странно уже то, что он предпочел службу в Африке, – и во время большой войны он должен был, согласно записям, которые были в его личном деле, служить санитаром в Марокко – в Фезе. В Фезе умер мой брат, Вы это, конечно, знаете, инспектор. Тогда я тоже был там поблизости, я находился в районе Рабата и ничего не знал о том, что Виктор был при смерти…

«Он сознался, что был там, – подумал Штудер. – Он тоже носит бороду. Правда, ее нельзя назвать курчавой, эту острую прямую бородку. Но сходство с фотографией над кроватью Софи несомненно есть – почему у меня вдруг появилась такая шальная мысль? Геолог и священник – одно и то же лицо?» – Он снова пристально посмотрел на обе женские фотографии, которые лежали у него на коленях.

– Я тогда не мог присутствовать на похоронах моего брата… Когда я добрался через месяц до Феза, Виктор был уже под землей. Я даже не смог посетить его могилу. Как мне сказали, как раз тогда разразилась эпидемия оспы и его похоронили в братской могиле…

Штудер вытащил свою записную книжку, чтобы дополнить абзац «Клеман Алоиз Виктор»; сложенный лист бумаги выпал оттуда на пол. Священник оказался проворнее, он поднял его и вернул вахмистру – но на короткое мгновение он задержал листок в руке и внимательно на него посмотрел… «Спасибо», – сказал Штудер, наблюдая за Белым Отцом из-под опущенных ресниц. В данный момент это название совсем ему не подходило. Кожа его слегка загоревшего лица вдруг стала серо-пятнистой. И вахмистр был готов поклясться, что мужчина с маленькой острой бородкой побледнел…

Почему? Штудер положил сложенный листок подчеркнуто небрежно в свой нагрудный карман. Какой плотной была бумага! Он не заметил этого в Базеле, когда он хладнокровно положил в карман температурную кривую перед носом розового полицейского санитара…

Отец Маттиас узнал температурную кривую? Где он ее мог видеть? У капрала-ясновидца?

И в первый раз у вахмистра Штудера зародилось подозрение, что история о капрале-ясновидце, которую он считал сказкой, могла иметь какое-то значение – не оккультное, не матафизическое, не ясновидящее, нет! Можно было оценить историю о капрале-ясновидце, как глупый шахматный ход, который сделал умный противник. Сделал плохой ход, пожал плечами, но потом обнаружил, что после шести-семи ходов он попал в засаду… Необходимо все, что было связано с этой историей о ясновидце, хорошенько проверить. Это будет не просто сделать отсюда из Берна. Но зря что ли у него были хорошие знакомые в Париже? Например, комиссар подразделения Маделин, которого называли «патрон» более дюжины инспекторов? Или ходячая энциклопедия Годофрей? Хотя только по побледнению теорию строить, конечно, нельзя. Вообще любую теорию! Сначала и прежде всего нужно было разобраться с теплыми отношениями семьи Клеман. Да! Разобраться! Только после этого можно будет решить, что делать дальше.

И Штудер написал под абзацем о Клемане Викторе Алоизе: «Братская могила» – и подчеркнул это двойной чертой.

Священник стоял у окна и смотрел во двор.

– Эпидемия оспы, – продолжал он. – Я пoпросил показать мне историю болезни моего брата. Все истории болезни за 1917-й год были в наличии, даже история болезни неизвестного негритенка, где было записано: «Мулат, пяти лет, доставлен… летальный исход…» А история болезни моего брата отсутствовала. Да, инспектор, ее не было. – «Мы не знаем… Мы сожалеем…» – Через три месяца после его смерти уже нельзя было найти историю болезни…

Невероятно, не так ли?

А через четырнадцать лет пророчествующий индивидуум, после того, как я вывел его из транса, сказал мне: «Мертвый принесет женщинам смерть. Он хочет отомстить. Мертвый принесет женщинам смерть…» Ясновидящий капрал повторил это, потом он описал моего брата, его курчавую бороду, его очки… Я знаю, Вам трудно себе представить, как это подействовало на меня; для этого Вам нужно знать Геривилль. Вам нужно было бы увидеть мою комнату, наполненную зелеными сумерками, городок за стенами моего дома, Блед… Блед – это по-арабски значит «страна». Еще нужно рассказать о равнинах, бесконечных, на которых растет сухая трава степной ковыль, она никогда не бывает сочной, она растет уже как сено… И тишина на плоскогорье! Тишина!.. Я привычен к тишине, поскольку я достаточно долго жил в безмолвии пустыни… Но Геривилль другой. Поблизости от городка находится надгробный памятник святого Марабута, пастушьи племена совершают паломничество к нему – они идут молча. Глубокая тишина поглощает даже звуки рогов, когда происходит смена караула в казарме.

Барабаны не гремят, они только глухо бормочут под ударами барабанных палочек… И теперь представьте, в моей комнате, залитой зеленым светом, неизвестный человек описывает моего брата, говорит его голосом… – Отец Маттиас затих на последнем слове. Внезапно он повернулся – три широких шага – и он стоял перед вахмистром. Он быстро спросил и его дыхание перехватило:

– Как Вы полагаете, инспектор? Мой брат может быть жив? Вы верите, что он может стоять за этими двумя убийствами, – поскольку речь, действительно, идет об убийствах, Вы не можете больше этого отрицать? Скажите мне честно, что Вы думаете?

Штудер сидел, положив сложенные руки на колени. Он выглядел массивным, тяжелым, и прочным, как одна из тех каменных глыб, которые встречаются на альпийских лугах.

– Действительно так.

После длинного потока слов священника оба слова, произнесенные как одно, прозвучали как точка.

Затем вахмистр поднялся. Держа свою пустую кофейную чашку в руке, он подошел к раковине, чтобы поставить ее туда. Тут на него напал приступ кашля, который прозвучал в маленькой кухне так громко, как будто в толпу выпустили деревенскую дворняжку. Штудер вытащил носовой платок, повернулся к раковине спиной – и когда он снова положил белый платок в боковой карман своего плаща, в нем был какой-то твердый предмет.

Это была чашка, на дне которой он обнаружил смешанный со снотворным кофейный осадок. Но чашка была вымыта…

Кем? Осмотр квартиры длился не более десяти минут, а потом отец Маттиас уже сидел в мягком кресле и играл со своей шапкой!..

Десять минут… Достаточно времени, чтобы сполоснуть чашку.

Но, может быть, на чашке можно будет обнаружить отпечатки пальцев?..

– Вам лучше, инспектор? – спросил отец Маттиас. – Вам надо что-то делать со своим кашлем.

Штудер кивнул, лицо его было красным и в его глазах блестели слезы. Он махнул рукой, кажется, хотел что-то сказать, но это оказалось ненужным, потому что в дверь квартиры постучали…

Перед дверью стояла дама, очень тонкая, на ee маленькой птичьей голове была короткая пажеская стрижка. Она представилась как владелица расположенной в этом доме школы танцев и говорила с очень сильным английским акцентом, поэтому вахмистру пришло на ум, что для расследования этого случая, в особенности, если это былo ожидаемoe каждым криминалистом «Громкое дело», нельзя было ограничиться только Бернским немецким, приходилось разговаривать то на французском, то на литературном немецком, то на булькающем базельском, а теперь вот на очереди был еще и английский… И вообще вся эта история была очень нешвейцарская, – мрачно подумал Штудер, – хотя все участники швейцарцы – за исключением капрала-ясновидца, о национальности которого священник ничего не сказал… Нешвейцарская – точнее, зарубежно-швейцарская, длинное и не совсем благозвучное слово.

– Я хочу сообщить мои наблюдения, – сказала дама, так изгибая и поворачивая свое стройное тело, что это невольно напоминало танец кобры под звуки флейты индийского факира. – Я живу внизу…

Указательный палец извивающейся руки указал на пол. И вдруг дама внезапно замолчала, так как она с удивлением увидела священника: он снова сидел в мягком кресле и играл с чечией.

Вахмистр стоял прямой как палка, уперев руки в бока под своим плащем, так что он был похож на черапаху, которая стоит на задних лапах, – в книжках с картинками животных иногда рисуют в таком положении. Маленькая голова и тонкая шея Штудера подчеркивали это сходство.

– Итак? – спросил он нетерпеливо.

– Вчера вечером нам позвонили, – продолжала тонкая дама, то есть это прозвучало как «виечера виечером» и «позевониль». – Маленький человек стоял перед дверью, он был одет в синий плащ. Он говорил неясным голосом, потому что был закутан в кашне… Фуляр.. Как Вы сказали? Ах, да!.. Вокруг шеи был обмотан шерстяной шарф, который также закрывал нижнюю часть его лица…

Кашель, сухой кашель. Затем:

– Шляпу… шлиапу… он надвинул низко на лоб. Он спрашивал о фрау Хорнусс… Я ответила, что это этажом выше. Мужчина поблагодарил и ушел. В доме было очень тихо. Поэтому я слышала, как он позвонил в дверь квартиры…

– Когда это было?

– Около… около одиннадцати… Может быть, немного позже. У меня был урок танцев, который закончился без пяти одиннадцать. А потом я приняла душ…

– Ах, – произнес отец Маттиас и погрузился еще глубже в его мягкое кресло. – Вы приняли душ!.. Хм!..

– Это меня не интересует! – прервал Штудер.

Дама, казалось, не заметила невежливость обоих мужчин, так как она пристально смотрела как завороженная на чечию, которую священник продолжал крутить, то замедляя, то ускоряя…

– Ну, а потом? Вы еще что-нибудь слышали? – спросил Штудер нетерпеливо.

– Да… Подождите… Я слышала, как позвонили, наша квартира находится как раз под ними. Я не закрыла нашу дверь, я хотела узнать, откроет ли фрау Хорнусс, она могла уже лечь спать… Но она, по-видимову, ожидала кого-то. Как только мужчина позвонил, я тут же услышала голос старой женщины: «Ах! Наконец-то!» – Это было сказано с облегчением. – «Заходите внутрь!» – И после этого дверь снова закрыли на замок.

– Мы в Швейцарии, – прервал Штудер – не говорим «Заходите внутрь». Мы говорим или «Заходите!» или «Входите!». Вы не можете вспомнить, фрау… фрау…

– Фрау Чуми.

«Очень интересно! – Подумал Штудер. – Англичанка с Бернской фамилией!» – И вслух:

– Фрау Чуми, не можете ли Вы мне сказать, какую форму обращения употребила женщина? Обратилась ли она к позднему посетителю на «Вы» или говорила ему «ты»?

– Мы в Англии, – это звучало как «мивинглии», – обращаемся ко всем на «Вы». Поэтому, я думаю, фрау Хорнусс говорила «Вы».

– Точно, «Вы», фрау Чуми?

– О, Боже! Конечно! Вы, должно быть, думаете, что я была слишком усталой. Вы из полиции? – внезапно спросила тонкая дама.

– Да… Вахмистр Штудер… – А Вы больше ничего не слышали?

– О, конечно, – сказала дама, улыбаясь, – и довольно много… Однако, Вы меня извините, господин… Господин… Штьюде…

Штудер уже привык, что его называли по-разному: например, французы его называли «Штюдере», а у английской дамы это звучало как «Штьюде» – почти как птичье пение…

– Этот господин не мог бы перестать играть со своей шапкой, это меня нервирует…

Отец Маттиас покраснел как пойманный школьник, быстро водрузил чечию на свой череп и засунул руки в рукава рясы.

– Я слышала, – говорила дама, снова извиваясь как змея, – шаги в кухне. Потом перетаскивали что-то тяжелое через всю квартиру. Потом глухие голоса, долго, очень долго, почти до часа ночи. Я сказала моему мужу: «Что бы это значило, у старой леди никогда не было посетителей, тем более, так поздно, что происходит там наверху?..» – Вы меня понимаете, инспектор?» – «С» она произнесла резко, а «Р» в конце слова проглотила, – нам нравилась старая леди. Она была совсем одинока, иногда мы навещали ее… иногда она приходила к нам. Она всегда была грустной…

– Да-да, – сказал Штудер нетерпеливо, – а дальше?

– Внезапно в кухне стало тихо. Кто-то тихо пошел по квартире, так тихо, как если бы сознательно хотел заглушить шаги. У нас внизу мы очень отчетливо слышим, что происходит в квартире наверху; пол, наверное, имеет пустоты… Затем открылась дверь квартиры наверху, я опять приоткрыла нашу дверь… Знаете, инспектор, любопытство! Потом был слышен поворот ключа в замке квартирной двери. И тишина! Я очень тихо сказала мужу, который стоял рядом со мной: «Что этот человек там делает?» – И как только я это прошептала, я услышала шаги, они удалялись от квартиры. На лестнице было темно, мужчина, наверное, не знал где выключатель… Он крался в темноте вниз по лестнице, и тут на нашей площадке он заметил освещенную щель. Он остановился, подождал. И затем он сделал несколько больших шагов, совершенно неожиданно, пробежал, нет, это был не бег… он прыгнул…

Действительно, драматический рассказ! Почему все женщины так любят театральность!.. Штудер сухо спросил:

– Он казался испуганным?

– Да… очень, очень испуганным. Он что-то уронил. Это упало на землю совсем бесшумно. Я видела это только в свете, который проникал из нашей двери… Я слышала, как мужчина большими прыжками скатывался по лестнице. («Cкатывался!» – где это дама подхватила это слово?) – А потом хлопнули входные ворота.

– Разве их не запирают в десять? – спросил Штудер.

– Нет, только в одиннадцать, из-за моей школы, и часто их забывают вообще запереть. Здесь есть один человек, он живет на первом этаже. Он всегда забывает ключ, живет один и возвращается домой поздно, и если входные ворота заперты, он звонит нам… Поэтому мы оставляем обычно ворота открытыми…

– Хмммм… – пробурчал Штудер. – А что он уронил, фрау Чуми?

– Вот это, – сказала тонкая дама и протянула Штудеру открытую ладонь. На ее поверхности лежалa веревкa, тонкая, свернутая в форме восьмерки, и завязанная узлом в середине. Штудер бросил взгляд на Белого Отца [3], прежде чем взял пальцами находку, а потом снова посмотрел на фигуру с голыми жилистыми икрами… На губах священника была улыбка и ее трудно было определить. Сдержанная… может быть, насмешливая? Нет, не насмешливая – этому противоречило выражение глаз, которые были большие и печальные: серое море, над которым нависли облака – и редко, очень редко солнечный луч играл на поверхности…

Штудер развязал веревку: один ее конец образовывал петлю. Вахмистр встал на табуретку, накинул петлю на входной газовый кран, который перед этим он повернул вертикально, потом передвинул табуретку, чтобы провести веревку поверх газовой трубы до входной двери. Один конец веревки он оставил свисающим… Этот конец он протянул через дыру в деревянной двери, которая осталась после выпавшего замка, вышел в прихожую, и держа левой рукой дверь закрытой, правой рукой он начал плавно тянуть за конец веревки… Через некоторое время он больше не чувствовал сопротивления, он продолжал тянуть до тех пор, пока в руках не оказалась вся веревка вместе с петлей, которую он так тщательно накинул на железный рычаг. И после этого он вернулся в кухню.

Кран газометра образовывал угол 45 градусов.

– Что и следовало доказать, – сказал священник. – Знаете, еще в учебниках по геометрии, по которым мы учились в средней школе, за теоремой всегда следовало доказательство – за теоремой Пифагора, например… Только способ, которым это убийство здесь было совершено, доказать легче, чем доказать теорему Пифагора. Поскольку эта теорема, инспектор, как Вы знаете, не только для учеников и учениц…

«Этот человек говорит, только чтобы говорить. Пустая болтовня, а не теорема!..» – думал про себя Штудер. Ему снова стало холодно, несмотря на плащ. Он застегнул плащ и поднял воротник.

Отец Маттиас продолжал болтать. От теоремы Пифагора он перешел к мальчишеским играм в разбойников, а от этих воспоминаний юности к марокканским Дшишам – так называют, как он пояснил, шайки разбойников у границ большой пустыни – и как он был однажды ими ограблен… И голос его звучал глубоко, как орган.

– Вы можете идти, – Штудер прервал священника и повернулся к даме. – Ваши показания были очень подробными. Вероятно, они будут нам полезны… Я благодарю Вас, фрау Чуми… До свидания, – добавил он по-английски, чтобы показать, что этот язык ему был знаком.

Но такая форма прощания, кажется, не понравилась даме, вероятно, нашедшей ее слишком фамильярной. Она подняла нос кверху и безмолвно покинула квартиру. Внизу было слышно, как она раздраженно что-то говорила, а низкий мужской голос ее успокаивал.

– Это правда, что в одной квартире хорошо слышно, что происходит в другой. Вам так не кажется, отец Маттиас?

Священник встал. Чечия косо сидела на его маленьком черепе. Его глаза были устремлены на широкую грудь Штудера, как будто бы они молча взывали к органу, который считается вместилищем души… Но сердце вахмистра не понимало смысла этого беззвучного призыва.

– Я скоро вернусь, и тогда мы можем идти, – сказал Штудер и оставил священника. Когда он вернулся в сопровождении учительницы танцев, отец Маттиас все еще стоял посреди кухни и выражение его лица было терпеливо-страдающим.

Штудер указал движением головы на мужчину в рясе и спросил:

– Да?

– Да, – произнесла дама, разгоняя с выражением отвращения на лице синее облако дыма, которое поднималось от Бриссаго вахмистра. – Глаза, – добавила дама. – Я полагаю, глаза очень похожи…

– Maa-arci… – сказал Штудер протяжно и дама исчезла.

Молчание в освещенной кухне становилось тягостным, но ни один из мужчин, по-видимому, не имел желания его нарушить. Штудер старательно натягивал свои перчатки – толстые, из серой шерсти. Бриссаго сидела в углу рта и, пожалуй, это она была тому виной, что следующие слова прозвучали не очень внятно:

– Знаете ли Вы, Отец мой, что Вы под подозрением? Дама полагает, что узнала Вас. Фигура похожа, она сказала… И глаза тоже… Вы должны мне неоспоримо доказать, когда Вы вчера покинули Базель – и когда прибыли в Берн… И я вынужден Вас попросить предъявить мне Ваши документы.

Вот так поворот! В глазах старого человека появились слезы! Они побежали по его щекам, не останавливаясь и застревая в седой острой бородке; послышались влажные всхлипывания, звучащие как рыдания, еще и еще… Его правая рука опустилась в глубокий карман рясы, в то время как левая рука придерживала ее конец. Он вытащил носовой платок, который сейчас был очень кстати, лупу, коробку с нюхательным табаком и, наконец, паспорт.

– Maa-arci! – сказал Штудер точно так же протяжно, как перед этим. Но тон был другой. Сейчас в слове звучало извинeние.

– Passport… pass… pasaporto… pour… для… per…

– Что… что это значит? – удивленно спросил Штудер.

Там на трех языках стояло:

– Коллер Макс Вильгельм.

Тут вахмистр Штудер снова снял свои шерстяные перчатки, засунул их в карман, сел на табуретку, вытащил новую записную книжку из нагрудного кармана, не глядя вверх, перелистал паспорт увлажненным указательным пальцем – движением, свойственным каждому полицейскому чиновнику по всей земле, от Кейптауна до Северного полюса и от Бордо до Сан-Франциско, и сказал:

– Сядьте…

Он поднял взгляд вверх, когда услышал, как охнули пружины мягкого кресла, – того самого кресла, в котором до этого навсегда заснула старая женщина…

Но тут предстоящий допрос должен был прерваться: В проеме кухонной двери показался пожилой мужчина, который осведомился на Бернском диалекте, здесь ли еще следователь, он должен сообщить ему нечто важное…

Он говорил много и долго, этот пожилой человек, но то, что он хотел сказать, можно было обобщить в нескольких предложениях:

Когда он возвратился домой поздно вечером, – как он объяснил, он жил на первом этаже, и поэтому было нетрудно догадаться, что речь шла о господине, который всегда забывал свой ключ, – перед домом он увидел стоящую машину. По тротуару взад и вперед прохаживался высокий мужчина. Рассказчик спросил у него, не ждет ли он кого-то, но получил очень невнятный и недовольный ответ. Как раз в это время из дверей дома показался человек небольшого роста, схватил высокого мужчину за руку, втащил его в машину – и захлопнул дверцу… Он, рассказчик – Рюфенахт, Рюфенахт Эрнст – подумал, что это могло бы заинтересовать копов – извините, полицию, эта тощая коза – извините, учительница танцев с первого этажа, ему посоветовала рассказать о том, что он видел. Поэтому он и пришел сюда…

– Maa-arci! – в третий раз проговорил Штудер – на этот раз очень сухо. Но поскольку он был человеком добросовестным, он занес в записную книжку: «Рюфенахт Эрнст, Герехтигкайтгассе 44», так как Рюфенахт Эрнст, как и фрау Чуми, был свидетелем в этом деле.

После того, как Рюфенахт Эрнст удалился, вахмистр подолжал сидеть с отсутствующим видом на своей табуретке перед застеленным клеенкой кухонным столом. На его Бриссаго росла горка пепла, тяжелая давящая тишина воцарилась в комнате. Время от времени ее нарушало легкое стряхивание пепла с сигары. При этом Штудер поглядывал из-под опущенных век на отца Маттиаса, который по паспорту был Коллер, Макс Вильгельм, и тем не менее утверждал, что он является братом умершего геолога. Но имя покойного было Клеман, Клеман, – а не Коллер… Как из соломы получить пшеницу?.. И как из Коллера получить Клемана?..

Двое мужчин: маленький в синем плаще; большой, который ждал перед входной дверью… Старая женщина раскладывает пасьянс в своей одинокой квартире – или просто играет в простенькую игру? Может, она гадает посетителю на картах? Или самой себе? Этот посетитель!.. Маленький, как и священник! И глаза – как у священника!.. По крайней мере, так утверждает фрау Чуми.

Чашку с кофейной гущей и остатком снотворного сполоснули. Когда? Вахмистр обошел квартиру, а когда вернулся в кухню, священник уже сидел в кожаном кресле… Также выглядело подозрительным, что отец Маттиас очень хорошо ориентировался в квартире… Кофе здесь! – Там вишневка! Удивился ли он, что в замочной скважине выломанного замка оказались волокна? – Ничуть! – А потом вдруг внезапно расплакался как ребенок, когда его обвинили в убийстве и попросили его документы…

Внутреннее противоречие! Вот правильное слово!..

Нельзя было отрицать, что человек в белой рясе вызывал у вахмистра недоверие и в то же время доверие. Внутреннее противоречие заключалось в том, что когда он рассказывал – о кардинале Лафигери или о теореме Пифагора – в этом было что-то инфантильное; но если он молчал, в его молчании было нечто недоговоренное… Инфантильность, оторванность от жизни не так трудно было объяснить: миссионер странствовал в течение долгих лет по бескрайним степям, читая проповеди в затерянных поселениях и слушая исповеди… А недоговоренное? Могло это быть хитростью? Не было ли это только результатом смущения – это преувеличенно уверенное поведение в помещении, где было совершено убийство? Может быть, смущение было связано c расказанной невероятной историей о капрале-ясновидце Коллани в Геривилле?..

И пока в кухне тяготело молчание, вахмистр записывал в свою записную книжку: «Попросить Маделина запросить Геривилль, действительно ли капрал Коллани исчез!»

Он откашлялся, стряхнул пепел с потухшей Бриссаго, снова зажег ее и спросил, не поднимая глаз:

– Почему Ваша фамилия не такая, как у Вашего брата? – Слова затихли в кухне и тут Штудер заметил, что он говорит священнику «Вы», как обвиняемому…

– Он был… – всхлипывая, начал священник, – он был моим сводным братом… от… от… первого брака моей матери…

Штудер взглянул вверх и не мог сдержать улыбку. Отец Маттиас снова держал свою чечию на указательном пальце правой реки и вращал ее, тихонько ударяя левой. Слезы уже высохли. Но после этого ответа священник замолчал и Штудер прекратил допрос.

Двумя часами позже – было около половины первого – произошло следующее неожиданное событие. Сначала вахмистр Бернского кантона полиции прогулялся со священником, облаченным в белую рясу, голые пальцы ног которого высовывались из открытых сандалий, по улицам города Берна. Перед тем как Штудер отвел священника обратно в одинокую квартиру Софи Хорнусс, он сказал следующее:

– Конечно, если Вы этого захотите, Вы можете убежать отсюда, но я не советую Вам это делать, поскольку мы быстро вернем Вас назад. Мне надо наведаться к одному знакомому. Вас мне рекомендовал мой друг Маделин, поэтому я не хотел бы просто отвести Вас в местное управление и запереть там. Подождите, пока я поговорю со своим знакомым, возможно, тогда что-то прояснится; после этого я вернусь за Вами, и там посмотрим, что делать дальше… А про себя Штудер подумал: «Хорошо звучит „посмотрим, что будет дальше“… А что будет дальше?»

Затем Штудер сделал одно очень важное дело – он нанес визит старому знакомому и этот визит дал делу неожиданный поворот. Этому обстоятельству Штудер, с одной стороны, был обязан счастливой случайности, а с другой стороны, его знакомству с человеком, который вместо почтовых марок коллекционировал отпечатки пальцев, – а именно, отпечатки пальцев всех преступников Швейцарии. Заметьте: преступников. Старый господин Розенцвайг не интересовался отпечатками мелких нарушителей закона. Стены его кабинета были увешаны фотографиями – в рамках под стеклом! – которые выглядели как копии сюрреалистических картин. Это были увеличенные изображения больших пальцев, указательных пальцев, ладоней… Десятикратные, двадцатикратные увеличения… Между волнистыми петлями, спиралями и изогнутыми линиями плавали крохотные островки: потовые железы.

Господин Розенцвайг, собиравший фотографии отпечатков пальцев так же усердно, как коллекционер – поклонник африканских масок, жил на Беллевюштрассе. И Штудер поехал на автобусе.

Большой, костлявый мужчина, с очками в золотой оправе на кончике носа, открыл ему дверь. Гладко выбритый, волосы коротко пострижены, руки маленькие и ухоженные.

– А, Штудер! – приветствие господина Розенцвайга было сердечным, и тут же, не переводя дыхание, он спросил, не зашла ли полиция опять в тупик. Это случается так часто в последнее время, почти каждый день кто-нибудь наведывается, не проще ли бы было, если бы достопочтимое полицейское управление завело свою коллекцию отпечатков пальцев?

– Кредиты! – сказал Штудер извиняясь. – И кризис.

Старый господин продолжал ворчать:

– Да, у них там всегда была отговорка про кредиты! Кредиты! Кризис!.. У кризиса очень большой горб! Что новенького принес вахмистр?

Штудер распаковал чашку, очень осторожно, чтобы не прикоснуться к ее наружной стенке. Старик взял ее соломенной салфеткой, которая постоянно лежала на его письменном столе, как у других людей зажигалка или пепельница. Господин Розенцвайг никогда не курил.

Чашка была светлой, после того как графитный порошок был тщательно нанесен на ее поверхность, на ней выступили два отчетливых отпечатка пальцев…

– Большой и указательный палец, – сказал господин Розенцвайг. Он взял в руки лупу, долго рассматривал оба отпечатка, покачал головой, посмотрел на Штудера, и, наконец, возбужденно спросил, – Откуда это у Вас, вахмистр?

Штудер рассказал свою историю. Старик встал, пробормотал что-то про шрам… Шрам… Достал с полки скоросшиватель (Штудер заметил надпись: 1903 год), полистал его и поднес одну страницу прямо под нос вахмистру. При этом он сказал:

– Это, конечно, грубая работа… Но это может оказаться правдой. Если мы хотим все сделать правильно, то мы должны сфотографировать отпечатки на чашке… Мы можем это сделать позже. Но – à première vue – как говорит мой франко-швейцарский сосед, – кажется, что это тот же самый индивидуум… Смотрите сами, вахмистр…

Штудер сравнил. Тяжелая работа!.. Гораздо легче было найти волокна в замочной скважине. Но отпечаток большого пальца на чашке имел определенное сходство с отпечатком большого пальца на фотографии. Под фотографией стояло:

– Неизвестный.

– Что это был за случай? – спросил Штудер.

Господин Розенцвайг откинулся назад на спинку стула у письменного стола, взял мятную пастилку из маленькой бонбоньерки, предложил вахмистру, который с благодарностью отказался, и затем начал рассказ:

– Год 1903… Начало дактилоскопии… Вахмистр Штудер, это уникальная редкость, первая изготовленная в Швейцарии фотография отпечатка большого пальца. Локард однажды просил целый час – он специально прибыл из-за этого из Лиона; Райс из Лозанны умолял меня именем Бога, – но я обоим сказал «нет». Я не уступил… Почему? Когда я умру, моя коллекция перейдет в кантон Берн, – я определил его как наследника, и тогда мой двоюродный брат назначит какой-нибудь совет хранителем этого сокровища. Совет, к сожалению, будет не столько занят заботами о коллекции, сколько игрой в ясс, и если вдруг однажды кто-то захочет ее увидеть, она будет недоступна… Вот так! Но перейдем к рассказу… Итак…

– Фрайбург… Вы знаете Фрайбург, вахмистр?.. Красивый старый городок. Там 1 июля 1903 года была найдена отравленная девушка. Сначала подозревали самоубийство. На ночном столике рядом с кроватью стоял стакан – в нем обнаружили синильную кислоту, точнее КCN, цианистый калий.

Где девушка достала себе яд? Загадка… В восемь часов утра родители нашли ее мертвой в ее кровати; они вызвали полицию. Тогда во Фрайбургской полиции служил комиссар, который интересовался новыми методами криминалистики. Он заметил на стакане отчетливый отпечаток пальца – это был стакан с гладкой поверхностью – такой обычно используют для полоскания рта, когда чистят зубы. Комиссар завернул стакан в шелковую ткань и позвонил мне, поскольку тогда в Швейцарии я был единственным человеком, кто был знаком с совершенно новой областью отпечатков пальцев.

У меня как раз было свободное время. В июле у адвоката не так много дел. И я поехал во Фрайбург, взял с собой мой фотоаппарат, порошок карбоната свинца и порошок графита. Я не хочу Вас утомлять деталями. Я снял отпечаток пальца на пластинку, проявил ее, взял отпечатки пальцев покойной, ее родителей и комиссара – и сравнил…

Это была трудная работа, это сравнение отпечатков пальцев. Скоро, однако, я был уверен, что кто-то чужой проник в комнату и поставил стакан с цианистым калием на ночной столик девушки… Этот чужой и был убийцей…

Господин Розенцвайг, который, несмотря на свое имя, не был похож на еврея, взял маленький ватный тампон и приложил его к уху…

– Зубы… – сказал он извиняясь. – Зубы не дают мне покоя. Старость, чего Вы хотите, вахмистр!

Господин Розенцвайг говорил не на Бернском диалекте, а на государственном швейцарском немецком, на котором теперь разговаривает каждый образованный швейцарец…

– Да… Чужой поставил стакан с цианистым калием на ночной столик девушки. Когда стали известны результаты вскрытия, оказалось, что она ждала ребенка; было очевидно, что девушка стала жертвой убийцы – очень опытного убийцы, так как единственной оставленной им уликой был отпечаток большого пальца на стакане с водой…

Вы должны отдавать себе отчет, вахмистр, что в то время преступники не были настолько образованы, как сейчас; они не знали, что они могут оставить отпечаток пальца. Они еще не работали в хирургических перчатках. И это была случайность, чистая случайность, что тогдашний Фрайбургский полицейский комиссар вспомнил обо мне и вызвал меня. И случайность, что у меня было свободное время…

Вот так я получил эту фотографию, я часто смотрю на нее – я ее увеличил, но увеличение получилось не очень удачным. Я сравнивал эту фотографию с каждым новым отпечатком пальца, который я присоединял к моей коллекции. Я все время надеялся, надеялся на то, что я когда-нибудь натолкнусь на владельца этого большого пальца.

Я должен добавить к моей истории, что расследование, которое тогда начали, зашло в тупик. Девушка пользовалась большой свободой – по тогдашним понятиям. Дважды в неделю она приезжала в Берн – она брала здесь уроки игры на фортепьяно. Иногда она оставалась на ночь в городе, как она утверждала, у подруги.

Комиссар Фрайбурга связался с Бернской полицией. Удалось установить, что девушка несколько раз ночевала в отеле «У дикаря», и что ее каждый раз сопровождал молодой человек… То есть, девушка всегда брала отдельный номер, но утром они оба встречались за столом во время завтрака, и молодой человек жил в том же отеле…

Однако, молодой человек исчез. И все расспросы были безрезультатными – как это обычно красиво сообщается в газетах. Швейцар смог описать молодого человека – но описание было настолько поверхностным, что оно ничего не могло дать…

Студент?.. Студент, который учился в Берне?.. Химик?.. Медик?..

При этом оставалось загадкой, зачем он поехал во Фрайбург, – он мог бы дать девушке таблетку цианистого калия и уверить ее, что это было отличное средство от головной боли! И все-таки он поехал во Фрайбург, пробрался к девушке в комнату, растворил яд в воде, чтобы она его выпила, ничего не подозревая… Это было не так легко. Ульрике – да, девушку звали Ульрике Нойманн. Комната Ульрике находилась высоко в мансарде, ворота оставались открытыми до десяти часов, в доме жили три семьи… Кто будет там контролировать входы и выходы?..

А сегодня, вахмистр, Вы приходите ко мне с отпечатком пальца, который я так долго искал… По крайней мере, я верю, что речь идет о том же самом. Естественно, я не могу в этом поклясться. Вы видите, как пожелтела фотография вопреки всякой предосторожности. Но шрам… шрам… Вы, конечно, видите шрам? Разрез на коже большого пальца, который рассекает спирали? … Где Вы нашли этот отпечаток пальца?

Штудер откашлялся. Он не привык так долго молчать. И тогда он рассказал историю о смерти двух женщин, о том, как он нашел чашку в мойке, как кто-то опорожнил и сполоснул ее в то время как он осматривал квартиру…

– Это похоже на него, – сказал господин Розенцвайг. – Та же самая манера, я бы сказал, почти через двадцать лет… А у Вас нет отпечатка пальца священника?

Штудер покачал головой.

– Жаль.

Оба замолчали. Наконец, господин Розенцвайг встал и сказал в заключение:

– Оставьте мне чашку, вахмистр; я увеличу отпечаток… – он посмотрел на часы. – Если Вы хотите, Вы можете получить результат в четыре часа…

Штудер тоже поднялся и механически залез в свой нагрудный карман. Меxанически, потому что он хотел зажечь Бриссаго, как только он покинет эту святыню с отпечатками пальцев… Он залез в карман – и почувствовал, как что-то зашелестело под его пальцами. Он вытащил бумагу – и полностью забыл о продолговатом кожаном футляре; так как то, что он вытащил, была температурная кривая…

Температурная кривая… Он развернул ее, уставился на нее, сморщив лоб, и внезапно унесся очень далеко…

Побеленная известью комната, в которой пахнет еще светильным газом… Через окно видны острые крыши, на них лежит иней, а над противоположным выступом крыши поднимается бледное солнце…

У окна стоит Мари, она одета в дорогой меховой жакет, ее дыхание оставляет мутное пятно на оконном стекле, стекают капли…

– Что там у Вас такое особенное, вахмистр?

– Температурная кривая…

И Штудер рассказал, какое отношение этот документ имеет к делу…

– Оставьте мне бумагу, – предложил Розенцвайг. – Я обработаю ее парáми йода… Может быть, я смогу обнаружить на ней отпечаток пальца… Во всяком случае, можно определить, откуда она была послана. Вы знаете, что продавленный через конверт почтовый штампель виден еще через много лет…

Штудер поблагодарил и попрощался. Он обещал, что вернется около четырех часов…

– Это необязательно, – сказал господин Розенцвайг, – совершенно необязательно. Я буду в городе, если Вы хотите, мы можем встретиться где-нибудь, – как насчет партии в бильярд? А?

– Я не знаю, – задумчиво ответил Штудер, – будет ли у меня время… Но все равно, спасибо…

Отец Маттиас сидел в кожаном мягком кресле и читал маленькую книжечку в черном переплете. На носу у него были деформированные очки в стальной оправе, а его губы беззвучно шевелились.

Штудер коротко поздоровался и попросил священника показать большие пальцы рук. Они были гладкими. Не было шрама, рассекающего спирали…

Итак?.. Итак, в те несколько минут, когда Штудер вышел из кухни, кто-то кроме священника проник туда и прополоскал чашку… Это казалось почти невозможным. Другая версия была более правдоподобной: отпечаток большого пальца, который обнаружил старый адвокат Розенцвайг на чашке, был оставлен убийцей вечером. А отец Маттиас прополоскал чашку по пока что еще непонятной причине и этим помог убийце… Почему?.. Все, казалось, указывало на то, что отец Маттиас знал, кто убийца, но, тем не менее, хотел его покрыть… И вдруг – как будто солнечный луч проник через окно – Штудер остановился в озарении посреди кухни.

Коллер?.. Ему знакомо это имя!.. Он уже слышал это имя!.. И это было связано с именем, которое звучало, как его собственное… Точно: «маленький якобинек шлет привет старому якобу…» Но…

Секретарь! Бывший секретарь умершего геолога, секретарь, который увез Мари в Париж, купил ей меховой жакет и шелковые чулки, секретарь, который исчез три месяца назад и его исчезновением занимался комиссар Маделин из французской криминальной полиции! Этого человека звали Коллер!..

Однако, надо было согласиться, что фамилия Коллер была очень распространенной… И все же…

Вахмистр Штудер стоял посреди кухни, в которой умерла разведенная Софи Хорнусс и взгляд его был таким отсутствующим, таким пустым, как взгляд жующего жвачку быка. И если читателю такое сравнение может показаться пренебрежительным, то ему следует вспомнить, что Гомер сравнивал глаза богини Геры, супруги громовержца Зевса, с глазами коровы и не думал, что это оскорбительно…

И снова в кухне повисло тягостное молчание до тех пор, пока Штудер не вытащил свои часы из жилетного кармана и не увидел, что уже была половина первого. Что господин Коллер собирается делать?

– Господин Коллер! – позвал вахмистр.

– Можно я пойду с Вами, инспектор? – спросил отец Маттиас испуганно. Он, кажется, боялся одиночества.

– Как Вам угодно!

Противоречие! Это нельзя было объяснить для человека, принадлежащего к Белым Отцам… И чтобы лучше понять природу этого противоречия, вахмистр примирился с неприятностью бродить по городу рядом с человеком, облаченным в рясу.

– Ну, пошли, – сказал он. – Мы можем поесть где-нибудь вместе. Но сначала я должен зайти домой. Может быть, там будет весточка от моей жены. Вы ведь знаете, – и внезапно он поймал себя на том, что обращается на «Вы» к своему спутнику, – что я теперь дедушка…

Они вышли на улицу и пошли по аллеям.

– Дедушка, – сказал отец Маттиас настолько задушевным голосом, что Штудер испугался, что он снова заплачет. Поэтому он сменил тему:

– Да, это странное чувство… Как будто я потерял дочь… Она вышла замуж за полицейского из Тургау – моя жена телеграфировала мне в Париж, что все прошло хорошо… Но я уже Вам это рассказывал.

– Поздравляю… Еще раз от души поздравляю!..

– С чем Вы меня поздравляете? – спросил Штудер сердито. – Я к этой истории не имею никакого отношения. У дочери теперь есть ребенок, а я теперь дедушка!.. Поздравляю!..

Он расправил свои могучие плечи. Это были такие странные комплименты!

Вахмистр был так рассержен, что он резко остановился и спросил:

– Слушайте, господин Коллер! Вы – родственник бывшего секретаря Вашего брата, который исчез несколько месяцев тому назад и которого теперь ищет Парижская полиция?..

– Я… что Вы имеете в виду… родственник? Кому родственник?

– Некоего Якоба Коллера, который в свое время сопровождал Вашего сводного брата Клемана в Марокко. Позже он открыл в Париже собственное дело и к нему он привлек Мари – в качестве секретарши… Секретарши!..

Молчание. Казалось, как будто бы вахмистр и не ждал никакого другого ответа на свой вопрос, кроме молчания. Отец Маттиас двигался широкими быстрыми шагами; он уперся подбородком в грудь и засунул руки глубоко в рукава рясы, как в муфту.

Солнце светило по-зимнему. На тротуарах лежал иней как тонкая блестящая пыль. Когда попутчики вышли на мост Кирхенфельзен, священник остановился, прислонился к перилам и долго смотрел на Аару; ее вода была светлой, почти бесцветной, дул норд-ост…

– Здесь все такое другое, – сказал отец Маттиас. – Конечно, тоже красиво, но я тоскую по красным горам и бескрайним равнинам.

Он говорил очень спокойно. Штудер стоял, оперевшись руками на перила, и смотрел в глубину. Тут священник повернулся. Штудер слышал, как мимо проехала машина – и едва шум мотора начал удаляться, его спутник приглушенно вскрикнул:

– Инспектор! Смотрите!..

Штудер повернул голову. Но он увидел только лишь удаляющуюся машину сзади и механически прочел номер: БС 3437… Базельская машина…

– Что случилось? – спросил он.

– Если бы я не знал, что это невозможно… – проговорил священник и протер свои глаза.

– Что невозможно?

– Я уверен, что в машине сидел Коллани вместе с моей племянницей Мари…

– Мари?.. Мари Клеман?.. Что за чушь!

Штудер разозлился. За кого этот Мекмек его принимает? Мари вместе с капралом-ясновидцем? На базельской машине?

– И он одет в синий плащ… – сказал священник, больше для самого себя.

Штудер молчал. Какой смысл был задавать вопросы? Ему казалось, как будто его втянуло в сумасшедший водоворот: он больше не знал, что было ложью и что правдой. Этот человек в белой рясе казался ему наполовину зловещим и наполовину смешным. Собственно, надо бы учинить ему подробный допрос – почему он сполоснул чашку с кофейной гущей и снотворным? Почему он приехал в Швейцарию? Когда он расстался с Мари в Базеле?.. И прежде всего, нужно было бы удостовериться, действительно ли он священник… Не должны ли католические священники каждое утро служить мессу? Штудер вспомнил о том, что ему рассказала Мари…

– Когда Вы, собственно, приехали в Берн? – спросил Штудер.

Он уже задавал этот вопрос, он задал его снова и, честно говоря, не надеялся, что получит другой ответ… Он оказался прав. Священник ответил:

– Я встретился с моей племянницей ночью. Потом я уехал…

– Поездом?

– Я уже Вам говорил, что я приехал на такси.

– И где Вы вышли? Где Вы оставили багаж?

– В отеле «У дикаря»…

– Где?! – почти прокричал Штудер. Он остановился посреди тротуара.

– «У дикаря…» – проговорил отец Маттиас и в его глазах появилась мучительная растерянность, которая как и раньше могла разрешиться только слезами.

«У дикаря», – повторил Штудер и снова зашагал по тротуару. – «У дикаря!»

– Почему это Вас так удивило, инспектор? – спросил священник испуганно. Его голос был странно хриплым. – Мне этот отель порекомендовали с очень хорошей стороны. У него плохая репутация?

– Кто его Вам порекомендовал?

– Я не знаю… путешественник на корабле. Если бы я знал…

– Вы не знали про этот отель раньше?

– Раньше? Почему раньше? Я больше двадцати лет был в Марокко…

– Двадцать лет? А раньше?

– Раньше я был в доме Ордена. Он находится недалеко от Орана, в Алжире. Я поступил туда в восемнадцать лет…

– Вы никогда не слышали о девушке по имени Ульрике Нойман? А? Которая останавливалась в отеле «У дикаря?»

У Штудера было достаточно времени, чтобы подхватить падающего священника, – мой Бог, каким он был худым! – и вот он стоял, держа в руках тощее тело, и смотрел в лицо, которое приняло зеленоватый цвет, в то время как волосы тощей бородки в полном смысле топорщились вверх…

– Тс-с-с, Тс-с-с, – проговорил Штудер, это был зов который он использовал в детстве подзывая гусей. – Тс-с-с, Тс-с-с, – еще раз повторил он. – Возьми себя в руки! Ты болен? – И добавил извиняющимся голосом, что он вел себя глупо и просит священника простить его, что он не думал…

– Уже лучше, – сказал Белый Отец, и хорошо, что для того, чтобы произнести эти слова, ему не нужны были губы, так как они были окоченевшими и белыми.

Вокруг звучали реплики: «Он болен?..Что случилось?.. бедный старый человек… у него, наверное, малокровие – знаете где он живет?»

Штудер разозлился и послал готовых помочь болтунов ко всем чертям. У него было достаточно сил чтобы справиться со стариком. И вообще, он живет поблизости…

– Давайте пойдем дальше, – сказал отец Маттиас громко и отчетливо… – Извините за случившиеся, инспектор. Если Вы поддержите меня немного, я смогу идти. А у Вас дома я смогу немного согреться. Правда?

В данный момент Штудер сделал бы все для этого человечка. Даже затопил бы печь в жилой комнате – стихию, которая никогда на хотела слушаться… Все-таки, кто бы мог предположить, что имя Ульрике Нойман так потрясет священника – имя, которое вахмистр услышал сегодня утром в первый раз… Может, этот человек стал священником, чтобы искупить убийство девушки… искупить?.. Пожалуй, так могло быть…

Но у большого пальца на фотографии господина Розенцвайга был шрам… а большие пальцы священника были гладкими…

Клеман – Коллер… Коллер – Клеман… Сын от первого брака? Как вахмистр сказал в Базеле? – «Теплые семейные отношения!» – Совершенно верно! Отношения в семье Коллер – или это была семья Клеман – были больше, чем просто теплые! Они были особые, странные, каверзные, неясные…

А норд-ост свистел над мостом. Это не намного улучшилось, когда оба спутника повернули на Тунштрассе. Штудер поддерживал своего спутника. Они шли по Берну не просто рядом, нет, рука об руку! Но у вахмистра не было времени стесняться перед знакомыми, которые могли его увидеть.

Остановившись перед дверью своей квартиры, Штудер принюхался. Пахло поджареным луком! Хеди вернулась!.. Вахмистр установил этот факт с огромным облегчением. Теперь все было хорошо – и, конечно, зеленый монстр горел в жилой комнате!..

Фрау Штудер уже поднялась навстречу, когда вахмистр распахнул дверь. Она не удивилась посетителю, которого втащил ее муж, а терпеливо ждала объяснения. Ее руки лежали, непринужденно сложенные, на ее белом накрахмаленном фартуке. Но когда она увидела, что странный маленький человек, одетый в белую рясу, из-под которой видны были его голые ноги, – крепко держался за вахмистра, чтобы не упасть, она быстро подошла и спросила успокаивающе и по-матерински:

– Он болен? Могу я помочь?

Не дожидаясь подтверждения, она решительно подхватила священника под руки, отвела его в жилую комнату и уложила на кушетку. Затем вдруг появились одеяло, взбитая подушка, грелка, а рядом с кушеткой дымилась чашка с липовым чаем. На полу стояли рядом его сандалии; их ремни были изношенными, подошвы впереди загнулись верх. Фрау Штудер снова сложила руки на фартуке и задумчиво покачала головой:

– Как далеко он, должно быть, странствовал! Смотри, папочка, по нему это видно!

Штудер что-то пробурчал… Он очень не любил, когда жена называла его перед чужими людьми «папочка» – впрочем, она тут же реабилитировалась, когда сказала:

– Знаешь Кёбу, вчера вечером я дважды звонила тебе, а потом еще раз сегодня утром в местное управление. Но тебя нигде не могли найти…

Штудер сказал, что у него было много работы и, наконец, нашел время, чтобы поцеловать жену в лоб. Этот лоб был высокий и гладкий, без морщин, пробор разделял волосы, которые были стянуты в узел на затылке и были коричневые и блестящие как только что выпрыгнувшие из кожуры каштаны. Никто, подумал Штудер, не мог бы сказать, что Хеди бабушка…

Чечия, красный бракованый цветочный горшок, лежала рядом с больным. Фрау Штудер рассеянно подняла ее, надела на указательный палец правой руки, и стала тихонько постукивать ее пальцем левой руки до тех пор, пока чечия не завертелась по кругу. Когда она подняла глаза, она увидела на лице священника нерешительную улыбку. Тут Штудер тоже рассмеялся.

– Видите, инспектор, – сказал отец Маттиас, – это действительно единственная игра, для которой годится такая шапка, и худая леди совсем напрасно стала нервничать… Извините, инспектор, извините за случившееся, мадам, зa приступ лихорадки, который случился со мной на улице… Вероятно, изменение климата – холод… – и маленькое лицо с лихорадочно поблескивающими глазами, казалось, подтверждало эту версию инцидента.

– Температура, – проворчал Штудер, когда его жена вышла из комнаты. – Температура – это хорошая отговорка… Почему упомянутое имя…

– Пожалуйста, инспектор, ничего не спрашивайте пока! – сказал отец Маттиас, и он говорил энeргично, как тот, кто знает, чего он хочет. – Это не по-христиански мучить больного – и я надеюсь, что я пока еще не совсем потерял Ваше доверие. Но Вы, вероятно, думаете, что я перед Вами разыгрываю театр…

– Хм! – буркнул Штудер еще не очень примиряюще и не очень убежденно. Но обращение к его человеческим чувствам не осталось без ответа.

– В Швейцарии… – сказал он тихо, – в Швейцарии еще не действуют методы наших соседних государств. В конце концов… Вы хотите в больницу, господин Кол… э… Отец Маттиас?

– Нет, нет, это пройдет. Подождите, у меня еще должен остаться порошок хинина… Может, я его оставил в отеле? Нет… вот он…

Он вытащил из какого-то другого глубокого кармана круглую жестяную коробку – одну из тех, какие используют обычно для конфет от кашля, насыпал немного коричневого порошка в чай, перемешал и выпил смесь… Внезапно он снова поставил чашку с громким дребезжанием и пристально посмотрел на маленький столик, стоящий у окна. В его глазах был виден страх…

Из кухни донесся голос фрау Штудер:

– … пришло письмо, оно лежит на столике у окна…

Отец Маттиас внимательно следил за каждым движением вахмистра. Штудер взял письмо, посмотрел на него: неизвестный женский почерк. Почтовый штемпель: Транзит. Отправлено на вокзале или брошено прямо в почтовый вагон…

Штудер вскрыл конверт. Лист обычной бумаги.

«Дорогой кузен Якоб! Я посылаю Вам мою находку. Я думаю, это будет Вам интересно. Вы не просмотрели телефонный справочник достаточно тщательно. Как Вы видите, я Вам посылаю конверт от письма, пришедшего из Алжира. Письмо было послано двадцатого июля прошлого года из Геривилля. Двадцатого июля! В день смерти моего отца – хотя температурная кривая свидетельствует о другом. Я уже знаю о смерти моей тети в Берне – Как? Я не могу это Вам сказать. Я боюсь. Поэтому я хочу исчезнуть на некоторое время. Не ищите меня, дорогой кузен Якоб, это бесполезно. Я рассказала Вам все, что могла рассказать. Вы должны разобраться во всем этом, потому что я уверена, что Вы тоже не верите в оба самоубийства. Я знаю, что Вы еще увидите моего дядю Маттиаса; передайте ему от меня привет. Если это Вас может интересовать, он вчера ночью поужинал со мной в вокзальном буфете второго класса и уехал около двенадцати часов на такси в Берн. Я желаю Вам удачи.

Ваша Мари Клеман».

Конверт, который прилагался к письму, был сильно помят. На нем стоял адрес: «Фрау вдове Клеман-Хорнусс; Шпаленберг 12, Базель». На обратной стороне адрес отправителя: «Капрал Коллани, 1-й Иностранный Легион, 2-й батальон, Геривилль, Алжир». И на почтовом штемпеле действительно была дата двадцатое июля…

Когда Штудер поднял глаза, он встретился с испуганными глазами Белого Отца. И также испуганным был голос священника:

– Вам написала моя племянница?

Штудер молча кивнул. Он сидел у окна, в своем любимом положении, уперевшись локтями в бедра, руки сложены. И он думал: «Если это действительно „Громкое дело“, о котором я мечтал в течение долгих лет, то онo необыкновенно запутано… Что там запутано!.. Онo заколдованo! Но мы будем его разгадывать, если нам даже придется поехать в Алжир или в Марокко…» Нужно отметить, что в своем немом монологе Штудер рассуждал как короли или другие высокопоставленные лица… Он всегда вместо «я» думал «мы».

Фрау Штудер вышла с суповой миской.

– Вы не будете против пообедать, господин монах?

Отец Маттиас улыбнулся, и Штудер объяснил своей жене, что это не монах, а священник… Фрау Штудер извинилась, потом села напротив своего мужа и стала есть суп. Когда вахмистр подносил ко рту первую ложку, он услышал доносившееся с кушетки тихое бормотание. Он удивленно поднял глаза… Отец Маттиас сложил руки на одеяле и бормотал молитву на латыни…

«Бенедиктинец…»

И оба пожилых человека за столом были так смущены, что они неловко сложили руки перед своими тарелками.

В два часа пополудни Штудер вошел в комиссариат городской полиции. Он хорошо в нем ориентировался, так как эта контора была под его началом в течение пятнадцати лет, пока его не выгнали отсюда из-за банковской истории. Однако, Штудер сумел сохранить дружеские отношения со своим преемником.

У комиссара Вернера Гислера была голая голова, которая выглядела, как будто ее ежедневно чистили наждачной бумагой. Эта голова сидела на приземистом теле, одетом в костюм из грубой деревенской ткани. Его большие ноги были втиснуты в зашнурованные ботинки, которые для Гислера делались по индивидуальному заказу, потому что у него было плоскостопие… В разговорах он любил сетовать на чувствительность своих ног – неистощимая тема для него, так как эта чувствительность казалась ему признаком его аристократического происхождения. Ну, это было не так уж плохо. Для одних любимой темой был живот, для других пищеварение, для третьих давление, а у городского комиссара это были ноги…

Когда Штудер вошел в бюро, Гислер был занят тем, что перешнуровывал свои ботинки. Это сопровождалось пыхтением и стенаниями, поскольку ему мешал выступающий живот. После приветствия он начал:

– Если бы Вы знали, Штудер, как это тяжело! Утром надеваешь ботинки, торопишься, и не замечаешь, что на языке рубец. Его, видите ли, не растянули – и этот рубец целый день жмет! Сам ботинок делают очень добротно, а как следует разгладить язык забывают. Вот и приходится страдать и терпеть, надеясь, что в течение дня выпадет свободная минута, чтобы выровнять язык… Ну можно ли полноценно выполнять какую-нибудь работу, непрерывно думая о сбившемся языке? И вот когда, наконец, у меня появилась такая минута, тут являетесь Вы! Теперь уж Вам придется немного потерпеть… Вы ведь знаете, у меня такие трудные ступни!

Штудер выразил искреннее соболезнование. Он привык выслушивать жалобы своих измученных близких, коллег, друзей, арестантов. Он считал, что людям нужно было дать высказаться, а после того, как они закончат свои жалобы, можно будет, наконец, приступить к серьезному разговору с ними.

– Я пришел, – начал вахмистр, присаживаясь, на стул, – из-за истории на Герехтигкайтсгассе.

– Герехтигкайтс… гассе… – простонал Гислер с трудом завязывая шнурки на ботинках. Его лысина побагровела и на ней блестели маленькие капельки пота…

– Да, – ответил Штудер терпеливо; нужно уметь быть терпеливым с людьми, особенно если они толсты и им нужно завязать шнурки на ботинках… – Герехтигкайтсгассе 44. Хорнусс Софи… Я сам был в квартире и должен покаяться, что я на свой страх и риск провел расследование…

– Пф-ф… Эх… Пф-ф…, – выдавил комиссар, потом выпрямился, недоверчиво посмотрел на свой ботинок и пошевелил пальцами ног; наконец, он сказал:

– Я полагаю, было бы намного лучше, если бы носки были открытыми.

Но поскольку носки все-таки были закрытыми, Гислер поставил свою плоскую стопу на пол и невинно взглянул своими голубыми маленькими глазами на Штудера.

– Конечно! – сказал он и важно кивнул. – Герехтигкайтсгассе 44, Софи Хорнусс! Так-так… И вахмистр уже побывал в квартире и провел небольшое частное расследование – хахаха – уже провел… Этого у него не отнять. Вахмистр поступил совершенно правильно, и это очень по-товарищески, что он пришел к комиссару Гислеру, чтобы поделиться результатами своего расследования… И что это за результаты?

– То, что касается убийства…

– Да, да, – вздохнул комиссар Гислер, – убийство! Райнхард утверждал что-то похожее… Так-так, и Вы думаете, Штудер, Вы тоже думаете, что это… э… убийство?..

Да, подтвердил Штудер, он тоже так думает.

– Тогда, может быть, позвать Райнхарда? А? Ну да, конечно, надо позвать Райнхарда, и, может быть, также Мурманна. Он тоже присутствовал при обнаружении трупа… Совершенно верно, Мурманна!

И комиссар Гислер снял телефонную трубку, приказал, чтобы капрал Мурманн и ефрейтор Райнхард немедленно явились в городскую полицию, повесил трубку и вытер капли пота со своей лысины.

Военный совет… Как ни странно, никто не смеялся над Штудером. Вероятно, этому помог маленький Райнхaрд, который сразу же обратился к вахмистру. Мурманн попытался сначала все обратить в шутку, думая, что Кёбу, наверное, снова заносит, но тут маленький Райнхард заткнул ему рот… Ему тoже показалось, сказал он, что в деле Хорнусс не все выглядело очевидным. Он, впрочем, отметил эти странности в своем отчете: разложенные карты, мягкое кресло на кухне, скошенный рычаг газометра…

Штудер захотел узнать, как же все-таки полиция это узнала? Ефрейтор Райнхард обстоятельно на своем «паризьенн» диалекте объяснил, что рабочий, который снимал квартиру рядом с Софи Хорнусс, мебелированную мансарду, проходя мимо, почувствовал запах газа и позвонил в полицию. Поэтому они пришли вдвоем в Герехтигкайтсгассе. И пусть Штудер расскажет, что еще он обнаружил. – Здесь Мурманн прервал его, чтобы добавить, как был взволнован вахмистр утром, когда он… Но для быстрого Райнхарда Мурманн говорил слишком медленно и ефрейтор снова заставил его замолчать… Теперь пусть рассказывает вахмистр! – И городской комиссар придерживался того же мнения… Он зажег трубку и уселся за свой письменный стол. Время от времени он бросал озабоченные взгляды на свои ботинки.

И Штудер стал рассказывать. Он говорил о геологе Клемане, который работал у братьев Маннесман в Марокко и потом предал своих работодателей; он говорил о его второй жене, которая умерла в Базеле при сходных обстоятельствах, о сомнифене на дне чашки в мойке, и о невероятном предположении господина Розенцвайга об отпечатке большого пальца… Он рассказал о встрече с отцом Маттиасом, который в действительности имел фамилию Коллер; он не забыл также упомянуть историю о капрале-ясновидце – для того лишь только, чтобы показать, какие нити связывают это дело с заморскими странами; еще раз рассказал о случае в Базеле и о том, что он там умолчал о подозрительных находках; и, наконец, что он должен сообщить Бернскому следователю и базельцам о том, что…

– Что они – слепые курицы! – перебил маленький Райнхард.

– Точно! – подтвердил комиссар.

– Не все ли равно! – проворчал Мурманн.

В одном они были едины: Это – «Громкое дело». Согласились и с другим: нужно непременно подключить к делу «старика» – это был директор полиции кантона. Бернцам нельзя это упустить!.. Хахаха… Это было бы смешно!.. и, вообще, – эти базельцы!..

Комиссара Гислера уже нельзя было удержать. Он позвонил в ближайшую кофейню и заказал четыре бутылки пива.

– Твое здоровье, Штудер!

– Да, Кёбу!

Это был бальзам на душу!

Без зависти все признали, что Штудер – единственный, кто мог бы распутать это дело… У кого было знание языков, связи с французскими органами власти? Кто дружил с комиссаром французской криминальной полиции?

Кёбу Штудер!

«Итак… Что, – размышлял крепыш Мурманн, – было причиной странного убийства в Берне и что нужно сообщить базельцам, которые послали на место происшествия только полицейского санитара вместо опытного следователя? И как убедить „старика“?»

«Потому что – и это было ясно, как божий день, – думал маленький Райнхард, – нити ведут далеко… Нужно бы запросить Базель, позвонить в Париж… Вероятно, очень даже вероятно, будет необходимо поехать в Геривилль, чтобы выяснить роль, которую сыграл некий капрал-ясновидец… В Марокко?»

Также было возможно, что монах, который был Белым Отцом, – тут городской комиссар Гислер немного запутался, – все-таки и есть убийца. Что тогда? Но если бы он оказался невиновным, а Бернская полиция его арестовала – несомненно был бы большой скандал, и тогда ярости «старика» не было бы предела. Тогда дорогие граждане всей Швейцарской Конфедерации, включая Люцерн и Швиц, набросились бы на Бернцев, и это было бы расписано самым ядовитым пером в «Отечестве».

Поэтому был только один выход: Этим делом должен заняться Штудер. Он взял священника к себе, оставил его под присмотром своей жены… Священник был главным действующим лицом; он был, как говорил Гислер, – комиссар когда-то учился в гимназии, – «nervus rerum», нерв события.

И тут же молодому полицейскому, дежурившему в вестибюле, было дано указание переодеться в штатское и охранять квартиру вахмистра на Тунштрассе…

Далее, надо было убедить «старика». Но как?

Воздух в помещении был синим и тяжелым от дыма, но никто из четырех мужчин не подумал о том, чтобы открыть окно. Они смотрели перед собой и думали, думали, как помочь коллеге Штудеру…

То, что было известно, им было достаточно, – но это было достаточно только для этих троих, которых убедил Штудер. Трое мужчин, которые не очень много могли добавить: комиссар городской полиции, следователи капрал и ефрейтор… Трое мужчин, мнение которых высоко ценили в полиции, были не более чем скромные работяги, были достаточно умны, чтобы соответствовать своей профессии… И не более…

Это был господин Розенцвайг, кто принес решение. Он вошел в бюро и отшатнулся:

– Откройте окна, уже весна! – пропел он и закашлялся. Но поскольку никто из четырех мужчин не тронулся с места, то он должен был сделать собственноручно то, о чем мелодично попросил. И поток насыщенного пылью городского воздуха освежил атмосферу.

Но уже через минуту комиссар Гислер, чувствительные ноги которого не выносили холода, потребовал восстановить «status quo» и маленький Райнхард прикрыл створки.

– Я попробовал, – сказал господин Розенцвайг на своем официальном швейцарском немецком, – позвонить Вам домой, вахмистр, но там мне сообщили, что Вы уже ушли и, вероятно, находитесь в городской полиции. Я принес Вам нечто странное, очень – очень – странное.

Мурманн хрюкнул и заметил, что это будет непременно что-то особенное. Но господин старый адвокат Розенцвайг проигнорировал следователя Мурманна. Он вытащил два листа бумаги из своего кармана и положил их на колени Штудеру.

– Что Вы на это скажете? – спросил он, и поскольку свободных сидячих мест больше не было, он прислонился к стене. Штудер взял оба листа – плотный и тонкий – и стал их рассматривать. Более плотный был температурной кривой. Другой был полностью исписан и подписан внизу. В верхнем углу была наклеена почтовая марка. Вахмистр Штудер пробежал глазами документ. Потом поднес его ближе к своим глазам, прочитал его во второй раз более внимательно, и это продолжалось довольно долго, пока он не закончил чтение.

Воздух в бюро теперь был чист и прозрачен. За окном слышались гудки проезжающих автомобилей и между ними время от времени мерное цоканье лошадиных копыт на асфальте. Но большей частью господствовала тишина. Комиссар Гислер был занят папкой с документами, маленький Райнхард снова зажег сигарету «Parisienne», а Мурманн усердно набивал свою трубку.

Однако, все трое подняли головы, когда из угла, где сидел Штудер, донесся странный звук, который больше всего был похож на бернское слово «Grochsen» – звуковая смесь вздоха, откашливания и сдавленного ругательства.

– Что случилось? – спросил комиссар Гислер и удивленно посмотрел на вахмистра.

У прислонившегося к стене Розенцвайга блеснули зубы, которые были украшены во многих местах золотыми пломбами. И после того как он погасил свою лучезарную улыбку, он задал вопрос, академический вопрос, однако, на который он, по-видимому, не ожидал ответа:

– Вы не предполагали этого, вахмистр? А? Я считаю, что это сенсация, не так ли? Отпечатки на бумаге полностью совпадают с фотографией моего первого отпечатка пальца, другой копии которого не существует.

Он замолчал. Напряженное внимание полицейских доставляло ему удовольствие, Однако, когда никто из четверых не ответил – они были бернцами и умели скрывать свои чувства под безразличным выражением лица – он продолжил:

– Разумеется, Вы хотите знать, откуда у меня этот документ, вахмистр Штудер. Очень просто. Вы попросили меня, чтобы я проверил, можно ли на бумаге обнаружить возможные отпечатки пальцев. Для этого существуют два метода: пары йода или ультрафиолетовые лучи. Я исследовал документ при помощи моего самого нового аппарата – и что я увидел? Не только два отпечатка пальцев – они похожи, между прочим, на отпечаток пальца, с которого я начал мою коллекцию, – нет, я увидел кое-что иное. Проявился текст! Текст!

Господин Розенцвайг ждал и, очевидно, надеялся на порыв любопытства, по крайней мере, хотя бы у одного из слушателей. Но никто не пошевелился. Мурманн балансировал на краю письменного стола, маленький Райнхард рассматривал зажженный конец своей сигареты, Штудер старательно разжигал его угасшее Бриссаго, а комиссар Гислер усердно делал заметки на полях документа. В голосе адвоката звучало разочарование, когда он продолжил:

– Текст! Где мог быть текст? На одной стороне документа находилась температурная кривая, другая сторона была белой. Я ощупал край рукой… Два документа были склеены. Водяной пар. Сушка. И после этого я смог прочитать завещание…

Все четверо вдруг ожили.

– Завещание? – переспросил Гислер.

– Бессмыслица! – проговорил Мурманн.

– Это могло быть… – начал Райнхард, но он не закончил предложение.

Штудер протянул документ комиссару Гислеру. Голова слева, голова справа – три головы склонились над документом. А городской комиссар читал вполголоса:

«Мое завещание.

Я, нижеподписавшийся, Клеман Алоиз Виктор, геолог, из Фрутигена, Берн, определяю следующее: Я завещаю мое имущество, состоящее из участка земли величиной восемь гектаров, расположенного около деревни Гурамa в южном Марокко, одну половину моей дочери Мари Клеман, родившейся 12 февраля 1909 года в Базеле, а другую половину кантону Берн в свободное распоряжение. При получении завещания кантон Берн обязуется заботиться о том, чтобы половина дохода, который может быть получен из упомянутого земельного участка, переводилась моей вышеупомянутой дочери в свободное распоряжение. Покупка засвидетельствованного земельного участка законна, так как осуществлена согласно как французскому праву, так и согласно действующему в Гураме мусульманскому праву. Я обнаружил месторождение нефти на указанном в представленном документе земельном участке и оцениваю приблизительную стоимость участка примерно через пятнадцать лет в размере от двух до трех миллионов франков. Документы, которые доказывают мои права на засвидетельствованный земельный участок, закопаны в железной кассете в месте, которое легко можно будет обнаружить с помощью приложенного документа. Я дал указание, чтобы засвидетельствованный документ вместе с моим завещанием был выслан через пятнадцать лет после моей смерти моей супруге, фрау Жозефе Клеман-Хорнусс, Базель, Райншанц 12. Если моя жена умрет до этой даты, то предусматривается, что моя дочь станет обладательницей документа.

Фез, 18 июля 1917 года.

Подпись: Алоиз Виктор Клеман».

Городской комиссар Гислер откинулся назад и начал постукивать своим карандашом по своим зубам. Мурманн поднялся и скрестил руки на груди, маленький Райнхард вытащил пачку канареечного цвета из кармана своих брюк и задумчиво постукивал сигаретой по ногтю большого пальца. Тишину в помещении нарушил старый адвокат Розенцвайг, который сухо заметил:

– Я не знаю, известно ли вам, господа… – господа, что как Shell, так и Standard Oil борются за новые нефтяные месторождения как в средневековье дьявол и Господь Бог за несчастные души… Так что, согласно всем разумным расчетам, приобретенные господином Клеманом нефтяные участки, вероятно, стоят втрое или вчетверо больше… Не два миллиона, а шесть или восемь… И именно швейцарских франков… Это могло бы принести кантону Берн от трех до четырех миллионов. А поскольку кантон предусмотрен как исполнитель завещания, то эта сумма повышается еще комиссионным сбором, который может потребовать кантон… Четыре с половиной миллиона… Не дурно? А?

– И завещание законно? – спросил комиссар Гислер.

– Согласно французскому праву так законно, как только возможно. Это олограф. От руки написан завещателем, датирован и подписан. А поскольку с точки зрения международного права это будет касаться Франции, то мы не должны об этом беспокоиться. Я полагаю, кантону не помешали бы деньги?

– Еще как! – сухо ответил Мурманн и зажег свою трубку. А маленький Райнхард заметил, что этим документом они уже обеспечили согласие «старика».

Штудер молчал. Он рассеянно думал о многих вещах. О Мари, которая могла бы стать теперь богатой, о пословице об осле, который пустился в пляс на льду от избытка чувств, – и он сейчас похож на этого осла; он думал также о банковской истории, которая стоила ему мундира. Как это было бы замечательно, если бы он теперь мог взять реванш и передать имущество кантону Берн… Тогда злые языки, наконец-то, умолкли бы и его назначение лейтенантом полиции было бы обеспечено. Но до тех пор еще много утечет воды в Ааре. Задача была не из простых…

Резкий стук в дверь прервал его размышления. Полицейский рекрут докладывал. Он был в квартире Штудера и фрау Штудер сказала ему, что отец Маттиас уже ушел в половине третьего. Приступ лихорадки прошел.

Все это полицейский отрапортовал короткими фразами, стоя навытяжку и прижимая средние пальцы обеих рук к синим лампасам его форменных брюк.

– Ушел! – только и проговорил комиссар Гислер. А Штудер поднялся с места и уже в дверях сказал:

– Гислер, ты договорись со стариком. Я хотел бы поговорить с ним завтра утром. Скажи ему это. Я должен сегодня еще много успеть сделать. А потом, Гислер, распорядись, чтобы полицейский капитан предоставил мне офис и телефон в шесть часов. Мне будет нужен телефон на час. Ты ведь с ним в хороших отношениях.

И после этого дверь захлопнулась. Городской комиссар задумчиво рассматривал свои чувствительные ноги. Он размышлял, размышлял… Это был первый раз, когда вахмистр называл его на «ты», и Гислер обдумывал, должен ли он рассматривать эту фамильярность как лесть или как оскорбление. Он склонился к первому. Тыканье конечно же было знаком признания его дипломатических способностей; то, что герой «Громкого дела» обращался к нему так по-братски, наполнило сердце Гислера гордостью и вытеснило на пять минут другую гордость, гордость за аристократическую чувствительность его ног…

– Совершенно верно, – сказал доктор Малапелле из судебно-медицинской экспертизы. – Барбитуровая кислота… Никакого сомнения! Массивная доза Сомнифена. Да-да, я полагаю, хотя с точностью это установить нельзя. Мне показалось, что содержимое желудка сильно пахло анисом. И поскольку я не знаю другого снотворного средства с барбитуровой кислотой с анисовым запахом – кроме как Сомнифен – то на этом можно закончить. Впрочем, женщина все равно долго бы не прожила. Тяжелый эндокардит – или, чтобы Вам было понятнее, инспектор, у старой дамы было слабое сердце. Небольшое волнение – и все… Проглотила ли она это добровольно?.. Вероятно, вероятно… Самоубийство действительно не исключено. А Вы считаете, что это убийство? Фантазер! Ну, если Вас это больше устраивает!

Тут Штудер рассказал о веревке, о волокнах на краях замочной скважины.

– Фантасмогония! – сердито возразил доктор Малапелле. – У Вас очень богатое воображение, и это воображение уносит Вас далеко в сторону. Вернитесь на землю!

Тогда Штудер вынул из кармана температурную кривую – завещание он отдал комиссару – и показал его доктору. Тот наморщил лоб и сказал:

– Что это? Либо ошибочный диагноз, либо… Это не кривая тропической малярии! А также не малярия тертиана… Это значит, дорогой инспектор! – либо сестра плохо измеряла, или… Вместо того, чтобы указывать десятые доли градуса, она всюду указывает только четверть, полoвину или целый градус. Смотрите сами: 36,75—39,5—38,0. Нужно понимать, что температурная кривая получена в колониальной больнице, в которой, между прочим, работали французские врачи… Везде… странно… невероятно… Это не так уж трудно отметить десятые доли градуса…

В уголках рта вахмистра Штудера появилась едва заметная улыбка.

– Спасибо, доктор, – сказал он, – огромное спасибо… Могу я взглянуть на тело Софи Хорнусс?

Покрытое морщинами лицо – оно внушало ужас. Оно было распухшим… и рядом с левой ноздрей не было бородавки…

В отеле «У дикаря» Штудер спросил швейцара, может ли он поговорить с отцом Маттиасом. Его Преосвященство еще не вернулся домой, был ответ. Слыша это, можно было еще раз убедиться в том, как хорошо воспитаны были швейцары в гостиницах. Конечно! Священника называли «Высокопреосвященство». А Хеди говорила: «Господин монах!»

– Нельзя ли осмотреть его комнату? – спросил Штудер и показал свое удостоверение. Оно оказалось ненужным, так как его здесь знали. Главный клерк на рецепции, который скучал от безделья, не имел ничего против того, чтобы Штудер осмотрел комнату священника.

Первый этаж, второй, этаж, третий этаж… Все же лифт – это очень удобно. Не надо подниматься по лестницам, не надо задыхаться без нужды.

Номер 63. Лифтер вышел вместе с ним и стал ждать, но Штудеру очень хотелось остаться одному. Двухфранковая монета сотворила чудо и лифтер исчез.

На стеклянной полке над белой фарфоровой раковиной в стакане для воды стояла одинокая зубная щетка. Рядом с ней лежал кусок дешевого мыла. Полотенце уже было использовано.

А на стуле лежал довольно большой чемодан из коричневой искусственной кожи. Когда Штудер его открыл, он обнаружил тщательно сложенные: синий плащ, обычный серый готовый костюм, использованную белую рубашку с мягким воротником, дешевый галстук и пару черных полуботинок…

На кровати была разложена синяя пижама, какую можно было купить в комиссионке ЕПА [6] за пять франков.

Штудер направился к выходу, тихонько насвистывая бернский марш. Уже у двери он еще раз оглянулся и тут что-то бросилось ему в глаза. Какой-то предмет коричневого цвета высовывался из щели между спинкой и сиденьем кресла. Вахмистр приблизился. Предмет глубоко застрял в щели. Штудер с усилием вытащил его.

Флакончик. Сомнифен. Пустой. Вахмистр опустил его в карман своего плаща…

– Когда прибыл священник?

Клерк не мог на это ответить. Вероятно, ночью, предположил он. Его коллега мог бы помочь, но он сейчас спит. Нельзя ли зайти попозже?

Штудер кивнул и вышел из отеля, сопровождаемый главным клерком, который именем Бога просил ничего не разглашать, если отель замешан в какую-нибудь криминальную историю. Он будет очень признателен, говорил клерк, от которого резко пахло бриллиантином, ведь господин вахмистр должен понимать, как такая история может повредить отелю…

Штудер прервал этот словесный поток, вернулся в отель и потребовал показать регистрационную книгу.

«Коллер Макс Вильгельм, род. 13 марта 1876. Миссионер».

Миссионер… Штудер стоял, уперев кулаки в бока под плащем, смотрел на имя, которое он уже видел сегодня утром в паспорте, и размышлял.

У отца Маттиаса, он же Коллер Макс Вильгельм, был брат, Клеман Алоиз Виктор, который был геологом и доносчиком – и тоже был швейцарцем – и который умер от злокачественной тропической малярии в Фезе и был похоронен в братской могиле. Теперь этот Клеман, по словам его брата, явился как привидение. Он говорил устами капрала-ясновидца, он угрожал три месяца тому назад, что убьет обеих своих жен – и он это сделал. Эти убийства можно назвать свистящими. Газ со свистом выходил из газовых горелок и входной газовый кран был наполовину открыт, образуя угол сорок пять градусов…

Старая женщина в Базеле, старая женщина в Берне… Софи стала богатой, почему у «разведенки» геолога было больше денег, чем у законной жены? Почему законная жена с ее дочерью должна была терпеть нужду в однокомнатной квартире с крохотной кухней, которая не была, собственно, кухней, а только проходным коридором, в то время как «разведенка» жила в хороших условиях – двухкомнатная квартира, вычурная мебель, газовая плита с грилем и духовкой?..

В Базеле была только двухкомфорочная плитка и над ней висела перекошенная полка со старыми жестяными банками, на которых остались облупившиеся надписи «Соль», «Кофе», «Мука». Добрым людям сложно жить на свете. Их всегда обманывают. В то время как другие – с тонкими ртами, с насмешливыми глазами – добиваются, чего хотят.

Жозефа, конечно, никогда не пилила своего мужа. А Софи? Почему она дала развод уже через год? Знание – это не только власть, как утверждает народная мудрость, знание также приносит деньги. Знание – это основа для хитросплетенного вымогательства. Может ли это быть причиной…

Каждое действие должно быть обосновано – и если причину нельзя найти в очевидном, то нужно искать скрытые подсознательные мотивы. Вахмистр Бернской криминальной полиции это понял давно, когда он должен был расследовать случай в сумасшедшем доме. Психиатр тогда очень подробно растолковал ему различие между сознательными и бессознательными поступками.

Клерк отеля «У дикаря» с удивлением смотрел на молчавшего следователя, который уставился в регистрационную книгу…

«Коллер, Макс Вильгельм, род. 13 марта 1876 года во Фрайбурге. Миссионер. Из Парижа в Париж…»

Родился 13 марта 1876 года, значит ему 56 лет, – он выглядел старше, этот отец Маттиас с маленькой острой бородкой. Тринадцатого марта. Тринадцатое число несчастливое. В восемнадцать лет он вступил в орден Белых Отцов, который был основан кардиналом Лафигери, чтобы обращать мусульман в христианство. Безнадежное дело, как говорил сам священник. В 1917 году священнику был 41 год. И он уроженец Фрайбурга…

Фрайбург… Во Фрайбурге также жила Ульрике Нойманн. Ульрике Нойманн, у которой была любовная связь с неизвестным в Берне и которая умерла тогда он отравления КCN, цианистым калием. И встречалась она с ее возлюбленным в отеле «У дикаря»…

Клерк с безупречным пробором, сильно напомаженным бриллиантином, вздрогнул, когда молчавший комиссар внезапно открыл рот и немного хрипло потребовал:

– Позовите ко мне директора!

– Я не знаю, если господин директор в данный момент…

– Позовите ко мне директора! – повторил Штудер тоном, не терпящим возражений.

– Я узнаю, если это возможно…

– Я жду директора через три минуты. Проводите меня в его кабинет!

Вахмистр Штудер говорил на официальном немецком. Kлерк исчез. А Штудер спокойными шагами направился к двери, в верхней части которой на молочном стекле стояли черные буквы: «Кабинет директора».

Через две минуты и тридцать секунд перед ним стоял кривоногий человечек с выступающим животом, который нервно потирал свои руки.

– Я хотел бы, – сказал Штудер, отвечая на дружелюбное приветствие рассеянным кивком головы, – посмотреть регистрационные книги за 1902 и 1903 год.

– Я не знаю, – проговорил пузатый человечек, – если это возможно. Я принял отель только в 1920 году и это будет…

Он не успел договорить.

– Если интересующие меня книги не будут лежать через четверть часа здесь на столе, – сказал Штудер и стукнул рукой по красной плюшевой обивке, покрывающей стол в кабинете директора, – то я позвоню в городскую полицию. Шесть следователей тогда займутся поиском – и я Вам ручаюсь, что мои люди найдут книги. Только после этого маленького скандала будет невозможно скрыть от Ваших постояльцев, что у Вас производится полицейское расследование. Насколько, – продолжал Штудер, – насколько это будет служить Вам на пользу или будет во вред, это я предоставлю оценить Вам. Вероятно, это будет отличной рекламой для Вашего отеля…

Он замолчал.

Кривоногий человечек запричитал, желая вызвать сочувствие. Штудер положил свои толстые серебряные часы на стол. Через некоторое время он сказал:

– У Вас еще есть десять минут.

Человечек начал бормотать проклятия, а также угрозы пожаловаться и членам швейцарского кантонального парламента, и национальным советам, и постоянным советам Союза…

– Семь минут, – сказал Штудер. После этого стеклянная дверь с грохотом захлопнулась за кривоногим.

Через пять минут три пыльные книги лежали перед Штудером. Вахмистр пододвинул стул и начал их листать. Январь 1902 – ничего. Февраль – ничего. Март – первое, второе, третье… Десятого: Нойманн Ульрике, род. 21 июня 1883, Фрайбург… Одна ночь. Никакого мужского имени поблизости.

И в апреле Ульрике Нойманн появляется снова, в мае, в июне, в июле… Всегда одна. Наконец, двадцать третьего сентября как раз под именем Ульрике Нойманн стояло мужское имя: Коллер Виктор Алоиз, род. 27 июля 1880, студ. Фил., Фрайбург…

Октябрь – то же самое, ноябрь тоже. В декабре тоже. В декабре между именем Ульрике Нойманн и именем Коллер Виктор Алоиз имена трех гостей. В январе 1903 такая же запись.

После этого, в течение следующих месяцев имя мужчины отсутствовало. Он больше не появлялся. Также его подпись… своеобразная подпись, с отчетливо закрученным завитком – отсутствовала. Весь 1903 год подпись отсутствовала, так же как и имя. Но регулярно, каждые 14 дней, появлялось имя Ульрике Нойманн. В последний раз 27 июня. После этого и онo отсутствовалo.

Коллер Виктор Алоиз… Не надо было быть графологом, чтобы установить, что мужчина, который внес свое имя в регистрационную книгу, был также автором завещания… Того завещания, которое делило имущество в несколько миллионов между кантоном Берн и Мари Клеман…

Но – и это было самым странным – ни у почерка завещания, ни у почерка в регистрационной книге не было ни малейшего сходства с почерком на конверте, который был адресован «Мадам Жозефе Клеман-Хорнусс, Шпаленберг 12, Базель».

Почерк на конверте, своеобразный, эгоистичный почерк, скорее был похож на почерк, которым сделана другая запись в регистрационной книге:

«Коллер Макс Вильгельм, род. 13 марта, Фрайбург, из Парижа в Париж». – Почерк отца Маттиаса!

Кроме этого сходства почерков там был еще чемодан из искусственной кожи, содержащий: синий плащ, дешевый серый готовый костюм, использованную белую рубашку с мягким воротником, безвкусный галстук, пару носков, пару черных полуботинок…

Однако, отец Маттиас, он же Коллер Макс Вильгельм, исчез. Он испарился после того как прошел приступ лихорадки.

На красном плюшевом столе все еще лежали толстые серебряные часы вахмистра Штудера. Они показывали четыре тридцать. На письменном столе у окна был телефон. А в углу комнаты молча стоял испуганный директор отеля «У дикаря».

– Вы позволите? – спросил Штудер, подошел к письменному столу и набрал номер.

– Не подскажешь ли, – начал Штудер на свободном бернском немецком. После паузы он продолжил, – не появлялся ли на вокзале монах в белой рясе?.. Да?.. Когда?.. В пять десять или в пять двадцать два на Женеву?.. Ага, вот именно!.. Без багажа?.. Только хлебный мешок?.. Ma-arci за это, Фриду!

Директор вокзала Бернa, по-видимому, пошутил, так как Штудер засмеялся. Смех был вынужденный и не шел от сердца. Затем вахмистр положил трубку на рычаг. Он повернулся и сухо сообщил директору, что его постоялец сбежал. Да, миссионер. Он не оплатил его счет?.. Не стоит об этом беспокоиться… Сумма, скорее всего, будет взыскана в течение нескольких дней – вeроятно, принудительно – и с чаевыми. Отец Маттиас не произвел впечатление не платящего по счету?.. Нет, нет, конечно, нет. Вероятно, он получил телеграмму… В отель не доставляли телеграмму для него?.. Это совсем ни о чем не говорит. Конечно, миссионер, получил ее на частный адрес.

Штудер с усмешкой наблюдал за поведением кривоногого человечка. Потирая руки, он бегал рысью по комнате от стенки до стенки, кружился вокруг письменного стола, все ближе и ближе к креслу с подлокотниками, которое загораживал своим мощным телом вахмистр, и, наконец… наконец, человечек проскользнул под рукой Штудера и, вздохнув, неловко упал на сиденье.

– Я полагаю, – сказал он и взял авторучку из подставки, которая украшала письменный стол, – что я достаточно доказал мою лояльность органу власти. Могу ли я теперь Вас попросить, чтобы Вы, вахмистр, покинули мой кабинет?

Штудер запыхтел носом. Настоящая конторская крыса, этот директор! Стул у письменного стола с вертящимся сиденьем был его троном, а выпирающий живот делал его неприкосновенным. Диктатор, властитель, император – маленький император. Этот стул придавал ему ощущение значимости…

– Разумеется, господин директор, – ответил Штудер, поклонившись преувеличенно низко. После этого он быстро исчез. Директор даже не услышал, как за ним закрылась стеклянная дверь…

Полицейский капитан ушел домой, и это было хорошо. Теперь можно было пользоваться не только телефоном, но и белой промокашкой, лежащей на столе. Поскольку для Штудера по странной привычке разговор по телефону без возможности что-то машинально чертить на бумаге был не настоящий разговор…

Штудер довел до отчаяния фрейлейн с междугородней телефонной станции, и так был поглощен этим занятием, что не слышал ни свиста норд-веста снаружи за окном, ни стука в запертую дверь. Его коллеги могли до синяков стучать ногами в закрытое святилище полицейского капитана, ветер мог сдуть черепицу со всех крыш в столице федерации на улицу – вахмистр Штудер левой рукой прижимал телефонную трубку к уху, в то время как правая рука рисовала воображаемые ландшафты на промокашке. Пальмы… Пальмы… Сказочные животные, которые, вероятно, должны были быть верблюдами, но, скорее, были похожи на горбатых свиней, и рядом с ними люди в одежде странников с бракованными цветочными горшками на головах…

В коридорах здания местного управления слышался шепот: «Доктора Кёбу опять занесло…»

– Городскую полицию Базеля… Срочно… Номер автомобиля БС 3437… Установите его владельца; возможно, сдан в аренду, узнайте кому… Подождите, фрейлейн, мы еще не закончили… Узнайте, в каком отеле останавливался отец Маттиас – путешествует с паспортом на имя Коллера Макса Вильгельма… В какой день выехал из него… Запросите гаражи, шоферов такси, уезжал ли в Берн мужчина со следующими приметами: Маленький, белая монашеская ряса, красная шапка, сандалии, борода с проседью… Пожалуйста, попросите о результатах сообщить по телефону в полицию кантона Берн… Да, фрейлейн, с Базелем я закончил. Теперь еще одно: Срочно вызовите криминальную полицию Парижа… Вы позвоните, да?.. Прекрасно… Ma-arci…

Каталог врачей… И в то время как вахмистр листал этот каталог, он размышлял о машине с номером БС 3437. Они видели машину, священник утверждал, что в ней были Мари и ясновидящий капрал… Было ли это правдой?..

Каталог врачей: адреса недалеко он Герехтигкайтгассе… Юнкергассе, Метцгергассе… Доктор Шнайдер… Доктор Вюрст… Доктор Имбоден…

– Доктор Шнайдер? Нет дома? Ma-arci. – Доктор Имбоден? – Полиция кантона. Вы имели дело с фрау Хорнусс, Герехтигкайтгассе 44?.. Да?.. Нервная бессонница… Депрессия… Что прописали?.. Сомнифен?.. Ma-arci, господин доктор… Дата последнего рецепта?.. 30 декабря?.. Действительно! Ну да, женщина, которая совершила самоубийство… Вы это предвидели?.. Ma-arci, господин доктор, cпокойной ночи.

– Католический пасторат Берна? Вопрос: Обязан ли священник, посвященный в сан, даже если он принадлежит какому-либо ордену, служить каждое утро мессу… Да?.. Заходил ли некий отец Маттиас из ордена Белых Отцов? Сегодня утром? Так-так… Во сколько?.. В шесть часов? Ma-arci, господин священник, ничего страшного…

– Заказанный разговор с Парижем… Ma-arci, фрейлейн… Не прерывайте, это может продолжаться до получаса.

Переключив в голове невидимый рычаг, Штудер перешел на французский язык. Ворчливый голос на другом конце провода осведомился, что случилось. – Необходимо срочно позвать комиссара Маделина к телефону. – Раскатистый смех в Париже. – Маделина? Кто говорит из Берна? – Смех разозлил Штудера. Он зарычал в трубку. Это подействовало. Переключили на офис господина комиссара. Штудер даже не поблагодарил.

Пауза… Вахмистру чего-то не хватало! Бриссаго! Но сигара никак не разгоралась. Штудер прижал трубку к уху левым локтем, чтобы освободить кисть руки – и тогда, наконец, удалось ее разжечь. Это было тяжело; две капли пота упали на промокашку и образовали два круга. И во время последующего разговора эти оба круга смотрели на него как глаза на знакомом лице. Не хватало только нескольких карандашных штрихов. Странным образом это напоминало лицо живого энциклопедического словаря Годофрея. И как только Штудер это заметил, он вздохнул. Он почувствовал тоску по маленькому человечку. Он захотел как можно скорее показать ему температурную кривую.

Маделин!

– … Спасибо, да, очень хорошо!.. Послушай, старина, мне нужна от тебя некоторая информация. Когда поступило заявление о пропаже Коллера Якоба? Да, Коллера… К – как Кришнамурти, Р – как Рим, Л – как Лютеция, Е – как Елена… Брокер… В середине сентября… Некая Клеман Мари… Была секретаршей Коллера… Между прочим, знаешь ли ты, что твой отец Маттиас тоже Коллер? Точно так же, как и исчезнувший маклер. У тебя есть данные? Хорошо, я записываю…

И Штудер вынул рождественский подарок жены из нагрудного кармана и начал записывать. Он при этом тихо бормотал:

– Спекуляции с североафриканскими акциями месторождений, разорился при крахе Алжирского Банка в июле… Да, да, я хорошо понял, дальше… второго августа объявлен аукцион… Документы конфискованы… Показания Мари Клеман от пятнадцатого сентября: «Мой шеф был подавлен, часто говорил мне, что у него нет больше сил, и объявил о моем увольнении с первого октября… Покинул нашу общую квартиру тринадцатого сентября вечером…» – Общая квартира? Э… Ааа… Нет, нет, извини, старина, я обжегся о свою сигару… Ну, дальше.. Итак: ушел из общей квартиры… Хорошо. Без багажа?.. Без багажа! Оставил ей деньги… Сколько? 4000 франков… Так, ты велел конфисковать документы? И Годофрей их изучает? Нет-нет, нет необходимости. Я, вероятно, сам прибуду в Париж. Есть у тебя описание Якоба Коллера? Да? Я записываю: метр восемьдесят девять, желтый цвет кожи, гладко выбрит, прямые белокурые волосы… Фотографии нет? Жалко… Нет трупа, на который могло бы походить описание?.. Тогда это облегчило бы дело. Подожди, вот еще что: Разузнай, где капрал Коллани. Почти как Коллер, два «Л», А – как Альфонс, Н – как Нина, И – как Изидор… Орден Белых Отцов? Ты это знаешь лучше меня. Естественно, если ты сможешь это сделать. Конечно, телеграфом это будет быстрее. Подробный ответ, числится ли Коллани все еще дезертиром, и еще – что о нем знают, биографию, когда вступил в армию и тому подобное… Нет, не по телефону, телеграмму на мой домашний адрес, если ты думаешь, что ты можешь получить ответ еще этой ночью. Подожди, вот еще что… откуда ты знаешь отца Маттиаса?.. Что?.. Рекомендации из военного министерства? И от министра колоний? Хм. Тогда он рассказывал не сказки, ты помнишь, в кофейне… Обе женщины действительно мертвы. Странный случай… Светильный газ… И все это выглядит очень безнадежно после двойного убийства… Священник вел себя странно, он, впрочем, уехал в Женеву… Нет, нет, я не боюсь, я его еще поймаю… Пока дал ему сбежать; ты думаешь, что я хочу нарваться на конфликт с папой? Когда я приеду? Я еще не знаю. Мой патрон должен сначала это одобрить… Хаха… «Vouvray» был хорош и моя жена была рада гусиному паштету, ты можешь передать это Годофрею… Да, фрейлейн, мы закончили. Дайте мне еще раз Базельскую полицию…

Да?.. Я записываю… Номер БС 3437… Бьюик… Гараж Американского агентства. Маленький мужчина, худой, кожа лица желтая, синий плащ, шерстяной шарф… первого января в восемнадцать часов… Вернул сегодня в пятнадцать часов… В сопровождении дамы… Спасибо… Да… Шофер такси Адриан сказал, что вчера ночью он посадил священника в белой монашеской рясе на центральном вокзале Базеля, чтобы отвезти в Берн… В двадцать один час… Багаж?.. Хлебный мешок…

Шофер говорит, его удивило, что у мужчины даже носков не было, хотя он имел при себе много денег… Деньги в хлебном мешке, хорошо… Несколько сотенных купюр… Нет, ничего особенного. Но я считаю необходимым провести аутопсию тела отравившейся газом Клеман-Хорнусс Жозефы, вдовы, Шпаленберг 12. Судебный химик должен сделать анализ желудка и кишечника на содержание барбитуровой кислоты… Барбитуровой… Снотворное средство, если так понятнее… Как Вам удалось все это так быстро найти?.. Так, так, да, это старая шутка, у него была борода. Вероятно, мы Бернцы показали Базельцам, что мы внимательнее, хотя и медлительнее, хехехе… Квартира на Шпаленберг?.. Зачем ее охраняют? Ну, делайте, как хотите… Квартира оплачена до первого апреля? Так… Спасибо…

Штудер оперся щекой на руку и пристально смотрел на промокашку. Там он изобразил, сам того не замечая, горы, и горы были похожи на температурную кривую. Промокашка выглядела беспорядочно исчерченной, но нижний угол еще оставался белым. И в это свободное место вахмистр начал пририсовывать человечков: круг – голова, вертикальная черта – тело, две горизонтальные линии – руки, две косые – ноги.

Он долго пристально смотрел на свой рисунок и размышлял. Потом он пробормотал:

– Итак, что мы имеем…

И человечки начали танцевать. Они танцевали как тени на листе, тени во времени, тени в пространстве…

Коллер или Клеман? Клеман или Коллер? Человечек на листе танцует, кланяется. Теперь он стоит прямо. Борода, очки в стальной оправе, в руке молоток и зубило. Он роняет и то, и другое. А теперь он падает сам. Коллер, студ. фил., Клеман, доктор философии… Упал и оказался на больничной кровати. Хватает табличку с температурной кривой, которая висит над его головой, и начинает писать. Он пишет, долго пишет: «… в железной кассете закопано в месте, которое легко можно будет обнаружить с помощью приложенного документа…» Он закрывает глаза… Братская могила! – Но нет! Вот он сидит на кухне, тасует карты, раскладывает их… В верхнем ряду, на первом месте – пиковый валет! Человечек кланяется, ложится, становится плоским и ползет на промокашку.

Якоб Коллер, поднимайся!.. Магазины – модные магазины… Выбирает шубу, покупает замшевые туфли, шелковые чулки… Стоп! Это сюда не вписывается! Это ничего не дает. Мари поднялась. Она идет рядом с Якобом Коллером, она живет с ним в одной квартире… Он? Прямые белокурые волосы, гладко выбрит… Слава Богу, теперь он остался один. Он стоит в большом зале, вокруг него кричат, и Коллер Якоб кричит громче всех. – «796 – я покупаю… 800 – я покупаю!» – Крики, крики! Потом наступает тишина. Коллер Якоб расплющивается, промокашка глотает его тоже.

Туман, туман, туман. Тени в тумане. Маленький мужчина, большой мужчина. Машина БС 3437 катится по столу, но это не стол, это мост Кирхенфельзен. Нужно ли поставить сюда Мари? Нет. Она сидит в машине. Туман, туман, туман.

Еще один хочет встать? Белая ряса развевается, как и маленькая острая бородка… Тут Штудер поднял руку и опустил ее на промокашку.

И видение исчезло.

Еще нет. Еще не совсем. Мари встала. Перед нею стоит мужчина, широкоплечий, массивный, с худым лицом, на котором выделяется острый нос. И рот закрывают густые усы, в которых уже много, слишком много седых волос. Широкоплечий мужчина склоняется перед Мари, достает папку, вынимает из нее бумагу. Число, которое стоит на бумаге, содержит так много нулей, что у мужчины кружится голова – 15 000 000. Пятнадцать миллионов! «Это принадлежит тебе, барышня!» – говорит мужчина. «Merci, кузен Якоб» – “ Все хорошо кончилось, барышня…»

Второй удар ладонью. И Штудер протер свои глаза…

– Нет, – громко проговорил Штудер, – в Берне это распутать нельзя! Миллионы! – И слово застряло у него во рту.

У лампы на письменном столе был простой зеленый абажур, пар потрескивал в трубах отопления, а снаружи свистел норд-ост. Вахмистр был очень далеко. Он видел равнины, которые простирались до горизонта, а там за ними начиналось море. Все было серым, ни домов, ни хижин, ни палаток. И внезапно из земли выросли буровые вышки, взметнулись ввысь фонтаны, все выше, все выше, и наверху они развевались как черные знамена, которыми играл ветер…

Миллионы… Нефть… Повышение окладов в полиции кантона. И кто это сделал? Вахмистр Штудер, кузен Якоб, доктор Кёбу, которого опять занесло…

Пронзительно зазвенел телефон. Штудер снял трубку.

– Кузен Якоб! – прозвучал голос. И прежде, чем Штудер смог что-либо ответить: – Помоги мне, кузен Якоб! Пожалуйста, помоги мне! Ты должен мне помочь!

Треск. Вахмистр нервно постучал по рычагу. Ответа не было. Штудер набрал номер коммутатора.

– Кто только что звонил в полицию кантона?

– Минуточку… Вы еще слушаете?.. Звонили из Базеля… Кабина на вокзале…

Штудер забыл поблагодарить.

Он встал, потянулся; потом вымыл руки водой из жестяного сосуда, который висел в углу комнаты на стене, вытер их, медленно и со знанием дела, потом снова долго пристально смотрел на изрисованную промокашку. Наконец, он поднял ее, сложил и засунул в карман. Коридор был пуст. Из слабых электрических ламп падал тусклый свет.

Штудер пошел в ночной трактир поесть, у него не было желания видеть Хеди. Он выпил четыре больших кружки светлого пива – и погрузился в воспоминания.

Он увидел спальню своих родителей. На стене висит ртутный термометр. Штудеру шесть лет. Он влез на стул, чтобы поближе рассмотреть термометр. Вот он, наконец, у него в руке – и вдруг падает. Крохотные шарики ртути покатились по полу. Мальчик прыгает со стула и ловит блестящие шарики; но их никак не поймать. Он подсовывает под них бумагу, чтобы собрать, но они не хотят оставаться на бумаге, они сливаются, снова делятся…

Точно так же вели себя люди, причастные к делу «температурная кривая – ясновидящий капрал» – так вахмистр окрестил дело для себя – они блестели, сливались, разбегались – как шарики ртути. Начиная с этого отца Маттиаса, который упал в обморок, когда услышал имя давно умершей девушки, который взял такси в одиннадцать часов вечера в Базеле, остановился в отеле «У дикаря» и оставил там свой чемодан, где были синий плащ, серый готовый костюм, белая рубашка. И в номере священника кроме кривой зубной щетки в стакане для воды был еще обнаружен флакон Сомнифена… Страдал ли священник тоже бессонницей?.. И не был ли другой мужчина, мужчина в синем плаще, который арендовал в Американском агенстве Базеля Бьюик, тоже шариком ртути? Не схватить, не удержать?.. В шесть часов мужчина берет Бьюик, в девять часов священник берет такси… Как синий плащ попал в комнату священника?

– Кофе с вишневкой! – громко заказал Штудер, потому что вокруг него давно крутилась официантка.

– Сейчас, господин Вахмайштер…

Мари!.. Почему эта барышня жила вместе с этим Коллером?.. Хм?..

Уже в дверях официантке удалось догнать вахмистра:

– С Вас три двадцать, господин Вахмайштер, если доктора это не затруднит… Это ночной заказ, четыре…

– Да, да, конечно, – и Штудер с силой хлопнул дверью; это было чудо, что ee стекла выдержали.

Одиннадцать часов. Вахмистр шел по пустынному мосту Кирхенфельд. Он шагал медленно, плащ был распахнут и его руки со сжатыми кулаками заложены за спину.

Он еще раз побывал «У дикаря». Там он узнал, что сегодня утром в восемь часов дама, по описанию похожая на Мари Клеман, остановилась в комнате номер 64, которая находилась рядом с номером священника. Она покинула отель во второй половине дня, в три часа, в сопровождении господина, который был одет в синий плащ и прятал лицо в шерстяной шарф…

Когда отец Маттиас появился в квартире фрау Хорнусс? В девять часов. Когда он покинул квартиру Штудера? В два часа. В три часа, однако, некий господин…

Тунштрассе. Штудер застегнул плащ, поскольку ветер теперь дул спереди.

В пять часов пополудни Бьюик снова был возвращен в Американское агенство в Базеле. Мужчиной, одетым в синий плащ. Два синих плаща?

Ведь в гостиничном номере отца Маттиаса тоже был синий плащ. Но отец Маттиас сел на Женевский поезд без четверти три…

Без четверти три…

Вахмистр Штудер медленно шагал вверх по Тунштрассе. Его голова была опущенa вниз и из-за щироких полей шляпы он нечего не видел вокруг.

Ему навстречу шел пьяный, который пел. Это была редкость в таком городе как Берн, где даже умеренно пьющих административно лечили от алкоголизма. Мужчина все пел и Штудер поднял голову; теперь вахмистр увидел, что мужчина еще и шатался. Пьяный был большим и статным, если в его состоянии вообще можно было говорить об импозантности. Внезапно мужчина остановился – три секунды назад он еще был на расстоянии десяти метров – а теперь остановился прямо перед Штудером, поднес кулак ему под нос и проговорил голосом, который странным образом звучал очень трезво – и он уже не качался.

– Ты, проклятая свинья, а ну, постой-ка!..

Это был не иначе как рефлекс, то движение которое внезапно сделал Штудер. Да, это было то, и именно то необходимое движение, и оно доказывало, что Штудеру еще рано на пенсию. Он ударил ногой, как молодой жеребец, не очень сильно, выбросив левую ногу назад, в то время как его кулак, достаточно весомый, угодил в челюсть пьяного как раз под

левым ухом. Пьяный свалился без единого звука, а за своей спиной Штудер услышал резкий крик. Он повернулся. На земле изгибался маленький человек, прижимая кулаки к животу, а рядом с его правой рукой лежал кастет… Штудер наклонился. Придумано совсем не глупо. Высокий «пьяный» должен был отвлечь внимание оскорблениями и ругательствами, чтобы дать возможность собутыльнику ударить сзади кастетом. Оба не предполагали, что у сыщика, если он опытный, есть глаза на затылке…

– Гангстеры в Берне! – В голосе Штудера было неподдельное изумление. – Что ты об этом думаешь, Блэзер? Ты ведь только в декабре вылез из большого болота! – под этим он подразумевал исправительную тюрьму в Витцвиле. Он знал малыша. Вор-профессионал.

– Что это значит, Блэзер? Неужели я плохо с тобой обошелся в прошлый раз? Не я ли заплатил за твою выпивку? А? Что за манеры? И твой друг туда же! – Он наклонился над высоким пьяным. – Шлоттерберг! Это уже переходит всякие границы!

Шлоттерберг – хронический алкоголик, Св. Йогансен, Витцвил. В последний раз был два года в Торберге из-за тяжелого увечья… Кто направил этих людей?

– Итак, – сказал Штудер после того как алкоголик Шлоттерберг с трудом сел. Он непонимающе таращил глаза на вахмистра.

– Почему вы решили напасть на меня? – Он взял Блэзера рукой за затылок, потянул вверх и резко поставил его на ноги. – Говори ты!

Оба дуэтом рассказали странную историю. Хриплый голос Блэзера дополнял рассказ алкоголика Шлоттерберга, который говорил глубоким грудным голосом с тоном обиженной невинности…

Сегодня в полдень в «Сторожку» в Витцвиле – так называли рюмочную в центре городка – зашел мужчина. Он подсел к этим двум и угостил их за свой счет. Потом он спросил, достаточно ли у них смелости. Они ответили, что да. Мужчина тогда сказал, что у вахмистра Штудера в нагрудном кармане ценная бумага. Могут ли они ее достать? Он заплатит каждому по 500 франков. Сто дает в задаток.

– Мы поджидали Вас, вахмистр… Но Вы не поехали на трамвае… И тогда мы попробовали это…

– Когда вы встретили этого человека?

– В половине первого.

– Он был одет в синий плащ?

Удивленный Блэзер усердно кивнул.

– Куда вы должны были принести бумагу?

– Он дал нам адрес… – Блэзер пошарил в кармане брюк, вытащил скомканный листок и протянул его вахмистру. Штудер расшифровал:

– 30—7, до востребования. Порт Вендрес.

Порт Вендрес? Где находится этот Порт Вендрес? Порт – значит гавань. Но гаваней много как на Средиземном море, так и на атлантическом побережье…

Оба грабителя боязливо стояли перед вахмистром. Штудер пристально посмотрел на них. Оба были без пальто и их руки были синими он холода. Штудеру вдруг захотелось угостить их горячим грогом. Он не был злопамятным. Но это было невозможно. Что скажет Хеди?

Кончилось тем, что он послал их к дьяволу.

И, ухмыляясь, он тяжелой походкой отправился дальше. Две вещи порадовали его в этой встрече: во-первых, нападение доказывало, что температурная таблица действительно была очень ценной. А во вторых, в этом деле появились постоянные жители Берна. То, что они уже были судимы и что они его хотели убить, не омрачило его радости.

– Ну, Хеди, как тебе понравился священник? – спросил Штудер свою жену. Он сидел около зеленой изразцовой печки в удобном кресле, в серой пижаме и с войлочными туфлями на ногах.

– Приятный мужчина, – сказала фрау Штудер, которая вязала крохотные белые штанишки для малыша. – Но мне показалось, что он чего-то боится.

Я наблюдала за ним все время. Он, казалось, что-то хотел рассказать, но у него не хватало на это смелости.

– Да, – сказал Штудер и зажег четырнадцатое Бриссаго за сегодняшний день. Спать не хотелoсь. Он собрался поразмышлять ночью. Не то чтобы он надеялся распутать это дело, для этого ему не хватало очень многих звеньев. Но, во-первых, он хотел дождаться телеграммы Маделина и, во-вторых, обсудить это дело со своей женой, точнее было бы сказать, высказаться перед нею.

– Ты его больше не видела? – спросил Штудер.

– Нет.

– А почему нет? Он к тебе больше не заходил?

– Он уехал на Женевском поезде в половине четвертого…

Штудер не взглянул на жену. На его коленях лежала температурная кривая и вахмистр бормотал:

– Пятнадцатого июля утром 36,5; вечером 38,25; шестнадцатого июля утром 38,75; вечером 37… Могло бы получиться число 3653825387537… Может быть, тройка что-то значит?..

– Что ты делаешь, Кёбу? – спросила фрау Штудер.

– Ничего, – проворчал Штудер и продолжал, – это можно записать дробями: 36 1/2, 38 1/4, 38 3/4… О, небо…

– Не ругайся, Кёбу, – мягко проговорила фрау Штудер.

Тут Штудер взорвался. Он может ругаться, когда ему заблагорассудится! Никто не может ему это запретить…

– Якобинек такой здоровый и славный ребенок, – перевела разговор жена, – он будет похож на Атти.

Штудер взглянул вверх, так как Хеди не среагировала на его вспышку… Может, она хотела над ним посмеяться? Но фрау Штудер сидела склонившись за столом. Ее волосы блестели в свете лампы. Она выглядела такой молодой.

– Послушай, жена, – сказал Штудер и откашлялся. – Я рассказывал тебе уже о Мари Клеман?

Фрау Штудер еще ниже склонилась над своей работой, чтобы ее муж не увидел улыбку, которую она не смогла скрыть. Три раза Якоб уже задавал этот вопрос, три раза в течение часа. Эта Мари Клеман, кажется, очень его занимала. Это Якоб! В прошлом году тоже был случай, в котором играла роль барышня – барышня, которая была обручена с освобожденным заключенным, и Якоб в результате заработал плеврит, потому что он ехал под проливным дождем на мотоцикле с этой барышней. Не говоря уже об автомобильной аварии, в которую он тогда попал. И зачем Якоб рисковал своей жизнью, своим здоровьем? Чтобы доказать невиновность освобожденного заключенного. Таким был Якоб, и с этим ничего нельзя сделать. А банковская афера? А случай в сумасшедшем доме? Не женщины ли играли там основную роль? Иногда фрау Хедвиге Штудер казалось, что в массивном теле ее мужа жила душа средневекового рыцаря, который боролся против дракона, смерти и дьявола, чтобы защитить невиновность. Не ожидая за это благодарности. А теперь была эта Мари Клеман…

– Нет, папочка, – мягко сказала фрау Штудер, – и что же случилось с Мари?

– Не называй меня папочка, – огрызнулся Штудер. Он был очень раздражен. У него был длинный день, очень многое случилось за этот день; это естественно, что его нервы были на пределе, – и фрау Штудер это понимала.

– Так вот, Мари… – сказал Штудер и указал концом своей Бриссаго на лист с температурной кривой – не проходит по делу. Ранее она сбежала с бывшим секретарем ее отца Коллером в Париж – понимаешь, Хеди? – потому что мать была гадалкой. А потом Коллер исчез. Коллер! В этой истории все – Коллеры…

Он замолчал, скрестил ноги, температурная кривая слетела с колен и упала рядом со стулом фрау Штудер. Хеди подняла лист.

Штудер стал рассказывать. И во время рассказа ему показалось, как будто хаос стал приходить в порядок. Обозначились черты разных Коллеров: отец Маттиас и тот другой, студент философии, который встречался с Ульрике Нойманн в отеле «У дикаря» в 1903 году… И третий Коллер, по имени Якоб, который уехал с геологом в Марокко в качестве секретаря… Было очень возможно, что второй Коллер, по имени Алоиз Виктор, изменил свое имя. Он боялся разоблачения. Может быть, на его совести была смерть Ульрике Нойманн?

Мозг Штудера работал без труда. Отец Маттиас сознался, что геолог был его братом, – он говорил сводным братом, сводным или нет – отец Маттиас сознался в родстве.

Оставался открытым вопрос: Были ли капрал-ясновидец и геолог одно и то же лицо? Все говорило против этого. Зачем геологу понадобилось менять во второй раз свое имя и выдавать себя за санитара Коллани? И почему швейцарский геолог с курчавой бородой ждал пятнадцать лет, чтобы послать сообщение своей жене в Базель?

Если же предлопожить, что отец Маттиас был умершим геологом Клеманом, он же Коллер Виктор Алоиз и гость отеля «У дикаря», тогда возможно предположить следующее: Молодой студент философии убивает свою возлюбленную. Чтобы ускользнуть от преследования полицией, он изменяет свое имя и свою национальность, и под чужим именем Клеман он приобретает снова швейцарское гражданство. Под новым именем – именем Клеман, он вступает в брак: сначала с Софи в Берне. Но смерть Ульрике Нойманн преследует его. Он признается в этом жене… Софи не глупа – теперь, так как она знает его тайну, она использует это знание, чтобы шантажировать своего мужа.

– Ты можешь себе это представить, Хеди? – спросил Штудер, когда он высказал свою теорию. – Это счастливый брак? Жена знает, что ее супруг – убийца. Она требует денег, потому что Коллер-Клеман хорошо зарабатывает. У нее есть собственный банковский счет. А ночи? Ты можешь себе представить, что они чувствовали по ночам? Ты бы видела квартиру в Герехтигкайтгассе: старый дом, стены которого проросли плесенью. И плесень отравляет души их обоих. Алоиз Виктор не может сказать ни слова, поскольку как только он откроет рот, его тут же одернут: «Замолчи, ты, убийца!» – Как долго может мужчина выдержать такой брак? Один год? Два года? Он отправляется в Марокко. Заключает контракт с братьями Маннесман. Только из-за этого отсутствия брак не был разорван раньше. Ты бы видела обеих сестер – я имею в виду, их фотографии. В квартире в Герехтигкайтгассе монах сегодня утром показал мне фотографии обеих женщин в молодости. Софи – ты знаешь этот тип женщин: закрытая блузка, стоячий воротник с кружевами, подпирающий подбородок. А глаза! Я содрогнулся, а я не очень-то чувствителен, как говорят франко-швейцарцы.

Штудер замолчал. Его жена тихо сидела за столом, перед нею лежал лист – температурная кривая. Фрау Штудер уже давно прекратила вязать, она только время от времени кивала, слушая рассказ мужа.

Раздался бой башенных часов – четыре звонких удара, потом один глухой: час ночи. Зазвучали колокола церквей, колокол на ближайшей школе забренчал торопливо и поверхностно – как ученик, который тараторит стихотворение. И все эти звуки ударились о стекла совсем рядом и потом затихли где-то высоко в темном небе. После этого тишина в комнате стала еще более глубокой.

– Развод, – тихо подытожил Штудер. – Человек больше не мог выдерживать этот брак. Он увидел сестру Жозефу рядом со своей женой. Как это случилось, Хеди? То, что две родные сестры такие разные? Все таки странно, как одна получила все доброе, а другая все злое. Жозефа была хорошей. Коллер-Клеман женился на Жозефе. Он, наконец, почувствовал себя счастливым. И другая этому не помешала. Может, она дала ему возможность откупиться? А потом началась война. Геолог любил свою дочь – но ему надо было зарабатывать деньги. Вероятно, он должен был все еще платить за молчание Софи, поэтому при всем желании он не мог обеспечить Жозефе, второй жене, и своей маленькой дочери беззаботную жизнь. И тут предоставляется случай получить что-то большое.

Братья Маннесман совершили измену – и Коллер-Клеман выдает их. Теперь он может работать на себя. И он это делает. Он находит месторождение нефти. Он услышал о грандиозном проекте: строительстве дороги от Орана через всю пустыню до французских колоний в экваториальной Африке. Для этой дороги будет нужно горючее, много горючего. Он покупает землю… Он вкладывает все свои деньги в эту спекуляцию. И тут он заболевает и попадает в больницу в Фезе…

Спичка вспыхнула – и Штудер снова зажег угасшее Бриссаго.

– Здесь возможны два варианта, – продолжал он. – Во время эпедемии оспы в Фезе Коллеру-Клеману удается достать себе документы санитара Коллани. Тогда Коллани мертв и это геолог вступает в Иностранный Легион. Или второй вариант: геолог рассказал в горячечном бреду санитару Коллани свою историю и передал ему температурную кривую – температурную кривую, которая должна указать место закопанной кассеты. В этом случае опять существуют две возможности: Коллани – это исполнитель завещания геолога, Коллера-Клемана, убийцы и владельца нефтяного месторождения или Коллер-Клеман еще жив и тогда он – это…

– Монах!

– Монах, священник. Совершенно верно, жена.

Фрау Штудер встала, подошла к ночному столику у окна, порылась в лежащих там бумагах и вернулась к обеденному столу. В руке она держала чистый лист бумаги и карандаш. Она положила и то и другое на стол, потом подошла к книжной полке в углу комнаты и взяла там несколько журналов. После этого она снова села за обеденный стол.

Штудер продолжал.

– Тогда Коллани – это действительно Коллани, то есть бывшй санитар. Это первая возможность. Ему было поручено ждать пятнадцать лет. Почему пятнадцать лет?

Потому что через пятнадцать лет вступает в силу закон о сроке давности. Клеман – Коллер решил стать чистым. Убийство Ульрике Нойманн – если это было действительно убийство, у нас пока только предположения – произошло в 1903 году. Вероятно, он думал, что через тридцать лет ему ничего больше не будет грозить. Поскольку, заметь, он – геолог, а не юрист. Если его будут считать мертвым, он может быть уверен, что его наследство, наконец, попадет к его дочери. Потому что он любил свою дочь. И через тридцать лет Софи, которая знает о его убийстве и его прошлом, ничего больше не сможет сделать. Если мы принимаем это версию – но только при условии, что монах не рассказывал мне сказки – тогда Коллер-Клеман мертв. Но после его смерти остался другой Коллер, у которого то же самое имя, как и у Якоба Коллера, его секретаря. Он что-то знает о сокровище, о покупке земельного участка. Этот Коллер исчезает в сентябре из Парижа, а через несколько дней в Геривилле, в богом забытой алжирской деревушке, появляется иностранец.

Почему он туда поехал? – Чтобы поговорить с Коллани. И Коллани, капрал-ясновидец, исчезает. Оба начинают поиск температурной кривой. Коллани отправил ее в Базель. Итак, они едут в Базель. И первая жена умирает. Но они не нашли температурную кривую. Температурную кривую обнаружил полицейский следователь, которого опять занесло. Что они делают? Они арендуют Бьюик и едут в Берн. Может быть, они подумали, что Жозефа отправила температурную кривую своей сестре? Ведь хорошо известно, что если из двух сестер одна злая, другая добрая, то добрая всегда будет под пятой у злой. И в Берне происходит то же, что и в Базеле…

Но есть несколько моментов, которые я еще не могу объяснить: Почему оба убийства, если речь действительно идет об убийствах, были выполнены таким сложным способом? Почему в обоих случаях я нашел разложенные карты с пиковым валетом в левом верхнем углу? Почему священник протер чашку с остатками сомнифена? И, прежде всего: Как попал на чашку первый отпечаток большого пальца из коллекции Розенцвайга? Отпечаток большого пальца со шрамом? А при этом большой палец священника гладкий?

Ты можешь мне возразить, что, когда старый адвокат Розенцвайг сфотографировал отпечаток большого пальца на стакане во Фрайбурге, методы дактилоскопии были очень несовершенными… Да. Но шрам остается шрамом. И у отпечатка большого пальца монаха не было сходства ни с экземпляром Розенцвайга, ни с отпечатком на чашке.

Что из этого следует?.. Надо все расследовать на месте. До сих пор я слышал только истории, сказки; монах, может быть, и говорит правду – но кто мне может поручиться, что монах это не Коллер-Клеман? Отпечаток большого пальца, это тебя не смущает, Хеди?

Фрау Штудер покачала головой. Она выводила буквы на белой бумаге и диктовала сама себе:

E, M, O, Q, H, Z, T…

– Что ты делаешь, Хеди? – спросил Штудер. Жена нетерпеливо махнула рукой. Тогда вахмистр встал и подошел к столу. Он наклонился через плечо жены. Хеди положила белый чистый лист на стол, а температурную кривую закрепила с четырех сторон журналами таким образом, что узкая сторона таблицы оказалась внизу, а линии, соединяющие температурные значения, стали вертикальными. Потом она продлила каждый из этих отрезков линейкой до пересечения с текстом около кривой, так чтобы конец каждого продленного отрезка упирался в букву. После этого она начала переводить указанные на кривой утренние и вечерние значения температуры Клемана Алоиза Виктора в буквы. И наконец получился следующий ряд:

E M O Q H Z I T F I Z O Z H H M Q M I Q V R X S V O Z N N U V P H V N I M G

Штудер пристально смотрел на буквенный ряд. Что-то показалось ему знакомым. Его локоть уперся в плечо жены.

– Якоб, – простонала фрау Штудер. – Ты меня раздавишь!

Но Штудер не отреагировал на ее жалобу… Это был… это был самый примитивный шифр из всех имеющихся!.. Обратный алфавит.

– Встань-ка, – скомандовал он. Фрау Штудер, улыбаясь, уступила ему место.

И под большими, немного неразборчивыми буквами его жены Штудер начал писать своим мелким почерком, который очень был похож на греческий.

V O M K S A R G U R A M A S S O K O R K E I C H E M A N N F E L S E N R O T

И медленно перевел:

– От ксар гурама ююв пробковый дуб мужчина скала красная…

Он замолчал. Фрау Штудер положила свою руку на плечо мужа, прочитала слова на бумаге и спросила:

– ЮЮВ? Что это значит?

– Юг-юго-восток. Сторона света. А Ксар? Это, наверное, название деревни. То есть, это арабское слово, обозначающее деревню.

– Да, да, Кёбу, это логично.

Штудер взглянул вверх. Не очередная ли это насмешка? Но на этот раз он был вооружен против насмешки. Он ответит Хеди, что логика – это то, в чем мужчины всегда превосходят женщин, и пусть Хеди станет стыдно…

Вахмистр снова уселся на стул, который стоял рядом с зеленой изразцовой печью, этим плохо управляемым чудовищем; он держал температурную кривую и ее расшифровку в руке и не мог на нее наглядеться. Как мужчины все-таки эгоистичны! – он тут же забыл про участие, которое приняла его жена в расшифровке криптограммы.

– Я тебе уже рассказывал о Мари Клеман? – спросил Штудер. Жена рассмеялась так, что к глазам подступили слезы. Она не могла успокоиться, даже когда вахмистр сердито спросил:

– Что тут смешного?

– Ничего… ничего! – фрау Штудер почти всхлипывала. – Дай мне сигарету! – попросила она, когда, наконец, смогла перевести дух. И как Мари Клеман Хеди втянула дым глубоко в легкие.

– Ты похожа на нее, – сказал Штудер.

– Так-так… – и фрау Штудер поинтересовалась, не влюбился ли вахмистр в барышню.

Влюбился? Что за ерунда! Штудер покраснел. Нет, он не был влюблен. Он просто полюбил Мари Клеман, но как дочь, и он волновался о ее благополучии. Почему она позвонила ему сегодня вечером? С вокзала в Базеле? Она куда-то уезжала?

В квартире Штудера телефон был установлен в спальне. Это было необходимостью, которой требовала профессия. Как часто звонок раздавался среди ночи! Тогда надо было вставать и уходить в темноту и холод… Штудер прошел в спальню. Он поискал в телефонном справочнике номер Клеман-Хорнусс, Жозефы, вдовы… Вот.. Правильно: Шпаленберг 12.

Прошло добрых пять минут, пока его соединили. И тогда он услышал одиночные гудки, тихие позывные, которые замирали и возникали вновь. И Штудер представил пустую квартиру, крохотную кухню, которая была только проходным коридором, и пожелтевшие эмалированые банки на скошенной полке: «Мука», «Соль», «Кофе»…

Он медленно опустил трубку на рычаг, вытащил носовой платок из-под подушки и высморкался; это прогремело по всей квартире. И тут раздался звонок в прихожей…

Телеграмма:

«Криминальная полиция Париж инспектору Штудеру Тунштрассе Берн тчк Коллани Джованни принят работу 20 Касабланка тчк обучался Бель Аббес тчк служил госпиталь Саида 21 до 23 тчк 24 капрал 25 сержант тчк разжалован 28 самовольная отлучка 5 дней тчк 28 капрал тчк 29 квартирмейстер Герривилль тчк прибыл добровольцем кавалерийскую роту Гурама-Марокко август 32 дезертировал 28 сентября 32 тчк какой-либо след отсутствует Маделин».

– Какой-либо след отсутствует, – повторил Штудер и посмотрел на жену. – А священник утверждал, что он видел Коллани здесь в Берне, вместе с Мари Клеман, в машине с номером БС 3437 – и машина была Бьюик, принадлежащий Американскому агенству в Базеле, где его арендовал…

Фрау Штудер закрыла себе уши руками.

– Прекрати! – закричала она, – это становится невыносимым!

Но Штудер, не слушая ее, продолжал, как будто торопился рассказать выученный наизусть урок:

– Арендовал мужчина с желтым цветом кожи, шерстяной шарф закрывал нижнюю часть лица. Машина стояла перед домом на Герехтигкайтгассе 44 – по показаниям Рюфенахта Эрншта – и около машины ждал высокий мужчина… Теперь Маделин сообщил мне сегодня по телефону, что у исчезнувшего брокера Коллера Якоба, человека, который взял с собой Мари в Париж, рост 1,89. Метр восемьдесят девять – это очень высокий, не так ли, Хеди?

– Да-а-а!

– Возможно, – сказал Штудер и потер лоб, – возможно, это был Коллер Якоб, кто смеялся надо мной в Базеле по телефону… Но какую роль играет барышня? Так как знаешь, Хеди, Мари как-то не вписывается в это дело. Мне иногда кажется, что она замужем за Коллером… Или, может быть, Коллер это дальний родственник? Она жила с ним вместе в одной квартире в Париже… Что из это следует?.. Мари невиновна! – убежденно подытожил Штудер.

Он замолчал. Фрау Штудер сидела снова на своем месте под лампой, ее голова была опущена. Поэтому вахмистр не мог видеть улыбку, которая играла на ее губах.

– Если барышня жила вместе с Коллером, с Коллером Якобом, я думаю, что у Мари была для этого серьезная причина. То что она курит, эта Мари, ни о чем не говорит! Ты тоже иногда куришь, Хеди!.. – заключил он и это звучало как вызов: он не понизил голос, а закончил на высокой ноте, как будто он ожидал возражений.

Но возражений не последовало, только осторожный вопрос. Фрау Штудер спросила, не расстроен ли вахмистр из-за того, что не смог дозвониться до своего сокровища по телефону?

– Что за чушь! – ответил Штудер, но все-таки, против его желания, кровь прилила к его щекам. Он стоял перед ней, покачиваясь на носках, большие руки засунуты в маленькие карманы его пижамы, и Бриссаго воинственно торчалa в углу рта. – Я ведь уже дедушка!

Странный шум раздался у стола. И Штудер с удивлением увидел, что плечи его жены дрожали. Тут он испугался. Неужели Хеди приняла это так близко к сердцу? Может, она заплакала, потому что поняла, что муж решил уехать далеко, очень далеко, и будет подвергаться опасности… Штудер подошел к столу, его рука опустилась на дрожащие плечи. И, утешая ее, он думал, что для волнений не было никаких оснований.

– Миллионы! – сказал он. – Миллионы поставлены на карту. И Мари тоже нельзя оставить одну.

Тут фрау Штудер подняла голову и вахмистр с раздражением увидел, что Хеди опять смеялась. Она смеялась так заливисто, что с трудом смогла выговорить слова, которые прозвучали для вахмистра как пощечина.

– О, Кёбу! – воскликнула она, едва переведя дыхание. – Какой же ты наивный!

Она заворачивала белые штанишки для малыша в бумажную салфетку, ее плечи все еще вздрагивали, когда он подвела итог:

– Итак, ты хочешь найти Коллани и установить, не это ли ясновидящий капрал, он же геолог Клеман-Коллер… Не так ли?.. Ты надеешься при этом также найти Мари – но только после того, как ты обнаружишь миллионы? Теперь ты знаешь, где они лежат. Пробковый дуб, юг-юго-восток от Гурамы, там, где красная скала, похожая на мужчину. И я хочу добавить тебе еще кое-что. Сокровище находится в двух километрах на юго-восток от Гурамы. Клад. И поэтому ты потребовал аудиенцию у старика. Так? Пора упаковывать твой чемодан? Если ты уезжаешь только к вечеру, то еще сможешь вернуться домой пообедать. Я приготовлю тебе жареную колбасу с картофельным салатом и луковый суп. Ты это любишь…

Штудер заворчал. Конечно, он был доволен таким меню. Но его раздражало, что его жена не принимала его всерьез. Поэтому он замолчал и удалился в спальню.

– Спокойной ночи, папочка! – прокричала ему вслед фрау Штудер.

Опять папочка!

Войлочные туфли полетели в два разных угла. И потом Штудер погасил свет. В темноте он услышал, как жена открыла дверь…

Директор полиции был тихим человеком, но он вовсе не был похож на конторскую крысу. Его лицо было загорелым, потому что он летом и зимой ходил по горам. Кроме того, он занимался разведением собак. Этим утром он был в хорошем настроении, так как одна из его сук, Майфар III, принесла четырех щенков-мальчиков и Штудер должен был в течение четверти часа благоговейно выслушивать все, что директор помнил об особенностях разных пород.

И только после этого вахмистр приступил к своей истории с ясновидящим капралом.

В каждом государственном учреждении есть, по крайней мере, один человек, который в некотором смысле является солью всего предприятия. Для него – по сути дела аутсайдера – не является обязательным участие в обычных делах; рутина, зачастую не требующая большого ума, его не интересует – точнее, он держится от нее подальше. Этот человек вступает в игру только тогда – и в этом заключается его ценность – когда нужно сделать что-то исключительное. Тогда он необходим, тогда он незаменим. Если он прохлаждается в спокойное время или гуляет, его начальники закрывают на это глаза, поскольку они знают, что этот человек однажды окажется незаменимым: он найдет средства, чтобы распутать безнадежную ситуацию, он разберется в этой ситуации, как никто другой и придаст ей блеск и значимость, он закончит – этот аутсайдер – за два часа срочное дело, с которым усердный сотрудник не справился бы и за две недели.

Вахмистр Штудер был солью полиции Бернского кантона. Это было, пожалуй, одной из причин, которая побудила господина директора полиции не возражать против планов поездки вахмистра. Другую причину также нетрудно было угадать: Комиссар городской полиции Гисслер заранее познакомил его с сутью дела. На мгновение Штудеру показалось, что он может прочитать мысли, которые медленно ворочались в голове директора. «Миллионы», – была одна мысль. Другая: «Штудера опять заносит. Но если он найдет деньги, я прославлюсь. Если же он их не найдет, то мы отправим его на пенсию». Третья: «Если Штудер будет бить баклуши или устроит себе отпуск и обвинит Базельцев, то это ничего не изменит. Но никаких денег на его накладные расходы мы ему не дадим».

На этой последней мысли Штудер остановился и, закончив свои размышления, он произнес:

– Здесь я больше ничего не могу выяснить. Я мог бы, в крайнем случае, задержать священника; но тогда я должен бы был посадить его под арест. Я бы этого не хотел. – Он повторил шутку о Ватикане, сказав, что он не хотел бы конфликта с Папой. – А других игроков я не знаю. По телефону я не могу получить нужную информацию, мне надо поехать в Париж, а возможно, и дальше. Я должен найти секретаря Коллера и капрала-ясновидца… Вы понимаете, господин директор, что это все можно выяснить только на месте. Я знаю, где лежат миллионы – если эти миллионы действительно существуют…

– С одной стороны, миллионы … – сказал высокопоставленный начальник. Он охотно употреблял форму: «С одной стороны, с другой стороны», и Штудер ухмыльнулся сквозь зубы, так как он видел, что его собеседник мучительно пытается определить, а что же с другой стороны. Наконец, директор продолжил, – с другой стороны, Базельская полиция… Мы должны показать этим базельцам. Мы, Бернцы! – И он сухо откашлялся.

– Вот именно, господин директор. Базельцы, которые посылают на место происшествия санитара вместо следователя!

– Итак, Штудер, – сказал директор и встал. – Это выглядит обещающе. Вы можете ехать. Но на Вашу ответственность. Если дело удастся, то Ваши накладные расходы будут компенсированы. Если же Вам не повезет, то Вам придется оплатить это удовольствие самому. Идет?

– Идет! – согласился Штудер. Предложение не было для него неожиданным. Вахмистр еще ночью подсчитал, что его сбережений должно хватить для этой поездки.

– Ну и прекрасно, – сказал директор и мягко подтолкнул Штудера к двери. – И если Вам случайно попадется новая порода собак – может быть, горная собака Кабилов – то привезите мне парочку кобелей. Но с родословной!

«Мароканскую горную собаку! С родословной! Ничего себе задачка!» – подумал Штудер, но он ничего не возразил, а попрощался с большим начальником, который, по скромному мнению вахмистра, тоже был немного «тронутым»…

В Париже Штудер решил на этот раз жить не у Маделина. Ему нужна была свобода действий. Поэтому он остановился в маленьком отеле с поэтическим названием «Букет Монмартра». Отель находился недалеко от станции Пигаль.

Потом он спустился в метро и как всегда, когда по прошествии некоторого времени он снова вдохнул запах, который господствовал там внизу, этот запах пыли, нагретого металла и дезинфицирующего средства, его сердце забилось быстрее. В Париже у него всегда было чувство ожидания чего-то необычного – даже если он знал, что ничего не должно случиться такого, что добропорядочные граждане сочтут приключением.

В полицейском управлении комиссар Маделин приветствовал своего коллегу Штудера короткими: «привет» – «как дела?» – «сбежал?» – тотчас же послал служащего в близлежащее кафе за бутылкой «Vouvray» – была половина девятого утра – и только после этого осведомился, что должна значить вся эта история, включая телефонный звонок и приезд в Париж.

Штудер должен бы рассказать всю историю. Он делал это с дипломатической чистосердечностью, так чтобы у Маделина не закралась мысль, что его друг Штудер может что-то от него утаить. Бернской вахмистр рассказал об отце Маттиасе, который сбежал, о Мари Клеман, о двух старых женщинах, которые умерли от отравления газом – точно так, как это пророчил капрал-ясновидец. Но Штудер умолчал об обнаружении температурной кривой, умолчал об ее расшифровке. Осторожность не помешает, думал он. Осторожность! Иначе французы утащат сокровище у тебя перед самым носом.

Маделин слушал, время он времени прерывая восклицаниями с шутливой интонацией, такими как «непостижимо!» или: «Да что ты говоришь!» Когда Штудер рассказал еще о неудачном нападении, жертвой которого он почти стал, Маделин одобрительно кивнул своим худым черепом:

– Невероятно Штюдере! И это спокойная Швейцария! Что ты на это скажешь! Похоже, она со временем достигнет международного уровня – я имею в ввиду криминально. Все предпосылки налицо!

Очень благосклонным, очень шутливым, очень дружелюбным был комиссар Маделин, которого почти дюжина инспекторов, бывших у него в подчинении, называла с фамильярным уважением «патрон». Потому что он олицетворял силу, этот комиссар Маделин, со своей длинной худой серой фигурой похожий на каменную статую готического собора. И эта каменная статуя при случае любила выпить бутылку «Vouvray».

– Чем я могу тебе помочь? – спросил он. Штудер на мгновение задумался. Ему многое приходило на ум, но это многое было трудно сформулировать в конкретные вопросы. В Берне он просмотрел документы гражданской регистрации, больше из добросовестности, чем в надежде найти что-то новое. Бракосочетание между Клеманом Алоизом Виктором и Хорнусс Софи было официально зарегистрировано. Геолог указал в качестве места рождения Фрутиген. Когда Штудер позвонил в канцелярию муниципалитета, он узнал, что Клеман зарегистрировался там только в 1905 году. При этом он предъявил бельгийские документы.

А его брат никогда не упоминал Фрутиген.

– Что я хотел тебя спросить, – сказал, наконец, Штудер, – в каких отношениях ты с военным министерством?

– Хм, – проронил Маделин, перекатывая во рту сигарету, – и Штудер восхищался этим его умением. – Разные. У меня там есть несколько приятелей, которые держат меня в курсе дела, если что-то происходит. Ты понимаешь? У нас происходит достаточно политических изменений, ветер дует то слева, то опять справа. Сначала нужно было учить наизусть Маркса и арестовывать роялистов, потом опять стали потчевать резиновыми дубинками коммунистов и ходить к обедне. А в промежутке между этим король каких-нибудь шимпанзе или горилл приезжает в Париж и надо возиться с ним и его свитой… Надо быть в курсе, ты понимаешь? А вообще-то, у меня очень хорошие отношения с военным министерством!

– Речь идет, – осторожно начал Штудер, – об одном давнем деле. В 1915 году – для меня это все равно, что во время всемирного потопа – два немца были расстреляны в Фезе по законам военного времени. Братья Маннесман: Луис и Адольф. Можешь ли ты попросить разрешение взглянуть на это дело и сказать мне, упоминается ли там геолог Клеман?

– Разумеется! Я там хорошо знаю архивариуса, он покажет мне дело. В одиннадцать часов я заскочу в министерство и сегодня вечером – скажем, в восемь часов – мы можем встретиться. Например, у меня дома. Это было бы лучше всего, тогда я мог бы принести дело и ты сам cможешь его просмотреть. Ну а теперь мне надо идти. Пока!

– Эй! Подожди немного! Ты ведешь расследование об исчезновении некоего Коллера, брокера. Мы позавчера говорили о нем по телефону… Ты узнал что-нибудь новое о нем?

– Да, – сказал Маделин и его лицо внезапно стало серьезным. Он молчал довольно долго. – Ты имеешь в виду человека, об исчезновении которого заявила его секретарша? Секретарша! – повторил Маделин со странным ударением.

Этот намек мог поссорить двух друзей, так как вахмистр Штудер был до смешного чувствителен, когда речь заходила о Мари.

– Да, она была его секретаршей! – громко сказал он и постучал костяшками согнутых пальцев по письменному столу Маделина. – И я тебе говорю, что она – приличная девушка! Тебе нужны доказательства? Вот, смотри! – и он выхватил письмо Мари из нагрудного кармана. – Вот что она мне пишет! Я тебе сейчас переведу!

В углах рта коммисара Маделина появилась насмешливая улыбка. Но Штудер не видел этого, потому что он был слишком занят расшифровкой женского почерка. Буквы немного прыгали перед его глазами, в конце концов они остановились и он смог, наконец, это перевести.

– Хорошо, хорошо! – сдался Маделин. – Эта девушка – воплощение всех добродетелей… Но я хотел тебе рассказать не о ней, а о ее бывшем работодателе, который исчез, о Жаке Коллере. Я думаю, что у нас есть след… Сегодня утром я получил телеграмму из бюро по набору рекрутов в Страссбурге.

Армейский врач случайно прочитал приметы пропавшего брокера, которые мы разослали: рост 1,89, желтый цвет кожи, гладко выбрит, прямые белокурые волосы… Этот врач утверждает, что вчера, то есть четвертого января, в бюро по набору рекрутов явился мужчина, внешность которого совпадает с этими приметами. Врач чувствовал себя обязанным уведомить криминальную полицию об этом факте. Мужчина указал имя «Деспинe» и был послан с предписанием в Марсель, куда он прибыл пятого января, то есть сегодня. Мы не можем потребовать его выдачу. Иностранный Легион выдает только в тех случаях, когда речь идет об убийстве или о сумме, которая превышает 100 000 франков. Годофрей изучил документы Коллера, но не обнаружил ничего незаконного. Банкротство было следствием невезения, а не мошенничества… Что мы будем делать теперь, старина? Дадим Коллеру сбежать?

Штудер сидел, упершись локтями в бедра, руки сложены. «Иностранный Легион! – подумал он. – Неужели на старости лет я, наконец, увижу Иностранный Легион?» После паузы он уверенно сказал:

– Пусть пока он станется там, где он есть. Я буду… – Но он не закончил предложение. Было ли это предчувствие? Внезапно ему показалось, что это было бы опрометчиво открыть комиссару Маделину, что он собирается поехать в Африку. Он встал.

– Итак, сегодня вечером у тебя… – и он пожал Маделину руку. – Где жил Коллер в Париже?

Маделин покопался в ворохе документов на столе. Наконец, он вытащил маленький листок:

– Улица Дагерре 18… На самом верху Монпарнасса. Поднимись по бульвару Сен-Мишель, пока не дойдешь до льва. И улица Дагерре будет рядом. Удачи, старина. До вечера.

Вечером в восемь часов в квартире Маделина было темно. Штудер звонил, звонил… Никто ему не открыл. Тут он подумал, что он не так понял комиссара и пошел к Халле, в ту маленькую кофейню, где он познакомился со священником. За стойкой стоял тот же трактирщик с засученными рукавами рубашки, и его руки были толщиной с ляжки нормального человека. И опять Штудер ждал, ждал. В полночь он сдался.

В своем гостиничном номере он безуспешно пытался уснуть. На белом стеклянном абажуре лампы был прикреплен фиолетовый кусок шелка квадратной формы, на углах которого висели коричневые деревянные шары. Это напомнило вахмистру кухню Софи Хорнусс в Берне. Он лежал на кровати, положив руки под голову и пристально смотрел на свет. Впервые он подумал о второй странной стороне этого дела. Первая была в том, что дело было «нешвейцарским», – или лучше сказать, иностранно-швейцарским.

А вторая – борьба с тенями! Тень мужчины, который смеялся над ним по телефону, тень капрала-ясновидца, тень геолога Клемана, Алоиза Виктора, который, возможно, был, – хотя это еще не доказано – идентичен со студентом философии Коллером из Фрайбурга.

Тени двух старых женщин, которые умерли такой странной смертью.

Призрачными были также и вещи, которыми нужно было заниматься: миллионы, закопанные в Гураме, разложенные карты с пиковым валетом, письма – желтый конверт, в котором капрал Коллани послал температурную кривую, а также записка Мари. Призрачным был Бьюик БС 3437 вместе с высоким мужчиной, который стоял рядом с ним ночью, перед домом в Герехтигкайтгассе. От гостиничной лампы с абажуром мысли Штудера переместились к помятым жестянкам… Две кухни… И Штудер задумался об этих кухнях.

Это был кошмарный сон, тяжелый и наполненный страхом. Штудер оказался в одиноком оазисе, но он знал, что оазис не был пуст. В нем обитало Существо, нe человек, нe животное, которое, стоило кому-то случайно забрести сюда, прыгало на голову несчастного и загоняло его до смерти. Вахмистр, наклонившись, боязливо пробирался под ядовито-зелеными пальмами. А Существо уже сидело на его голове и своими сухими бедрами сжимало Штудеру шею. И Штудер застонал. Появился oтец Маттиас, он держал в руке крест и кричал: «Изыди, Сатана!» Но Существо не обращало внимания на заклинания, оно сидело на голове Штудера и вахмистр должен был бежать рысью. Его мучила жажда. Отец Маттиас исчез, но вместо него появились умершие старые женщины, и у одной из них была бородавка рядом с левой ноздрей, в то время как тонкие губы второй были растянуты в насмешливой улыбке. Они кружились в бешеном танце, как ведьмы… Штудер упал на землю, но то, на что он упал, была не земля, нет, это был кафель…

И когда он посмотрел вверх то обнаружил, что он лежал в кухне умершей Софи. Все было на месте: коричневое мягкое кресло, газовая плита, обеденный стол, покрытый клеенкой. Но в мягком кресле, рядом с газовой плитой, сидела Мари и спала. Над спящей склонился мужчина с курчавой бородой и говорил потусторонним голосом: «Я заберу их всех, я заберу их всех к себе». Мужчина, которым мог быть только геолог Клеман, описывал своими сухими руками круги вокруг головы девушки. Белокурые волосы топорщились вверх. Но теперь это уже была не Мари – бородавка росла рядом с ее ноздрей – кухня уменьшилась и стала лишь проходным коридором. Огонь в обеих горелках высвистывал мелодию вальса. А на полке, громыхая, танцевали неуклюжий танец банки «Мука», Соль», «Кофе». И Штудер подумал во сне, что во время танца они потеряли свою эмаль… «Клеман Виктор Алоиз, – сказал Штудер громко, все еще лежа на полу, – я арестовываю Вас по подозрению в убийстве!» Но кухня была пуста, по крайней мере, казалась такой. Тени прыгали на стене. Штудер стал ловить эти тени тенью своей руки. Тогда тень начала смеяться, все громче и громче…

Штудер вскочил, окна гостиничного номера дребезжали, изогнутая лампа освещала стену холодным светом, на улице мимо с грохотом проехал поздний автобус.

– Нет, господина комиссара, к сожалению, нет, – сказал служитель бюро следующим утром. – Он должен был срочно уехать в Анже в связи с расследованием.

– А он ничего не оставил для инспектора Штудера?

– Нет, совсем ничего…

«Хорошо, что-то непредвиденное могло случиться. Комиссар полиции не всегда может делать то, что ему нравится… Но все-таки Маделин мог оставить хотя бы записку, – думал Штудер, идя вдоль набережной Сены. – Это непорядочно со стороны Маделина. Он же знает, что я его ждал!.. Ну, в этом случае я могу отправиться на маленькую экскурсию на Монпарнас и посмотреть на дом, в котором жила Мари».

Улица Дагерре ответвлялась от Орлеанского проспекта. На углу расположился известный продовольственный магазин Потэн. В витринах выложены гуси, кролики, овощи. Рядом с магазином цветочница продавала замерзшие мимозы. Номер 18 – это двор, в конце которого приютилось небольшое двухэтажное здание.

– О, да! – пекарь, магазин которого находился напротив дома номер 18, хорошо помнил супружескую пару Коллер. Коллерé, естественно, с ударением на последнем слоге. Французы произносят это именно так. – Такая очаровательная женщина, всегда вежливая, всегда веселая, никогда не теряла присутствия духа! Даже когда муж внезапно исчез. А месье! Образованный господин! У него было много друзей! Занимался философией, вы представляете? При помощи самых новых методов!

– При помощи самых новых методов? – удивленно переспросил Штудер.

Толстый пекарь, жидкие волосы которого напоминали цвет репы, надул щеки.

– Ну да, при помощи самых новых методов! Месье мог заглядывать в будущее, мертвецы были ему послушны.

– Мертвецы?

– Да! Они приходили и говорили, и рассказывали. Я сам однажды при этом присутствовал. Это было очень увлекательно! Можно было беседовать с мертвецами, они стучали по столу, иногда они также говорили ртом господина Коллерé. Да, странные вещи происходят между небом и землей!

Бедная Мари! Она должна была жить со спиритистом! И здесь его называли философом! Однако, рассказ женщины, которая обслуживала дом номер 18, был более обнадеживающим.

– Мари никогда не принимала участие в спиритических сеансах ее супруга! – Привратница говорила «Son mari» – «ее супруга». – Мари всегда убегала ко мне. Она говорила: «Мне так страшно, мадам!»

Мари боялась? Что за чушь! Штудер рассердился.

Он распрощался с общительной привратницей и пошел широкими шагами через шумную толпу прохожих. Близился полдень. Штудер почувствовал себя очень одиноко. Кошмар, приснившийся ему прошлой ночью, угнетал его. Также возможно, что неприятное ощущение, которое Бернский вахмистр почувствовал между лопатками и на затылке, было не только следствием этого сновидения. На мгновение ему показалось, что его кто-то преследовал. Но когда он обернулся, то увидел только обычных прохожих: женщин, мужчин, служанок, рабочих…

Он двинулся дальше. На бульваре Сен-Мишель это чувство возникло снова. Вахмистр остановился перед витриной и окинул взглядом улицу… Ничего подозрительного… Хотя… На противоположном тротуаре фланировал мужчина в котелке – и он тоже остановился перед витриной. Штудер снова пошел, он знал китайской ресторан в маленьком переулке. Там он пообедал. Он с наслаждением съел запеченые проростки сои и свиное рагу, которое было так сильно приправлено карри, что обожгло ему язык, потом выпил несколько чашек ароматного освежающего чая. Когда вахмистр вышел из ресторана, мужчина в котелке все еще стоял на другой стороне улицы и пристально смотрел на него. Штудер не обратил на него внимания.

Когда вахмистр переходил через Сену, чтобы еще раз узнать во Дворце Правосудия о Маделине, у него снова появилось неприятное чувство в затылке. Он обернулся…

За ним на расстоянии десяти шагов, не прячась, шел мужчина в котелке. Он нагло ухмыльнулся, когда встретился с вопросительным взглядом Штудера.

А комиссар Маделин все еще не вернулся из Анже.

Штудер провел вечер в маленькой кофейне у Халле. Он стал писать письмо своей жене на почтовой открытке и в течение десяти минут он не чувствовал себя одиноким. Но после этого чувство одиночества охватило его с удвоенной силой. Ему стало казаться, как будто все посетители, и даже трактирщик, насмехались над ним.

А снаружи перед трактиром, отчетливо видимый через высокие окна, прохаживался мужчина в котелке.

Этой ночью вахмистр Штудер попытался напиться. Время от времени может возникнуть такая необходимость, если ты устал, если сдают нервы, если разозлен… Но полное опьянение не наступало. Оно было только на поверхности, но не проникало глубоко и не принесло покоя душе Штудера. В ней по-прежнему господствовал хаотический беспорядок, там затаилось холодное отчаяние. У одинокого вахмистра было ощущение, что с ним играют – и это была жестокая игра, жестокая потому, что он не знал правил.

Он проснулся поздно утром, как ни странно, с довольно ясной головой. И поскольку комиссара Маделина все еще не было, Штудер решил зайти к Годофрею. Он спросил, где его можно найти. и служащий бюро ответил:

– Комната 138, под крышей.

– Merci, – сказал Штудер, и он теперь не растягивал слово, как он обычно делал в Берне.

Длинные переходы, запыленные лестницы, снова длинный коридор и вот он под крышей. Было темно, ни одна лампа не горела. С зажженной спичкой Штудер, наконец, нашел указанный номер.

Годофрей искренне обрадовался приходу вахмистра. На нем был лабораторный халат, когда-то очень давно белый, а теперь пестревший всеми цветами радуги. В лаборатории резко пахло химикатами – но этот смрад был приятнее, чем запах пыли и пота.

– Это замечательно, что господин инспектор снова в Париже! Господин инспектор Штюдере… Я так часто спрашивал о Вас, – говорил Годофрей и порхал как цветная птица. – Но с позавчерашнего дня «патрон» очень зол на Вас, инспектор.

Да, подумал Штудер, это он уже заметил. Маделин внезапно исчез.

– Что же все-таки произошло?

– Политика! – убежденно прошептал Годофрей. И еще тише добавил, что Штудер сам во всем виноват.

– Я? – удивился вахмистр. – Это почему же?

– Есть подозрение, что Штудер шпионит в пользу Германии…

Тут Бернский инспектор рассмеялся, но это не был смех от души. Это был фарс!

Вот почему за ним следил мужчина в котелке! Маделин велел ему наблюдать за ним, за вахмистром Штудером?.. Невероятно!..

Годофрей подкрался к двери, прислушался и рывком открыл ее – как в кино. Снова закрыв дверь, Годофрей вернулся; он подмигнул как заговорщик, и Штудер приблизил свое ухо ко рту маленького человечка. Годофрей зашептал:

– Вы спрашивали о братьях Маннесман. Этого оказалось достаточно… совершенно достаточно… больше ничего не требовалось… Собственно, о чем Вы просили узнать Маделина в военном министерстве? О деле братьев Маннесман? Об этом даже и думать нельзя!..

– Зачем ему нужно дело? Да, ему, комиссару криминальной полиции Маделину?.. Ах, для друга? Швейцарского вахмистра? Из Берна?.. Естественно, немчура! Даже не думай об этом! Ни в коем случае!.. – Да, вот так патрона отчитали в министерстве!

Он замолчал. А Штудер рассеянно подумал, что он разворошил осиное гнездо… Неприятно…

Малыш продолжал болтать.

– Сядьте, инспектор. Вы действовали необдуманно. Почему Вы не пришли к Годофрею? Годофрей знает все. Годофрей – это ходячая энциклопедия. Годофрей знает все уголовные дела родной страны и заграницы. От дела Ланду до дела Риедель-Гюала, и что – Годофрей не знает дела Маннесманов? Инспектор! Почему Вы пошли с этим к патрону?

Штудер зажег Бриссаго и смаковал ее. Самым разумным сейчас было молчать и дать малышу высказаться.

Годофрей продолжал: Он работал год назад с делом о шпионаже в военном министерстве. И там дело Маннесманов случайно попало ему в руки.

– Имя бросилось мне в глаза, так как в моей работе я использую трубки Маннесмана. Так называются специальные контейнеры – Вам, пожалуй, это может пригодиться – в которых хранят газы под высоким давлением. Тогда я заинтересовался, не идет ли речь о родственниках этого Маннесмана, и пролистал дело. Да, сначала только пролистал, а потом внимательно прочитал… Два брата, якобы швейцарца.

– Я все это знаю, – прервал его Штудер. – Они занимались разведкой месторождений свинца, серебра, меди и были расстреляны тогда за государственную измену…

– Все так, – сказал Годофрей. – Но Вы, однако, не знаете следующего: Они хотели купить земельный участок и везли в своем багаже много золотых и серебряных слитков, поскольку арабы недоверчиво относились к банкнотам. Когда их арестовали и расстреляли – проверили их багаж. Но денег там уже не было.

Годофрей сделал паузу, чтобы дать его рассказу произвести должный эффект.

– У братьев Маннесман не было счета в Алжирском Банке, поэтому тогда предположили, что они где-то спрятали деньги. Офицер из Второго Бюро, Вы знаете, что такое Второе Бюро – это Второе Разведывательное Управление Генштаба – переоделся арабом и отправился к геологу Клеману, так как этот человек работал с Маннесманами и был также тем, кто их выдал. Генерал Лиотей был разъярен, потому что ему нужны были деньги для его колонии. Он считал, что смертный приговор слишком быстро был приведен в исполнение. «Почему не было допроса?» – кричал он. Но было уже слишком поздно. Офицеру Второго Бюро понадобилось два месяца, чтобы найти геолога Клемана. Вы, конечно, знаете, что он был вашим земляком, инспектор? Да?.. Хорошо. Офицер расспрашивал Клемана, но тот ничего не сказал. Геолог тогда находился в окрестностях Гурамы, он искал нефть и уголь. Кроме того, там действовали несколько печей по выплавке свинца, которые построили братья Маннесман. От Клемана ничего нельзя было добиться. У него был швейцарский паспорт и, кроме того, еще и бельгийские документы. Бельгийцы были нашими союзниками. Клеман сказал, что он приобрел недвижимость в Швейцарии, чтобы иметь возможность беспрепятственно ездить в Германию. Он утверждал, что только в Германии имелись машины, которые ему были нужны. Поскольку он разоблачил обоих Маннесманов, офицер поверил ему. Кроме того, Клеман был очень популярен среди аборигенов той местности… Офицер Второго Бюро вернулся ни с чем.

Клеман еще год оставался в Гураме, потом уехал в Швейцарию. После этого он опять вернулся к Лиотею и снова был направлен в Гураму. Он сумел понравиться генералу. Когда он заболел, Лиотей предоставил самолет, чтобы отправить его в Фез. Клеман там умер от болотной лихорадки во время эпидемии оспы. Секретарь Клеманa, некто Жак Коллер, уехал в Париж и стал заниматься брокерскими сделками. Себе в помощь – в качестве секретарши, если хотите – он привез дочь своего работодателя, умершего геолога Клемана.

И что же теперь? Теперь оказалось, что история, которая в течение многих лет покоилась в сейфе военного министерства, внезапно снова стала актуальной. Коллер, секретарь, исчезает. Вторая жена Клемана умирает странной смертью в Базеле. Вы рассказали эту историю Маделину и он повторил ее мне. И после этого Вы, инспектор, вдруг появляетесь в Париже и хотите видеть дело Маннесманов… Не достаточно ли этого, чтобы возбудить подозрение? Можете ли Вы ставить в вину это французскому правительству, если оно полагает, что Вы, инспектор, приехали, чтобы искать исчезнувшее сокровище братьев Маннесман? Все-таки это были 200 000 франков в предвоенной валюте… Все в серебряных и золотых слитках! Возможно, что деньги спрятал именно Клеман. И здесь, естественно, решили, что Вы хотите заняться кладоискательством, и поэтому хотят сорвать Ваши планы. Они правы?

Штудер держал голову опущенной. Он сидел на столе, между пробирками, колбами, мензурками и Бунзеновскими горелками. Из слухового окна скудный свет падал на его спину. Годофрей ходил по комнате из угла в угол неуклюжими шагами, и когда он останавливался с руками, сложенными за спиной, и таращил глаза на Штудера, он был похож на мудрую птицу…

– Моя жена сердечно Вас благодарит за печеночный паштет, – не совсем к месту сказал Штудер. Это, кажется обрадовало малыша, так как он вытянул губы в трубочку и свистнул – совсем тихонько. Он совиной неуклюжей походкой приблизился к Штудеру, наклонился к его уху и прошептал:

– Кланяйтесь от меня мадам, – он усмехнулся, – ну а я, Годофрей, помогу Вам. Мы вместе сыграем шутку с патроном, и я знаю, он на это не обидится. Потому что на самом деле он зол вовсе не на Вас, он проклинает военное министерство. Вы должны исчезнуть, инспектор, так как если Вы поедете в Марокко, Вас под каким-нибудь предлогом арестуют в Марселе и засвидетельствуют, как нежелательного иностранца. Это может продолжаться очень долго, я имею в виду депортацию, и в ожидании этой депортации вы можете долго гнить в сыром подвале… Нет, мы сделаем это по-другому. Вы сможете ускользнуть от Вашей тени?

Годофрей простодушно посмотрел на вахмистра и не понял, почему его друг при слове «тень» вздрогнул. Тени! Дело с тенями!.. Штудер неохотно кивнул головой. Годофрей продолжал:

– Ефрейтор Бойгнот, который приставлен следовать за Вами повсюду, – не самый сообразительный… – он замолчал и снова начал ходить по комнате.

Штудер съежившись сидел на столе и рассматривал с интересом свои свисающие ноги. Можно ли полностью доверять этому Годофрею, которого он не очень хорошо знал. Может быть… Не зря же он, наконец, прожил пятьдесят девять лет; все-таки за это время он научился немного разбираться в людях. Тип людей, к которому принадлежал Годофрей, не был ему чужд. Конечно, малыш стал криминологом, чтобы было нескучно. Годофрею было необходимо действие. Он принадлежал к тем людям, для которых молитва лучше всего звучала бы так: «Новую проблему дай нам сегодня…» Этот тип людей встречается не только в полиции, но также среди философов, психологов, врачей, юристов… Далеко не неприятный тип! Хотя постоянно общаться с ними было бы, наверное, немного утомительно. Штудер решил: можно это попробовать. Его голос стал мягким и ласковым, когда он спросил:

– И как же Вы хотите мне помочь, мой дорогой Годофрей?

У маленького человечка неожиданно к глазам подступили слезы.

«Бедный парень, он должно быть, очень одинок, – подумал Штудер, – его некому приласкать, патрон, конечно, его хвалит, но чаще командует им».

– У меня здесь, – сказал Годофрей странно дрожащим голосом, – паспорт моего друга. Он на Вас похож, месье Штюдере. Он работал со мной в Лионе, но год назад был застрелен при ограблении. Он был инспектором в лионской криминальной полиции. Я дам Вам его паспорт. Вам только нужно сбрить свои усы. Затем купите себе темное пальто с бархатным воротником. Еще Вам нужно прицепить стоячий высокий воротник и не забывать, что Вы отныне министр императорской полиции…

– Императорской?

– Разумеется, я не подразумевал Вильгельма II, – сказал Годофрей с укором. – Имеется в виду только император, маленький капрал, Налолеон I! Его министра звали… – Вы ведь не станете утверждать, что имя этого гениального человека Вам неизвестно?

В гимназии Штудер как раз всегда спал на уроках истории. Поэтому он пожал плечами и вопросительно посмотрел на Годофрея.

«Его Превосходительство Йозеф Фуше из Нанта, герцог Отранто…»

– Что? Я еще и герцог? – в ужасе произнес Штудер.

– Не смейтесь над бедным Годофреем, инспектор! Вы отныне Йозеф Фуше, инспектор полиции национaльной безопaсности. Мы, впрочем, добавим в паспорт еще кое-что… – сказал Годофрей, подошел к стенному шкафу, взял из него маленькую книжечку, которая выглядела довольно грязной, и стал что-то искать в вавилонском беспорядке своего письменного стола. Наконец, он нашел то, что искал – это был маленький пузырек с зелеными чернилами. Этими чернилами он нарисовал священные бюрократические знаки на предпоследнем листе книжечки. Потом он достал из того же стенного шкафа гладко отполированный камень, смазал его жиром, прижал его к странице с нарисованными знаками, осторожно поднял камень и прижал этот изготовленный штемпель теперь к предпоследней странице паспорта. Затем снова пошли в ход зеленые чернила. Рука Годофрея вместе с пером описывала элегантные круги в воздухе, прежде чем она, подобно ястребу, который увидел цыпленка, устремлялась на бумагу. После этого маленький человечек помахал изготовленным паспортом в воздухе, потом подул на еще влажные чернила и, наконец… наконец… он протянул вахмистру результат своего мастерства:

«Путешествует по особому заданию военного министерства», – стояло там. Подпись была неразборчива, как это и должно было быть, и штамп увенчивал это художественное произведение.

– Великолепно! Чудесно! – восхитился Штудер.

– Если бы мы, криминалисты, не могли иногда подделывать документы, – скромно сказал Годофрей, – тогда очень многое висело бы на нашей шее. Но это только для хорошего дела, господин инспектор Фуше!

– Благодарю Вас, Годофрей! Я больше ничего не могу сказать. Но если когда-нибудь Вам нужна будет помощь – Вы знаете, где меня найти.

– Хорошо, хорошо, инспектор; не стоит благодарности, – сказал малыш. – Надо уметь выходить из положения, не правда ли…

Штудер взял протянутый ему открытый документ, полистал его и нашел на первой странице паспорта фотографию. Это был поясной портрет. С фотографии смотрел широкоплечий мужчина с худым лицом и острым тонким выдающимся вперед носом. Рот? Штудер давно не смотрел на свой собственный рот, с тех пор как он отрастил усы.

– И Вы полагаете, что этот человек похож на меня? – спросил Штудер.

– Как брат-близнец!.. Только Вам надо сбрить усы, надеть котелок – и тогда можете путешествовать совершенно спокойно.

Штудер хотел положить паспорт в свой нагрудный карман, и тут – как это уже однажды случилось – лист с температурной кривой зашелестел и Штудер вспомнил о нем.

– Вот, Годофрей, – Штудер протянул документ малышу. – Вы можете это расшифровать?

Годофрей уставился на лист, сдвинул очки в роговой оправе на лоб, открыв для обозрения пару слезящихся мигающих маленьких глаз. Он приблизил к ним лист на расстояние величиной с ширину ладони, стал поворачивать его из стороны в сторону и, наконец, так чтобы ось температурной кривой выглядела вертикально. Восклицания срывались с его губ:

– По-детски… Совсем по-детски!.. Работа дилетанта! Масонский шрифт… Это можно читать с листа…

Он подлетел к столу, сел и начал:

«EMOQHZ…»

– Достаточно, Годофрей, достаточно! – крикнул Штудер, который вдруг испугался. Карлику, наверное, можно было доверять, но все-таки… он был французом…

Но Годофрея уже нельзя было остановить. Он записывал буквенный ряд, диктуя его себе вслух. Записав, он сделал паузу.

– Обратный алфавит, – медленно проговорил он. – Вероятно, немецкий язык. Я не хочу проникать в Ваши маленькие тайны. Однако, скажите, Вы сами смогли это расшифровать?

– Нет, – сказал Штудер смущенно. – Моя жена нашла решение.

– А, мадам Штюдере… Это меня не удивляет. Мужчина как Вы, инспектор, удачлив во всем. Незаслуженное счастье. У такого мужчины, как Вы, непременно должна быть умная рассудительная жена. Это сразу очевидно при взгляде на Вас. Мадам Штюдере… – Повторил Годофрей. – Вы мне позволите когда-нибудь выразить ей мое восхищение?

– Я полагаю, – ответил Штудер сухо, – что моя жена ценит печеночный паштет больше, чем восхищение.

– Вы – материалист, инспектор Фуше, – не без удовольствия согласился человечек. – Но я буду помнить о паштете. А теперь – удачи. Будьте осторожны. Помните, что Вы пользуетесь уважением у французской полиции.

Годофрей не лгал. Ефрейтор Бойгнот, который получил задание следить за Бернским вахмистром, не был самым ловким, и кроме того, – и этим можно было объяснить его поведение – он считал швейцарцев в целом глупыми, а инспектора Штудера, в частности, совершенно безвредным.

Ефрейтор Бойгнот ждал Штудера перед воротами Дворца Правосудия, потом он спустился с вахмистром в метро и доехал до станции Пигаль; он вошел со Штудером в отель и стоял за его спиной, когда вахмистр оплачивал счет. Ефрейтор последовал за своим подопечным до восточного вокзала, что стоило французскому правительству поездки на такси – и ждал потом на платформе до тех пор, пока Базельский поезд не отъехал от вокзала. Штудер был в хорошем настроении. Он помахал своей широкополой фетровой шляпой из окна и рассмеялся, когда ефрейтор Бойгнот, видя это, автоматически помахал ему вслед. При этом на лице французского полицейского застыло такое удивление, от которого оно казалось еще глупее, чем это было предусмотрено регламентом.

Нужно быть осторожным, думал Штудер, сидя в купе и глядя на проплывающие за окном разваливающиеся дома парижских предместий. Осторожность! – Как это было непохоже на путешествие всего лишь неделю назад! Тогда напротив него сидела девушка: серые замшевые туфли, шелковые чулки, меховой жакет… Вахмистр сосредоточился. Осторожность! В чем должна быть эта осторожность? Он не мог вернуться на родину. – Разумеется, он без проблем может въехать в Швейцарию. Но как он из нее выедет? Через французский пограничный контроль с фальшивым паспортом? Рискованно! Опасно!

Он решил последовать совету Годофрея – своего сообщника в этом запутанном деле – и исчезнуть. Штудеру было очень тяжело оттого, что он ничего не мог сообщить жене. Но было бы верхом неосторожности доверить письмо французской почте…

Он вышел в Белфорте и переночевал там в отеле в центре городка – подальше от вокзала. Он купил новый чемодан, котелок, темное пальто и пару высоких ботинок со шнурками на толстой подошве. Потом он сбрил в парикмахерской усы и покрасил волосы, которые были уже совсем седыми на висках, в черный цвет. Полицейское удостоверение творило чудеса. Парикмахер улыбался польщенно и таинственно, хозяин гостиницы немедленно выполнял все его просьбы. Штудеру стоило произнести только два слова:

– Политическая миссия! – и приложить к губам указательный палец, и хозяин точно так же заговорщически отвечал:

– О, я понимаю, очень хорошо понимаю.

После этого Бернский вахмистр, который вдруг стал инспектором французской полиции, отправился дальше в Бург. Там он пересел на боковую ветку на Беллегарде. В Беллегарде он дождался ночного поезда, который шел из Женевы через Гренобль прямо в Порт-Боу у испанской границы. За несколько станций до Порт-Боу находился Порт-Вендрес, который неизвестный указал Бернским ганстерам.

И в Беллегарде, в то время как он ждал скорый поезд, вахмистр Штудер распрощался со своим самым верным спутником: потрепанным чемоданом из свиной кожи. Это было безмолвное, но трогательное прощание. У вещей часто бывает больше души, чем у людей – чемодан был весь в морщинах, которыми долгая служба усеяла его кожу. Но он не плакал. Чемоданы не плачут. Чемоданы могут только смотреть печально и укоризненно…

Порт-Вендрес… На одной стороне гавани, бывшей всего лишь большим бассейном с застойным запахом, стоял огромный отель, который большей частью пустовал. И здесь также полицейское удостоверение сотворило чудо. Но ни с чем не сравнимым было действие этого удостоверения на маленькую фрейлейн в почтовом офисе.

Штудер подошел к окошку и сказал с тем ударением, какое он слышал у Маделина: «Полиция!» – Здесь нужно отметить, что Штудер говорил по-французски без немецкого акцента – его мать была уроженкой Ниона – и помахал удостоверением в поднятой руке.

Испуганная фрейлейн закивала торопливо и усердно; она наполовину привстала со своего стула и застыла в этом положении с согнутыми коленями и наклоненной верхней частью туловища…

– Что я могу… чем я могу… быть полезной господину инспектору?

– Я хотел бы видеть письма, которые поступили в течение последних недель до востребования, – сказал Штудер и при этом он был смущен не меньше, чем фрейлейн. – Я имею в виду письма, которые еще не получены, моя дорогая девочка.

Дорогая девочка покраснела, и это была катастрофа. Поскольку естественная краснота ее щек вовсе не сочеталась с цветом помады на ее губах.

– … до… до… письма до востребования… конечно, господин инспектор!

Пять писем. «Незабудке 28», «Мимозе 914», «Одинокой Фиалке на весеннем ветру», «Рудольфу Валентино 69» и, наконец, «Порт-Вендрес 30—7». Почерк!

– Мне нужно это письмо! – хотя Штудер пытался придать своему голосу твердость, он все же дрожал, но маленькая фрейлейн этого не заметила. – Вам нужна расписка?

– Рас… рас… писка? Если Вы будете так добры… Расписку, что я… по… по… жалуйста… го… господин инспектор!

Ветер дул с моря. Он был влажным с легким запахом фукусов и рыбы. Штудер глубоко вздохнул. Потом он вскрыл конверт.

«Дорогой кузен Якоб!

Я знаю, что ты получишь это письмо, потому что ты очень умен. Он зол, что нападение не удалось, но я могу теперь посмеяться. Паника прошла – ведь когда я тебе звонила, я на мгновение потеряла голову. Теперь я ее снова нашла, это было не трудно, так как она – эта голова – достаточно большая. Я очень рада, что ты отправился в это длинное путешествие, потому что одна я не смогу со всем этим справиться. И oтец Маттиас не может мне помочь… Почему? Ты это скоро узнаешь! Ты непременно должен поехать в Геривилль, и когда я говорю «поехать», то это фигуральное выражение, так как туда очень трудно найти транспорт. Ну a я буду тебя ждать в Гураме. Там ты мне будешь очень нужен. Будь там! Но не раньше двадцать пятого января. И не волнуйся, если ты там меня не встретишь. Я появлюсь тогда, когда это будет необходимо. А пока ты можешь общаться там с начальником гарнизона. Его зовут Лартиг. Он уроженец Юрской области. Вероятно, вы найдете и третьего для игры в «Цугер», но не делай ставки больше, чем десять французских сантимов на пункт. До сих пор у тебя было хорошее чутье, не теряй этого полезного качества и прими сердечный привет он своей приемной племянницы.

Мари».

– Что за девчонка! – пробормотал Штудер и тут же испуганно оглянулся. Нет! Никто не мог услышать это восклицание. Набережная, слава Богу, была пуста. Он еще раз прочитал письмо и осторожно положил его в свой нагрудный карман. Температурная кривая была для него хорошим соседом. Но его удовлетворение и радость он полученного письма были тут же омрачены порывом ветра, который сдул котелок с головы и сбросил его в бухту. Проклятия не помогли заполучить котелок обратно. Кончилось тем, что Штудер купил себе берет; выйдя из магазина, вахмистр еще раз внимательно осмотрел себя в зеркале витрины: он выглядел действительно очень не по-швейцарски с его гладким худым лицом, с массивным телом, втиснутым в темное пальто с отрезной талией; а берет придавал его внешности что-то авантюрное. Вахмистр Штудер остался доволен своим видом, он был доволен тем, что так хорошо влез в чужую кожу… Но он не знал, что это светлое радостное чувство, которое он сейчас испытывал, покинет его на долгое время. А именно на три недели. Но эти три недели растянутся так, что покажутся ему несколькими годами.

От Порт-Вендрес в Оран два раза в неделю следовал корабль. Очередной рейс отправлялся на следующий день, и Штудер был рад этому, так как миниатюрная гавань действовала ему на нервы – особенно тухлый запах кожевенных лавочек и испанских орехов. Море было грязным, с волнами, похожими на толстых старых женщин, которые прикрыли не очень чистым платком жирные седые волосы на своей голове – и теперь этот платок сдувает ветром, в то время как женщины с трудом передвигаются вперед… Море вызвало чувство разочарования, и это чувство разочарования не прошло также и на корабле. В Заливе Львa как всегда штормило, к шторму добавились еще град и снег. Штудер не страдал морской болезнью. Но все же он бы недоволен: как французский полицейский инспектор он не мог курить Бриссаго, французы не знают этого гениального изобретения, они курят сигареты, в крайнем случае, трубку. Штудер купил себе трубку. На корабле он постарался научиться ею пользоваться, так чтобы она не затухала. Поначалу это было тяжело. Но потом это ему вдруг стало нравиться до такой степени, что когда он украдкой зажег в своей каюте одну из его последних Бриссаго, он выбросил еe в иллюминатор, потому что ему показалось, что запретный плод вдруг приобрел вкус клея.

В Оране ему было нечего делать. Поэтому он отправился дальше в Бель-Аббес. И там он столкнулся с чужим миром так близко, что его голова пошла кругом.

Поезд прибыл на маленький вокзал. Дюжина солдат в желто-зеленых шинелях, перетянутых в талии белыми с сероватым оттенком фланелевыми повязками, стояла на платформе, и штыки их винтовок черновато поблескивали. Из вагона, ближайшего к локомотиву, выбежала толпа невооруженных мужчин в форме, они выстроились в четыре ряда; после этого они были окружены вооруженными штыками солдатами и все вместе рысью отправились прочь. Штудер последовал за ними. Длинная улица шла между полями, на которых торчали искалеченные деревянистые стебли. Это были виноградные лозы, но здесь их подвешивали не так, как в Вааде. На небе светила невероятно белая луна, которая безуспешно пыталась пробиться через облака, наплывающие снова и снова на ее плоское лицо.

Городские ворота, построенные из красных кирпичей… Широкая улица… Железная решетчатая ограда… Вход перед оградой охранял часовой, также одетый в желто-зеленую шинель… А за оградой – казарменный двор, окруженный безликими зданиями; они напоминали своим видом дома Парижских предместий, которые Штудер видел из окна поезда.

Штудер подошел к часовому и сказал, что хочет поговорить с полковником. Часовой выслушал желание Штудера и кивком головы указал назад. Штудер этим не удовлетворился. Он резко спросил, кому он должен доложить о своем прибытии.

– Начальнику почты, – ответил часовой и снял с плеча винтовку. Штудер испуганно отскочил на шаг. Но часовой перехватил винтовку левой рукой и вытянул руку вперед – и только теперь вахмистр понял, что он просто показывал винтовку. Мимо проходил офицер, прогуливающийся с женой. Он небрежно ответил на приветствие часового.

– Кому? – переспросил Штудер, после того как винтовка снова перекочевала на плечо желто-зеленого.

– Вы должны зарегистрироваться у начальника почты! – повторил легионер. Слова были тяжелыми, как кремни. Но акцент? Его тон? Невероятно!.. Речь желто-зеленого имела бернский акцент! Штудер взглянул на солдата. «Стою я темной ночью!» – промелькнуло у него в голове. Знакомые звуки сделали все происходящее еще более нереальным. Дул холодный ветер, который имел вкус земли и песка…

Начальник почты был русским. Сержант и очень хорошо воспитан. Он старался не слишком явно показывать свою антипатию к полиции. Но его глаза были более красноречивы… «Попадись мне только в темном переулке!» – казалось, говорили они. Следователи не были популярны в легионе.

Полковник Боулет-Дукарро был у себя на квартире. Поэтому господину Фуше посоветовали, чтобы он лучше пришел завтра утром…

Штудер со вздохом удалился. Еще один день! Но у него было время, достаточно времени. Ведь в Гураме ему надо быть только двадцать пятого января! А сегодня было одиннадцатое. Вахмистр поужинал в светло-освещенном ресторане не хуже, чем в Париже. Он пил приятное белое вино, которое, однако, было очень коварным. В какой-то момент он вдруг почувствовал, как под столом рука обхватила его лодыжки; вахмистр как раз подносил ко рту вилку и испугался так, что уколол себе губы… Неужели его разоблачили? Хотят арестовать? С опаской он поднял скатерть. Крохотный мальчик-араб широко улыбнулся ему, обнажив ряд белоснежных зубов, – чистильщик сапог!

Полковника Боулет-Дукарро можно было бы лучше всего сравнить с эдемским сыром, который лежит на огромном синем матерчатом шаре. Эдемский сыр был головой, матерчатый шар корпусом без ног, которые скрывал стол.

– Работали в Страссбурге? – пропыхтел он. – Деспинe? Да, да, я знаю, я знаю. Сначала получил жаловaнье, а потом дезертировал. Когда? Подождите. Сегодня у нас суббота, не так ли? В четверг выплатили жалованье. Двести пятьдесят франков. Вечером Ваш Деспинe исчез. Мы не нашли его до сих пор. Ищите его сами. Во всяком случае, на корабль в Оран он не садился. Вероятно, мой секретарь знает самые последние новости… Фанагасс! – крикнул он фальцетом.

Фанагасс оказался сержантом с кривыми ногами, как у директора отеля «У дикаря».

– Идите с инспектором Фуше; он направлен к нам военным министром и ищет Деспине… Вы мне говорили, что Деспине дезертировал?

– Дезертировал! Слушаюсь, господин полковник!

– Отвыкните раз и навсегда от этого глупого «Слушаюсь!». «Слушаюсь!» не имеет никакого отношения к дезертировавшему Деспине! Если я спросил, дезертировал ли Деспине, Вы должны ответить: «Да…» «Слушаюсь!» – что за глупость! – сердито запыхтел полковник.

– Ну, идите! Оба идите! Мне надо работать! Если я буду четверть часа терять из-за каждого дезертира, чем это кончится? Я занятый человек, инспектор, Вы сообщите это господину военному министру, если Вы его снова увидите… Но, скорее всего, Вы его, господина военного министра, больше не увидите! – Штудер похолодел. Неужели полковник его разгадал? Но, нет! Он только пошутил, чтобы сменить тему, этот толстый Боулет-Декарро, шар на ножках, закончив словами, – Франция так часто меняет своих министров, как я лезвия моей бритвы. До свидания!

Фанагасс, по-видимому, не разделял антипатию легиона к полицейским. Выяснилось, что он был своего рода коллегой – при царе служил начальником полиции Киева, по крайней мере, он так рассказывал, идя со Штудером через казарменный двор. Он был предельно вежлив, что могло одинаково быть и детской непосредственностью, и хорошей игрой афериста… Штудер не узнал от него ничего важного. Сержант Фанагасс, казалось, что-то знал о Деспине, но не хотел поделиться своим знанием, и только после четвертого бокала анисовки, так назывался напиток, который, собственно, был натуральным абсентом, он, наконец, расстаял.

Деспине бросился ему в глаза, когда он прибыл в среду со Страссбургским отрядом – ведь если ты двенадцать лет занимаешься этими делами, в конце концов можно научиться читать физиономии! Деспине? Он выделялся из бесцветной массы своих приятелей. Выделялся! Конечно!.. Почему? Очень просто: он выглядел как воплощенная нечистая совесть, как человек, который сотворил что-то очень тяжкое, очень-очень тяжкое. Он, Фанагасс, мог бы держать пари, что это было убийство: неуверенный взгляд, дрожащие руки, вздрагивал, если с ним кто-то пытался заговорить. Тяжелый случай! Неудивительно, что он дезертировал. Легион никого не выдавал, по крайней мере, если речь шла о мелких проступках… Но убийство? Это было нечто иное.

– И все же, идет ли речь об убийстве? – как бы между прочим спросил Фанагасс в надежде, что его собеседник проговорится. Но Штудер был начеку. Тем не менее, он не мог воздержаться от маленького триумфа.

– Двойное убийство! – проговорил он тихим голосом. И сержант Фанагасс, бывший начальник полиции Одессы или чего-то еще – если это правда, вытянул губы трубочкой и тихо и протяжно свистнул…

– Черт возьми! – воскликнул он по-русски и Штудер переспросил: – Извините, что?

– Ничего, ничего.

Сержант Фанагасс неохотно заплатил за свою часть, главным образом, только для того, чтобы разменять стофранковую банкноту, которую Штудер протянул ему под столом. Потом он встал, сделал два шага к двери, демонстративно хлопнул себя рукой по лбу и вернулся. Он очень низко наклонился к Штудеру, приложил руку ко рту как экран и прошептал:

– Я много слышал, инспектор. Вы не смогли бы найти более осведомленного человека, чем я. Известно ли в Париже об исчезновении капрала Коллани? Да, Коллани. Он служил во втором батальоне в Геривилле. Стал ясновидцем, этот Коллани. И исчез в сентябре, или лучше сказать, был похищен. Иностранцем, на машине. – Фанагасс говорил очень бессвязно. Тема, кажется, его очень интересовала. – Тогда мы получили точное описание этого иностранца. Хозяин отеля описал его нам, а потом мулат, с которым Коллани общался. И владелец гаража в Оране подтвердил это, я имею в виду, его приметы. К сожалению, мы всегда прибывали слишком поздно, так нам говорили, но это не так. Машина была арендована в Тунисе и потом вовремя возвращена владельцу гаража. А от иностранца и от капрала Коллани – никакого следа. Что я хотел сказать?.. еще вермута? Нет? Без комплимента? Хозяин! Чинзано! [7] … Ваше здоровье, инспектор! Да… Что я…

– Хотел сказать! – прервал Штудер. – Так скажите же, наконец, Вы считаете, что я зря теряю время? – Вахмистр говорил резко и нарочито сердито.

– Слушаюсь! – сказал сержант Фанагасс, глаза которого сузились до щелочек. – Слушаюсь! Дайте мне папиросу! Дайте мне сигарету!

Секретарь полковника Боулет-Дукарро был, без сомнения, пьян. Штудер протянул ему табакерку, сержант неспешно свернул сигарету. А потом он заговорил с подчеркнуто важным видом:

– Описание иностранца из Геривилля совпадает с внешностью Деспине. Отправляйтесь в Геривилль, инспектор! Слушаюсь! Честь имею! До свидания! – и он зашагал к двери как канатоходец, руки вытянуты вперед ладонями вверх, как будто он нес невидимый балансир…

«Это тоже Иностранный Легион!» – подумал Штудер. Потом он пообедал и возвратился во второй половине дня в Оран, там переночевал и следующим утром сел в поезд, который шел из Орана в Колом-Бешар. Боуг-Тоб, железнодорожная станция, откуда было легче всего добраться до Геривилля, находилась на этой линии. Аренда машины стоила целое состояние. Машину могли себе позволить только частные детективы в романах. Бернский вахмистр должен был рассчитывать только на свои средства…

Деревня Боуг-Тоб состoяла ровно из двадцати пяти домов, как насчитал Штудер, когда он выяснял, на каком транспортном средстве можно было добраться до Геривилля. Ужасная глушь. Было очень странно увидеть, как вечером в этом лунном ландшафте вдруг зажглись двадцать пять огней.

Штудер отнесся с глубоким недоверием к лошади, которую ему предложили, а еще больше к странному седлу: доска впереди, доска позади, стремя на коротком ремне, стремя широкое и длинное как плитки на зеленой изразцовой печи в квартире на Кирхенфельд. Кирхенфельд был далеко, и далеко было кафе с зеленым бильярдным столом… Что сейчас делает Хеди? Смеется? Плачет?.. А нотариус Мюнх, его партнер по бильярду?..

Наконец, вахмистр нашел мула. Но прежде чем инспектор Йозеф Фуше смог сесть на это животное, надо было вести бесконечные переговоры, в которых не действовали ни полицейское удостоверение, ни рекомендации военного министра. Он раздобыл еще седло и пару кожаных гетр, настолько древних, что к ним надо еще было купить четыре кожаных ремня, чтобы их подвязать, так как их верх, который должен был защищать икры Штудера, был совсем гнилым…

Мул оказался шутником. Когда он вытягивал губы, это выглядело так, как будто бы он только что рассказал отличную шутку и ждал, когда вокруг рассмеются, чтобы самому к этому присоединиться. Его губы были серыми, с пятном размером с талер, и мягкими как самый тонкий шелковый муслин. Штудер сразу же проникся к нему доверием, и чтобы расположить животное к себе, он положил ему в рот три куска сахара. Мул ухмыльнулся…

– Через шестьдесят километров, – пояснял владелец мула, – Вы доберетесь до фермы. Она лежит как раз на полпути. Там Вы переночуете, а следующим вечером будете в Геривилле.

Итак, следующим утром Штудер оставил за спиной двадцать пять домов Боуг-Тоба. Сначала все было хорошо. Мул вел себя воспитанно. Он шагал с равномерным цоканьем, время от времени пыхтя и тряся головой, как будто хотел отогнать недостойные мысли. Но после сорока километром пути все нижние части тела Штудера были стерты до ран. Он мужественно продержался до шестидесятого километра, нашел там ферму, которая лежала в маленькой низине. Вечером он лечил свое тело тальком, а свою душу красным вином. Красное вино было тяжелым и вызвало изжогу, а бaранье рагу, которое ему предшествовало, точно так же обожгло язык, как свиное рагу в китайскoм ресторане в Париже…

Спустились cумерки бутылочного цвета, потом наступила ночь – и небо стало чужим: его чернота была прозрачной, а позже, гораздо позже, замигали звезды. Штудер лежал в кухне на ложе из ковыля; рядом блеяли овцы, и влажный плач ягненка звучал жалобно как детский плач… «Маленький Якобинек передает привет старому Якобу…» Связала ли уже Хеди белые штанишки для малыша? Перед сном он выкурил сигарету и спросил себя, куда же теперь занесло старого Якоба?..

Рысь мула действовала убаюкивающе. Но когда стало холодно и становилось все холоднее по мере приближения к плоскогорью, дремота испарилась как роса в полдень… И мысли стали прыгать – это неприятно, потому что от этого начала кружиться голова… Лента дороги однообразно желтая, по ее краям шелестит сухой ковыль, черные облака на небе напоминают о смерти и скорби… И что тут удивительного, что на ум приходят старые женщины в их креслах, умершие старые женщины!.. А дорога бежит все дальше в чужой день…

Священник… Ясновидящий капрал… Геолог… Секретарь… Священник – геолог – два брата.

Что мешало Коллеру, брокеру, который под именем Деспине вступил в Иностранный Легион, быть братом этих обоих? Три брата: отец Маттиас, Клеман-Коллер Виктор Алоиз, Коллер-Деспине Якоб… Две сестры: Софи и Жозефа, обе гадалки… Гадалки… Стоп! Там еще был ясновидящий капрал по имени Коллани, который устраивал спиритические сеансы. Но также был брокер, который занимался тем же самым вздором! Как говорил пекарь на улице Дагерре? Пекарь с волосами цвета красной пфальцской репы? – «Он использовал самые новые методы!» Господин Коллер открыл посредническую контору для покойников! Они стучали по столу! Еще раз стоп! Не смейся! Все-таки остается фактом, что это дело было делом со многими братьями и сестрами: братья Маннесман, братья Коллер, сестры Хорнусс. К какому клану можно было бы отнести капрала-ясновидца Коллани? Четвертый брат Коллера? Если это было бы так, то уравнение сводится к…

Чепуха! Что сказал доктор Малапелле из отделения судебной медицины? – «Фантасмагония!» И что говорили Мурманн и все коллеги в здании местного управления полиции Берна от капитана до низших чинов? – «Доктора Кёбу заносит!»

И еще само собой разумеется, что нужно было раздобыть для директора полиции пару марокканских горных собак, с родословной! Господин директор ни за что бы не поверил, если бы услышал, что вахмистр Штудер внезапно стал инспектором Фуше. Но ведь, в конце концов, это было в интересах дела. Всех людей, которые по нему проходили, все время звали не так, как думали. Клемана звали Коллером, а Коллер называл себя Деспине, того же, кто приобрел священнический сан и стал называться отцом Маттиасом, на самом деле звали… Какое лицо будет у господина директора полиции, если он привезет ему горных собак: двух девочек или двух мальчиков? Это очень даже вписывалось бы в случай! Братья и сестры! Братья и сестры! Хахахаха…

При таком холоде смеяться было трудно, от этого болели губы, которые и без того уже растрескались. По старой привычке Штудер поднес руку к тому месту, где обычно находил мягкие волосы своих усов… Но теперь это место было голым…

– Оооооох! – крикнул Штудер и мул встал. Вахмистр слез на землю – был полдень, и он решил что-нибудь съесть. Поэтому он сел на камень на обочине дороги и, жуя жесткую баранину, осмотрелся.

Равнины, равнины, равнины, а за ними где-то вдали горы, белые снежные горы… Но они совсем не напоминали Швейцарию. Там у подножия снежных гор были отели с центральным отоплением и теплой водой, были там даже домики для лыжников, отапливаемые домики для лыжников! Здесь же ничего этого не было. Везде и всюду ни здания, ни деревца… За равнинами ядовито блестели соляные озера как химикалии в стеклянных чашах.

Пары братьев и сестер… На небе мерцали звезды, тоже образуя пары. А Мари была кометой. Нет, не так! Мари не была кометой. Кометы – это бродяги в звездном мире. А Мари не была бродягой, не была цыганкой… Конечно, он была замужем за Коллером, брокером, который обанкротился на торговле акциями африканских месторождений…

– Пошли дальше, Фриду! – Штудер обратился к мулу; он решил назвать его Фриделем, Фриду, как говорили дома. – Пошли дальше!

Но мул не хотел идти дальше, он продолжал есть придорожный ковыль и время от времени дергал поводья, петлей прикрепленные к запястью Штудера. Тогда вахмистр вынул несколько кусков сахара из кармана.

– Вот возьми! – сказал он. Мул приблизился, вытянул шею, подул на руки Штудера своим теплым дыханием, взял с большой осторожностью сахар мягкими губами и стал благоговейно жевать, закатив глаза и издавая при этом звук, который в самом прямом смысле пробирал вахмистра от ног до мозга костей… Этот звук был похож на смесь ослиного крика и лошадиного ржания – но бедное животное не умело издавать, ни того ни другого… Оно пело, как могло… Штудер встал… Все его члены болели, он тосковал по своему офису, в котором пахло потом и пылью, в котором пар потрескивал в трубе, в котором было тепло, тепло…

– Пошли дальше, Фриду, – снова начал Штудер. – Мари… Ну… Нет, не ешь эту траву, это нездорово, я дам тебе кусочек хлеба! Ну же! Знаешь про Мари?.. Если, все же, если… все же Мари скажет:” Спасибо, кузен Якоб!» – И тогда все станет хорошо… – да, и тебе будет хорошо, Фриду! Теперь ешь…

Выкурить eще одну трубку, натянуть берет на уши, потом сесть верхом. Сзади к седлу пристегнут скатанный спальный мешок. Там лежали пижама, две рубашки, две пары носков, туалетные принадлежности… В свои пятьдесят девять лет он, наконец, уподобился легионерам…

Слава Богу, пурга началась только тогда, когда Геривилль был уже виден. Мул знал свое дело, так как галоп, на который он перешел, был так мягок как езда на американских горках. Мул остановился перед зданием, очевидно, бывшим отелем Геривилля; когда Штудер слез с мула, он был похож на заснеженного Деда Мороза, который по недоразумению побрился. И он зверски устал. За ужином он почти заснул и лишь наполовину проснулся после того как выпил бокал вина. Но тут начало шуметь в ушах. Хозяин отеля, по-видимому, привык к таким гостям; он отвел отяжелевшего вахмистра в комнату на верхнем этаже, снял с него мокрое пальто и укрыл его… Следующим утром, когда Штудер проснулся, он подумал, что хозяин поступил очень человечно. Клопы смогли искусать только руки и немного лоб…

Это, однако, было странно, но факт: все высшие офицеры Иностранного Легиона отличались завидной упитанностью. У коменданта Боротра, который командовал Вторым батальоном Первого полка и имел четыре золотых канта вокруг его кепи, общим с теннисным чемпионом было только имя. Он был добродушным толстяком с жидкими белокурыми волосками на верхней губе.

– Коллани? – спросил он, – Вы ищете Коллани? Как это вышло, что полицейский из Лиона интересуется моим капралом? Моим капралом-ясновидцем?

Штудер сделал таинственное лицо и указал на поддельную подпись военного министра. Боротра покраснел. Подпись обладала магическим свойством…

– Идите к нашему врачу, – сказал толстый комендант, – доктор Кантакуцене все Вам расскажет. А потом, я надеюсь, Вы доставите нам удовольствие и отобедаете с нами в нашей офицерской столовой. Мы, естественно… – он закашлялся – … в общем, мы готовы сделать все, что в наших силах, чтобы услужить… – более длинное откашливание – …господину военному министру, но мы надеемся, что Вы доложите Его Превосходительству в Вашем отчете… – он снова надолго закашлялся.

– Я постараюсь ничего не упустить, – ответил Штудер сухо и почувствовал себя как маршал великого императора, который обещает крест Ордена Почетного Легиона префекту. Ведь был же Йозеф Фуше Герцогом Отранто? Штудер тоже мог действовать по-герцогски. Иногда демократичность – это лучшее проявление аристократизма.

Доктор Кантакуцене выглядел как пройдоха редактор-фельетонист, которому трудно было скрыть его арийское происхождение. Он носил пенсне с толстыми стеклами. Это пенсне постоянно сползалo с переносицы и он как жонглер на лету подхватывал eгo то пальцем, то тыльной стороной ладони, в один момент – даже носком сапога.

– Истерик, – сказал доктор Кантакуцене, с самого начала подчеркнувший, что он был греческого происхождения. – У Вашего Коллани был типичный случай мужской истерии. Что, однако, не исключает, что он все же мог обладать некоторыми оккультными способностями. Эксперименты, которые я с ним проводил, позволяют объяснить почти все естественными причинами, но тем не менее… – доктор вовремя приподнял левое колено, чтобы поймать падающее пенсне, – … у этого человека было сложное тяжелое прошлое, и в этом прошлом, по-видимому, был какой-то случай, который Коллани глубоко скрывал. Со мной он никогда не говорил на эту тему. Но он какое-то время был близок с неким священником. Я, со своей стороны, не стал вмешиваться в тайны исповеди… – Пенсне упало на ковер.

– Он курил киф, – продолжал врач, – и это было очень плохо для него, потому что он не обладал крепким здоровьем. Вы знаете, что такое киф? Гашиш. Каннабис индика… Коллани был похищен иностранцем, по крайней мере, многое говорит в пользу этого. Я, со своей стороны, полагаю, что он просто совершил маленькую увеселительную прогулку и где-нибудь сильно накурился. А его исчезновение можно объяснить кратковременной потерей памяти…

Нет, его исчезновение нельзя так объяснить, радостно объявил комендант Боротра во время обеда в офицерской столовой. Коллани добровольно явился в кавалерийскую роту третьего полка в Гураме. Сегодня утром он получил рапорт начальника тамошнего гарнизона, капитана Лартигa. Коллани утверждает, что он не знает, что с ним произошло в последние месяцы и Лартиг ему поверил. Он распорядился, чтобы врач обследовал капрала-ясновидца – и тогда его можно будет уволить. Но мужчина и без этого имеет право на пенсию.

– У Вас есть фотография Коллани?

– Думаю, что нет, инспектор Фуше, – сказал Боротра, – но мы можем Вам подробно его описать. Не так ли, господа?

Три капитана, два лейтенанта и шесть младших лейтенантов хором ответили:

– Да, господин комендант!

И потом все напоминало игру, в которой каждый партнер должен сказать одно слово – один за другим.

– Маленький. – Худой. – Объем грудной клетки 65. – Седые волосы. – Гладко выбрит. – Оттопыренные уши. – Низкие. – Край отсутствует. – Тонкие ноги. – Кожа оливкового цвета. – Глаза синие.

– Спасибо, – сказал Штудер. – Этого достаточно. Если я правильно понял, то уши оттопырены, низкие, без края?.. Да?.. Еще раз спасибо. А какого роста был Коллани?

Маленький лейтенант поднял руку, как в школе.

– Да, лейтенант?

– Метр шестьдесят один…

Зимой в Геривилле, по-видимому, делать особенно было нечего. Офицеры оставались в столовой до пол-четвертого. Они не дали Штудеру уйти. Его чествовали как иностранного гостя, за что необходимо было выпить. Штудер благодарил Бога, что никто из офицеров не был в Лионе. В конце концов, бернскому вахмистру, незаконно присвоившему имя французского министра полиции Первой Империи, удалось вырваться из плена…

Штудер попрощался и вышел. Он хотел найти мулата Ахмеда, у которого ясновидящий капрал, по рассказам врача, каждый вечер курил киф.

Ахмед, мулат, оказался великаном, которого можно было без боязни показывать на ярмарке за деньги. Цвет его кожи напоминал приготовленный со всей тщательностью фирменный швейцарский шоколад…

Он курил траву из трубки, красная головка которой была размером только с наперсток, и дым от нее напоминал запах астматических сигарет. Мулат принял Штудера сидя; словно восточный король он восседал на ковре с перекрещенными ногами. Комната, пустая и бедная, была ярко освещена ацетиленовой лампой.

Никакого недоверия к постороннему посетителю… Только тихая сдержанная радость…

Капрал Коллани? Хороший друг. Очень тихий, очень молчаливый. Ни с кем не дружил, поэтому он всегда приходил вечером к нему, Ахмеду. Выкуривал две трубки кифа.

– Нет, инспектор, от этого количества еще не пьянеют, как Вы думаете! – Ахмед говорил на хорошем француском языке, и Штудеру хотелось спросить, где он получил образование. – После двух трубок хорошо спят, – пояснил Ахмед. – А капрал страдал от бессонницы. Он часто вздыхал – не так, как человек, которого что-то угнетает, но как человек, который потерял ценную жемчужину и ищет ее повсюду… Этим летом он был особенно плох. Однажды он плакал, да, плакал как маленький ребенок, у которого украли его самый дорогой стеклянный шар…

Мулат! Простой человек, к тому же бедняк! Но с каким пониманием и как хорошо он говорил о движениях души!

– Я пытался его утешать, – продолжал Ахмед, – просил его, чтобы он мне доверился… Бесполезно. Он снова и снова повторял: «Когда я открываю письмо, это письмо!.. “ – он показывал его мне, – тогда прошлое наваливается на меня – и он приходит, чтобы меня забрать!» – «Кто приходит к тебе, капрал?» – хотел я знать. – «Дьявол, Ахмед! Старый Дьявол! Я убил его, дьявола, но дьявол бессмертен, мы никогда не можем знать, когда он снова проснется!..» – И тогда он отослал это письмо, двадцатого июля прошлого года. «У меня была еще копия этого письма, – сказал он мне на следующий день. – Но я не знаю, где эта копия. Я осмотрел все мои вещи, и нигде не мог ее найти… Но так даже лучше!» – Через два месяца, двадцать восьмого сентября, ко мне пришел иностранец и спросил о капрале Коллани. Он ждал – но этим вечером капрал пришел поздно. Он не обратил внимания на иностранца, а сказал только мне: «Теперь я знаю, где копия. Я зашил ее в подкладку старого шерстяного жилета. Я это вспомнил очень отчетливо». – «Где ты сейчас был, капрал?» – спросил я его. – «У священника», – ответил он. И тут он заметил иностранца…

Ахмед замолчал. Своими карими глазами, такими темными, что они казались почти черными, он чистосердечно смотрел на Штудера, прислонившегося к стене рядом со свистящей ацетиленовой лампой…

Значит, была еще одна копия температурной кривой!.. Где теперь искать это копию? Что если она оказалась в руках «противников» – так он обозначил загадочных людей, которым еще предстояло дать имена, – если она была в руках у противников – где ее искать? Но если у противников была кривая, почему тогда они натравили двух бернских гангстеров на вахмистра, чтобы выкрасть документ?

Внезапно у Штудера как будто что-то кликнуло в голове – это было странное чувство. Одна шестеренка вращается рядом с другой, стоящей на месте. Поворот рычага – и зубцы вращающегося колеса цепляются за зубцы стоящего – и теперь вращаются оба… Этот щелчок произошел, когда бернский вахмистр внезапно увидел перед глазами карты, разложенные в Берне и в Базеле; в верхнем ряду разложенных карт – пиковый валет! Пиковый валет! Пики – цвет беды. Пиковый валет – смерть. Странно, думал Штудер, как наша память иногда функционирует: мы запоминаем картины и забываем их снова – и вдруг такая забытая картина появляется из забытья, разворачивается, копируется – и становится четкой.

Ахмед с перекрещенными ногами сидел в своем углу и выпускал облака дыма. Вахмистр Штудер был так углублен в свои мысли, что совсем не замечал, как он тоже уселся на пол; но ему не удалось сесть по всем правилам. Он протянул руку – он был слишком занят своими мыслями, чтобы самому набить трубку – он только протягивал руку, припадал к мундштуку, вдыхал дым глубоко в легкие и отдавал ее обратно.

– Еще, – бормотал он.

– Брат, – учил его Ахмед, – ты должен сказать: «Amr sbsi» – это значит: набей мне трубку…

И Штудер послушно повторял:

– Amr sbsi!.

Дым немного царапал глотку, но в голове все начинало становиться цветным.

– Amr sbsi…

Ахмед улыбался. У него были белые зубы. Белым был свет ацетиленовой лампы в побеленной известью комнате. Но если смотреть через ресницы, то все цвета радуги танцевали гавот.

– Mlech? – спросил Ахмед. Штудер кивнул. Ему казалось, как будто он отлично говорил по-арабски. «Mlech» – это, естественно, значит «хорошо». Вахмистр усердно кивал и повторял:

– Mlech, Mlech!

На мгновение он протрезвел и попытался вспомнить, какое было сегодня число. Он хотел спросить по-арабски, однако, его губы не смогли это произнести, так как родной диалект мешал ему; Штудер был уверен, что он спросил очень четко, на самом же деле вместо вопроса получилось только ворчливое бормотанье.

Лицо Ахмеда выразило веселое удивление. И тогда Ахмед сделал три жеста, которые поколебали для Штудера основы современных западно-европейских ценностей. Сначала Ахмед протянул руки с раскрытыми ладонями вперед, потом снова опустил их на колени, затем поднял правую руку с поднятым указательным пальцем, при этом остальные пальцы были зажаты в кулак; он приложил указательный палец ко рту и потом указал на небо…

И так выразительны были эти движения, что Штудер переводил их без труда:

«Человек! Брат! Ты хочешь удержать время в твоих открытых руках, но ты будешь разочарован, когда захочешь постичь вечность… А Он, тот, который восседает там наверху, вечно-молчаливый, что Он думает о времени, Он, кому принадлежит Вечность?»

Мысли вахмистра были неясными, но когда он увидел эти движения, он понял, что он никогда больше не сможет работать в Бернской криминальной полиции. Он видел себя утром, как он встает, бреется… В квартире пахнет кофе. Уже половина восьмого. Около восьми он должен быть в здании местного управления, в его офисе… Но что это? Две раскрытые руки вытягиваются вперед, указательный палец показывает на небеса… В офисе? Зачем? Здание местного управления, служба, достижения западной культуры: Деятельность, работа по часам, служебное время, зарплата в конце месяца, где они остались? К чему все это? Ради аллаха, к чему?.. Они тонули в море вечности, умирали. Кому нужен этот образ жизни? Почему ему было так необходимо путешествовать с фальшивым паспортом, искать исчезнувших людей, находить клад? Он был только крохотной каплей в туманном облаке человечества – и он испарялся…

Мулат все еще сидел напротив вахмистра, и его лицо было похоже на вечно молодое лицо чужого Бога…

– Amr sbsi!.. Набей мне трубку!

Трубка, крохотная глиняная трубка размером с наперсток, была снова набита, а рядом с вахмистром внезапно оказалась чашка, из которой струился благородный приятный аромат. Но Штудер сейчас был не в состоянии понять, что этот небесный напиток был всего лишь обыкновенным чаем, в котором плавали несколько листьев мяты. Он пил, пил…

Откуда звучит музыка? Удивительный танец доносился до его ушей, и он видел женщин, ноги которых взлетали над их головами. И пахло розами, множеством желтых роз. Вахмистр лежал на влажном мху, вокруг него раскинулся сад – и сад благоухал землей и грозовым дождем. Еще одна трубка оказалась в его руке; теперь звезды вращались перед его глазами и описывали огромные круги… А музыка? Что это была за музыка?

Она звучала так, как будто перед Небесным Властелином играли Бернский марш…

Позже Штудер очень часто должен был рассказывать, например, нотариусу Мюнху при игре в бильярд, ощущения от опьянения гашишем, но в большинстве случаев прилагательные с трудом приходили ему в голову и он всегда заканчивал одной восторженной фразой, которая находилась у него в распоряжении:

– Неповторимо! – говорил он. – Просто неповторимо, скажу я вам!..

Ахмед, мулат, улыбался. Он расстелил на полу две попоны, взял Штудера на руки – девяносто восемь килограммов вахмистра не были для него помехой – осторожно уложил на теплое ложе и укрыл его. И Бернский следователь спал в бедной комнате, далеко от столицы федерации, в потерянном захолустье, которое нельзя было найти на карте, самым прекрасым сном в своей жизни, самым пестрым, наполненным до краев чудесными звуками и ароматами…

Но он должен был заплатить за этот подарок похмельем, которое он испытал на следующий день во время обратной поездки верхом в Боуг-Тоб, и он был несказанно благодарен своему мулу Фриделю за понимание. Мул ставил его крохотные копытца с необыкновенной осторожностью на замерзшую землю, так, как будто он знал об ужасной мигрени, мучившей его всадника… Именно так нужно было заплатить за волшебный сон, где ангелы играли: «Трам, трам, трам дериди…»

Обычно очень много говорят о пустыне, о ее бесконечности, об ужасе, который исходит из нее… Штудер сильно разочаровался в Колом-Бешар. Да, много желтого песка, но на песке росли странные растения: жестянки из-под сардин, тунца и солонины, которые с их зубчатыми крышками были похожи на невероятные кактусы. Горизонт был пасмурным; ядовито-зеленые финиковые пальмы напоминали плохо раскрашенные почтовые открытки – и кроме того, было холодно, нестерпимо холодно. Штудер чувствовал себя обманутым…

Его комната в гостинице, естественно, была неотапливаемой, ему поставили открытую жаровню, что нарушало все правила безопасности. Поскольку раскаленные угли, как известно, выделяют окись углерода, а это ядовитый газ.

К счастью, комендант гарнизона Колом-Бешар подписал господину инспектору Фуше разрешение на продолжение пути уже на следующий день. Вернее сказать, на следующую ночь. Пять грузовиков с продовольствием ехали через Боу-Дениб и Гураму в Мидельт. Вахмистр также спросил коменданта, такого же толстого, как и комендант Боротра в Геривилле, не проезжал ли здесь некий капрал Коллани.

– Вы подумайте, инспектор, – сказал офицер, – капрал действительно здесь отметился. У него хватило на это смелости. Если принять во внимание, что он уехал из армии на три месяца, без отпуска, то это был мой долг запереть дезертира. Но человек был так болен, он так настойчиво просил меня, чтобы я позволил ему двигаться дальше в Гураму, что я, наконец, согласился.

– Он был в форме?

– Да. Но после его отъезда мне рассказал араб, что он переоделся в форму только у него. Я хотел взглянуть на его штатский костюм, но он был уже давно перепродан…

– Как выглядел капрал?

– Маленький, намного меньше Вac, инспектор. Вы говорите, что он был во время его отсутствия в Европе? Он там что-то натворил, раз Вы его ищете?

Штудер приложил палец к губам. Это всегда было самым удобным ответом.

Вахмистр выехал в полночь. Он цеплялся за образ девушки Мари, это была единственная действительность, за которую он мог держаться, когда он в окруженнии вооруженных легионеров ехал по улицам, текущим под ногами как желтые глиняные реки… Ночь была ясной, луна светила вплоть до серого рассвета, а потом показалось солнце и стало немного теплее. Вахмистр сидел на винной бочке, его ноги отдыхали, он курил свою трубку и молчал. Его спутники были одеты в желтовато-зеленые шинели, которые не выглядели бы достаточно живописными в американских фильмах об Иностранном Легионе и поэтому там их всегда заменяли на вымышленную красивую униформу. Винтовки его спутников были ржавыми, и, глядя на них, невольно возникал вопрос, а можно ли было вообще из них стрелять? Настоящий французский беспорядок!.. Вахмистр Штудер думал о далекой школе рекрутов и был доволен, что он мог позволить себе рассердиться; это немного оттеснило воспоминание о мулате Ахмеде, который несколькими простыми движениями продемонстрировал всю бессмысленность земного существования.

Голые скалы показались по обеим сторонам широкой равнины, стали появляться деревни, окруженные оливковыми рощами, где тощие куры копались в навозе. Маленькие дети с гладко выбритыми головами ковыряли в носу, а матери стояли рядом с ними и не говорили им: «Тьфу!» Мимо проходили маленькие ослики, кожа которых была натянута на голые кости, и женщины, погонявшие их, не были закрыты вуалью. Поэтому были видны синие точки на их лбах, расположенные крестообразно.

И, наконец, прибыли в Гураму…

Гарнизон имел четырехугольную форму; его окружала стена из трех рядов колючей проволоки. На одном углу над стеной возвышался ствол пушки; у входа колючей проволоки не было. Прислонившись к столбу ворот стоял человек в помятой форме цвета хаки, на его круглой голове косо сидела полинявшая полицейская фуражка, его брюки были слишком короткими и под ними были видны ноги в открытых сандалиях и серых шерстяных носках.

– Я могу поговорить с капитаном Лартигом? – спросил Штудер, после того как грузовики, грохоча и поднимая пыль, отъехали от гарнизона.

Человек не пошевелился, он только поднял взгляд от земли, пристально посмотрел на спрашивающего, оглядел его с головы до ног. Потом спросил:

– Зачем? – и щелкнул языком. Из-за стены вышла газель, сначала посмотрела нерешительно, потом, пританцовывая, подошла ближе и потерлась мордой о бедро мужчины в хаки.

Штудер откашлялся. Прием ему не понравился – никакой дисциплины! – и человек действовал ему на нервы. Четырнадцать часов езды на грузовике не действуют успокаивающе. Вахмистр показал свое французское полицейское удостоверение:

– Полиция! – сказал он резко.

Человек в хаки пожал плечами и погладил голову газели. Штудер достал свой паспорт, указал на рекомендацию военного министерства – человек скривил губы в наглой ухмылке.

– Отведите меня к капитану! – приказал Штудер.

– А что если я и есть капитан?

– Тогда Вы дьявольски невежливы!

– Вы собираетесь учить меня вежливости?

– Я полагаю, что это Вам бы не повредило!

– А Вы – шпион!

– Повторите это!

– Вы – шпион!

– А Вы – слабоумный!

– Слушайте, Вы, это слово употребляют только тогда, когда хотят подраться. Вы, толстяк, умеете драться?

Это задело вахмистра за живое. Темное пальто взлетело в воздух так высоко, что зацепилось за колючую проволоку, мало его огорчив; спортивная куртка последовала туда же. И тогда вахмистр Штудер – он же инспектор Фуше – сделал то, чего он не делал с детства. Он начал засучивать рукава своей рубашки.

И принял боевую позицию.

Он не был тренированным и хорошо это знал. Но ему уже приходилось драться и даже брать верх, как например, в случае с младшим французским офицером, который не отнесся с должным уважением к его чину.

Внезапно мужчина в хаки рассмеялся; и это был приятный смех.

– Простите, инспектор. Сегодня я в плохом настроении. Вы показали мне Ваш паспорт. Инспектор Фуше, не так ли? Из криминальной полиции Лиона? Я сам из Лиона. Я хорошо помню Ваше имя, его упоминали часто в мое время. Но говорили, что Вас уже нет в живых! Разве Вы не были застрелены при ограблении?.. – Выходит, что нет, раз Вы стоите сейчас здесь передо мной. Ну, будет, будет! Оденьте Вашу куртку и пальто тоже. Иначе Вы схватите воспаление легких. А у меня и так достаточно больных в гарнизоне. Пойдемте-ка лучше выпьем!

Это подействовало как шотландский душ! Штудер похолодел, когда капитан сказал, что он был из Лиона. А вслед за тем его бросило в жар, когда его пригласили выпить. Но его лицо оставалось невозмутимым, когда он ответил:

– Неужели? Из Лиона? А мне говорили, что Вы родом из Юрской области – и… хмхм… наполовину швейцарец… Значит, из Лиона?

– Отчасти и то, и другое, – сказал Лартиг. – Мои родители родом из Сент-Имера, потом мой отец открыл часовой завод в Лионе. Я иногда бывал в Швейцарии. А теперь я здесь… Но Вы, наверное, проголодались. Идемте со мной!

Дворы, окруженные бараками… Кровли из рифленого железа, настолько гладкие, что отражали солнечные лучи, как огромные зеркала. Мужчины в синих полотняных костюмах, сновавшие вокруг, небрежно подносили руку ко лбу – и было непонятно, было ли это военное приветствие или просто дружеский знак.

Один из этих мужчин подошел к капитану и без соблюдения субординации сказал:

– У меня температура!

Спутник Штудера остановился, взял мужчину за запястье, спустя некоторое время отпустил руку, подумал и похлопал его по плечу.

– Иди, малыш, приляг, я пошлю к тебе сестру…

При слове «сестра» вахмистр напрягся. Неужели… неужели… Но он отогнал эту мысль движением руки, как будто хотел отогнать от своего лица невидимого комара.

Капитан Лартиг пошел дальше. Штудер пристально смотрел на него со стороны; что это был за человек? Его голос сейчас был мягким, как голос матери.

– У нас много случаев болотной лихорадки в гарнизоне, – сказал капитан печально. – Местность очень нездоровая. Иногда половина отряда лежит… Это настоящее бедствие. Если бы у нас не было сестры от Красного Креста, которую нам прислали из Феза…

Штудер облегченно вздохнул. Мари не была сестрой, она была стенографисткой. Но… Однако, было одно «но»: eсли Бернскому следователю удалось превратиться во французского инспектора полиции, то почему Мари не могла стать сестрой Красного Креста?

– А эта сестра, – спросил Штудер, и он не мог скрыть легкой дрожи в голосе, – эта сестра, про которую Вы говорили, капитан, опытная?

Капитан бросил взгляд на Штудера – и взгляд был неприятным.

– Очень опытная, – ответил капитан Лартиг сухо. – Но что Вас, собственно, привело в мой заброшенный гарнизон, господин инспектор Фуше?

Взгляд… Ударение на его вымышленном имени… Хорошо, что берет закрывал лоб, и оттого не было видно, что он покрылся потом!..

– Это длинная история, – сказал Бернский вахмистр.

– Длинная не всегда самая лучшая, – заметил капитан, – я предпочитаю короткие истории.

Молча они шли дальше. Посреди гарнизона возвышалось здание, которое выглядело как очень широкая башня. К его наружной стене прилепилась лестница.

– Я покажу Вам дорогу, господин инспектор Фуше, господин инспектор Якоб Фуше, не так ли?

– Нет, Йозеф, Йозеф Фуше.

– Совершенно верно, Йозеф. Небольшая ошибка. Я пойду впереди, господин инспектор Йозеф Фуше. Так будет правильно, не так ли?

– Да, совершенно верно.

Быстро, пользуясь тем, что недружелюбный капитан повернулся спиной, вахмистр достал из кармана носовой платок. Кожа под беретом была совершенно мокрой. Нo носовой платок! Это случается тогда, когда у тебя очень усердная жена, которая сама вышивает монограммы. Очень отчетливо в углу стояло: Я.Ш. – Якоб Штудер… Невозможно все предусмотреть заранее!

У лестницы не было перил и поэтому подъем был не из приятных… Наверху они вошли в очень высокую и очень светлую комнату. Квадратную. Побеленную известью… Как та жилая комната на Шпаленберг… Напротив входной двери была огромная стеклянная дверь, за которой открывалась неогражденная терраса. Стеклянная дверь была открытa, и солнечный свет заливал помещение. На стенах висели марокканские ковры, красные, черные, белые… А над коврами – полки, на которых стояли книги…

– Садитесь, господин инспектор Йозеф, – это действительно так, господин инспектор Фуше? Я рад, что могу приветствовать лионца. Как поживает господин Локард?

К счастью, доктор Локард был светилом криминалистики – и поэтому Штудер мог ответить. Он разговаривал с Локардом год назад.

– Спасибо, хорошо, он все такой же… – и стал рассказывать то, что он знал о Локарде.

– Однако, у Вас не наше произношение, – сказал Лартиг не поднимая глаз. Он наполнял бокалы.

– Да… совершенно верно… – запинаясь сказал Штудер. – Я был только откомандирован в Лион. Исходно я родом из Беллегарде. – Да…

– А, так Вы тоже жили у Швейцарской границы, – констатировал капитан.

– Да-да, конечно… – Это было сказано слишком поспешно.

– Хорошо, хорошо. И что же его Превосходительство Военный Министр хотел узнать? Вам должно быть известно, что у меня очень плохая репутация, поэтому меня и перевели в этот гарнизон. Но, конечно, если я могу быть полезным…

– Речь идет… – начал Штудер и остановился. Молчание продолжалось долго. Наконец, капитан пожалел своего гостя.

– Вы устали, инспектор, – сказал он и издал насмешливый звук. – Знаете, будет лучше, если Вы немного отдохнете. Моя кровать в Вашем распоряжении до тех пор, пока мы не достанем для Вас другую. У меня еще много дел, и я Вас оставлю в одиночестве. Приятного сна.

…Нельзя было найти более подходящего выражения, чем: «Сел в крапиву». Все было противно. Было противно действовать под чужим именем, чувствовать себя под давлением, зависимым и связанным во всех движениях. И было противно также обманывать этого капитана Лартига. Так как этот капитан был хорошим парнем… У Штудера знание людей не было взято из книг, оно не основывалось на особых приметах, отпечатках, типологии или френологии. Он давал возможность людям быть самими собой – а потом полагался на свой инстинкт.

Этот Лартиг! Одна его манера, с которой он говорил о легионерах: «Мои малыши…» И приглашение подраться у ворот гарнизона!..

У него, этого Лартига, была груглая голова с короткими белокурыми волосами и голубые глаза на широком лице с выдающимся подбородком.

В тишине протяжно прозвучал сигнал рога. Три низких ноты, потом еще четыре ноты на большую терцию выше, последняя из них продержалась какое-то время и печально затихла…

Штудер поднялся, вышел наружу на террасу, и на одно мгновение у него закружилась голова, поскольку перил не было. Но тут его внимание привлек спектакль, который происходил в большом дворе.

Рота выстроилась в каре. Мужчина с курчавой бородой стоял в середине четырехугольника, он отдал команду, когда увидел, как капитан вышел из-за угла одного из бараков. Иностранные легионеры стояли неподвижно как стена. Синие полотняные костюмы, вокруг бедер серые фланелевые повязки. Капинан Лартиг взмахнул рукой, сказал несколько слов, которые ветер, дувший со стороны красных гор на севере, тут же унес. Стена пошатнулась. Тут газель выскользнула в промежутке, встала рядом с капитаном и дала себя погладить. Вся рота внезапно рассмеялась. Черный клубок выкатился откуда-то с неистовой скоростью, поднимая пыль. Клубок тявкнул, прыгнул на капитана, обнюхал газель и завилял хвостом. А потом этот клубок – шотландский терьер – громко чихнул…

Капитан пошел вдоль рядов, и Штудер сначала не понял, что он делает. Лартиг остановился перед легионером, который при этом открыл рот, и капитан положил в рот маленькую белую пилюлю – потом он подошел к следующему…

Короткая команда. Стена снова стояла неподвижно. Еще команда – и она рассыпалась.

– Что Вы клали людям в рот, капитан? – спросил Штудер, когда Лартиг снова появился в башенной комнате. Под рукой капитан держал барахтающегося терьера.

– Хинин… Я даю моим людям хинин, ежедневно по два грамма… у них у всех шум в ушах, однако, ничего не помогает…

– Хинин, – повторил Штудер. И внезапно он хлопнул себя по лбу.

– Что случилось, инспектор?

– Ничего, ничего, – сказал Штудер отсутствующе. И он увидел перед собой температурную кривую. Что стояло над датой двадцатое июля?

– Сульфат хинина 2 км.

С каких пор хинин давали в километрах? Однако, стояла ли эта надпись перед или сразу после ЮЮВ? Итак! Клад был закопан поблизости от пробкового дуба у красной скалы, которая выглядела как человек на юг-юго-восток он Гурамы…

– У Вас есть компас? – спросил Штудер, не замечая, что он бегал взволнованно по этой чужой комнате… Когда он это осознал, он взглянул вверх и встретился с глазами капитана, выражение которых трудно было объяснить. Насмешка? Сочувствие?..

– Вам нужен компас, инспектор Якоб… извините, Йозеф Фуше?

– Да, хорошо бы, – ответил Штудер нехотя.

– Вот возьмите. Я полагаю, вы хотели бы прогуляться. Не обращайте на меня внимания. Любой человек в гарнизоне покажет Вам столовую. Там Вы сможете поесть. А сегодня вечером поужинаете у меня. Ну, а сейчас я хочу выспаться. До свидания!

И Штудер был свободен. Он спустился по лестнице вниз, зашел в ближайший барак и попросил лопату. Потом спросил дорогу на Ксар.

У лопаты была короткая рукоятка, ее металлическая часть находилась в кожаном футляре. Это было удобно.

Ксар – туземное селение с хижинами из глиняных кирпичей – был удален от гарнизона примерно на километр. За Ксаром вахмистр определил, где находится юг-юго-восток и отправился в этом направлении. Его шаг был примерно равен восьмидесяти сантиметрам. Он стал отсчитывать шагами два километра. Но уже после тысячи шагов Штудер мог их больше не считать. Пробковый дуб был отчетливо виден и рядом с ним возвышался красный камень, который издали был похож на прямо стоящего человека.

Однако, лопата вахмистру не понадобилась. Потому что рядом со скалой зияла яма – и яма была пуста.

Что это значило? Кто-то его опередил. Это было очевидно с первого взгляда. Кем он был, этот кто-то? Это пока было неважно. Было гораздо важнее, что капитан Лартиг, по-видимому, все знал. Он показал это достаточно отчетливо своими двусмысленными намеками. «Господин инспектор Якоб… извините, Йозеф Фуше…» Хорошо! Его зовут Якобом! Что из этого следует? Плыл под чужим флагом… Это не было проблемой. Но нужно было расхлебывать кашу, которую он заварил. Это была, если смотреть на вещи трезво, совершенно иная ситуация. В Швейцарии везде можно было рассчитывать на помощь. Там имелись друзья в полиции и органы власти тоже могли подстраховать. А здесь?.. Здесь нужно было рассчитывать только на себя самого. Помощи ждать было неоткуда. Приятный капитан Лартиг, к примеру, мог его арестовать и отправить под конвоем в Фез, если он не предпочтет возбудить короткий процесс здесь и поставить его к стенке… Если он, напротив, предстанет перед военным судом, то это будет Каэнн, страна, где растет перец. Однако, он не без удовольствия представил, какая могла бы появиться заметка в швейцарских газетах: «К нашему великому сожалению, мы узнали, что один из самых заслуженных следователей полиции кантона Берн по глубокому недоразумению в нарушение международного права задержан французским правительством и… Шаги, которые наш посланник предпринял в Париже по поручению нашего федерального правительства, остались, к сожалению, безуспешными. Федеральный совет на своем заседании от второго февраля постановил назначить комиссию для исследования возможных шагов, которые могли бы быть предприняты в этом печальном деле. Комиссия будет формироваться в течение следующих недель и изберет, прежде всего, комитет, который поручит известному знатоку Международного Права изучить все обстоятельства этого печального случая. Как мы постановили в последний момент, комиссия готова доверить начальное расследование подкомиссии. Мы надеемся, что расследование этого дела будет завершено уже в следующем году…»

Таков был порядок ведения дел – и против комиссий ничего нельзя было предпринять. Но, может быть, комиссия вообще не будет нужна? Может быть, спасение было близко?

Вдали на горизонте появилась точка. Она была микроскопически маленькой. Штудер вынул из сумки полевой бинокль. Мул! И на морде белое пятно. Может быть, спасение было в белом пятне?

Погруженный в эти мысли Штудер вернулся в гарнизон. Там было тихо. Косые солнечные лучи падали на здания. Был близок вечер. Рядом с проходной вахмистр заметил две толстые двери, сколоченные из брусьев, – очевидно, они вели в тюремные камеры. Кто знает, может быть, бернскому следователю предстоит провести предстоящую ночь за одной из этих дверей?

Штудер вернул лопату. Потом он снова поднялся по лестнице на башню и постучал. Поскольку ответа не было, он вошел. На кушетке, в углу комнаты лежал капитан Лартиг и спал. Между стеной и его телом газель и шотландский терьер мирно лежали бок о бок. Оба сонно взглянули на вахмистра – собака на мгновение подняла голову и снова положила ее на свои вытянутые передние лапы. Штудер пробрался к креслу, сел, взял раскрытую книгу, которая лежала на столике, и начал читать. Это были стихи, очень грустные французские стихи. И они очень хорошо отражали настроение Штудера. Вероятно, их писал пленник…

Вахмистр закрыл глаза и заснул…

Этот общий сон связал невидимой нитью четыре существа. Когда они проснулись через несколько часов, они, казалось, были очень рады видеть друг друга.

Капитан спросил:

– Тоже вздремнули, инспектор?

– Как насчет вермута, капитан? – ответил вопросом Штудер. Газель и собака играли в горелки в комнате, бегая вокруг кресла, на котором сидел вахмистр; иногда животные внезапно останавливались и дружелюбно смотрели на вахмистра. У газели были влажные глаза, как у влюбленной бабы, а собака была похожа на древнего негра. В башенной комнате было очень уютно.

А снаружи вечер был прохладным и красным как малиновое мороженое. Из открытой двери терассы дул слабый ветерок. Между облаками, выглядевшими как сгусток ежевичного желе, виднелись несколько звезд, круглых, белых и блестящих как очищенные лесные орехи. Немного позже взошла луна и положила конец этому кондитерскому великолепию. Она взошла и была белой и большой; свет, который падал от нее на бараки и двор, напоминал только что отбеленные огромные простыни. Снова зазвучал рог, это был сигнал, с трелями, колоратурами – и, как знаменитый итальянский певец, он держал предпоследнюю ноту очень долго, так долго, что со страхом ожидали, хватит ли у него дыхания на последнюю… Как только эта последняя нота была сыграна, приглушенно зазвучала песня… Она сливалась с вечером, равниной, ярким светом луны. Иногда высокий мужской голос выделялся из хора и выводил мелодию в сопровождении баса…

– Русские поют, – тихо проговорил капитан. Штудер благоговейно слушал. Это все было настолько захватывающим и непохожим ни на что, что когда либо раньше ему приходилось испытать в своей жизни… Это был легион, Иностранный Легион – песня о большой мечте, мечте о всадниках, горах, равнинах и море…

Лартиг все еще лежал на кушетке, заложив руки за голову, и вдыхал песню, как сильный аромат… Внезапно пение прекратилось. Капитан вскочил.

– Вы ищете капрала-ясновидца Коллани, инспектор… Нет, не отрицайте этого!..

Лартиг подошел к маленькой двери, ведущей на деревянную лестницу, и свистнул. Там внизу загромыхали шаги. Капитан дал тихую команду, потом закрыл дверь, подошел к открытому камину и поднес горящую спичку под сложенные дрова. В помещении распространился аромат тимьяна.

– Нужно зажечь свет? Или луны будет достаточно?

Штудер кивнул. Он не мог говорить. Капитан, кажется, понимал настроение его гостя, так как он молча наполнил два бокала прозрачной жидкостью. Штудер выпил. Жидкость была дьявольски крепкой и заставила его закашляться. Но от нее внутри разлилось тепло…

– Финиковая водка, – объяснил капитан. – Еврей, который поставляет мне овец, откупился от меня тремя бутылками. Он хорошо сделал, иначе я заставил бы его два месяца делать кирпичи, потому что он хотел обмануть меня с его овцами. В них было только двенадцать килограммов живого веса, а это слишком мало… Но это, пожалуй, Вам не интересно, господин инспектор Якоб… извините… Йозеф Фуше…

Напротив!.. Как раз эти вещи очень интересовали бернского вахмистра. То, что начальник гарнизона должен был уметь все. Он должен был быть врачом, скототорговцем, ветеринаром, стратегом, бургомистром, начальником гарнизона, главой семейства…

– Кто, собственно, Ваш непосредственный начальник, капитан? – спросил он. – Кому Вы подчиняетесь?

– Я? – Капитан Лартиг усмехнулся – и если бы назвали усмешку добродушной, то это было бы большим преувеличением. – Я? – повторил он. – Я – маленький король. Никто не может мне приказывать, кроме представителя командования в Фезе. Официально моя рота принадлежит третьему полку – но она считается батальоном. А полковник третьего полка слишком часто отсутствует… В Рабате, представьте себе… четыреста километров по прямой. Я – командир батальона, комендант гарнизона; кроме того, территория, которая нас окружает, тоже подчинена мне. Теперь Вы понимаете, дорогой инспектор Фуше, точнее – дорогой инспектор Йозеф Фуше – странно, впрочем, что Вы представились министром полиции Великого Императора, – что мне ничто не может помешать возбудить короткий процесс над Вами.

Усмешка – добродушная или нет – исчезла с губ капитана. Рот был тонким, а губы немного побелели.

– Если я господина, который носит имя министра Французской Империи, по праву – можно даже утверждать, с полным правом – если я этого человека просто поставлю к стенке, никто не может этому помешать. Так как, согласитесь, ликвидация шпиона вполне может быть оправданной… Чтобы соблюсти формальности, я собрал бы, вероятно, маленький суд, из лейтенанта, двух сержантов и двух капралов. Пять человек – плюс один – я, аудитор, и председатель суда в одном лице. Вы могли бы защищаться сами. Я, аудитор и председатель, сказал бы: «Перед Вами стоит человек, который путешествует в оккупированной зоне с фальшивым паспортом. Я подозреваю его в шпионаже. В данный момент у нас нет возможности отправить его с эскортом в Фез. Поэтому мы должны вынести приговор сами. И мы на это имеем все полномочия. Поскольку речь идет о шпионаже и я не могу представить доказательства на открытом заседании – интересы Франции поставлены на карту – возможен только один приговор – смерть». – Что Вы ответите на это, господин Якоб – извините, Йозеф Фуше?

– Можно мне зaкурить? – спросил Штудер непринужденно; он вынул табакерку из кармана и не спеша начал набивать табак в трубку. Потом крепко прижал головку большим пальцем, встал, немного постоял – большой, коренастый, тяжелый – твердыми шагами подошел к камину, наклонился, вытащил хворостину, на которой мерцал желтый маленький огонек, зажег табак, вернулся на свое место и выпустил облако дыма прямо в лицо Лартига.

– Тогда, если бы суд ответил на мой первый вопрос, то я продолжил бы: «Уважаемые господа! Правда, что я путешествую с фальшивым паспортом – но я никогда не занимался шпионажем. Я – Швейцарский полицейский, который был уполномочен, двукратное убийство… “ – он слегка замялся и затем окончил предложение: … расследовать.» Вот так.

Он замолчал и провел пальцем по верхней губе в поиске усов, ощущение которых всегда действовало успокаивающе в трудных беседах. Не нашел их и вместо этого закашлялся. Потом продолжил:

– Кроме того – и я хочу говорить с Вами открыто, капитан – я должен представлять здесь не только интересы моего государства, но и интересы девушки, отец которой недалеко отсюда… Но, я полагаю, это не будет интересно Вашему суду. И возвращаясь к упомянутому суду: Во-первых, я потребовал бы обращаться со мной, как с представителем моей страны. Поскольку этого, вероятно, не произойдет, то я позволил бы себе воспользоваться правом самообороны. Два браунинга имеют шестнадцать выстрелов – если я еще могу считать.

– Браво! – сказал капитан Лартиг. – Мари правильно Вас описала.

– Мар… – начал Штудер, но тут его прервал женский голос:

– Добрый вечер, кузен Якоб!

Штудер схватил бутылку с финиковой водкой. Он наполнил бокал, опустошил его и поставил на место.

– Привет, барышня! – его голос был спокоен.

– Кузен Якоб, – спросила Мари, – температурная кривая у тебя?

Штудер кивнул и кивал долго. Голова не могла успокоиться. Мари села на кушетку, на которой незадолго до этого крепко спали капитан, собака и газель, а Штудер уселся на стул, на тот же удобный стул, на котором тогда спал и он. На столике все еще лежала раскрытая книга:

Но присутствие Мари изменило настроение в комнате. У девушки был повязан полотняный фартук, бывший частью формы сестры, ее волосы покрыты тонкой косынкой, льняная кайма которой обтягивала ее лоб. И посреди каймы выделялся красный крест. Очень чинно Мари сидела на кушетке, сложив руки и уперев локти в колени. Рядом с нею сидел капитан Лартиг в его помятой форме цвета хаки, откинувшись так далеко, что только темно-синяя подушка отделяла его лопатки от стены.

Да, у него была температурная кривая, ответил Штудер, пристально глядя в пол… То есть, чтобы быть точным, у него была только половина температурной кривой, другая половина лежала на хранении в нотариальной конторе Берна.

Теперь пришла очередь Мари кивать. И она это также сделала. Интенсивно и долго. Наконец, она спросила,

– Не найдется ли здесь сигареты? Кузен Якоб – дядя Жак, – сказала она, – курит трубку и сигареты?..

Штудер вздохнул. Сколько разных имен у него было в этом запутанном деле! Для Маделина он был «Штюдере», для учительницы танцев «Штиудаа», для Мурманна «Кёбу», по паспорту Йозеф Фуше, а для Хеди он был «папочка». Мари окрестила его «кузен Якоб». Это еще было ничего. Но «дядя Жак!» Это уже было слишком! И в то время как капитан Лартиг вынул из одного из его карманов синюю пачку, похожую на ту, которая лежала рядом с тогда еще незнакомой барышней в скором поезде Париж-Базель, и предложил сигарету Мари, вахмистр криминальной полиции Штудер перевел свой молчаливый протест в крепкие слова. И слова были из бернского запаса.

Протест затих. У Штудера было впечатление, как будто бы он общался с двумя манекенами. Это подействовало как болезненный укол. Лартиг смотрел на Мари и девушка видела только капитана. И был «Дядя Жак…» Во французском языке существовало выражение «faire le Jacque», что лучше всего переводилось как «прикидываться дурачком». И вахмистр не мог избавиться от этой глупой игры слов.

Какое отношение имеет температурная кривая к этим двоим на кушетке? Какое отношение она имеет к кладу под пробковым дубом у красной скалы, похожей на человека? Что связывало капитана Лартига, скототорговца, начальника гарнизона, главу семейства, стратега и врача с трагедией двух старых женщин, которые встретили безнадежный конец в их кухнях? Думали ли двое влюбленных о деле, от которого у каждого криминалиста учащенно бьется сердце – о «Громком деле»? Штудер вздохнул, и когда он со вздохом постучал своей трубкой по краю фарфоровой пепельницы, оба, наконец, посмотрели на него. Это было вовремя.

– Мы хотим, – сказал капитан Лартиг, – отложить серьезные дела на завтра. Вы сегодня устали, господин инспектор; мы поужинаем, потом Вы хорошенько выспитесь, а завтра мы подумаем, как нам лучше всего устроить наши дела.

«Наши дела», – сказал этот молодой ловкач. Подумать только! Наши дела!.. Единственно, что было хорошим из этих «наших дел», так это ужин. Он был роскошным и в то же время по-домашнему уютным. Ординарец капитана, венгр с бородой Рюбеца́ля [8], подавал на стол.

Отбивные из баранины. Рисотто, заправленное куриной печенью. Артишоки с майонезом. Салат. Сыр. Еще было белое вино, которое называлось «Кебир». Кебир, объяснил капитан, значит «Великий». Вино заслуживало такого названия.

Походная кровать была установлена в пустой офицерской комнате. Она была узкой. Но это не помешало вахмистру Штудеру заснуть глубоким сном. Когда он проснулся и посмотрел на часы, тикающие на стуле рядом с его кроватью, было пять часов. Он встал и вышел из комнаты. Небо висело над головой как огромный платок из настоящего шелка, очень светлый, местами покрытый складками – складки были темнее…

Сначала вахмистру показалось, как будто в гарнизоне было тихо, как на кладбище. Низкие бараки были без окон, а над ними поднималась, почти в середине гарнизона, двухэтажная башня. Штудер осторожно шел по песчаной земле, кожаные шлепанцы с мягкими подошвами на ногах делали его шаги почти неслышными. Он попытался сориентироваться. Там должен был быть выход. Вахмистр пошел в ту сторону, он хотел выйти из гарнизона и осмотреть еще раз место около пробкового дуба, чтобы убедиться, действительно ли там ничего нельзя найти.

Вот и выход. На тумбе сидел легионер – винтовка с насаженным штыком прислонена рядом с ним к стене, голова уткнулась в обе руки – и спал. Справа он входа стоял низкий барак, отличавшийся от других бараков, хотя он также был построен из тех же материалов: побеленные известью стены, крыша из рифленого железа… Но там были две двери, сбитые из тяжелых брусьев, и на них прочные железные засовы. Концы засовов находились в стене. И еще – в этом было отличие! – у барака было два окна! И окна были с решетками…

Охранник у ворот спал. Штудер пробрался к одному из окон. Оно возвышалось довольно высоко над землей, и вахмистр должен был приподняться на носки, чтобы заглянуть внутрь…

Камера… Примерно два метра на полтора. В углу цементный блок в форме кровати. На блоке сидел мужчина. В камере было темно и поэтому было трудно определить, что делал мужчина. Штудер наклонился дальше вперед, он старался, чтобы тень от его головы не упала в камеру. Он сам не знал, почему ему казалось важным, чтобы мужчина его не заметил. Теперь он отчетливо увидел, что мужчина держал в руке грязные карты, перетасовал их, положил колоду рядом с собой, снял – и потом начал раскладывать их рядами…

Он выложил четыре ряда, это отчетливо было видно. Четыре ряда по девять карт. Потом мужчина покачал головой, сдвинул карты, снова смешал, снял – левой рукой – и стал раскладывать их по-другому.

Он вытащил три карты, выбрал одну, отбросив две. Снова взял три карты, посмотрел на них, отбросил все три. Снова взял три, сохранил из этих трех одну и отбросил две к растущей кучке отброшенных карт. Таким образом он продолжал до тех пор, пока в руке ничего не осталось. Затем он взял отброшенные карты, смешал их, снял и начал игру снова. Отобранные карты образовывали странный рисунок – крест, если присмотреться.

Сидящий у входных ворот охранник все еще спал. Но гарнизон больше не был безмолвным. Вдалеке гремели сковороды, которые ударялись друг о друга. Невидимые руки стянули шелковый занавес с неба. И теперь оно было синее как цветное стекло.

Тут вахмистр вздрогнул. Не дальше пяти шагов от Штудера рог резко заиграл над гарнизоном его утреннюю песню… За ближайшим углом? Вахмистр заглянул туда. Так и есть, там стоял легионер в желтовато-зеленой форме, его инструмент был направлен в сторону солнца, которое устало и обыденно выползало из-за красных гор – и человек выдувал свою песню в лицо усталому светилу…

Тишина в бараках крошилась кашлем, ругательствами, оскорблениями… И внезапно воздух наполнился ароматом кофе. Люди сновали мимо него – они несли ведра, которые были наполнены коричневой смесью, и их лица были запыленными – запыленными и худыми. Пару раз вахмистра неделикатно оттолкнули в сторону – как будто носильщики кофе были слепыми. Но Штудер не обратил внимания на эти неделикатные прикосновения. Он видел перед собой картину, от которой он не мог освободиться: одинокий человек в камере, раскладывающий для себя самого карты после ночи, проведенной без сна на цементном блоке без подстилки и одеяла, в холодной камере, – и который теперь при неясном утреннем свете пытается заглянуть за занавес, скрывающий от него будущее.

…Разложенные карты в Базеле, разложенные карты в Берне. Как это было связано с капралом-ясновидцем? С Джованни Коллани, который дезертировал двадцать восьмого сентября из Геривилля, чтобы потом добровольно явиться пятнадцатого января в кавалерийскую роту в Гураме? Эта тень, раскладывающая при первом неясном свете начинающегося дня карты – кто был этой тенью в камере? Самовольная отлучка из армии на три с половиной месяца, несомненно, в любой армии считается дезертирством и должна быть наказана. Конечно, если считать господина капрала-ясновидца больным – существовало замечательно звучное научное название для того состояния, которое посетило капрала Коллани – браво! посетило! – это называлось амнезией. И если ты только простой полицейский следователь, то можешь с гордостью считать, что нашел научное объяснение…

Амнезия?.. Удобно и точно. Но все-таки надо было убедиться, что за замком и засовом сидел именно ясновидящий капрал! Однако, как это было возможно, чтобы Коллани, даже если это был Клеман Виктор Алоиз, он же Коллер, убийца Ульрике Нойманн, смог пойти к пробковому дубу у красной скалы, похожей на человека, и выкопать клад? Как это было возможно?

У него должен быть сообщник.

Тут возникает другой вопрос – что этот предполагаемый сообщник и его заказчик будут делать с кладом? Попросту говоря – обратят ли его в деньги?

Итак, что мы имеем? С одной стороны – геолог Клеман, был ли это ясновидящий капрал или нет, и его сообщник… Хорошо!.. С другой стороны – кантон Берн и Мари Клеман, представленные полицейским следователем Якобом Штудером. Две партии. Предельно ясно. Но пока задача не сходилась. Чтобы она сошлась, нужно найти посредника. Посредника! Плохое слово! Лучше: третье лицо… Не зря говорят: если двое спорят, третий радуется.

Кто был этот третий?

Штудер не замечал, что он уже семь раз обошел вокруг того же самого барака, постоянно сталкиваясь с одними и теми же недовольными людьми… Они провожали его проклятиями! Но брань не мешала вахмистру думать.

На восьмом круге он столкнулся с человеком, который не выругался, и это вывело вахмистра из его размышлений. Человек был одет в белое и вдобавок накрыт покрывалом. И он сказал:

– Кузен Якоб, Вы уже так рано встали?

Штудер не мог терпеть глупых вопросов. Поэтому он ответил ворчливо, что если он гулял на своих двоих ногах, то, наверное, можно сказать, что он встал.

– Что за менера приветствовать дам!

Каких дам? Насколько ему известно, вокруг не было никаких дам, кроме одной нахальной барышни; и, между прочим, он хотел бы, чтобы она уяснила себе раз и навсегда: он не «Дядя Жак». По-французски это все равно, что дурак. И если когда-нибудь он решит про себя, что он действительно дурак, то сделает это сам без помощи глупой девчонки… И вахмистр хотел на своих беззвучных подошвах пройти мимо. Но Мари удержала его за рукав: она просит прощения, она не думала его оскорбить. Вообще, все получилось не так, как она думала. Она думала, что сможет добраться до Гурамы гораздо позже, она надеялась, что дядя Маттиас, «Белый Отец», будет уже здесь – но, как часто происходит в этом мире, отец Маттиас прибыл только этой ночью. Очень поздно, около часа пополуночи. Поэтому она попросила капитана, чтобы он не будил кузена Якоба…

Мари умолкла, совсем испуганная. Штудер взял ее за плечи и, крепко держа ее, пристально посмотрел ей в лицо. Когда Мари боязливо спросила, что же все-таки случилось, на нее посыпался поток вопросов, тихо, но очень настойчиво заданных, так что у нее голова пошла кругом.

– Подумай! Хорошенько подумай! Как часто отец Маттиас навещал отца?

– Никогда, ни разу!

– Почему?

– Потому что дядя Маттиас перешел в католичество.

– Это не причина.

– Я не знаю никакой другой!

– Сколько тебе было лет, когда почтальон принес заказное письмо?

– Восемь.

– Ты уверена?

– Да, конечно!

– Когда ты родилась?

– В тысяча девятьсот девятом.

– Это точно?

– Конечно!

Короткое молчание. Штудер видел кухню в Герехтигкайтгассе, видел, как священник играет с чечией! Он слышал, как тогда спросил священникa:

«Когда Ваш брат развелся?» – И в ответ: “ В тысяча девятьсот восьмом. В следующем году он снова женился. В тысяча девятьсот десятом родилась Мари…»

В тысяча девятьсот десятом! Ему не нужна была записная книжка, подаренная Хеди, это было записано в голове! В тысяча девятьсот десятом! А что сказала Мари, которая должна была это знать лучше? Мари сказала: В тысяча девятьсот девятом. – Ошибка священника? Оговорка? Так глупо не оговариваются.

– Хорошо, в тысяча девятьсот девятом. Когда ты впервые увидела дядю?

– После смерти отца.

– В том же самом году?

– Думаю, что да.

– Ты не уверена?

– Не… е-е-т.

– Как часто ты его видела: один, раз, два раза, чаще?

– Всегда раз в год.

– Регулярно вплоть до недавнего времени?

– Нет. Пять лет назад посещения прекратились. После этого приходили только письма.

– Твоя мать не заметила ничего странного в письмах?

– Кажется, да. Она однажды сказала, что стало заметно, как Маттиас стареет. Его почерк стал дрожащим.

Запись в регистрационной книге отеля «У дикаря» не была дрожащей! Дальше…

– И ты узнала дядю, сразу узнала, когда он приехал к тебе в Париж?

– Он… он…

– Ну, говори, барышня!

– Я его, действительно, не сразу узнала. Дядя Маттиас, которого я помнила, был выше. И также лицо было немного другое…

– Где мать хранила письма дяди Маттиаса?

– Вместе с бумагами отца.

Штудер отпустил Мари настолько внезапно, что девушка слегка пошатнулась. Но вскоре снова твердо стояла на ногах и удивленно смотрела на вахмистра. Его лицо изменилось и это выглядело так, как будто он попытался свистнуть улыбающимся ртом и, глядя в зеркало, хотел оценить, как это у него получилось. Гримаса подействовала на Мари. Она начала смеяться.

– Смейся, смейся, барышня! В здании местного управления Берна все говорят, что доктора Кёбу заносит. Мы им покажем, заносит ли Кёбу! А что у вас с капитаном? Вы помолвлены? Да? И он тебя любит? Глупый вопрос, – ответил сам себе Штудер. – Кому ты можешь не понравиться, барышня!

Мари не покраснела, она не играла стыдливо с кончиком ее фартука, oна также не нуждалась в покрывале. Она просто сказала:

– Если Вы меня любите, кузен Якоб, и Луис меня любит, чего я могу еще желать? А что касается других…

Она пожала плечами. И Штудер сухо подумал, это очень хорошо, что Мари считала его влюбленным… Все должно быть хорошо. Никакого сожаления!..

Она ни о чем не жалеет, сказала Мари. По крайней мере, для себя. Но не рискует ли чем-нибудь кузен Якоб? Он должен все хорошо обдумать, ведь он был один в чужой стране; она слышала что-то о кладе, но не лучше ли оставить эту идею. Наконец, когда она выйдет замуж за Луиса, тогда его жалованья хватит для них обоих. А большие деньги? Их, конечно, жалко. Но они могут принести только несчастье!

Штудер рассеянно слушал. Потом зло подумал, что если бы дело касалось только Мари, он бы и мизинцем больше не пошевелил. Но на карту были поставлены государственные интересы. Государственные интересы! – повторил он и провел указательным пальцем вверх и вниз по носу барышни.

Мари убежала. А вахмистр остался стоять на том же месте с руками, сложенными за спиной, и качал головой, встряхивая ею долго и часто, как конь, которого мучают оводы…

Это был позор. И позорно было позволить себя провести! Было одно смягчающее обстоятельство. Это был первый раз, когда он встретился с таким противником. И его могли бы переиграть – если бы не… если бы не случилось обнаружившееся в последний момент нечто неожиданное, нечто непредсказуемое… Непредсказуемое! Хорошее слово для человека, которому еще многому надо научиться – да, если бы неожиданное не случилось. И это неожиданное было простым: он обнаружил, что начальник гарнизона Гурама влюбился в девушку…

Вахмистр еще долго стоял бы на том же самом месте, если бы его не разбудил голос Лартига.

– Что происходит, инспектор? Вы делаете утреннюю зарядку? Вы решили, что Ваша шея стала слишком толстой? И поэтому Вы качаете головой?

Штудер посмотрел вверх – нет, он не смотрел, он глазел. У него был такой же тупой взгляд, как до этого в башенной комнате.

– Один вопрос, капитан, – сказал он. – Как Вы – если Вы не сочтете это нескромным – познакомились с Мари?

– Мы познакомились в Париже, когда я был там в отпуске. Вы знаете Буйе? – Штудер кивнул. Он знал этот танцевальный зал в районе Монпарнаса. – Там мы вместе танцевали. А потом мы часто встречались, пока мой отпуск не подошел к концу…

– Хорошо. Но как Мари оказалась в Гураме?

– Второго января, – сказал капитан Лартиг, – я получил от Мари телеграмму…

Он достал портмоне из кармана, вынул из него сложенный лист бумаги и протянул его вахмистру.

«Нужно 5000 Мари».

– Что за девчонка! – пробормотал Штудер, и Лартиг переспросил, что сказал господин инспектор.

– Хорошая девушка, – перевел вахмистр с бернского диалекта.

– Да, – сухо согласился капитан. – Впрочем, я охотно могу рассказать о разговоре, который был у Мари в Фезе с директором санитарной службы Марокко. До этого я уже несколько раз требовал медицинскую сестру… Но директор имеет генеральское звание и известен как женоненавистник…

Штудер рассмеялся, он смеялся долго и громко, хлопая себя по бедрам, а капитан удивленно смотрел на него со стороны. Резко оборвав смех, Штудер повернулся и сказал тоном, которого капитан никак от него не ожидал – он был наполнен такой нежностью, как при виде бутерброда с маслом, на который положили толстый кусок ветчины.

– Вы здесь, Отец мой? Как Ваши дела? Вы уже видели Вашу подопечную?

– А, инспектор, как я рад! – маленькая острая бородка отца Маттиаса немного дрожала. – Вы простите, что я сбежал от Вас тогда в Берне, но я заплатил свои долги, никто не пострадал из-за меня. И я знал, что я нужен в Марокко… Все мои заблудшие овечки, инспектор, они взывали ко мне. Мог ли я не откликнуться?

– Но мой дорогой падре! Кто мог это от Вас потребовать? Разве я не дал Вам ясно понять, что мы в Швейцарии всегда стараемся…

Штудер не успел договорить. Отец Маттиас прервал его движением руки.

– Как я рад, что нашел Вас здесь. Теперь мы вместе сможем объяснить капитану ту роль, которую сыграл в этой афере несчастный человек, скрывшийся от наказания в легионе. Но легион должен выдать убийцу, не так ли, капитан Лартиг?..

Бернский вахмистр с чувством удовлетворения увидел замешательство человека, который у входа в гарнизон в качестве приветствия предложил ему подраться.

– Убийцу? В моем гарнизоне? – переспросил он.

Глаза отца Маттиаса наполнились слезами.

– К сожалению, – проговорил он, – к сожалению, это так. И я уверен, что наш швейцарский инспектор предпринял такое длинное путешествие только для того, чтобы сократить продолжительный процесс выдачи – и взять убийцу с собой сразу, как только из Парижа прибудет распоряжение министерства. Не так ли?

Лицо Штудера выразило скорбь.

Но капитан Лартиг начал:

– А я думал, инспектор, Вы прибыли, чтобы…

Остальные слова нельзя было услышать. Сильный приступ кашля вырвался из груди вахмистра и его ничем нельзя было остановить, даже постукиванием заботливых рук по его спине. Наконец, он смог со стоном произнести:

– Ка… пи… тан… в Ва… шей… ап… те… ке… мо… жет… что… ни… будь…

– Ну, конечно, инспектор, пойдемте со мной!

Удивленный отец Маттиас остался стоять во дворе. Все еще кашляя, Штудер бросил взгляд назад. И сейчас он завидовал отцу Маттиасу, так как у Белого Отца были маленькая бородка и усы – два необходимых успокоительных средства от овладевавшей беспомощности…

В лазарете Штудер быстро проглотил пилюлю, которую ему дал капитан. Потом он проговорил тихо и быстро:

– Ничего не говорите священнику о температурной кривой!.. Ничего о кладе…

Штудер опасливо выглянул в маленькое окно, которое было покрыто мелкоячеистой проволочной сеткой – он увидел, что отец Маттиас поспешно приближался и через каких-нибудь несколько секунд войдет в помещение…

– Вчера Вы говорили о суде, который Вы могли бы устроить. Хорошая мысль. Сделайте это сегодня во второй половине дня, обвините меня в шпионаже… – Снаружи кто-то остановил священника, и хотя Штудер не знал этого человека, он был ему благодарен и в мыслях пообещал ему литр вина…

– Послушайте, капитан! Подойтите поближе! – и Штудер зашептал быстро и взволнованно на ухо Лартига. Капитан сначала был удивлен, но потом закивал, усердно закивал… Дверь распахнулась, отец Маттиас вошел в помещение.

Вахмистр играл свою роль превосходно. Он задержал дыхание и не выпускал воздух из своих легких, голова стала красной. Пыхтя, он с трудом дышал.

– Я знаю, – сказал отец Маттиас, – отличное средство против таких хронических приступов кашля. Я припоминаю, что у Вас уже был такой же сильный приступ в Берне. Вам надо что-то с этим делать. Что Вы предписали нашему инспектору, капитан?

– Я дал ему порошок Доверше [9], – проворчал капитан и сделал недовольный вид. – Ну а теперь я должен заняться делами. Рапортом, Вы понимаете? В половине двенадцатого обед в офицерской столовой. Я вас обоих приглашаю…

Лартиг приложил два пальца к своей полицейской фуражке и покинул помещение. Однако, едва он только вышел из лазарета, вахмистр тоже почувствовал необходимость выйти наружу.

– До свидания, падре, – сказал он. Он почувствовал взгляд священника на своей согнутой спине, и чувство было таким же неприятным, как тогда, когда его преследовал ефрейтор Бойгнот…

Все было так же, как вчера. В самом большом дворе гарнизона, в четырехугольнике… Бараки, казалось, наслаждались тем, что могут, наконец, отдохнуть от шума, который всегда бушевал внутри. Они лениво растянулись на солнце, стоявшем высоко. Его лучи были горячими, так же как и лучи швейцарского солнца в июле. Но что-то другое чувствовалось в этом, напоминающее, что это была Африка…

Штудер бродил по пустым баракам. Справа и слева от центрального коридора рядами лежали матрасы. Один барак, другой… А вот и кухня. Здесь пахло чечевицей и бараньим рагу.

Он снова очутился перед бараком, который был не похож на другие. Его окно обнесено решеткой. Штудер приподнялся на носки…

В помещении было светло и можно было хорошо рассмотреть мужчину, сидевшего на цементной кровати – это был ясновидящий капрал, с истории которого и начался весь этот запутанный случай. Сгорбленный человек, седые волосы, осунувшееся лицо.

Джованни Колани или Клеман Алоиз Виктор?

Скоро, очень скоро он сможет это узнать.

И снова, как прежде, вахмистр вздрогнул, когда совсем рядом резко просигналил рог. Эти звуки с трудом можно было назвать трубными… Вахмистр еще раз заглянул в камеру и увидел, что мужчина снова держал в руке небольшую колоду карт. Он смешивал, снимал – левой рукой – брал три карты, отбрасывал две, снова брал три карты, откладывал их в сторону… Штудер опустился на пятки и отошел. Он вышел за ворота. Перед ним простиралась равнина, справа она понижалась и там стояли деревья – не пальмы. Их листва серебристо сверкала.

Кто-то ударил его в бок. И вахмистр снова испугался… Но это была всего лишь газель капитана, которая хотела поиграть. Штудер погладил крохотную голову, морда животного была влажной и прохладной. «Почему я стал таким пугливым? – спросил он себя. – Ведь я никогда раньше таким не был. Почему же теперь? Потому, что я один? Из-за того, что ни на кого, кроме себя, не могу положиться?»

На мгновение мелькнуло желание уйти из гарнизона, не попрощавшись. Там внутри они уже могли догадаться, как завершить дело… Он сделал все от него зависящее. В конце концов, он не был обязан странствовать по свету с фальшивым паспортом и называться самыми невозможными именами только для того, чтобы раздобыть несколько миллионов для родного кантона. Кто-нибудь будет ему за это благодарен? Как бы не так! Слава достанется «старику»! Его будут восхвалять за то, что он оценил важность дела и принял правильные меры!

Принял меры! Ну а он, а он… Вахмистр был всего лишь «исполнительным органом!» – и если бы он сто раз сделал всю работу, он все равно остался бы «исполнительным органом», который только исполнил свой долг. И больше ничего. За шестьсот франков в месяц – и накладные расходы на дорогу компенсируют потом! Обидно, когда нужно постоянно рассчитывать только на свои средства, обидно, что можно было их сэкономить, если ни во что не ввязываться… И уже случалось раньше, что накладные расходы так и не компенсировали, как это было с доплатой за скорый поезд Базель-Берн. «Пассажирский поезд делает то же самое!» – сказали ему тогда. И все-таки… Имелось прекрасное изречение, которое гласило: «Без борьбы нет победы». – Авторы сказали очень хорошо, только они завоевывали свои победы за письменным столом. Ну а ему сейчас нужно было идти обедать в офицерскую столовую. А потом…

Капитан Лартиг представил: Лейтенант Мориот, лейтенант Вердир. Мари сидела между капитаном и отцом Маттиасом. Инспектор Йозеф Фуше, как он был представлен, сидел между обоими лейтенантами.

Столовая была длинным помещением и находилась в бараке, в котором спал Штудер. Молча ели суп. Потом были маслины и водка. На большом подносе принесли целого ягненка, украшенного перцами и помидорами. Его подавал на стол ординарец с бородой Рюбецаля. Потом бородатый наполнил бокалы. Капитан Лартиг встал и провозгласил тост за медицинскую сестру, одно только присутствие которой действовало на команду как лекарство. Все встали, тихо зазвенели бокалы… И к их звону добавился звук приближающихся шагов. Короткая команда. Дверь распахнулась, и капрал в сопровождении четырех легионеров вошел в столовую. Пятеро мужчин подошли ближе – так что можно было слышать их тяжелое дыхание. Внезапно прозвучали два выстрела, короткая рукопашная схватка, три тела покатились по полу…

Отец Маттиас отскочил в угол. Он стоял там, спрятав лицо в ладони. Потом послышался голос Мари:

– Луис… Дай мне сигарету…

Трое на земле перевернулись, встали. Капитан Лартиг скомандовал:

– Увести!

И вахмистра Штудера с руками, скрученными за спиной, вывели за дверь. Лейтенант Мориот наклонился и поднял два браунинга.

– Опасный человек, – сказал он.

– Да, – ответил капитан Лартиг и вытащил зажигалку, чтобы зажечь сигарету Мари. – Я надеялся, что арест безопаснее всего сделать во время еды. Но этот человек был наготове. Однако, хорошо, что я выбрал самых ловких… Никто не ранен? А Вы, падре?

– Нет! Нет! – раздался голос из угла.

– Ты видишь, дядя Маттиас, что я была права, – сказала Мари, когда священник снова сидел рядом с ней. – Я всегда говорила тебе, что ты не должен был доверять этому человеку. Он – шпион и путешествует с фальшивым паспортом.

– Я… – ответил священник, – Я… заметил это, когда мне его представляли. Но я ничего не хотел говорить. Я не хочу вмешиваться в чужие дела!

– Это хорошо, что я предостерегла Луиса. Но теперь ты можешь устроить для него короткий процесс, не правда ли, Луис? Военный суд – а потом к стенке. Я выступлю как свидетельница. И дядя Маттиас тоже.

– Да. Мориот, Вы можете исполнить роль судебного секретаря. Мы еще возьмем адъютанта Каттанео, сержанта Шюцендорфа и двух капралов…

Мужчина молчал. Он сидел на корточках на цементном блоке, который служил ему кроватью, немного подвинулся к задней стене и движением руки пригласил Штудера сесть. Потом он внимательно посмотрел на него, вытянул губы, свистнул, сплюнул и сказал:

– Гражданский! Что тебе здесь нужно?

Штудер пожал плечами. Мужчина говорил на хорошем французском, но, тем не менее, можно было заметить, что он иностранец.

– Откуда ты? – спросил Штудер. Мужчина поднял брови.

– Из Берна, – коротко ответил он.

– Я тоже…

– Так… Ты тоже…

Молчание. Между двумя брусьями двери была щель и солнечный луч проникал в камеру. В нем танцевали многочисленные пылинки…

Однако, обнесенное решеткой окно оставалось в тени, поскольку над ним нависала кровля из рифленого железа. Мужчина вынул колоду карт из бокового кармана своей униформы и начал раскладывать карты на узкой полоске цементного блока, которая была между его телом и стеной.

– Что ты делаешь? Э… гадаешь на картах? Но тебе все время выпадают плохие карты… – Как тогда в Базеле и Берне? – спросил Штудер как бы между прочим.

Мужчина не удивился. Он только задумчиво кивнул.

– Именно так, – пробормотал он. – Тогда это началось.

– А что значит пиковый валет? Смерть?

Мужчина устало покачал головой.

– Смерть? Глупая голова! Пиковый валет – это я…

Мужчина снова перемешал карты. Их шелест нарушал тишину. И тут он спросил, умеет ли приятель держать язык за зубами?

– Более или менее, – ответил Штудер. Он сидел на цементном блоке в его любимом положении, предплечья на бедрах, руки сложены, и пристально смотрел в пол.

Шлепки карт, тишина, снова шлепки. Несколько слов, молчание, шлепки… Несколько слов, молчание. Штудер сидел, не двигаясь, хотя неподвижное сидение было для него мучительным.

Рядом с ним сидел пожилой человек – и человек страдал. Это было ужасно тяжело овладеть собой, не встать, не положить руку на плечо мужчине и не сказать ему: «Ах ты, бедолага, плохую службу они тебе сослужили, они разбудили тебя из твоего шестнадцатилетнего сна – ты забыл, они заставили тебя снова вернуться в прошлое только для того, чтобы ты мог создать нефтяной концерн. А потом? Оставят ли тебя в покое потом? Нет. Тебя и дальше будут мучить… Все же лучше, что я поступлю как зубной врач, так будет менее болезненно…»

– Хочешь разложить карты для меня? – спросил Штудер.

– Охотно! – сказал мужчина. До сих пор он сидел к вахмистру спиной, теперь он повернулся. Лицо, усеянное морщинами… Священник его неплохо описал тогда в маленькой кофейне при Парижском рынке. Лицо такое, как это иногда бывает у искалеченных детей, печальное и старое. Щетина на подбородке, щетинки на верхней губе… И очень расплывчато, как на старом снимке, на который случайно упал свет, проступало через печальные черты другое лицо – лицо, увеличенное изображение которого висело над кроватью Софи Хорнусс в квартире на Герехтигкайтгассе…

А мужчина все смешивал карты. Время от времени слабый раздробленный шум проникал из гарнизона через щели между брусьями двери: стук копыт мулов – и Штудер подумал о его Фриделе, с которым он вел глубокие беседы по дороге из Боуг-Тоба в Геривилль; – шарканье подкованных ботинок по жесткой земле – и Штудер видел, как Белый Отец лежит на кушетке в его квартире на Кирхенфелд и подошвы его открытых сандалий загибаются кверху… «Как далеко он, должно быть, странствовал, папочка!» – сказала тогда фрау Штудер. – Вдали защелкали выстрелы, вероятно, в гарнизоне были учения, – и Штудер подумал, что иногда гораздо труднее сознательно промахнуться, чем выстрелить в человека… Стрельба в офицерской столовой должна была быть обманной, и все же было нелегко в тот момент выстрелить в воздух, в то время как там присутствовал некто, в кого он охотно бы выстрелил…

Тут Штудер очнулся от своих мечтаний, так как мужчина заговорил и его швейцарско-немецкий звучал так странно потерянно и отчужденно, и было что-то такое детское в его тоне, что вахмистру захотелось ему сказать: «Помолчи! Отдохни! И если ты даже согрешил однажды, тридцать лет назад, то ты заплатил за это, очень дорого заплатил!»

– Крестовый валет, – пробормотал старик и провел тыльной стороной пальцев по щетине на подбородке. Это издало неприятный царапающий звук. – Крестовый валет – деньги, много денег. И крестовый туз. Снова деньги, еще больше денег. Здесь – бубновый король – это ты, и бубновая дама – это твоя жена. Письмо послано. Письмо пропало. Но ты снова скоро увидишь свою жену. Она следует как раз за тобой в колоде… Сними! Пиковая дама, крестовая дама и пиковый валет. Две женщины умерли. Это как-то касается и тебя, смерть этих двух старых женщин… Однако, смотри, здесь снова деньги – восьмерка крестей. Удача, большая удача. Тебе выпали хорошие карты. А у меня всегда выпадают плохие карты. У меня всегда выпадает пиковый валет и рядом с ним десятка пик. Это значит смерть…

Он провел старческой рукой по цементной поверхности – и карты были снова в колоде. Мужчина держал колоду в левой руке и водил большим и средним пальцами правой по ее краям.

– Ты выглядишь разумным, – сказал мужчина монотонным голосом. – Я хочу тебе кое-что рассказать… Ты – не единственный, кто хочет узнать, что ему предскажут карты. Знаешь, я был однажды женат, и это было в первый раз, когда Софи попросила: “ Вики, – сказала она – она всегда называла меня Вики, – Вики, разложи для меня карты!» И в конце концов я согласился, потому что женщина всегда может уговорить!.. И это было большой ошибкой. Так как, знаешь, когда я раскладываю карты, я должен говорить только правду. И я рассказал Софи историю, историю, которая произошла во Фрайбурге… Знаешь, эта женщина из Фрайбурга снова и снова выпадает на картах – сейчас я не помню в точности, как это все тогда случилось… Я был влюблен, мы встречались, в Берне, в отеле. Мы с нею хотели пожениться, но я все время ей говорил: «Барышня, ты должна подождать, сейчас я только студент». – «Я не хочу ждать», – говорила она. Она всегда была очень эмоциональной. Тогда я изучал химию. Она всегда хотела все знать про яды. Какие есть сильные яды. «Цианистый калий», – ответил я. Она спросила, не мог ли я ей достать таблетку. Сначала я не хотел. Но она меня, в конце концов, уговорила…

Три карты сняты из колоды, две отброшены, одна отложена. Снова три карты, две отброшены… Однообразные шлепки карт в крохотной камере…

– Смотри, снова она – женщина из Фрайбурга! Пиковая дама… И рядом с ней пиковый валет… Это я… Мы не можем расстаться. Мы всегда выходим вместе из колоды. Неразлучно… Я рассказал это все Софи. Я также должен рассказать это тебе… Если я раскладываю карты, я должен говорить правду… Как тебя, собственно, зовут?

– Якоб, – коротко ответил Штудер.

– Якоб?.. Вот как! Странно… Как моего брата… Ты знаешь, где мой брат?

– Да, – сказал Штудер.

Чрезвычайное удивление появилось на лице старика.

– Ты знаешь, где Якоб?

– Да, – еще раз сказал Штудер.

– Откуда ты это знаешь?

– Я это знаю.

Старик снова смешал карты. На его губах блуждала улыбка, которую, пожалуй, никто не смог бы понять. Но Штудер ее понял.

Было ли действительно так сложно догадаться, после того как он видел телеграмму, которую получил капитан Лартиг от Мари? Телеграмма была послана из Бель-Аббес. Зачем Мари в Бель-Аббес понадобилось пять тысяч франков? … С половиной «жалованья» в двести пятьдесят франков, которые получил Деспине, он же Коллер Якоб, далеко не уедешь. Она была смелой барышней, эта Мари. Она очень хорошо сработала…

– Хорошо, – сказал Штудер. – Ты рассказал всю историю с Ульрике Софи и после этого ты должен был давать ей деньги, чтобы она молчала… Хотя ты Ульрике…

– Правильно, Якоб, – сказал старик, – ее звали Ульрике… Ульрике Нойманн. Теперь я вспоминаю… И ты прав, я не убивал ее. Она была немного сумасшедшая, Ульрике. Когда она получила таблетку, она уехала, следующим поездом… Во Фрайбург. Тут я испугался. И поехал за ней…

Но я приехал слишком поздно. Никто не видел, как я вошел в дом. Она лежала на кровати – на ночном столике стоял стакан, я взял его в руки, понюхал его… Тогда я все понял…

– Покажи твой большой палец!

Жаль, что здесь не было старого адвоката Розенцвайга… Он бы обрадовался, что, наконец, может увидеть владельца большого пальца – большого пальца, отпечаток которого был таким редким экземпляром.

Тут дверь распахнулась. Капрал – на его рукаве были две крохотные красные нашивки – прокричал:

– Обоих к капитану!

Старик встал. Он был очень маленького роста, меньше, чем отец Маттиас, и рядом со Штудером он выглядел карликом.

Четверо легионеров с выставленными штыками окружили обоих. Впереди, позади, слева, справа. Капрал повел группу. Вахмистр не был связан.

Когда старик вышел из камеры, он замигал как сова. Яркий послеполуденный свет ослепил его…

Барак был освобожден. Перед дверью лежали тонкие матрасы, сложенные друг на друга. В конце помещения сидели пятеро мужчин:

Капитан Лартиг в середине, по правую руку от него адъютант, по левую руку – сержант. Рядом с сержантом два капрала и младший лейтенант Мориот в самом конце справа. Перед ним стоял столик, на котором лежали белые листы бумаги.

В помещении было настолько темно, что Штудер заметил только по прошествии некоторого времени Мари, сидевшую в кресле рядом с капитаном. В углу, на матрасе, сидел отец Маттиас с поджатыми ногами, руки засунуты в рукава его рясы.

Штудер и старик должны были стоять. Капитан начал допрос.

Он обратился к четырем заседателям и объяснил им, что высокий человек, который стоял перед ними, путешествует с фальшивым паспортом. Он представился как французский полицейский инспектор. Потом он обратился к Штудеру и потребовал у него документы. Штудер добровольно отдал паспорт инспектора Йозефа Фуше. Паспорт пустили по кругу. Заседатели покачали головами.

Капитан спросил, что он может сказать в свою защиту.

– Много, – коротко ответил вахмистр.

– Тогда пусть расскажет!

И Штудер начал, как ни странно, с вопроса. Он обратился к старику, который стоял рядом с ним, и спросил, указывая на Белого Отца:

– Знаешь ли ты этого человека?

Старик провел рукой по щеке и робко спросил, можно ли посмотреть на мужчину поближе? Капитан разрешил.

Тогда cтарик подошел к священнику, долго на него смотрел, и священник выдержал его взгляд. Старик сказал:

– Я знал его в Геривилле. Я исповедовался у него.

– А до этого ты его знал? – спросил Штудер.

Старик покачал головой.

– Послушай, старик, – мягко сказал Штудер. – Теперь ты можешь сказать правду. Как тебя зовут в действительности?

– У меня было много имен. Сначала меня звали Коллером, потом Клеманом – и тогда я был богат. Наконец, благополучная жизнь мне наскучила, я купил другие документы и вступил в Легион как Джованни Коллани. Но первоначально меня звали Коллер. Виктор Алоиз Коллер. Это мое настоящее имя.

– Итак, послушай, Коллер, – сказал Штудер. – Человек, перед которым ты стоишь, утверждает, что он – твой брат, что его зовут Макс Коллер…

Старик покачал головой, от тряс ею долго и настойчиво.

– Это правда, – сказал он немного погодя, – что Макс стал священником – и родители никогда ему этого не простили. Но этот человек – не Макс… Я исповедовался у него в Геривилле, то есть, это тоже не так. Он выспрашивал меня, и тогда я рассказал ему историю о гадании на картах, о том, что я должен говорить всегда только правду при гадании на картах – то, что я только что рассказал тебе, Якоб. И там я должен был также разложить для него карты. Это было в начале сентября прошлого года. Тогда я уже отправил письмо Жозефе. Через пятнадцать лет после моей смерти. Через пятнадцать лет Софи, эта ведьма из Берна, больше не могла ничего сделать и я мог, наконец, показать мою благодарность Жозефе. Я тогда ему это рассказал. Я не знаю, что он сделал, но однажды вечером внезапно появился мой брат Якоб и он принудил меня уехать с ним. Я должен был забрать у Жозефы температурную кривую… Температурную кривую, которая указывала, где лежит клад…

– Теперь подожди, – прервал его Штудер. – Я требую, чтобы осмотрели багаж этого господина! – и вахмистр указал на отца Маттиаса.

Священник вскочил. Он громко запротестовал, его голос срывался, иногда слова звучали как сдержанный плач. Тут Штудер грубо оборвал его:

– Вы пытались слишком часто разжалобить нас Вашим плачем, – резко сказал он. – Я требую, чтобы Ваш багаж осмотрели.

Капитан спокойным голосом отдал команду.

В помещение принесли два чемодана священника. Капитан Лартиг потребовал ключи. Священник неохотно отдал их. В одном чемодане лежали ритуальная одежда и культовые предметы. В другом под рясой была найдена кассета. Она заржавела. Капитан открыл кассету и высыпал ее содержимое на стол.

Документы, документы… На некоторых висели печати. Другие были написаны необычным шрифтом. Капитан взял один из них:

– Подлинные договоры купли-продажи, – сказал он, в то время как он читал: «Покупка земельных участков… Арабское бюро удостоверяет… – Без сомнения, это законно. – Продано некому Клеману Алоизу Виктору…»

– Это я, – сказал старик. – И я завещал земельные участки моей дочери Мари, которая носит мое второе имя, и моему родному кантону Берн… Конечно… Он захотел их украсть!

И старик указал пальцем на отца Маттиаса.

Белый Отец вышел вперед.

– Земельные участки, – сказал он, – были куплены за украденные деньги. Нашему Ордену было поручено военным министром найти документы. Миссия была передана мне, поскольку я немного был знаком с этим делом. Макс Коллер, который еще молодым вступил в Орден, был моим другом. Он многое мне рассказал. Поэтому мне также было разрешено воспользоваться его документами. Я должен был найти температурную кривую, подлинный документ. Этот человек, – отец Маттиас указал на старика, – сказал мне, что подлинная температурная кривая содержала в то же время и завещание. Он смог дать мне только копию. Копию без завещания.

– Замолчите! – строго сказал Штудер и теперь это выглядело так, что подсудимый внезапно стал руководителем процесса. – Речь не идет об украденных деньгах. Деньги были переданы братьями Маннесман геологу Клеману… Ты их выдал?

Человек, у которого было так много имен, отрицательно покачал головой.

– Они выдали себя сами, – сказал он.

– И обе женщины покончили с собой, наверное, тоже сами? – злобно спросил отец Маттиас. – И ты – не убийца, Коллани?

Все последующее произошло настолько быстро, что никто не успел вмешаться. Вероятно, Штудер был единственным, кто ожидал нечто подобное, – но даже он ничего не мог сделать, чтобы помешать, пока все не кончилось.

Старик, который выглядел таким хрупким, выхватил винтовку из рук легионера, стоящего рядом с ним, винтовку с насаженным наверху штыком. И следует отметить, что старик еще хорошо помнил уроки штыковой атаки. Он сделал выпад, держа винтовку за приклад правой рукой, резкое движение вперед – и назад. Черноватое железо покрылось тонким слоем крови – и отец Маттиас лежал на полу. Впереди на его рясе медленно расползалось красное пятно…

– Теперь я действительно убийца, – сказал старик. – Теперь можете делать со мной все, что хотите.

Но капитан Лартиг только пожал плечами.

– Это, пожалуй, самое лучшее решение, – сказал он. И его четыре заседателя, которые так же мало были тронуты случившимся, согласно кивнули. Только Мари в ее кресле закрыла лицо руками…

Старик, кажется, чего-то ждал. Но так как его никто не трогал, он приблизился маленькими робкими шагами – очень старческими шагами – к девушке.

– Ты ведь знаешь, Мари, – сказал он, – я не убивал твою мать.

Мари тихо ответила:

– Я это давно знаю, отец. Ты это мне уже рассказывал. Там, в машине, когда мы ехали с твоим братом в Берн. Ты ведь ничего не знал о том, что мать очень боялась газа…

Штудер стоял очень одиноко посреди помещения. Недалеко от него на полу лежал священник. И вахмистр вспомнил о своей квартире на Кирхенфельд: там человечек, который был похож на портного, лежал так же тихо на кушетке и рядом с ним стояла чашка, наполненная чаем с липовым цветом, чаем, который приготовила ему Хеди…

Это не было «Громким делом», думал Штудер. Снова промашка… Во всем были виноваты карты. Не нужно было играть в карты, вяло подумал он. Многое не нужно было делать. К примеру, проявлять инициативу, стремиться играть главную роль, спасать наследство барышни… Добывать миллионы для его далекого родного кантона.

Человек, у которого было так много имен, сидел на подлокотнике, прислонившись к плечу Мари; он сидел, низко наклонившись, и шептал. Но тишина в пустом бараке была настолько глубокой, что можно было слышать каждое слово.

– Ты знаешь, Мари, я хотел отпраздновать Новый год с твоей матерью. Она попросила меня, чтобы я побыл с нею до тех пор, пока она не заснет. Я держал ее руку. Она тогда захотела, чтобы я разложил для нее карты… И опять первым выпал пиковый валет… Потом мы сварили кофе – и она захотела принять снотворное. Я дал ей его. Она сказала, что не хочет в кровать, что она хочет спать в кресле. И я должен держать ее руку до тех пор, пока он не заснет. А потом я должен закрыть газовый кран. Но для этого мне надо было встать на стул. Тут она сказала, что я могу привязать веревку к рычагу и провести ее через замочную скважину. Тогда, она сказала, мне не надо будет тянуться, чтобы закрыть кран. И я не разбужу ее. Я не сориентировался. Я попробовал краны – не забыл ли я закрыть один из них? Снаружи перед дверью я потянул за веревку. И тогда ты, Жозефа, должна была умереть! Я этого не знал…

Молчание. Старик совсем съежился.

– Она, мать, так тебя ждала. Почему ты не приезжал? И Якоб всегда хотел получить температурную кривую. Я ее искала, но не нашла. Мать не ожидала меня. Она уже обула ботинки, она хотела отпраздновать Новый год с подругой. И тут приехала я. Она смеялась и сказала, что как раз сегодня она потеряла свои ключи… Она хотела мне показать, что все еще хранит много вещей в память обо мне – но ящик стола был заперт, тогда я его сломала…

Штудер кивал, кивал… Он предполагал, что имеет дело с очень хорошо продуманным убийством… А это был всего лишь несчастный случай… несчастный случай, которым воспользовался священник. Виновен! Если говорить о вине, то был виноват только священник, который разыгрывал спектакль, с начала до конца! Однако, не было ли безответственностью то, что он дал себя обмануть этой театральной постановкой? Естественно, двойное убийство укладывалось в игру священника. Если верят в двойное убийство, то ищут преступника – как чисто это было сыграно, когда он направил подозрение на себя самого! При этом хорошо зная, что у него есть алиби! Как, должно быть, священник смеялся над «инспектором», как он его называл!

– Знаете, капитан, – сказал Штудер, – тетя Мари, тетя, которая жила в Берне, знала, что человек, с которым она развелась, не был мертв. Ее сестра в Базеле написала ей о температурной кривой… Я прав, старик?

Мужчина кивнул. Потом сказал:

– Мой брат Якоб хотел, чтобы я поехал к Софи. Потому что он хотел получить температурную кривую…

Старик поднялся, вышел вперед. Он встал рядом со Штудером. И начал говорить:

– Высокий суд! Я должен все рассказать… Человек, которого я убил, виноват во всем. Он снова все разбудил, он сообщил моему брату в Париж. Они захотели найти клад – этот человек, священник, обещал моему брату половину наследства. Здесь вокруг лежит много нефти… И скоро, очень скоро, это будет иметь большую ценность, эта нефть. Человек, который здесь лежит, пошел к военному министру, он рассказал это мне сам… Он хотел уничтожить завещание, мое завещание… Поэтому он разбудил меня из пятнадцатилетнего сна… При помощи карт!.. Он не оставил меня в покое в Геривилле – он использовал меня как ясновидца… Простите, высокий суд, я рассказываю беспорядочно. Но я – пожилой человек и моя судьба была трудной. Я только хотел, чтобы моя дочь и моя родина унаследовали мое богатство. Я хотел продолжать спать. Он все разбудил. Он поехал к Софи и рассказал ей, что я еще жив… И он заставил Якоба, моего брата Якоба, отвезти меня в Берн на машине. Она мне угрожала, эта Софи; она говорила, что она хочет все рассказать полиции, чтобы меня арестовали… Но она также плакала, эта Софи. Я хотел поговорить с нею, хотел ее убедить. Я вспомнил про то, что случилось в Базеле, про веревку и дроссельный рычаг. Софи тоже боялась газа. Тогда я притащил для нее кресло в кухню, приготовил кофе – но у меня в кармане была еще бутылочка со снотворными каплями Жозефы… Я накапал его в кофе, много, очень много… Она ничего не заметила, потому что я влил туда еще и вишневку… И тогда я с удовлетворением – я повторяю, это было удовлетворение – влез на стул и укрепил веревку на кране – как в Базеле. И я убил Софи. Она была злой женщиной… Она все высосала из меня… Она ничего не хотела оставить Жозефе… Она хотела меня предать. Высокий Суд! Мой капитан! Мне недолго осталось жить. Я знаю, что Вы любите Мари… И ты тоже, Якоб, – он обратился к Штудеру. – Ты лучше, чем мой брат… Постарайтесь оба, чтобы Мари получила то, что ей принадлежит по праву, и моя родина… Я закончил.

В помещении воцарилось молчание. Тогда Мари встала, приблизилась к отцу и повела его к стулу, на котором она сидела.

– Сядь, отец, – сказала она по-немецки. Старик сел, откинулся назад.

– Инспектор Штюдере, – спросил капитан, – зачем, собственно, я должен был Вас арестовать?

Штудер откашлялся. Потом ответил:

– По двум причинам – священник убежал бы или, по крайней мере, спрятал кассету. Поскольку он заметил, что я его заподозрил. А во-вторых, я хотел спокойно поговорить со стариком в камере.

– Так, – сказал капитан Лартиг. – Ясно. Но Вы должны согласиться, что Вам очень повезло. Если бы я не был обручен с Мари…

– Тогда, – сказал Штудер, – мне пришлось бы туго. Но иногда нужно считаться с факторами, которые нельзя предугадать.

– С факторами, которые нельзя предугадать, – повторил капитан Лартиг. – Как научно Вы выразились!

А Мари приблизилась к вахмистру.

– Мerci, кузен Якоб! – сказала она.

Младший лейтенант, который все еще сидел перед его белыми листами, громко спросил:

– Что я должен записать в протокол?

– Пишите, – сказал капитан Лартиг, – что хотите. Но как я cчитаю, священник прибыл в гарнизон тяжелораненым и здесь умер от ран. Все с этим согласны?

Четыре заседателя, капрал охраны и его четыре легионера молча кивнули.

– Где его похоронить? – спросил капрал охраны. На это ответил вахмистр Штудер.

– Он сам выкопал себе могилу у пробкового дуба, Вы знаете, рядом с красной скалой, похожей на человека…

Капитан согласно кивнул. Потом спросил:

– И еще одно я хотел бы знать. Где дядя Мари? Брокер, у которого она была секретаршей?

Они ходили взад и вперед по проходу между бараками; солнце стояло низко и холодный ветер, который дул со стороны гор, напоминал о том, что еще была зима.

– Я не знаю, – сказал Штудер. – У меня есть только предположение. Вы должны спросить Вашу будущую жену. Вы мне рассказывали, что Мари телеграфировала Вам из Бель-Аббес и попросила денег. Поездка из Бель-Аббес в Гураму не стоит пять тысяч франков, даже если ехать в обход через Фез.

Оба повернулись и вошли в барак, в котором состоялся этот странный суд. Члены суда уже удалились. В кресле сидел старик, а на подлокотнике, прислонившись к отцу, Мари.

– Мари, – спросил капитан, – где твой дядя Якоб?

– Твой вопрос, мой дорогой Луис, – осторожно ответила Мари, – звучит так же серьезно, как в Библии: «Каин, где твой брат Авель?..» Ты не должен быть таким недоверчивым, Луис. Ты послал мне деньги в Бель-Аббес. Однажды вечером я встретила там Якоба Коллера – и я очень тебя прошу больше никогда не называть его моим дядей. Ты ведь знаешь, кузен Якоб, что отец Маттиас сбежал из Берна. После этого мы ничего больше о нем не слышали. У него была копия температурной кривой – тогда ему этого было достаточно. Но Якоб Коллер злился, потому что он знал, что он ничего больше не получит из большого наследства. Он нашел работу в Лионе – а я осталась с моим отцом. И я сопровождала его до Колом-Бешар, отвела его там к коменданту гарнизона; комендант должен был отправить его дальше в Гураму. А также я вызвала туда тебя, кузен Якоб. Нам троим предстояло разоблачить фальшивого священника…

– Фальшивого священника! Что ты говоришь, Мари! – воскликнул капитан Лартиг укоризненно.

– Я говорю, как я это понимаю, – ответила Мари и Штудер подумал: «У этого брака начало не будет идиллией – но со временем они притрутся друг к другу. И очень возможно, что они оба будут очень счастливы». Вслух он сказал:

– Дайте девушке договорить, Лартиг!

– Я не возражаю, Штюдере! Но я обращаю Ваше внимание на то, что я сделал ей только маленький упрек – моя будущая жена не должна разговаривать как героиня бульварного романа… Фальшивого священника! – проворчал он.

– Итак, – возбужденно продолжала Мари. – Был ли он фальшивым священником? Он был фальшивым священником.

– Да, он был фальшивым священником и фальшивым человеком, – сказал старый геолог дрожащим голосом.

– Конечно, отец. Ты прав, и она тоже, – голос Лартига был примирительным.

«Он сказал: – ты и отец! – подумал Штудер. – Странный человек! Неудивительно, что у него плохая репутация в военном министерстве… Но все-таки он – настоящий мужчина».

Мари продолжала:

– Я встретила его на улице в Бель-Аббес, когда возвращалась из Колом-Бешар. Вы знаете, я никогда не знала, что такое страх… Но когда я увидела Якоба Коллера, я внезапно испугалась… В конце концов, он хорошо ко мне относился, взял меня с собой в Париж, когда мне стало невыносимо у матери. И поэтому я чувствовала себя обязанной ему помочь. Я спросила, что я могу для него сделать. Мы сидели в маленьком арабском кафе – и я едва его узнавала. Его волосы были коротко подстрижены, форма на нем обвисла, он был очень худой – но его глаза! Они бегали туда-сюда… Когда я была ребенком, однажды в охотничий сезон я увидела в борозде пашни зайца – его глаза точно так же боязливо бегали туда-сюда, как глаза Якоба Коллера…

Он попросил: «Дай мне денег, Мари. Чтобы я смог убежать». – Возможно, я была жестокой, но этот человек внушал мне отвращение. «Якоб Коллер, – сказала я ему. – Во-первых, Вы не должны говорить мне „ты“. Но я хочу Вам помочь, хотя у Вас очень многое на совести. Сколько Вам нужно?» – «Десять тысяч франков». – Тут я рассмеялась ему в лицо. Он получит четыре тысячи франков и не сантима больше. Завтра в это же время он должен прийти в кафе, и я дам ему деньги. И после этого я телеграфировала тебе, Луис. Следующим вечером он исчез. Я еще достала ему гражданскую одежду. Куда он убежал, я не знаю. Но мы не должны его бояться. Я ему сообщила, что рассказала тебе, кузен Якоб, всю историю. Он вел себя тогда очень порядочно и предостерег меня о фальшивом священнике. О фальшивом священнике! – воинственно повторила Мари и посмотрела на своего жениха.

– Да, Мари, о фальшивом священнике, – мягко сказал Лартиг. Он подошел к столу и начал собирать документы, которые там лежали. – Сегодня я потребовал отпуск – и я думаю, через восемь дней мы сможем отправиться в Швейцарию. И оттуда мы попробуем реализовать эти бумаги, – он постучал по документам…

Все замолчали. И молчали долго.

– А отец? – спросила Мари.

– Мы возьмем его с собой. Вы думаете, что в Швейцарии… Я имею в виду… Вы понимаете… Я не хотел бы, чтобы…

Штудер прервал его заикающуюся речь.

– Возможно, его, – прошептал он капитану, начальнику гарнизона, врачу, ветеринару, скототорговцу, стратегу и боксеру, но который, несмотря на все это, выглядел таким беспомощным, – возможно, его поместят в больницу… – Лартиг кивнул. А Штудер продолжал: – Вы не могли бы достать мне пару марокканских горных собак?

– Марокканских… горных собак?.. – капитан посмотрел на вахмистра, как если бы он сомневался в его разуме.

– Не найдется таких?

– Нет… нет… ни одной, насколько я знаю…

– Тогда мы отвезем старику Вашего шотландского терьера.

– Старику? Какому старику?

– Это, – нетерпеливо ответил Штудер, – наш директор полиции.

После ужина оба мужчины сидели на террасе башни.

– Вам не кажется, – спросил Штудер, – что вся эта история уже была однажды? А также и роль, которую Вы при этом сыграли? Лартиг ухмыльнулся. Потом – и Штудер не мог поверить своим глазам – он вытянул руки ладонями вверх, поднял их, потом ладони повернулись и упали, хлопая, на бедра. Правая рука поднялась, сжатая в кулак, при этом указательный палец был поднят вверх. Палец коснулся губ, указал наверх. И Штудер услышал глухое бормотание:

– Что ты беспокоишься, брат, о том, что будет поcлe? Если ты захочешь узнать, что тебе принесет будущее – ты будешь разочарован. Но Он, Вечно-Наслаждающийся, заботится ли Он о прошлом, настоящем и будущем? Он, которому принадлежит Вечность?

По равнине, лежащей между гарнизоном и Ксаром, маленькая группа медленно двигалась вперед. Оттуда доносился глухой барабанный бой. Отца Маттиаса, «фальшивого священника», как его назвала Мари, несли к его могиле…

Из комнаты донесся тихий голос:

– Ты не должна думать, девочка, что я хочу быть для тебя обузой. Ты не должна так думать…

– Конечно нет, отец, – ответила Мари.

– Пойдемте, – голос капитана был хриплым, – мы проводим его, – он указал на равнину, – к пробковому дубу. В конце концов, он искал эти деньги не для себя.

И Штудер согласился. Почувствовав, что замерз, он попросил у капитана пальто. Он получил желтовато-зеленую шинель из толстого материала с белой полотняной подкладкой. На отворотах воротника был знак Иностранного Легиона: красная граната, из которой вырывается огонь. Штудер с удовлетворением надел шинель. Так он смог, наконец, в конце жизни надеть форму, о которой он так часто мечтал в Берне, но тогда ему так и не удалось этого сделать…

Оригинальный техт романа в свободном доступе на сайте проекта Гутенберг: https://www.projekt-gutenberg.org/autoren/info/autor-s.html

Халле (Ле-Аль; фр. Les Halles) – Центральный продовольственный рынок, существовавший в центре Парижа на правом берегу Сены с 12 века до начала 1970-х гг. Там в лабиринте подземных проходов продавали рыбу, мясо, овощи и фрукты. Описан Эмилем Золя в рассказе «Брюхо Парижа». Сейчас там расположен пешеходный квартал, первый в Европе, который включает парк с аллеями и детскими площадками, подземный коммерческий центр «Форум-де-Аль» (Le Forum des Halles) из четырёх уровней, бассейн, оранжерею тропических растений, кинотеатры, детскую библиотеку, музыкальную школу. На самом нижнем уровне находится железнодорожная станция «Шатле Ле-Аль». Это самый большой подземный вокзал в мире, с пассажиропотоком 800 000 человек в день.

Бриссаго (Brissago) – тонкие, длинные сигары, ссоломенным или пластиковым мундштуком и стебельком растительного происхождения, проходящим по оси, который используется для разжигания. Старейшая в Европе сигарная фабрика Fabbrica Tabacchi Brissago, производит сигары с 1847 года. Находится в городкe Бриссаго, Южная Швейцария, озеро Маджоре, граница с Италией. Кантон Тичино.

Миссионеры Африки, Белые отцы (лат. Patres Albi, Missionarii Africae, PA, MAfr, фр. Pères Blancs) – католическое миссионерское общество, основано в 1868 году первым архиепископом Алжира кардиналом Шарлем Лавижери. Официально было утверждено папой римским Пием X в 1908 году. Первый миссионерский центр был открыт в Алжире, затем Белые Отцы распространили деятельность на другие страны Африки. Целью общества первоначально являлось воспитание африканских детей, чьи родители умерли от голода и болезней. Впоследствии Белые Отцы стали заниматься помощью неимущим, проповедничеством, атакже создавать специальные центры профессиональной подготовки для безработной африканской молодёжи.

Чечия (Scheschia, Chéchia) – традиционная тунисская красная шапка в форме фески. Также использовалась в некоторых подразделeниях зуавов французской армии.

Бэтци – (Bätziwasser) – прозрачная яблочная водка с содержанием алкоголя 40%. Производится и употребляется, главным образом, в кантоне Обервальден. Почти неизвестна в других швейцарских кантонах.

ЕПА – (EPA: Einheitspreis) – швейцарская дешевая торговая сеть, существовала с 1930 по 2002 год.

Чинзано (итал. Cinzano) – марка вермута, производимого в Италии с 1757 года. Особенно популярен в странах Западной Европы и Южной Америки. В зависимости от конкретной страны, Cinzano занимает либо первое, либо второе место по объёмам продаж в категории вермутов.

Рюбеца́ль (нем. Rübezahl, чеш. Rýbrcoul) или Краконош (Крконош, чеш.Krakonoš) – дух гор Крконош в Силезии и Богемии, олицетворение горной непогоды. Считается добродушным, но вспыльчивым; хорошим людям помогает, злым причиняет разные неприятности, сбивая с пути, наталкивая на пропасти и т. д.

Порошок Доверше – смесь опиума, сернокислого калия и порошка Ипекакуаны (рвотного корня). Используется при диаррее, а также в качестве потогонного и снотворного средства.