Была темная ночь. Свет ярких звезд едва-едва прокрадывался сквозь пучину черной мглы и тихо мерцал среди тишины и безмолвия. Широкий, быстробегущий Амур мрачною, холодною, живою дорогой пробирался среди своих оков-берегов и нежно нашептывал плеском шаловливой волны что-то близкое и милое осенней сумрачной ночи.

Порой едва заметно пробегал шалун – прохладный ветерок и ласково обнимал кудрявые березы и дубы, которые качались и шептали ему нежное ответное приветствие. Все же остальное молчало.

Спал крепким сном город, освещенный светом электрических фонарей, спала на противоположном правом берегу китайская деревня, спали вдали холмы, поля и леса.

Вдруг зашумела где-то в реке черная вода под ударами невидимых в темноте весел лодки. В это время на левом берегу Амура, значительно выше таможенной заставы, прозванной «рогаткой», появились две лошади, запряженные в телеги, и осторожно начали спускаться вниз к воде. На передней телеге сидел мальчик лет двенадцати-тринадцати, плотно закутанный в серую женскую шаль и старенькое пальто. На голове смешно топорщилась выцветшая рыжая шляпа. Мальчик испуганно озирался по сторонам. Его пугало все.

Черные поленницы дров, сложенные на берегу, казались ему огромными великанами, готовыми в одно мгновение проглотить и его лошадей, и телеги; фонарные столбы на далеком расстоянии смотрели на него злыми колдунами с одним глазом, готовыми превратить его в кучу песка или камней. Он сильно дрожал, но все-таки продолжал спускаться под берег.

Внизу он остановил лошадей и начал всматриваться во мглу, нависшую над рекой. Неожиданно из темноты со стороны Амура раздался отрывистый, короткий свист. Мальчик встрепенулся, вскочил на телеге на ноги и, приложив руку к губам, ответил на свист.

Плеск воды раздавался все сильнее и сильнее.

Казалось, что из глубины ночного мрака приближается какое-то фантастическое чудовище, жаждущее нарушить тишину неспокойным шумом и гулом.

Мальчик все еще не переставал дрожать и ежиться: он внимательно всматривался в пучину ночного мрака, но ничего не видел, хотя начинал верить, что приближается к нему родное и знакомое существо. Действительно, скоро из мглы на черной бурливой воде стали обрисовываться две серые фигуры, плывущие к берегу.

Мальчик, увидев их, обрадовался и, соскочив с телеги, подбежал к воде.

Через несколько минут бесформенные фигуры были около берега и превратились в две большие лодки, похожие по своему устройству на баркасы. Лодки были наполнены жестяными банками, в которых спиртоносы имеют обыкновение возить спирт. В обеих лодках на жестяных банках виднелось по три черных мужских силуэта. Одна из лодок быстро подплыла к пологому берегу и мгновенно остановилась.

Мальчик стремительно подскочил к ней.

– Ну что, – спросил его высокий мужчина, выйдя из лодки, – никого нет здесь из «собак»?

– Тише! – залепетал мальчик. – Там в дровах промелькнула какая-то тень и скрылась.

– Ага!.. Молчи… Эй, вы! – крикнул высокий своим товарищам, – сидите в лодке, я сейчас возвращусь. В случае какой неприятности отчаливай от берега и плыви вниз… Пойдем, малец! Покажи мне, где спряталась «собака».

Сказав это, он вынул из чехла револьвер и зашагал за маленькой фигуркой.

На берегу находилось несколько поленниц дров. К одной из этих поленниц подвел мальчик высокого мужчину и тихо прошептал:

– Здесь.

Тот поднял револьвер, направил его в чернеющий промежуток между поленницами дров и громко крикнул:

– Эй, «собака», вылазь, или пристрелю как гадину!

Но все молчало в ответ.

«Собака» не думала шевелиться и исполнять приказание. Высокий мужчина выстрелил в дрова. Гулко зазвучал выстрел по окрестности и замер где-то далеко-далеко.

– Пашка, а ты не наврал мне? – обратился после выстрела мужчина к мальчику.

– Ей-богу, Иван Семеныч, кто-то пробежал к дровам.

– А, ну черт с ним! Выйдет – все равно убьем. Пойдем.

Они молча отправились к лодке.

Вторая лодка с тремя гребцами уже нетерпеливо ждала ушедших.

– Ну что там? – спросили спиртоносы возвратившихся Ивана Семеныча и мальчика.

– Да ничего, мальчонка набрехал, – сердито ответил высокий мужчина.

– Ей-богу, не набрехал! – оправдывался Пашка.

– Не разговаривай. Некогда слушать, – прервал его Иван Семеныч. – Эй, вы, шпанка, живее стаскивать спирт. Время дорого, Матвеич, что сидишь, словно родильница! – крикнул он седому старику, неподвижно сидевшему в лодке и смотревшему в речную черную, живую воду.

– Давеча харбинки хлебнул много, ну и повесил нос, – насмешливо отвечал молодой парень с черными кудрявыми волосами и в шляпе, надетой набекрень.

– Ты, Мишка, – баба курносая, помалкивай! Знай про себя, – огрызнулся сердито дед Матвеич.

– Ладно, ладно! Будет вам, черти заполошные! – закричал вновь Иван Семеныч. – Живей за работу, время не терпит. Скорей таскать банки.

Голоса смолкли. Послышались осторожные шаги по гальке от лодки к телеге, временами постукивание жестяных банок, наполненных спиртом, и осторожный таинственный шепот.

Через некоторое время все банки были уложены на дне телеги, лодки привязаны около близко стоящих паромов; спиртоносы собрались в кружок.

– Теперь работа кончена. Мы трое останемся около телег. Ты, дед, останешься, я и Пашка. А вы отправляйтесь по берегу, – торопливо говорил Иван Семеныч.

– Конечно отправимся. Уговор такой был: до берега мы доставим спирт, а до дому – вы, – прервал Митька.

– Прощайте!.. – проговорили уходящие спиртоносы.

– Ну, трогай! – крикнул дед Матвеич и дернул лошадь возжою.

– Тише ты, черт старый! – обругался Иван. – Пашка, садись на телегу. Вот сюда, с краю.

Мальчик быстро забрался на телегу и лег на банки. Лошади мирно зашагали по пыльной дороге, ведущей на кручу.

Когда это шествие было на берегу и путники вздохнули облегченно, думая, что опасность миновала, из темноты ночи выскочил человек, стреляя в воздух и крича:

– Ни с места! Кто двинется, убью, как собаку!

«Трах!.. Трах!.. Трах!..» – гремели револьверные выстрелы. Мгновенно ожил спящий берег. Все наполнилось шумом и гудением.

«Трах!.. Трах!.. Трах!..» – гудела земля, гудели трепещущие деревья, гудели черные, плещущие о берег волны.

«Трах!.. Трах!.. Трах!..» – больно отдавалось в сердцах трех пойманных спиртоносов.

Неожиданно, как таинственные духи, появились четверо патрулей с ружьями в руках. Иван Семенович, видя, что все погибло, швырнул в сторону свой револьвер и сдался в руки врагов без сопротивления. Старик Матвеич виновато посмеивался, лепетал что-то непонятное и не думал сопротивляться. Мальчик сильно плакал и исполнял беспрекословно все, что ему приказывали. Всех пойманных посадили на переднюю телегу. Лошадей тронули, и они медленно потащили за собой телеги, нагруженные банками со спиртом.

Иван Семеныч долго сидел, склонив голову на грудь, и, кажется, что-то обдумывал. Его лоб украсился морщинами, а лицо выражало безграничное страдание.

Вдруг все черты его лица преобразились: в них сверкнула радость, как светлый луч по небосклону, закрытому грозными черными тучами, а глаза озарились светом надежды.

– Брат! – тихо проговорил он, обращаясь к солдату, идущему ближе к нему. – Хочешь заработать?

– Пошел!.. Не велено разговаривать!.. – строго отвечал солдат.

– Знаю, что не велено. А думаю, что деньги-то можете без позволения зарабатывать, – не отставал он.

– Можно-то можно. А все-таки молчать велено.

– Ну и молчи, черт с тобой. Только на одно ответь: хочешь ли заработать денег? Двадцать пять рублей на четверых дам, если отпустите меня.

– Никак нельзя!

– Чего нельзя? А ты поговори с товарищами: увидишь, можно. Где вам взять денег? А здесь сразу, не трудясь, получите по шесть с лишком рублей.

– Никак нельзя: таможенный увидит.

– Дурень ты! Таможенный впереди идет, лошадь под узду ведет. Боится, чтобы мы не убежали. А нам где убежать?! Вот если вы поможете, то будет дело. Соглашайся, приятель. Ваше дело солдатское, где взять вам? С вас последнее сдерут… Так что ж отказываться. Иди поговори со своими товарищами.

– Ладно, поговорю. Ежели что хорошее, так мы освободим тебя. Только не отказывайся: двадцать пять рублей полностью гони. Слышишь?

– Слышу. Иди.

Солдат, посматривая в сторону таможенного, приблизился к товарищам и начал советоваться с ними вполголоса. Прошли томительные пять минут для Ивана Семеныча. Наконец солдат вернулся.

– Ну что решили? – тихо спросил спиртонос.

– Согласны. Давай деньги и удирай. Только смотри не попадись таможенному.

Иван Семеныч вздрогнул от радости.

– Сейчас. Еще одно слово, – сказал он, доставая четвертную, – когда я отстану и заверну вон в тот переулок, тогда этот старик передаст вам эти деньги. Если же он не будет отдавать, бей тревогу. Но он так не поступит.

– Так! Так ты, значит, бежать собрался? – протянул Матвеич, все время смотревший в ночную даль.

– Как видишь, приятель, – отвечал Иван Семеныч и затем обратился к солдатам: – Ну а вы согласны на мое предложение?

– Согласны. Только не обманывай, а то все равно не убежишь, – сказал рыжий солдат.

– Не обману. Ваши деньги у старика. Ты смотри, старый хрыч, отдай им, а то они подымут такую кутерьму, что чертям душно станет. Теперь, друзья мои, до свиданья. Ах ты! Я и забыл. Когда вас будут допрашивать, молчать про всех. Помните уговор: кто попадется и выдаст товарищей, того нужно убить. Слышите?

– Слышим, слышим, черт пудластый! – отвечал сердито дед.

– Пашка, – нагнулся Иван к мальчику и тихо прошептал: – В таможне спросят, чьи лошади, – скажи, твоей матери. Спросят, кто послал, – скажи, что мать.

– Да маме будет худо! – запротестовал мальчик.

– Молчи. Если скажешь, что это были наши, и выдашь нас всех, то мы убьем тебя, и мать твою, и сестру твою.

– Ну будет тебе зубами лязгать, убирайся живее, – толкнул его рыжий солдат.

Иван Семеныч соскочил с телеги и тихими шагами начал отставать. Скоро он свернул в сторону и исчез в темноте.

– Пашка, пропала наша голова ни за грош ни за полушку, – сказал старик, смотря вслед ушедшему товарищу.

Мгновенье царила тишина. Слышно было, как стучали железные шины колес о камни и подковы конских ног. Патрули шли молча, временами оглядываясь и смотря вдаль…

Дед Матвеич, когда совершенно исчез друг-спиртонос, отдал четвертную солдатам. Затем достал из-за голенища острый маленький перочинный ножик и, раскрыв, начал вертеть в руках.

– Эх-хе-хе! – тяжело вздохнул он. – Будь по-моему. Не доставайся ни нашим ни вашим.

Быстрым незаметным движением руки, в которой сверкал ножик, он тихо надавливал на жестяные тонкие стенки банок и разрезал их. Банки тихо скрипели и стонали. Пахучая жидкость потекла из прорезанных банок. Сильно запахло спиртом. Солдаты с жадностью вдыхали любимый запах.

«Как хорошо пахнет! Вот нам стащить бы хоть одну баночку!» – вертелась у каждого мысль. А старик уже окончил свое дело и сидел неподвижно на телеге.

– Братцы! Пустите меня на ту телегу: здесь плохо спится, – проговорил он густым басом.

– Ишь, черт старый, хорошего сна захотел. Нельзя, не велено, – отозвался один солдат.

– Идолы этакие, я же не убегу. Ради Бога, пустите. Кости все разломило.

– Нельзя никак, никак нельзя! – слышался ответ.

– Что здесь за спор? – спросил подошедший таможенный, идущий все время впереди.

– Да вот, батюшка, – начал плаксивым голосом старик, – отлежал все свои кости. На той телеге удобнее лежать. Тамо и шуба моя. Так эти идолы не пускают.

– Патруль! Отведи его на ту телегу, – начальственно приказал таможенный, – да карауль хорошенько. Если побежит, стреляй в голову.

– Слушаюсь!.. – сказал солдат и отправился вслед за соскочившим с телеги стариком.

– А где же третий арестант? – испуганно спросил таможенный.

– На телеге лежит, – равнодушно отвечал один солдат.

– Да где же? Господи Иисусе! Он, наверное, слово нечистое знает. Все время караулили и вот поди же! – притворно говорил тот же патруль.

– С нами крестная сила! Все время за ним только и следили, а он все-таки исчез, – проговорил второй солдат.

– Да спасет нас Бог!.. Он, наверное, колдун. Я видел его в то время, когда вы подошли к телеге. А теперь его нет! – солгал третий.

– Негодяи! Этого не могли исполнить как следует. Бурхановская шпана! Бить надо вас, как собак. Один патруль, иди к старику, а двое – мальчишку караульте. Вы там, безмозглая саранча, смотрите за стариком. Выпустите – будет вам плохо.

Старик лежал на телеге и корчился в нечеловеческих движениях; перочинный ножик незаметно сверкал в его руке, вонзаясь то в одну, то в другую банку.

– Чего ты, собака, смирно не лежишь! – крикнул на него солдат.

– Живот болит, – хладнокровно отвечал Матвеич. – Все нутро готово вывернуться.

– Слава Богу! К утру, может быть, околеешь, – пожелал другой патруль.

– Ой-ой! – притворно начал стонать старик, вонзая острие ножа в банки со спиртом.

Вновь сочилась пахучая жидкость на пыльную дорогу, и в воздухе носился запах спирта.

Запели первые петухи, ночь стала еще безмолвнее и темнее. Улицы как будто бы были совершенно мертвыми: не показывалось ни одного живого существа, лишь порой завывали собаки, услышав скрип телег и стук лошадиных подков. Подъехали к дому таможенной заставы… Старик сел на телегу совершенно спокойный. Закрыв ножик и положив его за голенище, он, усмехнувшись, сказал сам себе:

– Сделал дело: ни вам ни нам.

Телеги контрабандистов въехали во двор «конторы».

В воротах их встретил таможенный с заспанной физиономией:

– А! Добыча!.. Святая водица!..

Глаза его блеснули радостным огнем.

– А закуска есть?

– Хорошо и без закуски! – проворчал старик-контрабандист, спускаясь с телеги на землю.

– Ты у меня поговоришь! – крикнул таможенный и замахнулся на старика шашкой.

Старик отступил к столбу до фонаря и оказался в кругу освещенного пространства.

Таможенный взглянул на него, и рука у него опустилась.

– Лесной Дед! – невольно прошептали его губы.

Старик скорее угадал, чем услышал свое прозвище, под которым он был известен лет десять назад в Акатуйской каторжной тюрьме.

Волосы у него под шапкой зашевелились. Пред ним встала картина военного суда и… виселицы.

Он невольно двинулся к таможенному и, как бы споткнувшись, быстро вытащил из-за голенища нож.

Таможенный тоже встревоженно топтался на месте и, когда Лесной Дед подходил к нему, повернулся лицом к свету, падавшему от фонаря.

Лесной Дед взглянул ему в лицо и сразу же успокоился.

– Рваная Ноздря! – со злобным смешком проговорил он. – Чиновником заделался… Старых друзей саблей рубить хочешь.

Таможенный побелел, как бумага.

– Молчи, ради Бога! – проговорил он, близко придвигаясь к Лесному Деду. – Молчи! Услышат.

– А зачем мне молчать? – все с тем же смешком, но тихо проговорил тот.

– Молчи, ради Бога! Я тебе помогу…

– А, это другое дело. Если поможешь, то можно и помолчать. А иначе нет расчета беречь таможенную «собаку». Слово сказал, и… веревка готова.

– Молчи, молчи!.. – весь дрожал таможенный.

– Хорошо, помолчу. А только ты должен меня высвободить отсюда. Мне нет никакого расчета идти в тюрьму.

– Но как же я тебя высвобожу? Тут чиновник. От него зависит.

– А это уже дело твое. Мое дело – молчать про веревку, а твое дело – высвободить.

– Хорошо, хорошо! Пойдем сюда.

И он отвел старого приятеля подальше от патрульных солдат.

Тут они сели на разбитый ящик.

– Это твоя, что ли, контрабанда? – спросил таможенный.

– Какая моя? Тут одного…

– А где же он?

– Он удрал. Про него надо молчать.

– А на кого же контрабанду запишут?

– А вот надо бы на этого мальчонку, что на возу сидит. У него мать домишко имеет. Так вот на нее и нужно свалить все.

– А мальчишка как, согласен?

– Его припугнули. Однако надо бы и еще пугнуть.

– А это я сейчас.

И Рваная Ноздря пошел к телеге.

Мальчик расширенными зрачками смотрел на его приближающуюся фигуру.

– Твоя контрабанда? – сурово спросил его Рваная Ноздря.

– Н-нет, – со слезами в голосе протянул мальчик.

– Что?! Ты – отказываться! Обманывать начальство! Тебя мать послала, и лошади материны.

И таможенный ударил мальчика кулаком по голове.

– Говори, чьи лошади?

Мальчик съежился в комочек и весь дрожал.

– Говори – чьи лошади?! Чей спирт?! Материн?!

– Д-да… – едва слышно прошептал мальчик.

– Ну так помни же – ты теперь сознался. И если будешь запираться при чиновнике, то и тебе, и матери хуже будет.

А Лесной Дед в это время сидел, склонившись, и думал…

Перед ним, как живая, встала Акатуйская каторга. И вот этот самый рецидивист, страшный злодей, Рваная Ноздря, осужденный еще в России на вечную каторгу, льстивый, пронырливый, хитрый, он временами приходил в безотчетное бешенство и бросался на первого встречного.

Это с ним и случилось лет двенадцать назад.

Он бросился на надзирателя и камнем раздробил ему голову.

Его судили и присудили к повешению.

Но накануне казни Рваная Ноздря как-то таинственно исчез из тюрьмы и, что называется, как в воду канул.

А через год после этого и сам Лесной Дед, всего за год до окончания срока, стосковался по воле и на работах убил задремавшего от скуки конвойного и бежал в Китай.

И вот теперь они встретились.

Один, уже осужденный на смерть, а другому тоже грозит или веревка, или вечная каторга.

Но Рваная Ноздря не знал ничего о побеге Лесного Деда, так как это случилось уже после него, и он думал, что Лесной Дед окончил свой срок и проживает по законному паспорту.

– Готово! – подошел к нему Рваная Ноздря. – Мальчишка «сознался», что и лошади, и спирт принадлежат его матери. А в случае если опять станет отпираться, я могу быть свидетелем, уличу его…

– А я как? – спросил Лесной Дед.

– А ты скажешь, что нанялся только лошадей покараулить.

В это время из дверей «конторы» вышел писец с заспанной похмельной физиономией.

Вся его фигура говорила, что накануне он сильно хватил и теперь, почуяв запах спирта, весь осклабился и начал потирать руки:

– Ага! Вот это кстати!

И он двинулся к переднему возу с банками.

Колеблющимися шагами он подошел вплотную и потянулся обеими руками к банкам.

– Вот и похмелимся, – ворчал он себе под нос.

И он поднял банку в уровень с головой.

Но физиономия его изобразила крайнее изумление: банка оказалась пустой, легкой как перышко.

Он бросил ее на землю и схватил другую.

Но и эта так же легка, как первая. Он хватает третью, четвертую, десятую и с отвращением бросает их на землю.

Через две минуты на возу не осталось ни одной банки.

– Что же это? Насмешка! – накинулся он на патрульных солдат. – Зачем вы привезли сюда пустые банки?

– Не могим знать! – ответил один из караульных. – Нам приказал таможенный.

– Кто? Какой таможенный?

– В контору ушел.

Похмельная физиономия двинулась ко второму возу. Но и там та же история: банки были пусты.

Лесной Дед сидел на ящиках и беззвучно смеялся себе в кулак.

– Прорезал, что ли? – спросил его Рваная Ноздря.

– Да.

– Все?

– Все.

– Низко резал?

– Дно.

– Тогда, может быть, еще можно выправиться: сказать, что пустые банки везли… Пойду посмотрю… Если весь спирт вытек?..

В это время писец радостно вскрикнул:

– Ага! Есть!

В поднятой им банке плескалось немного спирту. Он тотчас нашел отверстие, откуда вытекал спирт, и жадно припал губами.

Рваная Ноздря подошел к возу и начал опытной рукой пробовать оставшиеся банки.

В некоторых еще оставалось немного спирта. Он поворачивал их отверстием вниз. Остатки спирта вытекали.

Работа была быстро покончена. И Рваная Ноздря отошел от воза к Лесному Деду.

– Готово! Все пустые. Так и показывай чиновнику: пустые, мол, банки перевозили, хотели посмеяться над таможенными.

В этот момент из конторы вышел чиновник того таможенного, который задержал контрабандистов.

– Это? – указал он на телеги.

– Так точно, – вытянулся таможенный. – Ведер тридцать с лишним будет.

– Сосчитать!

Таможенник подошел к брошенным на землю банкам и начал считать:

– Раз, два, три, четыре… пятнадцать… двадцать… двадцать шесть.

– Да еще в телеге есть.

И он поднял полуведерную банку, намереваясь переложить ее из телеги в общую кучу.

Физиономия его выразила горестное изумление:

– Пустая!

– Что пустая? – сердито спросил чиновник.

– Банка пустая.

– А эти? – Чиновник ткнул одну из лежащих на земле банок.

Пустая банка со звоном покатилась по земле.

– А эти? Эти?

И чиновник с таможенником начали бросать пустые банки.

Из-за горизонта брызнул луч солнца и осветил сердитые, растерянные физиономии.

Иван Макарыч Арносов проснулся, потянулся и взглянул на часы. Была половина восьмого.

Он осторожно поднялся и начал одеваться, оглядываясь время от времени на жену.

Софья Марковна спала как убитая.

И не диво: они только в пять часов вернулись с маскарада.

В голове у Ивана Макарыча еще шумело, но давнишняя привычка взяла свое.

С тех пор как он решил сделаться богатым, он всегда вставал рано утром…

Одевшись, умывшись, он вышел в столовую.

Фекла подала самовар.

Иван Макарыч взял из-под подушки жены ключи, отпер буфет, достал чай, сахар, стакан и медленно приступил к завариванию чая.

Поставив чайник на самовар, он подошел к окну, разрисованному морозом узорами.

На улице было пусто.

На углу стоял извозчик.

Спал извозчик, спала лошадь…

«Тоже деньгу зарабатывать выехал, – думал Иван Макарыч. – И правильно… Всякий должен работать по-своему… Кому что!.. Одному талант, другому два. В землю зарывать не годится… А удачный вчера был маскарад… С помощником директора банка ужинал. Влетело, да это что! Пустяки… Главное, понравилось ему. И жена молодчина. Так глазами и стреляла, что тот совсем растаял. Уж если придется векселей учесть, так, наверное, не откажет. А деньги скоро будут нужны: все в обороте. Скоро-то не вернешь!.. А было время, что ни гроша не было. Неделями голодал».

И перед Иваном Макарычем стали проноситься картины далекого прошлого.

Казенный дом… Большой. Огромный… Маленькая комната… Кровать, стул, стол, комодик и два горшка с геранью на подоконнике.

И служба… Тяжелая, скверная служба, поганая служба, а выгодная.

Человек с мозгами всегда урвать малость может.

И сегодня, и завтра, и послезавтра, и каждый день, пока люди в этом доме жить будут.

– Бог видит, да не скоро скажет, а начальство…

Начальство тоже деньгу любило. Опять же все на законном основании. И преступников надо карать. Великая штука не доесть, не допить: на то и преступник…

Долго там прослужил Иван Макарыч и до сих пор служил бы, может быть, если бы не ревизия. Впрочем, все к лучшему. Как ушел со службы да пустил денежки в оборот, так еще лучше стало. Ни забот тебе, ни хлопот. И сам себе господин. Женился, да на умной женщине. Вот говорят, что судьба не всем всех оделяет. Пустое… брешут люди. Взять хоть Софью Марковну! И красива, и умна. На рояле вальс и жалостный романс играть умеет. И не транжирка… Упаси господи! Еще невестой была, так ему разнос за букет сделала!

– Иван Макарыч! – сказала, – ведь я за вас не как дура замуж выхожу. В разные любви я не верю. Мне важно, чтобы я с достатком жила и за деньгами к чужим не бегала. Букет-то ведь денег стоит, а цветы через два дня завянут. Лучше бы мне деньгами подарок сделали.

И так эта фраза понравилась Ивану Макарычу, что он невесту свою еще больше полюбил. Мозговитая баба. С ней не пропадешь… Настоящая помощница будет.

Извозчик вдруг проснулся, стегнул коня и скрылся за углом.

«Вишь, дурак нашелся. Пешком лень идти», – подумал Иван Макарыч и вернулся к столу.

Налил стакан, положил сахар, отрезал ломоть хлеба и принялся за чаепитие. Пил он чай не торопясь.

– Куда спешить?.. Поспешишь – людей насмешишь…

Он допивал второй стакан, когда вошла Фекла.

– Там на кухне вас мужик спрашивает…

– Какой мужик?

– А тот самый, что намедни до вас приходил. Молодой такой. Еще в комнату вы его звали и долго говорили…

– Четвертого дня?

– Во-во!.. Он самый! Еще водку ему подавали…

– Ну… Ну! Зови его скорей в кабинет!

Фекла вышла из кабинета. Арносов остановился посреди комнаты, нервно пощипывая свои усы.

Незаметно отворилась дверь, и на пороге появился высокий, широкоплечий молодой мужчина с загорелым, живым лицом, черными блестящими глазами и с длинным вьющимся чубом. Он как-то медленно и тихо вошел в комнату и притворил за собой дверь.

Увидев его, Иван Макарыч подскочил к нему как стрела и, впившись в его лицо своими злыми бесцветными глазами, сдавленным голосом прошипел:

– Все благополучно?.. Выгорело?..

– Нет! – угрюмо отвечал парень, отступая к дверям.

– Нет?! Что?.. А?.. Почему?.. Почему? – побледнев, заволновался Арносов.

– Нас поймали.

– Что-о-о? – отчаянным голосом закричал Иван Макарыч. – Да как же это так? Не может быть!.. Это обман! Ты говорил, что у вас таможенные подкуплены. Как же все это вышло? Ничего не понимаю.

– Я сам не знаю, как вышла эта беда… Матвеича и мальчика забрали, а остальные все убежали, – отвечал пришедший.

– Что, их забрали?!. Фу, черт знает что такое! С дураками связался и сам дураком стал. Теперь снова полетят на меня комья грязи и сплетен. Этого еще мало! Благодаря вам я потерял лошадей и те деньги, которые отдал вам.

– Иван Макарыч! Вы не горячитесь. Я все устроил хорошо. Вы останетесь в стороне, совершенно невинным, только лошади да деньги действительно утеряны.

– Что устроил? Как? Мальчишка, а тот надменный старик, которых арестовали?.. Они зарежут меня без ножа.

– Не бойтесь, не бойтесь! Мальчишке я пригрозил и велел всем говорить, что его послала мать за спиртом, что лошади принадлежат его матери.

– Да кто ему поверит, что он один ездил за контрабандой. Эка чепуха!..

– Какая там чепуха!.. Он ничего больше не скажет. Придерутся к его матери, а я застращаю и ее; в крайнем случае ради своего собственного спасения мы дадим ей денег.

– Ну а тот, старик?

– На старика надейся: тот или убежит, или ни слова никому не скажет.

– Так-так! – более спокойным голосом проговорил Арносов. – А ты все-таки расскажи мне все, что у вас там вышло. Присядь сюда.

Молодой человек, в котором читатели узнали Ивана Семеновича, прошел к стулу и начал рассказывать.

На окраине города стоял маленький домик, выкрашенный в зеленый цвет, который от времени превратился в жалкий серый. Домик этот принадлежал Елене Алексеевне Рыбкиной и достался ей в наследство от давно умерших родителей. Рыбкина была вдова. Ее муж, служивший офицером в Н. В. С. полку, был убит в Русско-китайскую войну. От мужа у нее остались двое детей: Наташа, красивая восьмилетняя девочка, и Павлуша, впечатлительный пятилетний мальчик. После смерти мужа Елена Алексеевна, убитая горем, долго жила одна, никого не посещая, ни с кем не заводя дружбы, отдавая все свои молодые силы на воспитание детей.

Года безостановочно спешили вперед, в вечность, оставляя после себя едва заметный след воспоминания, – без впечатлений, без ярких красок прошлой жизни. Благодаря вечно меняющемуся времени, новым впечатлениям и жизни в сердце Рыбкиной стали заживать раны, нанесенные смертью любимого мужа. Ее повлекло что-то новое, необъяснимое, таинственное, снова потянуло к людям, ей хотелось слиться в одно общее существо с шумящей где-то в стороне людской жизнью, закружиться в веселой пляске и в восторженном гимне весны и радости. Она вся преобразилась. Что-то покоряющее, светлое озарило ее красивое молодое лицо и томящуюся душу.

Елена Алексеевна как будто вся переродилась, начала заводить новые знакомства и носиться бабочкой по вечерам и театрам.

Однажды на одном званом обеде у своих близких знакомых Рыбкина увидела молодого человека, который ей очень понравился. Этот молодой человек был известный нам Иван Семеныч по фамилии Лебедев. При первом взгляде на него что-то хорошее зашевелилось у нее в сердце.

– Какой красивый, какой красивый!.. – повторяла тихо она, сидя близ него и всматриваясь в его правильные черты лица.

– Он полюбил тебя!.. – Что-то шептало ей из глубины души.

После обеда она попросила Лебедева проводить ее до дому. Он согласился.

Они пошли. Дорога до ее дома была длинная, и они успели познакомиться основательно. Елена Алексеевна узнала, что он летом служит на одном частном пароходе помощником машиниста, а зимой Бог знает чем промышляет и не имеет ни рода ни племени.

При прощании они дружелюбно пожали друг другу руки. Рыбкина просила навещать ее, жалуясь на свою одинокую, темную жизнь. Скоро между ними завязались интимные отношения, она поняла, что любит его всей душой, а он знал, что на всем земном шаре у него нет человека более близкого, чем Еленушка.

Спустя два месяца со дня их встречи он переселился к ней, сперва в роли квартиранта, а потом супруга, несмотря на то что она была старше его на несколько лет. Так они прожили три года. На четвертый у них вышла крупная ссора. Лебедев приревновал Еленушку к одному из товарищей, устроил скандал, после которого собрал свои вещи и переехал на другую квартиру.

Рыбкина опять осталась одна, горько оплакивая свою несчастную судьбу.

Прошло несколько времени со дня разлуки. Иван Семеныч стосковался по Елене Алексеевне и пришел к ней мириться. Хотя примирение свершилось, но он все-таки остался жить на отдельной квартире.

Один раз он пришел к ней ночью. На улице стояла осенняя пора и завывал ветер; мелкий дождь тихо моросил на пыльный город. Иван Семеныч был особенно ласков с Еленушкой; он целовал, обнимал ее, называя нежными словами. Когда Лебедев собрался уходить от нее, то как-то нежно обнял ее и, глядя ей в глаза, сказал:

– Дорогая, хочешь заработать денег?

Она удивленно посмотрела на него, ничего не отвечая.

– Что ж молчишь? Хочешь заработать? – проговорил он сердитым голосом.

– Ну хочу, – нерешительно, тихо ответила она, предчувствуя что-то нехорошее.

– Отлично. Теперь слушай. Видишь ли, мы, то есть мои товарищи и я, хотим ехать за спиртом на ту сторону. Мы отправимся туда на лодке. Купим там спирт и перевезем на наш берег, где нас будет дожидаться человек с телегами. Понимаешь?.. – неумело и тихо рассказывал он.

– Ничего не понимаю. За спиртом, что ли, хочешь меня послать, – прошептала сердито Елена.

– Ах ты, дурная! Сразу в другую сторону свернула. Ну да ладно. Я начну говорить яснее, по-русски. Нам нужен твой сынишка.

– Что-о?!. Зачем?!. – крикнула она, отступая от своего сожителя.

– Ты не раскрывай так широко своих глаз, не удивляйся, – начал он снова дрожащим от внутреннего волнения голосом, – да, нам нужен твой сын. Он должен подать нам к берегу лошадей. Понимаешь?

– Ничего не понимаю! Зачем обязательно он?

– Так нужно. Большой здесь не годится, – отвернувшись от Рыбкиной, лгал Иван Семеныч.

– Да для чего нужно-то? Он маленький, ничего не знает, ничего не видел. Придется ехать ночью, он может испугаться. Нет, я не отпущу его.

– Какой же он маленький: тринадцать лет. Пугаться там нечего. Да и мы будем здесь же, на берегу.

– Нет-нет, я не отпущу его!

– Вот дура! Ты пойми, мы заплатим ему за это. Товарищи обещали дать сорок копеек с банки да еще подарок купить тебе. Неужели ты откажешься? Ведь твое дело вдовье, где же взять?! – притворным голосом нашептывал Лебедев.

– Это, известно, так. Только что вы взрослого человека не возьмете для этого дела?

– Нам этот удобнее. Да и лишнего человека у нас нет. Отпусти, дорогая.

Он обнял и начал целовать ее, видя, что в ней происходит борьба и победа клонится на его сторону.

– Ну что ж молчишь? Отпустишь или нет?

– Да, я отпущу! – вся млея от поцелуев, отвечала Елена Алексеевна. – Только, ради Бога, смотри, чтобы с ним не случилось чего…

– Ничего не случится.

– А таможенные не поймают вас?

– Таможенные? Да они все подкуплены нами! – почему-то солгал Лебедев, хотя он не говорил ни с одним таможенным.

– Хорошо, я надеюсь, что сын мой не погибнет.

– Конечно нет, – отвечал сожитель, – завтра на ночь мы едем. Ты приготовь своего сына.

– Хорошо. Смотри не отними у меня единственного сына. Следи за ним, охраняй его!

Посидев еще несколько времени, Иван Семеныч, приласкав Еленушку, ушел домой.

На следующий день вечером Павлуша был отправлен в квартиру Арносова, где должен был взять лошадей и телеги и к первому часу ночи быть на берегу в указанном месте.

Наступила темная ночь. Елена Алексеевна со своею красивою, теперь уже шестнадцатилетней дочкой Наташей решили не спать эту, может быть, самую тяжелую для них ночь. Когда наступил полночный час и весь человеческий мир уснул под кровом тишины, мать и дочь почувствовали душевное смятение и страх. Им казалось, что в тихой осенней ночи кто-то стонет и зовет на помощь. Слышался какой-то таинственный шорох и треск, которые нарушали спокойствие ночи.

– Господи! – шептала побледневшая мать, – спаси Павлушу.

– Мама, зачем ты польстилась на эти деньги? Жили мы без них тихо и безмятежно много лет и в будущем бы прожили так же, – упрекала Наташа мать.

– Ах, не польстилась я, а…

Она ничего больше не сказала, хотя ей хотелось открыть всю душу своей дочери: рассказать, как она любит Ивана Семеныча и что только ради этой любви пустила Павлушу на такое дело.

– Я боюсь за брата, я не могу спать, – грустно проговорила девушка.

– He бойся. Может быть, скоро приедут. Ведь обещали приехать в два часа, если все будет благополучно.

– А сейчас четыре. Господи, что случилось с ними?

Время медленно бежало вперед. Каждая минута для матери и дочери казалась вечностью. В седьмом часу Наташа забылась тихим сном, а мать все еще продолжала ходить по комнате, шепча какие-то беззвучные слова.

На каланче пробило девять.

Вдруг раздался осторожный стук в дверь. Елена Алексеевна вздрогнула. Лицо ее побледнело, а глаза заблестели как-то странно и ярко.

– Это они, они! – прошептала она и, подскочив к двери, сбросила крюк.

В комнату вошел бледный Лебедев, но что-то нахальное, самодовольное кривило его лицо улыбкой.

– Здравствуй, Леночка! – проговорил он игривым голосом, в котором слышалась дрожь.

– Ты один?! Что случилось? – замирающим голосом крикнула женщина.

– Особенного ничего.

– Да скажи ты мне, – подскочила она к нему с горящими глазами, – где мой сын?

– Пойман таможенными и арестован.

– Что?.. А-а-а!.. – закричала она, схватившись руками за грудь, и упала без чувств.

Момент, когда таможенные убедились, что банки пусты, вызвал суматоху. Этим воспользовался Рваная Ноздря и шепнул Лесному Деду:

– Уходи.

Лесной Дед с видом скучающего фланера пошел от возов прочь. На него никто не обратил внимания, и он благополучно вышел на набережную. Тут он вздохнул свободно, но сейчас же решил в уме:

«Нет, эти дела не по мне! Стар я уже для таких передряг. Надо поискать что-нибудь более спокойное».

Ему пришло в голову: «Не устроиться ли так, как устроился Рваная Ноздря?»

Но он сейчас же откинул эту мысль. Во-первых, ему претила мысль о должности, связанной с необходимостью тащить людей в участок. Во-вторых, в таможне человек постоянно на людях.

«Неравно, натолкнешься на какого-нибудь старого знакомого. Вроде как вот сегодня натолкнулся на меня Рваная Ноздря… Нет, это не подходит… В сторожа вот куда-нибудь, это бы так! Только куда, к кому?»

Погруженный в свои думы, он шел по набережной, опустив голову.

– Что прешь на людей? – услышал он окрик над собой и почувствовал толчок в плечо.

– А ты что!.. – начал было Лесной Дед. Но, взглянув в лицо своего противника, тотчас радостно улыбнулся. – А! Алеха!

– Какой я тебе Алеха! – со злобой проговорил тот и пошел дальше.

Но Лесной Дед повернулся и пошел за ним.

– Что? Или не узнал старого друга? Или забыл, как в тайге бедовал вместе?

– Пошел прочь! Что вяжешься? – буркнул тот и ускорил шаги.

– Не гони! Нехорошо старых друзей забывать. Или не помнишь Горячую Падь? Забыл?

Незнакомец вздрогнул:

– Ну забыл! А зачем ее помнить?

– А затем, чтобы не отталкивать старых друзей, как голодную собаку… пинком. Богат стал, зажирел…

– А тебе кто мешает быть богатым? Наживи и ты!..

– Наживи! Кому это ты говоришь? – спокойно перебил его Лесной Дед. – Я-то ведь знаю, как ты «нажил».

– А тебе кто мешал так же нажить?

– Кто? Судьба помешала…

– Судьба? – усмехнулся его невольный собеседник.

– Да, судьба! – твердо отчеканил Лесной Дед. – Вот в Горячей Пади мы с тобой души-то загубили, а добычи-то нам судьба послала всего-то фунтов десять сухарей. Правда, эти сухари спасли нас от голодной смерти… Ну а богат с этого все же не будешь… А ты вот товарищей своих прикончил и стал богат. И выходит, что тебе судьба пофартила, а мне нет. Только всего и разницы между нами. А пинаешь меня ногой, как собаку: уходи, мол, прочь… А ежели я пойду да крикну: «Люди добрые, а знаете ли вы, как мы с почтеннейшим Василием Александровичем Алехиным двадцать лет назад в Горячей Пади…»

– Что орешь-то! – остановил его Алехин и опасливо оглянулся по сторонам.

В это время на набережной стали появляться редкие пока прохожие. Алехин остановился и злыми глазами в упор смотрел на Лесного Деда. Это был высокий мужчина, упитанный, как может быть упитанным только простолюдин, попавший на вольные корма. На нем был летний костюм, сшитый у лучшего портного. Но в этом модном костюме он все же выглядел неуклюжим медведем, несуразным, коренастым, с тупым лоснящимся лицом.

Лесного Деда не смутил его окрик и суровый взгляд. Он чувствовал за собой твердую позицию и был спокоен.

– А что мне не орать, – все же понижая голос, спокойно заявил он. – Меня если и возьмут, так я не много потеряю. У меня нет пароходов, я не живу в хоромах. Мне все равно – что здесь, что в тюрьме! А вот у кого пароходы да жизнь привольная – тому правда тюрьма да каторга вещь неподходящая.

– Ну и тебе она не мила, каторга-то, – как-то криво усмехнулся Алехин.

– Что говорить, кому она мила! – согласился Лесной Дед. – Ну а все же разница: попасть в каторгу с холоду да с голоду или с такого приволья, как у тебя!..

– Ну и пусть так, – раздражительно перебил Алехин. – Что же ты от меня хочешь? Чтобы помог тебе в каторгу попасть? – сделал он попытку перейти на шутливый тон.

– Ну, в каторгу-то попасть я, пожалуй, и тебе могу помочь! – огрызнулся Лесной Дед.

– Ну не в каторгу: что же ты хочешь от меня? Зачем ты привязался?

– А затем и привязался, что нужно. Не нужно бы было, так и не привязался бы.

– Так говори скорее, что тебе нужно? А то мне некогда: меня дела ждут!

– Подождут, не убегут. У тебя дела, и у меня дела! Твои большие, а у меня маленькие. А все же мои маленькие дела для меня, может быть, больше, чем твои большие.

– Ну и говори – какие там у тебя дела?.. Чего тя-нешь-то?

– А такие дела, что мне жрать надо и угол хоть какой-нибудь. Надоело уж беспризорной собакой по свету шататься да из-за куска хлеба голову каждый день в петлю совать.

– Что же тебе, денег, что ли? – нахмурился Алехин и вынул из бокового кармана рубль. – На вот.

Лесной Дед взял, подбросил монету на руке и, криво усмехнувшись, проговорил:

– И то капитал… Ну а только на это не прокормишься… К этому нужно и еще что-нибудь…

– Что же еще-то? Не пароход ли отдать тебе или парочку да с баржами?

– Зачем пароход. Пароход ты не отдашь, жаден уж очень: скорее удавишься, а с пароходом не расстанешься. Я тебя хорошо знаю, а потому и в уме не держу пароход или что-нибудь там.

– Да что же тебе надо от меня? – почти крикнул Алехин.

– Не кричи! – ехидно рассмеялся Лесной Дед. – Народ ходит…

Алехин вздрогнул. Опасаясь непомерных требований Лесного Деда, он так забылся, что совершенно не соображал, где они.

– Говори же, что ты от меня хочешь, – понижая голос чуть не до шепота, проговорил он. – Говори! Что душу-то вытягиваешь?

– Да ты не тревожься, Василий Алексеевич, – успокоительно и совершенно мирно проговорил Лесной Дед. – Много не попрошу. Мне, однако, только бы уголок да кусок хлеба… И все тут. Я ведь не привык к разносолам да к содержанкам там. Где уж нам со свиным рылом!

– Что же ты, пенсион, что ли, хочешь получить от меня?

– Зачем пенсион? Я еще работать могу. Определи меня в сторожа или дворники, угол да на харчи рублей сорок – мне и за глаза довольно. Другим ведь все равно платишь.

– В сторожа? Тебя? – невольно вскрикнул Алехин.

– Что испугался? Чем я не сторож? Сколько раз тебя сторожил в тайге, а теперь вдруг не хорош сторож стал. Жизнь свою мне доверял, а мешки с мукой боишься доверить! Небось не подведу… Я не из таких, чтобы товарищу горло перерезывать.

Лесной Дед искоса поглядел на Алехина и ядовито улыбнулся.

– Я не про то… – замялся Алехин. – Я… нынче… насчет паспортов строго.

– Ну, к тебе-то не пойдут у сторожа паспорт проверять. Как это можно, чтобы у почтеннейшего Василия Алексеевича Алехина каторжник сторожем был! Никому этого и в голову не придет. Да у меня насчет паспорта крепко. Вот, если хочешь, полюбопытствуй, бессрочная книжка, мещанин я города Бузулука, Андрей Петрович Пхалов.

– Как Пхалов?

– Так Пхалов! Что же тут такого?

– Да как же…

– Ну да!

– Ты хочешь сказать, где же наш бывший товарищ Андрей Петрович Пхалов, вместе с которым…

– Ну да! Он-то как же?

– Побывшился…

– Пришил, что ли? – покосился на него Алехин.

– Зачем пришил? Я уже сказал, что товарищам горло не режу. Да ты это и сам знаешь… Во всем виноват, а в этом нет, против товарища ни разу не согрешил. Не такова натура у меня. Своею смертью погиб Андрей Пхалов. Вместе мы в тайге с ним бедовали… Захворал он, а тут ненастье да холода наступили, ну и скончался. Недели три я около него сидел почти без хлеба. А он и в память ни разу не пришел… Ну я и взял его книжку. Чистая она у него. Для меня дорого стоит. Так что насчет паспорта можешь не сомневаться.

– Ну хорошо! Приходи в контору уже. Я подумаю, куда тебя пристроить.

– Когда прикажете, господин хозяин? – принял почтительную позу Лесной Дед.

– Ну, так, часов в пять вечера приходи. А пока прощай.

И они разошлись в разные стороны.

«Вот это хорошо! – думал Лесной Дед. – Теперь на радостях и закусить можно… И как это я раньше о нем не подумал? Сам подвернулся…»

Но совсем не так думал Алехин. Он крупно шагал по направлению к подъезду своей конторы и досадливо кусал усы:

– И откуда он взялся? Будет теперь сидеть на шее! Да еще в пьяном виде где-нибудь проговорится… Надо как-нибудь от него отвязаться.

И он с хмурым лицом вошел в контору. Черные мысли копошились в его голове. И если бы Лесной Дед мог провидеть эти мысли, все его радостное настроение исчезло бы бесследно. Но он не знал и в этот момент с аппетитом пил чай в дешевой столовой и заедал вареной колбасой.

В пять часов вечера, чуть-чуть подвыпив на радостях, Лесной Дед отправился в контору Алехиных.

– Тебе кого, дед? – спросил его конторщик.

– Василья Алексеевича, – скромно ответил Лесной Дед.

– Некогда ему сейчас… Подожди.

Лесной Дед покорно сел в уголке передней и стал ждать.

«Торопиться некуда, – подумал он. – Все равно, тут ли сидеть или в другом месте, а сорок рублей в месяц гони, да угол какой-нибудь, да отопление, освещение… Ничего, жить можно… И очень даже можно. Харбинка нынче дешева. Купил банку за шесть гривен, так ее недели на две хватит, по стаканчику перед обедом. Хорошо! Стаканчик выпил, колбаской закусил… Малороссийской… Эх, хорошо колбасу в Малороссии делают хохлушки…»

И ему припомнилось, как они еще в молодости пробирались с этим самым Алехиным в Турцию. Тогда он был еще не Алехин, а прозывался Тимохин… Вот и сейчас у него двоюродный брат есть – тот и сейчас Тимохиным прозывается… Шли они тогда, вроде как волки от гончих, убегали. Больше все окольными дорогами пробирались… Ну а ничего, особенно не бедствовали. Хохлушки сердобольные выручали. И накормят, и на дорогу сухариков дадут, а местами и наливочки стаканчик поднесут… Хороша наливка, в рот ей каши! Да и хохлушки – э-э-э!

И Лесной Дед как-то особенно улыбнулся и покачал головой. Но тотчас же по лицу его пробежала тень, и даже судорога передернула мускулы лица. Перед ним встало неприятное, мучительное воспоминание.

Это было уже недалеко от турецкой границы, и не в Малороссии, а в Бессарабии. Три дня уже они питались зелеными початками кукурузы. Отощали, истомились, что называется – ветром их шатало. Отчаяние стало заползать им в душу. Положение осложнялось еще тем, что молдаванское население почти совсем не знало русского языка. Приходилось объясняться знаками, и не всегда удачно это выходило. Оборванные и истомленные фигуры беглецов вызывали подозрение и страх. То и гляди, руки к лопаткам скрутят и отправят по начальству. А там!.. И это почти у самой границы… Почти у цели, у пределов недосягаемости. В это время им и помог, что называется, счастливый случай. Изнемогая от голода, они решили зайти на молдаванский хутор. Решили: что будет, то и будет. Или дадут поесть, или руки к лопаткам скрутят… К одному концу!

И они пошли к хутору по тропинке, по сторонам которой сплошь высилась почти зрелая уже кукуруза.

– Эх, жизнь проклятая! Уж лучше бы в полку оставаться! – громко проговорил Тимохин.

– Ну, не хвали тоже… – начал было его спутник. Но в это время случилось нечто неожиданное.

– Откуда Бог несет? – раздался приятный женский голос.

И из кукурузы вышла молдаванка.

«Молдаванка, а по-русски говорит!» – у обоих одновременно пронеслось в голове. И оба побледнели и затряслись: «Слышала наш разговор… Пропали!»

Но молдаванка, должно быть, ничего не слышала.

– На богомолье, что ли, идете? – продолжала она.

– На богомолье, – нашелся наконец, ответил Тимохин. – Притомились вот, уже четвертый день кукурузой питаемся.

– На Афон идете? – продолжала расспрашивать женщина.

– На Афон, – не сморгнув, соврал Тимохин. – По обещанию… А ты… как это чисто по-русски говоришь?

– Да я русская, – смеясь, ответила молодая женщина.

– Как же ты тут?

– Да так, замуж за молдаванина вышла. – И собеседница беглецов зарделась, как маков цвет.

– Заходите, земляки, ко мне на хутор, отдохните, – потупив глаза, проговорила она. – Мужа нет дома, да, поди, не обидите…

Она, видимо, рада была русским людям, возможности поговорить на родном языке, слышать родную речь.

– Заходите, будьте дорогими гостями.

– Ваши гости, – в пояс поклонились обрадованные беглецы. – Как величать вас?

– Матреной меня зовут… А отца – Андрей! – опять зарделась молодая женщина.

– Покорнейше благодарим, Матрена Андреевна! Не оставьте вашими милостями. Совсем отощали мы…

На хуторе молодая хозяйка совсем захлопоталась – что называется, не знала, где посадить дорогих гостей, чем угостить. Совсем как родных приняла.

Лесной Дед… Тогда он не был еще дедом… И не Андреем Пхаловым прозывался он, а совсем иначе – Ванюхой Понизовым он родился, и на службу пошел, и теперь в Турцию пробирался.

Ванюха Понизовый, потом Лесной Дед, а ныне Андрей Пхалов, готов был молиться на Матрену Андреевну. Она ему казалась даже какой-то прозрачной, а лицо светилось, как у святой… Давно уж никто не был с ним так ласков и приветлив.

«Как родная!» – думал он и восторженно смотрел на нее.

А она каким-то легким ветерком носилась по дому. Накормила, напоила, обласкала, по паре чистого белья дала и спать уложила.

– Святая душа! – вздохнул Лесной Дед. – Не знала, кого принимала.

И перед ним, как живая, встала радушная хозяйка молдаванского хутора.

Вот она подошла к ним и говорит:

– Ложитесь вот здесь, дорогие гости, – и указывает на мягкую постель. – Спите спокойно, никто вас не потревожит. Господь с вами.

Легли. Он, Понизовый, а ныне Лесной Дед, тотчас уснул как убитый… Как в воду его опустили… А проснулся он от толчка в бок. Над ним стоял Тимохин. Вот этот самый, который сидит теперь в своей конторе и Алехиным прозывается.

– Что ты? – удивился путем еще не очнувшийся Понизовый. – Ночь ведь еще…

– А ты дня хочешь дожидаться! – злобно проговорил Тимохин. – Хочешь, чтобы руки тебе к лопаткам прикрутили?! Вставай, живо.

Понизовый встал, кинул на плечи котомку и начал оглядываться, отыскивая глазами хозяйку, чтобы проститься и поблагодарить.

И вот он увидел ее и чуть не упал со страху. Ужас заполз ему в самую душу…

Хозяйка лежала на полу с раскроенным черепом… Пол залит кровью с мозгами…

– Ты! Это ты?! – едва выговорил он.

– Довольно разговаривать-то! Иди, пока цел!

И Тимохин намахнулся на него топором.

Шатаясь, вышел он в двери. Не помнит, как на дороге оказался. А минуты через две к нему присоединился Тимохин.

– Ну, шагай проворнее! – толкнул он его в спину. – Теперь некогда прохлаждаться!

И сам почти бегом пустился по тропинке к границе. А Понизовый оглянулся и обомлел. Над хутором поднимался столб дыма.

– Горит! – безотчетно крикнул он.

– Знамо дело, горит! – злобно проговорил Тимохин. – А по-твоему, ее нужно было так оставить, чтобы завтра за нами погоню снарядили…

К рассвету они были уже за границей, вне опасности…

– Эх, совесть! Волчья совесть! – вздохнул Лесной Дед, очнувшись от своих дум. – За что погубил? И кого! Она к нам со всей душой, а мы!.. И хоть бы корысть большая была, а то!..

– Тебя, старик, Василий Алексеевич зовет, – подошел к нему конторщик. – Иди, а то он собирается уходить… Ты что, за пособием, что ли?

Лесной Дед ничего не ответил.

– Если за пособием, то напрасно, – продолжал конторщик. – Не из таких он.

– Знаю… Не нужно мне его пособия, – угрюмо ответил Лесной Дед и пошел в контору.

– Сюда иди, – проговорил конторщик и указал на дверь в хозяйский кабинет.

Лесной Дед вошел и почтительно остановился у двери.

– Пришел? – стараясь говорить мягко, обратился к нему Алехин. – А я уж думал, что ты не придешь…

– Зачем «не придешь», – не меняя позы, ответил Лесной Дед. – Я уже давно здесь, да мне сказали, что ты занят…

– Ну вот теперь освободился! Какое же тебе место дать?

– Мне все равно, дворником могу и сторожем тоже…

– Заняты места-то: и дворники, и сторожа в полном комплекте… Разве вот вроде надзирающего за дворниками и сторожами?.. Я сам за ними смотрю. Да все равно, и ты тоже, будто смотреть за ними будешь!..

– И то дело, – согласился Лесной Дед. – Мне только угол дай да жалованье плати, а там что хочешь, то и буду делать.

– А какое же тебе жалованье положить?

– Да рублей полсорок в месяц, и довольно с меня.

Алехин поморщился, но согласился, дал Лесному Деду записку к дворнику и отпустил его:

– Иди, он там укажет тебе твое жилье и все прочее.

Лесной Дед ушел. А Алехин посмотрел ему вслед и злобно сжал кулаки:

– Погоди ты у меня! Вот какой пенсионер нашелся! Спокойного житья на чужой счет захотел! Я тебя успокою, милого друга…

Софья Марковна Арносова вышла из спальни довольно поздно. Ей не надо было подниматься так рано, как мужу. Помощь ее в делах требовалась главным образом по вечерам и лишь изредка днем.

– А где же барин? – спросила она прислугу.

– Иван Макарыч ушли, еще девяти не было. К ним мужик приходил… Приказали передать, чтоб к обеду их не ждали. До вечера делами заняты будут.

– Давайте кофе!

Напившись кофе, она осмотрела все комнаты, приказала кое-где стереть лучше пыль, мимоходом ткнула несколько раз о пианино, стоящее главным образом для вида, так как госпожа Арносова никогда не училась этой трудной науке, да и не любила музыки. Потом она вернулась в спальню и начала причесываться. За этим занятием она проводила изрядное количество времени. Она любила нагромождать себе на голову целую гору искусственных локонов. Сегодня их пришлось очищать от массы конфетти – доказательств успеха на вчерашнем маскараде.

Покончив с прической, она вытерла одеколоном лицо, подпудрилась и слегка подтемнила брови и ресницы. Внимательно осмотрела себя в зеркало и, сбросив капот[1], начала одеваться. Время от времени на лице ее появлялась какая-то неопределенная улыбка, соответствовавшая мыслям, бродившим в довольно и даже, пожалуй, прямо интересной головке Софьи Марковны.

А мысли были такие.

Уж довольно давно Софья Марковна обратила внимание на Леонтия Осиповича Балюшевича, видного брюнета с красивыми, симпатичными чертами лица. Встречая его почти везде в общественных местах, она познакомилась с ним и начала флиртовать, и довольно сильно. Настолько сильно, что вчера на маскараде он клялся ей в любви и умолял, чтобы она зашла как-нибудь к нему в номер в лучшей городской гостинице.

Она смеялась, позволяла целовать себе руки и даже открытую шею за театральными кулисами, а на упрашивание ответила неопределенно.

Ни да ни нет… Может быть, когда-нибудь…

«А чего, собственно говоря, стесняться?» – думала Софья Марковна.

Она уже не раз наставляла осторожно рожки своему Ивану Макарычу. Он не молод, занят вечно делами. Какой же тут грех?.. Да он и не из ревнивых… У него главное в жизни – дела да нажива… Не согласиться ли на просьбы Балюшевича?.. Она, без сомнения, знала, чем кончится ее визит: слава Богу, не девочка маленькая.

Так что ж?.. Она нисколько не была влюблена в Балюшевича, но ее тянуло к нему.

Тянуло телом. Его близость, даже мысль о нем вызывали в Арносовой негу, будили инстинкт самки.

– Решено! Поеду к нему сегодня, благо мужа дома нет. Ничего, что днем. Я еще так свежа, что могу не бояться солнечного света, – быстро пришла она к заключению.

Она взглянула на часы. Был третий час.

– Фекла! – крикнула Арносова, – давай шубу и галоши. Обедать дома не буду. Поеду в гости.

Она прошла пешком до извозчика и спокойно поехала к Балюшевичу. Такой визит был ей не впервые и потому не волновал ее…

Извозчик подъехал к гостинице.

– Балюшевич дома? – спросила она швейцара.

– Дома-с. Пожалуйте в номер сорок пять.

– Он один?

– Один-с. Минут десять, как ушел от них какой-то господин.

Софья Марковна осторожно постучала в закрытую дверь, на которой была прибита визитная карточка: «Леонтий Осипович Балюшевич. Прием всевозможных комиссий и поручений».

– Войдите!

Она быстро юркнула в номер и засмеялась, глядя на растерявшегося хозяина.

– Не ожидали так скоро?.. Муж дома не обедает. Одной скучно. Вот я и решила пообедать с вами. Можно?

– Боже мой! Конечно, конечно… Я так рад, так счастлив, – быстро затараторил Балюшевич, снимая с Арносовой шубу, галоши.

Снимая галоши, он крепко сжал рукой ножку Софьи Марковны.

– Оставьте, синяк будет, – засмеялась она, – у меня страшно нежное и чувствительное тело.

Балюшевич порывисто приложился губами к ажурному чулку. Арносова быстро вскочила со стула.

– Без стремительности! Заказывайте обед. Хочу есть…

Подали закуски. Арносова и Балюшевич уселись за выдвинутый на середину стол, и начался разговор.

Кто не знает этих шаблонных, стереотипных разговоров, когда и собеседник, и собеседница отлично чувствуют всю бесполезность говоримых фраз, обоюдно стремятся к одной определенной цели, но держат, как говорится, фасон.

Полуфраза… Полунамеки… Смех, вернее, усмешки с закрытым ртом, внутренние… Скорее чувствуемые, чем слышимые… Иногда длинные, красивые, звучные, но банальные фразы, начинающиеся довольно громким голосом и кончающиеся чуть не шепотом с ударениями на некоторых особо выделяемых словах.

И тема, конечно, всегда одинаковая.

О любви, о взаимоотношениях мужчины и женщины, легкие сплетни об общих знакомых, о Марии Петровне, об Анне Николаевне и сравнения их с собеседницей, конечно, в пользу последней. И затем подливание вина в бокалы и молчаливые тосты смеющимися глазами, подернутыми маслянистою влагой.

К концу обеда все было понятно обоим, произошло полное взаимное соглашение, и, когда Балюшевич осторожно обнял рукой за талию Софью Марковну, она без сопротивления прижалась к его груди.

– Который час? – спросила Арносова.

– Шесть.

– Пора домой!.. Нет-нет! Пора, – ответила она решительно на молчаливый протест Балюшевича, сжавшего руку.

– Лицо разгорелось, – проговорила Арносова, стоя перед зеркалом, – полезно прокатиться. Проедемся до Зеи, и потом вы меня отвезете домой… Хорошо, милый?..

Балюшевич прильнул губами к губкам своей гостьи, давая этим утвердительный ответ.

Выбрав лучшего извозчика и тесно прижавшись друг к другу, они быстро помчались по Большой улице. Мороз пощипывал их лица, но парочка не обращала на это никакого внимания. Разгоряченные ласками, они не чувствовали холода. Они ехали молча, не обменивались ни одним словом. Они отдыхали.

Тело, мозг, все их существо, насыщенное страстью, уставшее от нее, отдыхало. Они готовы были ехать так долго-долго, ни о чем не думая, ничего не замечая, ничего не желая. И только вопрос извозчика, доехавшего до Зеи, вывел их из этого безразличного состояния:

– Куда теперь прикажете?

– Домой! – ответила, словно проснувшись, Софья Марковна.

– Назад, на Садовую! – добавила она и обернула лицо к своему спутнику, который тоже теперь очнулся.

– Как скоро! – прошептал он. – Когда же еще увидимся? Скоро?.. Да?

– Да!.. Я напишу вам, как только можно будет… А вы не выдадите меня? Ведь у всех вас, мужчин, есть такая скверная привычка хвастаться своими победами над нами, бедными. Впрочем, я чувствую, я верю, что ты не такой… Вы хороший. Вы лучше других… Правда? Я не ошибаюсь?

Арносова приблизила вплотную свое лицо к лицу Балюшевича и пристально взглянула в его глаза.

Из уст Балюшевича полился целый поток фраз и клятв в любви, в молчании и так далее. Ему столько раз в жизни приходилось говорить эти слова, эти клятвы, что думать особенно не приходилось. Он плавно, то с повышением, то с понижением голоса, как актер, давно наизусть знающий свою роль, говорил и говорил. Он мог бы говорить без конца, если бы Софья Марковна не заметила извозчику:

– Направо, второй подъезд!

Но не успел извозчик остановить разогнавшегося коня, как она быстро и сильно ткнула его рукой в спину и крикнула:

– Скорее вперед! Мимо!

Извозчик стегнул коня, и они промчались мимо указанного раньше подъезда, где остановилась какая-то фигура, которой не рассмотрел в темноте Балюшевич.

– В чем дело? – спросил он.

– Муж! – отрывисто произнесла Арносова.

– Извозчик, направо, в улицу, – скомандовала она.

– Теперь стой!.. Вылезайте из саней. Я одна подъеду к дому.

– Но позвольте! Как же так? – начал протестовать Балюшевич. – Ведь если муж вас узнал, так все равно. Лучше подъедем вместе. Мало ли что у вас может с ним выйти. Он вас может убить, пожалуй. Да, наконец, одной теперь страшно ехать, поздно.

– Я не боюсь. У меня всегда с собой… – И Арносова показала револьверную ручку… – Муж, может быть, и не узнал меня. Я объеду квартал. Так лучше! Я так хочу, наконец.

– Как прикажете, – ответил Балюшевич, хотя в душе он был, откровенно говоря, доволен приказанием… Чего рисковать-то?

Он стал доставать деньги.

– Я отдам, потом сосчитаемся, – сказала Софья Марковна. – До свиданья. Ждите завтра письмо… Извозчик, трогай!..

Балюшевич поцеловал протянутую ручку и, сняв шапку, сделал вслед Софьи Марковны поклон…

Сани свернули по Чигиринской…

Когда Софья Марковна вернулась к дому, то он уж был освещен огнями. Свет электрических лампочек приветливо вырывался из окон и пропадал в темноте ночи. Арносова слезла с пролетки, рассчиталась с извозчиком и, промелькнув по тротуару, исчезла на огромной террасе. Подойдя к закрытой двери, она надавила кнопку электрического звонка. Через минуту Фекла открыла дверь, и Софья Марковна вошла в полуосвещенный коридор. В коридоре встретил ее улыбающийся муж.

– Милочка моя! Где ты пропадала? – заговорил он, придавая своему голосу ласковый тон.

– Не сердись, дорогой, что я немного запоздала! Заезжала к madamе Дурманович и засиделась у нее. Говорили о платьях, которые нужно приготовить к именинам… – как-то виновато начала оправдываться жена.

– Хорошо, хорошо. Давай пальто, я повешу, – сказал он, взял пальто и повесил в углу.

Софья Марковна радовалась в душе, что так легко провела мужа, но в то же время удивлялась его ласковому тону и любезной встрече.

«Здесь что-нибудь да не так!» – подумала она.

– Пойдем, милочка, мне нужно переговорить с тобой об одном деле, – проговорил муж, обнимая ее.

«Ага! Начинает закидывать удочку» – пронеслось в голове жены.

Поправив свою огромную прическу, она томным, усталым голосом прошептала:

– Какие там дела, я и без них устала! Я пойду лучше в свою комнату и немного отдохну.

– Я не задержу тебя. Самое большее полчаса ты пробудешь с нами. Да, кстати, в гостиной сидит гость.

– Какой гость? – встрепенулась она, и в глазах выразился испуг.

– Не пугайся! Гость самый обыкновенный и хорошо тебе известный.

– Но кто-же, кто?

– Наш Иван Семеныч Лебедев.

– А-а-а! – протянула Софья Марковна разочарованным голосом, – а я то думала… Ха-ха-ха!..

– Да будет тебе хохотать и капризничать, пойдем к нему.

– Идем. Ну а как ваш спирт?

– Пропал!

– Браво!.. Я так и ожидала!

Гостиная была ярко освещена светом электрических лампочек. Лебедев, развалившись, сидел на диване и тревожно посматривал на дверь. Послышались шаги и тихий разговор.

Дверь открылась, и в комнату вошли Арносовы.

– Вот и избавительница наша пришла, – протягивая руки, проговорил Иван Макарыч гостю.

Софья Марковна, кокетливо улыбаясь, протянула Лебедеву свою выхоленную ручку. Он неуклюже вскочил с дивана и, схватив ее ручку, сильно пожал.

– Ну-с, господа, начинайте свои доклады сейчас же, иначе я усну, потому что очень устала.

– Сейчас, милочка. Присядь вот сюда, – указал ей муж на диван.

– Ну, слушай внимательнее! – начал муж. – Как я говорил тебе, дело со спиртом у нас проиграно. Сами же мы, участники, конечно, выпутались из беды, но зато свои грехи свалили на невинных людей. Конечно, мы не оставим их без награды. Сумеем деньгами заглушить их горе.

– А кто же эти невинные люди? – спросила Арносова.

– Здесь одна вдова. У нее есть двое детей: сын – мальчик и хорошенькая дочь. Сына-то и арестовали со спиртом; теперь он в полиции сидит.

– Ах боже мой! Что же ты делаешь со мной и с собой, Иван Макарыч?.. Нас опять теперь по всему городу разнесут, оплюют, обезобразят!.. – истерично закричала Арносова.

– Софья Марковна! Ты не кричи, а послушай дальше. Лебедев устроил так, что мы остались чистыми.

– Да, сударыня, не извольте беспокоиться. Я все устроил к вашему благополучию, – подтвердил спиртонос.

– Все устроено? – передразнила она. – А мальчишка вдовы? Он все испортит и покажет на вас.

– Вот то-то и есть, что не докажет! – начал снова Арносов. – Он уже и доказал, но так, как мы хотели: не на нас, а на свою мать.

– А так вот что!.. – облегченно вздохнула она. – Ну а что же мать, оправдывается? Она не может донести на вас?

– Нет. Мы пригрозили ей и обещали денег, если она будет молчать про нас, и вину в перевозке спирта возьмет на себя, – отвечал муж.

– И она согласилась?

– Конечно.

– О мой милый и умный политик!.. Как ты хорошо все устроил!.. – радостно воскликнула она и бросилась к мужу на шею.

– Подожди, милочка, это еще не все. Главное впереди. Видишь ли, вдова Рыбкина берет всю вину на себя в том случае, если мы внесем за нее полторы тысячи залогу, иначе она должна сидеть в тюрьме, а с этим не соглашается и затем просит пятьсот рублей в награду за труды.

– Пятьсот рублей?!. Да она не с ума ли сошла? – негодуя, спросила Арносова.

– С ума или не с ума, а просит такую сумму. Но ведь знаешь, таких денег в настоящее время у нас нет.

– Конечно нет.

– Милочка, я думаю, ты устроишь нам это дело.

– Каким образом!

– Очень просто. У вдовы Рыбкиной есть дочка, очень хорошенькая. Она с весны ищет себе какую-нибудь службу. Не можешь ли ты рекомендовать ее…

<Конец 8-й и начало 9-й главы в оригинале утрачены.>

– О да. Я давно знаю вас и много хорошего слышала про вас. А мамаша ваша дома?

– Нет. Недавно куда-то вышла.

– Вышла?! Ах жаль! Мне нужно переговорить с нею.

– Вы, может быть, мне скажете, если, конечно, не секрет, я передам ей.

– Нет, не секрет. Я принесла вам одно известие, которое обрадует и вас, и вашу маму.

– Вы?! – удивилась вновь Наташа.

– Да, я, – отвечала, улыбаясь, дама.

– Так проходите, пожалуйста, – предложила девушка.

– Я сниму пальто, – проговорила незнакомка и, раздевшись, подошла к Наташе.

– Теперь позвольте представиться – Софья Марковна Арносова.

– Очень приятно, – подала девушка руку, – а теперь прошу вас, пожалуйте.

Софья Марковна, делая на лице ласковую улыбку, подошла к девушке и начала рассматривать ее, как рассматривает купец перед продажей свой товар.

«А она действительно хорошенькая», – мелькнуло в голове Арносовой.

– Вы присаживайтесь, – прервала ее мысли Наташа.

– Не беспокойтесь. Я сяду. – Подойдя к стулу, она молча села и уставила свои глаза на голубоглазую красавицу.

Девушка под ее пронзительным злым взглядом почувствовала себя нехорошо.

– Мама, вероятно, скоро придет, – не зная, как выйти из неловкого молчания, сказала Наташа.

– Мне, собственно, нужно не вашу маму, а вас.

– Меня?! Зачем я понадобилась вам? Я такая маленькая, серенькая.

– Не скромничайте, – прервала ее дама. – Слушайте лучше, что я скажу вам. Я очень много слышала о вашей семье, о вашем затруднительном положении. Обладая доброй, отзывчивой душой, я не могу оставаться в бездействии при виде человеческих страданий. Мне хочется хоть чем-нибудь рассеять эти страдания. Я услышала о вас и пришла к вам. Я хочу помочь вам.

– Благодарю вас за слово сочувствия, – едва могла проговорить девушка и закрыла лицо руками.

Бедная девушка думала, что сочувствие было искреннее. Если бы она взглянула сквозь пальцы на Софью Марковну, то по выражению ее хитрых, смеющихся глаз, по ее самодовольной, наглой улыбке поняла бы, что перед нею сидит женщина, пришедшая с какой-то нехорошей мыслью, а не с желанием облегчить страдания ее семьи.

Когда Наташа закрыла лицо, то Арносова, довольная, подошла и наклонилась к ней.

– Дорогая, дорогая! – начала она сладким голосом, – как я понимаю вас!

А сама в то же время думала: «Рыбка идет на удочку».

Рыбкина не выдержала этой ласки и зарыдала.

– Не плачьте. Успокойтесь. О, я понимаю больше всех, что вы переживаете. Сама я переживала все это, только у меня много было хороших знакомых, которые помогли мне. Я бросила то общество, где раньше жила, и теперь имею все то, что хотела иметь раньше. А я что в сравнении с вами?.. Дурнушка. Вы такая красивая, молодая и живете в воровском обществе.

Девушка перестала рыдать, но, не раскрывая лица, слушала собеседницу.

– Вам бы не жить и страдать надо в этой душной и грязной трущобе, а блистать на пиру широком, среди веселой молодежи, в цветах, в нарядах дорогих.

– Оставьте меня, оставьте, – нервно крикнула Наташа.

– Я не могу оставить вас, дивный ребенок. Я хочу помочь вам. Я многим хорошеньким барышням была благодетельницей: они все теперь довольны своей жизнью и меня отблагодарили деньгами.

– Оставьте. У меня нет денег.

– У вас нет денег. Ха-ха-ха! Это ново слышать от такой хорошенькой женщины. Да вам стоит только подмигнуть каждому мужчине, как у вас сейчас же появятся деньги.

– Как вы смеете говорить такие вещи?! – с негодованием закричала девушка, открыв лицо. – Это нечестно с вашей стороны. Человек в несчастье, а вы стараетесь принести ему больше горя. Как вам не стыдно!

– Ах какая злючка вы!.. Я не желаю вам ничего дурного.

– Так зачем же вы говорили мне сейчас гадости?

– Я хотела испытать вас, – сердясь, но как можно ласковее проговорила Арносова, – а теперь после этой маленькой ссоры поговорим о серьезном. Видите ли, я вот зачем пришла к вам. У меня есть в городе один хороший знакомый: он имеет пивоваренный завод. Так ему нужна переписчица. Не согласитесь ли вы?

– Я… Я… переписчицей?! – забыв про слезы и горе, радостно вскрикнула Наташа. – Это правда? Вы не шутите?

– Конечно нет. Ради чего буду я шутить?

– О, если это правда, тогда я вырву маму и брата из пасти позора. Ради Бога, расскажите, где и кому нужна переписчица.

– Как вы просияли. В вас не узнаешь теперь рыдающую Наталью Сергеевну, – ядовито прошипела Арносова.

– Забудьте о том, что было. Расскажите лучше о службе.

– Хорошо. Моему знакомому, как я уже говорила, нужна переписчица. Его фамилия Августов. Он человек богатый, добрый. Вам у него будет хорошо. Будете переписывать какие-то бумаги. Как их называют? Фу ты, забыла! Память плохая. Ну да все равно. Словом, ему нужна перепесчица: девушка с хорошим поведением, благонравная и образованная. Вы обладаете всеми качествами.

– Так вы рекомендуете ему меня?

– Конечно.

– А не знаете ли, какое жалованье назначено переписчице?

– Сорок рублей в месяц, готовая квартира, освещение и стол. Если же будете хорошо работать, за второй месяц вашей службы обещал прибавить двадцать рублей.

«Боже, какое счастье! Мы спасены», – с разгоревшимся лицом подумала Наташа, а потом, обратившись к Арносовой, спросила:

– А вы говорили ему обо мне?

– Да.

– Вот хорошо. А то у нас теперь нужда. Маме нужны деньги.

– Значит, вы согласны на мое предложение?

– Да, на этом согласии таится моя новая жизнь.

– Мне и Лебедев говорил, что вы не откажетесь, – проговорилась она, забыв слово, данное Лебедеву и своему мужу не упоминать их.

– Кто говорил? Это тот, который разрушил нашу семью, оплевал ее, затоптал в грязь?!

– Нет-нет! – спохватилась Софья Марковна, – я ошиблась, – не Лебедев, а Лебедкин, который хорошо знает вас, хотя и не знаком с вами.

– Странно, я не знаю действительно его.

– А он знает вас. Ну да довольно об этом разговаривать, да к тому же и некогда, потому что я сказала будущему вашему повелителю, что приведу вас к двенадцати часам. А сейчас? – она посмотрела на часы, – полчаса двенадцатого. Вы идите поскорее, переоденьтесь. Да прошу вас надеть самое лучшее платье. Слышите?! Он ведь приличный человек.

– Хорошо-хорошо! Я сейчас буду готова, – радостно ответила девушка и вышла в другую комнату.

Когда Арносова осталась одна, то беззвучно захохотала вслед девушке, сияющей, как майское утро, красотою, и прошипела, как змея:

– Не радуйся, прекрасный цветок, увидев луч солнца, скрывающего за горой надвинутые тучи… потухнет луч… и ты поблекнешь. А все-таки она красивая, но наивная, как десятилетний ребенок. Мы сделаем из нее все, что захотим.

На каланче пробило двенадцать, когда Арносова и Наташа подошли к богатому, огромному дому, который принадлежал заводчику Августову, человеку уже пожилому, но известному волоките и прожигателю жизни. Подойдя к подъезду, Софья Марковна быстро взбежала на верхнюю ступеньку крыльца и надавила кнопку электрического звонка. Через две минуты дверь открыл высокий лакей с рабским лицом и злыми, узкими серыми глазами.

Он осмотрел с головы до ног наших спутниц и грубо бросил:

– Чаво надо?

– Михаил Михайлович дома? – спросила дама.

– Дома…

– Доложи ему, что пришла госпожа Арносова.

– Это вы-то и есть Арносова? Он приказал пустить вас.

Спутницы по указанию лакея прошли в богато обставленную комнату.

Лесной Дед устроился на покое. Ему дали каморку в углу двора с таким расчетом, чтобы его фигура не часто попадалась на глаза посторонним людям.

Ему поручили кое-какую работу на заднем дворе, больше для вида, чем из расчета иметь от его работы какую-либо выгоду.

– Ты, главное, публике на глаза не лезь! – сказал ему Алехин. – В сторонке держись. Тебе же лучше.

А старшему дворнику наказал:

– Ты посматривай за ним. Главное, чтобы не напивался. Он так ничего, хороший старик… Ну а напьется, тогда… А уж ежели не углядишь, то, в случае если напьется, запирай без всяких… И не выпускай, пока не проспится.

За Лесным Дедом действительно водился один грешок. Трезвый он копался на дворе, прибирал к месту разный хлам и мурлыкал себе под нос. На посторонний взгляд он производил впечатление старичка, живущего на покое, но все еще работающего, скопидомного. Но он становился совершенно другим человеком, как только винные пары начинали действовать на его старую голову. Тут он, как и всякий каторжник, чувствовал себя человеком сильным, властным. Фантазия разыгрывалась, и он начинал, что называется, бахвалиться:

– Ты думаешь, Алехин большой человек?! А я маленький?.. А вот захочу я – и Алехин будет у меня в ногах валяться. Захочу – и заставлю ноги мыть и воду пить! Вот оно что!..

Собеседники, конечно, как всегда в таких случаях, начинали подзуживать, посмеиваться над ним. Это еще больше подзадоривало его, и у него иногда прорывались словечки, не всегда безопасные как для Алехина, так и для него самого:

– Захочу, так ваш Алехин сейчас на колеску пойдет!..

Бывало и так, что он оговаривался и называл Алехина его настоящей фамилией:

– Мы, брат, с этим самым Тимохиным еще в Бессарабии горе мыкали вместе, а потом за Дунаем, у некрасовцев…

– Какой это Тимохин? – спрашивали его собеседники.

– Вот то-то и дело, что какой! Кабы вы знали, кто такой Тимохин, так и рты разевать перестали бы. Вот оно что…

Все эти намеки, оговорки и ссылки на прошлое вызывали толки в среде окружающих. Публика начинала недоумевать:

– Почему это Алехин держит у себя нахлебника, да еще такого, который распускает про него всякие сплетни! Какой ему расчет?

А Алехина все знали как человека не только скупого, но прямо скаредного. Из-за какого-нибудь сломанного ржавого гвоздя, брошенного во дворе, он поднимал целый скандал, ругался часами и на служащих, и на сыновей. А тут дает какому-то старику помещение и даже жалованье платит, как настоящему рабочему человеку. Да этот же старик рассказывает про него такие вещи, от которых может и не поздоровиться.

– Удивительно!

– Должно быть, было-таки между ними что-нибудь.

Эти толки доходили и до Алехина, и он так посматривал на Лесного Деда, что тому становилось не по себе. Он знал этот взгляд – не добро он сулит. Смертью грозит он! И Лесной Дед был настороже. Он раздобыл где-то револьвер и по ночам крепко запирался в своей каморке. Спал чутким сном беглого каторжника: сквозь сон слышал каждый шорох, каждый звук как в каморке, так и около нее. И не напрасно насторожился Лесной Дед. Вокруг его каморки кто-то бродил по ночам. Он это слышал и видел.

Вот слышатся заглушенные шаги.

«Кто-то идет!» – думает Лесной Дед.

И не просто идет, а старается осторожно ступать, чтобы не производить шуму.

«Крадется!» – безошибочно решает Лесной Дед и тихо подходит к косяку окна.

В каморке темно, и его не видно. А ему хотя и плохо, но видно все пространство за окном.

– Он… Тимохин, – шепчет про себя Лесной Дед, – отделаться хочет от благоприятеля.

А фигура за окном тихо подходит к двери и осторожно трогает ручку…

– Вишь, чего захотел! – злорадствует Лесной Дед. – Так я и оставлю дверь незапертой! Нашел дурака. Знаем, что ты за фигура. Видели твою работу своими глазами… У! Зверюга!

А «зверюга» от двери переходит к окну, останавливается и как бы что-то рассчитывает. Вот подвинулся на два вершка вправо, потом на четыре влево. Но Лесной Дед тотчас разгадывает намерения своего благоприятеля: «Ага! Это он насчет койки! Через окно подстрелить хочет».

Но тот, кто был за окном, очевидно, не решался стрелять через окно, постоял еще с полминуты и тихо удалился.

«Шуму испугался!» – решил Лесной Дед и начал переставлять койку к другой стене.

И с этого дня так и делал все время: вечером запрется, потушит огонь и переставит койку. А утром, чуть заря, опять на старое место поставит ее.

– Пущай, ежели желает, в пустое место стреляет.

Но Алехин, по-видимому, совершенно оставил мысль о стрельбе через окно. Слишком это было бы рискованно.

Но шаги и шорох за стенами каморки Лесной Дед слышал почти каждую ночь.

«Ходит, зверюга! Не спится ему!» – думал он.

Но был относительно спокоен, обезопасив себя перестановкой койки.

«Пусть ходит!.. А есть охота, так пусть стреляет».

Но стрелять Алехин не хотел. В одну особенно темную ночь шаги направились прямо к окну.

«Ага! Решился!» – подумал Лесной Дед и встал за косяком.

За окном кто-то остановился и надавил ладонью на стекло. Послышался слабый треск…

«Ага! Вот ты как! – тотчас сообразил Лесной Дед. – Ладонь намазал клеем… Ну хорошо, дальше…»

В образовавшееся отверстие просунулась рука и потянулась к шпингалетке. Лесной Дед размахнулся и ручкой револьвера ударил по руке.

– О-ох! – застонала фигура за окном, и тотчас послышались торопливые шаги, удаляющиеся прочь.

Лесной Дед беззвучно засмеялся:

– Невкусно.

Утром он пошел к Алехину и, остановившись, как и всегда, у порога, заявил:

– С докладом пришел.

– Что такое? – угрюмо спросил Алехин.

– Вор ко мне ночью ломился… Вор, а то разбойник. Окно выдавил… Видишь, какое дело… Капиталов у меня нет, а воры лезут. А к тебе вот не лезут.

– Хвастливого от богатого не отличишь, – все так же угрюмо буркнул себе в бороду Алехин. – Болтай языком больше, так и не того еще дождешься.

Лесной Дед почесал в затылке:

– Тэк-с… За язык, значит! Будем знать… Ну а только в следующий раз я уже не ручкой револьвера буду бить, а как следует… Было бы известно…

И он выразительно посмотрел на Алехина и вышел.

Алехин по виду спокойно проводил его глазами и только энергично качнул головой. Через пять минут он ехал по улицам города на «американке». По выражению лица было видно, что он окончательно решился на что-то серьезное.

«Американка» направлялась на окраину города и через четверть часа остановилась у ворот запущенного дома. Алехин слез на землю, закрутил вожжи за тумбу и вошел в калитку.

Уверенной поступью Алехин прошел через двор и постучал в дверь дома. Та тотчас отворилась, и на пороге Алехина встретил Лебедев.

– Вы?

– А что, не ждал? – с кривой улыбкой спросил Алехин.

– Помилуйте, вы бы прислали за мной. А то сами беспокоитесь.

– Ну, об этом нечего говорить!.. Я мимо тут ехал, да, кстати, и к тебе завернул… Давно не видались… Насчет спирта-то, слышно, у вас не вышло?

Лебедев махнул только рукой.

– У меня тут маленькое дельце есть к тебе. Ежели сумеешь оборудовать, так поправишься лучше спирта.

Лебедев просиял и даже затоптался на месте. Он знал, что из-за пустяков Алехин не поехал бы к нему сам. Дело, значит, крупное. И нажива будет хорошая, настоящая.

Алехин отстранил его рукой от двери и прошел в комнату.

– Ты один тут? – спросил он, подозрительно оглянувшись кругом.

– Один.

Алехин все же прошел в соседнюю комнату, а оттуда в кухню. Помещение было пусто.

– Ты на Нимане бывал? – прямо приступил к делу Алехин.

– Бывал!

– Долго там жил?

– Н-нет… Так, больше случайно…

– Местность не знаешь как следует?

– Не знаю.

– Дело там есть, только место надо знать хорошо.

– Что ж, людей найдем. Здесь многие знают Ниман как свои пять пальцев.

– Мало ли кто знает Ниман! Это мне и без тебя известно. А только к этому делу нельзя подпускать людей с ветру. Не такое это дело.

– Можно с осторожностью людей-то выбирать…

– Осторожность – это само собой. Всякое дело надо с осторожностью. А все же вожак-то должен быть свой человек, а не с ветру. А то так, пожалуй, на других будешь работать.

– Это так, Василий Алексеевич! Что говорить… Конечно, лучше бы было, если бы я сам мог…

– У меня, пожалуй, есть человек. И место знает, и опытный, и мозговатый… А только…

– Ненадежный?

– И этого нельзя сказать. За товарища постоит, как за самого себя. В деле не выдаст, свой живот положит, а товарища выручит. Знаю я его, хорошо знаю.

– На что же лучше, Василий Алексеевич! Ежели он такой человек, то лучше и не надо.

– В том-то и дело, что изъянец за ним есть.

– А-а! – протянул Лебедев. – Жаден, что ли?

– Нет, этого в нем нет. Никогда не был жаден. Да жадность – это не помеха. На то уговор: сделали дело, поделились по уговору – и шабаш!.. Другое совсем…

Лебедев вопросительно смотрел на своего собеседника.

– Раньше в нем этого не было, – продолжал тот. – А теперь стар, что ли, стал?.. Болтает иногда неудобно…

– В старости это бывает, – подтвердил Лебедев. – Болтлив человек становится. Что на ум придет, то и болтает, не соображает, что можно, а чего нельзя.

– Вот это самое с ним и бывает, особенно когда выпьет малость да если еще его подзуживать начнут…

– Это не тот ли старик, что у вас живет?

– Он самый. А что, разве слышал и ты?

– Слыхал кое-что про его болтовню. Неудобный он человек, Василий Алексеевич! Коли у человека мозги ослабли, так на него нельзя положиться. Да я, признаться, имел уж дело с ним. В деле он хоть куда. А болтает зря много. Мое мнение: с ним на большое дело опасно.

– Вот и я то же думаю. А только ежели бы не болтовня эта самая, так лучше человека и сыскать нельзя. Знаю я его, хорошо знаю! – особенно внушительно проговорил Алехин и пытливо посмотрел на Лебедева.

– Как же быть-то? – спросил Лебедев, чувствуя, что у его собеседника есть какая-то затаенная мысль.

– А вот подумай. Может быть, и выдумаешь что-нибудь.

– Не знаю… что тут выдумаешь? С одной стороны, он очень хорош, а с другой – совсем не годится.

– Вот тут-то и есть настоящая загвоздка. В деле он хорош, лучше некуда, а после дела не годится. Дело сделал, все покончил, только пользуйся и живи в свое удовольствие – а тут от него и жди беды…

Лебедев весь встрепенулся. Он понял план Алехина.

– Да-да! – оживленно заговорил он. – Дело с ним можно сделать… И очень даже можно. Старик удобный и знающий – а после дела…

– Ну вот это самое и есть, – подтвердил и Алехин. – А после дела… Может быть, его и не будет здесь. На деле, да еще в тайге, мало ли что может случиться. Уехал старик неизвестно куда, неизвестно с кем и не возвратился… Каждый день это случается.

– Об этом что и говорить! – махнул рукой Лебедев. – Про него и не вспомнит никто. Да и то хорошо – лишний человек из дела вон.

– Ну, это до меня не касается – я с вами в дележку не пойду.

– Как же это можно, Василий Алексеевич! Вы, можно сказать, голова делу, инициатор, а из дележки себя выбрасываете! Это не годится.

– Не дело ты говоришь. И не голова я делу, и не инициатор, не зачинщик, и в деле совсем участвовать не желаю. Я только указываю тебе, где можно добыть товар. Добудешь, я куплю у тебя товар… А там как знаете. До меня это не касается… Вот о цене на товар можно сговориться и сейчас.

– Оно, конечно, вам в деле нет надобности участвовать… Можно и так… Добудем, продадим вам… К другому не пойдем.

– Еще бы вы к другому пошли!

– Зачем к другому! Мы тоже понимаем.

– Тут и понимать нечего. В цене я вас обижать не стану. Пять тысяч за пуд получайте, и разговор кончен… Дороже вам за такую партию никто не даст.

– Пять тысяч за пуд!.. Так это золото?!

– Знамо дело, золото! А то за чугун, что ли, я тебе пять тысяч за пуд отвалю?

– Так его… много, значит?

– Немало. Сумеете взять, так на всю жизнь довольны будете… До ста тысяч вам с меня придется.

– Двадцать пудов! – вскрикнул Лебедев.

И у него закружилась голова.

– Чего кричишь-то? – осадил его Алехин. – Ну двадцать! Что ж тут такого?

– Нет, я так. Я ничего… Я думал, пуда два, ну три… А вы – двадцать… Как обухом меня по голове…

– Вишь, у тебя голова-то слабая. Тут дело не в этом. А ты-то смекай – с такой партией к кому ты сунешься, кроме меня? Или в розницу торговать будешь? Так тебя на другой же день заберут…

– Зачем мы пойдем к другому, мы это тоже понимаем. С такой партией нам и соваться никуда нельзя.

– Ну то-то же. А теперь слушай: через пять недель это золото повезут сюда с прииска…

И Алехин назвал один из богатейших приисков.

– К тому времени нужно быть в Гиблой Пади. Мой старик все места знает по всей дороге с прииска… С ним, значит, и сговоритесь как и что. Денег если надо, так я вам сейчас в задаток могу дать немного.

– Денег надо! Без денег никак не обойдешься.

– А надо, так и получай. Вот бери.

И Алехин вынул из бокового кармана толстую пачку мелких кредиток.

– Считай. Мелкими даю, потому что крупными вам не годится. Сейчас пойдут спросы да расспросы: откуда у Лебедева такие деньги?

– Это верно, – согласился Лебедев, пересчитывая кредитки. – Тысяча тут? – вопросительно взглянул он на Алехина, окончив счет.

– Верно, тысяча. Хватит?

– Должно хватить…

– Ну а не хватит – зайди. Снаряжайся хорошенько, чтобы ни в чем нехватки не было. На это денег жалеть нельзя. От этого успех дела зависит. Ну а благополучно все сойдет, так все расходы окупятся.

– На такое дело зачем денег жалеть.

– Ну то-то же. Снаряжайся, времени не теряй. А старика я к тебе пришлю. Прощай пока.

Алехин вышел, сел на «американку» и поехал домой.

Комната, в которую вошли Арносова и Наташа, была хорошо обставлена. На полу разостланы были дорогие турецкие ковры; на стенах развешены огромные зеркала и портреты царей и великих людей; на окнах красовались в дорогих цветниках цветущие и благоухающие цветы. Посреди комнаты стоял круглый стол, покрытый коричневою бархатною скатертью и окруженный мягкой изящной мебелью; недалеко от него перед окном, завешенным шторою, стоял письменный стол, заваленный разными бумагами. По комнате носился приятный запах резеды.

Войдя в это помещение, Наташа почувствовала, что какая-то невидимая жесткая рука сжала ей больно сердце, которое, желая освободиться из-под ее власти, задрожало и застучало в груди.

Богатая обстановка комнаты кружила ей голову, а воздух, проникнутый ароматом резеды, становился душным и невыносимо тяжелым; ей хотелось незаметно удалиться из комнаты и не встречаться с Августовым.

Арносова, наоборот, ожила. Она весело запела вполголоса какой-то пошленький шантанный куплетик и закружилась по комнате.

– Софья Марковна, тише!.. Вдруг он войдет!.. – испуганно прошептала девушка.

– О, не бойтесь! Мы с ним большие друзья!.. – отвечала, смеясь, Арносова.

В это время послышались тяжелые шаги, и в комнату, весело напевая, вошел Августов; это был старик среднего роста с хищными черными глазами, с седою пышною шевелюрой, немного окрашенной в черный цвет, и с серым плутовским лицом, на котором распутство и неестественный образ жизни наложили печать глубоких морщин.

Он с едва заметной улыбкой подошел к Софье Марковне и подал ей руку, сказав обычное приветствие. Та засияла:

– Здравствуйте, Михаил Михайлович, видите, какая я точная: пришла ровно в двенадцать часов и переписчицу привела к вам. Позвольте представить: Наталья Сергеевна Рыбкина.

– Очень приятно познакомиться с такой милой барышней. – Августов протянул руку девушке и, взяв ее руку, крепко пожал. Девушка вспыхнула, как небо перед наступлением утра, и опустила глаза.

– Не краснейте, голубушка! Нехорошо, нехорошо. А я-то, хорош хозяин: пришли гости, а я не приглашаю их присесть. Ну-с, приглашаю, садитесь, – обратился он к посетительницам, указывая на диван.

Наташа робко подошла и присела на край дивана. Арносова сделала знак рукой Августову подойти к ней. Когда же он подошел, она шепнула ему:

– Ты не приступай к делу сразу. Она заражена правилами нравственности и к тому же очень своенравна. Как бы не ускользнула из наших рук. Слышишь?

– Да.

– Она понравилась тебе?

– Очень.

– Так не сразу, подожди немного.

– Слушаюсь, – ответил Августов и отошел от нее.

– Многоуважаемая, вы не обидитесь на меня, если я угощу вас чаем, а также вином?

– Простите, мы не в гости пришли к вам, а по делу, – покраснев, ответила девушка.

– Ах какая вы серьезная! По делу?! Что ж, что по делу. Вы, наверное, знаете: прежде чем начать дело на пользу кому-нибудь, надо познакомиться с тем получше. Вот мы за чаем-то и познакомимся; узнаем друг друга. Так, что ли?

– Нет, я не вполне согласна с вами.

– Хорошо же! Назло вам я велю принести чаю. Степанида! – крикнул он, подойдя к двери, своей экономке. – Неси белого вина, конфет и чаю.

– Софья Марковна, я не буду пить ничего, – взмолилась Наташа своей покровительнице.

– Что за щепетильность? Как вы невоспитанны! Так нехорошо. В приличном обществе такое обращение не принято, – отвечала холодно дама.

– Тра-ля-ля! Тра-ля-ля! Бим-бом! Тра-ля-ля! – напевая, подошел к ним Августов и остановился перед хорошенькою Наташею.

– Наталья Сергеевна, какие у вас глазки, а как блестят, словно ясные звездочки, – заговорил он, присев к ней на диван, – в вас, вероятно, многие влюблены.

Наташа подняла свои голубые красивые глаза и посмотрела на него с укором.

– Не стесняйте ее комплиментами: она не привыкла к ним, – вставила Арносова.

– Хи-хи-хи! Не привыкла?! Мы обучим ее, – нагло захохотал он.

Вошла экономка, неся поднос с бутылкой белого вина и бокалами, и поставила его на стол; вслед за нею явился лакей с приборами для чаю и печенья.

– Пожалуйте к столу, – пригласил заводчик.

Наташа не тронулась с места, лишь по лицу ее пробежала невольная гримаска.

– Ну что вы стесняетесь? – Он быстро подошел к ней, взял ее под руку и повел к столу, заглядывая ей в лицо.

Она не сопротивлялась и покорно шла за ним. Когда Наташа села на стул, он отошел от нее и занял место за столом напротив нее и налил бокалы пенящимся белым вином.

– Теперь выпьем по бокалу за наше новое знакомство. Присаживайтесь, Софья Марковна, выпьем же все вместе, – говорил он, – а потом о деле поговорим.

– Да здравствует свободная любовь! – крикнула Арносова, подняв бокал.

– И молодость! – дополнил заводчик.

Через две минуты бокалы были пусты.

– Теперь к делу. Наталья Сергеевна, – начал он, – вы согласны на те условия, которые вам предлагала Софья Марковна по моему желанию?

– Да, согласна! – проговорила тихо девушка.

– Я, кажется, обещал сорок рублей, а теперь предлагаю шестьдесят; квартира бесплатная, освещение и стол мои. По рукам, что ли?

– Конечно по рукам! – выскочила Арносова.

Наташа безответно сидела, ей вдруг показалось, что во всех этих условиях службы есть что-то грязное, пошлое.

– Что ж вы молчите? Или не нравятся вам мои условия? – спросил Августов.

– Нравятся. Я согласна, – как-то неискренно вырвалось у Рыбкиной.

– Ура! Еще выпьем по бокалу за здоровье моей переписчицы, – радостно закричал он, наливая бокалы вином.

– Ну и ломака же вы! – шепнула с упреком Арносова Наташе.

– Простите, я больше не буду так поступать, – отозвалась виновато девушка.

Через два часа посетительницы навеселе выходили из квартиры Августова. Он поддерживал Наташу и просил ее начать переписку «дельных бумаг» обязательно с завтрашнего дня.

Она наивно улыбалась и отвечала на все вопросы согласием. Он жал ей до боли локоть; она краснела, опускала глаза, но не смела вырвать его, боясь оскорбить этим Августова, а через это лишиться должности переписчицы.

Наконец компания рассталась.

– Наталья Сергеевна, обязательно завтра приходите в десять часов! – крикнул Августов вслед уходящим женщинам.

В сумерках Василий Алексеевич вошел в каморку Лесного Деда. Тот вскочил и схватился за револьвер.

– Чего с ума-то сходишь? – сурово осадил его Алехин. – Тут не тайга… А я дураком не был…

Лесной Дед только промычал в ответ.

– О деле с тобой потолковать пришел! – внушительно продолжал Василий Алексеевич. – Ты вот все злобствуешь да завистничаешь…

– Никогда я завистником не был, – угрюмо возразил Лесной Дед.

– «Завистником не был!» – передразнил Алехин. – А это не зависть разве в тебе говорит, когда ты в кабаках болтаешь про меня зря, что в голову придет? Я тебя по-товарищески приютил, а ты меня своей болтовней в яму тянешь…

– Не я это болтаю, вино болтает, – с раскаянием в голосе сознался Лесной Дед.

– Вино! А ты не пей вина-то, коли оно в петлю тебя тянет. Я и то вот уже четыре месяца капли в рот не брал. Так-то оно лучше. Ну а все же лучше будет, ежели ты свой хлеб будешь иметь. На язык не будут лезть неподходящие слова.

– Да-да! Свой хлеб! – вздохнул Лесной Дед. – Плохо ли свой хлеб иметь. А только никто мне от своего капиталу частичку не отделит: всяк за свое держится…

– Зачем от чужого капитала? Чужой капитал всегда чужим останется… Нужно свой приобрести.

– Поздно уж мне приобретать. На это ведь время нужно. А я, слава Богу, не молоденький.

– Бывает и так, что один час делает человека богатым. Не нужно только случая упускать.

– Не для нас эти случаи-то, – угрюмо заявил Лесной Дед. Они, эти случаи-то, богатым больше выпадают, а не таким бездомным, как я.

– Всяко бывает. Я ведь тоже не богачом начал. Сам знаешь.

– Как не знать… а только таких, как ты, тоже не много. Я не могу так.

Лесной Дед вспомнил молодую хозяйку на молдаванском хуторе и сурово, почти с отвращением посмотрел на своего собеседника.

– Кому что дано, – вздохнул он.

– Дано! А ты бери, что в руки плывет, а не жди, когда будет дано.

– Да ничего не плывет, вишь, в мои руки, – усмехнулся Лесной Дед и комически растопырил все десять пальцев. – Пусто в моих руках всегда было… Промеж пальцев уходит.

– Держи крепче – вот и не уйдет.

– Да что держать-то? – с досадой уже спросил Лесной Дед.

– Коли говорю: держи! – значит есть что держать.

– А коли есть, так говори! – И Лесной Дед подозрительно взглянул на Алехина.

В этом взгляде ярко выразилась мысль: «Недоброе что-то ты затеваешь против меня!»

Но Алехин смотрел в пол, низко опустив голову, и ничего не заметил.

– С тем и пришел, – начал он, подняв голову. – Для того и зашел, чтобы о деле поговорить… А ты все пустяки толкуешь.

– Говори, слушаю.

– Тут одна компания собирается золота пудов двадцать добыть…

– Золота? Двадцать пудов? Как же это так сразу?

– Что тут удивительного?

– Да много уж очень…

– Ну, много! Сколько уж есть. Не отбрасывать же. Да дело не в этом. Им вожака нужно и человека опытного. А ты эти места знаешь. Мы бывали там с тобой. Гиблую Падь помнишь?

– Как не помнить?! Три лета подряд да две зимы там проваландались.

– Ну так вот, в этой самой Гиблой Пади придется… дело то сделать… Или где-нибудь поблизости. Это уж ты сам там, на месте, решишь.

– Да в чем дело-то? Ты скажи толком!

– Дело-то оно не мудрое. В тайге его можно обделать без труда, ну а все же умеючи надо… Золото там повезут с прииска.

И Алехин так же, как и Лебедеву, назвал прииск.

– Двадцать пудов повезут. И охрана небольшая. Всего-то при транспорте не больше пяти человек будет… Вот и нужно их встретить или в Гиблой Пади, или за ней, ближе к прииску. По-моему, нужно вам прямо на Гиблую Падь проехать, а там уж осмотритесь… на месте виднее.

– Да и по-моему тоже, если уж начинать, то с Гиблой Пади. А только об этом надо уж пораздумать. Такое дело нельзя зря начинать.

– Кто говорит – зря? Не зря начинай, думай! А только и отворачиваться от такого дела тоже не приходится.

– Ежели компания неподходящая, то и отвернешься.

– Компанию-то ты сам подбирай.

– А как же ты говоришь, что «компания собирается». Я думал, что только вожака не хватает.

– Н-нет… Видишь ли, – замялся Алехин, – на этот счет я и сам ничего не знаю. Ты поговори об этом с Лебедевым. Ты ведь его знаешь?

– Знаю… немного…

– Ну вот с ним и поговори. Я от него это слышал. Ну и посоветовал взять тебя. Я-то тут ни при чем… О тебе хлопочу… Хочется, чтобы ты окончательно устроился. А пока прощай.

И Алехин вышел из каморки Лесного Деда.

А Лесной Дед смотрел ему вслед и думал: «Хочешь „окончательно устроить“ меня? Чую я это давно. Знаю я тебя. Вишь ты, заботливость на него напала!.. Ну да посмотрим, как это тебе удастся. Тоже и я не младенец».

На другой день он пошел к Лебедеву и с первых же слов заметил, что его догадка относительно истинных намерений Алехина верна.

«Да, они сговорились пришить меня», – думал он, разговаривая с Лебедевым относительно подробностей экспедиции. Они сговорились относительно дня отъезда, покупки оружия, количества людей.

Лебедев во всем соглашался с Лесным Дедом. А когда зашла речь о дележке добычи, он предложил Лесному Деду, как вожаку и руководителю, три доли.

«Ага, вот оно что! – подумал Лесной Дед. – Хочет, чтобы с самого начала мне завидовали товарищи. За три-то доли в три раза скорее пришьют, чем за одну… Понимаю, друг ты мой милый…» Но против сделанного лестного предложения не протестовал.

– Ну что ж, три так три. Пусть будет так, там видно будет… Цыплят по осени считают.

Решили пригласить еще четырех товарищей, хороших стрелков. Стрелять из засады перекрестным огнем.

В Гиблой Пади Лесной Дед знал такое место, где из-за камней можно было перестрелять не только пять человек, но и пятнадцать, оставаясь все время за закрытием.

Дорога шла узким ущельем: с обеих сторон камни как бы расступались на протяжении пятидесяти саженей, а потом опять сдвигались, образуя нечто вроде мешка, как назвал эту часть дороги Лесной Дед.

– Вот тут-то мы их будем поджидать. Как только въедут в самую середину мешка, так мы их начнем спереди и сзади. Деваться им некуда. Пока они сообразят в ту или другую сторону выскочить, мы из наших магазинок вшестером-то сто выстрелов сделаем. А промахнуться на таком расстоянии трудно. Самое большое на расстоянии двадцать пять саженей стрелять придется.

– А своих не перестреляем, ежели с двух-то концов будем стрелять? – выразил сомнение Лебедев.

– Нет, своих не перестреляем, – уверенно проговорил Лесной Дед. – Мы выше дороги-то будем сидеть. Немного вниз придется целить в них. Да и дорога как раз в самом мешке поворот крутой делает. Пуля-то, ежели и высоко прицел взять, в сторону от тех, что насупротив будут сидеть. Да там, на месте, сам увидишь… Удобное место. С хорошим оружием из этого мешка никак нельзя выпустить. В особенности ежели днем.

– А если они ночью этим местом поедут? – выразил сомнение Лебедев.

– Никак этого быть не может, – успокоил его Лесной Дед. – За Гиблой-то Падью, верстах в двенадцати, – станок, на котором им обязательно ночевать придется. Значит, нам их следует ждать утречком ранним. Самое удобное время для стрельбы. Как фазанов перестреляем, и опомниться не успеют. Только…

– Что такое? – испуганно спросил Лебедев, уже вошедший во вкус удобства, легкости и прибыльности предприятия.

Он уже высчитывал в уме: «Ежели пришить старика, то дележка будет всего-то на пять частей, по двадцать тысяч рублей… Можно с кем-нибудь в компании пароходик купить…»

И его серьезно испугало, когда старик произнес, как-то многозначительно, свое «только».

Он почувствовал, как будто у него отнимают уже купленный пароход.

– Что такое? Разве неудача, думаешь, может быть?

– Все может быть в таком деле. Не в банк за своими деньгами собираемся…

– Да говори же, что такое?

– Место уж очень удобное для такого дела.

– Ну так что же? Тем лучше для нас.

– Лучше-то лучше… А только не для нас одних оно хорошо-то, а и для других тоже.

– Для каких «других»?

– А для всякого, кто так же вот, как мы, знает, что повезут двадцать пудов золота.

– Ты думаешь: приедем, а там место занято?!

– Всяко может быть. Может быть и так, как ты говоришь… А может быть и так, что приедем, расположимся, а через день другие за тем же пожалуют… Приманка-то очень уж жирная.

– Да откуда они узнают?

– А откуда ты узнал?

– Я – это другое дело. Мне Василий Алексеевич сказал. А ему легко узнать. От него не скрываются.

– А!.. Так это он тебе сказал, а не ты ему? – многозначительно протянул Лесной Дед.

– А что?

– Ничего. Ему, конечно, легко узнать. Перед другими скрываются, а перед ним нет.

На этом совещание закончилось.

Была уже ночь, когда Лесной Дед возвращался домой.

Лесной Дед и Лебедев занялись весьма деятельно подготовкой экспедиции на Гиблую Падь. А в это время совершенно неожиданно у Алехиных разыгралась целая трагедия, окончившаяся, однако, для них весьма выгодно.

В один прекрасный день к Василию Алексеевичу пришел знакомый ему спиртонос, некто Кудеяров, и предложил купить у него около двух пудов золота, будто вывезенного им с приисков, где он торговал спиртом и другими запрещенными предметами.

Кудеярова Алехин знал как крупного спиртоноса, занимавшегося этим предметом в широких размахах. Поэтому и не удивился, что у него на руках такая большая партия золота.

Тогда это было не в диковинку. Золото, минуя казну, в широких размахах сбывалось китайцам.

Сделка была заключена без особых затруднений, чему способствовало и то, что несколько дней назад группа китайских купцов поручила Алехину купить партию золота тысяч на двадцать рублей. На другой день золото было принято, и деньги, двадцать тысяч, уплачены. Алехин потирал руки. Он тут наживал около десять тысяч рублей, так как по количеству золото стоило не менее тридцати тысяч. В этот же день вечером китайские купцы получили от Алехина золото и ушли делить товар. Деньги с них Алехин получил сполна, все двадцать тысяч рублей. Но не прошло и трех часов, как те же китайские купцы уже опять стучались в запертые ворота алехинского дома. Доложили Алехину. Велел впустить китайцев.

– В чем дело?

– «Машинка» есть! – заявили встревоженные до крайней степени китайцы. – Это не золото. Тут нет золота. Вот смотри!..

И купцы поставили мешочки с золотом на стол.

Оказалось, что спиртонос надул Алехина, продал ему подделку под золото.

Много было шуму, аханья, волнений, но кончилось тем, что китайцы ушли ни с чем. Алехин стоял на одном:

– Не я вас обманул, а меня обманули. Вы мне поручили купить, я купил, заплатил двадцать тысяч ваших денег да своих еще десять. Вот смотрите! – И он показал китайцам «золото», которое он как излишек оставил для себя.

– Вот видите? Такое же, как у вас. А я за него своих собственных десять тыщ заплатил. Не вас только в убыток ввели – и меня тоже. Что поделаешь с мошенниками? И в суд нельзя жаловаться: торговля золотом воспрещается (тогда запрещалась) законом. Жаловаться – значит донести на самих себя, в тюрьму посадят.

Возразить против этого было нечего, китайцы погоревали-погоревали и ушли. И поддельное золото оставили Алехину.

А он, проводив китайцев, не только не горевал, что и на его долю тоже досталось не золото, а ничего не стоящий металл, но и даже особенно как-то оживился и потирал руки.

– Да! Это так… Надо это сейчас же оборудовать, – говорил он себе в бороду.

И как только заперли за китайцами ворота, он велел позвать двоих сыновей. Те с заспанными физиономиями тотчас явились на зов отца.

– Вот посмотрите на это золото! – обратился к ним отец и показал на мешочки с золотом.

Сыновья покорно развязали мешочки и стали смотреть, пересыпая крупинки на руках.

– Ну что? – спросил старик.

– Да что же, ничего… Золото как золото…

– Да! Золото!.. Смотрите хорошенько… Я тоже думал – золото!

– А что, разве подделка? – встревожились сыновья.

– То-то, что подделка!

– Но откуда ты его взял?

– У Кудеярова купил…

– И много заплатил?

– Двадцать тысяч рублей.

– Двадцать тысяч! – ахнули сыновья. – Вот так ограбил.

– Именно, ограбил.

– Что же думаешь делать?

– Что же тут думать? Отобрать надо деньги! – решительно заявил старик.

– А как их отберешь? Он, поди, в банк их положил уж.

– Нет, в банк он не мог положить. Деньги я ему заплатил только сегодня около пяти часов вечера. Банки были уже заперты. Деньги при нем. Поезжайте сейчас к нему и отберите! Он один в доме. Семья его, он говорит, на заимке живет… Завтра он на заимку уедет, и тогда будет уже поздно.

– Но как к нему попасть? – спросил старший сын. – Он нас не пустит, догадается…

– Я это уже обдумал. Вы поезжайте и постучите в окно не с улицы, а из переулка… Вот через эту форточку и скажите ему, что отец, мол, по ошибке дал ему тридцать сторублевок фальшивых… Они, мол, вместе с настоящими были – ну и ошибся. А теперь ошибка выяснилась, и отец послал нас обменять деньги на настоящие: боится, что пойдешь деньги сдавать в банк, а тебя там с ними и зацапают, а ты и отца выдашь…

– Понимаю, – кивнул старший сын, – а только… Ежели он сначала посмотрит деньги – а там все настоящие?

– Пусть посмотрит! – усмехнулся старик. – Посмотрит и увидит, что не обманываете.

Сыновья покачали головой, а про себя подумали: «Ну и старик! Нигде своего не упустит».

– Постарайтесь только, чтобы он пустил вас в дом, а там уж действуйте по усмотрению.

– Знаем! – лаконически ответили сыновья и вышли.

Через час к домину Кудеярова подъехала кошевка со стороны переулка. Из кошевы вышел закутанный в доху человек и постучал согнутыми пальцами в окно.

В домике было тихо, ни звука. Хотя откуда-то, вероятно из отдаленной комнаты, пробивался свет. Человек в дохе постучал сильнее.

Свет заколебался и стал, видимо, приближаться. А через минуту светлая полоса из окна перерезала переулок.

– Кто там? – спросил Кудеяров, подошедший к окну с лампой в руке.

– Я – Алехин, Степан! – ответил человек в дохе. – Открой форточку.

Кудеяров открыл.

– Ошибка вышла, – зашептал Степан. – Отец тебе тридцать фальшивых сторублевок дал: вместе лежали с настоящими – он ошибся… Он теперь боится – попадешься ты с ними да и его втянешь в дело. Так вот обменять надо бы…

Кудеяров сначала остолбенел, не мог выговорить ни слова. Когда Степан назвал себя, он ожидал, что вот его начнут уличать в обмане. А тут, оказывается, его самого обманули!

И он совершенно растерялся:

– Тридцать, ты говоришь? Сторублевок!

– Ну да, посмотри, если не веришь!

– Я сейчас, подожди тут…

И Кудеяров скрылся с лампой в дальних комнатах.

На улице воцарилась темнота. Степан подошел к брату, сидевшему в кошевке, и тихо сказал:

– А не лучше ли позвать его к нам домой: там, мол, обменяешь?

– А деньги-то? Ежели он с собой только фальшивые возьмет?

– Да!.. Ну, там видно будет.

В окне опять показался свет. Степан подошел к форточке.

– Ты, Степан? – спросил Кудеяров.

– Я.

– Верно, фальшивые.

– А то, врать, что ли, будем. Ошибка вышла… Не для тебя готовили.

– Только их не тридцать, – растерянно говорил Кудеяров, – больше я насчитал.

– Сколько?

– Не знаю хорошенько, у меня в глазах рябит… Очень уж вы меня, как обухом.

– Что ж, может быть, и больше, – спокойно по виду сказал Степан. – Отец тоже растерялся. А ты вот что… Бери деньги, и поедем к нам… Там отберем все фальшивые и обменяем… Отец и сам теперь, поди, разобрался, сколько у него не хватает фальшивых.

– Я сейчас! – заторопился Кудеяров и пошел одеваться.

Степан подошел к брату и что-то зашептал ему на ухо. Тот только закивал. Потом кошева выехала из переулка и остановилась у крыльца. Младший брат вылез из кошевы и присел на корточки около крыльца Степан сел в кошеву. Дверь подъезда отворилась, на улицу вышел Кудеяров и пошел к кошеве. Из-за крыльца бесшумно поднялся младший Алехин, сделал один шаг и ударил Кудеярова гирей по затылку. Кудеяров, не вскрикнув, ткнулся лицом в снег.

Кудеяров только на одну минуту потерял сознание, но, очнувшись, сообразил, что ему не следует подавать признаков жизни.

Он понял, что его обман открыт и Алехины приехали отобрать у него деньги, а вместе и отомстить за обман. Поэтому он даже не пошевелился, когда Степан запустил руку к нему в боковой карман пиджака и вытащил бумажник с деньгами.

«Пусть берут, только бы живого оставили, волки проклятые!» – подумал он.

А Степан раскрыл толстый бумажник, заглянул внутрь, ощупал пальцами пачки сторублевок и проговорил:

– Должно быть, все тут… Поедем.

– А этого как? – указал младший брат на Кудеярова.

– Пусть тут остается. Собаке – собачья смерть.

– А если он очнется?.. Я не очень сильно его ударил: нога поскользнулась…

– Очнется? – задумался Степан.

– И очень даже возможно… В прорубь бы его, зверюгу!

– А в прорубь так в прорубь! – согласился Степан. – Туда ему и дорога.

И он наклонился к Кудеярову, поднял и положил в кошевку. Кудеяров, как будто неумышленно, подвернул под себя ногу, чтобы при первом удобном случае одним прыжком выскочить из кошевки.

Кудеяров, чуть-чуть приоткрыв глаза, внимательно осматривал улицу впереди кошевки. Вот собака, разбуженная шумом езды, лениво поднялась и сделала два шага от хозяйских ворот. А там дальше извозчик переехал улицу, один, без седока.

«Домой с ночной работы возвращается, – подумал Кудеяров. – Разве выскочить и закричать?.. Нет, далеко, целых два квартала, не услышит… Да и побоится один вмешаться. Настегает лошадь и уедет. А они тут меня прикончат».

В сердце Кудеярова поднялась тоска.

«В прорубь! – думал он и почувствовал дрожь во всем теле. – Уж лучше бы мне умереть сразу от удара. Теперь не чувствовал бы уже ничего… Ах зверье! И зачем им моя смерть?! Ну отобрали деньги, и только. Знают ведь, что не пойду жаловаться, не могу… Да если бы и пожаловался, так никакого толку из этого не вышло бы. Сейчас спросят: откуда у тебя двадцать тыщ рублей? Да кто и поверит, что Алехины меня на двадцать тыщ ограбили?..»

«Эх, дурак я, дурак! – сетовал на себя Кудеяров. – Как было не догадаться, что не с добром приехали? Поверил дурак, что Алехины приехали за мной, чтобы фальшивые сторублевки на настоящие обменять. Это Алехины-то!.. Разбойники потомственные!»

А кошева уже подъезжала к центру города. Еще квартала четыре, да и набережная, а там Амур… Кудеяров почувствовал, как ледяная вода охватывает его и холод, смертельный холод пронизывает до костей.

«Нет, что угодно, только не это! – решил он. – Пусть лучше уж убьют!.. Легче…»

В это время из-за угла выехал извозчик с двумя пьяными седоками, за ним другой, тоже с седоками и тоже пьяными. Компания шумела, перекликалась между собой. Кудеяров вскочил в кошевке и закричал:

– Караул! Топить везут!

Не ожидавшие ничего подобного, Алехины растерялись в первый момент и даже не сделали попытки задержать пленника, когда он одним прыжком выскочил из кошевки. А Кудеяров бросился к пьяной компании и на бегу кричал:

– Держите их, держите! Они меня ограбили и в Амур топить везли!..

Извозчики остановились. Пьяные седоки слезли с пролеток.

– Что такое? Чего ты орешь?

– Ограбили… Топить везли! – задыхаясь, кричал Кудеяров.

– Что ограбили?

– Двадцать тыщ рублей!

– Кто?

– Алехины! Степан с братом…

– Алехины? Степан с братом? Чего ты плетешь?

– Ничего не плету… правду говорю… Вот они, посмотрите сами.

И Кудеяров обернулся к кошевке. Но кошевка уже едва мелькала вдали.

– Какая кошевка? Где кошевка? – едва держась на ногах, надвигались на Кудеярова пьяные защитники.

– Да вон они поехали! – указал на кошевку, уже заворачивавшую за угол. Но пьяные ничего не видели.

– Н-ни-чего там нет!..

– Да что вы слушаете его? Видите, он пьян… на ногах не стоит, – сам едва удерживаясь на ногах, заявил один из компании.

– Ну конечно пьян, – обрадовались остальные найденному решению недоразумения.

– Ты, брат, иди проспись. Что тут деловых людей останавливать на улице… Нехорошо… мы люди деловые, у нас время во как дорого, а ты тут скандал устраиваешь, задерживаешь нас…

– Д-да! Нехо-о-рошо! Проспись!

Кудеяров плюнул и пошел прочь.

– Что плюешься, пьяная скотина! – обиделся один из компании. – Хочешь, чтобы шею накостыляли?

Но кудеяровский плевок относился не к ним, а к самому себе. Он уже опамятовался немножко, и к нему возвратилась способность рассуждать.

«Только что уверял самого себя, что на Алехиных жаловаться бесполезно, а тут – на тебе, к пьяным вздумал с жалобой обращаться, дурака свалял!» – укорял он сам себя, быстро шагая по направлению к дому.

– Жив остался – и то хорошо! – решил он. – Жаль, конечно, двадцать тыщ, сумма хорошая, – ну да как пришли, так и ушли.

Старик Алехин, когда сыновья рассказали ему результаты своей поездки, сурово взглянул на них и сказал:

– Болваны! Зачем это вам топить-то его понадобилось?

– А как же? Не мошенничай! – попробовал возразить Степан.

– «Не мошенничай!» А ты не подумал, что тебя обход мог остановить: что везешь?.. Да ежели бы у тебя в кошевке-то мертвое тело оказалось?! Что тогда?! Да и теперь шуму наделали, огласка в народе… Дураки! Таких пустяков не можете сообразить… Топить повезли… Тут не тайга, а город… Все может случиться! – ворчал старик.

Сыновья, повесивши голову, вышли от отца и пошли спать.

Утром рано Василий Алексеевич куда-то уехал и возвратился только поздно ночью. Лошади были взмылены и поводили боками. Видно было, что старик сделал неближний путь. Он выглядел усталым, но довольным. А на другой день к Алехину подъехали трое китайцев, видимо купцы – жирные, лоснящиеся. Они спросили у дворника, дома ли «сам старик»? Но Василий Алексеевич еще утром рано предупредил дворника, что если днем приедут три китайца, то его дома нет: по делу уехал и возвратится только вечером, часов в семь.

– Пусть к этому времени и приходят! – закончил свои наставления старик. – Я ждать их буду.

Дворник так и сказал китайцам, хотя Алехин в это время был дома и, по-видимому, ничем не был занят. Китайцы уехали, а вечером уже при огнях опять приехали. Их тотчас провели к Василию Алексеевичу. В большой комнате горела одна лампочка, тусклая, едва мерцавшая.

Алехин, не теряя времени, вынес из соседней комнаты мешочки с «золотом» и поставил на стол:

– Вот смотрите!

Китайцы развязали мешочки и внимательно рассматривали «золото». При плохом освещении оно было как настоящее.

– Сколько тут? – спросил один китаец.

– Пуд тридцать восемь фунтов.

Цена, по-видимому, была заранее обусловлена, так как один китаец заявил:

– У нас столько денег нет.

– Заплатите две трети, а остальное через месяц. Я вас знаю.

Китайцы поговорили между собой, что-то долго считали и затем все трое полезли в карманы за бумажниками. Через минуту на столе лежало три кучи разнообразных русских кредиток. Старший китаец сосчитал каждую кучку отдельно, потом соединил все в одну огромную пачку, еще три раза пересчитал и передал Алехину.

Тот быстро пересчитал кредитки, раскладывая отдельными кучками по тысяче в каждой. Оказалось ровно двадцать кучек и две рублевки.

– Верно?

– Верно.

«Золото» пошло по четыре рубля за золотник. Китайцы забрали мешочки и вышли. Алехин проводил их до ворот. А когда они сели в сани и отъехали, он обратился к дворнику и сказал:

– Этих китайцев больше ко мне не пускай.

– Слушаюсь.

Китайцы потом долго приезжали и приходили к дому Алехина, но им говорили:

– Дома нет, уехал.

А когда они очень надоели дворнику, то он стал просто гнать их от ворот.

На другой день после истории с Кудеяровым весь город толковал о поддельном золоте. Каким-то образом обывателям были известны все подробности. Откуда все узнали, все раскрыли? Необъяснимая вещь. Кудеяров и Алехин ничего не говорили. Пьяная компания и извозчики только и слышали от Кудеярова бессвязное обвинение в ограблении у него двадцати тысяч рублей и о намерении утопить его. Но и это они забыли тут же как несуразную болтовню пьяного человека. Все участники компании, не исключая извозчиков, не меньше других удивлялись, когда им рассказывали подробности операций с поддельным золотом. Известны были даже имена китайцев, купивших первый раз «золото», и имена китайцев, купивших второй раз то же «золото».

Обыватель захлебывался от восторга, переживая все дела и происшествия:

– Ну и Василий Алексеевич!

– Сорок тысяч ни на чем взял!

– Другой бы растерялся… А он – на тебе! И деньги свои отобрал, и золото другой раз продал.

– Башковитый старик! Рвет везде, где только попадет…

– Не упустит!

– Волк настоящий…

– Еще бы, он еще в Тяглом в молодых годах разбоем занимался да у башкир на фальшивые деньги скот скупал.

– Ну, фальшивыми-то деньгами он и здесь не пренебрегал… Кудеярову-то, слышь, за его фальшивое золото наполовину фальшивыми деньгами заплатил.

– Потом и эти отобрал!

– Ловко!

– Башковито! Тонко обделал дело.

– И сыновья тоже.

– Ну сыновья-то уж не то!.. Разбойники – это так! Ну а голова-то не отцовская… зачем они Кудеярова топить повезли? Отомстить хотели? Ну и прирежь тут на месте!.. А они повезли топить через весь город! Ладно, эти пьяные не придали веры его словам. А ежели бы поверили да сцапали тут же?! А у них в кармане двадцать тысяч рублей, а из них половина фальшивые!..

– Д-да! Не умно поступили… Была бы история.

– Злоба-то волчья, отцовская, а голова-то не того…

А между тем к Василию Алексеевичу стали заходить и заезжать нежданные гости. Старик морщился, но принимал по виду радушно. И все они, как бы между делом, сообщали новость:

– Слышали? В городе рассказывают про золото. Ловкое дельце… Золото поддельное, а по двойной цене прошло.

– Слышал… Мало ли что в народе болтают!.. – равнодушно, с пренебрежением говорил Василий Алексеевич. – Всего не переслушаешь.

– Это так, конечно, – соглашался гость. – Оно, пожалуй, что касается золота, то тут никакого криминала и нет. Медные опилки по дорогой цене никому не воспрещается продать… Продавай хоть по сто тысяч за пуд… Разве за мошенничество привлечь можно, – говорил гость и насмешливо смотрел на старика Алехина. – Да и то сомнительно: как посмотрит суд?.. А тут еще болтают, что за фальшивое золото фальшивыми деньгами наполовину заплатили! Это важнее…

– Болтают, что в голову придет, – невозмутимо отвечал старик Алехин. – Народ любит выдумывать всякие небылицы…

– И это верно! – соглашался гость. – А все же нельзя оставлять без внимания и народные слухи… Без огня дыму не бывает.

– Ну, бывает – и навозная куча дымится. Всяко бывает, – прерывал подходы гостя старик и демонстративно зевал, широко разевая рот. А вся его фигура так говорила: «Ну и скучную канитель ты тянешь, милый гость! Говорил бы уж прямо – что нужно?»

Но гость гнул свою линию:

– Д-да, это так… Кабы своя воля, разумеется, плюнул бы на все эти сплетни, да и отошел в сторону. Да беда в том, что над нами начальство есть… спрашивают и с нас… А тут еще, говорят, покушение на убийство было… И пострадавшее лицо указывают: Кудеяровский.

– Да уж если молва пошла, так наплетут всего… Только слушай! – чуть-чуть с раздражением перебивал гостя Алехин.

– Да! Там болтают, а нам беспокойство, неприятности от начальства… А тут нужда кругом… Праздник подходит, расходы, а жалованье наше – сами знаете какое!.. Только на хлеб да на воду хватает… И из-за чего только мучишься – и сам не знаешь!

Молчание.

– А я к вам с просьбой, Василий Алексеевич! Не откажите!..

– Зачем отказывать? Хорошим людям у нас никогда отказу нет… Мы по старинке! Сам живи и другим жить давай. Прикажите только, а мы всегда с нашим удовольствием.

– Вот это хорошо! – вскакивал гость и жал руки Василию Алексеевичу.

Через пять минут гость, несколько смущенный, но довольный, выходил от Алехина. И таких гостей у него перебывало штук шесть. Все они говорили о слухах, о том, что начальство с них спрашивает, служить тяжело, жалованье маленькое, – и все уходили «несколько смущенные, но довольные». А старик по уходе их злобно ворчал:

– Шакалы! Настоящие шакалы. Почуяли падаль, и лезут, и лезут!

Целый день он ходил хмурый и злой. Сыновья боялись попадаться ему на глаза. Еще после первого «гостя» старик позвал Степана и как-то прошипел:

– Видел? Наделали дела, дурьи головы! Топить, вишь, вздумали. А вот он теперь «уголовник»-то самих топит. Его-то не утопили, а он-то нас тянет. Так-то оно без ума руку подымать на человека!.. Эх вы!..

А за первыми гостями пошли гости второго разряда, мелочь всякая.

Приходили и без предисловий говорили:

– А я к вам, Василий Алексеевич, не одолжите ли дня на два четвертной билет?

Большинство этих гостей Алехин сурово выпроваживал, но с разбором, не всех. Некоторым из них он по виду добродушно говорил:

– А что, ребятишкам на молочишко не хватает?

– Не хватает, Василий Алексеевич! – соглашался скромный гость.

– Ну что ж, нужно помочь. По христианству мы должны помогать друг другу. А ты все служишь, для нас, обывателей, стараешься. На вот!.. Чем могу…

И он давал четвертную. Гость брал, недоверчиво осматривал бумажку и клал в карман.

«Вишь ты, смотрит еще: хороша ли? – думал Алехин. – Как будто заработал… Эх, люди!»

А потом пошли просто пьяницы. Встретится где-нибудь.

– С прибылью позвольте поздравить, Василий Алексеевич! На чаек с вашей милости полтинничек следует!..

– Что у меня, ворованные, что ли, полтинники-то! – крикнул на первого «поздравителя» Алехин. – Пошел прочь!

– Что очень кричишь? – ответил тот. – Не ворованные, так ограбленные! Это все единственно. Из сорока-то тысяч можно полтинник бедному человеку дать!

После этого Василий Алексеевич не стал выходить пешком. Но пьяницы лезли и во двор. Их гнали, а они выкрикивали разные обидные слова. Совсем они озлобили старика. Он рвал и метал. Сыновьям просто житья не стало от него. А тут еще пошли слухи, что в Гиблой Пади не все хорошо вышло. И повисла туча над домом Алехиных. Они, как волки, сидели в своей норе, грызлись друг с другом и не выглядывали наружу.

До Гиблой Пади оставалось не больше десяти-двенадцати верст, как Лесной Дед заметил на снегу в стороне от дороги подозрительные следы.

– Остановись-ка! – толкнул он в спину Якова Кривого, исполнявшего обязанности кучера.

Кошевка остановилась.

– Надо, товарищи, осмотреть эти следы, – обратился Лесной Дед к своим спутникам. – Вылазьте-ка из кошевы.

Все вышли. С дороги вглубь тайги шел след от полозьев, лошадиные и человеческие следы.

– Останьтесь двое тут да будьте настороже, а мы пойдем посмотрим, что это за след, – распорядился атаман.

У кошевы остались Яшка Кривой и Ванька по прозванью Дунькин, оба молодые, здоровые ребята, природные таежники. Остальные четверо с маузерами наготове пошли по следам. Шагах в пятидесяти от дороги Лесной Дед движением руки остановил свой маленький отряд.

– Иди-ка сюда, Никита! – позвал он одноглазого. – Ты природный таежник, и глаза у тебя острые… Вот тут мелкий снег, и они шли рядом, а не гуськом… Надо посмотреть хорошенько, сколько их.

И они оба внимательно стали рассматривать ясно отпечатавшиеся на снегу следы.

– Китайцы! – минуты через две решил Никита. – Маленькие ноги и обувь не русская…

– И я так думаю, – подтвердил Лесной Дед.

– Семь человек… Да в кошевке должен быть один… Пара лошадей… Кошевка сильно нагружена: полозья-то до земли прорезывают снег.

– Верно! – опять согласился Лесной Дед. – Д-да… китайцы… А коли китайцы, так, значит, хунхузы и приехали за тем же, за чем и мы… Помеха!.. Ну, теперь айда назад, надо хорошенько обдумать.

Компания повернула назад, как вдруг в тайге гулко разнесся звук выстрела.

– Наши стреляют! Айда живо!..

И все четверо побежали к кошевке.

У кошевки с маузером наготове стоял Яков Кривой, а Ванька карабкался на соседнюю скалу, цепляясь за кусты.

– Что тут такое? – спросил Лесной Дед.

– Китайца подстрелил Ванька.

Оказалось, что китаец подбирался к кошеве, прячась за камнями. Но зоркие глаза таежников заметили его, как только показалась голова из-за скалы. Ванька быстро вскарабкался на скалу и, остановившись на один момент, тотчас присел на одно колено, вскинул маузер к плечу и выстрелил.

– Что там такое?

– Еще китаец.

К Ваньке на помощь бросились Сахалинец и Никита.

Все трое зорко оглядели окрестность и затем крикнули вниз:

– Больше нет.

– Эти двое?

– Оба готовые. Не шевелятся.

– А!.. Вот что, товарищи! – крикнул Лесной Дед. – Это сторожевые были у них. Остальные шестеро тоже где-нибудь недалеко. Они слышали выстрелы и сейчас придут. Нам нужно засесть. Вы трое там оставайтесь, а мы с Лебедевым с этой стороны дороги засядем… Да шапки сверху снегом засыпьте, чтобы незаметно было… Да зря не стреляйте, ближе подпускайте, чтобы наверняка бить… А ты, Яков, заведи коней в эти кусты да завяжи им морды, чтобы не заржали… И чтобы ни звука.

Все пятеро живо разместились за камнями. Яков провел лошадей с дороги в проход между двумя камнями, с которых над лошадьми спускались кусты, густо обсыпанные снегом.

В тайге наступила полная тишина. Пятеро людей, засевшие за камнями, зорко всматривались в даль и были совершенно неподвижны. Даже белка, обманутая наступившей тишиной и кажущимся безлюдьем, беззаботно перепрыгивала с ветки на ветку над самыми головами засевших за камни людей.

Но вот вдали, впереди занятой позиции, послышался отдаленный оклик. Гортанный звук ясно обличал китайца. Лесной Дед ответил таким же гортанным окликом. Там еще раз окликнули. Лесной Дед еще раз ответил.

В ста шагах между кустами показалась группа китайцев с «магазинными» ружьями в руках. Легко и быстро шли китайцы, держа ружья наготове.

«Настоящие хунхузы!» – подумал Лесной Дед, зорко всматриваясь в подходивших противников. Через минуту китайцы остановились и огляделись по сторонам.

«Чуют опасность!» – решил про себя дед и окликнул их все тем же гортанным звуком. Только на этот раз звук получился приглушенный, как бы отдаленный.

Китайцы опять двинулись вперед. Теперь они вышли из зарослей и были совершенно на открытом месте. Лесной Дед прицелился и выстрелил в самого заднего китайца. Тот как бы споткнулся и тыкнулся лицом в снег.

Почти одновременно с Лесным Дедом выстрелил Лебедев. Один из китайцев вскрикнул и выпустил ружье из рук, но сам остался на ногах и тотчас поднял ружье левой рукой.

Четверо китайцев, между ними и раненый, бросились в разные стороны. Выстрелы со стороны засевших посыпались как горох.

– Не горячись! Не горячись! – крикнул Лесной Дед.

Раненный раньше китаец расставил руки, как птица крылья, и упал, сделав два шага вперед. Остальные трое бежали к зарослям.

– Целься хорошенько, не торопясь!.. Не упускай! – крикнул на всю тайгу Дед.

Ванька прицелился, не торопясь, в самого дальнего китайца и выстрелил. Китаец упал как подкошенный. Остальные двое засели за двумя небольшими камнями. Никита бросился было вперед.

– Стой! Ни с места! Садись за камень! – крикнул ему Лесной Дед.

Никита одним прыжком возвратился на старое место. Через его голову тотчас прожужжала пуля.

– Слушайте, товарищи! – крикнул Лесной Дед. – Глазастый и Яков Кривой останутся здесь. Яков, оставь лошадей, иди к Никите, ложись рядом с ним!.. Да не высовывайся. Никита, ты следи за тем, что направо засел, а ты, Яков, за тем, что налево. Так на мушке и держите их все время… А мы пойдем обходить их… Упускать их никак нельзя: они нам все дело испортят. Мы пойдем с правой стороны, а Сахалинец и Ванька с левой, не высовывайтесь. А то они нас всех перестреляют. Ну айда. Да не забывайте, там у них около лошадей должен быть еще один. Сторожко идите, чтобы он вас со стороны как не подстрелил…

Четверо людей поползли в противоположные стороны, прячась за камнями в ложбинках. Оставшиеся двое зорко следили за камнями, за которыми засели китайцы.

Вдруг из-за поворота дороги показалась кошева, запряженная парой лошадей. В кошеве стоял китаец и чутко всматривался по сторонам. Яков Кривой прицелился в него и выстрелил. Он как-то осел как куль и упал на задок кошевы, натянув вожжи, которые он держал в руках. Лошади остановились и даже несколько попятились.

– Ну и пусть стоят до времени, – проговорил Яков.

В это время с его головы слетела шапка, и тотчас послышался выстрел из-за камня, за которым сидел один из китайцев.

– Ловко целит, проклятый! – выругался Яков и осторожно потянулся за шапкой. Верхушка шапки оказалась простреленной.

– Смотри!.. Уползет! – крикнул Якову Никита Глазастый.

– Мой уползет?

– Твой!

– Мне не видно. Стреляй его, а я твоего послежу.

Никита выстрелил. Пуля вскинула дымку снега около головы китайца.

Никита выстрелил еще, китаец лежал неподвижно.

– Не то убил, не то прикидывается, – проговорил Никита и выстрелил еще раз, тщательно прицелившись. Китаец забился в судорогах.

– Один остался…

Но этот один встал на колени, отбросил ружье и поднял руки кверху.

– Сдается… Стрелять, что ли?

В это время раздался выстрел с правой стороны, и китаец покатился на снег.

– Все.

– Кажется, все.

– Яков!.. – донеслось с правой стороны дороги, откуда только что раздался выстрел, сразивший последнего китайца. – Яков, возьми скорей китайских лошадей да уведи в кусты… Как бы кто не наехал случайный…

Яков в три прыжка соскочил на дорогу и осторожно стал подходить к лошадям убитых китайцев. Лошади, напуганные выстрелами, пятились от него и всхрапывали. Убитый в кошевке китаец в застывших уже руках держал вожжи, откинувшись на задок кошевы и упершись ногами в передок. Казалось, что он изо всех сил сдерживает «бешено скачущих» лошадей… Голова его была запрокинута назад, а остекленевшие глаза смотрели в небо с каким-то особенным напряжением.

– Вишь ты, как устроился! – проворчал Яков и, осторожно взяв вожжи, потянул их вперед.

Лошади, стоявшие все время с натянутыми вожжами, осевши на передок саней, тотчас успокоились, почувствовав, что вожжи ослабли. А китаец потянулся за вожжами и «поехал» ногами под передок.

– Ишь ты! Крепко держишь? Ну держи, побудь пока за кучера! – одобрительно проворчал Яков и повел лошадей под уздцы к тому месту, где у него была спрятана своя кошевка. Одна из китайских лошадей сделала попытку заржать. Яков тотчас зажал ей ноздри.

– Не сметь! Нельзя этого! Время неподходящее… После поздороваетесь…

Порывшись в санях, он вытащил какие-то две тряпки и завязал лошадям морды.

– Так-то будет лучше!

Потом он завел лошадей в ту же расщелину скалы, где стояла и своя пара, и присел на облучок. Минут через десять и остальные товарищи пришли к кошевкам. Они обобрали трупы китайцев, и у каждого в руках были китайские ружья, ножи, пояса, патронташи.

– Ну, живо, товарищи! – скомандовал Лесной Дед. – Бросай все это в кошевки, выводи лошадей и айда за мной.

Сам он, не останавливаясь, пошел по тому следу, по которому час назад они выслеживали китайцев. След был совершенно свежий и сначала углублялся в лес, а потом поворачивал влево и шел параллельно дороге, саженях в семидесяти от нее. Лесной Дед шел не торопясь, внимательно осматривая местность. Скоро обе кошевки и остальные члены «экспедиции» догнали Лесного Деда. Труп китайца выбросили и поехали дальше.

– А ведь ежели бы не этот след, то китайцы, пожалуй, перестреляли бы нас, – заметил Лебедев.

– Скажи уж прямей! – перебил его Яков. – Ежели бы не Дед, так мы прозевали бы след и нам был бы конец.

– М-да! – промычал Лебедев, все еще не разрешивший вопроса: как ему держать себя относительно Лесного Деда? Как атаман он был незаменим. В этом Лебедев убедился воочию. И пока дело не кончено, нечего и думать выступать против него.

«Пропадем все, ежели его не будет! – решил про себя Лебедев. – Надо ждать конца».

Но тут же подумал:

«А пока дело окончится, он всех в свои руки заберет. Тогда и слова против него сказать нельзя будет: разорвут на клочки… Вишь, как он с китайцами-то… Как по нотам разыграл… Пожалуй, тогда с контрабандой-то кабы не я атаманствовал, так дело-то, глядишь, и выгорело бы. Ну да будь что будет: старик в деле основательный».

А след неизменно шел по одному направлению, извиваясь между мелкой и густой порослью.

– Хорошее место выбрали китайцы! – проговорил Лесной Дед, осматривая местность. – И от дороги недалеко, и место закрытое со всех сторон, даже дыму не будет видать с дороги. Опытные были люди.

– Опытные, а мы их, как куропаток, перестреляли, – с презрением сказал Ванька Дунькин.

Лесной Дед строго взглянул на него и внушительно сказал:

– «Как куропаток» – это ничего не означает… Кому что на роду написано. Сегодня они, а завтра мы с тобой… Не хвались этим.

– Я что ж… Я ничего… – замялся Ванька. – Я к тому, что опытные, а не отстояли себя.

– Против Бога никто отстоять себя не может, – еще внушительнее перебил его Дед. – Каков кому предел от Бога положен, так оно и будет. После смерти ни одной минуты не проживешь… А смерть от Бога… Так-то, Ванюха. Не кичись… Не ты победу одержал, а Божья воля.

Ванюха ничего не ответил. Но по выражению его лица было видно, что он далеко не согласен с Дедом. Ему вовсе не хотелось уступать лавры победителя кому бы то ни было. В нем разгорелась кровь бойца-таежника, с детства привыкшего смотреть всяким опасностям в глаза. Он гордился и собой, и атаманом, и ему непонятно было, зачем атаман свою часть победы уступает кому-то «постороннему».

– А вот это, кажется, и становище китайцев? – проговорил Дед и указал рукой несколько вправо от следа, по которому они шли.

Там что-то темнело между зарослями.

– Да, кажется, шалаш, – подтвердил и Никита Глазастый.

– А вот и след туда поворачивает.

Через десять минут кошевки подъехали к довольно большому шалашу, сложенному из только что срубленных ветвей. Нижняя часть шалаша была завалена снегом.

– Основательно устраивались! – проговорил Лесной Дед. – Не успели только… Помешали мы им.

– Ну вот что, я пойду на дорогу, посмотрю кое-что, а вы тут устраивайтесь… Шалаш-то обвалите как следует снегом, теплее будет… Топлива запасите на ночь… Огонь в шалаше разводите, да сырых не кладите, чтобы дыму меньше было… Вещи все в шалаш занесите. Да разберитесь хорошенько, что там в кошевке и в шалаше после китайцев осталось.

И Лесной Дед повернулся и пошел по направлению к дороге, как раз по тому следу, по которому ехал убитый китаец. Оставшиеся деятельно принялись за работу. Двое наваливали на шалаш снегу найденными тут же, в шалаше, лопатами. Двое сносили вещи в шалаш, выпрягали лошадей, укрывали их попонами и устраивали в затишье. Один собирал топливо, а потом возился с устройством места для костра, подвешивал котелок…

Через час в шалаше горел яркий костер, а вокруг него на разостланных кошмах сидели пятеро таежников. Над костром висел котелок, набитый доверху снегом. Таежники разбирали вещи китайцев.

У хунхузов оказался полный запас всего, и для себя, и для лошадей, недели на две, а патронов хватило бы на весь остаток зимы.

– Запасливый народ! – проговорил Яков Кривой. – Настоящие хунхузы, основательные…

Кроме этих запасов, в поясах китайцев оказалось больше десяти фунтов золота, около двухсот рублей кредитками и серебряной монеты рублей на двадцать.

– Не нуждались… Всего вдоволь имели, – заметил Сахалинец. – И лошади сытые у них… Не морили…

А снег в котелке давно уже превратился в воду, и вода закипала.

– Однако пора и пельмени засыпать, – сказал Лебедев.

– Пора, – согласился Яков Кривой и потянул из-за спины мешок с морожеными пельменями.

Вода кипела ключом, и засыпанные пельмени почти тотчас всплыли наверх, что означало, что они готовы, сварились.

– Что же это Дед-то запоздал – пора и ужинать, все готово, – сказал кто-то из присутствующих.

– А вот и я!

И в шалаш вошел Лесной Дед.

– Что же вход-то не завесили, детки! Ночью огонь далеко будет видно… А это нам не с руки… Тайга тайну любит… Опаска нужна…

Никита взял циновку, оставленную китайцами, и укрепил ее над входом. В шалаше сразу стало уютно и тепло.

– Ну теперь и за еду можно приняться, – сказал Лесной Дед, и все с аппетитом принялись за горячие пельмени.

На дворе темнело. Вечер был тихий. Нигде ни звука. Только лошади энергично перемалывали крепкими зубами засыпанный в торбы овес.

Роман Арносовой с Балюшевичем развивался все больше и больше. Успокоенная тем обстоятельством, что муж, безусловно видевший, как она подъезжала к дому с Балюшевичем, не обратил на это никакого внимания, она с каждым днем все менее и менее стеснялась. Постоянно и везде можно было видеть ее со своим возлюбленным, и не было почти дня, чтобы Софья Марковна не входила в подъезд гостиницы. Она отдалась охватившему ее чувству как сорокалетняя женщина, знающая, что это последняя лебединая песнь ее, что еще немного, и она превратится в бесполое существо, которому останется в жизни пить, есть, спать и… сплетничать.

Супруги кончили обедать. Софья Марковна быстро вскочила из-за стола, отказавшись от стакана чая, и через минуту вышла из спальни в шляпе. Иван Макарыч посмотрел на нее с усмешкой и спросил:

– Ты куда собралась? К Балюшевичу?

Арносова так и застыла на месте.

«Начинается», – пронеслось в ее голове.

– Вот! Я на минуту к Гримасовой.

– Ну к чему, Софочка, лгать? – спокойно заметил Иван Макарыч. – Ведь я все-все знаю. Что я, слеп, что ли? Или глуп? Меня, Софочка, не проведешь. Сам кого угодно проведу и выведу… Да ты, Софочка, не волнуйся… Ревновать не умею, да и не за что. Молодое тело к молодому тянется. Где мне, старику, угнаться?.. Тело что? Пустяки! Бог с ним. Лишь бы душой ты от меня не ушла… А я знаю, что не уйдешь. Душа-то твоя – родная сестра моей душе. Одинаковые они у нас с тобой, Софочка, одинаковые. Волчьи, матушка, волчьи! Хе-хе-хе! Ты вот присядь-ка на минуточку: о деле поговорить надобно… Не сбежит красавец-то твой…

Он встал, обнял жену за талию и повел в гостиную.

Софья Марковна еще не пришла вполне в себя от неожиданности и не произнесла ни слова.

– Вот что, Софочка, – начал Арносов, усевшись на диван рядом с женой и поглаживая своей рукой ее холеные ручки, – вот что хотел я сказать тебе… Пригласи-ка ты своего красавца к нам в дом. Дело у меня к нему есть маленькое, да и добренькое. Заработать можно толику. А он парень-то, как я его погляжу, подходящий. С мозгой, даром что любовными делами занимается… Приворожи его, приворожи, Софочка! Помоги мужу… И за что это Господь меня такой славной женушкой наградил? Знаешь что… Не откладывая дела в дальний ящик, позови ты его в субботу… Устрой вечерок! В картишки поиграем… Оно и ладно будет…

Арносов замолчал и пытливо посмотрел на Софью Марковну. Та молчала.

– И встречайтесь здесь, милые вы, здесь, дома… Лучше, чем в гостинице-то… А то нехорошо это. Мало ли какие сплетни по городу пойти могут? Чего зря доброе имя-то портить? Так-то, Софочка!.. Пригласи его обязательно. А мне пора пойти тут по одному делу… Позвольте ваш поцелуйчик на прощаньице, красавица моя, – кончил, улыбаясь, Иван Макарыч и потянулся к жене.

Жена молча подставила ему щеку.

В хорошенькой головке клубился целый рой мыслей, которые она никак не могла привести в систему, в порядок.

Она поняла, что мужа ей бояться нечего, что ее связь с Балюшевичем отныне, так сказать, санкционирована Иваном Макарычем… Это было ясно. Но как она ни знала характер своего мужа, все же ей казалось странным, даже несколько подозрительным такое спокойное отношение мужа к ее роману.

«Уж не хочет ли он на вечере опоить чем-нибудь Леонтия?.. Ведь Иван Макарыч долго над этим делом раздумывать не станет… Грехов немало принял он, поди, на свою душу за долгий век свой…»

Возможность такой комбинации казалась Софье Марковне весьма и весьма правдоподобной. Но мелькала и другая мысль:

«А может быть, и впрямь дело важное есть. Леонтий – мастак по всяким комиссиям. Что нужно, все выведает. С немым разговорится… Да и черное за белое среди белого дня самому зрячему всучить сумеет. Прямо талантливый человек коммерческий».

Наконец она встала и направилась в переднюю. Так или иначе, а исполнить приказ мужа (иначе как за приказ она не считала просьбу мужа) нужно… Значит, в субботу. Леонтий должен быть у них в доме. А там она уже постарается парализовать действия Ивана Макарыча, если он действительно захочет спровадить на тот свет Балюшевича…

Арносова вышла из дома, подозвала извозчика и поехала в гостиницу. Она совершенно успокоилась и, мило улыбаясь, раскланивалась по дороге со знакомыми.

По утолении первого голода человека начинает тянуть к разговорам. Разговор является как бы необходимой приправой, от которой любое кушанье естся аппетитнее.

Лесной Дед знал такую склонность человеческой натуры и потому начал философствовать на жгучую для его собеседников тему:

– Атаман! Вожак! – внушительно говорил он, чуть-чуть насмешливо поглядывая на простоватого, в сущности, Лебедева. – Что такое атаман, вожак?! Все это одна людская глупость! Человек сам себе и атаман, и вожак, и не должно быть над ним никаких атаманов. А коли двое, пятеро или сколько там собралось для одного дела, то между ними все должно быть поровну, по-товарищески, по-братски. И работа, и добыча, и опасность – все вместе, все поровну, чтобы никому не обидно…

– Верно, Дед!

– Правильно! – одобряли спутники.

– К примеру, скажем, и мы вот… Собирались на опасное дело. Тут все может быть: и голову можно сложить, и в каторгу на всю жизнь попасть. И с каждым из нас это может случиться, каждый рискует своей головой одинаково… А окончилось дело благополучно, атаман или вожак три пая себе берет! Почему так? Хоть и я, скажем… Разве я тремя головами рискую, а не одной, как и все вы?

И Лесной Дед, довольный своим выводом, победоносно обвел глазами своих товарищей.

– Оно так, конечно, – сделал робкую попытку возразить Лебедев. – У всех по одной голове… А только не у всех головы одинаковы… Ты вот знаешь всю тайгу, а из нас никто понятия не имеет. И без тебя мы как без головы были бы… Ничего бы и не сделали…

– А я без вас сделал бы? – горячо возразил Лесной Дед.

– Ты не с нами, так с другими мог то же самое обделать.

– Так ведь это все равно: вы или другие. И вы тоже со всяким знающим да надежным человеком то же самое могли сделать. Опять же, ты говоришь: я знаю, а вы не знаете… Так зато у меня и сила не ваша, и глаза ослабели. В деле-то, когда, значит, уж самое-то главное начнется, от меня толку мало, надежда на меня плохая. Вон Никита вчера за полтораста шагов косача подстрелил. У него пуля-то наверняка идет, а у меня наудачу, я на двадцать шагов могу промахнуться, да не только в косача, а и в лошадь. Цена-то тут мне куда ниже вашей.

– Это так…

– Старик какой уж стрелок!.. Отстрелял свое время, – посыпались замечания со всех сторон.

– Да, пострелял на своем веку. Было время – во всем первый был. Ну а все же – вот вам Бог – никогда против товарищей лишнего не брал. А теперь, на старости лет, и подавно не след… И вот вам мой сказ, товарищи: делить будем все поровну… Я от своих двух атаманских долей отказываюсь… Давайте мне, сколько придется на каждого. Никому чтобы не в обиде.

Лебедева давно уж коробило от речей старика. Он видел, что Лесной Дед разгадал его план и теперь разрушает все его замыслы. Теперь уж не удастся возбудить к нему зависть в товарищах. Напротив, на него будут смотреть как на великодушного, бескорыстного товарища и справедливого, беспристрастного атамана. И у Лебедева с досады невольно вырвалось восклицание:

– Ну и хитрый старик!

Лесной Дед насмешливо взглянул на него и спокойно проговорил:

– Где же тут хитрость? Не обидеть товарищей не нужно хитрости. Вот ежели кто от товарищей старается оттягивать их долю – ну, те действительно хитрят… Им нельзя не хитрить, потому так-то просто, безо всего, никто свою долю другому не отдаст. Вот они, эти хитрые-то, и выдумывают разные правила: я вот атаман – так давай мне доли против других. Я, вишь, лучше всех, от меня пользы больше. Так и поделили всех людей на больших и маленьких… Большим дают много, а маленьким – мало. А там, дальше, у больших жадность развивается, и они стараются отобрать у маленьких и то малое, что у них есть… А маленьким завидно и больно… Они тоже ведь люди, хоть и маленькие. И идет вражда, спор, убийства… Вот и мы… На худое дело идем, грабить, убивать… А почему? Потому что хитрые люди поделили все не поровну… Вот большие люди и везут двадцать пудов золота… А у нас, маленьких людей, ничего нет, нам и завидно. И из зависти мы на убийство идем, на разбой. Вот она к чему – хитрость-то – приводит! А какая же хитрость во мне, коли я говорю: давайте все поровну делить, чтобы никому обидно не было?.. Лишнего не взять – это всякий сможет, если захочет: тут хитрости не надо.

– Какая тут хитрость, – одобрительно заявил один из собеседников. – Тут, можно сказать, простота душевная, а не хитрость…

– Нет тут хитрости, – заявил и другой, седобородый Сахалинец, весь свой век находившийся в бегах. – И не должно быть хитрости между товарищами, в особенности в тайге… Тайга не любит хитрости… Чуть один из партии начал хитрить, как вся партия пропала.

– Это так, – согласился и Никита Глазастый, первый стрелок в партии. – Один схитрил ежели против товарищей, остальные тоже свою опаску должны иметь, тоже на хитрость должны пускаться. И пошли, значит, все врозь, каждый себе друг против друга. И выходит – пошли на дело, чтобы вместе, друг за друга, значит, стоять, а в конце концов друг против друга замышляют, друг против друга идут.

– Вот так-то оно и бывает, что и дела не сделают, и друг друга утопят, – авторитетно заявил седобородый Сахалинец. – Спаси нас Бог от этого! Все ни за грош пропадем.

Лебедев угрюмо молчал. План его провалился: он видел это ясно. Все симпатии были на стороне старика. Собственно, он и сам только подчинялся требованиям Алехина относительно устранения Лесного Деда. Лично же он против старика ничего не имел.

«Старик симпатичный, душевный! – думал он. – Пусть живет хоть сто лет».

Но его беспокоило, во-первых, как отнесется Алехин к «делу», если Лесной Дед возвратится жив и невредим? Не откажется ли он от заключенной сделки? И тогда где они сбудут золото?

А во-вторых, пугала и такая мысль:

«А что, если старик начнет болтать в пьяном виде? Да и выболтает все. Недаром Алехин от него хочет отделаться». И перед ним встал вопрос: как быть? как обезопасить себя?

И перед этим вопросом чувства его двоились. С одной стороны – старик симпатичный, хороший товарищ, а с другой – он своей старческой болтливостью помимо своей воли может погубить всех.

Кончили таежники ужинать, и их потянуло на сон. Яков и Никита пошли к лошадям, чтобы пустить их «попить» снегу. Остальные перебрасывались ничего не значащими фразами и утомленно позевывали.

– Пора, однако, и спать! – сказал Лебедев.

– Да, ложитесь, – согласился Лесной Дед. – Завтра нужно будет пораньше вставать. А я пойду.

И он вышел из шалаша.

– Яков! – подошел он к Кривому. – Нам с тобой нужно будет съездить на станок, что за Гиблой Падью.

– Сейчас?

– Да… ночью-то оно удобнее. На китайских лошадях поедем. Своих-то пока не следует показывать. Да и отдохнут они.

Через пять минут Дед и Яков садились в китайскую кошевку.

– А ты, Никита, на всякий случай посторожи тут, – совсем уже на отъезде приказал Дед. – А сон сморит, так Сахалинца разбуди. За дорогой присматривайте! Как бы еще какие орлы не налетели.

– Ладно, – лаконически ответил Никита, – поезжайте с Богом.

Китайская парочка бойко тронулась от шалаша, и через пять минут кошевка уже катила по дороге.

За дорогой завыл волк.

– Это они китайцев рвут, – проговорил Лесной Дед. – Вот она, жизнь-то человеческая! Люди думали богатство приобрести, а они сами волкам на ужин пригодились. Так и со всяким может случиться… А никто этого и не думает. Все за богатством гоняются, и никто смерти перед собой не видит.

– Это так… Все должны умирать, а живут все так, как будто смерти совсем и нет на свете. Живой о живом и думает. Это тоже верно.

Через полчаса кошевка въезжала в проход, ведущий в Гиблую Падь.

– Вот она, Падь-то эта самая… Видишь, по обеим сторонам камни – только-только санями проехать. Въедут они, значит, сюда, а выехать-то и не смогут, ежели не сплошаем.

– Зачем плошать! Не затем ехали…

– Это так… А все же с китайцами-то не совсем ладно было. Зря больше палили. Китайцев-то всего восемь человек, а патронов-то больше сорока выпустили. Так упустить можно… И себя погубить… Тут главное – не горячиться.

– Да, горячились – это верно… И не крикни ты вовремя, так, пожалуй, и упустили бы китайцев.

– А тогда пиши пропало. Уезжать пришлось бы обратно.

– Д-да…

Часам к десяти вечера кошевка въезжала на станок.

На станке еще не спали, в окнах светился огонек, и на дворе слышались шаги.

Кошевка остановилась у ворот.

– Эй! Кто там? Отоприте ворота! – крикнул старик.

За воротами послышались шаги.

– Кто там?

– Проезжие. Отопри!

Ворота заскрипели и распахнулись.

У ворот с фонарем в руках стоял стражник.

– Откуда Бог несет?

– С Вакулова зимовья, – ответил Лесной Дед, – в город едем.

Яков остался убирать лошадей, а Лесной Дед вошел в зимовье.

Там на лавках около стола сидел еще другой стражник.

– А! Еще полиция! – весело проговорил Дед. – Это хорошо! Спать спокойнее будет.

– Спи! Укараулим, – смеясь, ответил стражник.

– Они укараулят! – иронически заметил хозяин зимовья. – Караульщики тоже.

– А что, чем не караульщики? – поблескивая глазами, спросил стражник.

– Хороши! Что и говорить. Напрасно только по тайге разъезжаете… Лошадей мучите, а сами не знаете зачем.

– И то не знаем, – рассмеялся стражник. – Вот приехали, а зачем – не знаем.

– Как же это так вы? – спросил Лесной Дед.

– Да так… Приказал урядник явиться на этот станок к двенадцатому числу, а зачем – не сказал. Там, говорит, узнаете.

«Вот оно что! – подумал Лесной Дед. – Это они на подставу посланы. Смена стражников будет транспорт сопровождать… А Алехин говорил – не раньше семнадцатого транспорт будет тут проезжать. Хорошо, что поторопились…»

– Вот и выходит по-моему, – рассмеялся хозяин заимки. – Шляетесь по тайге зря. И сами не знаете зачем! А вы, старик, что, ночевать будете? – обратился он к Лесному Деду.

– Нет, покормим, чайку попьем, да и в путь… Поторапливаться надо. Теплые дни настали. Как бы распутица не захватила.

– Да, тепло стоит, только… Все же вам утра дождаться бы надо.

– А что?

– Да тут вчера, говорят, человек восемь китайцев видели. Подозрительные китайцы. А вы в город или из города?

– В город… с Вакулова зимовья.

– Вам, значит, через Гиблую Падь придется проезжать?

– Не иначе.

– Нехорошее место…

– Да, не похвалишь… Ну да авось Господь пронесет. Ночью-то, может быть, они лучше прозевают нас, китайцы-то…

– Проспят, думаешь?

– Ну да.

– Бывает и это. Спать всем нужно.

Со двора вошли стражник и Яков. На стол подали огромный самовар.

Стражники вынули из коржуна привезенную с собой бутылку спирта. Хозяйка подала закуску.

Завязался ничего не значащий разговор.

Говорили о золоте, о пушнине, о спиртоносах.

– А Кудеяровский-то Ванька попался со спиртом! – сообщил один из стражников и посмотрел на бутылку, стоявшую на столе.

– Это его, что ли, спирт-то? – иронически спросил хозяин.

– Зачем его? – смешался стражник. – Это… из склада, тот конфискован и по начальству представлен.

– Так весь и представили? Себе ни одной бутылки не оставили?

– Зачем оставлять? Вещь казенная! Не полагается.

– Где вы его захватили?

– У ваших соседей… У Павлухи на заимке.

– И много?

– Полтора ведра.

– Только-то! А куда же остальное-то он девал? Передать тут некому.

– Что остальное? – опять смешался стражник. – У него больше… не было.

– Не было! Мы знаем, сколько у него было. Тут проезжал. Кстати, не знаете ли, у кого можно ведер пять спирту перехватить? А то у меня уже на исходе.

– Ведер пять! – оживился стражник. – А почем дашь за ведро?

– Да по красненькой дал бы.

– По красненькой дешево… Это ты задарма хочешь взять.

– Как задарма? Красненькая-то разве не деньги? Ведь это по полтиннику за бутылку!

– Да, по полтиннику. А сам-то ты из ведра два с половиной ведра сделаешь да по рублю за бутылку будешь продавать. Ведро-то и выгонишь в пятьдесят рублей.

– Дай Бог, ежели по двадцать рублей ведро уйдет.

– Ну, это ты кому другому скажи… А мы тоже знаем цену-то. Нам уже давали по пятнадцать рублей за ведро, да мы дешевле двадцати и не подумаем отдать!

– Пятнадцать – это, пожалуй, еще можно, – согласился хозяин. – А двадцать – это вы уже зря.

– Ничего не зря.

– Нет, зря! Неподходяще совсем.

– Ну как хочешь. Покупатель на этот товар всегда найдется… Однако и спать пора.

– А нам и собираться можно.

И Лесной Дед расплатился с хозяином и начал одеваться. Его примеру последовал и Яков. Через минуту они были уже на дворе и принялись запрягать лошадей. За ними с фонарем вышел и хозяин.

– А то ночевали бы, – больше от нечего делать сказал он.

– Нет, уж доедем, – таким же тоном ответил Лесной Дед. – Ну садись, Яков. Трогай.

– Счастливый путь! – напутствовал хозяин.

Кошевка выехала за ворота.

Занималась уже заря, когда Лесной Дед и Яков подъехали к шалашу.

У шалаша их встретил Никита.

– Ну что? Как тут у вас? – спросил Лесной Дед.

– Ничего, благополучно. Волки только всю ночь выли там.

И он указал по направлению к дороге.

– Волки выли, значит людей там не было… Буди-ка товарищей: надо приготовиться… к делу.

– Узнали что-нибудь? – спросил Никита.

– Узнали… Однако едут: стражники на станке их дожидаются. На подставу посланы и сами не знают этого. В большом, вишь, секрете держат…

И Лесной Дед усмехнулся.

– Шило в мешке прячут! – усмехнулся и Яков.

– Буди, однако! Да котелок навешивайте. А мы с Яковом соснем часочек, для свежести.

Через минуту в шалаше зашевелились. В костер подбросили дров, навесили котелок. Дед и Яков легли и моментально уснули. Сахалинец и Никита осматривали оружие и патроны. Им помогал Ванька, протирая стволы сальной тряпкой. Китайских лошадей накрыли попонами и поставили на выстойку. Все, видимо, несколько волновались.

– А что, Никита, ежели с ними да человек десять стражников? – спросил Ванька.

– Откуда они возьмутся, десять-то? Ежели на этот станок прислали для смены двоих, то и до станка тоже было двое.

– Не иначе! – подтвердил Сахалинец.

– Вот только я опасаюсь… На станке хозяин болтал, что будто видали наших китайцев… Пожалуй, поопасаются и тех двоих стражников с собой дальше возьмут? – высказал свои соображения Никита.

– А это кто тебе говорил… о китайцах-то? – спросил Ванька.

– Яков.

– Н-да! Если так, то надо считать, что с ними будет четверо стражников.

– Да самих, в городе говорили, трое, ежели с кучером считать… Семь человек.

– А у стражников какие ружья?

– Не знаю. На этот счет ничего не говорил Яков.

– Берданы, поди? – презрительно улыбнулся Сахалинец.

Вода в котелке и в чайнике закипела. В котелок высыпали целую груду пельменей, заварили чай.

– Будить надо, – проговорил Никита. – Ванька, расталкивай их.

Деда и Якова разбудили.

– А! Готово уже? – поднялся Дед. – Ну, будем есть. А потом и чайку попьем.

Все принялись за еду. Котелок быстро опустел.

– Рано еще есть-то, а ничего, гладко прошло! – пошутил Сахалинец. – А теперь и в брюхе пополоскать можно.

Чай пили основательно и долго и кончили, когда в чайнике не осталось ни капли воды.

– Ну теперь слушайте, товарищи! Нужно полагать, что транспорт сегодня же проедет через Падь. На станок стражники на смену высланы двое… Приказано им было вчера на месте быть. Они-то не знают, зачем присланы, ну да это видимое дело.

– Не иначе как за этим, – подтвердил Яков.

– Так вот и надо полагать, что сегодня они тут проедут. В кошевке их двое, да кучер третий, да стражников двое.

– А мы вот тут говорили, как бы не было четверых стражников, – перебил Сахалинец. – Китайцев-то наших, слышь, видели. Поопасаются, пожалуй.

– Это так… Опаска будет… со стороны тех сопровождающих транспорт. А только я все же думаю, что те стражники, что до этого станка сопровождают, не поедут дальше.

– Как же не поедут, коли тут опасность?

– А так, скажут, приказано нам до этого станка сопровождать, а дальше не наше дело, – и не поедут. Казенные люди, все по-казенному и делают. Так вот, ежели в одной кошевке едут, то надо считать кучера, двух сопровождающих и двух стражников. А ежели в двух кошевках, то два и кучера будет. А всего пять или шесть человек.

– У стражников берданы, – улыбнулся Дед, – ну а у сопровождающих не иначе как маузеры.

– Не иначе.

– Непременно так, – совершенно уверенно проговорил Лесной Дед.

– Ну а только нам не это страшно. И с маузерами они нас из-за камней не достанут. Нам нужно опасаться, как бы не прорвались, не убежали… Ежели убежит хоть один, плохо. Погоня будет. Вот это больше всего для нас страшно. Как только въедут в Падь, так тут, как в мешке, должны остаться.

– Это так! – подтвердил Сахалинец.

– Именно… Об этом мы и думать должны. Обдумать это надо. И прежде всего нужно, чтобы они беспрепятственно въехали в Падь, чтобы ни-ни, не заметили чего, боже сохрани! А въедут, чтобы возвратиться назад не могли и вперед чтобы тоже проскочить не могли.

– Д-да! Мудреная штука! – задумчиво проговорил Никита.

– Мудреного ничего нет, ежели обдумать, – отозвался Лесной Дед. – Начнем вот с чего. Сейчас забирайте оружие, сухарей за пазуху и запрягайте китайскую кошевку. Поторапливайтесь, а то времени уже совсем немного осталось. Можно и опоздать.

Все встали. Начались сборы. Через пять минут кошевка была готова.

– А не лучше ли, Дед, на своих лошадях поехать? Эти заморились! – спросил Яков.

– Нельзя! – ответил Дед. – Своих до времени никто не должен видеть, а то лишняя примета будет.

– Так… это верно, – согласился Яков. – А я не сообразил.

Все уселись в кошевку и тронулись к дороге. Выехав на дорогу, кошевка бойко покатила к Гиблой Пади. Через час путники были у прохода в Падь.

– Вот, Никита, ты тут за скалой встанешь с лошадьми, в этих кустах, – тоном приказания сказал Лесной Дед. – И сиди. Только услышишь – филин ухнет, так выезжай, ни минуты не медля, и въезжай в самый проход, вот сюда, замотай вожжи за этот пенек, а сам за этот вот камень садись. И стреляй в передового. А ты, Ванька, ему на подмогу вот на эту скалу лезь сейчас с другой стороны прохода. И как только завидишь ихнюю кошевку, так первую пулю в коренника. Да не горячись, целься основательно. Так они через этот проход никак уже выехать не смогут: первое – на кошевку наткнутся, второе – Ванька переднего коренника подстрелит и заминку этим вызовет.

– Так ладно будет! – одобрил Сахалинец.

– Лучше некуда, – согласился и Яков.

– Ну и быть посему, – подтвердил Лесной Дед. – А мы пойдем дальше.

Ванька полез на указанную ему скалу у самого выхода из Пади. Никита завел лошадей с кошевкой за большой камень, осененный кустами.

С дороги ни того ни другого видно не было. Остальные четверо ехали дальше по дороге через Падь.

В самой середине, там, где Падь делала крутой изгиб, Лесной Дед указал на камень, нависший над дорогой.

– Ты, Сахалинец, садись за этим камнем. Лезь вот тут по голому месту, чтобы следов не оставлять.

Сахалинец быстро взобрался на указанное место.

– Теперь смотри туда, в тот проход, в который они въедут сюда. Видишь?

– Вижу.

– Весь проход видишь?

– Весь.

– А дальше прохода дорогу видно тебе?

– Видно.

– Далеко видно?

– Так… саженей на восемьдесят, на сто.

– А дальше?

– Дальше поворот.

– Так вот, как только они покажутся из-за поворота, так ты филином два раза ухни, да не очень громко. Никита услышит… тут близко. А мы засядем со въезда в Падь и уже в зад им будем стрелять. Пока от нас выстрела не будет, и ты не стреляй. Будь только наготове.

– Понимаю, – ответил Сахалинец и скрылся за камнем.

Лесной Дед, Яков и Лебедев пошли дальше, к тому проходу в Падь, в который должен въехать транспорт.

Лесной Дед, Яков Кривой и Лебедев засели за камнями по обеим сторонам узкого прохода.

– Ты, Яков, ежели они в двух кошевках, первую пулю – в заднего коренника, да в голову цель, чтобы наповал.

– А я?! – спросил Лебедев, сидевший рядом с Дедом за одним камнем.

– А с тобой мы сговоримся тогда… Тогда виднее будет…

Настала тишина полная. С дороги не было видно ни одного из засевших. Нельзя было и подумать, что Гиблая Падь находится в блокаде на погибель ничего не подозревавшим людям.

Лесной Дед сидел между двумя камнями и дремал, сморенный бессонной ночью. Но привычное к звукам тайги ухо чутко ловило всякий звук, всякий шорох. Вот белка перескочила с ветки на ветку, чуть-чуть пошевелила ветвями, и легкие снежинки посыпались вниз. А там, дальше, большая птица вырвалась из ветвей и взмыла в высоту.

«Чего-то испугалась?» – подумал Дед.

«У-ух! – раздался как бы заглушенный крик филина. – У-ух!»

– А! Это Сахалинец.

И Лесной Дед встрепенулся. Зашуршали полозья саней по снегу.

– Это Никита выход загораживает!

Лесной Дед приготовил винтовку. Со стороны станка ясно слышны были и визг полозьев по снегу, и топот лошадиных ног. Звуки росли, приближались. Вот за проходом показалась шапка верхового стражника и конец винтовки, перекинутой через плечо на перевязи.

«Без опаски едут, – подумал дед. – И не чуют, что их смерть тут ждет».

Стражник быстро проехал проход и показался по эту сторону прохода. За ним так же быстро выскочила кошевка, запряженная парой лошадей. В кошевке сидел плечистый мужчина в дохе. В руках у него был маузер. На облучке кучер. Вслед за этой кошевкой показалась другая, тоже с пассажиром и кучером. Следом за кошевкой ехал второй стражник.

Последний стражник стал уже заворачивать за поворот.

«Пора!» – подумал Лесной Дед и выстрелил в заднего стражника.

Он раскинул руки и ткнулся головой в гриву лошади. Испуганная лошадь поднялась на задние ноги и сбросила всадника на снег. Потом повернулась и во весь карьер пронеслась назад.

Лесной Дед прицелился и выстрелил в нее. Но пуля только скользнула по крупу, и лошадь еще быстрее понеслась по дороге к станку.

– Лебедев, стреляй в нее! – шепнул Лесной Дед.

Но лошадь уже скрылась в проходе.

– Стреляй в этих!..

Одновременно с Дедом выстрелил в заднего коренника Сахалинец. Лошадь зашаталась и ткнулась мордой в снег. Еще выстрел. И с лошади валится передовой стражник. А вслед за этим передний коренник вдруг остановился как вкопанный, задрожал с головы до хвоста и повалился на правый бок. Выстрелы посыпались без перерыва. Из саней тоже стреляли «на дымок», но пули расплющивались о камни или летели выше голов засевших за камнями.

Вот пассажир в задней кошевке как-то осел весь и свалился через грядку саней. Кучер соскочил с облучка и побежал назад.

– Лебедев, не упускай его! – крикнул Дед.

Но кучер уже ткнулся лицом в снег. Это Яков предупредил желание Деда. Лесной Дед взглянул на передние сани. А там уже царила картина смерти. Пассажир лежал, откинувшись на задок, и судорожно поводил руками. А кучер лежал неподвижно около кошевки.

«Все!» – подумал Дед и быстро спустился на дорогу.

– Идите сюда, товарищи! Живо, шевелитесь! Медлить некогда… Никита! Давай сюда нашу кошевку.

Через минуту Никита подъехал в китайской кошевке. И все собрались вокруг Деда.

– Бери, ребята, ящики с золотом и перекладывай в нашу кошевку.

Приказание быстро было исполнено. Некоторые бросились перекладывать и вещи убитых.

– Не трогай, товарищи! Оставь все как есть. Вещей не бери. От них одна только улика, корысть небольшая.

В китайскую кошеву уложили пять маленьких, но тяжелых ящиков.

– Садись, Никита, и ты, Сахалинец, и поезжайте к шалашу. Там положите все вещи в нашу кошеву, запрягайте лошадей наших и выезжайте на дорогу. А мы пойдем пешком к тому месту, где впервые китайские следы увидели… Слышите, китайские вещи все в шалаше оставьте и лошадей покиньте… Ничего не берите из китайских вещей… Ну, с Богом.

Никита и Сахалинец погнали лошадей. Остальные четверо быстро зашагали за ними.

– Эх, неладно вышло… с лошадью: теперь она уже к станку подбегает… Булга сейчас же поднимется. Погоня будет…

– Да, неладно! – подтвердил Яков. – Все дело испортит нам эта лошадь.

– Придется золото-то в тайге покинуть, – проговорил Дед. – Двадцать пудов, да самих шестеро… Не под силу паре лошадей.

– А отчего китайскую кошевку не велел взять? – спросил Яков.

– Нельзя. На станке в этой кошевке видели. И лошадей, и кошеву, поди, приметили… Лучше пусть тут останется, у шалаша. Все же замешательство маленькое будет: увидят вещи в шалаше, подумают, что китайцы… Вчера нам на станке говорили, что восемь китайцев тут бродят…

– А ежели погоня на трупы китайцев наткнется?

– Непременно наткнется. Иначе и быть не может. Ну а все же, пока наткнутся, пока разберутся, в чем дело, времени-то не много, а пройдет…

– А как же мы с золотом-то?

– Закопать придется или под камнями спрятать, – ответил Лесной Дед. – С золотом и думать нельзя ехать! Как только удобное местечко выглядим, так и закопаем… Главное, чтобы место приметное да с дороги чтобы можно было сойти, следов не оставить.

Разговаривая и обсуждая план действий, Лесной Дед и его товарищи шли во весь шаг, почти бежали. И к тому месту, где они увидели след китайцев, они пришли одновременно с кошевкой, в которой сидели Никита и Сахалинец.

– Ну, Никита, ты теперь вылазь, пешком пойдешь… И ты, Сахалинец, тоже, – распорядился Лесной Дед. – А я с Яковом сяду. Так по очереди и будем отдыхать. Ну, не отставай, товарищи!

И дед пустил лошадей легкой рысью. Остальные старались не отставать от кошевы. Через полчаса Дед остановил лошадей.

– Здесь удобно. Бери, товарищи, ящики… Айда за мной.

И Лесной Дед пошел по голым камням в сторону от дороги. За ним понесли пять ящиков.

Через час все возвращались из тайги к кошеве.

– Так вот, товарищи, запомните этот камень хорошенько, – говорил Лесной Дед.

Он указал на круглый камень, посаженный на четырехугольном основании.

– Вишь, он как каравай на столе лежит! Когда все успокоится да ежели все благополучно обойдется, кто-нибудь из нас приедет сюда и заберет ящики. А пока, Никита, нам с тобой придется приготовиться…

Никита вопросительно взглянул на него.

– Не понимаешь?

– Не понимаю…

– В случае ежели погоня… нам придется спрятаться в тайге.

– Зачем это? – недоверчиво спросил Лебедев.

– А затем, что против нас с ним улики есть, а то нас и всех заберут.

– Какие такие улики против вас особенные? Все, поди, вместе были!..

– Вместе, да не всегда… На станок мы ездили на китайских лошадях. Хозяин заимки нас, поди, приметил. И ежели он с погоней приедет, то сейчас же сообразит.

– Да с нами нет китайских лошадей!

– Что же, что нет! Ты думаешь, они их не найдут? Найдут… И теперь уж, может быть, нашли. А как только найдут, так он скажет: «Вот на этих самых лошадях ночью на заимку приезжали старик с рыжим парнем»… Ну а дальше уж нетрудно догадаться – пойдут вопросы: зачем бросили лошадей, а сами скрылись?..

– Ну так что же! – перебил его Лебедев. – И подумают, что вас китайцы убили, а лошадей отобрали…

– Так, так… Обязательно это подумают, – согласился Дед. – Я на это и рассчитывал, когда оставлял у шалаша китайских лошадей… Ну а думать это они будут до тех только пор, пока не увидят нас с Никитой… А как только увидят, так совсем другое будут думать.

– Это верно, – согласился Яков Кривой.

Лебедев молчал.

– А ежели китайские трупы найдут, так, пожалуй, сообразят, как было…

– Какие там трупы! – проворчал Лебедев. – От них, поди, и костей не осталось!

– Ну, все же осталось что-нибудь… Не все волки сожрали. Головы после волков остаются всегда, ноги…

– Нет, старик дело говорит. Им с Никитой показываться не следует, – заявил Сахалинец.

– А ежели мы эту самую погоню в удобном местечке встретим вот этим? – нерешительно заговорил Ванька Дунькин и показал на винтовку.

– Нельзя этого! – сурово сказал Лесной Дед.

– Отчего нельзя? Много ли их будет?.. Из-за камней отобьемся от целого десятка!..

– Отбиться и от двух десятков можно с нашим оружием… А только толку-то не будет.

– Почему же толку не будет?!

– Потому и не будет, что они с опаской теперь будут подъезжать… Мы ведь шестерых уложили!.. Ну, они и должны сообразить, что нас не двое и не трое, что к нам зря нельзя подходить… Предосторожности будут принимать. Оно и кончится все пустой, незначащей перестрелкой. А только после этого они с нас глаз уже не спустят, а между тем будут народ сбивать… И затравят в конце концов, как волков. Как бы лето было – тогда другое дело! Ушел в тайгу, и нет тебя… А теперь везде на снегу после тебя след остается. Как только кошевка в сторону от дороги, так и погоня за тобой по следу…

– Это верно! – подтвердил опять Сахалинец. – Летом ушли бы за милую душу. Лошадей навьючили бы и пошли… А теперь… Старика с Никитой прятать придется…

– Придется прятаться! – вздохнул Никита.

– Да, давай-ка провиантом запасаться. Первым долгом, Никита, бери топор и спички. Потом сухарей, пельменей, мясных консервов тоже, чайничек, вот этот, маленький… В нем мы и чаю вскипятим, и сварим по нужде. Ружья тоже и патроны.

И начали укладывать в двух сумочках все необходимое. Уложили и пристроили как следует сумочки.

– Теперь на спину закинул и пошел себе. С таким запасом не пропадем, – бодро проговорил Лесной Дед. – До весны продержаться можем… А там каждый кустик ночевать пустит…

– Верно! – почти весело проговорил Никита.

– А вы, товарищи! – обратился старик к остальным, – в случае чего, говорите, что на разведку ездили, а теперь возвращаетесь. Да не пугайтесь… Один кто-нибудь говори, хоть бы Сахалинец, он человек опытный… А остальные – прислушивайся да в одну линию говори…

– Слышь!.. Что-то, как будто… – перебил Деда Яков Кривой.

Все замолкли и чутко прислушивались, нагибаясь с кошевки к дороге.

– Погоня! – уверенно решил Сахалинец.

– Не иначе, – подтвердил и Никита.

– Скоро они, однако, разобрались, – совершенно спокойно проговорил Лесной Дед. – Ну, идем, Никита.

И он закинул за спину сумку, засунул топор за пояс, взял ружье и выскочил из кошевы. За ним так же на ходу выскочил и Никита. От дороги вглубь тайги узкой полосой шла гряда камней, не покрытых снегом. Саженях в двадцати от дороги каменная гряда врывалась в заросли. По этим камням и пошел Дед, перескакивая с камня на камень. За ним следом шел Никита. Оставшиеся в кошеве погнали лошадей и через две минуты скрылись за поворотом. Лесной Дед и Никита осторожно раздвинули кусты и скрылись в зарослях.

– Садись тут! – проговорил Дед, опускаясь на камень. – Нам не для чего далеко уходить от дороги. Посидим посмотрим.

Сквозь кусты им было видно дорогу в обе стороны. Тогда как их с дороги нельзя было заметить. Минут через пять из-за поворота дороги со стороны Гиблой Пади показались два стражника верхами.

– Это те, что до станка сопровождали транспорт с золотом, – тихо проговорил Лесной Дед. – Не успели уехать, как лошадь-то прибежала.

– Где успеть! – так же тихо проговорил Никита.

– А вот за ними еще другой… тоже заимщик, должно быть… И тоже верхом…

– А там кошева, а в ней четверо… все с ружьями! – прошептал Никита.

– Откуда они взялись? Должно быть, какие-нибудь случайные проезжие…

– Вишь, как озираются кругом. И друг от друга далеко едут. С большой опаской продвигаются.

– Восемь человек их, а понимают, что тут тоже сила!..

Погоня проехала, растянувшись на полверсты.

– Н-ну, что-то будет? – вздохнул Лесной Дед. Ежели не будут путаться наши, так все благополучно должно обойтись…

– Д-да! – также вздохнул и Никита. – Я боюсь… за Лебедева. Труслив уж очень… Да еще Ванька. Этот горяч очень да неопытен…

– Д-да… Все может быть… Все же нам придется посидеть тут до вечера… А может быть, и до утра… Ежели подозрение какое на наших будет, так они заберут их и тут же обратно повезут… на место происшествия. А нам это тоже надо знать.

– Да, придется посидеть, – согласился Никита. – Посидеть – это ничего. День теплый. Совсем весна начинается.

– Давай-ка пожуем хоть сухариков… Огня разводить нельзя, а то бы пельмешек сварить!

– Ничего, и без пельмешек пока обойдемся.

И они достали из сумки Никиты по сухарю и начали грызть.

– А ежели заберут наших? – спросил Никита.

– Ну тогда нам в тайге до весны пробыть придется.

– Д-да! – вздохнул Никита.

– Ничего, не кручинься! С нашим запасом можно прожить в тайге. С умом, конечно. Ну да мне не впервой… Случалось и без ничего месяцами в тайге бродяжить. А у нас и ружья, и патроны, и спичек пачка целая, и топор, и сухарей с полпуда. В тайге это целое богатство. С золотом тут пропадешь, а с ружьем да с топориком жив будешь всегда.

В это время вдали, по тому направлению, куда уехала погоня, раздался выстрел, потом другой, третий, четвертый.

– Э! Дураки, дураки! – схватился за голову Дед. – Все дело испортили. Теперь нам и ждать нечего. Теперь на них облава начнется, народ сбивать будут. Пойдем.

И он встал и зашагал по тайге параллельно дороге, к тому месту, где были спрятаны ящики с золотом.

– Ты куда же, Дед? – спросил Никита.

– А туда! Надо перепрятать золото. А то, ежели их хорошенько начнут пытать, они, пожалуй, укажут.

– Д-да, это так. Идем, коли так.

И они пошли, прячась за кустами и не спуская глаз с дороги.

Спустя две недели после описанных событий в тайге Лебедев, Сахалинец, Яков Кривой и Ванька Дунькин вступили в ворота областной тюрьмы. У Ваньки была перебита пулей рука, Лебедев хромал на левую ногу: пуля попала в мякоть и особого вреда не причинила. Сахалинец и Яков отделались более или менее тяжкими побоями. Но все они чувствовали себя бодрыми. У них была надежда выпутаться из дела, выйти из воды сухими. Возможность такой надежды создал Сахалинец. Когда Ванька по горячности темперамента выстрелил в настигавших их стражников, Сахалинец вырвал у него ружье из рук и, выскочив из кошевы, начал кричать, что выстрел последовал по недоразумению. Тем не менее с противной стороны один за другим последовали три выстрела, пока там услышали крики Сахалинца и разобрали, в чем дело. Враждебные действия прекратились, и Сахалинец заявил, что они приняли преследующих за разбойников, но тотчас увидели свою ошибку.

– А откуда вы едете? – спросил хозяин зимовья. – С нашей стороны едут, а через наш станок не проезжали, – пояснил он своим спутникам.

– Мы из тайги едем, – ответил Сахалинец.

– Что вы там делали?

– Золото добывали.

– В Гиблой Пади они «золото добывали», а не в тайге! – крикнул один стражник и ударил уже обезоруженного Сахалинца прикладом винтовки.

– Что бьешь? Ты сначала узнай толком, а потом бей! – спокойно проговорил Сахалинец.

– Обыскать их надо, – предложил хозяин заимки. – Золото у вас есть?

– Есть.

– Сколько?

– Фунтов десять намыли.

– А не больше?

– Может быть, и больше. Не вешали.

– Может быть, пудов двадцать наберется?

Сахалинец сделал удивленное лицо:

– Что зря языком болтаешь?!

Кошеву и самих разбойников обыскали. Но нашли, конечно, только то золото, которое было взято с убитых китайцев.

– А куда вы дели пять ящиков с золотом?

– Какие еще ящики?

– А те самые, которые вы ограбили в Гиблой Пади.

– Чего плетешь? Мы Гиблую Падь в глаза не видели!

– Врешь, собака! – крикнул стражник и ударил прикладом винтовки Сахалинца. – Бей их, собак, – крикнул он своим спутникам.

И все набросились на Сахалинца и Якова:

– Сознайтесь, собаки!

Но Сахалинец и Яков стоически выносили побои и только повторяли одно и то же.

– Что бьете, не разобравши дела? Чем мы провинились перед вами?

Лебедева и Ваньку не били, вероятно, потому, что они были ранены. Били жестоко и долго, но без увлечения. Стоическое спокойствие Сахалинца и Якова охлаждало пыл мстителей, а постоянные вопросы «за что бьете?» зарождали сомнения.

– А может быть, они правда только «хищники».

И избиение прекратилось.

– А все же их надо представить по начальству! – решили стражники. – Они в нас стреляли. И, кроме того, хищничали, фунтов десять золота намыли.

– Что же, что стреляли? – пытался возразить Сахалинец. – Стреляли по ошибке. А что касаемо «хищничали», так разве мы одни хищничаем? Возьмите золото, а нас отпустите.

Стражники готовы были уже согласиться на такую комбинацию, но остальные запротестовали:

– Нужно представить. Пусть их допросят хорошенько, по форме.

Так на этом и порешили. И вот они в тюрьме. О них начато следствие по подозрению в убийстве восьми китайцев и шести русских и ограблении двадцати пудов золота, а также по обвинению в хищнической добыче золота. Хищничество они не отрицали. В убийстве и ограблении запирались.

– Знать не знаем, и не были никогда в Гиблой Пади, и не знаем, что за падь такая.

В тюрьме их посадили в общую камеру, в которой было до пятидесяти человек самой отчаянной шпаны. Их тотчас обступили со всех сторон и начали расспрашивать.

«За что взяли?»

«Есть ли у них деньги?»

«Что заключается в узлах, которые принесли с собой?»

И некоторые из окружающих протянули было руки к узлам с бельем и провизией. Но Сахалинец так крикнул на них, что они попятились. Жадная, но трусливая толпа уважала силу и твердость воли. Тем не менее Сахалинец, не желая нарушать обычая, выбросил «пятерку» и крикнул:

– И больше не приставать к нам! Голову расшибу.

Вожаки камеры подобрали «пятерку» и отошли в угол камеры. Вокруг них сгруппировались мрачные фигуры, трясущиеся, с остолбенелыми глазами. Это были морфинисты, опиинисты и кокаинисты. Морфий, опий, кокаин и вообще всякое возбуждающее были главными язвами тюрьмы. Но всему предпочитался, конечно, морфий. Его добывали всевозможными способами, не боялись никакого риска, не жалели ничего. Арестант-морфинист за укол готов отдать и отдаст последнюю рубашку, свой паек за целую неделю и вообще все, что только может отдать и что имеет хоть какую-либо ценность в тюрьме. В конце концов он остается голым и голодным… Но это еще не предел его злоупотреблению морфием. Спустив все, он начинает клянчить, воровать, отнимать… Последнее практикуется с новичками. Морфинисты набрасываются на них всей толпой, отнимают у них все, раздевают догола. В случае сопротивления бьют нещадно, зверски, до потери сознания.

Сахалинец это знал. Но знал также и то, что нападают морфинисты только на слабых и робких. И если он бросил им «пятерку», то только потому, что ему удалось припрятать и принести в тюрьму достаточно денег из тех, что были найдены на трупах хунхузов.

«Все же лучше, когда „выкуп“ внесен, – думал он. – Спокойнее и ровнее отношения с окружающей шпаной».

Притом же тюремная шпана с большим уважением относится к сотоварищам, умеющим без принуждения, добровольно бросить на всю братию пятерку. А уважение создает безопасность и комфорт, что и оправдалось на деле. Получившие пятерку морфинисты тотчас утилизировали ее на уколы. И через десять минут они совершенно преобразились. Уныния как не бывало. Все были веселые, оживленные, с блеском в глазах.

– Вишь ты, как переродились! – удивился Ванька. – Как будто подменили их.

– Переродились! – презрительно улыбнулся Сахалинец. – А через полчаса опять такие же будут, какие были. Ну а все же пока что нужно их использовать…

– Эй, вы, там! – крикнул он морфинистам. – Ослобоните-ка нам место на нарах.

– Место!.. Это мы можем!.. Вот, извольте!..

И они начали сбрасывать с нар чьи-то постели.

– Эй! Что делаешь?! – запротестовали владельцы постелей.

– Молчи!.. Пока жив!.. – зарычали морфинисты.

Те покорно замолчали. Сахалинец и его товарищи начали устраиваться на нарах.

Солнце село за черные горные вершины, густая мгла одела город, с неба сыпался мелкий жесткий снежок, везде в городе сияли приветливые огоньки. Сиял яркий огонек и в квартире вдовы Рыбкиной.

В три часа Елена Алексеевна вернулась с сыном домой. Сын был отпущен из полиции благодаря ее признанию в том, что лошади принадлежали ей и что она одна, без всякой посторонней помощи и сообщников послала сына за спиртом.

Хотя сын Рыбкиной был выпущен, но за него матери предложено было занять его место или внести штраф за спирт в тысячу с лишком рублей. Елена Алексеевна решила лучше внести штраф, чем сидеть в заключении. Но так как она не могла сразу внести его, то ей была дана отсрочка на неделю, по прошествии которой, если она не внесет штраф, должна сесть в тюрьму.

Совершенно разбитая физически и душевно пришла она с сыном домой.

Придя домой, Рыбкина с рыданием бросилась на кровать, ей было страшно за будущее, за детей, за свою жизнь, ей хотелось закричать всему миру, что она не виновата, что во всем виноваты тяжелые условия жизни и несчастная любовь к Лебедеву.

Вспоминая прошлую жизнь, она плакала долго и сильно.

Сын, как только мог, успокаивал ее. Под его тихие, задушевные слова: «Мама, перестань, мы все устроим. Стоит ли плакать!» – Елена Алексеевна стала понемногу успокаиваться.

Спустя два часа она, уставшая от душевных страданий, начала забываться. В комнате становилось темно. Паша тихо отошел от матери и зажег огонь. В это время кто-то громко застучал в закрытую дверь. Рыбкина вскочила, испуганная громким стуком.

– Кто, кто там еще? – крикнула она, вопросительно смотря на сына.

Мальчик сорвался с места и бросился в переднюю. Когда он открыл дверь, то в комнату вошел Арносов, он был бледен и волновался.

– Что угодно вам? – спросил мальчик.

– Здесь госпожа Рыбкина живет?

– Здесь.

– Она дома сейчас? Можно ее видеть?

– Я спрошу сейчас. – Паша поспешно исчез в другую комнату.

Через минуту он вернулся обратно и попросил Арносова войти в комнату своей матери.

Елена Алексеевна, быстро оправив волосы и одежду, встала около стола в выжидательной позе.

Придавая лицу спокойное выражение, вошел Арносов и, протянув руку Рыбкиной, сказал:

– Позвольте представиться: Иван Макарыч Арносов.

– Рыбкина, – ответила женщина и пригласила его сесть.

Он молча сел.

– А теперь скажите мне, какая причина привела вас ко мне? – спросила она.

– Видите ли, ваш муж, мой бывший приятель господин Лебедев, уезжая сегодня, просил меня навещать вас. Он, вероятно, говорил вам обо мне, – нетвердо разъяснял Арносов.

– Нет, он ничего не говорил о вас.

– Вы давно видели его?

– Сегодня утром в десять часов я провожала его в тайгу.

– Неугомонная, живая душа: то сюда, то туда бросается, а все-таки не может найти покою, – не зная, как приступить к делу, начал Иван Макарыч.

Рыбкина ничего не ответила на его замечание.

Взглянув на ее холодное, унылое лицо, он тоже замолчал. Наступило тяжелое молчание.

– Так вы пришли только затем, чтобы навестить меня? – спросила вдова.

– И за этим, и за тем, чтобы предложить вам, если вы нуждаетесь, небольшую сумму денег.

– Я очень нуждаюсь в деньгах. Мне нужно внести штраф. Вы, вероятно, слышали от моего мужа о моем несчастье.

– Да. Я желал бы немного помочь вам.

– Благодарю вас. В маленькой помощи я не нуждаюсь. Мне нужно много денег для того, чтобы погасить свой штраф. Эти деньги мне обещал мой муж выслать с какого-то ближнего станка.

– Елена Алексеевна! Не тешьте себя надеждою о деньгах мужа: он не вышлет вам ничего.

– Что вы говорите! – изумленно вскрикнула женщина.

– Все, что я сказал, есть правда. Ваш муж, не желая слышать ваших упреков, а главное, страданий, обещал вам выслать денег, которых у него нет.

– Но он может занять у кого-нибудь, – едва слышно произнесла Рыбкина.

– Не надейтесь: там негде достать!

– Господи, Господи! Что ж мне делать? – ломая руки, твердила она.

– Не отчаивайтесь, Елена Алексеевна! Он не бросил вас. Как человек порядочный, он предложил мне достать деньги, необходимые вам.

– Господи, как жестоко ты наказываешь меня! – упав головой на стол, рыдала она.

– Не плачьте! Как-нибудь устроим. Дочь ваша поступит на службу, будет вам помогать, – успокаивал Арносов.

– Все, все погибло! Ничего мне не нужно! Оставьте меня! – рыдала Елена Алексеевна.

– Чего вам убиваться, ведь я внесу за вас штраф.

– Я… я… не… не верю… Все пропало, – причитала вдова.

– Мама! Мама! Где ты? – вдруг раздался молодой приятный голосок, и в комнату вбежала веселая, возбужденная, с ярким румянцем на лице Наташа.

Мать подняла заплаканное лицо и осмотрела дочь с головы до ног.

– Чему обрадовалась? – злобно спросила она, увидев сияющую девушку. – Иль тому, что мать в тюрьму посадят за контрабанду?

– Вас? В тюрьму? Что вы, мама? – отшатнулась бедная девушка.

– Испугалась?! Настанет пора – еще не так испугаешься. Подожди, вот посадят в тюрьму! – терзала Рыбкина свою дочь.

– Но за что, за что? – чуть не плача, спрашивала Наташа.

– Говорят тебе, за контрабанду. Одну меня обвиняют во всем.

– О, я этого не переживу, не переживу. Я застрелюсь, застрелюсь, – зарыдала дочь, упав на стул.

– Не плачь, глупенькая, – сжалилась мать, – нужно не убивать себя, а стараться выпутаться из этих подлых сетей. Спасать нужно себя!

– Нет, нет! Это ужасно, ужасно! Я не переживу этого! – продолжала рыдать девушка.

– Да будет тебе, успокойся. Лучше ищи себе службу, зарабатывай денег да выплачивай за свою мать-контрабандистку тысячный штраф.

– Мамочка, что ж ты не сказала мне раньше об этом, заставив меня страдать? Я ведь службу нашла себе! – произнесла радостно Наташа.

Арносов при этих словах встал и, волнуясь, прошелся по комнате.

– Где, где нашла? Куда поступила? Какое жалованье? – засыпала мать вопросами дочь.

Наташа вкратце рассказала об условиях службы, однако не упомянув о пирушке в квартире Августова.

– Жалованье хорошее, – сказала мать в ответ дочери. – Теперь ты вытащишь меня из беды.

– Елена Алексеевна! Вот вам и выход из несчастия, – прервал ее Арносов.

– Какой? – спросила она.

– А вот сейчас объясню. Какое бы хорошее жалованье ни получала ваша дочь, она все равно не может сразу внести за вас весь штраф. Для этого есть другая дорога, которая может привести сразу к желанной цели. Идти по этой дороге – значит просить денег у кого-нибудь богатого. Я слыхал, Августов – человек богатый, так не может ли эта молодая барышня попросить у него денег, чтобы внести штраф?

– Да и правда! – согласилась мать.

– Что вы? Просить у Августова?! Нет, нет! Я не хочу, не хочу! – запротестовала вдруг почему-то Наташа.

– Вы должны просить, – начал доказывать Иван Макарыч, – иначе мать ваша принуждена будет сидеть в тюрьме.

– И каждый человек тебя будет упрекать в том, что твоя мать сидела в тюрьме, – добавила Елена Алексеевна.

– Но я не могу, не могу. Это выше сил моих! – твердила девушка.

– Дочка, дорогая! Неужели ты ничего не хочешь сделать для моего спасения? Избавь меня от клейма тюрьмы! Ну что тебе стоит сказать несколько слов богачу Августову. Он, наверное, исполнит твою просьбу как просьбу своей сотрудницы, и тогда наша репутация спасена, – уговаривала мать.

– О, Господи, если бы вы знали, что у меня сейчас происходит в душе, то не стали бы требовать этой жертвы от меня, – с горечью прошептала Наташа.

– Все это пустяки: и душа, и жертва, – начал вновь Арносов, – знайте одно, что вы должны спасти мать, а потому забудьте думать о себе. Да, собственно говоря, отчего вы не желаете просить у Августова денег?

– Потому… Потому что он гадкий человек.

– Вы ошибаетесь, барышня! Я знаком с ним несколько лет и благодаря этому знакомству знаю, что он человек отзывчивый, хороший. Он посылает в Петербург стипендии многим курсисткам. Он рад помочь всякому.

– Наташа, неужели не попросишь даже после того, что сейчас говорил Иван Макарыч? – спросила мать.

– Хорошо. Я… Я согласна… Я… Я попрошу, но… но… если… – Она не могла больше говорить, слезы полились из ее глаз. Закрыв лицо руками, она убежала из комнаты.

На другой день Августов проснулся в хорошем настроении. Вспомнив, что сегодня к нему должна прийти Наташа Рыбкина, Августов начал одеваться. Часа два он провел за туалетом. Принарядился франтом, подкрасил волосы и стал моложе на десять лет. Выпив утреннего какао, он с полчаса вертелся перед зеркалом.

Пробило десять часов, когда в передней задребезжал звонок. Заслышав дребезжание звонка, Августов оживился. Дверь открыла экономка и окинула девушку насмешливым взглядом.

– Вы что, к Августову? – спросила она у Рыбкиной.

– Да. Дома он?

– Дома, дома! Я жду вас часа два! – внезапно выйдя из дверей, произнес Августов.

– Здравствуйте, – смущенно проговорила Наташа.

– Здравствуйте, здравствуйте, моя красотка, – ответил он, беря руку и целуя ее.

Девушка от неожиданности покраснела, но ни слова не сказала Михаилу Михайловичу. Экономка, бывшая свидетельницею этого происшествия, сердито посмотрела на них и ушла в другую комнату, злобно ударив дверью.

– Раздевайтесь, Наталья Сергеевна!

Наташа разделась, он взял у нее пальто и повесил.

– Теперь пожалуйте ко мне в кабинет. – Он взял ее за локоть и повел в кабинет.

Наташа хотела вырвать руку, сказать, что он смущает ее своею близостью, но не могла. Какое-то необъяснимое и новое чувство заставляло ее молчать. Когда они пришли в кабинет, он усадил ее в кресло и сам стал неподалеку от нее.

– Наталья Сергеевна! – начал он говорить, – сегодня вы не будете заниматься.

– Почему? – вскинула она на него голубые красивые глаза.

– Потому что я хочу немного познакомиться с вами.

– Я думаю, что познакомиться мы могли бы тогда, когда станем работать вместе, – прервала Наташа.

– Ах какая вы серьезная! Но я все-таки вопреки вашему желанию желаю сегодня хорошенько познакомиться с вами, Наталья Сергеевна! Вы не откажетесь выпить со мною вина? – спросил он, целуя ее руку.

– Нет-нет! Я не буду пить.

– Не скромничайте. Сейчас у нас все будет. – Быстрыми шагами он вышел из кабинета и, позвав экономку, попросил ее принести белого вина и конфет.

– Сейчас, моя царица, нам принесут вино. Выпьем, развеселимся, – сказал он, войдя в кабинет и останавливаясь перед Наташей.

– Я все равно не буду пить. Я никогда не пью! – краснея и смущаясь, произнесла девушка.

– А я научу вас, моя скромница, пить, – улыбаясь, сказал он, взял ее руку и поцеловал.

Девушка, опустив глаза, вновь молчала.

На третий день после того, как Лебедев с товарищами устроились в тюремной камере, на прогулке к Лебедеву подошел новенький, только что прибывший арестант и сунул ему в руку бумажку. Лебедев развернул бумажку. Это была записка всего в несколько слов: «С этим человеком можете разговаривать откровенно».

Подписи не было. Но она и не нужна была. Лебедев, как только прочитал записку, так весь просиял:

– Ага! Значит, он нас не забыл, будет выручать… Не пропадем… Он, если захочет, и отсюда высвободит…

– Знаешь, от кого записка? – спросил его новенький.

– Еще бы не знать!

– От кого?

– От того, кто тебе ее дал, – усмехнулся Лебедев.

– Что же ты скажешь?

– А что тебе нужно, чтобы я тебе сказал?

– Где зарыто золото?

– Вот что он хочет знать! – насмешливо протянул Лебедев. – Ну, этого я пока не могу тебе сказать. Насчет этого нужно посоветоваться с товарищами.

– Советуйтесь!.. Только торопитесь… Сегодня вторник, а в четверг, самое позднее в пятницу, меня отсюда освободят.

– Как это?

– А так… Я нарочно «засыпался»… Только чтобы с вами поговорить. За бесписьменность меня взяли… Ну а в четверг Василий Алексеевич представит мой паспорт и заявит, что знает меня пятнадцать лет… Так условлено у нас с ним.

– Та-а-ак… Ну а еще что он поручил сказать?

– Да чтобы вы не беспокоились и стояли на своем, что в тайгу ездили хищничать… А что следует на вашу долю, он выплатит, когда будете на воле… Это ежели укажете, где золото…

– Так-так… Хорошо, насчет этого мы посоветуемся…

– Вот. Вы еще что!.. Можете сослаться. Тут вот списочек есть свидетелей… Ну они будто знают, что вы делали разведки… И места неподалеку от Пади указаны.

И посланец Алехина передал Лебедеву другую бумажку, которую тот, не читая, спрятал в карман.

– А денег он не прислал? – спросил Лебедев.

– Прислал, ежели укажете, где золото.

– Та-а-ак. Ну а что говорят в городе?

– Насчет золота?

– Ну!..

– Весь город гудёт! – усмехнулся собеседник Лебедева.

– Только и разговоров об этом…

– Да что говорят-то? – с досадой перебил Лебедев.

– Да вот об этом и говорят, о золоте…

– Да о нас-то говорят что-нибудь?

– О тебе все больше, об одном. Будто ты все это устроил.

– Ну а про Алехина упоминают?

– Говорят и про него, – как-то нерешительно сознался новенький.

– Что говорят-то? – раздражительно спросил Лебедев.

– Да вот, будто видели его, как он к тебе приезжал на квартиру… И после этого ты вскорости пропал из города… А тут и эта история с золотом случилась… Только про это пока так глухо говорят: видели, а кто видел – неизвестно. Полиция, однако, шнырит, нюхает… У твоих соседей были сыщики… Только ничего из этого пока не вышло. Соседи сказали, что не видали Алехина.

– А все же подозрение, значит, есть?

– Есть.

– Это хорошо.

– Что тут хорошего? Василия Алексеевича очень беспокоит это.

– Пусть побеспокоится, – загадочно проговорил Лебедев.

Прогулка кончилась, Лебедев уже на ходу бросил своему собеседнику:

– Завтра дадим ответ.

Через час в камере все участники «золотой экспедиции» собрались в углу на нарах на совещание. Лебедев подробно передал товарищам свой разговор с посланцем Алехина.

– Беспокоится, значит! – усмехнулся Сахалинец.

– Беспокоится, однако, – подтвердил Лебедев.

– Это хорошо.

– И я так думаю…

– Ты вот что, Лебедев! – перебил его Сахалинец. – Там, что и как решим, это сейчас видно будет. А не забудь, когда будешь говорить с посланцем-то, скажи ему, что мы эту записочку почтеннейшего Василия Алексеевича сохраним на всякий случай. Так и вели передать Алехину… А со своей стороны мы, мол, покорнейше ходатайствуем перед ним о заступничестве… Он поймет.

– Как не понять? Мужик умница!

– Ну, насчет ума-то мы ничего не знаем. Хитрый – это правда… Ну а хитрость – это еще не ум. Как бы был по-настоящему умный, не написал бы эту записку…

– Так полагаю, что это он с перепугу…

– Может быть. Тогда, значит, его как следует за бока берут. А это нам на руку. Он человек сильный и… чтобы себя не погубить и нас вызволить… Ну а теперь будем советоваться. Как насчет золота?

– Я думаю, не сказывать, – высказался первым Яков Кривой.

– Я тоже думаю, – согласился и Лебедев.

– По-моему тоже, ответ на это может быть только один: выйдем на волю и золото предоставим! – авторитетно высказал свое мнение Сахалинец. – А пока сидим тут, и золото пусть лежит в земле: не сгниет. На этом и порешили.

– А насчет денег скажи, что, пока мы сидим здесь, у нас в деньгах недостатка не должно быть, – продолжал свое заключение Сахалинец. – Об этом уж пусть заботится сам Василий Алексеевич, ежели хочет, чтобы все по-хорошему было. Так и скажи посланному!

– С ним сейчас деньги, видимо, есть, – заметил Лебедев. – Как с этим быть?

– Возьми, ежели отдаст. Деньги никогда не мешают. А не отдаст, скажи, что у нас пока хватит на месяц-два, а там, чтобы озаботились. Ну а теперь давай список свидетелей.

Лебедев вытащил из-за подкладки пиджака мелко исписанную осьмушку листа бумаги. В бумажке было подробно прописано, кто, где и когда видел Лебедева с товарищами в тайге на разведках золота. Места и урочища были указаны близ Гиблой Пади.

– Это хорошо! – проговорил Сахалинец, когда чтение окончилось. – Это надо нам заучить хорошенько всем… А потом мы будем друг друга допрашивать, как будто у следователя… Чтобы в одно говорить.

Из восьми указанных в записке лжесвидетелей четверых знал Лебедев, двоих Сахалинец и одного Яков Кривой. Восьмого не знал никто – и его решительно выбросили из списка.

– А то при очной ставке можно напутать, – мотивировал это решение Сахалинец. – А относительно остальных каждый из нас будет указывать только тех, которых знает. Такой-то, мол, пришел с неизвестными мне людьми и видел, как мы били шурф. Поняли?

– Поняли.

– А теперь вот что, Лебедев. Садись и пиши, как и что будет каждый из нас показывать относительно этих свидетелей, очевидцев, значит…

Достали чернильницу и перо и начали писать «протоколы» будущих показаний, каждого из участников отдельно. Эта работа заняла весь день, до вечера. Для себя была оставлена копия. А оригинал взял Лебедев для передачи «на волю». В конце была сделана приписка, совет лжесвидетелям: не пускаться в подробности, а ограничиться только указанием, что тогда-то и там-то видели на разведках Лебедева и его товарищей.

– Разыграем, как по нотам! – самодовольно улыбнулся Лебедев, когда последнее слово было написано.

Камера, в которой сидят Лебедев и его товарищи, собирается на прогулку. Лебедев свертывает в трубочку бумажку с ответом Алехину.

– Ты не забудь спросить посланного-то, сколько Алехин денег прислал для нас? – говорит ему Сахалинец.

– Что спрашивать-то? Он все равно не отдаст нам эти деньги. Алехин сказал ему: «Отдай, если скажут, где золото»…

– Знаю, что не отдаст, – перебил его Сахалинец. – А ты все же спроси: не отдаст добром, не добром возьмут…

– Как это?

– А так. В той камере, где он сидит, у меня приятель есть старинный. Через него мы это и оборудуем… Ты тут же на прогулке мне скажи, если откажется отдать.

– Ладно.

На прогулке посланный Алехина тотчас подошел к Лебедеву:

– Ну что?

Лебедев отдал ему приготовленный ответ.

– Вот получи: тут все прописано.

– А относительно золота?

– А относительно золота: пока мы тут будем сидеть, и золото будет лежать в земле.

– Как же так? Василий Алексеевич очень просил…

– Что же я могу тут сделать?! Так товарищи решили… Да вот еще что: товарищи велели сказать, чтобы деньги ты отдал сейчас.

– Деньги?

– Ну да, деньги!.. Сколько он прислал?

– Четыреста рублей.

– Ну так вот и давай их.

– Я не могу отдать: он сказал, что ежели скажут, где золото зарыто, отдай…

– Это он сказал!.. А мы говорим – давай! – сурово проговорил Лебедев.

– Не могу… Он меня заест.

– Не можешь – дело твое… Когда на волю?

– Завтра, однако…

Лебедев подошел к Сахалинцу.

– Не отдает?

– He отдает…

– Сколько?

– Четыреста.

– Я сейчас переговорю с приятелем… Ты не мешай, не подходи к нам.

И Сахалинец взял под руку огромного арестанта лет сорока.

– Дело есть, Спиридон.

– Говори.

– Сейчас скажу, а только уговор – добыча пополам.

– Ежели хорошая добыча, можно.

– Четыреста рублей.

– Ого! Деньгами?

– Чистыми.

– Идет, согласен.

– И еще уговор, – продолжал Сахалинец. – Тебе помощники потребуются, так ты уж из своей доли их ублаготворишь: у меня тоже есть товарищи.

– Согласен. Говори: где и как?

– Вон, смотри. Тот арестант, что на лавочку садится…

– Вижу. Он у нас в камере. Два дня назад пришел.

– Вот-вот! Он самый.

– Ну!

– У него четыреста рублей. Нам их прислали, а он не отдает.

– Фрукт!

– Да. Только это нужно сегодня же сделать: завтра он на волю уйдет.

– Сделаем.

– Вот еще что… У нас с ним дела, так нужно, чтобы на нас подозрение не пало: скажи, что ты подслушал на прогулке его разговор с Лебедевым. Понимаешь?

– Что тут не понять!

– Да и ребра не очень ломайте ему: он нам нужен.

– Ага. Хорошо.

И они разошлись в разные стороны. После вечерней прогулки Спиридон расхаживал по камере и говорил:

– А я, товарищи, сегодня на прогулке интересный разговор подслушал.

Камера насторожилась.

– Д-да. Тут один арестант с другого четыреста рублей взыскивал.

– Вот так дурак! Откуда он их ему возьмет.

– Четыреста рублей! У арестанта!

– В том-то и штука, товарищи, что они у него есть…

– Есть?! Четыреста рублей! Вот так жирный гусь.

– Вот бы к нам в камеру такого.

Посланный Алехина бледнел и краснел. Его била лихорадка. Он знал нравы тюрьмы, и в голове у него сейчас же возникла картина расправы: «Не только деньги отнимут, но и ребра переломают… А то и соли в рот набьют…»

– Д-да! К нам бы в камеру такого хорошо! – усмехнулся Спиридон. – А что, ребята, соль у нас есть? – обратился он к внимательно слушавшей аудитории.

– Как не быть, есть! – ответили арестанты.

– Хватит?

– Хва-атит!..

И камера залилась хохотом.

– А хороша штука, соль! – продолжал Спиридон. – Набьешь ею рот этакому гусю жирному, он и… капут… Икнет раза два, да и затихнет.

– Успокоится! – подавали реплики арестанты.

– А потом промой только рот, прополощи водицей – и все тут… Ничего не останется! Чистенький покойничек…

– А то вот еще иголка, – вступил в разговор один арестант.

– Да и иголка тоже недурно, ежели подлиннее… Кольнул в сердце, подержал минуты две и вынимай…

– В живот тоже, ежели раз двадцать-тридцать кольнуть – ладно выходит…

Посланец Алехина все это слушал и приходил в ужас. У него осталась одна только надежда: может быть, Спиридон не приметил хорошенько, с кем именно разговаривал Лебедев. Спиридон, как бы предугадывая его мысль, говорит:

– Да, и соль хорошо, и иголка недурно, а только не нам Бог послал этого гуся… Вот как бы у нас он в камере был, ну тогда…

Камера, как один человек, испустила тяжелый вздох:

– Д-да! Не нашим рылом щи хлебать.

Все это Спиридон проделал с определенной целью. Ему нужно было напугать посланца Алехина, но напугать не до такой степени, чтобы он решился на отчаянный шаг – вынуть и отдать камере все деньги. В таком случае четыреста рублей пошли бы в общую дележку. Поэтому-то он и заявил, что «гусь» не в этой камере, а в другой.

Еще на прогулке он переговорил с двумя товарищами камеры, и они решили сначала запугать «гуся», потом загнать его с вечера под нары и ночью там его обобрать. Первая часть этого плана, как мы видели, была уже выполнена. Посланец Алехина запуган до того, что готов отдать деньги по первому требованию. А за выполнение второй части принялся один из сообщников Спиридона. Он притворился пьяным и бродил по камере, натыкаясь на нары и на спящих на полу арестантов, – спотыкался, падал и ругался. И у него как-то так выходило, что натыкался он постоянно на спящего на полу же посланца Алехина. Споткнулся раз – выругался. Споткнулся другой раз – выругался сугубо. А в третий раз окончательно вышел из себя и начал пинать ногами лежащего:

– Какой черт тебя тут уложил на самой дороге?!.

– Куда же мне ложиться?

– Лезь под нары, коли не можешь найти себе места!..

И «пьяный» начал гнать его под нары. Тот покорно полез под нары. А «пьяный» все продолжал гнать, стараясь достать его ногами:

– Лезь дальше, мразь!.. Чтобы мои глаза тебя не видели!.. Лезь, лезь, лезь!!!

Так он загнал его почти к самой стене. Наконец в камере все успокоились. Все спали. Перед светом уснул и посланец Алехина. Как вдруг на него навалилось что-то тяжелое и одновременно в рот ему затолкали какую-то тряпку. Он не успел даже вскрикнуть.

«Пропал!» – промелькнуло у него в уме.

– Слышишь ты, гусь!.. Нишкни! Ни слова! А то сейчас конец тебе… Покажи рукой, где у тебя деньги? – зашептал ему на ухо.

Деньги были зашиты в поясе брюк. Он показал. Их мигом достали и опять прошептали на ухо.

– Лежи так до утра… Нишкни. А то плохо будет!

Он лежал, не смея пошевелиться. И так продолжал до утра.

Было уже около одиннадцати часов, когда Володя Хулиганов, молоканин пудов на двадцать, явился к Августову за должком. Цифра была прямо-таки оскорбительная для Августова: что-то около десяти тысяч. Августов сразу же дал об этом понять Володе Хулиганову:

– И охота же тебе из-за такого пустяка себя тревожить и меня волновать?

– Для кого пустяк, а для кого и нет. Моя-то денежка потом и кровью добыта.

– О том, что твоя денежка кровью добыта, ты мог и не говорить, ибо об этом гораздо интереснее знать прокурору, нежели мне, Августову.

Володя обиделся не на шутку:

– Ты это чаво ж… Аль в своем дому не был бит молоканским кулаком? – И Володя поднял свою грузную фигуру.

Августов нажал кнопку звонка. Его барское лицо подергивали судороги. Явилась горничная.

– Позвать Ивана и Степана! – крикнул он ей. Девица исчезла. Володя зачуял что-то недоброе, но все-таки не мог понять, в чем дело.

– Ты, – начал он, – раздушенная скотина, не очень ерихонься… Видали мы вашего брата…

– Видали?.. – И Августов улыбнулся. В дверях стояли два молодца.

– А на конюшне у нашего брата бывали?.. Всыпать ему полсотни!..

Дальше все случилось быстро. Минут через пять-десять Володя Хулиганов стонал на конюшне. Августов, нервно кусая ус, ходил по комнате. Услышав стоны на конюшне, из кабинета выскочила Наташа.

– Там! Там!

– Там? Порят… А вы, сударыня, с сегодня свободны. Переписчица, как видите, мне не нужна. Мне нужна была свеженькая любовница, но такое гнилье, как вы, и на это не годится… Арносова обмишурилась.

Наташа стояла ни жива ни мертва. Вот она усиленно задышала и грохнулась на пол. Августов позвонил. Горничной он просто указал пальцем на обмершую Наташу и направился к выходу.

– Барин, там мадам Арносова.

Августов обернулся и сказал:

– Кончи с этой, а потом ту проведешь в кабинет, – и вышел.

В кабинете Августов прилег на кушетку. Скоро за дверьми раздалось:

– Можно?

– Войдите.

Вошла с хлыстом в руках высокая красивая девушка. Это была «воспитанница» Августова.

– Папа сегодня очень зол? А?

– Не так, чтобы уж очень… А в чем дело?

– У дочки вышли булавки… Дочка не хочет папкиной переписчицы… Дочка не желает, чтоб сводница Арносова бывала в папкином доме.

– Что уж так много? Может быть, можно порядиться?

– Папка становится мелочником? А дочка-то хотела сегодня подарить ему ночку…

«Воспитанница» опустилась на колени перед кушеткой. В дверь постучали.

– Все будет по-твоему… Сейчас начну с Арносихи… Войдите!

В двери показалась Арносова. «Воспитанница» поднялась и, не глядя на Арносову, вышла из кабинета.

– Н-ну, бабочка, чему обязан?

– Что это у тебя, милый, за тон?

– Был мил, да сплыл… Теперь я бы попросил тебя избавить мой дом от своих посещений. И так про меня скверная слава идет, а тут еще сводница днюет и ночует.

– Ты… ты с кухаркой говоришь или со столбовой дворянкой?!

– Шо до гербув, кеда нема гербаты? Сволочь паршивая, которую мне из шлюх благодарить?

Августов поднялся с кушетки и подошел вплотную к Арносовой.

– Вон, паскуда!.. Чтоб духу твоего здесь не было!..

Арносова стала отступать к дверям…

Отделавшись от Арносовой, Августов приказал подать лошадь. Только что он хотел выходить, как явилась «воспитанница». Она сияла довольством.

– Ну, папа, и молодец же ты… Уже обеих выставил? Ах да умник же! Теперь, значит, булавочки… А?

– Булавочки? Ох и жгут они меня… С этими булавочками долго не протянешь.

– Ну, папочка, вот ты уже и закочевряжился. Не все ли для тебя равно – тысячей меньше, тысячей больше? Ведь на твой век дураков хватит! А там – хоть трава не расти!..

Августов посмотрел на нее, улыбнулся, молча достал бумажник, заглянул в него и целиком передал ей. Она спокойно вынула три сотенные и вернула бумажник. Августов сел в кресло.

– Папка хочет о чем-то поговорить со мной?

– Да, чуточку хочет… Вот в чем дело… Скажи мне по правде: неужели ты на себя тратишь такую уйму денег?.. Мне кажется, это немыслимо.

– Я знала, что рано или поздно спросишь меня об этом. Ты думаешь, при мне состоит альфонс? – спросила она, усаживаясь напротив.

– Ну, у таких, как ты, бывают не альфонсы, а сутенеры…

– Вот как? А откуда появляются такие, как мы? Нынче я бы хоть впроголодь, да кончила гимназию. Но… к несчастью, слухи о моей бедности дошли до тебя… Ты вздумал мне помочь… И помог… Есть подлецы из вас, которые действуют открыто, например «некто в синем», а ты все благодетельствуешь…

– Я не понимаю, с чего ты волнуешься… Я тебя спрашиваю об одном, а ты начинаешь толковать о том, кто я. Последнее-то я знаю лучше тебя… Не подумай, что я тебя ревную… Нет, мне просто интересно знать для статистики содержания своих дам, сколько я содержу их прихлебателей…

– Почти все прихлебатели твоих дам тобой пристроены, а о моем ты только сегодня вспомнил?

– Ну ладно, об этом кончим вечером. А сейчас я тороплюсь…

– Вечером так вечером…

Августов встал. Поднялась и «воспитанница».

– Ты в которую сторону собираешься ехать? Не довезешь ли до Кунста?

– Ладно. Одевайся, – ответил Августов.

Дорогой они молчали. Августов думал о том, как и где ему достать денег… Завод его бездействовал. Хотя он и тогда, когда был в ходу, немногое давал. Августов всегда и всецело жил долгами. Удивительнее всего было то, что он ни капли не боялся, что его векселя кто-нибудь умудрится опротестовать. По этому поводу он говорил:

– Побольше лоска и нахальства. Это же трудно только вначале. Так же трудно только вначале и денежки занимать. Я бился об лед тогда, когда был кавалеристом, да и то только до тех пор, пока мои долги не перевалили за полсотню тысяч. А когда они перевалили за полмиллиончик, то стали находиться умницы, которые даже считали за честь ссудить меня деньжонками и при этом наверняка зная, что не отдам…

Теперь он думал заехать к Кассову. Последний хотя и «форсил» в миллионах, но один из немногих на Амуре был с незапятнанной репутацией. Капиталы же его были частью наследственные, а частью благоприобретенные: он был одним из главных компаньонов, купивших торговые фирмы на Дальнем Востоке.

Августов хотя и знал, что Кассов к нему не благоволит, но тем не менее надеялся у него поживиться. Надежды были очень необоснованны, но Августова это мало смущало.

«Нахальство и лоск», – думал он.

Кассов принял Августова не радушно, но и не очень холодно. Августов даже сознался себе, что надеялся на меньшее. Когда зашел разговор о деньгах, то Кассов тут заговорил иначе:

– Во-первых, у меня нет свободных денег; во-вторых, имеется семья, у которой я не вправе отбирать ни гроша. Я говорю «отбирать», потому что вам дать – значит за окно выбросить…

Августов встал:

– Значит?

– Да.

Лесной Дед и Никита почти до вечера провозились с тяжелыми ящиками. Нужно было перетащить их на другое место… Нужно было спрятать так, чтобы не осталось никаких знаков. И в то же время необходимо было отделить места для себя, чтобы потом можно было отыскать ящики. Было уже около пяти часов вечера, когда они покончили свою работу и направились вглубь тайги, пробираясь в самую гущу. Через полчаса после их ухода из-за камней поднялся человек и, разминая затекшие члены, пошел к тому месту, которое только что покинули Лесной Дед и Никита. Это был, по-видимому, бродяга, давно освоившийся с тайгой. Он весь дрожал и боязливо озирался кругом. Все время, пока Лесной Дед и Никита работали, пряча ящики с золотом, он лежал за камнем, не смея дышать. Сначала он спрятался, потому что испугался вооруженных людей. А потом его заинтриговала работа незнакомцев. Он сообразил, что они прячут что-то ценное, в чем потом и убедился из их разговоров между собой. Теперь он знал, что в пяти местах спрятано пять ящиков с золотом. И дрожал он как от страха, так и от волнения.

И страх, и волнение совершенно затуманили его голову, и он занялся по существу бессмысленной работой: доставал из-под камней ящики с золотом и складывал их в кучу один на другой. Такую операцию он успел проделать с тремя ящиками и пошел к тому месту, где был спрятан четвертый. В это время со стороны дороги показались из кустов два человека с винтовками в руках. Бродяга остановился как вкопанный и с ужасом смотрел на приближающихся людей.

– Вы, вы… зачем сюда идете? – с усилием проговорил он наконец.

Один из подходивших молча поднял винтовку, прицелился и выстрелил. Бродяга взмахнул руками и, сделав два шага, упал лицом в снег.

– Что он тут делал? – проговорил стрелявший.

– А это что такое? – сказал его спутник и указал дулом винтовки на сложенные столбиком ящики. Они прибавили шагу.

– Ящики! – проговорил один из них, когда подошли вплотную.

А другой толкнул коленом верхний ящик. Но ящик не пошевелился.

– Ого! Тяжелые… с чем они?

– Уж не золото ли? Очень уж хорошо упакованы…

– Ну!.. Откуда у бродяги столько золота?

– Так разве это его золото? Тут что-то не так. На что-то мы с тобой наткнулись… совсем неожиданно.

Они действительно совершенно неожиданно наткнулись на бродягу и на золото. Это были крестьяне и ехали с приисков, куда они возили товар. С дороги в тайгу они сошли просто потому, что заметили свежие следы медведя, в надежде подстрелить его и воспользоваться косматым мехом. На дороге остались еще двое их товарищей с подводами.

– Однако стоять тут нечего! – проговорил один из них. – Иди, Василий, за подводой… Заберем ящики и поедем.

– Д-да, ждать тут нечего, – согласился Василий и быстро зашагал к дороге.

Оставшийся сел на ящики и чутко прислушивался ко всякому шороху, зорко всматриваясь в тайгу. Случайно взгляд его упал на труп бродяги. Он встал, подошел к трупу и ткнул ногой в бок.

– Готов, – равнодушно проговорил он и стал обыскивать труп.

В сумке оказались сухари, немного соли, кое-какие приспособления для ловли птиц и несколько рыболовных крючков. В кармане огниво, трут и складной нож…

– Не богат был, – проворчал крестьянин и отошел к ящикам.

– А вот и Василий едет. Поторапливайся, Василий! А то скоро темнеть будет! – крикнул он подъезжавшему на санях товарищу.

Василий погнал лошадь. Через пять минут ящики были уложены на дно саней, и они поехали обратно к дороге, где их ожидали товарищи.

– Ты, Василий, сказал им про ящики? – спросил тот, который убил бродягу.

– Нет! – усмехнулся тот. – Я сказал им, что ты медведя подстрелил.

– А как думаешь… Сказать им или нет?

– Гм… пожалуй, придется сказать… А то как бы путаницы не вышло.

– Д-да… Будут рассказывать, что в медведя стреляли… А он вон какой, медведь-то… Наткнется кто на бродягу – полиция привяжется.

На дороге их встретили товарищи.

– А где медведь-то? – спросил молодой парень, заглядывая в сани.

– Медведь там остался, – усмехнулся Василий, – а «шкуру» его привезли.

И он указал на ящики.

– Что это? Ящики? Откуда они взялись в тайге?

– Откуда взялись – мы сами не знаем.

– С чем они?

– С золотом, однако…

– С золотом?! Три ящика с золотом!

– Да… На то похоже, – проговорил старик-крестьянин, много лет занимавшийся извозом. – Так только золото упаковывают… Мне случалось видеть… Как они к вам попали?

– И сами понять не можем. Пошли с дороги по медвежьему следу, прошли кусты, а там поляна… А на поляне бродяжка. Митрий его и подстрелил…

– Заместо медведя?

– Д-да… А неподалеку от него эти ящики лежат, сложенные стопочкой… Вот и все.

– А бродяжка?

– Там лежит…

– Непонятно тут что-то, – задумчиво проговорил старик, – случилось тут что-то. Бродяжке негде взять такую уйму золота…

– А может быть, это не золото? Посмотреть бы! – перебил молодой парень.

– Посмотреть успеем, – ответил спокойно старик. – А теперь нужно разложить ящики на разные сани. Да хорошенько, на самый низ ставьте… И прикройте аккуратненько.

Ящики взяли и уложили.

– Ну, теперь едемте. Пора! – проговорил старик. – Да помалкивайте о ящиках, когда на станок приедем. Ни-ни, чтобы ни звука. На дороге мы совсем и не останавливались… И медвежьего следа не видели.

Крестьяне расселись по подводам, и обоз тронулся по дороге.

Старик Алехин сидит и сосредоточенно слушает субъекта, которого мы уже видели в тюрьме при его переговорах с Лебедевым.

– Так-то, говорит, товарищи решили не говорить пока, где золото, – докладывал субъект. – Скажи, говорит, Алехину, когда выйдем из тюрьмы, тогда и золото ему предоставим… все без остатка. А пока пусть полежит в тайге, оно, мол, у нас в верном месте спрятано.

– Так, – отозвался Алехин. – А еще что говорил?

– Кто, Лебедев-то?

– Ну конечно Лебедев! Кто же еще?

– А еще велел передать, что денег у них пока на месяц-два хватит. А потом чтобы позаботился.

– Кто позаботился бы?

– Алехин, говорит, чтобы позаботился.

– А те четыреста рублей ты принес назад?

Субъект потупил голову и переминался с ноги на ногу.

– Что же молчишь? Или не слышишь?

– У меня их ограбили…

– Что ограбили? – поднял голову Алехин.

– Деньги…

– Кто ограбил? Где? Что ты городишь?

– Арестанты ограбили… в тюрьме…

– Ты что?! Дурака валять вздумал? – сурово проговорил Алехин. – Ты это оставь! У меня с тобой расправа будет короткая.

– Ей-богу, ограбили, Василий Алексеевич!

И субъект упал на колени.

– Вот убей меня бог, ограбили!

– Да что же ты не кричал?

– Они мне сонному в рот тряпку затолкали…

– Расскажи, как это было.

Субъект подробно изложил обстоятельства, при которых его ограбили в тюрьме. Алехин внимательно слушал и время от времени задавал вопросы, видимо желая во всех подробностях выяснить сцену ограбления.

– Откуда они могли узнать, что у тебя есть деньги?

– Не знаю, – уныло проговорил субъект.

– Не знаешь? А я знаю… Это дело тех, Лебедева с товарищами.

Субъект вопросительно взглянул на Алехина.

– Они просили у тебя деньги?

– Просили.

– А ты что сказал?

– Не велел, мол, давать, если не скажете, где золото.

– Ну вот! И после этого ночью тебя душили?

– После этого.

– Так и есть: они сказали… А потом поделились.

– Однако так, – согласился субъект.

– А записку мою ты принес назад?

– Нет, они не отдали. Сказали, пусть у нас пока побудет.

– А ты им в руки записку отдал?

– В руки… А как же?

– Да ведь я тебе сказал, чтобы ты только показал ее им!

– Я так и хотел. А Лебедев сразу у меня выдернул из рук.

– Эх ты, ворона! А еще старый каторжник!

– Никак нельзя было…

– Нельзя! Кто умеет, тому все можно.

– Он сразу… Я и подумать не успел.

– В том-то и горе, что ты думать вовремя не умеешь… Задним умом крепок.

Субъект только почесал в затылке.

– А старика где они оставили? – сурово спросил Алехин.

– Там, в тайге остался, у Пади…

– Ну, ступай да пошли ко мне сына.

Субъект вышел. Алехин встал и начал ходить из угла в угол. Видимо, голова его усиленно работала. Мускулы на лице время от времени вздрагивали, правая рука делала энергичные жесты. Затем как-то вдруг он успокоился, как будто нашел решение мучившего его вопроса, и сел к столу. В это время в комнату вошел старший сын.

– А, это ты? – вскинул он на него глаза. – Слушай внимательно, что я тебе буду говорить.

Сын утвердительно кивнул.

– Наш старик, по всей видимости, остался в тайге, у Гиблой Пади. Надо полагать, что и золото там же спрятано.

Сын опять кивнул в знак согласия с мнением отца.

– Нужно отыскать старика. Возьми с собой человека два, кого понадежнее, и поезжай. Разузнай все. Если отыщешь, постарайся так или иначе получить золото. Да по-дурацки-то не делай: зря за глотку не хватай. Шуму и скандала чтобы ни-ни, не было!

– А ежели он упрется?

– Ежели упрется, скажет: «Без остальных товарищей не могу отдать золото», – не настаивай… Постарайся только привезти его сюда, да так, чтобы никто не видел его…

– Понимаю, – ухмыльнулся достойный сын почтенного отца.

– Ничего ты не понимаешь! – сурово обрезал отец. – Делай так, как говорю, а от себя ничего не выдумывай… Помни, что нам из этого дела без того трудно будет выпутаться.

– Это верно… Начинают уж говорить.

– Ну вот! Это не забывай. А теперь иди. Собирайтесь, и на зорьке – с Богом… Счастливый путь…

Солнце уже садилось, когда Лесной Дед и Никита вышли из чащи к ручью.

– Вот тут и остановимся, Никита! – сказал Лесной Дед.

– Да, тут хорошо будет, – согласился Никита.

– Место тихое, вода и дрова есть. А нам больше и не нужно ничего. А относительно пищи нам нечего беспокоиться. Тайга нас прокормит.

– Вот и следы есть, – указал Никита. – Сохатый сюда, к воде, надо быть, приходил.

– Да, и недавно, сегодня еще был. Удобное место… Давай-ка пока что чайку попьем. А за шалаш уж завтра примемся. Сегодня поздно.

Лесной Дед взял чайник и пошел к ручью за водой, а Никита начал собирать сушник. Через полчаса Никита и Дед с наслаждением пили горячий чай. Лесной Дед был особенно благодушно настроен. Он чувствовал себя как дома. Ему вспомнились времена молодости, и по стариковской привычке он вслух припоминал эпизоды из своей бродяжнической жизни.

– Тайга, она, ежели с хорошим припасом, как мать родная: и кормит, и поит, и греет. Ну а ежели без припасу, так она мачеха. Плохо тогда. Ух плохо! Чего же хуже! Было со мной это… Ух победовал. Вот так же, как и теперь, в конце марта я в тайгу попал. Давно это было. Молодой я тогда был. Ушел из тюрьмы в одной арестантской рубашке да в бушлате. И ничего больше. Чулок даже на ногах не было, одни арестантские коты…

– Плохое оборудование, – сочувственно вздохнул Никита.

– На что уж хуже! Трое суток голодный около костра просидел, – спасибо огниво с собой было, а то бы замерз в первую же ночь.

– Как же потом-то?

– Бог помог… Пошел в тайгу за сушником и на старый шалаш наткнулся. А в шалаше – бросовая удочка и два тоже неважных силка. Они-то меня и спасали. Силки поставил – тетерка попалась. Изжарил на углях, поел. А кишки – вместо приманки на удочку насаживал, форелей из ручья ловил. Вдоволь пищи стало. И тепло было в шалаше. Костер разведу, вход закрою и сплю. Соли только не было. А то бы совсем хорошо. Так и прожил два месяца, до мая… Вот тогда-то я первый раз и пришел на Амур.

– А когда вы с Алехиным-то встретились?

– С Алехиным мы в солдатах вместе служили… И в Турцию вместе ушли. Нехороший он человек!..

И Лесной Дед вздохнул: ему вспомнилась хозяйка на молдаванском хуторе, так тепло, по-родственному принявшая их, голодных беглецов.

– Жестокий, без души человек. Хуже собаки. И собака лижет руку, которая ее кормит, а он за хлеб-соль, за ласку погубит человека. Вот хоть бы и меня взять. Я его от верной смерти два раза спасал. Один раз три месяца в тайге около него как нянька просидел… Заболел он, недвижим лежал, а я его выхаживал: кормил, поил, охранял. А он в благодарность за это не раз пытался прикончить меня.

– Ишь ты какой… Старый черт, – выругался Никита.

– Да, такой. Вот хоть бы и на это дело, ты думаешь, спроста он меня послал?

Никита вопросительно взглянул на старика.

– Неспроста. Я это сразу понял. У него расчет был отделаться от меня. И Лебедев с ним в сговоре был.

– Вот как?! Как же это они удумали?

– А так. Он, вишь, боялся меня, как бы я не выдал его. Ну и столкнулся с Лебедевым: ежели с золотом с этим все благополучно обойдется, то чтобы во время дележки покончить со мной. Для этого Лебедев и навязал мне три пая. Зависть, мол, возьмет остальных, ну и прикончат.

– Вот оно что! – проговорил Никита и вспомнил, что и его самого грызла зависть, когда говорили о трех паях Лесного Деда. – «Верно рассчитал», – подумал он про себя, а вслух сказал: – Так ты поэтому и отказался от трех паев?

– Было это в уме… А только ежели бы и не это, так я все равно отказался бы. Не в обычае у меня против товарищей больше брать. Я так понимаю, что ежели товарищи, так все вместе и все поровну. Иначе во всем расстройство пойдет… Зависть, злоба, ссоры – и пошло все врознь…

– Это уж так! – согласился Никита. – Где зависть – там нет товарищества. И это Алехин верно рассчитал.

– Он всегда верно рассчитывает: голова у него, правду надо сказать, хорошая, умная, а только души нет.

– Я только одного не понимаю, почему Лебедев с ним заодно?

– А Лебедева он силком толкал в это дело. Он, видимо, у него в руках, знает про него что-нибудь. А душонка у Лебедева слабая, вот он и подчиняется ему. Опять же он знает, что с Алехиным ему трудно бороться: силу он забрал большую в городе. Другой давно бы в каторге был, а ему все с рук сходит. Поделится с кем следует и спокоен. Ну да это не наше дело. А я к тому все это говорю, чтобы ты знал, что он за человек, и в случае чего чтобы настороже был.

– Я? Настороже? – удивился Никита. – Да ко мне-то он с которой стороны подойдет? Он меня и в глаза-то никогда не видал.

– Это ничего, что не видал. Я так полагаю, что нам с ним здесь же, в тайге, встретиться придется…

– Здесь, в тайге?

– Да, здесь… И не в долгом времени.

– Вот уж, хоть убей, не понимаю.

– Не понимаешь? Это потому, что ты его не знаешь, жадности его не знаешь. Как ты думаешь: расстанется человек с этим золотом, которое мы отбили, коли у него жадность сильнее его самого?

Никита молчал.

– Никогда не расстанется, – продолжал Лесной Дед. – И вот помни мое слово, как только узнает, что мы остались в тайге и золото с нами, так или сам поедет разыскивать нас, или пошлет кого-нибудь.

– Разыскивать? Да как он нас тут разыщет, в тайге?

– Ну, отыскать-то нас не так уж трудно. Не забывай, что он так или иначе узнает от тех, наших товарищей, где мы остались. Вот поедут прямо к Гиблой Пади и начнут шарить кругом верст на двадцать.

– А как думаешь, старик, сколько будет верст отсюда до Гиблой Пади? – спросил Никита.

– Да так верст двадцать и будет. Вот, значит, и найдут нас скорехонько. Без огня ведь мы не будем, а дым-то нас и выдаст.

– Так ведь нам и за сто верст уйти можно.

– Нет никакого расчета нам от них убегать. Нам ведь тоже нужно выбраться отсюда. А от них мы узнаем, как и что с нашими товарищами. Да и вообще как: разыскивают нас или нет? И золото у нас тут под руками. Я обо всем этом думал, когда выбирал это местечко.

– А ежели они нас прикончат?

– Вот для этого-то я и говорю, что с большой опаской нужно держать себя, ежели приедут.

– А если они тишком подберутся к нам да перестреляют из-за кустов?

– Этого нам нечего бояться. Они нас не тронут, пока не узнают, где золото. А узнать они могут только от нас. Ну а вместе будем, так уж постараемся перехитрить их. Мне ведь не первый раз. Знаю я все его подходы. Да он сам-то едва ли поедет, сына пошлет, а тот против него дурак, все нахрапом норовит. С этим мы сумеем справиться легко. Однако пора и спать, Никита. Давай-ка устраивать постели.

И они набросали новых сучьев в костер и начали устраивать себе постели из ветвей хвои.

Не прошло и пяти минут после того, как старик Алехин послал своего первенца на экспедицию за ограбленным золотом, как ему доложили, что его желает видеть господин Звонарев.

– Пусть войдет, – сказал старик и в то же время проворчал себе в бороду: – Какой еще там Звонарев?

В комнату вошел человек средних лет, быстро подошел к старику и пожал ему руку.

– Очень рад вас видеть, – встретил его Алехин. – Вы, кажется, на почте или телеграфе служите? Тогда вам не сюда, вам надо в контору. Вся деловая корреспонденция там.

Звонарев усмехнулся.

– Нет, я уже не служу на почте. Извольте видеть, на мне мундир совсем другого ведомства.

– Ах да-да, вижу, – несколько замялся Алехин. Но тотчас оправился и по виду совершенно спокойно спросил: – Чем могу служить?

– Изволите ли видеть, – начал вкрадчиво Звонарев, – тут мне одну справочку нужно.

– Пожалуйста.

– У вас тут один старичок живет, так мне его повидать бы нужно.

– Его нет сейчас.

– Нет, говорите? Совершенно справедливо. Я это знал. Мне нужно было только, чтобы вы подтвердили. Тут слушок один про него есть.

– Какой слушок? – несколько подавленным голосом спросил Алехин.

– Да говорят, что его видели неподалеку от Гиблой Пади.

– От Гиблой Пади? – не выдержал и переспросил старик.

– Так точно-с. И как раз в то время, когда там напали на транспорт с золотом.

– Это… Это вранье! – горячо возразил Алехин.

Звонарев усмехнулся:

– Вранье-с? Весьма возможно. Однако не будете ли любезны сообщить, куда он отлучился?

– Он… Он поехал в Маньчжурию.

– Так-с, очень вам благодарен. Не сомневаюсь, что так и есть. Раз вы говорите «в Маньчжурию», так, значит, оно и есть.

Алехин молчал. Он был подавлен, так как чувствовал, что сделал ложный шаг. Своею ложью, сорвавшейся у него в момент растерянности, он вязал себя по рукам и ногам. И в мозгу у него бродили невеселые мысли: он может проехать два-три станка по тракту на Гиблую Падь и у него будут в руках доказательства, что Лесной Дед вовсе не в Маньчжурию поехал, а совсем в другую сторону. И готова прикосновенность к делу… А Звонарев иронически посматривал на Алехина и весело говорил:

– В Маньчжурии тоже хорошие дела можно делать. Выгодная сторонка. Ежели с умом, то капиталец хорошенький можно нажить. Я и сам с удовольствием поехал бы в эту самую Маньчжурию, только беда моя – взяться нечем.

– На выгодное дело всегда кредит можно найти, – угрюмо проговорил Алехин.

– Вы думаете? – совсем радостно отозвался Звонарев. – А я, признаться, поймаю вас на слове. У меня имеется в виду выгодное дельце. Очень выгодное!

– Очень рад за вас! – проговорил Алехин, про себя отсылая собеседника ко всем чертям.

– Рады! – даже подскочил на стуле Звонарев. – Вот хорошо! Вы позволите мне изложить кратко сущность моего предприятия?

– Пожалуйста.

– Только уговор: не перебивать у меня дельце.

– Будьте спокойны: у меня своих дел довольно.

– Я вам верю. Так, видите ли, в чем дело. Вы Беспардонную улицу знаете?

– Знаю. Пустыри там.

– Совершенно верно, пустыри. Самые настоящие пустыри! И их дешево можно взять. За пустяки можно взять.

– Это верно. А только на что они нужны? – скептически улыбнулся Алехин.

– На что нужны? Ха-ха-ха! Для выгодной операции. На них цена поднимется.

– С чего же она начнет подниматься на Беспардонной улице?

– Очень просто-с. Вы знаете, эти… «веселые дома» на Чиновничьей улице?

– Знаю, но… не понимаю…

– Сейчас поймете. Вы представьте только себе. Чиновничья улица, такое почтенное название – и вдруг «веселые дома» на ней… Уж одно это нехорошо. А потом Чиновничья улица почти в центре… Такое безобразие и в центре города. Понимаете?

– Нет, не понимаю.

– Ах как же это? Ведь это так просто. Если «веселые дома» нельзя оставить на Чиновничьей улице, так их придется перевести куда-нибудь. Так ведь?

– Так. Вы, значит, хотите скупить на Беспардонной улице пустыри и потом перевести туда «веселые дома»?

– Вот-вот! Это самое я и думал! – обрадовался Звонарев. – Уже кое-какие шаги сделал в этом направлении. Прозондировал почву. Сделал представление, пока на словах.

– И что же?

– Вполне сочувственно отнеслись, приказали на бумаге изложить и всякое содействие обещали. Теперь только… за кредитом дело, как вы изволили выразиться. Взяться мне не с чем.

– И сколько же вам нужно?

– Не меньше десяти тысяч рублей, – не моргнувши глазом, проговорил Звонарев.

– Гм… Сумма солидная. А поменьше не обойдетесь?

– Никак нельзя. У меня все подсчитано… в точности. Да вы не беспокойтесь, я все как следует, векселек вам выдам.

– Векселечек – это само собой разумеется, – проговорил Алехин, а про себя подумал: «Чего он стоит, твой вексель? Испорченная вексельная бумага!..»

– Да-да, конечно! – проговорил Звонарев. – Так, значит, можно получить?

Алехин подумал с минуту, вздохнул и ответил:

– Пишите вексель.

– С удовольствием… А у вас вексельная бумага найдется?

Алехин усмехнулся. «Вот шакал! – подумал он. – Даже и на бумагу тратиться не желает!» Вслух же совершенно спокойно ответил:

– Найдется.

И вышел в другую комнату. Через минуту он вынес вексельную бумагу и чековую книжку.

– Вот, потрудитесь написать, а я пока изготовлю чек.

– По предъявлении писать?

– Пишите по предъявлении.

Звонарев начал писать вексель и в то же время думал: «Бери вексель, разбойник, это нам все равно. Места на Беспардонной я на имя жены возьму. Можешь предъявлять мои векселя сколько угодно. Ничего не получишь!..»

Через пять минут вручил Алехину вексель на десять тысяч рублей, а от него на такую же сумму получил чек.

– Очень, очень вам благодарен! – жал руку Алехину. – Можете вполне на меня рассчитывать. С вашей легкой руки, может быть, богатым человеком буду.

– Дай Бог, – угрюмо проговорил Алехин.

– А теперь – услуга за услугу. Позвольте дать вам один совет… дружеский…

И Звонарев ласково посмотрел в глаза Алехину.

– Вы только не обижайтесь. Я по-дружески, из желания вам добра…

– Пожалуйста, я слушаю…

– С этим старичком вы поосторожнее… И никому не говорите, что он в Маньчжурию уехал. Это уже известно, что он на прииска поехал. Достоверно известно! – подчеркнул Звонарев. – И вам может повредить, если вы про Маньчжурию будете говорить.

Алехин опустил голову.

– Вы меня извините, – продолжал Звонарев. – Я по-дружески. Услуга за услугу…

– Нет, что же. Я очень благодарен вам, – глухим голосом проговорил совсем подавленный Алехин.

– Очень рад! Всегда рад вам служить, – горячо проговорил Звонарев, пожимая Алехину руку. – Будьте здоровы. Всего хорошего. И он бодрой походкой вышел из комнаты.

Алехин упал на стул и обеими руками схватился за голову:

– Вот дурака свалял! – проговорил он вслух. – Как мальчишка попался…

Володя Хулиганов от Августова гнал своего рысака, что говорится, вовсю. Лошадь даже недоумевала, с чего бы мог сбеситься хозяин? Конечно, если бы она знала, какую порку Августов закатил Володе, то вполне бы поняла настроение хозяина. Чем дальше он отъезжал от Августова, тем обида становилась острее, а вместе с этим и росла злоба. Росла злоба и безумно жестокими ударами кнута выливалась на красавца-рысака. Рысак уже давно «сорвал» и несся вскачь, вздрагивая и подбирая зад от каждого нового удара. Володя опомнился лишь на набережной Зеи и начал сдерживать разошедшуюся лошадь. Наконец лошадь остановилась. Она была вся в пене, тяжело дышала. Успокоиться от непривычной скачки она никак не могла. Володя слез с «американки» и повел рысака в поводу.

– Сволочь барская, – ворчал он злобно, – чуть из-за тебя коня не загнал. Ну да ты еще вспомянешь Владимира Евтеича. Владимир-то Евтеич душу заложит, а так уж тебя отблагодарит, что в сырой земле будет тошно.

Видя, что лошадь успокоилась, Хулиганов сел на «американку» и уже спокойно поехал домой.

– А в «деле»-то ты не годишься, – усмехнулся он, глядя на своего красавца-рысака. – Жидковат, братушка… Ну да зато в городе на тебе лестно. – И он дал лошади вожжи.

Рысак размашисто «наддал». Лихо Хулиганов подкатил к дому. У ворот его дома стояла «американка», запряженная гнедым откормленным тяжеловозом.

«А, зятюшка… – подумал Хулиганов, – зачем-то пожаловал?»

Хулиганова действительно уже около часа поджидали его зятья – братья Покосовы. Поджидали по важному делу.

Хулиганов вошел в избу с виду спокойным. Разделся, солидно поздоровался с двумя молоканами, одному из которых было лет пятьдесят, а другому лет тридцать пять, затем уселся против них и спросил, но спросил только глазами, чему, дескать, обязан?

Старший из Покосовых тут же начал:

– Дельце есть, Владимир… Дело-то оно небольшое, но замысловатое. На прииска ты нынче не поедешь. Будет, поспиртовозил… Хозяйствовать будешь здесь.

Хулиганов сразу понял, что его зятья приехали неспроста. Чуть не первые богачи в городе, они своего зятя не очень-то баловали, хотя все время держали при своих делах. Держали без жалованья, без особой определенной должности. Благодаря этому Хулиганов жил только тем, что урвет. Рвать же он умел и рвал, что понапрасну говорить, добросовестно: в описываемое нами время он уже имел свои дома в городе, богатейшую заимку на Зее, и до пятидесяти верблюдов у него ходили на прииска; все это было от крох братьев Покосовых. Настоящий визит братьев обещал Хулиганову многое. Это он чутьем угадывал. Поэтому, когда старший из Покосовых мямлил и тянул свое вступительное слово, Хулиганов не вытерпел и перебил:

– Чаво тянуть-то, Степан. Говорил бы сразу. – А сам в это время думал об Августове: «Мать заложу, детей продам, а отольется тебе, барской скотине, сегодняшний денек…»

Степан Покосов усмехнулся:

– С чего это ты, Володимир, стал таким нетерпеливым… Аль не чаешь конца моим словам? Аль уже зятья не нужны и ты их слушать не хочешь?.. Что ж, Покосовы никому не обязывались…

– Да нет, – перебил Хулиганов, – ничего у меня такого даже и в мыслях не было… Вы уж меня простите… Это я если и не по глупости, то в сердцах… Больно сегодня меня обидел Августов… Ну вот я и не могу успокоиться…

– Оно это твое дело, – начал младший из Покосовых. – Да ты, Володимир, и прав. Что тянуть, раз приехали за делом… Пароход у нас в Николаевск идет… Застраховали пароход и груз… Свой человек на него нужен – проводить, значит. Чтоб не сгорел или еще что… Так вот мы к тебе…

Володя понял. Вернее, поняла его злоба, рожденная поркой: «Пущу я вас, зятюшки, нагишом, с Августовым сведу счеты…»

Но Покосовым он сказал:

– Мне что ж? Проводить можно. Свой глаз везде нужен. Особенно в таком деле. А где с ним «покончить»?

– Ну, это уж твое дело, – усмехнулся Степан. – Тебе будет виднее. Ты поедешь пассажиром, ну и…

– А груз-то подходящий?

– Самый наилучший, – сказал, смеясь, младший Покосов, – запылает, как свечка… Ха-ха-ха! Ты только, зятек, с ним не сгори, а то хорошего мошенника под руками не будет.

Степан сердито посмотрел на брата.

– И чего это ты все балаганишь? На голове снег появляется, а ему все смех…

– А ты, брат, не сердись, со мною помирись… Это у меня от Бога. Со смехом-то мне и в аду будет весело… Хотя ведь мы пришли толковать о деле, а о деле, кажется, не говорят иначе как со сдвинутыми бровями… Не так ли, мой распренаединоутробный братец? Ха-ха-ха!

В это время красивая молоканка, жена Хулиганова и сестра братьев Покосовых, принесла на подносе чай, печенье и варенье. Все взяли по стакану. Младший Покосов и тут не удержался:

– Эх, сестра! Не была бы ты моя сестра – была бы моя жена… Ха-ха-ха!

– Ты уж, братец, вечно с чем-нибудь…

– Ну ладно, сестра, иди. А ты… еще за умного мужика слывешь, – сказал старший Покосов.

– Ум смеху не помеха.

– Да смех-то делу помеха.

– Дело так дело, – вмешался Хулиганов. – Значит, я поеду пассажиром. Где несчастье случится – это мое дело. Команда на пароходе старая?

– Все, все, зятек, новое. Даже и сам-то пароход только что из новых досок сколочен. Сухие доски-то. Ох и как еще сухие. Одним словом, все в порядке. Сесть да не зевать, – улыбаясь, заговорил младший брат.

Глядя на его смелое, открытое лицо, красивые смеющиеся глаза, никто бы не подумал, что это тоже волк да еще дока среди волков. Хулиганов удивился только тому, что пароход новый.

– Ну вот и хорошо, – усмехнулся Хулиганов. – Дело, значит, верное.

– Верное дело-то, которое уже сделано, – глубокомысленно заметил старший Покосов и встал.

– Пора и двигаться… Дела-то, они не ждут…

– А ты, брат, не торопись. Дела-то обождут: дело не волк, говорят, в лес не убежит. Чай же вещь полезная.

– Ты что же до вечера намерен распивать его?

– До вечера не до вечера, а еще стакашка три выпью.

– Прикажешь дожидаться?

– Вольному воля. На аркане не держу. Возьми извозчика, да и поезжай, а я еще с Володимиром покалякаю.

Степан Покосов посмотрел на брата, что-то понял и сказал:

– Да и верно. Куда тебе торопиться? Не горит. А я уж поеду.

Он простился и вышел. Хулиганов сам не знал почему, но его всегда тянуло к младшему Покосову. Как-то невольно он с ним делился своими радостями и горестями. И ни разу ему не приходилось в этом раскаиваться. Как ни тяжело, как ни стыдно было ему, но он решил посоветоваться и сейчас относительно Августова.

– Так я давеча говорил, что меня обидел Августов, – начал он. – Так обидел, что сказать нельзя. Во гроб лягу, не прощу…

– Да ты мне не говори, что во гроб ляжешь – не простишь. Разве ты можешь кому-нибудь что-нибудь простить? Не так ты рожен… Да и не тот век теперь, чтобы прощать, – заговорил, улыбаясь, Покосов.

– Тебя не поймешь. Все у тебя как-то со смехом, – начал Хулиганов. – Серьезно ты говоришь или нет – никак не угадаешь.

– А ты, зятек, не угадывай. Ведь, кажется, ты мужик-то не из тех, которые действуют наугад. Говори уж об обиде, раз начал.

Хулиганов совсем было раскрыл рот, как в комнату вошел новый молоканин. Беседа была расстроена.

Степан Алехин с двумя спутниками еще до зари выехали из города на паре крепких выносливых лошадей. К восходу солнца они были уже верст за двадцать от города. Степан, вырвавшись из-под влияния деспотичного отца, держал себя настоящим атаманом разбойников. Инструкция отца «действовать осторожно, без скандала» совершенно вылетела у него из головы. Сам он всегда был сторонником крутых, решительных мер и, правду сказать, часто бесцельных, ненужных. Он унаследовал от отца сердце хищника, но не унаследовал ума дипломата.

– Возиться нам с этой сволочью не приходится, – говорил он.

Речь шла о Лесном Деде.

– Надоел он нам достаточно. А пользы от него – одни неприятности.

Его поддерживал столь же решительный и не умный родич Федор Покосов.

– Что на него смотреть-то! Собаке собачья смерть.

Мягче и умнее относился к делу совсем еще молодой сын Федора Покосова – Василий. Он только что окончил курс в речном училище и получил диплом на звание командира парохода. Отец прямо после экзаменов взял его в эту разбойничью экспедицию.

– Пущай привыкает, – цинично говорил он.

Василий не соглашался с отцом и Степаном относительно крутых мер против Лесного Деда.

– Ни к чему это совсем, – говорил он. – Совсем этого не надо.

– Много ты понимаешь! – осадил его отец.

– Молод еще! Молоко на губах не обсохло! – проворчал и Степан.

– Сами же вы говорите, что дедушка Василий запретил трогать старика, – возразил молодой человек. – А он не молод, старее вас. И все его за умного человека считают.

– А нас-то ты, что же, за дураков почитаешь? – обиделся на него отец. – Мы, чай, тоже понимаем, что делаем. Помолчи лучше да слушай, что старшие говорят.

– Так-то лучше будет, – подтвердил и Степан и начал развивать свой план действия по отношению к Лесному Деду. – Первым делом он должен указать, где золото. А как только покажет золото, так мы его и пристукнем.

– Смотрите, как бы он вас самих не пристукнул, – не вытерпел и опять вмешался в разговор молодой Покосов.

– Нас? – презрительно проговорил Степан. – Это он-то?

– А что же – он человек бывалый… Зря тоже в руки не дастся.

– Да он и глазом моргнуть не успеет, как я его уложу на месте! Не с такими справлялись.

– То-то, что не с такими.

– А что он такое?

– Бывалый, говорю, он и умный. Вы-то возьмите: товарищей его забрали и исколотили, а он цел, невредим и в тайге гуляет, и золото все у него в руках.

В это время они въехали в деревню.

– К Петухову, что ли, заедем? – спросил Федор Покосов, правивший лошадьми.

– К нему. К кому же больше? – ответил Степан. – Заворачивай, чаю попьем и лошадей покормим.

Ссыльнопоселенец Петухов, содержащий нечто среднее между заезжим двором и притоном для воров и разбойников, встретил наших путников у ворот и радостно воскликнул:

– Сколько лет, сколько зим! Пожалуйте чайку с медком попить. Матрена, самовар наставляй.

Через полчаса все четверо сидели за чаем и усердно дули в блюдца, остужая горячий чай. Когда самовар наполовину уже опустел, Степан несколько откинулся на лавке, прислонившись спиной к стене:

– Ну, Петухов, рассказывай, какие у вас тут новости?

– Да какие же у нас новости, Степан Васильевич! Так, пустяки разные. Бабьи сплетни больше.

– Рассказывай сплетни, коли другого нет.

– Да вот болтают, что будто возчики-крестьяне на ограбленное золото напали. Болтают, будто целых три ящика в тайге нашли, пудов двенадцать.

– Вот как! – дрогнувшим голосом проговорил не ожидавший такого сообщения Степан. – Как же это они напали на него?

И он переглянулся со своими спутниками, как бы приглашая их слушать внимательно.

– Да если верить болтовне, – продолжал Петухов, – все так вышло, что только руками приходится развести. Прямо Бог послал.

– Вишь ты, Бог, говоришь, послал двенадцать пудов золота!

– Подарок хороший!

– Плох ли? – подтвердил Петухов, – Всякому дай Бог такой подарок получить.

– Как же это вышло?

– Да прямо-таки случай: ехали они с приисков. Неподалеку от Гиблой Пади у одной лошади какая-то там сбруя порвалась.

– Около Гиблой Пади, говоришь?

– Да, так болтают. Ну, лошадь распряглась… Остановились, начали сбрую налаживать. А тут как раз заметили через дорогу звериный след, свежий… Двое и пошли по следу.

– С дороги в тайгу?

– Ну да, в тайгу. Немного отошли, видят бродяжку. Пристрелили. А около него три ящика стопочкой сложены.

– А в ящиках золото?

– Золото… Пуда по четыре в каждом…

– А этот… бродяжка? – спросил Степан.

– Бродяжка, что же, там остался. Зверям на съеденье.

– А как он, молодой? Старый?

– Не знаю… На этот счет ничего не слышал.

– А мужики эти из какой деревни?

– Да болтают – из Пропащего Ключа, всего сорок-пятьдесят верст от нас.

– Болтовня, поди, это одна, – вдруг переменив тон, проговорил Степан и заторопился ехать.

– И я тоже думаю, что болтовня, – согласился Петухов и начал помогать гостям собираться в путь.

– Вот так история! – проговорил Степан, когда они выехали за околицу деревни. – Надо разузнать хорошенько об этом. Чуется мне, что этот бродяжка – наш старик.

– Я тоже думаю, – согласился с ним и Федор Покосов.

Только молодой Покосов остался при особом мнении.

– Непохоже, чтобы это был наш старик.

– Что же тут непохожего? – крикнул на него отец. – Чем он не бродяжка? Бродяжка и есть. Самый настоящий, исконный бродяга.

– Бродяга-то он, конечно, бродяга… А только…

– Что только?

– А то, что вид у него неподходящий для бродяги. И доха хорошая, и обувь, и все прочее. Нельзя его за бродяжку признать. Да и не один он был, а вдвоем.

Степан и Федор переглянулись между собой, как бы желая друг другу сказать: «А ведь парень-то, пожалуй, прав!»

– Да и не похоже это на него, чтобы так его, как куропатку, пристрелили. Человек он бывалый, к тайге привычный. Да и это… ящики друг на друга сложены… Зря все как-то. Без ума делалось. Не похоже это на Лесного Деда, – развивал свою мысль молодой Покосов. – Случалось мне с ним разговаривать, умный старик! По-настоящему умный…

– Ну если это не он, то откуда же взялся этот бродяжка, – перебил его отец. – Как по-твоему – с неба, что ли, он свалился? И как золото к нему попало, коли оно в руках старика было?

– А этого уж я не знаю, – спокойно ответил сын. – А только старик жив, попомните мое слово.

– А может быть, и жив, – сдался Степан. – Тут сам черт ногу сломает: ничего не разберешь. А вы скажите вот, как нам быть теперь?

– По-моему, нам нужно в Пропащем Ключе остановиться обязательно, расспросить все хорошенько, – сказал Федор Покосов.

– Нам надо бы так изгадать, чтобы к вечеру туда приехать, на ночь, чтобы ночевать, значит, там, – скромно предложил молодой Покосов. – А то, если так приехать да задержаться ни с того ни с сего, расспрашивать притом же, подозрение может быть.

– Это верно! – согласился Степан Алехин. – Парень-то с головой. Так и сделаем. В следующей деревне пообедаем, покормим хорошенько. А к вечеру в Пропащий Ключ и изгадаем.

В следующей деревне им опять рассказали ту же историю с некоторыми только вариантами. А относительно убитого бродяжки они с достоверностью убедились, что это не был Лесной Дед.

– Убитый – еще не старый человек, он крайне истощенный, оборванный, совершенно без вещей и без оружия.

– Нет, не он! – решили они. – Совсем не похож.

В Пропащий Ключ они приехали на солнечном закате, заехали к знакомому ссыльнопоселенцу, известному под кличкой Семен Береза.

– Ну, Семен, рассказывай, кто у вас тут три ящика золота нашел? – начал Степан Алехин.

– А вы уже знаете?

– Еще бы! По деревням только и разговору об этом. Все уши прожужжали.

Семен Береза почесал за ухом и тяжело вздохнул.

– Что вздыхаешь? – насмешливо спросил Степан Алехин. – Не вздыхай тяжело, не отдадим далеко.

– Вздохнешь, – угрюмо проговорил Семен. – И досадно, и жалко. Я вот целую неделю никак успокоиться не могу.

– Что же это тебя так обеспокоило?

– Да вот это самое золото.

– Чем же оно тебя так встревожило?

– А тем, что не к рукам Бог счастье посылает.

– На Бога, значит, больше обижаешься? – с едкой усмешкой проговорил Федор Васильевич.

– На Бога?.. Тут такие дела, что и на Бога начинаешь обижаться.

– Да в чем дело-то? – нетерпеливо спросил Степан Алехин. – Скажи толком.

– Как тут толком скажешь, коли все оно без толку выходит. Посудите сами: послал Бог людям двенадцать пудов золота ни с того ни с сего. Так, за здорово живешь! Этакое счастье ведь раз в жизни бывает! И коли оно к рукам, так тут сразу человеком можно стать… Большим человеком!

– Капитал хороший, что и говорить! – согласился Федор Покосов.

– Ну вот! А они этот капитал растрачивают, на ветер бросают! – горячился Семен Береза.

– То есть как же это на ветер бросают? – насторожился Степан.

И у него как-то особенно дернулись мускулы лица. Он испытал такое чувство, как будто растрачивали его собственный капитал. Он считал это золото своим по праву. И у него по отношению к мужикам возникло злое чувство.

– Как они смеют растрачивать наше золото? Мы тратились, посылали людей, а они растрачивают.

– Каким таким манером растрачивают? – обратился он к Семену.

– А таким: прямо зря распродают… По сто рублей за чайный стакан продают!

– Сто рублей за чайный стакан золота?

– Сто рублей за стакан!

– Да они с ума сошли, – перебивая друг друга, заговорили Степан и Федор.

– Да за это их на цепь посадить надо!

– Не только на цепь. По-моему, их повесить надо! – крикнул Семен Береза.

Один только молодой Покосов молча пил чай и иронически улыбался.

– Тебе-то, Семен, что беспокоиться, – дождавшись паузы, спросил он.

– Как! – удивился Семен. – Этакое добро, да по сто рублей за стакан! Разве можно?

– Отчего же нельзя? – все так же спокойно спросил молодой Покосов. – Их дело. Хотят и продают дешево.

– Да ведь это дураком надо быть!

– Ну пусть будут дураками. А ты, коли умный, купи у них золото.

– Купи?! – с видом крайнего недоумения переспросил Семен Береза.

В то же время Степан и Федор переглянулись между собой, и каждый из них как бы говорил другому: «А ведь правда! Почему мы горячимся? Дешево продают, нам же лучше: дешево можно купить».

А Семен Береза сидел красный как рак и злобно сверкал глазами:

– Купи, говоришь?

– Ну да, купи! – спокойно подтвердил молодой Покосов.

– А ты мне денег дашь… купить-то?

– Зачем же я дам? Ты на свои купи.

– Да на что же я куплю, коли у меня всего-навсего полсотни наберется?

Степан и Федор расхохотались:

– И рад бы купить, да купило притупило!

Семен Покосов иронически улыбался, обводя глазами своих собеседников.

– Так, значит, и не удалось тебе поживиться тут?

– Что же тут сделаешь? Денег нет, а в долг не дают.

– А ты и в долг просил?

– Говорил…

Степан и Федор опять захохотали:

– Плох же у тебя кредит… Разве нам попробовать? Ты вот что, Семен, позови-ка этих мужиков, мы с ними потолкуем, – уже совершенно серьезно проговорил Степан Алехин.

– О чем вам с ними толковать? – недоверчиво покосился на него Береза.

Он уже раскаялся, что разболтался с досады. У него еще не пропала надежда как-нибудь поживиться около золота. А тут он почуял, что Алехин если уж хапнет, то без остатка.

– Нечего вам с ними толковать, – проговорил он. – Совсем нестоящие люди.

– Да ты, парень, не вертись. Ты сам знаешь, о чем мы будем толковать. А тебя мы уж не обидим. К тебе заехали, с тобой и дело сделаем, – строго перебил его Алехин.

– Я что же. Я ничего. А только всякому хочется работать. Так-то, даром-то, что же.

– И зарабатывай. Мы тебе не помеха, если нам не будешь мешать.

Береза молчал, но не высказывал ни малейшей охоты идти за крестьянами, счастливыми владельцами золота.

– Ну что же ты? – уже с раздражением в голосе спросил Степан Алехин.

– А что? – как будто не понимая, спросил Степан.

– Да пойдешь ты за мужиками-то или нет?

– Да пойти оно не в счет, а только зря-то тоже не годится.

– Да чего же ты хочешь?

– Как чего? – оживился Семен. – Коли я вам буду помогать, так должен я знать, какая моя доля будет?

– Так говори: сколько ты хочешь? Сто рублей довольно с тебя?

– Нет, что же сто рублей! В этаком деле сто рублей совсем не стоящие деньги.

– Да сколько же тебе нужно: пополам, что ли, с тобой делить?

– Зачем пополам? Я понимаю: ваши деньги, а я только способствую. А все же я понимаю: стакан за сто рублей – это почти даром. Так вот вы мне с каждого стакана.

– Комиссию? – спросил Степан.

– Ну да, комиссию.

– Сколько же ты хочешь? По десятке за стакан довольно?

– Нет. По десятке не согласен.

– Да сколько же?

– А так: сто рублей им и сто рублей мне.

– За стакан?

– За стакан.

– Да ты с ума спятил!

– Ничего не спятил, вам и то еще золото-то почти даром придется.

– Мало ли что! А ты-то подумай: зачем мы такие деньги дадим тебе? Без тебя-то мы разве не найдем этих мужиков?

– Найдете.

– Ну вот видишь. И ты тогда ничего не получишь.

– Так ведь и вы не получите.

– Это как?

– А так! Золото-то вы сами понимаете какое.

– Доносить, значит, пойдешь?

– А что же? Никто себе не враг.

Степан злобно взглянул на Березу, но тотчас выражение его лица изменилось. Он сразу успокоился. По-видимому, ему пришла в голову какая-то мысль: он нашел выход из положения или способ, как поладить с Березой, не уплачивая ему таких больших денег. И он совершенно мирно сказал:

– Правда твоя. Хорошо, пусть будет по-твоему. Только ты уж помогай нам как следует. Из-за пустяков мы не станем мараться. Если уж купим, то купим все золото.

– Это уж так! – сразу оживился Степан. – Зачем дуракам оставлять! Забирать – так забирать все!

– Верно. А только у нас, пожалуй, с собой не найдется таких денег. Мы не за этим сюда ехали. Так ты уж помоги нам уговорить их поехать с нами в город.

– Я-то буду стараться. А только не знаю, пожалуй, не согласятся. Народ сумнительный.

– Ну да это видать будет.

Семен быстро оделся и вышел.

У Арносовых собирались гости. Прислуга то и дело выбегала на звонки в переднюю. В гостиной было уже довольно людно, когда вошел Балюшевич. Увидав его, Илья Макарыч быстро вскочил со стула и, взявши в обе руки руку Балюшевича, стал долго и сильно трясти ее.

– Вот спасибо, что не поленились посетить нашу хату! Большое, от всей души говорю, спасибо. А то статочное ли это дело? Сколько уж времени знакомы, так сказать, наружно, везде встречаемся, а к нам хоть бы на пять минут забежал. Уж давно я жену за это журю, как это она до сих пор не догадалась просить вас, батюшка, к нам пожаловать. Очень рад, очень рад. Пожалуйста, знакомьтесь сами, с кем еще не знакомы.

Балюшевич подошел к Софье Марковне, поцеловал, как настоящий столичный кавалер, в руку и начал обходить гостей. Софья Марковна пытливо глядела на мужа. Иван Макарыч весело улыбался, на его лице было выражение полного довольства.

«Я ошибалась, – решила Софья Марковна, – он ничего худого не задумал. Должно быть, Леонтий действительно нужен ему для дела».

В столовой подали самовар. Стол был уставлен всевозможными печеньями, тортами, вареньями.

– Не хотите ли чаю? – предложила, вставая с места, Арносова. – Проходите к столу, в столовую.

– Ну, чай – это по дамской части, – заметил, улыбаясь, Иван Макарыч. – Чай – сырость в желудке разводить. Ты бы, Софочка, велела нам, кавалерам, сюда в гостиную мадерки да хересу подать, да и посудинок соответствующих. Да пивка бутылочек несколько. Кто до чего охоч, то себе и наливай. Не так ли, господа?

Гости ничего не ответили на этот вопрос, но по тому, что никто из них не двинулся в столовую, можно было безошибочно заключить, что все они согласны с мнением хозяина насчет пользы чая.

В гостиной появились бутылки.

– А может, в датскую игру по маленькой! – предложил Арносов, развертывая ломберный столик.

– Пожалуй, до ужина побаловаться можно, – раздались голоса.

Гости уселись за зеленое поле, в том числе и Алехин, находившийся среди гостей. Иван Макарыч категорически отказался принять участие в игре, заявив, что ему как хозяину надо быть свободным и везде присматривать.

Балюшевич тоже отказался.

– Сколько раз ни пробовал, никогда не выигрывал. Что же наверняка на проигрыш идти? – объяснил он.

– Что верно, то верно, – подтвердил Арносов. – Карты – наше дело, стариковское, а вы человек молодой. Вам больше по дамской части пристало. А кому в любви везет, куда ж еще и в карты выигрывать? Сядем-ка, батюшка, лучше в стороночку да за стаканчиком винца поговорим малость. Кое о чем поговорить с вами надо было мне, дельце, может, одно сварганим.

Арносов с Балюшевичем уселись у маленького столика. Остальные занялись игрой. Один из игроков заметал замечательно удачно банк. Груда денег с каждой картой все увеличивалась и увеличивалась.

– Ишь как прет! – заметил полный блондин.

– Словно тому, что в Гиблой Пади золото без промывки намыл.

– Ну, как бы это золото да боком не вышло. Доберутся и закатают, – заметил ехидно другой.

Балюшевич, говоривший о чем-то тихо с Арносовым, устремил проницательный взор прямо на Алехина и громко произнес:

– Невозможно. Если за дело умеючи взяться, все сойдет. Требуется только хладнокровие и разум.

Алехин бросил быстрый взгляд на Балюшевича. Последний спокойно его выдержал.

«Умный парень, – подумал Алехин, – надо поближе познакомиться».

Балюшевич стал продолжать разговор с Арносовым, Алехин продолжал как ни в чем не бывало играть. Ни один мускул на его лице не дрогнул, как будто он не знал ни Гиблой Пади, ни даже того, что означает самое слово «золото».

В столовой накрыли ужин. Гости, прекратив игру, потянулись к столу, уставленному бутылками и разными закусками, холодными и горячими. Алехин подошел к Балюшевичу, как бы случайно отодвигая от стола ближайший стул, сказал:

– Сядем-ка рядом: с приятным да умным соседом и аппетита прибавится.

Балюшевич с низким поклоном принял предложение. Арносов замешкался еще в гостиной. Усаживаясь на стул, Алехин случайно взглянул перед собой. Через раскрытую дверь гостиной он увидел зеркало, висевшее там под углом, и застыл на месте. В зеркале было видно отражение хозяина дома, всыпавшего что-то из бумажки в недопитый стакан вина. Вслед за тем из гостиной раздался голос Ивана Макарыча.

– Господин Балюшевич! Пожалуйте-ка сюда! Стаканчик-то свой не допили. Неужто зло дому моему желаете. Так нельзя.

Балюшевич начал отодвигать стул от стола, чтобы пойти на зов хозяина, но старик Алехин предупредил его, быстро прошел в гостиную, сбросил на пол стаканчик и шепнул Арносову:

– Дурак! Из-за бабы полезного человека погубить вздумал.

Арносов как-то сразу осел. Все произошло в один момент. Когда подошел к столику Балюшевич, Алехин налил два стаканчика вином и, подавая один из них Балюшевичу, сказал:

– Очень рад, что с вами познакомился. Готов помочь в деле, если потребуется, и меня, коли что, прошу без совета не оставить. Чокнемся-ка дорогим вином, а то что простой водкой знакомство начинать. Пусть оно будет нам так же приятно, как аромат сего вина.

Они чокнулись и выпили.

– Ну а теперь идем на свои места! Иван Макарыч, идем вместе. Зачем хозяину от гостей отставать.

Начался ужин.

Когда гости расходились, Алехин вышел на улицу вместе с Балюшевичем и, прощаясь у подъезда, сказал:

– Ко мне прошу. К обеду, как свободны будете. Чем скорее, тем лучше. Очень буду рад.

Балюшевич крепко пожал руку Алехина и обещал зайти, как только будет возможно.

На другой день после удачной экспедиции в карман Алехина Звонарев позвал к себе в кабинет своего помощника Ломягина и «старшего» Костеренко и хвастливо выложил перед ними только что полученные в банке деньги.

– Вот, извольте смотреть! Это прямое доказательство того, что я был прав, когда говорил вам, милейший Полуэкт Васильевич: «Бросьте вы поимку заказных писем, и пойдемте в другое ведомство»!

Но «доказательство» имело обратное действие на Ломягина и Костеренко. Не восторг, а зависть вызвали в них кучи денег. И они не без ехидства заявили:

– А нам-то какая польза от этого?

– А вот сейчас увидите! – возбужденно заявил Звонарев. – Вы помните мой доклад о необходимости перенести «веселые дома» с Чиновничьей улицы на Беспардонную?

– Ну помним, – угрюмо ответили Ломягин и Костеренко.

– А помните, так слушайте: не далее как через месяц дома будут переведены!

– Что же из этого?

– А вот что: завтра моя Анна Алексеевна пойдет в управу и купит все пустыри по правой стороне Беспардонной улицы. А послезавтра идите вы и покупайте пустыри по левой стороне.

– Да зачем они нам?

– Зачем? Эх вы! Не знаете, где жареным пахнет! Да ведь им, содержателям-то домов, некуда будет деваться: они к нам и придут. А мы назначим им хорошенькую аренду.

– А где мы возьмем деньги на постройку домов?

– Никаких денег и не надо. Мы будем отдавать пустыри, а строить они будут сами. Я и условия выработал: двадцать саженей по улице и тридцать саженей вглубь. Цена пять тысяч рублей в год. Дома должны быть построены стоимостью не менее десяти тысяч рублей каждый, и через три года переходят в нашу собственность!

– Ого! – не выдержал Ломягин.

– Условия хорошие, – улыбнулся в ус и Костеренко.

– Для плохих условий и канитель заводить не стоит, – горделиво сказал Звонарев.

– Но только как начальство на это посмотрит? – выразил сомнение Ломягин.

– А пусть как хочет, так и смотрит! – презрительно ответил Звонарев. – Для нас важно заключить условия и чтобы были построены дома. А дальше и сорвется, то не важно: мы будем обеспечены.

На этом почтенная компания и порешила. На другой день Звонарев явился в управу и заявил, что желает купить все пустыри по правой стороне Беспардонной улицы. Заявление произвело в управе сенсацию. Вся управа всполошилась:

– Таскал письма за двадцать пять рублей в месяц, а теперь получает восемьдесят три рубля тридцать три копейки в месяц – и целую улицу покупает.

– Я сколько лет служу, получаю сто пятьдесят в месяц, а до сих пор и имею что гнилую развалюшку! – не без зависти заявляет член управы.

– И где только вы деньги берете?

– Не я, это не я! – отмахивался руками Звонарев. – Это моя супруга. Прошу и документы на ее имя написать. На имя Анны Алексеевны Звонаревой.

Сделка заключена, деньги внесены. А на другой день являются в управу помощник Звонарева – Ломягин и «старший» Костеренко.

– Желаем купить пустыри по левой стороне Беспардонной улицы.

Это заявление окончательно ошеломило управских служащих:

– Господи! Да вы, должно быть, нашли золото, которое на Гиблой Пади ограблено! – вырвалось у кого-то из служащих.

– Прошу не забывать, с кем вы разговариваете! – внушительно проговорил Ломягин и показал на свой мундир, проведя рукой по светлым пуговицам.

– Да помилуйте! Вчера Звонарев одну сторону улицы скупил, сегодня вы – другую!

– Что же тут особенного? – пренебрежительно проговорил Ломягин. – Пустыри покупаем. Деньги небольшие.

Служащие замолчали. Но между собой переговаривались:

– Откуда-то хапнули! Только откуда?

– Грабежей больших в городе не было.

– И приискатели еще не приехали.

– Не Алехин ли поделился? – высказал предположение один из служащих.

– А ведь это мысль! – вскрикнул бухгалтер. – Весьма и весьма возможно, что Алехиных поприжали.

Так все и остались в уверенности, что Звонарев с помощником и «старшим» сорвали с Алехина солидную сумму. Недоумевали только, зачем им потребовалось скупить все пустыри по Беспардонной улице?

Но и это недоумение скоро разрешилось. Не прошло и двух недель, как было объявлено, что все «веселые дома» переводятся с Чиновничьей на Беспардонную улицу.

– Вот оно что! – почесали в затылке обыватели. И многие, очень многие пожалели, что упустили случай. А содержатели «веселых домов» всполошились и бросились в управу, чтобы заарендовать или купить участки по Беспардонной улице. Но всем им был один ответ:

– Две недели назад все участки были куплены Звонаревым, его помощником и «старшим».

– Что же нам делать? – в недоумении останавливались содержатели веселых предприятий.

– Обращайтесь к Звонареву, – иронически улыбались служащие. – Он ваш начальник и покровитель.

– Д-да, покровитель, – уныло говорили просители и просительницы. А про себя думали:

«Обдерет он нас теперь».

«Не пожалеет, для этого и перевод на Беспардонную затеял».

«Д-да, об этом надо подумать».

И вот на другой день все содержатели «веселых домов» собрались на совещание. Но как ни совещались, как ни прикладывали, а все выходило так, что к Звонареву и Ко идти нужно. Но совещание решило:

– Предложить свои условия и на них стоять.

Выработали условия:

– Цена участка в год шестьсот рублей. Дом стоимостью две тысячи рублей. Срок аренды семь лет.

С предложением этих условий пошли к Звонареву четыре депутатки. Депутаткам был дан наказ ни в каком случае не отступать от выработанных условий.

Звонарев встретил депутаток с распростертыми объятиями:

– А! Почтеннейшие дамы! Пожалуйте!

И тут он отпустил такое словечко, что даже и «эти дамы» покраснели. А одной из них тотчас вспомнился пароход «Добровольного флота», партия каторжников и она сама в этой партии.

«Вот там один конвойный точно так же ругался! – подумала она. – Потом эту ругань повторял весь Сахалин. Уж не с Сахалина ли и сам Звонарев?»

– Ну-с, с чем пришли? – спросил Звонарев.

– Мы не от себя, ваше благородие… Мы депутация.

– Депутация! Ах вы… Ну, говорите, что же вам поручили ваши почтеннейшие доверители?

– Насчет участков под дома.

– Ну!

– В управе сказали, что вы все участки по Беспардонной скупили?

– Был тот грех. Что же дальше?

– Арендовать желали бы.

– С моим удовольствием. Рад служить. Для вас и старался. Арендуйте с Богом.

– Спасибо, ваше благородие. Мы насчет условий, собственно, сомневаемся.

– Что же тут сомневаться? Скажите ваши условия.

«Дамы» изложили выработанные условия. Звонарев внимательно слушал, а когда дамы кончили, спросил:

– Все?

– Все.

– Ну а теперь слушайте мои условия. Слушайте внимательно. Мои условия интереснее ваших.

Дамы, чуя недоброе, побледнели.

А Звонарев, отчеканивая каждое слово, начал излагать свои условия:

– Участок двадцать сажен по улице и тридцать вглубь двора. Аренда в год пять тысяч рублей. Стоимость дома не менее десяти тысяч. Срок аренды три года. По истечении срока аренды все постройки переходят в собственность владелицы земли, моей жены Анны Алексеевны Звонаревой…

Две депутатки вскрикнули и повалились на ковер. Но Звонарев так зычно крикнул на них, что они тотчас вскочили и, сложивши руки, как на молитву, взмолились:

– Батюшка! Ваше благородие! Да ведь это разорение!

– Не разоритесь! – сурово ответил Звонарев. – Идите и передайте ответ остальным. Ну! Марш! Живо!

«Дамы» испарились. Когда они сообщили ответ Звонарева остальным, то поднялся невообразимый гвалт.

– Это грабеж!

– Это разбой!

– Мы полицмейстеру будем жаловаться!

Но, успокоившись и рассудивши хладнокровно, решили идти к Звонареву всем составом.

Звонарев их ждал и даже приготовил закуску, не скупясь на продукты и вина, благо все это было прислано теми же содержателями домов.

– Пожалуйте, пожалуйте! – радушно приглашал хозяин гостей. – Прямо за стол пожалуйте… Выпьем, закусим, а потом и о деле потолкуем!

Гости волей-неволей подчинились желанию хозяина, хотя им кусок в горло не шел.

– Ну-с! – обратился Звонарев к гостям, когда выпили по третьей рюмке. – Согласны ли вы на мои условия?

– Батюшка, ваше благородие! – загалдели содержательницы домов. – Ведь это разорение для нас.

– Где мы возьмем такие деньги?

– Это уж три шкуры драть с нас хотите!

– Молчать! – крикнул Звонарев. – Дурака не валяйте. А слушайте, что я скажу. Вы говорите, что я три шкуры хочу драть с вас? Так?

– Так, ваше благородие…

– А я вам скажу: не я с вас буду драть, а мы с вами вместе, в компании, будем драть три шкуры с приискателей. Приедут приискатели, и все расходы в один день возвратите. Поняли?

– Поняли, ваше благородие. Ежели вы будете помогать?

– Буду. И разговору конец. Завтра заключим условие. У Ломягина и Костеренки тоже есть участки. Условия одинаковые со мной.

На другой день договоры были написаны и подписаны.

К первому сентября здания «веселых домов» на Беспардонной улице были отстроены, и заведения пущены в ход. А восьмого сентября на трех пароходах приехали приискатели. Добрая половина их прямо с парохода отправилась на Беспардонную улицу во вновь открытые дома. Звонарев из окна своей квартиры видел, как целая вереница извозчиков въехала в улицу и приискатели распределились по притонам.

«Сегодня будет дело!» – решил он и на минуту задумался. Но затем решительно махнул рукой и вслух сказал:

– Придется не спать эту ночь.

И он сделал соответствующие распоряжения жене.

– До пяти часов утра я буду дежурить, а в шесть ты меня разбудишь… Мне на доклад нужно ехать.

«Где это он будет дежурить до пяти часов утра?» – подумала жена, но ничего не сказала и в обычное время легла спать.

Дежурил Звонарев у окна своего кабинета, зорко наблюдая за веселыми заведениями. Там шел пир горой. Звуки музыки, песен, пляски и чисто пьяных выкриков наполняли всю улицу.

– Работают вовсю, – потирал руки Звонарев.

От двенадцати до двух гвалт и пьяный содом достигли своего апогея. В два часа ночи по улице проехала последняя случайная пролетка. Улица стала совершенно пустынной и мертвой. Только сквозь ставни притонов вырывались наружу все те же пьяные звуки.

– Сейчас начнется! – вслух проговорил Звонарев и перенес со стола на подоконник бумагу и карандаш, примостившись тут же на стул.

Не прошло и пяти минут, как в подъезде дома Пимкиной раздался душераздирающий крик:

– Караул! Душат! Что вы делаете? Взяли три тыщи двести рублей и довольно, а зачем же душить-то! Пожалейте, братцы, у меня жена и шестеро детей.

Звонарев записал цифру три тысячи двести рублей. Крики и возня начали стихать и… затихли.

– Готов! – проговорил про себя Звонарев.

Через десять минут у дверей другого притона раздались стоны:

– Ох-ох! Зарезали: взяли пять тысяч сто рублей. И нож еще в бок пустили. Ох, умираю!

И тут все стихло.

– Готов и этот! – отметил про себя в уме Звонарев и на бумажке записал фамилию владелицы притона и цифру пять тысяч сто рублей.

Еще через пять минут такая же кровавая драма разыгралась у дверей третьего притона, потом у четвертого, пятого, шестого.

Каждые пять-десять минут раздавались крики и стоны:

– Ох! Бьют! Караул!

– Караул! Режут! Спасите!

– Ратуйте, добрые люди! Душат!

– Ограбили!

– Все отобрали!

– Пожалейте детей! У меня дети.

И каждый умирающий выкрикивал цифру ограбленных денег, молил отпустить живого, клялся не жаловаться, никому не говорить, что его ограбили… Но палачи были неумолимы. Они душили, резали, убивали, чтобы не было жалоб, претензий, волокиты.

А Звонарев, сидя у открытого окна, не подавал признаков жизни, но тщательно записывал суммы ограбленных денег и фамилии содержательниц притонов. Часам к четырем утра общий итог ограбленного достиг почтенной цифры в тридцать тысяч рублей. В это время послышался полицейский свисток, и в начале улицы показалась группа людей. Звонарев быстро вышел на улицу и крикнул:

– Кто идет?

– Обход. Мы услышали тут крики. Кого-то ограбили… Зарезали…

– Вы что, спали! – строго прикрикнул на обход Звонарев. – Никого тут не ограбили, не зарезали!

– Никак нет, ваше благородие, мы слышали крики: «Караул! Режут! Ограбили!»

– Ничего подобного! – перебил Звонарев. – Я всю ночь дежурил, потому что в притонах много приискателей. И никаких криков о помощи не слышал. Прошли только трое приискателей, пьяные, пели песни, ругались.

– Должно быть, нам послышалось, – согласились участники обхода.

– Не иначе! – внушительно проговорил Звонарев и хотел было идти домой.

Но в это время из-за угла показалась пролетка полицмейстера в сопровождении конвоя. Сзади за полицмейстером на извозчике ехал беспокойный житель этого квартала Черный.

– Что тут такое у вас? – недовольным голосом спросил полицмейстер, останавливаясь около Звонарева. – Кого тут ограбили? Зарезали?

– Никого не ограбили, ваше высокородие.

– Как не ограбили!? – перебил его Черный. – Я сам своими ушами слышал. Кричали: «Караул, ограбили, зарезали!»

– Где же вы это слышали? – иронически спросил Звонарев.

– А вот тут! – крикнул Черный. – В домах, которые у вас арендуют. Всю ночь крики «караул!» Я не мог спать, вышел.

Звонарев на один момент растерялся, но тотчас оправился и решил взять нахальством.

– Ничего подобного, ваше высокородие! – обратился он к полицмейстеру. – Я всю ночь здесь дежурил. Сегодня в притонах много приискателей, так я опасался, как бы не было какого буйства.

– И ничего не было? – уже более спокойным голосом спросил полицмейстер.

– Ровно ничего, ваше высокородие!

– Как ничего!? – возмутился Черный. – Я же сам слышал! И все соседи слышали.

– Ничего вы не слышали! – оборвал его Звонарев. – Я тут в двух шагах живу и ничего не слышал. Проходили и приезжали приискатели, пьяные, пели песни, ругались. Вот и все?

– Может быть, вы эту ругню и слышали? – обратился полицмейстер к Черному.

– Именно это он и слышал! – ответил за него Звонарев.

Черный тем не менее настаивал, что слышал крики: «Караул! Режут! Грабят! Отобрали пять тыщ сто рублей».

Полицмейстер наконец не выдержал и, обращаясь к беспокойному обывателю, сухо заявил:

– Извините, я не могу не верить господину Звонареву. Он по долгу службы дежурил, значит, слушал и смотрел. А вы сквозь сон что-то слышали.

И с этим он уехал. Вслед за ним удалился и обход.

– Ну и разбойник же ты! – пустил по адресу Звонарева Черный.

Но Звонарев только усмехнулся про себя и пошел спать. Черный плюнул, выругался еще раз и тоже пошел домой. В шесть часов утра жена разбудила Звонарева. Он встал, облил голову холодной водой и без малейших признаков утомления стал одеваться. Захватив с собой свои ночные записки, он пошел в притон Пимкиной. Там оказались все содержатели домов. Они, очевидно, совещались, как держать себя в случае, если будет производиться дознание о ночных происшествиях. Они сидели за столом, уставленным напитками, и оживленно разговаривали. При входе Звонарева все замолкли.

– Что это вы замолчали? – насмешливо спросил он. – Своих людей боитесь?

– Мы ничего, ваше благородие, – поднялась ему навстречу Пимкина. – Мы так…

– Так! Ха-ха-ха! – раскатился веселым смехом Звонарев. – Это вы в шесть-то утра собрались «так», без дела? И это после бессонной ночи! Ах вы, комики! Ха-ха-ха!

Все содержатели притонов стояли, опустивши головы.

– Что же ты, хозяйка, не приглашаешь меня выпить и закусить? – насмешливо обратился Звонарев к хозяйке.

– Ах, извините! – засуетилась та. – Пожалуйте… вот, икорки закусить не угодно ли? Свежая. Вчера с парохода получила. Утречком сегодня вам хотела отнести баночку.

– А! Спасибо. Неси, неси. Всякое даяние благо и всяк дар совершен есть.

И Звонарев опять захохотал весело, раскатисто.

– Ну а теперь выпьем и закусим немного свеженькой икоркой. Оно рановато, да ничего. Поздравить вас с прибылью надо…

– С какой прибылью? – тревожно спросила Пимкина. А все остальные переглянулись между собой и поежились.

– А вот с какой прибылью, – уже серьезно сказал Звонарев и вынул из кармана бумажку с ночными записями. – Вот слушайте, тут у меня все записано.

И он начал поименно называть каждого и вычитывать подробности ночного разбоя.

– У тебя, Пимкина, задушили приискателя и отобрали три тысячи двести рублей.

– У тебя, Фомкина, зарезали приискателя и отобрали пять тысяч сто рублей.

И так далее, каждому он вычитал: кто зарезан, убит, задушен и сколько при этом ограблено.

– Батюшка, ваше благородье, не погуби! – бросилась ему в ноги Фомкина.

Звонарев отступил:

– Дура! Зачем я тебя буду губить? Я ведь сказал, что вместе будем приискателей обирать, пополам. Ну вот и давайте каждая половину. И дело с концом.

Содержатели и содержательницы притонов поежились, но беспрекословно вынули бумажники и расплатились «честно».

Звонарев сосчитал:

– Пятнадцать тысяч двести рублей… Правильно. Пять тысяч мне, а остальные на подмазку… А как вы с этими… с трупами?

– За город вывезли.

– Так… это хорошо. Но только на будущее время не так широко… А то вы тут целую бойню устроили. Так нельзя.

И Звонарев, веселый и довольный, ушел домой.

Когда Семен Береза ушел и Алехин и Покосовы остались одни, Федор Васильевич тихо, почти на ухо сказал Степану:

– А не припугнуть ли их полицией?

– Я тоже думаю, – ответил тот. – Перепугаются и отдадут золото почти даром.

Им уж жалко было даже ста рублей за стакан золота.

И эта цена казалась им слишком высокой, в особенности для крестьян.

– Конечно. Да и куда им столько денег? – совершенно искренно воскликнул Федор Покосов. – Все равно пропьют.

Но тут вставил свое мнение и молодой Покосов:

– Перепугаете и ничего не получите.

– Как это?

– А так: скажут, что никакого золота у них нет и не было.

– И это может быть, – согласился Степан Алехин. – Можно и спугнуть. Не стоит, однако, их пугать. А вот с Семеном Березой что нам делать: неужто платить ему по пятьдесят рублей за стакан? За чужое-то золото! Вроде как за «здорово живешь»!

– Жирно будет! – мрачно и злобно блеснул глазами Покосов.

– Вот и я тоже думаю. Только… Как же нам с ним устроиться?

– А очень просто: сказать ему, что с собой денег у нас нет, а когда приедет в город получать деньги, выгнать его в шею. И только.

– А он пойдет и заявит полиции, что вы купили золото, – опять вставил свое слово молодой Покосов.

– Ну и пусть заявит. А мы скажем, что никакого золота и в глаза не видели, – резко возразил ему отец.

– И все же вам это дороже обойдется, чем по пятьдесят рублей за стакан, – стоял на своем молодой Покосов. – А то и в тюрьму угодишь.

– Пожалуй, что он и тут прав, – согласился Алехин. – Так не годится. Нужно что-нибудь другое придумать.

– Ничего не придумаете, – грубовато перебил молодой Покосов. – Ведь не станете же вы его убивать?

– А почему бы и не убить. Что он, святой?

– Дело не в святости. И святых убивают. А сумма нестоящая.

– Как это нестоящая?

– А так, посчитайте, так и увидите, что нестоящая. Сколько, вы думаете, стаканов золота будет у них?

– Ну, скажем, тридцать?

– Кладите даже сорок или пятьдесят, и тогда Семену Березе придется заплатить две – две с половиной тысячи. Стоит из-за этого на убийство идти?

Федор Покосов почесал за ухом.

– Да. Оно и правда – не особенно много ему придется получить с нас.

В это время в сенях послышался стук, и в избу вошел Семен Береза.

– Что же ты, один? – спросил его Алехин.

– Один.

– А они что же?

– Не идут.

– Как не идут?

– Так… боятся.

– Чего же они боятся?

– А кто их знает? – вопросом на вопрос ответил Семен. – Не пойдем, говорят, да и только. Насильно не потащишь.

– Зачем насильно тащить. А только как же быть-то?

– Туда придется идти, к ним.

– Гм… Как ты думаешь, Федор? – спросил Степан Алехин.

– Что ж. Они сюда не идут, так нам придется к ним идти. Ничего не поделаешь.

– Ну тогда идем.

И Алехин встал с лавки. Но Береза остановил его жестом руки.

– Вот еще что: они говорят, чтобы кто-нибудь из вас один пришел.

– Это зачем?

– А чтобы лишних свидетелей пока не было.

– Гм… А они ограбят, если я хоть бы пойду.

– Боишься, так деньги тут оставь, Федору.

– И то правда! – согласился Степан и вытащил из бокового кармана довольно толстый бумажник.

– На, Федор!

И он передал бумажник Покосову.

– А теперь идем, Семен, я готов, – обратился Степан к Березе и за спиной у него положил в карман револьвер.

И они вышли.

Ночь была лунная, теплая, почти весенняя. Деревня почти вся уже спала. Только в одной избе еще светился огонек.

– Вот, это у них огонь-то светится, – указал рукой Береза. – Ждут.

Через пять минут они подошли к указанной избе. Семен стукнул в окно три раза.

– Кто там? – послышалось из избы.

– Я, Семен! – ответил Береза.

– Ты один?

– Нет, не один.

– А сколько вас?

– Вдвоем со Степаном Алехиным.

– Сейчас отопру. Идите во двор.

В избе сидели трое крестьян. И больше никого не было.

– А где же у вас бабы-то? – спросил Алехин, поздоровавшись с мужиками.

– У меня нет бабы, я овдовел, – ответил молодой еще крестьянин. – Да бабам и не место при таком деле. Без них спокойнее.

– Это верно. Так показывайте товар-то, ежели думаете продавать.

– Отчего не продать.

– А хотите продать, так показывайте. Нечего зря время терять.

– Да что его смотреть-то? Золото как золото.

– Всякое бывает золото-то! – возразил Алехин. – А бывает и так, что продадут золото, а купишь медь. И это бывает.

– Оно конечно. Бывает и это, – согласился хозяин избы. – А только мы сначала в цене столковаться желаем. Сойдемся в цене, тогда смотри сколько хочешь. А не сойдемся, и смотреть нечего.

– Ладно, – кивнул Алехин. – Пусть будет по-вашему. Давайте о цене говорить. Сколько же желаете?

– А у нас цена уже известная. По двести рублей за стакан.

И он указал на стоящий на столе стакан довольно больших размеров.

– Что же это вы так? Другим по сто рублей продавали, а с меня хотите двести? – обидчиво заявил Степан.

– Это точно, продавали по сотне за стакан, – сознался хозяин избы. – А только теперь уж по этой цене не отдадим. Дешево.

Степан стал убеждать крестьян, что они просто разорить его хотят.

– Это мне в убыток придется продавать его.

– А в убыток, так не бери! – стояли на своем крестьяне.

– Да ведь вам нужно же кому-нибудь продать его. А двести рублей вам никто не даст.

– Дадут.

– Я вам говорю: не дадут. Я знаю цену-то, не впервой мне покупать. И вам лучше мне продать. Я все оптом беру. А по мелочам будете продавать, еще попадетесь. Это товар опасный.

Долго еще спорили, торговались.

Наконец крестьяне согласились отдать по сто пятьдесят рублей за стакан с условием, что Степан возьмет весь запас золота.

– А сколько у вас его?

– Три ящика всего-то было, пуда по четыре каждый. Да продали мы семь стаканов. Дураки были, продешевили! – вздохнул хозяин избы.

– Семь стаканов! – не удержался Степан. – Эх вы!

Но он тотчас смолк, сообразив, что если он будет упрекать их, что они отдали золото даром, то они набавят цену.

– Ну уж, что было, то прошло, – по виду спокойно сказал он. – Ну а теперь показывайте золото.

Двое крестьян вышли, долго были в отсутствии. Наконец в сенях послышались тяжелые шаги, и в избу был внесен ящик с золотом.

Степан даже вздрогнул, увидев размеры ящика.

– Все такие? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Все одинаковые, – ответил хозяин избы.

– Да тут пуда четыре должно быть, ежели это золото, – соображал Степан.

– Теперь не будет четырех, – сказал хозяин. – Мы из этого ящика семь стаканов продали.

Ящик поставили на лавку и вскрыли.

Степан взял свечу и близко поднес ее к драгоценному металлу. Золото было крупное, ровное, как отборное. Степан взял щепоть и высыпал на ладонь. Удельный вес металла оказался очень тяжелым. Не было никакого сомнения, что это золото, и очень ценное золото. Тем не менее Степан как бы с некоторым сомнением сказал:

– Д-да. Может быть, это и золото. Только очень уж легкое. Плохонькое. Не много я на нем наживу. Если бы раньше видел, ни за что такой цены не дал бы.

– Дело твое, – ответил хозяин избы. – Ежели не подходящий товар, то не бери. Найдем покупателя.

– Нет, что же. Я своему слову хозяин, сказал – беру, так, значит, и возьму. Несите остальные ящики: будем мерять.

– А деньги?

– Деньги хотя и не со мной, а есть. Думаю, что хватит.

– А где они у тебя?

– На квартире у товарищей.

– Верно это, Береза? – обратился хозяин избы за подтверждением.

– Верно.

– То-то! – успокоился крестьянин. – Деньги чтобы здесь уплатить. В город мы не поедем с золотом.

– Уплачу здесь, – согласился Степан.

Крестьяне опять ушли и через полчаса возвратились с двумя ящиками. Золото перемеряли стаканом, причем немало было споров. Степан все старался встряхивать стакан, а крестьяне не позволяли.

Наконец все было кончено. Береза сходил за Федором. Тот пришел с сыном. Расплатились, забрали ящики и пошли на квартиру. А рано утром они уже возвращались в город.

Степан Алехин, Покосовы и Семен Береза ехали почти сутки, останавливаясь только на час, на два, чтобы накормить лошадей.

В город они приехали на рассвете. Степан тотчас велел разбудить отца. А между тем ящики с золотом были внесены в кабинет старика Алехина. Покосовы и Береза прошли в помещение, занимаемое Степаном. Сам же Степан дожидался выхода отца в его кабинет. Старик вышел заспанный, несколько хмурый.

– Что такое? Почему воротились?

– Потому и воротились, что золото с нами на дороге встретилось! – несколько хвастливо заявил Степан, довольный своей удачей.

Старик еще более нахмурил брови и строго сказал:

– Говори без прибауток. В чем дело?

Степан тотчас осел и начал рассказывать. Старик внимательно слушал, лишь мельком взглянув на ящики с золотом. Когда Степан кончил, Василий Алексеевич спросил:

– Где они нашли их? – И он указал рукой на ящики.

– Около Гиблой Пади, говорят.

– И их было только три?

– Три.

– По четыре пуда?

– Да.

– Еще два должно быть. Вы поезжайте сейчас же на Падь и делайте, как я тебе говорил. Лошадей возьми свежих. Денег у тебя мало. На вот, на случай.

И старик подал сыну пачку денег.

– А этого, Березу, пошли ко мне. С ним надо рассчитаться. Он с вами обратно поедет, и вы его довезете в сохранности до дому, слышишь?! Чтобы в полной сохранности.

– А ежели не довезти его до дому-то?

Старик проницательно взглянул на сына и резко отчеканил:

– Дурак! Ах и дурак!

– Что же здесь глупого? – попробовал обидеться сын.

– А то и глупо, что от него возьмешь грош, а мне это обойдется в копеечку! Сбегутся со всех сторон шакалы и начнут рвать. Понял?

– Понял.

– А понял, так и делай так, как я говорю.

– А с Федором как?

– С Федором после сочтемся, когда возвратитесь с Пади.

Степан ушел. А старик начал переносить ящики в соседнюю комнату. Он даже не посмотрел на содержимое ящиков. Уже по одному весу можно было судить, что это золото, а не другое что.

Через час он сидел за самоваром и пил десятый стакан чаю, усердно отдуваясь и фыркая губами. Время от времени по губам у него пробегала ироническая улыбка. Он думал о тех, которые сидели за это золото в тюрьме и воображали, что рано или поздно ящики с золотом попадут к ним в руки и они заживут господами.

«А они вот где, ящики-то, у меня. Сами, можно сказать, пришли», – думал он.

И тотчас мысль его перекинулась на мужиков.

«Дуракам Бог счастье послал, а они по сто пятьдесят рублей за стакан золото продали! Эх, дураки, дураки! Правду говорят, что дураков и в церкви бьют!»

И он покачал даже головой.

В это время ему доложили, что в кабинете его дожидается Звонарев.

– Звонарев? – вспыхнул он. – Неужели он уже пронюхал про это золото? Не может быть. Вероятно что-нибудь другое. Уж не долг ли принес?

В кабинет он вошел уже спокойный, бесстрастный. Звонарев поднялся ему навстречу:

– А я к вам, Василий Алексеевич, по делу. Извините, что беспокою. Дельце-то для меня интересное.

– Рад служить. Пожалуйста. Не угодно ли стаканчик чайку?

И Алехин сделал жест по направлению к столовой.

– С удовольствием, – согласился Звонарев. – Если только нам никто не помешает поговорить. Я, признаться, не успел напиться чаю: торопился застать дома.

– Пожалуйте. Никто не помешает.

Они прошли в столовую. Алехин налил чаю гостю и себе. Звонарев с видимым наслаждением выпил чай.

– Чай у вас недурен. Я, признаться, люблю побаловаться чайком. А теперь разрешите и о делах поговорить.

– Пожалуйста, – кивнул Алехин.

– Я прямо вам сознаюсь, Василий Алексеевич! Дельце такое, что на нем я надеюсь заработать ребятишкам на молочишко. И оно у меня уже обмозговано. Недостает только кое-чего. Не откажите помочь мне в этом. Знаете, рука руку моет и обе чисты бывают.

– Я с удовольствием, если могу. Только на меня как на свидетеля, ежели в суде, например… Мне, по моим делам, неудобно это.

– Нет, об этом не беспокойтесь. Я это делаю лично для себя.

– Говорите, в чем дело.

– А вот в чем. Позвольте мне сказочку вам рассказать. Так оно удобнее.

– Ну, ну! Рассказывайте вашу сказочку. Послушаем. Я люблю сказки.

– Ну вот! – потирая руки, начал Звонарев. – Жил в городе богатый, всеми уважаемый купец, вроде вас например. У вас, то есть у этого купца жил и служил приказчик по фамилии Харин. Приказчик не то чтобы верой и правдой служил купцу, а так: и хозяину пользу давал, и себя не забывал.

– Так, – подал реплику Алехин. – Деловой, значит, человек был.

– Именно деловой. Охулки на руку не клал. Однако и в хозяйском деле был полезен. И хозяин его ценил. Доверял ему и всякие поручения ему давал. Ну однако, когда Харин заявил хозяину, что желал бы своим делом заняться, он его не удерживал и даже кредит ему открыл. А дело-то у него было такое. Некий человек ходил по тайге и наткнулся на золото, на хорошее золото. Но человек этот был бедный. Нужно взять свидетельство на право разведок, снарядить партию, а у него, что называется, ни гроша. Вот он и обратился к Харину: давай, мол, в компании это дело оборудуем. И оборудовали. Харин заручился кредитом, взял свидетельство, снарядили партию и отправились. Золото оказалось богатое. Заявили площадь и отправились обратно в город. Сначала ехали верхом, потом начали по быстрой речке спускаться на лодке. Спускались вдвоем. Харин и этот человек. Рабочих они оставили в тайге доканчивать работу. Вот тут-то, на этой реке, и случилось что-то. То есть оно, собственно, известно, что случилось. Харин говорит, что когда они спускались по быстрой речке, то лодка ударилась о камень и так покачнулась, что товарищ его не удержался и свалился в воду. Толчок был так силен, что и Харин тоже упал, только не в воду, а на дно лодки. И когда он поднялся и оправился, то товарища и след простыл. Утонул, значит… Вот и вся сказка.

– Д-да, сказка не сказка, но хотя бы и быль, так что же тут такого? – усмехнулся Алехин. – Ехали по реке, ударилась лодка о камень, один вывалился в воду, а другой упал на дно лодки. Это со всяким может случиться.

– Верно, Василий Алексеевич! И я тоже говорю: со всяким может случиться. Конечно, народ болтает всячески. Да ведь мало ли что народ говорит. Вот и про меня говорят, что я в компании с содержательницами домов.

– Да, болтают, – чуть-чуть усмехнулся Алехин.

– Еще как болтают-то! Ну а все же в этой сказочке меня интересует одно обстоятельство: почему это так случилось, что именно Харин свалился на дно лодки, а его товарищ в реку? Почему не наоборот? Или почему оба не свалились на дно лодки или в реку?

– Да потому что именно так и случилось, а не иначе, – опять чуть-чуть усмехнулся Алехин.

– Вот и я то же самое себе говорю: так случилось, и только. И вот поди ж ты, никак не могу успокоиться, да и только! Мучает меня эта сказочка, покою не дает. Все мне как все кажется, что тут что-то есть, что-то не так. Ну вот вроде будто совесть меня мучает и гонит, гонит: «Иди, иди узнай досконально!» Я вот к вам и пришел. Не поможете ли вы мне?

– Успокоить совесть? – со смеющимися глазами спросил Алехин.

– Вот-вот! Это самое… хотел я прямо к Харину идти, да как-то неловко: человек незнакомый, пожалуй, еще перепугается. А я вовсе не хочу неприятностей делать. Зачем?

– Так вы хотите, чтобы я сказал Харину: «Вот, мол, господина Звонарева совесть замучила, так иди и успокой его?»

– Именно так! – вскочил Звонарев и пожал руку Алехина. – Будьте благодетелем. Так и скажите: «Замучился Звонарев. Ни спать, ни есть не может! Собирается даже ехать на эту быструю речку, посмотреть на этот самый камень и помолиться за душу покойника».

Тут Звонарев не выдержал и расхохотался. Улыбался и Алехин.

– Хорошо. Я скажу Харину. Думаю, что он найдет такие слова, которые успокоят вас.

– Спасибо, спасибо.

Звонарев еще раз пожал руку Алехина и ушел.

«Ну и жадный же шакал! – подумал Алехин. – А нюх есть. Чует, где жареным пахнет».

Через три дня после ужина у Арносовых, около двух часов, Балюшевич позвонил в квартиру Алехина. Он нарочно не поехал к нему сразу же на другой день после полученного приглашения.

«He надо показывать вида, что обрадовался, – рассуждал никогда не терявший головы Балюшевич. – Поторопишься и продешевишь, пожалуй. А здесь поживиться можно будет. Не урвать по-шакальему, а за дело, за настоящую работу взять».

– Дома Василий Алексеевич? – спросил он у отворившей дверь прислуги.

– Дома. Пожалуйте. Они вас в окошко увидели, приказали просить.

В передней его ждал сам хозяин.

– Дорогому гостю почтение! – зычно воскликнул Алехин, протягивая гостю обе руки. – Как раз вовремя. К самому обеду. Чем богаты, тем и рады. Милости прошу прямо в столовую, к столу проходите. Чего зря время дорогое терять? Червячок в брюхе-то давно уже кушать просит.

Войдя в столовую, Балюшевич увидел почти всю семью Василия Алексеевича в сборе. Она была довольно обширна. У своих мест стояли жена, сыновья и дочери Алехина, ожидая пока «сам» сядет первый за стол. Алехин познакомил со всеми своими гостя, усадил рядом с собою. После этого заняли свои места и остальные.

– Ну-ка водочки да винца для гостя дорогого поставьте, – приказал он. – Хотя по закону нам этим баловаться и не полагается, но ради такого гостя можно и законы нарушить. Так ли говорю я? – обратился он к Балюшевичу.

– Законы для того и созданы, чтобы их обходить. Это давно уже решено, – улыбнулся Балюшевич.

– Правильно говорить изволите, – заметил хозяин, наливая водку в объемистые, так называемые иногда штабс-офицерские, рюмки.

Во время обеда разговор шел исключительно о съедобных предметах. Говорили Алехин и гость, остальные молчали. Одна из дочерей хотела было вставить какую-то фразу, но строгий взгляд отца заставил ее немедленно поперхнуться и густо покраснеть.

«Здоровая девка, – подумал Балюшевич, тотчас же заметивший эту сцену. – Вишь, как румянцем-то залилась».

Большой женолюб, человек опытный в любви, Балюшевич немедленно мысленно представил себе всю фигуру девушки, в глазах его блеснули огоньки, но вмиг потухли. Он слишком умел владеть собой. Девушка показалась ему очень привлекательной.

Роман с Арносовой начинал ему уже надоедать. Правда, она была великолепной любовницей, умевшей мастерски разжигать чувство страсти, но… Софью Марковну можно было сравнить с изысканным, сложным блюдом, шедевром кулинарного искусства, приправленным всевозможными острыми ароматными специями. Это было, так сказать, лакомое блюдо для любителя, для сластолюбца. Но как хорошо иногда после всех этих пряных фокусных блюд съесть тарелку холодного свежего творога с густыми домашними сливками, с ломтем только что испеченного черного хлеба.

Таким блюдом и показалась Балюшевичу девушка, и ему страстно захотелось отведать этого простого деревенского кушанья. Продолжая поддерживать бесцельный разговор с отцом, он не переставал думать о дочери.

Кончился обед. Василий Алексеевич поднялся со стула, и все встали и молча простояли несколько секунд у стола.

– Чаю в кабинет подай, – приказал Алехин жене и повел туда гостя.

Когда подали чай, Алехин подошел к двери, высунулся в прилегавшую комнату и громко сказал, ни к кому специально не обращаясь:

– Тут толкаться нечего. Не мешать!

Затем он уселся около Балюшевича, оставив двери открытыми.

«Умно! – подумал Балюшевич. – Не подслушают».

Он нюхом чуял, что разговор будет серьезный, обстоятельный.

– Прежде всего, как вас, Леонтием Осиповичем, кажется?

– Совершенно верно.

– Так вот, дорогой Леонтий Осипович, малость нам поговорить надо. Хотя я и очень мало знаком с вами, но вижу и осведомился, что вы человек умный, большого ума человек и без разных там этих глупых прынципов, как господа говорят.

Балюшевич усмехнулся под усами и пристально взглянул на говорившего.

Алехин, улыбнувшись, продолжал, понизив голос.

– Все хорошо, что благо дает. С волками жить – по-волчьи выть. Промеж людей только и есть что волки да овцы. Сам волком не будешь, так другие загрызут. Есть еще людишки паршивые, по-шакальи живут, клочья падали подбирают. Но я таким быть не могу. Горд я, чтобы шакалом быть, а овцой никакого резона нет, потому – жить хочется. И вот я, Василий Алексеевич Алехин, откровенно вам как человеку разумному, понятливому, говорю: «Я – волк!»

Алехин замолчал и пристально стал смотреть на Балюшевича. Балюшевич спокойно выдержал взгляд и отхлебнул глоток чая.

– И вы, Леонтий Осипович, родной мне по духу. Вы тоже волчьей породы, только порода потоньше, поделикатнее будет. Я так говорю прямо потому, что знаю: вы не обидитесь на это. Я в похвалу вам это говорю. Чего нам очки-то в глаза друг другу втирать, даром время на это убивать. Вас, как старого воробья, на мякине не проведешь, хоть и молоды вы. Так ли я говорю?

Алехин опять замолк и протянул руку Балюшевичу. Последний, ни минуты не колеблясь, сильно пожал ее в ответ.

– Вы правы. Вы умный и лихой человек. Такие побеждают.

– Значит, друзья. А от друзей тайн не должно быть. Мне нужен помощник в этом деле с проклятым золотом. Согласны? В убытке не будете.

– Рад служить всем, чем могу, – ответил, вставая с места, Балюшевич и отвешивая низкий поклон. У этого дельца многому научиться полезному можно. – Располагайте всецело мною.

– Вот и отлично! – улыбаясь, сказал Василий Алексеевич. Приходите ко мне завтра в восемь часов утра, сразу и займемся делом, а теперь пока на радостях шипучки хватим.

– Эй! Кто там? Дать сюда бутылочку холодненького, поживее. Вы курите? Так курите, пожалуйста. Я этого зелья не придерживаюсь.

Балюшевич сунул руку в карман.

– Спасибо. Забыл портсигар в пальто. Позвольте пройти в переднюю.

– Прислуга сейчас подаст.

– Спасибо! Я сам. – И Балюшевич вышел из кабинета.

Когда он доставал из кармана пальто портсигар, из боковой маленькой двери выскочила дочь Алехина, та самая, которая покраснела за столом. Выскочила и застыла на месте, слегка вскрикнув. Балюшевич обернулся и, не теряя момента, быстро охватил шею девушки рукой и впился беззвучно губами в губы девушки. Она вздрогнула, но не отвернула головы, даже прижалась сильнее.

– Через час на углу Большой, – быстро шепнул Балюшевич и вышел из передней, не ожидая ответа.

Он был убежден, он знал, что она будет в указанном месте. Девушка уже отдалась ему в этом мимолетном, внезапном поцелуе.

Когда он вошел обратно в кабинет, его лицо было спокойно, как всегда. Он достал папироску и, закурив ее, сел в кресло. Подали шампанское. Алехин налил бокал и, подавая один из них вставшему Балюшевичу, произнес:

– За совместную работу на пользу нам обоим. Залпом, до дна!

Увлеченные горячими объятиями, ни Балюшевич, ни дочь Алехина не заметили, что как раз в самый интересный момент в переднюю заглянул Василий Алексеевич. Голова его показалась только на один момент и скрылась. На губах у него показалась злая усмешка. Но Балюшевичу он и вида не показал, что был свидетелем его наскока. Да он, собственно, и не имел ничего против Балюшевича. У него на этот счет был свой особый взгляд, чисто волчий. Во всех подобных случаях он винил исключительно женщину. Что же касается мужчины, то, по его мнению, на то и щука в море, чтоб карась не дремал. Девица сама должна беречь себя. А если не уберегла, то и отвечает за все одна.

А с мужчины чего же взять?

Поэтому его расположение к Балюшевичу нисколько не уменьшилось. Он так же радушно проводил его, как и встретил. Но как только дверь затворилась за Балюшевичем, брови его нахмурились и в глазах блеснул жестокий огонек.

– Позвать ко мне Марфу! – крикнул он по направлению к жилым комнатам, где ютились обычно женщины, не выходя на парадную половину.

Девушка вошла в кабинет и остановилась у дверей.

– Иди за мной! – сурово сказал Алехин.

– Куда? – дрогнувшим голосом спросила девушка.

Она не видела добра в этом приглашении. Такие приглашения никогда не кончались добром. Дочерей Алехин приглашал только для внушений и наказаний. А поэтому, когда отец на ее вопрос ответил: «В спальню!» – сердце у нее совсем упало.

В спальне на гвозде висела тонкая плеть, которой Алехин жестоко расправлялся со своими домочадцами.

– Батюшка, за что? – взмолилась Марфа.

– Иди, не разговаривай! – ответил Алехин и пошел вперед.

Дочь покорно пошла за ним. В спальне он крепко запер дверь на ключ и, обернувшись к дочери, сказал:

– Ну, Марфа, целовалась ты сладко с Балюшевичем, а теперь тебя будет обнимать вот эта плетка.

Марфа побледнела и затряслась.

– Батюшка! Не буду, никогда не буду! Прости, родимый!

И она упала на колени. Отец злобно усмехнулся.

– Не будешь? Поздно спохватилась. Когда не будешь, тогда и разговор другой будет. А теперь снимай кофту.

– Батюшка, прости!

– Молчать! Ни слова! И чтобы я не слышал крику и визгу. Вот тебе платок! Заткни рот и пикнуть не смей. Крикнешь раз – десяток лишних получишь. Ну, живо!

И он бросил дочери платок и взял в руки плетку. Дочь больше не произнесла ни звука. Она сбросила кофточку и вцепилась зубами в платок, прижав руки в груди.

Плетка свистнула и опустилась через круглое плечо на белую, как молоко, спину. Девушка вздрогнула, но не издала ни звука. Через плечо по спине протянулся багрово-красный рубец. Плеть поднялась еще и еще. Алехин бил не торопясь, как палач, методично, размеренно. Девушка только вздрагивала после каждого удара и все крепче и крепче сжимала зубами платок. Спина и плечи ее превратились в сплошной кровоподтек. Но она по-прежнему не издавала ни звука. И лицо ее выражало не страдание или раскаяние, а злость, упрямство, ожесточение. После пятнадцатого удара старик повесил плеть на гвоздь и, не взглянув на истерзанную дочь, вышел.

– Хорошо же, старый черт! – сквозь зубы проговорила она. – А будет все же не по-твоему, а по-моему.

Алехин тотчас после экзекуции уехал по делам. А через пять минут выскользнула на улицу и Марфа. Глаза ее горели, лицо пылало, и вся фигура дышала решимостью. Теперь она была готова на все и быстрой, нервной походкой шла на место свидания. И в голове у нее была только одна мысль. «Ах! Скорее бы! Скорее!»

И в этом «скорее бы» одновременно выливалась и досада, и злоба, и жажда мести отцовскому деспотизму, и страсть женщины, доведенной истязаниями до истерики.

Балюшевич встретил ее на назначенном месте и с радостной улыбкой пошел ей навстречу.

– О! Как я вам благодарен, моя дорогая!

Марфа нервно улыбнулась и крепко, по-мужичьи, пожала поданную руку.

– Что ж, погуляем по бульвару, или…

– Нет-нет, – перебила Балюшевича Марфа, – скорее поедем.

Балюшевич не стал спрашивать, куда, собственно, нужно ехать, и подозвал извозчика, приказал ему поднять верх. Девушка юркнула в пролетку и откинулась на спину, но тотчас вскрикнула и застонала.

– Ох!

– Что с вами, дорогая? – с трепетом спросил Балюшевич.

– Потом узнаешь, – ответила Марфа и нервно засмеялась.

– Что такое? – еще более встревожился Балюшевич.

– Дорого я заплатила за то, что поцеловалась с тобой.

– Милая! В чем дело? Скажи.

– Потом сам увидишь.

И Марфа обвила шею Балюшевича руками и страстно прижалась к нему грудью.

– Милый! Дорогой! Возьми меня! Скорее возьми.

«Что-то случилось, – подумал Балюшевич, – но все равно. Как она хороша, однако… и смела».

И он указал извозчику подъезд своей квартиры. Марфа выскочила из пролетки и быстро скрылась в подъезде. Балюшевич на ходу бросил извозчику рубль и через три ступени взбежал на лестницу.

– Сюда!

Через минуту они были в квартире Балюшевича. Марфа как-то в один прием сбросила с себя верхнюю одежду и, выпрямившись, встала перед Балюшевичем. Вся фигура ее так и кричала: «Бери же, бери меня!».

Глаза горели страстным огнем, по всему телу проходила незаметная на глаз дрожь. Балюшевич раскрыл объятия и с силой прижал девушку к своей груди.

– Ох! – простонала Марфа, но в свою очередь прижалась к нему всем телом, вся.

– Что с тобой? – невольно смутился Балюшевич. – Тебе больно, у тебя болит что-нибудь?

– Узнаешь потом. А теперь вели, милый, подать вина. Я хочу напиться.

«Ого!» – подумал Балюшевич и позвонил.

Через пять минут на столе были шампанское и фрукты. Марфа с жадностью выпила первый бокал.

– А это не нужно! – нервно вскрикнула она.

И ваза с фруктами полетела со стола на пол.

– Наливай еще! Наливай, не бойся!

Балюшевич налил и в то же время впился в нее глазами. В своей истеричной нервности она была прекрасна. Старик Алехин и не подозревал, что своей экзекуцией он придал остроту свиданью, сделал его пикантным и острым.

– Какая же ты интересная! – вырвалось у Балюшевича, когда Марфа выпила четвертый бокал шампанского.

– Интересная? А вот посмотри! Это интереснее!

И девушка сбросила с себя кофточку.

– Смотри! Интересно?

Балюшевич вскрикнул и побледнел:

– Кто это?

– Отец, конечно! – как-то криво улыбнулась девушка. – Хорошо?

– Но… за что?

– А не целуйся с милым!

– Он видел?

– Видел, однако.

– Но это варварство!

И Балюшевич потупил глаза. Ему стало стыдно, мучительно стыдно, что он так жестоко подвел девушку.

– Прости! Прости, дорогая!

И он упал перед ней на колени.

– Простить? В чем простить? Бери меня! Целуй, обнимай, ласкай. Тут тебе будет и прощение.

И она, полуобнаженная, горячая, как огонь, дрожащая, упала ему на грудь.

– Но, дорогая! Что с тобой будет?

– А пусть будет, что будет. А я ему этого не прощу, старому черту.

Балюшевич сел на широкую кушетку и посадил девушку к себе на колени. Она впилась губами в его губы и повалилась на кушетку.

– Задуши меня, милый. Ох! Крепче! Крепче!

– Но тебе больно?

– Ничего, что больно. И больно, и сладко… милый… дорогой.

Балюшевич вспыхнул огненной страстью и совершенно забыл об истерзанных плечах девушки. А она стонала и извивалась от боли и страсти.

– Милый! Милый!

Только в сумерки Марфа выскочила из подъезда и торопливо, нервно побежала по тротуару. В голове у нее остался осадок тяжелых мыслей, как после угара, и она в такт торопливых шагов думала: «Так тебе и нужно, старый черт! Вот тебе и плеть».

Звонарев вполне благополучно покончил с Хариным. Тот вполне «успокоил его совесть» приличным приношением, и перевернутая лодка на горной речке перестала беспокоить Звонарева. Он был в прекрасном расположении духа и как нельзя более доволен собой.

«Мир прекрасен! – думал он. – А я умею поставить себя с людьми».

Кроме жадности, в нем начало развиваться чисто волчье самодовольство. Но судьба готовила ему маленький щелчок. Часов в двенадцать утра к нему в кабинет неожиданно вошел чиновник особых поручений при губернаторе и предъявил неприятную бумажку. Оказывается, Черный не успокоился, он собрал подписи и подал прошение губернатору. В прошении описывались происшествия в ночь на восьмое сентября и в заключение говорилось, что Звонарев, Ломягин и Костеренко состояли в компании с содержателями «веселых домов» и что дома, в которых помещаются эти учреждения, принадлежат тем же Звонареву, Ломягину и Костеренко. Губернатор вспылил и приказал произвести строгое расследование. Для этого чиновник и приехал.

– Что вы скажете на это? – спросил он Звонарева.

– Ложь! Все ложь… наглая ложь, – ответил Звонарев, едва выговаривая с перепугу слова.

Чиновник улыбнулся:

– Что же именно ложь?

– Все. От первого слова до последнего.

– Однако, – улыбнулся чиновник, – я справился в управлении и узнал, что хотя дома и записаны на имя вашей жены, но деньги вносили вы. То же самое и относительно Ломягина и Костеренко.

– Что же тут такого! – несколько оправился Звонарев. – Я действовал по поручению жены.

– А я думаю, что вы просто фиктивно записали дома на имя вашей жены, – возразил чиновник, и в глазах его забегали веселые огоньки. – И мне… так и придется доложить его превосходительству.

– Помилуйте, уверяю вас, что места приобретены на деньги жены.

– А откуда у нее взялись такие деньги?

Звонарев замялся и потупил глаза.

– Вот видите. А что вы скажете относительно ночи на восьмое сентября?

– Но… уверяю вас… тогда ничего не было!

– А откуда взялись трупы, найденные на другой день за городом?

– Это… не выяснено.

– Не выяснено? – иронически улыбнулся чиновник. – Придется мне выяснить.

И чиновник так взглянул на Звонарева, что тот сразу догадался, как ему поступить.

– Разрешите мне отлучиться на минутку. Я сейчас представлю вам доказательства.

– Пожалуйста, а я запишу ваши показания.

Звонарев вышел в комнату, где работал его помощник.

– Позови Костеренко!

Через минуту вошел и Костеренко. Звонарев передал им, в каком положении дело, и высказал свое мнение. Те вздохнули, поморщились, но согласились, что без «убедительных доказательств» не обойдется. Затем они разошлись каждый по своим квартирам и через десять минут один за одним входили в кабинет, в котором дожидался чиновник.

– Вот документы, – проговорил Звонарев, подавая чиновнику довольно толстый запечатанный конверт. – Я надеюсь, что по рассмотрении этих документов у вас не останется никаких сомнений.

Чиновник взял конверт и положил в карман. После этого вошел Ломягин и тоже вручил конверт, несколько потоньше.

Костеренко, войдя, браво вытянулся и по-солдатски отчеканил:

– Имею честь представить вашему благородию!

– Что это?

– Так что… так что… – И Костеренко замялся.

– Документы, – подсказал Звонарев.

– Так точно, документы, – подтвердил Костеренко.

Чиновник весело улыбнулся и сказал:

– Я дома рассмотрю эти документы, господа, и если они окажутся… убедительными, то так и доложу губернатору. До свидания.

Губернатору он в тот же день доложил, что Звонарев, Ломягин и Костеренко никакой собственности не имеют, участок у них в образцовом порядке и они заслуживают только похвалы за свою служебную деятельность.

– А! Очень рад! Очень рад, – успокоился генерал.

Тем дело и кончилось для Звонарева и Ко. Но не окончилось оно на этом для жалобщиков. Звонарев записал имена всех подписавших прошение, и с этого дня участок развил самую интенсивную деятельность. Звонарев, Ломягин и Костеренко целыми днями составляли протоколы на жалобщиков: о неисправном содержании тротуаров, об отсутствии помойной ямы, об отсутствии клозетов, о неправильном содержании выгребных ям, о постройке без разрешения собачьей конуры, о дровах, сложенных не на месте, о собаке без намордника, о курицах, гуляющих по улице, о свиньях, отдыхающих в канаве, о голубятне, о печах и трубах, о погребах, о колодцах.

Словом, в протоколы был записан весь инвентарь, живой и мертвый, и жалобщиков штрафовали, штрафовали… Что же касается Черного, то ему как инициатору досталось сугубо. К нему утром приходил Звонарев и составлял протокол, в обед являлся Ломягин и составлял второй протокол, а вечером его посещал Костеренко и составлял третий протокол. И так каждый день. Наконец жалобщики взвыли и набросились на Черного:

– Это ты нас подбил, а теперь нам житья нет. Хоть даром отдавай дома и уходи из участка.

Черный едва ушел от рассвирепевших соседей. А протоколы на него все сыпались и сыпались. Но всех больше пострадал домовладелец Саламатин. Звонарев узнал, что прошение писал и подавал вместе с Черным Саламатин, и на него-то главным образом и обрушил свою месть. Как раз в это время умер сын Звонарева, студент. После него остались компрометирующие письма, в которых говорилось о сыне Саламатина, тоже студенте. Эти письма попали в руки Звонарева, и он их представил куда следует. А через три месяца сын Саламатина был уже в местах не столь отдаленных. Таким образом, тут месть достигла второго поколения. После этого обыватели смирились, и Звонарев успокоился.

– Ах! Антонина Петровна!

– Героиня!

– Женщина – Георгиевский кавалер!

– Во время войны она все время была на передовых позициях!

– Храбрость изумительная!

– Умна!

– Хладнокровна!

– Обаятельная!

Так говорили в городе про Антонину Петровну Искариотову, появившуюся на горизонте местного общества. Она чрезвычайно быстро сошлась с кружком жуирующих людей и царила в нем, распоряжаясь и сердцами, и кошельками. Но знакомство ее не ограничивалось этим кружком. Ее видели и в компании с богатыми старичками, и с какими-то черкесами, китайцами, цыганами и просто темными личностями. Но ее никто не видел со Звонаревым и его помощником. Они даже не кланялись при встречах, как будто не были знакомы. Однако знакомство между ними существовало. В глухие ночные часы Антонина Петровна довольно часто посещала Звонарева, и беседа их при закрытых ставнях длилась часами. Но это не были беседы влюбленных. Никто из них не пытался приблизиться друг к другу. Они сидели спокойно, хотя и рассуждали горячо, часто спорили. С первого взгляда видно было, что инициатива разговора принадлежит Искариотовой. Она убеждала, настаивала, а он сомневался, не решался.

– Вы трус! Я вам говорю, что тут нечего сомневаться.

– Время-то уж очень рискованное.

– Время самое удобное!

– Хорошо! Пусть будет по-вашему.

– Так-то лучше. Но… только должно быть все так, как я говорю.

– Хорошо, хорошо!

Антонина Петровна опустила густую вуаль и выскользнула из кабинета, а затем и из подъезда. Было уже около часу ночи. По улице проезжал сонный извозчик, но Антонина Петровна не позвала его, а пошла пешком, быстро и энергично шагая по тротуару. Вдруг из-за угла выступили две фигуры и бросились к Искариотовой. Но она выхватила револьвер из муфты и со смешком проговорила:

– Свинцового орешка захотели, милые?

Фигуры отступили и сняли шапки:

– Это вы, Антонина Петровна?

– Не узнали? Эх вы, горе-грабители!

И она, презрительно оглянув их, спокойно пошла дальше.

Дома ей отворил дверь «бойка». Он же помог ей и раздеться в спальне, жадно впиваясь глазами в роскошное тело авантюристки. Антонина Петровна насмешливо смотрела на него и умышленно обнажала различные части тела. Китаец весь дрожал от клокотавшей в нем страсти.

– Что, желтая собака, уставился! – крикнула наконец Искариотова и выгнала его из спальни.

Через две минуты она уже спала крепким сном. А ровно в четыре с половиной часа утра она проснулась и тотчас вскочила с постели. Быстро одевшись и захватив с собой браунинг, она вышла на улицу. Было уже светло, но весь город спал. Оглянувшись влево по улице, она увидела тихо подвигавшуюся к ней «американку». На «американке» сидели двое мужчин, одетых в бурки и папахи. Сзади «американки» шел еще один, тоже в бурках и папахе.

– А вот и мои «кавказцы»! – усмехнулась Искариотова и пошла по тротуару.

Через пять минут «американка» поравнялась с Искариотовой.

– С добрым утром! – проговорил один из мужчин.

И странное дело, выговор «кавказца» был без малейшего кавказского акцента.

– С добрым утром! – ответила Искариотова и одним прыжком вскочила в «американку».

– Трогай поскорее. А ты поспевай за нами! – обратилась она к мужчине, шедшему сзади пешком.

Вскоре «американка» подъехала к дому богатого купца и остановилась в пустынном переулке у забора. На дворе купца залаяли собаки. Искариотова вынула из бывшего у нее в руках свертка пять кусков жареного мяса и с помощью одного из мужчин взобралась на забор. Злые собаки бросились с лаем к ней. Она бросила сначала один кусок мяса, потом другой, третий, четвертый, пятый. Собаки с жадностью хватали мясо. А через две минуты впали в столбняк, проглотив изрядные дозы стрихнина.

– Готово. Идите! – сказала Искариотова и соскочила во двор.

За ней перескочили и ее спутники. Быстро перейдя двор, все четверо подошли к черному ходу. Один из мужчин вложил «фомку» в щель между косяком и дверью и нажал. Дверь соскочила с крючка. Искариотова с поднятым браунингом вошла в кухню, а оттуда в столовую.

– Кто это? Что тебе? – встретил ее заспанный мужчина.

Искариотова злобно рассмеялась:

– Я Антонина Петровна Искариотова. Имею честь представиться.

И она выстрелила. Мужчина рухнул на землю.

– Ай, разбойники! Караул! – раздался крик из спальни.

– Караульте выходы! – крикнула своим спутникам Искариотова и смело вошла в спальню.

Там на широкой кровати на коленях стояла пожилая уже женщина, бледная, дрожащая. В утреннем свете она казалась статуей из гипса. Из-за ее спины выглядывал хорошенький мальчик лет четырех. В больших глазах ребенка светились и страх, и недоумение.

– Кто ты? Зачем? – едва выговорила со страху женщина.

Искариотова молча подняла руку. Один за одним последовали два выстрела. Женщина и ребенок упали на кровати и забились в предсмертных судорогах. В это время одна из боковых дверей с треском растворилась, и в спальню ворвался молодой человек в одном белье, здоровый, крепкий, с топором в руке.

– Ах какой рыцарь! – рассмеялась Искариотова и, почти не целясь, выстрелила через всю комнату.

Пуля пронизала сердце красавца-юноши, и он упал лицом на пол, судорожно поводя руками. Даже не взглянув на него, авантюристка быстро прошла к той двери, из которой появился юноша, и почти столкнулась с девушкой лет шестнадцати.

– Здравствуй, милая! – ехидно-ласково сказала Искариотова и, приставив револьвер к виску девушки, выстрелила.

Девушка склонила голову, зашаталась и, как подкошенный цветок, свалилась к ногам злодейки. В глубине комнаты стояли две кровати, на одной из них сидела полуобнаженная девочка лет шести и с ужасом смотрела на Искариотову. Злодейка навела на нее браунинг. Но в это время из-за шкафа на нее бросился мальчик лет шестнадцати со столовым ножом в руке.

– Ах ты! – вскрикнула она и, ловко увернувшись от удара, в упор выстрелила мальчику в грудь.

– Ведьма! – закричал мальчик и тотчас захрипел.

Искариотова переменила обойму и безжалостно пристрелила девочку. В это время раздались одновременно два выстрела из передней, ведущей к парадному выходу, и из кухни. Искариотова сделала два шага к передней, но в комнату ворвался здоровенный мужик, видимо кучер, с поленом в руках.

– Сюда, сюда, голубчик! – злобно засмеялась Искариотова.

Мужик, увидев женщину, растерялся и остановился, удивляясь:

– Откуда взялась эта барыня?

А «барыня» навела на него револьвер и выстрелила. Мужик рухнул на землю. В передней раздался еще выстрел, потом выстрел в кухне. И все смолкло. Авантюристка прошла в кабинет и через минуту вышла оттуда со шкатулкой в руках. Ей навстречу из разных дверей вышли и ее спутники.

– Ломай! – сказала Искариотова.

Шкатулка была взломана, но в ней было только сто девяносто рублей. Лица у злодеев вытянулись.

– А где же двадцать тысяч рублей?

Но тут же нашли расписку банка, в которой говорилось, что накануне в банк внесено купцом Н. Н. двадцать тысяч рублей.

– Ну! Марш отсюда! – скомандовала Искариотова.

– Не удалось, так тому и быть!

И сама пошла вперед. Остальные за ней. Тем же путем все выбрались в переулок. Все трое мужчин сели в «американку» и окольными путями поскакали по городу. Искариотова, кутаясь в вуаль, пошла пешком. Со стороны можно было подумать, что она идет с любовного свидания.

В семь часов утра весь город был взволнован ужасным убийством. Вся улица была запружена народом. Звонарев со своим помощником едва сдерживал толпу.

Толпа волновалась и гудела. Откуда-то распространились слухи, что в зверском убийстве принимала деятельное участие женщина под вуалью, которую в эту ночь видели будто бы выходящей из подъезда Звонарева.

– Это он!

– Его дело! – слышались отдельные возгласы.

Но так как нельзя было узнать, кто именно видел женщину, когда она выходила от Звонарева и затем принимала участие в убийстве, то большинство к этим слухам относилось с осторожностью.

– Мало ли что болтают в народе!

– В особенности про людей, не пользующихся популярностью!

На место зверского преступления явились власти: следователь, товарищ прокурора, полицмейстер, сыщики. Начался осмотр помещения. Но никаких следов убийцы после себя не оставили. Только и можно было установить, что стреляли из браунингов и наганов. На это указывали пули, вырезанные из стен, так как все раны были сквозные и навылет. Но из этого можно было заключить только, что преступники были вооружены хорошо. А следовательно, бойню устроила не случайная какая-нибудь шпана, а люди опытные и более или менее состоятельные. Но мало ли в городе состоятельных разбойников, зверей в образе человека.

По привычке приплетать ко всякому преступлению имена Алехиных, Хулигановых и Покосовых начали было говорить о них и тут:

– Это они!

– Это их рук дело!

– По работе видно!

– Малых деток не пожалели!

Но более благоразумная часть населения не верила этим толкам:

– Не может быть! Не похоже это на Алехина!

– Очень уж безрассудно все тут, непродуманно сделано, наспех, на авось, с риском.

– А Алехин рисковать не любит, делает все не торопясь, наверняка.

– Нет, это не он! Не его шайка!

Но всем этим толкам положен был конец с чрезвычайной быстротой распространившимся слухом:

– Убили кавказцы!

И толпа заволновалась еще более.

– Они, они!

– Больше некому!

Нашли кавказский кинжал и патрон («газырь»), какие они носят на черкесках.

– Ах злодеи!

– Перевешать их всех!

Этот слух как бы случайно брошенными замечаниями поддерживал и Звонарев со своими помощниками. Это они нашли на дворе у забора кинжал и «газырь». И вообще Звонарев принимал в розысках чрезвычайно деятельное участие и высказал чрезвычайную проницательность. Он нашел кинжал и «газырь», он первый указал следы от нажима «фомкой» на косяке кухонной двери: он же определил и путь, каким проникли разбойники во двор. Наконец, он же первый заговорил о необходимости вскрыть трупы собак, чтобы определить яд, которым они были отравлены. Вскрытие показало, что собаки отравлены стрихнином, данным им в кусках мяса, приготовленных как шашлык. Это было как бы новым доказательством, что бойня произведена кавказцами, на чем особенно настаивал Звонарев. Все это в один день создало ему репутацию талантливого сыщика, и расследование о произведенной в доме купца бойне было поручено исключительно ему. Он начал с опроса аптекарей, кому и для каких целей в последнее время отпускался стрихнин?

Делалось это все так, что каждый шаг сыщиков был на виду у публики. Казалось, что сыщики задались целью искусственно направить общественное мнение в известную сторону. И это прекрасно удалось. С тех пор на кавказцев в городе вообще стали смотреть как на воров и разбойников. А между тем опрос аптекарей не дал никаких результатов. Из аптек стрихнин отпускался только по рецептам врачей и в таких дозах, что об отравлении пяти собак не могло быть и речи.

Тогда Звонарев перенес свои расследования за Амур и там узнал, что некто контрабандист Короткий всего неделю назад купил целый фунт стрихнина. Короткого арестовали и начали допрашивать в участке. Он сначала отпирался, но под воздействием допрашивавших сознался, что купил и пронес через границу стрихнин по поручению одного охотника. Назвал и фамилию охотника.

Того тоже арестовали, но он сразу заявил, что стрихнин у него и сейчас есть и что он ему нужен для охотничьих целей: он им травит зверей. Ему без труда удалось доказать, что в день убийства он был за сорок верст от города. На вопрос, не продавал ли он часть стрихнина каким-либо кавказцам, он ответил, что среди своих знакомых не имеет ни одного кавказца. Тем не менее его настойчиво допрашивали в этом направлении:

– Ты продал стрихнин кавказцам! Сознавайся!

Во время этих допросов из каталажки раздавались душераздирающие крики:

– Не знаю. Убей меня Бог, не знаю ни одного кавказца!

– Припомнишь, врешь!

– Ох! Если бы я знал хоть одного, я бы его назвал.

– Ага! Ты, значит, не знаешь только по фамилии того кавказца, которому продал!

– Не продавал я, не продавал.

Опять крики и стоны. Так допрос продолжался несколько дней. Наконец охотник не выдержал и заявил:

– Продал стрихнин одному кавказцу, а фамилии его не знаю.

Заручившись этим сознанием, Звонарев отпустил охотника. Но среди кавказцев он особых розысков не производил. Спросил одного, другого, третьего, убедился, что они тут ни при чем, и на этом покончил. Как будто ему только и нужно было, чтобы в документах дознания было прямое указание на кавказцев, дабы направить на них общественное негодование. На этом и закончилось расследование.

Но не успело еще общество успокоиться, как все были потрясены новой зверской резней. Вырезана семья кассира городской управы. Разбойники и тут действовали дерзко и зверски жестоко. Вместе с другими зарезан был и ребенок лет пяти.

Пошли опять толки, догадки, но достоверно было только одно. Это то, что кассир накануне купил у спиртоносов два пуда золота и собирался переправить его на китайскую сторону. Золото исчезло. Его унесли разбойники и пропали бесследно. На этот раз даже Звонарев не высказывал никаких подозрений на кого бы то ни было. Публика же опять отнесла и это убийство на счет кавказцев.

– Это они!

– Больше некому!

Характерно это последнее соображение, что «больше некому» убить. В городе проживали сотни профессиональных преступников, воров, грабителей, разбойников. Убийства случались чуть ли не ежедневно, хотя и не столь зверские. И тем не менее в этом случае почему-то указывали именно на кавказцев. Почему? Потому, что найден был кинжал и «газырь». Но разве каждый не может одеться в одежду кавказца, чтобы отвлечь от себя подозрение следственной власти? Кавказский костюм особенно пригоден для этого. Он каждому бросается в глаза. И едва ли найдется такой глупый кавказец, который решится пойти на разбой в своем национальном костюме? Всякий преступник стремится слиться с массой, ничем не отличаться от других. А для этого всего более подходит общеевропейский костюм.

Но эти соображения не приходили в голову серому обывателю, составлявшему массу населения. И все были убеждены, что это дело рук кавказцев. Но вместе с тем в глубине сознания обывателя гнездилась мысль, что настали такие времена, когда вообще жизни каждого опасность грозит отовсюду. Все стали принимать чрезвычайные меры предосторожности, запирались наглухо с шести часов вечера, спускали собак и чутко прислушивались ко всякому шороху.

Настали самохваловские времена!

Прошел уже месяц, как Лесной Дед и Никита поселились в тайге.

Устроились они домовито и уютно. Большой сравнительно шалаш внутри был выложен древесной корой, а снаружи густо покрыт ветвями и листьями. Ни ветер, ни дождь не проникали в шалаш. У задней его стены были устроены постели, и также из древесной коры внизу и из ветвей и листьев вверху, что прекрасно предохраняло от сырости, грязи и холода.

Было около двенадцать часов дня. Никита сидел в шалаше у очага и жарил на углях тетерку, воткнутую на прут, как на вертел. Тетерка уже зарумянилась и издавала приятный запах, когда в шалаш вошел Лесной Дед.

– Ну что, как? Готова тетерка? – спросил он.

– Сейчас будет готова. Пусть еще подрумянится хорошенько, – ответил Никита.

– Ну пусть подрумянится, а я этих пока выпотрошу.

И Дед бросил около очага трех только что вынутых из силков косачей.

– А после обеда нам придется пойти в тайгу, – добавил как бы вскользь Лесной Дед.

– А что, разве что заметил? – спросил Никита.

– Да, дымок видать.

– Близко?

– Версты за две, однако.

– В какой стороне?

– По направлению к Пади.

– Сходим посмотрим. А вот и тетерка готова.

Никита снял тетерку с вертела, положил ее на лубок и разнял на части.

Лесной Дед достал из сумки щепотку соли и пару чуть-чуть размоченных сухарей. Сухари и соль они расходовали экономно. Пополнить эти запасы в тайге было негде.

– Закуска царская! – проговорил Лесной Дед.

– Да, к этой бы закуске да рюмочку водки.

– Ишь чего захотел, – отозвался Лесной Дед, улыбаясь. – Тебе мед, так и ложкой!

– А что ж, худо разве? Не все другим обе руки в мед запускать! Пора и нам.

– А вот если благополучно все обойдется с золотом, то и мы поживем по-людски.

– Да. Тогда!..

– Поселимся с тобой, Никита, вместе. Где-нибудь в деревне на Амуре. Лодочку заведем, лошадку. Будем рыбачить, на охоту ездить. Ты женишься, а я при вас вроде деда буду жить. А помру, моя доля твоим детишкам останется.

– Да, так хорошо было бы. Святое дело – охота, а особенно рыбаченье: апостолы этим занимались.

– Апостолы! И нам, Никитушка, пора о душе подумать. Не все душегубствовать.

– Нужда заставляет.

– Не скажи. Есть и такие, что и не по нужде душегубствуют. Вот хоть бы Алехина взять! Чего ему недостает? А он готов полгорода погубить, если ему это выгодно.

– Такая уж волчья натура. Ему сколько ни давай, все мало!

– Жадность у него к деньгам неимоверная. Ну а все же умный мужик, хитрый, с расчетом действует. А вот сын у него старший, Степан… Он, собственно, не Степан. Это уж тут он Степаном назвался, а там, в Пугачевской губернии, он Феофаном назывался. Так и крещен был.

– Я слыхал эту историю, – перебил Лесного Деда Никита. – Правда это, что все иначе назывались?

– А как же. Старшего-то сына по-настоящему зовут Феофаном, а за ним идет Абрам, потом Пимен. И фамилию и имена переменили и сам старик, и дети.

– Так.

– Они ведь и там, в Пугачевской губернии, были разбойниками первостатейными. Башкирам фальшивые деньги сбывали, а где удобно, и просто разбойничали.

– Семейка!

– Да, семейка. Так вот, этот Степан, или по-настоящему Феофан, этот еще хуже отца. Отец хоть с расчетом губит людей. А этот без всякого расчета готов придушить или прирезать каждого. Кровь любит.

– Вот какой. Бывают и такие. У нас на Сахалине был один такой в нашей камере, из господ. Так тот как увидит кровь, хоть каплю одну, так и затрясется весь, побледнеет, а глаза, как у безумного, и застонет.

– Ишь ты. Это уже совсем зверюга!

– Зверюга и есть. Он и на каторгу пошел за то, что любовницу свою зарезал. Так, ни с того ни с сего взял да и начал полосовать ее ножом. Крови захотел. А доктор его больным признавал. Говорит, что это на него находит и что в это время он ничего не помнит.

– Все может быть. Ну а только Степана нельзя назвать больным. Он очень даже хорошо понимает, что делает. А только жизнь человеческую очень уж дешево ценит. Ежели есть у тебя пятерка, он и за пятерку готов тебя зарезать.

– И это деньги!

– Ну, однако, нам пора!

– Пойдем посмотрим, что там.

Лесной Дед и Никита взяли ружья и пошли из шалаша.

– Дыму не видать, – сказал Лесной Дед.

– Да, теперь уж пообедали, – высказал свои соображения Никита. – Костерок потух. Мы долго замешкались за обедом да за разговорами.

– Ничего, я хорошо приметил. Вот через то дерево дым был виден. Так мы и пойдем.

И Лесной Дед пошел вперед, Никита за ним. Не уклоняясь ни вправо, ни влево и зорко всматриваясь в лесную чащу, шел Дед, бесшумно ступая по мягкому настилу лесной почвы. Так шли они молча около двадцати минут. Как вдруг Лесной Дед остановился и стал прислушиваться.

– Слышал?

– Слышал. Как будто железо о камень звякнуло.

– Вот-вот. Близко, значит.

– Да. Пойдем осторожнее. Они за теми вон камнями.

Впереди была гряда камней, поросших мелким кустарником. К этим камням и направился Лесной Дед. За камнями был слышен разговор людей. Дед и Никита беззвучно взобрались на камни и залегли на самой вершине гряды.

С противоположной стороны у самых камней расположились Степан Алехин и двое Покосовых. Они горячо рассуждали между собой. Наверху было слышно каждое слово.

– Это не иначе как они, – говорил Алехин. – Я хорошо видел дым в этой стороне.

И он показал в сторону шалаша Лесного Деда.

– Не иначе как они, – согласился и Покосов-отец. – Больше некому здесь быть.

– Они. Теперь мы скоро с ними покончим. Пусть покажут нам золото, а там…

И Степан сделал выразительный жест.

Лесной Дед презрительно улыбнулся, услышав слова Степана Алехина.

– Слышишь, какие у него замыслы? – шепнул он на ухо Никите.

– Да, стервец настоящий.

– Придется нам пошевелить мозгами.

А внизу, ничего не подозревая, каждый откровенно высказывал свои мысли.

– Смотрите, как бы он с вами не покончил, – проговорил молодой Покосов.

– Что зря болтаешь! – крикнул на него отец. – Откуда он может знать, какие у нас мысли против него.

– Узнает; а не узнает, так догадается. Да и не следует этого делать. Василий Алексеевич не велел трогать его. Значит, он ему нужен.

– Ничего он ему не нужен! – сердито проговорил Алехин. – Просто он боялся, как бы огласки какой не вышло. Ведь он не знал, где мы его найдем. Могли встретить его где-нибудь в людном месте. Ну а тут какая огласка? Тут что хочешь делай.

– Пусть будет так. Но я все же не понимаю, зачем нам нужно его убивать?

– Не понимаешь, а говоришь! – все так же раздражительно проговорил Алехин. – Во-первых, он потребует своей доли золота, да еще не за себя одного, а за всех товарищей. Это какую сумму придется отвалить ему?! Во-вторых, от него давно пора отделаться: живет, хлеб наш ест да про нас же неподходящие вещи болтает. Собака он! Собачья ему и смерть!

В это время Лесной Дед навел на Алехина ружье и шепнул Никите:

– Целься в Федора Покосова. Только не стреляй, пока я не скажу. Надо их скрутить.

Никита прицелился в старшего Покосова.

– Эй ты, там! – крикнул Лесной Дед. – Смотрите сюда, слушайте и не шевелитесь. А то пристрелим, как собак.

Алехин взглянул вверх и обомлел:

– Дед! – вырвалось у него.

– Да, это я! – насмешливо отозвался Лесной Дед. – Не ожидал? Собирался пристрелить меня? А теперь вот я тебя могу пристрелить.

Алехин опустил голову.

– Только мне не надо твоей смерти. Я не ты. Ну а все же, если ты вздумаешь хоть раз шевельнуться, тебя пристрелю, как собаку, – продолжал Лесной Дед. – Слушай и делай, что прикажу, если хочешь жив остаться.

– Говори, – подавленным голосом ответил Алехин. – Я все сделаю.

В нем проснулся прирожденный трус, и он дрожал за свою жизнь. Как все подлые, кровожадные люди, он не способен был к такой борьбе, где жизни его грозила явная опасность.

– Сделаешь? – презрительно бросил ему Лесной Дед. – Я знал, что сделаешь. Ты готов теперь ноги мне мыть и воду пить. Ну так и делай! Вон около тебя лежат вожжи. Так ты возьми их и одним концом свяжи руки старшему Покосову. А другим концом потом свяжет тебе руки молодой Покосов. Ну, живо!

Алехин покорно взял вожжи и скрутил Федору Покосову руки за спиной.

– Так! Туже стягивай! Крепче завязывай! Удружи товарищу.

Алехин так стянул узел, что Покосов застонал от боли.

– Так, хорошо! Стараешься! – одобрил Дед. – Ну, теперь ты, молодой человек, скрути его морским узлом, как тебя учили в училище.

Молодой Покосов, обозленный чрезмерным усердием Алехина, начал безжалостно скручивать ему руки к лопаткам.

– Крути, крути! – поощрял Лесной Дед. – Он не пожалел твоего отца, а ты его не жалей.

Молодой человек так стянул узел, что Степан Алехин завыл от боли.

– Не любишь! – засмеялся Дед. – Не нравится тебе это, стервятник! Однако перестань выть, а то пристрелю.

Алехин тотчас смолк, хотя и корчился от боли.

– А теперь, Никитушка, иди ты, свяжи молодого человека. Не крути очень-то, так, для порядка только. Он парень хороший, только… родитель рано начал таскать его на такие дела.

Никита спустился с камней и связал кушаком руки молодому Покосову.

– А теперь и я могу прийти к вам, – сказал Дед, спускаясь с камней. – Здравствуйте! С приездом.

Никита улыбнулся. Связанные молчали.

– А теперь расскажите, какие у вас новости в городе? Как Лебедев с товарищами?

Никто ничего не ответил.

– Ты вот что, – сурово сказал Дед Алехину, – когда я тебя спрашиваю, так отвечай и не ври, а то я положу тебе уголек за воротник.

И он указал на раскаленные угли, оставшиеся от костра.

– Я что ж. Я ничего, – смущенно заговорил Алехин. – Спрашивай.

– Я и спрашиваю: что сталось с Лебедевым и остальными?

– Что ж, они ничего, – ответил Алехин и забегал глазами. – Они живут хорошо. Нас вот послали золото принести.

– Так-так, – насмешливо проговорил Лесной Дед. – Вас за золотом послали, а сами в городе остались? Все? Ни один из них не поехал с вами место указать? Так?

– Все остались, – ответил Алехин и опустил глаза в землю.

– Никитушка, будь добренький, возьми уголек и положи ему за воротник, – мягко и ласково проговорил Лесной Дед, обращаясь к своему товарищу.

Никита пошел к костру.

– Зачем же уголь-то? – спросил Алехин и побелел, как бумага.

– А затем, чтобы ты не врал, – так же ласково проговорил Лесной Дед. – Уголек заставит тебя правду говорить.

– Я… я скажу и так правду.

– Ну говори, послушаем. Брось пока уголек, Никитушка. Как же поживают Лебедев и его товарищи?

– В тюрьме они.

– В тюрьме? Ну, это похоже на правду. В чем же их обвиняют?

– В нападении на транспорт с золотом.

– Так… и это похоже на правду. Ну а вы зачем же сюда приехали?

– Нас отец послал… за тобой!

– А еще за чем? – сурово спросил Лесной Дед и взглянул на угли в костре.

– За золотом.

– Так. А что он вам наказал?

– Чтобы в сохранности тебя доставить.

– А ты?

Алехин опустил голову.

– То-то, стервятник! – с укором проговорил Дед. – Не послушал старика. Вот и попал! А теперь расскажи все подробно, как и что. Ничего не скрывай, а то…

И Лесной Дед выразительно взглянул на костер.

– Не лучше ли, если я все расскажу, – вмешался в допрос молодой Покосов. – Скорее будет.

– И то правда, – согласился Лесной Дед. – Рассказывай все подробно, без утайки, скорее к концу будет. А то из этого дурака клещами каждое слово тянуть приходится.

Молодой Покосов рассказал подробно все то, что нам уже известно.

А Лесной Дед внимательно слушал его, время от времени задавая вопросы.

– Так, значит, относительно Лебедева: в каком положении дело, вам ничего не известно?

– Ничего. Этим делом сам старик ведает.

– А на меня никаких подозрений нет?

– Видимо, нет. А доподлинно опять-таки не знаю. Думаю, что старик не велел бы приезжать тебе из тайги, если бы тебя разыскивали.

– Да, это так. Не расчет ему меня засыпать.

– Я тоже думаю, что не расчет.

– Так. А золото, говоришь, у нас скрали?

– Скрали, однако. Я так думаю, что бродяга тот подсмотрел, когда вы прятали.

– Не иначе. Ну да это все равно. Золото у Алехина, и мы должны получить свою долю, что условлено.

– Об этом уж со стариком будем говорить.

– Да, об этом уж с ним поговорить придется. Не иначе.

Когда гости наконец ушли от Владимира Хулиганова, он потянулся, расправил широкие плечи и с довольной улыбкой подумал: «Да! Это вот дело! Пароходишко такой, что грош ему цена».

– Молодцы Покосовы! Хорошо придумали. И я тут заработаю.

В это время в комнату вошел старик, отец Хулигановых. Брови его были нахмурены. На сына он взглянул с презрением.

– Доволен! Дельце придумали с разбойниками Покосовыми!

– Какое дельце? – весь встрепенулся Владимир.

– Ка-акое! Не знаешь!

– Ничего не знаю.

– Эх ты, собака несытая! – с глубоким презрением проговорил старик-отец. – Ты думаешь, ежели вы что задумали тайно, то так оно и останется? У Бога ничего нет тайного.

– То Бог!

– А то, что знает Бог, будут знать и люди. Забыли, что говорится в Священном Писании: «Нет ничего тайного, что не стало бы явным».

Владимир скривил губы:

– Куда уж нам по Писанию жить. В Писании-то сказано: «Не упивайтесь вином»…

Старик Хулиганов опустил голову.

За ним был этот грех. Добродушный, справедливый в своих отношениях к людям, стойкий в принципах христианской морали, он был слаб к вину, и это его мучило, лежало постоянным укором на его совести.

– Это правда. Грешен я в этом, – убитым голосом сказал он. – Каюсь в своем окаянстве. А только это тебе не оправдание. Мой грех не оправдает тебя, когда тебя спросят: «Зачем ты сжег пароход?» Зачем в корысти погубил душу твою?

– Ну уж, погубил. Что я, с бедняка рубашку снять собираюсь? Страховое общество богато: у них сто миллионов.

– Что ж, по-твоему, у богатого украсть можно?

– А что ж? Не обеднеют они от этого!

– А заповедь «не укради» забыл?

– По заповедям век не проживешь. Нам хоть бы по-человечески прожить!

– По-человечески! Это ты называешь – по-человечески?

– А что ж тут такого?

– Да ведь вы пароход сжечь собираетесь!

– Ну так что же, что пароход?

– Да ведь на пароходе-то люди будут! Как ты можешь знать, что они не сгорят, не потонут?

– Ну понес! Сгорят! Потонут! Я ведь и сам там буду.

– Сам – это совсем другое дело! Сам-то ты будешь знать, приготовишься. А остальным – команде, пассажирам – ты ведь не скажешь: вот, мол, ребятки, я сего дня пароход подожгу, так приготовьтесь!

– Ну и не скажу! – злобно проговорил Владимир. – Тебе-то что! Мой грех, я и в ответе! Не маленький, знаю, что делаю.

– Нет, врешь. Не ты только в ответе! И я за тебя отвечаю и перед Богом, и перед людьми. Я тебя породил и воспитал. А разве я тебя учил пароходы жечь, душегубствовать! – крикнул во весь голос старик. – Скажи: учил я тебя людей жечь и топить?

– Не кричи ты, ради Бога! – шипящим шепотом проговорил Владимир. – Не кричи! Ведь на улице слышно.

– Буду кричать! Буду! – еще громче крикнул старик. – Буду, буду, буду! Поджигатели! Душегубы! Разбойники!

– Замолчи! – зашипел Владимир.

– Не замолчу! На улицу пойду! На улице буду кричать.

Старик бросился к двери и звенящим голосом закричал:

– Пароход собираются сжечь! Людей губить!

Владимир побледнел. Нижняя губа у него затряслась, глаза налились кровью. Вызванное поркой на конюшне у Августова озлобление вспыхнуло с новой силой. Притом же он знал настойчивость своего отца. Он способен был выбежать на улицу и всенародно обличить хотя бы и родного сына.

«Наскандалит, опозорит и все дело испортит!» – мелькнуло в голове у Владимира. В нем проснулся животный страх за себя: «Нельзя допускать этого!»

И он схватил отца за плечо и рванул назад в комнату. Старик зашатался и упал. Но тотчас вскочил и закричал:

– Караул! Сын меня убивает!

– Замолчи! – крикнул заглушенным голосом сын и схватил отца за грудь.

Старик рванулся, клок рубашки остался в руках сына. А старик побежал к окну и ударил кулаком по стеклу:

– Сюда, люди добрые! Уб…

Но в этот момент сын схватил тяжелый табурет и со всего размаху ударил им отца в висок. Старик беззвучно повалился на пол.

В комнату вошел младший брат Владимира Егор.

– Что тут такое?

– Да вот скандалит, – едва переводя дух, проговорил Владимир. – Народ скликать начал.

– Не стыдно! А еще старый человек! – со злобным укором обратился Егор к отцу.

Но старик не шевелился.

– Будет притворяться-то! – злобно проговорил Владимир и толкнул отца ногой в бок. – Вставай. Поскандалил, и довольно. Не скандалил бы, так и не попало бы.

Но старик уже не чувствовал ни укоров, ни толчков.

Все еще ничего не подозревая, Егор наклонился и схватил отца за руку, намереваясь силой поднять его с пола, но тотчас отдернул руку и отскочил.

– Слушай! Он… он мертвый! – весь бледный, с трясущимися губами, обратился он к брату.

– Что ты говоришь? – побледнел и Владимир.

– Посмотри сам.

Владимир робко подошел к распростертому на полу отцу и приложил руку ко лбу. Рука, как бы пронизанная электрическим током, отдернулась сама собой.

– Умер! – прошептал Владимир и весь побледнел. – Что теперь делать?

– Что делать! – злобно проговорил Егор. – Напакостить умеешь, а что делать, не знаешь.

Злой, черствый, холодный, как камень, и решительный, Егор не терялся ни при каких обстоятельствах.

– Тащи его в спальню! – решительно приказал он брату.

Тот взял отца под мышки и поволок в спальню. А Егор вышел и через минуту возвратился с помойным ведром и с тряпкой. Через пять минут кровь на полу была тщательно вымыта, и братья начали совещаться, как поступить им с трупом отца.

– Главное, нужно скрыть от Сергея, – сурово проговорил Егор. – А то начнет хныкать да, пожалуй, еще каяться вздумает.

Сергей, старший брат Хулигановых, был весь в отца. Такой же мягкий, отзывчивый, справедливый, с большой наклонностью к мистицизму, он не мог слышать о насилии. В городе его звали Старцем, имея в виду старцев древних времен, готовых во всякую минуту отдать «душу свою за други своя». Отца он любил всей душой и, конечно, не вынес бы, если бы увидел его в настоящую минуту. Но он был на заимке и должен был возвратиться не раньше завтрашнего утра.

– Сергей завтра утром приедет, – убитым голосом проговорил Владимир.

– Ну так нам ночью нужно увезти его отсюда! – решительно сказал Егор.

– Куда?

Егор задумался. Владимир стоял, опустив голову. Это был мелкий хищник, блудливый, как кошка, и трусливый, как заяц. И в этом случае он все надежды возлагал на брата. У самого у него не было ни одной мысли в голове.

– Вот что сделай, – твердо и решительно проговорил Егор. – Как только стемнеет, заложи своего рысака и вези его в маньчжурские поселки. Там и брось где-нибудь в овраге или в кустах. А когда его найдут, то подумают, что он пьянствовал с китайцами, пил хану, ну и…

И Егор выразительно махнул рукой.

Ночью Владимир Хулиганов вывез тело отца на своем рысаке, бросил его около одного из маньчжурских поселков и к утру был уже дома.

А утром, часов в десять, возвратился с заимки Сергей. Владимир и Егор ждали его.

– Где отец? – спросил Сергей, как только вошел в комнату.

Егор только махнул рукой.

– Что?! Разве опять… запил? – встревожился Сергей.

– Запил, однако, – спокойно ответил Егор.

– Где же он?

– Не знаю. Вечером, в сумерки, ушел куда-то и не возвращался.

– Господи! Уж не случилось ли с ним чего! – вскрикнул Сергей, и сердце у него сжалось недобрым предчувствием.

– Что с ним может случиться? – все так же спокойно и даже апатично ответил Егор. – К маньчжурам с кем-нибудь поехал хану пить.

– К маньчжурам? – задумчиво переспросил Сергей. – Может быть. А если там с ним что случится? Надо бы поехать, привезти его домой. Владимир, дай мне твоего рысака, я поеду, привезу отца.

– Рысак… болен, – замялся Владимир.

– Ах какая жалость! – простодушно и доверчиво отозвался Сергей. – Ну, я на своих лошадях поеду, они хоть и устали, да ничего, добегут: тут недалеко.

– Поезжай, привези. А то и правда, как бы не случилось чего с ним, – согласился Егор.

И братья переглянулись между собой.

Через час Сергей, дав немного вздохнуть лошадям, выехал со двора. А часа через три он уже подъехал к ближнему маньчжурскому поселку. Еще издали он заметил кучку маньчжур, толпившихся неподалеку от дороги.

«Что они тут делают? – подумал он, и сердце у него сжалось. – Уж не случилось ли чего?»

Когда он подъезжал к толпе, из нее выделились двое маньчжур и пошли ему навстречу. Его, очевидно, узнали издали по лошадям. В этом поселке ему не раз случалось бывать: он приезжал сюда за отцом, когда в периоды запоя старик убегал к маньчжурам пить хану. Поэтому его здесь знали хорошо.

– Здравствуй, Сергей! – печально и смущенно приветствовал его один из вышедших ему навстречу маньчжур.

– Здравствуй! Что у вас тут случилось?

– Несчастье.

– Несчастье! Какое несчастье?

– Беда. И твоя беда, и наша беда.

– Моя беда? – переспросил Сергей и побледнел, как бумага. – Какая беда? Отец?

– Твой отец тут.

– Где? Там?

И Сергей указал рукой на кучку людей, толпившихся около чего-то.

– Там… лежит.

– Он… Он…

Слова не шли у него с губ.

– Мертвый, – подсказал маньчжур.

– Мертвый?

И Сергей соскочил с тележки и бросился к толпе.

Толпа расступилась. На земле в неестественном положении лежал старик Хулиганов. Сразу было видно, что его привезли и выбросили, не заботясь о том, как и в каком положении он ляжет на землю.

Бледный, дрожащий, стоял Сергей над трупом отца.

– Это… вы его убили? – проговорил он, опустив глаза в землю, как бы не решаясь предъявить людям такое страшное обвинение. – За что?

Последние слова стоном вырвались из его груди.

– Что он вам сделал?

– Это не мы, Сергей!

– Не мы…

– Это ваши… русские…

Загалдели все сразу маньчжуры.

– Мы его не видели.

– У нас он не был.

– Его в городе убили!

– Как в городе! Что вы говорите? – перебил их Сергей.

– В городе, в городе, Сергей!

– Вот смотри. На «американке» его привезли.

– Вот, вот! Иди сюда!

– Смотри.

Маньчжуры указывали на ясно отпечатавшиеся следы колес «американки». След шел из города, поворачивал у трупа и… уходил по направлению в город.

«В город? Кто же это его? За что?» – с ужасом думал Сергей.

А маньчжуры продолжали делиться с ним результатами своих исследований.

– Вот, смотри! Рысак! Его на рысаке привезли.

– Вон как широко шагал!

– Не наша лошадь. Не от нас привезли.

– А мне сказали, он хану пить к вам уехал, – робко вставил свое слово Сергей.

– Хану! Нет! Хану он не пил.

– Вот, смотри. Совсем не пахнет!

И один из маньчжур припал к самым губам мертвеца.

– Нюхай! Хана воняет. А тут совсем не пахнет. Старик не был пьян.

Сергей расширенными глазами смотрел на маньчжур.

«Привезли на рысаке! Из города! Хану не пил! И пьян не был! Что же это такое? Кто? За что? Трезвый он курицы не обидит!»

И в душу Сергея заползал ужас перед чем-то более страшным, чем случайное убийство в пьяной драке или ссоре.

– Рысак! И у Владимира рысак… и «американка»!

И Сергей даже зашатался. Так страшен был вывод, сам собой вытекающий из комбинации фактов.

– Боже мой! Неужели это возможно. Ведь сын! Отца!

И он схватился рукой за голову. Перед ним, как живая, встала фигура брата Егора с жестким взглядом, черствая, недоступная ни любви, ни состраданию.

– Ох, какой грех! Какой огромный, необъятный грех! Ах, Егор, Егор! А Владимир? Рысак его! Он…

И перед ним встала коренастая, глуповатая фигура брата Владимира.

– В раздражении, со зла он все может! И сам плохо понимая, что делает!

Но душа Сергея не мирилась с таким ужасным поступком братьев, и он усилием воли отбросил страшные мысли: «Нет! Этого не может быть!»

Они были так спокойны, когда говорили об отце. В голосе Егора слышалась апатия, скука и всегдашнее легкое раздражение против отца за его слабость.

А маньчжуры продолжали высказывать свои соображения.

– Смотри! Его далеко везли. Из города. Он сидел и так застыл. Из города везли!

Действительно, положение трупа старика было такое, что как будто он сидел и свалился на бок, не расправив ни одного члена.

– Мы не виноваты, – продолжали оправдываться маньчжуры. – Это ваши там, дома, убили.

– Дома? – с ужасом взглянул Сергей на них.

– Да, дома… там, в городе.

– В городе? – несколько успокоился Сергей. – А зачем же его сюда привезли?

– Сюда!

– К нам!

Опять все разом загалдели.

– Это своя беда нам везли.

– Старик ездил к нам пить хану.

– Это все знали.

– Теперь его к нам привезли.

– Ты подумал: мы убили!

– Все так думать будут.

– А мы не убили. Сам видишь.

Весь смысл их объяснений сводился к тому, что убийцы старика свое зло хотели свалить с больной головы на здоровую.

Для Сергея после этих объяснений не оставалось никаких сомнений, что старик убит в городе и вывезен сюда именно по тем соображениям, на которые опирались в своих объяснениях маньчжуры. А вместе в голове настойчиво созревал вопрос: «Если не Владимир и Егор, то кто же?»

Старик не имел врагов вне дома. И если с ним могло случиться такое несчастье, то только в период его запоя, в ссоре с каким-нибудь собутыльником.

Но маньчжуры уверяют, что от него не пахнет водкой.

Сам он боялся исследовать труп отца. При каждом взгляде на него его пробирал безотчетный страх. За трупом отца ему чудились фигуры братьев. Они поднимали руки на беззащитную голову старика и… В глазах Сергея мутилось от одной мысли о такой картине зверского убийства. Он гнал эти мысли от себя, но они настойчиво возвращались к нему и назойливо лезли в голову.

– Какой грех! Какой грех! – беззвучно шептал он. – Как жить на свете после этого?

И он весь потемнел, сгорбился, постарел на двадцать лет.

На другой день на место приехали власти. Много исписали бумаги, не меньше наделали беспокойства, а виновники остались неразысканными. Но народная молва настойчиво указывала на Владимира и Егора как на убийц отца.

Сергей с тех пор стал еще тише, приниженнее и совсем уже выглядел старцем. А братья раскрыли свои хищнические наклонности и стали действовать во всю ширь, без помехи. Сергей совсем ушел от мира и в дела не мешался.

Убийства в городе стали повторяться почти ежедневно. Кровь лилась рекой, грабили самым беззастенчивым образом.

А Звонарев веселый, довольный разъезжал по городу. На жалобы обывателей он отвечал:

– А вы бережно живите! Не маленькие. Береженого и Бог бережет.

Начали «беречься». Запирались накрепко, спали чутко.

Завели своры собак, оружие держали наготове. Приспособились и успокоились. Оказалось, что и со Звонаревым можно жить, ежели поставить себя на военное положение. Но недолго длилось даже и такое спокойствие.

Это было как раз на Ильин день. С китайского берега Амура началась стрельба из орудий. Сначала жители города не поняли, в чем дело. Но вот бомба допотопного образца ударила в стену одного дома и впилась в толстое бревно.

– Господи! Да ведь это они в нас стреляют! – сообразили обыватели.

Весь город заволновался, начали готовиться к обороне. Власти где-то там совещались. На набережную вывезли пушки и начали отвечать на выстрелы китайцев. Организовали милицию. Китайские выстрелы мало или почти не наносили вреда городу, и жители, как и прежде, гуляли по набережной, в бинокли любуясь никуда не годной китайской батареей.

Но среди администрации тотчас возник вопрос о желтой опасности, о шпионах-китайцах, о возможности организации со стороны китайцев резни в городе и так далее. А в результате всех этих соображений явилось решение: выслать всех китайцев из города.

А так как в правящих кругах царила горячка, то сносились по этому вопросу телефонограммами. При этом, как и всегда, приказания передавались «по команде». Один чин телефонировал другому, другой – третьему, третий – четвертому, тот – пятому и так далее. И случилось как-то так, что первый чин приказал:

– Удалить всех китайцев за Амур.

А последний чин, тот, которому непосредственно приходилось приводить приказ в исполнение, получил телефонограмму:

«Удалить всех китайцев в Амур».

При этом справедливость требует сказать, что телефонограмма добросовестно добавила:

«Не причиняя им вреда».

Это последнее добавление несколько смутило чина, у него в голове возник вопрос: как это так, с одной стороны – в Амур, а с другой – не причиняя вреда?

Но затем он решил: начальство, очевидно, имеет в виду, что китайцы прекрасные пловцы, а поэтому без вреда переправятся через Амур вплавь. Следовательно, на него возлагается только наблюдение, чтобы все без исключения китайцы плыли на ту сторону.

И он начал собирать всех китайцев на берег Амура. Собралась толпа… огромная, как говорят местные летописцы. Тут были и купцы в шелковых халатах, и рабочие. Одни были с чемоданами, другие – с грязными узелками. Сколько их было? Неизвестно. Одни говорят – восемьсот. Другие уверяют – восемь тысяч. А что ближе к истине, неизвестно. Но сколько бы их ни было, они представляли из себя душу потрясающее зрелище. На лицах их были сначала недоумение и тревога.

– На чем же нас перевезут через Амур?

– Нет ни лодок, ни барок!

И вот вся толпа поочередно то смотрела на водную поверхность Амура, то оглядывалась назад, на тех, кто их привел сюда и окружил цепью солдат и городовых.

– Что же это значит?

– На чем мы будем переправляться?

Но недоумение скоро рассеялось и сменилось ужасом.

Раздалась команда:

– Марш в Амур!

Толпа взвыла:

– Как в Амур?

– Плыть!

– Разве это можно?

– Ужас!

– Верная смерть!

– Амур широкий и быстрый.

– Разве можно его переплыть?

Но команда повторилась:

– Марш в Амур! Гони их!

Цепь начала напирать на толпу.

– О-о! – застонала толпа.

– Худо!

– Смерть!

Поднялись плач, стоны, озлобленные крики. Один купец раскрыл чемодан и начал бросать в Амур свертки золота и пачки кредиток:

– Пусть пропадает! Пусть не достается никому!

За ним то же самое стали делать и другие. А цепь напирала, теснила толпу, задние ряды сталкивали в воду передних. Те наскоро сбрасывали с себя все лишнее, плыли.

– Гони их! Напирай! – раздалась команда.

Со стонами, с воем, с бранью толпа вошла или, вернее, была втиснута в воду. На поверхности воды видны были головы, руки, плечи. Все это в густой массе слилось в одну кучу. Слабые пловцы хватались за плечи сильных, хороших пловцов, и те и другие шли ко дну. Густая масса быстро редела. Но все же многие действительно великолепные пловцы отбивались от напиравших на них слабых пловцов и плыли к середине Амура.

Как вдруг с того берега затрещали выстрелы. Китайцы того берега, не разобравшись, в чем дело, открыли ружейный огонь по плывущим. Передние пловцы повернули назад. Задние, не соображая, в чем дело, напирали на них. С русского берега открыли огонь по китайским стрелкам. А на середине Амура вся масса плывущих китайцев сгрудилась в кучу и десятками шла ко дну. Потрясающее, ужасное зрелище длилось с полчаса. Затем… все кончилось. Немногие, единицы, говорят, перебрались на тот берег. А остальные? Вечная им память, несчастным.

Но где трупы, там и вороны. Китайцы несли с собой только деньги и погибли вместе с ними. А имущество, товары остались в городе. Многие купцы имели склады товаров в арендованных кладовых, подвалах, погребах. На эти-то склады товаров и обратил свое внимание наш старый знакомый Звонарев. По этому поводу он собрал совещание, в котором участвовали Ломягин, Костеренко, Искариотова, некий Шанько и Кузька Подхалимов.

– Вот что, друзья! – открыл заседание Звонарев. – У многих китайских купцов были склады в арендованных помещениях, у русских…

– Есть такие, – подтвердила Искариотова. – У меня самой два амбара битком набиты китайскими товарами!

– Знаю, знаю, – перебил ее Звонарев. – Не трудись рассказывать. У меня уже переписаны склады эти. И мне нужна ваша помощь не в этом, а в другом. Мне как лицу официальному нужно по возможности оставаться в стороне. Так вот я вам и дам порученьице. Обойдите вы всех этих хозяев, у которых остались китайские товары, и скажите им так: товар, который у вас остался, можно включить в опись, но можно и не включать. Ежели желают, чтобы они не попали в опись, то…

– Понимаем, не договаривай, – усмехнулась Искариотова. – А для примера вот у меня два амбара с китайскими товарами. Я желаю, чтобы они не попали в опись. Что с меня за это полагается?

– Половину тебе, половину нам, – не задумываясь, ответил Звонарев.

– Такие же условия и остальным предлагать?

– Ну да, конечно!

– А теперь распределим роли. У твоего кума, – обратился Звонарев к Искариотовой, – Андрея Ивановича Шагалова, да у его зятя Желудкова целых три склада битком набиты разным товаром да два подвала с рыбой по Благовещенской улице. Всего на сумму до двухсот тысяч рублей. К ним пойдешь и сговоришься с ними ты, вот хоть с Кузькой!

– Хорошо.

– У купца Петра Сергеевича Пупкова целых три амбара с китайскими товарами. С ним переговорит Шанько.

– А ежели они будут упираться?

– Не будут. А упрутся, так опишем все товары и сдадим опеке. А опекуном вот его назначим. – И Звонарев указал на Кузьку Подхалимова.

– Ну-с, идите, времени терять нельзя.

Кузька и Искариотова прямо от Звонарева отправились к Шагалову. Он только что вышел из амбара с китайскими товарами и встретился с Кузькой и Искариотовой на дворе.

– Здравствуй, кум! – весело крикнула Искариотова.

– Здорово, кума!

– Что около амбариков похаживаешь? Любуешься? Большое тебе счастье Господь послал.

– Какое такое счастье? – как будто не понимая, сурово проговорил Шагалов.

– Какое-какое? А товары-то! Полные амбары после китайцев остались. А сами китайцы вчера… царство им небесное! Никаких следов не осталось. И контракты вместе с ними на дно Амура пошли. Владей как своим.

– Чем владеть-то? – угрюмо спросил Шагалов.

– Как чем? Китайскими товарами!

– Никаких китайских товаров у меня нет.

– А вот в этих двух амбарах! – показала рукой Искариотова.

– Никаких там китайских товаров нет! – упорно стоял на своем Шагалов.

Искариотова насмешливо улыбнулась.

– Ну это ты напрасно, кум! Я к тебе с добрым советом пришла, а ты ко мне спиной поворачиваешься. Смотри, кум, пожалеешь!

– О чем жалеть-то?

– Да о том, что Бог тебе в руки счастье послал, а ты удержать его не умеешь.

– Что же тут уметь-то?

– Да прежде всего жадничать не надо.

– В чем же моя жадность?

– Да вот в этом самом разговоре проявляется. Я тебе говорю про китайские товары, а ты: «У меня никаких товаров»!

– Ну так что же? Тебе-то что до этого?

– А то же, что и тебе. Товары-то ведь не твои! Почему же ты один должен быть наследником после китайцев? Ведь ты их не топил!

– А ты топила?

– Может быть, и топила.

– Что-то не видно было.

– Не видно! А ты посмотри хорошенько, так и увидишь. Ну да что с тобой толковать долго. Я к тебе вот с Кузьмой пришла по поручению Звонарева насчет этих самых товаров.

– А Звонареву что тут нужно?

– Звонареву нужны эти товары.

– Как это?

– А так. Его назначили охранять китайское имущество. Он, значит, должен прийти к тебе и описать все товары, наложить на них арест и отдать кому-либо на хранение.

– Прийти ко мне? – побледнел даже Шагалов.

– Да, к тебе и к твоему зятю тоже, – не без ехидства добавила Искариотова.

– И к зятю тоже? – уже совершенно бессмысленно повторил Шагалов.

Он так привык к мысли, что китайские товары остаются в его полном владении, что никак не мог переварить мысли о постороннем вмешательстве. А тут не только у него хотят отнять товар, но и у зятя.

– Да, и к зятю тоже, – еще раз подтвердила Искариотова.

– Да зачем же это?

– Вот чудак! – захохотала Искариотова. По закону так нужно. Раз хозяина нет, имущество охраняет полиция!

– Да зачем его охранять-то? Ведь китайцы утонули!

– Ну! Так ты думал, что товар уже твой?

– А чей же?

– Пока ничей. А пройдет десятилетняя давность, в пользу города поступит.

– Да он сгниет за десять-то лет!

– Чудак! Его продадут, а деньги в банк положат.

– Вот что! – почесал за ухом Шагалов. – И ты не врешь, кума?

– Не вру! Не затем пришла, чтобы шутки шутить. Говорю, Звонарев нас прислал.

– Что же он хочет?

– А он хочет, чтобы ты с ним и с нами все пополам разделил.

– Пополам? Это, значит, вам одну половину, а мне другую половину?

– Так-так, кум. Понял наконец.

– Понял-то понял, а только обидно.

– Что же тут обидного? Пополам – самое безобидное.

– Это-то так. А все же товар у меня в амбаре, а вы пришли и: «Давай половину».

– А лучше тебе будет, если у тебя все возьмут?

– Где уж лучше.

– То-то же, кум! Так вот тебе мой сказ. Долго мы с тобой разговаривать не будем. Согласен, так давай ключи. А по времени мы и раздел произведем. А не согласен, через час Звонарев с понятыми придет и тогда крышка! Понял?

– Понял.

– Так давай ключи, и пойдем к зятю.

– Ключей-то у меня нет.

– Где же они?

– У китайцев.

– Утонули, значит. Ну тогда давай свои замки: мы их рядом с этими навесим.

Шагалов еще раз почесал за ухом и потом нехотя пошел за замками. Через пять минут он принес два дрянных замка и подал Искариотовой.

– Неважные замочки, – сказала Искариотова. – Ну да это не важно, мы им подмогу сделаем.

И она вынула из ридикюля сургуч, печать и огарок свечи.

– Печатку наложим для осторожности, чтобы ты, кум, не соблазнился. А посторонних-то воров ты сам не пустишь.

– Зачем пускать? – криво улыбнулся Шагалов. – Ну а все же я ручаться не могу, ежели обокрадут.

– Ты вот что, кум! – строго обратилась к нему Искариотова. – Ни о чем подобном и думать не моги. Я прекрасно тебя понимаю. Ты хочешь сломать замки и вынести товар, а потом свалить на воров. Так я тебе говорю: этого не будет. За твоим двором мы наблюдение устроим. Так и знай.

– Я что ж… Я ничего, – смутился Шагалов.

– Ну то-то же. А теперь замочки повесим и печати положим.

Через пять минут все было исполнено. А еще через полчаса то же самое произошло и во дворе зятя Шагалова.

Звонарев и его сотрудники деятельно приводили в известность оставшееся после китайцев имущество. В китайском квартале описывались дома, обстановка, утварь, скот, домашняя птица. Понятыми были Кузька и Шанько. Опись производили Ломягин и Костеренко. Компания, можно сказать, сплоченная и дружная. Труд им предстоял колоссальный. Приходилось принять меры охраны имущества сотен погибших китайцев. Но они этим не тяготились. Напротив, веселые, оживленные, они переходили со двора во двор. А за ними так же весело ходили группы торговцев различных специальностей. Охранные меры были достаточно своеобразны.

– Имущество китайца Сам-пью-чай. Приступим! – говорил Ломягин. – Поросенок йоркширской породы.

– Поросенок хороший, – одобрял Кузька. – Я давно присматривал себе такого. Господа, вы уж уступите мне его! – обращался он к толпе торговцев.

– Бери! – соглашались те.

– Оценка – двенадцать копеек! – провозглашал Ломягин.

– Пятнадцать копеек, – набавлял Кузька.

– Кто больше? Кто больше? Кто больше? Никто. Продан за пятнадцать копеек.

– Пара гусей. Ну-ка, Костеренко, посмотри: жирные или нет?

– Ничего, гуси добрые, – одобрял Костеренко.

– Ага! Ну так вели отнести их ко мне.

– Слушаю.

– Тут еще ковер записан.

– Ковер, ваше благородие, Звонареву отправлен.

– А-а! Ну, запишем: продан за… Как по-вашему, господа понятые, за сколько мог быть продан ковер?

– Н-ну… копеек сорок! – говорит Кузька.

– Куда там сорок копеек! – протестует Шанько. – Двугривенный за глаза довольно.

– Ага! Так… ковер продан за двадцать копеек.

– Там, ваше благородие, еще осел с тележкой есть. Так нельзя ли мне его продать?

– Ага! Тебе?

– Так точно.

– Продается осел с тележкой. Оценка сорок пять копеек! Кто больше?

– Пятьдесят копеек, – набавляет Костеренко.

– Пятнадцать рублей! – совершенно неожиданно появляется Черный.

– Что такое! Почему пятнадцать рублей? – встревоженно говорит Ломягин. – Откуда ты взялся? Кто тебя сюда пустил?

– Никто меня не пускал. Сам пришел, на торги всякий может приходить.

– Нет, не всякий. А ежели жулик?

– Я не жулик, а домовладелец, – внушительно проговорил Черный. – Я чужого имущества не растаскиваю.

В толпе торговцев смех.

– И ковры по двадцать копеек за штуку не продаю.

– Какие ковры? – горячится Ломягин.

– Обыкновенные ковры!

В толпе опять смех. Ломягин зеленеет от злости, но сдерживает себя.

– Пятнадцать рублей. Кто больше?

Никто не набавляет. Осел с тележкой остается за Черным.

– Деньги! – грубо обращается к нему Ломягин.

– Пожалуйте, – с иронической улыбкой говорит Черный. – И позвольте, я распишусь на листе.

– Расписывайся, – морщится Ломягин.

Черный берет лист и пишет: «Пятнадцать рублей уплатил Черный».

– Это зачем? Одну фамилию надо писать! – раздраженно говорит Ломягин.

– А это на всякий случай, – улыбается Черный. – А то у вас проставлена цифра пятнадцать, а что это, рубли или копейки, неизвестно.

В публике опять смех.

– Это не твое дело, – ворчит себе под нос Ломягин. – Бери своего осла и убирайся.

– Осел подождет. А я посмотрю еще, как вы торгуете.

– За теснотой помещения посторонняя публика не допускается. Костеренко, удали его!

– Я не посторонняя публика, – протестует Черный. – Я торговаться буду.

– Нечего тут разговаривать! – берет его за руку Костеренко. – Уходи, коли начальство приказывает. А то «честью буду просить».

– Отойди, грабитель! Я желаю торговаться и буду.

Костеренко сконфуженно отходит от него. В публике смех. Опись продолжается.

– Корова. Оценена в один рубль двадцать копеек.

– Так что, ваше благородие, набавляю рубль, – говорит Костеренко и злобно косится на Черного.

– Пятьдесят рублей! – громко выкрикивает Черный.

Костеренко безнадежно машет рукой.

– Не любишь? – иронически говорит кто-то из публики.

Остальные смеются.

– У меня деньги не бешеные, – ворчит Костеренко.

– И корова не бешеная, – говорит Черный. – И этих денег стоит.

– Пятьдесят рублей. Кто больше?

Молчание.

– Пятьдесят рублей. Кто больше?

Молчание.

– Пятьдесят рублей. Кто больше?

– Никто? Корова продана за пятьдесят рублей. Господин Черный, платите деньги!

– Получите! Позвольте, распишусь.

– Не нужно: тут уже есть ваша расписка.

– То расписка на пятнадцать рублей за осла с тележкой, а это пятьдесят рублей за корову. Позвольте, распишусь. Иначе я не уплачу деньги, – настаивал Черный.

– Ну расписывайся, коли уж так тебе хочется! – с неудовольствием соглашается Ломягин.

Черный опять четко выводит: «Пятьдесят рублей за корову уплатил Черный».

– Шесть подушек, четыре одеяла и три матраца. Оценка один рубль. Кто больше?

– Так что, ваше благородие, набавлю пятачок, – говорит Костеренко и умоляюще смотрит на Черного.

Тот машет рукой, идет к двери и на ходу говорит:

– Ну черт с тобой, бери уж.

Все с облегчением вздыхают.

– Господа, уступите мне это! – просит Костеренко барахольщиков.

– Бери! – соглашаются те.

– Продано за один рубль пять копеек.

– Получите деньги, – радостно говорит Костеренко.

– Ну, тут еще осталось разное барахло. Мебель, кухонная посуда, припасы.

Из толпы выступает барахольщик:

– Вы уж, ваше благородие, все это гуртом. А то долго возиться.

– Согласны? – спрашивает Ломягин, обращаясь к толпе.

– Согласны, согласны! – загудели барахольщики.

– Я, ваше благородие, не согласна. Я желаю котелок купить, – говорит какая-то баба.

– Тебя не спрашивают! – крикнул на нее Ломягин. – Убирайся отсюда.

Баба боязливо пятится к дверям. Барахольщики, сгрудившись, вытесняют ее за дверь.

– Продается все, что тут есть. Оценка десять рублей.

– Позвольте одну минуту посоветоваться, – обращаются к Ломягину барахольщики.

– Советуйтесь. Только скорее.

Барахольщики сгрудились в кучу и что-то считают, потом тянут жребий.

В это время Кузька говорит на ухо Ломягину:

– Ваше благородие, у вас листы не пронумерованы и не прошнурованы?

– Нет.

– Так вы вот что, когда дом будут продавать, на отдельном листе пишите его.

– Зачем? – недоумевает Ломягин.

– А как же. Дом, его нельзя скрыть. Ну, мы этот один лист и представим, на котором дом будет записан. А остальное изорвем и бросим. А деньги поделим.

– Стало быть, деньги Черного?

– Тоже и их, – засмеялся Кузька.

– Ловко! Ну и плут же ты, Кузька!

– А что зевать-то! – самодовольно усмехнулся Подхалимов.

В это время барахольщики окончили свое совещание и подошли к Ломягину.

– Можно торговаться, ваше благородие!

– Десять рублей. Кто больше?

– Десять копеек набавляю, – выдвинулся один барахольщик. – Десять рублей и десять копеек. Кто больше?

Никто не набавлял.

– Продано за десять рублей десять копеек. Вноси деньги.

– Получите.

После этого Ломягин отодвинул наполовину исписанный лист и взял новый, чистый.

– Продается дом с надворными постройками. Оценка пятьдесят рублей.

– Позвольте посовещаться!

– Совещайтесь.

Барахольщики и маклаки опять что-то сосчитали и бросили жребий.

– Можно торговаться.

– Оценка пятьдесят рублей. Кто больше?

– Пятьдесят один рубль! – выступил полный мужчина с одутловатым лицом.

– Пятьдесят один рубль. Кто больше?

Охотников больше не нашлось.

– Продано за пятьдесят один рубль. Вноси деньги.

– Получите.

– Распишись.

Покупатель расписывается. Толпа выходит на двор. Ломягин, Костеренко, Кузька и Шанько остаются. Пятьдесят рублей, полученные за дом, Ломягин откладывает в сторону. Остальные деньги сосчитываются и делятся на четыре части. Каждый из участников получает свою долю. Торговый лист уничтожается.

– Теперь идем дальше, – говорит Ломягин.

Идут в следующий дом и там происходит то же, что и в первом.

В то время как Ломягин и Костеренко принимали «меры охраны» в китайском квартале, Искариотова и Кузька рыскали по городу. И добыча их с каждым днем все возрастала. Это делалось как бы само собой. Когда Искариотова навесила замки и наложила печати на амбары Шагалова и его зятя, те, пошептавшись между собой, заявили:

– Уж ежели вы нас грабите…

– То есть как это грабим! – насмешливо спросила Искариотова. – Не мы вас грабим, а мы с вами грабим китайские товары. Вы это, милые, запомните хорошенько и язык не распускайте, а то себе петлю на шею наденете.

– Мы что же… Мы к тому, как вот у нас и замки, и печати, и, значит, половину мы должны вам предоставить, а другие прочие, можно сказать, против нас счастливцами оказываются.

– Какие другие прочие? – тотчас встрепенулась Искариотова, почуяв новую поживу.

– А как же! Вот хотя бы, недалеко ходить, Трубочистов.

– Что же Трубочистов?

– А у него китайская лавка. И немаленькая. А при этой лавке во дворе амбар, – тянул слово за словом Шагалов. – И в лавке, и в амбаре товару тоже немало.

– Это интересно. А амбар? Он тут же, на дворе?

– Тут же.

– Сходим и к нему. Идем сейчас, Кузьма! – оживилась Искариотова.

– Идем.

На улице Искариотова, поблескивая хищными глазами, сказала:

– Вот что называется «на ловца и зверь бежит»!

– Д-да! – рассмеялся и Кузька. – Само все в руки дается. Успевай собирай!

– Успеем! Подберем. А не успеем, помощников пригласим. Вот хотя бы этот Трубочистов. Я его знаю. Он парень оборотистый, охулки на руку не положит. В случае надобности можно его пригласить. Он не откажется помочь.

И Искариотова рассмеялась на всю улицу, не стесняясь прохожих. Трубочистова они застали за чаем.

– А! Вот это хорошо! – проговорила Искариотова. – И мы чайку попьем. А то во рту пересохло. Угостишь, что ли?

– Милости прошу, садитесь, – ответил Трубочистов, подозрительно посматривая на пришедших.

В глазах его явно читался вопрос, зачем вас черт принес?

– Беспокоишься? – чуть-чуть насмешливо спросила его Искариотова.

– О чем же мне беспокоиться? – раздражительно ответил Трубочистов. – Я, слава Богу, у себя дома, за своим столом сижу.

– А мы за чужим? Эх ты! А я тебя еще умным человеком рекомендовала!

– Что же тут глупого?

– А то, что умный человек таких разговоров – я за своим столом сижу, а ты за чужим и чужой чай пьешь – вести не будет. Это только глупцы «чаями» да «столами» считаются. Да если уж правду говорить, так оно и насчет «столов» и «чаев» не так выйдет, как ты говоришь.

– Что же, я за чужим столом, по-твоему, сижу, – совсем уж раздражительно проговорил обиженный Трубочистов.

– Стол-то твой, да чай-то на столе чужой.

– Это как?

– Да так! Чай-то у тебя из китайской лавочки. Да и не один чай. И сахар оттуда же, и сладости.

– Как это ты можешь мне такие речи говорить?

– Могу, значит, ежели говорю! Не могла бы, так и не говорила бы.

– Это-то я вижу, что можешь. А только за такие речи и к мировому можно.

– Эх ты! – с презрением проговорила Искариотова. – К мировому! Ты смотри сам в окружной суд не угоди.

– Это за что?

– А за то же самое. Вот хотя бы за этот чай и сахар. У тебя чужой товар остался на руках, а ты об этом в полицию не заявил да еще и товар растрачиваешь.

– А откуда ты знаешь, что я не заявил?

– Знаю. Поэтому и говорю. Да и ты давно знал бы, как и откуда я знаю, если бы не болтал зря языком.

– Говори, коли есть что говорить! – смирился Трубочистов.

– Так-то лучше. Худой мир лучше доброй ссоры. Да притом же не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

– Что-то очень уж мудрено.

– Ничего тут мудреного нет. Все очень просто. Мы пришли к тебе по поручению Звонарева насчет тех товаров, какие у тебя остались. И разговор будет короткий: желаешь, товар продадим и поделим, не желаешь – товар отберут в опеку. Вот и опекун со мной.

– Это Кузька-то?! Он опекун?! – широко раскрыл глаза Трубочистов.

– А чем же он не опекун? – сощурив глаза, спросила Искариотова.

– Опекун! Что и говорить! Этот опечет!

– А это уж не твое дело! Не ты его назначаешь опекуном, не ты отчет будешь спрашивать.

– А кто же? Товар-то у меня.

– Пока у тебя. А завтра не будет у тебя.

– Куда же он девается?

– Придут Ломягин с Костеренкой, опишут и увезут или с торгов продадут.

– Д-да! Эти сумеют. Что и говорить.

– Уменья тут не много надо. Начальство приказало – и делают. Да и все это ты пустяки болтаешь. Злоба в тебе ум туманит.

– Обозлишься. Пришли, и давай им половину.

– Не твое ведь берем, а чужое. Да еще тебе половину оставляем. А могли бы все взять.

– Спасибо и на этом.

– Спасибо-то ты нам скажешь, да еще какое!

– Это за что?

– А за дело.

– За какое?

– Это ты сейчас узнаешь. А пока говори, согласен ты с нами в долю идти или желаешь, чтобы все по закону было?

– Ну согласен.

– А согласен, так мы сейчас на лавку и на амбар свои замочки навесим и печати наложим, а потом и о другом поговорим.

– Замки-то с печатями зачем?

– А это для спокойствия. Чтобы соблазну не было.

– Не доверяете, значит?

– Будет пустяки-то болтать! – осадила его Искариотова. – Надо дело делать. Давай замки, и идем.

Через пять минут замки были навешаны, печати наложены.

– А теперь слушай! – обратилась Искариотова к Трубочистову. – В городе много осталось китайских лавок и складов. Одним нам не по силам все их отыскать, обойти. Так вот ежели ты согласен помогать нам, то получишь свою долю.

– Согласен. Чего же не соглашаться-то? – повеселел Трубочистов.

Трубочистов весьма деятельно принялся за «регистрацию» китайских лавочек и складов. В первый день он указал на лавочки в домах Трутнева, Москаля, Иванкина. Все трое согласились на условия, предложенные Искариотовой от имени Звонарева, и все трое, в свою очередь, изъявили желание принять участие в розысках китайского имущества. Образовалась целая шайка. Товары на глазах всего населения города вывозились из складов и лавок и бесследно исчезали. Грабили город, так как выморочное имущество должно бы поступить в пользу города, грабили и кредиторов утопленных китайцев, так как многие должны были по векселям за забранные товары. Страдали главным образом крупные фирмы, оптовики. Даже привыкший к хищениям обыватель начал роптать:

– Что же это? Они грабят товары, а нам за эти товары не заплачены деньги!

– Не мертвых китайцев грабят, а нас!

Сотрудники Звонарева слышали этот ропот и доносили своему патрону. Тот собрал совещание, на котором и поставлен был вопрос: как быть?

Решение, как и следовало ожидать, получилось вполне отвечающее обстоятельствам дела: необходимо возможно быстро ликвидировать дело со складами и лавками.

А так как продавать товары на месте неудобно, то вывезти их в другие города!

Но ввиду того что существование складов в известных домах скрыть нельзя, вывозить товары не все, не дочиста, а оставлять частичку на месте.

Эту частичку, весьма небольшую, сдавали в опеку, то есть Кузьке, который и облекал всю операцию в законные формы. Городу, таким образом, оставлялись только крохи, и вместо миллионов или миллиона ему предстояло получить каких-либо пятнадцать тысяч рублей. Само собой разумеется, что и эта операция шайки не осталась незамеченной. Обыватели видели, что вся масса товаров вывозится, грузится на пароходы и увозится. А на месте оставляются только крохи, на несколько рублей в каждой лавочке, в каждом складе, амбаре, погребе.

Посыпались доносы прокурорскому надзору с точным указанием, куда, что и в каком количестве вывозится. Но об этих доносах всегда знал Звонарев, и шайка успевала принимать соответствующие меры. В одном только случае шайка понесла убытки. Из одного склада товар был отправлен на пароход. Об этом было доведено до сведения прокурорского надзора. Последовало распоряжение об аресте товара и сопровождающих его Трубочистова и Трутнева. Но Звонарев узнал об этом и телеграфировал, чтобы товар тотчас перегрузили на железную дорогу. Это распоряжение быстро и умело было выполнено, и когда местные власти явились на пароход, там уже не было ни одного тюка товара.

Трубочистова и Трутнева все же арестовали, но через три дня все же освободили, так как не оказалось материала для обвинения. Между тем перегруженный с парохода товар шел по железной дороге в один из приморских городов. Товар погружен был в отдельный вагон, сопровождала жена Звонарева. До места назначения осталось уже всего пять-шесть перегонов, как от Звонарева поступила условная телеграмма, в которой говорилось: «Товар и тебя предписано арестовать по приезде в город В. Товар необходимо немедленно уничтожить».

На следующей станции Звонарева незаметно покинула поезд, а через десять минут в вагоне, нагруженном китайскими товарами, начался пожар, и… все, конечно, сгорело. Прокурорский надзор опять остался без материала для обвинения.

И ликвидация китайского наследства шла без помехи, гладко и быстро. Продавались с торгов китайские дома. На всех торгах выступал в качестве покупателя Кузька Подхалимов. А с ним для вида конкурировали его благоприятели. Дома покупались выгодно.

– Продается дом. Оценка тридцать рублей.

– Тридцать рублей и одна копейка! – выступал Кузька.

– Тридцать рублей и две копейки, – азартно набивал цену его благоприятель.

– Тридцать рублей и пять копеек, – горячился Кузька.

– Отстаю, – заявлял благоприятель.

– Дом продан Кузьме Подхалимову за тридцать рублей пять копеек, – объявлял Ломягин.

Как эта цена соответствовала действительной стоимости дома, можно судить по тому, что одного оценочного сбора управа получала с него сорок рублей в год. А это значит, что дом приносит дохода не менее пятисот рублей в год. Были дома, обложенные оценочным сбором в пятьдесят три рубля в год и проданные Кузьке за три тысячи сорок рублей. Все это было известно городскому голове и сиротскому суду. Но голова и суд молчаливо покрывали этот грабеж. В сиротском суде в то время сидел секретарь, составлявший отчеты опекунам, выводивший дутые цифры и прикрывавший всякий грабеж. При таких условиях все сходило с рук безнаказанно.

В конце концов китайское имущество было ликвидировано. Звонарев и его сподвижники наслаждались плодами своих трудов. Все они мечтали о торговых и промышленных предприятиях, и все пользовались почетом соразмерно капиталу каждого. Сами они, конечно, считали этот почет вполне заслуженным и даже обосновывали его текстами из Священного Писания. Умилительно было слушать, когда Звонарев читал по славянской Библии: «От Тебя богатство, от Тебя разум, от Тебя победа, и аз раб Твой есть».

Не менее умилительны были и рассуждения на этот текст: Господь мне дал богатство и разум. И если я ими пользуюсь, то творю волю Господа моего. Я раб Его и должен повиноваться Ему. А поэтому, как разум свой я не могу передать другому, так и богатство свое должен сохранить и приумножить для себя. И кто меня осудит за это, тот пойдет не против меня, а против Бога.

– Кто против нас, если с нами Бог! – в заключение восклицал он.

– Никто! – подтверждали его сотрудники.

Сказано: с сильным не борись, с богатым не судись! В конце концов они стали держать себя настоящими победителями.

Но вот начались народные волнения. Тысячные толпы ходили по улицам, собирались на площадях. В народе мигом приобрели права гражданства досель неслыханные слова: свобода, митинг, конституция, революция, оратор, лидер, платформа и так далее. И эти новые слова как будто электризовали публику. Все были возбуждены, и все желали великих дел и героических поступков. В водоворот этого возбуждения и попал Звонарев со своими сподвижниками. От них потребовали отчета в их действиях. А так как Костеренко по издавна укоренившейся привычке крикнул: «Разойдись!» – то толпа освирепела и бросилась избивать их. Катастрофы не случилось только потому, что за них вступился влиятельный оратор. Он предложил Звонареву раскаяться и прекратить его деятельность. Перепуганный насмерть Звонарев тотчас согласился, принес покаяние и поклялся, что отныне будет верным слугой народа и, если потребуется, умрет за свободу. Никто, конечно, его клятвам не поверил, но все же его отпустили, больше из чувства презрения, чем из жалости.

Домой его привезли в полубесчувственном состоянии, и он тотчас слег в постель. К вечеру у него температура поднялась до сорока градусов, с ним началась нервная горячка. Он все время бредил. Его одолевали страшные кошмарные видения. Вот из печной отдушины показывается какой-то кроваво-красный клубок и движется по воздуху к изголовью Звонарева.

– Что это? Что это? Уберите этот ком крови, – с ужасом кричит Звонарев.

Но клубка уже нет, а около кровати стоит купец Шаров с простреленной головой и мертвыми, немигающими глазами смотрит на Звонарева.

– Мертвец! Шаров! – кричит диким голосом Звонарев. – Зачем ты пришел? Не я тебя убивал! Не я! Это… Искариотова! Уйди, уйди отсюда.

Шаров исчезал, но на его месте тотчас появлялся убитый кассир городской управы. Из перерезанного горла фонтаном била кровь и заливала лицо и грудь Звонарева.

– Ай, ай! Кровь! Кровь! – метался на постели Звонарев и сбрасывал на пол одеяло, подушку, простыню.

Его удерживали, но он кричал:

– Пустите! Кровь. Утону в крови!

А кровь теперь уже лилась в спальню из окон и из дверей и наполняла комнату. Уровень ее с каждой минутой повышался, заливал ножки кровати, поднимался до свесившейся простыни и выше, до самого изголовья.

– Ай! Зальет! Зальет!

И он вскакивал на кровати, лез на спинку, цеплялся за стену. А на поверхности слегка волнующейся крови показывались головы убитых детей, задушенных, зарезанных приискателей.

– Мертвецы! Мертвецы! – кричал он.

А мертвецы смотрели на него неподвижными глазами, протягивали к нему руки, страшно щелкали зубами. Звонарев закрывал руками глаза и кричал:

– Не я, не я вас убивал! Это все Искариотова и эти… эти…

Крики его далеко разносились и наводили ужас на жену и Ломягина с Костеренкой. Они боялись, конечно, за себя: что, если кто услышит этот покаянный бред? Начнутся розыски, дознание. И все откроется.

Под влиянием этих соображений послали за Искариотовой, хотя жена Звонарева терпеть не могла эту воинственную даму. Она подозревала, что у Звонарева и у Искариотовой давно уже завязался роман. Искариотова пришла, взглянула на Звонарева и с презрением отвернулась от него:

– Экая дрянь! Мертвецов боится. Блудлив, как кошка, а труслив, как заяц.

Затем она обратилась к жене Звонарева:

– Доктора не звали?

– Нет. Как звать-то? Вон он что говорит!

– Да… не совсем удобно! Надо как-нибудь своими средствами обходиться. Принесите льду.

Послали за льдом. А пока Искариотова принялась собственноручно вытирать больного уксусом с водой. Принесли льда и положили на голову. Температура понизилась, и Звонарев несколько успокоился, а часов в двенадцать ночи заснул. Искариотова оделась и пошла к выходу и уже на ходу небрежно бросила жене Звонарева:

– Посторонних к нему не пускайте. Если опять начнется жар, пришлите за мной.

Звонарева молча заперла за Искариотовой дверь.

По окончании допроса Лесной Дед и Никита повезли связанных Алехина и Покосовых к своему шалашу. Степан и старший Покосов были удручены и боязливо посматривали на Лесного Деда. Они представляли из себя яркий пример людей, попавших в ту яму, которую они рыли для других. Один только молодой Покосов чувствовал себя бодро и насмешливо посматривал на отца и на Степана. Его предсказание исполнилось буквально. Лесной Дед забрал их в свои руки, как малых ребят. Им пришлось самим вязать друг друга. Положение унизительное. И Алехин в душе злился, но злобу заглушало чувство страха.

Неизвестно ведь, как поступит с ними Лесной Дед. Может помиловать, но может и перерезать горло одному, другому и третьему. Впрочем, участь остальных его мало заботила. Он нисколько не пожалел бы, если бы обоих Покосовых прирезали, а его отпустили с миром. Пожалуй, он был бы даже рад такому исходу: тогда Покосовым не пришлось бы получить их часть из того золота, которое было куплено у крестьян. Но он знал, что так не будет, как ему хочется. Скорее Лесной Дед отпустит Покосова, а с ним покончит, чем наоборот. В действительности Лесной Дед не собирался «покончить» ни с Покосовыми, ни с Алехиным. Ему этого совсем не требовалось. А убивать ради мести он, конечно, не стал бы. Ему нужно было совсем иное. Он хотел так поставить дело, чтобы Алехины употребили все усилия для освобождения из тюрьмы Лебедева с товарищами.

Как заставить Алехиных сделать это? Об этом и думал Лесной Дед. Когда все они приехали к шалашу и повесили над костром чайник, он обратился к Степану и спросил:

– Ну! Что мне с тобой делать? – Взгляд и голос были так суровы, что у Степана сердце упало, и он молчал, опустив голову.

– Что же молчишь? Говори! Зарезать тебя, как ты собирался зарезать меня, или?

И Лесной Дед повертел в руках нож. Степан все молчал, но побледнел еще сильнее.

– Молчишь? Ну слушай, я буду говорить. Вы с отцом послали нас на «дело». Мы это «дело» сделали, а вы им воспользовались… Три ящика золота уже у вас.

– Мы их купили, – через силу выговорил Степан.

– Купили? Разве это покупка? У дураков даром отобрали! Да дело-то не в этом, а в том, что золото это мы «добыли». И если бы не мы, вам и покупать нечего было бы, оно осталось бы у хозяев прииска и поступило бы в казну. Как ни верти, а все же вы нашими руками взяли это золото. А с нами ты что хотел сделать?

Степан еще ниже опустил голову.

– А отец твой как поступил с нашими товарищами?

– Я за отца не ответчик, – мрачно проговорил Степан. – Ты сам знаешь: отец с нами не советуется.

– Знаю. И за отца с тебя ответа не спрашиваю. Я только говорю тебе, что отец твой оставляет людей в тюрьме и не оказывает им никакой помощи, не выручил их. А ты и того хуже хотел сделать. Я вам больше двадцати пудов золота добыл, а ты приехал, чтобы убить меня, а золото даром забрать! Ведь за это тебя повесить мало.

Степан молчал.

– И всякий другой тебя живым закопал бы в землю.

– Да и следует, такую собаку, – проговорил Никита.

– Следует! – согласился Лесной Дед. – Это верно, что следует. А только этого нам пока не нужно.

И он сделал ударение на слове «пока».

– Мы попробуем на другом сойтись. Ну а если не сойдемся, то в тайге найдется место для ямы…

И Лесной Дед мрачно сверкнул глазами. Степан вздрогнул.

– Испугался? – засмеялся Лесной Дед. – Не бойся. Если будешь сговорчивым, то жив останешься.

Степан с облегчением вздохнул. В душе он решил исполнить всякое требование Лесного Деда, лишь бы остаться живым. А вслух сказал:

– Я что же… Я, если что могу, сделаю.

– Можешь. Того, что ты не сможешь, я не потребую от тебя.

– А могу, так и сделаю, – тотчас согласился Степан.

– Ну так и делай.

И Лесной Дед полез в боковой карман Степана и вытащил записную книжку и химический карандаш.

– А теперь ты, Никита, развяжи ему руки, а я послежу за ним.

И старик вынул из кармана револьвер. Никита развязал руки Степану. Тот начал разминать затекшие пальцы.

– Ну а теперь бери карандаш и книжку и пиши, что твой отец и ты поручили нам отбить транспорт золота, снабдили нас для этого оружием, припасами и деньгами и во всем помогали нам.

– Это зачем же тебе? – спросил Степан, держа в руках карандаш и записную книжку.

– А это мне затем, чтобы держать вас с отцом в руках.

– А зачем тебе это?

– Затем, чтобы заставить вас освободить наших товарищей. И еще затем, чтобы заставить вас уплатить нам за золото, сколько условлено.

– Это мы и так сделаем.

– Нет, уж это ты оставь. Мы ведь тоже знаем вас. Видели, как ты хотел «расплатиться» с нами. А поэтому оставь пустые речи и пиши, что я сказал. Да прибавь еще, что за нашу работу вы с отцом обязались уплатить нам сто тысяч рублей.

– А что ты сделаешь с этой моей распиской? – начал было Степан.

Но Лесной Дед направил на него револьвер и крикнул:

– Пиши! Довольно болтать.

Степан развернул книжку и начал писать.

– Так-то лучше, – сказал Лесной Дед. – Да смотри не ври в записке. Никита – грамотный человек, он прочитает.

Степан написал все, что требовалось. Лесной Дед взял записку и передал Никите:

– Читай вслух.

Никита прочитал.

– Так. Хорошо, – одобрил Лесной Дед. – Этого достаточно. Степан уныло опустил голову. Эта записка связывала его по рукам и ногам. Он теперь был совершенно бессилен перед Лесным Дедом.

– Ну а теперь, Никита, положи эту записку в карман, – проговорил Лесной Дед. – В случае чего мы ее пошлем к прокурору.

После любовной оргии Марфа почувствовала упадок сил. Она ходила как в воду опущенная, ко всему относилась безучастно.

Балюшевич несколько раз приезжал к старику Алехину по делам и, видимо, старался повидать Марфу, но она не выходила на парадную половину.

– Что бы это значило? – мучился вопросом Балюшевич, увлеченный сильным характером девушки и ее безумной страстностью.

А значило это то, что Марфу совсем не интересовал Балюшевич. Она плохо даже помнила черты его лица. А любовная оргия в его квартире представлялась ей каким-то кошмаром, тяжелым, нудным и… противным.

– Как будто безумная была! – шептала она про себя, слоняясь из комнаты в комнату. – И что только нашла в нем хорошего? Так… полячишко какой-то сладенький, как конфетка, прилизанный, разглаженный… Картинка на коробке из кондитерской… И на мужчину-то путем не похож… Тьфу… Совсем безумная была!

Она не понимала только: откуда взялось это безумие? Все жила как следует, то есть ела, пила и спала и все это проделывала с удовольствием, как и подобает здоровой праздной девушке, а тут вдруг как очумела. А между тем она потому и «очумела», что ела, пила, спала и ничего не делала. Силы накапливались, а выхода им не было. Они и прорвались в сторону безумного полового возбуждения. А отцовская порка, удары плети в области спинного мозга, еще более усилили это возбуждение: противоядие обратилось в яд и отравило организм половым психозом. Но это объяснение, простое и естественное, не приходило ей в голову. И она мучилась над неразрешимой загадкой.

А тут она почувствовала еще, что с ней творится что-то неладное: тошнота, головокружение, отвращение к одной пище и непреодолимое влечение к другой. Никогда не знавшая никаких болезней, она прямо поражалась, откуда все это?

Так однажды утром за чаем она почувствовала непреодолимое желание посолить чай. А затем сама собой прорвалась мысль: и горчички бы!

И у нее даже слюнки потекли от предвкушения удовольствия напиться чаю с солью и с горчицей.

– Господи! Да что это со мной? – тотчас испугалась она. И под влиянием этого испуга она рассказала о своих причудах старушке-няньке. Та внимательно и со страхом слушала ее, а потом всплеснула руками и вскрикнула:

– Милая! Да какой же злодей погубил тебя?

– Погубил? – удивилась Марфа. – А разве… от этого бывает так?

– А то от чего же еще! – сердито крикнула няня. – Это уж известное дело. Коли у бабы начались причуды, так, значит, понесла.

– Понесла?

– Ну да, понесла! Где же это ты набегала, матушка?

Марфа, опустив голову, рассказала старухе о своем побеге к Балюшевичу.

– Ах он, охальник этакий! Зверюга польская! – закричала старуха. – Погубил девушку, отецкую дочь! И что же теперь будет? Ведь это если узнает отец, так он убьет тебя насмерть! Живую не оставит. Позор-то какой на такое семейство! Шутка сказать! Дочь Алехина – и на тебе, понесла!

– Будет тебе, няня! – с тоской в голосе проговорила Марфа. – Ты лучше посоветуй, что делать?

– Что делать? Что делать? Известно, что делать! Пусть женится окаянный!

– Да он женатый, говорят.

– Женатый! Да как же он, нехристь этакий, к девице мог лезть, коли женатый.

– Не он ко мне лез, а я к нему! – с досадой проговорила Марфа.

– Ты-ы! Как же это так – ты? А в коридоре-то кто поцеловал? Он тебя или ты его?

– От поцелуя не понесла бы! – перебила ее Марфа.

– Знамо дело, не понесла бы. Где это видано, чтобы девушка от поцелуя понесла! Тут не поцелуй! Тут…

– И что ты, няня, зряшние слова говоришь? Я тебе говорю только, что сама этого захотела. А ты!

– А я про то, что говорю. И я тоже говорю: сдурела, что ли, ты – с женатым человеком сошлась?

– Ну и пусть! Пусть сдурела! Этого ведь не воротишь! А ты скажи, что теперь делать?

– Что делать? Я и говорю: замуж надо скорее!

– Да за кого же я выйду замуж?

– Да за него же, за злодея своего!

– Женатый он, женатый!

– А уж это его дело! Там женатый или неженатый, а коли испортил девицу, так и женись! – упорно стояла на своем няня.

– Ах, няня! Как же он может, коли закон не велит при живой жене на другой жениться!

– А девиц портить закон велит? – по-своему логично заметила няня. – Жениться закон не велит, а девиц портить велит! Где это выискала такие законы? А! Скажи-ка: по какому такому закону можно девушку испортить, да и плюнуть на нее?!

– Эх, няня! Не о том ты все говоришь!

– Не о то-ом! Это как же так? О чем же прикажешь говорить мне, сударыня? Не прикажешь ли пойти к нему и поблагодарить? Спасибо, мол, тебе, барин, великое, что ты младенчика нашей Марфиньке подарил! В ножки кланяюсь тебе за такое благодеяние! Осчастливил девицу: все была одна, а теперь сам – друг! Так, что ли, по-твоему, бесстыдница?! Ты бы должна глаза ему выцарапать, злодею твоему, а ты за него заступаешься!

– Да не заступаюсь я за него, провались он в преисподнюю.

– Как же не заступаешься? Говоришь, что не он виноват, а ты сама захотела! Как же еще заступаться-то? Коли не виноват, так и прав, стало быть!

– Эх, да не в этом дело! Ну пусть виноват он! Пусть он злодей, негодяй и… и как там хочешь назови его! Мне-то легче от этого будет?

– А как же? Выругаешь – и полегчает на сердце-то!

Марфа махнула безнадежно рукой и вышла из комнаты. В голове у нее по-прежнему стоял все тот же вопрос: «Что делать? Что делать?»

Старуха-нянька не утерпела и рассказала о положении Марфы ее матери. В доме поднялся переполох. Вся женская половина заахала, заохала. Женщины раскудахтались, как куры на насесте. Сначала, конечно, набросились на Марфу с бранью, с упреками, с угрозами рассказать все отцу.

– Он тебя научит, как соблюдать себя!

– Такого отца дочь – и до чего дошла!

– Опозорила честное семейство!

– Теперь на улицу нельзя будет выйти.

И вообще, в упреках и укорах первое место занимала боязнь улицы и ужас перед тем, что опозорен богатый дом Алехиных. Если бы такая беда случилась с дочерью бедных родителей, то «падение» девицы не вызвало бы такого переполоха. В городе вообще на «свободную» любовь смотрели довольно легко, и всевозможные сожительства ни в ком не вызывали удивления. Но Алехины представляли из себя своеобразную аристократию. Все знали их уголовное прошлое, все знали, что они и не Алехины даже, что они не остановятся перед любым преступлением, перед любым мошенничеством. В торговых делах и счетах с ними держались осторожно, с опаской, так как при малейшей неосторожности приходилось горько раскаиваться:

– Обсчитают, надуют обязательно!

Но все же это были Алехины, богатые люди, а поэтому все приходили в ужас:

– Как это? Дочь Алехина, и потеряла себя! Ты-то подумай, какого ты отца дочь! – пилила Марфу мать.

Марфа покорно слушала, но затем не выдержала и крикнула:

– Какого отца! Ну! Какого!

– Дура! Дочь Алехина ты! – внушительно проговорила мать.

– Алехина! – вскрикнула Марфа. – Какой он Алехин? Какие мы Алехины! И чем мы лучше других!

– Ах-ах-ах! – закудахтали все женщины. – Что она говорит! Что ты говоришь, безумная. Про родного отца такие слова! Повесить тебя за это мало!

– Ну и вешайте! – презрительно отозвалась Марфа.

– Ах отчаянная!

– Ах ты, оголтелая!

– Да как это ты можешь?

Но с этого момента женщины стали смотреть на Марфу с некоторым страхом: кто ее знает, она, пожалуй, такого натворит, что не расхлебаешь!

С упреками и руганью к ней больше не лезли. Но теперь стали приставать с советами, один другого глупее, зато один другого нелепее. Одна советовала на утренней и на вечерней заре пить толченое стекло. Другая советовала прыгнуть с крыши каретника. Третья настаивала на необходимости «накинуть горшок» на живот. Четвертая кричала:

– Не слушай ты никого! Иди ты к Акулине-ворожее. Она все с тебя как рукой снимет!

Но Марфа, к ее благополучию, ни одному из этих советов не последовала. У нее давно уже зрела мысль пойти к Балюшевичу и заставить его подыскать подходящего доктора или акушерку для того, чтобы избавиться от плода. Ее останавливало только отвращение, какое она чувствовала к Балюшевичу. На она сознавала, что именно он лучше других сумеет помочь ей. И она решилась идти к нему. Для этого нужно было предупредить его, и она написала ему по городской почте, что будет у него завтра в восемь часов вечера.

Балюшевич, получив записку, возликовал. Его все время тянуло к Марфе. Пред ним постоянно, как живой, стоял образ вакханки, страстной до безумия и увлекательной до умопомрачения. Предстоящий вечер с ней рисовался ему в соблазнительных картинах любовной оргии, безумной и прекрасной. Он уже чувствовал Марфу в своих объятиях, ощущал ее жгучие поцелуи и заранее весь вздрагивал от наслаждения.

Готовиться к ее приходу он начал с двух часов дня. Были приготовлены вина, фрукты, печенье, стол убран цветами. Лакею приказано говорить всем, что барин выехал из города неизвестно куда и возвратится только на другой день. С шести часов вечера Балюшевич начал уже ждать Марфу. Он весь был проникнут нетерпеливым желанием скорее увидеть ее, обнять, поцеловать и забыться в безумном порыве страсти. Он постоянно смотрел на часы.

Но время как будто не двигалось. И Балюшевич невольно подносил часы к уху: не остановились ли?

При всяком стуке колес по мостовой, при звуке шагов по тротуару Балюшевич подбегал к окну и приподнимал опущенную штору. Но проходили и проезжали все люди посторонние, ненужные ему. А у него в голове проносилась досадливая мысль:

– Все едут, идут, а ее нет!

И он досадовал на этих всех, злился. Ему хотелось, чтобы весь мир был наполнен ею и только ею. Он, она и атмосфера, напоенная страстью, насыщенная любовным восторгом.

– А-ах! Скоро ли? Скоро ли?

Но вот застучали колеса по мостовой. Балюшевич бросился к окну и увидел Марфу, выходящую из пролетки с поднятым верхом. У него даже дыхание остановилось на минуту, и он бросился к двери и на площадку лестницы.

Марфа поднималась по ступенькам лестницы. Балюшевич протянул к ней обе руки, но она холодно отстранила его и быстро вошла в переднюю квартиры.

– Дорогая! Как я ждал! – попытался было обнять ее Балюшевич.

Но она прошла уже в следующую комнату. Увидев стол, убранный цветами и уставленный бутылками и вазами с фруктами, Марфа презрительно улыбнулась и сказала:

– На любовь рассчитываешь? Не рассчитывай, барин. Я не затем к тебе приехала.

И поза девушки, и тон голоса были так суровы и решительны, что Балюшевич сразу упал духом и стоял пред ней как в воду опущенный.

Марфа сбросила с плеч легкую накидку и, повернувшись к Балюшевичу лицом, сурово спросила его:

– Скажи мне: женатый ты или нет? Да говори правду. Все равно, если соврешь, ничего от этого не выгадаешь.

– Зачем я буду лгать? – обидчиво проговорил Балюшевич. – Я, к сожалению, женат.

– Так. Спасибо, что не врешь.

– Если бы не был женат, я бы давно уже посватался за тебя.

– Ну это-то ты, пожалуй, врешь!

– Нет, не вру.

И Балюшевич действительно не врал. Он действительно жалел, что женат и не может жениться на дочери Алехина. Конечно, в этом сожалении не любовь играла первенствующую роль. Балюшевич не любил Марфу. Он смотрел на нее сверху вниз, как на существо низшего порядка, но привлекательное, возбуждающее страсть. Тем не менее ему очень хотелось бы жениться на ней. Это нужно было ему для «дел». Во-первых, он рассчитывал на солидное приданое, а во-вторых, как зять Алехина, он тотчас же приобрел бы кредит. А последнее он считал даже более важным, чем приданое.

– С кредитом все можно! – говорил он сам себе. – С кредитом я горы сворочу.

Но он был женат, да еще по католическому обряду, где развод не допускается совсем, ни при каких обстоятельствах.

– Нет, не вру! – повторил он. – И если бы мне можно было развестись, я сейчас же сделал бы это.

– Пожалуйста, не разводись! – сурово остановила его Марфа. – Я за тебя не пойду.

– Почему?

– А это уже мое дело.

– Нет, это и мое тоже дело! – горячо воскликнул Балюшевич.

– Пусть будет и твое! А за тебя я все же не пойду. И к тебе я вовсе не для этих разговоров пришла.

– Для каких же еще? – упавшим голосом спросил Балюшевич.

– Мне нужна твоя помощь. Я беременна, – ни мало не стесняясь, проговорила Марфа и при этом смотрела прямо в глаза Балюшевичу.

– Беременна? – побледнел Балюшевич.

– Да, беременна. И ты должен помочь мне избавиться от… этого.

– Избавиться? – как автомат повторил Балюшевич.

– Да, избавиться!

– Но… Как я могу это сделать?

– Найти доктора или акушерку хорошую и… Заплати… У меня нет денег…

– О! Это я с удовольствием. За деньгами дело не станет… Только к кому обратиться?

– А это уж твое дело. Поищи, расспроси…

– Да… да, расспросить. Вот разве… мне на днях говорили… тут один новенький приехал доктор. На деньги жадный и, кажется, по этой части практикует. Вот не могу только припомнить фамилии.

– Ну, это припомнишь, спросишь. Вообще все разузнай, приготовь, а я к тебе через три дня, в субботу, вечером, в это же время приеду.

– Хорошо, все будет сделано. А только я все же не понимаю… почему ты так ко мне относишься, Марфа!

– И понимать тут нечего. Не нужен ты мне, и только. В этом и весь сказ. А пока прощай.

И Марфа, набросив на плечи накидку, холодно подала Балюшевичу руку и вышла. Балюшевич стоял как истукан среди комнаты. Он так был ошеломлен последним отпором Марфы, что не догадался даже проводить ее до лестницы. На улице раздался стук колес по мостовой.

– Уехала! – совершенно бессознательно проговорил Балюшевич. – Ну и девица!

И он со злобой взглянул на украшенный цветами стол. Злоба и разочарование в обманутых надеждах душили его, и он стукнул кулаком по столу.

– Черт, а не девица! А все же хороша!

Затем он задумался и через минуту успокоился.

– Это у нее от беременности. Не может быть, чтобы так, ни с того ни с сего отвращение почувствовала. Нужно поскорее избавить ее от беременности, и тогда она… опять будет прежняя.

И Балюшевич оделся и поехал к одной знакомой даме, с которой у него года три назад была интрижка, давным-давно выдохшаяся.

Та встретила его с распростертыми объятиями:

– А-а! Милый друг! Сколько лет! Каким ветром занесло?

– Амурным, дорогая! – в том же тоне ответил Балюшевич. – Амурным ветром занесло.

– Вот как! Но наш с вами Амур давно уже выдохся.

Балюшевич засмеялся.

– Правда. Но я не про себя говорю. Тут с одной парочкой Амур нашалил, и теперь требуется опытный акушер для уничтожения последствий.

– Вот как! Это интересно! – оживилась дама. – Кто такие? Не секрет?

– Секрет, дорогая!

– Ох вы! – погрозила ему пальчиком дама. – А не вы это?

– О нет! Я давно остепенился. Где уж мне. Я делами занят.

– Знаю я вас, как вы делами заняты…

– Полноте, вы лучше посоветуйте: к кому обратиться?

– Посоветовать? – задумалась дама. – А пожалуй, у меня найдется подходящий доктор.

– Вот как хорошо! – обрадовался Балюшевич.

– Кстати, он у меня обещался быть сегодня. В десять часов вечера обещался.

Балюшевич посмотрел на часы:

– Теперь ровно десять…

В передней раздался звонок.

– А вот и он. Легок на помине. Сейчас я вас и познакомлю. А там уж ваше дело.

В гостиную вошел довольно полный мужчина с одутловатым лицом, но с претензией на аристократическую наружность. Нетребовательным дамам он нравился и имел у них «практику», хотя приехал всего полгода назад.

– Доктор Марков. Мой старый друг Балюшевич, – познакомила мужчин хозяйка.

Мужчины пожали друг другу руки.

– А мы, доктор, только что о вас разговаривали. Вот Балюшевич хочет предложить вам практику.

– Да, доктор, если разрешите, я заеду к вам. Вы когда можете быть свободны для конфиденциального разговора?

У доктора заблестели глаза. Он почуял поживу.

– К вашим услугам. Когда прикажете… Хотите завтра в двенадцать часов дня?

– Хорошо, пусть будет завтра. А пока до свиданья, мне пора.

Его не удерживали. И он со словами: «Так я завтра ровно в двенадцать часов буду у вас» – вышел.

В двенадцать часов дня на другой день Балюшевич был у доктора Маркова. Доктор ждал уже его и провел в кабинет.

– Прошу садиться… Чем могу служить?

– Я обращаюсь к вам по просьбе одной девицы. С ней случилось несчастье. Она забеременела и вот желает избавиться от… этого положения, – прямо заявил Балюшевич.

– Виноват, – поморщился доктор. – Она обращалась к доктору?

– Нет, не обращалась.

– Почему же вы думаете, что она беременна?

– Но, доктор… Женщины всегда знают, когда они беременны.

Доктор иронически улыбнулся:

– Нет, не всегда.

– Как же это?

– Они могут это знать только тогда, когда ребенок начинает шевелиться. А до этого они могут только предполагать! – внушительно проговорил доктор. – Да-да! Только предполагать! И очень часто ошибаются. В особенности первородящие.

– Но кто же может знать, если не сама беременная?

– Доктор! Только доктор может знать это! – еще внушительнее проговорил специалист по женским болезням. – Заметьте, больная сама ничего не может знать.

– Больная! Но она не больная, доктор! Она совершенно здорова!

Доктор с сожалением посмотрел на Балюшевича и улыбнулся.

«Какой же ты несчастный! – говорила эта улыбка. – Не знаешь таких простых вещей».

Вслух же он проговорил:

– Больная – это в данном случае медицинский термин. Всякую женщину, обращающуюся к нам за советом, мы называем «больная», хотя беременность сама по себе, конечно, не болезнь. В данном случае мы, весьма возможно, имеем дело с действительно больной, так как ничего еще не знаем о ее беременности. Повторяю, сама больная ничего не может знать, ровно ничего. Акушерка может плохо предполагать. Предполагать, не больше! Знать же может только доктор!

Балюшевич смотрел на него широко открытыми глазами и думал: «Куда это он гнет?»

А доктор продолжал:

– А так как ваша, или теперь наша, больная пока у доктора не была и доктор ее не исследовал, то о беременности говорить преждевременно.

Балюшевич начинал понимать, куда гнул доктор. А тот на минуту приостановился и спросил:

– А у акушерки она тоже не была?

– Нет, она меня просила подыскать.

– Ну вот видите! – перебил его доктор. – Ни акушерка, ни доктор не видели больной. Какая же может быть речь о беременности? Я должен предупредить вас, что, если бы у меня была хоть малейшая уверенность, что мы имеем дело с беременностью, я бы и разговаривать с вами не стал.

– Почему же, доктор? – удивился Балюшевич.

– А потому, что раз беременна, то должна родить, – самым внушительным тоном заявил доктор. – Таков закон природы и таковы законы государства, гражданами которого мы имеем честь быть.

– Но, доктор! Я к вам потому и пришел, что предполагается беременность. А если этого нет, то и… простите, тогда вообще нет нужды в докторе.

– Позвольте мне не согласиться с вами! – со строгостью в голосе проговорил доктор. – Именно в том случае вам и нужен доктор, если нет беременности. В противном случае он вам не нужен пока: он потребуется месяцев через семь-восемь, когда наступит момент родов.

Балюшевич опять был сбит с толку и смотрел на доктора ничего не понимающими глазами.

– Вам это не понятно? – мягко и вкрадчиво спросил доктор.

– Откровенно сознаюсь, доктор, что ничего не понимаю. Все, что вы говорите, доктор, как будто не развязывает завязавшийся узел, а еще крепче стягивает.

– Ничего подобного. Мы его развяжем, ваш узел. В этом не сомневайтесь. Но его надо развязывать согласно велениям законов природы и законов страны.

– Но!

– Позвольте, вы и сами сейчас согласитесь со мной. Вы ведь не предполагаете, что я соглашусь вытравить плод. Это воспрещается законом и наказуемо. Строго наказуемо. За это полагается каторга. Ни вы, ни я не пойдем на такое преступление. Мы не преступники. Мы мирные труженики. Но нам пока о вытравлении плода и говорить нет нужды. Мы ничего не знаем о плоде. Мы знаем только, что на лицо имеются симптомы, которые и заставляют больную предполагать, что она беременна. Но симптомы беременности и симптомы некоторых маточных болезней часто бывают почти тождественны. Следовательно, может быть, мы имеем дело с беременностью, но, может быть – что не менее, а даже более вероятно, – мы имеем дело с болезнью матки. В первом случае мы не имеем права прерывать течение беременности, а во втором мы обязаны лечить больную!

– Но, доктор! А если она все же окажется беременной и совершенно здоровой?

Доктор развел руками:

– Ну тогда придется покориться велениям закона природы. Плод имеет право на жизнь. И мы обязаны охранять его жизнь, а не убивать его, не уничтожать. Таков закон. Он во многих случаях неудобен, но что же делать?

– Но как же быть-то, доктор? Что же делать? – с отчаянием спросил Балюшевич. – Неужели оставить девушку на позор? Она на это ни за что не согласится. Она пойдет к знахаркам, и те ее искалечат.

– Боже сохрани вас от знахарок! – в свою очередь, испугался доктор. – Они ее искалечат! И это в лучшем случае. А в худшем отправят на тот свет. Даже наверное отправят на тот свет.

– Но что же делать, если она беременна? – проговорил совсем обескураженный Балюшевич.

Доктор как бы задумался минуты на две и, наморщив лоб, прошелся раза два по кабинету. Затем он подошел к Балюшевичу и, положив ему руку на плечо, проговорил с подчеркнутым участием:

– Мне очень хочется помочь вам. Я очень хорошо понимаю ваше положение, то есть положение нашей больной. Но… вытравить, то есть удалить плод мы можем только в одном случае…

И доктор как бы ненамеренно сделал паузу. Балюшевич весь был ожидание.

– Закон разрешает нам удалить плод в том только случае, если сама беременность или процесс разрешения от бремени грозят опасностью для жизни матери.

Лицо Балюшевича прояснилось. Он начал догадываться, в чем дело, и уже более бодро спросил:

– А кто устанавливает эту опасность?

– Доктор, конечно, – с чуть-чуть заметной улыбкой ответил «специалист» по женским болезням.

– То есть в данном случае вы?

– Да, я. Но закон требует, чтобы исследование произвели и поставили диагноз два доктора, а не один.

– Два? – опять упал духом Балюшевич.

– Да, два. Но вы не беспокойтесь. У меня на такие случаи имеется ассистент.

– Ах у вас уже были такие случаи? – опять оживился Балюшевич.

– Конечно.

– И вы не откажетесь удалить плод, если…

– Если к этому будут показания? – подсказал доктор.

– Да.

– Конечно не откажусь. Это наша святая обязанность. Мы должны охранять жизнь матери, прежде всего матери, а потом уже плода… Но все эти разговоры и опасения преждевременны. Я повторяю, весьма возможно, что никакой беременности нет и нам просто придется иметь дело с маленьким непорядком в матке. В таком случае мы быстро приведем ее в порядок… Это пустяки, всего полчаса-час работы опытной рукой.

– Да? Вы уверены? – спросил Балюшевич и пытливо взглянул в глаза доктору.

– Почти уверен, – ответил тот. – Это у меня так часто случается. Говорят – беременность, а по поверке оказывается маточная болезнь, легко и скоро устранимая. Мне это почти каждый день приходится делать.

– В таком случае я в субботу привезу к вам… мою знакомую… если позволите.

– Пожалуйста, пожалуйста. Привозите в это же время.

– А относительно вознаграждения?

– О! Об этом не беспокойтесь. У нас такса умеренная. Для вас это пустяки.

– До свидания.

– До свидания.

В следующую субботу в назначенный час Марфа была у Балюшевича. Наученный опытом прошлого свидания, Балюшевич был изысканно любезен, но корректен. Марфе понравилась эта чуткость отношений, и она значительно смягчила свое отношение с ним.

– Ну что? Нашел? – спросила она, как только вошла в комнату.

Балюшевич почтительно поцеловал ее руку и ответил:

– Кажется, нашел.

– Почему «кажется»?

– Да как тебе сказать? Он и любезен, и охотно соглашается, и в то же время всякие оговорки ставит.

– Может быть, он хочет, чтобы ему дороже заплатили?

– Это-то само собой разумеется. За этим дело не станет… Он еще, кажется, хочет уверить и меня, и тебя, что ты не беременна.

– Как не беременна?

– Так, не беременна, да и только!

– Что же тогда у меня?

– Женская болезнь, говорит.

– Женская болезнь! – побледнела Марфа. – Разве? Разве ты болен?

И в глазах у нее сверкнул неукротимый гнев.

– Боже сохрани! – замахал руками Балюшевич. – Никогда ничем не был болен.

– Тогда что же это такое? Откуда у меня может быть женская болезнь? Ведь ты сам знаешь, что…

И Марфа вспыхнула, как кумач.

– Да ты не волнуйся, дорогая! – успокаивал ее Балюшевич. – Тут совсем не то. Он, по-видимому, не сомневается, что ты беременна.

– Так в чем же дело?

– Видите ли, в чем дело: закон запрещает вытравлять плод. Вот он и хочет нас уверить, что ты не беременна, а больна…

– Это значит… чтобы комар носу не подточил! – улыбнулась Марфа.

– Вот именно.

– Ну что ж, мы так и будем вести себя, – тотчас успокоилась Марфа. – Пусть будет женская болезнь, лишь бы избавиться от этой «болезни».

– Значит, мы можем ехать?

– Поедем.

Через четверть часа Балюшевич и Марфа были в кабинете у доктора. Доктор был любезен, предупредителен:

– Как вы себя чувствуете?

– Все так же, доктор! Тошнота, головокружение, прихотливость во вкусах.

– А… Это хорошо, хорошо. Сейчас мы вас осмотрим. Господин Балюшевич, будьте добры пройти в приемную, а мы тут пока.

Балюшевич вышел.

Доктор уложил Марфу на кушетку, все приготовил и начал мыть руки и в то же время жадными глазами смотрел на девушку.

«Хороша! Ах как хороша! Сколько в ней силы и страсти!»

Марфа, несколько смущенная его взглядом, отвернула голову к стене. А доктор между тем не переставая болтал различный вздор, пересыпая его комплиментами девушке. Самый осмотр продолжался ненужно долго. Марфа морщилась и сурово смотрела в одутловатое лицо доктора.

– Хорошо, хорошо! Все у вас тут прелестно.

Марфа совсем нахмурилась, глаза сделались злыми, колючими.

– Никаких признаков беременности! – закончил свой осмотр доктор. – Ни малейших! Есть показания на пустячную маточную болезнь. Но с этим мы живо справимся. Вам совершенно нечего беспокоиться. Придется делать только незначительную операцию.

– Операцию! – испугалась Марфа.

– Вы не пугайтесь! Это пустяки. Так, чуть-чуть почистить придется матку. Совершенные пустяки. Самая приятная операция. Только… вам все же придется после этого полежать дня три.

– Полежать? Где, в больнице?

– Нет, не в больнице. У меня есть тут такое помещение… в этом же дворе.

– Но это невозможно, доктор! Что я скажу дома?

– Да-да! Я это упустил из виду… А вы разве не можете куда-нибудь уехать? Ну, в гости, к подруге?

– Есть у меня подруга в селе. А только как я ей-то скажу? Нельзя ли, доктор, не лежать?

– Как, совсем? Сейчас после операции домой?

– Ну да!

Доктор внимательно посмотрел на Марфу.

– Можно, конечно. Вы девушка здоровая. Но все же рискованно.

– А если я… приеду от вас и сейчас же лягу в постель.

– Разве что так. Конечно, если иначе нельзя, то придется остановиться на этом… способе лечения. Но все же, если температура начнет подниматься, сейчас же посылайте за мной. Купите термометр и как можно чаще измеряйте температуру… А теперь мы можем позвать вашего друга.

И доктор позвал в кабинет Балюшевича.

– Как я и предполагал, вы ошиблись, – встретил его доктор. – На беременность нет никаких показаний.

– Значит, все благополучно? – обрадовался Балюшевич, обманутый тоном доктора.

– Гм… Не все, положим, благополучно. Придется маленькую операцию сделать, но это такие пустяки, что не стоит даже и говорить. Я уже объяснил. И теперь нам остается только назначить день операции. Вам когда это удобно? – спросил доктор, обращаясь к Марфе.

– Если можно, то во вторник. Часов в двенадцать дня. Я свободна в этот день от десяти часов и до двух дня. Достаточно вам этого?

– О! Совершенно достаточно! Вы так и сделайте! Как только освободитесь, так и приезжайте сюда. Тут вас до меня акушерка приготовит к операции, а я так около половины двенадцатого приеду, и мы займемся вами. К часу или к половине второго вы уже будете свободны и можете ехать домой.

– Хорошо, – согласилась Марфа, – я могу ехать теперь?

– Пожалуйста. А мы тут еще потолкуем.

Марфа вышла.

– Прекрасная девушка, – начал доктор, как только затворилась дверь за Марфой. – Просто жаль, что… она не беременна. Прекрасный ребенок был бы… Завидую вам.

Балюшевич поморщился.

– Я, доктор, тут ни при чем. И завидовать мне нет ни причин, ни поводов.

– Молчу, молчу… Не сердитесь, пожалуйста, – замахал руками доктор. – Дело житейское… Со всяким бывает.

– Виноват, доктор! – перебил его Балюшевич. – Мне нужно будет приехать во вторник?

– А это как хотите. Это от вас зависит, от вашего желания или нежелания. Нам вы не нужны.

– В таком случае разрешите поговорить о вознаграждении.

– Пожалуйста.

– Сколько следует?

– Вы сейчас хотите заплатить? – блеснул глазами доктор.

– Да. Я думаю… во вторник мне лучше не приезжать…

– Да, это лучше. Осторожность никогда не мешает.

– В таком случае скажите, сколько следует?

– О, пустяки! Пятьсот рублей.

Балюшевич поморщился, но, ни слова не говоря, вынул бумажник и заплатил.

– Больше от меня ничего не требуется? В таком случае до свидания. Заранее благодарю вас за помощь.

– Помилуйте! Это наша святая обязанность, – говорил доктор-«специалист», провожая Балюшевича в переднюю. – Мы на то и созданы, чтобы облегчить страдания ближних.

«Облегчать карманы вы созданы, – с раздражением думал Балюшевич, спускаясь с лестницы. – Скот! Туда же еще: „прекрасный ребенок был бы…“ А пятьсот рублей, вероятно, еще прекраснее!»

Ему было досадно, что деньги приходится платить, и хлопотать, и беспокоиться, и все это попусту.

Марфа даже не простилась с ним, когда уходила от доктора. А он чувствовал, что она ему положительно необходима. Чем недоступнее она становилась, тем больше он рвался к ней. Когда он приехал домой, швейцар подал ему письмо. Он быстро разорвал конверт и, развернув листок, посмотрел на подпись. Это была записка от Алехина, всего в несколько слов. Алехин просил его приехать завтра в пять часов вечера «потолковать кое о чем».

«Что бы это такое? – думал Балюшевич. – Неужели история с Марфой дошла до него? Уж не желают ли учинить расправу?»

Но эту мысль он тотчас отбросил: Алехин человек умный, и если бы думал учинить расправу, то не стал бы писать записку. Ведь это улика в случае чего. Нет, вероятно, дело какое-нибудь.

Солнце уже закатывалось, когда Лесной Дед окончил свои переговоры с Алехиным.

– А теперь нам можно и разойтись, – проговорил он, обращаясь к Алехину и Покосовым.

Те вопросительно смотрели на него.

– Ну да вы берите свой экипаж и поезжайте с Богом. А мы тут переночуем, а завтра выйдем на станок и поедем на почтовых. Кстати, дай-ка нам, Степан, половину денег, какие у тебя имеются.

– Зачем же вам столько? – робко спросил Степан.

– А это уж наше дело! – сурово сказал Лесной Дед. – Скажи спасибо, что не все беру. Ну да я пока не хочу ссориться с твоим стариком.

Степан покорно вытащил бумажник и начал считать деньги. Руки у него дрожали, пальцы были как деревянные и с трудом отделяли кредитки одну от другой.

– Эка жадность-то какая в тебе, Степан! – с презрением заметил Лесной Дед. – Ведь не весь капитал отдаешь, не нищим остаешься. Слава Богу, награбили с отцом-то! Хватит на ваш век.

– Я что ж. Мне не жалко.

– Где уж не жалко! Все дрожишь, как в лихорадке. Сосчитать не можешь. Дай-ка я сам…

И Лесной Дед взял пачку сотенных кредиток и, не считая, половину положил себе в карман, а другую половину возвратил Степану.

– Вот и вся недолга. Что с ними возиться? А теперь выходите из шалаша и поезжайте.

– А как же это? – спросил старший Покосов и показал на связанные руки.

– Выходите из шалаша и садитесь в экипаж. Отъедете немного, там Степан развяжет вам руки.

Алехин и Покосовы вышли. За ними с ружьями в руках вышли Лесной Дед с Никитой.

– А как же золото-то? – уже из экипажа спросил Степан.

– Какое золото? – притворился непонимающим Лесной Дед.

– А те два ящика, которые у вас тут остались. – И Степан показал на тайгу.

– А о нем мы уж сами позаботимся, – иронически улыбнулся Лесной Дед. – Поезжай с Богом, не задерживайся. Отъедешь сажен пятьдесят, и развяжи товарищей-то.

Степан тронул лошадей и, отъехав саженей сто, остановился и развязал руки младшему Покосову. Потом сын развязал отца. Экипаж тронулся дальше. А Лесной Дед и Никита, как две неподвижные статуи, стояли с ружьями наготове. Когда Алехин и Покосовы скрылись из вида, Лесной Дед повернулся и вошел в шалаш, за ним пошел и Никита.

– Давай-ка попьем чайку, Никитушка, да закусим хорошенько. А ночевать-то нам тут не придется.

– А что? Разве, думаешь, они воротятся?

– Не должно бы. А все же опаска не мешает. Пойдем попьем чайку, закусим поплотнее, да и пойдем потихоньку к станку.

– И то дело, – согласился Никита.

– Вот и кончилось наше житье в тайге.

– А как же мы, дед, с золотом-то?

– А золото тут пока останется, где лежит. Надо сначала побывать в городе, повидать Лебедева с товарищами, расспросить хорошенько, нет ли на нас подозрений. А потом уж, ежели все благополучно, и за золотом можно приехать.

– Как с ними повидаться-то? К ним, поди, не пускают?

– Э, брат, с деньгами все можно! А у нас денег теперь довольно!

– А как думаешь, дед, удастся нам выручить их?

– Ну, это Бог знает! Покажем на старика Алехина, тряхнет он мошной, может быть, и удастся. Я для того и расписку взял. Чтобы было чем пугнуть.

Алехин и Покосовы в это время выехали на дорогу и быстро подвигались к станку. Алехин все время ругался и грозился по адресу Лесного Деда:

– Погоди, старый черт, я тебе это припомню! Не уйдешь ты от моих рук.

– Смотри сам опять в его руки не попади, – насмешливо проговорил молодой Покосов.

– Ты молчи! – прикрикнул на него Степан. – Как бы не ты, так, может быть, ничего и не случилось бы.

– Полно молоть-то! – остановил его старший Покосов. Что такое он сделал, что от него вся беда вышла? Не от него, а от тебя все вышло. Очень уж кровь любишь.

– Нет, не от меня, а от твоего сынка все вышло! – совсем взбесился Степан. – Как бы он с нами заодно был, так и сейчас еще можно бы было все по-иному повернуть!

– Как это?

– А так! Вот завернуть лошадей в тайгу, а самим идти туда. Шалаш мы теперь знаем где. Пойдем осторожненько, да и перестреляем из-за кустов.

И Степан остановил лошадей.

– Идем, что ли?

– Оставь, пожалуйста, – с раздражением проговорил старший Покосов. – Только что вырвались из берлоги, а он опять туда тянет!

– Да и зачем нам это? – рассудительно поддержал отца молодой Покосов. – Что мы от этого выгадаем?

– Как что? А деньги, которые он отобрал у меня.

– Много ли там денег?

– Две с половиной тысячи!

– И только. И вся тут добыча.

– А тебе этого мало?

– Думаю, что нам троим из-за таких денег рисковать не стоит. Да дело-то не в этом.

– А в чем же?

– А в том, что ежели мы их сейчас пристрелим, то золото так и останется в тайге. А его пудов восемь, если не больше.

– А ежели не убьем?

– А не убьем, так, может быть, еще сговоримся и получим его. Им тоже некуда с ним деваться. Трогай-ка лошадей-то.

Степан тронул вожжи. Лошади побежали мелкой рысью.

– Уж если убивать их, так не из-за денег, – продолжал молодой Покосов.

– А из-за чего же? – спросил Алехин.

– Из-за расписки, которую ты дал им.

– Тпру! – опять остановил лошадей Алехин. – А у меня из головы вон эта расписка-то. Как же теперь? Неужели так и оставить се у них?

– Придется пока оставить, – спокойно ответил молодой Покосов.

– Как же это? Почему оставить? Ведь он разорит нас этой распиской!

– А ничего не поделаешь. Все равно, если бы мы сейчас пошли туда, из этого ничего не выйдет.

– Почему это?

– А потому, что их там теперь уже нет.

– Как нет? Куда они девались?

– Да следом за нами идут.

– За нами?

– Конечно. Вот увидишь, к утру они на станке будут… Трогай-ка лошадей-то! Что попусту останавливаться. Еще нагонят да подумают, что их дожидаемся со злым умыслом. Беда может случиться.

Степан боязливо оглянулся на тайгу и погнал лошадей. Ему уж чудилось, что Лесной Дед тут у него за спиной и наводит на него ружье.

– Н-но, вы! – нахлестывал он лошадей.

Водворилось молчание.

– Что-то скажет дедушка Василий Алексеевич? – через полчаса проговорил молодой Покосов, иронически поглядывая на Степана.

Степан вздохнул и почесал в затылке. Ему тотчас представилась сцена объяснения с отцом. Старик смотрит на него с глубоким презрением и говорит:

– Дурак ты, дурак! Жаден, как волк, а глуп, как самая глупая баба.

И нечего было на это говорить. Все так позорно и глупо вышло, что не было никаких оправданий.

«Главное, эта расписка! – думал Степан. – И себе, и отцу завязал голову этой распиской. И не развяжешься теперь…»

Еще через час они были уже на станке и, поужинавши, легли спать. А на заре послышался стук в окно и голос Лесного Деда:

– Эй, хозяин! Отопри!

Хозяин станка долго возился, кряхтел, чесал затылок и поясницу, но наконец оделся и вышел на двор.

– Что я вам говорил! – тихо проговорил Покосов. – Нет, не вам с ним бороться. Лучше оставьте его в покое: он вперед знает, о чем и как вы думать будете.

В избу вошли Лесной Дед и Никита.

На другой день Балюшевич был у Алехина. Входил он в дом с некоторым беспокойством и даже запасся револьвером на всякий случай: «Кто их знает? А вдруг ему все известно и он вздумает расправиться с „погубителем“ дочери, расправиться по-своему, по-мужичьи, с переломом костей, с битьем до полусмерти!»

«Мужики ведь они! – презрительно думал Балюшевич. – С ними всего можно ожидать».

Но «мужик» встретил его без тени неприязни. Старик ничего не знал о несчастье Марфы. От него тщательно скрывали все, так как знали, что гнев его обрушится не на одну Марфу, а на всех, кто обязан был следить за поведением девицы и предупредить «падение».

– Пойдет такой погром, что и дома не скажешься! – говорили между собой женщины. – Уж лучше молчать. Авось Господь пронесет беду!

А когда Марфа передала свой разговор с доктором, то женщины и совсем успокоились. Они приняли все за чистую монету и искренно радовались за Марфу и за себя.

– Ну и слава Богу! – чуть не целый день твердила старуха-нянька. – Ты уж теперь смотри больше чтобы ни-ни! Побаловалась, да и будет!

Марфа только улыбалась на эти речи. Ее нисколько не пугала предстоящая операция. Ей только хотелось, чтобы все это скорее кончилось. А о дальнейшем она не думала.

Ее одно несколько только беспокоило: «Что за письмо вчера послал отец Балюшевичу? Деловое что-нибудь? – думала Марфа. – Или узнал что-нибудь о нас?»

Поэтому она с самого утра прислушивалась ко всякому стуку колес у подъезда и постоянно подбегала к окну.

Балюшевич подъехал ровно в двенадцать часов дня. Марфа сразу определила, что он тоже несколько волнуется. Она заметила даже, что, входя в подъезд, Балюшевич невольным жестом тронул правой рукой боковой карман смокинга.

«Ага! Револьвером запасся! – подумала Марфа. – Значит, тоже подозревает недоброе!»

И пошла к двери, выходящей в переднюю, и насторожила слух.

– A-а! Пропащий! – радушно встретил старик Алехин Балюшевича. – Что так долго не заглядывал?

– Дела все, Василий Алексеевич.

– Дела прежде всего! Ну а все же и добрых знакомых не надо забывать. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Другой раз зайдешь к человеку по приятству, ради дружбы, а глядишь, дело сделал!

– Я всегда рад служить вам, Василий Алексеевич! Прикажите только!

С этими словами собеседники вошли в кабинет. Дверь за ними затворилась, и Марфа больше ничего не слышала. Но по тону голоса отца она тотчас сообразила, что он ничего не знает об их отношениях с Балюшевичем.

«Дело какое-то у него к нему есть», – решила она и отошла от двери. И она угадала.

Старик Алехин, как только затворилась за ними дверь, тотчас приступил к делу.

– Дело у меня есть к вам… деликатного свойства.

– К вашим услугам, Василий Алексеевич.

– У вас большое знакомство?

– Почти весь город знаю. Да и меня тоже.

– Вот это-то вам и пригодится. Нужно тут из тюрьмы вызволить одну компанию. Просили меня, да мне не совсем удобно мешаться в это дело. Они содержатся по подозрению в ограблении золота. А я иногда покупаю золото. Могут подумать, что я с ними в компании. Так вот не возьметесь ли вы за это дело?

– Почему же? С удовольствием. Только… расходы потребуются, вероятно, большие…

– Это уж само собой разумеется. Об этом не беспокойтесь. Мы… Они на это дело ассигновали достаточную сумму. В расходах можете не стесняться, хотя, конечно, зря тоже бросаться деньгами не следует.

Балюшевич опять молча поклонился.

– Но надеюсь, вы сами знаете, как в таких случаях нужно действовать. Давать надо не только «по делу», но и «по чину»…

– Я вас понимаю, Василий Алексеевич! – проговорил Балюшевич. – Даже и в таком крупном деле маленькому чину давать не следует.

– Вот-вот! Именно так. Ну и обходить тоже не надо маленьких-то! А то они все испортить могут. И огласка получится. Маленькие-то, они хуже больших помешать могут. А поэтому с них и надо начинать, чтобы все как по маслу шло, без зацепок. Ну а все же – маленькие они, и аппетит у них маленький. По аппетиту и надо давать.

Балюшевич опять поклонился в знак согласия.

– Ну а с делом они сами вас познакомят, – продолжал Алехин. – Вы сейчас и можете переговорить. Я пошлю к вам их главаря.

«Да! Значит, слухи-то были верны! – подумал Балюшевич. – Алехины устроили ограбление. И теперь он выручать хочет сообщников. Дело действительно деликатное. А заработать тут можно хорошо».

В это время в кабинет вошел Лесной Дед. Он накануне рано утром только приехал из тайги, вечером сходил в баню и теперь выглядел чистеньким, благообразным, безобидным старичком. Балюшевичу он молча подал руку, сел на стул и проговорил:

– Так это тебя, барин, приставили к нашему делу?

– Да, меня, – улыбнулся Балюшевич. – Нам нужно посоветоваться, как и с какого конца приняться за дело.

– Да конец-то, он тут. Его и искать не надо.

– То есть как же это? – удивился Балюшевич.

– А так. Нужно выправить ребят, ну, значит, и надо оправдание им предоставить.

– То есть?

– Свидетелей выставить.

– Свидетелей… Это конечно. Но я не знаю обстоятельств дела. Вы расскажете мне, как было дело?

– Да тут и рассказывать особенно нечего. Случилось нападение на транспорт с золотом. Поубивали всех и золото забрали… Кто это сделал, Бог один знает да те, чьих рук это дело. А только наряжена была погоня и неподалеку от этой самой Гиблой Пади забрали четверых по подозрению.

– А что говорят те, которых забрали?

– А они говорят, что жили в тайге, искали золото, хищничали, значит. И при них нашли немного золота. Но только золото не то, которое взято в Гиблой Пади. И они говорят, что намыли в тайге. Так вот и нужно свидетелей выставить, которые видели их в тайге и могут подтвердить их показание.

– Понимаю. Да, это прежде всего нужно сделать. Именно с этого конца и нужно начинать.

– Я тоже так думаю.

– Так, значит, займемся подысканием подходящих свидетелей.

– Да оно, пожалуй, и свидетели есть.

– Есть?

– Да.

– И надежные? Нужно, чтобы надежные были. Это главное.

– Можно положиться вполне, – успокоил его Лесной Дед.

– Кто же они такие?

– Да мы с товарищем, с Никитой, видели их в тайге, на Горячем Ключе. И золотишко их видели. При нас они мыли.

– А вы что делали в тайге? – чуть-чуть улыбнулся Балюшевич.

– А мы зверовали. За пушниной, значит, ходили. В случае чего Василий Алексеевич может подтвердить: мы ему и пушнину продали.

– Понимаю. Так, пожалуй, ладно будет.

– Оно, конечно, зацепку тут можно сделать, ежели по неприязни. Ну а ежели так все будет устроено, что неприязни не будет, то гладко сойдет.

– Да, конечно.

– Опять же и ребят нужно предуведомить. Написать надо им подробно, что мы их видели на Горячем Ключе и все прочее, и чтобы они нас свидетелями выставили.

– А они разве… Этого не знают?

– Знают, как не знать! – серьезно проговорил Лесной Дед. – А только они могли забыть что-нибудь. Путаница может выйти. Вы, барин, записочку-то напишите, а я передам ее в тюрьму. Да упомяните, что встреча эта наша в тайге произошла в ноябре прошлого года. Мы еще медведя убили около Ключа.

– Хорошо, напишу. Так мы с вами можем разделить труд. Я буду устраивать все так, чтобы не было никакой неприязни, а вы возьмите на себя сношения с теми, которые в тюрьме.

– Ладно. Так хорошо будет. А когда вы мне записочку-то передадите?

– Да сегодня вечерком зайдите и получите.

– Зайду. А пока до свидания. Я сейчас пошлю к вам Василия Алексеевича. Он вам денег передаст.

Лесной Дед встал, пожал руку Балюшевича и вышел.

Через две минуты вошел старик Алехин.

– Ну что? Условились?

– Да. Все будет сделано. Умный старик. С ним мы скоро оборудуем это дело.

– Д-да, старик не глупый, – улыбнулся Алехин. – С ним можно дело делать, не подгадит. Так с Богом, начинайте. Вот вам на первое время на расходы. – И Алехин подал Балюшевичу толстую пачку кредиток.

– Значит, пока до свидания? – проговорил Балюшевич, принимая деньги.

– До свидания.

Покосов и Володя Хулиганов сидели на верхней палубе готового к отплытию парохода. Покосов был весел и оживлен. Хулиганов хмурился и вообще был, что называется, не в себе.

– Что с тобой? – наконец спросил Покосов, давно уже заметивший, что его друг не в своей тарелке.

– Ничего.

– Как ничего? От тебя слова не добьешься.

– А каких еще тебе слов от меня надо?

– Да самых обыкновенных, человеческих, какие бывают в приятельском разговоре.

– Мы, кажется, все уже переговорили. Договорились. Я подожгу пароход, а вы получите деньги со страхового общества, – с горечью в голосе ответил Хулиганов.

Покосов внимательно посмотрел на Хулиганова и, подозрительно глядя ему в глаза, проговорил:

– Да ты уж не на попятный ли хочешь?

– С чего это ты взял?

– Да с твоих слов.

– Что же ты нашел в моих словах?

– А как же, сговорились мы с тобой обо всем: и что ты должен сделать и что мы, и что мы получим и что ты, а теперь вдруг слышу такие речи: «Я подожгу, а вы деньги получите…»

– Что ж, так ведь оно и есть!

– Так-то так, да зачем это говорить, ежели все условлено? Выходит, что ты недоволен условием.

– А чему же тут особенно радоваться-то? Дело-то каторгой пахнет.

– Каторгой! Скажет тоже!

– А что же, разве это не так?

– Так, да не совсем так. Тут не Россия. Тут и не такие дела сходят с рук.

– Какая же разница: законы-то одни!

– Законы-то одни, да люди другие. В России ежели ты поджег пароход, так шум поднимется на весь мир. А тут… посмеются немного, и все тут.

– Посмеются?

– Ну да. А что же ты думал! Будут шуметь, как в России? Здесь, брат, эти дела-то бывали. Да еще какие! Публика со смеху помирала!

– Что же тут смешного-то?

– И очень даже смешно! Ты слышал про горячий лед?

– Горячий лед?

– Ну да, горячий! Такой горячий лед, что от него пароход загорелся и сгорел дотла.

– Как же это? – совсем опешил Хулиганов.

– Так. Купили пароход. Корпус совсем старый, никуда не годный. Ну а машина еще ничего себе. Купили за гроши. Машину вынули и свезли на берег. А корпус загорелся и сгорел весь.

– При чем же тут лед?

– А при всем. От него вся причина.

Хулиганов с недоумением посмотрел на Покосова.

– Не понимаешь?

– Не понимаю.

– Да тут, пожалуй, и не поймешь сразу-то. Такая хитрая механика подведена, что не всякому понять. По-ученому все сделано.

– Да ты говори толком! – нетерпеливо перебил Хулиганов.

– Толком говорю: на ученый манер все было сделано. Сгорел пароход, ну, значит, как водится, дознание, от какой причины случился пожар. Искали, искали – никакой причины нет. Людей на пароходе не было. И близко никто не подходил, да и подойти трудно было: шла как раз шуга[2]. Перед началом навигации дело-то было.

– Так… Мудреная штука.

– Еще какая мудреная-то! По-прежнему, по-старинному, коли нет причины, так сказали бы «Божья воля». Да на этом и покончили бы. Ну а по-нынешнему, по-ученому, так нельзя. Коли был огонь, так, значит, как-нибудь, да загорелся. Так рассудили те, которые производили дознание. А рассудивши так, пошли и дальше: «Коли никто не зажигал огня, так, значит, он сам загорелся». «Самовоспламенение» это называется.

– Бывает.

– Бывает-то бывает, а только тут штука совсем мудреная получилась: что могло самовоспламениться в старом пустом корпусе парохода?

– Да! Мудрено!

– И очень даже мудрено! – с удовольствием смаковал Покосов. – Начали думать умные люди и надумали.

– Надумали?

– Надумали в лучшем виде. Ученые, они как начнут думать, так надумают непременно. Что хочешь под ученую линию подведут. И тут так подвели, что во всем виноват лед.

– Лед?

– Ну да, лед!

– Вот так штука!

– И штука-то по-ученому выходит простая: шуга шла, лед терся о пароход, пароход шатался. Ну и происходило трение. И от трения пароход загорелся. Вот, вроде как ось в колесе, когда ее не смажешь хорошенько.

– Ну, это того!

– Что?

– Этого не может быть. Это выходит, загорелся оттого, что его шатало.

– Ну!

– Ну ежели это так, то как только волнение, так пароход должен загореться, потому что во время волнения его шатает. Однако не загораются!

– Не загораются, – согласился Покосов. – Это всякий знает. В море какое волнение бывает, а все же корпуса пароходов не самовоспламеняются. Это все так. И насчет этого ты можешь думать как хочешь. Ну а все же в протоколе было написано: «Произошло самовоспламенение от трения льда». И так оно и осталось.

– И что же, получили премию?

– В лучшем виде. Без задержки, чистоганчиком сорок девять тысяч получили. А корпус-то нужно было на дрова продать, и дали бы за него для этой надобности рублей двадцать.

– Хорошее дельце обработали!

– Недурное. Уж на что лучше. А только я к тому все говорил, что в России, на Волге например, случись такая история, так шуму бы было – не оберешься. Этот самый протокол во всех газетах пропечатали бы, и уж без суда не обошлось. А у нас тут – хоть бы что! Посмеялись малость промеж себя, да на этом и кончилось.

– Да, у умного человека и лед заместо огня будет.

– В лучшем виде. На то и умные люди. На то и щука в море, чтобы карась не дремал.

Хулиганов повеселел. Обуявший его перед этим страх рассеялся, и будущее представлялось ему в радужном свете. Самый поджог и возможная ответственность за него отошли на задний план.

– На Амуре все возможно. Такие ли дела сходили с рук! А заработать умному человеку никогда не помешает. На то и ум дан.

Пароход дал третий свисток. Матросы начали убирать сходни.

– Ну, с Богом. Дай Бог успеха, – пожелал Покосов своему сообщнику и пошел по сходням.

Балюшевич на другой же день принялся за выполнение своей миссии. В десять часов вечера он положил в бумажник достаточное количество крупных кредиток и отправился в собрание. Тут он прошел прямо в карточную комнату и, окинув взглядом играющих, улыбнулся довольной улыбкой.

Все в сборе… налицо, говорила эта улыбка.

Его встретили радостными возгласами:

– А! Пожалуйте!

– Просим милости!

– Вас так давно не видно!

Это были все завсегдатаи карточной комнаты. И если их не называли профессиональными игроками, то только потому, что у них была другая, официальная, так сказать, профессия.

Все они 20-го получали присвоенное содержание из казначейства. Все они утром до 3 часов дня подписывали бумаги, вершили дела. А ночами тут, в этой карточной комнате, пополняли свой официальный бюджет неофициальными прибытками.

Приходу Балюшевича они были искренно рады. Балюшевич, как человек деловой, приходил сюда со специальной целью – проиграть известный куш. И он умел проиграть тонко и деликатно, как бы естественно. И проигрывал именно тем, кому хотел и сколько хотел. Эти проигрыши всегда принимали веселый характер. Над Балюшевичем подшучивали как над горе-игроком. А он добродушно принимал эти шутки и тоже шутил над собой.

– Садитесь, садитесь! – приглашали его.

– Обыграть пришли нас?

– Обязательно сегодня обыграю. Не уйду без этого, – с улыбкой, но почти серьезно отозвался на шутку Балюшевич и выложил на стол бумажник, набитый сотенными.

– Ого! Да вы серьезно собрались обобрать нас!

– Совсем ограбить хотите!

– Начисто?!

И глаза игроков жадно впились в туго набитый бумажник. Каждый из них думал: «К кому из нас перейдет эта благодать?»

А в связи с этим у каждого возникал вопрос: «Что это он затеял? Ежели подряд думает взять, то благодать перейдет к Ивану Ивановичу. Ежели поставку, то к Андрею Андреевичу. А ежели что другое, по другой части, то к Петру Петровичу, или к Федору Федоровичу, или к Григорию Григорьевичу».

И все эти Иваны Ивановичи, Петры Петровичи, Федоры Федоровичи не теряли надежды, что именно для них Балюшевич принес сегодня такой толстый бумажник. Но у большинства эти надежды быстро испарились. Балюшевич проигрывал широко, но только людям двух ведомств. Остальным не попадало почти ничего. И эти остальные несколько нервничали. В их шуточках, направленных против Балюшевича, проскальзывала язвительность раздосадованных людей. Но и эти утешались тем, что, по обычаю, после игры Балюшевич пригласит играющих в шантан и угостит ужином с певичками.

Так оно и случилось. Ровно в двенадцать часов Балюшевич поставил сто рублей и, когда карта была убита, сказал:

– Нет, сегодня, по-видимому, мне не удастся вас обобрать.

– По-видимому! – съязвил один из обойденных.

– А попробуй. Может быть, удастся «нашему теляти волка поймати», – не удержался и другой.

– Бывает и это, – поддержал их третий.

– Нет уж, так и быть. Сдаюсь на сегодня, – решил Балюшевич.

– Так рано! – с сожалением проговорил один из «счастливых» игроков, усмотревший, что в бумажнике Балюшевича еще оставалось штук двадцать кредиток.

– Можно и еще с полчасика посидеть, – поддержал его другой.

– Нет, господа, не везет мне сегодня! – с деланым сожалением отказался Балюшевич.

– В любви везет! – съязвил один из игроков.

– А зачем это вы к доктору Маркову на днях ездили? Нашалили? – спросил Петр Петрович.

– Дело небольшое было, – серьезно и несколько внушительно ответил Балюшевич. – А не проехаться ли нам, господа, с горя в шантан?

– Вы думаете, там лучше повезет вам?

– О! Тут-то я уверен! – рассмеялся Балюшевич. – Уж тут-то я постою за себя. Так идем, господа! Федор Федорович, Андрей Андреевич, Григорий Григорьевич, вы как на это смотрите?! Встряхнемся малость?

– Да что-то нет особенного желания, – ответил Федор Федорович. – Да и дорого уж очень обходятся эти поездки туда…

– О! Что касается последнего, то не беспокойтесь. Я прошу разрешения угостить вас сегодня, господа!

– Что это с вами? – радостно отозвалась компания.

– Так, развернуться хочется. Давно амфитрионом не был! – рассмеялся Балюшевич. – Честолюбие заело. Так двинемся, господа!

Компания поднялась и двинулась. Через десять минут Балюшевич еще в подъезде шантана шепнул хозяину:

– В большом кабинете. Ужин на тыщу рублей. И шансонеток новеньких пошлите к нам. Действуй вовсю.

– Слушаю! – радостно улыбнулся хозяин и побежал исполнять приказание.

Через минуту в кабинете был уже готов наскоро сервированный закусочный стол. Большой стол, занимавший почти всю длину кабинета, лакеи накрывали для ужина. Компания пока что пропускала по первой, закусывая икрой, холодной осетриной, дичью и консервами. Все пока были солидны и корректны, занимались оценкой напитков и закусок:

– Икра ничего себе!

– И омары недурны!

– А осетрина в большом родстве с калугой состоит.

– Родная дочь, можно сказать.

В кабинет ворвались шансонетки и певички.

– А, пташки! – встретила их компания.

– Певуньи!

– Чего желаете: попеть или попить?

– И попьем, и попоем, и спляшем, и… еще кое-чем займемся, – выразительно проговорила бойкая шансонетка.

– А теперь за стол, за ужин, – пригласил Балюшевич. – Уже готово!

Ужин начался шумно и весело. Балюшевич острил и смеялся больше других. Казалось, что он для того только и пришел сюда, чтобы кутнуть с «друзьями» вовсю. И только уже за шампанским он умышленно пьяным голосом заговорил со своим соседом о «правах граждан», о «неприкосновенности личности» в связи с общественной безопасностью.

– Общественная безопасность, конечно, должна стоять на первом плане, но и личность частного обывателя должна быть гарантирована от увлечения власти.

– Азбучная истина! – согласился собеседник.

– Совершенно верно. Но в жизни часто эта истина забывается.

– Ну не так уж часто! – возразил сосед Балюшевича с другой стороны.

– Согласен. Но все же бывает. Мне, например, вчера только передавали об одном деле. С одной стороны, власть тут, очевидно, пошла по ложному следу, а с другой – в тюрьме оказались четыре человека, ни в чем не повинные.

– Какое это дело?

– Да вот знаменитое ограбление золота.

– Ну, кажется, тут вы ошиблись. Я это дело знаю. Не такими уж невинными смотрят арестанты.

– Я так же думал до вчерашнего дня. А вчера мне пришлось говорить с охотниками-звероловами, и я принужден был изменить свое мнение.

Разговор на эту тему продолжался еще минут десять. В нем по какой-то «случайности» приняли участие все те, которым вечером так везло за карточным столом в собрании. В результате все они заинтересовались участью заключенных, что и требовалось Балюшевичу. Затем пир принял широкие размеры, чисто шантанные. И в седьмом часу утра Балюшевичу подали счет на тысячу восемьсот семьдесят три рубля и шестьдесят две копейки.

Лесной Дед, получив заготовленное Балюшевичем письмо, в тот же вечер пошел в один из «ренсковых погребов», наиболее посещаемых тюремным людом. Тут он прошел в заднюю комнату, в так называемую хозяйскую. Там сидело несколько субъектов самого разнообразного вида. Все были в подпитии и шумно разговаривали. Лесной Дед присел к одному из столиков.

– Не помешаю?

– Не помешаешь, – ответили хозяева столика. – Требуй только больше, а выпить не откажемся.

– Что ж, я рад компании, – охотно согласился Лесной Дед. – А за выпивкой дело не станет.

Хозяин погреба подал водки и закуски.

Посетители еще больше оживились: они почувствовали возможность выпить за чужой счет. Лесной Дед всячески поддерживал эти надежды. Он предлагал выпить не только тем, которые сидели за одним столом, но и другим. Через десять минут столы были сдвинуты вместе, и начался кутеж. Лесной Дед требовал напитков в изобилии, всяких, по желанию каждого из присутствующих. Завязался общий разговор. Говорили о тюрьме и тюремных порядках.

Тюрьму все присутствующие знали великолепно. Одни в ней сидели не раз, другие служили на низших должностях.

– Теперь под воротами новенький, обыскивает надзирателей строже, чем арестантов, – говорил один из подвыпивших надзирателей. – Ну а только это все ни к чему. Обыскивай сколько хочешь, а проносить все же будут. Не надзиратели, так другие способы найдутся.

– Верно! – согласился с ним Лесной Дед. – Не было еще такой тюрьмы, чтобы из нее и в нее не проносили. Невозможное это дело!

– Невозможное. И никогда этого не будет, потому… тут у всякого свой интерес. Вот хоть бы меня взять. Я там как-никак начальство, надзиратель, а пронести ничего не могу. А вот он и в тюрьме не сидел, и не служил там, и от тюрьмы живет за три версты, а дай ему письмо или какую вещь, и завтра она будет в тюрьме у того, кому ты попросишь передать. Это уж будь без сомнения.

И надзиратель указал рукой на своего соседа, молодого еще человека. Чистенько одетого и почти не принимавшего участия в выпивке.

– Очень приятно познакомиться, – подал ему руку Лесной Дед. – Вы где живете?

Тот сказал адрес.

– Нам с вами по пути, – как бы вскользь заметил Лесной Дед. – Я по той же улице живу, только четыре квартала дальше. Если позволите, я подвезу вас на извозчике.

– С удовольствием, – согласился тот. – Мне только нужно подождать тут одного человека.

– Подождем, время еще не ушло. Всего девять часов.

– Он в это время и обещался.

Минут через пятнадцать в комнату вошел здоровенный парень. Новый знакомый Лесного Деда пошел парню навстречу. Они отошли в угол. Там обменялись какими-то пакетами, и парень вышел. Еще через десять минут Лесной Дед и нужный ему человек ехали на извозчике.

– Мне нужно передать письмо в тюрьму, – прямо приступил к делу Лесной Дед.

– Что ж, можно, – тотчас согласился его спутник.

– Только так передать, чтобы оно ни в коем случае не попало в руки начальства. Письмо, прямо говорю, важное, и если оно попадет в руки начальства, все дело провалится. А дело крупное, и я не пожалею заплатить за труды, сколько нужно.

Последние слова Лесной Дед как бы подчеркнул.

– Что ж, и это можно оборудовать, только тут же расход будет большой. Нужно через такого человека послать, чтобы уж верно было.

– Вот-вот!

– Есть у меня такой человек. Только он по малости не берет.

– Это ничего. Заплатим.

– Меньше ста рублей тут не обойдешься.

– Пусть сто, только чтобы верно было.

– Верно будет, ежели ему сто рублей дать… А мне уж сколько пожалуете… сколько не жалко.

– И вам четвертной билет набавлю, только постарайтесь.

– Будьте покойны.

– А когда это можно устроить?

– Да хоть сейчас. Заедем ко мне и все покончим. А вот и мой дом.

– Ах так вы господин Фитюлькин?

– Я самый.

– Я знаю ваш дом. Тут у вас мой знакомый квартиру снимает.

– Это Федотов?

– Он самый.

– Ну так зайдем, значит?

– Зайдем.

Они отпустили извозчика и зашли в дом.

– Прошу садиться. Поговорим. Кому нужно передать письмо?

– Лебедеву.

И Лесной Дед вынул из кармана письмо.

– Вот тут есть адрес.

– Это по «золотому делу»?

– Да.

– Так вот, условимся так. Вы сейчас уплатите пятьдесят рублей. Это тому, кто доставит письмо. А остальные пятьдесят отдадите, когда получите от Лебедева записку, что он получил ваше письмо. Тогда же и мне за труды заплатите.

– Хорошо, согласен.

И Лесной Дед вынул из кармана две четвертные и передал Фитюлькину.

– Когда прийти за ответом?

Фитюлькин на минуту задумался и ответил:

– Можно завтра, в это же время.

– В десять часов, значит? Буду. А пока до свидания.

На другой день Лесной Дед получил от Лебедева записку и вручил Фитюлькину условленные семьдесят рублей. Оба остались довольны друг другом. Фитюлькин радовался, что заработал сто рублей. А Лесной Дед, уходя от Фитюлькина, говорил про себя:

– Дешево обошлось. Спроси он тысячу рублей, и тысячу пришлось бы уплатить.

А в тюрьме в это время ликовали. Лебедев под диктовку Сахалинца написал следователю прошение о вызове свидетелями Лесного Деда и Никиты. В прошении для большей убедительности подробно расписывалось, как они мыли золото в тайге и как к ним подошли звероловы и в полуверсте от их стана убили медведя. Написали, прочитали и подали на вечерней проверке смотрителю тюрьмы, причем Сахалинец очень трогательно просил смотрителя не задерживать прошение.

– Невинные сидим. Пожалейте, не задержите.

Смотритель обещал отправить прошение на другой же день.

– Теперь наше дело пойдет! – ликовала вся компания. – Дед приехал, он начнет орудовать вовсю. Башковитый старик.

Черновик прошения они все выучили наизусть и от нечего делать устраивали примерные допросы. Охоту на медведя они все четверо излагали как по писаному.

– Хорошо! – хвалил Сахалинец, изображавший своей особой судебного следователя. – Бог даст, скоро будем на свободе.

Когда Федор Покосов, проводив Хулиганова, возвратился с парохода домой, жена ему сказала, что уже около часу его ожидает дядя, Прокопий Покосов.

– Что ему надо? – тревожно спросил Федор.

– Не знаю. Не говорит. Спросила я его, а он: «Не твоего ума дело!»

«Ворон! Почуял уже добычу!» – подумал Федор и вошел в так называемое по-местному зало, то есть в самую большую комнату в доме, исполнявшую, однако, самые разнообразные назначения. Тут его ждал старик Прокопий. Увидя племянника, он, не вставая со стула, проговорил:

– Где это ты пропадаешь?

– Пароход провожал.

– Это с битым стеклом-то?

– Не со стеклом, а с пушниной.

– Пушнина! Ты мне не говори про пушнину. Я знаю, с чем пароход пошел и зачем пошел.

– Ну и знай! – сердито проговорил Федор. – А только… к чему этот разговор-то заводить. Родственники, чай, мы с тобой, не чужие: ты мне родной дядя, а такие речи говоришь, как будто враг мой.

– Не враг я тебе! – внушительно ответил старик, – родственник я тебе, это верно. По-родственному и пришел, и я говорю по расположению, а не по злобе.

– Какое же расположение? Битое стекло, говоришь, отправили! Это и враг наш не всякий скажет.

– Враг не скажет, промолчит и подумает: пусть грешат! А дядя тебе говорит: так нельзя, не по-божески это! Грешно так делать. О прибытке думаешь, а о душе забыл.

– Что же, разве я один о прибытке думаю? И вы ведь тоже.

– И мы тоже, это ясно. Всякий человек о прибытке думает. Я и не говорю тебе: «Не думай о прибытке». Думай, а только и о душе не забывай. В Священном-то Писании что сказано?

– Что же там сказано? – буркнул себе под нос Федор.

– А то и сказано, что ежели прибыток имеешь, то десятину отдай Богу!

– Как же я отдам Ему?

– Ты дурака-то не валяй, Федор! Ты знаешь, что у нас этим делом занимаются трое. Великий грех отчитывают и за это получают десятину.

– Знаю. Так ведь глупость все это.

– Что?! Что ты сказал?! Какие слова ты сказал, безумная твоя голова!

И старик весь затрясся от раздражения.

– Глупость, говорю, все это, – стоял на своем Федор.

– Это чтение-то Святого Писания, по-твоему, глупость?

– Не чтение, а отчитывание. И десятины. Обирание одно.

– Обирание! Эх ты, глупая голова! Истинно сказано в Священном Писании: «Сказал безумец в сердце своем: нет Бога»… Вот и ты такой же безумец. Отчитывание, по-твоему, глупость. А ведь читают-то псалтырь! Псалтырь читают, а не что-нибудь. И не как-нибудь читают, а в великих трудах, в посте и молитве. Сорок раз прочитывают весь Псалтырь с первого псалма до последнего. А потом сорок раз наоборот, с последнего псалма до первого. Сколько тут трудов-то! И тут еще не все! После этого читают сорок раз сто восемь псалмов, и все наоборот, с последнего стиха до первого.

– Да зачем все это?

– Как зачем! Как зачем! Что ты говоришь, безумец! Да ведь все эти труды за нас, за наше окаянство!

– За нас! – иронически улыбнулся Федор.

– Ну да, за нас! И Бог взыскует эти труды. Это уж я сам на себе испытал. Да и ты тоже знаешь, хоть бы и наши дела. Первый раз нам нужно было заплатить Москве по полтине за рубль. Пошел я к читальщикам, поклонился им: «Потрудитесь для моей окаянной души!» Ну они, как быть должно, наставление мне сделали от Писания: «Не о едином бо хлебе жив бывает человек!» Слеза даже прошибла меня. Ведь это слова-то какие! Сам Христос их сказал. Не кто-нибудь, а Христос!

– А потом деньги взяли после наставления-то, – усмехнулся Федор.

– Взяли. Что ж такое! За труды ведь взяли! За подвиг. Да и сколько взяли! Всего-то пятьсот рублей. Да зато у меня на душе стало легко, и в Москве все благополучно, по-хорошему обошлось, благодарили даже.

– Еще бы не благодарить! Другие по четвертаку за рубль платят, а вы по полтиннику отвалили! – перебил старика Федор и насмешливо взглянул на него.

– И вовсе не поэтому. А так, значит, было угодно Господу. Господь принял мое раскаяние и труды читальщиков дошли до него. Вот и обошлось все по-хорошему. И даже опять нам кредит открыли. А что касаемо насчет четвертака и полтинника, так и это пустые слова. Не в четвертаке и полтиннике тут дело, а в слове Божием.

– Ну да, в слове Божием! Попробовали бы вы четвертаком рассчитаться, так они не то бы запели.

– А вот и врешь. И на это твое вранье я тебе опять-таки скажу: платили и по четвертаку.

– Ну и что же?

– А ничего. Так же как и первый раз, пошел к читальщикам: «Помогите, снимите бремя с души окаянной». Так и так, по четвертаку за рубль приходится платить.

– Ну и что же, сняли?

– Сняли. Пожурили, от Писания наставление дали и согласились на «подвиг». Надо, говорят, поработать для твоей души.

– А сколько взяли?

– Взяли семьсот пятьдесят рублей. Это верно. А только тут нет ничего такого. Христос сказал: «Трудящийся достоин пропитания!» Потрудились для моей души и за труд взяли. Так зато у меня душа спокойна. Да и там в Москве все обошлось. Сказали только: «Ну что же, не можешь больше, плати четвертак!»

– И опять-таки потому благополучно все обошлось, что по четвертаку заплатили, а не по гривеннику, – стоял на своем Федор.

– И опять врешь! – сурово остановил его старик дядя. – Врешь, врешь и врешь! Душу себе запакостил и врешь неподобное! Четвертак и гривенник тут последнее дело. Через три года после этого мы и по гривеннику заплатили, и опять ничего такого не случилось. Да-с! Дали читальщикам за их подвиг тысячу рублей, очистили душу от скверны и вот живем, слава Богу, не хуже других. В почете у всех, в уважении. И у Бога правы, и пред людьми не виноваты.

– А московские купцы?

– Что ж купцы. Спасибо говорят и за это. Есть, мол, и такие мерзавцы, что ничего не платят, ни ломаного гроша! А мы все же, по силе возможности, и им по гривеннику заплатили, и для Бога не пожалели. Вот как, Федор, надо жить-то: «Богово – Богу, а кесарево – кесарю». А ты такое дело задумал, а про Бога забыл, да еще такие речи неподобные говоришь. Уж если Бога не боишься, так людей постыдись. Ты подумай, какой разговор пойдет среди наших: «Пароход сжег, а для Бога хоть бы копейку пожертвовал».

– Ну и пусть болтают, коли не лень.

– Эх ты, дурья голова! Да ведь ежели в народ такая молва пойдет, так она и до начальства может дойти.

– Что же, ваши святые читальщики доносить пойдут?

– Читальщики не читальщики, а неудовольствие будет, ну и пойдет молва. А молва сама по себе до ушей начальства дойдет. И нужно так устраивать, чтобы не было неудовольствия, нужно с людьми по-хорошему, a перед Богом душу очистить. Для чего-нибудь заведено это. Даром деньги никто не будет платить. А платят, значит нужно, нельзя не платить. Заплати и ты, что следует. Попроси, поклонись и заплати.

– А сколько следует-то? – спросил Федор, напуганный последними доводами старика.

– А уж с этим ты к ним обратись. Они берут смотря по делу, по тяжести греха. Грех-то большой берешь на душу, ну и заплати, не жалей. Магазин-то у нас сгорел, помнишь?

– Как не помнить! Товару-то было тысяч на двадцать, а премии вы получили девяносто тысяч рублей.

– Так, верно. Так за то и читальщикам за их подвиг десять тыщ дали. Не скупись и ты, заплати! Не гордись, поклонись святым людям, в них большая сила.

Федор молчал, но в душе уже решил подчиниться необходимости: «Лучше заплатить хотя бы десять тысяч рублей, чем рисковать доносом».

После разговора с дядей Покосов серьезно задумался: а если донесут?

Он ни капельки не верил в благодеятельное действие отчитывания. Но он знал, что за спиной читальщиков стоят главари общины, которым выгодно морочить темную массу. Этим они держали в руках всю общину. Темной массе внушалось, что начетчики и читальщики обладают способностью замаливать грехи и предотвращать грозящую за них кару. Узурпировалась власть божества. «Стадо» должно думать, что власть божества в руках «пастырей». А отсюда: чего хотят «пастыри», того желает и божество. А для того чтобы это убеждение твердо внедрилось в головах темных людей, необходимы факты солидарности «пастырей» с божественной волей. А раз этих фактов нет, то их нужно создать. И Покосов знал, что факты создавались весьма искусно и тонко. Всякий раз, как член общины впадал в грех, то есть надувал кого-нибудь или совершал преступление с корыстными целями – в массе прежде всего поднимался вопрос: отчитывали или нет?

Если отчитывали, то массе внушалось, что Господь простит впавшего в грех брата ввиду его раскаяния и готовности принести жертву. Если же не отчитывали, то сокрушенно вздыхали и говорили:

– Ох, найдет его рука Господня! Ох, не пройдет ему это даром!

И не проходило. Покосову теперь припоминался целый ряд таких случаев.

Поджег такой-то дом, читальщикам не заплатил, и в результате полиции стало известно: как поджег, кто поджег, что при этом вывезено и вынесено из дома заранее и где спрятано. И конечно, все раскрывали, все находили, во всем уличали. И поджигатель – в каторге.

Другой сжег магазин и тоже пожадничал, не заплатил читальщикам. И опять полиция оказалась осведомленной обо всем. И еще один в каторге! А главари и начетчики всякий раз внушают массе:

– Вот видите, как Господь карает нераскаянных грешников!

Масса верила, трепетала пред карающей десницей, а главное, была убеждена, что эту десницу направляют старцы, читающие Священное Писание и отчитывающие грехи. И конечно, сама эта масса держала главарей в курсе всех событий, чем и давала возможность влиять на события в ту или другую сторону.

«Вот и теперь, мы еще только задумали дело, а они уже знают, обо всем осведомлены! – думал Покосов. – Знают, какой „товар“ мы оставили, знают, конечно, кто запарковал „товар“, и укажут, ежели не заплатить. Не сами, конечно, укажут. Сами они будут только вздыхать сокрушенно да слезы проливать о „великом грехе“. Ну а там все будет известно. Начнут допрашивать упаковщиков, возчиков, и все раскроется».

– У, стервятники! – выругался Покосов. – Обдерут ни за что! Ты идешь на риск, а они спокойно, без риска кладут в карман деньги. Да ведь деньги-то какие! Шутка сказать – десять тысяч рублей! А меньше не возьмут. Уж ежели за магазин взяли десять тысяч рублей, то за пароход и того больше! Там, в магазине-то, все же товар был, а у нас один мусор.

Такие мысли одолевали Федора Покосова после разговора с дядей. И он приходил к одному выводу: ежели не заплатить, погубят. Не пожалеют. Погубят не из-за одной только корысти, а ради толпы, ради того, чтобы не говорили: «Вот Покосовы сожгли пароход, не заплатили читальщикам ни копейки, и ничего, сошло с рук. Значит, можно и не отчитывать, не платить». Таких разговоров им никак нельзя допускать. Потеряют всю свою власть. Плевать на них все будут. «На что вы нам нужны! – скажут. – Никакой в вас силы нет, и не по-вашему Бог делает, а по-своему». А они этим сами держутся и этим всю общину в руках держат. Вся она у них в руках, и что прикажут, то и делает.

В думе, в банках – все они или их послушные слуги. Эх! Надо, однако, идти к ним, стервятникам. И Покосов нехотя, через силу, собрался и поехал в банк. В подъезде он встретил дядю. Тот улыбнулся и одобрительно сказал:

– Надумался? Это хорошо. Так-то оно лучше, спокойнее будет. Денег поубавится, так зато душа будет спокойна. А душа, милый, главное. Душу потеряешь – все потеряешь.

Федор молчал и угрюмо смотрел в пол.

– Что молчишь? Что насупился? На доброе дело собрался, так иди весело, с охотой, а не так, как будто на веревке тебя тащут. Так не годится! Ты ведь с раскаянием идешь, а лицо у тебя такое, как будто ты разорвать кого собираешься. Разве так можно?

– Что же, радоваться, что ли, мне? Меня ободрать хотят, а я должен умиление показывать.

– Не ободрать тебя хотят! Это ты и в мыслях не держи, и из головы выбрось. С тебя грех снять хотят, с Богом примирить, и это только ты должен помнить. Благодеяние тебе оказать хотят. Благодетели они твои, а не разбойники, не грабители!

– Благодетели! – горько усмехнулся Федор.

– Благодетели, да! Отец родной тебе этого не может сделать, грех-то снять с тебя, а они сделают. Превыше отца они тебе. Так и почитать ты их должен: сначала Отец Небесный, потом они, святые старцы, и потом уже родители земные. Вот оно, как нужно жить-то, Федор! Ну и благословение Божие будет на тебе, и долголетен будешь на земле, и во всем изобилие у тебя будет! А не то так пропадешь, всего лишишься, все потеряешь! Помни это, не забывай! В них великая сила! С ними нельзя бороться, супротивничать. К ним надо с мольбой идти, со слезами раскаяния, с открытым сердцем. Ну, иди пока, а то банк закроют.

Федор вошел в помещение банка и написал чек на десять тысяч рублей. Через пятнадцать минут ему выдали десять пачек кредиток по тысяче рублей в каждой. Он отделил пять тысяч рублей и положил в бумажник, а остальные отложил особо в боковой карман.

«Может быть, и пятью тысячами удовольствуются? – думал он, укладывая деньги. – Эх, горе-горькое! А идти надо. Ничего не поделаешь! И деньги отдашь, и поклонишься, и благодарить еще будешь, что взяли, не отказались. Вот она, жизнь-то, какая!»

Федор Покосов вышел из банка, взял извозчика и поехал в нижний конец города. Ветер вздымал пыль и гнал ее целыми клубами прямо в лицо.

«Эх, погода-то! Самая для пожара», – подумал Федор.

И ему представилась картина пожара парохода.

Из трюма вырывается клуб дыма, потом языки пламени. Команда бросается к трюму, но через минуту оттуда с гулом вырывается целый вулкан огня и дыма. Это горят нарочно для этого погруженные бочонки с кунжутным маслом и пакля.

– Спускай шлюпки! – командует командир.

Матросы живо спускают шлюпки. Команда бросает в них свой скарб, затем один за одним соскакивают сами и отчаливают от пылающего парохода.

– Греби сильнее! – кричит командир. – Может взорвать котлы. Поторапливайся!

Матросы налегают на весла. Шлюпки быстро уходят от парохода. Раздается оглушительный взрыв. Столб дыма, пара, огня поднимается кверху. Остатки парохода скрываются под водой.

«Конечно! И концы в воду! – думает Покосов, довольный вызванной собственным воображением картиной. – А Хулиганов? – тотчас задает себе вопрос. – Хорошо бы, если бы он… на пароходе остался».

И послушное воображение тотчас же вызывает представление о том, как Хулиганов, замешкавшийся в трюме, задыхается в дыму и падает в горящее масло, а затем взрывом его разрывает на клочки и разбрасывает во все стороны.

«Хорошо бы так-то! А то этим стервецам-читальщикам десять тысяч рублей, да ему тоже десять тысяч, да другие могут случиться расходы! Самим-то и останутся одни слезы».

Извозчик остановился около небольшого дома с высокими заборами и крепкими воротами. Федор сошел с пролетки и вошел на высокое крыльцо. Собаки выходили из себя, пока он шел открытой галерейкой. Двери оказались незапертыми, и Федор беспрепятственно прошел в переднюю и затем в зальце. Заглянув туда, Федор увидел хозяина дома. Он сидел на железной кассе и читал славянскую Библию огромных размеров. До слуха Покосова ясно донеслись слова:

– От тебя богатство, от тебя разум, от тебя победа.

«Это он для меня приготовил и читает, – сообразил Покосов. – Увидел, что я подъехал, и вразумляет от Писания. Тонко подстраивают, стервецы!»

И он постучал в дверь. Хозяин закрыл Библию, положил на стол и проговорил:

– Войдите!

Федор вошел, поздоровался и сел на стул. Хозяин не садился и сурово смотрел на гостя:

– С чем пожаловал?

– Грех попутал меня, – стараясь говорить мягче и приниженнее, ответил Федор.

– Покаяться, значит, пришел? – еще суровее спросил хозяин.

– Да, – с трудом выжал из себя ответ гость.

– Да! Каяться пришел, очистить душу от греха, а гордыню с собой принес!

Федор с недоумением посмотрел на сурового хозяина.

– Что смотришь? Не понимаешь? Не знаешь, что сказано в Писании? Не читал «пред лицом седого возстани»? Пред тобой старый человек стоит, а ты развалился на стуле! И слова покаяния у тебя из горла не идут. Как будто не сам ты пришел сюда, а на веревке тебя притащили!

– Не на веревке притащили, а нужда пригнала, – все так же угрюмо ответил Федор и встал со стула.

– Нужда пригнала? Так я тебе одно только могу сказать: иди домой, откуда пришел. Здесь тебе нечего делать.

– Как же нечего делать? – удивился Федор. – Я пришел попросить, чтобы вы почитали за меня Псалтырь, я заплачу что следует.

Старик смотрел на него с сожалением и качал головой.

– Пришел! Не сам ты пришел, а нужда тебя пригнала. Не я это говорю, а ты сказал. И не каяться ты пришел, а деньгами купить хочешь! Заплачу, говоришь. Кого покупаешь? Ты об этом подумал? Бога подкупить хочешь деньгами! Откупиться от Него хочешь! Такой страшный грех совершил, а раскаяния у тебя в душе нет. Нет трепета пред гневом Господним. В сердце-то у тебя телец золотой, и ему ты кланяешься и служишь, к нему прилежит душа твоя. К нему и иди! Зачем пришел сюда? Что тебе тут нужно? Не Бога ли обмануть хочешь? Так Бог все знает, все видит! Его не обманешь.

– Зачем мне обманывать Бога, – растерянно проговорил совсем обескураженный Федор. – Не затем я пришел. А коли случился грех, лукавый попутал, так нужно, чтобы по-хорошему все было, без скандала.

– Скандала, значит, боишься, а не греха? Грех, страшный грех, не страшит тебя, не угнетает твою душу, и гнев Господен не пугает тебя? Ты как на торжище пришел: «Почитайте, а я заплачу вам».

– А как же иначе-то? Ведь вы будете трудиться, и я должен вам заплатить.

– Трудиться мы будем, это верно. Да не для денег, а для твоей души. О душе нужно думать, слезами раскаяния нужно омыть ее, а не деньгами откупаться.

– Что же, даром, что ли, будете отчитывать? Денег, значит, не возьмете?

– Не в том дело! – с досадой проговорил старик. – Не в ту сторону у тебя голова работает. Не про то ты все говоришь. Ты сначала раскаяние принеси, окаянство из души выбрось, отрешись от мирской корысти, проси Бога простить тебе твой великий грех, а потом мы по грехам твоим и по раскаянию назначим, какую жертву ты должен принести.

– Что ж, я каюсь.

– Искренно каешься?

– Искренно.

– Со слезами просишь прощения?

– Со слезами, – плаксиво проговорил Федор.

– Коленопреклоненно…

И Федор встал на колени.

– Кланяйся! Не мне кланяйся, а Богу.

Федор стукнулся лбом в пол.

– Трижды кланяйся и проси помолиться за тебя.

Федор еще и еще поклонился и слезливо попросил:

– Помолитесь за меня, грешного!

– Окаянного.

– Окаянного.

– Ну, Господь тебя простит. Вставай. А теперь я назначаю тебе жертву по великому греху твоему: ты должен уплатить двадцать пять тысяч рублей.

– Двадцать пять тысяч! – вскрикнул Федор. – Да ты с ума сошел, старик! Право, с ума спятил! Эдакие деньги.

– Это ты с ума сошел! – крикнул на него старик. – Ты с ума спятил, что говоришь такие речи мне. Для Бога нет больших и малых денег. Он назначает каждому по грехам его. И если сказано двадцать пять тысяч рублей, так, значит, так и надо, так и будет.

– Нет, не будет! – возбужденно перебил его Федор. – Нет у меня для вас таких денег.

– Не для нас, а для тебя это нужно, для твоей души, для твоего спокойствия.

– Да ведь это грабеж – двадцать пять тысяч рублей!

– Не грабеж, а жертва за содеянный великий грех. С охотой ты должен ее давать, с радостью.

– Нет у меня таких денег. Вот хотите десять тысяч, получайте. А больше не могу, не в силах.

– Можешь! А только жадность тебя одолела. Из-за денег ты греха своего не видишь: сколь велик он и страшен и что уготовано тебе за него?!

Но Федор уже не слушал старика. Неожиданно огромный аппетит читальщика так разозлил его, что губы у него задрожали, жилы на лбу вспухли.

– Грабители вы, вот что! – крикнул он и выбежал из комнаты.

– Беги, беги! – крикнул ему вслед читальщик. – От гнева Господня не убежишь. Найдет тебя рука Господа, супротивник!

В это время случилось нечто трагикомическое, над чем публика потешалась в течение целого лета. Откуда-то разнесся слух, моментально обошедший город.

– Алехиных надули!

– Алехиных?

– Да.

– Не может быть. Алехины кого-нибудь надули – это так. А чтобы Алехиных кто-нибудь надул, этого никогда не бывало и не будет.

– Однако надули. Да еще как, вчистую обобрали. Как яичко облупили.

– Не может быть. Не поверю.

– И никто первое время не верил. Все, до кого доходил слух, твердили одно: «Не бывало этого и не будет».

– Алехина надуют, когда черт в лесу сдохнет.

Но оказалось, что и черт не сдох, и Алехин все же хоть раз в жизни остался в дураках. Одурачили его братья Скипидаровы, притом же родственники и к тому же только что приехавшие из России. Может быть, последнее и ввело в заблуждение плутоватого старика. Он смотрел на них как на русских мужичков, простоватых и наивных в своих отношениях к другим, живущих по старинке в священном трепете пред чужой собственностью.

Приехали они из России, что называется, ни с чем, с одним крестом и, конечно, тотчас же обратились к своему родственнику:

– Не дашь ли какое-нибудь дело, чтобы прокормиться, заработать, встать на ноги.

Дело нашлось, и как раз подходящее для степных мужичков. Алехин в это время затеял аферу с маньчжурскими лошадьми. В Маньчжурии после войны оказался огромный излишек лошадей. Продавались они по пяти и даже по три рубля. Но животные так были истощены, что пустить их в оборот никак было нельзя. Они едва держались на ногах. Этих-то одров Алехин и скупил до тысячи штук. Там же, в Маньчжурии, он арендовал за гроши огромные пространства степи и пустил туда на выкормку скупленных одров. Для присмотра за маньчжурскими пастухами нужны были свои надежные люди. Для этой цели Алехин и облюбовал приехавших из России родичей: все же свои люди. И недорого возьмут.

И он оценил их труд по российской таксе. Скипидаровы не протестовали. Напротив, с охотой согласились на предложенные условия:

– Нам что. Нам лишь бы прокормиться. На хлеб хватит, и ладно. И за то спасибо. А то на чужой стороне и с голоду умереть недолго.

Алехин остался очень доволен этими речами.

«Таких-то мне и нужно! – думал он. – Они еще не успели испортиться и в лучшем виде будут беречь хозяйское добро».

Весной Скипидаровы уехали к табунам, а осенью возвратились вместе с табунами выкормленных лошадей. Алехин встретил их на китайской стороне, и когда взглянул на лошадей, то спросил:

– А остальные где?

– Все тут, Василий Алексеевич! – ответил старший Скипидаров.

– Как все? Что ты мелешь? Тут не больше двухсот, а всех до тысячи должно быть.

– Незадача вышла, Василий Алексеевич, – скромно ответил тот же Скипидаров.

– Какая незадача? – побледнел Алехин.

– Да такая. Как только начались летом жары, лошади начали падать. Так и валит, так и валит их: по десятку в день падали. Измучились мы с ними, просто голову потеряли.

Алехин молчал и злобно смотрел на Скипидаровых. Он тотчас понял, что его обошли как дурака: на пустых объехали мужички.

И теперь в нем кипела злоба, и не столько на них, сколько на себя.

– Однако «образовались» вы скоро! – наконец проговорил он.

– Какое уж наше образование, – скромно, потупив глаза, возразил старший Скипидаров.

– Мужики мы как есть серые, темные. Нас всякий обидеть может.

– Вижу я, как вас обидеть можно. Вам кусок хлеба дали, а вы ограбили.

– Помилуй, что ты, Василий Алексеевич! Как это можно, чтобы грабить. Мы не Пимкины какие-нибудь. Грабежами и разбоями у нас никто не занимался. Трудами своих рук кормимся.

Намек на старую фамилию Алехиных заставил старика понизить тон.

– Ладно уж. Сумели обобрать – ваше счастье.

– Вот те Бог, мы ни в чем не повинны, Василий Алексеевич!

– Э! Оставь. Разве я не вижу: все, какие получше были, лошади проданы, а осталась дрянь. Ведь в косяке-то до пяти сот кавалерийских лошадей было, породистых. А теперь их ни одной нет.

Но и эта улика нисколько не смутила Скипидарова:

– Это верно, падали все хорошие лошади, самые что ни на есть лучшие. Мы и сами дивились этому: хорошие падают, а плохие остаются. Божья воля, что поделаешь.

– Ладно уж, спасибо, что хоть этих-то оставили! – махнул рукой Алехин.

– Божья воля, не наша, – упорно твердил Скипидаров.

Так на этом и кончили. Алехин никому об этом не говорил ни слова: ему стыдно было, что его так грубо обошли, и не кто-нибудь «стоющий», а мужики сиволапые.

Молчали, конечно, и Скипидаровы. Но в городе каким-то образом оказались известными все подробности. И публика тешилась. В особенности радовались жертвы Алехиных, в разное время пострадавшие от мошеннических проделок. А таких было чуть не полгорода. Алехины не упускали ни одного случая, чтобы надуть, не заплатить, обсчитать. Им нельзя было верить на слово ни на копейку. И вот все эти жертвы теперь ликовали и язвили Алехиных:

– А что, говорят, вы с лошадьми хорошее дельце сделали?

– Отхватили барыши?

– А ваши родичи, Скипидаровы, должно быть состоятельные люди: дом купили и даже заводик небольшой присмотрели?

Находились и такие, которые говорили прямо:

– Облапошили вас Скипидаровы-то? Так вас и следует! Не все вам людей грабить – пора и вас!

Скипидаровы действительно купили дом, облюбовали заводик, оборудовали его и занялись торговлей. На вопросы: «Откуда у вас деньги?» – они, не смущаясь, говорили:

– Из Расеи привезли.

– Не из Маньчжурии? – переспрашивали их.

Но на это они не считали нужным отвечать.

Думайте, мол, что хотите, а мы будем делать что знаем.

Операция сошла вполне благополучно для Марфы. По совету доктора она пролежала дома дня три и встала совершенно здоровой, но, к ужасу своему, тотчас почувствовала, что ее непреодолимо влечет к Балюшевичу. Воспоминания о любовной оргии, вызывавшие в ней отвращение до операции, во время беременности, теперь, после операции, приняли совершенно иную окраску, а отсюда и совершенно иное отношение к ним. Картина памятного свидания рисовалась ей в розовой дымке, насыщенная приятными наслаждениями. И самый образ Балюшевича представлялся единственным, притягивающим, непреодолимо влекущим к себе. И Марфа почувствовала, что она не в состоянии сопротивляться этому влечению. Несколько раз она ловила себя на желании тотчас встать, одеться и пойти к нему. И даже вставала, и бессознательно шла к двери, и только тут приходила в себя и шептала:

– Наваждение какое-то! Как околдовал он меня.

В колдовство она не верила, но чувствовала, что совершенно потеряла волю, не владеет собой и вся находится во власти своего чувства.

– Так вот она какая, любовь-то! – вздыхала она, прильнув лбом к оконному стеклу. – Ведь это мука! Хуже всякой болезни. Там болит только тело, а тут как будто душу из тебя вынули и унесли куда-то! Надо, надо от этого избавиться.

И Марфа пробовала развлекаться, забыться: ходила по подругам, усиленно флиртовала с молодыми людьми своего круга. Что называется, старалась клин клином вышибать. Но результаты получались неутешительные. С подругами ей было скучно, томительно скучно. А молодые люди казались неинтересными, грубыми, пошлыми и глупыми по сравнению с Балюшевичем. И чувство к нему не уменьшалось, а разгоралось еще больше, от сравнения с другими он только выигрывал в ее глазах. И ее тянуло к нему все сильнее и сильнее. И она говорила себе: «Пойду. Ох пойду к нему! Еще раз хоть на минутку увижу его, побуду с ним, подышу одним воздухом. – И тут же ей в душу закрадывалось сомнение: – А любит ли он меня? Не разлюбил ли?»

И она чувствовала, как холодный пот выступает у нее на лбу. Ей казалось это страшным несчастьем, непоправимым. Без Балюшевича, без его любви ей казалось все темным, безрадостным, мрачным, как могила. При одной мысли о том, что Балюшевич разлюбил ее, она чувствовала, как сердце сжимается, а по телу пробегает дрожь, и на нее как бы веяло сыростью могилы.

«Нет, надо сходить. Надо, надо, надо!»

И она пошла.

Балюшевич сидел за письменным столом, когда вошла Mapфа. Она вошла и остановилась у дверей, стыдливо опустив голову. В душе у нее была целая буря: и радость свидания, и стыд, и страх перед тем, что он уже не любит, разлюбил, – все это вместе теснило ее грудь. И она не могла поднять головы, сказать слово.

– Марфа! Ты? – радостно вскрикнул Балюшевич.

И он бросился ей навстречу.

– Ты! Пришла… ко мне? А я так томился по тебе! Думал, что разлюбила, возненавидела!

«He разлюбил, – радостно подумала она и благодарно взглянула на него. – Любит! Милый… Какой он хороший».

И она протянула к нему руки.

– Милая! Дорогая! Любишь?

И Балюшевич весь просветлел от нахлынувшего на него чувства. Марфа положила ему голову на грудь и вся замерла в порыве страстного чувства.

«Милый, милый! Вот так бы вечно оставаться!» – думала она.

То же самое чувствовал и Балюшевич и любовно смотрел в глаза Марфы, сжимал ее в своих объятиях и тихо, бережно вел ее к дивану.

– Сядь, дорогая, посиди, а я погляжу на тебя. Мне даже не верится, что ты здесь, у меня. Мне кажется, что я сплю и вижу прекрасный сон.

– И я сама себе не верю, что вижу тебя. Я так мучилась. Меня так тянуло к тебе. Ты околдовал меня, – улыбнулась она.

– Да, околдовал, – улыбнулся и он. – И ты околдовала меня, моя прекрасная, хорошая колдунья! Я только и думал все время о тебе одной. Где бы ни был, что бы ни делал, а все ты и ты у меня в голове.

– Да? – радостно улыбнулась она.

– Да, да, да!

И он безумно целовал ее и ласкал.

И опять Марфа ушла от него как в тумане. Но теперь в этом тумане было что-то светлое, радостное и вместе с тем бодрящее. Она чувствовала, как будто у нее выросли крылья и поднимали ее в высоту, к солнцу, к свету.

Дома старуха-нянька как только взглянула на нее, так даже руками всплеснула:

– Что это с тобой? Вся даже светишься!

Марфа вспыхнула и опустила глаза. Нянька подозрительно взглянула и сурово спросила:

– Да ты уж не к нему ли ходила опять?

Марфа ничего не ответила и, все так же радостно улыбаясь, отошла к окну. А в сердце у нее как бы пело: «Любит, любит, любит! Милый, милый, милый!»

Была ветреная темная ночь. Вода в Амуре казалась черной, как чернила. Пароход хлопал колесами и осторожно подвигался вниз по течению. Лоцман давно уже отдал распоряжение в машинную:

– Тихий ход!

И теперь зорко всматривался в темноту.

«Проклятая ночь! – думал он. – Чисто разбойничья».

Неподалеку от командирской рубки стоял, опершись локтями о борт, Владимир Хулиганов и тоже думал о погоде, но совсем в другом роде: «Ночка-то очень подходящая! На два шага ничего не видно. В трюм можно спуститься и оттуда выйти – никто и не заметит. Вот только ветер с носа дует, это нехорошо! Огонь на корму будет гнать, а с носа шлюпки спускать неудобно: можно в колесо попасть. Вот ежели бы остановить пароход… Тогда бы хорошо».

А лоцман все беспокойнее всматривался вперед: «Створы должны быть, а нет! Неужели ветром фонари разбило?»

В это время вдали показался огонек.

«Ах вот он! – обрадовался лоцман. – Но почему же один? Где же другой: правее или левее?»

Но второго огня не было. И лоцман не знал, как держать курс. Берегов реки тоже не было видно. Ориентироваться было очень трудно, вернее, невозможно.

«Кажется, нужно левее огня держать?» – соображал лоцман и начал ворочать рулевое колесо.

Но не прошло и двух минут, как лоцман почувствовал толчок, и пароход зашуршал носом по дну.

«Мель!» – с ужасом подумал лоцман и тотчас отдал приказание в машину:

– Задний ход!

Пароход остановился, и его потянуло бортом на мель. На мостик вбежал командир.

– Что случилось?

– На мель наскочили.

– Как же это?

– Створы не видно. Один фонарь видно, а другого нет.

Машина изо всех сил работала задним ходом, но пароход не двигался с места, и его все наваливало на мель. В это время мимо лоцмана и командира проскользнула какая-то тень и скрылась в трюме. На пароходе поднялась суматоха.

– Бери футшток! – кричал командир. – Опускай с правого борта.

Правый борт оказался на глубине семи футов, а левый совсем навалило на мель.

– Что тут делать? – говорил командир, обращаясь к лоцману.

Тот развел только руками и ткнул рукой в пространство:

– Что тут сделаешь в такой темноте?

– Попробуем работать одним левым колесом!

И командир отдал соответствующее распоряжение в машину. Правое колесо остановилось, а левое продолжало бурлить воду. Но пароход даже не шевелился.

– Крепко засели.

– Да. Колесо гальку задевает. Весь борт на мели.

А ветерок все усиливался, темнота ночи сгущалась.

– Проклятая ночь! Надо было с вечера бросить якорь.

Вдруг капитан вздрогнул и побледнел. На него из трюма понесло гарью.

– Горит что-то, – с дрожью в голосе проговорил лоцман.

– Масло как будто.

– Неужели у нас в трюме?

– Пожар! Горим! – закричал кто-то.

– В трюме горит!

На мостик прибежал Хулиганов, бледный, растерянный, с расширенными глазами:

– Скорее, скорее! Лодки спускайте! Пожар в трюме.

– Все наверх! – крикнул командир.

Послышался свисток боцмана, топот ног. Полураздетая команда выскакивала на палубу.

– Шлюпки спускай!

И командир бросился к себе в каюту, схватил судовые журналы и выскочил обратно на палубу. Из трюма вырвался столб пламени с черным дымом.

– Кто! Кто открыл трюм?! – закричал командир. – Закрывай трюм! Заваливай!

Но к трюму нельзя было подступиться. Из него, как из вулкана, выбрасывало пламя и дым.

– Лодки! Лодки спускай! – бегал по палубе Хулиганов. – Сгорим все.

– Останови машину! – крикнул командир лоцману.

– Стоп!

Колесо остановилось.

– Выходи все наверх! На пароходе пожар, – крикнул лоцман в машинную.

Через минуту из машинной выскочили на палубу машинист и кочегары, черные, закопченные.

– Пар спустили? – встретил их командир.

– Нет.

– Иди сейчас, спусти! – толкнул командир машиниста. – А то нас взорвет.

Машинист бросился назад в машинную. Матросы спускали лодки с правого борта. Пар с силой начал вырываться из котлов. Команда бросала в лодки свой скарб. Командир стоял у борта с судовыми книгами в руках. Тут же был и его помощник.

– Готово! – подбежал машинист.

– Садись! – скомандовал командир. – Не торопись! Успеете.

Матросы соскакивали в лодки. За ними, не торопясь, солидно сошли лоцман, помощник и командир. Хулиганов был в лодке прежде всех и беспрерывно кричал:

– Скорее! Отваливай, а то взорвет!

– Молчать! – крикнул на него командир.

В первой шлюпке на руль сел командир. Во второй – лоцман.

– Держи за мной! – крикнул командир лоцману.

И лодки начали огибать корму, держась вверх по течению. Вдруг внутри парохода послышался глухой удар, и тотчас послышался гул воды и шипение пара. Из трюма вырвался столб пара.

– Что это?

– Что-то взорвало, – ответил боцман.

– И пробило днище, – дополнил объяснение машинист.

Действительно, взрывом разрушило часть днища и почти половину правого борта. И теперь вода с шумом врывалась в помещение трюма и заливала огонь. Теперь уже из трюма вырывались только дым и пар, и пароход быстро опускался кормой в глубину реки.

– Заливает! – крикнул Хулиганов.

– А что, тебе жалко, что не все сгорит? – ядовито спросил его командир, давно уже подозрительно смотревший на него.

– Нет. Зачем жалко? Слава Богу, что хоть что-нибудь останется, – путался Хулиганов, опуская глаза вниз.

– Слава Богу! – иронически проговорил командир. – Бога-то не трогал бы хоть.

Хулиганов молчал и с ужасом смотрел на пароход. Корма его совсем была в воде, и горела только носовая часть.

«Весь почти груз останется, – думал он. – Все раскроется. Камни, битое стекло – все найдут. Пропадем все».

Через пять минут лодка командира ткнулась носом в берег. За ней пристала и лодка боцмана.

– Выходи, ребята, на берег, – скомандовал командир.

Команда начала выскакивать на берег. Пароход все горел, но огня не было видно, валил только густой, сырой дым, перемешанный с паром.

«Вода проклятая, заливает огонь», – думал Хулиганов, не отрывая глаз от парохода.

Команда развела костер, вокруг которого мелькали черные тени.

Командир парохода сидел у костра и с презрением смотрел на Хулиганова. У него с самого начала пожара зародилось подозрение, что пароход подожжен по приказу владельцев и что исполнитель этого приказа был Хулиганов. Он хорошо помнит, что вечером люк, ведущий в трюм, был закрыт и затянут брезентом. А ночью он оказался открытым.

«Кто его открыл? – задавал себе вопрос командир. – И зачем открыли?»

«Очевидно, для того, чтобы совершить поджог, – отвечал он сам себе. – А оставили открытым, чтобы лучше горело, чтобы не мешать притоку воздуха».

Подозревал он именно Хулиганова, а не другого кого. Потому что Хулиганов первый сообщил о пожаре и при этом указал, что горит именно в трюме, хотя в это время никто еще не видел огня.

«Значит, он не спал и был около трюма, – соображал командир. – А почему он не спал? Три часа ночи, и человек не спит, хотя едет пассажиром, следовательно, вахты не держит и вообще никаких обязанностей не несет. И торчит где-то один, около люка в трюм! Зачем? Для какой надобности?»

И командир обратился к Хулиганову с прямым вопросом:

– Где вы были, когда начался пожар?

Хулиганов вздрогнул и побледнел.

– Я… я спал… в каюте…

– В каюте?

– Д-да.

– Спал? – переспросил командир.

– Д-да, спал…

– А кто же вас разбудил?

– Меня? Меня никто не разбудил. Я сам проснулся. Услыхал, кричат: «Пожар!» – и проснулся.

– Странно. Очень странно! – сказал командир и пристально взглянул в глаза Хулиганову.

– Что же тут странного? – дрожащим голосом спросил тот.

– Да вот то, что вы услыхали крик «пожар!» и проснулись.

– Что же тут такого? Всякий человек, ежели услышит, что кричат «пожар!», проснется и вскочит.

– Ежели услышит, конечно вскочит. Об этом что говорить! А только как вы могли услышать, ежели до вашего прихода никто не кричал «пожар!»?

– Как не кричал?

– Так и не кричал. И даже не знал еще никто, что начался пожар. Запахло гарью, и только. И об этом мы за минуту до вас только шепотом говорили с лоцманом. А вместе с вами в одно время кто-то крикнул: «Пожар!»

– Я это крикнул, – заявил боцман. – Гарью на меня пахнуло, вроде масло горит. Я не знал еще, где горит. А тут на мостик прибежал он и кричит: «Пожар, в трюме горит!»

– Вот видите! – обратился командир к Хулиганову. – Вы первые крикнули, что горит в трюме. До вас никто даже не знал, где горит. А говорите, спали! Спали, а прежде всех узнали, где горит.

Хулиганов молчал.

– Хорошо спал! – угрожающе проворчал один из матросов, сидевший около костра. – Он спал, а у нас весь скарб погорел. Так, кое-какое барахло успели спасти.

– У меня сорок пять рублей денег сгорело! – вмешался в разговор другой матрос. – Копил, откладывал по полтиннику, а теперь вот все пропало!

– А мы в чем были выскочили с кочегаром, – сказал масленщик. – Да и сами могли сгореть… Разбойники! Право, разбойники.

Матросы, все более-менее пострадавшие, сначала глухо заворчали, а потом зашумели:

– В воду таких!

– В трюм надо было бросить. Пусть бы там поджарился.

Хулиганов сидел бледный, как бумага.

– Что молчишь?! – подступил к нему здоровенный матрос. – Воды в рот набрал?! Говори, как это ты и в каюте спал, и около трюма был? Я видел, как ты прямо от трюма к мостику бросился. Говори, что ты делал у трюма?

– Не был я у трюма, – едва выговаривал Хулиганов. – Вот вам Бог, не был!

– Как же не был, когда я своими глазами видел!

– Не был я… это тебе почудилось.

– Почудилось! Черт, значит, был, а не ты! Черт поджег пароход! Э, да что с ним толковать?! Ребята, бери его! Вывезем на середину Амура и бросим в воду!

Матросы сдвинулись вокруг Хулиганова.

Хулиганов встал на ноги и озирался во все стороны. Он чувствовал, что волосы на голове у него шевелятся и по коже пробежал холодок.

«Неужели смерть? – мелькнуло у него в уме. – Так скоро, так неожиданно!»

Губы у него тряслись, зубы выбивали дробь.

– Ишь ты, холодно ему, братцы! – смешливо заметил веселый молодой Никитка. – У огня сидит, а согреться не может. Погреть бы его!

И он вытащил из костра горящий прут и ткнул огнем в лицо Хулиганова. Toт отшатнулся и беспомощно оглянулся кругом:

– Что ж это? За что?

– А за то! Не поджигай пароходы!

– Еще спрашивает: за что?

– Не знает сам-то!

– Совсем несмышленочек!

– Обижают, вишь, его!

– Разбойник! – глухо заворчала толпа матросов и кочегаров и теснее сгрудилась вокруг Хулиганова.

– Что вы смотрите на него! – крикнул один из матросов, маленький, юркий, нервный. – Бей его, ребята!

И он подскочил и ткнул Хулиганова в зубы загорелым кулаком.

Хулиганов покачнулся от неожиданности, споткнулся о камень и рухнул всей своей тушей на костер, беспомощно взмахнув руками. Картина получилась трагикомическая. Это разрядило настроение команды, кругом послышался смех, веселый, раскатистый.

– Го-го! Костер затушит!

– Эка туша!

– Боров настоящий!

– Сам себя опалить хочет!

Хулиганов неуклюже повернулся и пополз от костра на четвереньках. К пиджаку на спине пристало несколько угольков. Их раздувало ветерком, и материя начинала тлеть.

– Ползи, ползи! – хохотали матросы.

– Шевели лапами-то прямо в Амур, а то в спине дыра прогорит.

– Дух выйдет из тебя.

– Пары пустишь! – крикнул кочегар. – Машина остановится. Ха-ха-ха!

Вдруг порывом ветра раздуло угольки на спине ползущей туши, и материя пиджака вспыхнула.

– Хо-хо! Важно полыхает! – захохотали матросы.

– Эге, он еще разгорится!

– Не смотри, что сырой.

– Зато смолистый!

Хулиганов одним скачком поднялся на ноги и, нагнув голову, как бык, бросился сквозь цепь окруживших его матросов и побежал к Амуру.

– О-го-го! Боров топиться побежал.

– Тю его!

– Тю-тю!

Черная вода Амура всплеснулась, Хулиганов погрузился с головой, тотчас вынырнул и повернулся лицом к берегу, озираясь, как затравленный зверь.

– Тю его! – кричали матросы.

– Лезь дальше! Что остановился?

– Гони его, ребята!

И юркий матрос бросил в Хулиганова сучком дерева. Сучок пролетел мимо и шлепнулся в воду. Но это послужило сигналом для других. В Хулиганова полетели комья земли, палки, камни. Он отодвигался от берега, уклоняясь от летевших в него беспрерывно предметов.

– Так-так!

– Гони его дальше! – больше добродушно, чем злобно, поощряли друг друга матросы и кочегары.

Командир, помощник и машинист сидели у костра и иронически улыбались, глядя на отбивавшегося Хулиганова.

– Попался волк, – проворчал старый командир.

– Так ему и надо! Пусть покупается, – ответил машинист, молодой еще человек с интеллигентным лицом. – Они привыкли разбойничать тут, на Амуре.

– Да, за этим-то много грехов. Каторга давно по нему скучает. Он отца родного укокошил, что же ему посторонние люди!

В это время матросы загнали Хулиганова в глубь воды. На поверхности видна была одна голова.

– Однако он, кажется, уж хлебает? – проговорил командир и встал. – Каю бы не утопили. Отвечать придется за эту сволочь.

– Будет, ребята! – крикнул он матросам. – Побаловались, да и довольно. А то утопите.

– А черт с ним!

– Туда ему и дорога, разбойнику! – ответили двое из толпы.

Но остальные не поддержали их и начали отходить от берега. Им уже надоела забава, принявшая затяжной характер.

– И то довольно, – согласился с командиром здоровенный матрос и растянулся у костра. – Черт с ним, ребята! Пусть вылазит из воды.

– Покупался, да и будет!

– Сушиться пора!

– Эй, ты, Володька! Вылазь! Будет уж мокнуть, пора сохнуть!

– Не все мочить, пора жарить! – крикнул юркий матросик.

– Выходи, Владимир! – подошел к самой воде командир. – Выходи, не бойся.

Хулиганов нерешительно двинулся к берегу.

– Иди, иди! Чего боишься.

– Вали смелей!

– Греби лапами-то! – поощряли матросы.

– Не бойся, не тронем!

Хулиганов вышел на берег и, боязливо озираясь на матросов, двинулся к костру. Его охватило ветром, и он начал дрожать. По лицу у него текла кровь. Под правым глазом была багровая шишка, верхняя губа рассечена.

– Это Никешка его так укомплектовал, – прояснил кто-то. – Ловко бросает камни, собака!

Никешка самодовольно ухмыльнулся.

– Садись к огню, Владимир! Согрейся, – строго проговорил командир.

Хулиганов сел. Это была жалкая фигура. Намокшее платье обвисло и прилипло к телу. Прогоревшая спина пиджака висела клочьями. Волосы спутались и падали на лоб.

– Хорош!

– Настоящий купец.

– Еще бы, «красным петухом» торгует!

– Довольно вам, ребята! – остановил матросов командир.

Матросы смолкли и разместились возле огня. Около минуты длилась тишина. От Хулиганова шел пар. Он опустил голову на грудь и смотрел в землю. В голове у него не было ни одной мысли. Он как бы застыл весь, одеревенел.

– А ведь это пароход идет, – прервал тишину помощник командира и вскочил на ноги.

– Где?

– Где?

– А вон, снизу.

– И то, пароход!

– Вот и колесами хлопает, слышно.

– Ребята! Бери головешки, маши, чтобы сюда подошел! – распорядился командир. – Подбавляй дров в костер.

Все засуетились, забегали, начали махать горящими головнями.

Огоньки парохода стали приближаться к берегу.

– Ага! Увидали! – обрадовались матросы и еще усерднее замахали горящими головешками.

– Сюда, сюда!

– Вороти к нам!

Пароход быстро приближался.

– Должно быть, казенный пароход? – соображал командир. – Частного не дозвался бы так скоро.

– Да, амурские пароходчики не любят помогать друг другу в беде, – проговорил помощник.

– Помогут! – ядовито заметил машинист. – Утопить – это так! Это с нашим удовольствием. А помочь – это не в наших нравах, не в обычае.

– Настоящие волки: если один падает, то на него вся стая набрасывается. «Конкуренция» это у них называется.

– Конкуренция! Конкурируй, без этого нельзя. Дело промышленное. А только, ежели авария случилась или другая беда, помогай. Сегодня ты помог, а завтра тебе помогут. Обоюдно это. А тут, ежели ты сел на мель, или потерял руль, или еще что случилось, свисти не свисти, никто не подойдет. Редкий найдется с доброй душой, поможет вызволить из беды.

– В прошлом году у нас вал сломался, пришлось якорь бросить. Что же ты думаешь? Сутки простояли, столько пароходов прошло, и только восьмой согласился подать помощь.

– Это уж так.

– А пароход-то правда казенный. Инспекторский, кажется, – всматриваясь в подходящую массу парохода, заметил машинист.

– Он самый, – подтвердил командир.

– Кстати пришел.

Пароход в это время был уже саженях в пятидесяти от берега.

– Эй, вы, там! – закричали с парохода в рупор. – Это ваш, что ли, пароход сгорел?

– На-аш, – ответил командир во всю силу легких.

– К берегу пристать можно? – спрашивали с парохода.

– Тут отмель. Бросай якорь!

На пароходе раздалась команда. Загремела якорная цепь. Пароход остановился.

– Шлюпки есть у вас? – спрашивал тот же голос с парохода.

– Есть.

– Плывите сюда.

– Все?

– А сколько вас?

– Семнадцать человек, – ответил командир.

– Можно всем.

– Ребята, садись в шлюпки! – распорядился командир. – Ты, Владимир, садись со мной! – обратился он к Хулиганову.

Команда быстро расселась по шлюпкам, и они двинулись к пароходу. Через пять минут погорельцы были на палубе инспекторского парохода.

У трапа командира встретил сам инспектор судоходства.

– Какая причина пожара? – были первые его слова.

– Кажется, поджог.

– Кого подозреваете?

– Да вот Владимира.

И командир указал на Хулиганова.

– A-а! Отведите его пока в трюм и приставьте караул, – распорядился инспектор.

– За что же? – пытался протестовать Хулиганов.

Но инспектор даже не ответил ему.

– Отведите! – подтвердил он свое распоряжение.

Хулиганова увели.

– А вы, господа, пожалуйте в кают-компанию! – пригласил инспектор командира, его помощника и машиниста.

В светлой, обширной, комфортабельно обставленной кают-компании все сели около стола.

– Ну-с, расскажите, как начался пожар, – обратился инспектор к командиру.

Командир кратко, но не упуская нужных подробностей, рассказал, как сели на мель и как затем начался пожар.

– А почему вы подозреваете Хулиганова?

– Да сам себя он выдал своим поведением.

– (???)

– Говорит, что спал, что разбудили его крики «пожар!», а между тем до его появления на мостике никакого шума не было. И он первый крикнул, что горит в трюме. В это время никто еще не знал, где и что горит. Запах гари только слышно было.

– А! Он, значит, спал и все знал, чего не знали и не спящие?

– Да, – улыбнулся командир. – Кроме того, за минуту перед этим его видел около люка в трюм один матрос.

– Так.

– А он говорит, что прибежал на мостик прямо из каюты. Выходит, совсем с другой стороны.

– Ого!

– И люк в трюме оказался открытым, хотя с вечера был закрыт и затянут парусиной.

– Поджог несомненный.

– Не иначе.

– А какой товар был в трюме?

– По документам – пушнина и другой товар, все дорогой.

– Пароход застрахован?

– Застрахован.

– А груз?

– Тоже застрахован.

– А груз чей?

– Хозяйский.

– Следовательно, можно предполагать, что Хулиганова послали Покосовы?

– Вероятно. По сговору с ними. Иначе ему не было смысла поджигать.

– Так-так. Будьте добры, напишите протокол, – обратился к сопровождающему его секретарю. – Запишите показания господина командира, помощника и машиниста. Того матроса, который видел Хулиганова у люка в трюм, тоже нужно будет допросить.

Секретарь начал писать протокол.

– А как вы думаете? – продолжал расспрашивать инспектор. – В трюме действительно была пушнина?

– Сомневаюсь, – сдержанно ответил командир.

– Да-да. Какой смысл жечь пушнину? Товар этот теперь всегда в цене, и цены повышаются.

– Это можно, вероятно, проверить, – вмешался в разговор машинист. – Пароход затонул в самом начале пожара и сидит неглубоко. Груз не успел сгореть.

– А почему затонул?

– Взрыв небольшой был. Корпус ветхий: оказалась пробоина, огонь залило.

– Да. Вероятно, взорвало или бочонки с маслом, или керосин.

– Как же это – вместе с пушниной погрузили масло?

– Так хозяева распорядились. Сами грузили. Вы сами знаете, как здесь обстоит дело в этом отношении. Хозяева сами распоряжаются, а командир только для ответственности.

Инспектор промолчал. И он, да и все вообще знали, что на Амуре значение командира на пароходе сводится к нулю. Хозяева грузят, что хотят, сколько хотят и как хотят, а командир должен молчать, иначе: «Убирайся с парохода!» Внезаконная и противозаконная погрузка на пароходы здесь обычное явление. Провозятся контрабандные товары и опасные грузы, и все это по приказанию хозяев, не считаясь с волей и желанием командира. А отвечать перед властями должен командир.

Секретарь подписал протокол. Все присутствующие подписали его. Затем были написаны показания командира, помощника и машиниста. Было уже утро, когда инспектор приступил к допросу остальных лиц.

Боцман подтвердил показание командира, что люк в трюме с вечера был закрыт и затянут брезентом. А когда заметили начавшийся пожар, то люк оказался открытым. Но особенно важно было показание одного из матросов.

– Я стоял на вахте и вдруг почувствовал, что пахнет горелым маслом. Мне показалось, что запах идет от люка в трюме. Я оглянулся на люк и увидел, что какая-то темная фигура бросилась от люка по направлению к командирскому мостику. «Кто это побежал так?» – подумал я. А когда фигура вбежала на мостик, в освещенное пространство, то я увидел, что это Владимир Хулиганов. И он закричал: «Пожар! Горит в трюме!» Я тоже закричал: «Пожар!» А до этого никто о пожаре ничего не знал.

На этом допрос свидетелей окончился. Инспектор приказал ввести Хулиганова. Владимир как-то боком вошел в кают-компанию и остановился пред инспектором.

– Садитесь! – пригласил его инспектор.

Владимир сел.

– Вы куда ехали на сгоревшем пароходе?

– Я… я никуда не ехал, – пораженный неожиданностью вопроса, ответил Владимир.

Он приготовился отвечать на вопросы, как провел ночь, когда лег спать, как узнал о пожаре.

А ему вдруг задают такой вопрос, о котором он совсем не думал и не приготовил ответа.

– Как же это – никуда не ехали? – улыбнулся инспектор. – Раз вы сели на пароход, то хотели, значит, куда-то приехать?

Хулиганов сообразил, какую он нелепость сказал, и опустил голову.

– Я… меня просил Покосов присмотреть за пароходом.

– Который Покосов?

– Младший.

– Так.

Секретарь записывал показания Хулиганова.

– А скажите: вы вчера в котором часу легли спать?

– Не помню хорошенько, но так около двенадцати часов ночи.

– Где вы спали?

– В каюте.

– Вы спали, когда начался пожар?

– Спал.

– Как, почему вы проснулись?

– И сам не знаю. Меня как будто кто толкнул под бок, и я вскочил и выбежал из каюты.

– Вы как обыкновенно спите: раздеваетесь или ложитесь не раздеваясь?

– Раздеваюсь.

– А на этот раз вы раздевались перед сном?

– Раздевался.

– А на мостик к командиру вы раздетый прибежали или одетый?

– Одетый…

– Как же вы говорите, что проснулись, вскочили и тотчас побежали на мостик?

– Я… я оделся.

– А на мостик вам мимо люка надо было бежать?

– Нет, люк совсем в другой стороне.

– Значит, вы у люка не были?

– Нет.

– А как вы узнали, что горит в трюме?

Хулиганов опустил голову:

– Я… я не знал.

– Как же не знали? Командир и лоцман показывают, что вы, еще не добегая до мостика, крикнули, что горит в трюме.

– Да, он это крикнул, – подтвердил командир.

– Я… я предполагал, что горит в трюме, – путался Хулиганов.

– Почему вы это предположили? Огня в то время не было видно?

– Нет. Я услышал запах горелого масла и подумал: горит в трюме.

– Так вы настаиваете, что у люка в трюм не были?

– Да, не был.

– Вы хорошо это помните?

– Хорошо помню.

– А вот матрос Костерин говорит, что видел вас, как вы побежали от люка к мостику.

– Это неправда. Он ошибся. Было темно. Он кого-либо принял за меня.

– Позовите Костерина.

Через две минуты вошел матрос Костерин.

– Вот Хулиганов говорит, что он не был у люка, – обратился к нему инспектор, – что вы в темноте обознались, приняли за него кого-то другого.

– Как же обознался, ваше высокоблагородие! У люка действительно было темно, нельзя было узнать человека. А только я видел, как человек побежал от люка к мостику. Я смотрю вслед ему и думаю: кто это побежал… А прибежал он на мостик. Там светло, я вижу – Хулиганов. И кричит: «Пожар! Горит в трюме!» Какая же тут может быть ошибка? Ошибки не может быть.

– А на палубе в это время никого не было?

– Между люком и мостиком никого не было, ни единой души.

– Что вы на это скажете?

Владимир молчал.

– Лучше уж сознайся, Владимир! – обратился к нему командир. – Что уж тут! Твой грех.

– Зачем я буду сознаваться? – угрюмо проговорил Владимир.

– Да затем, что за чистосердечное сознание будет сбавлено наказание.

– За что наказывать-то? – исподлобья взглянул на командира Владимир. – Может быть, и поджога вовсе не было?

– А отчего же загорелось в трюме? – спросил инспектор.

– Мало ли отчего могло загореться.

– Нет, Владимир, ты это оставь! – внушительно проговорил инспектор. – На этом ты далеко не уедешь. Ты говоришь, что не был у люка, а тебя видели. И люк оказался открытым, тогда как с вечера он был закрыт. Ты поторопился и крикнул, что горит в трюме, хотя огня и дыму не было еще видно. И ехал ты на пароходе – сам не знаешь зачем. Сознавайся, лучше будет.

Но Хулиганов упорно стоял:

– Не в чем мне сознаваться. Не виноват я.

– Ну, дело твое, – со вздохом проговорил инспектор. – Отведите его в трюм! – обратился он к боцману казенного парохода. – И караул приставьте. Чтобы глаз не спускали!

Хулиганова увели.

– Надо попытаться осмотреть сгоревший пароход, – обратился инспектор к командиру. – Может быть, нам удастся установить, какой был груз в трюме. А то до прибытия судебной власти корпус парохода разобьет водой.

– Да, корпус ветхий, очень ветхий, ненадежный совсем, – согласился командир.

– Приготовьте шлюпки и все необходимое! – распорядился инспектор.

В спущенные шлюпки были положены багры, веревки, цепи и кошки. Затем разместилась команда с сгоревшего парохода и часть команды с инспекторского парохода.

– Можно отчаливать? – спросил командир сгоревшего парохода.

– А Хулиганов-то где же?

– А разве и он поедет?

– Да, его необходимо взять. Его подозревают в поджоге: он должен присутствовать при осмотре. Приведите его!

Хулиганова вывели из трюма.

– Садитесь в шлюпку, – обратился к нему инспектор.

– Зачем? – побледнел Хулиганов.

Он вспомнил ночное нападение на него матросов, и ему в голову пришла дикая мысль: утопить хотят.

Инспектор удивленно посмотрел на него:

– Чего вы испугались?

– Я… Я не испугался. А только зачем в шлюпку?

– Поедем осматривать пароход. А так как вас подозревают в поджоге, то вы должны присутствовать при осмотре: это нужно в ваших интересах.

– А-а, – успокоился Хулиганов и двинулся к борту.

Вслед за Хулигановым сошел в одну из шлюпок инспектор, и флотилия двинулась к обгоревшему остову парохода. Борта и палуба парохода были полуразрушены водой. Но кормовая часть приблизительно до середины парохода уцелела, так как опустилась на дно и была покрыта водой. Хотя слой воды выше палубы был незначительный, около четверти аршина. Тут сохранилась даже и оснастка парохода. По палубе, на корме, можно было свободно ходить. Матросы прикрепили шлюпки к снастям парохода и веселой толпой выскочили на палубу. Слышался смех, шутки. День был солнечный, тихий и сам по себе вызывал хорошее настроение. И всем было весело.

Матросы сняли сапоги и босыми ногами шлепали по покрытой водой палубе. Брызги летели во все стороны и отражали в себе солнечные лучи. Только один Хулиганов выделялся мрачным пятном на фоне светлой картины. Обгорелый, измятый, запачканный костюм как-то резал глаза и производил неприятное впечатление.

– Ну, ребята, нам нужно достать из трюма несколько уцелевших ящиков с пушниной, – обратился инспектор к матросам.

– Пушнина!

– Была там пушнина! – послышались голоса матросов.

– Ну, это видно будет! – строго остановил матросов инспектор. – А пока мы будем доставать пушнину. Боцман, где были погружены ящики с пушниной?

Боцман подошел к тому месту, где был люк в товарный трюм. Теперь тут была бесформенная дыра почти на всю палубу.

Он постоял с минуту в задумчивости и сказал:

– Вот здесь, к правому борту грузили пушнину. Вот в этом самом месте должны быть…

И он ткнул пальцем в том направлении, где, по его мнению, должны быть ящики с пушниной.

– Надо попытаться поднять их на палубу, – распорядился инспектор. – Берите багры, ребята!

Матросы взяли багры, веревки. Боцман руководил работой. Багры опускались в трюм, задевали своими крючьями за ящики, бочонки, тюки, но, как только матросы начинали тянуть багор вверх, груз срывался и опускался на дно трюма.

– Сюда, сюда! – командовал боцман.

Наконец один багор крепко зацепил за что-то.

– Тяни-тяни! – кричал боцман. – Осторожнее. Подводи канат. Затягивай. Так.

На поверхности показался ящик, обгорелый с одного угла. Рожок багра вонзился в выгоревшую дыру и крепко засел там.

– Тащи, тащи!

– Двигай сюда, на сухое место.

Ящик придвинули к борту на не залитое водой место.

– Посмотрим, что тут, – сказал инспектор. – Вскройте его!

Крышка ящика была мигом сорвана, и боцман начал вынимать солидных размеров камни, обернутые в старую рогожу.

– Вот так пушнина!

– Настоящие чернобурые лисицы! – острили матросы.

Инспектор был серьезен.

– Видите? – обратился он к Хулиганову.

Тот опустил голову.

– Попробуйте достать еще несколько ящиков, – приказал инспектор матросам.

Матросы опять начали шарить баграми и кошками в трюме.

– Есть! Идет! – крикнул один. – Помогите!

Ему начали помогать: подводили с разных сторон багры под дно ящика. И еще один ящик оказался на палубе. Вскрыли. Оказалось, что ящик содержит в себе битое стекло и разный мусор.

– Пушнина в другом роде, – острили матросы.

– Соболя камчатские.

– Первый сорт товар!

– Видели? – опять обратился инспектор к Хулиганову.

– Я-то при чем тут? – дерзко ответил тот. – Не мой товар, не я его упаковывал.

– А вот и врешь! – перебил его матрос. – Я сам видел, как ты с китайцами эти ящики заколачивал. И младший Покосов был тут же.

– Расскажите, как это было, – обратился к матросу инспектор.

– Меня боцман послал в пакгауз за канатом. Я пошел, когда пришел, то увидел в пакгаузе Хулиганова и младшего Покосова. Тут же были и китайцы, они упаковывали ящики, вот такие, как этот. Я хотел было войти в дверь, но Покосов крикнул на меня: «Куда лезешь! Что тебе нужно?» Я сказал, что пришел за канатом для якоря. Мне вынесли канат из пакгауза, и я ушел. А потом эти ящики вечером стали привозить на пароход и грузили всю ночь.

– Когда грузили эти ящики? – спросил инспектор боцмана.

– Ночью. Это он верно говорит. И что за канатом ходил, тоже верно. В этот самый день я посылал его.

– Что вы на это скажете? – обратился инспектор к Хулиганову.

Владимир молчал.

– Сознайся, Владимир, что уж тут, – начал уговаривать его командир. – Твой грех с младшим Покосовым. Видимое дело. Все улики налицо.

– Да, запираться теперь уже нет смысла, – подтвердил и инспектор. – Все равно все улики налицо. И если вы будете упорствовать, то только затянете этим следствие и вам же придется дольше сидеть в предварительном заключении. А если сознаетесь теперь, то следователь, наверное, оставит вас на свободе: на поруках или под залог.

– Сознавайся, Владимир! – настаивал и командир. – Тебе же лучше будет. А то в тюрьме будешь сидеть года два, пока следователь будет добывать улики. А в тюрьме время долго тянется, соскучишься.

Хулиганов все время молчал, опустив голову, время от времени бросая недоверчивые взгляды то на командира, то на инспектора. Было видно, что в душе у него происходит колебание, он рассчитывает, что выгоднее – сознаться или продолжать отрицать свою виновность?

А в это время матросы вытащили из трюма еще два ящика. Ящики вскрыли, и в них оказался различный мусор.

– Ну вот видишь, Владимир! – обратился к Хулиганову командир. – Твоя ведь упаковка-то. Свидетель показывает – тут уж никак не отвертишься.

Хулиганов решительно поднял голову и, видимо решившись, сказал:

– Сознаюсь… Мой грех… Вместе с младшим Покосовым мы это делали…

– В остальных ящиках, значит, тоже мусор? – спросил инспектор.

– Да… разная дрянь, – с кривой гримасой ответил Хулиганов.

– А что именно?

– Камень, битое бутылочное стекло, ломаный кирпич и так, мусор. Набивали ящики чем попало, лишь бы вес мало-мальски подходящий был.

– А рабочие-китайцы были?

– Да так, случайные. Шлялись без работы по городу, мы их и взяли.

– А не знаете, сейчас они в городе или нет?

– Нет, они в тот же день как кончили упаковку, так и ушли за Зею, на полевые работы.

– Сколько тебе обещали за… поджог? – спросил инспектор.

– Пятнадцать тысяч рублей.

– С кем ты сговаривался?

– С младшим Покосовым.

– А остальные Покосовы знали о том, что пароход нагружается мусором и что его решено поджечь?

– Не знаю.

– С младшим Покосовым вы об этом не говорили?

– Не говорили.

– А при упаковке никто из остальных Покосовых не присутствовал?

– Нет. В пакгауз никого не пускали.

На этом допрос Хулиганова пока закончился. Его отвели в шлюпку и оставили под надзором двух самых сильных матросов. Они со злобой смотрели на него и ворчали:

– Эх, в воду бы тебя, волка!

– Ящики-то с камнями навесить на шею и опустить в Амур!

– Одного достаточно. Не выплывет и с одним.

– Вам-то что! – огрызнулся Хулиганов. – Вы-то что злобствуете на меня?

– А наше барахло погорело. Это ты ни во что не считаешь?

– А у меня сорок три рубля денег сгорело! Кто мне их уплатит?

– Покосовы уплатят, – мрачно ответил Хулиганов.

– Уплатят, дожидайся!

– Судиться, что ли, мы будем с ними? Так больше просудишь, чем получишь. Волки, право, волки.

И матрос со злобой плюнул прямо в лицо Хулиганову.

Тот, ни слова не говоря, стер плевок рукавом и отвернулся в сторону. В это время к шлюпке подошел инспектор.

– Я прошу оградить меня от оскорблений, – обратился к нему Хулиганов.

– Кто вас оскорбляет? – сухо спросил инспектор.

– Вот этот матрос сейчас плюнул мне в лицо. Раз вы меня арестовали, вы должны охранять меня и ограждать от оскорблений.

– Совершенно верно, – согласился инспектор и обратился к матросам: – Вы не должны оскорблять господина Хулиганова. Если оскорбление с вашей стороны повторится, то я принужден буду составить протокол. Не ваше дело наказывать Хулиганова за его тяжкое преступление; на это есть суд, который и воздаст ему должное.

– А кто нам, ваше высокородие, заплатит наши убытки? – не без раздражения спросил один из матросов.

– Какие убытки? – удивился инспектор.

– А как же! У меня сгорело все мое барахло: новые сапоги, пиджак и брюки, совсем ненадеванные, белые, подушка, посуда кое-какая! Все это денег стоило. А у него вот, – указал он на товарища, – кроме всего прочего, в сундучке сорок три рубля денег было. Все сгорело. Да и у других товарищей тоже имущество было и деньжонки. Все пропало. И после этого в глаза ему плюнуть нельзя?!

Инспектор выслушал матроса и спокойно, но внушительно сказал:

– Убытки вы можете взыскать с Хулиганова и Покосова судом, а оскорблять нельзя, за это можете сами подвергнуться наказанию.

– Да, судиться еще станем! – проворчали матросы.

– Это господам хорошо судиться-то, а нам где уж!

Инспектор отошел от шлюпки и распорядился, чтобы вылавливание ящиков из трюма прекратили.

На палубе сгоревшего парохода было уже семь ящиков, и все они были с мусором.

Помимо этого Хулиганов сознался, что почти весь груз на пароходе таков же, как и в этих ящиках. Для суда этого достаточно, чтобы установить факт поджога. Выловленные ящики инспектор велел перевезти на свой пароход как вещественное доказательство для передачи судебному следователю. Все разместились по шлюпкам и отправились на инспекторский пароход. На пароходе Хулиганова опять отвели в трюм и приставили к нему караул.

– Смотрите, ребята, чтобы он что-нибудь не сделал с собой, – наказывал боцман караульным матросам. – Отвечать будете, ежели что…

Пароход снялся с якоря и пошел к городу. На палубу были собраны все матросы сгоревшего парохода и инспектор им объявил:

– Вы, ребята, когда приедете в город, не расходитесь. Вас, вероятно, станет допрашивать следователь. Следователю вы заявите также о ваших убытках и о том, что у кого сгорело.

Матросы и слова не ответили на это и разошлись. На левом берегу Амура в этом месте было почтово-телеграфное отделение.

С парохода была спущена шлюпка, и инспектор сам отправился на берег.

– Телеграмму посылать поехал, – догадались матросы. – А как же, такое дело!

– Тут и прокурор, и губернатор сам, небось, в затылках зачешут.

– Чего им чесать-то? Не они будут отвечать.

– А вот Покосов, так тот зачешет, когда его заберут да в тюрьму засадят.

Между тем Марфа окончательно увлеклась Балюшевичем. Она не могла прожить одного дня без него. А так как на квартиру к Балюшевичу ходить каждый день было небезопасно, то они стали видеться везде, где только можно: и на улице, и на бульваре, и на рейде в пароходах, и у знакомых… и даже в католической церкви, которую Балюшевич посещал аккуратно каждое воскресенье. Против последнего Балюшевич протестовал. Он был человек религиозный, и ему претили «греховные свидания в Храме Божием».

– Ну, я не подойду к тебе, – виновато оправдывалась Марфа. – Я буду стоять где-нибудь в уголке: ты и не увидишь меня. Я только хоть взгляну на тебя… одним глазком.

И она приходила в костел раньше всех и пряталась по углам, не спуская глаз с входной двери. Когда Балюшевич входил, она вся вспыхивала, как румяная заря, и губы ее шептали вместо молитвы:

– Милый, милый! Дорогой!

Ее тянуло к нему тысячами нитей, и она невольно делала два-три шага по направлению к нему, но тотчас пугалась: «Ах, увидит! Рассердится!»

И она опять пятилась назад, в темный угол. Но Балюшевич чувствовал на себе ее взгляд и оглядывался.

Марфа вся замирала. А по лицу Балюшевича пробегала недовольная гримаса, сменяясь любезной улыбкой. Ему было досадно, что он отвлекается от молитвенного настроения, но природная вежливость побеждала досаду, и он ласково кивал. Марфа вся расцветала: «Милый, милый! Любит, не сердится».

По окончании службы они, как бы случайно, встречались у выхода и шли вместе квартала два-три.

– Ты не сердишься? – спрашивала Марфа Балюшевича, заглядывая ему в глаза.

– Могу ли я на тебя сердиться? – отвечал он, но тут же добавлял: – Все же было бы лучше, если бы ты не ходила в костел. Грешно это.

– Не могу я, милый. Прости. Как только подумаю, что ты будешь в костеле, что я могу тебя увидать, так меня и потянет, и… я не владею собой: ноги сами несут меня. Не сердись, милый!

– Я не сержусь, дорогая! Успокойся.

И он пожимал ее руку. Она вся расцветала и была счастлива.

– Ах какой ты хороший!

А когда они встречались вечером на бульваре, она старалась как-нибудь незаметно поцеловать его и не всегда делала это достаточно осторожно. Часто какая-нибудь соседняя парочка замечала ее рискованный маневр, и по ее адресу отпускались шуточки.

– Ах, дорогая, будь осторожнее, – останавливал ее в таких случаях Балюшевич. – Пойдут сплетни.

– Э, пусть их! – с досадой говорила она. – Не могу я, не могу! Быть с тобой рядом и не целовать!

Это ей казалось совершенно невозможным, немыслимым. В гостях у знакомых она старалась увести его куда-нибудь в отдаленную комнату и там бросалась ему на шею и с дрожью прижималась к нему, забывая всех и все.

– Осторожнее, увидят! – предупреждал Балюшевич.

– Пусть видят! – почти стонала она в истоме страсти. – Пусть! Пусть видят! Ты тогда женишься на мне: ты благородный человек, не покинешь опозоренную девушку.

– Но, дорогая! Я давно бы уж женился на тебе, если бы было это возможно, если бы я не был женат.

– А ты разведись!

– Нельзя, у католиков нет развода.

– А ты перейди в нашу веру.

– Это я не могу, – серьезно говорил Балюшевич, – я не могу изменить своему Богу.

– Бог один у всех, – горячо возразила Марфа.

– Бог один, да взгляды на него разные.

– Молчи, молчи! – взволновалась Марфа. – Ты не хочешь на мне жениться. Это все оттого, что у меня нет большого приданого, всего только пароход и баржа. Будь у меня пять пароходов и десять барж, ты бы не посмотрел тогда на своего католического Бога.

– Марфа! – строго останавливал ее Балюшевич. – Не обижай меня и не оскорбляй моего Бога.

Но она уже не слушала его.

– Да, да, да! Тебе нужно большое приданое! Но что же мне делать! Отец не дает больше, я просила! А ты отговариваешься своим Богом. Ненавижу, ненавижу твоего Бога!

– Марфа, мы поссоримся! – внушительно говорил Балюшевич.

Она взглядывала на него и тотчас вся съеживалась в комочек. Суровое выражение лица Балюшевича нагоняло на нее страх, и она просила прощения, клялась, что никогда не будет так говорить.

Однажды у знакомых они, по обыкновению, уединились в отдаленную комнату. Марфа машинально повернула кнопку люстры, электричество потухло. Она сначала несколько растерялась, а потом волна страсти хлынула ей в сердце, и она обняла Балюшевича и потянула его к кушетке. Балюшевич тоже поддался возбуждению, и они упали оба на кушетку. Марфа откинула голову на спинку кушетки и безумно прижималась к своему милому. Зрачки ее глаз расширились и блестели в темноте, и вся она дышала страстью. Балюшевич покрывал поцелуями ее шею, лицо. Они уже ничего не видели и не слышали, окружающий мир для них больше не существовал.

– Милый!

– Милая!

И вдруг электрический свет, прорезывая темноту, залил всю комнату. В двух шагах от увлекшихся любовников стояла хозяйка дома с пылающими щеками и с негодованием в глазах.

– Марфа! – строго проговорила она. – Если тебе хочется целоваться и обниматься, то делай это при свете. Или иди домой и там делай что хочешь и как хочешь.

– Извините! – вскочил с кушетки Балюшевич. – Это я виноват. Увлекся.

– Я вижу, что увлеклись, – сухо проговорила хозяйка, сама увлекавшаяся Балюшевичем. – Это слишком явно видно.

И она вышла из комнаты. Марфа расширенными зрачками смотрела на Балюшевича.

Марфа так растерялась от неожиданности, что не могла сказать ни слова на брошенное ей оскорбление хозяйкой дома. Она стояла, опустив руки и наклонив голову. И только по прошествии некоторого времени она подняла голову, взглянула на Балюшевича и спросила:

– Почему она рассердилась?

– Мы… мы нарушили приличия, – смешался Балюшевич и невольно покраснел, как девочка.

Марфа пытливо взглянула на него, и глаза ее загорелись огнем негодования.

– Ты… ты обманываешь меня! Она любит тебя!

– Господь с тобой! – запротестовал Балюшевич. – Откуда такие мысли?

– Откуда! – запальчиво перебила его Марфа. – А вот откуда: так не сердятся за одно только нарушение приличий. А потом, ты думаешь, я не видела, как она на тебя посмотрела?

– Голубка моя, – попытался остановить ее Балюшевич. – Как она на меня посмотрела?

– А так! Она ревнует тебя, я это видела. Она следила за нами. Да, да, да!

– Милая!

– Молчи, молчи, молчи! Зачем она пришла сюда, в комнату? Оставила всех гостей и прибежала сюда, как только заметила, что свет потух. Это… это подло!

– Дорогая, но я-то чем же виноват?

– Виноват! И ты виноват! – топнула ногой Марфа. – Ты тоже любишь ее.

– Да нет же, клянусь честью! Я никогда даже не замечал, что она увлекается мной, – запнулся Балюшевич.

– Не замеча-ал? – протянула Марфа.

Ей и не верилось и хотелось верить ему.

– Ты правду говоришь? Правду?

– Уверяю тебя.

– Нет, нет, не уверяй! Ты поклянись Богом! Своим Богом!

– Клянусь Богом.

– Что ты ее не любишь?

– Что я ее не люблю.

– И не знал, что она тебя любит.

Она еще раз пытливо посмотрела на него. Подозрения все еще мучили ее, но ей так хотелось поверить ему, убедиться, что он любит только одну ее, свою Марфиньку.

«Нет, он так любит своего Бога, что не станет лгать его именем», – решила она.

– Успокойся, дорогая! – обнял ее за плечи Балюшевич. – Никого я не люблю, кроме тебя. Ты у меня одна, моя милая Марфинька!

Марфа прижалась головой к груди Балюшевича и успокоилась окончательно. Ей было так хорошо, так спокойно на душе. В это время в комнату опять вошла хозяйка дома.

– Однако вы не стесняетесь, – ядовито начала было она, но тотчас встретила отпор.

– А вам завидно! – громко проговорила Марфа. – Вам самим бы хотелось. Вы и шпионите за нами!

– Я? Шпионю? – растерялась молодая женщина.

– Да, вы шпионите, потому что… ревнуете…

– Я? Ревную?

– Да-да, ревнуете. Иначе вы не бросали бы гостей и не бегали бы разыскивать нас по дальним комнатам.

Балюшевич стоял, опустив голову, и не знал, что ему делать. Чувство джентльменства не позволяло ему принять сторону ни той ни другой. А между тем он видел, что скандал разгорается и может принять широкие размеры, что, конечно, прежде всего нежелательно для Марфы. И он решил вмешаться:

– Марфа Васильевна, успокойтесь. Вы напрасно волнуетесь.

– Не напрасно! Я знаю, что она тебя любит.

Молодая женщина презрительно пожала плечами:

– Я на это могу одно только сказать: вам пора домой, Марфа Васильевна! Здесь вам нечего больше делать.

– Да-да, нам пора домой, до свидания, – стараясь смягчить резкое заявление хозяйки, проговорил Балюшевич и подал руку Марфе. Марфа взяла Балюшевича под руку и, не кивнув даже хозяйке, пошла к выходу.

– Дрянь! Еще выгоняет! – уже в передней, вся дрожа, проговорила Марфа.

– Тише, дорогая! – останавливал ее Балюшевич. – Зачем скандал заводить?

– Теперь уже все равно: она всем расскажет.

– Не расскажет. Все же это у нее в доме случилось, и ей самой неловко.

Но Балюшевич ошибся. Марфа угадала. На другой день весь город говорил об инциденте с Марфой и Балюшевичем. Мучимая ревностью поклонница Балюшевича не стеснялась, с различными прикрасами и большими преувеличениями рассказывала везде, как она застала Балюшевича с Марфой в темной комнате.

– Да, представьте! Потушили электричество и на кушетку!

– Да что вы?

– Уверяю вас. Я смотрю – потухло электричество, а они на кушетке, обнявшись.

– Ах какой срам!

– И не говорите! Я просто вся обомлела. Стою и не знаю, что мне делать. А она целует его, так и впилась вся.

– Вот бесстыдница!

– Совсем, совсем бессовестная.

– Я ей говорю: вы, сударыня, тут не в своей спальне и не в номере гостиницы, а в порядочном доме. А она, вместо того чтобы застыдиться, покраснеть, попросить прощения, как набросится на меня!

– Да что вы?

– Да-да! «Мне, – говорит, – все равно, у себя в спальне или у вас, здесь!»

– Боже мой! Так и сказала?

– Так и сказала. «Кушетка у вас, – говорит, – хорошая, мягкая, широкая».

– Какой ужас! И это девушка так говорит?!

– Девушка, – двусмысленно улыбнулась рассказчица, – только по названию девушка.

– Неужели у них до этого дошло?

– Давно уже. Помилуйте, это всем известно.

– Представьте, а я не слышала! До сих пор за порядочную девушку считала. Она такая скромная на вид.

– Скромница!

– И глаз не поднимает.

– Все в землю и смотрит.

– А Балюшевич что?

– А он молчит, как воды в рот набрал. Только краснеет да глаза не знает, куда девать.

– И что же вы с ними сделали?

– Выгнала. Ее, конечно, а не его.

– Выгнали?

– Выгнала. Поди вон, говорю, шлюха!

– Шлюха! Так и назвали?

– Так и назвала. Что стесняться с такими!

– Вот скандал! Надо поехать рассказать Петровым.

– А я пойду к Васильевым, Григорьевым.

– А я от Петровых к Андреевым, потом к Сергеевым, к Лукиным, к Пахомовым.

– Пойдемте, пойдемте!

– Да-да, пойдемте, а то не успеем объехать.

К вечеру весь город обсуждал инцидент на все лады. Скандал разросся до грандиозных размеров.

Между тем Лесной Дед и Никита получили повестки к следователю и в назначенный день явились в его камеру. Лесной Дед прикинулся простачком, настоящим таежным человеком, не знающим никаких ухищрений цивилизации. На вопросы он отвечал, загромождая свою речь ненужными подробностями, и с большими отступлениями. Но все, что касалось встречи в тайге с партией Лебедева, якобы производившей разведки на золото, он описывал так, что не оставалось никаких сомнений.

– Были ли вы в тайге в ноябре прошлого года?

– Был, однако. Зверовщики мы, нельзя нам не быть, этим кормимся.

– С кем вы зверовали?

– А с Никитой.

– Встречали вы в тайге некоего Лебедева с товарищами?

– Встречали, однако.

– Где это было?

– А это, ваше высокородие, значит, трут мы потеряли.

– Какой трут?

– Да вот что огонь высекают. За сохатым мы гнались, а трут-то у Никиты за пазухой был, в кисете.

– Да при чем тут трут? Вы мне о встрече с Лебедевым скажите! – перебил его следователь.

– Я к тому и говорю, ваше высокородие. Трут Никита и потерял. Вывалился кисет-то у него из-за пазухи. Говорил я ему до этого сколько раз: береги трут, Никита, без огня в тайге пропадешь.

– Ну хорошо, потерял трут, а дальше что?

– А дальше-то я говорю Никите: «Плохо теперь наше дело. Пропадем, ежели на жилье не наткнемся». А Никита-то молчит: чувствует вину свою. Ну, однако, надо было придумывать способы. Я и говорю Никите: «Смотри теперь, не покажется ли где дымок?» Становище, значит, приискателей или еще что.

– Да ты короче говори! – перебивал заваленный по горло делами следователь.

– Я и так короче, ваше высокородие! Ежели все то говорить, так тут в неделю не перескажешь. Много муки натерпелись мы с Никитой без огня-то. Чуть-чуть не замерзли. Морозы лютущие стояли.

– Да ты говори, как вы на становище Лебедева попали?

– А попали, это верно. Так уж Господь нас помиловал. Совсем хоть пропадай – так было! А тут медведь.

– Какой еще медведь? При чем тут медведь?

– А как же, ваше высокородие, в ём вся сила, в медведе-то. Агромадный медведь. Запоздал он в берлогу-то лечь, или кто спугнул его. Ну и бродит по тайге. Голодный да злющий. Прямо на нас так и прет.

– Да ты говори, как вы на становище-то вышли?

– Да вот так и вышли, ваше высокородие! Meдведь-то прет на нас, а я и говорю Никите: «Стреляй, а я после, в случае ежели промахнешься…» Ну, однако, не промахнулся. Прямо в левый глаз угодил. Медведь-то так и ткнулся рылом в снег. Хорошо стреляет Никита. Это нужно правду говорить. Теперь ежели с ним по белке, так лучшего стрелка и не найдешь.

– Да говори же, как вы встретились с Лебедевым?

– А я ж и говорю.

– Да где же ты говоришь? – сердился следователь. – Его спрашивают: где он встретился с Лебедевым? А он рассказывает, как стреляет Никита!

– А как же, ваше высокородие, без этого нельзя. Ежели с плохим стрелком зверовать идти, это хуже нет.

– Да и не про зверование я тебя спрашиваю, а про то, как и где вы встретили Лебедева с его партией.

– А тут же и встретили, ваше высокородие! Медведь-то ткнулся рылом в снег, а я и говорю Никите: «Подожди, не подходи к нему, неравно еще очнется…» Стоим ждем, а он ногами поводит. Ну, думаю, готов. И уж хотел подходить к нему, а тут у нас сзади кто-то кричит: «Эй, вы, там! Кого это вы подстрелили?» Я обернулся, а человек идет прямо на нас. Лебедев этот самый… Вот про которого вы спрашиваете. «Здорового вы, – говорит, – зверя свалили». – «А ничего, – говорю, – матерый зверь». – «Окорока, – говорит, – хорошие будут. Нам это кстати, а то у нас провизия к концу подходит». – «Берите, – говорю, – коли надо». А тут и другие товарищи Лебедева подошли. Сняли шкуру с медведя, разняли его на части и пошли к ним на станок. Шалаш у них там хороший. Неплохо устроились.

– Что они делали в тайге?

– Золото мыли. Золотишко, говорили, доброе нашли, десяток фунтов намыли. Это мы уж сами, своими глазами видели.

– А ты раньше знал Лебедева?

– А как же, здешний он, городской. Встречались раньше.

Показание Лесного Деда было записано в протокол, и на допрос предстал Никита.

Этот был менее многословен, но тем не менее упомянул и о потерянном труте, и о медведе, и о шалаше, в котором было так хорошо, что Никита почувствовал себя как в раю. Впечатление от сопоставления двух показаний было таково, что у следователя рассеялись все сомнения относительно правдивости свидетелей. И это впечатление создавали именно те подробности, которыми, казалось бы, как ненужными загромождал свои показания Лесной Дед. А так как Никита тоже как бы вскользь упомянул о тех же подробностях с Лебедевым, то впечатление еще усиливалось.

– Кажется, мы действительно держим людей в тюрьме напрасно, – решил следователь.

И в тюрьму была послана повестка о вызове Лебедева с товарищами.

Когда Лебедева с товарищами под конвоем ввели в камеру следователя, оттуда выходил Василий Алексеевич Алехин. На вопросительный взгляд Лебедева он ответил утвердительным кивком.

«Все благополучно», – говорил этот кивок.

Алехина вызвал следователь потому, что на него сослался Лесной Дед. На коварный вопрос, кому он продал пушнину, старик спокойно ответил:

– Василию Алексеевичу Алехину.

И начал перечислять, какие звериные шкурки он продал и какого достоинства каждая из них. «Возьмем теперь хоть чернобурую лисицу. Тоже не всякая чернобурая лисица свое звание имеет. Или белка, к примеру. Один год она одна, а другой – совсем другая…»

Следователь только рукой махнул. Но ему все же пришлось выслушать, сколько в проданной Алехину партии было лис, белок, песцов, соболей и так далее. А когда Алехин бесстрашным тоном и несколько небрежно повторил те же цифры и тех же лисиц, белок, песцов, соболей, то у следователя создалось впечатление неопровержимости добытых им новых данных. Составилось убеждение: да это просто мирные промышленники. Эти зверовали, а те мыли золотишко.

А потому на допросе к Лебедеву и его товарищам он уже относился с доверием. И это доверие все возрастало по мере того, как они рисовали ему все ту же картину встречи и жизни в тайге, какую за три дня перед этим нарисовал Лесной Дед и удостоверил сухими цифрами Алехин. И когда по окончании допроса Лебедев спросил его: «Как же, ваше высокородие, когда вы нас освободите?» – он сочувственно ответил:

– Я сегодня же доложу о вашем деле товарищу прокурора и к вечеру пришлю в тюрьму бумагу, завтра вас, вероятно, освободят.

– Пожалуйста, уж не задержите! А то который месяц безвинно сидим.

– Не беспокойтесь, не задержу. Счастливо оставаться.

– До свидания.

На другой день Лебедева и товарищей освободили из тюрьмы, и они радостные, возбужденные пошли на квартиру Лебедева. Там их ожидали уже Лесной Дед и Никита. Произошла радостная встреча. Лесного Деда все превозносили до небес.

– Ловко оборудовал старик.

– Вызволил в лучшем виде.

– А то сидеть бы нам еще…

– Годиков до двадцати каторги получили бы.

– Это верно.

– Ладно, ладно уж. Что там, – отбивался от оваций Лесной Дед. – Идите-ка лучше в баню да приоденьтесь, а то оборвались все в тюрьме-то. Деньги-то есть еще у вас?

– Есть. Хватит. И то идем, ребята! А вечером, после бани, уж и поговорим как следует.

И бывшие арестанты отправились в магазин готового платья. А вечером они выходили из бани вымытые, в чистом белье, в новых костюмах.

– Ну, теперь куда? – выразительно взглянул на Лебедева Сахалинец.

– А что? Разве к Акимычу зайти? – ответил тот вопросом на вопрос.

– Конечно.

– Зайдем, однако.

– Вспрыснуть освобождение нужно, – поддержали предложение остальные.

– Нельзя не вспрыснуть!

И они пошли к воротам двора, на котором помещалась баня.

Акимыч содержал ресторанчик почти напротив бани, и вчерашние арестанты уже предвкушали удовольствие обильной выпивки после долгого воздержания в стенах тюрьмы.

«Славно у него там! Светло, и цветочки на окнах, – думали они. – Не то что в тюрьме».

Но за воротами на тротуаре их встретил Лесной Дед:

– К Акимычу направляетесь?

– К нему, однако.

– Напрасно вы это, ребята. Беда может случиться. Выпивши, лишнего можно наговорить.

– Мы немного.

– Немного вам теперь нельзя, – усмехнулся Лесной Дед, – наголодались вы. Вам теперь как следует нужно выпить, досыта.

– Это верно, – согласился Сахалинец. – Мне теперь надо так напиться, чтобы себя забыть, потому у меня, может быть, теперь вся жизнь по-иному пойдет.

– Вот-вот! – поддержал его Лесной Дед.

– Как же быть-то? И выпить, говоришь, нужно, и пить нельзя? – с недоумением обратился к нему Яков.

– Выпить можно, а только не у Акимыча, а в другом месте.

– Где?

– А на китайской стороне, садик там есть чудесный! Мы тоже туда ездили с Никитой, когда из тайги приехали.

– Да, там хорошо. И разговаривать свободно.

– Только теперь уж не попадешь туда: пароход только до семи часов ходит, а теперь девять.

– А мы на лодке переправимся, – успокоил товарищей Лесной Дед. – Я и лодку приготовил.

– А оттуда как?

– А оттуда штраф заплатим по три рубля, толь и всего.

– И правда. С шестерых это восемнадцать рублей. А там мы на харбинке сколько сэкономим!

– Так едем, ребята!

– Едем.

– Молодец старик, хорошо придумал. А то тут… как раз в тюрьму опять попадешь.

Через четверть часа от берега отвалила довольно большая лодка с шестью пассажирами. На руле сидел Лесной Дед. Двое гребцов энергично гребли.

– А как мы теперь с Алехиным будем? – спросил Сахалинец Лесного Деда. – Теперь получить бы деньги, поделить между собой да уехать отсюда… куда-нибудь подальше.

– Говорил я ему, – ответил Лесной Дед. – Пора, мол, сосчитаться.

– Что же он?

– А ничего: сосчитаемся, говорит.

– Сосчитаемся! – недоверчиво проговорил Сахалинец.

– Жох уж очень человек-то! – согласился с ним и Яков.

– Жох! Это верно. А только и мы не вчера родились. Обойти-то себя не дадим, – проговорил Лесной Дед. – Записка-то его, которую он в тюрьме вам писал, у кого из вас?

– У Лебедева.

– Ты дай-ка мне ее, я поберегу.

Лебедев достал из кармана жилета записку Алехина и передал Лесному Деду.

– Так лучше будет! Записка эта дорого стоит. Выпивши, ее можно потерять. А мне все равно пить не придется.

– Что так, неужто зарок положил?

– Зарока не клал. А только кому-нибудь и трезвым, нужно быть, чтобы оберегать остальных. А то и на китайском берегу беда может случиться. Вот мы и положили с Никитой так, что в этот раз не пить ни капли. Дело большое, портить его жалко.

– Это так.

– Ну и голова у тебя, старик!

Лодка пристала к китайскому берегу.

Было уже десять часов вечера, когда вся компания наконец расселась за столом в саду ресторана. У всех в голове была одна мысль: теперь-то уж кутнем!

– Развернемся вовсю.

– Довольно постились.

К ним подошел лакей-китаец, великолепно говорящий по-русски.

– Что прикажете?

– Что ему приказать? – со смехом обратился к товарищам Яков.

– Пущай тащит всякой выпивки и закуски, – отозвался Сахалинец.

– Какой выпивки и закуски? – спросил лакей.

– Всякой, какая есть у вас.

– Давай самого дорогого! Что ни есть дороже.

– У нас много дорогих напитков.

– А какой самый дорогой?

– Ну… шампанское.

– Давай шампанского!

– Сколько прикажете?

– Давай полведра.

– Шампанское ведрами не продается. Только бутылками.

– Ну давай дюжину. А на закуску икры. Вот тут сказано: «Икра – два рубля порция». Ее и давай двенадцать порций.

– Слушаюсь.

Лакей исчез и через десять минут на столе появилась дюжина шампанского и двенадцать порций икры.

– Икорки-то и мы с Никитой поедим, – сказал Лесной Дед, – штука хорошая.

Остальным лакей налил в бокалы шампанское.

– Вишь, какая посудина-то! – подивился на бокалы Ванька. – Не блюдце, не рюмка, а на ножке.

– Н-да, господская посуда! – проговорил Яков и залпом выпил шампанское, как пьют простолюдины водку, броском, в один глоток.

Так же выпили и остальные трое и затем с недоумением посмотрели друг на друга.

– Что это он нам дал? – спросил, ни к кому не обращаясь, Сахалинец.

– Шампанское! Разве не видишь? – насмешливо ответил Лебедев.

– Да это бабий напиток! – с негодованием проговорил Яков.

– Так, водица какая-то! – согласился с ним и Ванька Дунькин.

– И пригорелым пахнет!

– Нет, ничего! Шампанское хорошее! – с важностью заявил Лебедев.

– Ты ведь у нас барин!

– Белая кость! – накинулись на него остальные. – А нам это ни к чему. Нам водки давай полведра, ходя! Живо. Да самой забористой, чтобы горло обдирала.

– Может быть, ханшин желаете?

– Давай и ханшин, и водки.

Появились водка и ханшин. Сахалинец, Яков и Ванька пили водку и ханшин из бокалов для шампанского. Никита и Лесной Дед ничего не пили, но с аппетитом поедали свежую осетровую икру. Только Лебедев продолжал пить шампанское. Оно ему тоже не нравилось, и он с удовольствием выпил бы стаканчик водки или ханшина, но в нем говорило самолюбие: ему хотелось доказать товарищам, что он знаток в господских напитках. Смесь водки и ханшина быстро затуманила головы, голоса стали повышаться, душа требовала простора:

– Ходя! Давай настоящей еды! – кричал Сахалинец. – Мяса давай и жареного, и вареного!

– Пельменей тащи! – кричал Яков.

– А мне котлеты давай! – старался перекричать их Ванька. – Я котлеты до страсти люблю, братцы!

– Ходя, подай мне омаров! – стараясь не терять барской повадки, сказал Лебедев. – Самых настоящих, французских.

– Омар – это турецкий, а не французский, – авторитетно заявил Яков. – Омар-паша! Турок, а не француз.

– Я не про то совсем, – несколько презрительно улыбнулся Лебедев. – Не про того Омара. Это вроде рака, только больше раза в три.

– Так ты так бы и сказал, что раков хочешь. Раков и я буду есть. Давай, ходя, и мне раков, этих самых омаристых. Тащи, живо.

– А черепаховый суп вы можете изготовить? – важничал Лебедев.

Все с удивлением, чуть не с ужасом смотрели на него.

– Нет, господин, у нас сейчас нет черепах, – ответил китаец.

– Так неужели же ты стал бы есть черепаху? – удивился Ванька.

– А что ж, это очень вкусная вещь! – важничал Лебедев.

– Он у нас все может! – восторженно кричал Яков. – Он настоящий барин. Господа все едят. Валяй, Лебедев! Заказывай себе крысу жареную!

– Крысу можно, – отозвался китаец.

– Нет, я крыс не ем, желудок не переваривает, – покраснел от неожиданности Лебедев.

– Ничего, жри! Господа все лопают!

– Ты закажи себе змею. С луком поджарить хорошо.

– Чаво ее жарить, – закричал Сахалинец. – Глотай стерву живьем.

Яков полез к Лебедеву с объятиями:

– Милый, закажи змею! Смерть хочется посмотреть, как ты змею будешь лопать.

– Отстань.

– Что! Ты не хочешь товарища уважить?

И по адресу Лебедева посыпалась самая отборная тюремная брань.

– Коли я тебя прошу, так ты должен уважение мне сделать.

– Яков, – остановил его Лесной Дед, – ты лучше попроси его, чтобы он спел что-нибудь. Он хорошо поет, и голос у него хороший. А змея что ж! Змею тоже не всякий может есть, хотя и из господ.

– Спой, Лебедев.

– Все будем петь.

– Запевай.

И по саду разнеслась заунывная тюремная песня. Потом пели веселые песни. Потом плясали. А затем Сахалинец полез к Якову драться.

– Зачем крещеного человека заставлять есть погань?

Тот забыл уже, что он заставлял Лебедева есть змею, и тоже вломился в амбицию:

– Кто? Я заставляю православного человека есть погань? Ты это кому говоришь? А?

Еще момент, и противники бы бросились друг на друга, но тут вмешался Лесной Дед.

– Яков! – крикнул он. – Иди-ка сюда, что я скажу! Иди и ты, Сахалинец.

Те подошли, злобно косясь друг на друга.

– Вы долго тут думаете сидеть?

– А что нам не сидеть?

– Денег, что ли, у нас нет? Хватит.

– Не про деньги я, – остановил их Лесной Дед. – Тут такие японские заведения есть… с женским полом.

Это сообщение было встречено взрывом общего восторга.

На другой день они, пьяные, с четвертной бутылью в руках, ходили по магазинам и покупали совершенно ненужные им вещи: перчатки, галстуки, все дюжинами, шелковые материи кусками… И только на третий день к вечеру немного вытрезвились, искупались в бане и поехали назад в город.

Маскарад был в полном разгаре. Турчанки, японки, польки, цветочницы, ночи, всякие злобы дня, разноцветные домино танцевали, бродили, сидели, толкались в толпе мужчин в более или менее парадных костюмах. Балюшевич стоял, прислонившись к стене, и скучающим взглядом скользил по толпе. На душе было нехорошо. Слухи о его отношениях к Марфе Алехиной разрастались все более и более. Ошалелые от тоски благовещенцы ухватились за них как за манну небесную. Везде только и было разговора что про разыгравшийся в доме Арносовых скандал. Фантазия работала вовсю. К Балюшевичу то и дело подбегали маски со всевозможными намеками на эту злободневную тему. Но он обрывал их резко, с полуслова. Черное домино взяло его под руку и насмешливо спросило:

– Что, красавец, задумался? По Марфиньке тоскуешь? Погуляй со мной. Так развлеку, что тоску забудешь.

Балюшевич хотел было осадить незнакомку, но его поразил взгляд глаз, блеснувших в отверстиях маски. Глаза горели, как у хищного зверя в темноте. Жадные, алчные, злобные…

«Где я видел эти глаза?» – подумал Балюшевич и вмиг узнал их. Так горели глаза у Арносовой, когда она застала его с Марфой.

– Идем, – сказал он, не подавая вида, что узнал Софью Марковну.

Они пошли по течению.

– Только знаешь, маска, что я тебе предложу? Уйдем из этой толчеи. От жары с ума сойти можно, пойдем куда-нибудь ужинать.

– А ты забудешь со мной про Марфу?

– Какая глупость! Нашла что спрашивать! Марфа, Марья, Надежда, Вера, Любовь… не все ли мне равно? Из мухи слона делают! – ответил, улыбаясь, Балюшевич.

Но в душе его кипела злоба против бывшей любовницы.

– Хорошо. Вези меня в отдельный кабинет… В шантан!

Через полчаса они сидели в кабинете. Балюшевич не подавал виду, что он узнал Арносову. Он держал себя как человек, увлеченный неизвестной маской. Делал вид, будто пытается снять маску со своей спутницы, несколько раз пытался уговорить ее открыть свое лицо. Арносова окончательно пришла к убеждению, что он абсолютно не подозревает, кто она. Балюшевич вел себя так, как всегда с дамами. Смешил свою маску, острил, целовал руки и так далее. Словом, ухаживал как истый кавалер. Казалось, что он совершенно забыл о Марфе и других женщинах. Казалось, что он до безумия увлекся своей незнакомкой. Арносова почувствовала, что злоба к Балюшевичу, ревность, терзавшие ее все это время с рокового вечера, начали постепенно уменьшаться, проходить.

А может быть, действительно он нисколько не любит девчонку? Вешается сама ему на шею, ну а мужчина всегда слаб в этом. Никто из них не откажется от лакомого кусочка. Как он все-таки интересен! Разве кто другой может так занять, развлечь? Только с ним одним незаметно летит время.

Ухаживание Балюшевича и шампанское начали действовать на Арносову. Ей захотелось снова испытать его поцелуи, его ласки, захотелось всем телом прижаться к этому обольстительному донжуану. А Балюшевич тоже как будто стремился к этой цели. Он целовал все выше и выше руки своей собеседницы, откидывая к плечу широкий рукав домино. Речь лилась страстная, порывистая. Он стал намекать на продолжение свидания в его комнате в гостинице. И Арносовой захотелось побывать там опять, увидеть снова знакомое ложе любви.

«Поеду к нему, – решила она, – но так, чтобы он не узнал, что это… Не снимая маски».

– А тебе очень хочется, чтобы я заехала к тебе? Ты не любишь Алехиной, забудешь ее со мной? – задавала она полушепотом вопросы Балюшевичу.

– Клянусь Богом! Разве можно сравнивать даже вас друг с другом? Ведь это же небо и земля. Деревня и Париж. Клянусь, я все и всех забуду с тобой, звездочка, мое сердце! Едем! Едем ко мне! Да? – страстно молил Балюшевич.

– Дай слово, что не снимешь с меня маски. Я не хочу, чтобы ты знал меня. Мне стыдно потом будет смотреть тебе в глаза, – заявила Арносова.

– Клянусь всеми святыми. Я умею уважать чужие желания.

Балюшевич позвал официанта, бросил деньги на стол и вопросительно посмотрел на маску.

– Едем, – быстро сказала Арносова, вскакивая со стула.

Они торопливо оделись и вышли.

Войдя к Балюшевичу, Арносова внимательно осмотрела комнату. Все было по-старому. Она подходила от письменного стола к чайному, от туалета к кровати, как бы интересуясь вещами Балюшевича и делая вид, что все ей здесь незнакомо. А между тем перед ней быстро неслись картины из недалекого прошлого. Сколько раз бывала она здесь! Сколько сцен любви, безумных ласк видела эта комната! Охваченная этими воспоминаниями, Арносова чуть было не выдала себя, чуть не бросилась первая в объятия бывшего возлюбленного, но вовремя сдержалась. Балюшевич взял ее за руки и потянул к себе.

– Я не знаю, кто ты. Я не вижу твоего лица, но я вижу, что другой такой фигуры не найти во всем городе. Я люблю тебя. А ты согласна полюбить меня?

– Да, да! Но условие – не снимать маски!

– Честное слово для меня священно! – торжественно ответил Балюшевич.

– Отвернись и стой так, пока я не скажу.

Он покорно исполнил приказание. Арносова, не снимая маски, быстро разделась.

– Можно! – сказала она, закутываясь в одеяло.

Балюшевич медленно подошел к кровати и, смотря прямо в глаза ей, твердо, медленно произнес:

– Довольно играть! Судьба помогла мне сегодня, Софья Марковна. Выслушайте внимательно все, что я вам скажу.

Арносова в мгновение ока поднялась и хотела соскочить с кровати, но Балюшевич удержал ее:

– Не бойтесь! Я человек общества, не хулиган. Многого мне и не нужно. Я требую лишь, чтобы вы поехали завтра же к Алехину и сказали ему следующее: «Я знаю, до чего дошли сплетни относительно вашей дочери и Балюшевича. Я сама до некоторой степени в этом виновата и потому приехала сообщить всю правду, все, что я видела. Ваша дочь была в объятиях Балюшевича, она готова была отдаться, может быть, ему, даже наверное. Но этого не было. Я вынесла такое впечатление, что это голос плоти заставил дочь вашу броситься в его объятия. Это задело меня по некоторым причинам, и я, желая отомстить ему, не ей, а именно ему, рассказала знакомым. А те уже переиначили, и в результате получилась сплетня, ничего не имеющая общего с истиной. Простите меня, что так случилось».

Арносова расхохоталась.

– Раз уж вы узнали меня, долой инкогнито. – Она быстро сорвала с себя маску. – Но я вашего желания не исполню.

– Нет, – отчеканил Балюшевич, – вы его исполните! Клянусь вам Святой Девой, что я ни над чем не задумаюсь. Если вы не скажете этого, точь-в-точь как я вас прошу, я сумею вам отомстить. Когда меня чем-нибудь задевают, я делаюсь безжалостен. Я не остановлюсь ни перед чем.

И он пристально взглянул в глаза Арносовой.

Холодный, острый, стальной взгляд приковал к месту Арносову. Было ясно, что этот человек говорил правду, что он способен на все, вплоть до преступления, что он способен убить человека, если это понадобится. Арносова все это поняла и решила покориться:

– Хорошо! Я исполню ваше желание. Даю слово. Пустите меня!

– Не надо мне вашего слова. Я верю, что вы исполните: вы меня поняли. В деле сантиментальничать не буду. Что я сказал, то я сделаю. И помешать мне в моем мщении вы не сможете. Я буду сам у Алехина, и вы при мне скажете все, что я требую. Вы будете у него ровно в два часа дня. А теперь, прелестная Софья Марковна, позвольте мне помочь вам одеться и извините за мое поведение, столь не подходящее к нормальным маскарадным результатам.

По приезде в город всю компанию Лебедева забрали в таможню и оштрафовали по два рубля с головы.

– Дешево отделались, – говорили они, выходя со двора рогатки.

– Дешево, однако. Могли бы и по синенькой взять.

– Ну а теперь куда? – спросил Яков.

– А теперь, я думаю, вам нужно пойти отдохнуть к Лебедеву, – заявил Лесной Дед. – А я пойду к Алехину: надо с ним потолковать относительно расчета за золото.

– Да-да. Надо перетолковать.

– Тянуть с этим нечего.

– Покончить надо, да и уезжать отсюда. Нам здесь делать нечего, – заговорили все.

– Да, разъехаться – это хорошо! – согласился Лесной Дед. – Кстати, вы уже посидите дома, не расходитесь: может быть, общий совет потребуется.

– Ладно, посидим, – ответил Лебедев.

– А пока до свидания.

– До свидания. Хорошенько прижми его.

Лесной Дед прямо отправился к Алехину. Но его не оказалось дома.

– Куда он пошел, не знаешь? – спросил Лесной Дед у дворника.

– К Григорию Прокофьевичу на поминки пошел. Старуха у него померла.

– Так. А давно ушел?

– Сейчас, только перед тобой вышел.

– Так-так. Большие поминки будут?

– Еще бы, весь город собирается!

– Пойти разве и мне… от нечего делать?

– А что ж не пойти-то? Иди.

– И то, пойду. Народу много будет. Интересно.

На дворе и в доме Григория Прокофьевича было до двухсот человек народу. Тут были не только бедняки, но и люди состоятельные, своим присутствием выражавшие сочувствие горю хозяина. И в комнатах, и на дворе были расставлены столы, сплошь уставленные кушаньями. Преимуществовала лапша, национальное кушанье амурских сектантов. Этой лапши было заготовлено огромное количество. На приготовление ее ушло несколько пудов муки и две коровы. Лапша считается обязательной на поминках. А так как у всех сектантов масса родных и близких, кормление которых считается обязательным, то поминальные обеды для людей с малым достатком бывают очень и очень обременительными. Молодежь восставала против этих обедов, доказывала их «языческое» происхождение, ссылаясь на то, что они ничем не отличаются от тризны века, но старики крепко стояли за этот обычай и отстаивали его всеми способами.

Григорий Прокофьевич Покосов был человек состоятельный, и для него не было большим бременем всеобщее кормление в сущности и без того сытых состоятельных людей. Он мог без ущерба для своего бюджета израсходовать на поминальный обед рублей семьсот – восемьсот и даже тысячу. Но не все были в таком положении. Некоторым приходилось резать последнюю корову, расходовать последние гроши.

Лесной Дед сел за стол вместе с представителями сектантской молодежи, которые пришли сюда больше для агитации, чем для обеда.

– Как будто дома у нас обеда нет, – говорил один из них своему соседу.

– Да ежели бы голодных кормили, это было бы понятно. А то у нас, слава Богу, голодных нет.

– Они есть, но их почти не бывает на обедах. Да и зачем непременно обед? Разве это помощь для бедняка? Сейчас он поел, а завтра опять голодный!

– Это верно. Если хочешь помочь, то помоги ему в его нужде, помоги ему встать на ноги!

– Сделай так, чтобы у него были свой обед и угол.

– Вот это будет помощь настоящая.

Тем не менее лапша и другие кушанья усердно уничтожались.

– Наварили, так не собакам же выбрасывать! – подшучивал кое-кто из молодежи.

Старики, напротив, держали себя солидно и сидели с постными физиономиями. Из груди их время от времени вырывались тяжелые вздохи, а затем и замечания:

– Да, хорошая была старушка-покойница!

– Редкостная женщина.

– Что и говорить.

– Жизнь прожила, дай Бог каждому.

– Царство ей небесное!

– Все там будем.

– Никто не избежит этого конца.

– Сегодня жив, а завтра помер.

Столы обходили близкие семьи Григория Прокофьевича и тоже с постными физиономиями угощали гостей.

– Кушай на доброе здоровье.

– Не обессудьте.

– Чем богаты, тем и рады.

Гости кланялись, благодарили и заявляли, что они всем довольны свыше меры.

Обед кончился часам к трем. Почетные гости разошлись и разъехались. На дворе остались, что называется, сирые и убогие. Их было не много, человек двадцать – двадцать пять.

В городе вообще было мало бедноты, и нуждались в помощи только случайно впавшие в нужду. На крыльцо вышел Григорий Прокофьевич. Кучка бедняков придвинулась к крыльцу. Большинство из них были известны Григорию Прокофьевичу.

– Что, Матрена, как твои сиротки? – обратился он к одной женщине.

– Ничего, слава Богу, Григорий Прокофьевич, растут, поднимаются на ноги. Кое-как бьемся. Одежонки вот только никак не могу им справить.

– На вот тебе. Это от старушки. Молись за нее.

И Григорий Прокофьевич дал вдове десятирублевую бумажку.

– Спасибо, Григорий Прокофьевич! – поклонилась женщина.

– Не меня благодари. За старушку молись. Это ее деньги.

– Дай Бог ей царствие небесное.

– А ты что, Василий? – обратился Покосов к пожилому уже мужику.

– Да вот лошадь у меня пала. На биржу не на чем выехать. А я только этим и кормился. Семья – малыши больше все. Помогите на ноги встать.

Покосов дал и этому десять рублей.

– Возьми, поправляйся. Молись за старушку.

– Царство ей небесное, – поклонился Василий.

Дальше подходили старики, старушки и малолетки. Некоторым Покосов давал денег, другим приказывал выдать различными продуктами. Всего им было роздано рублей на триста. Все благодарили его, а он всем говорил:

– Молитесь за старушку. Это она дает, а не я даю.

И все молились, будучи уверены, что он говорит про свою умершую жену, после которой, как все знали, остались порядочные деньжонки.

– Добрый человек, – говорили бедняки.

Но на другой день по городу пошли толки:

– Старушка-то, слышал?

– Да-да, приказала раздать беднякам деньги?

– Да ты знаешь, про какую он старушку говорил?

– Как про какую? Про свою старушку-покойницу!

– То-то, что не про свою.

– А про какую же еще?

– Да совсем про чужую. В Томске умерла старушка и завещала здешним беднякам четыре тысячи рублей.

– Так он эти деньги и раздавал?

– Эти самые.

– Да как же это? Он не больше трехсот рублей раздал! А остальные-то как же?

– А так, у него останутся: пригодятся ему.

– Да какое же он имеет право?

– Самое обыкновенное, волчье право: скажет, что все раздал, и только. Поди-ка усчитай его!

– Учтешь его!

– То-то, что нельзя учесть. Раздавал по своей воле, а кому – не записывал.

– Ну и волк! Везде свое урвет.

– Еще как урвет-то!

Когда Алехин сходил с крыльца Покосова дома, к нему подошел Лесной Дед.

– Здравствуй! Где пропадал?

– Возил товарищей на китайскую сторону.

– Это зачем? – подозрительно посмотрел на него Алехин.

– Нужно было волей обмыть их, – спокойно и не торопясь ответил Лесной Дед. – А то с тюремной-то голодовки они могли хватить здесь лишнего и… все могло быть.

– Это верно. Это ты умно.

– Дураком-то никогда не был.

– А сам-то не пьешь?

– Не пью. И не буду пить, ни капли, пока не уеду отсюда.

– Не уедешь? Разве ты собираешься уезжать?

– Собираюсь. Что мне тут делать в городе? Я человек лесной, сам знаешь.

– Знаю. Всегда тебя в лес тянуло. Что ж, это доброе дело. Против этого ничего не скажешь. И скоро собираешься?

– Да вот как только покончим расчет с тобой, так и поедем.

– «Поедем»? Значит, не один собираешься?

– Не один. Все разъедемся, кто куда. Не след нам здесь оставаться. Сам знаешь, народ несдержанный, запивают временами. А по пьяной лавочке все может быть: и себя погубят, и других.

– Это ты умно придумал, – согласился с ним Алехин. – Да и что им тут болтаться?

– Вот-вот! Мы еще в тайге так порешили. Как только получим деньги, поделим промеж собой, так каждый в свое место и отправится.

– Так ты теперь об этом со мной и хочешь говорить?

– Об этом самом. Пора рассчитаться. Так и товарищи сказали, чтобы потребовать расчет.

– Что ж, посчитаемся. Вот придем домой и сведем счеты.

Дома Алехин плотно притворил двери кабинета и сел на диван.

– Ну, будем считать.

Лесной Дед молчал.

– Сколько у вас осталось в тайге золота?

– Пудов восемь, а то и десять будет.

– Будем считать – девять. По пяти тысяч за пуд – это будет сорок пять тысяч. А вы сколько у меня всего забрали?

– Когда ехали в тайгу, то взяли две тысячи рублей.

– А тут, потом?

– Потом Балюшевич взял пять тысяч рублей, да я тысячу.

– Всего, значит, восемь тысяч?

– Да, восемь.

– Остается получить вам тридцать семь тысяч.

– Как же это ты считаешь?

– А так.

– Всего было золота двадцать четыре пуда. Это теперь уже известно. Так и следователь говорил. За двадцать четыре пуда нам приходится сто двадцать тысяч рублей. Считай, что мы взяли у тебя восемь тысяч рублей да крестьянам заплатили семь тысяч рублей. Всего расходу пятнадцать тысяч рублей. Остается нам получить с тебя сто пять тысяч.

– Сто пять тысяч рублей! – вскочил как бы пораженный расчетами Лесного Деда Алехин. – Вот как ты считаешь!

– А как же еще считать? Такой уговор был.

– Такой, да не совсем.

– Чем же не совсем-то?

– А вот чем. Уговаривались: вы мне предоставите золото, а я вам уплачу по пять тысяч рублей за пуд, за все, что предоставите. А вы мне сколько предоставили?

– Двадцать четыре пуда! – спокойно ответил Лесной Дед.

– Двадцать четыре? Да где же они? Сам же ты сказал, что у вас в тайге осталось пудов восемь-десять!

– А те, что от крестьян вы получили?

– Так вы-то тут при чем? Вы проворонили это золото, а я его купил совсем от других людей. Вы тут ни при чем.

– Ну, это ты не говори. На этом мы не сойдемся. На это и товарищи не пойдут.

– Как же не пойдут? Давайте золото – и получите деньги. А вы хотите получить за то, чего у вас в руках нет.

– У нас его в руках нет, так у тебя оно есть, – возразил Лесной Дед.

– Мало ли чего у меня в руках!

– А разве было бы у тебя в руках, ежели бы мы его не отбили? – спросил Лесной Дед. – Оно было бы теперь в государственном банке, и записали бы его на счет компании. А теперь оно у тебя: даром тебе досталось.

– Ну не даром, а за деньги.

– Какие это деньги! Там не меньше четырнадцати пудов. Дешево считать, так на двести тысяч! А ты его получил за семь тысяч рублей.

– Дураки продали.

– Дураки не могли бы продать, если бы мы его не добыли.

– А добыли, так и держали бы в своих руках. А упустили, не о чем и говорить.

– Что ж, я согласен и на это. Будем считать, что мы в расчете. Владей ты своим золотом, а мы будем владеть своим.

– Как же это так? Уговор был, что вы все золото мне предоставите!

– Уговор был, чтобы ты за все золото нам заплатил, а ты отказываешься! – возразил Лесной Дед.

– Нет, так не выйдет. Ты против меня не супротивничай! – освирепел Алехин.

– Какое супротивничество! Не хочешь – не надо. Мы своему золоту найдем купца. Оно дешево ценить, так за сто двадцать – сто тридцать тысяч уйдет. В убытке не будем.

– А! Ты вот как!

– А так. Как же еще-то? Не сошлись, ну и толковать не о чем.

– Я, значит, вас на дело поставил, денег вам дал, из тюрьмы выручил, а теперь вы к китайцам золото повезете!

– А куда же нам его везти? Не в казначейство же сдавать. А что касаемо «денег дал», так ты за это достаточно получил. А из тюрьмы выручал не для нас, а для себя. Не выручил бы, так и сам бы там же был.

– Сам?! Я?

– А что же? Не заслужил ты разве тюрьму-то?

– Это ты про меня говоришь? – горячился Алехин.

– Про тебя, а про кого же еще.

– Да я тебя… Ты у меня живой отсюда не выйдешь!

И Алехин открыл ящик письменного стола.

– Не дури, слушай, – строго проговорил Лесной Дед и направил на него браунинг.

– А! Ты с револьвером!

– А ты думал, я так, безо всего к тебе пойду… Для такого-то разговора! Я знаю ведь, какие у тебя подполья заготовлены на этот случай.

– Никаких подполий у меня нет, – мрачно проговорил Алехин и отошел от стола.

– А нет, так тем лучше. А только я тебе скажу: ты напрасно с нами так. Ты лучше по-хорошему с нами. Спокойнее и для тебя будет. А то ребята так и решили: чуть что с твоей стороны, записку твою по начальству представить.

– Какую еще там записку?

– А ту, что ты в тюрьму писал Лебедеву. Ты это не забывай. Нас-то возьмут или нет, а тебя-то заберут, ты всегда тут.

Напоминание о записке совсем испортило настроение Алехину. Он понял, что сила не на его стороне, и тотчас изменил тактику: угрожающий и сердитый тон он сменил на слезливый, укоряющий.

– Так выходит по товарищески-то! Я тебя пригрел, дал возможность заработать хорошие деньги, а ты мне каторгу за это готовишь!

Но на Лесного Деда и этот тон не подействовал.

– Каторгу я тебе не готовлю и не думал готовить. Я этим не занимаюсь. Из-за меня никто еще на каторгу не пошел, ты сам это знаешь.

– А зачем же ты про записку-то болтаешь?

– А про записку я сказал – так в этом ты сам виноват. Жадность очень уж тебя обуяла. Ты нашими руками нажил тысяч двести, так тебе и этого мало. Ты и последнее готов у нас отобрать. И не будь у нас против тебя заручки, так ты вот как скрутил бы нас.

– Уговор был, – мрачно проговорил Алехин.

– Уговор! – усмехнулся Лесной Дед. – Какой же это уговор: тебе все, а нам ничего. Мы головой рисковали, а ты нам на шестерых хочешь выделить пятую часть против того, что сам один получил.

– А вы бы не зевали: прозеваешь – воду хлебаешь.

Лесной Дед усмехнулся:

– Знаю я это правило-то.

– А знаешь, так и не зевай.

– Вот я теперь и не зеваю: то, что у нас в руках, наше и будет, к тебе не попадет.

Алехина передернуло, он смирился пред собственным правилом. В душе он одобрял Лесного Деда: так и надо. Настоящий человек никогда своего не упустит. А это что за человек, у которого все мимо рук проходит? А потому вслух он сказал:

– Что же ты думаешь делать?

– Что же нам делать? Сам понимаешь. Расчета, видимо, от тебя нечего ждать, ну и придется нам уехать.

– А золото?

– С золотом нечего торопиться. До зимы полежит в тайге. Тогда и возьмем: теперь неудобно на пароходе его перевозить.

– Это верно, зимой удобнее, – согласился, подумавши, Алехин и бросил загадочный взгляд на Лесного Деда. Лесной Дед заметил этот взгляд и только усмехнулся.

«Перехватить думаешь! Розыски пошлешь!» – подумал он.

И, поклонившись Алехину, проговорил:

– Однако мне пора. Товарищи ждут.

– Иди тогда.

Прямо от Алехина Лесной Дед пошел к Лебедеву. Там его встретили возгласами:

– Ну что?

– Как?

– Благополучно?

– Неблагополучного ничего нет, а ехать нам придется сегодня же.

– Как?

– Куда ехать?

– В тайгу, за золотом.

– В тайгу?

– Да.

– Вот что, Никита. Ты иди на пристань и узнай, есть пароход сегодня вверх по Зее или нет. А мы тут пока обсудим все, – проговорил Лесной Дед, обращаясь к Никите.

Никита, не говоря ни слова, встал и вышел.

– Что же, чем же вы порешили с Алехиным? – спросил Лебедев.

– А ничем.

– Как ничем?

– Так и ничем. Он остался при своем.

– Непонятно.

– Что же тут непонятного? Он говорит, до того золота, которое я у крестьян купил, вам дела нет.

– А ты что ему сказал?

– А я ему: ну и тебе дела нет до того золота, которое у нас есть.

– Правильно.

– Верно.

– Ну а дальше что?

– А дальше на этом и разошлись.

– А он как? Ничего?

– Ничего. Спросил только, когда за золотом поедем.

– Ты что же сказал?

– Сказал, зимой.

– Почему зимой?

Лесной Дед посмотрел на всех и медленно ответил:

– А сказал я так, чтобы он не торопился.

– Куда не торопился?

– За нашим золотом ехать.

– Разве… он поедет? – спросил Лебедев.

Лесной Дед только взглянул на него и ничего не ответил.

– А теперь нам, ребятки, нужно обсудить, кто поедет и кто останется здесь, – помолчав с минуту, проговорил Лесной Дед.

– А здесь зачем оставаться? – недоверчиво спросил Лебедев.

– Здесь тоже дело будет, и важное, – ответил Лесной Дед. – Нужно приготовить купцов на золото. На китайскую сторону придется съездить. И осторожненько это нужно сделать, а то как раз полиции в руки попадешься.

– Д-да! – задумчиво проговорил Яков. – И там нужно с умом, и тут тоже с головой надо быть.

– Вот и обсудите, как быть, – обратился ко всем Лесной Дед.

– Мудреное это дело-то. И там, и тут тебе, старик, нужно быть, – сказал Сахалинец.

– А нельзя разве так: сначала в тайгу съездить, а потом купцов подыскать? – подал свое мнение Лебедев.

– Этого нельзя, – возразил Лесной Дед. – Золото нельзя сюда привозить и тут держать. Его нужно продать из рук в руки и прямо чтобы на китайскую сторону.

– Как же быть-то?

– Я думаю так, – ответил Лесной Дед, – вы все поезжайте за золотом, а мы с Лебедевым тут останемся. Никита знает место, укажет. Если согласны, собирайтесь, времени терять нельзя.

– Что ж не согласны-то! Согласны.

– Ну тогда идите и закупайте провизию. И оружие в порядок приведите. Если пароход есть, так сегодня и поезжайте.

Начались сборы в дорогу. Через два часа возвратился с пристани Никита и заявил:

– Пароход есть. Почти до места довезет.

– Когда отходит?

– В десять часов вечера, сказали.

– Ну, с Богом тогда.

Вечером Лесной Дед и Лебедев проводили товарищей и уже в двенадцать часов ночи возвратились домой.

Лесной Дед деятельно искал покупателей на золото. Для этого ему приходилось почти ежедневно бывать на китайской стороне, так как в то время можно было продать только китайцам. Лебедева он оставлял в городе, поручивши ему наблюдение за Алехиными.

– Смотри, узнавай: куда уходят или уезжают, с кем видятся, кто у них бывает. Чтобы вся жизнь их у нас как на ладони была.

Для этого он познакомил Лебедева с дворником Алехиных.

– Ты почаще заходи к нему, он человек разговорчивый, ну… и любит за чужими делами смотреть. От него ничего не укроется.

– Да зачем все это нужно тебе? – удивился Лебедев.

Лесной Дед посмотрел на него не то с сожалением, не то с презрением и как бы нехотя проговорил:

– А как ты думаешь: Алехин не желает получить те десять пудов золота, за которыми поехали наши ребята?

– Как, поди, не желает?

– Ну вот! А если желает, то и не будет сидеть сложа руки. Не такой он человек.

– Ты думаешь?

– Тут и думать нечего, – перебил его Лесной Дед. – Он при первой же возможности пошлет кого-нибудь на Гиблую Падь. И будут искать около нашего бывшего становища.

– Тогда он пошлет или сына, или кого-либо из Покосовых.

– Не иначе. Вот ты и следи, выспрашивай. Пожелает он повидаться с Покосовым, ну, значит, задумал послать.

– Понимаю.

И Лебедев добросовестно следил, выспрашивал у дворника. Утром, чуть свет, он был уже у ворот дома Алехина. Они с дворником садились на лавочку и начинали разговор:

– Много народу к вам ходит?

– Немало. Дела большие. И то сказать, за всякое дело старик берется.

– А Покосовых у вас не бывает?

– Как не бывает, бывает. Последнее время долго что-то не видать его было. А вчера вот опять приезжал.

– Вчера! Когда же это он успел? Я от тебя вчера вечером ушел, уже поздно было.

– А вот как ты ушел, он и приехал.

– И долго сидел?

– Не очень… с час времени. Только, должно быть, не поладили с нашим-то.

– А что?

– Да очень уж сердитый вышел. Ругается. Темно было, меня не видно под воротами, на лавочке, а он вышел и говорит: «Погоди ты, старый черт! Я тебя доеду».

– Ну!

– Потом сел на «американку» да как хлопнет вожжами рысака, так тот весь задрожал. Хороший рысак, не привык к такому обращению. Я сегодня говорю нашему-то: «Обиделся вчера Покосов-то».

– А он что?

– А он сурово так посмотрел на меня да и говорит: «А ты откуда знаешь?» Ругался, говорю, тут за воротами, грозил.

– А старик что на это?

– Дурак он, говорит, вот и грозит. Умный не станет при посторонних людях глупые угрозы произносить.

– И больше ничего?

– Ничего.

– Из-за чего же бы они могли поссориться?

– Не знаю. Чего не знаю, того не знаю и говорить не буду.

В тот же день вечером Лебедев сообщил об этом Лесному Деду. Тот только улыбнулся:

– Передрались волки. Это не иначе как из-за того золота, которое они у крестьян купили. Не поделили.

Лесной Дед угадал. Покосов приехал к Алехину, чтобы получить свою долю барыша от операции с золотом. Но тот состроил недоумевающую физиономию и спросил:

– Твою долю барыша? Это как же?

– Да так: золото продано и нужно поделить барыш.

– Да ведь золото-то я купил.

– Ну так что?

– Ну и барыш мой.

– А я-то как же с сыном? Что же мы, даром трепались полтора месяца!

– Зачем даром! Вы по моему делу ездили, ну и должен я вам заплатить, вроде как моим служащим.

– Служащим! Да разве я нанимался к тебе на службу! Приказчиком к тебе поступал?

– Ты как хочешь называй, а работали для меня, ну и были, значит, у меня на службе!

– Выходит, на жалованье мы у тебя были, – иронически улыбнулся Покосов.

– А как же иначе? Без жалованья никто не станет служить.

– Да ведь это дело не такое, чтобы за жалованье его делать.

– Отчего же, всякое дело можно за жалованье делать. Жалованье только разное бывает.

– Да каким же ты жалованьем оплатишь, когда люди головой рисковали и… в каторгу могут попасть.

– Ну головой-то рисковали вы по собственной глупости. Я вас посылал только отыскать людей, а вы по своей глупости вздумали их прикончить. Так это уж ваше дело, я тут ни при чем. И ежели они вас пристрелили, так не моя бы вина была, а ваша.

– Выходит, только приказчичье жалованье нам с тебя приходится получить, – горько улыбнулся Покосов, – и больше ничего?

– Что же еще-то?

– Так. И сколько же ты положишь?

– Да рублей по двести, я думаю, не обидно будет.

– Хорошее жалованье! – усмехнулся Покосов.

– И я тоже думаю. За полтора месяца двоим приходится шестьсот рублей.

– И это деньги!

– Не щепки, – спокойно подтвердил Алехин. – Для зимнего времени заработок хороший.

– Да что же ты, в самом деле, грабить нас хочешь?! – не выдержал наконец Покосов.

– Какой же тут грабеж?

– Да ведь мы думали, едем на общую добычу, ну и барыш пополам, поровну.

– Думали! А вы говорили мне об этом?

– Не говорили. Да тут и говорить не надо. Это само собой разумеется.

– Разумеется! – усмехнулся Алехин. – Однако ты так разумел, а я совсем иначе.

– Ты просто разбойник.

– Ну про разбой-то нам с тобой лучше помолчать.

– Как это помолчать?

– А так, не нам с тобой об этом говорить! А ежели ты в долю co мной хотел идти, об этом тогда надо было сказать. А пропустил время – на себя пеняй.

– Так я же, выходит, виноват?

– А кто же еще? Всяк о себе должен думать. На то и щука в море, чтоб карась не дремал.

– Щука и есть! Подлинная щука! Живьем всякого глотаешь.

– А ты, поди, не глотал бы, если бы Господь ума побольше тебе дал? С пароходом-то вы тоже хорошее дельце задумали было. Да не сумели.

– Что ж пароход! Пароход – это другое дело. Тут несчастье. Это со всяким может случиться.

– Оставь, пожалуйста! – махнул рукой Алехин. – Какое тут несчастье! Не сумели поджечь! Это глупость, не несчастье!

– Ты вот умен, так всех и съедаешь.

И Покосов хлопнул дверью и вышел.

Инспекторский пароход подошел к казенной пристани. Хулиганова вывели из трюма. Он взглянул на пристань и поник головой. Пристань была полна народом. Тут были и враги, и друзья поджигателя. Одни пришли, чтобы удовлетворить чувство злорадства, другие – из сочувствия, ради поддержания бодрости духа. Хулиганову было мучительно стыдно и пред теми, и пред другими. Он, один из уважаемых граждан, и теперь предстал пред любопытной толпой в таком виде.

И действительно, вид его был некрасив. Его скорее можно было принять за пропойцу-босяка, чем за домовладельца и промышленника, разъезжавшего на собственном рысаке. Прожженный на спине пиджак висел клочьями. Весь костюм помят и покрыт грязью и золой.

– Володя, дорогой! Что с тобой сделали! – крикнула жена поджигателя, как только его свели на сходни.

Но ее тут же перебил другой голос:

– Ты спроси его лучше: что он сделал?

Часть публики захохотала.

– Вишь ты, как старался!

– И пароход сжег, и спину себе спалил!

– В воду бы его, разбойника!

– С камнем на шее, а то выплывет, собака!

– Расходись, не напирай! – крикнул околоточный. – Осади назад.

Репортер местной газеты «Пропащий край» подробно заносил в книжку все детали встречи и состояние костюма Хулиганова.

Публика напирала на конвой. Полиция честью просила разойтись, но не мешала насладиться зрелищем, понимая законное любопытство обывателей в таких необычайных обстоятельствах. Хулиганов шел, не поднимая головы, между двумя рядами зрителей.

– Что голову-то опустил! – кидали ему из толпы. – Взгляни на нас хоть одним глазком.

– Умел кататься, умей и саночки возить.

– Это тебе за отца Господь такое возмездие послал, – серьезно и без злобы сказал седой старик с большой бородой.

Хулиганов вздрогнул.

«И то, должно быть, за него Бог наказывает», – подумал он.

И перед ним встала распростертая фигура старика-отца с пробитой головой.

– От Бога не скроешься, – продолжал седой старик. Он везде найдет. И каждому воздаст по делам его.

«Воздаст! Еще как воздаст-то! – подумал Хулиганов. – Легче провалиться бы теперь, чем выносить такой позор».

Конвой с арестантом прошел пристань и мостки. На берегу толпа загудела.

– Вот он, вот он!

– Ведут! Ведут!

– Хор-рош!

– Ха-ха-ха!

– Купец настоящий!

– Эй, ты! Подними голову-то!

– Зверюга! Пароход с людьми вздумал сжечь.

– Самого бы его поджарить.

В Хулиганова полетели комья грязи и мелкие камни. Сопровождавший арестанта пристав нахмурил брови и крикнул:

– Эй, вы, там! Языком болтай, а рукам воли не давай! В конвой попадете, худо будет.

Это подействовало. Но усилились издевательство и злобные выкрики. Теперь уже слышны были не отдельные голоса, а гудела вся толпа угрожающе, злобно. Было ясно видно, что, если бы не конвой, толпа разорвала бы поджигателя на части. Живая волна людей колыхалась и напирала на конвой и цепь городовых.

– Осади! Осади! – кричали городовые.

Но их окрики не производили никакого действия. Их просто не было слышно в задних рядах, откуда, собственно, и шла инициатива. Попавшим в задние ряды хотелось хоть одним глазком взглянуть на поджигателя, и они напирали на передних. При подъеме на кручу берега толпа так стеснила конвой, что один из конвойных, сопротивляясь напору толпы, споткнулся и стукнул замком ружья о землю. Раздался выстрел.

– Стреляют!

– Убили!

И толпа в паническом ужасе рассыпалась по берегу. Около конвоя не осталось ни души. Но выстрелом никого не задело. Пуля пошла вверх именно потому, что солдат споткнулся на крутом подъеме.

– Шагай веселей! – крикнул пристав.

Конвой почти бегом прошел бульвар и мимо гауптвахты направился на главную улицу. Через пять минут толпа опомнилась, но уже было поздно. Конвой с арестантом далеко ушел вперед. Да и настроение толпы изменилось. Интерес к поджигателю упал. Все подшучивали друг над другом:

– Здорово ты рысаком бегаешь!

– Да и у тебя хорошо полы раздувались.

– А Митька! Через загородку так и перелетел!

– Как птица.

– Перелетишь! – смеялся и сам Митька.

– А поджигатель-то где же? Упустили?

– Хватился!

– Они уже по Большой шагают.

– Ну и черт с ним.

– Домой пора.

И толпа понемногу стала расходиться. А конвой в это время вводил арестанта в камеру следователя. Хулиганова провели в отдельную комнату, где он и остался вместе с конвойными, пока следователь знакомился с протоколом дознания инспектора судоходства.

Хулиганов сел на грязную лавку и задумался. Первый раз в жизни он оглянулся на свое прошлое. И все в этом прошлом оказалось как бы ненужным и малопонятным самому Хулиганову.

«Зачем я убил отца? Старик был безобидный, хороший и детей любил, не притеснял, как другие. А зачем мне нужно было поджигать этот пароход? Нуждался разве я в чем-нибудь? Большого богатства не было, но и нужды ни в чем не было. Жить бы да жить! Тихо, смирно, по-хорошему. И прожил бы так весь век. А теперь вот все плюют в лицо. А там тюрьма, каторга, цепи. Зачем все это я сделал? До чего довел себя?»

Теперь, когда настал момент расплаты, ему уже непонятна стала та жажда наживы, которая тянула его от одного преступления к другому. Деньги, пред которыми он прежде преклонялся и которые ставил выше всего, теперь потеряли свою цену. Хулиганов почувствовал, что никакими деньгами нельзя окупить тех страданий, которые ему пришлось вынести за последние сутки.

«А впереди-то что еще меня ожидает? – с ужасом думал он. – Тюрьма, каторга!» Кажется, все бы отдал, чтобы уничтожить все случившееся. Так сделать, чтобы ничего этого как будто и не было.

– Хулиганов! – позвал рассыльный следователя.

Владимир встал с лавки.

– К следователю иди!

У Хулиганова упало сердце, и он весь как бы сжался. Инстинктивно он почувствовал, что вот сейчас его преступление будет записано на казенную бумагу и уж после этого не будет возврата к жизни свободного человека. Он весь будет во власти этой казенной бумаги, пока не получит возмездие в полной мере. И пред глазами его встала мрачная тюрьма с темными дырами вместо окон, толпа серых арестантских фигур, желтых, изможденных, каких-то тусклых, и между ними он, Владимир Хулиганов, такой же серый, тусклый, безнадежно подавленный, в кандалах. Картина эта была так близка и реальна, что Хулиганов почувствовал даже тяжесть кандалов на ногах и на вторичный окрик рассыльного тяжело встал со скамьи и пошел, широко расставляя ноги, как это делают кандальные каторжники. Перед глазами у него носились желтые круги, и он почти ничего не видел, когда вошел в камеру следователя, и впоследствии, уже в тюрьме, никак не мог вспомнить, каков из себя следователь: блондин, брюнет, тоненький, толстый?

Откуда-то издалека донесся до него голос:

– Ваше имя?

– Владимир, – машинально ответил он.

И так весь допрос прошел в каком-то тумане. Владимир сознался, что по подговору младшего Покосова решился за вознаграждение поджечь пароход и помогал Покосову подготовить обстановку пожара.

– Какой груз был на пароходе?

– Камни, битое стекло, черепки, вообще мусор.

– А керосин и масло были в трюме?

– Были.

– Для чего грузили масло и керосин?

– Чтобы горело лучше.

– Много было масла и керосину?

– Нет, не много. Только чтобы быстрее разгорелось.

– Кроме вас с младшим Покосовым, знал кто-нибудь о том, что готовится поджог?

– Не знаю. Я не говорил.

– А в пакгауз кто-нибудь заходил, когда вы упаковывали мусор?

– Были китайцы-рабочие.

– А из Покосовых никто не заходил?

– Нет.

– Из посторонних тоже никто не заходил?

– Нет, мы не пускали никого. У дверей постоянно стоял или я, или Покосов.

– А те, кого вы не пускали, не удивлялись, что вы сами караулите у входа?

– Удивлялись.

– Как же вы им объясняли?

– Мы им говорили, что упаковывается дорогой товар и нельзя пускать посторонних: ежели что пропадет, то не будешь знать, с кого взыскивать.

На этом первый допрос Хулиганова закончился. Следователь попросил его подождать опять в той комнате, из которой его привели час назад. Выходя из камеры, Хулиганов лицом к лицу встретился с младшим Покосовым. Его вели двое городовых. Он злобно взглянул на Хулиганова и сжал кулаки. Владимир опустил голову. Он чувствовал себя виноватым пред ним как человек, не сумевший выполнить данного ему поручения.

Между тем Покосов подошел к столу следователя и, нахально взглянув ему в лицо, проговорил:

– Здравствуйте, Василий Петрович!

Следователь строго взглянул на него и проговорил:

– Господин Покосов, вы должны называть меня «господин следователь». Иное обращение здесь неуместно.

– Что так строго? – все еще не теряя апломба, усмехнулся Покосов.

– Прошу вас оставить этот тон и отвечать на вопросы.

Начался допрос. После обычных формальностей следователь спрашивает:

– Кто распоряжался погрузкой сгоревшего парохода?

– Я.

– Что вы грузили?

– Пушнину и другой товар.

– А камни, битое стекло, черепки и вообще мусор не грузили?

– Нет. Зачем мы будем грузить мусор? Это не товар, его никто не купит.

– Это верно: никто не купит мусор. Но поэтому-то он и хорош, когда собираются сжечь пароход.

– Сже-ечь! – протянул Покосов. – Кто же это собирался сжечь пароход?

– Вы, – спокойно ответил следователь.

– Я? Зачем же это мне жечь пароход? Кто же это свое собственное добро сжигает?

– Те, которые хотят получить страховую премию, – внушительно проговорил следователь. – Оставьте, Покосов, ваше запирательство. Это бесполезно. Улики слишком подавляющи.

– Улики! Какие же могут быть улики против меня? Меня и на пароходе не было.

– Вас на пароходе не было, но был Хулиганов.

– Так с него и спрашивайте. Я вам не поджигатель.

– Хулиганов действовал по вашему поручению.

– Я ему никаких поручений не давал. Я даже и не знал, что он на пароходе поехал.

Следователь удивленно взглянул на Покосова. С таким нахальством ему нечасто приходилось встречаться, и ему хотелось крикнуть на него, остановить. Но он сдержался и спокойным по виду голосом поставил следующий вопрос:

– Тогда объясните мне: какой интерес был Хулиганову поджигать ваш пароход?

– Неизвестно еще, поджег он или нет.

– Он в этом сознался и заявил, что вы его подговорили за вознаграждение.

– Мало ли что он скажет! Может быть, он по злобе поджег пароход!

– Так вы настаиваете, что в поджоге не участвовали и грузили на пароход пушнину?

– Настаиваю.

– А помимо вас никто груза на пароход не сдавал?

– Не знаю. Может быть, командир принимал груз с воли. За всеми не уследишь.

– А из пакгауза весь груз вы отправили?

– Весь.

– Помимо вас из пакгауза никто груза не отправлял?

– Нет.

– Подпишите протокол.

Покосов прочитал внимательно протокол и подписал.

– Введите Хулиганова! – приказал следователь.

Через минуту в камеру вошел Владимир и, опустив голову, встал подальше от Покосова.

– Вот Покосов говорит, что он не участвовал в организации поджога и что вы подожгли пароход, вероятно, по злобе. Что вы на это скажете?

– По злобе? – удивился Хулиганов.

– Ну да, по злобе. Имели вы злобу против Покосовых?

– Никакой злобы я не имел. Какая же злоба? За что?

– Слышите, Покосов! Хулиганов говорит, что никакой злобы не имел.

– Мало ли что он скажет! – нахально заявил Покосов. – Коли он поджег пароход, так разве ему можно верить?

– Как же это? – растерянно заговорил Хулиганов. – Какая же у меня может быть злоба против тебя? Всегда мы с тобой дружно жили.

– А уж это тебе лучше знать, за что ты обозлился! Пароходы зря не жгут! – злобно ответил Покосов.

– Да ведь ты же сам уговаривал меня.

– Ничего я тебя не уговаривал. И не думал. Я не поджигатель!

– Да как же? Ведь мы же с тобой вместе упаковывали мусор в ящики.

– Я упаковывал пушнину.

Хулиганов только руками развел.

– А скажите, Хулиганов, – обратился к нему следователь, – Покосов знал, что вы уезжаете на их пароходе?

– Знал.

– Ничего я не знал, – перебил Покосов.

– Как же не знал, когда ты провожал меня!

– Провожал! Что же, что провожал! Разве я знал, зачем ты едешь? Я в душе-то у тебя не был.

– Так, значит, вы сознаетесь, что провожали Хулиганова на пароход? – обратился следователь к Покосову.

– Ни в чем я не сознаюсь, – дерзко ответил тот.

– Послушайте, Покосов, вы напрасно держитесь этой тактики. Это вам нисколько не поможет. Все равно путем допроса свидетелей будет установлено, что нагружали пароход вы с Хулигановым, что, помимо привезенных из пакгауза грузов, никаких других на пароход не поступало, а на пароходе потом оказались ящики с мусором.

– Откуда же они взялись? Как это вы докажете? – дерзко перебил следователя Покосов.

– Это и доказывать не нужно, – усмехнулся следователь, – после пожара из трюма парохода было поднято несколько ящиков, и все они с мусором.

Покосов побледнел и опустил голову.

– Что вы на это скажете? – спросил следователь.

– Ничего не скажу, – упавшим голосом ответил тот.

– Ну, ваше дело. Принуждать я вас не могу. Теперь не скажете, после, может быть, надумаете. Помните только, что своим запирательством вы только затягиваете следствие. А это для вас хуже. А пока я вас отправлю в тюрьму.

– В тюрьму?

– Да, в тюрьму.

Балюшевич разговаривал в кабинете с Алехиным, когда прислуга доложила, что Софья Марковна желает видеть последнего по делу. Балюшевич взглянул на часы: было без пяти минут два.

– Зови сюда! – сказал Алехин.

– А вы, – обратился он к Балюшевичу, – пройдите в зал пока: может, баба что по секрету желает. Как уйдет, мы с вами еще поговорим.

В дверях Балюшевич столкнулся с Арносовой и с почтительным поклоном пропустил ее. Взор Арносовой блеснул злобой, но сейчас же она овладела собой и, кокетливо улыбаясь, подошла к Алехину, привставшему со стула.

– Василий Алексеевич! Мне крайне необходимо поговорить с вами об одном щекотливом деле.

– Милости просим. Двери закрыть прикажете?

– Да, мне бы хотелось, чтобы разговор остался между нами. Мне очень неприятно вести его, но это необходимо.

– Ничего-с. Все выслушать можно. Не сахарные, – улыбаясь, ответил Алехин, закрывая дверь.

– До вас, конечно, дошли уже слухи, ходящие по городу относительно вашей дочери и Леонтия Осиповича? – приступила прямо к делу Арносова.

– Про Марфу это? – спокойно спросил Алехин.

– Да. Дело в том, что отчасти я сама являюсь несколько виноватой в этой сплетне и поэтому хочу рассказать вам все откровенно.

– Слыхал мельком… между делом. Пустяки, должно, болтают. Любит народ языки-то чесать почем зря.

– Именно пустяки были, а слона сделали. Я случайно застала Марфушу с Балюшевичем вдвоем. Она держала свои руки на его плечах и тянулась к нему. Девушка молодая, крепкая, здоровая, очевидно, ее просто тянет к мужчине, к поцелую. Это так понятно, так естественно. И конечно, ничего уже такого ужасного здесь нет. Вы же человек умный, Василий Алексеевич! Вы понимаете. Вот тут я и провинилась перед вами, не стерпела по женской болтливости, да и намекнула шутя про это приятельнице, а там и поехало. Разукрасили подробностями, и получилась неприятная сплетня о том, будто Марфуша с Леонтием Осиповичем находятся в очень уж близких отношениях. Но этого, клянусь вам, нет. Я так люблю Марфушу: она такая милая, скромная, и мне больно, что я невольно причинила ей и вам такую неприятность. Простите меня, пожалуйста, за мой бабий язык!

Алехин знал, что Mapфy тянуло к Балюшевичу. Он видел даже, как они целовались в передней, но слухи о связи его дочери с Балюшевичем до него не успели еще дойти. Поэтому его сильно кольнули в сердце слова Арносовой. Он вскочил было со стула, но сейчас же овладел собой и спокойно опустился на стул.

– Спасибо, спасибо вам, барыня, что предупредили меня. Девка она молодая – всяко бывает. Кровь горячая своего требует. Ничего не поделаешь. Ну да ничего, от поцелуя особого вреда нет. Лишь бы не очень далеко зашли. А вы говорите, что дальнейшего-то не было?

– Убеждена, что не было, Василий Алексеевич. Мне так неприятно, так неприятно, что такие слухи пошли из-за моей болтливости.

Арносова наклонилась близко к Алехину и смотрела на него со смущенной, виноватой улыбкой.

Алехин был старик, но старик бодрый, крепкий, полный еще жизни, заглядывавшийся иногда между делом на женщин. Но к Арносовой он как-то никогда не присматривался, она попадалась ему на глаза всегда в такие часы, когда мозг его был занят каким-нибудь делом, какими-нибудь комбинациями. Теперь он разглядел ее по-настоящему впервые, и она ему очень понравилась.

– А что вам, очень жаль полюбовничка-то? – задал он вопрос с усмешкой на устах.

Арносову этот вопрос точно хлыстом ударил. Она сверкнула глазами и быстро вскочила со стула. Алехин тоже вскочил и схватил ее обеими руками за руки.

– Софья Марковна, не обижайтесь! Ну чего нам в жмурки-то играть? Отлично я все понимаю. И понимаю я, что девка моя с вашим Балюшевичем спуталась. Ну и ничего. Раз дело произошло, плакать нечего. Поправлять надо. Не будь этого, да не ударь это вас в сердце, так ни слова бы вы никому и не говорили. У вас язык-то не болтается, как у другой бабы. Что мне, старику, очки-то втирать. Поправлять надо, и поправим дело. А вот вы-то, голубушка, оставьте в покое Леонтия. Чего вы за него держитесь. Что молодой, что ли? Эка штука! Другой и старик охулки на руку не положит. Эх, Софья Марковна, послушайте меня, не сердясь да не волнуясь. Плюньте вы на него, возьмите меня. И ласкать буду, и другом буду, и в делах ваших помогать буду. Так, что ли? Деньги, если нужны, деньгами помогу.

Алехин наклонился близко к лицу Арносовой и пытливо смотрел ей прямо в глаза. Арносова стояла как окаменевшая. Ее страшно поразило предложение Алехина, она совершенно растерялась. А он, не выпуская ее рук из своих, медленно тянул ее к себе. У Арносовой, как колокольчик, звенела в голове фраза: «Нужны деньги, деньгами помогу». Эта фраза подействовала на нее, привела ее в полное сознание. «Деньги, деньги»… Арносова больше всего на свете любила деньги.

«Что потеряно, не вернешь, – пронеслось в ее мозгу, – Леонтий ушел… Что делать?»

«Согласись! Согласись!» – твердил ей рассудок. Софья Марковна взглянула в глаза Алехину. Тот улыбался и тянул ее к себе.

Она сделала движение вперед и приникла своей головой к плечу старика. Последний прижал свои губы к ее лицу и затем произнес:

– Так-то лучше… Союз, значит, заключен?

– Да!

– Молодчина ты, баба! – произнес весело Алехин, поцеловал ее еще раз и добавил: – Ну а теперь прощай! Поезжай домой: надо дело мне улаживать. Завтра заеду к тебе поговорить. И вот что! Леонтию мстить нечего, не за что. Дело житейское. Человек полезный, нужный.

Как только Арносова уехала, Алехин тотчас же позвал в кабинет Балюшевича.

– Хочешь жениться? – огорошил его сразу вопросом Алехин.

Балюшевич вытаращил глаза.

– Чего глаза выпучил? Я тебя толком спрашиваю. Хочешь жениться на моей Марфе?

Балюшевич молчал.

– Я тебя ни в чем не виню. Это ты знай и ничего не бойся. На то и щука в море, чтобы карась не дремал. Арносиха мне побожилась, что у тебя с Марфой ничего, окромя поцелуев, не было. Ну да меня не проведешь. Понимаю я, что ты мою Марфу бабой сделал. Девка молодая, горячая. Сама, подлая, на шею повесилась. Так вот я и спрашиваю, хочешь ли ты жениться на девке. Или, может быть, женат уже?

– Я люблю вашу дочь, женился бы, видит Бог, с радостью. Я счел бы за счастье породниться с вашим домом, Василий Алексеевич. Но я женат и, кроме того, католик, а у нас развод невозможен.

– Дети есть?

– Есть. В России при жене живут.

– С женой разошелся навсегда?

– Нет. Я просто поехал познакомиться с востоком, поработать, деньгами немного будущую жизнь обеспечить, если удастся.

– Ну и оставайся, значит, брат, при жене. Нечего жену и детей бросать. А жаль! Жаль мне, что тебе зятем моим стать нельзя. Человек ты настоящий, полюбился ты мне, да судьба, видно, не хочет этого. Значит, дело покончено и на нем крест поставим. Затяжелела?

– Нет-нет, Василий Алексеевич! Никаких последствий.

– Ну, слава Богу! Вот что тогда я надумал! Твоя тут вина, ты уж и помогай мне. Надо девке мужа найти, а то совсем с толку собьется, список тебе покажу, а ты со своей стороны все мне про них разузнай, чего я знать не буду. Там, насчет честной жизни их, поведения и прочее. А потом и выдадим девку за мужа-молодца.

– Увольте меня, Василий Алексеевич! Мне это тяжело будет. Ведь я же люблю ее и вдруг помогать ее в жены другому отдавать.

– А это, брат, не того. Любовь свою забрось. Должна она по закону бабой сделаться. А коли потом внук головой в тебя выйдет, не обижусь: ладный парень будет. Пока же любовь забудь и ее от себя отвратить постарайся, чтобы не заартачилась. Девка норовистая. Меня-то, положим, не сломить, по моей дудке запляшет, да все же лучше по-хорошему, поскорей, без канители. Вот тебе весь сказ! Будет к тебе ластиться, а ты льдом держись. С другой погуляй, чтобы видела. Да вот еще тебе мой совет. С Арносовой прикончи дела всякие амурные, потому что баба мстительная, напакостить тебе может. Ну иди себе! Делами потом, завтра займемся, а мне сейчас кое-что обмозговать надо будет.

В тюрьму Хулиганова и Покосова привели уже под вечер. Их встретил только что вставший от послеобеденного сна смотритель.

– Вы? К нам? – притворно удивленно воскликнул он, расставив руки.

– Да… вот… К вам, – смущенно проговорил Покосов.

– Попутал грех, – уныло ответил Хулиганов.

– Пожалуйте, пожалуйте! – радушно приглашал смотритель, как будто они пришли к нему в гости. – Вот сюда пожалуйте, в кабинет ко мне. Поболтаем. Вы люди тут новые.

Хулиганов и Покосов прошли за ним в кабинет. Смотритель плотно притворил дверь.

– Ну-с, присядьте, отдохните.

Все сели.

– Потолкуем. Как думаете устроиться здесь?

– Мы… мы не знаем.

– Видите ли, по закону вам полагается в общей камере.

Арестанты молчали.

– Ну, там, знаете ли, не очень удобно, – продолжал смотритель.

Хулиганов с Покосовым вздохнули.

– Ежели у вас есть деньги, то… оставьте в конторе. А то недоразумения могут быть.

– Деньги есть… немного.

– Мелочь.

– Так-так, – с некоторой досадой проговорил смотритель. – Так вы… в общую, значит, пойдете?

– Мы не знаем.

– Ну как хотите! – сухо проговорил смотритель. – Старший, возьми их, прими!

– Пожалуйте в контору, – проговорил старший надзиратель.

Хулиганов и Покосов вышли.

– Раздевайтесь.

– Зачем раздеваться?

– А это, видите ли, обыскать вас нужно и приметы записать, – не без ехидства пояснил смотритель. – Потрудитесь раздеться.

– Как, совсем?

– Да, совсем, донага.

Хулиганов и Покосов начали раздеваться. Они чувствовали мучительный стыд. Надзиратели и писари насмешливо смотрели на них.

– Ну живее, сбрасывай все! – понукал старший. – Иванов, бери одежду, обыскивай. Петров, помогай ему.

Два надзирателя начали осматривать и ощупывать сброшенную одежду. Тюремный писарь записывал приметы со слов старшего надзирателя.

– На левом плече круглое волосистое пятно величиной с двугривенный.

– На правой руке шрам длиной с полвершка.

– Поворотись. Над правым коленом родинка.

– Открой рот. Недостает коренного зуба.

Осмотр и обыск казались им мучительно долгими и нудными. От нервного напряжения пот выступал у них по всему телу крупными каплями.

– А что, жарко? – подсмеивался смотритель.

– У Хулиганова двадцать три рубля пятьдесят четыре копейки денег, а у Покосова – восемнадцать рублей и двадцать три копейки. Прикажете записать в книгу? – спросил писарь.

Смотритель посмотрел на Покосова и Хулиганова долгим изнурительным взглядом, как бы ожидая от них чего-то, и, не дождавшись, небрежно бросил писарю:

– Запиши!

И сам тотчас вышел, на ходу распорядившись:

– В четвертый корпус, во вторую камеру поместите.

– Слушаюсь. Одевайтесь! – приказал старший арестантам.

Они начали одеваться медленно, неумело.

– Шевелитесь, мне некогда ждать! – понукал их старший.

Наконец они оделись, и их повели из конторы под ворота. Звякнул замок и отдался в сердце обоих. Ворота распахнулись и приняли за стены тюрьмы новичков. Когда они шли по двору, арестанты прильнули к решеткам окон и с любопытством смотрели на новеньких. Но вот кто-то из арестантов узнал их и крикнул:

– А! Господам купцам наше почтение! Господину Хулиганову, господину Покосову!

– Ах это они самые и есть! – зашумели отовсюду.

– Горе-поджигатели!

– Камни да стекла хотели сжечь!

– Ловкие ребята!

– Ловкие, да не с того конца!

– Жгут то, что не горит!

– Иванов, к нам их веди!

– К нам! К нам! Мы их пощупаем.

– К нам веди, у нас парашку некому таскать!

Надзиратель, не обращая внимания на эти крики, молча шел впереди Хулиганова и Покосова, тогда как эти испуганно озирались кругом. Лица арестантов в черных дырах окон за решетками казались им такими зловещими, а вместе сердце сжимала какая-то тоска! Они инстинктивно чувствовали: вот и мы через минуту будем за такими же решетками, в этих черных дырах, как будто прорезанных из могилы. Что нас там ожидает? Какая там жизнь?

Задавали они себе мучительные вопросы. Но эти вопросы не замедлили разрешением. Надзиратель ввел их в коридор одного из корпусов, отпер камеру и втолкнул туда вновь прибывших.

– Ага! Купцов в нашу компанию привели! – крикнул было какой-то арестант.

Но его тотчас остановил седобородый арестант с густыми, нависшими над глазами бровями.

– Что глотку-то дерешь? Какие тебе тут купцы?

– Либо купцы, либо карманники, – поддержал его сидевший с ним рядом кривой арестант.

Марфа узнала, что Арносова была у отца и вела с ним какой-то секретный разговор и что после того у отца было какое-то совещание с Балюшевичем. Сначала она страшно была взволнована всем этим: она чувствовала, что темою разговора были они с Балюшевичем. Потом она успокоилась, так как отец расстался по-дружески с обоими собеседниками. И поэтому, когда прислуга передала ей приказание Василия Алексеевича прийти к нему в кабинет, она направилась туда без особого волнения.

– А ну-ка, Марфушка, сядь сюда: надо нам с тобой серьезным делом заняться.

– В чем дело, батюшка?

– Вот в чем! Пора тебе, девонька, мужней женой заделаться. Вишь, какая ты у меня румяная да крепкая выросла. Как думаешь насчет этого?

– Зачем мне замуж выходить? Мне и дома хорошо.

– Ну, хорошо ли дома или нет, а человеку полагается семьей обзавестись, когда время придет. И тебе, Марфа, вижу я, это время уже приспело. Я тебя выдам замуж скоро. Вот только жениха подходящего подыскать надо. У тебя-то у самой нет на примете кого-нибудь?

Марфа взглянула на отца. Тот улыбался. Было видно, что настроение духа у него сегодня хорошее.

«Рискнуть, что ли, по душе с отцом поговорить?» – мелькнуло в голове девушки.

– Батюшка, – начала она тихим голосом, – если уж на то пошло, я всю правду скажу. Я уже люблю человека, люблю больше жизни, больше света ясного. И только ему могу я быть настоящей женой. Не неволь меня за другого замуж выходить!

– Марфа, не болтай пустяков. Знаю я, про кого ты говоришь! Значит, я из тебя дури-то своей плетью не вышиб? Леонтий твоим мужем не может быть никогда. Никогда. Понимаешь ты это? Не то что я был бы против этого. Боже упаси! Я сам бы лучшего зятя не желал, да нельзя тебе за него замуж. Вот и весь сказ. Нельзя! И значит, выкинь всякую мысль об этом из башки. Надо тебе замуж за кого-нибудь из наших выйти. И коли нет у тебя на примете никого, я сам найду тебе нужного человека. И чтобы никаких там характеров мне своих не показывать! Я добрый человек, Марфа, я тебе добра желаю. Но если что не по-моему делать захочешь, берегись. Не позволю. Я в своем доме глава и хозяин, и кто перечить мне будет, тому не сдобровать. Хоть любимая дочь будь! Довольно тебе в девках сидеть. Незаконных внуков иметь не желаю. Не позволю позорить мое имя. Не хуже твоего Леонтия мужа найду. Не велика беда, что без любви этой самой замуж выйдешь, любовь потом придет, когда ласку мужчины изведаешь. И все пойдет по-хорошему. Ты у меня девка умная! Сама поймешь, что я тебе добра желаю. Ну, иди с Богом.

Марфа вышла от отца с тяжестью на душе. Она поняла, что никакого сопротивления отцовской воле быть не может, да и какой смысл был в этом? Жить ей с Балюшевичем без брака? Она сознавала, что ей, дочери известного в городе человека, большого человека, неудобно. Не может она, Алехина, как другая мелкота себя вести. Верно, что позорно будет для имени. Значит, надо выходить замуж. А там? Дальше будет она себя вести так, как многие из знакомых ее замужних женщин ведут. По закону будет замужней женой, а по сердцу останется женой своего Леонтия. Только кого ей в мужья отец выберет? Какой вновь муж будет? Вдруг да суровый и ревнивый? А! Да чего там! Какой бы ни был муж, все равно не удержит он ее при себе. Не может она жить без Леонтия. На все в крайнем случае пойдет. Она ведь не из робких.

Марфа, вернувшись в свою комнату, села у окна и начала о чем-то думать. Наконец морщины на лбу ее разгладились, она улыбнулась какой-то своей мысли и крикнула девчонку, игравшую во дворе:

– Глашка! Сбегай живехонько за старухой Петровной. Скажи ей, чтобы сию же минуту шла сюда и меня спросила. Дело у меня к ней… важное. Денег заработает. Знаешь, где она живет?

– Знаю. Второй дом за уголок.

И Глашка во всю прыть помчалась исполнять приказание Марфы Алехиной.

Покосов и Хулиганов инстинктивно оглянулись на двери камеры, как бы ища защиты у приведшего их надзирателя, но дверь была уже заперта, и чрез «волчок» было видно, что за дверью никого нет.

– Ишь ты, назад хотят! – засмеялся один арестант.

– Помолчи, шпана! – крикнул на него глава камеры, седобородый арестант.

И он встал с нар и подошел к Хулиганову и Покосову.

– С вас полагается парашечных по двадцать пять рублей.

– Каких парашечных? – спросил Покосов.

– Каких – это все равно. Полагается – и плати! Что тут разговаривать! – внушительно проговорил арестант.

– Но… у нас нет денег.

– Как же это, у купцов да денег чтобы не было! Этого не бывает.

– У нас отобрали деньги в конторе, – заявил Хулиганов.

– Да было бы за что платить, – угрюмо заявил Покосов.

– Ну это ты оставь! – осадил его главарь. – Это не тобой заведено, не тобой и выведется. А не хочешь добром заплатить, так заставим.

К главарю подошли человек десять арестантов и, окружив со всех сторон Покосова и Хулиганова, начали оттеснять их от двери в угол камеры.

– Я не отказываюсь, – упавшим голосом проговорил Покосов. – Сказано ведь, что у нас отобрали деньги в конторе.

– А не врете?

– Что нам врать?

– Обыщите их, – обратился главарь к своим помощникам.

– Раздевайтесь.

– Это зачем?

– Раздевайся, не звони языком.

И арестанты мигом стащили с обоих верхнюю одежду, а затем и нижнюю. Через минуту они уже стояли голые в углу камеры. Им бросали какую-то тюремную рвань, грязное тряпье.

– Оденьтесь.

– Зачем же мы будем надевать это? – запротестовал Покосов.

– Не хочешь – не надо. Оставайся так! – засмеялись арестанты. – Неволить не будем.

– Вы нам нашу одежу отдавайте.

– Возьмите! – насмешливо ответил кто-то.

Но их собственной одежды уже не было. Она исчезла куда-то без следа.

– А насчет денег-то все-таки позаботьтесь, – обратился к ним глава камеры. – А то нехорошо будет. Тюрьма шутить не любит. По четвертной для вас небольшие деньги. А пожалеете – ребрами расплатитесь. Это я говорю вам для вашей же пользы.

– Да где же мы возьмем вам деньги, коли у нас отобрали их в конторе!

– Это ничего не значит. Напишите домой, и вам пришлют.

– Да как же пришлют-то? Опять отберут в конторе!

– Об этом не беспокойтесь. Мы знаем, как получить. Вы напишите только.

– Что ж, я напишу, – согласился Хулиганов.

– А ты? – спросил главарь Покосова.

– Напишу, – угрюмо ответил тот.

– Дайте, ребята, бумаги!

Хулиганову и Покосову подали по клочку бумаги и огрызки карандашей.

– Что писать-то? – спросил Покосов.

– А вот и пишите, что с вас полагается для камеры по двадцать пять рублей. А ежели не пришлют, то камера вам ребра переломает. А еще напишите, чтобы вам на ваши нужды еще прислали денег. Вы ведь и чайку захотите попить, и булочку скушать.

– Это нам принесут из дому.

– Так, принесут. Ну, кроме этого, поди, и спать на нарах думаете?

– А как же.

– Не иначе! – иронически проговорил главарь. – Купцам иначе нельзя. На нарах, с тюфячком и с подушечкой нужно устроиться. А только место на нарах нужно откупить: это тоже по четвертному стоит.

– Что так дорого? – запротестовал Покосов.

– С кого другого, может, и дешевле взяли бы, а с вас и этого мало, – спокойно ответил главарь. – У вас мошна тугая. С вас не взять, с кого и взять. Так вот и пишите заодно, чтобы вам по сотняге прислали. А деньги пусть подателю записки вручат.

Хулиганов вздохнул и начал писать.

– Так-то лучше, – одобрил главарь. – Без скандалу, по согласию. Уплатил и живи себе в свое удовольствие.

– Удовольствие! – проворчал Покосов. – Это тут-то удовольствие!

– Какое есть. А не нравится, лети на волю. Никому не заказано.

– Такие не улетят, – презрительно бросал в сторону Хулиганова и Покосова один арестант.

– Крылья у них не выросли, – поддержал его другой.

Письма были написаны. Главарь взял их и положил в карман.

– Завтра мы все это устроим. А теперь, ребята, отдайте им одежду и освободите место на нарах. Не надо обижать купцов. Пусть живут в свое удовольствие и… нас не забывают.

Одежду тотчас откуда-то извлекли и отдали, а через минуту освободили и место на нарах.

– Пожалуйста, господа купцы, в нашу компанию, – несколько насмешливо приглашали арестанты.

– Чайку не желаете ли?

– А разве можно? – обрадовался Хулиганов, чувствовавший и жажду, и голод.

– Отчего нельзя! Все можно. Только не скупитесь. И чайку, и хлебца найдем, и даже выпить и закусить.

Через минуту Покосов и Хулиганов пили несколько остывший чай с арестантским хлебом. Арестанты теперь относились к ним вполне дружелюбно, хотя и с оттенком некоторого презрения, как к людям, от которых можно поживиться.

Не успели они еще окончить чаепитие, как в коридоре загремели ключами.

– Смотритель. Что ему, черту, нужно после проверки! – выругался главарь. – Вы смотрите о записках ни слова, а то худо будет, – обратился он к Хулиганову и Покосову.

Дверь в камеру отворилась, надзиратель крикнул:

– Встать, смирррно!

– Ну что, устроились? – насмешливо спросил смотритель Хулиганова и Покосова. – Нравится на новоселье?

Те молчали.

– Да вы и места на нарах уже имеете? – удивился смотритель. – И даже чай кушаете? Записочки, вероятно, написали родным?

Хулиганов и Покосов не отвечали.

– Что же молчите? Я спрашиваю: записки написали?

– Какие записки? – нерешительно переспросил Покосов.

– Известно, какие записки! – уже с раздражением проговорил смотритель. – Вручите, мол, посланному столько-то денег.

– Никаких записок мы не писали, – заявил Покосов.

– Не писали! А место на нарах вам уступили даром, что ли!

Никто ничего на это не ответил.

– Обыскать! – крикнул смотритель надзирателям.

Начался обыск всей камеры. Арестантов раздевали донага и обысканных выводили в коридор. Обыск проводился часа три. Нашли колоду карт, самодельный из жестянки нож, полбутылки водки, шприц для морфия, но записок не нашли.

– Ишь, усердствует! – ворчали арестанты. – Доход у него перебили.

Недовольный, злой смотритель вышел из камеры после окончания обыска. Арестанты начали укладываться спать.

Старуха явилась немедленно к Марфе Алехиной.

– Здравствуй, матушка-красавица, – поздоровалась она, входя в комнату, – что твоей милости от меня, старухи, угодно?

– А вот садись и внимательно слушай, что я тебе говорить буду. Только заранее обещайся, что все сказанное дальше тебя не пойдет. Чтобы никто из моих домашних ничего не узнал!

– Ну уж это что говорить. Где же видано, чтобы Петровна кому лишнее рассказала, окромя того, что по делу полагается.

– Так слушай же! Отец решил меня замуж выдавать. Будет женихов приискивать, конечно, из наших же. Ты их всех наперечет знаешь и сватовством, слава Богу, немало лет занимаешься. Значит, надо полагать, отец тебя к себе для дела-то потребует, тебя пошлет по городу. Поэтому-то ты мне, Петровна, и нужна.

Марфа на мгновение замолчала и затем, слегка покрасневши, видимо волнуясь, еще тише, почти шепотом продолжала:

– Я не знаю, какого человека, чем отличного от других захочет мне в мужья отец. Может, богатого, или умного, или молодого, или спокойного. Почем я знаю, как отцу подходящее в зятья покажется. А только вот что я тебе скажу. Мне все равно, какой у меня муж будет: умный, глупый, молодой, старик, бедный ли, богатый ли. Мне надо одно, чтобы муж мой свободы моей не отнял, чтобы не любил меня да на привязи не держал дома, как собаку какую.

– Как же так, матушка, чтобы не любить-то тебя? Чтой-то не пойму я, какая же охота за такого человека замуж-то идти. Кто тебе больше глянется, того и в мужья взять надо.

– Никого я из них не хочу, да выходить замуж надо. И не твое это дело, Петровна, разбирать! Для того тебя и позвала я, чтобы ты по-моему сделала. Мне такой муж подходящий будет, который на меня никакого внимания обращать не будет, которому никакого то есть дела не будет до того, куда я пошла, когда я пришла. Получит приданое за мною, и живи, проживай его или наживай на него деньги новые. Поняла, Петровна?

– Понять-то поняла. Да уж больно странно это мне, необычно. Как же это я худого человека тебе в мужья искать-то должна? Экое дело какое! Ни в жисть не приходилось такого делать.

– А теперь попробуй! Ведь не тебе с ним жить, а мне. И не ругать тебя буду я за плохого, по твоему понятию, мужа, а благодарить. Вот получи-ка покамест в задаток.

Марфа сунула старухе приготовленные деньги. Старуха взяла их и начала внимательно рассматривать, перебирая корявыми пальцами.

– Чего смотришь-то? Небось я ведь не мужик, делами не занимаюсь, деньгу наживать не стараюсь. Да и в таком важном для меня деле надувать тебя никакого расчета нет.

Старуха бережно завязала деньги в угол платка и поднялась со стула.

– Ну да уж ладно, пусть по-твоему будет. Самого, значит, ледащего муженька тебе подыщем, коли уж так тебе этого хочется. Только как же это с Василь Алексеевичем быть? Отец-то ведь вряд ли такого зятя иметь пожелает. Ему, поди, самого наираспрекраснейшего потребуется: Алехиных-то да таких, чтобы им под стать был, в городе-то раз-два и обчелся. А ты как раз в оборотную сторону гнешь. Да Василь-то Алексеич мне к таким и показываться на порог запретит.

– А это, Петровна, твое дело: сумей обойти отца. Про одного одно скажи, про другого другое. Очерни их чем-нибудь, а нужного-то для меня расхвалить сумей. Пускай, мол, и то у него плохо, и это нехорошо, да зато тем-то да тем-то лучше других, скажи, оказывается. Нет, уж ты, Петровна, окажи услугу, как хочешь извертывайся, а мне помоги. Будь покойна, в накладе не останешься. Заплачу щедро, будешь довольна.

– Спасибо тебе, Марфинька, – проговорила, низко кланяясь старуха, – постараюсь угодить я твоей милости, хоть и невдомек мне, зачем ты такое надумала. Ну да твое это дело: тебе виднее. Прощай, красавица! Значит, скоро от батюшки посланца ждать?

– Да, надо думать, не сегодня завтра. Потому отец в долгий ящик дела откладывать не любит, а он сегодня уже сказал мне, что замуж-то пора выходить.

– Ну хорошо! Прощай же, красавица. Прощай! Спасибо, что про старуху вспомнила в нужный час! Постараюсь как могу.

Старуха ушла. Марфа вышла из комнаты, посмотрела по другим комнатам, кто в доме чем занят, и, схватив накидку и косынку, быстро выскочила на двор и юркнула в калитку. За углом она взяла извозчика и велела ему поскорее ехать в гостиницу, где жил Балюшевич.

Оказалось, что его нет дома.

– Ничего, я подожду его в комнате. Пропустите меня.

Прислуга, видевшая не раз, как Марфа приезжала к Балюшевичу и одна, и с ним, не решилась отказать ей. Марфа вошла в комнату, села к столу и начала ждать Балюшевича.

Балюшевич приехал домой через полчаса. Внизу прислуга доложила ему, что его ждет в комнате какая-то женщина.

– Кто такая? – спросил он.

– Не знаю, чьих она будет. Только она у вас бывает. В косынке, видная такая, молодая.

«Марфа», – догадался Балюшевич и задумался: идти в номер к Марфе или по совету Алехина постараться избежать встречи с нею и, не заходя в комнату, уехать куда-нибудь вон из гостиницы.

«Надо бы уйти», – думал он, но в то же время ему страшно захотелось повидаться с Марфой. Ведь, может быть, последний раз?

И ему так захотелось прижать к своей груди любимую девушку, что все логические рассуждения куда-то немедленно вылетели из головы и он, перескакивая через несколько ступенек, быстро взбежал по лестнице.

В семье Покосовых арест младшего брата произвел переполох. Никто не ожидал такого результата. Напротив, все думали, что произвели выгодную операцию, и мечтали, что вместо одного никуда не годного парохода построят два настоящих, хороших. Втихомолку они даже наводили справки на заводах: на каких условиях можно будет построить пароходы? Придумали даже было имена будущих пароходов: «Удачливый» и «Смелый». Этими названиями они хотели увековечить «смело» задуманный и «удачливо» выполненный план поджога. И вдруг такая неудача! Пароход сгорел, брат в тюрьме, а получить страховую премию и думать нечего.

Вышло смело, пожалуй – даже дерзко и нахально, но неудачливо. Вместо барышей одни убытки и каторга в будущем. Да еще хорошо, если в каторгу попадет только один брат. А если запутают и другого? Тот же Хулиганов возьмет и скажет: «Тогда ко мне пришли два брата Покосовых и подговорили меня поджечь пароход».

Тогда и другого в тюрьму посадят да, пожалуй, и осудят: кто же поверит, что один брат собирался поджечь пароход, а другой об этом ничего не знал!

– А все Володька! – негодовали Покосовы. – Попался, ну и отвечай один. Мы ему благодетельствовали, давали заработок. Да ведь и не чужой он нам. И вот что сделал!

Послали за сестрой, женой Владимира Хулиганова. Та пришла грустная, убитая.

– Вот, сестрица, муженек-то твой что наделал!

– По-родственному отплатил нам… за нашу хлеб-соль!

– Мы его на ноги поставили, а он нас в тюрьму тянет.

Но сердце жены было на стороне мужа, и она, отерев слезы, крикнула братьям:

– Не он вас в тюрьму тянет, а вы его туда толкнули! Вам все мало! Больше захотелось! Ну и поджигали бы сами! А то все чужими руками хотите, чтобы другие за вас в тюрьме сидели!

– Дура ты, дура! – кричали на нее братья. – Разве мы знали, что так кончится. Мы ведь недаром послали его. Поделиться хотели с ним. А хозяину на пароходе неудобно в это время находиться. Сейчас подозрение падет. А он посторонний человек, вроде пассажира.

– Что же хотите от него? – плакала сестра. – Он ведь не отказывался. А коли Бог попутал, чем же он виноват?

– Баба ты! Не понимаешь ничего! – говорил старший брат. – В таких делах коли один попался, то и отвечай один, других не путай. Все равно ведь сидеть-то одному или втроем. А он одного запутал да, пожалуй, и меня еще запутает. Легче ему от этого будет?

– А я разве знаю, – уныло возразила сестра, – может быть, и легче. За искреннее-то сознание, говорят, наказание сбавляют.

– Дураки это говорят. Как бы он молчал, так, может быть, дело-то можно бы было еще поправить. А теперь вот запутал брата, да и другого еще может запутать. Дрянь он, вот что! По-нашему, по-покосовски не так дела-то делались. Ты, поди, слышала историю дяди Ефрема.

– Что ж дядя Ефрем?

– А то ж. Поехали они к башкирам. Это еще там, в Самарской губернии было. Поехали с липовыми деньгами гурты покупать. Шесть человек их было. Дядю-то Ефрема и застукали. Как добивались: скажи с кем в компании работал? Какие муки он вынес, а никого не выдал. Так один в каторгу и пошел. Вот как по-нашему, по-покосовски!

– Господи, я-то что же тут могу! Я и не знала ничего. Меня как обухом по голове ударили, когда сказали, что его как арестанта привезли. Я сама себя не помнила. Если бы я знала, да я бы ни за что не пустила его на такое дело. Бог с ними, с деньгами.

– Ну пошла теперь. С ней о деле говорят, а она свои бабьи речи.

– Да что же я могу тут?

– А вот что: первым долгом иди к нему и внуши, чтобы он не болтал, не путал других. Ему от этого не легче будет, ежели он других запутает.

– Ходила уж я. Не пускают к нему. От следователя, говорят, бумагу принеси. А следователь говорит: нельзя сейчас с ним видеться. По закону не полагается.

– Ну это мы как-нибудь устроим. По закону нельзя. Это мы знаем. Ну а по дружеству сделают и не это. Тебя не пустили, меня пустят.

На этом семейный совет окончился. Старший Покосов велел заложить лошадь и поехал в тюрьму. Смотрителя в канцелярии не было, и он пошел к нему на квартиру.

– А! Мое почтение! – встретил его смотритель. – Братца проведать приехали?

– Да надо бы. Вот у меня бумага.

И Покосов передал смотрителю конверт.

– Разрешили, значит? – усмехнулся смотритель.

– Не знаю, – невозмутимо ответил Покосов. – Посмотрите сами. Может быть, разрешили, а может быть, на ваше усмотрение предоставили.

– А-а! – протянул смотритель и вышел с пакетом в кабинет.

Через три минуты он возвратился и с неопределенной усмешкой проговорил:

– Вы угадали. На мое усмотрение предоставили, под моей строгой ответственностью: чтобы разговоров лишних не было и передачи какой!

– Не откажите уж, разрешите.

– А что ж, мне все равно. А только чтобы было все аккуратно.

– Уж будьте покойны. Мы понимаем.

– Вы как, одного брата желаете видеть или и Хулиганова?

– Да обоих желательно было бы.

– Ну хорошо. Что ж с вами поделаешь. Посидите здесь: их сюда приведут. Под моим личным наблюдением вам придется повидаться.

Покосов промолчал и поклонился. Через десять минут два надзирателя ввели в квартиру смотрителя Хулиганова и младшего Покосова.

– Вы подождите там, в передней, – сказал смотритель надзирателям и сам вышел в кабинет.

– Однако и отделали тебя! – сказал старший Покосов, глядя на прожженный и разорванный пиджак Хулиганова.

Тот промолчал.

– А никто как сам виноват.

– Чем же это я виноватее других?

– А тем, что язык распустил.

– Распустил бы и ты, ежели бы тебя стали так уличать да ящики с мусором показывать.

– Это все можно было поправить. Можно было сказать, что на пароходе не только свой груз был, но и чужой. Ну да теперь об этом поздно уже говорить. Только ты уж других-то не путай.

– Зачем я буду путать?

– Ну то-то же. А мы похлопочем на поруки вас обоих взять.

– Не пустят теперь.

– Не теперь, а когда следствие окончится.

В это время в комнату вошел смотритель.

– Ну, как устроились? – обратился он к арестантам.

– Да не очень хорошо, – ответил младший Покосов. – Ежели в отдельной камере, то лучше бы.

– Вы уж будьте добры, господин смотритель, устройте их поудобнее. От себя прошу! – поддержал брата старший Покосов.

– Что ж, можно, пожалуй, и в отдельную камеру устроить, – согласился смотритель. – И прогулочку два раза в день, и денщика из арестантов.

– Пожалуйста. Я тут привез им кое-чего. Так уж разрешите передать.

– Передайте там, в конторе. Там посмотрят все по форме и передадут им.

И смотритель указал на арестантов.

– Ну а теперь прощайтесь. Пора.

– Марфуша! Милая, родная!

Балюшевич схватил в объятия любимую девушку и приник к ее лицу долгим, крепким поцелуем.

– Довольно, Леонтий, пусти! – проговорила девушка и порывистым движением освободилась из рук Балюшевича. – Нам необходимо серьезно поговорить.

– Что случилось?

– Ничего еще не случилось, а скоро случится. Тебе, конечно, известно, что отец решил выдать меня обязательно скорее замуж? Это чтобы нас с тобой разлучить. Ненавижу ее, подлую! Ненавижу! Своими руками задушила бы треклятую!

– Марфуша, Марфинька! Успокойся, ради Бога! Кого ты задушить хочешь?

– Арносиху, бабу проклятую! Все из-за нее, все от нее пошло. Кабы не она, ничего бы отец не знал и с замужеством не торопил бы. Все волосы ей выдеру, сукиной дочери, язви ее холера.

– Что с тобой? Разве можно порядочной девушке говорить такие слова? Постыдись, Марфуша! Как не стыдно?

– Чего мне стыдиться? Я простая мужичка, манерам барским не обучалась; как все говорят, так и говорю. Чего молчать, если она такая и есть?

– Ну все-таки воздержись. Прошу тебя.

– Не могу. Сердце кипит. Сейчас лопнет.

На глазах Марфы показались слезы. Видно было, что у девушки действительно тяжело на душе, что она страдает. Балюшевич налил в стакан воды и подал:

– Выпей, родная.

Марфа медленно начала глотать воду. Балюшевич целовал ее руки, гладил волосы. Наконец она успокоилась.

– Ну, довольно киснуть, – решительно сказала девушка. – Поговорим серьезно. Я твердо решила: за кого бы меня отец замуж ни выдал, все равно жить без тебя я не могу. Понимаешь, не могу! Лучше тогда и на свете мне не жить: это будет мне хуже каторги. Пускай меня запирают, бьют, голодом морят, а все равно буду ходить к тебе.

Балюшевич слушал ее как зачарованный. Эта сила страсти, эта решимость молодой девушки дурманили его, порабощали его целиком. Мозг сжимался, делался все меньших и меньших размеров, рассудок улетучивался. Он сознавал только одно, что Марфа его горячо любит и что ему она не менее дорога. Он сознавал, что никакие доводы, никакие расчеты не могут отделить его от этой девушки, отдавшей ему и тело, и душу. Пусть все постройки его благополучия рухнут, пусть все пропадет, он не расстанется с ней.

– Я все обдумала и придумала, – продолжала Марфа.

И она дословно передала Балюшевичу и разговор с отцом, и совещание с Петровной относительно того, какого мужа ей надо найти.

– Найду себе такого мужа, – решительно заявила девушка, – и все будет отлично. Буду я считаться его женой, будет он владеть моим приданым, а я буду свободна и буду твоей женой до самой смерти. А может быть, все потом изменится, может быть, ты свободен по Божьей воле станешь, тогда я стану твоей настоящей женой. И ты, Леонтий, тоже помогай мне. Для себя, для своего счастья старайся. Отец тебя любит, тебе доверяет. Он послушает твоих слов и советов. В таком обмане нет греха.

Балюшевич, всецело покоренный, во всем соглашался с Марфой. Из человека, не теряющего голову, помнящего прежде всего о себе, он превратился в безответного раба, вернее же, готового ринуться хоть на смерть по знаку своего господина, хозяина.

– Все сделаю. Все как ты хочешь, моя радость, моя звездочка. Только люби меня, ненаглядная! Только не бросай меня, не лишай меня твоих ласк, твоей близости, – шептал Балюшевич, обезумевший от напора страсти. – Клянусь тебе Святой Девой, всеми святыми, все сделаю.

– Верю, милый! Верю, родной мой! – сказала Марфа. – Иначе не пришла бы я к тебе, не говорила бы тебе всего этого. Сама бы билась одна и добилась бы. Ты еще не знаешь, какая я! Своего без боя никогда никому не отдам.

Она обхватила руками голову своего возлюбленного, запрокинула ее назад и прильнула к его пылающим губам жадными, способными выпить всю душу поцелуями. Прильнула и замерла. Затем, быстро оторвавшись от лица Балюшевича, она прерывистым голосом почти крикнула:

– На воздух, на воздух хочу! Леонтий, вези меня куда-нибудь подальше, где людей нет, где ветер свищет.

– Марфуша, Марфинька, родная! Куда? Зачем?

– Нет-нет! На воздух. Ничего не хочу. Воздуха хочу. Дышать нечем.

Очевидно, наступила реакция. Крепкий организм Марфы испытал страшную встряску, ее нервы были долгое время напряжены, натянуты как струны. И теперь, когда это напряжение кончилось, силы так сразу оставили ее. Ей стало душно, сердце сжималось, к горлу подступили слезы. Сейчас не было ни любви, ни страсти, было одно желание:

– Воздуха, побольше воздуха!

Она мигом накинула верхнее платье и почти выбежала на улицу. На бирже стоял один из лучших извозчиков города. Марфа вскочила на него и шептала:

– Скорей! Скорей!

– Куда прикажете? – спросил извозчик, трогая вожжами.

– Куда хочешь. За город по лучшей дороге.

Извозчик гикнул, и конь взял с места, размашисто помчался по улице по направлению к Астрахановке. Балюшевич крепко охватил Марфушу за талию, с силою прижал ее к себе. Марфуша вся съежилась, свернулась клубочком на груди своего Леонтия, как птенец под крылом своей матери. Воздух свистел вокруг ее пылающего лица. Ей было уютно, хорошо. Все неприятности куда-то пропали, словно их и не было никогда. Она вся была безотчетно полна каких-то неясных, но светлых, ярких надежд на будущее.

– Ты что же молчишь, родная? Хорошо тебе? – шепотом спросил ее Балюшевич.

Марфа, ничего не отвечая на вопрос, повернула немного голову, взглянула на спутника, улыбнулась и еще глубже уткнулась всем телом в объятия своего милого.

Из тюрьмы Федор Покосов поехал к старику Алехину. После ссоры из-за золота ему тяжело было ехать к нему, но страх перед будущим заставлял отложить самолюбие в сторону.

– Придется поклониться старому черту! – ругался он дорогой. – Ничего не поделаешь. Без него не обойдешься. У него связи, знакомство. А то, пожалуй, и меня заберут. Совсем тогда дела пошатнутся. Да и похлопотать нужно, чтобы на поруки отпустили. Все это он может.

У Алехина он застал своего знакомого Луковкина. Это был пароходчик и домовладелец, но не волчьей породы. Он доверился своему зятю Маханову, поручил ему управлять мельницей в Харбине и заведовать пароходом. И вот теперь пришел к Алехину с жалобой на зятя:

– Разорил совсем меня, по миру пустил. Обобрал как есть. Поговори ты с ним, Василий Алексеевич. Может быть, он тебя послушает, рассчитается со мной по-божески. Хоть не все уже пусть отдаст, хоть половину.

– А документы какие-нибудь есть у тебя? – спросил Алехин.

– Какие, батюшка, документы! Не чужие ведь мы с ним. Дочь родная за ним. На веру все было.

– Верил, так и получай.

– Да не дает ничего. Говорит, не должен я тебе. А откуда у него взялась лесная торговля, дома? Все ведь это мои деньги. Меня нищим сделал, а сам богатым человеком стал.

– Так-так. Ничего я тут не могу. Не послушается он и меня. И никого не послушает. Напрасно хлопочешь. Парень, видимо, знает толк в деньгах, ну и не выпустит их из рук.

– Да как же это так! А я-то как? Ведь у меня дети. Они-то как теперь – ни при чем останутся?

– Видимо, так. Деньги, они к рукам идут.

– Как это, к рукам? – не понял Луковкин.

– А так: кто их умеет держать, к тому они и идут. А ежели кто их не умеет в руках держать, от того они уходят. Это не с тобой только с одним случалось. Это со всяким бывает.

– То-то, просты мы уж очень.

– И не с простыми это бывает. Меня вот тоже Скипидаровы нагрели на лошадях да на лесе.

– Про лошадей я слышал, а про лес не слышал.

– Лес тут я поручил им доставить в казну.

– Ну!

– Ну и доставили, деньги получили да к себе в карман и положили.

– Да как же это можно?

– Отчего же нельзя? Можно, бывает. Не зевай! А прозеваешь – воду хлебаешь. Так и пословица говорит.

– Значит, так тому делу и быть?

Алехин лишь пожал плечами:

– Кстати, зятя-то твоего вчера в гласные выбрали.

Луковкин только руками всплеснул:

– Этого-то мошенника! Какой же он гласный! Его в тюрьму надо посадить.

– В тюрьму, если можешь, сажай.

– Да как же можно такого в гласные выбирать?

– Отчего же. Мужик хозяйственный. Из ничего капиталец составил.

– Какой же это капиталец! Тестя ограбил.

– Ну это ваше дело, домашнее.

Луковкин вздохнул и поднялся:

– Прощений просим.

– До свидания.

– Жаловаться, значит, некому?

– Выходит, так.

Луковкин вышел.

– Жаловаться, – проворчал Алехин. – На себя надо жаловаться-то, на свою глупость, а он на зятя пеняет: зачем у дурака капитал отобрал? Да коли ты дурак, так всегда отберут. Не зять, так чужой отберет. Тут хоть дочь воспользуется. Ну а ты что скажешь? – обратился он к Покосову.

– С просьбой я к тебе, с большой. Прости уж меня, не сердись. Помоги.

– Сердиться мне на тебя не за что. На глупость не сердятся. Ты в ней не виноват. Она тебе от Бога дана. Ты и рад бы, поди, умным быть, да не в твоей это воле.

Покосов проглотил пилюлю.

– А все же нехорошо, что языком зря болтаешь, – продолжал Алехин. – Угрозы на улице произносишь.

– Какие угрозы? – удивился Покосов.

– Сам знаешь какие. Повторять не стану. Помнишь, поди, хорошо, какие слова говорил, когда от меня на улицу вышел.

Покосов опустил голову.

«Черт! Настоящий черт! – думал он. – Кажись, ведь один-одинешенек я тогда был, никого на улице не было, а он знает!»

– Говори, зачем пришел-то? – спросил Алехин.

– Насчет брата не откажи, похлопочи.

– Насчет брата просишь? А насчет зятя не просишь?

– И насчет зятя тоже. Вместе ведь они. Одно дело-то.

– Одно. Это верно. Только что же тут хлопотать-то. Крепко они, я слышал, попались. Ничего не поделаешь. Инспектор этот очень уж накрыл Хулиганова.

– Да Владимир тут промашку дал.

– Не Владимир промашку дал, а все дело по-дурацки было сделано. Пароход мусором нагрузили. Не подумали того, что мусор не годится для этого, что он никогда дотла не сгорит, а особенно на воде.

– Думали, затонет пароход и концы в воду.

– Думали, затонет, а подожгли на мели! Эх вы!

– Вот я и говорю: Владимир промашку дал. Да теперь уж поздно об этом. Надо похлопотать, чтобы на поруки хоть их отпустили.

– Теперь не пустят. Когда следствие окончится, тогда другое дело. Да и тогда неизвестно еще. Дело-то каторгой пахнет, а таких не всегда на поруки отпускают.

– Вот я об этом-то и пришел просить: похлопочи! У тебя знакомство, ты можешь.

– Что ж, похлопотать можно, а за успех не ручаюсь.

– Постарайся уж, Василий Алексеевич!

– Постараюсь, сказал уже. Да не от меня ведь это зависит. К тому же залог большой потребуется. Об этом вы уж сами подумайте. Приготовьте.

– А сколь велик-то залог потребуется?

– Да тысяч по десяти, не меньше за каждого потребуется. Это я так думаю. А там кто их знает.

– Тяжело будет. Похлопочи уж заодно, чтобы поменьше залог-то назначили.

– Это уж само собой разумеется. А только все же надо иметь наготове.

Покосов вздохнул, простился и вышел.

В городе на главной улице долгое время существовал магазин, в котором продавались и починялись часы и другие драгоценные вещи. В этом магазине сидел старичок-немец и успешно откладывал копеечку. Когда в городе начались грабежи и убийства, организованные Искариотовой, он, как и другие, стал крепко запираться. И после того как вечером закрывались двери магазина, он уже никого не впускал. А если кто настойчиво стучал, он из-за запертой двери предупреждал:

– Уходи, а то стрелять буду.

Жил он всегда замкнуто и никого в городе не знал, исключая своих постоянных клиентов. Последнее время он стал говорить, что собирается уезжать.

– Куда? – спрашивали его.

– В Германию, – кратко отвечал он.

И действительно, стали отмечать, что он особенно настойчиво взыскивал долги, а вновь в кредит не отпускал.

– Видимо, ликвидирует дело, – заговорили в городе. – Наличный капиталец собирает.

Эти слухи дошли и до Искариотовой.

– А недурной капиталец, должно быть, собрал он? – как бы вскользь бросила она.

– Да тысяч сто наберется!

– Неужели так… много? Такая маленькая лавчонка, в сущности!

– Да, это так. И это понятно. Во-первых, в этой маленькой лавчонке, как вы говорите, всегда было очень много товару. Во-вторых, торговал он всегда хорошо. В-третьих, почти ничего не тратил на себя. В-четвертых, кроме торговли, он излишки капитала отдавал в рост, под закладные.

– Ага!

– И теперь все это он превращает в наличные деньги. Недурненький капиталец повезет в Германию. На марки не меньше двухсот тысяч привезет.

Искариотова все это слушала без видимого интереса, но запомнила каждую мелочь и тут же решила поработать над этим делом. В первый же момент она определила, что ей придется победить два затруднения: нужно подкараулить момент, когда у старика на руках будут все или почти все деньги. И затем как-нибудь победить или усыпить его страх перед грабителями. И на другой же день рано утром, как только старик-немец открыл магазин, Искариотова уже стояла перед ним и говорила:

– Не возьмете ли вы починить вот эти часы?

И она подала ему маленькие золотые часики, усыпанные крупными бриллиантами. Старик взял часики, осмотрел в лупу механизм и сказал:

– Починить можно, но ненадолго.

– Почему?

– Очень плохой механизм: очень хорошая крышка и очень нехороший механизм.

– Все равно я просила бы починить их. Они мне дороги как память.

– Хорошо, починю.

И старик написал квитанцию, причем на его вопрос о фамилии Искариотова назвалась Голубевой. С этого дня она стала заходить к старику в магазин почти каждый день, принося различные дорогие вещи для починки и поправок. В магазин она всегда приходила в такое время, когда других посетителей не было. И старик был в полной уверенности, что Голубева – это настоящая ее фамилия. Последний раз она пришла к нему с дорогими столовыми часами, но он категорически отказался взять их в починку.

– Почему?

– Я завтра уезжаю.

– Уезжаете? Куда?

– На родину, в Германию.

– Да что вы? Значит, навсегда, совсем?

– Да, совсем.

– Ах какая жалость! Я так привыкла с вами иметь дело.

И она начала упрашивать его взять и починить часы на прощание. Починки было на каких-нибудь полчаса, и старик согласился.

– Ну хорошо. Приходите вечером, в пять часов будут готовы.

Днем старик сдал остатки товара своему преемнику и вечером ждал Голубеву, чтобы окончательно покончить дела и начать укладываться в дорогу. Но она не пришла ни в пять часов, ни в шесть, ни в семь. И старик, неодобрительно покачав головой по ее адресу, в семь часов запер магазин. До двенадцати часов он собирался и укладывал дорожные вещи, а затем лег спать. В шесть часов утра его разбудил стук в заднюю дверь магазина. Он с ворчанием поднялся с постели и спросил:

– Кто там?

– Это я, Голубева.

– Но, сударыня, я назначил вам прийти вчера в пять часов вечера.

– Простите, вчера я не могла. Я должна была экстренно выехать из города. И сегодня поторопилась прийти пораньше.

– Вы одна? – подозрительно спросил старик.

– Одна. Я всегда хожу одна, – спокойно ответила мнимая Голубева.

Старик прислушался и, по-видимому убедившись, что посетительница действительно одна и никакой опасности из себя не представляет, сказал:

– Хорошо, я сейчас немного оденусь.

Он действительно «немного» оделся, отпер дверь и, чуть-чуть приоткрыв ее, заглянул на двор. За дверями стояла Искариотова и смущенно улыбалась:

– Простите, я вас беспокою.

– Ну ничего, – примирительно сказал немец. – Я сейчас принесу вашу вещь.

И он повернулся к Искариотовой спиной, чтобы идти в магазин. Она моментально выхватила из-за корсажа маленький кинжальчик и ткнула им в шею старика. Удар был нанесен в малый мозжечок, и несчастный без звука рухнул на пол. Искариотова тихо позвала:

– Павел!

Из-за угла здания выступил мужчина с кожаным саквояжем в руках и быстро подошел к Искариотовой:

– Ну что?

– Готов.

Злодеи развязали чемодан старика и переложили все ценное из него в принесенный саквояж.

Сообщник Искариотовой, после того как был опустошен чемодан старика, бросился было в магазин, чтобы забрать и там более ценные вещи, но Искариотова прикрикнула на него:

– Куда пошел, дурак!

– А что? – удивился тот.

– Вещи хочешь забрать? – ответила Искариотова вопросом на вопрос.

– Да.

– А потом тебя заберут с ними!

– Зачем заберут?

– Дурак! – коротко ответила Искариотова. – Бери вот саквояж и иди. А я сейчас за тобой.

И она вошла в помещение магазина. Тут она нашла свои часы, уже завернутые в бумагу, и взяла их, а затем тотчас повернулась и, даже не взглянув на остальные вещи, вышла. На улице впереди себя шагах в пятидесяти она увидела своего сообщника с саквояжем в руках и быстро пошла следом за ним, не сокращая, однако, расстояния между ним и собой. Через пять минут они оба повернули за угол и скрылись из виду. Ни она, ни ее сообщник не заметили, что за ними наблюдал от скуки лежавший в соседнем подъезде ночной сторож. Инвалид-сторож полулежал, облокотившись на дверь, но не спал и видел, как Искариотова со своим сообщником вошла во двор ювелира-немца, а минут через десять и вышла с тем же спутником.

– И зачем же это она ходила так рано к немцу? – любопытствовал сторож. – Какой-то сверток вынесла оттуда. Может быть, починять отдавала что-нибудь? Но зачем так рано? А мужчина с саквояжем?

В конце концов сторож, не разрешив своих недоразумений, поднялся со своего жесткого ложа и пошел домой.

Улица начала оживляться. Проезжали подводы с кладью, легковые извозчики с пассажирами, пешеходы, удильщики с длинными удилищами – и все это большей частью направлялось к Амуру на пароходные пристани. В семь часов утра к магазину немца подошел его преемник и начал стучать в окно, сначала тихо, потом сильнее, но ответа не получал.

– Что же это такое? – недоумевал он. – Назначил в семь часов, а самого не добудишься.

А между тем начали открываться соседние магазины. На стук нового владельца обратили внимание:

– Что, не можешь достучаться?

– Да просто удивительно! Мертвый, кажется, проснулся бы.

– Да, удивительно, – соглашались и соседи. – Он всегда аккуратно в семь часов открывал магазин.

– Он и мне назначил прийти в семь часов, говорил, в девять часов на пароход пойду.

– Удивительно!

– Уж не случилось ли что-нибудь с ним? – сделал предположение один из присутствующих.

– А ты со двора не пробовал постучать?

– Нет.

– Пойдем со двора постучим.

И толпа человек в десять вошла во двор. Впереди шел новый владелец магазина.

– Дверь отворена, – с дрожью в голосе проговорил он и, приостановившись, оглянулся на своих спутников.

– Да… отворена.

– Что бы это значило?

– Может быть, он уехал на пароход?

– Не может этого быть! – запротестовал ближайший сосед немца. – Он человек аккуратный и открытым магазин не оставит. Что-нибудь случилось с ним, что-то неладное.

– Войдем или сначала пошлем за полицией?

– Войдем, что тут…

– Иди! Ты хозяин магазина, – подталкивали преемника немца.

Тот нерешительно двинулся к двери.

– Иди, иди, что боишься? Нас много. А в случае чего свидетели есть.

Тот растворил широко дверь и хотел переступить порог, но тотчас отступил назад.

– Вот он. Лежит на полу!

– Лежит, – подтвердили и другие.

– Карл Иванович!

– Карл Иванович!

Ответа не было. Распростертая на полу фигура не шевелилась. Наконец один из присутствующих осмелился, вошел в помещение и взял убитого за руку, но тотчас отскочил.

– Мертвый!

– Мертвый? – И вся толпа ввалила в комнату.

– Кровь!

Преемник убитого бросился в магазин. У него сейчас же мелькнула мысль, что магазин разграблен. Но, войдя в помещение магазина, он с удивлением остановился: все было на своих местах, ничего не тронуто.

– Что же это такое? – развел он руками. – Все цело! – поделился он своим открытием с остальными. – Зачем же его убили?

– А вот смотри сюда! – указал кто-то из присутствующих на раскрытый чемодан убитого. – Из-за этого его и убили. Он ведь уезжать собирался?

– Да, собирался.

– Ну вот его и подкараулили.

– Однако надо за полицией послать, – догадался кто-то.

– Да-да. Надо послать.

– Сходите кто-нибудь за полицией.

Но никто не двигался. Все готовы были послать другого, но никто не хотел идти сам. Больше всех, конечно, беспокоился преемник немца, но он не мог оставить магазин. Собравшаяся толпа, заполнившая уже весь двор, могла растащить товар. Наконец во двор, увидя толпу, вошел случайно проходивший по улице городовой.

– Что такое? Что собрались? Разойдись! – крикнул блюститель порядка.

– Зачем разойдись!

– Тут убийство!

– Хозяина-немца убили! – заволновалась толпа.

– И ограбили.

– Из чемодана все забрали.

Городовой стоял посреди толпы и поворачивал голову во все стороны.

– Убийство! Кто смеет? По какому праву?

В толпе засмеялись:

– Эх ты! Разве по праву убивают?

– Тебя не спросились!

– Нашелся начальник!

Городовой рассердился:

– Разойдись, говорю! А то… – И он схватился за шашку.

– Чего кричишь-то? Ты лучше сходи за приставом! – начали урезонивать его из толпы.

– За приставом? Не наше дело.

– Как не ваше дело?

– Человека убили, а он «не наше дело»!

– Не наше дело, – стоял на своем городовой.

– Да почему же не ваше дело?

– Мы не здешнего участка.

– Вот возьми его голыми руками, – загорячился толстый господин. – Кричать без пути – это его дело. А сообщить приставу, следователю – не его дело, не нашего участка.

– А убийцы в это время, может быть, на пароход садятся.

Но городовой повернулся и ушел со двора. Толпа начала «тюкать» ему вслед. Но он даже не оглянулся. Таким образом, только в одиннадцать часов утра на место преступления явились следователь, врач и пристав. Врач констатировал:

– Смерть произошла от раны, нанесенной в малый мозжечок острым колющим орудием.

И все. На этом следственные действия пока и окончились. На вопрос, кто убил, не было никакого ответа.

Между тем убийство ювелира взволновало весь город. Наиболее крупные торговцы и промышленники отрядили депутацию к губернатору.

– Мы просим принять меры, – говорили депутаты. – В такое короткое время – три дерзких убийства, в сущности, днем, на главных улицах. В городе страшно стало жить. Все живут в ожидании: вот завтра придут ко мне и разгромят.

Губернатор вызвал сейчас же полицмейстера и приказал:

– Во что бы то ни стало разыскать убийц! Даю вам неделю сроку. Иначе подавайте в отставку!

– Слушаюсь! – щелкнул шпорами полицмейстер и поскакал в полицию.

Тут он позвал секретаря и в свою очередь приказал:

– Вытребовать всех приставов!

Через час пристава собрались в кабинет полицмейстера.

– Губернатор приказал в течение трех дней разыскать убийц ювелира: иначе подавайте все в отставку.

Пристава второго и третьего участков запротестовали:

– Это не в нашем участке. Чем мы-то виноваты? Пусть Звонарев ищет!

А Звонарев просто заявил:

– Где я их отыщу?

Но полицмейстер стоял на своем:

– Не отыщете – подавайте все в отставку. Можете идти.

Товарищи Звонарева деятельно принялись за поиски. Они собрали всех известных им воров и грабителей и пообещали им награду, если они укажут хоть какие-нибудь следы убийц. Один только Звонарев, в участке которого совершилось убийство, не беспокоился, не искал, а по приезде домой сел и написал прошение об отставке. Прошение он положил в стол.

– В отставку так в отставку! – проговорил он, запирая ящик. – Нестрашно. Да и лучше, пожалуй! Пора. А то и до беды недалеко.

А к вечеру к приставу второго участка пришел мелкий воришка Митька Заворуй и потребовал аудиенции наедине.

– Позвольте награду, ваше благородие! – заявил он, как только закрылась дверь кабинета.

– Награду? За что это?

– Так что следы убийства открыл.

– Убийство ювелира?

– Да.

– Говори!

– Сторож видел, как утром, часов в шесть, со двора дома, где произошло убийство, вышел сначала какой-то мужчина с саквояжем, а за ним следом барыня Искариотова со свертком в руках.

– Искариотова! – подскочил на стуле пристав. – Что ты врешь, дурак! Искариотова! Женщина-героиня! А ты ее в убийстве путаешь.

Митька Заворуй скептически улыбнулся:

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие! Героиня – это правда. Однако и насчет убийства она очень даже может. Всегда на мокрую идет. Это уж известно.

– Откуда известно?

– А все это знают.

– Кто все-то?

– Наши.

– Ваши? Вот как! А ты не врешь, Митька?

– Зачем врать? Извольте обыскать и арестовать ее, и все выяснится.

– Арестовать! А ежели окажется, что она ни при чем?

– Не окажется. Сторож видел.

– Нет, надо сторожа сначала допросить.

Через час перед приставом стоял ночной сторож.

– Ну говори, кого ты там видел.

Сторож молчал.

– Кто выходил со двора ювелира в шесть часов утра?

– Барыня Искариотова.

– Ты хорошо ее рассмотрел?

– Чего ж не рассмотреть-то? Не ночь была, день!

– А ты ее раньше видел?

– Как не видеть? Каждый день видел. Я сторожем в том квартале был, где она живет. Всего две недели назад меня оттуда перевели.

– Так ты хорошо ее знаешь?

– На что лучше? Ночью узнал бы.

– Одна она вышла со двора?

– Нет, сначала вышел мужчина с саквояжем в руках. Потом спустя немного вышла сама барыня и пошла за ним следом. Потом он заворотил за угол, и она за ним.

– Куда, за какой угол заворотили?

– А туда, к ней домой.

– Вот как! – сказал пристав, а про себя подумал: «Неужели она к себе домой отнесла ограбленные вещи?»

И он переспросил сторожа:

– Ты хорошо видел, что они поворотили именно в ту улицу, на которой она живет?

– Хорошо.

– Не ошибаешься?

– Нет, однако.

– Ну, ступай. Да не болтай больше. Никому не говори, что я тебя допрашивал.

– Слушаюсь.

Сторож ушел.

«Если она к себе домой отнесла саквояж, то он до вечера должен быть у нее, – думал пристав. – А ночью увезут куда-нибудь».

Пристав встал и начал ходить по кабинету из угла в угол.

«Если сделать сейчас обыск, может получиться скандал, – думал он. – Старик мог обознаться, принять другую женщину за Искариотову. Обыск делать опасно: женщина влиятельная! Как же быть?»

Около четверти часа пристав безрезультатно шагал по своему кабинету. Мысль его вращалась в заколдованном круге: «Обыск сделать опасно, а не сделать обыск – увезут вещи. И тогда не будет доказательств. А увезут в эту же ночь обязательно. Вывезут, вывезут».

Но вдруг пристав остановился и хлопнул себя ладонью по лбу: «О чем же я думаю! Вывезут в эту же ночь! На что же лучше? Тут я их и сцапаю!»

И он растворил дверь и позвал старшего городового.

– Что прикажете, ваше благородие!

– Разыщи сейчас Митьку Заворуя и приведи сюда!

– Слушаюсь!

Вечером, как только стемнело, Митька Заворуй выходил из участка во главе трех оборванцев. Оборванцы сильно походили на переодетых городовых. У всех у них были большие щетинистые усы, а при взгляде на их фигуры чувствовалась военная выправка. Все четверо направились в тот квартал, где жила Искариотова. Они выбирали наиболее пустынные и темные улицы и тихо между собой переговаривались.

– Только, ваше благородие, тут с опаской надо, – обратился Митька к одному из оборванцев. – Как чуть, так сразу за локти ее сзади хватайте, а то она нас всех перестреляет. Проклятущая баба! А стреляет без промаха. Ее все наши как огня боятся.

– Разве она так хорошо стреляет? – удивился оборванец.

– Никогда не промахнется. И всегда насмерть.

– Вот как! Тогда нужно ее хватать, как только она выйдет из подъезда.

– Вот-вот! – подхватил Митька. – Как только выйдет, так сразу, ни слова не говоря, сзади и хватайте!

– Так вот слушайте, ребята! – обратился к остальным тот оборванец, которого Митька титуловал вашим благородием. – Как только она выйдет из подъезда, если у нее в руках будет саквояж, мы со старшим бросимся на нее: я схвачу сзади за локти, а старший сейчас же в карман к ней. Револьвер отберет.

– В кармане она не носит револьвер! – перебил его Митька.

– А где же?

– Зимой в муфте, а летом в рукаве. Она на такие дела в накидке ходит с широкими рукавами. А револьвер у нее на резинке в правом рукаве пристроен.

– Ага! Тогда не за локти нужно, а за кисти рук.

– Так, пожалуй, лучше будет. А старший пусть сейчас же в рукав лезет.

В это время группа оборванцев подходила к подъезду дома Искариотовой.

Ночь была темная, ветреная. По небу клочьями носились облака, совершенно закрывая луну и набрасывая мрак на землю. Переодетые пристав и старший городовой спрятались по обеим сторонам подъезда дома Искариотовой, прижавшись к стене за выступом подъезда. Время от времени луна выплывала из-за туч, освещала улицу и подъезд, и тогда пристав и городовой казались какими-то мрачными тенями. А по мере того как луна скрывалась за тучами, они расплывались, таяли, тонули во мраке. Митька Заворуй и городовой прятались у ворот в пяти шагах от подъезда. На улице настала мертвая тишина. В доме также не заметно было никакого движения, как будто он был необитаем. Так прошло около часу. В голову пристава начали заползать сомнения: неужели она успела уехать? Вот проворонил!

В это время дверь подъезда бесшумно растворилась, и свет электрического фонарика рассеял мрак. Пристав и старший городовой, пораженные неожиданностью, стояли и испуганно смотрели в подъезд. Но в дверях подъезда никого не было.

«Что за чертовщина? – подумал пристав. – Колдовство какое-то!»

Но его недоумение тотчас рассеялось. Из глубины коридора послышался голос Искариотовой:

– Просим милости, господин пристав! – насмешливо проговорила она. – Подъезд открыт, пожалуйте! Что прячетесь, как воришка?

«Ах проклятая баба! – выругался про себя пристав. Откуда она могла узнать? Еще и издевается!»

И в нем закипела злость.

– Будь что будет! – решил он и выступил в полосу света с револьвером в руках. – Ни с места!

– Слушаюсь, господин пристав! – все так же насмешливо проговорила Искариотова. – Я к вашим услугам.

В это время саженях в семи от подъезда около забора послышался глухой звук, как будто с забора кто спрыгнул на мягкую в этом месте землю. Искариотова чуть-чуть вздрогнула, но, все так же насмешливо улыбаясь, смотрела на пристава, не моргнув и бровью.

– Пожалуйте, я жду, – несколько сдавленным голосом приглашала она пристава.

– Держи! – совершенно неожиданно крикнул Митька Заворуй.

Послышался топот ног. Раздался выстрел, другой, третий.

– А! – вскрикнула Искариотова и сделала почти незаметное движение кистью правой руки.

Но пристав тотчас сообразил, что в рукаве накидки у нее револьвер и что она приготавливается стрелять. Почти инстинктивно, не целясь, он выстрелил и тотчас отскочил в сторону. Послышался звон разбитого стекла, и фонарь потух, разбитый пулей пристава. Со стороны Искариотовой тоже послышался выстрел, и дверь подъезда тотчас захлопнулась.

– Ну и черт баба! – выругался пристав и крикнул: – Митька, что там случилось?

– Подстрелили, ваше благородие!

– Кого подстрелили?

И пристав пошел на голос Митьки, крикнув на ходу старшему городовому:

– Смотри за домом!

– Этого подстрелили, который перепрыгнул через заплот.

Около забора на земле лежал тот самый человек, который вместе с Искариотовой был в магазине немца. В правой руке он держал саквояж.

– Насмерть? – спросил пристав.

– Нет, кажется, дышит.

– Беги за извозчиком, да зайди в ресторан «Отрава» и вызови по телефону городовых с помощником пристава. Живо!

Митька бросился бежать. Пристав взял из рук раненого саквояж и возвратился к подъезду.

– Сидоров, перелезь с Максимовым через забор и следите, чтобы эта чертова баба не улизнула по черному ходу, – обратился он к старшему городовому. – В случае чего стреляй!

Переодетые городовые перескочили через забор и скрылись во дворе. Не прошло и двух минут, как во дворе раздался выстрел и тотчас другой.

– Ого! Вовремя подоспели! – проворчал себе под нос пристав. – Если промахнулись, то она сейчас сюда попытается.

И он встал несколько в стороне от подъезда, держа револьвер наготове. Через две минуты дверь подъезда распахнулась, и перед приставом вырисовалась фигура женщины с поднятым револьвером в руке. Пристав выстрелил, целясь в руку. Рука с револьвером опустилась.

– А! – вскрикнула Искариотова.

Пристав подскочил к ней и схватил висевший на резинке револьвер.

– Сюда, Сидоров!

На дворе послышался топот ног. Городовые перескочили через заплот и подбежали к приставу.

– Возьмите ее! – указал тот на Искариотову, неподвижно стоявшую в подъезде.

Городовые переглянулись между собой.

– Не бойтесь, она обезоружена, – проговорил пристав.

В это время Искариотова сделала движение кистью левой руки.

– Назад! – крикнул пристав и сам отскочил в сторону от подъезда.

Городовые проделали то же самое. В левой руке Искариотовой оказался другой револьвер. Она медленно, видимо с усилием, подняла револьвер, но рука тотчас опустилась, и сама Искариотова зашаталась и упала. Пристав и городовые смотрели на распростертую в подъезде женщину, но не двигались с места. У каждого из них было опасение: а если она притворилась?

Тигрица и раненая была все еще опасна. Но Искариотова не притворялась. Раненная в ключицу, она от потери крови и от боли потеряла сознание. На улице задребезжали колеса пролетки. Это ехал на извозчике Митька Заворуй.

– А где же тот, которого подстрелили? – крикнул он, подъезжая к подъезду.

Пристав взглянул в ту сторону, где лежал раненый сообщник Искариотовой, и ахнул:

– Удрал! Ну и зверье же! Ведь совсем почти мертвый лежал.

– Это бывает, – равнодушно сказал Митька. – А барыня убита? – указал он на Искариотову.

– Нет, должно быть, ранена, если не притворяется.

– Она не будет притворяться. Не из таких, – уверенно заявил Митька. – Если бы могла, то живая в руки не далась бы.

И он уверенно подошел к Искариотовой и высвободил сжатый в левой руке револьвер.

– В обмороке она.

Все четверо окружили лежавшую без сознания женщину.

– Что с ней делать? – спросил Митька.

– Доктора надо, – ответил пристав. – Сходи за доктором. Тут близко есть, – приказал он старшему городовому.

Замечательно, что ни один из соседей, несмотря на многократные выстрелы, не вышел на улицу. Улица была по-прежнему пустынна. Так напуганы были обыватели последними убийствами и грабежами. Старший городовой пошел за доктором. Из-за угла показалась кучка городовых, предводимая помощником пристава.

– Ну теперь и за обыск можно приняться, – сказал пристав.

– А вы, Иван Петрович, возьмите этого извозчика и поезжайте к следователю, – обратился он к своему помощнику.

Искариотова пошевелилась и застонала.

– Ага! Очнулась, голубушка! Как вы себя чувствуете?

Раненая злобно взглянула на пристава, но ничего не ответила. Через полчаса на место явились следователь и доктор. Искариотову перенесли в дом. Доктор сделал ей перевязку и нашел, что рана хотя и требует серьезного лечения, но не опасна для жизни. Начался обыск квартиры. На вопрос следователя, кто такой ее сообщник, Искариотова ответила:

– Я своих друзей не выдаю.

А затем она и вообще отказалась давать какие бы то ни было показания. Но обыск квартиры и содержимое саквояжа дали такой богатый материал для обвинения, что в виновности ее не оставалось никакого сомнения.

В мае следующего года с первым пароходом уезжали из города Лесной Дед, Никита, Яков, Сахалинец и Ванька.

– Главнее всего, на пароходе чтобы никаких гулянок, – говорил своим товарищам Лесной Дед. – А то в пьяном виде одно слово может все испортить.

– Это верно, – поддержал его Никита. – Столько трудов было, опасностей, а тут выпивши что-нибудь сболтнешь, и все пропало.

– Что верно, то верно! – согласился и Яков. – Золото добыли, продали хорошо, поделили по-братски, теперь только живи в свое удовольствие. А из-за одного пьяного слова все может пропасть.

– Так-так, – подтвердил Лесной Дед. – Разъедемся в разные стороны. Тогда кто как хочет, так и живи. Ежели и засыплется, то сам, один. А тут ежели что случится, то все пропадем.

Компания решила ехать вниз до первого большого города, а там разъехаться в разные стороны.

– Так, чтобы один про другого и не знал, где он живет, – формулировал это решение Лесной Дед. – А то мало ли что может быть. Один попадется, да и других выдаст.

Только Лесной Дед и Никита думали ехать и поселиться вместе, как они мечтали об этом еще раньше в тайге:

– Будем жить где-нибудь в тайге, заниматься охотой, рыбной ловлей.

Пароход дал третий свисток, «выходил» якорь и, сделав поворот, полным ходом пошел вниз. Скоро он скрылся за поворотом, а вместе с ним скрылись с нашего горизонта Лесной Дед с его компанией.

А в это время из зала уголовного отделения окружного суда выводили Покосова и Хулиганова. Им только что вынесли приговор: на пять лет в каторжные работы. Через десять минут они шагали по пыльной улице города рядом с Искариотовой, осужденной в этот же день на десять лет в каторжные работы.

А на другом конце города в доме Алехина «ели лапшу». Тут были все представители волчьей породы: праздновали свадьбу Марфы. Она вышла замуж за ледащего парня, которому заранее было сказано, что приданое он может получить и распоряжаться им, а жена будет распоряжаться собой сама. Молодым была отделана квартира в одном из алехинских домов в нижнем этаже. А верхний этаж занял «квартирант» Балюшевич.

Кузька Подхалимов избран гласным Думы и с нетерпением ждет назначения почетным мировым судьей. Это его мечта. И говорят, она исполнится. В наше время все может быть.