Утром Чемезов получил от сестры, Елены Николаевны Олениной, следующую записку: «Милый Юрий, не хочешь ли ты поехать с нами сегодня в театр, так как Аркадий отозван на винт и не может сопровождать нас. Я знаю, как ты недолюбливаешь подобных просьб, но сегодня бенефис Степанова, и идет “Мария Стюарт”, с московской Леонтьевой, которую, думаю, даже и тебе будет интересно посмотреть. Во всяком случае, если ты опоздаешь приехать к обеду, то приезжай хоть в театр, бенуар № 4».

Прочитав эту записку, Чемезов в первую минуту остался ею очень недоволен.

У него самого было пропасть спешной работы, но и отказать сестре, очень редко обращавшейся к нему с подобными просьбами, тоже не хотелось, а потому, хотя и нахмурясь и сердясь на нее в душе, он все-таки же ответил, что постарается быть.

«У Аркадия какой-то глупый винт, – думал он с раздражением, – и потому он может не ехать, а у меня на этой неделе два серьезных заседания, к которым нужно хорошенько подготовиться, и я должен все бросать и лететь в театр только потому, что Аркадию Петровичу желательно в винт играть! Удивительно логично!»

Когда Чемезов занимался какой-нибудь важной работой, то терпеть не мог, чтобы его отрывали и мешали ему, а особенно такими пустяками, какими ему казался спектакль. Он страстно любил свое дело и работу над ним, но тем не менее всегда, когда ему приходилось заниматься усиленно, он утомлялся, делался нервен, раздражителен, и потому невинная записка сестры – пришедшая как раз в то время, когда у него стояли на очереди разные сложные вопросы и были бумаги, покончить с которыми надо было наивозможно скорее, – совсем испортила его настроение. Чемезов позавтракал дома, пред тем как идти на службу, наскоро и неохотно, думая все время о предложении, которое хотел внести в следующем же заседании; он знал заранее, что оно вызовет много споров и несогласий, но, соображая, как предварительно набросать свой проект, он вспоминал опять с раздражением, что сегодняшний вечер ему не придется заняться, потому что нужно ехать в этот глупый театр.

«И почему именно сегодня? – думал он с неудовольствием. – Разве не могли выбрать другого дня!» Но тут он вспомнил, что сестра что-то писала ему о чьем-то бенефисе и о какой-то московской знаменитости, но о какой и что именно – припомнить не мог, потому что прочитал записку наскоро и невнимательно, поняв из нее только самое неприятное для себя, то есть то, что его не вовремя отвлекали от дела.

Чемезов перечитал записку, и незамеченное им прежде имя Леонтьевой несколько смягчило и даже приятно удивило его. Он знал, что Леонтьева считается любимицей Москвы, и слышал о ней очень много, но видеть ее на сцене ему еще не доводилось, несмотря на то что во времена его студенчества, когда он еще жил в Москве, он был страстным поклонником ее отца и часто бывал у них в доме, так как был очень дружен со старшим сыном старика Леонтьева, Сергеем, его товарищем по университету.

С тех пор прошло почти двенадцать лет; он давно переехал в Петербург, мало-помалу совсем отвык от театра и потерял Леонтьевых из виду, лишь изредка, стороною слыша о них что-нибудь. Но воспоминания обо всей этой семье, которую когда-то он очень любил и до сих пор хорошо помнил, навсегда оставили в нем самое хорошее впечатление, – впечатление чего-то бесконечно милого, сердечного и простого.

– Ну, нечего делать, поедем смотреть Оленьку Леонтьеву! – сказал он себе уже в гораздо лучшем настроении и даже не без удовольствия подумал о предстоящем спектакле, что с ним случалось теперь очень редко.

Он вышел из дому и пошел на службу пешком, думая дорогой уже не о Леонтьевых и спектакле, занявших его на минуту, а опять о разных делах, интересовавших и тревоживших его, как вдруг неожиданно окликнул его Илья Егорович Стороженко, один из его сослуживцев и приятелей.

– А! Илья Егорович! – воскликнул Чемезов, увидя его. – Откуда это вы так подкрались?

Илья Егорович был высокий, могучий толстяк, с розовым, благодушным лицом; Чемезов очень любил его за то лениво-добродушное, хохлацкое остроумие, которым дышала вся его плотная фигура.

– Да все, батюшка, оттуда же, из дому! – сказал Илья Егорович, здороваясь с Чемезовым на ходу и тяжело дыша от непривычной для него скорой ходьбы.

– Ну, нам с вами по дороге, значит; вы ведь в департамент? – спросил его Чемезов. – Только что это вы сегодня пешком? Ведь вы этого, кажется, недолюбливаете.

– Да что, батюшка, ничего не поделаешь! Жена уж на извозчиков перестала выдавать, да и мои-то деньги нарочно все от меня отобрала: ходи, говорит, пешком, а то совсем ожиреешь! Нельзя, батюшка, доктора прописали, вот и путешествую теперь по образу пешего хождения!

Чемезов с удовольствием смотрел на розовое, сияющее здоровьем и добродушием лицо Ильи Егоровича, который почему-то всегда одним уже своим благодушным видом имел способность приводить его в хорошее расположение духа.

– А меня, батюшка, – сказал, все еще тяжело дыша, Илья Егорович, – жена и дочери тащат Леонтьеву сегодня смотреть!

– Ну что вы! – смеясь воскликнул Чемезов. – Значит, мы с вами одной участи подверглись! Вас жена, а меня сестры. Что же, едете?

– Да нельзя не ехать, жена говорит – событие!

– Разве уж и событие? А мне, признаться, не хотелось: работы множество.

– Напрасно, батюшка, напрасно! Событие-то оно хоть и не событие, ну а все посмотреть следует. Я-то, положим, ее уж не раз видал, ну а все, каждый раз, как в Москву попаду, не вытерплю, сбегаю посмотреть ее! Ведь это, батюшка, покойника Льва Леонтьева дочка! Его-то, я полагаю, вы хорошо помнить должны: ведь он еще жив был в то время, как вы в Московском-то университете премудростям обучались!

– Да как же, мы с его сыном товарищами были, я у них в доме чуть не каждый день бывал, и Оленьку-то эту еще подросточком помню!

– Ну, вот видите, по всем статьям, значит, ехать следует! – подтвердил опять Илья Егорович. – Я старика-то тоже лично знавал, мы с ним и выпивки изрядные даже не раз учиняли, – он и на это большой талант имел! Я и у Обуховых-то, сказать правду, поэтому больше бывал.

– У каких Обуховых? – удивился Чемезов.

– Да у нашего Петра Георгиевича-то! Ведь он тоже на одной из дочерей его женат.

– Да что вы! – Чемезов этого не знал и даже не слышал никогда, и насколько знал Леонтьевых и Обухова, не понимал, как это могло случиться.

– Да на которой же? – спросил он с недоумением.

– На старшей, на Глафире!

Чемезов прекрасно помнил эту Глафиру, тогда высокую, видную девушку лет двадцати, но тем более это поражало его.

– И давно он женился?

– Да как вам сказать… лет десять, должно быть, уже будет, пожалуй!

– Ну, это уже после моего отъезда из Москвы, но странно, что я об этом никогда не слыхал даже!

– Э, батюшка, – сказал Илья Егорович, смеясь и лукаво подмигивая глазом, – они об этом не очень-то распространяться любят. Чины, знаете, уж больно разные: одна – генеральша, а другие – все актеры да актрисы, так одно к другому и не подходит как-то. Ну, на спектакле-то сегодня, вероятно, все-таки будут, этим они удостаивают; вот поглядите их – они, я вам доложу, прелюбопытные субъекты!

Чемезов засмеялся: ему вдруг живо представилась внушительная фигура Петра Георгиевича Обухова, с его физиономией настоящего действительного статского советника, и, с другой стороны, полуартистическая-полумещанская семья Леонтьевых, и брак их невольно показался ему таким нелепым и курьезным, что он тут же решил непременно как-нибудь при случае побывать у Обуховых, чтобы и на Глафиру посмотреть в ее теперешнем виде, да и об остальных Леонтьевых, воспоминание о которых вдруг ожило в нем, узнать от нее что-нибудь.

– Так генеральшей стала? – переспросил он смеясь.

– Как же, как же, и еще девяносто шестой пробы даже: ведь он на днях тайного получил; может, слышали?

– Слышал, как же! Ах да, кстати, Илья Егорович, вы мне бумагу о Сергееве приготовили?

– Вот в портфельчике ее и несу! Весь вечер вчера просидел, даже в винт не играл!

– Ну и отлично, а она мне сегодня понадобится, верно! – И, разговаривая таким образом, они подошли к огромному казенному зданию, где помещался их департамент. Увидев их, швейцар поспешно распахнул пред ними двери, а курьеры, почтительно сгибаясь, бросились снимать с них шубы.

Раздевшись, Чемезов прошел прямо в свой кабинет, торопливо кланяясь по дороге с встававшими при его входе другими чиновниками, и, отдав курьеру приказание принимать постороннюю публику только после двух часов, сам поспешно сел за чтение многочисленных телеграмм и писем, уже лежавших на его письменном столе.

В продолжение дня у Чемезова было много разных посетителей, с которыми ему пришлось возиться и объясняться, и к пяти часам он уже начал чувствовать то легкое раздражение и утомление, которое за последнее время все чаще стало являться у него в подобных случаях и которого раньше он никогда не замечал в себе.

Когда он пришел к сестрам, Елена Николаевна очень обрадовалась ему.

– Ах, какой ты милый! – сказала она, вставая ему навстречу. – Ты даже и обедать пришел, а я боялась, что ты, пожалуй, и в театр-то не поедешь!

Он нежно поцеловал ее в лоб и руку с тем особенным чувством любви и уважения, с которым всегда целовал ее, и признался, что раньше ему действительно очень не хотелось ехать, но потом вспомнил, что знал эту Леонтьеву еще девочкой, и решился – так уж и быть, – прибавил он смеясь, променял на нее работу.

– Да, – сказала Елена Николаевна, – это уж стыдно было бы не поехать смотреть ее, когда есть к тому возможность. Ты не знаешь, ведь мы билеты просто чудом каким-то достали, – все уже раньше было разобрано!

– А где же Зина? – спросил Чемезов, оглядываясь и не видя нигде младшей сестры.

– Она с Мери у меня в комнате, – сказала Елена, не глядя на брата. – Я Мери тоже пригласила к нам в ложу, – прибавила она вскользь.

– А! – рассмеялся Чемезов, пытливо взглядывая на нее. – Так вот отчего и меня-то понадобилось тащить!

Елена Николаевна тоже рассмеялась и слегка покраснела.

– Да нет же, это, право, случайно вышло, – сказала она, как будто в чем-то оправдываясь. – Я Мери еще третьего дня пригласила, а с тобой это все Аркадий напутал! Сначала сказал, что не может ехать, а теперь прислал сказать, что Ларины сами едут и винт отменяется.

Но, видя, что брат все-таки продолжает глядеть на нее с недоверчивой улыбкой, она опять засмеялась своим приятным, мягким смехом и, взяв его под руку, увела в свой будуар.

Елена Николаевна была всего лет на пять моложе брата. Лицами они почти не походили друг на друга, но фамильное сходство в чертах, манерах, голосе и, главное, в характерах было между ними очень большое.

Она – изящная, красивая, но слегка уже располневшая женщина, с мягкими, вьющимися, гораздо более темными, чем у брата, волосами и со спокойным, симпатичным выражением в лице, прекрасно освещавшемся лучистыми приветливыми глазами.

Чемезов очень любил обеих сестер, но любовь его к каждой из них была разная.

Между ним и Еленой с детства еще завязалась тесная дружба; с годами дружба эта окрепла и к ней прибавилось еще чувство глубокого уважения друг к другу.

Живя одиноким холостяком, хотя по натуре будучи семьянином, Чемезов привязался к семье сестры и любил ее детей чуть не больше ее самой, а это, в свою очередь, трогало и привязывало ее к брату.

Отношения же его к младшей сестре были совсем иные. К ней он не чувствовал ни той дружбы, ни того уважения, какие вызывала в нем старшая сестра. Он глядел на нее просто, как на дорогого ему ребенка, которого любил иногда подразнить, иногда пожурить, иногда побаловать и приласкать, но на которого нельзя еще было смотреть серьезно. Но в глубине души, бессознательно для себя, любил ее еще больше, чем Елену, и, быть может, именно за те самые качества, которых не хватало в его собственной натуре и которыми так щедро была наделена Зина.

В сущности, для обеих сестер брат был семейной гордостью, почти божком; но живая, откровенная и увлекающаяся Зина не стеснялась открыто, с наивной доверчивостью, признаваться в обожании брата и ему, и всем другим, тогда как сдержанная и сосредоточенная в себе Елена Николаевна глубоко чувствовала это в душе и очень редко говорила о том вслух. Они с братом оба были натуры несколько замкнутые, расположенные сильнее чувствовать, чем высказываться. Ее любовь не была такою экзальтированной, как у семнадцатилетней Зины, но она с глубоким убеждением преклонялась пред его умом, характером, душой и радовалась каждому его успеху и удаче больше, чем своим собственным.

Елена Николаевна была страстная, убежденная семьянинка, находившая все свои радости и счастье в семье и всей душой желавшая для своего любимого брата того же самого. Она знала, что он очень привязан к ее дому и проводит в нем почти все свое свободное время, но невольно чувствовала, что одной ее семьи все-таки еще недостаточно и что ему необходимо иметь свою собственную, которая наполнила бы ему жизнь и создала бы собою цель, для которой стоило бы жить и трудиться. Мысль эта стала особенно тревожить ее теперь, когда брату ее уже стукнуло тридцать пять лет, а он, поглощенный своей службой, все еще не выказывал ни малейшего желания осуществить ее мечты.

Его быстрые успехи по службе, конечно, очень льстили ей, но в то же время ей казалось, что в таких условиях жизни он поневоле преждевременно старится и утомляется. Порой она почти уже не узнавала в этом раздражительном, утомленном, осунувшемся человеке своего прежнего милого Юрия, всегда оживленного, веселого, на все отзывчивого, – и тогда она невольно начинала обвинять во всем этом его службу, бравшую у него слишком много времени и здоровья; для нее как для женщины эта служба не имела такого глубокого смысла и значения, которые придавал ей сам Чемезов.

Инстинктом женщины Hélène понимала, что отвлечь его от службы и вместе с тем оживить его самого и разнообразить несколько его жизнь может только женщина, но сколько она ни присматривалась – за последние годы она не встречала ни одной, которая бы так или иначе играла какую-нибудь роль в его жизни. Да этого она и не желала совсем, потому что в принципе, а принципы у нее, как и у брата, были раз навсегда строго выработаны, и ими она не любила поступаться даже в мелочах, она не одобряла безрассудных увлечений и романов, а еще менее одобряла тех женщин, которые шли на такие романы. Подобных женщин Елена Николаевна считала прямо вредными и вовсе не желала, чтобы ее брат так или иначе столкнулся с ними.

Она желала для него хорошую, умную, любящую жену, которая согрела бы и осветила бы всю его жизнь.

Ей не раз уже доводилось слышать, что многие находят Чемезова сухим и черствым карьеристом, который думает только о себе и о своей карьере, и ничто не могло так взволновать и рассердить ее, как подобный отзыв о нем. Она знала его душу и сердце лучше, чем кто-нибудь; знала, что все это неправда, и с глубоким негодованием протестовала против этого. Сама она была глубоко убеждена, что натура Юрия даже слишком привязчива и что, раз серьезно полюбив, – он весь отдастся той женщине, которую полюбит, и из него выйдет один из тех редких семьянинов, которые готовы все отдать в жертву своей семье.

Но Чемезов не хотел слышать ни о какой женитьбе и вообще как будто избегал женщин. И вот Елена Николаевна решила сама женить его; и с тех пор, как она это решила, она стала с особенным пытливым вниманием присматриваться ко всем знакомым ей девушкам, приискивая между ними наиболее подходящую для него жену. Но хотя лично ей нравились многие, зато сам Чемезов так неохотно и туго поддавался ее проектам, что у нее поневоле опускались руки и пропадала энергия.

Между ними по этому поводу происходили даже не совсем приятные объяснения, и наконец, он прямо, хотя и мягко, но решительно попросил ее не браться больше за подобные планы, если она не хочет ссориться с ним.

– Я никакой склонности к женитьбе не чувствую и, по всей вероятности, не женюсь никогда! – сказал он ей раз в заключение, с сильным неудовольствием в голосе.

Елена Николаевна прекрасно знала, что если Юрий сказал что-нибудь так решительно, то это будет уже твердо. Но и она была так же тверда в своих намерениях, и тем более в таких серьезных, а потому решила временно отложить этот вопрос и, никого больше ему не навязывая, действовать так, чтобы желание жениться уже само собой бы зародилось в его голове; а она будет только постепенно и незаметно способствовать именно подобному зарождению.

Так прошел год, и Чемезов уже начал было думать, что сестра благоразумно отказалась наконец от своих прежних мечтаний.

В это самое время Елена Николаевна познакомилась с Мери Столениной. Из всех знакомых ей девушек Мери, несомненно, была самая подходящая: из прекрасной семьи, хорошо воспитанная, не чересчур молодая – ей шел уже двадцать третий год, – она невольно привлекала к себе внимание своей изящной, немного бледной, но породистой красотой. Мери была сирота (что тоже было хорошо, потому что тещи не всегда бывают приятны) и жила у своей старшей замужней сестры, баронессы Баумгартен, светской умной женщины, но состояние имела отдельное и вполне независимое от родных. Последнее обстоятельство не было, впрочем, главным вопросом в тех требованиях, которые Елена Николаевна предъявляла своим будущим золовкам, но все-таки это было далеко не лишнее, тем более что сам Чемезов жил исключительно на свое жалованье – правда, теперь уже очень хорошее, но все-таки еще не вполне достаточное для комфортабельной семейной жизни.

Елена Николаевна заранее предчувствовала, что из Мери выйдет отличная жена и мать, и тем более, что Чемезов ей, очевидно, сильно нравился. И, стараясь на этот раз ничем не выдать брату своих видов и не испортить тем дела, Hélène с присущим ей тактом, постепенно, бесконечными и неуловимыми маленькими женскими хитростями, стала двигать это большое дело.

Против обыкновения, оно пошло довольно удачно, особенно за последнее время. По крайней мере, Чемезов, всегда очень на этот счет подозрительный и страдавший тем особенным, свойственным только мужчинам страхом, который является у них, когда они замечают, что их «ловят», – теперь молчал и не выказывал никакого раздражения, как то бывало прежде. Он даже довольно охотно позволял сестре устраивать случайные как будто встречи и свидания его с Мери, а главное – очень охотно разговаривал и смеялся с этой Мери, и хотя от всех сколько-нибудь серьезных намеков сестры отделывался шутками, но так как он уже не хмурился больше и не сердился, то Елена Николаевна горячее, чем когда-либо, принялась за дело и уже мечтала, что на этот раз планам суждено наконец осуществиться.

Hélène провела брата в свой будуар, где уже сидели, разговаривая о чем-то, подружившиеся за последнее время Мери и Зина. Увидев входящего Чемезова, Мери чуть-чуть покраснела, и глаза ее радостно вспыхнули, но сейчас же опять потухли, и с самой официальной улыбкой, какой улыбаются вообще всем знакомым, она поклонилась ему, спокойно позволив пожать свою длинную, тонкую, прекрасную ручку.

Зина радостно вскрикнула и, стремительно вскочив с кресла, бросилась на шею к брату, звонко, совсем еще по-детски, расцеловав его в обе щеки.

– Вот уж не ожидала, что ты даже и к обеду приедешь! – воскликнула она с восторгом, но сейчас же тревожно прибавила: – А в театр ты с нами ведь поедешь?

– Нет, – сказал Чемезов, поддразнивая ее, – не поеду!

– Ну вот! – воскликнула Зина с упреком и разочарованием.

Мери тоже на одно мгновение кинула на Чемезова тревожный взгляд, но сейчас же равнодушно отвела его.

– Не дурачься, Юрий! – сказала Елена Николаевна, не любившая обмана даже в шутках. – Зачем ты ее дразнишь? Успокойся, Зина: он поедет! – И она улыбнулась, говоря это Зине, но мельком взглядывая на Мери, тревожный взгляд которой уже подметила и огорчать которую ей совсем не хотелось.

Чемезов с чувством приятного спокойствия, всегда охватывавшего его в семье сестры, опустился в мягкое, глубокое кресло, нарочно пододвинутое для него Еленой Николаевной.

Он с удовольствием смотрел и на спокойно улыбавшуюся ему Hélène, и на тонкое, красивое личико Мери, нечаянно забывшейся и нежно смотревшей на него своими прекрасными синими глазами, и на сияющую жизнью и беспричинной молодой радостью Зину, и на самую даже комнату с ее мягкой, удобной, темной мебелью – на все это, так знакомое и милое ему, где он невольно отдыхал после своего тяжелого рабочего дня.

Чемезову «семья» – своя или чужая – всегда представлялась именно такою, какой он видел ее у Hé– lène. Ему казалось, что в настоящем, хорошем семейном доме все – и дети, и хозяйка, и квартира, и уклад жизни, и даже самая прислуга – все должно было быть точь-в-точь таким, как это было у Hélène.

Не только в образе жизни, но даже и в самой обстановке дома Олениных не было ничего, рассчитанного на показ, на внешний эффект. Жизнь их текла спокойно, приятно и разумно, согласуясь с потребностями и вкусами каждого из них; все управлялось одной заботливой рукой, но давление ее было так мягко и умело, что никого не оскорбляло, и его почти не замечали те, на кого оно распространялось.

Елена Николаевна не любила ничего пестрого, мишурного; она обставила свой дом красиво, но солидно; мебель везде была прекрасная и удобная, но не яркая и не нарядная на первый взгляд. Все вещи были хорошие, но не было ни одной, которая кричала бы и бросалась в глаза. Главным украшением служили роскошные цветы, к которым у Елены Николаевны была настоящая страсть. Несмотря на темный, по преимуществу, цвет обоев и обивки, все комнаты были полны воздуха и света, и в каждом уголке, на каждой вещице лежал отпечаток заботливой, любящей женской руки, и это придавало какую-то особенную прелесть и уютность, обаянию которых невольно поддавались все, кто был в доме близок.

– Аркадий сегодня что-то запоздал! – сказала Елена Николаевна, взглядывая на часы и замечая, что уже десять минут седьмого.

– Нет, я уверена, уверена, – с отчаянием закричала вдруг Зина, – что он непременно задержит нас и мы из-за него опоздаем в театр! Нет, ты подумай только, Юрий, кого мы увидим сегодня! Леонтьеву! Саму Леонтьеву!

– Величайшее событие! – сказал Чемезов ее же восторженным тоном. – Я по этому поводу даже всех служащих распустил тремя часами раньше!

– Ну вот, ты всегда так! – сказала Зина полусмеясь-полуобижаясь. – Конечно, это не событие, ну а все-таки… все-таки событие! Для меня, по крайней мере: я уж целую вечность жду не дождусь, когда увижу ее!

Между тем девочки Елены Николаевны, услышав дядин голос, с радостным криком вбежали в комнату, и все три, облепив его со всех сторон, с детским, захлебывающимся смехом рассказывали все вместе что-то о сломанной старой кукле, которую няня приняла за новую.

Наконец в передней раздался звонок.

– А, ну вот и Аркадий! – сказала, разом просияв, Елена Николаевна и, быстро оставив работу, встала навстречу мужу.

Аркадий Петрович, вытирая на ходу усы и бороду, вошел тем торопливым шагом, которым ходят запоздавшие люди, знающие, что их давно уже ждут. Он весело со всеми перездоровался, перецеловал всех с визгом бросившихся к нему девочек и с какой-то нежной, точно осторожной, лаской обнял жену, изъявив при этом большое удовольствие по поводу того, что «вся семья в сборе», как выразился он с легким ударением на слове «вся».

Елена Николаевна заторопилась с обедом: им надо было потом еще переодеваться, и она боялась, как бы и действительно не опоздать. Все общество перешло в столовую, ярко освещенную большою, висевшей над изящно сервированным столом лампой и казавшуюся еще уютнее и комфортабельнее других комнат.

Девочки, обедавшие раньше, ушли, и Елена Николаевна посадила брата подле Мери.

Чемезов прекрасно замечал все эти невинные проделки сестры, но они не раздражали его, как бывало прежде, а скорее только забавляли, порождая к ней какое-то теплое и несколько насмешливое чувство.

Мери, уже одетая для театра в гладкое белое суконное платье, сидела подле него такая стройная и изящная, что он невольно взглядывал на нее порой, любуясь тонким профилем ее прекрасной головки, с темными, гладко причесанными волосами, низко, красивым узлом заложенными на изящной линии ее шеи. Во всей ее фигуре и движениях, мягких и несколько медленных, было столько женственного и вместе с тем строго выдержанного и породистого, что она казалась почти холодной, и только светлые глаза ее, изредка поднимавшиеся тихим взмахом ресниц, светились мягким, нежным блеском, в контраст общему спокойному выражению ее лица, как бы застывшего в своей строгой, правильной красоте.

Разговаривая с Аркадием Петровичем о последних новостях в министерстве, интересовавших обоих мужчин, но дам оставлявших совершенно равнодушными, Чемезов все время бессознательно для себя наслаждался близостью Мери. Не видя ее, он почти забывал о ней, но при ней, и особенно у сестры, где он всегда сильнее чувствовал прелесть семьи, он невольно воображал Мери своей женой, хотя прекрасно сознавал, что этого никогда не будет потому, что женитьба будет мешать ему заниматься и слишком много отнимет времени, нужного для дела, в котором он видел главную суть и цель своей жизни.

Мало-помалу разговор сделался общим. Дамы наложили veto на политику, министерства и тарифы, объявив, что эти разговоры им давно надоели, и мужчины могут заняться чем-нибудь более интересным для всех.

– Давайте говорить о Леонтьевой! – воскликнула Зина, еще более весело при мысли, что чрез каких-нибудь полтора часа она наконец увидит ее.

Аркадий Петрович рассмеялся вместе с другими этому заявлению, но сказал, что готов с величайшей охотой поддерживать подобный разговор, так как сам состоит ее горячим поклонником. И тотчас же с увлечением и со свойственной ему легкой витиеватостью рассказал, как видел эту Леонтьеву в последний раз проездом через Москву в «Дездемоне» и как она поразила его своим талантом и какою-то особенною чарующей женственностью.

Аркадий Петрович при случае вообще любил говорить маленькие красивые речи, которые ему казались очень интересными и остроумными, но которые быстро надоедали другим.

Придравшись к удобному случаю, он перешел от Леонтьевой в частности к театру и искусству вообще, доказывая его великое значение у всех народов и его бесспорное влияние на культуру и цивилизацию человечества.

Все, что он говорил, было вполне справедливо и даже умно и красноречиво, но все это было так давно известно, что слушать его было как-то неловко и скучно, – точно он говорил не умные, всеми признанные истины, а какие-то пошлости и глупости, а Чемезова этот высокий тон его речей всегда слегка раздражал.

– Ну а что же твой винт? – спросил он у него насмешливо.

– Ну что винт! – небрежно пожимая плечами и как бы выказывая к винту полное презрение, сказал Аркадий Петрович. – Нельзя же в самом деле все на него променивать! Мы и так с этим винтом бог знает до чего дошли! Нас более не интересует ни искусство, ни литература, ни музыка, ничего! Все удовольствия сводятся на вечер с винтом.

– А я была бы даже очень рада, – сказала Елена Николаевна, как-то странно оживляясь и кидая на мужа недоброжелательный взгляд, – если бы этот винт административным порядком воспретили, а то ты в один прекрасный день не только литературу и музыку, но и действительно меня с детьми на него променяешь.

– Ну положим, это уж немножко слишком! – несколько виновато и сконфуженно засмеялся Аркадий Петрович. – Вот, не могу никак обезоружить ее против винта! Что поделаешь с этими женщинами, когда они что-нибудь заберут себе в голову! – обратился он смеясь к Чемезову, ища в нем поддержки и защиты.

Винт был единственным вопросом, в котором супруги, жившие очень дружно, не сходились. Елена Николаевна, за отсутствием других причин, не на шутку даже ревновала к нему мужа.

– Однако, Юрий, – сказала она брату, желая обратить его внимание на Мери, – ты совсем не угощаешь свою соседку, даже вина ей ни разу не предложил! Нет, ты плохой сосед; впредь я тебя лучше буду сажать с Аркадием, – о том тебе не надо будет, по крайней мере, заботиться.

– Да! – воскликнул со смехом Аркадий Петрович, очень довольный, что неприятный разговор о винте покончился. – Я и сам себя не забуду! Особенно когда ростбиф так артистически зажарен! И ты много теряешь, Юрий, что не пьешь: после такого ростбифа марго необходимо! Я понимаю – не пить все эти доморощенные фальсификации, но ведь я, как ты знаешь, держусь того принципа, что вина нужно выписывать прямо, так сказать, с места их рождения, и потому могу тебе поручиться, что такое марго или такую мадеру, как у меня, ты не у многих достанешь!

– Верю, – сказал Чемезов сухо, – но твой принцип – пить только настоящие вина, а мой – не пить их совсем.

Елена Николаевна чуть-чуть покраснела. Ей нравился принцип мужа выписывать вина прямо с места, но не нравилось, что он так часто об этом говорит, хотя, раз он это говорил, она считала своим долгом не только не выказать своего неодобрения при других, но, напротив, даже поддержать его.

– Я тоже предпочитаю, – сказала она таким тоном, как будто была вполне согласна с мужем, – лучше меньше вина покупать, но хорошее, чем много и сомнительное: тут, по крайней мере, можешь быть уверен, что не отравляешься!

Чемезов теперь уже привык к Аркадию Петровичу и даже полюбил его, как очень доброго и хорошего, в сущности, человека, но иногда, в минуты дурного настроения духа, он невольно думал, что, не будь он мужем Hélène, вряд ли бы он нравился ему, и еще менее он мог бы сойтись с ним так приятельски, как это случилось теперь. Его маленькая страсть к хвастовству и резонерству нередко раздражала Чемезова, и сначала он удивлялся тому, как такая умная и самолюбивая женщина, как Hélène, не только как будто не замечает смешных сторон мужа, но, напротив, держит такой тон, что точно ее Аркадий действительно человек выдающегося ума и способностей. Чемезов был уверен, что это совсем не было в ней ослеплением, свойственным влюбленным женщинам, что в глубине души она прекрасно видит все недостатки мужа, но не хочет только признавать их пред другими. И не хочет потому, что этот человек – ее муж, потому что она любит его и не только желает сама безусловно уважать его, но хочет такого же уважения к нему и от других своих родных, друзей и знакомых, составлявших их маленький кружок, и это нравилось Чемезову.

К пирожному снова пришли дети, и столовая разом оживились от их звонких, веселых голосков.

Елену Николаевну всегда, когда вся ее семья была в сборе подле нее, веселая и здоровая, охватывал прилив счастья и любви ко всем к ним. И теперь, при виде всех этих милых, дорогих ей лиц, прекрасные глаза ее заискрились еще мягче и лучистее от того растроганного чувства, которое овладело ею.

«Ведь это такое счастье! – говорила она себе, думая о брате. – Неужели же он не понимает и не хочет его для себя?» И она с нежной улыбкой взглянула на Мери, глубоко любя ее в эту минуту, как будущую жену своего брата, которая разделит с ним всю его жизнь, наполнив ее таким же счастьем и любовью, которые так щедро окружали саму ее, Елену Николаевну, и подарит ему таких же милых, хороших детей, какие были у нее самой…

Тотчас после обеда, не допив даже кофе, Елена Николаевна встала и ушла вместе с Зиной одеваться, а остальные перешли в гостиную; брату она поручила занимать Мери.

– А ты, Аркадий, иди скорей, – сказала она мужу, – а то ты нас действительно задержишь.

Но Аркадий Петрович так удобно уселся в глубокое, мягкое кресло, стоявшее подле камина, что ему совсем не хотелось торопиться; он предпочитал спокойно выкурить прежде свою сигару и возвратиться опять к тем министерским новостям, рассказ о которых Чемезову не удалось докончить за обедом.

Какое-то внутреннее чувство подсказывало Елене Николаевне, что если суждено выйти чему-нибудь между Мери и Юрием, то это будет именно сегодня, и ей было досадно, что муж, давно уже посвященный в этот план, не понимает ее и своей ленью может испортить все дело.

– Ведь нельзя же тебе ехать в этой визитке, – заметила она ему с легким неудовольствием, – сегодня там, наверное, будет очень парадно.

– Ах, уж эти барыни, – со вздохом сказал Аркадий Петрович, – не только сами любят наряжаться, но и нас еще заставляют! Ну, погоди, милушка, дай мне посидеть хоть десять минуточек; я вас, право, не задержу!

– Ну что с тобой делать! – сказала Hélène с улыбкой. – Но только не дольше; пожалуйста, Юрий, гони его скорее, а то мы, право, опоздаем!

И, мысленно решив затянуть дольше свое одеванье и задержать также Зину, она ушла, ласково улыбнувшись по дороге Мери и от всей души желая ей счастья и успеха в эти наступающие знаменательные для нее полчаса, которые так много могли решить в жизни ее и Юрия…

Мери села у большого круглого стола, освещавшегося высокой лампой под красным абажуром, и, взяв со стола лежавшую работу Елены Николаевны, стала рассматривать ее.

Чемезов, продолжая свой рассказ Аркадию Петровичу, ходил взад и вперед по темному мягкому ковру, застилавшему всю комнату, и каждый раз, проходя мимо Мери, невольно замедлял почему-то шаги и мельком, незаметно взглядывал на нее. Красный отблеск абажура падал на ее опущенное лицо и, когда она слегка поворачивала голову, перебегал скользящей тенью по ее нежной матовой щеке и темным волосам. Громко, с оживлением рассказывая Аркадию Петровичу свое деловое утреннее объяснение с министром, Чемезов в то же время, как-то безотчетно для себя, думал о Мери и чувствовал, что она тоже словно чем-то смущена и как будто ждет чего-то, тревожно и радостно, хотя лицо и движения ее остаются все такими же спокойными, как всегда. И это подавляемое волнение ее почему-то переходило и на него самого, и ему начинало казаться, что он тоже как-то неспокоен и тоже как будто чего-то ждет, так же тревожно и радостно, и что Аркадий Петрович мешает ему чем-то, и он не то хотел, чтобы он ушел скорее, не то боялся этого.

Но Аркадий Петрович, машинально следя за взглядом своего шурина, взглянул на Мери и вдруг вспомнил о проекте жены, поняв только теперь, почему она так настойчиво гнала его переодеваться. И ему, всегда искренно сочувствовавшему всем жениным желаниям, стало ужасно досадно на свою недогадливость. Он решил уйти сейчас же, не теряя больше ни минуты, и оставить «влюбленных», как он мысленно с улыбкой назвал их, наедине, чтобы дать им возможность объясниться.

«Ну кто ж их знал? – подумал он, оправдываясь пред самим собой. – Ох уж эти влюбленные!..»

– Однако мне действительно пора! – сказал он так неожиданно и неловко, что и Мери, и Чемезов невольно поняли, почему он это сделал. – Там сегодня, вероятно, такое gala[2] будет, что действительно придется явиться во всем параде и переодеться с головы до ног! – сказал он, стараясь говорить совсем натуральным тоном; но, чувствуя, что у него выходит это как-то не так, сконфузился и поспешил уйти, не вытерпев, однако, чтобы не кинуть Чемезову уже в дверях: «Занимай барышню хорошенько», – и притом с таким многозначительным ударением, которое как нельзя лучше показывало, что он, мол, все понимает и уходит только оттого, что именно все прекрасно понимает.

Но фраза эта, брошенная с вызывающим и покровительственным одобрением, сразу охладила и даже рассердила Чемезова не только на Аркадия Петровича, видимо, ожидавшего, что он сейчас же должен сделать Мери предложение, но и на саму Мери, очеочевидно, ожидавшую того же самого.

Он холодно кивнул головой и тут же сказал себе: «Ну уж нет, могут успокоиться!»

И то чувство недоверия и осторожности, которое было так знакомо ему уже по прежним случаям, вдруг снова поднялось в нем и оттолкнуло его от Мери, погасив в нем ту нежность к ней, которую он чувствовал к ней весь сегодняшний вечер.

«Ну о чем я теперь буду говорить с ней? – сердясь на устроенную ему ловушку, спрашивал он себя. – Ведь не могу же я, в самом деле, жениться на ней только для того, чтобы доставить этим удовольствие Hélène и ее супругу!»

И он молча, с нахмуренным, сердитым лицом ходил взад и вперед по комнате, уже не глядя и не желая больше глядеть на Мери. Но молчать так дольше было неловко, потому что, несмотря ни на что, он все-таки же должен был быть вежливым и даже любезным с гостьей сестры, хотя неудовольствие его против этой гостьи, желавшей женить его на себе, и против сестры, помогавшей ей в этом, было так сильно, что он почти не мог пересилить себя и принудить говорить с ней о чем-нибудь.

Но вошедший Архипыч, с серебряным подносом в руках, уставленным маленькими, тонкого японского фарфора чашками с черным кофе, прервал их натянутое положение.

Архипыч был старик лакей, еще бывший их крепостной, всю жизнь прослуживший в семье Чемезовых; теперь он жил уже у Чемезова и только иногда приходил в гости к Олениным, причем любил по старой памяти прислуживать у них за столом вместо их молодого нового лакея, к которому относился с полным презрением.

Но Чемезову показалось, что Архипыч нарочно сам принес этот поднос с кофеем, чтобы придраться к случаю и посмотреть на ту барышню, которую прочили в невесты его барину.

Старик подошел сначала к Мери и почтительно, с манерностью прежних старинных слуг, поклонился, быстро взглянув на нее острым взглядом из-под насупленных лохматых бровей; Чемезов заметил и этот взгляд Архипыча, и то, как дрожала рука Мери, протянувшаяся за чашкой.

«Да – подумал он, следя за ее дрожащей рукой, – она ждала, это ясно… все они этого ждали…»

– Я помню, – заговорил он с нервным оживлением, когда Архипыч ушел, – как этот Архипыч еще лет тридцать тому назад говаривал мне, бывало: «Не извольте, сударь, баловаться!»

– Неужели? – сказала Мери, машинально мешая ложечкой свой кофе и думая совсем о другом.

Чемезова вдруг потянуло взглянуть на нее; он обернулся к ней, она тоже подняла голову и улыбнулась ему своей светской, холодной улыбкой, но глаза ее, когда она подняла их на него, светились горьким, тоскливым упреком и, казалось, молча укоряли его.

«Да, да, – повторил он себе опять, ловя этот жалобный, укоряющий его взгляд, – она ждала, это ясно… ждала…» И ему стало жаль ее, и сознание какой-то виновности пред нею невольно шевельнулось в душе его.

– Он и тогда был почти такой же, как теперь, я его другим и не помню, – продолжал он свой рассказ об Архипыче почти бессознательно, точно обрадовавшись, что нашел наконец тему, на которой можно было поддерживать разговор.

– Неужели? – повторила она опять безучастно.

«Неужели же она действительно серьезно любит меня?» – спросил он себя почти с испугом и тревогой.

Мысль эта не была ему неприятна, но почему-то он не хотел верить ей. Просто видит в нем подходящего для себя жениха… Но ведь она молода, красива, богата, ей нечего гоняться за женихами… почему же в таком случае…

«Нет, тут что-то другое… нет, она, верно, действительно любит!» – подумал он с нежностью и благодарностью к ней за это чувство к себе.

Он сам не мог бы сказать положительно, любит он ее или нет, но, во всяком случае, она очень нравилась ему, и из всех девушек и женщин, которых он знал, ее одну он выбрал бы себе в жены…

Он мысленно представил себе, как мог бы подойти к ней теперь же, взять ее печально опущенную тонкую ручку и сказать ей: «Отдайте ее мне, Мери, навсегда…» – или что-нибудь подобное, что всегда говорят в таких случаях, и как при этих словах она смущенно и радостно подняла бы на него свои прекрасные глаза… И он поцеловал бы эти прекрасные глаза, и с этой минуты и эти глаза, и вся она, со всей ее любовью, нежностью и красотой, стала бы уже навсегда принадлежать ему, и жизнь его как-то странно и загадочно слилась бы с ее жизнью…

И его влекло подойти к ней и сказать это, и в то же время он боялся и не хотел этого.

«Нет, – решил он про себя, – так нельзя; быть может, это простой прорыв, и я хочу этого только потому, что все толкают меня на то. Но если даже допустить, что я действительно и серьезно люблю ее, то… то и тогда не для чего все-таки спешить. Пускай это выяснится более неопровержимо для меня самого. Во всяком случае, предложение я всегда еще успею сделать, и если она действительно любит меня, то, конечно, она тоже подождет. Тогда как, раз я сделаю предложение теперь, – отступления уже не будет и все будет кончено. А еще вопрос, будет ли это счастьем и для нее, и для меня…»

И он в последний раз взглянул на Мери; она сидела все в той же позе и, опустив глаза на работу, на вид спокойно вышивала какой-то яркий цветок по канве; только рука ее все еще чуть заметно дрожала, и лицо было бледно и печально.

Ему снова стало жаль ее и захотелось хоть намеком утешить ее… хотелось сказать ей, что если он не решается сейчас сделать ей предложение, то только потому, что хочет сильнее убедиться в возможности их взаимного счастья; пусть она подождет немного.

Но он чувствовал, что на словах все это выйдет грубо и вместо утешения может только оскорбить ее. А главное, одни уже подобные намеки несут за собой известное обязательство, а он именно этого не хотел. Если этой девушке суждено сделаться его женой, то пусть это произойдет само собой, путем доброй воли и искреннего желания на то с обеих сторон, а не следствием неосторожного обязательства, вырвавшегося в минуту увлечения.

И, решив отрезать себе все пути к искушению, он вынул часы и взглянул на них.

– Однако, – воскликнул он все с тем же нервным оживлением, – наши дамы долго изволят наряжаться: уже двадцать минут восьмого!

И, подойдя к дверям будуара Елены Николаевны, он постучал к ней:

– Hélène, вы скоро? Уже двадцать минут восьмого.

Голос Hélène ответил не сразу; она нарочно, чтобы не мешать объяснению брата, одевалась через комнату от гостиной, в своей спальне.

Через минуту, поспешно застегивая на ходу длинные перчатки, она вышла в прекрасном темном платье, и в первом улыбающемся взгляде, который она быстро кинула на Мери и брата, было столько тревожной надежды и радостного ожидания, что Чемезов опять почувствовал себя виноватым и пред Мери, и пред сестрой, и с неожиданным для самого себя смущением невольно отвел от них глаза. Но блестевший оживлением взгляд Елены Николаевны тотчас же, как только она увидела их, потух, и по лицу ее пробежала печальная тень разочарования.

– Вот, Мери, ваши перчатки, – сказала она, подавая забытые Мери в ее будуаре перчатки.

– A, merci! – ответила Мери, протягивая руку за перчатками. – А я без вас целый бутон вам вышила.

Она говорила, спокойно улыбаясь, но в глазах ее, когда она на мгновение скользнула ими по лицу Елены, было смущенное и даже сконфуженное выражение. Точно ей было чего-то стыдно и она избегала глядеть не только на Чемезова, но и на Елену Николаевну.

– А вы гораздо лучше меня вышиваете, – сказала Елена Николаевна, наклоняясь над узором, – у вас замечательно ровная рука, все крестики один как другой. Ну, благодарю вас! – прибавила она и быстро, с каким-то особенно теплым чувством, обняла Мери и крепко поцеловала ее.

Мери ярко вспыхнула, и стыд сильнее обозначился на ее грустном лице, и Чемезову показалось, что на мгновение в глазах ее блеснули даже слезы.

Все они трое отлично поняли, почему так горячо поцеловала ее Елена Николаевна и почему Мери при этом было так стыдно и больно.

Все это было Чемезову неловко и неприятно, и он обрадовался, когда в комнату вбежала наконец Зина, свежая и прелестная в своем девически скромном голубом платье, вся сияющая молодостью, жизнью и радостью.

Аркадий Петрович, тоже уже во фраке и белом галстухе, вышел почти одновременно с нею из другой двери и обвел всех присутствующих приятным и не лишенным некоторой торжественности взглядом.

Но Елене Николаевне, которая так понимала и сочувствовала Мери, этот торжественный, выжидающий взгляд мужа был почти так же неприятен, как и самой Мери, и она заторопилась скорей ехать.

– Ах, слава богу! – воскликнула Зина с восторгом. – А то я просто отчаивалась попасть сегодня в театр! Сегодня даже Hélène, точно нарочно, так копалась, так копалась, что даже я раньше ее была готова, – наивно объявила она, не подозревая, как смущает этим и Hélène, и Мери, и даже брата.

Аркадий Петрович опять обвел всех взглядом, но уже удивленным.

«Что же это такое? – сказал этот взгляд. – Значит, ничего особенного не произошло! Не стоило, в сущности, и сигару-то бросать!»

Было слишком очевидно, что ничего не произошло.

Аркадий Петрович очень сочувствовал плану жены и искренно порадовался бы, если бы он удался, но неудача совсем не огорчала его так сильно, как жену. Напротив, она слегка даже смешила и забавляла его.

«Да! – подумал он не без некоторого одобрения, усмехаясь про себя. – Юрия-то не так-то легко поймаешь!»

Дамы, отправившиеся в карете, приехали несколько раньше мужчин. Еще подъезжая к театру, Зина заметила, что он имеет сегодня особенно парадный вид. На площади стояла масса карет, а перед главным, ярко освещенным подъездом парадировал удвоенный штат конной и пешей полиции.

Легко и весело выпрыгнула Зина из кареты, и по мере того, как она поднималась по лестнице, наполненной раздевавшеюся публикой, радостное волнение охватывало ее все сильнее. Она не шла, а почти бежала, смотря на всех счастливыми смеющимися глазами, и уже по дороге, нетерпеливой рукой, быстро скидывала с себя ротонду и шарф.

Когда они вошли в ложу, оркестр уже играл увертюру перед каким-то водевилем, назначенным для съезда.

Вся зала, ярко залитая светом, была как бы унизана сверху донизу публикой.

Бельэтаж и бенуар блестели, против обыкновения, бриллиантами и изящными туалетами, издали мелькавшими и сливавшимися в одну длинную пеструю вереницу, казавшуюся каким-то огромным, живым цветником.

Оркестр заглушал гул голосов, но он все-таки прорывался, как жужжанье огромного роя шмелей, и Зине, возбужденной еще больше видом всей этой пестрой толпы, хотелось разом поспеть – и глядеть на сцену, еще закрытую чуть колыхавшейся занавесью, и слушать музыку, и читать афишу, и разглядывать публику, и перекидываться торопливо своими впечатлениями с Мери и сестрой. И каким-то чудом, доступным только очень молодым девушкам, она, волнуясь и перебивая саму себя, успевала проделывать все это разом, невольно забавляя этим Елену Николаевну и овладевшую уже собой Мери.

Наконец приехали и мужчины, заезжавшие за конфетами; кроме большой общей коробки, Чемезов привез еще другую, маленькую, с шоколадом Mignon.

– Вы, кажется, этот шоколад предпочитаете другим конфектам? – сказал он Мери, ставя перед ней эту коробку.

– Merci, – ответила Мери равнодушно, но лицо ее вспыхнуло и глаза повеселели.

Елена Николаевна тоже обратила на это внимание. Этот пустяк с шоколадом обрадовал ее и ободрил упавшие было надежды. Своим чутким, женским пониманием, способным угадывать вещи больше по незначительным, на взгляд мужчин, мелочам, она поняла, что хотя брат и не сделал сегодня предложения Мери, как она о том мечтала, но что тем не менее это, пожалуй, совсем не так потеряно, как ей показалось в первую минуту. Она как будто вовсе не слушала того, что говорил Чемезов Мери, за стулом которой он сел и к которой весело обращался с разными вопросами и замечаниями, и разглядывала в бинокль толпу, но, в сущности, внимательно прислушивалась к его словам, стараясь по тону их угадать, насколько верны ее возродившиеся надежды.

И хотя Чемезов говорил все о самых обыкновенных, ничего не значащих вещах, но в голосе его и во взгляде, которым он смотрел при этом на Мери, было что-то новое, мягкое и нежное, что радовало Елену Николаевну, а также, вероятно, и саму Мери, потому что она все оживлялась и веселела.

Наконец занавес поднялся; но публика, в ожидании лучшего, рассеянно следила за водевилем; кое-где раздавались даже приглушенные разговоры и тихий смех; одна только Зина, кажется, добросовестно смотрела на сцену.

Аркадий Петрович навел было свой бинокль на сцену, но, убедившись, что какая-то молоденькая актриса в розовом капоте, спорившая о чем-то со своим мужем, совсем неинтересна, снова направил его на ряды лож и партера, ища там хорошеньких или знакомых.

– Вон твой Илья Егорович с супругой и дочерьми сидит! – сказал он, обращаясь к Чемезову.

Чемезов поднял бинокль, но, вместо указываемого ему Ильи Егоровича, заметил в одной из противоположных лож бенуара высокую, сухопарую фигуру Обухова и, невольно вспомнив при этом утренний рассказ Ильи Егоровича о его женитьбе на Глафире Леонтьевой, стал с любопытством рассматривать трех дам, сидевших в этой ложе, и скоро в одной из них без труда признал Глафиру.

На его взгляд, она даже мало изменилась, только разве пополнела, да лицо ее, розовое и красивое, немного одутловатое, приобрело более самоуверенное и внушительное выражение.

– Ты ведь знаешь нашего Обухова, Петра Георгиевича? – спросил Чемезов у Аркадия Петровича.

– Знаю, а что?

– Да ведь, оказывается, что он на сестре этой Леонтьевой женат.

– Да что ты! Глафира-то Львовна! Да разве она Леонтьева урожденная? Я и ее прекрасно знаю – сколько раз винтил у них в доме, только вот уж в голову-то этого не приходило! Да ты наверное это знаешь?

– Мне сегодня Илья Егорович сказал это; он их хорошо знает, да и я вот теперь ее сразу узнал!

– И как это их угораздило? – засмеялся с удивлением Аркадий Петрович, и хотя он двадцать раз видал Обуховых и никогда ими раньше не интересовался, но тут и он тоже с особенным вниманием направил на них бинокль и рассматривал их с таким любопытством, как будто бы они были чем-то очень достопримечательным и он в первый раз еще видел их.

Водевиль, однако, кончился, и публика лениво, как бы только из свойственного ей добродушия, немного похлопала, но сейчас же начала вставать и двигаться к выходам.

Зала опять просветлела и оживилась. Все точно обрадовались, что этот глупый, никому не нужный и неинтересный водевиль кончился, и можно опять говорить, смеяться и двигаться.

– Ну, я пойду на минуту в фойе! – сказал, поднимаясь, Аркадий Петрович: ему хотелось пойти разыскать знакомых и поболтать с ними кое о чем.

– Ах, и я с тобой! – воскликнула Зина с радостью. В ней так много накопилось оживления, что она не могла больше усидеть на одном месте.

Но Аркадию Петровичу это было вовсе не кстати.

– Ну вот! – сказал он с неудовольствием. – Да я в буфет, может быть, пойду, – так и ты со мной?

Оживленное, пухленькое, все в милых ямочках, составлявших его главную прелесть, личико Зины на мгновение затуманилось, но Елена Николаевна выручила ее.

– Пойдемте все! – сказала она и, поднявшись, взяла Зину под руку и первая вышла с нею из ложи.

Увидев, что сестры пошли вперед, Чемезов предложил руку Мери.

Она приняла ее спокойно на вид и смущенно в душе. Ее стройная, тонкая фигура приходилась Чемезову как раз по росту, и ему приятно было вести ее под руку так близко от себя, что плечо ее слегка касалось его плеча, а рука, чуть-чуть теплевшая сквозь длинную перчатку, легко и нежно опиралась на его руку. Он замечал, как оборачивались на нее не только мужчины, но и женщины, пораженные на минуту ее красотой и изяществом, и это приятно льстило его самолюбию; в эти минуты ему более, чем когда-либо, казалось приятным иметь ее своей женой, чтобы сознавать, что эта прелестная женщина, которой все так любуются, его собственная, любящая жена.

Сестры его встретились с какими-то знакомыми дамами, которых он не знал, и остановились с ними.

Но Мери тоже знала их и должна была подойти к ним. Она улыбнулась ему какой-то новой в ней, счастливой улыбкой, красившей еще больше ее ожившее лицо, и отняла с легким вздохом руку, как бы жалея, что оставляет его. И когда она отошла и Чемезов перестал чувствовать близость ее руки, ему вдруг стало не то скучно, не то досадно, и он с бесцельным видом пошел бродить по зале.

Илья Егорович заметил его и подошел к нему.

– Видели Обуховых? – спросил он, здороваясь. – Я сейчас заходил к ним в ложу и говорил о вас… Как же, как же, Глафира Львовна вас очень помнит и непременно просила привести вас к ним в ложу в следующем антракте. Я обещал – пойдете?

– Ну что ж, отлично. А ваши дамы?

– А там к ним разные кавалеры явились – ну, я и оставил их с ними, а сам сюда!

– Воспользовались случаем? – спросил Чемезов смеясь.

– Да, воспользовался; здесь, знаете, к буфету ближе! А вы с кем это ходили сейчас? Прехорошенькая, я вам доложу, – прелесть!

Чемезов чуть-чуть покраснел. Похвала Мери от симпатичного для него Ильи Егоровича была ему приятна, но и ответить на его вопрос ему было почему-то точно трудно.

– Столетина, – сказал он незначительным, почти небрежным тоном, – подруга Зины…

– Подруга, гм… – промычал Илья Егорович, подозрительно поглядывая на него. – Ну, вот сестры вас на этой-то подруге и женят! Они на это большие мастерицы, – сказал он, посмеиваясь и не то одобряя сестер, не то по-приятельски предостерегая Чемезова.

– Ну, положим, это не так-то легко! – засмеялся Чемезов, но смех его вышел натянутым и неискренним, а желание видеть Мери своей женой вдруг опять охладилось.

Антракт кончился, и все заторопились к своим местам. Когда Оленины и Чемезов вошли в ложу, занавес был уже поднят и то рассеянное снисхождение, с которым слушали водевиль, сменилось теперь сосредоточенным вниманием.

Чувствовалось, что все приготовились и ждут теперь того «настоящего», ради которого все они сюда явились и которое наконец сейчас должно было начаться. Самой Леонтьевой еще не было на сцене, но чрез несколько минут почувствовалось какое-то легкое движение в толпе и взгляды всех устремились на одну из боковых кулис, из которой она, очевидно, должна была выйти. Прошло еще несколько секунд, казавшихся страшно долгими в этом общем напряженном ожидании, и наконец Леонтьева вышла!

Вся зала разом дрогнула от взрыва рукоплесканий. Все приветствовало редкую, желанную гостью, и звуки аплодисментов сливались в один общий продолжительный гул.

Прошло несколько минут, прежде чем рукоплескания начали затихать; артистка, видимо, тронутая горячим приемом, подошла ближе к рампе, чтобы принять протягиваемый ей из оркестра лавровый венок, перевязанный белыми и пунцовыми лентами, и великолепный букет живых роз.

Но когда, взяв их, она снова с благодарной улыбкой обвела публику одним общим поклоном, крики и аплодисменты возобновились с удвоенною силой и прекратились только тогда, когда раздались первые звуки ее голоса.

Тогда разом все затихло и опять настала та напряженная тишина, которая предшествовала ее выходу.

И Чемезов, невольно подпавший под всеобщее настроение, тоже слушал Леонтьеву с каким-то странным, волнующимся чувством.

Когда вся зала так напряженно, нетерпеливо ждала ее, он вдруг почувствовал, что и он так же страстно и нетерпеливо ждет ее вместе со всеми, и когда она наконец вышла, то сердце его невольно дрогнуло и забилось точно так же, как в эту минуту оно забилось и у тысячи других людей, охваченных одним общим, стадным чувством.

Он так же, как и все, взволнованно аплодировал ей, бессознательно отрешившись от всего другого, что еще за минуту назад могло волновать и интересовать его. Но когда наконец все успокоилось и затихло, он вспомнил, что почти не рассмотрел ее, хотя все время смотрел на нее одну. Он даже не мог припомнить ее лица, а теперь она стояла в таком повороте к нему, что он мог видеть только ее высокую фигуру, облеченную во что-то длинное, черное и строгое по своей простоте; длинная, но черная вуаль, падавшая с ее затылка на шлейф, закрывала в эту минуту профиль ее.

И Чемезову это было досадно: хотелось скорее рассмотреть ее.

Ему как-то странно было думать, что эта величественно стоявшая пред ним женщина, которую только что так горячо приветствовал весь театр и каждому слову которой толпа внимала теперь чуть не с благоговением, – была та самая милая, простенькая Оленька Леонтьева, которую он помнил еще совсем молоденькой гимназисткой, в черном передничке и коричневом платьице, с детски-ясными, ласковыми глазами, поминутно, бывало, красневшую и сердившуюся то на него, то на брата, который все дразнил ее, и в довершение всего даже немного влюбленную в него тогда! Каждый жест ее теперь был пластичен и изящен, каждое движение осмысленно и законченно. Но лицо ее, когда она повернулась к Чемезову так, что он наконец рассмотрел его, – нравилось ему прежде больше. Теперь оно стало гораздо красивее и выразительнее; зато в нем исчезло то детски-милое, доверчивое выражение, которое так шло к ней и делало ее такой симпатичной, славной девочкой. Если бы он увидал ее не тут, в театре, а где-нибудь на улице, в толпе, он, вероятно, не узнал бы ее.

Он с любопытством вглядывался в артистку, ища в ней хоть каких-нибудь следов прошлого, и, почти не находя их, чувствовал почему-то досаду и разочарование. Но зато как образ Марии Стюарт она была безупречна, поражая верностью портрета. Все в ней было, по-видимому, строго обдумано и верно, начиная с самого лица, еще прекрасного, но на которое горе и страдания как бы наложили уже свою тяжелую руку. Фигура ее была стройна и красива, но плечи казались слегка точно согнувшимися под гнетом тяжелых страданий, преследовавших ее.

Но, несмотря на это, она была так величественна и изящна, что в каждом ее слове, взгляде и движении невольно чувствовалась королева – королева, хотя и развенчанная и унижаемая на каждом шагу, но все еще гордая сознанием своих прав, все еще не умеющая и не желающая отказаться от них, этих прав, дарованных ей самим рождением!

И в то же время невольно казалось, что в душе она остается главным образом не столько королевой, сколько все той же женщиной, увлекающейся и бесхарактерной, вспыльчивой и великодушной, какой была и в лучшие дни своего блеска и царствования. Ее движения и голос казались уже несколько утомленными и даже как будто апатичными, как то бывает у людей, уставших от непрерывного страдания и почти уже потерявших энергию для надежды и борьбы. Но когда оскорбления Борлейфа или Паулета уже слишком сильно задевали ее гордость, эта борьба и энергия опять воспламенялись в ней на мгновение, стан ее выпрямлялся, глаза гневно вспыхивали и голос звучал опять властно и повелительно, как бы напоминая дерзким, что они стоят пред королевой.

А Чемезову, при взгляде на нее, вдруг живо и ясно припомнились годы его первой молодости, университет, экзамены, товарищи, вся семья Леонтьевых и сам старик Леонтьев, которого обожала тогда вся Москва и особенно они, студенты.

Припомнилось, как они, бывало, человек по десяти – по пятнадцати, брали вскладчину ложу где-то под «раем» и забирались туда «всей оравой», как говорил Сергей Леонтьев, и как дурачились там и в то же время благоговели, страстно следя за каждым движением на сцене своих любимцев, а потом выбивались из сил, вызывая их и увлекаясь, как можно увлекаться только в благословенные двадцать лет.

На него точно пахнуло этим далеким молодым временем, и целый рой воспоминаний ожил и поднялся в душе его, будя в ней что-то заснувшее, но милое и грустное вместе с тем. Впервые с тех пор ему стало жаль и этих невозвратных, счастливых годов юности, и той жизни молодой, беспечной, ко всему отзывчивой, всем волновавшейся – не тем волнением, как теперь: тяжелым, подозрительным, почти болезненным, а всегда живым, горячим, увлекающимся. Жаль стало и тех увлечений, которые еще сегодня утром, не пробужденные еще в душе его, показались бы, быть может, ему самому смешными и наивными, но которые уже никогда не могли бы вернуться вновь.

Задумчиво, почти не следя за ходом действия и только машинально слушая знакомый голос, напоминавший ему былое, смотрел он на Леонтьеву, поражаясь, как она сильно изменилась за эти двенадцать-тринадцать лет, и невольно жалея ту милую, близкую его воспоминаниям девочку, которая пропала, затерявшись где-то в глубине годов. Ему было почти тяжело думать, что столько жизни уже прожито с тех пор. Он не заметил, как кончилось действие, и очнулся только тогда, когда гром рукоплесканий снова потряс весь театр.

Леонтьева несколько раз выходила нервной, торопливой походкой и, раскланиваясь направо и налево глубокими поклонами, то поднимала свое прекрасное, улыбающееся уже теперь и разом вдруг помолодевшее лицо высоко кверху, кланяясь туда как-то особенно приветливо, то снова опускала глаза и обводила ряды лож и партера счастливой, благодарной улыбкой.

У нее была своеобразная, милая манера кланяться, совсем простая и неаффектированная, но такая симпатичная, что невольно чувствовалось, как она сама счастлива и наслаждается этими минутами своего торжества. И это еще сильнее привлекало к ней всеобщее сочувствие, и каждый раз, что она выходила, взрыв рукоплесканий раздавался с новой силой и долго не мог смолкнуть.

Всегда, когда Леонтьева приезжала в Петербург – что случалось, впрочем, очень редко, – петербуржцы, которым она очень нравилась и которым давно уже хотелось отбить ее у Москвы, устраивали ей самые горячие приемы и овации.

– Да, – сказал внушительно Аркадий Петрович, ни к кому собственно не обращаясь, – да, вот это так артистка! Ни одной фальшивой ноты, ни одного фальшивого жеста, и при этом сколько грации и огня! В каждом слове душа и правда! – И он принялся разбирать игру и мимику ее с тем компетентным видом тонкого знатока и ценителя, какой любил принимать на себя по самым разнообразным вопросам. Но его слушали рассеянно, еще не отрешившись от сильного, захватывающего впечатления.

– Однако знаешь что, – сказал Аркадий Петрович Чемезову, видя, что его никто не слушает, – пойдем-ка к Обуховым! Все-таки надо же поздравить с успехом сестры! – прибавил он с насмешливой улыбкой по их адресу.

Чемезов охотно согласился. Ему и самому хотелось возобновить старое знакомство с Глафирой, чтобы чрез нее возобновить его и с прочими Леонтьевыми, а главное – с этой Оленькой, или, вернее, Ольгой Львовной; она сильнее прочих интересовала его теперь.

Но Елене Николаевне это совсем не нравилось; он был и тут нужен.

– По крайней мере, возвращайтесь скорей! – сказала она им вслед не совсем довольным тоном, и это замечание невольно покоробило Чемезова.

«Вот я потому и не люблю ездить с барынями, что чувствуешь себя связанным!» – подумал он с неудовольствием. Подобные приказания всегда вызывали в нем только раздражение и желание поступить как раз напротив. Он и теперь решил, что Аркадий Петрович может, если хочет, торопиться, как приказала ему жена, а он останется, сколько сам того захочет.

По дороге им попался Илья Егорович, уже шедший за ними.

– А, ну вот и прекрасно, – сказал он, узнав, куда они идут. – Ну что, батюшка, какова! – обратился он к ним таким тоном, как будто бы они всегда оспаривали талант Леонтьевой, а он стоял за него горой, и теперь мнение его восторжествовало.

– Да, хороша, – сказал Чемезов, думая не столько о ее таланте и игре, сколько о тех воспоминаниях, которые она подняла в нем.

– Вот-с вам, любезнейшая Глафира Львовна, и ваш старый знакомый! – сказал Илья Егорович своим громким благодушным голосом, входя в ложу Обуховых.

Глафира Львовна приняла их очень любезно. Пока мужчины здоровались с самим Обуховым, она очистила подле себя место Чемезову и познакомила его со своей падчерицей: некрасивой, какой-то точно серой девушкой.

– Я очень жалею, – сказала она Чемезову с приятной улыбкой, – что до сих пор нам не приходилось встречаться; зато надеюсь, что теперь наше знакомство возобновлено прочно!

Он поклонился ей и хотел ответить какой-нибудь любезностью, но Аркадий Петрович перебил его.

– А знаете, Глафира Львовна! – воскликнул он, не без задней мысли. – Мы с вами хоть и старые тоже знакомые, но сегодня положительно имеем право вторично познакомиться друг с другом. Вообразите, ведь я и не подозревал, что вы – дочь нашего знаменитого Льва Степановича!

Глафира Львовна слегка как будто покраснела, но тотчас же опять улыбнулась несколько натянуто и сказала, что это действительно очень странно, потому что о том весь мир, кажется, знает!

Глафира Львовна была крупная, несколько полная блондинка, совсем не похожая на младшую сестру. Трудно было сказать на вид, сколько ей лет; это был один из тех типов, которым с одинаковым успехом можно дать и двадцать пять, и тридцать пять. Но к ней шла ее солидность и некоторая чопорность, и с годами она скорее похорошела, чем подурнела. Черты лица ее были крупны и несколько мясисты, но довольно правильны, и смягчались прекрасным цветом лица.

По странной случайности, которая, впрочем, нередко встречается между супругами, она имела заметное сходство с мужем, не только в манерах, но и в лице, и в фигуре.

Муж был также высок ростом и представителен. Некоторая сутуловатость и даже дубоватость фигуры скрадывались полными собственного достоинства манерами, придававшими всей его особе нечто внушительное и солидное. Он также был блондин и такой светлый, что издали его можно было принять за седого; он тщательно брил усы и носил только длинные, жестковатые на вид бакенбарды.

Чемезову очень хотелось, чтобы Глафира пригласила его к себе и тем дала бы случай увидеть Ольгу вблизи, и он незаметно старался навести ее на эту мысль.

– Нет, – сказала Глафира Львовна, отвечая на его вопрос – не у них ли остановилась Ольга? – Она всегда в «Европейской» гостинице останавливается. От нас ей очень далеко в театр, – прибавила она, как бы слегка оправдываясь.

Поговорив еще немного, Аркадий Петрович и Илья Егорович вышли, а Чемезов нарочно остался дольше.

– Если вы желаете повидаться с Ольгой Львовной, – предложил со своей деревянной любезностью Петр Георгиевич, имевший на Чемезова кое-какие виды, – то завтра мы даем маленький семейный обед, на котором будет и она, и нам с женой будет очень приятно, если и вы доставите нам удовольствие пожаловать к нам завтра откушать.

Глафира Львовна любезно подтвердила, что это действительно будет им очень приятно, и Чемезов охотно обещал, и, очень довольный, он поспешил вернуться в ложу.

Аркадий Петрович был прав, утверждая, что лучший акт в «Марии Стюарт» у Леонтьевой все-таки третий.

Действительно, когда занавес снова поднялся, Леонтьева выбежала так легко и радостно, что в ее нервно оживившейся и точно помолодевшей фигуре многие не сразу даже узнали ту самую женщину, которая в первом действии явилась пред ними печальной, усталой и удрученной страданием и горем. Теперь все лицо ее сияло восторгом и счастьем, глаза блестели, и голос звучал звонко и радостно.

Точно все дремавшие силы ее подавленной молодости разом прорвались и забили в ней горячим, неудержимым ключом.

говорила она с восторгом и действительно как бы возвратясь вновь к тем прекрасным семнадцати годам, когда все радует и восхищает, она смеялась, радуясь каждому цветку, попадавшемуся ей на глаза, и каждому облачку на небе.

Даже холодное благоразумие недоверчивой и все еще грустной Кенеди, безжалостно напоминавшей ей, что свобода эта только минутная и темница ее недалеко, – не разрушало ее иллюзии и не смущало восторга.

Она сама знала это, – и знала, что тюрьма ее отделена от нее только чащей деревьев, но она радовалась даже и тому, благодарила даже и эти ветви, скрывавшие от нее страшный призрак, и, не видя его, с беспечностью своей увлекающейся натуры обманывала самое себя и с новой воскресшей надеждой мечтала уже не только об улучшении своей участи, но и о полной свободе.

И надежда ее была так искренна, горяча и доверчива, что в публике многие, более впечатлительные, уже страдали за нее, хотя сама Мария еще смеялась, верила и радовалась.

Но когда пришедший Паулет доложил ей, что сейчас сюда прибудет королева, Мария – прежде сама так добивавшаяся и желавшая этого свидания – вдруг испугалась, как бы мучимая инстинктивным недобрым предчувствием… И та минута, когда появившаяся во всем блеске могущественной королевы Елизавета гордо прошла мимо своей несчастной соперницы, была, казалось, той страшной минутой, которые бывают только пред самыми ужасными грозами, когда все замирает и умолкает в ожидании того первого страшного удара, от которого все дрогнет, затрепещет и застонет.

Отодвинутая в сторону пышным шествием, Мария безмолвно лежала на груди Кенеди, спрятав на ней свое лицо и закрыв даже глаза, точно боясь взглянуть на эту страшную ей женщину, в руках которой была ее участь, пред которой она была жалкой, беспомощной игрушкой.

Когда же она подняла наконец свое испуганное, бледное лицо, то взгляд ее, робкий и умоляющий, напоминал взгляд загнанной охотником газели, которая видит его, неумолимого и беспощадного, уже в двух шагах пред собой и знает, что он сейчас убьет ее… Елизавета, с холодным, насмешливым презрением, молча смотрела на нее. И Мария робко, все с тем же жалким, молящим взглядом, тихо, нерешительно двинулась к ней. Но в ту минуту, когда она уже пошла, в ней вдруг проснулось другое чувство – уже не страха, а стыда, мучительного стыда пред сознанием того унижения, которое предстояло ей, и она невольно отшатнулась и остановилась на полдороге… И видно было, как в ней боролась теперь королева, гордая и равная той, которая так высокомерно ждала ее, с женщиной, страстно жаждущей свободы, и женщина пересилила королеву, и королева унизилась и покорно и робко приблизилась к своей властной сопернице.

Даже в ту минуту, когда Елизавета, наслаждаясь своей властью и торжеством, холодно насмехалась над Марией, она с мучительною болью только прижимала к губам своим большой черный крест, висевший у нее на груди, как бы моля Бога послать ей кротость и терпение.

Но когда та, с язвительным издевательством, на которое способны только женщины, всегда предпочитающие мелкую месть крупной, спросила:

боль такого оскорбления разом пересилила, казалось, в Марии все другие чувства и желания.

Она быстро поднялась с колен, как бы не желая больше ни одной минуты унижаться пред этой женщиной, и взгляд, который она кинула на нее, был полон такого глубокого благородства и царственного величия, что казалось, не она, Мария, только что лежала в мольбах у ног Елизаветы, а эта самая Елизавета унижалась у ног ее, Марии, и она, Мария, гордо и презрительно одним движением руки оттолкнула ее прочь.

Своим взглядом она отомстила Елизавете и унизила ее более, чем та всеми своими злыми словами.

– Да, – заговорила она спокойным горделивым голосом, смело глядя ей в глаза.

Она вся выпрямилась, говоря это, и точно разом выросла над всей этой жалкой толпой, в раболепном ужасе трепетавшей пред Елизаветой. Лицо ее, ярко горевшее, было теперь так гордо и прекрасно, что можно было подумать, что она признается так открыто в своих лучших добродетелях, а не пороках.

Но она не стыдилась своих пороков, и как не скрывала их пред целым миром, так не желала скрывать и пред этой ненавистной ей женщиной. Вся ненависть и злоба, накапливавшаяся в ней в продолжение стольких лет, наконец прорвалась, и смелые, беспощадные обвинения горячим потоком полились из уст ее…

В эти минуты она не боялась ничего в мире – ни заключений, ни пыток, ни даже самой смерти. Теперь она только презирала эту женщину и не желала от нее уже никаких благодеяний, ни даже той желанной свободы, ради которой еще час тому назад она готова была идти на все унижения…

Когда Елизавета удалилась и Кенеди в ужасе и отчаянии спрашивала свою любимую питомицу, зачем она погубила себя, – Мария, не слушая ее, воскликнула, с глубокой радостью, как бы все еще наслаждаясь только что пережитым, нежданным счастьем:

И видно было, как все существо ее действительно наслаждалось и торжествовало.

Да, она была счастлива, страшно, безумно счастлива, хотя вместо прощения и свободы ей предстояла теперь плаха!

Зато она отомстила.

Занавес тихо спускался при полном безмолвии зрителей – все точно замерли и оцепенели – и только чрез несколько мгновений, где-то наверху, раздалось первое тихое и глухое «браво», и толпа, как бы ждавшая только этого толчка, вдруг разом вся очнулась, и зал потрясся от тысячи рукоплесканий.

Партер в беспорядке столпился у оркестра и в проходах, а в верхних ярусах молодежь с разгоревшимися лицами, махая платками и крича с восторгом милое уже само по себе им имя, старалась как можно дальше перегнуться чрез барьер, чтобы только еще раз увидеть Леонтьеву.

Всем как будто хотелось, чтобы она заметила их и взглянула бы именно на них.

И казалось, она действительно всех их видит и улыбается каждому из них своей милой, благодарной улыбкой.

В эти минуты между нею и всей этой тысячной, разнородной, разнохарактерной толпой было действительно какое-то глубокое, соединявшее их духовное сродство.

– Поразительно, поразительно! – восклицал с волнением Аркадий Петрович, в промежутки своих аплодисментов и криков – браво! браво! И Зина, уже не останавливаемая взволнованной Еленой Николаевной, кричала также вместе с ним своим звонким голоском – браво, браво! – и, забыв всех и все, аплодировала изо всех сил, также страстно добиваясь только одного: поймать взгляд артистки своими влюбленными, умоляющими глазами.

Одна Мери сидела равнодушно, чуть-чуть только улыбаясь своей натянутой улыбкой, и на холодном ее лице не видно было ни восторга, ни увлечения.

Чемезов, подхваченный волной всеобщего увлечения, с удивлением взглядывал порой на нее, не понимая, как такая молодая девушка, у которой все впечатления должны быть еще так свежи и сильны, остается холодной и равнодушной, когда все кругом воодушевилось. Он не любил сухих и черствых женщин, не умеющих ничем горячо увлекаться.

Но он не знал того, что Мери, глядя на сцену, почти не видит ее и тоскливо мучится, не чувствуя больше на себе его любующегося взгляда…

Илья Егорович вошел в ложу Олениных и поздоровался с дамами, которых еще не видал.

– А! – воскликнул он, обводя всех торжествующим взглядом. Добродушное лицо его было еще взволновано, а небольшие глазки и мясистый нос казались покрасневшими и припухшими.

– Поразительно! Поразительно! – воскликнул в сотый раз Аркадий Петрович, как бы не находивший даже от полноты чувств, при всем его красноречии, других слов и выражений.

– Нет, что тут, батюшка, «поразительно»! Это, я вам доложу, такая душа, такая… – взволнованно заговорил Илья Егорович, – но он не договорил и вдруг смущенно засморкался.

– Да вы, Илья Егорыч, уж признайтесь, – засмеялся, подозрительно поглядывая на него, Чемезов, – никак, даже всплакнули немножечко?

– Был грех, был! – согласился Илья Егорович, сконфуженно вздыхая, и тут же признался, что вообще ни романов читать, ни драм смотреть не может без того, чтобы не прослезиться. – Вот я оттого-то оперетку и предпочитаю, – сказал он, добродушно подтрунивая над самим собой. – Что поделаешь, нервы ужасно слабы! Да вы на мою-то толщину не смотрите, – обидчиво прибавил он, заметив недоверчивые улыбки дам. – Я и сам прежде, как толстеть начал, так думал – ну вот, теперь зато нервами окрепну! Куда тебе! Все равно, чем больше толстеешь, тем больше бабишься только!.. Ну-с, а вы, барышня, как? Не плакали еще? – ласково спросил он у Зины, которая была его любимицей.

– Она у нас тут все бунтует! – сказал за нее Чемезов, с нежной улыбкой поглядывая на свою взволнованную, раскрасневшуюся сестренку, которая в такие минуты была ему всегда особенно мила, хотя он и подтрунивал над ней тогда сильнее, чем обыкновенно. – Кричит, аплодирует, чуть из ложи даже не выскочила; я вот все уговариваю ее сидеть смирнее, а то ведь выведут!

– Выведут! – серьезным тоном подтвердил Илья Егорович. – Без этого уж нельзя, всегда кого-нибудь да выведут! Ну, однако, до свидания, милые барыни, я тут с вами заболтался… чего доброго, без меня начнут! – И, торопливо со всеми распрощавшись, он почти выбежал из ложи Олениных своей грузной и от поспешности казавшейся еще более перевалистой походкой.

Мельвиля играл сам бенефициант Степанов, актер уже старый, один из тех необходимых в каждой труппе золотых «полезностей», которые, не обладая крупными талантами, добросовестно несут на своих рабочих, выносливых плечах самый разнообразный репертуар, принося иногда театру более пользы, чем его выдающиеся силы.

Публика встретила его очень сочувственно, отчасти за его долгую, верную службу ей, отчасти в благодарность за то, что он доставил им новый случай поглядеть любимую артистку.

Когда Леонтьева снова вышла, по зале пронесся невольный шепот восхищения, и все бинокли направились на нее.

В своем роскошном белом, затканном золотом и жемчугом платье, с длинной, ниспадавшей до самого шлейфа богатой вуалью, она поражала своей благородной красотой, которая в предыдущих действиях не бросалась так ярко в глаза.

В лице ее явилось новое, совсем особенное, какое-то строго вдохновенное выражение, как бы озарявшее ее всю прекрасным внутренним светом.

начала она таким спокойным, кротким голосом, что все невольно почувствовали, что эта женщина не только не боится смерти, но, вся проникнутая экстазом вдохновения, идет навстречу ей торжественно, почти радостно.

Казалось, что все существо ее, уже отрешившееся от всего земного, поднялось на ту духовную высоту, которая из простых и слабых людей создает героев.

Растроганная и умиленная, упала она пред святым крестом и, подняв к нему сияющий светлый взгляд, полный глубокой веры в милосердие того Судьи, пред которым так скоро должна была предстать, повторяла за Мельвилем слова последней молитвы своей, и по озаренному лицу ее катились благодатные слезы, и все существо ее, казалось, верило, молилось и жаждало покаяния…

Театр замер от волнения, жадно ловя каждое слово ее, каждый вздох и слезу, и в огромном зале царила такая тишина, что только изредка слышалось чье-нибудь прерывистое, учащенное дыхание. Чемезов не мог отвести бинокля от этого прекрасного лица, сиявшего такой чистой, просветленной красотой, и только когда совсем подле него раздалось вдруг чье-то подавленное рыдание, он невольно вздрогнул и очнулся.

Это была Зина; приложив к глазам платок и вздрагивая своими тонкими еще плечиками, она плакала совсем по-детски, громко всхлипывая.

Елена Николаевна быстро обернулась к ней и, слегка смутившись, осторожно, стараясь не шуметь и не мешать другим, поспешно встала и, обняв Зину, заставила ее подняться и выйти за собой.

В ложе Олениных произошел маленький переполох; соседи заглядывали к ним с любопытством и неудовольствием.

Чемезов, переглянувшись с удивленным и не понимавшим еще, в чем дело, Аркадием Петровичем, тоже тихонько вышли оба в маленькую комнату за ложей, где Елена Николаевна поила водой плачущую Зину, полунежно-полустрого уговаривая ее.

– Ну вот! – сказал все еще не совсем отрешившийся от сцены Аркадий Петрович с каким-то опешенным видом.

– Вы идите, идите, досматривайте, а мы поедем! – сказала, махая на них рукой, Елена Николаевна.

Зина, уже немного успокоившаяся и очень сконфуженная своим неуместным припадком, с мольбой подняла на нее виноватые глаза, но Елена Николаевна, с тем решительным, не допускающим никаких возражений видом, который умела принимать в таких случаях, молча накинула на нее шарф, а брата попросила вызвать Мери.

– Мери, милая, – сказала она, когда та вошла, – мы уезжаем, но вы можете остаться с Аркадием и Юрием; я сейчас же пришлю карету обратно, и вы приедете к нам пить чай.

Но Мери поспешила отказаться, говоря, что много раз уже видела «Марию Стюарт» и потому готова ехать сейчас же вместе с ними. От чая она тоже отказалась, и Елена Николаевна, понимавшая, что Мери хочется остаться одной, не стала уговаривать ее.

– Вот видишь, Зина, – пошутил Чемезов, когда дамы, накинув шарфы и ротонды, вышли в коридор, – я ведь тебе предсказывал, что тебя выведут, – вот и вышло по-моему!

– А все оттого, – с неудовольствием сказал Аркадий Петрович, сердившийся на Зину за то, что она оторвала всех от самого интересного места, – что детей вообще не следует возить по театрам!

Но Зина, которая была готова отдать в эту минуту все на свете за то только, чтобы видеть конец спектакля, обиделась и опять горько расплакалась.

– Ну, будет вам дразнить ее! – с упреком заметила Елена Николаевна. – Лучше бы вы остались досматривать.

Но идти досматривать было уже поздно, потому что в эту минуту раздался оглушительный гром аплодисментов. Очевидно, все кончилось.

– Так мы и не услышали, – с сожалением воскликнул Аркадий Петрович, – как она сказала эту знаменитую свою фразу: «Граф Лестер, вы сдержали слово»…

Прощаясь с сестрами и Мери, Чемезов почувствовал, как рука Мери дрогнула в его руке, и опять сознание какой-то виновности пред ней встало в душе его, но это уже не сблизило его с ней больше, как тогда, в начале вечера, а скорее отдалило, ставя точно какую-то новую преграду между ними.

Ночь была лунная, немножко морозная, и от выпавшего за вечер снега казалась совсем светлой и ясной. Чемезову захотелось пройтись пешком. Так ему всегда как-то лучше думалось, и часто, устав морально и физически за тяжелый рабочий день, он, идя таким образом, мало-помалу успокаивался; сегодня же в душе его накопилось столько различных впечатлений и воспоминаний, что он более, чем когда-либо, чувствовал свойственную ему в таких случаях потребность остаться одному, чтобы лучше разобраться во всех своих сложных ощущениях…

Чемезов сравнительно был еще молодой человек, особенно для занимаемого им положения. Ему едва минуло тридцать пять лет, и годы эти часто служили для него источником многих неприятностей, потому что многие не прощали ему его молодости, видя в ней одно из главных препятствий к ведению того огромного дела, которое сосредоточивалось в его руках.

Он был из хорошей, старинной, но не аристократической семьи и сам себе пробил дорогу на службе. И то и другое тоже ставилось ему в вину и заставляло некоторых косо и недоброжелательно поглядывать на него.

Отец его умер, когда он был еще на первом курсе университета, и после смерти отца средства семьи оказались так невелики, что их едва могло хватить только матери и сестрам.

Чемезову пришлось сразу стать на свои ноги, полагаясь исключительно на собственный труд и энергию. И это заставило его – очень живого, общительного и подвижного в юности – серьезнее отнестись и к себе, и к своим занятиям в университете, и к той будущности, в которой у него теперь уже не было больше помощников. Мать с сестрами остались жить в своем поместье, отягченном, по общедворянскому обычаю, многочисленными долгами и залогами, а Чемезов, отказавшись от своей доли дохода и вообще от всего имения в пользу матери и сестер, остался в Москве оканчивать университетский курс и жил уроками, переводами и небольшими статьями по экономическим вопросам, которыми усиленно занимался.

Года чрез два старшая сестра его, Елена, вышла замуж за единственного сына соседнего им помещика, считавшегося одним из самых богатых в уезде; брак этот был тем более удачен, что молодые женились по любви. Первое время они жили в деревне же, но вскоре, после смерти старухи Чемезовой, переехали в Петербург, где воспитывалась в институте младшая сестра Зина и где в то время жил и Чемезов, только что начавший службу. Несмотря на отличные средства Олениных и на прекрасные, сердечные отношения между братом и сестрой, искренне желавшей служить ему своими средствами, Чемезов по-прежнему тщательно избегал этого, предпочитая прибавлять что-нибудь к своим скудным шестидесяти рублям все теми же переводами и статьями, лишь бы не брать у сестры, которую хотя и очень любил, но обязываться которой ему все-таки не хотелось, тем более что состояние было не ее, а мужнино.

Достаточно было и того, что меньшая сестра жила у них, и, желая в будущем хоть сколько-нибудь обеспечить ее и сделать более независимой, Чемезов уговорил и Hélène отказаться от ее доли в оставшихся после стариков Сосновках. Hélène теперь была уже настолько богата, что смело могла отступиться от каких-нибудь 12–15 тысяч в пользу младшей сестры, для которой деньги эти представляли серьезное обеспечение.

А за себя он не боялся. Он был молод, здоров, неглуп, получил хорошее образование и, чувствуя в себе достаточный запас сил и энергии для устройства своей жизни, верил твердо и горячо в свою счастливую будущность, как умеют верить только смолоду, когда не успели еще растратить напрасно ни сил, ни здоровья, ни времени.

Так прошло несколько лет, ничем особенно для него не выдавшихся, но в которые он все-таки успел подвинуться вперед. Его способности и ум невольно кидались в глаза, а его труды и обширная начитанность дали то, чего, быть может, без этого не дали бы и пятнадцать лет службы. Его заметили – а заметив, поневоле стали выделять из толпы служащих. Вскоре ему дано было довольно важное поручение, которое он выполнил так удачно, что оно сразу подняло его в глазах начальства и товарищей, заставив говорить о нем и предвидеть в нем ту силу, которая и развилась из него впоследствии.

Его карьера пошла гораздо шибче, и во всех даваемых ему затем поручениях его личность, как выдающегося будущего деятеля в административном мире, стала выделяться все резче и ярче, приобретая ему, вместе со сторонниками и поклонниками, также и массу врагов и недоброжелателей, начиная с тех, кого он перегнал, и кончая теми, которых догонял.

В административном мире почти не было лиц, равнодушно к нему относившихся. Его или не терпели, или горячо любили, ожидая от него чего-то нового, совсем особенного. Последних было, конечно, меньшинство. В Чемезове невольно чувствовали силу, которая грозила идти вперед, не так, как шли другие, по раз заведенным порядкам и традициям, а как-то совсем иначе.

Противники злословили его и интриговали против него повсюду, где могли, но Чемезов был человек безусловно честный, глубоко понимающий свое дело и относящийся к нему горячо, искренне и преданно; против этого не могли ничего возразить даже и самые ярые враги его. Он брал к себе людей, не имевших, как и он сам, ни связей, ни протекции, ни служебного, ни общественного положения, ни долголетней выслуги, но полезных для дела и хороших работников, и его начали обвинять в либерализме и политической неблагонадежности.

Конечно, подобные сплетни немало вредили ему, расширяя круг недоверчиво и предвзято глядевших на него людей, но скомпрометировать настолько, чтобы он потерял и место, и влияние, и доброе отношение среди тех людей, которые лучше знали и понимали его, – пока было трудно.

Чемезов знал, что и для него, и для успеха его дела, быть может, было бы гораздо лучше, если бы он расширял круг своих доброжелателей, стараясь приобретать больше нужных знакомств и связей, а еще лучше – если бы он закрепил их подходящей женитьбой, которая дала бы ему влиятельных родственников. Но мысль о подобной женитьбе была ему противна, а на знакомства не хватало времени.

Он сам хотел справиться и со своим делом, и со своей судьбой, при помощи только собственного труда и энергии.

Раз отдавшись делу, Чемезов страстно привязался к нему, вкладывая в него все свое время, все силы, весь ум и даже страсть. Мало-помалу оно стало для него сутью, целью всей жизни и источником всех его радостей и горя. Оно наполняло все его время и все его мысли, а все остальное невольно отодвигалось для него на второй план. Он сам не замечал, как делался все одностороннее. В душе его почти уже не оставалось места никаким другим желаниям. И так проходил день за днем, все больше раздражая его натянутые нервы, все сильнее подрывая его здоровье.

Но он пока не замечал ничего, почти все время находясь в том нервном напряженном состоянии, когда переутомление истощенного организма чувствуется не сразу, как иногда раненый в продолжение первых нескольких секунд не чувствует боли от раны.

Стараясь не думать о том, что и дух, и тело его все упорнее и мучительнее просят отдыха и обновления, Чемезов тяжелым усилием воли заглушал в себе невольное, хотя смутное еще сознание неудовлетворенности и опасности, и еще страстнее кидался на новую работу, как бы ища в ней спасения и удовлетворения себе.

В день рождения Петра Георгиевича Обуховы всегда давали парадный обед.

На этот раз день этот совпал и с некоторыми другими семейными радостями.

Во-первых, Петр Георгиевич получил новое повышение; во-вторых, на обед должна была приехать Ольга, а потому он обещал быть особенно торжественным и многолюдным.

Глафира Львовна, нарядная и красивая в своей кружевной светлой наколке и новом шелковом платье, приятно шуршавшем по паркету, немножко волновалась и, проходя то из гостиной в столовую, то из столовой в гостиную и кабинет, заботливо окидывала все комнаты и особенно парадно накрытый стол тем зорким взглядом опытной хозяйки, от внимания которого ничто не может скрыться.

Но хотя Глафира Львовна и волновалась, и даже устала несколько от обычных в этих случаях для хозяйки хлопот, но волнение ее было приятное, а в те минуты, когда она вспоминала о повышении мужа и о том, что они теперь наконец «тайные», волнение это делалось даже радостным, и улыбка невольно пробегала по ее полным румяным губам.

Из всей многочисленной семьи Леонтьевых одна Глафира Львовна никогда не была на сцене; она даже и не любила ее. Семейная зараза не коснулась ее, и она не чувствовала в себе никаких талантов, но нисколько этим не огорчалась.

Старик Леонтьев шутя говаривал: «Глафира не артистка, она у нас – математик!»

Еще будучи маленькой девочкой, Глашенька умела так поставить себя в семье – больше, впрочем, побаивавшейся ее, чем любившей, – что ее всегда ставили в пример прочим детям. Глашенька с детства была рассудительна, спокойна и благовоспитанна, в контраст другим своим братьям и сестрам, отличавшимся большою резвостью и шалостями. Она с ранних лет как бы сознала над ними свое превосходство, но относилась к нему так разумно и тактично, что, казалось, ни на одну минуту не желала терять своей «примерности».

В восемнадцать лет она прекрасно окончила курс гимназии и получила первую золотую медаль. С этих пор она стала давать уроки, предпочитая их сцене, и преподавала даже музыку, признавая ее, впрочем, лишь настолько, насколько она давала ей возможность заработать лишнюю копейку.

Чрез четыре года, давая уроки детям одного чиновного вдовца, она вдруг совершенно неожиданно для своих домашних, с которыми вообще редко откровенничала, объявила им, что выходит за него замуж.

Как это случилось и как вела себя с ним Глашенька для того, чтобы привести дело к такому приятному результату, осталось навсегда тайной, удивившей несколько всю семью, так как, несмотря на то что Глашенька была молода и красива, за ней почему-то никто и никогда не ухаживал, и сама она обыкновенно никого особенным вниманием не удостаивала.

Вскоре после свадьбы Обухова перевели в Петербург, и молодые уехали.

С тех пор прошло уже десять лет; за это время Глафира Львовна пополнела, похорошела и приобрела тот внушительный вид, благодаря которому к ней так и просился ее титул «генеральши».

В доме мужа она сумела сохранить за собой тот же авторитет, которым пользовалась раньше в своей семье. Она прекрасно поставила весь дом и завела в нем образцовый порядок. Хозяйство вела замечательно, с какой-то непонятно даже откуда привившейся к ней «немецкой аккуратностью». Прислуга у нее была вся выдрессированная, боявшаяся одного ее взгляда, хотя она никогда не бранила ее, и даже детей своих, которых очень любила, Глафира Львовна держала чрезвычайно строго, находя, вполне основательно, что любовь – не в нежностях.

Дети от первой жены – их было трое – жили, за исключением старшей Софи, вне дома. Пасынок служил в провинции, а младшая еще училась в московском институте.

С мужем Глафира Львовна жила очень дружно; они, казалось, как бы нарочно были созданы друг для друга, обладая одинаковыми вкусами, взглядами и привычками.

На Петра Георгиевича Глафира Львовна сразу произвела благоприятное впечатление, и чем больше он приглядывался к ней, тем впечатление это становилось все благоприятнее и благоприятнее. Но жениться на ней тем не менее он не решался довольно долго. Она была девушка не из его общества, без всяких средств, если не считать заработка уроками, который, само собой разумеется, он не мог позволить продолжать ей, если бы она сделалась его женой. Но главное, она вышла из такой семьи, которая отнюдь не казалась ему благонадежной и подходящей для него. Все это долго заставляло его колебаться, но зато, женясь, он невольно с каждым годом убеждался все больше и больше, что лучшего выбора он положительно сделать не мог.

Первая его жена была женщина болезненная, вялая, скучная и далеко не воплощала в себе всех желаний и требований своего супруга.

Глафира же Львовна была совсем в другом роде. Она с самого начала вполне приноровилась к его вкусам и, не поступаясь чересчур своими, сумела и те и другие слить вполне гармонично.

Перед мужем она не чувствовала уже больше своего превосходства, как это было когда-то в ее родной семье; они были, так сказать, равноправны. И Петр Георгиевич никогда не отнимал от жены этого равенства; она была не только полной хозяйкой в его доме, но отчасти даже и главной советницей его в делах службы. Она знала его департамент и важнейшие в нем дела чуть не лучше его самого и всегда умела дать полезный и удачный совет, за что Петр Георгиевич в душе еще больше ценил и уважал ее.

Они оба были люди, не умевшие отдаваться сильным страстям, порывам и ласкам, и любовь их казалась несколько холодной на вид, но зная, что в душе они очень ценят один другого, они не желали ничего большего и были вполне довольны друг другом.

Зато каждый раз во времена каких-нибудь неожиданных или ожидаемых семейных радостей, вроде последнего производства в «тайные», их дружелюбные отношения под впечатлением удовольствия делались еще приятнее и дружественнее.

Так было и теперь. Они были довольны и событиями, и друг другом, и всячески старались отблагодарить и наградить как-нибудь один другого.

Он с особенным чувством целовал теперь ее красивую, несколько полную белую руку и на одной неделе сделал два подарка: браслет и платье, что было большой редкостью и доказательством усиленного прилива нежности, так как обыкновенно Петр Георгиевич имел привычку делать подарки только по строго положенным на то дням – именинам, рождениям жены, Новому году и Пасхе. Такое внимание и щедрость очень тронули Глафиру Львовну, и она, в свою очередь, старалась отплатить мужу усиленной внимательностью и заботами о нем. Например, на обед заказывала исключительно его любимые блюда, купила ему дорогого портвейна и даже в чай вместо обычных трех кусков сахара стала класть четыре, как он это любил, но от чего она систематически в продолжение всех десяти лет старалась отучить его, – и, в довершение всего, начала ему собственноручно вышивать прекрасный новый халат, который хотя и вышивался как будто тайком, но про который Петр Георгиевич тем не менее отлично догадывался, и этот халат вкупе со сладким чаем и дорогим портвейном глубоко трогали его…

Однако пробило уже половину шестого, и звонки в передней стали раздаваться все чаще и чаще. Глафира Львовна заторопилась. Она поспешно переставила несколько ваз и рюмок, стоявших, как ей казалось, не совсем прямо, наскоро отдала лакею кое-какие приказания и вышла уже совсем в гостиную, где Петр Георгиевич и Софи занимали съезжавшихся гостей.

Петр Георгиевич, разговаривая то с тем, то с другим, стоял на пороге между своим кабинетом и гостиной, как бы для того, чтобы поровну разделить себя между своими гостями. Увидев жену, он издали незаметно улыбнулся ей той нежной улыбкой, которая невольно явилась у них обоих за последние дни под влиянием усиленного прилива нежности друг к другу.

Софи же сидела в гостиной на диване, обязанная, пока не было самой Глафиры Львовны, занимать наиболее почетных гостей и особенно старого сановного графа, присутствием которого очень гордилась Глафира Львовна. Но по их скучающим, натянуто-улыбающимся лицам Глафира Львовна догадалась, что эта глупая Софи опять не сумела принять на себя роль любезной хозяйки и допустила гостей чуть не заснуть подле себя. Глафира Львовна сейчас же, с самой любезной улыбкой, на какую только была способна, подошла туда и заговорила нарочно гораздо громче обыкновенного, чтобы только хоть как-нибудь поднять и оживить вялое настроение гостиной, сердясь в то же время в душе на дам, которые всегда запаздывают.

Гостей, однако, все прибывало, даже и дамы почти все уже явились, а Ольги между тем все еще не было, несмотря на то что она обещала приехать как можно раньше, и это было тем более досадно, что Ольга одна могла бы занять десять человек сразу. Сама Глафира Львовна всегда была точна, и потому считала себя вправе требовать того же и от других, а особенно от родной сестры.

Наконец, стоя возле одной группы, спиной к дверям, она почувствовала за собой то легкое, едва уловимое движение, которое всегда происходит в гостиной, когда появляется какая-нибудь интересная личность, невольно привлекающая внимание присутствующих.

Глафира Львовна обернулась, думая, что это Ольга, но это был Чемезов.

Тогда она поспешно сделала несколько шагов навстречу и любезно улыбалась ему все время, пока он здоровался с ней и извинялся, что немного запоздал.

– О, нисколько не опоздали, напротив, многих еще нет… с вашей стороны это очень мило… – сказала она, ища глазами мужа; но того уже не было на пороге: вероятно, успокоенный присутствием жены, он позволил себе окончательно перейти в кабинет.

Тогда Глафира Львовна сама представила своего гостя, сказав просто, но внушительно:

– Юрий Николаевич Чемезов!

У Глафиры Львовны была одна маленькая слабость: принимать у себя более или менее значительных людей, особенно если они принадлежали к административному миру, и поэтому, хотя в обыкновенное время она отзывалась о Чемезове с той же недоверчиво-насмешливой улыбкой, с которой говорил о нем и Петр Георгиевич, и большинство людей их круга, тем не менее, раз что он был ее гость, она вовсе не желала умалять его значение и силу, предпочитая на эти часы скорее увеличить их.

Оставшись довольна тем впечатлением, которое произвело появление Чемезова на других ее гостей, Глафира Львовна уже хотела усадить его подле себя и Софи (имея на этот счет совсем, впрочем, не эгоистические соображения), но Чемезов прошел в кабинет Петра Георгиевича.

– Это тот Чемезов? Знаменитый? – спросил с едкой усмешкой на слове «знаменитый» старый граф, важный сановник со звездами, присутствием которого Глафира Львовна особенно гордилась, хотя, спрашивая, он прекрасно знал не только какой это Чемезов, но даже и его самого.

Глафира Львовна с легкой улыбкой наклонила в ответ голову.

– Он очень молод! – заметила с удивлением одна из присутствующих дам.

Граф скептически усмехнулся.

– Да, он очень молод! – повторил он за ней с иронией – той иронией, с которой почти все люди его возраста и положения говорили о Чемезове.

– Так редко случается видеть такого молодого и уже известного администратора! – продолжала барыня, которой понравилась физиономия Чемезова и муж которой служил совсем по другому ведомству, а потому не имел ничего против назначения Чемезова.

Но брови сановника вдруг сердито сдвинулись, и в глазах блеснуло желчное, раздраженное выражение.

– Мое мнение: чем реже это будет встречаться, тем лучше будет и для правительства, и для дела! – сказал он резким, враждебным голосом.

Глафира Львовна тревожно обернулась на дверь кабинета и поспешила перевести неприятный разговор на какую-нибудь другую, более безобидную тему.

В душе она начинала сердиться все больше и больше. Все уже съехались, проголодались и, видимо, ждали обеда с усиливающимся аппетитом; под влиянием голода многие уже начали приходить в то недовольное расположение духа, которое является у людей с пустым желудком, не знающих, как еще долго протомят их ожиданием обеда. А Ольга между тем все не ехала и одна задерживала всех.

Это было крайне неловко и неприятно, и Глафира Львовна старалась удвоенною любезностью заглушить в гостях возрастающий аппетит. Наконец в передней дрогнул сильный, раскатистый звонок. Глафира Львовна с облегчением вздохнула. Так звонить могла только Ольга, которая всюду вечно опаздывает и потом быстро взбегает на лестницу, точно желая одной минутой наверстать пропущенный час.

– Наконец-то! – с сердитым упреком во взгляде, но по возможности мягким тоном проговорила Глафира Львовна, увидев торопливо входящую сестру.

– Ах, милая, прости! – заговорила та прекрасным, звонким, грудным голосом, которым сразу наполнила и оживила всю гостиную. – У нас была репетиция, потом мне надо было еще заехать в два места, потом домой переодеться, ну и опоздала!

Мужчины, просияв не то от ее появления, не то от того, что ничто, наконец, не задерживает более обеда, поднялись к ней навстречу, в то время как жены их оглядывали ее с каким-то полупочтительным-полунасмешливым любопытством.

Увидя, что все оживились и повеселели, Глафира Львовна заторопилась с обедом; и чрез минуту явившийся лакей, с такими же великолепными баками и с физиономией почти такой же внушительной, как у самого Петра Георгиевича, торжественно возвестил, что кушать подано.

Глафира Львовна очень любила придерживаться у себя в доме некоторых английских обычаев и порядков, и потому она и теперь взяла под руку старика графа, предпочитавшего в душе идти с Ольгой, страстным поклонником которой он состоял уже несколько лет. Петр Георгиевич предложил руку жене председателя: болезненной, худой женщине в богатом, напутанном платье и с сердитым, желтым лицом; но остальных пар не вышло, и все вошли в столовую беспорядочной гурьбой.

Когда стали закусывать, Чемезов подошел к Ольге.

– Вы не узнаете меня, Ольга Львовна? – спросил он, кланяясь ей.

Она обернулась к нему и, подняв на него глаза, мгновение глядела на него с недоумением, видимо, не узнавая и силясь припомнить, кто это. Но вдруг лицо ее оживилось, и глаза с ласковым удивлением улыбнулись ему.

– Вы Чемезов? – сказала она еще неуверенно, но уже радостно.

Он молча поклонился ей.

– Узнала? – спросила она, радуясь не то тому, что так скоро узнала, не то оттого, что это был именно он. И сейчас же просто и приветливо протянула ему руку, как своему старому хорошему знакомому.

– Вы очень мало изменились, – продолжала она, с улыбкой смотря на него, – я наверное бы узнала вас, даже если бы вы и не подошли ко мне сами. Но как вы сюда попали? – спросила она с легким удивлением, показывая в сторону хозяев смеющимися чему-то глазами. – Разве вы знакомы?

– Как же, мы с Петром Георгиевичем даже сослуживцы, по одному министерству служим; но в доме у него я еще в первый раз.

– Я думаю, – сказала Леонтьева, задумчиво смотря на него, – вам нелегко было бы узнать меня, если бы это не здесь случилось.

– Ну еще бы! Ведь я оставил вас почти ребенком! – сказал он, невольно любуясь ее оживленным лицом и гибкой фигурой.

– Положим, – рассмеялась она, – не совсем-то ребенком; когда вы уехали, мне было почти шестнадцать лет! Это только вы с Сергеем не хотели признавать меня тогда за большую! Но как все это уже давно было!

– Да, почти двенадцать лет прошло уже!

– Неужели двенадцать? Боже мой, как много! – сказала она тихо, почти грустно, и минуту они молча и задумчиво смотрели друг на друга, точно сравнивая себя в прошедшем и настоящем.

– Ну, я очень рада, – сказала она ласково, снова протягивая ему опять руку, – что мы с вами снова встретились! Я всегда люблю встречаться со старыми друзьями, а с вами – тем более: ведь мы были как родные.

Чемезов горячо пожал в ответ ее протянутую руку; ему вдруг стало так легко, приятно и свободно с ней, точно за эти двенадцать лет они не теряли из виду друг друга и видались, как бывало прежде, чуть не каждый день. Она опять пахнула на него молодостью, напоминая такое хорошее время, что ему приятно было даже глядеть на нее, ища на ее милом лице – далеко не таком красивом, как вчера на сцене, но зато гораздо более памятном и симпатичном ему теперь, следов чего-то прежнего, близкого для него; ему хотелось сесть с ней куда-нибудь подальше от всего этого общества, где никто не помешал бы поговорить им о старине и расспросить ее о всех ее родных и о том, как им жилось все это время.

Леонтьева точно угадала его мысли.

– Садитесь за обедом подле меня, – сказала она. – Мы поговорим.

Но в это время Глафира Львовна подошла к ним. Мужчины покончили с закуской, пора было садиться за стол, и Глафире Львовне очень хотелось усадить Чемезова рядом с Софи, и она уже несколько раз беспокойно поглядывала в сторону сестры, предчувствуя, что та разрушит ее планы.

– Ольга, – сказала она, подходя к ней, – поручаю тебе весь этот конец стола; граф и Андрей Яковлевич непременно хотят сидеть рядом с тобой.

– Ах нет, нет! – воскликнула Ольга полушутливым, полуиспуганным шепотом, – я не хочу, бог с ними! Оставь мне лучше Юрия Николаевича! Нам с ним хочется поговорить.

– Но ведь это можно и после обеда! – возразила Глафира Львовна с легким неудовольствием, но Ольга поспешно отодвинула стул, подле которого стояла, и села.

– Садитесь, Юрий Николаевич! – сказала она, смеясь. – А то Глашенька нас непременно разлучит!

Глафира Львовна натянуто улыбнулась и, очень недовольная в душе, отошла и попросила гостей садиться.

Все задвигали стульями, и в столовой поднялся гул голосов.

Из-за яркого света высоких канделябров и пара горячего супа лица казались словно подернутыми прозрачной дымкой; все примолкли, и слышно было только звяканье ложек о тарелки.

Чемезов, перекидываясь с Ольгой первыми отрывочными еще фразами, рассматривал ее, интересуясь той переменой, которая произошла с ней за эти годы.

В ней изменились не только лицо и фигура, но даже самый голос, и только в глазах вспыхивало еще мгновениями то доверчиво-смелое выражение, которое почему-то было особенно памятно ему.

Она вся выросла и пополнела за эти годы, и к ней так и просилось слово: женщина.

Но его удивляло, что сегодня Ольга совсем уже не походила на вчерашнюю Марию Стюарт, и ему почти не верилось, что это была она.

Вчера, в Марии Стюарт, все было так гармонично и величественно, а манеры и движения самой Ольги, несмотря на присущую ей, по-видимому, женственность, были порывисты и нервны.

Вчера она показалась ему очень высокой, с роскошной фигурой, но, рассмотрев ее сегодня вблизи, он убедился, что она скорее невысока и худощава. На сцене она почти поражала своей красотой; в действительности же ее совсем нельзя было назвать красивой. Напротив, все черты ее были неправильны, чуть-чуть даже грубоваты, но зато у нее была прекрасная, почти античная форма головы с замечательно изящной линией шеи и маленькими ушами, и в лице ее было что-то, что по своей привлекательности было лучше красоты.

Но главная, почти неуловимая прелесть ее заключалась, бесспорно, в глазах. Лучистые и яркие от блеска в них, они поминутно менялись не только выражением, но даже и цветом, который, переливаясь какой-то причудливой игрой, казался то совсем темным, то вдруг становился светлым и прозрачным, а вместе с ними менялось и все лицо ее. Оно то потухало точно – и в те минуты казалось совсем обыкновенным и неинтересным, – то вдруг разом загоралось таким оживлением и светом, которые совсем преображали и удивительно красили ее.

Лицо ее изменялось почти каждую минуту, и каждый раз в нем точно являлось что-то новое и не замеченное прежде, и Чемезову казалось, что именно в этой-то постоянной изменчивой игре ее лица и заключалась его главная прелесть.

В этой женщине все было просто и естественно, почти даже слишком просто для знаменитости, в которой всегда ищут чего-то особенного и необыкновенного. В толпе можно было пройти мимо нее и не заметить ее, но, узнав ее, она уже оставалась в памяти навсегда; ее нельзя было забыть, как забываются тысячи других людей, и что-то невольно подсказывало вам, что в ней таится прекрасная, высшая сила, отделяющая ее от других, обыкновенных людей и невольно привлекающая их к ней.

Сегодня как женщина она нравилась Чемезову гораздо больше, чем вчера на сцене, и он находил, что в жизни она еще лучше и симпатичнее, чем со сцены, хотя далеко не так красива. На ней было светлое молочное платье с букетом свежих пунцовых роз на груди, и среди прочих солидных дамских туалетов она выделялась ярким и живым пятном.

– Я насилу отвоевала вас у Глашеньки! – сказала она Чемезову, смеясь и лукаво смотря в сторону сестры. – У нее было злостное намерение усадить меня между своими сановными старичками, но я отделалась, и теперь на меня дуются и старички, и Глашенька!

И в смехе ее, когда она засмеялась, говоря это, было что-то такое славное, почти детски-искреннее, что невольно заражало других.

– Впрочем, оставим их Глашеньке! – прервала она вдруг саму себя. – Расскажите мне лучше, что вы делали и как жили все эти годы. Знаете, мне, в сущности, очень странно видеть вас подле себя таким… таким…

– Таким старым! – подсказал он ей, смеясь, но с каким-то грустным чувством на душе.

– Нет, – сказала она, – не то; но ведь я вас знала еще студентом, а теперь вы вдруг «особа», «администратор», как говорит Петр Георгиевич!

– Да, – сказал он в тон ей, – и я вас знал еще и гимназисточкой, а теперь вы вдруг «артистка», «знаменитость», как говорится на театральном языке!

– Ого! – воскликнула она. – Да вы по-старому собираетесь меня поддразнивать? А помните, – рассмеялась вдруг она, – как вы с Сережей слоеные булки наперегонки ели?

– Нет, – засмеялся он тоже, – этого что-то не помню! А что Сережа, как он поживает? Где он теперь?

– Теперь в Иркутске! Ведь он также на сцене, только в провинции; вы, может быть, слышали, – он вскоре же после вашего отъезда бросил университет и поступил на сцену.

– Ну, и что же, подвизается с успехом?

– О да! Ведь у него большой талант; если бы он захотел, то, конечно, мог бы отлично перейти в Москву, но он, как был, знаете, горячкой, так и остался: ни с одним начальством поладить не может!

– Ну а Пелагея Семеновна? Что она? Все такая же?

– Мама-то? Все такая же, да она и не может измениться! Представьте, мы с ней еще недавно о вас вспоминали: ведь вы когда-то были ее большим любимцем…

– Да, – сказал Чемезов, с любовью припоминая снова то далекое время, – мы с ней большими друзьями тогда были.

– А помните, – спросила Ольга, вся оживляясь, – как вы, студенты, бывало, гурьбой, человек по пятнадцать – по двадцать, забирались в раек нашего театра? Я помню, было две партии, отцовская и дубравинская, и обе вечно воевали друг с другом. Раз вы все чуть даже не передрались там! Вы с Калашниковым, кажется, были коноводами отцовской партии. А что, – спросила она лукаво, – теперь, я думаю, вы уже не устраиваете больше по райкам таких демонстраций?

– Нет, – засмеялся он, – теперь уж неудобно! Каждому овощу свое время, Ольга Львовна… Нет, мне больше всего запомнились наши зимние вечера после театра… Бывало, все уже разойдутся, останемся только мы вчетвером: Лев Егорович, вы, Сергей да я, и засидимся так чуть не до рассвета.

– Да, да, – подхватила она радостно, – я тоже это помню; все в доме уж спят, бывало, одни мы бодрствуем и мировые вопросы решаем! И ведь как горячились, как спорили!.. Да, хорошее это было время!.. – сказала она тихо, с грустной, мечтательной улыбкой на лице.

Они смотрели друг на друга с каким-то задумчивым удовольствием, невольно будя и поднимая один в другом далекие, милые обоим образы, воспоминание о которых точно невольно сближало их.

– А помните, как вы на меня тогда вечно обижались? – спросил он ее опять.

– Еще бы: ведь вы с Сергеем чуть не до слез доводили меня своим дразнением. Но вот вы, наверное, не знаете, почему я принимала все это так близко к сердцу? – спросила она, с лукавой улыбкой смотря на него.

– По молодости лет, вероятно! – заметил он улыбаясь.

– Вовсе нет! Просто влюблена в вас была! – воскликнула она вдруг так громко, что ближайшие соседи невольно обернулись на них.

– Я слышу, – сказал громко через стол старый граф, все время незаметно следивший за Ольгой и ожидавший только удобного случая, чтобы вступить с ней в разговор, – я слышу, как наша очаровательная Ольга Львовна признается кому-то в любви! Это, должно быть, очень приятно!

Чемезову стало несколько неловко от привлеченного к ним на минуту общего внимания, и скорее неприятно, чем приятно, что она так шутливо и бесцеремонно говорит теперь об этой любви своей к нему, которая ему представлялась такой детски-чистой и милой. И сама Ольга, как бы поняв свою маленькую бестактность, тоже немного сконфузилась и покраснела.

– Да, я признаюсь в любви, – сказала она полушутя-полусмущенно, – но это уж «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой»! – И она вздохнула как бы с комическим сожалением.

Старый граф насмешливо посмеивался. Он всегда ревновал Ольгу ко всем новым поклонникам, а к Чемезову, которого ревновал еще и к его месту, и тем более.

– В таком случае, – проговорил он ядовито, – это уже далеко не так приятно, и я думаю, что молодой человек, – он опять подчеркнул слово «молодой», – предпочел бы, чтобы это были дела дней настоящих!

– Что делать, ваше сиятельство, лучше когда-нибудь, чем никогда! – сказал Чемезов смеясь, но в душе ему был очень неприятен этот публичный разговор об их прежних отношениях.

– К тому же, – прибавила Ольга, слегка краснея, но с вызывающим видом поддразнивая графа, – нам остается еще и будущее.

Кругом все рассмеялись, кто одобрительно, кто насмешливо.

– Ну что же, – сказал граф, разводя руками, – остается только пожелать успеха!

«Ни малейшего такта!» – сердито подумала Глафира Львовна, бросая на сестру недовольный взгляд.

Подле Глафиры Львовны на почетных местах сидели с одной стороны старый граф, а с другой – жена председателя, болезненная женщина с желтым, высохшим лицом и жидкими волосами, тщательно подобранными под кружевное бандо.

Она привезла с собой своего сына-лицеиста, такого же золотушного и худосочного, как и сама, сидевшего подле Софи, но не спускавшего белесоватых глаз с Ольги, чем, видимо, немало беспокоил свою мамашу. Она все время бросала тревожно-сердитые взгляды то на него, то на мужа, которого ревновала, впрочем, больше из принципа, чем из-за каких-нибудь поводов к тому, потому что, поглощенный своей службой да винтом, он был равнодушен к самым красивым женщинам и оставался безупречно верен своей супруге, больше, впрочем, по недостатку времени, чем из любви к ней.

Он и теперь, не обращая никакого внимания на Ольгу и почти даже не замечая ее присутствия, спокойно рассуждал о чем-то с Петром Георгиевичем.

– Очень душно! – сказала председательша, беспокойно обмахиваясь платком.

Глафира Львовна, догадывавшаяся отчасти, почему председательше душно, и по многим причинам не желавшая раздражать ее, старалась усиленною любезностью смягчить ее неудовольствие; но председательша, сердившаяся отчасти и на Глафиру Львовну за то, что та имеет и даже приглашает к себе таких сестер, которые шокируют своим присутствием всех порядочных женщин и подвергают опасности скромных, неопытных молодых людей вроде ее бедного Поля, – оставалась холодна ко всем любезностям хозяйки и бросала многозначительные взгляды на мужа и сына.

– Я вчера в первый еще раз видела Ольгу Львовну и была совсем поражена и очарована ею! – сказала соседка председательши: молоденькая, хорошенькая женщина, только что вышедшая замуж за обрусевшего немца, который служил под начальством Петра Георгиевича и имел уже самые прочные надежды на блестящую карьеру. Она была еще очень наивна и неопытна, и хотя старалась, по совету сообразительного мужа, подражать во всем женам его старших сослуживцев, начиная от манер и вплоть до туалетов, темных и солидных, в которых ее прелестное свеженькое личико проигрывало, как проигрывает молодая зелень в серый, пасмурный день, – но еще не понимала того, что своими похвалами не доставит никакого удовольствия хозяйке и только рассердит еще больше и без того уже раздраженную председательшу.

Глафира Львовна холодно улыбнулась в ответ и поспешила переменить разговор, рассказав не совсем кстати, что у детей Долговых дифтерит, чем очень встревожила всех дам. У большинства из них были дети, и все встревожились и заинтересовались неприятной новостью. Даже молоденькая Зальц, у которой тоже была уже маленькая дочка, испугалась, вспомнив, что ее горничная дружна с горничной Долговых и занесет, пожалуй, к ним заразу.

Дамы оживились и заговорили все разом, с видимым увлечением, о детских болезнях и дурной прислуге, этих двух петербургских злобах, от которых каждая из них страдала в большей или меньшей степени.

Обед уже подходил к концу. Гул голосов сильнее поднялся в столовой; все говорили громче и больше, чем сначала; мужчины, сидевшие почти все на одном конце стола, спорили и говорили о последних новостях по разным министерствам и горячились еще больше, чем их дамы, заинтересованные детскими болезнями и прислугой.

– Я терпеть не могу этих Глашенькиных обедов! – сказала тихо Ольга Чемезову под общий гул голосов. – Мне всегда смертельная тоска со всеми этими ее действительными и недействительными советниками и советницами!

– Благодарю покорно! – рассмеялся Чемезов.

– Ах да, ведь и вы тоже! – воскликнула она смеясь. – Я и забыла совсем! Но вы совсем другое дело, вы для меня не действительный статский советник и директор какого-то важного там департамента, которого я и названия никогда не могу даже запомнить, а все тот же Егорушка Чемезов, как вас когда-то у нас звали! Помните?

– И отлично! – сказал он, невольно прощая ей за это маленькую бестактность с графом, после которой приятное впечатление их встречи точно немножко испортилось уже для него. – Это самое лучшее, – продолжал он, – что вы могли мне сказать… – И ему еще сильнее захотелось не только прочнее завязать с ней самой их возобновившееся знакомство, но повидать также и милую Пелагею Семеновну, которая так хорошо звала его когда-то просто Егорушкой, и Сергея, с которым они были так дружны, и всю их семью, среди которой протекли его лучшие студенческие годы.

– В чем вы еще выступите у нас? – спросил он ее.

– Вероятно, в «Грозе» и в «Орлеанской деве»…

– Мне непременно хочется еще раз поглядеть вас; не можете ли попросить у вас в кассе, чтобы для меня оставили один билет второго ряда на «Грозу», а то мне сестра говорила, что на ваши спектакли едва-едва можно достать билет.

Лицо Ольги радостно вспыхнуло, и она улыбнулась счастливой, гордой улыбкой, которую не смогла сдержать.

– С удовольствием… я очень рада, что вам хочется этого; нет, право… – сказала она с заблестевшими глазами и вдруг прибавила так искренно и задушевно, что невольно тронула и еще больше привлекла его к себе: – Будем опять такими же друзьями, как были прежде! Я очень, очень рада, что мы встретились. Ведь вы заедете ко мне? Не правда ли? «Европейская», 24.

– Непременно, непременно, я и сам хотел просить вас об этом.

– Поль, мой друг! – раздался вдруг тревожный голос председательши. – Кушай, пожалуйста, осторожнее мороженое, – у Долговых дифтерит! Мороженым ведь так легко простудиться! – прибавила она, обращаясь уже к дамам, которые, под свежим впечатлением долговского дифтерита, вполне сочувствовали ей. Несчастный Поль, разыгрывавший взрослого, элегантного молодого человека, страшно сконфузился и, заметив, как у Ольги, при трогательном воззвании его мамаши, задрожали розовые уголки губ, чуть не расплакался от обиды и досады.

К счастью для него, Глафира Львовна вскоре поднялась из-за стола, и все перешли в гостиную, куда подали кофе, ликеры и фрукты.

Большинство мужчин, взяв свои чашки и закурив сигары, отправились в кабинет Петра Георгиевича отдохнуть немножко в сладком предвкушении винта; некоторые же, в том числе и старый граф, окружили Ольгу, но дамы все еще продолжали держаться от нее несколько отдельным, видимо, не очень расположенным к ней кружком и только издали наблюдали ее любопытными взглядами, с насмешливыми гримасами, тихонько передавая друг другу свои впечатления.

Одна только молоденькая Зальц продолжала глядеть на Ольгу с нескрываемым восхищением и, страстно желая заговорить с ней, застенчиво вмешалась наконец в ее разговор с графом.

– Как жаль, что вы так редко играете в Петербурге! – начала она, смущаясь и краснея от сознания, что говорит с такой знаменитостью. – Как было бы приятно, если бы вы жили здесь; я бы, кажется, ни одного вашего спектакля не пропустила бы тогда!

– О нет, так часто вам, наверное, скоро бы надоело! – сказала Ольга, приветливо улыбаясь своей хорошенькой поклоннице, восторг которой невольно льстил ее самолюбию. Как ни была она избалована всеобщим поклонением, как ни привыкла к подобным похвалам и восхищениям почти всех знакомых своих, но каждый новый поклонник или поклонница ее таланта приносили ей новое безотчетное удовольствие. Юный Поль тоже не выдержал и, несмотря на неприятный инцидент с мороженым и тревожные взгляды мамаши, издали беспокойно следившей за ним, снова увлекся и, войдя опять в роль взрослого молодого человека с приятной наружностью и манерами объявил вдруг Ольге, что весь его класс, из которого большинство присутствовало на представлении «Марии Стюарт», так восхищен ею, что устроил даже подписку для поднесения ей букета в следующий спектакль.

– Мне даже поручено узнать, – любезно расшаркиваясь, заключил он, вдохновенно вдруг придумывая в эту минуту никем не поручавшуюся ему миссию, которая, по его мнению, должна была придать ему большое значение и достоинство в глазах «знаменитой артистки», – какие цветы вы предпочитаете более других?

– Ну, это раненько, раненько начали! – сказал полушутливо-полустрого старый граф, комфортабельно усадивший свое большое, отяжелевшее еще больше после обеда тело в глубокое, удобное кресло, любезно подставленное для него заботливой хозяйкой. – Вот погодите, увижу вашего Адольфа Фердинандовича, – расскажу ему ваши проделки! Вы, скажу, полюбуйтесь, чем они у вас в классах занимаются! Вы думаете – уроками географии да грамматики, – а они вот что изволят делать!

– Да помилуйте, граф, – растерянно заговорил Поль, сильно побаивавшийся своего Адольфа Фердинандовича, – что же тут дурного? Мы только учимся почитать таланты…

– А вы лучше ваши грамматики почитайте, а не таланты! Придумали себе тоже почитание талантов! Ах вы забавники, право, забавники! – И старик, которого хороший обед и присутствие Ольги привели в благодушное настроение духа, беззвучно рассмеялся, отчего все его огромное тело плавно заколыхалось, а звезда на борте фрака затряслась и запрыгала. – Вы, молодой человек, в талантах-то еще ничего не понимаете! – наставительно продолжал он, любя вообще после обеда слегка пожурить кого-нибудь. – Для этого житейскую школу надо пройти сначала, а вы просто видите на сцене хорошенькую женщину, которой другие аплодируют, ну и начинаете приходить сейчас в восторг и также аплодировать, кричать, вызывать, подносить букеты, раскупать карточки и, вообще, разные там глупости проделывать, которых, по-настоящему, делать вам вовсе еще не подобает, потому что рано, – и после еще успеете!

– Но позвольте, граф, – вступилась Ольга, все время молча, с лукавой улыбкой слушавшая их разговор, – почему же вы думаете, что житейская школа лучше научит понимать, что такое талант, чем сама молодость с ее впечатлительностью и восприимчивостью? Поверьте мне, молодость всегда отзывчива ко всему хорошему! Не огорчайтесь, молодой человек: граф просто шутит, и поблагодарите от меня ваших товарищей. Я верю, что они поняли меня не потому только, что я показалась им хорошенькой женщиной, и не оттого, что мне аплодировали другие.

– Разумеется! – сказала с жаром молоденькая Зальц. – Прекрасное понятно каждому!

– Ну, милая барышня, вы это еще с прописей помните! – насмешливо сказал граф, путая Зальц с дочерью Петра Георгиевича и совсем недовольный заступничеством Ольги. – Из того, что прекрасное хотя бы вот, например, в лице нашей высокочтимой Ольги Львовны понятно мне и вам, еще совсем не следует, что оно точно так же понятно и моему кучеру Парфену!

– О, неправда! – воскликнула Ольга горячо. – Быть может, в райке действительно не так тонко понимают игру артиста, как у вас, в партере, с этим я, пожалуй, согласна, но зато чувствуют сильнее, поверьте, граф, там, в райке, а не у вас, в партере!

– Ну, ну, милая заступница райка, – засмеялся граф, ловя и целуя руку Ольги, – я ведь знаю, что вы ярая демократка!

– Стол готов, ваше сиятельство! – почтительно доложил Петр Георгиевич, подходя к графу с колодой новых, только что вскрытых атласных карт.

– А, ну что ж, если готов, то не будем терять золотого времени! – сказал граф, с удовольствием вынимая карту, и выцветшие глаза его на мгновение блеснули и оживились. – Побалуйте меня, старика, – обратился он снова к Ольге, – присядьте к нам хоть на полчасика! Вы такая счастливица, что, верно, и мне, старику, счастье принесете!

Ольга засмеялась и равнодушно пошла за ним. Сама она не играла, но предпочитала сидеть уж лучше с графом, чем оставаться в гостиной с дамами Глафиры Львовны.

– Поль! – крикнула чуть не с отчаянием председательша, заметив, что ее Поль тоже отправляется за Ольгой в кабинет; но Поль притворился, что не слышит, и поспешно скрылся за портьерами дверей.

В кабинете было устроено три столика, за которые уже усаживались играющие, и в гостиной приготовляли еще четвертый – для дам.

Председательша очень любила винтить, и Глафира Львовна, устраивая «дамский винт по двухсотой», заботилась именно о ней; но очевидное ухаживание сына за этой «ужасной женщиной» так волновало бедную председательшу, что она уж начинала подумывать, не пожертвовать ли ей сегодня винтом – что было для нее, в сущности, очень неприятно, – чтобы только увезти скорее отсюда своего Поля. Но оставить опять-таки и мужа без себя с этой «ужасной женщиной» она тоже не решалась, а между тем знала уже по опыту, что супруг раньше шести роберов все равно ни за что не согласится уехать, – разве только министр внезапно потребует к себе.

– Ах, с этими детьми такая мука! – с глубоким вздохом сказала она своей соседке, не зная сама, на что ей лучше решиться.

– Вы разве играете? – с удивлением спросил Чемезов, увидя, что Ольга вошла в кабинет.

– О нет! – засмеялась она. – Я в картах страшно тупа, я даже «в дурачки» не умею! А вы, верно, будете?

– Нет, я тоже постараюсь уйти вскоре незаметным образом: у меня дома масса работы лежит.

– Ну так идите, идите, – сказала Ольга, – только не забудьте же, смотрите, я вас буду ждать: «Европейская», 24.

– Непременно, на днях же, если позволите!

Они крепко пожали друг другу руки, и он вышел, весь еще под впечатлением ее милых глаз, проводивших его таким ласковым, приветливым взглядом, от которого на душу его повеяло невольно чем-то теплым и отрадным.

– Завтра же поеду к ней, – сказал он себе, радуясь, что они встретились друг с другом.

На другой день Чемезов, однако, не попал к Ольге и заехал к ней только через два дня.

Когда, предварительно постучав и получив ответ «войдите», Чемезов вошел, то в первую минуту он невольно остановился на пороге, не зная, идти ему дальше, как было позволено, или же подождать, пока и комната, и хозяйка примут более удобный для приема визитов вид.

Ольга сидела на полу, среди комнаты, прямо против него, пред раскрытым сундуком, и, наклонившись над ним, вынимала оттуда разные платья, которые стоявшая рядом с ней горничная развешивала по стенам и раскладывала по всем стульям и столам, и без того уже заваленным всевозможными картонками, юбками, лифами и тому подобными вещами.

Увидев Чемезова, Ольга не выказала ни малейшего смущения, как будто бы он застал ее не на полу и растрепанную, в старом, смятом халате, а спокойно сидящую на диване в ожидании визитов и безупречно одетую.

Она на минуту только подняла голову, чтобы взглянуть, кто вошел, и, увидев его, улыбнулась ему своей приветливой улыбкой и торопливо протянула руку.

– Ах, это вы! – сказала она, видимо, очень довольная его приходом. – Ну, вот умница, что зашли! А мне только что прислали из Москвы мои вещи; я ведь, знаете, рассчитывала всего на один только спектакль и ничего с собой не захватила, а между тем осталась еще на два, – вот и пришлось все выписывать! Вы меня уж извините, я сейчас, в одну минуту разберусь, а вы садитесь и пейте пока с Милочкой чай. Ах да, – вспомнила она, впрочем, – вы ведь друг друга теперь, наверное, уж не узнаете, вас надо снова знакомить.

Чемезов с легким недоумением поклонился какой-то очень хорошенькой даме, довольно равнодушно оглядевшей его всего своими прелестными синими глазами, похожими на глаза Ольги.

– Помнишь, Милочка, Юрия Чемезова, Сережина товарища, – спросила у нее Ольга, – он у нас лет двенадцать тому назад чуть не каждый день бывал?

– Кажется, помню, – сказала та неуверенно, покачивая головой, – только смутно уже…

– Зато я вас прекрасно теперь помню! – сказал Чемезов, пожимая ее маленькую, сиявшую бриллиантами ручку. – Сразу я тоже вас не узнал, но как только Ольга Львовна назвала вас по имени, я сейчас же понял, кого вижу пред собою.

– Ну, вот и отлично! – сказала Ольга, смеясь. – Напои его за это, Милочка, чаем, а я тоже сейчас освобожусь.

Но от чая Чемезов отказался: чрез час его ждал уже обед, и это, кажется, немного удивило хозяйку.

– Ведь я москвичка, – сказала она, точно оправдываясь, – у меня чай никогда со стола не сходит.

И уже не обращая на него больше внимания, она снова принялась за свои вещи. Чемезов сел в кресло, с которого подошедшая горничная наскоро сняла какие-то картонки, небрежно перекинув их сейчас же на другой стул.

Почему-то Чемезов совсем не ожидал встретить у Ольги кого-нибудь, и хотя Милочка была такой же близкий член леонтьевской семьи, как и сама Ольга, но в то время, когда он бывал у них, Милочка была еще совсем маленькой девочкой, лет десяти-одиннадцати, и училась в театральной дирекции, так что он даже редко видал ее; она слегка стесняла его, и ему было досадно, что при ней им с Ольгой, верно, уже не придется разговориться так, как он того желал, идя сюда. Разговор вообще не клеился. Ольга, поглощенная своим занятием, перебрасывалась с ним отрывочными, короткими фразами, а Милочка, не считавшая, вероятно, своей обязанностью занимать гостя сестры, ничем лично для нее не интересного, больше молчала, задумчиво следя за ней своими прекрасными ярко-синими глазами, красиво отделявшимися от белизны лица и темных пушистых волос и бровей.

Чемезов машинально смотрел, как Ольга вынимала из сундука разные платья и пестрые сарафаны, которые горничная, приняв из ее рук, прежде чем повесить, как-то своеобразно приподнимала и встряхивала. Сначала, когда Чемезов только что вошел и ему показалось, что он попал не вовремя, он невольно немного смутился, но теперь он не ощущал уже больше ни неловкости, ни натянутости, которые, несомненно, почувствовал бы, если бы явился так некстати со своим визитом к какой-нибудь другой барыне.

Напротив, хотя хозяйки не только не занимались им, но почти даже не обращали на него никакого внимания, он чувствовал себя в их обществе так просто и спокойно, как если бы бывал у них каждый день и давно уже привык заставать их как и в чем попало.

Он только внимательно приглядывался к Ольге, которая сидела пред ним на полу в каком-то стареньком турецком капоте, с наскоро, кое-как закрученными на затылке волосами. От ее движений они скоро окончательно сползли и распустились по ее спине пушистой тяжелой массой темно-бронзового цвета, перепутанной тонкими золотистыми нитями.

Его поражало, что сегодняшняя Ольга опять ничуть не походила ни на ту, какою он видел ее у Обуховых, ни на ту, какою была она в «Марии Стюарт». Опять в ней было что-то новое и неожиданное, хотя все такое же простое, естественное и симпатичное, как и тогда. Только при свете дня она казалась словно старше и желтее, и прекрасные глаза ее, в которых заключалась вся сила и прелесть ее нервного лица, глядели вяло и утомленно.

Зато сестра ее Милочка сияла молодостью и красотой. Лицом своим она несколько напоминала Ольгу, но черты ее были гораздо тоньше и красивее Ольгиных, хотя и не играли той прелестной выразительностью и подвижностью, как у той. Ее маленькая, хорошенькая головка походила на грациозные головки Грёза. В сущности, она даже мало изменилась с тех пор, как Чемезов помнил ее, – только похорошела еще больше, и в кокетливом личике ее словно застыло навсегда что-то детское, наивно-капризное, что, впрочем, очень шло к ее легкой, миниатюрной фигурке.

Милочка с детства считалась самой хорошенькой в семье и была дома всеобщей любимицей. Впоследствии Чемезов слышал, что она почему-то из московского балета перешла на петербургский и подвизалась здесь с большим успехом, славясь и как хорошая танцовщица, а главное, как одна из самых хорошеньких представительниц его.

– Милочка, – сказала Ольга, поднимаясь наконец с пола, – не слушай Юрия Николаевича, налей ему все-таки чая, а то он соскучится так сидеть и сбежит, пожалуй. Да и мне заодно.

Чемезов засмеялся на ее забавное желание напоить его непременно чаем, но, чтобы доставить ей удовольствие, уже не стал отказываться, а Ольга, подойдя к трюмо, слегка нагнулась и, собрав в один толстый жгут свои роскошные, длинные волосы, зашпилила их низко на затылке, как носила всегда, и слегка покачала головой, точно пробуя, не распадутся ли они опять.

– Когда же вы опять играете? – спросил ее Чемезов.

– Ах, уж и не говорите! – сказала она небрежно, скидывая с кресла какие-то вещи и устало опускаясь в него. – С этими переездами да раскладками и укладками такая возня, что, право, не до игры уж! И потом, по целым дням народ, один уходит, другой приходит, даже приготовиться не дадут!

– Это уже, кажется, по моему адресу, – сказал Чемезов, смеясь и невольно вынимая часы.

– О нет, – возразила она спокойно, ничуть не смутившись, – я не про вас! Вас, напротив, я и сама поджидала эти дни; а то, ведь не поверите, за день человек двадцать перебывает: и товарищи, и рецензенты, и знакомые, и полузнакомые, и совсем даже незнакомые; право, есть такие, что бог их знает, кто они и откуда и зачем являются! А ведь со всеми надо разговаривать и улыбаться…

– Как же вы будете играть завтра, если так утомились уже?

– О, это ничего не значит! – сказала она, махнув рукой. – Уж я привыкла; другой раз к вечеру так устанешь, что не только играть – говорить, кажется, не в состоянии! А приедешь в театр, начнешь одеваться, а главное, выйдешь на сцену – и всю усталость как рукой снимет. Ведь мы, актеры, народ нервный, «нутром живем», как говорит Сергей… Ну вот, видите! – прервала она себя вдруг с досадой. – Опять стучат! Войдите! – крикнула она нетерпеливо, почти сердито.

Дверь отворилась, и вошли два господина: один, толстый, высокий, с бритой актерской физиономией, ввалился грузно, отдуваясь на ходу, а другой, как-то робко и сконфуженно прятавшийся за спиной первого, к полному изумлению Чемезова, оказался тем самым Полем, которого бедная мамаша так усердно и тревожно оберегала третьего дня от «этой ужасной женщины» и который сегодня умудрился уже попасть как раз к этой самой ужасной женщине!

При виде Чемезова физиономия Поля вытянулась и приняла растерянно-испуганное выражение.

– Вот, Олечка, – заговорил бритый господин тем хорошо знакомым всем голосом, по которому Чемезов сейчас же узнал в нем одного из любимцев петербургской сцены, которого до сих пор видел только на сцене. – Привез тебе еще нового поклонника, милая, то есть, собственно говоря, привез-то не я его, а он меня; я-то уж отбояривался-отбояривался, да ничего с ним не поделаешь, – вези, да и только! Совсем ведь, милая, юнец из-за тебя ума решился!

Ольга безучастно, вовсе, кажется, не обрадовавшись этому новому поклоннику, взглянула на «юнца», стоявшего, как на горячих угольях, и совсем растерявшегося от неожиданной встречи с Чемезовым, хорошо знакомым не только с его папашей, но даже и с мамашей.

– Очень приятно, – процедила она сквозь зубы, едва взглядывая на него, но зато с Барсуковым ласково целуясь.

В первую минуту этот поцелуй немного озадачил Чемезова; но и она, и Барсуков сделали это так просто, что он невольно понял, что для них, старых товарищей, поцелуй этот был, вероятно, так же прост и обыкновенен, как для него пожатие руки.

– Ты, Олечка, уж покорми меня только, милая! – попросил Барсуков своим смешным голосом, когда, после взаимного представления с Чемезовым, грузно уселся в кресло, слегка затрещавшее под ним. – А то, признаться, сей нетерпеливый юнец не дал мне даже и червячка как следует заморить. Все упрашивал: поедем да поедем скорее, а то, говорит, папаша с мамашей обедают ровно в шесть, и мамаша сердиться будет, коли я, говорит, запоздаю.

Поль краснел и конфузился, стараясь в то же время элегантно и с достоинством вертеть свою треуголку, и то с приятной улыбкой взглядывал на Ольгу и Милочку, то беспокойно косился на Чемезова, присутствие которого совершенно связывало его.

– Ну а я поеду! – объявила вдруг Милочка, поднимаясь и подходя к зеркалу, пред которым кокетливо и, видимо, любуясь своим отражением, всегда немного умилявшим ее, стала надевать шляпу.

Но Барсуков почему-то ужасно всполошился, увидя, что она хочет уходить, и не пускал ее.

– Ты бы лучше с нами покушала, милая, тут повар превосходный, – уговаривал он ее, стаскивая с нее насильно перчатки. – Оленька на сегодняшний день произведет меня в свои метрдотели, и я вам такой обед закажу, что вы все пальчики оближете. Ну, полно, оставайся, милая!

– Нельзя, – сказала Милочка, лукаво улыбаясь, и, слегка наклонившись к уху Барсукова, прибавила ему тихо, но все-таки так, что и все другие слышали: – Ардальон Михайлович дожидается!

– А! Ну, поезжай, поезжай, коли так, – ведь это тоже папаша своего рода, тоже, пожалуй, бранить будет! – согласился Барсуков, лукаво подмигивая.

– Ах, возмутительный! – крикнула Милочка и, приподнявшись на цыпочки, закрыла ему рот своей маленькой продушенной муфточкой.

– Ведь мы еще увидимся? – тихо спросила Ольга у Чемезова, увидев, что он тоже берется за шляпу. – Приходите как-нибудь вечерком, ну, хоть в субботу, я свободна, и никого не будет, – прибавила она, как бы немного извиняясь пред ним за всю эту компанию, которую он застал, придя исключительно для нее.

Он поклонился, но сказал, что не ручается, хотя и постарается, если ничто не задержит.

– Приходите! – повторила она, как-то грустно смотря на него, – мне будет так жаль уехать отсюда, не повидавшись с вами больше!

Все поднялись, и бедный Поль тоже осторожно, видимо, ожидая, что его оставят, взялся за свою треуголку, но его никто не приглашал остаться, и он поневоле, смущенно раскланявшись со всеми, вышел в переднюю.

– А вы бы, молодой человек, – обратился Барсуков к растерянному Полю, когда они уже вышли в маленькую переднюю, – помогли бы даме ее бурнусы надеть, а то я для этакой работы и стар, и толст уж стал, да и нагибаться-то мне вредно, доктора запретили!

– Ах, я очень счастлив! – пробормотал Поль, и действительно с восторгом бросился к Милочкиным галошам, так как роскошную темно-зеленую бархатную ротонду она успела уже надеть с помощью Чемезова, а Барсуков, стоя рядом с Ольгой в дверях, вдруг крепко обнял и поцеловал ее в голову.

– Ах, Олечка, Олечка! – сказал он, печально вздыхая. – Как подумаешь только, что больше года тебя не видал! Да и теперь уедешь… когда-то опять увидимся!

Ольга с дружеской лаской пожала в ответ его толстую руку, нежно обвивавшую ее талию, и доверчиво прижалась к его плотной, могучей фигуре.

Но в ту минуту, когда Чемезов уже растворил дверь, пропуская вперед себя Милочку, он вдруг почти столкнулся на пороге с маленьким седым старичком, в золотых очках, закутанным в огромную медвежью шубу, при виде которого со всех сторон раздались радостные восклицания, а Ольга, вся оживившись и даже порозовев от удовольствия, подбежала к нему и крепко обняла его поверх шубы.

Чемезов тоже прекрасно знал этого старичка – когда-то он сам был его учеником. Это был один из профессоров – теперь петербургских, а раньше московских, и почему-то его знала чуть не вся Москва и пол-Петербурга под именем просто – Яков Дементьевич.

Чемезов, увидев старика, невольно остановился на пороге и с удовольствием смотрел на доброе старчески-розовое и приятное лицо своего бывшего профессора, с которым он всегда любил встречаться и до сих пор еще изредка бывал у него. Но Ольга совсем завладела им и что-то быстро и радостно говорила ему, разоблачая его из огромной шубы и бесконечных пестрых вязаных шарфов, в которые он был укутан.

– Вот и отлично! Нашего полку прибыло! – от души, весь сияя своим широким рябым лицом, радовался Барсуков. – Яков Дементьевич, ведь вы, батюшка, с нами обедать-то будете? Уж не огорчайте нас, родной, не отказывайтесь!

– Да зачем отказываться! Коли накормите, отчего же не пообедать; в хорошей компании и выпить можно, не то что пообедать! – сказал, добродушно посмеиваясь, Яков Дементьевич и, разоблачившись наконец, еще раз со всеми поздоровался и перецеловался.

– Ну, Бурсанька, заказывай обед! – крикнула весело Ольга. – Корми нас на славу!

– Да уж останетесь довольны! На радостях даже и шипучего можно! Уж кутить так кутить!

И Барсуков, больше всего на свете любивший вкусно поесть и выпить, особенно в компании, тут же поймал пробегавшего по коридору человека и принялся, презрительно отвергнув его меню, заказывать свое собственное, и делал это с таким смаком и вкусом, что всем невольно захотелось есть, и даже сам равнодушный и тупой на вид татарин приятно улыбался.

– А давно мы с вами, Яков Дементьевич, не видались! – сказал Чемезов старику, снова возвращаясь вместе со всеми из передней в комнату.

– Да, давненько! Полгодика, должно быть, будет; что с вами поделаешь, все вы таковы: с глаз долой и из сердца вон!

– Оставайтесь у нас обедать! – ласково сказала Ольга, подходя к Чемезову и беря от него шляпу.

Чемезов привык обедать или в клубе, или у сестры, и, раз привыкнув к заведенному порядку, который постепенно, незаметно для него самого, становился его второй натурой, не любил отступать от него даже в мелочах; но при виде Якова Дементьевича и Ольги, стоявшей рядом с ним, на него опять пахнуло такой хорошей стариной, что ему самому захотелось остаться тут вместе с ними, и к полному удовольствию Ольги он невольно отдал ей свою шляпу и согласился.

– А знаете что, – воскликнула вдруг Милочка, сбрасывая с себя ротонду, – я тоже с вами останусь!

– Ну вот умница! – обрадовался Барсуков, покончивший наконец свои объяснения с татарином. – Что хорошо, то всегда хорошо, и нам веселее, да и тебе не скучно будет.

И от удовольствия, что она осталась и их будет еще больше, он даже сам, кряхтя и охая, стянул с ее хорошеньких ножек теплые галоши, видимо, считая это огромной жертвой для себя и большой наградой для нее. Барсуков был только не особенно доволен тем, что Ольга оставила обедать Чемезова. Обыкновенно он легко и скоро сходился и даже дружился с людьми и редко стеснялся с посторонними, но Чемезов почему-то был ему неприятен и стеснял его. Он чувствовал, что это не их поля ягода и что тот, в свою очередь, глядит на них всех несколько свысока и недоброжелательно, как ему казалось, а Барсуков, как любимец публики, привык, чтобы его везде любили и ласкали. Чемезов слегка раздражал его, и он нарочно, чтобы показать ему, что он ничуть не желает сдерживать себя для него и обращать на него внимание, принимал на себя еще более бесцеремонный тон. С приходом Якова Дементьевича все оживились и заговорили разом, перебивая друг друга, а Барсуков даже принялся собственноручно накрывать стол, выдвинув его предварительно на середину комнаты.

Дамы увлеклись его затеей и помогали ему, но делали это так неудачно и неумело, что только мешали ему, и он бесцеремонно гнал их прочь. Милочка совсем вошла в роль хорошенькой субретки и, повязав себе вместо передника какой-то белый шелковый платок, засучила свои нарядные рукава, обнажившие ее прекрасные, словно выточенные из слоновой кости, руки, и бегала, смеясь и дурачась, вокруг стола с тарелками и ножами, поминутно падавшими у нее из рук.

Яков Дементьевич и Чемезов с улыбкой смотрели на их возню, и Чемезову было как-то и странно, и забавно видеть себя в этом обществе, которое и интересовало, и коробило его в то же время своими выходками.

– А что, Юрий Николаевич, не помочь ли и нам им? Без нас-то у них дело, кажись, не сладится? – сказал Яков Дементьевич, невольно развеселившийся от звонкого хохота Милочки и комического неудовольствия Барсукова.

И, поднявшись с кресла, он тоже нацепил на себя салфетку и, отобрав от Милочки ножи и вилки, принялся с серьезным видом, но дурачась, наперегонки с ней, помогать Барсукову в его затее.

Но кончилось тем, что Милочка-таки разбила, как и предсказывал ей Барсуков, все тарелки, разом уронив их, и это привело ее почему-то в такой восторг, что она тоже упала на пол и, подбирая их разбитые осколки, хохотала до слез.

– Ну, что я тебе говорил! – кричал Барсуков с полным торжеством и негодованием. – Уж сидела бы лучше, матушка, да гляделась бы себе в зеркало! А то тоже, стол вздумала накрывать! Ведь это не то что у вас там в балете ножками дрыгать!

Но Милочка только сильнее заливалась хохотом и кричала, почти задыхаясь, что она умрет от смеха, если Барсуков не перестанет так браниться. Ольга звала на помощь какую-то Настю, вероятно свою горничную, но та где-то пропала и явилась только на десятый зов своей барыни, и когда наконец вошла, то, к удивлению Чемезова, вместо того чтобы подобрать черепки, вдруг остановилась на пороге, чем-то радостно пораженная.

– Матушка Пресвятая Богородица, да у нас Яков Дементьевич сидит! А я, дура, и не знала! – воскликнула она, нисколько, по-видимому, не смущаясь присутствием гостей и хозяев. Яков Дементьевич, увидев ее, тоже почему-то очень обрадовался и, поднявшись с пола, подошел к ней и, обняв, троекратно облобызал ее в обе щеки.

– Я, Настенька, я, матушка! – говорил он, ласково трепля ее по полному плечу. – Вот пришел на дочку поглядеть.

– А это-то что же? – спросила Настенька, указывая на битые тарелки.

– А это вот балетчица ваша натворить изволила, – сказал Барсуков, сердито расставляя по столу рюмки и стаканы.

– Ну что ж, – спокойно решила Настенька, – с них и взыскивать будем.

Настенька была полная, высокая женщина, лет за сорок, с умным приятным лицом, видимо, очень веселая, словоохотливая и добродушная, хотя и сильно себе на уме. Она живо подобрала все осколки в свой передник, тут же на ходу подняла и поставила к месту какие-то картонки и обчистила платье поднявшейся наконец с пола и успокоившейся Милочки.

– Запишите, мусью, на наш счет, – сказала Настенька, увидев входящего с подносом, уставленным разными закусками, татарина, и небрежно передала ему битые черепки.

И все, к полному удовольствию проголодавшегося Барсукова, уселись обедать.

Ольга посадила подле себя с одной стороны Якова Дементьевича, с другой Чемезова, а Милочка уселась напротив них и зеркала, рядом с Барсуковым, и перехватывала у него из рук пирожки и бутерброды, которые он приготовлял для себя.

Настенька осталась тут же и встала, сложив руки на своей полной груди, за стулом Милочки, где ей виднее было Якова Дементьевича, с которым они друг к другу, кажется, очень благоволили.

– Ну что ж, батюшка, – спросила она его, – когда ж к нам в Москву опять побываете?

– Да уж раньше весны не попасть, милая!

– И совсем вам не следовало в Петербург переходить, – сказала она вдруг, сокрушенно о чем-то вздыхая, – ну что за город такой? Одни немцы, прости господи, по улицам бегают! То ли дело Москва-матушка!

– Настенька у нас – верный патриот своего отечества! – сказал, посмеиваясь, Барсуков, с удовольствием смаковавший маленький, таявший у него во рту пирожок с шампиньонами.

– А как же иначе, – воскликнула Настенька с полным убеждением, – каждому свое мило; я еще удивляюсь только, как это здесь люди по-русски-то говорить вовсе не разучатся! Где ни послушаешь, все по-немецки лопочут! Вот и кушанья опять взять – ну что это за еда такая: тюрбы да тортю разные! Ни сыт с него не будешь, ни удовольствия тебе от него никакого, – так только, названья одни. А у нас, в Москве, подали бы вам теперь соляночку из белорыбицы и стерлядочек, да расстегайчиков бы парочку, да поросеночка в сметане, либо с кашей, так не в пример бы лучше этого непутевого тортю было бы! Оттого тут и люди-то все жидкие такие, никакой комплекции не имеют.

– Философ тоже! – засмеялся Яков Дементьевич, сочувствовавший ей в душе и до сих пор все еще скучавший по своей излюбленной Москве.

– А вот, Настя, я скоро совсем сюда перееду, – сказала Ольга, поддразнивая свою камеристку.

– Никогда этого не будет! – возразила та спокойно. – Чего мы тут забыли? Нам с вами и дома хорошо: публика нас любит, товарищи тоже, опять же и семейство все там; в Москве-матушке родились, в ней, кормилице, выросли, там и помирать, Ольга Львовна, будем.

– А говорит-то все по-старому, – заметил, смеясь, Барсуков, – «мы» да «нас»! Ну что, Настенька, хорошо ли «вас» вчера публика принимала?

– Нас, батюшка, публика завсегда хорошо принимает! Слава тебе господи, нигде еще не осрамились!

Настенька, видимо, была тут своим человеком; с ней все шутили, все разговаривали, и она, очевидно, привыкла к тому как к должному, но все-таки держала себя тактично, не зазнавалась, и хотя ни разговорами, ни ответами никогда не стеснялась, но голос у нее был такой приятный и ласковый, со слегка певучей московской манерой, что даже резкие слова выходили у нее как-то добродушно и приятельски.

Чемезов не помнил ее – должно быть, она поступила к Леонтьевым уже после его отъезда из Москвы, – но он приглядывался к ней с интересом и любопытством, которые возбуждало в нем почти все в этой семье.

– Ведь моя Настя – это замечательный тип, – сказала Ольга тихо Чемезову, заметив, что он внимательно смотрел на ее горничную, – во-первых, она также почти всю жизнь провела при театре; я взяла ее к себе девять лет тому назад, после смерти нашей знаменитой Б., а к той она еще чуть не девочкой попала; она у меня прелесть, только плут страшный.

– Да, особа типичная, – сказал смеясь Чемезов.

– Нет, – сказала Ольга, чувствуя, что ее Настя почему-то не очень симпатична Чемезову, – она отличная и преданная по-собачьи, – теперь таких уже немного, ее у меня все очень любят! – Но вдруг она прервала саму себя и как-то странно взглянула на него. – Послушайте, – спросила она тихо, наклонясь к нему, пока другие смеялись с Настасьей, – вы не раскаиваетесь, что остались?

– Напротив, – сказал он, слегка удивляясь ее вопросу, к которому совсем не приготовился, – артисты – народ интересный!

– Ну нет, это не то! – воскликнула она, слегка морщась от его фальшивой, натянутой нотки. – А мы просто хорошие! – И она сама засмеялась своей похвале, невольно вырвавшейся у нее. – Вы не удивляйтесь, что я хвалю почти саму себя, – сказала она полусерьезно-полушутя. – Но, право, это так; конечно, в нас много недостатков и притом таких, которые непременно должны коробить таких людей, как «вы», то есть таких, вернее, каким вы стали. Прежде ведь вы были тоже наш! А теперь мы вам даже немного неприятны! Правду ведь я говорю? – спросила она, смотря ему прямо в глаза, точно заставляя его признаться.

– Правду, – ответил он тихо, слегка смущаясь и оттого, что должен был ответить ей так резко, и оттого, что она действительно была права, утверждая это.

– Ну, вот видите! А мне почему-то хочется вернуть вас! Мне как-то странно и грустно думать, что вы стали нам совсем чужой!

– Жаль, что вы не в Петербурге живете! – задумчиво сказал Чемезов, отвечая как будто совсем не на ее слова.

Ольга замолчала и несколько мгновений молча смотрела на него, о чем-то думая про себя.

– Нет, жаль скорей, что вы не в Москве! – сказала она немного грустно. – А я ведь, в сущности, совсем не подхожу к вашему Петербургу. Я ведь тоже патриот своего отечества! – рассмеялась она, показывая глазами на Настеньку.

– Ну, я так и знал, что Людмила Львовна здесь засидится! – раздался вдруг с другого конца комнаты совершенно неожиданно чей-то новый голос, и на пороге дверей появился какой-то изящный господин, с длинными седоватыми баками, в цилиндре и с тросточкой под мышкой. Все обернулись в его сторону, а Милочка чуть-чуть покраснела и рассмеялась.

– А я, Ардальон Михайлович, – воскликнула она в тон ему, – так и знала, что вы непременно явитесь сюда разыскивать меня.

– Мы, батюшка, за трапезой; присоединяйтесь-ка к нам! – закричал ему Барсуков, раздвигая между собой и Милочкой просторное место.

– Да помилуйте, – жаловался вновь пришедший, снимая цилиндр и перчатки и подходя к руке хозяйки, – ведь это только одна Людмила Львовна способна сделать! Позвала меня обедать; я приехал; сижу, жду, жду – ни обеда, ни хозяйки! Наконец уж приезжает кучер и объявляет, что Людмила Львовна обедать не приедут, так как остались у сестрицы. Каково положение гостя, приехавшего на обед!

– Да, батюшка, – сказал, сочувственно покачивая головой, Барсуков, – незавидное! Ну, да она у нас еще и не на то, голубушка, способна.

Но Милочка хохотала, находя, по-видимому, все это происшествие не столько неловким, сколько забавным.

– Уверяю вас, вы от этого в проигрыше не останетесь, – говорила она смеясь, – право, нам с вами будет тут гораздо веселее, чем было бы у меня вдвоем!

– Позвольте, однако, Люд…

– Позвольте, однако, познакомить вас, Ардальон Михайлович, – прервала его Ольга, указывая на Чемезова: – Ардальон Михайлович Донец-Гонский – Юрий Николаевич Чемезов!

– Весьма приятно! – сказал Ардальон Михайлович, делая изящный поклон, полный и собственного достоинства, и любезной готовности завязать новое знакомство.

Мужчины подали друг другу руки, и Ардальон Михайлович занял свое место, ласково кинув по дороге Настеньке: «Здравствуйте, Настюша! Как поживаете?»

Чемезову не раз уже случалось слышать про Донец-Гонского как про одного из крупных петербургских дельцов, истинную профессию которых определить вполне точно всегда несколько трудновато. Ардальон Михайлович был мужчина лет пятидесяти с небольшим, прекрасно сохранившийся, несмотря на сильную седину и лысину, всегда изящный и галантный, страстный поклонник и женщин, и карт, и вина, и многих других, не менее приятных вещей. Ардальона Михайловича можно было встретить везде: и на бирже, и на Невском, и в балете, и в клубах, и на скачках, и в ресторанах, и на всех первых представлениях и бенефисах; в продолжение дня его сани или коляска, смотря по времени года, носились из одного конца города в другой, и его элегантная фигура, с сияющим всегда довольством и приятной улыбкой лицом, мелькала то тут, то там, как какой-то блестящий метеор.

Одни говорили, что у него огромное состояние, другие – что у него нет ничего, кроме долгов и вечных дутых афер; но как бы там ни было, а Ардальон Михайлович жил на широкую ногу, занимал великолепную квартиру, держал отличных лошадей, задавал дорогие обеды и ухаживал за всеми модными актрисами, поднося им букеты и подарки. Он был женат, но жена его, женщина болезненная, редко где показывалась и мало чем мешала ему, лечась то за границей на водах, то проживая где-то в деревне и только изредка наезжая в роскошную квартиру своего супруга. Ни для кого не была тайной связь его с Милочкой Леонтьевой, которой он любил даже щегольнуть в обществе как самой хорошенькой женщиной балета, стоившей, вследствие этого, ему очень больших денег; тем не менее в обществе они всегда строго держали тон просто хороших знакомых, и Чемезов при виде его, вспомнив вкратце всю его биографию и даже то, что он жил с какой-то балетной, вдруг понял только теперь, что это и была именно Милочка; такое открытие удивило его крайне неприятно и было ему даже больно.

Она, дочь покойника Леонтьева, которого обожала вся Москва и которого сам он так глубоко уважал и любил, – блестящая содержанка г-на Донец-Гонского! И этот господин, несимпатичный ему и раньше, стал ему теперь окончательно неприятен.

Все его оживление и добродушное настроение, бывшее в нем с начала обеда, слетело после этого, и он сделался молчалив и угрюм, – и уже не только один Ардальон Михайлович, но и все это общество, в которое он, неизвестно для чего, попал, стало ему неприятно и раздражало его своим громким смехом и развязными шутками и манерами. Даже к самой Ольге зародилось в нем какое-то неприятное чувство.

«Почем знать – может быть, и у нее в Москве остались свои Ардальоны Михайловичи! Да и почему бы она должна быть нравственнее своей сестры!» – думалось ему невольно.

Он подозрительно посматривал на ее бриллианты в ушах и на руках, которых не заметил раньше, и теперь все это принимало в глазах его вид оскорбительных для нее доказательств.

Мысль о ее виновности была ему несравненно больнее и неприятнее, чем мысль о виновности Милочки, которая все-таки была для него гораздо дальше, чем Ольга, так сливавшаяся с его молодостью и воспоминаниями о ней… И эти чистые воспоминания как бы грязнились и отравлялись для него теперь ее двусмысленным настоящим, за которое он не мог уже поручиться, как когда-то поручился бы за честность и благородство ее покойного отца, память которого, как ему теперь казалось, его дочери не умели достойно поддерживать. Он сидел хмуро, почти не принимая больше участия в общем разговоре, а между тем другие делались все оживленнее и веселее.

Ардальон Михайлович мастерски рассказывал какие-то, несколько рискованные при дамах, анекдоты и смешил всех до упаду; даже Яков Дементьевич покатывался со смеху, вытирая из-под очков катившиеся слезы, своим старческим хохотом, переходившим поминутно в удушливый кашель.

Ольга несколько раз пробовала втянуть в общее оживление Чемезова, но, видя, что это не удается, решилась, по-видимому, оставить его в покое и, уже не обращаясь к нему больше, смеялась и говорила с другими. Барсуков всем подливал вина и, к общему удовольствию, заставил выпить бокал шампанского даже и Настеньку, долго отнекивавшуюся сначала. Чемезов сам почти не пил, и потому невольно удивлялся тому страшному количеству шампанского и даже водки, которое уничтожали, точно наперегонки друг с другом, Барсуков с Ардальоном Михайловичем, который оставался, впрочем, все столь же элегантным, как и всегда. Даже Милочка, раскрасневшаяся и смеявшаяся еще больше и звонче, выпила три бокала шампанского, от которых, казалось, только похорошела, но для Чемезова сделалась еще неприятнее, и он внимательно следил за Ольгой. Перед ней тоже стояли полные рюмки и бокалы, в которые ей усердно подливали Барсуков и Ардальон Михайлович; но, хотя она почти не прикасалась к ним, лицо ее все-таки горело, глаза блистали, и в ней тоже чувствовалось легкое возбуждение, но не от вина, а, должно быть, от того всеобщего оживления, которое уже само собой как бы слегка опьяняло ее.

Разговор, вертевшийся до сих пор больше на двусмысленных анекдотах Ардальона Михайловича, которые Чемезов почти не слушал, занятый своими неприятными наблюдениями и мыслями, перешел в горячий спор, начало которого он не заметил, поймав его только с того момента, когда Ольга вдруг горячо воскликнула:

– Что вы такое говорите! Как это можно «привить» талант! Талант рождается вместе с человеком, вместе с его душой, с его глазами, которые даются ему природой. Как вы дадите человеку зрение, когда он родился слепым? Как же можно «привить» талант, дар Божий, если его уж не вложил Сам Бог?!

Но Ардальон Михайлович протестовал.

– Да помилуйте, – кричал он, тоже увлекшись, – вот вам лучший пример – это Танюша, про которую я вам только что рассказывал. Ну, понимаете, женщина была почти безграмотная, говорила «колидор» и «политы», – да она, впрочем, и сейчас почти так же говорит, – а вот насмотрелась в продолжение пяти лет на свою барыню и разных француженок, у которых служила, заучила от них кое-что, понатерлась за кулисами, и теперь, поглядите, всех их затерла! А отчего, позвольте вас спросить? – просто от того, что попалась в руки умному человеку, а сложена при этом великолепно, сноровка имеется, мордашка препикантная, – курноса немного, ну, да это ничего, сходит, – голос звонкий, немножко, правда, визгливый, как вообще у всех горничных, но и это тоже ничего…

– Тоже сходит, – посмеялся Барсуков.

– Тоже сходит! – махнул рукой Ардальон Михайлович. – Нет, mon cher[3], вы представьте себе положение-то Черновой! Каково вам покажется – уступить место, и кому же? – собственной горничной! Да еще как! И с публикой, и с антрепренером, и с поклонниками вместе!

– Ну, что же это доказывает? – воскликнула запальчиво, разгорячаясь, Ольга. – Именно и доказывает только, что у этой вашей Танюши с самого рождения таился талант, а развернулся только теперь, когда…

– Да помилуйте, – прервал ее Ардальон Михайлович, – какие там таланты! Просто обучили девчонку уму-разуму, а талантов и теперь никаких не имеется; да позвольте, к чему они, когда…

– Когда и так сходит! – докончил за него с хохотом Барсуков.

– Да и как ведь сходит-то еще, голубчик! С ума просто весь театр сводит! Все туда кинулись; Березников на нее, говорят, уж сто тысяч ухлопал! А ведь подобное безумие, знаете, заразительно! Один ухлопал, ну и другому сейчас же хочется, – тоже конкуренция своего рода; прошлый раз вышла она в трико какого-то поразительного цвета! Какого, собственно, и не растолкуешь! Все даже ахнули – ну и сейчас, конечно, гром рукоплесканий!..

– Да позвольте, господа, – воскликнула Ольга уже с полным негодованием, – ведь мы о таланте говорили, а не о трико! Зачем же вы трико, необычайного там какого-то цвета талантом называете?

– Да мы и не называли, мы…

– Но приравниваете, – это все равно! Ведь это же поругание искусства, просто святотатство какое-то!

– Да вы, Ольга Львовна, ведь вообще оперетки недолюбливаете, я знаю это! – сказал, посмеиваясь над ее жаром, Ардальон Михайлович.

– Да, конечно, если вся оперетка сводится на вопрос о трико, то, конечно, не признаю, и, как актриса сама, стыжусь даже, что оперетка стала одной из отраслей искусства!

– Она и балета ведь не признает! – насмешливо сказала Милочка, тоже как будто задетая сестрой.

– Нет, признаю и даже очень люблю его, только, конечно, опять-таки не по вопросу о трико и длине юбок балерин! Да я и оперетку даже признаю, только в ее первоначальной идее, как остроумную сатиру на общественные нравы, а не как балаганный пошлый chape, какой из нее сделали теперь и который вам нравится только потому, что бьет вас по чувственности!

– Да ты, Оленька, забываешь самое главное, – насмешливо заговорил Барсуков, – что по нынешней публике игра на чувственность – самое правильное дело! Потому прежде старались действовать на душу, ум, сердце, ну а нынче-то эти высокие предметы у большинства публики в бессрочном отпуску находятся, а чувственность у каждого при себе имеется! – И он похлопал по коленкам Ардальона Михайловича своей пухлой рукой и проговорил с каким-то пренебрежительным добродушием: – Эх вы, публика! Тоже!..

– Нет, это тоже неправда! – заступилась Ольга с тем жаром, который невольно является у человека, когда перед ним затрагивают что-нибудь близкое и дорогое ему. – Не вся публика такова, и я, как артистка, играющая почти только в одних драмах и даже трагедиях, лучше, чем кто-нибудь, знаю, насколько эта публика отзывчива ко всему истинно прекрасному и художественному! И поверьте, что и в наши дни Шекспир, если только он передан хорошо, доставит такое же наслаждение, как и прежде! Конечно, есть исключения, но они не могут касаться всей публики и не могут опошлить ее всю, как не могут несколько грязных капель замутить весь океан!

Ольга говорила страстно и горячо, с проснувшимся в ней вдруг вдохновением артиста; глаза ее блестели, и все лицо горело пылким румянцем и одушевлением, красившими и совершенно преображавшими ее. Чемезов сначала только молча слушал, как говорила Ольга, и невольно любовался ею. С каждым ее словом душевный мир ее все больше раскрывался пред ним и делался ему все понятнее, ближе и симпатичнее. Ему нравились ее искренняя вера и любовь к искусству, которыми она была проникнута.

Своей страстностью она невольно заразила и увлекла и других, и все разом заговорили и загорячились, каждый отстаивая свое убеждение.

Яков Дементьевич поддерживал Ольгу, соглашаясь с тем, что, в общем, толпа чутка и восприимчива к правде и красоте, но со свойственным всем отживающим уже людям пристрастием к своему времени и поколению находил, что все-таки нравственный уровень и духовное развитие общества прежде, в его время, были значительно выше настоящего, а теперь сильно клонятся к упадку. Но Чемезов не соглашался с этим, доказывая, что при всеобщем сильном упадке общество не могло бы выделить из своей среды столько выдающихся талантливых людей на различных поприщах – литературы, искусства, науки. Ольга слушала его с блестящими глазами и вполне соглашалась с ним, и спор, начавшись с опереточного разномыслия, постепенно перешел в отвлеченный, почти философский. Вдруг Ардальон Михайлович вынул часы и с ужасом воскликнул, что уже половина девятого, а ему еще в восемь необходимо было быть в одном месте по делу.

Все засуетились. Яков Дементьевич вспомнил, что собирался сегодня в Соляной городок на лекцию товарища, а Барсуков – что к завтрашнему дню у него роль даже и не читана. Все сразу встали и заспешили уходить, наскоро прощаясь с хозяйкой.

Чемезов тоже удивился: он никак не думал, чтобы было уже так поздно; все вышли в переднюю и стали одеваться, но уйти сразу тем не менее никак не могли. То Милочка возвращалась, позабыв что-нибудь, то Барсуков задерживал всех, принимаясь рассказывать, стоя уже в передней и в шубе, о каком-то случае, происшедшем у них на репетиции, по поводу которого снова поднимались вопросы и рассуждения.

В последнюю минуту явилась опять откуда-то Настенька, ушедшая с половины обеда.

– А счетец-то, Людмила Львовна, позабыли! – сказала она, подавая Милочке какой-то счет.

– Какой счетец? – спросила с удивлением Милочка, не ожидавшая никаких счетов.

– Да за тарелки-то! Двенадцать рублей семьдесят пять копеек, матушка барышня, пожалуйте! – спокойно пояснила Настенька.

Сначала никто не понимал – какие тарелки, и смотрели с недоумением то на Милочку, то на Настасью и ее счета.

– Какие тарелки? – спросила Милочка, уже позабывшая о предобеденном происшествии.

– А битые-то! – воскликнул весело Барсуков. – Не бей, матушка, вперед! Молодец Настасья, люблю казака за обычай!

– Ну что это за глупости! – сказала Ольга, покраснев, и с неудовольствием хотела взять счет от своей горничной, но Настасья, видимо чувствуя себя в своем праве, не отдавала ей счета.

– Да что вы это, матушка! – почти рассердилась она, отодвигаясь от Ольги. – Людмила Львовна бить будет, а мы плати! Воля ваша, а так не годится! Кто бил, тот и плати!

Милочка смеялась, но платить, кажется, совсем не желала и отделывалась шутками.

Но Ардальон Михайлович тотчас же расплатился за нее, предложив это как бы в долг под предлогом того, что Людмила Львовна не захватила с собой денег, и все вышли в переднюю.

Когда Чемезов на прощанье крепко пожал руку Ольги, она ласково подняла на него свои прекрасные глаза, еще блестевшие от недавнего спора, и молча улыбнулась ему, как бы за что-то благодаря его и сочувствуя ему в чем-то, понятном только им двоим.

– Ольга, – сказала вдруг Милочка, – ну чего тебе дома одной сидеть? Ведь рано еще, поедем лучше ко мне!

Ольга сначала рассмеялась и сказала, что это невозможно, потому что она устала и ей надо еще разобраться и приготовиться к завтрашнему дню, но вдруг передумала и, прежде чем другие, шедшие впереди, успели узнать о том, поспешно вернулась к себе и через минуту догнала их уже в ротонде и меховой шапочке на голове.

– Куда это? – удивился Чемезов; он думал, что Ольга уже совсем вернулась к себе.

– К Милочке, чай пить! – сказала она смеясь.

Он изумился такому внезапному решению и с улыбкой покачал головой.

– Вот что значит артистическая-то натура! – воскликнул Барсуков с удовольствием. – Все решения по первому впечатлению! Да знаете, что и я к вам тоже, пожалуй, поеду, только вот заеду на минутку в театр да захвачу там кого-нибудь с собой, чтобы повеселее было!

– А роль-то как же? – спросила Милочка лукаво.

– Ну, бог с ней! Ночью прочту.

Милочка была очень рада и стала приглашать к себе и Чемезова; но он поспешил отказаться. Зато Ардальон Михайлович решил, что часам к десяти он тоже приедет к Милочке пить чай и тоже захватит с собой кого-нибудь.

Все высыпали на улицу с шумным говором и смехом, раздававшимися на свежем воздухе так громко и звучно, что проходившие мимо невольно оглядывались на них, и, поболтав еще немного на улице, они наконец распрощались друг с другом и разъехались по разным сторонам…

Оставшись один, Чемезов почти обрадовался, что расстался с этой шумной компанией, в которой, впрочем, оставался по доброй воле и даже с некоторым удовольствием, интересуясь новыми для него типами.

Привыкнув к тишине своей одинокой квартиры и ровному, нешумному оживлению в доме Олениных, он невольно почувствовал утомление после шести часов, проведенных у Ольги, и даже легкую головную боль, оставшуюся от гула голосов и громкого хохота.

Он шел пешком, размышляя дорогой по своей привычке и об Ольге, и о ее родственниках, друзьях и знакомых, составлявших какой-то странный, совершенно разношерстный кружок, где идеально честный Яков Дементьевич чуть не дружился с известным всему Петербургу Донец-Гонским, репутация которого была более чем сомнительна; где толстый, неопрятный на вид и нахальный, как казалось Чемезову, Барсуков бесцеремонно обнимал Ольгу, спокойно позволявшую ему целовать себя, и где ее горничная Настасья бесцеремонно распоряжалась всем домом и пользовалась каким-то особенным уважением и расположением не только самой хозяйки, но и всех ее гостей.

Все это удивляло и коробило Чемезова, невольно задевая в нем ту нравственную чистоплотность, какой, к его огорчению, совсем, кажется, не было у Ольги.

И потом, эта Милочка – вся в бриллиантах и кружевах, подаренных господином Донец-Гонским! Что она такое, и как может Ольга, которую он все еще привык помнить такой чистой, невинной девушкой, не только принимать ее, но и совершенно, по-видимому, легко и просто мириться с двусмысленным положением своей сестры? Как может она допускать ее до такого отвратительного позора и отчего не повлияет на нее?

Но тут Чемезов опять с огорчением вспоминал, что он не знает еще, что такое и сама эта Ольга, не далеко, быть может, ушедшая от сестры в этом отношении! Но когда ему припоминались ее горячие, полные увлечения и искренности речи, он опять невольно говорил себе, что этого не может быть, и заступался за нее сам пред собой и оправдывал ее.

Конечно, и у нее, вероятно, были свои романы и увлечения, но не такие, как у Милочки; этому он не хотел и не мог верить, потому что мысль эта была для него слишком горька и противна. Все в этой женщине, начиная от ясных глаз, которыми она на всех смотрела так смело и открыто, до каждого ее слова, дышавшего правдой и горячностью, было так просто и искренно; в ней, по его мнению, была какая-то удивительная смесь чистоты и безалаберности, и эта-то присущая ей безалаберность и доводила ее, быть может, даже бессознательно для себя, до таких непостижимых для него сделок с совестью и непоследовательности в убеждениях и в поступках. Но как бы там ни было, а он решил, что еще раз побывает у нее и постарается застать ее одну, чтобы вызвать на большую откровенность; тогда будет легче разобраться и в ее жизни, и в ее спутанной натуре, которая, несмотря на всю видимую открытость свою, не поддавалась поверхностному изучению.

Придя домой и сам отворив дверь своим ключом, чтобы не беспокоить ни няни, ни Архипыча, Чемезов вздохнул с тем хорошо знакомым ему облегчением, которое всегда являлось у него, когда он возвращался домой с какого-нибудь вечера, проведенного в гостях и почти никогда не оставлявшего у него иного впечатления, кроме легкой усталости и неприятного сознания бесцельно и бесполезно истраченного времени.

Дома его всегда охватывало чувство покоя и тишины, с сознанием, что здесь, в этих стенах, уже никто не ворвется к нему, никто не помешает ему ни работать, ни отдыхать, ни думать один на один, как он это любил.

Навстречу к нему вышел Архипыч в своем длиннополом коричневом домашнем сюртуке, который он надевал только по вечерам, «когда посетители кончались».

Старик служил еще его отцу, и Елена Николаевна уговорила брата взять к себе обоих стариков: Архипыча и няню, бывших их крепостных, на которых вполне можно было положиться. В сущности, няня была нужна ей самой для детей, но она решила уступить ее брату только потому, что при ней будет кому позаботиться как следует и о его хозяйстве, и о нем самом, и окружить его тем почти незаметным, но теплым уходом и попечением, на которые способна только любящая женщина, все равно, кто бы она ни была – мать, жена, сестра или нянька.

Чемезов, взяв стариков только по просьбам сестры, так как сам предпочел бы одного молодого толкового человека, постепенно так привык и сжился с ними, что почти не мог уже представить своей жизни без них. Правда, старики имели много своих недостатков, часто докучавших ему и которых он, сколько ни бился, никак не мог в них переделать; главным недостатком была их старческая мелочная скупость, распространявшаяся даже и на него самого; но зато оба они были преданы ему той глубокою преданностью, которая встречается только между отживающими уже стариками, вышедшими еще из крепостного права, этими последними своего рода могиканами.

Архипыч встретил Чемезова, по обыкновению, с сумрачным свойственным ему видом и, сняв с него пальто, спросил его одной и той же фразой, которую повторял каждый вечер, хотя и знал заранее ответ на нее:

– Чай кушать будете?

– Буду, Архипыч, буду, – сказал Чемезов, не понимая, как это старику не надоест его спрашивать всегда одно и то же.

Он прошел в свой кабинет, еще темный, так как, несмотря на все просьбы и приказания зажигать там лампу к восьми часам вечера, не мог добиться этого от экономивших на керосине стариков.

Квартира Чемезова была невелика – всего четыре комнаты; он вполне довольствовался спальней, кабинетом и столовой.

Меблирована она была очень просто; единственным украшением кабинета служил большой портрет масляными красками, отличной работы, – трех дочек Елены Николаевны, который она подарила ему к рождению.

Веселые детские головки, радостно улыбавшиеся из большой золоченой рамы, казалось, оживляли всю комнату, и каждый раз, когда взгляд Чемезова падал в ту сторону, он с невольной улыбкой останавливал его на них дольше, чем на всем остальном.

Чай принесла няня. Няня была еще довольно видная женщина, с тою солидно-представительною фигурою и спокойным выражением в лице, которое встречается у некоторых старых слуг, проведших жизнь в хорошем доме.

– У Елены Николаевны, видно, были? – спросила она своего воспитанника.

Няня в минуты особой нежности говорила Чемезову «ты», по старой памяти; но во всякое другое время звала не только на «вы» и «Юрием Николаевичем», но даже иногда и «вашим превосходительством», произнося этот титул с особенно важною гордостью. Несмотря на все убеждения Чемезова не титуловать его, она оставалась твердой и непреклонной, говоря, что не след ей, барской слуге, к своим господам почтения не иметь; так, чего доброго, и «другие» забудутся, да с нее, глупой, пример возьмут, пожалуй! – добавляла она не без едкости, посматривая в сторону насупленного Архипыча, к которому слегка ревновала своего питомца. Когда-то, как рассказывала молва, Архипыч, тогда еще просто лакей Семен, был сильно неравнодушен к этой самой Наталье Кирилловне и даже сватался за нее, после того как она овдовела первым мужем, от которого осталась на двадцать третьем году. Но Наталья Кирилловна замуж за него не пошла, а предпочла остаться в нянях при детях молодой барыни. С тех пор хотя и прошло уже больше тридцати лет, но Семен Архипыч так и не женился ни на ком другом, а судьба привела скоротать им старость вместе; но и теперь еще Архипыч время от времени о чем-то задумывался, вздыхал и вдруг сумрачно говорил няне:

– Эх, Наталья Кирилловна, не послушались вы меня тогда: жили бы мы с вами теперь своим домком, были бы у нас деточки, нашей старости на помощь и утешение, а теперь что вышло – ни мне, ни вам…

Но няня таких разговоров не любила и только сердилась на них.

– Будет вам уж глупости болтать! – говорила она с сердцем. – Вот нате-ка, лучше газетку почитайте вслух, не будет ли где войны опять?

– Что мне вам газетки читать! Вот придет курьер ваш, Василий, его и просите, он молодой, ему и книжки в руки! – хмуро отвечал Архипыч, до сих пор еще немножко ревновавший няню ко всем молодым курьерам и соседним лакеям.

– Ты бы, Архипыч, затопил тут камин, – сказал Чемезов, принявшийся было за работу, но вдруг почувствовавший, что ему и холодно как-то, и устал он, и что вообще сегодня будет работаться плохо.

– Камин? – удивился Архипыч, не любивший никакого нарушения раз заведенных порядков.

– Ну да, камин.

– Да ведь сегодня уж топили его! – сказал Архипыч, притворяясь, что не понимает того, что барин просит его протопить второй раз.

– Ну что ж такое, и второй раз протопить можно; иди-ка, иди, ничего, неси дров, – приказал Чемезов с легким нетерпением, чувствуя, что старик, прежде чем исполнит его желание, наверное, ради экономии будет минут пять еще возражать, убеждая его, что и так тепло.

Архипыч сердито повернулся и ушел, что-то ворча, а Чемезов решил, прежде чем сесть заниматься, сначала прилечь отдохнуть на большой турецкой оттоманке, стоявшей напротив камина под детским портретом.

– Мне что же, – сказал хмуро Архипыч, возвращаясь с маленькою охапкою дров, которую, боясь попортить пол, осторожно опустил пред камином, – мне что же, ведь мне ваших дров не жалко и камин протопить не трудно, а только уж топили сегодня, да и дров-то и без того нынешний месяц вон уж третья сажень пошла! По нынешним-то морозам все равно не натопишься, хоть шесть раз в день топи! Только дрова жечь понапрасну будем!..

Чемезов молча слушал привычную воркотню старика и смотрел на огонь, который сначала медленно и нерешительно, точно пробуя всякое дерево, начал лизать сухую кору и вдруг разом ярко запылал, и осветил всю комнату дрожащим красноватым пламенем.

Какие-то обрывки неясных и ничем не связанных между собой мыслей роились и потухали в голове Чемезова. Он думал о завтрашнем заседании и о том, что будет говорить там, и что Дольц станет возражать ему, и будет ли Рожков поддерживать его или примкнет к Дольцу; но среди этих размышлений в ушах его вдруг раздавался громкий хохот Барсукова, и представлялась его огромная фигура или выскакивала, как живая, маленькая, хорошенькая Милочка, хохочущая среди битых тарелок.

Он усиливался сосредоточиться на деле, совсем не желая думать ни о Милочке, ни о Барсукове, но рябое, заплывшее от жира лицо последнего все носилось почему-то в его памяти; и едва он углублялся в себя, как совершенно неожиданно вспоминал какой-то анекдот об актрисе и генерале, который за обедом рассказывал элегантный Ардальон Михайлович, и мысли его снова спутывались и сбивались.

Все это раздражало его, а огонь, тихо потрескивавший в разгоревшемся камине и наполнивший комнату приятной теплотой, убаюкивал его, глаза его невольно слипались, но сквозь дремоту где-то точно совсем близко раздавался взволнованный голос Ольги и оживало ее разгоревшееся лицо со сверкающими глазами…

Его все сильнее интересовал вопрос: что такое была, в сущности, эта женщина? Все, что он до сих пор видел и заметил в ней, не давало еще никакого определенного ответа; она могла быть и чем-нибудь очень хорошим, сердечным и правдивым, но могла также быть и вполне испорченной, безнравственной женщиной.

– Да, – сказал он себе, окончательно стряхивая свою дремоту и вставая, чтобы сесть за занятия, – что же она в самом деле такое?

Елена Николаевна почти неделю не видала брата; для нее это было очень много: обыкновенно он заходил к ним хоть на минуту почти каждый день и много уже, если дня через два-три.

Елена Николаевна хотела уже поехать к брату сама или послать мужа, но ее останавливала мысль, что, быть может, он делает это нарочно, чтобы избегнуть на некоторое время встреч с Мери, которые в ее доме легко могли случиться. Это ей было очень грустно и неприятно. Все эти дни думала она о Мери и брате и глубоко жалела Мери за то горькое и мучительное для каждой девушки оскорбление и разочарование, под которое сама невольно подвела ее своим неудавшимся сватовством. Она невольно чувствовала себя виноватой теперь пред милой ей девушкой, в сердце которой своими же стараниями подняла любовь к своему брату и радостные надежды, которым, очевидно, не суждено было сбыться.

Кроме того, Елена Николаевна не привыкла в своей домашней среде встречать противодействие своей воле. Она привыкла к тому, чтобы все, любя и уважая ее, охотно подчинялись бы ее разумному, направленному к общему благу влиянию и авторитету, и потому все это вместе приводило ее в дурное настроение духа и раздражало против брата. Ей казалось, что он, из одного только упрямства, способен сам себя лишить лучшего счастья и своих же выгод. Но она никому об этом не говорила и, против обыкновения, даже и с мужем делилась неохотно этими мыслями. Она чувствовала, что он, как мужчина, неспособен так чутко и хорошо понять всех этих тонких, сложных, хотя и мелких, быть может, на мужской взгляд, ощущений, которые были так понятны ей, женщине.

Ей было неприятно уже и то, что Аркадий Петрович подтрунивал теперь шутливым тоном над тем, что и Чемезов, и Мери вдруг исчезли куда-то с их горизонта, сбежав, очевидно, от ее сватовства.

Однако на шестой день Чемезов наконец зашел опять.

Елена Николаевна еще в зале услышала его шаги, но нарочно сделала равнодушное лицо, решив не затевать с ним, по крайней мере пока, никаких неприятных и бесплодных, в сущности, объяснений, хотя в душе ей именно их-то и хотелось.

– Где ты пропадал, Юрий? – спросила она его спокойно, когда он поцеловал ее красивую белую руку, перерезанную сетью тонких голубых жилок и украшенную только одним гладким обручальным кольцом.

– Да все занят был. А где же Зина и дети?

– Они пошли гулять с m-lle Marie; ну, что же ты поделывал все это время?

– Да все то же, что и всегда, – сказал Чемезов, садясь на свое любимое место.

– Ну а мы, наоборот, очень веселились, – сказала она с напускным оживлением, – у Архаровых был бал, я возила туда Зину, которая, конечно, осталась в восторге. Потом глядели опять Леонтьеву в «Жанне д’Арк» и, наконец, ездили даже как-то утром кататься на тройках. Я давно уж обещала это детям; выбрали хороший, солнечный день и поехали.

Чемезов слушал сестру и чувствовал, что, несмотря на ее ласковый тон, в нем все-таки же есть что-то словно натянутое и недовольное, и, зная ее, он сейчас же угадал и причину ее неудовольствия. Все эти дни, среди массы разных дел и непривычной для него суеты последних дней, он совсем как-то не думал о Мери, но теперь, когда понял, почему сестра сердится на него, невольно вспомнил о ней.

«Ну что же, – сказал он себе с поднявшимся вновь раздражением против Елены и Мери, – не могу же я, в самом деле, жениться на ее приятельнице только потому, что ей этого захотелось! Тем лучше! По крайней мере, теперь это выяснилось и кончится, быть может, раз навсегда!»

И он нахмурился и «спрятался в себя», как говорила про него иногда Зина, которая в такие минуты всегда начинала его слегка бояться. Елена Николаевна тоже поняла, что брат догадался, и так как ей не хотелось теперь же начинать с ним неприятное объяснение, то она сделала вид, что будто сбилась со счету в своей работе. Они оба замолчали, она – молча считая свои крестики, а он – тихо покачиваясь на качалке.

Но в это время раздался звонок, и затем сейчас же послышался топот детских ножек и звонкие голоса; чрез минуту со смехом и криком вбежали в комнату Зина и все три девочки, внося на своих розовых щеках и черных бархатных шубках свежую струю холодного морозного воздуха.

– Мы видели институток, мамочка, институток! – кричали девочки на бегу, но Зина перебивала их, крича почти таким же звонким и детским голосом, как и они сами:

– Да, вообрази, Hélène, их куда-то возили в придворных каретах и с красными лакеями! Ах, Юрий! – вскрикнула она, только сейчас заметив брата, и девочки тоже бросились к нему с визгом и хохотом и облепили его со всех сторон, целуя и тормоша его.

– Ну, детвора, довольно, а то вы мне шею сломите! – говорил он шутя, как бы отбиваясь от них, а в сущности только крепче еще прижимая к себе эти милые светлые головки, пахнувшие свежим воздухом… Но пришла m-lle Marie, молодая некрасивая француженка, и увела их в детскую раздеваться.

– А мы завтра опять едем Леонтьеву смотреть! – объявила в восторге Зина, которая после второго спектакля положительно бредила теперь Леонтьевой.

– Поедем с нами, – предложила брату Елена Николаевна. В присутствии детей и Зины она никогда не могла долго сердиться.

Но Чемезов отказался, сказав, что уже взял билет. Елена Николаевна с изумлением подняла на него глаза.

– Уже взял? – переспросила она удивленно.

Обыкновенно Чемезов так неохотно ездил в театр, что его надо было затаскивать туда почти насильно, и потому такое предупредительное внимание к спектаклю Леонтьевой невольно удивило Елену Николаевну.

«Может быть, он это сделал нарочно! – пришло ей в голову. – Чтобы я опять не пригласила его вместе с Мери! Но нет, это вздор; гораздо проще было бы не ехать совсем! Нет, тут что-то другое». И вдруг, с той внезапной, почти беспричинно рождающейся ревностью, на которую способны только женщины, она пытливо взглянула на него.

– А что же, ты был на том обеде у Обуховых? – вспомнила Зина.

– Был.

– Ну и что же, видел ее?.. Юрий, миленький, расскажи! – воскликнула Зина, разом загораясь любопытством.

– Да про что же? – спросил Чемезов, смеясь над ее любопытством.

– Да про все, про все! А главное, какая она: красивая, интересная? Ты ведь, верно, близко видел ее? Даже и разговаривал, быть может?

– И видел близко, и разговаривал, и сидел даже рядом за обедом.

– Ах, вот счастливый-то! Ну и что же она, о чем она говорила с тобой? А глаза у нее какие?

– Глаза? Не знаю, не рассмотрел, – сказал Чемезов, нарочно поддразнивая сестру, – темные, кажется, или серые, что-то в этом роде, – хорошие глаза.

– Ах, ну как же ты это? И сидел даже рядом, и то не рассмотрел хорошенько! Ну расскажи же, какая она вообще, лучше или хуже, чем на сцене? Очень красивая?

– Ну, уж этого, право, не могу тебе сказать. Отчасти лучше, отчасти хуже, чем на сцене, а красивая ли – тоже довольно трудно определить: у Обуховых она мне показалась очень интересной и эффектной, а у себя дома – уж несколько отцветшей.

– Как, ты даже и у нее был? – воскликнула Зина уже в полном восторге.

Елена Николаевна ничего не сказала, только мельком взглянула на брата.

– Слышишь, Hélène, он даже и у нее был!

– Слышу, – сухо сказала Елена Николаевна, не отрывая глаз от работы.

– Ах, как это интересно! Ну, рассказывай, Юрий, рассказывай, голубчик, скорее о всех, всех подробностях! В чем она была одета, и кто у нее был, и все, все, все!

И Зина с разгоревшимися от предвкушаемого удовольствия глазами, страшно интересуясь всем, что только касалось ее новой любимицы, в которую она была просто влюблена тем ослепленным очарованием, которое часто является у молоденьких девушек к красивым, интересным и чем-нибудь понравившимся им старшим женщинам, внимательно и жадно приготовилась слушать брата, но Чемезов, уже уловивший странный взгляд и сухой тон старшей сестры, потерял охоту рассказывать об этом, хотя сначала, напротив, намеревался подробно описать сестрам обед у Обуховых и свой визит потом к Леонтьевой, думая, что это займет и заинтересует их. Но все сегодня, с самого прихода, было ему в Hélène как-то неприятно, и он чувствовал, что и сам, в свою очередь, только раздражает ее почему-то сегодня, а потому, не желая из-за пустяков ссориться и усиливать друг в друге неприятное впечатление, он, вместо рассказов, поднялся и, к полному огорчению разочарованной Зины, ушел, сказав, что ему пора идти домой заниматься. Елена Николаевна не удерживала его, и, против обыкновения, они сухо простились друг с другом, – что, в сущности, было очень тяжело для них обоих.

В тот же день, часов около восьми вечера, Чемезов пошел к Ольге, как обещал ей то, когда обедал у нее.

Она была дома одна и, видимо, поджидала его.

– А! – сказал он, весело оглядывая комнату и удостоверяясь, что посторонних никого нет. – На этот раз вы, кажется, действительно одна?

– Я же вам обещала, – сказала она, приветливо улыбаясь и протягивая ему руку. На ней было гладкое черное платье, с чуть белеющим только у ворота узеньким белым воротничком, а волосы, заплетенные в тяжелую шелковистую косу, лежали низко на затылке; в этом виде она понравилась Чемезову гораздо больше, чем прошлый раз.

С незначительными первыми фразами сели они на кресла друг против друга, за круглым столом, и, когда чрез несколько минут все незначительные фразы были сказаны, они оба вдруг замолчали, невольно чувствуя каждый в душе, что так разговаривать им не стоит и что не для этого они сговорились повидаться наедине.

– Ну, Ольга Львовна, – начал Чемезов первый, желая скорее навести ее на то, что его интересовало, – расскажите же мне о ваших!

– Что же мне рассказать вам о них? – спросила она задумчиво, – живем мы все так же, по-прежнему, и даже на той же самой квартире… Ну, я и мама изображаем теперь, так сказать, главы семейства; потом идет Борис: это мамин любимец, хотя она и не признается в том; ну и, конечно, как и все любимцы, вышел довольно неудачным…

– Я его хорошо помню, – сказал Чемезов, – такой хорошенький белокурый мальчик был.

– Ну, вот он и теперь все такой же белокурый и хорошенький, и в этом-то, кажется, главное его несчастье и есть… Затем Варя; этой теперь уже девятнадцать лет, у нее прекрасный голос и вообще большие музыкальные способности, – она учится в консерватории и готовится в оперу; и, наконец, Павлуша, – помните, вы были когда-то его первым учителем, выучили его шутя азбуке и складам; ну, это пока еще гимназист, хотя тоже подает музыкальные надежды и по целым дням разучивает с Варей разные дуэты на виолончели. Уж такое артистическое семейство уродилось! – засмеялась она, слегка краснея, точно ей было совестно рассказывать постороннему человеку, что все ее братья и сестры обладают разными талантами.

– Ну а Сергей? – спросил Чемезов про своего бывшего товарища.

– Сергей ведь только постом приезжает к нам, да и то не всегда, а остальное время живет в провинции. Ах да! Есть еще один новый член в нашей семье, которого вы не знаете. Это маленький Сережа, сын Сергея, бабушкин внучек и мой крестник; этот у нас всеобщий любимец и баловень, а бабушка – та совсем на него не надышится.

– Вот как! Значит, Сергей женат?

– О нет, куда ему, – сказала она, смеясь и махая рукой.

– Отчего же? – удивился Чемезов, не вполне понимая тон ее выражения.

– Да оттого, что он нашего «артистического» поля ягода! Увлекающаяся натура! Зачем ему жениться, он только даром жену свою обидит, – сказала Ольга не то шутя, не то серьезно.

– Ну а этот ребенок… давно он у вас?

– Да уж около четырех лет; он его нам крохотного еще привез, почти в пеленках.

– Отчего же он у себя его не оставил?

– Ну где же ему, ведь он человек кочевой, сегодня здесь, завтра там, – куда же такого крошку за собой таскать!

Чемезов слегка пожал плечами, понимая ее все менее и менее.

– А где же мать этого ребенка? – спросил он нерешительно.

– О, они давно уж разошлись, – сказала Ольга спокойно.

«Как у них все это просто делается!» – невольно подумал про себя Чемезов; он привык к совсем другого рода отношениям, и не мог не удивляться тем, которые, по-видимому, господствовали в леонтьевской среде.

– Ну, вот я вам все рассказала, – сказала она после небольшого молчания, – теперь расскажите вы о себе.

– Нет, – сказал он, – вы не рассказали ничего о самом главном: о самой себе.

– Что же мне вам рассказывать о себе, – начала она медленно и задумчиво, – ведь это всегда или слишком много, или слишком мало.

– Уж если рассказывать, то лучше слишком много, чем слишком мало! – сказал он смеясь, но в душе его невольно поднялась какая-то странная тревога за то, что он услышит. – Слишком мало я и сам о вас знаю. Ну, хотите, я вам помогу, – предложил он, видя, что она молчит, как бы затрудняясь, с чего начать, – когда я уехал, вам было шестнадцать лет, а чрез три года вы уже поступили на сцену. Итак, начнем сначала: что вы делали в промежуток этих первых трех лет?

– Особенного, конечно, ничего, – сказала она, слегка пожимая плечами. – Сначала кончала свою гимназию, а потом приготовлялась под руководством отца к сцене. Отец занимался со мной очень серьезно; заставлял меня читать классиков, выбрал сам для меня все роли, которые ему казались более подходящими для меня, разучивал их вместе со мной, объяснял мне их характер и идею автора, и вообще приучал меня так серьезно работать над каждою из них, что если из меня вышла артистка, – прибавила она с заблестевшими вдруг на глазах слезинками, – то, конечно, только благодаря ему. Но первый год он совсем не позволял мне играть, хотя мне ужасно хотелось этого, а на второй начал разрешать, очень редко и только в тех пьесах и ролях, которые он сам выбирал для меня. Ему предлагали сейчас же определить меня на казенную сцену, но он предпочитал для начала провинцию, где было больше практики, и потому отправил на третий год вместе с Сергеем в Самару, к своему большому другу, державшему там тогда театр. В провинции я играла почти три года и только тогда уже перешла на московскую казенную сцену. Отец сам вывел меня, и это, вероятно, послужило основанием для той любви, которую я почти сразу встретила в публике. Два года мы служили с ним вместе, на одной сцене, играли в одних пьесах, а потом… потом он умер… и так внезапно! Это было так ужасно, так неожиданно… И вот мы осиротели, и я осталась на сцене уже одна, без него… Сначала это было страшно и дико как-то; я, бывало, никого не могла видеть в его ролях: так это напоминало его… и то, что его уже нет. Но потом постепенно привыкла, сдружилась, сжилась со всеми моими товарищами, и публика после его смерти точно еще больше как-то полюбила меня, – точно утешить хотела… Но нет горя, которое не притуплялось бы со временем, – и мое мало-помалу притупилось, и мне уже стало не дико и не больно видеть, как в его ролях играли другие… Но он всегда жив в моем сердце, и, кажется, сколько бы я ни прожила, хоть до глубокой старости, я никогда не забуду его и не перестану вспоминать его каждый день, каждый час почти, никогда не сделаюсь к нему сколько-нибудь равнодушной, как это бывает иногда с другими близкими покойниками… Это был такой дивный человек и такой артист…

Она замолчала, и на подвижном лице ее легло глубокое, грустное выражение, точно она задумчиво глядела куда-то внутрь себя.

Чемезов тоже молчал.

– Значит, он имел на вас и вашу жизнь очень большое влияние? – спросил он чрез несколько минут.

– Очень большое! – сказала она тихо, и оба они опять замолчали.

– Да, – сказал Чемезов, заметив, как стало грустно ее лицо, и, желая вывести ее из тяжелых воспоминаний, – но это именно то самое «малое», о котором я и сам с большей или меньшей вероятностью могу предполагать, а меня интересует другое…

– Что же другое? – спросила она как-то нерешительно и точно неохотно.

– Это все внешнее, так сказать, а есть нечто другое еще, внутреннее, которое вы все обходите мимо…

– Я не обхожу; но ведь это довольно трудно: так взять и начать вдруг рассказывать о себе разные подробности. Знаете, такая откровенность по заказу не является!

– Я и не хочу этого совсем, – сказал Чемезов с легким упреком, – но я думал, что это явится само собой, когда мы разговоримся…

– Да, очень может быть, что это и явится, но тогда не надо только подгонять! – заметила она, с какой-то странной, загадочной усмешкой глядя на него. – Пускай это придет именно само собой, как вы сейчас сказали… Вот, знаете, я велю подать нам чаю, – засмеялась она, вставая, чтобы позвонить, – и за чаем это, быть может, явится скорей, чем так. Вы, – начала она, отдав приказание человеку насчет чая и возвращаясь на свое место, – вы мне тоже ничего о себе не рассказали, а я про вас даже и «слишком малого» не знаю, и почему-то, как ни стараюсь представить себе вашу жизнь, это мне не удается, – как-то ничего не выходит.

– Ну, моя жизнь, наверное, покажется вам очень неинтересной, – сказал Чемезов смеясь. – Ее можно рассказать в двух словах. Утром я встаю, прочитываю газету, завтракаю и ухожу на службу, провожу там весь день часов до шести, потом иду обедать в клуб или к сестрам, иногда, что, впрочем, очень редко, – к кому-нибудь из знакомых. Часам к восьми, к девяти возвращаюсь опять домой, сажусь за мои бумаги и просиживаю за ними как придется: когда до двух часов ночи, а когда и позже. Затем ложусь спать, а назавтра то же самое, и так уже много лет. Как видите, разнообразия немного! – прибавил он, засмеявшись, но в душе его вдруг, неожиданно для него самого, поднялось почему-то тоскливое, горькое чувство.

– Да, – сказала она грустно, с какой-то жалостью смотря на него, – это невесело… Но ведь это тоже только внешняя сторона; быть может, внутренняя отраднее?

Он задумался немного и ответил не сразу.

– Внутренняя, – сказал он серьезно и убежденно, – это – мое дело.

– Да, я понимаю это, и у меня мое дело составляет главную суть жизни, но знаете… все-таки это еще не все, – сказала она, недоверчиво качая головой, – все-таки остаются еще какие-то свободные местечки, и они своего просят! Одно дело их не заполнит, им надо что-то еще другое…

– Все зависит от натуры, – сказал он спокойно, – одну дело захватывает всецело, другая не может сосредоточиться вполне на чем-нибудь одном, на одной какой-нибудь цели. И женские натуры менее способны к подобному сосредоточению, им свойственно разбрасываться…

– И потом, – перебила она, почти не слушая его, – ваша служба уж потому не может удовлетворять вас вполне, как вы это говорите, потому что это холодное, чисто бумажное дело, в котором нет ни жизни, ни души, ни страсти! Как оно может удовлетворять живого человека! Как может наполнять его жизнь! Вам теперь это так кажется, быть может, а когда-нибудь вы почувствуете, как ужасно ошибались!

– Вот видите, – сказал он горячо, начиная заражаться ее волнением, – то, что вам представляется сухим и скучным, в чем вы видите только одну бумажную чиновную сторону, то для меня составляет живое, важное и дорогое дело, – дело общее, потому что оно может сделать много пользы или вреда многим, смотря по тому, как его вести. И вы думаете, что такой труд и задача не стоят того, чтобы им посвятить все лучшие свои силы; что их все-таки еще слишком мало для того, чтобы они могли создать собой цель жизни и труда!

– Да, – воскликнула она упорно, – они могут создать собой цель труда, но не жизни! В жизни есть еще столько другого прекрасного и великого, мимо чего вы, быть может, так и пройдете, не изведав и не узнав даже никогда! И как потом вы будете каяться! Вот вы теперь убиваете все ваши силы и ум, и страсть, и энергию – на ваше дело, и воображаете, что вся главная суть жизни должна уходить на придумывание всевозможных улучшений в нем, и все это, быть может, очень хорошо для тех других, ради которых вы работаете теперь, но как это будет плохо для вас самих, если и действительно вся ваша жизнь пройдет только в этом!..

– Позвольте, вы говорите… – начал он; но в эту минуту вошел лакей с серебряным подносом, на котором стоял чайный прибор, и Чемезов замолк, пока он устанавливал его. Никогда и ни с кем еще из женщин ему не приходилось говорить о своем деле так откровенно и горячо. И несмотря на то, что говорить с ней об этом ему было почему-то приятнее и легче, чем с какой бы то ни было другой знакомой ему женщиной, но тем не менее он чувствовал, что она глядит на вопрос с чисто женской, нелогичной и пристрастной точки зрения; и ему это было досадно, потому что казалось, что она, если только захочет, сумеет лучше, чем всякая другая, понять его и его идею, которая была для него так дорога.

Но когда человек ушел, она не стала уже продолжать спора, а сказала улыбаясь и совсем другим, спокойным тоном:

– Вот я очень люблю пить чай, но терпеть не могу разливать его.

– И не умеете даже! – заметил он, с улыбкой смотря, как она неловко и неумело возилась с чашками. – Давайте я вам лучше помогу; мне у сестры это случалось иногда делать.

– Ах, пожалуйста! – засмеялась она, тотчас же передвигая ему поднос. – А то я непременно что-нибудь разобью или пролью.

Их спор, в котором они оба за несколько минут так горячились, после прихода лакея оборвался сам собой и уже ни тому ни другому не хотелось почему-то продолжать его, хотя оба они про себя еще продолжали думать о том же.

– Послушайте, – спросила она вдруг, следя за тем, как он внимательно ополаскивал чашки, прежде чем наливать в них чай, – отчего вы не женились до сих пор? Право, из вас отличный бы вышел семьянин.

Он рассмеялся ее неожиданному вопросу и невольно вспомнил Hélène.

– Ну, на это довольно трудно ответить так сразу! – отвечал он, передавая ей налитую чашку. – Но главным образом оттого, что женитьба слишком много бы отнимала у меня времени и мне уже трудно было бы заниматься так, как я могу это теперь.

– Только от этого! – воскликнула она, изумленно смотря на него. – Но ведь это совсем уже какой-то отвратительный эгоизм! Не жениться только потому, что женитьба помешала бы заниматься! Да неужели же за все эти годы вам ни одна женщина не понравилась настолько, чтобы вы хоть на время упустили бы это из виду? Скажите мне, – сказала она вдруг, пытливо всматриваясь в него, – любили вы когда-нибудь?

– А вы? – спросил он вместо ответа.

– О, конечно! – воскликнула она искренно и точно радостно. – И даже не один раз! И знаете, знаете, что я вам скажу! Никогда я не чувствовала жизнь такой прекрасной, такой осмысленной, как в это время, и никогда не играла я так хорошо, как именно тогда! Каждое увлечение точно сильнее еще вдохновляло меня! Я так чувствовала, так понимала тогда каждую роль, так переживала ее сама! Но… но, – прибавила она грустно, – должно быть, я начала уже стареть, потому что вот уже больше трех лет, как это точно потухло во мне… и я очень, очень жалею об этом, потому что ничто так не красит жизнь… – И она замолчала с задумчиво-мечтательным выражением на лице, а глаза ее вспыхивали как-то нежно и страстно, точно она вспоминала что-то дорогое и милое для нее.

В душе Чемезова опять шевельнулось ревнивое чувство к ней; он смотрел на нее и невольно удивлялся той простоте, с которой она так легко говорила о своих былых увлечениях. Ему это было совсем ново в женщине; он думал, что другая на ее месте стеснилась бы говорить так, а она точно радовалась, что в ее жизни были увлечения, и вспоминала о них с удовольствием, почти с благодарностью даже. Это поражало его, но какая-то безотчетная симпатия влекла его к ней, несмотря ни на что. Она так резко отличалась от всех других женщин своими хорошими и дурными сторонами, что эта новизна невольно заинтересовала его.

– Вот в этом-то и состоит существенная разница наших натур и наших дел тоже, – сказал он вслух, – что вас каждое ваше увлечение, как вы говорите, только сильнее вдохновляет, вы начинаете играть еще лучше, и, следовательно, увлечение служит лишь на пользу вашему делу, а меня оно только бы отвлекало от работы, мешая сосредоточиваться на ней и, следовательно, вредило бы моему делу. Притом вы, по-видимому, брали от любви только ее радости, а для меня она, наверное, дала бы больше горечи и боли, чем счастья. Я уж по натуре своей склонен скорее к болезненному, тяжелому чувству, чем к радостному.

– Ну что ж! – воскликнула она с блестящим взором. – Даже и это лучше, чем ничего!.. Да знаете ли вы, что в самом страдании любви есть какая-то своя, страстная, захватывающая прелесть, которую ничто другое не даст вам испытать! Ну подумайте, подумайте только, что вы теперь получаете от вашей жизни? Одну ее деловую, служебную сторону! Боже мой, да разве для этого стоило родиться? А под старость у вас не останется даже воспоминаний! Ничего, кроме бесплодных и бесполезных уже сожалений о том, что вы могли бы взять от жизни – и не взяли, как могли бы жить – и не жили! И ведь тогда уж будет поздно, тогда уже ничего нельзя будет вернуть! Да разве есть что-нибудь, что может заменить молодость, для чего стоит жертвовать и ею, и счастьем, и любовью. Нет, нет, ужасно, ужасно прожить так! – договорила она с дрожью и даже закрыла руками лицо.

– Может быть… может быть, вы и правы… – согласился он уныло, потому что сознавал, что в словах ее есть доля, и даже большая доля горькой правды, казавшейся еще горше и страшнее от той горячности, с которой она говорила все это. – Но я давно все это взвесил и обдумал, – продолжал он спокойно, – и действую так совершенно сознательно и добровольно, потому что нахожу – так будет лучше и полезнее для моей работы… На двух стульях разом сидеть трудно, Ольга Львовна, – сказал он и, встав, начал ходить по комнате, как делал это всегда, когда волновался.

– Да зачем, зачем это отречение! Для кого оно? – воскликнула она почти с негодованием. – И потом, ведь полмира служит, у всех есть свое дело, своя работа, но никому не приходит в голову ломать из-за этого всю свою жизнь, отказываться от всякого личного счастья и в конце концов сделаться чуть не аскетом каким-то!

– Ну, – сказал он смеясь, – и от аскетизма, и от всех этих страшных жертв я еще, положим, очень далек. А если гляжу на дело несколько серьезнее, быть может, чем другие, и занимаюсь им больше, то делаю это просто потому, что мне так нравится делать. А вы глядите на вопрос уж чересчур по-женски. Вам кажется, что если человек не ухаживает и не влюбляется, то он уже несчастный человек, который превратно понимает смысл жизни и лишается лучшего счастья и рая Магомета!

Она видела, что он шутит и нарочно поддразнивает ее теперь.

– Какой вздор! Я совсем не про то говорила! – сказала она, слегка вспыхивая и хмурясь. – Да я вовсе и не посоветовала бы вам часто увлекаться, влюбляться и так далее. Это совсем не в вашей натуре, по-моему, вы вовсе не годитесь… – Ольга слегка замялась и договорила, чуть-чуть покраснев: – В любовники! Вам надо просто жениться, из вас выйдет отличный муж! – И она засмеялась тем легким, беспечным смехом, к которому часто, как он уже заметил, переходила вдруг из самого грустного или серьезного настроения.

Слово «любовник» – такое неженственное, как казалось ему, и такое привычное, по-видимому, ей – опять слегка покоробило его, но он невольно улыбнулся, подумав, что Hélène, конечно, уж никак не ожидает, где нашла себе союзника.

– И знаете, что я вам скажу, – продолжала она смеясь, – вам просто случая до сих пор, верно, не подходило. А когда он явится, вся ваша философия разобьется о жизнь… и вы забудете думать о том, что это может помешать каким-то там вашим занятиям, и будете даже счастливы, когда вам станут мешать! Судьба ведь всегда так наказывает. Признайтесь, что до сих пор вы еще ни разу серьезно не любили?

Чемезов ходил по комнате, когда она задала ему этот вопрос, и ответил не сразу. Он сам почти впервые спросил себя об этом вместе с нею. В молодости и он, конечно, увлекался и влюблялся, как всякий другой; нравились ему и потом некоторые женщины, иные больше, иные меньше. Но все это было как-то слабо и, конечно, несерьезно. Серьезнее всех за последнее время он думал, пожалуй, о Мери… И он вдруг вспомнил тот вечер пред театром, когда ему хотелось сделать ей предложение, и она сидела у круглого стола в гостиной Hélène с таким печальным, пристыженным лицом. Он невольно взглянул почему-то на Ольгу и подумал, какая страшная была разница в этих двух женщинах, а между тем к ним обеим его тянуло какое-то почти одно и то же чувство безотчетной симпатии.

– Признайтесь… – повторила Ольга, упорно и пытливо смотря на него своими прелестными, яркими от блеска глазами. Все лицо ее разгорелось и играло такою жизнью, что казалось, каждая тонкая голубая жилка на ее висках и каждая пушистая, выскользнувшая прядка волос ее трепетала и билась этой горячей жизнью, которой было в ней так много.

– Да, – сказал он серьезно, – это правда.

– Ага! – воскликнула она с торжеством и даже порывисто поднялась с места. – Вот в этом-то и была только ваша победа! А когда вы полюбите, то все сразу изменится, и вы сами же отречетесь от ваших прежних идей. Нет, – сказала она, подходя к нему и беря его вдруг под руку, – не бегите от любви: вы увидите, как вам станет легко и радостно жить, когда подле вас будет дорогое, любимое существо, ваш лучший друг, ваша помощница, ваша жена. Право, вам необходимо жениться, а то вы сами незаметно для себя зачерствеете и сузитесь.

– Но отчего же вы сами не выходите замуж? – спросил Чемезов, невольно любуясь ее прелестным лицом, которое было так близко от него, что он почти чувствовал жар ее разгоревшихся щек.

– О! – воскликнула она быстро. – Я… я совсем другое: я артистка! Вот мне действительно нельзя выходить замуж, моему призванию это действительно помешает! Какая же я буду актриса, если у меня на плечах будет муж, семья, хозяйство и так далее. Выйдет только то, что я стану плохой женой и плохой актрисой! Но ведь зато, – сказала она с каким-то гордым выражением на лице, – я не отказываюсь от любви! Я люблю любовь для любви и не хочу только замуж; но, право, я была счастлива и без этого!

– Ну, теперь и вы мне в свою очередь признайтесь, – сказал он, останавливаясь и пристально смотря на нее, – ведь вы любили… не один раз?.. – Чемезов чувствовал, что вопрос его груб, и боялся, что, быть может, он слишком оскорбит ее, но ему так хотелось знать о ней наконец правду, что он не мог удержаться от него.

К его удивлению, Ольга не оскорбилась и не смутилась даже. Она только остановилась вдруг на полдороге и, приподняв лицо, с минуту стояла молча, с каким-то новым строгим и задумчивым выражением на лице.

– Я думаю, – начала она медленно и серьезно, – что я тоже никогда еще не любила. То есть не любила так, как могла бы любить, как хотела бы любить! О, я могла бы так любить, так любить!.. – воскликнула она с каким-то страстным томлением в голосе, и лицо ее побледнело, а глаза стали совсем темными и глубокими. – Но так любить можно только раз в жизни, – проговорила она тихо, – и так я еще не любила… но я не раз горячо увлекалась и принимала это за любовь… хотя это не была любовь, – договорила она точно с сожалением и разочарованием.

– Значит, – сказал он резко, – вы тоже неправы! Вот вы говорите, что я делаю ошибку и чуть не преступление, уклоняясь от любви, а вы разве не делаете такую же ошибку, только еще более ужасную и непростительную, так беспечно разменивая себя по мелочам!

– Как по мелочам? – спросила она, сердито сдвигая брови.

– Да, по мелочам! – повторил он настойчиво и строго, не смущаясь ее взглядом. – Вы, как ребенок, меняете червонец на пятаки, воображая, что гораздо выгоднее иметь больше таких медяков, чем один червонец! Вам дана такая сильная, талантливая натура, а вы губите ее, гоняясь за разными мимолетными увлечениями; вы воображаете, что они как-то красят и наполняют вашу жизнь и прибавляют вам жара на два, на три спектакля, и не замечаете того, как они в то же время извращают всю вашу натуру и ум!

Она стояла пред ним с бледным, испуганным и оскорбленным лицом, но, когда он замолчал на минуту точно для того, чтобы дать ей возможность возразить и оправдаться, она не возразила ни слова и только молча, потемневшим взглядом смотрела на него.

– Вот вы, – продолжал он, видя, что она не хочет отвечать, и разгорячаясь почему-то все больше и больше, – сейчас рисовали мне, какая безотрадная старость ожидает меня в конце концов, и уверяли, что мне предстоят только одиночество, раскаяние и сожаление. А вам – разве не то же самое? Подумайте хорошенько сами… Мы только разными путями идем, Ольга Львовна, а придем, наверное, к одному и тому же, то есть к одинаковому раскаянию и сожалению. И еще бог весть, кто из нас двух будет горше раскаиваться впоследствии, потому что если вы предсказываете мне, что у меня не останется даже воспоминаний, то я предсказываю вам, что ваши воспоминания заставят только покраснеть когда-нибудь вас же самих!

– Неправда! – вскрикнула она с негодованием.

– Нет, правда! – повторил он, с силой сжимая ее руку. – Правда, и именно потому, что вы часто и поверхностно увлекались, сделав себе из этого чуть не культ какой-то в жизни! А когда вам в жизни встретится действительно серьезная, хорошая любовь, то в вас, после всех этих, так нравящихся вам теперь, пустых и жалких увлечений, не найдется для нее больше уже ни силы, ни чистоты!

Его упреки и даже самый голос становились все резче и раздраженнее; Чемезов сам сознавал это, но, раз начав откровенно высказывать свое мнение, он всегда не мог уже сдержаться. Он сам не понимал, почему все это так волнует его! Какое ему, в сущности, до нее дело: она была теперь для него совсем чужая, посторонняя женщина, с которой он случайно встретился вчера и навсегда расстанется опять завтра. Но он знал ее чистой девочкой, искренно любил и уважал ее отца и всю ее семью, и это отчасти давало ему некоторое право интересоваться и теперь ее судьбой. Конечно, говорить так резко и даже грубо у него не было никаких прав, но он оправдывал себя тем, что искренне желает ей добра и что все только умеют восхищаться ею и поклоняться ей, говоря только любезности и комплименты, и вряд ли кто хочет и смеет высказывать ей правду. Пусть же эту правду, хотя бы и слишком резкую, она услышит от него, пускай даже рассердится на него за это и прекратит с ним опять знакомство, но зато что-нибудь все-таки западет ей, быть может, в душу и заставит вперед строже и серьезнее относиться и к себе, и к жизни.

– Ну скажите сами, откровенно, – заговорил он опять, подходя к ней. – Что вам дали ваши увлечения? Стали ли вы от них хоть талантливее, по крайней мере? Навряд! А между тем лучшая половина вашей жизни ушла на них!

Но Ольга резко и порывисто отстранила его от себя.

– Нет, – сказала она с вздрагивающими от волнения губами. – Я понимаю теперь, что вы обо мне думаете, и это… это слишком гадко! Быть может, с вашей точки зрения, я действительно кажусь вам совсем безнравственной и порочной женщиной, но я все же лучше, чем вы думаете обо мне! Не думайте, – воскликнула она, гневно взглядывая на него, – что я оправдываюсь пред вами! Мне не в чем оправдываться, и я нисколько не стыжусь своих поступков, но… но вы слишком… – И, не договорив, она быстро закрыла себе лицо руками и заплакала.

Чемезов не ожидал этих слез и невольно смутился при виде их. Ему стало стыдно, что, быть может, он действительно говорил резче, чем она заслуживала, и оскорбил ее; но в то же время в душе он почти предпочитал даром обидеть ее, чем убедиться, что его подозрения вполне основательны.

– Тем лучше, – сказал он, ласково беря ее руку в свою, – тем лучше, если я не прав.

Она молча, не отнимая от него руки, но и не отвечая на его ласковое пожатие, плакала с тихим, сдерживаемым рыданием.

– Зачем же вы плачете, Ольга?.. – спросил он смущенно, и, так как она опять ничего не ответила ему, он взял ее руки и крепко поцеловал их, точно молча прося у нее прощения за свои жесткие слова.

Ольга слегка вздрогнула и слабо пожала ему в ответ руку.

– Нет, нет, – заговорила она, отнимая платок от своего лица, страшно подурневшего в несколько минут, – вы хорошо сделали… что высказали мне… все это… только не утешайте меня… дайте мне поплакать… потом всегда легче бывает… А вы правы… все это действительно гадко, и я гадка… и увлечения мои гадки… Только все-таки же не до такой степени, как вы это думаете… Мне больно… что вы так… разочаровались во мне… – договорила она тихо, и в лице ее – еще за минуту таком гневном и оскорбленном – мелькнуло вдруг что-то детски-робкое и пристыженное, напомнившее ему почему-то девочек Елены, которые, бывало, провинившись в чем-нибудь, просили прощения у матери или у него с такими же жалобно-испуганными, пристыженными личиками. И это общее с ними выражение как-то разом сроднило его с ней; она вдруг стала для него еще ближе и милее, и он еще раз крепко, с нежной лаской, прижал к губам ее руки, а она улыбнулась ему еще сквозь слезы, но уже по-прежнему приветливо.

«Да, – сказал себе Чемезов мысленно, – у нее прекрасная, гибкая, восприимчивая натура, только нет твердой почвы под ногами».

Он долго, гораздо дольше, чем намеревался, просидел у нее, и, когда собрался уходить, Ольга уже совсем успокоилась, снова развеселилась и шутила.

– Не думайте, – сказала она ему на прощанье с шутливым, но упрямым выражением в лице, – что я совсем сдалась на ваши убеждения и признала себя побежденной. Я, правда, расплакалась, как девчонка, и наговорила каких-то страшных слов, но это так только – просто под первым впечатлением! А в сущности, я совсем не убедилась и не покорилась! Вернее всего, что мы оба не правы и оба ошибаемся, но вы все-таки же больше, чем я.

– Хорошо, хорошо, – сказал он, тоже смеясь, – это нам покажет будущее! А пока я доволен и настоящим!

Ольга как-то лукаво и загадочно смотрела на него, прислонившись головой к косяку дверей.

– Переходите лучше в мою веру! – сказала она улыбаясь. – Право, моя лучше!

– Нет, лучше вы в мою! – сказал он серьезно.

Она помолчала немного, и по лицу ее опять пробежали грустные, задумчивые тени.

– Каждому своя вера дорога, – проговорила она, вздыхая и упрямо покачивая головой.

– И каждому своя кажется истинной! – прибавил он.

– Да, – воскликнула она смеясь, – оттого так и редки случаи обращения «на путь истины», потому что всякий понимает истину по-своему и никто не знает наверное, где она действительно!

Но расстались они, несмотря на разность вер и убеждений – из-за которых чуть было совсем не поссорились, – все-таки же самыми искренними друзьями, и Чемезов непременно обещался заехать к ней еще до ее отъезда, а главное – побывать у них, когда будет в Москве.

В прощальный спектакль Ольги, когда она играла свою лучшую роль – Катерину в «Грозе», театр, казалось, был еще более переполнен, чем в первые два раза.

За ложи и кресла платились бешеные деньги барышникам, успевшим перекупить места и перепродававшим их потом чуть не за пятерные цены. Говорили, что Леонтьева долго уже не приедет в Петербург, и потому все рвались взглянуть на нее в последний раз.

Когда Чемезов приехал, сестры его уже сидели в ложе, а Аркадий Петрович, во фраке и белом галстуке, надушенный и сияющий, встретился ему еще в коридоре, где разговаривал с каким-то господином.

– А! – воскликнул он с удовольствием, увидев Юрия. – Вот это отлично! Давно бы так; а то ведь этак, право, и до чертиков заработаться можно! – И, взяв его под руку, он повел его в ложу к жене, оживленно рассказывая по дороге какие-то новости и поминутно раскланиваясь направо и налево со своими бесчисленными знакомыми.

Чемезов шел хмуро и молча, размышляя в душе, что гораздо полезнее было бы ему сидеть теперь дома и заниматься; но он обещал Ольге быть на этом спектакле, и к тому же его самого невольно тянуло сюда.

– А, ты уже приехал! – любезно встретила его Елена Николаевна, но глаза ее, мельком скользнувшие по нему, сухо сказали ему: «Нет, нет, я все еще тобою недовольна». Мери с ними не было, и Чемезов, изучивший сестру, понял почему.

– Смотри, – обратился к нему Аркадий Петрович, указывая на одну из лож, – наши три грации!

Чемезов взглянул по направлению, указываемому ему, и увидел в бельэтаже разряженную во что-то светлое и воздушное, всю залитую бриллиантами, хорошенькую Милочку; она сидела посреди двух других таких же хорошеньких и нарядных женщин, как и она сама.

Это были Милочкины приятельницы, считавшиеся вместе с нею самыми хорошенькими женщинами петербургского балета, которых по имени и по портретам знал весь Петербург. Милочка, очевидно, не боялась опасной конкуренции, зная по опыту, что ее красота только выигрывает и еще более привлекает к себе всеобщее внимание, когда они появляются все вместе.

И действительно, на их ложу устремлялись бинокли не только всех мужчин, но даже и дам, усердно рассматривавших их туалеты, прически и бриллианты. «Грации» притворялись равнодушными к возбуждаемому ими интересу, небрежно кокетничая со своими многочисленными кавалерами, поминутно являвшимися в их ложу, и в то же время как будто нечаянно принимали особенно красивые позы и повороты головы, позволявшие лучше любоваться ими.

Вид эффектной Милочки и ее присутствие здесь не привели Чемезова в лучшее настроение духа, и он все с тем же хмурым видом, какой всегда являлся у него, когда он был собою недоволен, простился с сестрами и ушел искать свое место в партере. Увертюра вскоре кончилась, и занавес взвился. Чрез несколько минут вышла Ольга, в богатом старинном русском костюме, чрезвычайно красившем ее. Чемезов с невольным приятным изумлением долго рассматривал ее.

Это была сама живая, воплощенная Катерина; все в ней удивительно подходило к этой роли. Ее фигура казалась от костюма пышной и крупной, а лицо опять совершенно изменилось и приняло чисто русский тип, тогда как в обыкновенное время оно не имело в себе никакой определенной и характерной национальности.

Волосы ее, настоящего каштанового цвета, с легкими золотистыми искрами, были гладко зачесаны под богато расшитую жемчугами голубую кичку; губы казались алыми и пышными, как у русских красавиц, и глаза с томной поволокой глядели то вдумчиво и нежно, то вдруг загорались какими-то беспокойными, горячими огоньками, и даже в голосе ее, слегка певучем и ласковом (совсем не таком, какой был у нее в «Марии Стюарт»), вырывались порой страстные грудные звуки. Во всей в ней, степенной, строго выдержанной и покорной на вид, чувствовалось что-то тревожное, глубоко затаенное и сдерживаемое ею внутри, но что все-таки сильно и властно рвалось наружу и точно мучило и пугало ее саму.

От Марии Стюарт, переданной Ольгою, у Чемезова остался яркий и цельный тип, невольно воскресавший порой в его памяти; но в Катерине она казалась ему еще лучше, лучше и понятнее; быть может, это происходило оттого, что после проведенного вместе вечера она вообще стала ему как-то ближе, но, вернее, и оттого, что Ольга, будучи сама чисто русской женщиной, хотя и с удивительной тонкостью и чуткостью понимала всякую роль и, страстно увлекаясь ею во время игры, всецело переходила в нее, но в глубине души русская Катерина была ей все же ближе и дороже, чем Мария Стюарт или Жанна д’Арк. В ней вся сила ее огромного таланта как бы находила себе полный простор и выливалась так ярко и в то же время так просто, что невольно всех захватывала и поражала, будя в каждой душе родной отклик.

С каждым актом она играла все лучше, все сильнее, и, глядя на нее, сознавая невольно ту власть, которою она порабощала и очаровывала всю эту толпу, Чемезов почти не верил, что эта самая женщина так детски и жалко плакала пред ним, и не понимал, как она, такая властная и сильная на сцене, могла становиться в жизни такой слабой, жалкой и беспомощной, какою он видел ее вчера. Какое, в сущности, могло иметь для нее значение его мнение о ней, когда вся эта тысячная толпа чуть не молится на нее?! И что это, наконец, такое было: простой ли внезапный, но искренний порыв, по-видимому, вообще очень свойственный ее натуре, или же эгоизм донельзя избалованной женщины, которая не может выносить сознания, что есть хоть один человек, не порабощенный и не очарованный ею и даже дурно думающий о ней?

Несколько раз в продолжение спектакля он случайно встречался с ее глазами, и ему даже казалось, что это была не простая случайность, но что она действительно видит его и вглядывается в него, точно ища его одобрения.

Букетам, корзинам с цветами и другим подаркам не было конца; подносили после каждого действия; и вызовы, и аплодисменты к концу еще более усилились, – точно наэлектризированная публика окончательно разгорячилась и разошлась.

В одном из антрактов с Чемезовым любезно раскланялся г-н Донец-Гонский. Он, по-видимому, чувствовал себя отчасти родственником «знаменитости», и потому с приятным видом незаметно намекал об этом там, где не было это еще известно, и вообще старался держаться «на виду», как бы принимая овации публики и успех Ольги отчасти также и на свой счет. Он тоже подносил Ольге великолепную корзину из пунцовых камелий и, встречая знакомых и полузнакомых, любезно брал их под руку и, подводя к оркестру, где она стояла, как бы случайно показывал ее.

– Колоссальный успех! Колоссальный! – сказал он, подходя к Чемезову и приятно, но не без некоторой нерешительности улыбаясь ему. – А вы не зайдете в ложу к Людмиле Львовне?

– Нет, – сказал Чемезов сухо, – я иду к сестрам.

Донец-Гонский не заметил его сухости или притворился, что не замечает ее, и присел на пустой стул подле Чемезова, что тому совсем не понравилось.

– Мы сегодня затеваем канун, так сказать, проводов Ольги Львовны, – продолжал он, со своей элегантной манерой, нагибаясь к собеседнику с таким таинственным видом, точно, по малой мере, сообщал ему какую-нибудь важную министерскую тайну. – Сейчас после окончания спектакля собираемся все в квартире Людмилы Львовны, а оттуда на тройках – в «Самарканд» к цыганам! Ведь Ольга Львовна – страстная любительница их. Она даже и сама очень, очень недурно поет цыганские вещицы!.. Как же, как же! Разве вы не слыхали? Помилуйте, пляшет, как заправская цыганка! Вот мы и собираемся немножечко повеселиться на прощанье; не хотите ли присоединиться к нашей компании?

Чемезов поспешил отказаться и, раскланявшись со своим любезным собеседником, отправился к сестрам.

Этот господин раздражал Чемезова и портил ему хорошее воспоминание об Ольге, а известие, что она в какой-то компании, подобранной, вероятно, все тем же г-ном Донец-Гонским, едет после спектакля ужинать к цыганам, вовсе не понравилось ему, невольно вызывая в мыслях опять что-то грязное и недостойное Ольги, что было ему больно.

Когда Чемезов вошел к сестрам, он застал Аркадия Петровича очень взволнованным и негодующим на что-то.

– Это позор! – говорил тот, почти сердясь.

– Какой позор? – спросил Чемезов, не понимая, о чем он говорит.

– Да что у нас в Петербурге нет такой артистки! И с какой стати мы уступаем ее этой неотесанной, глупой Москве! Да и наконец, дирекция могла бы хоть поровну разделять ее – полсезона в Москве, полсезона у нас! После Леонтьевой наших и смотреть не хочется!

Елена Николаевна ничего не говорила, но в глазах ее была легкая, недоверчивая усмешка. Какое-то недоброе чувство закралось в нее почему-то по отношению к этой женщине, и она не могла заглушить его в себе; хотя не могла также подавить и того невольного взволнованного очарования, которое вызывала в ней эта женщина, как артистка.

Но все-таки же с чисто женским упорством расположенная более следовать своему недоверчивому чувству пред женщиной, чем восхищению пред артисткой, она заметила, чуть-чуть косясь на брата:

– Я думаю, что она и в жизни такая же, верно, актриса, как на сцене!

– О, Hélène! – воскликнула с упреком Зина. – У нее такие хорошие глаза! Она не может лгать и притворяться!

– Да, – сказал Чемезов серьезным, почти строгим голосом, – я редко видел более искреннюю женщину, чем она!

– Ты слишком мало еще знаешь ее! – бросила Hélène вскользь; но Аркадий Петрович пожелал примирить обе несогласные стороны.

– Положим, – сказал он, ничуть не подозревая, что еще больше только задевает Юрия, – это давно уже известная истина, что актеры, а тем более актрисы так привыкают к постоянному разыгрыванию чужих ролей, что потом не могут отделаться от этого и в жизни!

– Только не она! – воскликнула опять Зина горячо.

– Ну, я не знаю, – сухо сказал Чемезов, – с каких это пор это изречение стало давно и всем известной истиною; кажется, честь его открытия принадлежит всецело тебе!

И, не желая больше продолжать неприятного разговора и чувствуя уже по одному сдержанно-насмешливому выражению лица Hélène, что она намеренно отыскивает в Ольге такие пороки, каких у той, быть может, совсем и нет, он вышел от них, удивляясь, с чего это его сестра, обыкновенно такая справедливая и добрая, вдруг ни с того ни с сего, совершенно беспричинно и неосновательно начинает нападать на женщину, которую совсем не знает и которая ей ровно ничего не сделала!..

В среду, с курьерским поездом, Леонтьева уезжала обратно в Москву, и на вокзале, еще задолго до восьми часов, собрались ее друзья, знакомые и просто почитатели таланта, желавшие проводить ее и взглянуть на нее еще раз.

Чемезов тоже приехал; ему также хотелось еще раз повидаться с ней, но масса всей этой прогуливающейся взад и вперед публики озадачила его. Судя по виду этой публики, он сразу догадался, что большинство собралось специально для проводов Ольги; он совсем этого не предполагал и был этим неприятно разочарован. К тому же было немало и его знакомых, узнавших его и которые, здороваясь с ним, с улыбкой расспрашивали его, не приехал ли и он также на проводы Леонтьевой.

Публика была самая разношерстная, но студенты и военные преобладали. Был, между прочим, и старый граф, с огромной бонбоньеркой под мышкой, разговаривавший с каким-то моложавым красивым генералом. Он тоже заметил Чемезова, но поклонился ему суше, чем когда-либо, видимо недовольный тем, что этот «молокосос» поймал его на проводах актрисы.

Поминутно подъезжали все новые и новые лица, иногда сразу целыми партиями, но Леонтьевой все еще не было. Наконец по толпе пробежал отрывистый говор: «Приехала, приехала!», все встрепенулись и остановились в приятном ожидании, устремив глаза на ту дверь, в которую она должна была войти. Гвардейцы, проводившие время ожидания в буфете, бросились, наскоро допивая и закусывая, к платформе и, толкая друг друга, со смехом и говором, первые обступили ее со всех сторон и загородили другим дорогу.

Ольга приехала в шумной компании Милочки, Донец-Гонского и каких-то бритых господ, по виду актеров, которых публика сейчас же узнала; она шла впереди всех под руку с Барсуковым, а сзади нее Милочка с каким-то блестящим кавалергардом, напевавшим ей любезности, кидала направо и налево кокетливые, вызывающие взгляды.

Увидя их, толпа заволновалась и хлынула к ним, а студенты и гимназисты, плотно выстроившиеся двумя рядами по обеим сторонам платформы, вдруг громко зааплодировали и закричали:

– Браво, Леонтьева, браво!

Ольга шла, приветливо кланяясь направо и налево, и все лицо ее, слегка раскрасневшееся, с ярко блистающими глазами, сияло счастливой улыбкой и радостью успеха, который в эти дни всюду встречала она и который точно слегка опьянял ее, кружа ей голову каким-то сладким, вечно новым и милым, хотя и привычным ей чувством.

Мало-мальски знакомые с нею, видимо рисуясь и хвастаясь перед другими – не столь счастливыми – своим знакомством со знаменитостью, поспешно подходили к ней с разными любезностями и комплиментами.

Она всем с благодарною улыбкой пожимала руки, успевая каждому сказать что-нибудь приятное, а услышав неожиданный гул аплодисментов, слегка вздрогнула, покраснела, и глаза ее заблестели еще ярче от растроганных невольных слез благодарности и любви ко всему этому незнакомому, но так сердечно провожающему ее народу.

– Благодарю вас, господа! – сказала она своим прекрасным, чуть-чуть задрожавшим голосом и, подойдя к толпе неизвестных, но милых и близких ей в эту минуту студентов, протянула руку первому из них, стоявшему к ней ближе других, и горячо пожала ее.

В ту же секунду аплодисменты раздались с удвоенной силою, и сотни молодых, оживленных голосов кричали ей со страстным увлечением: «До свиданья, возвращайтесь скорее! Переходите к нам!» и так далее. Слова сливались в общем восторженном гуле; каждый плохо сознавал и различал, что кричит, но каждому хотелось что-то кричать, и, толкая друг друга, молодежь, с разгоревшимися, влюбленными лицами, хлынула за нею к ее вагону, где уже устраивали ей купе, наполняя его букетами и бонбоньерками.

Чемезов с любопытством глядел на все эти шумные овации и на саму Ольгу, которая сквозь густую толпу не видела его, – и какое-то смешанное чувство досады и удовольствия наполняло его: досады за то, что он даром истратил нужное время, тогда как теперь было очевидно, что им не придется даже перекинуться друг с другом несколькими словами, а удовольствия – невольного, почти несознаваемого – за ее успех, льстивший почему-то его самолюбию.

Ольга была в темно-сером, отороченном кругом прекрасным бобром, пальто и в большой черной фетровой шляпе à la Рембрандт, с низко спускавшимся страусовым пером. Костюм этот не подходил к дороге, но очень шел к ней, и она казалась чрезвычайно эффектной и красивой. Она, видимо, сознавала это, и, блестя на всех оживленными глазами, гордая и радостная своим торжеством, льстившим ей, как артистке и как женщине, весело шутила и смеялась со всеми, уже ничем не напоминая больше ту усталую, апатичную, старообразную женщину, какою Чемезов застал ее, когда пришел к ней в первый раз с визитом.

Кроме посторонней публики, приехала почти вся труппа петербургского театра, и в воздухе стоял такой веселый громкий говор с поминутно вырывавшимися, знакомыми на слух голосами, и вся эта толпа имела такой смешанный и оригинальный вид, что невольно привлекала на себя всеобщее внимание, и другие, уезжавшие с этим поездом, поминутно останавливались подле интересного вагона и с любопытством рассматривали виновницу торжества. Донец-Гонский чувствовал себя сегодня еще более родственником и хозяином, чем вчера; он волновался и суетился, угощая всех шампанским, и голос его с самым приятным и любезным оживлением раздавался особенно часто среди других голосов. Ольга, разорвав два из привезенных ей кем-то букетов, раздавала на память цветы всем желавшим получить их от нее, и масса рук тянулась к ней и мелькала в воздухе, подхватывая падавшие розы и камелии.

Вдруг она заметила Чемезова и поспешно, с радостною улыбкой, какою, впрочем, улыбалась сегодня и всем другим, протянула ему руку.

– Ах, как я рада, что вы здесь! – сказала она, крепко сжимая его руку; но сейчас же отвернулась и заговорила о чем-то с таким же сияющим блеском в глазах с молодым, розовым кавалергардом, о чем-то спросившим ее. – Ну, все цветы вышли! – громко сказала она, обращаясь к молодежи и показывая им пустые руки, но ей в ответ раздались обиженные, просящие голоса тех, кому не досталось цветов. – Делать нечего, – рассмеялась она, – придется еще один букет разорвать! – и прежде, чем она договорила это, чьи-то услужливые руки уже подали ей огромный розовый букет, и она снова принялась распутывать его, слегка хмурясь от того усилия, с которым развертывалась упругая проволока.

– Мне, пожалуйста! Мне не хватило! И у меня нет! – раздавались молодые, веселые голоса, и вдруг тонкий, свежий женский голос покрыл на мгновение все другие:

– Пожалуйста, дайте и мне!

Чемезову показалось, что это голос Зины, но фигуры той, которая крикнула, не было видно, и только тянулась поднятая кверху маленькая женская ручка в шведской перчатке, проворно подхватившая белую розу, которую Ольга протянула с приветливой улыбкой.

«Право, это Зина!» – подумал Чемезов смеясь, но Зины тут быть не могло.

Наконец раздался третий звонок; все заволновались; послышались прощания, пожелания. Ольга поспешно обнималась с сестрой и товарищами; другие же сами наскоро ловили ее руки, чтобы пожать их в последний раз, и, когда поезд тронулся, молодежь, почти вся украшенная ее цветами, как трофеями, снова принялась аплодировать и кричать: «Приезжайте! Не забывайте!»

– Приезжайте в Москву! – крикнула Ольга, уже стоя на платформе и смотря прямо на Чемезова.

Но Чемезов не понял хорошо, кому она это закричала – ему или кому-нибудь другому; во всяком случае, раньше лета он ни под каким видом не мог попасть в Москву.

Наконец поезд скрылся; толпа стала редеть и расходиться с веселым говором. Чемезов раскланялся кое с кем из знакомых и направился к выходу, обогнав по дороге старого графа, тоже украшенного пунцовой розой. Но вдруг почти уже в самых дверях он столкнулся с Зиной и Мери, шедшими впереди его вместе с miss Ольсон, компаньонкой Мери.

– Ах, так это была ты! – воскликнул Чемезов, полустрого, полусмеясь сестре. – Я так и знал; очень хорошо!

Зина и Мери, по-видимому никак его здесь не ожидавшая, обе вспыхнули и растерялись; компаньонка тоже сконфузилась.

– Ах, Юрий, миленький! – заговорила Зина, чуть не плача и умоляющим голоском. – Пожалуйста, не сердись и не говори Hélène! Ведь в этом же ничего нет дурного: я была у Мери, и погода такая хорошая; они пошли меня провожать, и я уговорила их зайти на минуточку сюда, – мне так хотелось поглядеть Леонтьеву вблизи… она такая прелесть!.. Ну, что же тут дурного?

– Значит, дурно, – сказал Чемезов, поддразнивая ее и здороваясь с Мери и miss Ольсон, – если ты так боишься; а главное, зачем ты цветы выпрашивала?

– Ну, Юрочка, милый, знаешь, я нечаянно, я и сама не ожидала, что попрошу, и вдруг попросила! Просто и сама не понимаю, как это я решилась! Но только теперь, – плутовски заметила она, видя, что брат, в сущности, не сердится на нее, – я ужасно рада, что все так случилось и что не только видела ее вблизи, но даже и розу от нее самой, понимаешь ты это только! – от нее самой получила! Я ее спрячу и буду хранить. Если бы ты только знал, как она мне нравится! Когда она дала мне цветок и взглянула на меня, мне так захотелось поцеловать ее, ну так захотелось, просто насилу удержалась!

– Очень хорошо! И еще хвастается! А вы цветов не просили? – с улыбкой обратился Чемезов к Мери; но та только молча улыбнулась в ответ и покачала головой.

Англичанка тоже оправдывалась пред ним на дурном французском языке, уверяя, что всячески удерживала «девочек», но они не послушались и почти насильно потащили ее на вокзал.

Как ни странно все это показалось Чемезову, но при виде Мери в нем опять проснулось сознание какой-то неги и виновности пред ней, поднимавшееся в нем помимо его воли; но, стараясь не поддаваться такому сознанию, раздражавшему его в душе, он нарочно шутил и дурачился с ними. Мери казалась совсем спокойною и молча улыбалась на его шутки и оправдания Зины.

И на ней, и на Зине были почти одинаковые темные костюмы для гуляния, английского покроя, с короткими кофточками по талии, мерлушковыми шапочками и рыжими башлыками. Они обе разрумянились на морозе и казались такими свеженькими и хорошенькими, что возвращавшиеся гурьбой студенты и офицеры с удовольствием оборачивались на них; и Зина, тотчас же заметившая это, еще больше оживлялась тем самым женским радостным оживлением успеха и торжества, которое Чемезов только что подметил и на лице Ольги.

Мери пришла на вокзал, потому что и ее не менее, чем Зину, тянуло взглянуть на эту женщину, о которой все эти дни повсюду, где бы она ни была, шли разговоры. Но главная причина была та, что Зина, совершенно невинно, не придавая своим словам никакого значения, рассказала Мери, как Юрий возобновил знакомство с Леонтьевой и как он несколько раз даже был у нее, и, восхищаясь этим, уговаривала Мери непременно пойти на вокзал, чтобы поглядеть на нее вблизи.

Мери слушала ее по обыкновению спокойно на вид, но в душе ее инстинктивно поднималась ревность, особенно когда она припоминала то странное охлаждение к себе Чемезова, которое почему-то началось в нем именно во время первого спектакля этой Леонтьевой, и чем больше рассказывала Зина, тем сильнее убеждалась Мери в причине этого охлаждения и тем неудержимее влекло ее взглянуть вблизи на эту женщину; она пошла с тем самым чувством болезненного наслаждения, с которым надавливаешь себе больной зуб и растравляешь иногда незажившую ранку.

Увидев Ольгу вблизи такой прелестной, всех чарующей, всеми балуемой, Мери убедилась еще больше, что Чемезов влюбился в нее, что он не мог даже не влюбиться; но в то же время она была оскорблена за него, не понимая, как эта женщина могла равнодушно оставлять его в прочей толпе, почти не обращая на него внимания, и разговаривать, смеяться так весело с другими, когда он был подле нее!

Ее гордость возмущалась, но не за себя, хотя ею пренебрегли для другой, а за него, за то, что его, пред которым она, Мери, готова была преклоняться, так мало ценят и любят.

Мери видела, что он смеется и шутит, но не верила ему, убежденная по себе, что он только наружно притворяется равнодушным, а в душе мучается так же, как мучилась и она сама.

Чемезов торопился домой, а потому не стал провожать Зину, поручив ее Мери и miss Ольсон, с которыми распростился на подъезде. Он очень удивился бы и, наверное, рассмеялся, если бы узнал, что думает о нем Мери. Ничего подобного он, конечно, не ощущал и влюбленным себя в Ольгу отнюдь не чувствовал. Напротив, хотя ему и приятно было встретиться со старой знакомой, воскресившей пред ним далекую, забытую почти уже молодость, но тем не менее он был почти рад, что все это наконец кончилось.

– Ну, слава богу! – сказал он, с облегчением вздыхая, когда, приехав домой, сел за работу. – Теперь, по крайней мере, опять можно серьезно заниматься.

И тотчас же, перестав думать и об Ольге, и обо всех своих беседах и встречах с нею, он погрузился всецело в свои бумаги, хотя в голове его еще стоял легкий сумбур от всех этих проводов, цветов, прощаний, говора и вообще всей этой непривычной для него сутолоки минувшей недели.

Постепенно все вошло опять в обычную колею в жизни Чемезова – после отъезда Ольги, вырвавшей было его из нее на время, – и дни потянулись по-прежнему, в постоянной работе и занятиях. Даже отношения с сестрой опять поправились, хотя слегка ощущаемая натянутость еще чувствовалась по временам.

Маленькая ревность Елены Николаевны к Леонтьевой прошла сама собой, когда она убедилась, что увлечение ею брата – если только тут было увлечение – совсем не серьезно и что с ее отъездом он сам собой перестал думать о ней.

Зато вопрос о Мери все еще оставался больным местом; они не затрагивали его друг с другом, и Елена Николаевна даже сказала себе, что больше никогда уже не возобновит своих попыток женить брата, потому что это только портит их отношения.

Но Елена Николаевна ошибалась, думая, что брат вовсе забыл о Мери; напротив, если случалось ему когда серьезно думать и о ней, и о своей женитьбе вообще, то это было именно теперь.

При возвращении теперь в свою одинокую квартиру Чемезова невольно охватывала какая-то странная тоска, сознание пустоты, одиночества, раньше никогда не замечаемых им. Он старался заглушать это в себе, но оно все-таки не заглушалось и угнетало его, против желания, как какая-нибудь внутренняя, только что начинающаяся, еще даже несознаваемая, но развивающаяся с каждым днем болезнь, отражающаяся невольно на нравственном состоянии духа.

Даже работа, которую он так любил и которая обыкновенно всецело поглощала его собой, теперь порою только еще хуже утомляла его, и он уже не чувствовал в себе прежней силы, энергии и свежести. Это еще не было явлением постоянным и охватывало его только временами, но тем не менее оно невольно пугало его, так как подобные припадки все учащались и усиливались.

Тогда на него нападал какой-то ужас и уныние; апатия сильнее овладевала им, и он поневоле бросал работу и в бессильной тоске бросался на оттоманку и, подложив руки под голову, просиживал так час и два, бесцельно и угрюмо смотря в пространство пред собой и с тупым отчаянием спрашивая себя, не сходит ли он с ума.

Он сознавал, что ему необходимо отдохнуть, освежиться как-нибудь, вырваться на волю, а, быть может, даже переменить весь образ жизни, – не то будет плохо! Но как переменить? Уехать куда-нибудь месяца на два теперь, среди зимы, когда работа в полном ходу, было невозможно, да он и сам не согласился бы на то, думая гораздо больше о деле, чем о здоровье.

Жениться, как советовала сестра? Это, конечно, всего радикальнее изменило бы весь строй его жизни и, быть может, действительно помогло бы ему отчасти!

Но сказать это было гораздо легче, чем сделать.

Женитьба почему-то представлялась ему только в виде женитьбы на Мери, и он часто останавливался теперь на ней мыслью, разбирая то чувство, которое было у него к ней. Чувство не сильное и не ясное даже, но приятное и спокойное. Иногда он сравнивал его с другими, испытанными в его жизни еще прежде, и тогда оно выходило таким бледным и ничтожным, что даже былое увлечение маленькой Оленькой в дни его молодости казалось по сравнению с этим чем-то более ярким и живым. Быть может, это зависело просто от большей свежести и восприимчивости впечатлений, но как бы там ни было, а жениться с таким ничтожным запасом любви к своей невесте было, по его мнению, не только опасно, но даже нечестно. Он разбирал себя строго и добросовестно, как всегда, когда дело касалось его совести, и находил, что с его испортившимся характером, пошатнувшимся здоровьем, с этими притупившимися чувствами, неспособными подняться не только до экстаза любви, но даже до простого увлечения, он не имеет права жениться! Что может дать он своей молодой жене, кроме сознательного или бессознательного разочарования и в муже, и в жизни с ним! Правда, явятся дети, которых он всегда любил и желал иметь, но, бог весть, удовлетворится ли полная свежих сил и молодости женщина одною этой детской любовью? Не слишком ли этого мало для той, которая с полным правом будет ждать от него любви такой же горячей и молодой, какая наполняет собственное ее существо? Что даст он ей взамен этого? Своей женитьбой он только испортит жизнь Мери, и с другим она будет, вероятно, гораздо счастливее. Теперь, увлеченная своим чувством к нему, она не понимает этого пока, но, связав себя с ним, когда-нибудь непременно сознает это, и тогда от их брака получится только тяжелая, нерасторгаемая и непрерывная связь двух жизней, неестественно и насильно удерживаемых одна подле другой. А потом еще это утомительное, постоянное, вечное – до смерти одного из них – присутствие в доме другого существа, которое будет иметь полное, почти неограниченное право вмешиваться в каждый его шаг, во все дела, желания, даже в мысли; быть может, она пожелает по-своему переделывать всю его жизнь, привычки, даже самый характер, давно уже сложившийся и вылившийся в определенную форму, изменить которую ему уже невозможно, а между тем – все это будет требоваться от него постепенно и настойчиво, с полным сознанием своих прав, которые и действительно будут даны. И девушка, в сущности, чужая ему, с которой у него нет ничего общего, станет чем-то неотъемлемым от него самого, от его собственного существования, избавиться от зависимости которой будет уже никогда невозможно, потому что против того поднимутся и закон, и общество, и, что важнее всего, собственная совесть!..

Чемезов терялся, не отдавая, как привык обыкновенно, ясного и определенного отчета себе в том, чего же он, собственно, хочет и к чему стремиться ему? Что-то точно спуталось в его жизни, но что это и почему так случилось – он не понимал, и приписывал все расстроенным нервам. Порой ему приходило в голову, что это сделали отчасти слова Ольги, которая так горячо доказывала ему, что он неправильно устроил свою жизнь, ища в ней не того, чего следовало, и пугала его безотрадной, одинокой старостью. Не было ли это в нем просто инстинктивно поднятым ею страхом пред этим одиноким будущим – инстинктивное желание любви, зарожденное ее словами? Hélène говорила, правда, то же самое, но в ее словах не было той пылкой страстности и воодушевления, какое было у Ольги, а потому они и не действовали с такою же силой.

Ольга сама была вся жизнь, вся воодушевление, и потому невольно заражала своей экзальтацией других; что же мудреного, что такой страстный проповедник тронул и его, раскрыв пред его глазами то, чего он раньше не замечал. Ему хотелось бы теперь иметь подле себя близкое, дорогое существо, которое слилось бы с его жизнью, живя с ним одними радостями и горем, одними чувствами и мыслями; но такого существа не было, а сделать им Мери почему-то пугало и не удовлетворяло его.

И пустота нравственная ничем не заполнялась, а переутомление физическое развивалось все сильнее, и с каждым днем Чемезов делался все угрюмее и раздражительнее.

К тому же и по службе почти ежедневно были какие-нибудь мелкие и ничтожные, но все-таки волновавшие его неприятности; с некоторого времени они стали повторяться все чаще и чаще и мучили его гораздо больше, чем прежде.

Быть может, неприятностей этих было нисколько не меньше прежнего; быть может, они были даже просто плодом его собственного утомленного и раздраженного состояния духа. Несколько месяцев тому назад он, вероятно, не обратил бы на них большого внимания, но теперь все казалось ему в таком преувеличенно-неприятном виде, что после какого-нибудь самого обыкновенного заседания, в котором мнение его расходилось с мнением большинства и ему приходилось спорить, доказывать и убеждать, он чувствовал себя совершенно разбитым и физически, и морально; ему начинало казаться, что он более, чем когда-либо, окружен врагами, недоброжелателями и интригами, которые, рано или поздно, непременно погубят и его, и дорогое ему дело. Порой он даже с горечью спрашивал себя: из-за чего и для чего он, в сущности, бьется, мучится, хлопочет, растрачивая последние силы, здоровье и годы, когда в конце концов все равно ничего путного и прочного из всего этого не выйдет? В один прекрасный день его сместят и выбросят, как надоевшую или ненужную, или опасную вещь, а его преемник опять все переделает по-своему, или – что еще хуже – по-старому, по избитым шаблонам, думая, быть может, не столько о деле, сколько о самом себе и своем месте, которое, так или иначе, будет стараться удержать за собой, хотя бы для этого пришлось пожертвовать всеми принципами правды и собственными убеждениями.

И на него вдруг находило страстное желание бросить все это и уехать куда-нибудь в глушь, в деревню, где он отдохнул бы от этих вечных волнений, интриг, несогласий, недоверий и тому подобного, где он мог бы жить, не заботясь ни о деле, ни о службе, ни о карьере, а только для самого себя и своих близких. Быть может, в этом-то и есть истинное значение жизни или, по крайней мере, ее покой и счастье? Не во сто ли крат счастливее и благоразумнее те эгоисты, порой даже очень милые и добродушные, которые думают только о самих себе, ищут в жизни благ только для себя, не задаваясь никакими высшими задачами?

Но в глубине души он тут же сознавал, что никогда этого не сделает и предпочтет лучше умереть двадцатью годами раньше, чем добровольно сойти с этой дороги, которая, конечно, мучила и утомляла его, но в то же время уже настолько втянула его в свою колею и давала все-таки же такое нравственное удовлетворение, что он уже не мог больше представить своего существования помимо службы.

Желая развлечься хоть немного, он пытался выезжать и, между прочим, был раза два у Обуховых, куда его как-то тянуло; но каждый раз после подобных выездов он возвращался домой еще более уставшим, раздраженным и неудовлетворенным в том, чего инстинктивно искал и чего никак не мог найти.

Елена Николаевна давно уже стала замечать, что с братом творится что-то неладное, и тревожно присматривалась к его осунувшемуся, пасмурному лицу с красными от работы веками и угрюмым, тяжелым взглядом воспаленных глаз. Она угадывала, в чем дело, и поняла, что брат так заработался, что если не прервать его занятий хоть на время, то может случиться что-нибудь очень печальное и для него, и для всех них. В душе она опять не могла не повторить себе с горечью, что, женись он, ничего подобного не было бы; семейная жизнь сама собой отвлекла бы его от слишком большой работы.

Но брату она уже ни словом не намекала об этом, боясь еще больше раздражить его, и обращалась с ним со сдержанной, нежной лаской, как с тяжелобольным, которому все позволяют и все прощают.

Так прошло больше месяца, а Чемезов, на взгляд сестры, становился все хуже и хуже. Раз как-то он пришел к ней гораздо раньше того часа, в котором имел обыкновение уходить со службы. Елена Николаевна сидела одна за работой у себя в комнате, а дети и Зина гуляли. Услышав в гостиной шаги брата, она удивилась про себя такому неурочному его приходу, но едва он вошел и она взглянула на него, как поняла, по его побледневшему и вздрагивающему по мускулам лицу, что с ним что-то случилось и он страшно взволнован.

– Юрий, – сказала она, испуганно вставая ему навстречу, – что с тобой?

– Ничего, – ответил он глухо и, отстранив ее от себя, тяжело опустился в кресло. – Дай мне чего-нибудь, капель или воды, что ли, – сказал он отрывисто и не глядя на нее, точно сердясь и стыдясь чего-то в одно время.

Елена Николаевна поспешно бросилась в свою комнату за водой и каплями; но когда воротилась в гостиную, Чемезов, закрыв конвульсивно сжатыми руками лицо, уже рыдал судорожно и истерично теми тяжелыми, мучительными и для себя, и для других слезами, какими плачут только люди, редко плакавшие в своей жизни. Елена Николаевна не растерялась и со свойственным ей присутствием духа, которое она умела сохранять в подобных случаях, молча подошла к брату и, не расспрашивая ни о чем, заставила его только выпить капель и воды; обняв его голову, она с нежной лаской приложила ее к себе на грудь и, не мешая ему выплакаться, молча стояла подле него, гладя его по волосам своей нежной, любящей рукой.

Она была даже рада, что тяжелое душевное его состояние разразилось наконец этим припадком, после которого могла наступить реакция, и опасалась только, не вызван ли он какою-нибудь серьезною причиной.

Отойдя на минуту от брата, она плотно затворила все двери и спустила на них тяжелые портьеры, чтобы никто из людей не мог увидеть его в таком состоянии. Когда ему стало лучше и он начал затихать, Елена Николаевна, ничего не говоря, со спокойной лаской заставила его подняться и, бережно поддерживая его своими руками, в которых вдруг почувствовала почти мужскую силу, повела его в свою спальню.

Чемезов шел почти бессознательно, шатаясь, как после тяжелой болезни, ничего не видя пред собой и натыкаясь на стоявшую кругом мебель.

Елена Николаевна уложила брата на широкой турецкой оттоманке, перенесла туда со своей постели подушки и накрыла его пледом.

Но его все еще била нервная лихорадка; он машинально, с каким-то тупым послушанием исполнял все, что приказывала ему сестра, и даже когда, укрыв его, она сказала ему: «Засни, Юрий», он покорно закрыл глаза, смотревшие после истерики мутным, без всякой мысли, взглядом, и через несколько минут действительно заснул тяжелым, но крепким сном.

Елена Николаевна тихонько вышла из спальни и села в смежной с нею комнате, чтобы на всякий случай быть ближе к брату.

«Нет, – сказала она себе, когда, взяв снова свою работу, стала размышлять о случившемся, – ему нужно уехать куда-нибудь! И чем скорее, тем лучше, – хоть на время, хоть на месяц, даже на две недели, лишь бы бросить всякую работу и занятие и даже не думать о них».

Мысль эта и раньше не раз приходила ей в голову, но не так решительно и определенно, как явилась теперь, после припадка с братом, и она решила всеми силами настаивать на том и уговорить его уехать во что бы то ни стало. Когда Зина и дети с гувернанткой вернулись с гуляния, она сказала им, чтобы они были как можно тише, потому что у Юрия разболелась голова и он заснул в ее спальне; но, когда пришел со службы Аркадий Петрович, Елена Николаевна подробно рассказала ему обо всем и повторила свое мнение, что Юрию необходимо отправиться куда-нибудь хоть на две недели.

– Обязательно! – согласился Аркадий Петрович, внимательно выслушав жену. – Иначе он положительно с ума сойдет!

– Ну, хоть и не сойдет с ума, – с неудовольствием сказала Елена Николаевна, – но, во всяком случае, это будет для него очень полезно.

Чемезов проспал до восьми часов вечера, почти три часа подряд, чего днем с ним никогда не случалось, и Елена Николаевна уже несколько раз тихонько подходила к своей спальне и осторожно заглядывала туда.

Наконец он проснулся и в первую минуту никак не мог сообразить, где он и что с ним случилось, сознавая только, что он почему-то не у себя, и спал как будто не в обычное на то время.

Когда он припомнил, однако, все, ему стало крайне неприятно, что он так поддался своим нервам, которые довели-таки его до этой глупой истерики, о которой теперь ему было стыдно вспомнить. Все тело его еще ломило и болело, и голова была такая тяжелая и в то же время слабая, что точно он только что начал оправляться после какой-нибудь тяжкой болезни. Ему совестно почему-то было выйти к сестре, и, подложив руки под голову, он продолжал молча лежать, припоминая, из-за чего все это случилось с ним.

В сущности, все вышло из-за такого вздора, что он даже не понимал, как могло это взволновать его до такой степени, и объяснял себе это только своим общим напряженным состоянием…

Началось все с того, что ему потребовалась какая-то спешная бумага, но оказалось, что она еще не переписана; переписать ее можно было в каких-нибудь двадцать-тридцать минут времени, но он, рассерженный такой небрежностью, велел позвать к себе Линева, в руках которого находилась эта часть.

Линев был один из самых старых его сослуживцев, которого он очень любил и уважал; в свою очередь, и тот был горячо предан своему молодому, но высоко ценимому им начальнику, и потому раздраженный, сердитый выговор Чемезова искренно огорчил его; он начал смущенно оправдываться, говоря, что все будет сделано сию же минуту. Но Чемезов не слушал его.

– Нельзя так относиться к делу, Андрей Иванович! – с досадою кричал он. – Нельзя! Неужели же я в самой ничтожной мелочи не могу положиться на вас? И неужели же у вас у самого нет настолько добросовестности, чтобы не подводить меня в каждом пустяке и взваливать на меня одного всю работу, а самому ни о чем не думать и не заботиться? Ведь уж меня не хватает больше: я с такими помощниками по 24 часа в сутки работать должен, а на это физических сил недостанет… Лучше совсем не служить, чем служить небрежно и недобросовестно! – взволнованно кричал Чемезов, и чем больше кричал и сердился он, тем больше хотелось ему кричать и сердиться на бедного Андрея Ивановича, который совсем растерялся от такого неожиданного и непривычного обращения.

– Что же, Юрий Николаевич, – сказал он с огорченной обидой, – если я уж так плох, так лучше мне в отставку подать.

– Да, Андрей Иванович, лучше в отставку, лучше, чем так…

– Слушаю-с, – сказал совсем уже пораженный и обиженный чуть не до слез Андрей Иванович, огорченный не столько самой отставкой, сколько таким несправедливым гневом. – Я не ожидал, конечно, что из-за такого…

– И я не ожидал, Андрей Иванович! – закричал Чемезов, чувствуя вдруг, что что-то сдавило и душит его за горло и что ему почти дурно. – И я не ожидал и…

Бедный Андрей Иванович вышел, а Чемезов, чувствуя, что ему очень нехорошо, также сейчас же уехал со службы и, взяв первого попавшегося извозчика, отправился прямо к сестре, сам не отдавая себе отчета, почему к ней, а не домой.

Теперь ему казалось все это такими пустяками, из-за которых, конечно, и стыдно, и смешно было так волноваться, но в ту минуту это представлялось ему необыкновенно важным и возмутительным.

– Hélène, это ты? – спросил он, услышав, как приотворилась немного дверь.

– Я, – сказала тихонько Елена Николаевна и, осторожно войдя в комнату, подошла к брату, заслоняя рукой свечку от его глаз. – Ну что, как ты себя чувствуешь? – спросила она с тревожной улыбкой, наклоняясь над ним и заглядывая ему в лицо.

– Ничего, ничего, – сказал Чемезов торопливо и сконфуженно, – теперь все прошло; присядь тут.

– Как ты меня напугал, – сказала она, опускаясь подле него на оттоманку и слегка дотрагиваясь до его лба, чтобы узнать, нет ли у него жару, – я думала, не случилось ли у тебя какой-нибудь неприятности.

Он тихо пожал в ответ ее теплую руку.

– Нет, пустяки, я просто поссорился немножко с Андреем Ивановичем и наговорил ему глупых резкостей. – И он рассказал сестре все, что было. – Но, – прибавил он со слабой виноватой улыбкой, – это так уж, просто бедный Андрей Иванович под руку в недобрый час попался… Я сегодня же прямо от тебя пойду к старику повиниться… не с ним, так из-за другого чего-нибудь вышло бы… это давно уже подготовлялось, – прибавил он, хмурясь и точно с трудом.

– Я так и думала, – с облегчением сказала Елена Николаевна, – что ничего серьезного! Ну с Андреем Ивановичем вы, Бог даст, помиритесь, но вот в чем дело, Юрий: я хочу поговорить с тобой, – начала она, но, боясь, что он сейчас же станет возражать ей и опять только, пожалуй, раздражится, она ласково взяла его за руку и спокойно, не давая ему прерывать себя, продолжала: – Тебе необходимо, милый, уехать куда-нибудь, хоть на время: иначе ты окончательно разболеешься.

– Ну это глупости! – сказал он, отнимая от нее руку. – Я не могу бросить дело и уехать посреди зимы в самый разгар работы.

Услышав в спальне голоса, Аркадий Петрович тоже осторожно просунул голову и, увидев, что Чемезов проснулся, на цыпочках вошел в комнату.

Он тоже начал убеждать Чемезова, доказывая, что иначе он себя окончательно погубит.

– Можно уехать всего на две недели, и это все-таки уже поможет хотя отчасти: ты отдохнешь и потом, запасшись новыми силами, в несколько дней наверстаешь пропущенное время; а так ты только со всеми перессоришься и повредишь и делу, и себе, и другим!

Чемезов уныло и хмуро слушал их; в душе он сознавал, что они правы и даже более, чем сами думают; мысль уехать на две недели, раньше не приходившая вовсе в голову, начала невольно улыбаться ему. Он и сам не раз думал об отъезде, но это казалось ему неисполнимым, потому что отъезд представлялся чем-то долгим, что решительно отрывало его от работы, по крайней мере, месяца на два, тогда как две недели вполне устраивали его. Он оживился и стал с большей охотой говорить об этом, возражая все слабее и слабее.

Чрез несколько времени они все трое вышли в столовую, где уже пили чай Зина и дети с гувернанткой; но Чемезов, все еще чувствовавший себя разбитым и изломанным после непривычного припадка, посидел недолго и скоро собрался к себе, обещав, однако, на прощанье зятю и сестре, что действительно постарается уехать и с завтрашнего же дня начнет это устраивать.

– Ну, я так рада, – весело сказала мужу Елена Николаевна, когда, проводив брата, вернулась в кабинет, – что он согласен уехать: это непременно освежит его!

Дней через пять после того Оленины вместе с Зиной и Ильей Егорычем собрались на Николаевском вокзале провожать Чемезова. Чемезов уезжал пока в Москву, где жили большие его друзья, Борковы, но еще не решил окончательно, проведет ли он все две недели в Москве, или проедет потом в Сосновки или куда-нибудь в другое место. Он ехал без определенного плана, – просто отдохнуть и развлечься.

С того самого момента, как отпуск его был решен, Чемезов повеселел и оживился, а с той минуты, как он приехал с маленьким чемоданом в руках на ярко освещенный вокзал, кипевший суетливой жизнью, он пришел окончательно в нервно-радостное состояние от одной только мысли, что наконец вырвался на свободу на целых две недели, казавшиеся ему теперь огромными до бесконечности; две недели, в которые он будет иметь право ничего не делать и даже не думать ни о делах, ни о начальстве, ни о подчиненных, а расхаживать себе свободным гражданином, заботясь только о собственном отдыхе и спокойствии. Маленький укор совести за то, что он бросает занятия в самый разгар их, поднимался минутами в душе его, но он успокаивал себя тем, что отпуск, в сущности, так невелик, что дело от него серьезно пострадать не может, а главное, потом, со свежим запасом сил, он все наверстает в несколько дней усиленной работой.

Он весело шутил с сестрами и Ильей Егорычем, а Елена Николаевна радовалась, глядя на него, и думала, как давно она уже не видела его таким бодрым и оживленным.

– Я бы на твоем месте, – говорил Аркадий Петрович, тоже очень довольный повеселевшим видом зятя, – пожил бы сначала недельки полторы в Москве, погулял бы там хорошенько, а затем проехал бы в Сосновки, поохотился бы там дней десять…

– Да бог с тобой! – смеялся Чемезов. – У меня и отпуск-то всего на две недели; а во-вторых, ведь я даже и не охотник!

– Ах да! Это действительно! Но знаешь что! Я на твоем месте, во-первых, взял бы да и продолжил свой отпуск на несколько деньков, а во-вторых, все-таки же попробовал бы и поохотиться; мудреного ничего нет, а между тем это удивительно освежает и укрепляет организм!

– Я думаю пробыть недельку в Москве, – говорил Чемезов весело, – а затем двинусь куда глаза глядят.

– Отправитесь «искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок», – заметил, добродушно посмеиваясь, Илья Егорыч.

– Вот именно!

– Благо и «карета» подана!

В шутках и болтовне они не заметили, как пролетело время до третьего звонка, и, перецеловавшись со всеми, Чемезов вскочил наконец на платформу тронувшегося уже вагона.

– Ну, ну, – говорил Илья Егорыч, подталкивая его туда, – смотрите-ка, как бы «карета»-то ваша без вас не уехала!

Чемезов, оставаясь на платформе вагона, весело раскланивался с ними, перекидываясь последними приветствиями и пожеланиями, и милые улыбавшиеся ему лица сестер и Аркадия Петровича с Ильей Егорычем стали медленно и поочередно проплывать перед ним, все дальше отодвигаясь от него с каждым оборотом колеса.

Они кланялись ему, теперь уже издали, и махали платками, точно провожая его в далекое путешествие.

Наконец все скрылось, вокзал остался далеко назади, и Чемезов вошел в свой вагон с приятным ощущением теплоты и покоя. На душе у него было легко и радостно, точно у школьника, едущего на вакацию после долгого и скучного заточения в школе, и он припоминал, что точно такое же, только еще более сильное чувство охватывало его, бывало, в детстве, когда он летел домой на вакацию и когда вместе с восторгом от сознания своей свободы на него нападало какое-то особенное, радостное дурачество и шаловливость.

К тому же и место попалось очень удобное; правда, от окошка немного дуло, а от горячих, проходивших по низу стены труб несло сухим жаром; но он этого не замечал, и все казалось ему чрезвычайно удобным и приятным. Даже соседи попались все такие милые и симпатичные.

Рядом с ним ехал некий Орудаев, один из тех людей, которого Чемезов не без основания считал в числе своих главных недоброжелателей. Он даже знал, что Орудаев сам метит на его место и у многих вредит ему, но, в общем, это был прекрасно воспитанный, любезный, красивый господин, с великолепными густыми бакенбардами и золотым пенсне на орлином носу; они разговорились так дружелюбно, что, под влиянием хорошего настроения, Орудаев стал казаться сегодня Чемезову не только приятным, но почти даже расположенным к нему человеком.

Несмотря на намерение Чемезова не только не говорить о делах и своем департаменте, но даже и не думать о них, они с Орудаевым, конечно, сейчас же заговорили именно о них, и оказалось, что, против обыкновения, разговор этот совсем не волновал Чемезова. Он говорил весело и спокойно, и даже то внезапное сочувствие и тонкая лесть, которые Орудаев высказывал ему, не раздражали и не возмущали его, как всегда, а только забавляли.

В Любани они вместе вышли пить чай, и сейчас же по отходе оттуда поезда Чемезов раздвинул свой диван и приготовил себе на ночь постель, которая тоже показалась ему очень удобной. Орудаев, надевший на свою начинавшую уже сильно плешиветь голову клетчатую шелковую шапочку, поместился над ним, и они очень внимательно и заботливо осведомлялись друг у друга, удобно ли им, не душно ли, и наконец, пожелав один другому спокойной ночи, затихли и скоро заснули под мерный, однообразный стук колес.

Чемезов за последнее время спал обыкновенно очень плохо; но эту ночь, несмотря на все дорожные неудобства, он проспал так крепко, как это давно уже с ним не случалось, и просыпался всего два-три раза на каких-то станционных остановках.

Наутро он проснулся окончательно уже под самым Клином, свежий и бодрый, как это было с ним всегда, когда он хорошо проводил ночь.

На оконных стеклах, затейливо расписанных морозом, горела, отражаясь вовнутрь вагона, розовым отблеском яркая заря начинавшегося солнечного утра, и настроение Чемезова, страстно любившего солнце, под влиянием этих лучей стало еще лучше и бодрее. Вымывшись и пообчистившись на станции в мужской уборной холодной водой, он с мальчишеским аппетитом выпил свой жидкий кофе, забеленный снятым молоком вместо сливок, который все пили наскоро, обжигаясь и торопясь кончить до звонка.

От Клина до Москвы Чемезов опять продолжал разговор с Орудаевым, но уже не о делах и департаментах, а о разных общих московских знакомых, биографиями которых Орудаев, знавший прекрасно, кто на ком женат и кто кому доводится дядей или теткой, очень любил заниматься, а Чемезов, все с усиливающимся чувством приятного ожидания и нетерпения, беспрестанно поглядывал, не видать ли вдали высоких колоколен и церквей с золотыми крестами его любимицы матушки-Москвы.

Чемезов остановился не у Борковых, у которых останавливался почти всегда, когда приезжал в Москву, а в гостинице.

Он сделал это, во-первых, потому, что не успел предупредить их о своем приезде и не знал, свободна ли у них запасная, служившая специально для приезжавших гостей комната, а главное, почему-то ему не хотелось останавливаться на этот раз у них, и он предпочел гостиницу, хотя и затруднился бы ответить, почему он это так сделал. Чемезов любил Москву; в ней ему чувствовалось что-то близкое и родное его сердцу; к тому же с ней связывались воспоминания его первой молодости, и почти всегда, когда он попадал в нее, его охватывало хорошее, добродушное настроение.

В ней он точно умиротворялся и становился добрее и спокойнее против своего желчного «петербургского», как он называл, настроения. Нынешний раз это благодушное, приятное состояние охватило его еще сильнее обыкновенного, едва он вышел из вагона на платформу вокзала, запруженного пестрым, своеобразным, словно совсем не таким, как в Петербурге, людом.

Щегольской карете, присланной к поезду из гостиницы, он предпочел простого московского «ваньку», и ему было как-то особенно радостно ехать по узким, грязным и безалаберным, но милым ему московским улицам, видеть которые время от времени у него являлась положительно потребность.

День вместо солнечного превратился в серый, но теплый; в воздухе крутился, не долетая до земли, мокрый снег, и от него и тротуары, и лошади, и меховые воротники и шапки на людях, и сами даже эти люди казались тоже какими-то серыми, мокрыми и облезлыми; но Чемезову эта погода, которая в Петербурге еще хуже только подействовала бы на развинченные нервы, здесь почти нравилась, и он с удовольствием подставлял под освежающие хлопья снега разгоревшееся в вагоне лицо.

Приехав в гостиницу, он опять вымылся, переоделся и все в том же радостном возбужденном настроении поехал к Борковым, заранее смеясь тому, как они удивятся, когда он так неожиданно нагрянет к ним.

Те действительно не только удивились, но прямо поразились, увидев его.

С самим Борковым Чемезов столкнулся почти у самого его дома, когда тот только что выходил куда-то из подъезда.

– Алексей Петрович! Алексей Петрович! – громко закричал Чемезов, увидев его.

Алексей Петрович обернулся, услышав оклик, но в первую минуту, от неожиданности, даже не узнал Чемезова, и только уже когда тот, соскочив с извозчика, бросился обнимать его, Алексей Петрович убедился, что это он самый и есть.

– Фу-ты, господи! – воскликнул он с удивлением. – Да какими же вы судьбами здесь очутились?

– А вот взял да и очутился! – смеялся Чемезов, с удовольствием смотря на знакомое, благообразное, точно апостольское лицо Алексея Петровича.

Алексей Петрович был человек лет под пятьдесят, высокий, худой, сильно сутуловатый, с большой плешью и длинной волнистой бородой: тайной гордостью своего хозяина. Лицо его было правильное, с тонкими чертами, прекрасными, задумчивыми, серыми глазами и тем восковым ровным оттенком кожи, которая попадается среди монахов строгой, воздержанной жизни.

– Да с каким же вы поездом приехали, и вещи-то ваши где же? – спрашивал он Чемезова, оглядываясь и не видя нигде извозчика с его вещами.

– Да что уж тут толковать! Приехал, да и все тут! Ведите лучше домой – там все толком расскажу; или вы куда-нибудь направлялись?

– Нет, это я так, на минуточку только вышел, тут к немцу одному в магазин за машинами. Ему из Лондона новые только что прислали, так вот хотел взглянуть. Да это не к спеху, можно и отложить! Ах вы шутник, право, шутник, взял да и нагрянул! Чего же вы не уведомили, по крайней мере, я бы вас еще на вокзале встретил!

Чемезов расплатился с извозчиком и догнал Алексея Петровича, который звонил уже у своего подъезда.

Борковы жили в собственном каменном одноэтажном, но очень поместительном и уютном домике с зеркальными окнами, заставленными цветами и вазочками, и выкрашенном в веселую бледно-голубую краску – любимый цвет самой Марьи Дементьевны.

Они имели хорошие средства и, будучи бездетны, жили довольно широко, но домовито, любя больше к себе принимать, чем самим выезжать.

Марья Дементьевна удивилась еще больше мужа.

– Вот уж не чаяла-то, не гадала! – радостно восклицала она, несколько раз целуя Чемезова в голову, пока он целовал ее пухлые, белые, унизанные браслетами и кольцами руки.

Она тоже ласково попеняла ему – зачем он не дал знать заранее, чтобы Алеша мог встретить его на вокзале, и сейчас же заторопилась завтраком.

Марья Дементьевна была на вид совершенною противоположностью мужа. Это была женщина полная, рослая, с широкими плечами, с добродушно-энергичным выражением лица, некрасивого и скорей походившего на мужское, чем на женское, но очень приятного; сходство это еще более увеличивал ее крупно обрисованный рот с прекрасно сохранившимися плотными белыми зубами и очень заметными черными усиками над верхней губой.

В манере ее тоже было много резкого и угловатого, а голос и обращение были такие громкие и решительные, что все, кто ее знал, – а знало ее чуть не пол-Москвы – прозвали ее за них московским обер-полицеймейстером.

– Вот, – говорили, бывало, – наш полицеймейстер поехал.

Но, несмотря на свою грозную внешность, которую хозяйка не только не старалась как-нибудь смягчить, но даже, не без некоторой гордости, нарочно придавала ей еще более мужественную осанку, Марья Дементьевна в душе была безгранично доброе, хотя и не беспристрастное существо.

Как большинство людей с горячим темпераментом, она была подвержена самым страстным, почти беспричинным иногда – инстинктивным, как она сама выражалась, – симпатиям и антипатиям, и как к тем, так и к другим относилась уже вполне цельно и пристрастно.

И как симпатиям своим – все равно, к какому бы классу людей они ни принадлежали, просто ли к ее знакомым, к артистам ли, к рабочим ли на их фабрике, к общественным ли деятелям, или к нищим на паперти той церкви, которую она посещала, – Марья Дементьевна готова была сделать все, отдать чуть не последнюю рубашку, хлопотать за них повсюду и спорить и защищать их, сердясь чуть не до удара или разлития желчи, – так зато к антипатиям своим была страшно придирчива, недоверчива и немилостива, и чем выше была поставлена эта антипатия в общественном положении, тем недоброжелательность и гонение Марьи Дементьевны принимали более ожесточенный характер.

Замечательно то, что бывали еще случаи перехода из симпатий Марьи Дементьевны в антипатии, но никогда не случалось обратного. Никому из «антипатий» не удалось ее смирить и расположить в свою пользу; с ними она воевала всю жизнь и не поддавалась ни на какие заискивания, оставаясь твердой и верной своему «первому впечатлению».

И надо отдать справедливость: у нее было очень верное чутье – то чутье, которое особенно присуще женщинам и которое, большею частью, позволяет действительно верно угадывать им людей.

– Ну, кушайте, голубчик, кушайте! – угощала она Чемезова, уже сидевшего с ней за обильным завтраком, и с таким усердием подкладывала ему все самые лучшие и сочные кусочки, как будто подозревала, что он добрых три дня совсем не ел.

В отношении хлебосольства и гостеприимства Борковы были истые москвичи, особенно сама Марья Дементьевна, выросшая в богатой помещичьей семье, сохранявшей все обычаи старого русского барства; редко у кого, даже и на Москве, ели так вкусно и принимали так радушно, как у Борковых.

Одно было у них горе: детей Бог не дал; сначала Марья Дементьевна очень горевала об этом: и по монастырям разным ездила, и обеты на себя налагала, и богатые вклады делала, и молилась пламенно, и даже к докторам обращалась – ничего не помогало. Но, постепенно привыкнув к своему бездетному положению, она примирилась с ним, а под конец перестала и скучать; зато, ища, кому бы уделить запас той огромной доброты, которая таилась в сердце ее, она наполнила дом свой кошками и собаками всевозможных пород и прозвищ. А на заднем дворе устроила даже специальное помещение, которое так и называлось «пристанищем»; туда собирались все бездомные и больные собаки, подобранные на улицах самой Марьей Дементьевной или людьми ее.

Иногда подобные субъекты присылались ей даже кем-нибудь из знакомых, которые, зная ее доброту, всех пристававших к ним собак присылали прямо к ней. После этого немудрено понять, что, как только на парадном крыльце раздавался звонок, так сейчас же со всех сторон поднимался громкий собачий лай, и навстречу гостям выбегала их целая свора. Но и лай этот, и сами собаки – как бы наглядевшиеся на гостеприимство своих хозяев и не желавшие отставать от них – были радушны и приветливы. Точно все эти мохнатые, веселые морды, с радостным визгом и вилянием хвостов выбегавшие гурьбой наперегонки на лестницу, кричали хозяевам: «Марья Дементьевна, Алексей Петрович! Звонят, гости звонят. Феклуша, Егорка, отворяйте скорей!» А потом уже самим гостям: «Здравствуйте, здравствуйте! Милости просим! Что это вас давно не видать!..»

Борковы очень удивились, а Марья Дементьевна не на шутку даже рассердилась, узнав, что Чемезов остановился в гостинице, а не у них.

– Да с чего вы это выдумали? Это что еще за новые порядки пошли? – недовольно спрашивала она, напуская на себя самый грозный свой вид.

Но Чемезов остался опять-таки, сам не отдавая себе ясного отчета почему, тверд, несмотря даже на гнев милой Марьи Дементьевны.

Увидев, что его не уломать, Марья Дементьевна хоть и надулась немного, но отпустила все-таки довольно милостиво, взяв предварительно слово непременно явиться к обеду.

После завтрака Чемезов вместе с Алексеем Петровичем отправились «путешествовать» пешком по Москве, как они делали всегда, когда Чемезов приезжал в Москву. Оба они были хорошие ходоки и, фланируя таким бесцельным, но приятным образом, исхаживали, бывало, по нескольку часов кряду.

Ни с кем и никогда не говорилось Чемезову так легко и откровенно, как с Алексеем Петровичем, и большею частью именно когда они так путешествовали по московским улицам.

Сам Алексей Петрович говорил обыкновенно довольно мало, оживляясь лишь изредка, и тогда делался действительно замечательно красноречив и остроумен, но с Чемезовым у них всегда находились живые, интересные им обоим темы, которые были тем обильнее и интереснее, что виделись они редко.

Чемезов подробно рассказал Алексею Петровичу о всех своих делах по службе, о разных объяснениях приятных и неприятных, случившихся у него за последнее время с разными личностями, а также и о своей хандре, и о том физическом и нравственном упадке сил, который стал замечать в себе за последнее время.

Алексей Петрович слушал его с присущим ему задумчивым, молчаливым, казавшимся на первый взгляд рассеянным, вниманием, лишь изредка прерывая его коротким вопросом и замечанием; но по его оживившимся прекрасным глазам Чемезов чувствовал, что все, что он говорит, находит в его друге сердечный отклик и сочувствие.

Чемезов ничего не упомянул, однако, ни о Мери, ни о своих мыслях насчет женитьбы. Откровенность его с Алексеем Петровичем была больше деловая, или, вернее сказать, духовная, витавшая порой почти в философской области, в которой у них был вечный живой обмен мыслей, но говорить о женщинах и о своих увлечениях никогда не приходило им в голову, а потому и на этот раз что-то удерживало и стесняло Чемезова начать подобный разговор.

Пробродив так вплоть до обеда, зайдя по дороге и к немцу-механику, у которого долго рассматривали его новые, очень понравившиеся Алексею Петровичу машины, и еще в другой, книжный магазин, где ему надо было достать какую-то новую книгу по земледельческому вопросу, – они, порядком устав и проголодавшись, вернулись наконец домой уже к самому обеду в отличном настроении духа, которое всегда являлось у них в первый день свидания.

Марья Дементьевна уже ждала их. Она пригласила к обеду еще одну свою приятельницу, с которой незадолго до того познакомилась. Приятельница эта была молодая, красивая и очень богатая вдова, и Марья Дементьевна, любившая вообще всех сватать, а о женитьбе Чемезова старавшаяся чуть не больше еще самой Елены Николаевны, прочила ему теперь в жены эту вдовушку, прельстясь ее миллионами, скромными манерами и красивой внешностью.

– Ну, – встретила она мужа и Чемезова довольно непочтительно, – всю Москву обшагали?

– Всю! – весело отвечал Чемезов, кланяясь интересной вдовушке, которую видал еще в первый раз.

Марья Дементьевна познакомила их.

– Не стоило бы вас и обедом кормить за ваше вероотступничество! – сказала она Чемезову, все еще полуискренне-полупритворно сердясь на него.

– За какое такое вероотступничество? – спросил он.

– А за такое, что не у нас останавливаться вздумали! Ну, да я душа отходчивая, зла не помню, и даже вашу любимую стерляжью селянку с расстегаями заказала! Хоть по настоящему-то вы ее и не заслужили!

– Ну, спасибо, – засмеялся Чемезов, целуя ее руку, которою она чуть-чуть хлопнула его, – а я, чтобы умилостивить вас, три тарелки ее съем, – только уж не разносите меня больше, а то я, пожалуй, и вправду испугаюсь!

– Да уж, это она любит, – сказал, посмеиваясь на жену, Алексей Петрович, – вообразила себя и вправду московским полицеймейстером, да и воюет со всеми без церемонии.

– Ну ладно, ладно, молчи уж ты, Алексей Божий человек! – с невольно прорвавшейся нежностью к мужу сказала ему Марья Дементьевна.

– Марья Дементьевна не воюет, а покоряет только! – любезно вставила вдовушка, обжигая мимоходом Чемезова своими жгучими глазами. – Вот даже и меня покорила!

– Вы говорите: даже и вас, – спросил Чемезов, с любопытством оглядывая интересную барыньку и почти догадываясь, для какой цели пригласила ее Марья Дементьевна, – значит, покорить вас особенно трудно?

– Как кому… – загадочно и кокетливо улыбнулась она.

Чемезов знал о страсти Марьи Дементьевны к сватовству вообще и к его – в особенности; но насколько это раздражало его в Hélène, настолько тут он оставался равнодушным и только добродушно подтрунивал в глаза же самой Марье Дементьевне над ее неутомимыми хлопотами по этому вопросу и над целой коллекцией разных невест, которых она к каждому его приезду умудрялась заблаговременно откуда-то заготовлять.

Обед прошел удачно и очень весело. Все были в духе и охотно шутили и смеялись, а соседство красивой, явно кокетничавшей с ним женщины нисколько не огорчало и не стесняло Чемезова. Напротив, чувствуя себя теперь свободным от работы и всяких деловых занятий, он, встречаясь с красивыми, игравшими с ним глазами своей соседки, даже подумывал, отчего бы ему и действительно не поухаживать за ней пока немножко, благо делать нечего. За обедом разговор зашел, между прочим, о какой-то новой драме и о Леонтьевой, которая была в ней особенно хороша.

Чемезов рассказал, какой фурор произвела она у них в Петербурге, а также и о том, как он возобновил знакомство с ней и с ее сестрами.

Оказалось, что и Борковы, и вдовушка тоже лично с ней знакомы, а Марья Дементьевна не только была ее страстной поклонницей, но и избрала ее в число самых горячих своих симпатий.

– Мы у них даже и капусту в каждый Чистый понедельник едим! – заявила она с торжеством.

– Это что еще за капуста? – удивился Чемезов.

– А как же, это уж у нас на Москве такой обычай заведен, – конечно, не у всех, но многие соблюдают, – чтобы в Чистый понедельник сбираться всем вместе у кого-нибудь из знакомых и кутить на постный манер! У театральных этот капустник всегда уж у Леонтьевых бывает; у них это испокон века, еще при старике завелось!

– А ведь действительно, действительно! – воскликнул Чемезов. – Я теперь припоминаю, бывало что-то в этом роде!

– Но какая прелесть эта Ольга Леонтьева! – с нежным восторгом сказала Марья Дементьевна. – Я в нее положительно влюблена; вот уж могу-то сказать: самая горячая моя симпатия!

– Ну, у вас их, кажется, немало! – пошутил Чемезов, хотя в душе ему было это очень приятно. В сущности, он очень высоко ставил мнение Марьи Дементьевны о людях, чуткость которого он не раз уже испытал на деле.

За последнее время, под влиянием постоянной заботы и угнетенного состояния духа, Чемезов редко думал об Ольге, как-то безотчетно для самого себя оставляя это до другого, более удобного на то времени; не думал он о ней и за всю дорогу от Петербурга до Москвы, хотя и решил непременно и не раз побывать у них, и намеревался сделать это завтра же или послезавтра; но поднявшийся о ней разговор опять оживил перед ним ее милый образ, и его вдруг потянуло к ней той безотчетной, необъяснимой симпатией, которой тянуло все время, пока она находилась в Петербурге, когда он, вопреки своим привычкам, оставлял спешные бумаги и занятия, чтобы только лишний раз побывать у нее или в театре.

– А что сегодня идет? – спросил он, думая, нельзя ли еще сегодня же вечером побывать у нее, если она свободна.

– Как раз та новая пьеса, о которой мы вам говорили.

– Не пойти ли мне посмотреть ее? – сказал Чемезов, вынимая часы.

– А что же, прекрасно! Пожалуй, и все не откажутся, – я, по крайней мере, с восторгом! – с полным удовольствием предложила Марья Дементьевна, которая была такая страстная охотница до театра, что готова была там бывать хоть каждый день.

Но, к ее сожалению, план этот не состоялся; во-первых, Чемезов, желавший ехать один, чтобы сегодня же как-нибудь повидаться с Ольгой, не сочувствовал ему, а во-вторых, интересная вдовушка тоже отказалась. Ей нужно было ехать куда-то на вечер, и она уже торопилась домой, чтобы отдохнуть и переодеться.

Алексею Петровичу тоже не хотелось; он любил немножко вздремнуть после обеда, и когда они собирались в театр, то обыкновенно обедали всегда часом раньше. После обеда Марья Дементьевна увела гостей в гостиную, а Алексей Петрович незаметно удалился к себе.

Вдовушка предложила Чемезову довезти его в своей карете, на что он, слегка заинтересовавшись ее кокетством, приятно щекотавшим его самолюбие, охотно согласился.

– Однако, – сказала она, вынимая маленькие, осыпанные бриллиантами часики и заботливо взглядывая на них, – вы не боитесь опоздать? Уже двадцать минут восьмого.

– Нет, если ехать, так уж, разумеется, лучше к началу, – сказал Чемезов со свойственной ему часто нелюбезностью.

– В таком случае я готова, – сказала она, не вполне довольная его ответом, и, поспешно допив большими глотками свой черный крепкий кофе, сейчас же поднялась и начала прощаться с хозяйкой.

– Ну, вы, изменник, – обратилась к Чемезову Марья Дементьевна, – теперь, чай, надолго пропадете?

– Зачем же пропадать! Бог даст, завтра же увидимся.

– Нет вам больше от меня веры; вот ведь, – пожаловалась она вдруг вдовушке, уже надевшей шляпу и натягивавшей на руки длинные шведские перчатки, – на старости лет изменять вздумал.

– Это нехорошо! – с какой-то многозначительной улыбкой сказала та.

– Да уж что хорошего, век ему этого не забуду, – и добро бы променял-то на людей, а то на гостиницу вдруг! И что они только в этих кабаках хорошего находят, понять не могу!

– Нечего, нечего – «не могу»! – поддразнил ее Чемезов, знавший, что Марья Дементьевна и сама очень не прочь поужинать иногда после театра где-нибудь в ресторане. – А кто нас с Алексеем Петровичем всегда упрашивал: «Возьмите меня, пожалуйста, с собой»?!

– Еще что выдумали! Стану я упрашивать! Захочу, так и одна пойду, мне нянек не нужно! – воскликнула Марья Дементьевна, подбочениваясь и принимая свой самый внушительный вид.

Наконец все опять распрощались, и проворная, всегда веселая Феклуша, конвоируемая несколькими собаками, тоже выбежавшими откуда-то провожать гостей, побежала вперед растворить парадную дверь.

– А то приезжайте-ка лучше после театра к нам чай пить! – крикнула вслед Марья Дементьевна.

– Нет, уж поздно будет, – отозвался Чемезов с порога, – до свиданья, до завтра!

Тысячные рысаки вдовушки, едва сдерживаемые толстым бородатым кучером, нетерпеливо били копытами у подъезда, вздрагивая своими красивыми мускулами.

Феклуша, заменявшая и лакея, и швейцара, потому что Марья Дементьевна не любила мужской прислуги, ловко отворила дверцы кареты и подсадила господ.

– Счастливо оставаться! – звонко крикнула она, захлопывая дверцы.

– Прощайте, Феклуша.

Рысаки разом подхватили; собаки с веселым лаем бросились наперегонки с лошадьми, но Феклуша звонко, на всю тихую улицу, кричала, сзывая их домой:

– Трезор, Буянка, Сарданапал, Пегаска! Куда вы, глупые! Домой! Домой!

Карета мчалась, слегка покачиваясь на упругих рессорах, и лицо вдовушки мелькало пред Чемезовым, то освещаемое светлыми полосами пробегавших фонарей, то снова тонуло в сумраке.

– А вы редко, кажется, заглядываете в наши края? – спросила она, пристально смотря на него с какой-то неопределенной заманчивой улыбкой.

– Нет, нельзя сказать, почти каждый год бываю, а иногда и чаще. – Чемезов вообще не любил ездить в каретах, а эта казалась ему как-то особенно душной и точно пропитанной какими-то сильными, беспокоившими его духами.

– Я только в этом году познакомилась с Марьей Дементьевной, но мы очень полюбили друг друга, – продолжала вдовушка тем загадочным и многозначительным тоном, которым она произносила все самые обыкновенные фразы, – она замечательная женщина, немножко чудачка…

– Да, она прекрасная женщина… Однако мы уже приехали! – прибавил он, заметив не без удовольствия, что карета въехала в длинную полосу света освещенного театрального подъезда.

Он поспешил поблагодарить свою любезную спутницу, которая под конец и своими любезностями, и загадочными улыбками, и великолепными глазами стала казаться какой-то приторной и слегка даже стеснять его.

– Я буду очень рада видеть вас у себя, обязательно, – сказала она на прощанье и сама помогла ему открыть дверцу, ручка которой была устроена каким-то особенным, будто бы упрощенным, механизмом.

Чемезов поблагодарил и, пожав еще раз ее горячую надушенную руку, поспешно вышел на свежий воздух и всей грудью вдохнул его в себя, с приятным чувством облегчения от духоты и от какой-то странной неприятной неловкости, которую он чувствовал в присутствии этой красивой, любезной и интересной, но почему-то вдруг ставшей ему противной женщины.

Когда он вошел, спектакль уже начался; в пустых коридорах бродили только капельдинеры да дремали привезенные с собой кое-кем лакеи. Но на стенах были вывешены пестрые аншлаги, объявлявшие, что новая пьеса по болезни г-на Рыкалова отменяется, а вместо нее идет «Уриель Акоста».

Чемезову, в сущности, было все равно, что идет; ему хотелось только видеть Ольгу, и он встревожился, боясь, что и она тоже не участвует, но, к его удовольствию, имя ее стояло на афише.

Выход Ольги был только во втором действии; но когда она вышла, – Чемезов, все время нетерпеливо поджидавший ее, в первую минуту почти не узнал ее, – до такой степени старинный, богатый голландский костюм, а главное – гримировка, наложенная искусною рукой, художественно изменили опять всю ее фигуру и лицо, придав ему тип строгой, чисто еврейской, почти библейской красоты.

Он с любопытством рассматривал ее в бинокль, невольно любуясь ею и в то же время не понимая, как умудрялась она достигать гримировкой этого удивительного изменения всей своей фигуры и лица до такой степени, что даже сами черты ее начинали казаться совсем иными, не говоря уже о манерах, жестах и голосе, которые изменялись в ней каждый раз, согласно характеру той роли, которую она передавала. Тот, кто смотрел на нее теперь в роли Юдифи, невольно чувствовал в каждом ее движении, слове и взгляде то высокое, духовное развитие, которое она заимствовала от своего учителя и друга, а также и то, что это была натура благородная, искренняя, не умеющая унижаться до лжи и притворства; натура женственная, но самостоятельная, могущая покоряться только тому, кого избирало ее сердце, одна из тех цельных и глубоких натур, которые способны доходить до самых высоких жертв не только ради дорогих людей, но и во имя идеи.

Когда вошел Уриель, глаза ее вспыхнули такой глубокой нежностью, она так радостно, гордо и покорно пошла к нему навстречу, что, смотря на нее, становилось понятным, до какой безграничной преданности может доходить любящая женщина.

Ее пылкие речи, полные любви и веры в дорогого ей человека, поднимали в Чемезове какое-то странное волнение, и вся Юдифь в эту минуту своим пламенным и любящим образом точно открывала пред ним воочию женское сердце со всей силой его преданности и любви, и любовь эта, с такой художественной поэзией передаваемая ею, невольно очаровывала и привлекала его.

Самое сильное впечатление произвела она на него в том месте, когда раввины в доме самого же Монассе проклинают Акосту.

Она стояла среди народа с безжизненным, застывшим от ужаса и горя лицом, как бы не видя ни отца, ни друзей, осторожно отведших ее в сторону от Акосты; но когда раввин, среди страшных и торжественных проклятий, произнес:

– Не встретишь ты ни разу в женском сердце горячего привета…

– Лжешь, раввин, – вскрикнула она с безумной, отчаянной силой, и бесстрашно, на глазах всех, проклинавших его, бросилась в объятия Акосты.

И долго еще потом, когда занавес уже спустился, в ушах Чемезова раздавался этот вдохновенный, влюбленный и торжествующий крик, как бы внезапно и невольно вырвавшийся в страшную минуту из глубины возмущенного любящего сердца, – и носилось в памяти бледное, дрожащее от волнения и гнева лицо женщины с гордо горящими глазами, которая так смело и открыто призналась пред всем народом в своей любви к Акосте в ту самую минуту, когда все остальные поспешили так жалко и трусливо отойти от него.

«Да, – подумал Чемезов, – так любить может только женщина!» И ему стало больно и грустно, что в его жизни не было никогда ни одной женщины, которая «так» любила бы его… Ему хотелось сейчас же пойти к Ольге, чтобы увидеть ее вблизи, – и было жаль, зачем сегодня, имея время, он не поехал к ним. Как пройти за кулисы – он не знал, да и думал, что его, как постороннего, пожалуй, и не пропустят туда; но, на его счастье, ему попался знакомый, некий Корецкий, страстный любитель театра, знавший не только всех артистов, но и все выходы, входы и проходы в каждом театре; и он провел Чемезова за кулисы, где сдал его какому-то маленькому выходному актеру, попросив его провести Чемезова до уборной «Ольги Львовны», к которой сам почему-то не пошел.

Давно уже не случалось Чемезову быть за кулисами, и, как только он попал туда и очутился в одном из узких боковых проходов, между нагроможденными декорациями, которые рабочие наскоро устраивали на пустой сцене, его охватило какое-то странное жуткое чувство, смешанное с любопытством, удовольствием и неловкостью.

Откуда-то, вероятно из раскрытых настежь дверей мужских уборных, доносился громкий говор и взрывы хохота; навстречу поминутно попадались торопливо бегущие буфетные лакеи с подносами, уставленными чаем, пивом и бутербродами, и горничные актрис, озабоченно пробегавшие куда-то. Повсюду кипела какая-то особенная, нервно-суетливая жизнь, невольно ошеломлявшая непривычного человека, тогда как актеры и актрисы спокойно расхаживали между наскоро уставляемыми декорациями и рабочими, и их фигуры – с загримированными лицами и наклеенными бородами и париками – казались Чемезову здесь, вблизи, какими-то странными, грубо намазанными и смешными, тогда как несколько минут назад, на ярко освещенной и отдаленной от него сцене, являлись полными жизни и даже красоты.

Посреди сцены, широко расставя ноги и запрокинув голову кверху, стоял какой-то худой, по-видимому, желчный господин, вероятно режиссер, и что-то громко и сердито кричал верхним рабочим о каком-то новом потолке с розовыми разводами.

Он недовольно оглядел Чемезова и, скосив на него глаза, отрывисто, вполголоса спросил у шедшего впереди его провожатого:

– К кому?

– К Ольге Львовне-с, – поспешно и почтительно отвечал тот.

Желчный господин ничего на это не ответил и, не обращая на них больше внимания, снова поднял голову кверху и принялся кричать, что-то растолковывая не понимавшим его рабочим своим нетерпеливым, раздражительным голосом.

Чемезову все это было как-то странно забавно; он сознавал охватившую его жуткость и неуверенность, и это смешило его; он сам себе казался точно напроказившим школьником, потихоньку пробравшимся в запрещенное место, из которого каждую минуту его могли с позором вывести и где последний рабочий, которому он попадался под ноги, бесцеремонно толкал его и на него же покрикивал, не чувствуя пред ним никакого почтения, к которому, бессознательно для себя, он привык в своем департаменте.

Но ему нравилась, по крайней мере сегодня, эта нервная, суетливая, кипевшая вокруг него жизнь, как бы и его самого заражавшая своим беспокойным, но приятным волнением.

Наконец его проводник, поднявшись на несколько деревянных ступенек, остановился пред маленькой дверью.

– Вот-с, – почтительно обратился он к Чемезову, – это ихняя-с уборная, потрудитесь здесь постучаться.

И он удалился со скромным, но довольно многозначительным видом.

Чемезов поблагодарил его и осторожно постучал.

Его жуткое волнение сильнее поднялось в нем почему-то в эту минуту, пока он ждал ответа Ольги.

– Войдите! – сказал ее голос.

Он отворил дверь; она сидела спиной к нему, осторожно поправляя пред зеркалом гримировку глаз, но, обернувшись слегка в его сторону и увидев его, вдруг вся вспыхнула, глаза ее блеснули радостно и удивленно, и, быстро поднявшись со стула, она стремительно рванулась навстречу, протягивая к нему обе руки.

– Вы!.. – воскликнула она тихо, словно не веря себе. – Вы…

Он горячо взял ее милые, так радостно бросившиеся ему навстречу, руки и крепко, одну за другой, поцеловал их.

И вдруг, в эту минуту, когда он увидел так близко подле себя ее просветлевшее при его входе лицо, он понял, чего так мучительно и тоскливо недоставало ему все последнее время и отчего все вокруг казалось так пусто и одиноко. Но то, что он понял, не испугало, не смутило и не удивило его даже, а только подняло какое-то новое, светлое, отрадное чувство, от которого на душе его стало так радостно и легко, точно он наконец нашел то нечто прекрасное и дорогое ему, чего так долго искал и все не мог найти…

– Не ждали? – спросил он тихо, не выпуская ее рук из своих.

Она ответила не сразу и молча смотрела на него сияющим взором, точно о чем-то думая, что-то припоминая.

– Нет, – сказала она тихо, – я ждала, и я знала, знала, – воскликнула она вдохновенно, – что вы приедете!

И они оба замолчали, с задумчивым, удивленным счастьем смотря друг на друга.

– Я знала… – тихо повторила она.

– А я… я не знал! – сказал он, удивляясь теперь, как мог он все это время не понимать того, в чем и заключалась вся суть пережитых дней.

Где-то, сначала далеко, раздался долгий дребезжащий звонок, который все приближался к ним.

– Звонят… – сказала она машинально, все еще не отводя от его лица своих прекрасных, озаренных ярким светом глаз.

– Да, звонят… – повторил он и с сожалением выпустил ее руки.

В ту же минуту подле дверей уборной раздался чей-то торопливый голос:

– Ольга Львовна, пожалуйте на сцену!

– На сцену? Да, на сцену, сейчас… – сказала она рассеянно, точно не понимая, куда и зачем ее зовут; но Чемезов, уже овладевший собой и усилием воли разрушивший сладкое очарование промелькнувшей минуты, понимал лучше ее, что она не должна медлить.

– Идите… – сказал он ей нежно, но твердо, – мы еще увидимся.

И, пожав в последний раз ее руки, он вместе с нею вышел из уборной.

Он ласково кивнул ей на прощанье, и торопливо, боясь дольше задерживать ее, пошел к выходу, но, дойдя до последнего поворота, невольно обернулся назад.

Она стояла все на том же месте и, опустив руки, смотрела ему вслед своим задумчивым и рассеянным, но радостным взглядом, издали сиявшим и улыбавшимся ему…

«Да, так вот оно что! – сказал себе Чемезов, возвращаясь на свое место. – Вот что!» Он чувствовал, что ушел отсюда одним человеком, а возвращался другим, совсем другим, как бы обновленным и прозревшим, почти не узнавая сам себя в этом новом человеке, так внезапно и с такой силой проснувшемся в нем.

Это и радовало, и поражало его своей неожиданностью; он старался, по привычке, точнее анализировать и уяснить себе свое чувство, но оно не поддавалось анализу; анализ ускользал, и оставалось только само чувство: прекрасное, взволнованное и удивленное, но с каждой минутой, с каждой мыслью точно все сильнее и ярче охватывавшее его.

Как, когда, почему оно явилось – он сам не знал, но чувствовал только, что оно началось не сейчас, а где-то давно и далеко и точно вечно жило в душе его, ожидая только своего момента, чтобы разом с полной уже силой проснуться в нем и сделаться ясным и непобедимым для него самого.

«Да, – думал он, – это не неожиданность; неожиданности, в сущности, не было, но было какое-то странное затмение».

Быть может, «это» началось еще в первый спектакль, когда, после такого долгого промежутка, он снова увидел ее, а может быть, даже раньше, еще в дни молодости его, когда она, милая, чистая девочка, впервые полюбила его. Недаром же он, избегавший всех новых знакомств, так охотно поехал к Обуховым только для того, чтобы увидеть ее. И все время, что она была в Петербурге, разве не влекло его к ней, несмотря на всю антипатию и некоторую точно брезгливость, которую он чувствовал к окружающему ее обществу? Но тогда чувство это было неясно, неуверенно, почти бессознательно; он сам бы, пожалуй, не поверил, если бы подобная мысль пришла ему тогда в голову, а между тем едва она уехала, как он стал тосковать и дошел до того глубокого уныния, апатии и полной неудовлетворенности в своем существовании, которые под конец так сильно овладели им; конечно, это было также отчасти и плодом чисто физического переутомления от занятий; но кто знает, имели ли бы эти занятия такое разрушительное действие, если бы сам он был в другом, более отрадном настроении?

Не была ли это просто безотчетная тоска по ней? Но всего сильнее поражало его, каким образом он, так хорошо знавший себя, так привыкший все разбирать и взвешивать в себе, мог так долго не понимать и даже не замечать того, что бессознательно для него самого родилось, развивалось и выросло постепенно в душе его?

Еще сегодня ночью, когда, словно движимый инстинктивным предчувствием, так радостно стремился в Москву, он почти не думал о ней!

Теперь он понимал, почему в последнее время стал часто думать о женитьбе, о Мери, почему так сильно стал ощущать недостаток женского существования в своей жизни; вспоминая тогда Ольгу, он воображал, что думает о ней только потому, что вообще стал думать о женщинах, и не понимал того, что думает о женщинах только потому, что думает о ней, и ощущает их недостаток в своей жизни только потому, что ему недоставало ее, Ольги, к которой бессознательно для него самого стремилось все его существо…

Когда она опять вышла на сцену и взглянула в его сторону, он почувствовал, как она сразу отыскала его в толпе и глядит на него.

Первые произнесенные ею слова были небрежны и рассеянны, – словно, все еще отвлеченная и сосредоточенная мысленно на чем-то другом, она не могла сразу войти в роль.

Чемезов тревожно смотрел на нее, и радуясь ею, и в то же время невольно боясь за нее.

Он видел, что она не только не играет так художественно и горячо, как обыкновенно, но просто плохо даже, видимо, не думая о том, что делает, и говорит скорей машинально, по привычке.

И это было заметно не одному ему: в публике тоже почувствовалось легкое удивление, и какой-то господин, сидевший подле Чемезова, тихо заметил своей даме:

– Что это с ней?

Но публика имеет своих любимцев, и любимцы эти имеют свои права. Им многое прощают такого, чего другим, даже в меньшей степени, не простят никогда. На их промахи и недостатки толпа, точно безмолвно сговорившись между собой, добродушно закрывает глаза, притворяясь, что ничего не замечает, а если не заметить уже невозможно, тогда всячески старается оправдать и извинить их друг перед другом.

Так было и сегодня: все сознавали, что Леонтьева не в ударе и играет плохо; но как бы не только вполне прощая ей это за прежние заслуги, но желая еще словно ободрить и уверить ее, что никто на нее за это не в претензии, и чтобы она не беспокоилась такими пустяками, – ее вызывали и аплодировали чуть не больше обыкновенного.

Во время антракта Чемезов, боясь еще сильнее развлечь ее, не пошел к ней в уборную, как ему того хотелось, но решил по окончании спектакля дождаться ее у театрального крыльца, подле которого во времена оны, они, студенты, поджидали, бывало, своих «кумиров».

В пятом акте Ольга была несколько лучше, но все еще слабее обыкновенного, и только уже в самом конце действия она опять разыгралась, и слова:

сказала так хорошо, что Чемезов невольно понял, почему публика так легко простила ей испорченный акт. Для одного этого места стоило прийти смотреть ее.

Смерть как будто боролась в ней с любовью, и физическое страдание, передаваемое ею с потрясающею силой естественности, как бы сливалось с последними вспышками страстной любви к Уриелю; она говорила с ним уже с трудом, среди стонов, судорожно вздрагивая в предсмертных муках, от которых лицо ее точно осунулось и посинело, но все-таки не отрывала от него своих глубоких влюбленных глаз, и взгляд ее все потухал и мерк на милом ей лице, черты которого она точно хотела запечатлеть и унести с собой в вечность… И она умерла с этим открытым, застывшим и действительно потухшим взглядом… Странное чувство охватило Чемезова, когда занавес опускался: какое-то жуткое и страстное желание увидеть ее скорее опять живою и радостною, какою она стояла пред ним час назад в своей уборной, когда ее потухшие теперь глаза так ярко сияли пред ним.

Над театром точно пронеслась действительная смерть, испугавшая на мгновение всю эту впечатлительную толпу, напомнив ей страшную перспективу в ту самую минуту, когда она меньше всего думала о ней и желала только забавляться, наслаждаясь.

Тут и там виднелись бледные, взволнованные лица, маскировавшие тяжелое впечатление и инстинктивный страх под веселыми шутками и аплодисментами.

Чемезов радостно вышел на морозный воздух. Ольга, как артистка, не удовлетворила его сегодня даже в последней сцене, хотя провела ее с потрясающим реализмом; но реализм этот был ему почему-то неприятен. Она была такая большая, истинная артистка, что могла обходиться и без него, или, вернее сказать, должна была художественно маскировать его силою своего прекрасного таланта.

Он думал это, поджидая ее у подъезда, и желание видеть ее живой, здоровой и счастливой все усиливалось в нем.

Через несколько минут ее фигура, закутанная в шубу и платок, показалась в низеньком «актерском» подъезде.

Они сразу увидели и узнали друг друга, и она прямо с улыбкой пошла к нему навстречу и, чему-то весело засмеявшись, взяла его под руку так просто и спокойно, точно была уверена, что найдет его здесь.

– И это… и это я знала! – сказала она, радостно улыбаясь ему.

Он ничего не ответил и только крепче прижал к себе ее руку, сильно, по-мужски, опиравшуюся на него.

Она была без шляпы, с головой, покрытой просто мягким белым платком, и блестящий, крепкий снежок, крутившийся в воздухе, падал на ее пушистые, чуть-чуть развевавшиеся волосы, блестя в них алмазными искорками.

– Я провожу вас, – сказал он ей тихо, но она крепко, точно удерживая, прижала к себе его руку.

– Нет, зайдите, пожалуйста… мама будет так рада… Я рассказала ей про нашу встречу в Петербурге, и она очень обрадовалась. Нет, зайдем, хорошо?

Он молча кивнул ей головой и пошел рядом с ней, почти ничего не говоря и только радостно ощущая подле себя ее милое присутствие.

На душе его было как-то странно, но хорошо, и ему хотелось молчать, внутренне наслаждаясь и созерцая это прекрасное новое чувство, которое озаряло и согревало его какими-то теплыми, светлыми лучами. Ему было жаль говорить и разрушать его сладкое очарование словами.

Зато Ольга была вся – жизнь и вдохновение. Она говорила, говорила без умолку; глаза ее блистали, щеки горели, она поминутно чему-то весело смеялась и вся была в таком нервном, порывистом возбуждении, от которого каждый звук в ее голосе и каждая жилка на лице, казалось, трепетали жизнью и радостью.

Чемезов почти не различал слов того, что она говорила ему, с наслаждением только прислушиваясь к ее молодому, ликующему голосу, звучавшему подле него как прекрасная музыка, певшая гимн радости, счастью и любви…

Ему хотелось бы идти так, рука об руку с нею, слушая эту радостную музыку, еще долго и долго, и его невольно огорчило, когда чрез несколько минут они подошли к какому-то дому, и он вдруг узнал этот дом, когда-то так хорошо знакомый ему.

На минуту они остановились пред подъездом, и Ольга, выпустив его руку, спешила что-то досказать ему, видимо, желея и не решаясь, так же, как и он, войти в этот подъезд; но вдруг, не досказав еще до конца какой-то фразы, снова взяла его под руку и повернула назад.

– Тут можно обойти кругом, – сказала она, прерывая на мгновение сама себя.

И они пошли опять. Улицы были уже почти пусты, лишь редкие прохожие попадались им навстречу, и, близко прижавшись друг к другу, они шли совсем одни; только снег, чистый и пушистый, заново выпавший вечером, поскрипывал под их ногами, да небо, все усеянное яркими зимними звездами, синело где-то высоко и торжественно над ними.

И все это старое, вечное, привычное, почти незамечаемое прежде, казалось Чемезову теперь как бы тоже вдруг обновленным, сияющим и как-то особенно прекрасным…

Они обошли кругом по переулку, идя сначала скоро и бодро, а под конец, уже невдалеке от подъезда, невольно замедляя шаги, но подойдя к нему, снова повернули дальше, снова обошли кругом по переулку и следующей улице и опять остановились пред ним на мгновение; но войти когда-нибудь все-таки же было нужно.

И они вошли – неохотно и нерешительно; но как только они очутились на лестнице, очарование разом исчезло, и Чемезов вдруг почувствовал всю странность и неловкость своего позднего визита в дом, где не был уже больше двенадцати лет. Ему даже пришло в голову тут же проститься с Ольгой, отсрочив свой визит до утра; но Ольга, поняв, вероятно, его мысли, быстро взбежала вверх и, не давая ему времени возразить, сильно дернула звонок.

– Пустяки! – сказала она, ободряя его улыбкой. – У нас это не редкость; случается, что и в два часа ночи вдруг кто-нибудь на огонек является.

Однако, несмотря на ее сильный звонок, им не отворяли. Из квартиры неслись всевозможные звуки; слышно было, как там пели, играли на рояле и смеялись в несколько голосов.

– У нас всегда так, – полусмеясь-полусердясь и снова дергая звонок, сказала Ольга, – такой в квартире содом стоит, что первого звонка никогда никто не слышит.

Наконец чей-то голос изнутри крикнул:

– Павлуша, отвори! Звонят!

И через минуту в передней послышались чьи-то шаги, и дверь отворил высокий, худой гимназист с целой копной курчавых темных волос на голове.

– Всегда три часа звонить нужно! – нетерпеливо заговорила Ольга, но гнев ее был недолог, и она сейчас же обернулась к Чемезову и спросила его, уже смеясь: – Юрий Николаевич, вы не узнаете, кто это?

– Неужели Павля? – недоверчиво сказал Чемезов, с трудом узнавая в этом высоком молодом человеке того розового, пухлого мальчугана, который был когда-то его любимцем.

– Он! – воскликнула Ольга с торжеством. – А ты, Павля, не припоминаешь, кто это?

Павля глядел на Чемезова с легким недоумением, по-видимому, совсем не припоминая его, но и нисколько тем не смущаясь: он, очевидно, давно уже привык ко всевозможным гостям и никому больше не удивлялся.

– Хорош! – засмеялась Ольга. – Да он тебя азбуке еще учил, твой первый учитель, Юрий Николаевич Чемезов! Ну, вспомнил теперь?

Однако Павля и по всем этим приметам ничего не мог припомнить.

– Ну да это ничего, теперь снова познакомимся, – сказал он, добродушно встряхивая своей курчавой шапкой волос. Он крепко стиснул руку Чемезова и улыбнулся при этом так искренне и славно, что сразу стал Чемезову чрезвычайно симпатичным.

– Павля, кто там? – раздался из гостиной тонкий женский голосок.

Ольга откликнулась за брата:

– Чемезов, мама, представьте, он приехал, и я привела его к нам!

– А, Петр Гаврилович, здравствуйте, батюшка, здравствуйте! Что это вас давно не видать было?

– Ах, мама, да вы все путаете! То Черемисов! – засмеялась Ольга и, взяв Чемезова за руку, вошла вместе с ним в гостиную.

Звуки рояля оборвались, и две молоденькие девушки, одна высокая, другая пониже, проворно выскочили из-за него и шмыгнули в соседнюю комнату. Чемезов не успел даже рассмотреть их. На диване, перед круглым столом с лампой под зеленым абажуром, сидела с чулком в руках толстенькая пожилая женщина в ситцевой сборчатой блузе и темной кацавейке, накинутой поверх ее на плечи.

Когда Ольга с Чемезовым вошли, она быстрым, ловким движением сдвинула очки на темя и пристально оглядела его всего маленькими добродушными глазками.

И разглядев, вдруг проворно вся всколыхнулась и, путаясь в длинной нитке упавшего клубка, с радостным удивлением поднялась ему навстречу.

– Ах, боже ты мой! – заговорила она певучим, тонким голоском. – Да ведь никак это Егорушка? Он самый и есть! Сразу признала. Ох ты, голубчик мой! Да какими же это ветрами тебя в нашу сторону занесло?

И она взяла его за голову своими пухлыми теплыми ручками и звонко расцеловала в обе щеки.

Вся неловкость Чемезова разом исчезла при одном взгляде на доброе, ласковое лицо Пелагеи Семеновны, и, радуясь теперь, что послушался Ольги и зашел к ним, несмотря на поздний час, он весело смеялся и крепко целовал эти добрые пухлые ручки, так ласково, словно мальчика, трепавшие его по щекам.

Этот простой и душевный прием, доказывавший ему лучше всяких уверений, что его до сих пор здесь помнят и любят, не только удивил Чемезова, уже привыкшего к холодной сдержанности своих петербургских знакомых, но и тронул чуть не до слез.

Он никак не ожидал, что Пелагея Семеновна так обрадуется ему, и удивился бы менее, если бы она вовсе не признала его. Положим, он понимал, что мил ей не столько сам по себе, сколько по воспоминанию того времени, которое и ей, верно, было особенно дорого.

После смерти мужа она радовалась всем, кто хоть сколько-нибудь любил и уважал его и с кем потому, под благовидным предлогом воспоминаний, могла целыми часами говорить о нем.

Но из каких бы источников ни вытекало ее милое радушие, оно невольно трогало Чемезова и привлекало к ней былою глубокою симпатией.

– Хорош, хорош! – говорила она, опуская снова свое пухленькое тельце на диван и усаживая его подле себя, пока Ольга ушла переодеваться. – Сколько лет и знать не хотел! Старых-то друзей забывать не приходится, – грех; пословица-то, милый, недаром сложена, что старый друг лучше новых двух! Вот кабы покойник-то мой жив был, уж он бы тебе попенял.

Но тут она чего-то сконфузилась и спуталась.

– Уж вы меня, старуху, извините, – я с тобою, голубчик, ведь по-старому, как в старину, бывало, звала «Егорушка» да «ты», а оно вам теперь, может, и неприятно покажется, да язык-то привык, по новому-то и не выговаривается.

Но Чемезов, на которого от ее «Егорушка» и «ты» пахнуло милой, доброй стариной, поспешил уверить ее, что он этому, наоборот, чрезвычайно рад, и что она обидит его, если начнет обращаться с ним иначе.

– Ну то-то же, батюшка, – сказала она с доброй улыбкой, рассматривая его лицо, вызывавшее, вероятно, в ее памяти чье-то еще другое, более близкое и дорогое ей, – а то на старости-то переучиваться трудненько. Сережа-то мой, пожалуй, старше тебя на вид кажет: весь в отца пошел, – уж так похож, так похож… даже удивительно…

И она вдруг тихо всхлипнула, и из светлых глазок ее побежали мелкие слезинки.

– Помер ведь, Егорушка! Чай, слышал, помер мой голубчик! – заговорила она, грустно вздыхая и вытирая глаза кончиком платка.

Чемезов понял, про кого она говорит, и на мгновение ему и самому стало грустно; но он еще не успел сказать ей что-нибудь в утешение, как она заговорила опять сама, но уже с большим оживлением, почти с удовольствием точно.

– А уж похороны какие были! На редкость, можно сказать! Венков-то, венков одних что было, просто ужасти! И от студентов, и от театров, и от товарищей, и от училищ разных, и от купечества, и от фельдшериц, и от полков разных, и просто так – от публики, и все депутациями, депутациями! Уж не знали даже, куда и класть; уж мы и гроб-то весь обложили, и по стенам развесили, и катафалк весь завалили, – нет, все еще тащат, так друг на дружку потом уж и валили. И чудные все венки были, богатейшие, один лучше другого. Все начальство высшее за гробом шло: артисты все как есть, и нашего театра, и оперного, и балетного, и училище театральное, и петербургские почитай что все, нарочно приехали; а уж публики что было! На панихидах да на выносе всю как есть квартиру заполонили, – просто пройти невозможно было; да что квартиру! лестница, голубчик, вся полна была; на улице так и то толпа стояла, даже полицию приставили! Губернатор тоже сам на вынос пожаловал, с адъютантом своим приехал, и очень меня утешал: Не плачьте, говорит, Пелагея Семеновна, ваш муж великий, говорит, человек был. Так и сказал: Великий, говорит, человек был! А уж телеграмм, телеграмм что, так и не сосчитать, и все сочувственные такие… Вот уж именно, можно сказать, со всех сторон матушки-России утешения летели.

По мере того как Пелагея Семеновна все это вспоминала, лицо ее оживлялось и веселело. Похороны мужа были теперь самой любимой темой ее разговоров, на которую, о чем бы ни говорили, она всегда умудрялась свести разговор. Они так льстили ее женину самолюбию, что самый факт смерти мужа, которого она обожала, как бы стушевывался и исчезал в ее представлении, и оставался только приятный факт торжественных, поразивших ее похорон. И потому, начиная всегда свое повествование с печальными вздохами и слезами на глазах, она постепенно одушевлялась и оканчивала его почти радостно.

– Да, уж надо правду сказать, – продолжала она с детски-счастливой улыбкой на своем полненьком розовом личике, – не обидели старика, почтили покойника на славу! Редкому вельможе такие похороны достанутся!

В эту минуту вошла Ольга, уже переодевшаяся во что-то белое, мягкое, падавшее на ней свободными, красивыми складками.

Она молча села на ручку дивана подле матери. Все лицо ее играло улыбкой и затаенной радостью, сквозившей во всех ее нервных, порывистых движениях, а глаза, искрившиеся и блестевшие ярче обыкновенного, поминутно останавливались на Чемезове с каким-то странным, но милым, понятным только им двоим выражением.

Пелагея Семеновна притянула ее к себе и, взяв ее руку в свои, нежно потрепала ими по ней.

– Вот и ей, – сказала она вдруг, смотря на дочь со своей счастливой улыбкой, – как помрет, такие же почести будут.

Чемезов и Ольга невольно рассмеялись этим наивным материнским мечтам, и Пелагея Семеновна добродушно вторила им.

– Она у меня ведь тоже великая! Право, так и говорят: Великая, говорят, Пелагея Семеновна, у вас дочь артистка! Папенькина дочка!

Ольга покраснела и взглянула на Чемезова смущенным, но сияющим против ее воли взглядом. Похвалы матери, как отголосок публики, были ей очевидно приятны, но она не знала, как примет их Чемезов, и немного смутилась.

Но он ласково и задумчиво смотрел на нее.

– Да, – сказал он с нежной насмешкой, – а вот сегодня Ольга Львовна немножко спасовала!

– Ах да, да! – воскликнула Ольга с искренним огорчением на лице. – И знаете, это ужасно удивляет меня… ужасно странно!.. – добавила она тихо, точно действительно внутренне удивляясь чему-то.

Чемезову припомнилось, как она говорила ему тогда в Петербурге, что каждое новое увлечение только сильнее вдохновляет ее, и понял, чему она удивляется; но ему хотелось подразнить ее, как хотелось иногда дразнить Зину, и именно в те минуты, когда она была особенно мила ему.

– Ну, – спросил он смеясь, – разве вы даже и мысли не допускаете, что какая-нибудь роль или просто один спектакль может вам не удаться?

– Нет, не то, совсем не то, но… но странно, что при моем… сегодняшнем настроении и у меня вдруг… ничего не вышло! – проговорила Ольга, слегка краснея.

– А какое же такое у тебя сегодня настроение? – спросила Пелагея Семеновна, с улыбкой рассматривая любимое лицо дочери. Ольга засмеялась тихим грудным смехом и подняла на Чемезова глаза, точно спрашивая у него, какое у нее настроение.

– Хорошее! – сказала она с мечтательной, нежной улыбкой и, порывисто прильнув к матери, крепко поцеловала ее.

– Ну, ну, – сказала та, ласково трепля ее в ответ на поцелуй, – пойдем-ка лучше чай пить! Пойдем, Егорушка, вспомянем старину!

И, поднявшись несколько тяжело, Пелагея Семеновна поплелась в столовую той ленивой, благодушной походкой с перевальцем, какой ходят уже немолодые и полные, но еще бодрые женщины.

В столовой раздавались громкие голоса и взрывы смеха.

Там сидел Павлуша со своим товарищем, тоже гимназистом, румяным и веселым мальчиком лет семнадцати, и те две барышни, которые убежали при входе Чемезова; одна из них, высокая, с красиво развитою грудью и длинной тяжелой русой косою, разливала чай.

– Варюшка моя, – кивнула на нее Пелагея Семеновна, – чай, теперь уж не признать, выросла! А это подруга ее, Катенька; а это Павлин товарищ Киндюков, все детвора, – прибавила она, добродушно посмеиваясь и опускаясь на мягкое сафьяновое кресло, на котором во время оно всегда сидел покойник Леонтьев.

«Детвора» поклонилась Чемезову, даже не при-встав, и сама Варюша лишь издали взглянула на него спокойным, равнодушным взглядом и молча, не подавая руки и не отвлекаясь от своего занятия, кивнула ему головой. Она, очевидно, совсем не помнила его, потому что была в то время семилетней девочкой, и теперь глядела на него как на постороннего для себя человека, одного из тех, которые каждый день появлялись для чего-то в их квартире. Но Чемезов, интересуясь всеми Леонтьевыми, пристально взглянул на нее; она показалась ему видной, рослой девушкой, походившей как-то странно в одно и то же время и на Глафиру, и на Ольгу, но на Глафиру несколько больше.

Зато столовую он не только сразу узнал, но она невольно вызвала в нем целый рой воспоминаний.

В ней все осталось по-прежнему. Не только старинный низенький буфет из красного дерева и такие же стулья с жесткими спинками, но даже материя на диване и занавесах осталась та же.

Пелагея Семеновна, заметив улыбку Чемезова и поняв его мысли, добродушно рассмеялась.

– Старое, голубчик, все старое, – сказала она, – вон даже и материя по сю пору держится; хорошая материя, ничего, что не модная, нынче таких прочных уж не делают: купцы-то сказывают – невыгодно; нынешняя-то материя продержится годика три-четыре, а на пятый, глядишь, уже и в отставку запросилась, а прежние-то по двадцати лет служили! Ну, Варюша, налей гостю чайку!

Все уселись кругом стола, уставленного разнокалиберной чайной посудой и остатками кушанья от обеда в виде половины курицы, двух телячьих котлет да развалившейся формочки клюквенного киселя, который слегка удивил и насмешил Чемезова, уже отвыкшего от таких незатейливых, бесцеремонных закусок «чем бог послал». Но молодежь, несколько при нем притихшая, уничтожала все это с завидным аппетитом.

Ольга сидела почти молча; в ней, после слишком сильного оживления, совершалась как бы реакция в обратную сторону: она не ела, не говорила, и на побледневшем задумчивом лице ее только сияли еще сильнее потемневшие глаза и, все чаще останавливаясь на Чемезове, улыбались не то ему, не то своим каким-то мыслям.

Чемезов тоже чувствовал себя уставшим и от дороги, и от всех тех разнообразных впечатлений, которые волной нахлынули на него в этот вечер, заставив его в несколько часов пережить больше, чем за несколько предыдущих лет. Ему тоже нужно было остаться одному, чтобы окончательно выяснить свое чувство и понять самого себя. Он слушал машинально детский лепет Пелагеи Семеновны, которая говорила одна за всех, но думал совсем о другом, и мысли его были далеко, хотя и не отлетали от Ольги.

Во втором часу он поднялся и стал прощаться.

– Куда же это так рано? – удивилась Пелагея Семеновна.

– Помилуйте, Пелагея Семеновна, – засмеялся Чемезов, – какое же рано! Скоро два.

– И, батюшка, – сказала она, – у нас и до четырех сидят.

Но Ольга, которая стояла подле матери с утомленным и даже вялым видом, не удерживала его. Пелагея Семеновна, прощаясь, наказывала Чемезову почаще заходить к ним, пока будет в Москве.

– Прямо к обеду; у нас, батюшка, без затей, – говорила она своим певучим голоском, – мы гостям завсегда рады!

Но когда он уже вышел в переднюю, Ольга тоже пошла за ним.

– Вы будете завтра? – спросила она, беря его за руку и вглядываясь в него с такой лаской, просьбой и ожиданием, что он невольно почувствовал, как какие-то еще неясные и невидимые, но уже крепкие цепи связывают его с этой женщиной, еще вчера бывшей для него чужою, и понял, что ни ему, ни ей уже нельзя будет забыть и отречься от сегодняшнего вечера, который выяснил им их любовь, хотя об этой любви между ними не было сказано ни слова…

На другое утро, солнечное и морозное, Чемезов проснулся очень рано.

Первое ощущение, как он только открыл глаза, было ощущение чего-то безотчетно радостного. Он сам еще не мог сообразить, отчего ему так хорошо, но сейчас же вспомнив свой сон, а с ним Ольгу, понял и причину своего безотчетно радостного настроения.

Обыкновенно он плохо помнил свои сны, и если помнил, то по большей части они оставляли в нем тяжелое, неприятное впечатление; но сегодня сознание счастья не покидало его даже во сне; он всю ночь видел Ольгу, как, собственно, – помнил смутно, но как-то радостно и хорошо, и вместе с тем упорно; точно мысль его, пораженная ею, не отлетала от нее даже и в бессознательном состоянии, и он проснулся весь под ее живительным свежим впечатлением.

Чемезов был в таком славном, нравящемся ему в самом себе настроении, какого давно уже не помнил и которое на него, опять невольно, пахнуло молодостью, когда подобные безотчетно радостные пробуждения были для него еще не в редкость и вызывались почти беспричинно.

Он быстро встал и начал одеваться. Солнце яркими лучами заливало всю его комнату; в коридорах поминутно раздавались звонки, пробегали лакеи, а в соседних с ним номерах тоже уже встали и громко смеялись и разговаривали.

Чемезов позвонил и велел подать себе холодной воды для умыванья. Он сам себе казался помолодевшим на добрых десять лет, благодаря той живой восприимчивости впечатлений, которую чувствовал в себе сегодня. Ему все нравилось: и это яркое морозное утро, и холодная, почти ледяная вода, которою он мылся, и эти молодые, сильные, веселые голоса за стеной, и благообразная русская физиономия московского полового, прислуживавшего ему, и даже само сознание, что он не в Петербурге, а здесь, в Москве, к которой он всегда чувствовал пристрастие, свойственное большинству русских людей, и которая сегодня казалась ему точно еще ближе и милее, чем когда-либо. Прямо из его окон виднелся Кремль и Василий Блаженный, и вид их вместе с мирным благовестом, гулко разливавшимся в морозном воздухе, охватывал его каким-то смягченным, хорошим чувством.

Но что бы он ни делал, о чем бы ни думал, на что бы ни глядел, а радостная мысль об Ольге была все-таки же преобладающею.

Он вспоминал все с тем же чувством удивления и счастья о том, что случилось вчера, и думал, что будет сегодня.

Ему хотелось скорей увидеть ее опять, и он торопливо допивал свой кофе с горячим московским калачом.

Была еще только половина десятого, и, не зная порядков дома, он не решался идти так рано, а в гостинице ему тоже не сиделось, и он пошел просто так, пошататься где-нибудь по улицам, часов до одиннадцати.

На улицах уже кишел народ, тот типичный, своеобразный, московский люд, среди которого на каждом шагу попадаются характерные фигуры, невольно удивляющие и порой даже смешащие петербуржцев, привыкших к толпе почти однообразной, где большинство фигур точно выкроены по одному шаблону и даже как бы похожи друг на друга.

Чемезов шел бодро и весело, радуясь и тому счастью, которое пело в груди его, и всему, что попадалось на глаза. Он шел, невольно все ускоряя шаги, и почти бессознательно очутился у подъезда Леонтьевых.

Было уже двадцать минут одиннадцатого. Он не знал привычек Ольги. Она могла еще совсем не вставать, но могла также быть уже и на репетиции.

«Ну, – сказал он себе, с каким-то жутким волнением, – загадаю: если она дома и примет меня, то… то все это значит действительно счастье; если же нет… то я, значит, ошибаюсь, и наша любовь не принесет счастья ни мне, ни ей, и лучше, быть может, остановиться вовремя».

Но ему было больно даже мысленно произнести эту фразу отречения, и в то же время это суеверие, которого раньше он никогда не замечал в себе, было ему странно и смешно; тем не менее он вбежал наверх с тревожно бьющимся сердцем от того жуткого волнения и страха, с которым ожидал решения своей загадки.

Он позвонил. В квартире, против обыкновения, было тихо, и на его звонок почти сейчас же в передней послышались чьи-то легкие, торопливые шаги, и дверь отворила сама Ольга.

– Вы! – воскликнул Чемезов невольно. – Сами вы!..

– Я! – сказала она, с радостной улыбкой протягивая ему руки. – Мама у обедни.

Он поспешно скинул свое пальто и, взяв ее за руки, вошел вместе с нею в гостиную.

Нигде никого не было – все, верно, разошлись по своим делам, – и они молча, со счастливыми, улыбающимися друг другу лицами, прошли прямо в ее комнату. Там они остановились, и Чемезов, сам не отдавая себе отчета в том, возможно ли то, следует ли, привлек к себе Ольгу и, обняв ее, долго смотрел ей в глаза серьезным, почти строгим взглядом.

Она не противилась ему, не отстранялась, но молча, с какой-то задумчивой, нежной улыбкой стояла пред ним, положа на его руки свои, и тогда, откинув ей со лба пушистые пряди вьющихся волос, он наклонился к ней и долгим крепким поцелуем поцеловал ее прекрасные, сиявшие перед ним глаза…

Трудно было бы найти другую такую же безалаберную и неустроенную, но симпатичную семью, как леонтьевская, где неправильное и незаконное, но вместе с тем доброе и благородное царило бы так простодушно и откровенно, как у них.

При покойном Леонтьеве это еще не так кидалось в глаза и шло несколько иначе. Тогда все-таки в доме чувствовался глава и хозяин, которого слушали, почитали и несколько даже побаивались остальные члены семьи. Но когда он умер, и место его заступила добродушная, бесхарактерная Пелагея Семеновна, привыкшая скорее подчиняться сама, чем других подчинять себе, – каждый стал делать что хотел, и в доме завелось почти столько же хозяев, сколько было и народу.

Правда, с тех пор семья значительно видоизменилась, и место Сергея, Глафиры и Милочки, разлетевшихся в разные стороны, заняли подросшие и нисколько уже не дисциплинированные Борис, Варя и Павлуша.

Особенного порядка в строе жизни не было и при старике, но после него в доме восстановился уже вечный беспорядок и хаос. Завтракали и обедали не все вместе и не в раз заведенные на то часы, а когда попало, когда кто мог и хотел, и почти каждый отдельно. Все Леонтьевы всегда куда-то спешили; всем им почему-то всегда было некогда, и все-таки все они постоянно всюду опаздывали. Это было отличительное свойство всей семьи, из которой каждый обладал в большей или меньшей степени пороками и достоинствами другого. Квартира, в которой они жили уже добрых двадцать лет, была большая и удобная, но все еще до сих пор неустроенная и неприбранная раз навсегда, как следует; к тому же то, что убиралось сегодня, завтра опять оказывалось в беспорядке, и Пелагея Семеновна, наиболее аккуратная и заботливая из всех, малу-помалу и сама махнула наконец на все рукой и уже не тревожилась больше тем, что в гостиной, например, занавеси, снятые еще перед праздниками для мытья, так и не навешивались потом по нескольку недель кряду, несмотря на то что давно уже были готовы и только бесцельно пылились, лежа на рояле и перекидываясь на все стулья и диваны, когда кто-нибудь открывал крышку.

В обстановке их квартиры не было ничего артистического, за исключением разве нескольких старых, засохших лавровых венков, висевших по стенам некоторых комнат, с которых сама Пелагея Семеновна каждую неделю тщательно сметала пыль и паутину, сохраняя их в память мужа. Даже комнаты самой Ольги были совсем обыкновенные, простые комнаты, без всякой претензии на роскошь и оригинальность, так любимую вообще всеми артистками. Судя по ним, в ней совсем не была развита страсть к блеску и роскоши; кабинетик ее был еще наряднее спальни. Он был обит голубым кретоном с бледными розами и завешан по стенам целой коллекцией карточек и портретов ее отца, родных, ее самой в разных ролях и костюмах и всевозможных артистов, и русских, и иностранных. А посреди, над письменным столом, всегда заваленным книгами и ролями, висел большой прекрасный портрет масляными красками покойника Леонтьева, украшенный по золотой раме двумя серебряными венками, которые подносились ему когда-то от публики.

Остальные же комнаты были еще проще и незатейливее; но Леонтьевы этим не стеснялись, и еще покойник старик говаривал, бывало, не без некоторой гордости, что не красна изба углами, а красна пирогами; к ним пословица эта действительно подходила более, чем к кому-либо, потому что всякого, кто раз побывал у них, невольно тянуло туда опять.

И, вероятно, именно благодаря этому свойству Леонтьевых у них с утра до вечера толкался посторонний, самый смешанный и разнокалиберный народ. Тут были и артисты, и студенты, и профессора, и офицеры, и важные сановники, и гимназисты, и художники, и провинциалы, и какие-то старушки, и консерваторки, и т. д., и т. д. И все это являлось в квартиру Леонтьевых в качестве добрых знакомых и даже друзей. Некоторые являлись часто, почти каждодневно; другие же, наоборот, явившись раз, потом надолго куда-то исчезали, и снова совершенно неожиданно появлялись опять через несколько месяцев, а то и лет.

Притом почти каждый день то у одного, то у другого члена семьи прибавлялись новые знакомые, которым наконец сами хозяева давно уже потеряли счет.

Леонтьевы всех принимали одинаково просто и радушно, хотя в то же время их нельзя было даже назвать особенно любезными. Напротив, у них на этот счет сложилась своя оригинальная манера. У каждого из них были «свои» гости; на которых остальные – если только те не являлись так часто, что поневоле делались «общими», – почти не обращали внимания, ограничиваясь простыми поклонами или несколькими фразами при встречах. Такие гости проходили прямо в комнату того, к кому пришли, и, если не заставали того дома, сейчас же уходили. В этих случаях если кто-нибудь интересовался знать, кто пришел, то отвечали просто: к Павлуше или к Варе, не называя даже имени пришедшего.

Казалось бы, что при такой постоянной «сутолоке», как говорила Глафира Львовна, жизнь не могла бы идти приятно и мирно, а между тем все Леонтьевы жили между собой очень дружно и искренне любили друг друга; если же и происходили иногда маленькие ссоры, то они скоро прекращались и вытекали скорее из вспыльчивости леонтьевских натур, чем из домашних беспорядков, с которыми все они давно сжились.

Главным, связывающим их всех звеном был все-таки же покойный отец, пред которым благоговела и преклонялась вся остальная семья, возводя любовь свою к его памяти почти в культ какого-то обожания. И это было тем замечательнее, что старики никогда не были женаты, хотя и прожили вместе тридцать лет так дружно и хорошо, что многие даже и не подозревали этого, и все глядели на них как на законных супругов. Трудно было объяснить, почему такой хороший и честный человек, каким был покойный Леонтьев, не позаботился о том, чтобы устроить судьбу своей подруги и детей. Было ли это следствием его убеждения или вначале он не придавал серьезного значения своей связи с хорошенькой, но недалекой выходной актрисочкой, страстно влюбившейся в него, а потом постоянно, со дня на день, откладывал решение этого вопроса, пока не умер внезапно; но вернее, что это вышло так все по той же леонтьевской беспечности.

Тем не менее ни сама Пелагея Семеновна, ни ее дети никогда не ставили ему этого в упрек и не чувствовали себя от этого обиженными и несчастными. Более преданной, верной и любящей жены, какою была всю свою жизнь для него Пелагея Семеновна, старик и сам сознавал, что трудно было бы ему найти. Но ей, вышедшей из простого народа, дочке дворовой крепостной женщины, отданной по фантазии и великодушию помещицы в театральную дирекцию, из которой она вышла круглой сиротой, казалось огромным счастьем уже и то, что человек, которого все называли знаменитым, «великим» актером, тронулся вдруг ее горячей любовью, – ее, никем не замечаемой, ничтожной выходной актрисочки.

История самой Пелагеи Семеновны была очень несложна. Мать ее была крепостной дворовой у богатой, уже немолодой и болезненной княгини Радищевой. Княгиня вовсе не претендовала на верность и любовь к себе своего красавца мужа, страшного кутилы и волокиты, и заботилась только о том, чтобы он не запутался в какую-нибудь вредную связь, которая пагубно отразилась бы на их огромном состоянии. Поэтому она была даже довольна, узнав о предпочтении, которое муж оказывал ее же собственной дворовой, красивой и степенной женщине Агафье, вдове их садовника. Но на беду Агафья, по-видимому, не столько радовалась своей чести, сколько тяготилась и стыдилась ею, да и самому князю скоро наскучила его деревенская красавица, и он предпочел в один прекрасный день уехать пожуировать за границей, куда его постоянно тянуло, и там, среди пикантных похождений, вскоре забыл и супругу, и Агафью. Княгиня долго сердилась и на князя, и на Агафью, не сумевшую удержать его, но потом милостиво простила ее и даже приблизила к себе, сделав ее своей горничной, и заботилась о ее девочке, родившейся вскоре после отъезда князя. Агафья, честная до тех пор и богобоязненная женщина, вдобавок сильно любившая своего покойного мужа, считала случившееся с ней «несчастье» таким страшным грехом, который не надеялась замолить всю жизнь и из-за которого боялась даже думать о смерти, где ее ожидал ответ пред Богом и покойным мужем. Агафья таяла, мучилась, плакала втихомолку и молилась, но, чувствуя, что так в миру греха ей все равно не замолить, решилась идти в монастырь вымаливать себе прощение у Бога и мужа.

Княгиня не препятствовала ей в таком решении и даже одобряла его, а о дочке обещала позаботиться, как о своей крестнице, и наградить ее потом небольшим приданым.

Когда Агафья ушла, княгиня долго думала, что ей делать с девочкой. Она находила, что не след хоть и «холопскому» ребенку, но в жилах которого течет все-таки, так или иначе, благородная кровь, расти «простой холопкой»; но и воспитать ее как барышню ей тоже, по многим соображениям, не хотелось. И вот она надумала отдать девочку в театральное училище. На взгляд княгини, это было дело самое подходящее. По крайней мере, выйдет не мужичкой, но и не вполне барыней все-таки. И Палашу отдали по восьмому году. Года через три после ее определения княгиня умерла, честно сдержав слово, данное ею своей горничной, и оставила девочке пять тысяч рублей ассигнациями на приданое, что по тогдашним временам для простой девушки было очень большими деньгами. Палаша росла в своем театральном училище, где она добросовестно выводила разные сольфеджио голосом и выделывала всевозможные па ногами, к которым у нее не было ни дарования, ни охоты. Но в семнадцать лет ее выпустили «по драматической на выхода», к чему у нее все-таки оказалось несколько больше способностей.

Немудрено после этого, что добрая, совсем одинокая, забитая девушка горячо полюбила первого человека, который сказал ей ласковое слово. И когда потом этот человек в продолжение почти тридцати лет был ей действительно любящим мужем и другом, страстно любившим ее детей, она не требовала ничего большего и, искренне считая себя счастливейшей женой и матерью, каждый день со слезами на глазах благодарила своего Создателя за то счастье, которое Он послал ей, недостойной.

– Какие там еще свадьбы! – добродушно говаривала она, бывало, уже много лет спустя, когда кто-нибудь из ее друзей заводил об этом речь. – Живем мы, слава Богу, честно, согласно, детей своих любим, холим, ничем не обижены, не обделены ни от Бога, ни от добрых людей, так что же на старости лет народ смешить. Было смолоду об этом думать, а смолоду Господь не привел, значит, так Его святая воля повелела!

Она чистосердечно считала себя женой Леонтьева пред Богом и пред своей совестью, и никогда в жизни не пришло ей в голову действительно женить его на себе. Взгляд ее невольно передался и детям, и только одна Глафира Львовна в глубине души осуждала отца, но и та, несмотря на всю свою авторитетность, никогда не решалась высказать это открыто в своей семье. Быть может, мнение Глафиры Львовны и нашло бы себе отголосок в ком-нибудь из других детей, но общий тон семье после смерти старика давали главным образом Сергей и Ольга, как старшие и наиболее уважаемые другими; а они оба обожали отца и после его смерти относились к его памяти с еще большей нежностью и уважением. Как когда-то сам старик Леонтьев был представителем и гордостью всей семьи, так теперь место его заменили Сергей и Ольга, представлявшие собой как бы достойное продолжение его рода и славы, которыми невольно гордились другие. Даже сама Пелагея Семеновна, вообще страстно любившая всех детей, почему-то притворялась, что любит этих двоих больше всех, тогда как в глубине материнского сердца любимцами ее были, в сущности, Боря и Милочка, оба довольно неудачные. Особенно Боря; он был ленив, груб, заносчив, нигде не доучился, потому что его отовсюду выгоняли либо за леность, либо за милое поведение, и, едва успев подрасти, уже начал пьянствовать, кутить и ничего не делать, кроме долгов и скандалов. Пелагея Семеновна сильно этим огорчалась, плача из-за разных неприятностей с ним чуть не каждый день, но тем не менее в душе находила, что на него слишком уже все нападают, и в тайне своего загадочного, всепрощающего материнского сердца не только любила его больше других, но даже находила его и умнее, и добрее, и красивее, и талантливее всех других своих детей, и только несчастнее их. Боря был для нее той бездонной данаидовой бочкой, куда проваливались бесследно, и потихоньку от других детей, все ее деньги, бриллианты, серебро, собольи шубы и даже в виде остатков прошлого величия разные костюмы Макбетов и Гамлетов, оставшиеся от старика. Она обрывала себя во всем, стаскивала с себя последние шелковые платья, экономила, как только могла, на хозяйстве, закладывая подчас даже столовые ложки, – и все это только для того, чтобы сунуть Боре лишние десять-двадцать рублей, которые немедленно же им и прокучивались.

А пока, в ожидании какой-нибудь великой будущности, на которую еще не утратили надежды ни Борис, ни Пелагея Семеновна, он подвизался на разных клубных сценах и шатался по всем московским трактирам, всегда в полупьяном заносчивом виде, невольно напрашиваясь на неприятности и истории, которыми успел прославиться по всей Москве и за которые уже получил от Глафиры Львовны прозвище Домашнего Уродца. Но главный удар Пелагее Семеновне, сильно пошатнувший и состаривший ее, нанесла все-таки другая ее любимица, Милочка, – удар, от которого она долго не могла сначала оправиться и с которым постепенно свыклась и примирилась под конец.

Еще будучи воспитанницей театрального училища, Милочка уже имела немало поклонников и много блестящих надежд, благодаря своей грёзовской головке.

Старые балетоманы заметили ее чуть не с пеленок и ревниво подкарауливали хорошенькую девочку, с нетерпением ожидая ее выхода.

И как только она вышла, у нее оказался великолепный выбор жаждавших сделаться ее избранниками и покровителями. Милочка и сама была не прочь сделать этот интересный выбор; она находила, что бриллианты очень идут к ней, а жить в собственной роскошной квартире и кататься в своей коляске гораздо веселее и приятнее, чем жить в старой квартире родительского дома и таскаться с мамашей на извозчиках.

Но покойный Лев Егорыч, не женившись сам, не допускал и мысли о чем-нибудь подобном для своих дочерей; он строго вел всех детей, а Милочку, которая сильно побаивалась его, держал особенно строго, отчасти угадывая ее натуру, отчасти же боясь ее слишком хорошенького личика. Милочка очень сердилась на это в душе и не понимала, почему Ольга может пользоваться свободой, а она не может! Ольга даже за границу ездила одна – и даже не одна, а со своим обожателем Орлиным, и никто ей этого не запрещал, она жила вне дома по нескольку месяцев, и никто не смел спросить у нее по возвращении, что она делала, а она, Милочка, даже в гости не смеет пойти без разрешения на то папеньки с маменькой! И конечно, Милочка негодовала и находила это вопиющей несправедливостью.

– А Ольга? – дерзко спросила она раз у отца, набравшись храбрости.

Старик побагровел от гнева и так взглянул на дочку, что та прокляла свою храбрость.

– Не твое дело! – грозно крикнул он на нее. – Она не тебе чета! Ей хорошие начала самим Богом в душу вложены, а тебе их в разум вколачивают, да и то ничего путного не выйдет!

– Уйди, Милочка, уйди, что ты это, что ты! – испуганно говорила Пелагея Семеновна, махая на нее руками.

– Ну, конечно! – воскликнула Милочка со слезами. – Ведь Ольга, всем известно, папашина любимица, ей все можно.

– Не любимица! – крикнул старик, тяжело ударяя по столу своей большой рукой. – Не любимица, а артистка, талант Божий! И что можно ей, того тебе никогда не позволю, – своими руками убью, но не пущу, пока жив, на разврат!

Старик был фанатиком высказанной им идеи. Он страстно любил Ольгу, любя ее еще больше за тот талант, который перешел к ней от него. Он с детства еще подметил в ней его и стал из года в год работать над ней, всеми силами стараясь еще больше развить и увеличить его. Она была его ученицей и его гордостью. Все его дети были более или менее талантливы, но в ней этот талант горел ярче и сильнее, чем во всех других вместе. И старик с гордостью и любовью, не жалея ни времени, ни труда, работал над дочкой, мечтая создать из нее великую артистку, такую артистку, которой гордился бы весь русский театр и сам он, ее отец и создатель! И потому старик не хотел слушать ни о каком замужестве для нее и сердился, когда ему говорили об этом. Он был убежден, что это погубит ее как артистку и не только помешает развиться ее таланту в полной силе и блеске, но легко может даже совсем отнять от сцены.

– Артистка должна быть артисткой и свободной женщиной, а жена должна быть женой и хозяйкой! И когда это насильственно соединяется, то ничего не выходит, кроме плохой жены и плохой актрисы! – горячо говорил он, если кто-нибудь убеждал его, что можно быть и актрисой, и замужней женщиной одновременно. – Да! Можно! – восклицал он сердито. – Но тогда уже и муж, и жена оба должны быть актерами, потому что тогда их хоть спасет общее дело и общая любовь к этому делу! Но отнюдь не частный человек! У частного человека не может быть такой любви к театру, чтобы он согласился бы жертвовать для него собственной женой. Он берет жену для себя, а не для театра, и из этого выйдет только то, что или она погубит и испортит всю его жизнь, либо он погубит в ней актрису. И ей все равно, рано ли, поздно ли, но придется бросить или сцену, или мужа: между двух стульев сидеть нельзя.

И старик с нескрываемым недоброжелательством и ревностью относился к каждому человеку, в котором угадывал претендента на руку дочери, заранее боясь и почти ненавидя его за то, что он может разрушить самую заветную, дорогую его мечту и отбить его Ольгу от сцены.

Но, всячески отговаривая дочь от замужества, он сознавал, однако, что зато не может требовать от нее полного отречения от любви. Да он и не хотел этого от нее. Он прекрасно понимал ее натуру – пылкую, увлекающуюся и впечатлительную, – натуру женщины и художника одновременно, для которой не было возможности прожить жизнь без любви, холодно и спокойно, как могут это некоторые другие женщины. Она, по его убеждению, должна была увлекаться и любить, очаровываться и разочаровываться и даже впадать в ошибки.

Он глядел на нее больше как на артистку, чем как на дочь, и находил, что для нее, как для артистки, все это будет даже нужно. Та актриса, которая сама никогда не переживала любви, страданий и увлечений, всегда, как бы талантлива ни была, останется на сцене холодной и деланой, хотя, быть может, эффектной и умной, но она никогда не зажжет толпу своим огнем, никогда не заставит ее слиться с собой в своем восторге или страдании.

И старик решил, что он даст Ольге полную свободу. Он не станет стеснять ее теми требованиями, которые так строго предъявлял другим ее сестрам и которые были не нужны и не важны для нее, отмеченной прекрасным даром Божиим, ради которого не только он, но и другие простят и поймут ее.

Этот взгляд его на дочку выяснился окончательно для всей семьи, когда Ольга в первый раз уезжала в провинцию.

Она была тогда еще молодою девятнадцатилетнею девушкой и уезжала из дому одна только с братом Сергеем, который нарочно для нее поступил на одну с ней сцену, в один и тот же город.

Многие не одобряли этого, находя, что Ольга еще слишком молода и неопытна для такой полной свободы и для того, чтобы начать жить уже самостоятельно, отдельно от семьи. Пелагея Семеновна, наслушавшись всех этих предостережений и советов, начала сильно беспокоиться и чуть не в первый еще раз в жизни вступила в пререкание из-за этого с мужем, говоря, что не след это, мало ли что может случиться и т. д., и т. д.

– Оставь! – сказал ей старик со спокойною уверенностью. – Я знаю, что делаю. Это не Милочка! Ей нужна провинция для школы и практики; здесь ей сразу никогда не дадут такого ходу, какой дадут там; я ее посылаю в театр моего лучшего друга; он будет заботиться и наблюдать за развитием ее таланта, как заботился бы и наблюдал я сам. Он даже поставит его, быть может, лучше, чем поставил бы я сам, потому что я пристрастен к ней, а ему со стороны виднее. Года два-три в провинции ей необходимы, а там я переведу ее сюда и сразу уже поставлю на ноги. При ее таланте да при той школе, которую она прошла со мной, да при том опыте, который у нее практикой разовьется в провинции, из нее в три года выработается такая артистка, которой мы с тобой, старуха, сами старые актеры, в ножки поклонимся! Я знаю, что я делаю! А вы мне там разными пустяками мешаете! Да разве это для нее важно! – воскликнул он, весь воодушевляясь от своей любимой мечты и нервно ероша рукой свои длинные седые волосы, как он делал это всегда, когда волновался. И прекрасные глаза его горели вдохновением, когда он мысленно представлял себе дочь свою уже на сцене, окруженную славой великой артистки… В эти минуты в груди его поднимался такой восторг и благоговение, что он, рыдая, готов был упасть пред ней на колени и целовать ее ноги, склоняясь пред ее гением, создавшимся на его глазах, его трудами, и в который излилась лучшая часть его собственной души и плоти… Накануне ее отъезда он позвал ее к себе и, заперев дверь, сказал ей:

– Вот, Ольга, завтра ты уедешь… Мы с матерью в первый еще раз выпускаем тебя из-под своего крыла; помни, дочка, что я верю тебе, как самому себе; ты – вся моя гордость, моя надежда, я всю свою душу в тебя вложил… Не обмани же меня, старика, будь всегда достойна моего доверия, моей веры в тебя! Отныне я даю тебе полную свободу… но не злоупотребляй ею!.. Я не говорю тебе «не люби», да и не могу сказать этого, – это было бы против всех законов природы; на то ты и молода, и прекрасна: молодость без любви – что утро без солнца! И люби, коли полюбится… Но помни, дочка, что есть любовь и есть разврат! Люби, но не грязни себя! Я пойму твою любовь, прощу тебе увлечение, ошибку, – больше, дочка: падение твое прощу тебе, но не прощу разврата и продажности!.. Не увеличь же моего греха пред Господом!

– Вот! – воскликнула Ольга, страстно схватывая его за руку и вся бледная, с ярко горящим, вдохновившимся взором смотря на образ Спасителя. – Вот, я клянусь пред Ним моею жизнью, что никогда не обману тебя, отец! Клянусь тебе, что останусь чиста душой и до последнего дня буду помнить слова твои и твою веру в меня! Если я полюблю, я первому скажу тебе, и никогда никакое золото не будет иметь власти надо мной! Всю жизнь и всей душой я буду стараться быть достойной тебя и твоей веры в меня, отец!

– Дочка моя, радость моя! – воскликнул он в восторге, протягивая к ней руки, и она, рыдая, упала к нему на грудь, и они оба вместе плакали и целовали друг у друга руки.

Когда на другой день Ольга уехала и Пелагея Семеновна, печально пригорюнившись, сидела в своей опустелой комнате, Лев Егорыч вошел и обнял ее.

– Не плачь, моя старуха, – сказал он, вдруг целуя ее руку – а Лев Егорыч редко это делал, – лучше верь в свою дочку! Не многим отцам с матерью такие дети даются, и не то и спрашивать с них должно, что с других детей. А если что и случится, – я один за нее Господу ответ дам! И грех ее на свою душу принимаю…

С тех пор как-то молча, без объяснений, было принято и всеми прочими домашними исключительное положение Ольги в семье. На ту свободу ее, которую разрешил и подарил ей сам старик отец, никто уже не смел посягать. Даже когда года через полтора после того она возвратилась из провинции уже не одна, а влюбленная и счастливая своей первой, радостной, открытой любовью, которую ей даже не пришло в голову скрывать от семьи, никто этим не поразился и не возмутился: все приняли это так просто и спокойно, как будто это было вполне естественно и законно для нее.

Только Пелагея Семеновна поплакала втихомолку да подивилась, что это сталось с ее стариком, который вместо того, чтобы разгневаться и раскричаться на дочь, как он это делал с другими своими дочерьми, иногда даже из-за пустяков, вдруг принял возлюбленного Ольги просто, покойно, ласково, словно настоящего зятя.

Сначала Пелагея Семеновна думала, что старик не догадывается, в чем дело; но не догадываться было нельзя: во-первых, он бывал у них почти каждый день, а во-вторых, Ольга и не скрывалась. С мужем Пелагея Семеновна не осмеливалась больше заводить споров насчет его взгляда на дочь и на ее права, но с самой Ольгой она все-таки не выдержала и попробовала.

– Отчего же бы тебе, Оленька, и замуж бы за него не выйти? – робко заметила она дочери. – Человек он хороший, молодой, так вы друг друга любите… к тому же и свой брат еще, актер, – вместе бы на одних театрах и служить бы стали.

– Нет, мама, – спокойно сказала Ольга, ласково обнимая мать, – я замуж ни за кого не пойду!

– Ах, Оленька, Оленька! Какие у вас с отцом понятия странные! – сказала она с упреком, покачивая головой, но больше ничего не стала говорить, решив, что куда же ей одной против их двоих идти.

Зато Милочка воевала и сердилась больше, чем когда-нибудь.

– Что же это такое? – спрашивала она с недоумением и негодованием, когда оставалась вдвоем с матерью.

Пелагея Семеновна только испуганно махала на нее руками и упрашивала молчать.

Но Милочка вдвоем с матерью всегда делалась очень храброй и не унималась.

– Что же такое, что она – «артистка», как говорит папаша?! Да разве я-то не артистка тоже?! Долго это меня взаперти еще держать будут?! Я, право, воля ваша, мамаша, в один прекрасный день возьму да и сбегу просто-напросто! Не может же он меня насильно, за волосы, домой притащить, – мне самой уж двадцать лет! Я лучше всего просто возьму да за границу и уеду – пускай тогда кричит! Я, мамаша, папашу очень люблю и почитаю, но жить с ним, как хотите, больше не могу! Терпение мое лопнуло!

– Что ты, что ты! – говорила со страхом Пелагея Семеновна. – Перекрестись, Милочка, Христос с тобой! Что ты это в гроб нас, что ли, уложить хочешь! Так погоди, дай хоть помереть-то спокойно! Скоро мы и сами туда ляжем.

– Да отчего же вы из-за Ольги-то в гроб не ложитесь? – спрашивала Милочка обиженно. – Ведь уж он ее куда больше меня любит, а небось не лег, чуть по головке еще даже не гладит! А как до меня, так и пойдут сейчас: и в гроб, и помирать, и проклинать, и всякий там вздор разный!

– Господи! – говорила Пелагея Семеновна со слезами, укоряя свою любимицу. – И какие это нынче только дети пошли, как они про родителей говорить так только решаются! Бога ты не боишься, Милочка, грех тебе!

– Фу, мамаша, слыхала я уж это! – сердилась Милочка и без церемонии клялась ей опять, что в конце концов непременно все-таки сбежит!

Конечно, все эти храбрые разговоры Милочка вела только с матерью и братом Борей, а при отце была тише воды ниже травы и, несмотря на все свои угрозы и клятвы «непременно сбежать», не только не исполняла этого в действительности, но даже и думать об этом, пока отец был жив, серьезно не решалась.

Но зато, едва он умер, Милочка раньше еще чем через полгода объявила матери, что она от них «переезжает».

Пелагея Семеновна испугалась, рассердилась, плакала, умоляла, грозила проклясть – ничто не помогло.

На крики матери Милочка и сама сердилась: она не маленькая – что это, в самом деле, за деспотизм! – никто не смеет держать ее насильно. Разве она виновата, что встретилась не с холостым, а с женатым человеком? Сердце любит не разбирая; да, наконец, разве и сама-то мамаша была замужем за папашей, а между тем ведь прекрасно прожили всю жизнь, а другим теперь небось запрещают… И Милочка уехала.

Эти последние слова поразили бедную Пелагею Семеновну ужаснее всего остального. Она впервые услышала их от своего же ребенка и впервые с горькою болью почувствовала стыд пред своим же ребенком, который, выросши, оправдывается пред ней ее же собственным примером.

– Вот когда грех-то сказался! – говорила она себе с беспомощной тоской и еще горячее прежнего плакала и молилась, чтобы простил Господь ее, окаянную, и отпустил бы грех ее детищу.

Но и тут Пелагея Семеновна ни единою мыслью не обвинила и не упрекнула своего покойника, принимая весь грех на саму себя.

Долго еще после того не могла она оправиться и даже слегла, заболев чем-то вроде нервной горячки; а когда через месяц поправилась потом, то выказала совсем неожиданный и не присущий ей характер, строго запретив другим своим детям не только бывать у Милочки, но даже имя ее при себе упоминать.

Случилось, однако, так, что несколько же месяцев спустя Пелагея Семеновна опять простила и приняла свою любимицу. Случилось же это, во-первых, потому, что иначе и случиться не могло, так как с первых же дней отсутствия дочки Пелагея Семеновна так затосковала по ней, что готова была все простить, лишь бы только снова увидаться с ней, но совестилась первая заговорить об этом и признаться в том другим своим детям. А во-вторых, Боря, несмотря на запрещение матери, не переставал бегать к сестре. Между ними еще с детства установилась большая дружба; они были погодки и очень походили друг на друга лицами, характером и даже вкусами; только у Милочки, как у хорошенькой женщины, все это выливалось в более привлекательную и изящную форму.

С переездом ее их отношения даже улучшились. У Милочки была прелестная квартира, великолепная коляска, отличные вина за обедами и очень веселый кружок знакомых, состоявший из богатой молодежи и хорошеньких женщин, разных ее приятельниц по балету. Боре все это очень нравилось, и он решительно не желал в угоду какому-то глупому капризу матери лишать себя всех этих удовольствий и не бывать у сестры. К тому же у нее при случае всегда можно было перехватить 10–15 рублей, которые она давала не с жалобами и мольбами быть экономнее, как мать, а с милой беспечной улыбкой, почти не разбирая, какую бумажку дает – 10– или 25-рублевую.

В награду за все ее любезности он взялся помирить ее с матерью, продолжительный гнев которой – надо отдать Милочке справедливость – немало все-таки тревожил ее, отнимая от ее веселого существования некоторую долю беззаботной прелести.

Пелагея Семеновна, обрадовавшись в душе, когда сын явился посредником между нею и дочерью, для виду горячо повозражала несколько деньков, стараясь только пред другими выдержать подольше характер и страстно желая в душе скорей увидеть опять свою дорогую любимицу.

Другие дети, даже Ольга и Сергей, не только не отговаривали ее от этого, но были искренне довольны их примирением; все братья и сестры жили всегда очень дружно, и семейный разлад был для них тяжелее всего, а Милочка к тому же была в семье общая любимица; без нее в доме чего-то сильно не хватало и всем было грустно.

Наконец, как бы уступая просьбам детей, Пелагея Семеновна дала Боре позволение привести свою «заблудшую овцу». Милочка приехала, и примирение совершилось. Пелагея Семеновна, увидав дочку, забыла все и в слезах упала к ней на грудь, рыдая и целуя ее лицо, глаза и волосы, точно не веря тому счастью, что ее дорогое детище, в разлуке с которым она так истерзалась, снова с ней, подле нее! И Милочка, скромная, робкая и ласковая, тоже плакала, целовала материнские руки и, как девочка, умоляла ее простить и не сердиться больше.

Все в доме вздохнули после этого с облегчением; долгие ссоры были не в характере Леонтьевых; но Пелагея Семеновна первое время все еще точно стыдилась немножко своей слабости и того, что так скоро простила дочь и примирилась с ее падением.

– Ну как же, – говорила она со слезами и как бы оправдываясь и пред другими, и пред самой собой, – ну как же мне судить ее строго, когда я сама, грешная, в том же виновата; что же я скажу ей? Ведь она правду мне тогда ответила, что сами то же делали…

– Нет, мама, – сказала Ольга, вспыхивая от негодования, – вы этого никогда не делали, вы на содержание не поступали, а голодали, когда случалось голодать, вместе с отцом; вы всю жизнь были его другом и слугой, а в тысячных колясках не ездили…

Но Пелагея Семеновна зарыдала и замахала на дочь руками, мучась еще больше от ее слов.

– Олечка, – сказала она плача, – да грех-то все тот же! Не в колясках грех, а в беззаконии… И сама я, грешница, не понимала того прежде… А как она тогда крикнула мне это, так вдруг точно осенило что… И в Писании даже сказано: и по делам твоим воздам тебе… А она – дитя еще неразумное, откуда же ей постичь это было? Она не обидеть меня хотела, а Господь только устами ее наказал меня…

И Пелагея Семеновна еще долго мучилась и плакала, все стараясь как-нибудь оправдать дочь и обвинить себя, а дети, видя, как мать мучится, сговорились, насколько возможно, обходить этот тяжелый вопрос, чтобы не расстраивать ее еще больше, тем более что толку из этого все равно выйти никакого не могло, потому что Милочка после примирения с матерью чувствовала себя отлично и к «возвращению на путь истины» надежд отнюдь не подавала.

Постепенно все обошлось и вошло в свою колею; с неприятным фактом мало-помалу свыклись; первое время Милочка соблюдала приличие, являлась к матери всегда очень просто одетая, держалась скромно, почти застенчиво, и ни одним словом не упоминала о своем покровителе. Но добродушная и любопытная, как все женщины, Пелагея Семеновна сама не могла не интересоваться человеком, который был близок ее дочери, и сначала косвенно и стыдливо, больше намеками, начала издали заговаривать о нем.

Милочка это сейчас же заметила и со свойственною ей маленькой ловкостью и хитростью не замедлила этим воспользоваться; она стала упоминать его имя в разговоре, называя его просто Ардальоном Михайловичем, и заговаривала о нем все чаще и откровеннее, незаметно вводя мать во все подробности своих отношений к нему. Стала показывать, что он ей дарит, рассказывала, как сильно любит ее и как уважает всю их семью, а покойному отцу и Ольге просто поклоняется даже. Иногда приезжала надутая, говоря, что «поссорились», и мать невольно принимала все больше и больше участия в ее романе.

«Что же, – думала она, бессознательно повторяя слова дочери, – кажется, и вправду человек хороший; может, и развод потом возьмет да на Милушке женится… Грех оно только жен-то с мужьями разводить… от этого счастья-то тоже не бывает… Нет, уж лучше пускай так живут… Да и то сказать, в нашем-то театральном мире почитай что и все так живут, а в балете-то у них и того больше… О Господи, Господи, прости нас, грешных! Как ни кинь, все один грех только выходит. С меня, окаянной, лучше, Господи, взыщи, а она – дитя еще неразумное…»

И таким образом Ардальон Михайлович мало-помалу заочно получил, так сказать, право семейного гражданства. Видя, что все переменилось к лучшему, Милочка стала упрашивать мать познакомиться с «ним».

Пелагее Семеновне в душе и самой этого хотелось; до сих пор она видела только его карточки, но по карточкам что поймешь! А Пелагея Семеновна, как и многие женщины, была убеждена, что она по лицу человека тотчас и душу его увидит. И вот точно так же, как несколько месяцев тому назад было дано Борису разрешение привезти Милочку, так теперь Милочке дано было разрешение привезти уже самого Ардальона Михайловича.

Был назначен день, в который должно было совершиться это семейное событие, и Пелагея Семеновна немало волновалась им.

Она собственноручно стерла везде пыль, прибрала все комнаты, велела Настасье приодеться почище, и сама облеклась в парадный шелковый капот, единственный, который уцелел еще от Бориных глаз, и в тюлевый чепец с лентами, которых в обыкновенное время никогда не носила, прикрывая свои не седые еще каштановые волосы черной косыночкой, а большею частью просто ничем.

Наконец раздался звонок. Сердце Пелагеи Семеновны упало и забилось как-то жутко и жалостно; украдкой подняв глаза к образу и перекрестившись, она торжественно села на кресло в гостиной и, страшно конфузясь в душе, наружно приняла церемонный, совсем не свойственный ей, важный вид. «Они» вошли. «Он» был изящный, красивый мужчина, лет под пятьдесят, с великолепными баками и усами и приятной улыбкой. «Он» сейчас же просто и любезно, но почтительно, с манерой хорошо воспитанного человека, подошел к ручке Пелагеи Семеновны, чем еще больше взволновал и сконфузил ее. Милочка тоже казалась смущенной, но, как бы стараясь не выказывать этого, нарочно смеялась и, напуская на себя излишнюю развязность, без умолку болтала.

«Он» один оставался спокоен, прост и почти сразу очаровал Пелагею Семеновну. Под конец визита она уже сбросила с себя церемонную, непривычную ей натянутость и говорила уже, как всегда, добродушно и ласково, бессознательно для себя невольно разделяя к этому человеку близость своей дочери.

Простились уже совсем по-родственному – «он» несколько раз с почтительным и нежным чувством приложился к ее пухленькой ручке, а она с не меньшим чувством поцеловала его в надушенную голову.

«Он» очаровал даже и Настасью, – что было далеко не лишним, – успев незаметно сунуть ей пятирублевую бумажку.

– Ах, прекрасный, прекрасный человек! – наивно восхищалась Пелагея Семеновна, когда они уехали, и чувствовала, как какое-то тяжелое, угнетавшее ее бремя спало после этого визита с ее плеч. Настасья тоже разделяла это мнение и со своей стороны находила, что лучшего, пожалуй, и желать не надо.

С этих пор «он» был окончательно утвержден членом семьи, а Милочка перестала уже стесняться и приезжала теперь на великолепных рысаках и вся залитая бриллиантами.

Ардальон Михайлович оказался очень почтительным родственником, и скоро к нему все привыкли и стали глядеть на него действительно как на какую-то близкую родню, а Пелагея Семеновна, с ее незлобивой, доверчивой душой, искренно полюбила, считая его в глубине души гораздо более своим зятем, чем мужа Глафиры, к которому почему-то никак не могла привыкнуть, невольно чувствуя к нему какую-то холодность и недоверчивый страх.

Так жили Леонтьевы, когда Чемезов снова попал к ним в дом.

Чемезов стал бывать у Леонтьевых не только каждый день, но и по нескольку раз в день, и чем чаще он бывал у них, тем больше влекло его туда.

Его самого удивляло, как быстро и легко сблизился он с Ольгой за несколько коротких дней, и он почти не верил порой тому, что было время, и еще так недавно, когда он забыл о ней и она была ему совсем чужая. Теперь он уже не мог представить свою жизнь помимо нее. Она вдруг стала его другом, его любовницей, его сестрой, его ребенком и сразу наполнила собой все его существование.

Любовь ее как бы распахнула пред ним дверь в какое-то новое светлое и чудесное царство, недоступное и непонятное для него прежде, главную прелесть которому придавала сама она.

Порой он даже не понимал, что за чувство было у него к ней. Анализируя его, он сознавал, что никогда не был «влюблен» в нее; не влюблен, пожалуй, даже и теперь, доказательством чему служило уже то, что он не замечал в себе того ослепления, свойственного всем влюбленным, которое из обыкновенной, действительной женщины создает мечту, полную иллюзий, очень скоро, впрочем, разрушающуюся под невольным разочарованием; напротив, он прекрасно видел все ее недостатки, которых в ней было так много, он огорчался ими и волновался, страстно желая исправить их, и в то же время, почти бессознательно для себя, точно еще сильнее любил ее именно за них.

Он не чувствовал к ней и того глубокого уважения, которое невольно чувствовал к некоторым женщинам, вроде Елены, и которое непременно желал бы чувствовать к своей жене, но этого как будто и не требовалось для полноты того чувства, которое развилось в нем к ней и которое было полно и прекрасно даже и без подобного глубокого уважения и без ослепленной влюбленности. С ней он точно сам делался моложе, добрее, ко всему отзывчивее и несравненно счастливее. В ней была бессознательная для нее самой какая-то живящая, благотворная, жизнерадостная сила, которою она привлекала к себе людей, и в то же время, несмотря на очевидную искренность и открытость ее натуры, в ней всегда было что-то новое, неожиданное и внезапное, что заинтересовывало и увлекало его.

Но та простота, с которой она отдалась ему, и трогала и тревожила его одновременно, и поневоле нагоняла на него порой ревнивые подозрительные мысли.

По отношению к нему у нее не проснулось даже того женского, инстинктивного кокетства, которое заставляет женщину хорошенько помучить любимого человека, прежде чем отдаться ему. Она просто, доверчиво и радостно пошла навстречу к нему, не колеблясь, не рассуждая, не мучая ни его, ни себя, и отдалась ему с каким-то радостным, покорным счастьем. Они оба как бы чувствовали друг в друге ту судьбу, непреодолимую и роковую, из-за которой сложилась индийская легенда о двух разрезанных половинах яблока, ищущих по свету одна другую, чтобы снова соединиться, и которую они оба точно инстинктивно почувствовали впервые в ту минуту, когда он вошел в ее уборную и она так радостно кинулась навстречу ему. Но насколько его любовь была сознательна и глубока, настолько ее – безотчетна, порывиста, страстна, минутами даже экзальтированна.

Почти все время они проводили вместе; вместе гуляли больше в сумерки, когда на улицах уже темнело, магазины ярко освещали свои витрины, и они могли, никем не замечаемые, ходить так рука об руку, близко прижавшись друг к другу и делясь каждым впечатлением; вместе просиживали целые часы в ее комнате, все говоря и не успевая наговориться друг с другом. Он провожал ее в театр и дожидался ее у выхода после спектакля.

Каждый раз, что она играла, он непременно был теперь в театре на своем месте во втором ряду, и каждый раз во время спектакля выносил одно и то же чувство волнения, страха и гордости за нее.

Теперь, когда он видел ее на сцене, он почти уже не замечал в ней «артистки», создающей художественные, прекрасные образы, – он видел только свою Ольгу, которая «играла», и волновался за нее, следил за каждым ее словом и движением, боясь, как бы она не сделала какого-нибудь промаха, и стараясь замечать все удачные и неудачные места, чтобы после указать ей на них.

Ее успех льстил ему как бы свой собственный, но то отвлеченное наслаждение, которое она давала ему прежде, как артистка, уже исчезло для него; он не видел больше уже ни Марии Стюарт, ни Дездемоны, так художественно создаваемых ею, а видел только Ольгу, играющую Марию Стюарт или Дездемону.

А между тем она, объятая знакомым и так любимым ею вдохновением, играла в это время еще лучше, кажется, чем прежде. Едва выходя на сцену, она сейчас же отыскивала его глазами и, воодушевляемая его присутствием, играла «для него» и жаждала его похвал и одобрения больше, чем всех остальных вместе. По глазам его она угадывала, доволен он ею или нет, и, если чувствовала, что доволен, она одушевлялась еще больше от внутреннего наслаждения и гордости.

Все, что касалось Ольги, стало близко и Чемезову; он еще больше полюбил Пелагею Семеновну, и даже Варя и Павлуша, и в особенности маленький Сережа казались ему теперь чем-то близким, своим. Он с удовольствием приходил в их квартиру, всегда шумную, людную, и его, так не любившего чужое общество, так привыкшего к тишине своей одинокой квартиры, здесь это не только не раздражало, но скорее даже нравилось ему.

Во всем этом был все тот же своеобразный, милый ему теперь леонтьевский дух.

Его только удивляло, как при подобной обстановке Ольга могла учить и обдумывать свои роли.

– Привыкла! – говорила она, смеясь его удивлению. Впрочем, она и не церемонилась ни с домашними, ни с гостями, и, когда они надоедали ей, она просто уходила в свою комнату и запирала дверь на задвижку.

Чемезов большею частью проходил прямо в ее комнату, где они любили сидеть вдвоем подле камина; он слушал, как она рассказывала ему что-нибудь с присущей ей своеобразной манерой, всегда живой, меткой, остроумной, с той слегка насмешливой, легко скользящей по всему, и в то же время глубоко захватывающей наблюдательностью, которая была особенно развита в ней.

Для них не истощалась тема – ее давала им их любовь: все, что касалось одного, интересовало другого, и хотя теперь, когда они сидели так по вечерам, прильнув один к другому, им казалось, что они всю жизнь знали и любили друг друга, но на самом деле они не знали еще почти ничего из жизни один другого до своей встречи. И, чувствуя потребность все лучше и глубже узнавать друг друга, все ближе сливаться между собой, они обо всем расспрашивали один другого, вспоминали, рассказывали, мечтали и делали планы будущего. Часто она заставляла его рассказывать себе о сестрах, детстве, службе, друзьях, его знакомых, сослуживцах и обо всем, что, так или иначе, соприкасалось с ним; ее все интересовало, она все хотела знать в мельчайших подробностях, во всем ему сочувствовала и живо на лету схватывала его мысли и желания, понимая их с нескольких слов.

Она любила становиться на колени у ног его и, облокотясь на них руками, слушала его внимательно и чутко, не сводя с его лица своих мечтательно горящих глаз.

Сначала это стесняло его; ему было как-то совестно, что она так стоит пред ним, и он заставлял ее садиться на маленький диванчик, рядом с ним, но она не слушала его и не вставала.

– Нет, оставь меня! – говорила она. – Мне так лучше видно твое лицо.

Тогда, поневоле покоряясь ей, он подолгу рассказывал ей, лаская ее теплые, нежные руки, обо всем, что накопилось у него на душе за эти годы, в которые ему не с кем было делиться ни впечатлениями, ни мечтами, ни желаниями, и сам не замечал, как, смотря в ее прекрасные, слушающие его глаза, у него легко и просто выливались пред ней самые заветные, затаенные мечты и мысли, которыми до сих пор он еще не делился никогда и ни с кем.

Было только одно, о чем она с ним говорила неохотно, – это ее былые увлечения… А между тем они-то и интересовали его; ему хотелось, чтобы она и о них рассказала бы ему так же откровенно и искренне, как говорила обо всем другом, хотя в то же время при мысли об этом его заранее охватывал какой-то болезненный, ноющий страх; но он заглушал его, говоря себе, что лучше знать всю правду, чем блуждать в догадках и предположениях, быть может, худших, чем действительность. Эти люди, которых она любила до него, мучили и волновали его, заставляя ревновать к ее прошлому, которое не принадлежало ему и даже не было хорошо известно.

Он хотел знать, по крайней мере, кто были они, и как любила она их, и почему рассталась, хотя говорить об этом ему было и трудно, и больно, и даже как бы стыдно.

– Зачем, зачем тебе это нужно! – воскликнула она с тоской раз вечером, когда он особенно упорно заговаривал об этом.

Они сидели у догорающего камина – он на кресле, она в своей любимой позе, у ног его, – и пламень огня, вспыхивая, озарял ее прекрасную, пластичную фигуру и пушистые, точно отлитые из темной бронзы волосы, низким узлом заложенные на ее тонкой, гибкой шее.

– Отчего мне не знать об этом? – сказал он тихо вместо ответа.

Она задумчивыми, чуть щурящимися глазами глядела на огонь и молчала, и в лице ее была тоскливая, робкая нерешительность.

– Зачем? – повторила она, как будто не ему, а самой себе, и вдруг встала и взволнованно прошлась по комнате. – Помнишь, – сказала она, останавливаясь перед ним со скрещенными на груди руками и какой-то странной, загадочной улыбкой в глазах, – помнишь, как это сказано у Майкова:

И она засмеялась и, присев на ручку кресла, обвила его рукой и заглянула ему в глаза, повторяя с тихим, нежным смехом: «Я твоя, ты мой!»

– Да, – сказал он, целуя ее ласкающую руку и с невольной ревностью в голосе, – но это не всегда так было!

Она побледнела, и в глазах ее мелькнули страх, боль и тоска, но она сейчас же встала и опять засмеялась беспечным и шутливым, покоробившим его смехом.

– Мало ли что было!.. Знаешь, как это говорится: что было, то быльем поросло… Оставим мертвое мертвым, а живое живым… И зачем, зачем?! – воскликнула она вдруг, страстно, до боли, сжимая свои руки. – Зачем тебе это знать?! Ты не так на это смотришь, как я… зачем? Для боли только и себе, и мне…

– Я, – прервал он ее с наружным спокойствием, – смотрю вообще на все достаточно благоразумно, и вот потому-то я и желал бы знать твою жизнь до меня лучше, чем знаю это теперь. От этого, Ольга, мы не станем дальше друг к другу… – прибавил он, привлекая ее опять к себе.

– Кто знает… – сказала она печально; но он крепче прижал ее к себе, точно убеждая, что, каково бы ни было ее прошлое, оно не оттолкнет его от нее, и он сумеет найти в себе силу и любовь к ней, чтобы понять, простить и оправдать ее пред самим собой теперь, когда так любит ее и так счастлив с нею.

Но она точно не верила и боялась и, молча прижавшись к его щеке своей щекой, задумчиво смотрела на огонь.

– Что же мне рассказать тебе? – спросила она наконец, тихо и неохотно.

Сердце Чемезова дрогнуло, и ему опять стало чего-то стыдно и страшно.

– Расскажи, как ты… полюбила в первый раз?.. – сказал он, отводя взгляд с ее лица.

– Ну, это было так просто, – сказала она почти пренебрежительно, – что и рассказывать нечего. Мне было девятнадцать, ему двадцать два; я только что приехала на сцену в провинцию; он тоже там служил. Оба свободные, молодые, здоровые… как тут не влюбиться, да притом еще играя вместе каждый день влюбленных… это ведь редко даром проходит, особенно смолоду. Ну, мы и влюбились, разумеется; это была смешная, глупая любовь. Впрочем, нет! – воскликнула она вдруг горячо, опровергая самое себя. – Это не глупая была любовь – наивная, молодая, розовая, но не глупая. Теперь, когда я сама уже постарела и изменилась, она может казаться мне временами глупой и смешной, но тогда я была счастлива ею, вполне счастлива, как только можно быть счастливой в восемнадцать-двадцать лет, радостным, доверчивым, молодым счастьем. И все нам казалось в таком розовом, ликующем свете – и эта наша любовь, и люди, и жизнь, и весь мир, и во все мы верили, на все отзывались, и все было так ново, так интересно, так прекрасно!..

Она вздохнула с задумчиво-мечтательной улыбкой и замолчала на минуту, точно вспоминая и снова переживая это отошедшее, далекое счастье, еще за минуту чуждое и равнодушное ей теперь, которое, точно оживленное ее же собственными словами, снова встало вдруг перед ней и напомнило о себе с какой-то сладкой, тихой грустью.

Чемезов глядел в ее задумавшиеся, чему-то улыбающиеся глаза, и ревнивое чувство зашевелилось опять в душе его; он с невольной резкостью сжал ее руку, чтобы оторвать ее от неприятных ему грез и заставить ее продолжать.

Она тихо вздрогнула и подняла глаза, машинально улыбаясь ему.

– Быть может, – продолжала она задумчиво, – этот год прошел бы для меня так же радостно и счастливо и со всяким другим человеком, потому что во мне самой было столько радости, молодости и восприимчивости, что мне было, кажется, все равно, кого любить, лишь бы любить! И ему, верно, тоже. Судьба столкнула нас – и мы влюбились, влюбились как любовники и были счастливы еще как дети!.. Да, это было хорошее, очень хорошее время! И больше оно уже не повторится!.. Нет, не любовь не повторится, – сказала она, горячо обнимая его и по глазам его угадывая его мысли, – но время! В нем-то и была вся прелесть, все очарование, оно-то и красило все в розовый цвет!

– И долго это продолжалось? – спросил Чемезов с трудом.

– Год, даже больше; тебе это кажется мало, а между тем это самое продолжительное мое увлечение… Остальные были еще короче.

– Но отчего же вы разошлись? – спросил Чемезов. Какой-то злобный дух заставлял его делать все эти вопросы, от которых в душе его поднималась та боль, напоминающая боль зуба, бередить который доставляет иногда болезненное наслаждение.

Она подумала немного, прежде чем ответить.

– На это трудно ответить, – сказала она наконец, – отчасти он, отчасти я была виновата, а вернее, просто потому, что оба мы были еще слишком молоды для вечной любви; мне кажется, что в двадцать лет трудно полюбить на всю жизнь.

Чемезов с сомнением покачал головой.

– Ну, не всегда; это не от лет зависит! – сказал он, думая, что такие женщины, как Елена или Мери, вероятно, не разлюбят только оттого, что полюбили рано. Но Ольга, занятая своими мыслями, не заметила его намека и продолжала все с тем же мечтательно-оживленным видом:

– Отец, пожалуй, первый положил начало моему охлаждению: я слишком горячо веровала в него, слишком уважала его, чтобы слова его не оказали на меня влияния в этом случае. А он нашел его «мелким» для меня; это врезалось в меня; я стала приглядываться, разбирать, критиковать – и любовь исчезла. Любить нужно без анализа, а иначе анализ непременно пересилит и убьет любовь. И вот мне тоже он начал казаться мелким, глупым, пошлым, а я хотела чего-то необыкновенного, великого, – в молодости все хотят великого и необыкновенного, а тут явились новые люди, новые впечатления… и мы расстались.

Она замолчала опять и, нежно гладя одной рукой по волосам Чемезова, задумчиво глядела на огонь, точно видя что-то в его фантастических очертаниях.

– И что же… виделась ты с ним потом?

– Представь, всего раз, и то уже чрез несколько лет! Я ехала к Сергею в Киев, а он с труппой делал артистическое путешествие, и вот в поезде мы встретились. Сначала я даже не узнала его – до того он обрюзг, растолстел и окончательно приобрел тот опереточный вид, который я стала подмечать в нем уже только под конец нашей любви. Но когда он подошел ко мне и я узнала его, то в первую минуту я и испугалась чего-то, и обрадовалась, и смутилась, но чрез несколько первых же фраз все прошло, и я почувствовала, что мне совсем все равно, и мы поехали до Киева все вместе, в одном вагоне, и говорили с ним, смеялись, но для меня он был, как и все другие, совсем чужой и даже хуже чем чужой! Он не прочь был, по-видимому, опять поухаживать за мной, но это было бы уж слишком пошло! – сказала она и рассмеялась таким спокойным смехом, который лучше всего доказывал, как она стала равнодушна к этому человеку, которого когда-то любила своей первой, ослепленной любовью. – Да, – повторила она равнодушно, – к нему у меня уже ничего не осталось, но то время, которое я провела с ним, всегда останется мне близко и мило, и всегда волнует меня, когда я вспоминаю его.

Они замолчали и несколько минут сидели молча, каждый занятый своими мыслями.

– Ну а второй?.. – спросил Чемезов чрез несколько минут, нежно повертывая к себе ее руки вверх розовыми ладонями и тихо целуя их, точно желая этим поцелуем смягчить невольную боль своего вопроса для себя и неловкость для нее.

Но Ольга не смутилась и, оторвавшись глазами от огня, со спокойной, открытой лаской взглянула ему прямо в лицо.

– Второй роман был совсем в другом роде, – начала она так просто, точно говорила о ком-то другом, – это был Орлин, – знаешь, художник?

– Орлин? – воскликнул Чемезов с удивлением, и вдруг с необычайной ясностью вспомнил некоторые его картины, которыми, бывало, любовался когда-то на выставках, не подозревая того, что имя этого человека со временем так больно уколет его.

– Да, Орлин, – спокойно повторила она, – мы с ним остались дружны до сих пор и видимся каждый раз, что он приезжает в Москву, а время от времени и переписываемся. Я и теперь люблю его почти так же, как любила тогда, и это, вероятно, оттого, что я никогда не была влюблена в него, да и он в меня тоже; но зато мы так понимали друг друга… Лучше его никто никогда не понял меня.

– Где же ты с ним познакомилась?

– В театре, конечно, все там же. Я играла Дездемону, и в антракте один мой знакомый привел его ко мне в уборную и познакомил нас. Мне он сразу понравился, то есть не как мужчина, которым я склонна была бы увлечься, но как человек, как друг, каким я сразу как-то почувствовала его для себя. У нас с ним было много схожего и в натурах, и во взглядах; для любви это не годится, но для дружбы хорошо. Он был свой брат, артист, и мы с ним действительно скоро совсем сдружились. Дома он тоже всем понравился, особенно отцу. Он начал писать с меня большую свою картину. И это тоже сближало нас. Мы с ним много говорили, спорили; он находил во мне большой талант, но доказывал, что он еще слишком мало обработан, что я недостаточно образованна, мало видела, мало читала, и убеждал меня поехать путешествовать, чтобы видеть и те страны, и те народы, героинь которых мне так часто приходилось изображать; а также посмотреть, поучиться кое-чему у других европейских артистов. Он стал уговаривать меня ехать вместе с ним в Италию и во Францию, куда он тогда собирался. Отец тоже разделял его мнение, тоже советовал мне ехать путешествовать; сам он никогда не бывал за границей, ни у кого ничему не учился, но для меня хотел всячески «расширить», как он выражался, дорогу. И вот я собралась, и мы с Орлиным уехали; уехали вместе, как два товарища, как попутчики. Он нарочно повез меня дальней дорогой, через Константинополь и Афины, чтобы дать возможность видеть мне как можно больше. Я нигде не бывала, даже моря никогда не видела и, конечно, всем страшно интересовалась, всем поражалась и увлекалась. Орлин всю Европу объездил и знал ее как свои пять пальцев; лучшего гида, товарища и наставника придумать нельзя было; он мне все объяснял, все показывал, все заставлял подмечать и наблюдать, и мы целые дни проводили вместе: то на море, то в музеях, то на улицах, среди новой мне природы и толпы. В Италии мы особенно долго прожили, всю ее объездили, – он особенно ее любит, – а затем поехали в Париж. Там мы жили совсем по-студенчески – дома только спали, а дни все проводили на улицах, в галереях, дворцах, вечера же в театрах; он нарочно водил меня смотреть всех лучших артистов. Это было чудное и полезное путешествие; я и не заметила, как прошли три месяца, и так жаль было возвращаться. В пути мы невольно сблизились, да и нельзя было иначе: все – и настроение, и природа, и впечатления – все вливало в нас любовь и толкало друг к другу. Раз – это было в Неаполе – мы стояли на балконе и смотрели на море, все залитое луной; ночь была так хороша, так волшебна, что он невольно обнял и поцеловал меня впервые не как товарища, а как женщину. Мы не были страстно влюблены друг в друга, но оба были еще молоды, красивы, и прелесть нашего путешествия была бы неполна, если бы мы не сделались любовниками. Но мы и в любви даже оставались больше друзьями, чем влюбленными. Наконец наступило мне время возвращаться домой – в тот год я только что поступила на московскую сцену, и мне надо было еще заняться с отцом и хорошенько подготовиться к началу сезона, а он ехал в Египет. До Вены он проводил меня, и там мы расстались без слез, без упреков, даже без тоски, но зато с самым хорошим и искренним чувством друг к другу на душе. Он посадил меня в вагон, мы обнялись, поцеловались в последний раз и разъехались в разные стороны – более, чем когда-нибудь, искренними друзьями. Но весной мы решили опять съехаться в Вене, чтобы оттуда ехать вместе в Германию, Англию и Испанию, куда ему непременно хотелось свозить меня. Я вернулась домой и занялась своим делом; переписывались мы то часто, то редко, то огромными письмами, то короткими записками, словом, как бог на душу положит; но ни я его, ни он меня не считали связанными друг с другом; нам в голову не приходило ревновать один другого, и мы нисколько бы не удивились и даже, верно, не огорчились, если бы один из нас увлекся бы кем-нибудь. Мы верили только дружбе друг друга и единственно в ней считали себя связанными. Но в то же время я никогда не понимала и не признавала связей без любви или хоть увлечения по крайней мере, а обстоятельства сложились так, что за всю ту зиму я ни разу даже и не подумала о любви. Не знаю, как он, – я его никогда об этом не спрашивала, – а у меня было слишком много работы, хлопот и неприятностей по театру. Вообрази, что, несмотря на все влияние отца, на всеобщую любовь и уважение к нему, несмотря даже на мои успехи в публике, мне за ту первую зиму в Москве пришлось пережить столько закулисных интриг, зависти и недоброжелательства, что я совсем было потерялась и чуть не бросила Москву и не уехала обратно в провинцию. Но у отца было больше энергии и опыта, и он не пустил меня. Он знал, что в конце концов ко мне привыкнут и примирятся с тем успехом, которым я многим в труппе мешала, и все само собой кончится и успокоится.

Я осталась и мало-помалу, хотя с большим трудом и неприятностями, но завоевала себе место и права; зато уже мне было не до увлечений и любви. Весной я опять была свободна и могла уехать. Орлин ждал меня не в Вене, а в каком-то маленьком итальянском местечке, где вздумал писать картину, и должен был встретить меня только в Венеции. И вот я могла опять ехать к нему, чтобы продолжать наше прелестное путешествие…

– Но не поехала? – прервал ее Чемезов, думая, что роман ее с Орлиным больше не возобновился.

– Нет, поехала, – сказала Ольга, угадывая его мысли и смеясь, – «но» случилось уже после и совсем не поэтому!

– А почему же?

– Ну, вот слушай! В Венецию я приехала и с моим милым Орлиным встретилась так, как до тех пор встречалась только с Сергеем, когда мы, бывало, подолгу не видались. Я даже расплакалась от радости, что снова вижу его, снова свободна, как птица, далеко от всех наших театральных интриг, снова под чудным небом, в чудном городе, с моим милым другом, а впереди опять, точно в сказке, целая перспектива новых путешествий, впечатлений, счастья, радостей и любви! Как же было не радоваться! Мы с ним и радовались, и целовались тут же на вокзале, и я даже не захотела ехать в гостиницу переодеваться. Мы отдали мои вещи, велев отвезти их в тот отель, где он стоял, а сами сели в гондолу и велели возить нас по всем их узеньким грязным каналам, от которых так скверно пахнет и которые все-таки же прелестны, несмотря ни на что, ни даже на эти миллионы гадких мокриц, которые усеивают все нижние стены домов.

Мы так были рады друг другу, столько нам надо было рассказать, что казалось, года мало было для передачи всех тех впечатлений, которые мы пережили порознь и которыми я уже привыкла и любила делиться с ним!

Ему так хорошо было рассказывать, он так умел понимать! Весь день мы только и знали, что рассказывали друг другу обо всем, что случилось за это время, волновались, перебивали один другого, расспрашивали и не заметили, как настал вечер. Тогда мы вздумали отправиться в театр, в первый, который попадется по дороге.

Это оказался маленький, второклассный театр; в нем не было даже постоянной труппы, но в то время из Милана приехала туда одна прекрасная оперная труппа и давала там временно свои представления.

Я была очень довольна, что мы попали в оперу, потому что надо тебе сказать, что если я долго не слышу музыки, то у меня в душе делается точно какое-то пустое место, которое точно ноет и тоскует и просит звуков. В Италии подобное чувство во мне всегда особенно сильно – там да еще у нас тоже иногда, знаешь, где-нибудь в глуши, в деревне, в серенький пасмурный денек… Так и хочется запеть тихонечко «Не одна во поле-то дороженька» или хоть услыхать откуда-то издали заунывную, жалобную какую-нибудь песню, знаешь, такую, чтобы за сердце тоска взяла и плакать захотелось бы; а там, под этим жгучим синим небом, вокруг этих страстных, живых, смуглых лиц, хочется уж, наоборот, не заунывного, за душу хватающего напева, а звуков радостных и громких, полных страсти, любви и вдохновения!

А в тот день мне этого как-то особенно сильно хотелось, и вот мы с Орлиным взяли билеты, пробрались в первый ряд и сели.

Я люблю эти маленькие итальянские театрики; в них как-то совсем особенно чувствуешь себя, да в них и публика-то совсем особенная – не такая, как наша, северная, а живая, страстная, впечатлительная, несдержанная, подчас даже чересчур резкая, она вся точно бурлит страстями, вся дышит своей южной, горячей жизнью, так и прорывающейся в каждом крике, в каждом движении. Мне кажется, что она уже сама собой вдохновляет артиста, потому что действительно сливается с ним, действительно живет вместе; вместе страдает, любит, дышит, кажется, одним дыханием! Пред такой публикой играть – наслажденье! Она или уже любит артиста – и тогда готова вознести его на своих руках, венчать как героя, поклоняться ему как богу, забрасывая лаврами и цветами, или же ненавидит и презирает, – и тогда ему уже плохо, она не станет церемониться. Я только раз в жизни играла перед ней… но этого раза не забуду никогда. Так вот, попали мы как раз в один из подобных театриков, где в антрактах публика ест апельсины, курит отвратительный табак и громко смеется и шутит друг с другом, а во время представления, если оно ей только нравится, вся замирает в каком-то сладком очаровании.

Давали их излюбленную «Травиату», и надо им отдать справедливость – шла она у них прекрасно, как только может идти у истых итальянцев, которые точно родятся музыкантами, певцами, и где часто выходной певец на крохотные партии знает и любит музыку лучше многих наших премьеров, а уж поет, конечно, с гораздо большим вкусом и пониманием, чем большинство из них.

Травиату пела какая-то некрасивая, высокая, черноволосая итальянка. И одета она была так смешно и скверно, в каком-то старом ярком атласном платье с поддельными камнями вместо бриллиантов, и шея у нее была такая худая, длинная, черная, а когда она пела, жилы на ней вздувались и точно разбухали. Но как она играла, как она пела! Я сама актриса, готова руки была ей со слезами целовать! Никто и не замечал ее старых, смешных платьев и костлявых рук – она всех покорила, всех заставила жить с собою! А между тем она вовсе не считалась важной примадонной и никогда не была знаменитостью. Я сама не понимаю, почему это произошло: может быть, она была для этого слишком некрасива, может быть, не повезло, но вероятнее всего, просто потому, что в Италии так много талантливых артистов, к ним так все привыкли, что они уже не поражают больше как редкие исключения!

И вот вышел Арман… Когда он вышел, я просто онемела, он точно сразу парализовал меня. Это была такая дивная красота, что даже Орлин, художник, и тот поразился… А когда он запел… Боже мой, что это был за голос! Никогда уже потом не слыхала я такого голоса! Веришь ли, когда он пел, в душе поднимался такой восторг, такое сладкое упоение, что хотелось плакать, молиться, хотелось умереть в каком-то экстазе, как в дивном сне… и любить… любить… каждый звук его пел о любви и поднимал в душе любовь.

Я тебе даже не сумею сказать, какой он был актер – плохой или гениальный, как играл: дурно ли, хорошо ли… в этих звуках все забывалось… Я только слушала его, как очарованная, только видела его лицо, и даже не лицо, а глаза, эти глаза, прекрасные, как поэма! И он тоже почему-то смотрел на меня… Сначала я думала, что это так только кажется мне, что это простая случайность, просто оттого, что я сижу прямо против него. Но он все смотрел! И когда первый акт кончился, занавес упал и публика стала аплодировать и вызывать его и Травиату, я все еще была как во сне и не могла понять, зачем они так кричат и отчего он больше не поет. Помню только, как Орлин, восхищаясь его голосом и красотой, сказал мне:

– Да, такие головы редкость; вот кабы списать его!

Он звал меня выйти немного на воздух, но мне не хотелось ни двигаться, ни говорить, ни думать ни о чем… Я осталась, а Орлин пошел и принес мне апельсинов и рассказывал о чем-то; но я не понимала хорошенько, о чем он говорит, и только машинально улыбалась в ответ, но вдруг он пристально посмотрел на меня и сказал:

– Какое у тебя странное лицо стало!

И я помню, как испугалась, и мне стало стыдно и страшно того, что он угадает сейчас, что делается со мной; я стала притворяться, смеяться, шутить, но мне это было так трудно, что я чувствовала сама, как неестественно все это выходит у меня, и он, должно быть, понял это, потому что сказал мне с каким-то странным выражением:

– Лучше уж не принуждай себя!..

Тогда я перестала притворяться и замолчала. Начался второй акт.

Мой певец опять вышел и опять пел, стоя прямо против меня, и глаза его, уже не отрываясь, смотрели на меня; это уже не казалось мне и не могло быть случайностью. Он точно говорил мне что-то, точно пел для меня одной. И мне делалось все более жутко и сладко в одно и то же время; я боялась глядеть на него и уже не могла не глядеть…

Но когда я нарочно пересиливала себя и отводила глаза в другую сторону, он тотчас же замечал это и переходил туда, куда смотрела я, и голос его точно звал и укорял меня… И я опять невольно поднимала на него глаза и встречалась с его взглядом; тогда он улыбался и голос его звучал еще прекраснее… Так шло до самого конца. Когда все кончилось и Орлин, взяв меня за руку, начал пробираться в толпе к выходу, я шла, как во сне, и не верила, что все это был один только вечер, что теперь все кончилось, и я, быть может, уже никогда не увижу его. Мне казалось, что это была целая жизнь, моя жизнь, что я сама только что играла с ним эту Травиату… Я невольно оборачивалась, чтобы взглянуть на него еще раз, и каждый раз встречалась с его глазами, печально глядевшими мне вслед, – точно и ему также было жаль, что я ухожу, точно и он боялся также, что никогда не увидит меня больше.

Мы вышли и сели в гондолу. Ночь была темная, душистая, почти жаркая еще; мы ехали молча – я не могла принудить себя говорить. Орлин тоже молчал. Луна еще не вставала, и только небо, темное и глубокое, было усеяно яркими южными звездами; я так живо помню, как мы ехали, как эти звезды, дрожа, отражались в воде каналов и разбивались золотистыми искрами под взмахом весла; как дома, дворцы, высокие выгнутые мостики, которыми мы проплывали, вырезывались в воздухе какими-то фантастическими силуэтами.

Мне было как-то странно… странно сознавать, что я – русская, москвичка – очутилась почему-то здесь, в этой Венеции, на этих каналах, и почти люблю уже чужого, незнакомого мне человека, какого-то итальянца-певца. Я сама себе казалась какой-то чужой, не своей. Мне казалось, что это была не я, а кто-то другой, точно мой двойник. И так странно непривычно было все и кругом, и на душе… Грезилось даже, что будто я сама родилась и жила всегда здесь, в этой Венеции, но не теперь, а когда-то очень, очень давно, двести-триста лет тому назад.

Из театра возвращалась публика, и нас все обгоняли гондолы, то полные народом, шумливые и веселые, проезжавшие мимо с песнями и смехом, то таинственные и молчаливые; от их разноцветных фонариков по воде тянулся длинный блестящий след… А я все ждала, что он тоже сейчас обгонит нас, заглянет к нам, и я опять увижу его.

Но его не было, и мы молча доехали до нашего отеля. Это была старая, немодная гостиница, переделанная из какого-то полуразрушившегося дворца, оригинальная и сумрачная, но Орлин любил ее.

И вдруг в ту минуту, как мы подъехали, я точно проснулась; вспомнила, зачем приехала сюда и что такое для меня Орлин… и мне стало так страшно и стыдно, и противно, что хотелось бежать от него куда-то, как от какого-то страшного кошмара во сне… Я помню, как мы шли по коридорам, уже полутемным от спущенных ламп, и как я мучилась каким-то болезненным, нервным, почти паническим страхом… я представляла себе, как мы сейчас дойдем до моей двери, как он отворит эту дверь и войдет туда… вместе со мной… и мне казалось, что если только он дотронется до меня, то я закричу, ударю… убью его даже!..

Когда мы остановились и он наклонился над замком, просовывая туда ключ… я помню, как у меня стучало сердце и похолодели руки.

Но он отворил дверь, вошел, зажег свечу, опять пристально взглянул на меня и сказал каким-то совсем особенным голосом, сухим и резким, каким никогда не говорил со мной:

– Ну, ты, кажется, слишком утомилась после дороги; тебе лучше всего скорее лечь и заснуть. Спокойной ночи!

Он холодно пожал мне руку и ушел к себе. Едва он ушел и я сняла шляпу, мой страх прошел; я разом успокоилась, и мне стало совестно и смешно, что я только что так поддалась какому-то глупому, нелепому чувству; мне даже хотелось пойти позвать Орлина и рассказать ему обо всех глупостях, нашедших на меня, но потом я подумала, что успею еще завтра рассказать ему обо всем этом, и мы вместе с ним посмеемся над моей причудой. Спать мне тоже не хотелось, я была вся еще слишком взволнована. Я села у окна, решив, что если увижу Орлина тоже подле окна, то теперь же кликну его. Наши комнаты были почти рядом, всего через одну, и обе выходили на канал; но его не было, и только невдалеке от его окна была маленькая пристань гондол, и оттуда слышались голоса собравшихся там гондольеров, и в темном воздухе вспыхивали огоньки их коротеньких трубок. Я машинально глядела на эти огоньки и прислушивалась к их гортанным итальянским голосам – и опять мне было как-то дико сознавать, что я здесь, в Италии, а не у себя в Москве, где так привыкла быть… Потом кто-то подъехал, и плеск весел сначала сливался в тишине ночи с голосами, а потом оборвался и затих; кто-то подъехал к пристани, и на минуту голоса там замолкли, а потом снова возобновились, но как-то тихо и неуверенно, точно кто-то о чем-то расспрашивал и ему тихо отвечали… И вдруг мне пришло в голову, что это он, мой певец, разыскивает меня, но самой стало смешно своих детских фантазий, хоть сердце все-таки же невольно забилось, несмотря на то что я говорила себе, что все это вздор и нельзя так поддаваться ему, а сама невольно прислушивалась и вглядывалась в темноту, где силуэты людей почти сливались с воздухом. Слышно было, как кто-то один побежал к отелю, стуча башмаками по каменным плитам, но не к главному подъезду, а к маленькой калитке, ведшей в сад и во двор. Потом чей-то голос тихо и осторожно стал кликать «Джиовани», и чрез несколько минут Джиовани, должно быть, вышел, потому что у калитки послышалось уже два тихих совещавшихся о чем-то голоса, и потом уже двое побежали по переулку назад к пристани…

Но тут я захлопнула окно и отошла вглубь комнаты. Мне было стыдно и досадно на саму себя, что я так ребячусь и воображаю бог знает какой вздор… Я всегда любила мечтать, и воображение мое очень склонно разгораться и играть до такой степени, что иногда его яркостью и силой я могу создавать себе в голове целые века, прошедшие и будущие, разные местности, процессии, народы, которых никогда не видала и не знала, но которые, благодаря ему, вдруг встают и проходят предо мной с такой живостью и яркостью, точно я сама жила среди них. Мне нравится эта способность в самой себе, я люблю ее и скучала бы, если бы вдруг утратила ее… Но тут было совсем другое, и я не хотела поддаваться. Я нарочно спокойно переоделась в ночной пеньюар, заплела себе на ночь, как всегда, косу, не думая и не позволяя себе думать о всем этом… Но в комнате было страшно душно, и заснуть с закрытым окном не было возможности; тогда я снова распахнула его… И невольно отшатнулась назад… Он стоял в гондоле прямо против меня, почти на уровне моего окна, и в ту минуту, как я распахнула его… он поднял ко мне руки, и я… и я невольно протянула к нему свои…

Ольга остановилась и замолчала, смотря пред собой вдаль влажными от блеска глазами и с какой-то блуждающей улыбкой на лице.

– Ну и что же? – резко сказал Чемезов.

– Помнишь, – сказала она рассеянно и мечтательно, – как это в «Сне в летнюю ночь»: «…распустилась коса, и не помню, что было со мной…» Знаешь, что это может быть правдой… Представь, я тоже как-то не помню, долго ли он стоял так у моего окна, что говорил мне и говорил ли даже… Я машинально сидела на подоконнике окна и машинально смотрела на него, сознавая только как-то неясно и в тумане, что он, эта мечта, прекрасная, как его родина, стоит тут подле меня и говорит мне о любви…

Помню только, как вдруг стукнуло где-то рядом окно; я вскочила, как разбуженная, и поспешно захлопнула опять окно…

Помню еще, что всю ночь я видела его во сне, и сны эти были так прекрасны и волшебны, что лучших я никогда еще не видала…

Наутро – самое раннее утро, когда кругом еще была тишина и солнце только что вставало, – меня разбудила чья-то песня, прекрасная, как и мои сны, – я разом проснулась и узнала его голос; он пел где-то почти рядом со мной… Я бросилась к окну – и в ту же минуту пышный букет роз влетел в мою комнату и упал подле меня… Он пел, стоя опять в гондоле и одетый как простой гондольер, прямо против моего окна, и розовый отблеск солнца освещал и его, и воду канала, и старые, точно седые, и мохнатые стены дворцов, и все в этом свете казалось розовым и озаренным…

Боже мой, какое это было чудное утро! И никто никогда еще не пел моему пробужденью такую дивную песню…

Я взяла его розы, душистые и влажные от утренней росы, и целовала их, пьянея от аромата… Они еще и до сих пор хранятся у меня – но теперь это уже засохшие, сморщенные старушки – а тогда! О! «Как хороши, как свежи были розы»!

И вот счастье началось! Оно влетело вместе с этими розами и было так похоже на них! Такое же прекрасное и такое же короткое! И умерло почти в тот же день, как завяли они…

Я одевалась и пела, точно счастливая девочка, охваченная первым, не думающим, не рассуждающим, безумным счастьем… Его гондола уплыла, но я уже знала, что она вернется и что он мой! Мой вместе с его красотой, Венецией и чудным голосом!

Я забыла и об Орлине, и о Москве, или не то чтобы забыла, но как-то не думала об этом: они вдруг стали казаться мне какими-то далекими и чужими, и я знала только одно, что с Орлиным все кончено и что я должна сейчас же сказать ему это. И это было единственно, что смущало и тревожило мой дивный сон… сон, потому что все это было слишком хорошо для действительности! Орлин пришел очень скоро, едва я успела одеться; он вошел спокойно, точно ничего не случилось, и мы поздоровались как всегда, целуя друг друга в лоб. Он увидел розы и усмехнулся.

– А! – сказал он. – Вот уже и цветы…

Я стояла против него и думала, знает он или не знает; по его фразе и лицу мне казалось, что знает, хоть я не понимала, откуда он узнал так скоро; но думать об этом мне не хотелось, – я сама чувствовала, как горят у меня от счастья глаза и невольно улыбаются губы.

– Итак, – сказал он вдруг, пристально взглядывая на меня, – наше путешествие, значит, расстроилось и ты со мной не едешь?

Меня поразило, как он скоро это угадал; я потерялась в первую минуту и молчала: он тоже молча, с какой-то грустной, нежной улыбкой смотрел на меня. Я сознавала, что должна что-нибудь сказать ему, но сказать мне было нечего, и я машинально сказала первую фразу, пришедшую в голову:

– Что ты теперь будешь думать обо мне?

– Ничего, – сказал он спокойно, – ничего дурного и ничего нового. Для первого я тебя слишком люблю и уважаю, как друга и человека, а для второго – слишком знаю твою натуру! Я даже думаю, что знаю тебя лучше, чем ты сама себя. То, что случилось, тебя удивляет, а меня нисколько; я всегда был готов к чему-нибудь подобному… Ты – одна из тех натур, которые не могут жить без страстных порывов и увлечений, и я только удивлялся тому, как долог на этот раз был твой спокойный промежуток.

Он и прежде не раз говорил мне нечто в этом роде и, конечно, в этом было много правды, но я боялась, что на этот раз дело слишком уже близко коснулось его самого, и он неискренен в своем спокойствии и, быть может, в душе раздражен и возмущен гораздо сильнее, чем высказывает это…

Но он засмеялся, когда я сказала ему это, и нежно, как любимую свою сестру, обнял меня.

– Нет, – сказал он, – мы с тобой всегда были скорей друзьями, чем любовниками, и уж конечно, я не пущу пули ни в него, ни в себя, ни в тебя. Я не говорю, что мне это совсем безразлично, – понятно, нет, и, конечно, я предпочел бы, чтобы наш план не расстраивался и мы продолжали бы наше путешествие, как и прошлый год; ты единственная женщина, с которой я люблю путешествовать, да и для тебя это было бы очень полезно; но я знаю, что если теперь тебя насильно оторвать и увезти, то путного все равно ничего не выйдет, – напротив, для тебя, как для артистки, это отчасти даже очень хорошо. Тебе надо узнавать жизнь как можно шире, с самых разнообразных ее сторон. Бери свои вдохновения повсюду, как пчелы – мед. Я знал, что ко мне, как к любовнику, ты скоро охладеешь, уж хотя бы потому, что я сам никогда не был страстно влюблен в тебя, не говоря уже о тебе! Зато у тебя нет более искреннего и верного друга, чем я, – и менее эгоистичного, как видишь! – прибавил он смеясь.

– Да, – сказала я, невольно протягивая ему руку, – останемся всегда друзьями; право, я часто даже не знаю, кого люблю больше, тебя или Сергея?

– Ну, вот и отлично! – сказал он. – Я всегда хотел иметь сестру, и ты с самого же начала стала для меня именно этой сестрой, милой и дорогой мне, самой милой из всех женщин, которых я знаю и люблю. А иначе я никогда и ничем не считал тебя связанной со мною.

– А я тебя! – сказала я, и мы обнялись и поцеловались с ним так искренне и горячо, как до сих пор это случалось только между мной и отцом или Сергеем, и никогда я не любила его так, как полюбила его с этой минуты, и такое чувство так и осталось у меня к нему потом уж навсегда.

Он в то же утро уехал в Рим оканчивать свою большую картину, и я провожала его.

Он решил, что останется там месяца два-три и вообще не уедет из Италии, пока не уеду из нее и я, и взял с меня слово, что при первой опасности или какой-нибудь неприятности я тотчас же дам ему знать и вообще время от времени буду писать ему.

– А зато, – сказал он мне на прощанье, – как ты потом Джульетту сыграешь!.. Теперь, когда любила самого Ромео!

И это вышло правдой: когда я вернулась, Джульетта стала одною из самых моих любимых ролей; она напоминает мне те дни…

– Ну, – прервал ее Чемезов сухо, – я не понимаю твоего г-на Орлина: оставить молоденькую, увлекающуюся и неопытную женщину, которую вдобавок ему доверили из дома, одну в чужом городе, в чужой стране, для того, чтобы она могла завязать роман с каким-то итальянцем… тоже, признаюсь…

– Во-первых, – прервала его Ольга запальчиво, – это был «не какой-то» итальянец, а известный певец, которого знала вся Италия; а во-вторых, Орлин не бросал меня одну, а нарочно, чтобы не оставлять меня одну, как я уже сказала тебе, остался в Риме, откуда я каждый день, в случае чего-нибудь, могла вызвать его… Пожалуйста, никогда не задевай его при мне: это мой самый дорогой друг… И наконец, не забывай, что мы – артисты, то есть действительно не совсем обыкновенный народ, что у нас свои взгляды, свои понятия, которые, очень может быть, совсем не походят на ваши… Нет! – воскликнула она с раздражением. – Я знала, что лучше тебе не рассказывать, я говорила, что от этого будет только больно и тебе, и мне…

Но Чемезов заставил ее все-таки продолжать, и она повиновалась сначала неохотно и вяло, но постепенно опять все больше и больше увлекаясь собственными воспоминаниями.

– Все это в рассказе выходит так вяло и бледно, – сказала она с неудовольствием, – в словах нет ни краски, ни яркости, ни колорита, а там, под этим небом, все блещет и горит в ярких лучах. Что бы я тебе ни сказала, все это будет уже не то, да я и не сумею даже рассказать подробно, день за днем, что мы делали, о чем говорили; это, знаешь, похоже на то впечатление, которое остается иногда после какого-нибудь причудливого сна, в котором реальность так перемешается с фантазией, что выходит что-то вроде волшебной сказки, и когда проснешься, то кажется, что сон весь еще жив и ярок в памяти, а начнешь рассказывать – и все как-то спутывается, и ничего не выходит… Так и здесь… Я тебе, между прочим, уже сказала, что это продолжалось очень недолго, всего три недели; да так оно и следовало: если бы это затянулось, то потеряло бы всю свою прелесть и стало бы обыкновенной и даже пошлой историей.

– Как же вы говорили? – спросил Чемезов не без удивления.

– Да, – засмеялась Ольга, – в этом-то и есть загадка и сила любви! Положим, я и тогда уже говорила немного по-итальянски, потому что подучилась еще в первый свой приезд, но говорила все-таки плохо, – а он не говорил никак, кроме как по-итальянски. И представь, мы отлично понимали друг друга, да и, кроме того, лицо его было так оживленно, так полно мимики и подвижности, что я читала по нему, как по своим ролям, и оно подсказывало мне за него все, чего я не понимала на словах. Он рассказал, как заметил меня тогда в толпе в театре и как почему-то его поразило мое лицо и особенно глаза… Но все, что он мне рассказывал об этом, было так похоже на то, что я сама почувствовала, увидев его, с той только разницей, что я не верила тому, что мы можем узнать друг друга, и сомневалась в этой так неожиданно вспыхнувшей во мне любви, не говоря уже о его, а он с пылкостью итальянца поверил этому с первой же минуты и тут же решил во что бы то ни стало разыскать меня. Я никогда не могла хорошенько понять, как он умудрился так скоро найти меня, но он уверял, что разыскал бы меня, даже если бы я вовсе уехала из Италии, а не только здесь, в Венеции, где первый же гондольер подле их театра указал ему того, с которым уехали русский художник с дамой в большой белой шляпе с голубым пером… Он с чуткостью артиста угадал, что я иностранка; но открытие, что я русская, привело его совсем в восторг: для него роман с русской был так же нов и интересен, как для меня – с итальянцем. Он говорил, что полюбил меня с первого взгляда и сразу почувствовал, что я именно та женщина, о которой он всегда мечтал; он говорил, что встреча наша была заранее предназначена в нашей судьбе, и разные тому подобные вещи, которые он произносил с таким искренним убеждением, с такой наивной страстной уверенностью, как это может говорить только южанин, всегда немного похожий на пылкого, увлекающегося ребенка. Но тогда я не замечала этого, и все казалось мне так просто и естественно, что я и сама почти верила в то же самое, хотя в то же время как-то смутно сознавала, что все это не более как какой-то чудный бред и что длиться это не только вечно, как воображал он, но даже и долго не может, потому что в конце концов это все-таки же как-то все неестественно. При всем моем увлечении я не могла слиться с ним вполне и стать вдруг из русской, настоящей кровной русской – итальянкой, чуждой мне по духу и по крови, как он не мог переродиться для меня и обрусеть только потому, что влюбился в русскую; начать с того, что я не могла остаться навсегда в Италии, он не мог уехать навсегда в Россию; и хотя в те дни все в нас звучало так гармонично друг с другом, как если бы мы действительно были рождены друг для друга, но для того, чтобы это длилось так всегда – между нами все же стояла какая-то преграда, стена, которую при всем желании мы не могли бы ни разрушить, ни перейти уж хотя бы по одному тому, что родились и выросли слишком далеко один от другого. Но пока я не хотела думать ни о чем подобном и только наслаждалась.

Каждое утро, почти на заре, он приходил за мной, и мы садились в гондолу и уплывали далеко в море.

Он почти всегда был переодет крестьянином, рыбаком или гондольером: он, кажется, сознавал, что к красоте его – слишком идеальной и типичной, к этой голове, напоминавшей голову Антиноя, – не подходит современный сюртук или пиджак, и инстинктивно, с чуткостью и вкусом художника, искал ярких красок, больше гармонировавших с его красотой. К этим переодеваньям у него была положительно какая-то страсть, страсть итальянца, обожающего карнавал, и актера, невольно, уже по самой профессии своей, привыкшего к ношению разных костюмов. Он не довольствовался одним своим переодеваньем и часто упрашивал делать то же и меня. «Так мы будем свободнее, нас никто не узнает!» – умолял он и даже нарочно для этого принес мне костюм крестьянки.

Меня, положим, и без того никто не знал, но его знали все, и под видом крестьянина или рыбака он действительно меньше привлекал на себя внимание. Мы были с ним почти ровесники, а мне шел всего двадцать третий год, но он казался моложе меня. В его южной натуре, ленивой и пылкой в одно и то же время, была какая-то удивительная смесь мужественности с наивностью, почти ребячеством; он был горяч, вспыльчив, ревнив и, судя по тому злому блеску, которым загорались иногда глаза его, – я думаю, даже мстителен, и в то же время добр, кроток и доверчив, как ребенок; он мог убить, но мог и плакать, как дитя, вымаливая себе прощенье за какой-нибудь вздор. Все в нем – и восторг, и гнев, и тоска, и радость – были сильнее, чем заслуживало то, что вызывало их; он ничего не мог делать вполовину и отдавался всему, что делал или говорил, не только всецело, но даже слишком горячо; если б он не был южанин, то я сказала бы даже, что все его чувства были преувеличены, но в нем они были искренни; его натура была так своеобразна и нова для меня, так не похожа на те, к которым я привыкла среди своих, что каждый день возбуждала во мне все больше и больше интереса.

Он даже говорил как-то иначе, по-своему; в его манере выражаться была смесь красивой, поэтичной, почти восточной образности с простым народным, несколько грубым даже языком простолюдина. И то, что по-русски вышло бы, быть может, смешно и сентиментально, в итальянских звуках выходило так просто, красиво и гармонично, что походило на какую-то дивную музыку…

Каждый раз, что он пел, я была, конечно, в театре и сидела в маленькой боковой ложе, которую он нарочно оставлял для меня, потому что она была более других закрыта. И каждый раз это были самые восторженные минуты моей любви к нему: тут он являлся во всей силе своего очарования и красоты и к тому же он был баловнем всей этой толпы, которая рукоплескала и кидала ему под ноги цветы, а это всегда сильно действует, особенно на нас, женщин…

Все ловили звуки голоса его, как наслаждение, – а он пел мне одной, и глаза его искали только моего взгляда и улыбались мне одной… В эти минуты он был так хорош, что казался каким-то молодым, прекрасным богом, вдруг воскресшим из древней мифологии. И этот бог молился мне! И я испытывала за него такую тщеславную, счастливую гордость, что порой мне хотелось крикнуть им всем: «Он мой, мой!» – и никогда мои собственные овации не приносили мне такого захватывающего, головокружительного восторга!

А он выбегал на вызовы нетерпеливо, почти сердясь, когда они затягивались, и едва спектакль кончался и публика расходилась, он спешил ко мне в ложу и со своей страстной, несдерживаемой горячностью бросался предо мной на колени и осыпал поцелуями мои руки, клянясь, что пел так хорошо только потому, что я слушала его, и называл меня своим вдохновением, своей музой и гением…

Я рассказала ему, что я тоже актриса, и это привело его в такой восторг, что он только и мечтал о том, как бы увидеть меня на сцене. Он расспрашивал меня, что играла я, какие роли, и радовался, как ребенок, когда я называла ему между прочими Дездемону, Джульетту или Маргариту Готье.

С тех пор он стал просто бредить тем, чтобы увидеть меня на сцене; он заставлял меня говорить по-русски целые монологи из «Ромео и Джульетты» и не спускал с меня при этом блестящих, восхищенных глаз, угадывая чутьем, по одному какому-нибудь движению или мимике, какое место говорю я, и шептал его за мной по-итальянски.

Мы вдвоем разыгрывали с ним целые сцены, и звуки русского языка поражали и восхищали его, как что-то совсем новое и необыкновенное. Но иногда, чтобы сделать ему удовольствие, я выучивала эти местечки по-итальянски, и тогда это так трогало его, что он чуть не плакал и уверял, что не успокоится, пока не увидит меня на сцене. Я смеялась над ним – так необычайно казалось мне это желание, и вдруг оно осуществилось, да так неожиданно, так внезапно, что до сих пор я не могу понять, как могла тогда на это решиться.

Та певица, которая пела Травиату и все первые партии, заболела, то есть, вернее, перессорилась со всеми: и с антрепренерами, и с Лео, и с другими товарищами. Я подозреваю, что она была сильно неравнодушна к Лео и как-нибудь – что было, в сущности, очень нетрудно, – узнала про меня, потому что вдруг стала капризничать, делать всем сцены и наконец объявила, что не будет больше петь в одних с ним операх. Она сказалась больной, – заперлась дома, и как старый Санчио, их антрепренер, ни упрашивал ее перестать дурить, не соглашалась и говорила, что скорей умрет, чем будет петь вместе с ним. Не знаю, может быть, это была ревность не женщины, а зависть актрисы, которую публика принимала холоднее, чем ее соперника, только она сдержала слово.

Сначала все потеряли головы и не знали, что делать, потому что заменить ее сразу было некем. И вот тут-то моему Лео вдруг пришла в голову сумасбродная идея – заставить петь вместо нее меня! Ты удивляешься? Конечно, это было дерзко и рискованно, но у него было к этому маленькое основание. Видишь ли, в молодости у меня был очень недурной голос и я даже довольно долго училась петь, хотя особенно серьезно никогда к этому не относилась, потому что отец находил, что выдающейся певицей я все-таки никогда не буду, да и, кроме того, он сам всю жизнь провел в драме, и меня ему хотелось посвятить ей же.

Но я любила петь, и когда на второй год служила в Харькове, то у нас одновременно было две труппы, оперная и драматическая, и я несколько раз по собственному желанию исполняла небольшие партии, вроде Ольги в «Русалке» и Гориславы в «Руслане», но моей заветной мечтой была всегда Маргарита… Я спала и видела сыграть ее, хотя поставить «Фауста» в драме при наших силах было невозможно, и вот я стала мечтать о том, чтобы хоть спеть ее в опере. Мечтая об этом, я добровольно разучивала все ее арии, обдумывала каждое место ее роли и только ждала случая, чтобы спеть ее. Публика меня там очень любила и на мои оперные попытки смотрела не только снисходительно, но даже слишком любезно, и потому я расхрабрилась еще больше, и когда удобный случай настал, то есть наша примадонна заболела, я уговорила Ивана Максимовича, антрепренера, дать мне спеть Маргариту вместо нее. Сначала он колебался, боясь, что и я-то провалюсь, да и отец мой рассердится на него за это, но потом, понадеявшись на мои силы и на любовь ко мне публики, согласился и благословил. И вот я добилась своего и пела Маргариту! Я была так счастлива этим, что, благодаря увлечению, исполнила ее действительно недурно и хотя не отличалась, как певица, быть может, зато выкупила все игрой. По крайней мере, харьковчанам я так понравилась, что в продолжение тех двух недель, что Павловская была больна, я шесть раз пела Маргариту, и каждый раз все было полно, и на мою долю досталось столько аплодисментов и букетов, что я чуть совсем в оперу не перешла.

Вот этот-то случай я и рассказала как-то Лео; теперь он это припомнил, решив здесь заставить меня петь ее. Его так занимала мысль играть вместе со мной, петь в одной опере, что он умолял меня об этом все время, убеждая, что переучить партию по-итальянски, раз что я пела ее уже по-русски, ничего не значит, и уверял меня, что если я захочу, то могу сделать это в одни сутки. Он обещал помогать мне в каждой ноте, в каждом слове и самому пройти со мной все места по нескольку раз; но я была поражена его выдумкой и страшно трусила, хотя в то же время эта мысль нравилась и мне самой. Во-первых, нас, актеров, если мы долго не играем, тянет на сцену так же, как пьяницу к вину; а во-вторых, играть вместе с ним казалось мне таким наслаждением, что я готова была все перенести – и страх, и риск, и интриги, которые могли встретиться. Когда он увидел, что в душе я почти согласна, он пришел окончательно в восторг и бросился к директору, из которого делал все, что хотел, благодаря тому, что был ему нужен; он заявил, что нашел такую великолепную Маргариту, какой еще никогда не было и после которой Франческа Грациани умрет со злости! Конечно, тот, несмотря на восторженные уверения и клятвы Лео, был сначала все-таки в сильном сомнении; но потом, вероятно, мое русское имя, которое, впрочем, я не позволила выставить на афише, заменив его простым «синьора Ольга», подкупило его, и он сообразил, что это уже из одного любопытства может очень усилить сбор, а что если я и провалюсь потом, то сбор все-таки останется в кармане, а до другого раза они меня тогда не допустят. И дело было решено так скоро, что я не успела опомниться, как все уже было устроено, и отказываться стало уже невозможно. Тогда на меня напал такой страх, что я готова была бежать и из Венеции, и из Италии, и от самого Лео, только чтобы скрыться в какой-нибудь глуши, где меня нельзя уже было бы заставить петь на сцене вместо Франчески Грациани. Ты не можешь себе представить, какой страх нападает на нас, актеров, когда мы готовимся выйти в первый раз пред незнакомой публикой. Меня даже и у себя в России он охватывает каждый раз в каждом новом городе и даже в каждой новой роли, но тут я все-таки у себя дома, где меня все уже знают и любят, а там это был не только новый чужой город, но и чужая страна, чужой народ, чужой язык и чужая, совсем чужая публика, которая обо мне даже никогда не слыхала, и в довершение всего я выходила не в драме, к которой привыкла, а в опере! Притом же я предчувствовала, что если потерплю фиаско в публике, то такое же фиаско потерплю и у Лео. Я была уверена, что как он, с его горячей, впечатлительной натурой, еще сильнее способен увлечься мною в случае успеха, так в случае неуспеха непременно охладеет ко мне. Но с другой стороны, у меня разгорелась страсть артистки. Мне хотелось во что бы то ни стало победить эту чужую толпу, покорить ее, заставить ее рукоплескать себе, как рукоплескали мне свои, заставить ее понять, полюбить себя сразу в один вечер. О, ты не знаешь – это часто случается между актером и публикой; они иногда не только с одного вечера, но с одного действия, с одного какого-нибудь места даже, вдруг поймут и полюбят друг друга. Ни художник, ни писатель не могут так сильно чувствовать это, так ощутительно наслаждаться своим успехом, как мы, актеры, мы, получающие награду тотчас же по исполнении, и получающие ее громко, открыто для всех, сразу от тысячной толпы. О, ты не знаешь, сколько в этом наслаждения! Мне часто кажется, что жизнь других людей, лишенных этого, так вяла, так скучна, так бледна!..

– Ну, положим! – возразил Чемезов, с усмешкой покачивая головой.

– О, ты не можешь этого понять! – воскликнула Ольга, взглядывая на него своими блестящими от одушевления глазами, точно с каким-то сожалением. – Тот только понимает это, кто уже испытал это сам, кто прошел чрез этот головокружительный успех артиста… А кто прошел чрез него, тот уже не может жить потом без него… Но слушай же… На приготовление мне было дано всего двое суток. За это время я уже не отрывалась от партитуры, и Лео страстно помогал мне. Он учил меня каждому непонятному мне слову; мы разучили с ним не только все наши дуэты, но все мои отдельные арии, речитативы, все, все до последней ноты, – и он увлекался все больше и больше и с восторгом уверял меня, что я буду иметь огромный успех. Я и верила, и не верила, боялась верить и боялась не верить. Я была в таком напряженном нервном состоянии все эти двое суток, что не могла ни есть, ни спать, ни думать, ни говорить ни о чем другом. Были, конечно, репетиции, даже три, из любезности ко мне, как мне дали это понять, потому что для других достаточно было и одной, – и как же меня оглядывали на них мои новые товарищи! Все решительно – и артисты, и капельмейстер, и его оркестр, и даже театральная прислуга – все знали, что я пою экспромтом, а главное, – и это, кажется, сильнее всего занимало их – что я русская, драматическая, а не оперная актриса. Когда я пела, мучительно боясь и конфузясь в душе, но на вид стараясь оставаться спокойною, я видела, как все жадно, с любопытством и сомнением следят за мной и перешептываются за моей спиной; некоторые относились с явным недоброжелательством, почти с насмешкой; другие же, наоборот, были очень любезны и как будто сочувствовали мне, ободряли и успокаивали, – и таких, представь, было большинство! Лео стоял все время подле меня, и я видела по его лицу, взволнованному и бледному, что он боится почти так же мучительно, как я сама; он не спускал с меня тревожных глаз, но при каждом удачном месте, при каждой удачной ноте его лицо принимало радостное выражение, и он обводил всех гордым, торжествующим взглядом.

Директор был ко мне очень любезен; это был лысый, жирный, короткий человечек, заискивающий и надменный в одно и то же время; он слушал равнодушнее всех; что касается его, то сбор на мой спектакль, о котором он успел уже протрубить на весь город, заранее нарочно разжигая во всех любопытство, был уже обеспечен, а до остального ему, кажется, было мало дела, тем более что он знал, что в случае и успеха, и фиаско я не буду петь больше одного раза.

И вот настал этот вечер! Боже мой, да нет, я никогда не сумею передать тебе все, что тогда испытала, что перечувствовала! Этого нельзя рассказать, это надо пережить самому, чтобы понять! Сколько бы я ни прожила, а тот вечер я всегда буду помнить как вчерашний. Мне кажется, что тогда я была в таком нервном состоянии, что, в случае неуспеха, способна была бы застрелиться, утопиться и бог знает чего наделать.

Перед началом спектакля Лео поминутно прибегал ко мне и, сжимая мои руки своими, тоже похолодевшими от волнения, умолял успокоиться и не бояться.

– Ты должна их покорить, и ты покоришь! – восклицал он страстно, с какой-то фанатической верой. – Ты увидишь, как только ты выйдешь и они увидят тебя, с ними будет то же, что было со мною. О! Я знаю их! Они станут твоими рабами, только не бойся!

Но я боялась!.. Еще утром мне самой казалось, что я их покорю, а теперь я уже почти не верила даже и тому, что они захотят меня слушать! Мне казалось, что когда я выйду и запою, то все они, сколько их там есть, вскочат и убегут, освистывая меня и требуя с директора обратно свои деньги.

Я только инстинктивно старалась одеться и загримироваться особенно хорошо. Я хотела быть хоть красивой, как для него, моего Лео, так и для этих итальянцев, которые обожают только две вещи – музыку и красоту!

– И макароны, – вставил Чемезов с иронией к итальянцам, к которым у него вдруг зародилась какая-то брезгливая антипатия, но Ольга не слушала его.

– Это большое счастье для певицы, – продолжала она, воодушевляясь все больше своими воспоминаниями, – а тем более для дебютантки, что в «Фаусте» она показывается публике раньше, чем поет; это хоть сколько-нибудь все-таки осваивает ее с той толпой, перед которой она должна потом петь. Когда я села за прялку в живой картине и меня осветили бенгальским голубоватым огнем, у Лео вырвался крик такого восторга, радости и счастья, что я невольно вздрогнула и почувствовала, как все бинокли направились в мою сторону; некоторые даже привставали и перегибались через спины соседей, чтобы только лучше разглядеть меня. Лео стоял прямо против меня и, казалось, точно замер, пораженный и очарованный; вместе с ним невольно замерли другие. Он схватил свой кубок и выпил его, не спуская с меня блестящих влюбленных глаз, с таким восторгом и вдохновением, как это мог сделать только или гениальный артист, или действительно страстно влюбленный человек, – и в тот миг, когда он, сбросив седую бороду и темный плащ, обернулся к публике уже молодым, прекрасным, преображенным, вся зала разразилась рукоплесканиями. Тут свет, наведенный на меня, потух, и я сошла с подмостков.

Санчио любезно подал мне руку и помог мне спуститься.

– Э, э, синьора, – сказал он с усмешечкой, – это хороший знак! Они простили ему любовь к вам. О! Итальянцы ревнивы, сеньора! Это верно! Старый Санчио никогда не ошибается; он возится с ними сорок лет и знает их как свои пальцы!.. Да, да, синьора, если бы вы им не понравились, так они бы ошикали его теперь за дурной вкус, который не намерены разделять. Но вы им понравились, и они аплодировали ему!

И он тихонько посмеивался, щуря свои хитрые заплывшие глазки, и потирал с удовольствием руки, видя, что я смотрю на него с недоумением и сомнением. Но представь, что как это ни странно, но, должно быть, это действительно было так, потому что Лео прибежал ко мне тоже совсем сияющий.

– О! – кричал он в восторге еще издали. – Половина дела сделана!.. Ты была так прекрасна, что я влюбился в тебя во второй раз, и они все тоже вместе со мною! Теперь не бойся уже ничего!

Когда я вышла в следующем акте, то случилось нечто неожиданное, я была уверена, что первый мой выход обойдется без приема, но и без шиканья, и вдруг случилось и то и другое.

Половина аплодировала горячо и громко, а другая шикала. Одни – вероятно, только из любезности к моему русскому имени да к внешности, которая им понравилась, – уже готовы были, со свойственным итальянцам легко увлекающимся жаром, сделать мне маленькую овацию; но другие еще не желали этого и шикали – не столько, кажется, мне, сколько аплодирующим. И так продолжалось несколько секунд; партии разгорячились и подзадоривали друг друга, и то рукоплесканье покрывало шиканье, то шиканье – рукоплесканье. Я стояла немного растерявшись и не зная, что мне делать, но Лео вдруг схватил мою руку и вместе со мною подошел прямо к рампе и обвел ряды публики таким гневным, негодующим взором, точно хотел защитить меня собой от них. Тогда аплодисменты раздались вдруг с такой силой, что разом заглушили шиканье; они аплодировали не мне, а ему, своему любимцу, которого не хотели обижать оскорблением, и к тому же еще незаслуженным, любимой им женщине, и едва пропела я свою первую, самую незначительную фразу, как аплодисменты снова раздались и уже так дружно, что, право, тронули меня.

Очевидно было, что половина театра взяла меня под свое покровительство и, видимо, желала всячески ободрить меня.

Ну, я тебе не стану рассказывать акт за актом, сцену за сценой, – это было бы слишком долго, да этого и не передать подробно; но только со второго же моего выхода я убедилась, что публика ко мне расположена, и невольно стала успокаиваться и вдохновляться. Да, именно вдохновляться! Мне кажется, что никогда не чувствовала я такой силы, такого восторга в груди, как в этот вечер, когда пела вместе с ним, подле него. Мне кажется, что сыграла бы я тогда хуже, – мне именно хотелось петь, все пело внутри меня, и так хорошо, так дивно хорошо было изливать в этих звуках, таких прекрасных и влюбленных, свою любовь и свое счастье! Я чувствовала сама, как голос мой точно вдруг вырос и окреп и звуки вылетали из груди моей так легко и свободно, что я сама слушала себя, сама почти не верила, что это я, я! – и сознавала только, что никогда я не пела и не буду уже больше так петь. Это была моя лебединая песня, мое вдохновение, какое-то чудо!

Но лучше всего вышла у нас сцена в саду, когда мы пели этот знаменитый дуэт; мы забыли обо всем; я видела перед собой только его прекрасное лицо, дышавшее такой страстью и негой, что у меня захватывало дыхание и кружилась голова. Мы не притворялись, не играли, не изображали, но мы действительно любили, мы жили, мы наслаждались этим мгновением, и толпа невольно замирала от восторга и жадно пожирала нас глазами. Мы чувствовали, как она точно пьянеет от нашей любви, как любуется нами, как наслаждается каждым нашим звуком, и это еще больше вдохновляло нас. Все замерло в тишине, мы одни царили над всем, и вдруг чей-то голос, тихий и растроганный, сказал почти шепотом, но так, что его слышал весь театр:

– О, che sono belli questi innamorati![4]

И эти слова, легкие как дыхание, обхватили меня таким растроганным счастьем, такой гордостью, что я готова была зарыдать…

Когда акт кончился, то она, эта южная, горячая толпа рукоплескала нам, как безумная; она вызывала нас несчетное число раз, стучала палками, махала платками, кричала. И женщины с блестящими глазами и разгоревшимися лицами срывали с себя цветы и бросали их нам, и как сейчас помню я какую-то высокую, красивую, черноволосую девушку, одетую простой работницей, которая, сорвав с своей груди маленький букет из каких-то ярких, пахучих пунцовых цветов, кинула его нам под ноги и громко закричала: «Accettate questo da parte mia, о belli innamorati!..»[5] И когда я подняла его и, улыбнувшись ей, приколола его к своему поясу, она засмеялась, захлопала ладошами и чрез весь театр рукой послала нам поцелуй…

За кулисами нас сейчас же все окружили, поздравляли меня, Лео, обнимали нас, улыбались нам, целовали, что-то говорили; но я была как в чаду и ничего не слышала, ничего не понимала. Я чувствовала только, как мой Лео крепко сжимает мою руку и смотрит на меня гордыми, влюбленными глазами; я только молча улыбалась ему в ответ и сжимала его руку, потому что от счастья и радости не могла ничего говорить…

Помню только, как старый Санчио прибежал вдруг откуда-то, протискался сквозь толпу и бросился ко мне, целуя мои руки.

– О, синьора! – воскликнул он восторженно. – Я не знаю, кто вы, но вы великая артистка!..

И я невольно обняла и поцеловала его.

Он колотил себя в грудь и говорил тем приподнятым тоном, каким говорят все итальянцы, когда увлекутся.

– Да, синьора! – кричал он. – Старый Санчио стал груб и скуп, и многие ругают его, но он все же артист в душе, он сильно чувствует и глубоко понимает!

Но Лео, и сердясь, и торжествуя в одно время, перебивал его, упрекая и дразня его тем, что он трусил и сначала не хотел брать меня, не веря ему, Лео, который уверял его, что нашел замечательную артистку. Мы пришли все вместе в мою уборную, и Лео ни на минутку не отпускал моей руки и не сводил с меня глаз, а старый Санчио все целовал мне руки и уговаривал остаться у них навсегда.

– Останьтесь у нас совсем! – кричал он, жестикулируя. – Мы сделаем из вас Ристори и Патти вместе! И вся Италия будет у ваших ног, и Лео вечно будет вас любить, и вы будете самая счастливая и самая прославленная женщина в мире!..

Но я качала головой; я знала, что это могло быть только мгновением, что я никогда уже не пропою так во второй раз и что я русская, русская всей душой, каждой мыслью, каждой жилкой, и что нигде я не могу жить, не могу быть счастлива вполне и долго, как только там, у себя в России, и даже именно в Москве, и что я все-таки уеду туда, хотя бы действительно вся Италия лежала у моих ног и Лео вечно бы любил меня. И вдруг меня так потянуло к себе домой… Все это время я совсем не думала об этом и нисколько не желала возвращаться; напротив, рядом с Лео я и сама точно перерождалась как-то, и минутами, когда, бывало, он пел, сидя у ног моих, свои старинные итальянские песни, которые я любила больше всяких опер, а вдали сверкало море – мне как-то не верилось, что я не жила здесь всегда, что я тут только на время и что рано или поздно, но я опять должна буду оторваться от всей этой красоты и вернуться к себе; тогда на меня нападало какое-то щемящее чувство, и страх, и жалость, и я не могла себе представить, как вернусь и начну жить там после этой чудной сказки, – и все мое – то есть Россия, Москва, семья, даже театр и отец – точно отходило в какую-то даль и казалось чужим и… почти неприятным.

А тут, именно теперь, когда все эти итальянцы вздумали меня баловать, меня вдруг страстно потянуло к себе домой, в мою милую, грязную Москву, к маме, к семье. Мне странно стало видеть вместо родных, знакомых лиц эти чужие итальянские физиономии, слышать кругом итальянский говор; мне вдруг показалось диким, что я почему-то играю со всеми этими чужими людьми, а не со своим толстым милым Барсуковым. «Нет, – сказала я себе, – я уеду! Зачем я тут?»

Когда я вышла на сцену, меня снова втянула роль, и охватило опять страстное желание играть и покорять – покорять еще сильнее, еще больше, чем в предыдущих действиях, чтобы надолго остаться в их памяти.

Это был акт в тюрьме… К тому странному какому-то двойственному состоянию, которое охватило меня тогда, он подходил как нельзя лучше.

Когда мой Фауст – Лео умолял меня бежать и навсегда уже остаться с ним, он не знал еще, что это почти правда, а я уже чувствовала, что не останусь с ним больше, что убегу и от него, и от этого чудного края, убегу с радостью и тоской в одно и то же время и что завтра он уже не найдет меня больше. Я боялась только одного, что не хватит сил добровольно оторваться от всего этого опьяняющего счастья…

В звуках вальса вместе со словами безумной Маргариты мне вспоминалось невольно, как мы увидели друг друга и как любили, и, когда он, обнимая, насильно увлекал меня к дверям, умоляя бежать скорей, я боролась с ним искренно и страстно; боролась и с ним, и сама с собой.

Но он не знал этого, и, когда занавес упал, он бросился ко мне, поднял меня на руки и на руках унес в уборную. Нас вызывали, кричали, но он не пускал меня, он упал на колени у ног моих и рыдал, целуя мои колени.

– О! – восклицал он с восторгом. – Я нашел свой гений! С тобой я тоже стану великим!..

Я плакала, сама не зная о чем, и от счастья, и от жалости, и от того нервного напряжения, в котором была все последние дни. Я чувствовала, что мое счастье слишком велико, слишком хорошо, чтобы могло продолжаться, что его надо оборвать разом, чтобы оно навсегда так и осталось чудной, волшебной сказкой.

Мы вместе вышли из театра с руками полными цветов, и когда мы показались у подъезда, нас уже ждала там толпа, которая хотела еще раз взглянуть на нас. И они опять аплодировали нам, кричали разные приветствия и бросали под ноги цветы, пока мы проходили мимо них. Ночь была такая теплая и душистая, вся пропитанная ароматами цветов, вся усеянная звездами по небу. Мы долго сидели, обнявшись, на балконе моей комнаты, который, как гнездо ласточки, повис совсем над темной водой канала; мы говорили шепотом, мечтали, вспоминали… о чем говорили!.. Да разве это расскажешь! Этого даже не запомнишь – так это бессвязно, но хорошо. И небо уже розовело, когда он ушел от меня. Бедный, он думал, что мы увидимся наутро!..

Когда он целовал меня в последний раз, я глядела в его чудные глаза, которые хотела запечатлеть в себе навсегда, чтобы в каждую минуту, когда захочу, вызвать их перед собой, такими же живыми и прекрасными, как они были в этот миг, когда влюбленные улыбались мне. Но когда он вышел и шаги его, все удаляясь, замерли вдали коридора, я чуть не бросилась за ним, чуть не крикнула его назад, чуть не рассказала ему, что задумала сделать. Но я вспомнила, что если не теперь, так это придется сделать все равно потом, и, быть может, чем дальше все это затянется, тем больнее будет разрыв. И я не окликнула его, а только вышла на балкон, взглянуть на него в последний раз. Он сидел уже в гондоле; увидя меня, он поднял ко мне голову и с улыбкой крикнул мне еще раз: «A domani!»[6] Потом гондола его скрылась за поворотом, а я осталась одна.

Да, я осталась одна… Ну и представь себе, что я ничего не чувствовала в тот миг, ни тоски, ни боли… ничего. Я спокойно вернулась в комнату, спокойно собрала свои вещи, переоделась в дорожное платье, написала маленькую записочку Орлину о том, что уезжаю домой и подробно напишу ему обо всем уже оттуда. Затем потребовала счет, приехала на вокзал, взяла билет, села в вагон и помчалась назад в свою милую Россию. И мне было даже весело. Мы ехали насыпью, идущей от Венеции к берегу; по обеим сторонам ее сверкало море; было еще очень рано, и в вагоне было мало народу – все больше иностранцы; но я чувствовала себя беглянкой, боялась, что они узнают меня по вчерашнему спектаклю, и пряталась от их взглядов, повернувшись к окну, из которого еще виднелась вдали Венеция; казалось, она точно выросла каким-то чудом прямо из этого ярко сверкавшего на солнце голубого моря, со всех сторон обмывающего ее своими волнами. Я глядела на нее… и удивлялась сама, почему я не чувствую ни тоски, ни сожаления. Ведь несомненно, что я любила его, моего Лео, или, вернее, что была страстно влюблена в него. Но теперь я глядела на весь этот мой роман с ним точно посторонний зритель – я любовалась им как художник и совсем не страдала как любовница. Ему я тоже оставила записку – всего несколько строк, их не стоит передавать, но они были искренни… Я знала, что воспоминание о нем, о его любви и обо всех этих днях будет самым прелестным воспоминанием моей жизни, но я написала ему, что наша любовь была слишком прекрасна для того, чтобы длиться всю жизнь, – она должна была быть только мигом, так, чтобы мы навсегда остались в памяти друг друга молодыми, влюбленными и счастливыми, как были в те дни. Ее не надо было портить. А для того, чтобы тянуть ее всю жизнь, мы, в конце концов, все-таки слишком мало подходили друг к другу.

Ольга замолчала и задумалась.

– Ну и что же? – спросил Чемезов, видя, что она молчит. – Что же дальше?

– Дальше? – сказала она встрепенувшись. – А дальше ничего! – И она сладко потянулась, как котенок, зажмуривая глаза, и засмеялась тем милым, беспечным смехом, который так шел к ней, но часто коробил его. – Дальше я благополучно вернулась восвояси, к полному удовольствию мамы, которая всегда неспокойна, пока кто-нибудь из ее птенцов не сидит под ее крылышком, и к большому огорчению отца, который очень жалел, что я не побывала ни в Испании, ни в Англии, как ему того хотелось.

– Так вы и не видались потом никогда? – спросил Чемезов.

– Так и не видались, – сказала Ольга спокойно, но с легким вздохом, – может быть, мы бы еще и увиделись, но он очень скоро умер – года через полтора или два после того… У него была какая-то дуэль, и его убили. Мне рассказал об этом уже Орлин; он с ним потом познакомился и даже начал писать с него портрет, только не успел кончить – он так неоконченным и подарил его мне. Я думала всегда, что из него выйдет знаменитый певец, что-нибудь вроде Тамберлика, но из него ничего особенного не вышло: это была даровитая натура, но он сам сгубил ее. Орлин рассказывал, что под конец он стал страшно кутить и даже пить; итальянцы редко спиваются, но он почти совсем спился и сгорел как свечка в своем прожигании жизни.

– И очень может быть, что виновата в этом ты! – сказал Чемезов с резкой строгостью в голосе.

– Нет, – сказала она, покачав головой, – не думаю, это уж такая натура была – слишком впечатлительная и бесхарактерная. Хотя Орлин говорил, что он до последних дней помнил меня. Когда он узнал, что Орлин знает меня, он страшно обрадовался и все расспрашивал обо мне. Потом они часто говорили обо мне, и он всегда то восторгался и благословлял меня, клянясь, что я была его единственной настоящей любовью, и чуть не плакал от волнения каждый раз, когда вспоминал тот спектакль, на котором я пела с ним Маргариту; то вдруг начинал бранить и проклинать меня. В сущности, это и естественно. Но очень может быть, что у него действительно оставалась ко мне некоторая доля любви, хотя после меня у него было еще много разных романов, и дуэль, на которой его убили, была, уж конечно, не из-за меня.

– Скажи, пожалуйста, что, твои домашние знали об этом твоем романе с Орлиным и с этим… итальянцем?

– «С этим итальянцем»! – передразнила его Ольга усмехаясь. – С каким презрением ты это говоришь!

Но Чемезов с живостью опровергнул ее.

– Нет, нисколько, – сказал он как-то особенно серьезно, – я отлично понимаю, что на такую женщину, как ты, с горячим воображением и увлекающуюся, подобный роман должен был действовать очень сильно! И обстановка, и сам герой, и новизна положения, – все это должно было увлекать и очаровывать тебя! Нисколько! – повторил он спокойно и с ласковой улыбкой, притянув ее к себе, поцеловал, точно желая этой лаской сильнее убедить ее в искренности своего мнения. – Меня только интересует, как относилась к этому твоя семья, а главное, взгляд твоего отца на это?

– Как тебе сказать! – начала она, немного помолчав. – Что касается домашних, то мне давно уже, как-то молча, без объяснения была предоставлена свобода; меня никогда ни о чем не спрашивали, хотя, очевидно, о многом догадывались, да я и не скрывалась от них! Я с девятнадцати лет привыкла считать себя свободной и не зависимой ни от кого, и они это понимают, и не думаю, чтобы когда-нибудь и кому-нибудь из них пришло в голову требовать от меня отчетов и объяснений. Да это было бы и бесполезно.

– Да, но твой отец? Меня, главное, он интересует!

– О, мой отец был совсем особенный человек! – воскликнула Ольга с увлечением, и глаза ее вспыхнули и загорелись той гордостью и жаром, каким вспыхивали всегда, когда она говорила об отце. – К моим сестрам он был очень строг в этом отношении, но на меня он глядел скорее как на артистку, чем как на дочь-барышню-невесту, за нравственностью которой он должен внимательно следить! Он сам был артист до глубины души и лучше, чем кто-либо, понимал, что нельзя приготовлять и артистку, и семьянинку одновременно. Он был против моего замужества, но зато не отнимал у меня моих прав на свободу! Он совсем особенно и глядел, и относился ко мне; мне кажется, что во мне он сильнее всего любил мой талант, и делал все, жертвовал всем, чтобы только развить и выработать его. Это была его главная цель и стремление, а на остальное он мало обращал внимания.

– И что же, – спросил Чемезов, не глядя на нее, когда она замолчала, – этот Лео… был твоим последним увлечением?..

Она немного побледнела, и в лице ее мелькнуло какое-то болезненное выражение.

– Нет, – сказала она точно с трудом и опуская глаза, – не последнее… было еще одно, но оно было самое неудачное и тяжелое для меня… и продолжалось очень недолго. Я скоро отрезвилась от него. Но я не люблю говорить о нем. Мне это так неприятно и больно вспоминать. Оно-то, я думаю, и охладило меня на очень долгое время ко всем вообще увлечениям, ухаживаниям и ко всему этому! Мне вдруг стало все это как-то гадко, противно – и я невольно почувствовала, что все это не то. Совсем, совсем не то, чего я все хотела и искала. Я поняла, что нет любви без жертвы, без страдания, а особенно для нас, русских женщин. Нам нужно всю себя положить в нашу любовь, и только тогда она даст нам истинное счастье и удовлетворение… Нам нужно искупить грех ее жертвами и страданиями, потому что русская женщина, кто бы она ни была, всегда боится этого греха. И быть может, чем больше этих жертв и страданий, тем дороже нам тот человек, ради которого мы их несем, и самая любовь к нему, потому что она как бы очищается в наших же глазах… Да, милый, – прибавила она задумчиво, – любить нужно страдая, а я… кого же я так любила! Кому из них чем пожертвовала! Я думала только о себе и о радостях любви, о ее удовольствиях… и она стала мне казаться противной и ненужной даже, потому что я не того в ней искала… И вот более четырех лет я оставалась ко всем спокойной и равнодушной; мне даже были прямо противны и неприятны те мужчины, которые стремились пробудить ее во мне… Я знала, что это будет опять то же, то есть то же стремление к удовольствиям и наслаждениям любви… тот же грех опять… а я уже хотела очиститься от него, хотела пострадать в своей любви, хотела всю себя положить в нее или не любить лучше совсем, только чтобы не грязнить себя потом угрызениями и раскаянием… И вот явился ты. О, милый! – воскликнула она тихо и, взяв его голову в свои руки, долго с глубокой нежностью смотрела в его глаза сияющим счастливым взглядом.

Он молча взял ее руки и поцеловал их.

– Но отчего же ты думаешь, что я дам тебе это страдание? – спросил он через минуту. – Я не хотел бы этого! Бог даст, мы будем счастливы…

– Не знаю отчего… – сказала она тихо, задумчиво смотря в его лицо, – не знаю отчего, но я чувствую это… может быть, в самой любви нашей, в самом счастье ее, будет уже для меня страдание… Не знаю… но я не боюсь этого, совсем не боюсь! Я, как только увидела тебя, там, у Глафиры, мне разом стало вдруг так хорошо, так радостно на душе… точно я нашла что-то хорошее-хорошее. И потом, когда я уже уехала, я все чего-то ждала, сама даже неясно понимая, чего жду, но ждала. И когда ты тогда приехал и вошел ко мне, я вдруг поняла, чего ждала! И тут, только тут я поняла любовь! О, как все, что было раньше, было бледно и ничтожно! О милый, если бы ты знал, как я тебя люблю! Знаешь! – воскликнула она, вдруг бледнея и с тоской и испугом смотря на него. – Знаешь, мне иногда кажется, что это погубит меня! Что в этом будет мой конец!

– Ну, – сказал Чемезов с ласковой усмешкой, привлекая ее к себе, – бог даст, не погибнешь! Меня удивляет только, – прибавил он через минуту, – как за эти последние годы тебя с твоей натурой и при твоем образе жизни, где ты встречаешь столько людей, самых разнообразных, среди которых много есть очень выдающихся, не нашелся ни один, который бы сумел серьезно заинтересовать и привязать тебя к себе!..

– Не знаю, – сказала она задумчиво, – отчего это так вышло! Меня многие любили; я в этом отношении всегда была очень счастлива; я сама, право, не понимаю, чем я вызываю в людях любовь, – она большей частью является как-то помимо даже моего желания и старания; и некоторые из них, я знаю, любили меня действительно искренне и горячо… Были и выдающиеся, как ты сказал, более или менее люди. Но из этого как-то ничего не выходило. Должно быть, я бессознательно ждала тебя! – прибавила она смеясь.

Они оба замолчали опять и несколько минут сидели молча, задумчиво смотря пред собой на огонь. И Чемезов думал: почему в этой женщине, несмотря на все ее прошлое, чувствуется все-таки же какая-то удивительная чистота души, которая точно все смывает и очищает с нее?.. То, что он узнал, не только не оттолкнуло его от нее, но даже точно еще как-то больше сблизило и привязало его к ней. То, что в третьей доле поразило бы и возмутило бы его в Елене или Мери, или Зине и в большинстве других женщин, в ней ему казалось почти естественным. Он чувствовал, что все эти увлечения, которые лично для него были неприятны и тяжелы, должны были быть у нее, и без них, быть может, из нее даже не создалась бы та артистка, которая всех так увлекала своей искренностью и горячностью на сцене. Но он совсем не разделял взгляда Орлина, советовавшего собирать ей свои вдохновения повсюду, как пчелы мед, хотя был согласен со стариком Леонтьевым, что замужество для нее не годится. Зато ему казалось, что как для самой Ольги, так и для ее таланта будет полезна прочная связь с хорошим, любящим ее, разумным человеком, который мог бы оберечь, наставить ее и даже перевоспитать во многом, исправив ее дурные стороны, которые, как ему казалось, прививались к ней больше от той среды, в которой она вращалась, и укрепив хорошие, каких в ее натуре было, в сущности, так много. Он мысленно давал себе слово быть ей этим другом и руководителем, которого так не хватало ей после смерти отца. И в то время, как он думал все это мысленно, давая себе это слово, в душе его, вместе с любовью к ней, как к женщине, как к любовнице, поднималось еще какое-то новое, другое, заботливое и нежное чувство, похожее на то, какое было у него к Зине, только еще более сильное и нежное.

– Вот, я все рассказала тебе, – сказала она тихо и серьезно, с какой-то пытливой тоской смотря в его глаза, – и не знаю, будешь ли ты и теперь любить меня так же, или…

Но он не дал договорить ей и, крепко прижав ее к груди, долгим, нежным поцелуем поцеловал ее глаза; она радостно вся вспыхнула и вдруг взяла его руку и, крепко-крепко прижав ее к своим губам, заплакала о чем-то счастливыми, радостными слезами.

Марья Дементьевна была немало удивлена и даже обижена странным поведением Чемезова. Он заезжал к ним всего три-четыре раза и оставался очень недолго, а все остальное время проводил неизвестно где.

Марья Дементьевна знала, что Чемезов приехал в Москву для отдыха, а потому не могла объяснить себе его отсутствие делами и стала «раскидывать умом», как она говорила, в другие стороны.

Со свойственной женщинам в этом отношении смекалкой, ищущей всегда и во всем прежде всего другую женщину, она догадалась, что и на этот раз было дело, верно, не без увлечения и ухаживания за кем-нибудь.

И хотя Марья Дементьевна всегда сама же старалась натолкнуть Чемезова на эти ухаживания, подыскивая даже для этого подходящих дам и девиц, но очевидное ухаживание его теперь помимо ее содействия и одобрения не на шутку встревожили и обидели ее, задев почему-то ее самолюбие. Не зная еще, «кто она» и есть ли даже эта «она», Марья Дементьевна, тем не менее, заочно уже ревновала к «ней», приписывая ей всевозможные пороки и интриги, и сразу записала ее в число своих антипатий.

Марья Дементьевна считала Чемезова почему-то человеком непрактичным и даже неопытным в отношении женщин, из которых каждая, по ее мнению, могла «провести и вывести его», хотя до сих пор ни одна даже с ее собственным содействием не достигла этого. Но Марья Дементьевна в расчет этого не принимала и всегда боялась, как бы какая-нибудь из недостойных сестер ее не забрала его «в свои лапы».

Во время его приездов в Москву она не на шутку считала себя обязанной «оберегать его от пагубных увлечений» и всегда зорко стояла на страже, самолично выбирая достойных и деспотически отгоняя недостойных.

До сих пор он почти не выходил из ее повиновения, относясь, впрочем, по большей части одинаково равнодушно и к достойным, и к недостойным, и – вдруг!

Марья Дементьевна положительно тревожилась и сердилась одновременно, обходясь с Чемезовым резче обыкновенного; она перестала даже заказывать на обед его любимые блюда, а ко всем своим знакомым дамам приглядывалась очень подозрительно. Сильнее всех подозревала она интересную вдовушку, которую сама же подыскала ему было в невесты, но которая теперь сильно беспокоила ее тем, что беспрестанно уверяла с своим таинственным видом, что будто ни разу не видала Чемезова с тех пор, как вместе с ним обедала у нее.

Алексей же Степанович, как мужчина и человек к тому же с несколько отвлеченно-рассеянным складом ума, этим вопросом мало занимался и ничего подозрительного или необыкновенного в Чемезове не замечал.

– Ну, матушка, – спокойно возражал он жене, когда та делилась с ним своими опасениями, – у тебя все любовь на уме! Просто занят человек, оттого и не идет!

Но Марья Дементьевна на равнодушие мужа еще больше только сердилась.

– Да чем ему тут-то в Москве занятым быть? – перебивала она нетерпеливо.

– Да мало ли чем.

– Да нет, ты скажи – чем?

– Да я-то, матушка, почем же знаю!

– А ну, – вот то-то же и есть, что сам не знаешь! – восклицала Марья Дементьевна с торжествующим видом. – Уж меня-то не проведешь! – горячилась она, принимая воинственный вид, точно заранее желая устрашить своего неизвестного врага. – Я каждого насквозь вижу! Дела! Скажите пожалуйста! Просто какая-нибудь шельма в юбке завертела!

– Да тебе-то что?

– Как мне что! Человек в доме как родной, все равно как на сына на него гляжу, и вдруг – какое мне дело!

Но Алексей Степанович только благодушно подсмеивался над жениным гневом и даже поддразнивал ее еще иногда, уверяя, что встретил Чемезова с какой-то очень интересной особой!

– А вот я же разузнаю! – объявила решительно в один прекрасный день Марья Дементьевна, и действительно узнала все в тот же вечер, но так случайно и неожиданно, что сама долго еще после того была поражена и озадачена своим открытием.

По счастливой случайности день рождения покойного Льва Егоровича совпадал с рождением Ольги, и потому день этот спокон веку справлялся у Леонтьевых особенно торжественно.

Еще за добрую неделю Пелагея Семеновна начинала уже волноваться и усердно готовиться к нему, заранее разъезжая по лавкам и заказывая всякую провизию, а в квартире поднимала генеральную чистку и мытье, так что даже занавеси, без цели пылившиеся на рояле по целым месяцам, тщательно встряхивались и навешивались наконец на голые окна.

Вследствие этого всю предыдущую неделю добродушную Пелагею Семеновну нельзя было застать иначе, как в страшных хлопотах, с засученными рукавами, с вспотевшим лицом и с разными тряпками и щетками в руках.

Дети подсмеивались над материнской возней, не принимая сами в ней участия и по целым дням пропадали из дома, чем, впрочем, Пелагея Семеновна, с искренним удовольствием входившая в свою роль, совсем не обижалась.

К торжественному дню вся квартира, со своими чисто-начисто вымытыми полами и пышными занавесями на окнах, принимала парадный, не свойственный ей в обычное время вид. Утром торжественного дня вся семья отправлялась к обедне, где заказывался потом заздравный молебен за новорожденную и панихида по усопшему, и Пелагея Семеновна, пышная и нарядная, в шелковом, сшитом добрых двадцать лет назад платье, усердно молилась и плакала и за панихидой, и за молебном.

Затем семья возвращалась, и начинался «прием».

Чемезов все придумывал, что бы подарить ему в этот день Ольге; ему не хотелось дарить ей какую-нибудь дорогую бриллиантовую вещь, мысль о которой неприятно коробила его; ему хотелось подарить ей что-нибудь простенькое, небольшое, но что имело бы значение и могло бы служить всегда памятью о нем. Он зашел к Фульду и выбрал у него гладкое кольцо с небольшой, но прекрасной формы и цвета бирюзой, на внутренней стороне которого велел вырезать год, месяц и число того дня, когда он приехал в Москву и пришел к ней в уборную. Сегодня оно должно было быть готово, и он зашел сначала за ним к Фульду, а оттуда отправился к Леонтьевым.

Они еще не возвращались, и дома была только Настасья, тоже разряженная и нарядная, накрывавшая в столовой большой чайный стол. Она поклонилась Чемезову с той сдержанной манерой, с которой всегда кланялась ему, и сказала только, что господа еще в церкви.

Чемезов прекрасно видел, что Настасья относится к нему с каким-то скрытым недоброжелательством, точно внутренне восставая против выбора своей барыни, и с самого же начала между нею и Чемезовым установились сдержанные и вежливые на вид, но неприязненные в душе отношения.

В зале уже красовалась масса разнообразных корзин с душистыми живыми цветами.

Накануне приехала Милочка и г-н Донец-Гонский. Это не особенно нравилось Чемезову, как и весь, впрочем, этот день, совсем отнимавший от него Ольгу; не нравилось тем более, что дней этих оставалось уже очень немного, – дня через три он должен был вернуться в Петербург; его и то уже мучило, что он на несколько дней просрочил свой отпуск, и невольно тянуло в департамент тем беспокойным чувством, которым часто тянет уехавшую из дома хозяйку назад домой; теперь он боролся между желанием побыть лишний день с Ольгой и нетерпением вернуться к себе и приняться опять за дело, без которого начал уже скучать.

Несколько раз раздавались звонки. Чемезов каждый раз думал, что это вернулись Леонтьевы, но это все были либо телеграммы, либо новые корзины с цветами, количество которых невольно удивляло его. Он и не воображал, что у Ольги столько поклонников, – так мало она говорила о них.

Наконец на лестнице послышалось разом несколько громких, оживленных голосов, и Настасья, не дожидаясь звонка, побежала отворять дверь.

На этот раз это действительно были они.

Квартира сразу наполнилась голосами; дамы еще в передней уже рассказывали что-то такое Настасье, которая раздевала их.

Первая вошла, тяжело запыхавшись от лестницы, с просфорками в руках, Пелагея Семеновна, которая, не переходя порога, тут же благочестиво перекрестилась и помолилась на висевший в углу образ, поклонясь потом на все стороны. Она улыбнулась Чемезову и подошла к нему.

– Здравствуйте, батюшка! – сказала она ему своим певучим голоском. – Бог милости прислал. – И осторожно, с благоговением отломив кусочек просфоры, подала ему его.

Пелагея Семеновна по-прежнему была с ним ласкова и приветлива, но как будто бы уже не так искренна, как прежде, и часто стала менять прежнее «ты» на официальное «вы». Чемезову казалось, что в душе она тоже немножко ревнует его к дочери, хотя не смеет высказать этого, и это очень огорчало его, тем более что он по совести не мог ни в чем признать себя виновным перед ней. Ольга давно была свободна, и домашние не вмешивались в ее дела, а между тем им как будто были недовольны.

Дамы, то есть Ольга, Милочка и Варя, вошли все сразу нарядные, оживленные, с блестящими глазами и улыбающимися лицами.

При виде Чемезова лицо Ольги оживилось еще больше, и с тем быстрым, радостно-порывистым движением, которое теперь невольно прорывалось у нее при встречах с ним, она с сияющей улыбкой протянула ему руку.

– Ах, какая прелесть! – воскликнула Милочка, увидев корзинки с цветами. – Посмотри, Ольга, одна лучше другой!

И они вместе с Варей занялись рассматриванием их, а Ольга, крепко сжав руку Чемезова в своей руке, увлекла его в свой кабинет.

– Вот, Ольга, – сказал он, вынимая кольцо, – я хочу сделать тебе маленький, только очень маленький подарок, который ты всегда бы могла носить.

Она вспыхнула, как молодая девушка, и глаза ее, когда она прочла надпись внутри кольца, заблестели растроганным влажным блеском.

– О, милый! – сказала она тихо, прижимаясь щекой к руке его.

– Дай я тебе его надену, – сказал Чемезов. Он чувствовал по лицу ее, как она довольна его маленьким подарком, и радовался, что придумал сделать его.

Но она остановила его.

– Постой, – сказала она, отнимая от него ту руку, на которую он уже хотел надеть ей свое кольцо, и протягивая ему другую, – надень сюда; я хочу носить твое кольцо отдельно от всех других, рядом с отцовским. Отцовское у меня заветное; он всегда сам его носил, а когда умер, мама сняла его с руки его и отдала мне. Я его переделала и с тех пор никогда не снимаю и ношу отдельно от других… но твое… пусть будет рядом с ним… его я тоже никогда не сниму… оно тоже будет заветное…

– Дай Бог! – сказал Чемезов, нежно целуя ее в прекрасный открытый лоб. Он заметил, что она нарочно для него, как он это любил, подняла со лба все вьющиеся пряди волос и надела его любимое белое платье, то, в котором он видел ее у Обуховых, и все эти мелочи невольно трогали его. Вся она сегодня, с этим радостно-нежным лицом, с этим счастливым влажным блеском в своих сияющих, как звезды, глазах и с безотчетной улыбкой на свежих губах своих, казалась ему еще лучше, прекраснее и жизнерадостнее, чем всегда. И он с восторгом целовал ее лицо, глаза и руки, невольно сознавая, как много в ней его счастья, как много радости и любви…

– Можно к вам? – раздался у дверей голос Милочки.

Они оба вздрогнули и отодвинулись друг от друга.

– Можно, – сказала Ольга с легким неудовольствием.

Милочка вошла и мельком, пытливо оглядела их.

– Идите, Юрий Николаевич, чай пить, вас мама ждет! – сказала она Чемезову.

Ольга хотела тоже выйти вместе с ним, но Милочка удержала ее.

– Ну, показывай, – сказала она, многозначительно улыбаясь.

– Что? – спросила Ольга сухо. Она уже по тону сестры поняла ее мысли, и они задели ее как что-то оскорбительное и для нее, и для Чемезова.

– Да ничего, ничего! – засмеялась Милочка. – Показывай, что он подарил-то тебе? – И, заметив на руке сестры новое кольцо, она сразу догадалась, чье оно, и быстро схватила ее руку.

– Ну, сними.

– Не сниму, – холодно сказала Ольга, отстраняя от себя сестру.

Милочка с удивлением посмотрела ей в лицо и расхохоталась.

– Ах, Ольга, Ольга, ты все та же! – воскликнула она, насмешливо покачивая головкой. – Ну можно ли в наши годы так дурить! Ведь это же ребячество!

– Ну и не дури! – сказала Ольга хмурясь.

– Да мне тебя-то жалко! Точно девочка! Ну да бог с тобой, еще рассердишься, пожалуй! Покажи лучше кольцо-то.

Ольга неохотно, предугадывая заранее, что скажет сестра, и заранее уже оскорбляясь этим, протянула ей руку; Милочка, зорко, одним быстрым взглядом, оглядела интересовавшую ее новость.

«Только-то!» – хотела она воскликнуть, но удержалась и только молча, немножко насмешливо, с видом тонкого, опытного знатока, стала рассматривать бирюзу.

– Ничего, – сказала она наконец снисходительно, – бирюза недурная; и цвет, и профиль хорошие… рублей семьдесят-восемьдесят дал.

– Ну, Милочка, – сказала Ольга, с негодованием вспыхивая и выдергивая у сестры свою руку, – ты точно жид на базаре; такие вещи совсем не по цене дороги…

– Ну а я так признаюсь, – весело рассмеялась Милочка, – предпочитаю вещи дорогие именно по цене! Те, по крайней мере, не теряют своей ценности, даже когда и… любовь проходит!

– Ну, пойдем лучше чай пить! – прервала ее Ольга уже с гневным огоньком в глазах, и они вместе вышли в зал.

Увидев здесь Настасью, Милочка нарочно остановилась перед зеркалом, как бы поправляя что-то на своем лифе, и глазами подозвала к себе Настасью.

– Что он ей, матушка, подарил? – тихо спросила та, подкалывая ей какой-то бант.

– Дрянь ужасную, – сказала Милочка с презрением, так же тихо, – какое-то колечко с бирюзой, точно она девчонка в пятнадцать лет!

Настасья зло усмехнулась.

– Не расщедрился! – сказала она насмешливо и замолчала. – И что это она нашла в нем только! – воскликнула она чрез минуту с какой-то злостью и отчаянием, не присущими ей вообще.

– Да уж! – протянула Милочка, не без презрения покачивая головой. – Надо отдать ей справедливость, что не будь у нее таланта, так, наверное, нищей была бы. – И Милочка с удовольствием оглядела в зеркало свою хорошенькую фигурку и полюбовалась, как искрились, слегка покачиваясь в ее маленьких розовых ушках, большие солитеры.

– Нет, – созналась она, добродушно посмеиваясь, – я не в нее, я интересанка.

– Оно и лучше, матушка, – сказала Настасья одобрительно, – по крайней мере, под старость себя обеспечите… А так-то тоже что хорошего…

К чаю собрались только свои, какие-то две старушки, близкие приятельницы Пелагеи Семеновны, да Варина подруга, тоже консерваторка, бывавшая каждый день.

Маленькая размолвка между сестрами, сделавшая на несколько минут дурное впечатление, сгладилась под всеобщим приятным настроением, и Ольга, уже не хмурясь больше, весело болтала с сестрой; в сущности, несмотря на несходство натур, они все-таки же очень любили друг друга.

Пелагея Семеновна совсем сияла. Почти все ее птенцы были с нею, и она со счастливой добродушной гордостью посматривала то на Милочку и Борю, который еще не был пьян, то на Ольгу и внучат.

Милочка привезла с собой к бабушке свою дочку, хорошенькую пятилетнюю девочку, всю в белокурых локонах и белых кружевах, нарядную, забавную и грациозную; она бегала кругом стола, играя со смуглым, черноглазым Сережей, и поминутно с визгом и со звонким хохотом бросалась в колени счастливой бабушки.

Чемезов глядел на всех этих людей, к семье которых так неожиданно стал принадлежать, и чувствовал, что, несмотря на всю его любовь к Ольге и симпатию к ее матери и старшему брату, семья эта все-таки же чужда ему и останется чужой всегда. Даже дети, такие красивые, детски-прелестные, почему-то не привлекали его, хотя он вообще очень любил их.

Ардальон Михайлович, расчесанный, надушенный и элегантный более, чем когда-либо, явился первым визитером.

Он любезно перецеловал ручки у всех дам, преподнес Ольге какую-то совсем особенную, оригинальную бонбоньерку, а Пелагее Семеновне – две огромные просфоры.

– Вот-с, достопочтенная Пелагея Семеновна, – объявил он, поднося их ей, – извольте получить! Нарочно посылал сегодня в монастырь, чтобы вынуть частицу за здравие ваше и новорожденной и частицу за упокой души Льва Егоровича.

– Ах, родной мой, голубчик вы мой, ну, спасибо вам! – всполошилась Пелагея Семеновна, вся даже розовея от удовольствия и целуя поочередно то просфоры, то голову Ардальона Михайловича. – Вот уж, можно сказать, порадовали, от души порадовали. Варенька, поди поставь в божницу! Чайку, Ардальон Михайлович, не угодно ли, либо кофею, вот с крендельком-то, – сама пекла для новорожденной.

– Как же, как же, всенепременно; я даже и не завтракал нарочно, зная, что вы на эти крендели первая мастерица в Москве.

– Ну, где уж мне! – возражала Пелагея Семеновна, конфузясь и радостно улыбаясь. – Все-то вы меня, старуху, балуете, совсем скоро захвалите, еще возгоржусь, пожалуй.

И Пелагея Семеновна собственноручно налила ему большую чашку кофе с густыми сливками, с которых нарочно постаралась снять для него все большие пенки. Ардальон Михайлович, приняв от нее чашку, начал тотчас же рассказывать дамам последние петербургские новости и происшествия, которых, вместе с анекдотами, у него всегда был целый склад.

Несколько раз он обращался вскользь, но с большой любезностью, к Чемезову, по поводу присутствия которого не выразил ни малейшего удивления.

Милочка еще накануне узнала все от матери и Настасьи и вчера же поспешила сообщить об этом Ардальону Михайловичу, но Ардальон Михайлович держал себя по обыкновению вполне джентльменом и ни одним словом не намекал о том, что ему что-нибудь известно.

Приехал еще визитер какой-то, высокий, худой актер, товарищ Ольги по театру; потом явился еще какой-то полный плешивый старик, уже не актер; потом какая-то дама и юный офицер – и прием начался.

Чемезову в этой чужой, незнакомой ему компании опять стало скучно и одиноко, и он тихонько, ни с кем не прощаясь, вышел.

Его уход заметила только Ольга; она выбежала за ним и, догнав его уже в передней, наскоро крепко обняла его.

– До вечера! – шепнула она, весело блеснув глазами, и он молча кивнул ей головой и холодно поцеловал ее руку.

– И чего она радуется! – сказал он себе с раздражением, когда вышел уже на улицу. – Неужели ей действительно все это так нравится?

И вдруг его страстно потянуло в свою квартиру, в свой департамент, к своим делам и бумагам, к которым он уже столько времени не прикасался, и раскаяние за то, что он бросил все это и даже почти не думал о них все последнее время, болезненным укором охватило его.

– Неужели же и она будет мешать мне? Будет постоянно отрывать меня от дела, от занятий?.. – еще впервые спросил он себя с тревогой, и мысль эта смутила и испугала его немного.

Когда вечером, часов около восьми, Чемезов пришел к Леонтьевым, у них уже собралось человек двадцать той разнокалиберной публики, которая была возможна только у них.

Сидели в столовой, за чайным столом, раздвинутым почти во всю длину комнаты.

Его встретила сама Ольга; она торопливо, на ходу, пожала ему руку и сейчас же провела его в столовую. На ней было уже другое – черное кружевное платье, с прозрачной кружевной грудью и рукавами, а на корсаж и в волосы она пришпилила яркие пунцовые маки, от которых ее разгоревшееся, с блестящими глазами лицо казалось еще оживленнее и красивее. Знакомить Чемезова со всеми она не стала, ограничившись только ближайшими его соседями – каким-то некрасивым, рябым и застенчивым господином, оказавшимся потом одним из первых московских миллионеров, и изящной худощавой барыней с прелестными злыми глазами, которыми она беспощадно кокетничала с бедным миллионером.

Чемезов невольно обратил внимание на ее туалет, в котором вообще понимал толк. Она была одета с тем тонким, восхитительным вкусом, который дается очень немногим женщинам, невольно отделяя их от толпы и делая их интересными, даже если они и не обладают никакой красотой.

Это была одна из театральных премьерш, главная соперница Ольги, с которой они, в сущности почти ненавидя друг друга, притворялись для чего-то чуть не приятельницами, и даже Ольга, такая искренняя и откровенная во всем, зачем-то шла на этот обман.

Говор голосов таким гулом стоял в столовой, что в первые минуты, казалось, трудно было даже говорить. Пелагея Семеновна сидела у конца стола подле самовара, добродушно болтая с какими-то двумя дамами и маленьким, худеньким старичком. Варенька, спокойная и равнодушная, как всегда, только более нарядная, в своем голубом кашемировом платье, разливала подле нее чай, с изумительным терпением отпускала уже сотый стакан, и нисколько, по-видимому, не тяготясь своей трудной обязанностью. Разряженная и вся залитая бриллиантами Милочка и Боря, замечательно красивый, с его тонким прекрасным профилем и волнистыми длинными волосами, занимали гостей, что, впрочем, было нетрудно, так как все знали друг друга, а если и не знали, то знакомились так быстро и просто, что через полчаса чувствовали себя уже чуть что не старыми приятелями. Все разговаривали с тем оживлением и остротой, которые встречаются только в театральных кружках, где почти каждый много видел, много слышал и умеет все подмечать и схватывать с той часто поверхностной, но всегда меткой и острой наблюдательностью, которая невольно развивается у актеров. Общество собралось, так сказать, «театральное», если не все по профессии, то все по той любви, которая влекла их к театру и артистическому миру; много было также из богатого московского купечества, в котором театральная жилка развита особенно сильно.

Но были и совсем неожиданные субъекты, вроде, например, двух бухарцев из бухарского посольства, находившихся в Москве проездом в Петербург и неизвестно почему и для чего очутившихся на леонтьевском вечере; их обернутые белыми чалмами, типичные смуглые головы, с большими выгнутыми носами, и толковые пестрые халаты, резко выделяясь среди черных сюртуков и европейских платьев, невольно поразили Чемезова.

– Как они к вам попали? – спросил он Ольгу с удивлением.

Она засмеялась и махнула рукой.

– Право, не знаю! – сказала она, пожимая плечами. – Должно быть, кто-нибудь привез… У нас часто так случается… – прибавила она, смеясь его удивлению, не постигавшему, как в доме могут быть лица, которых даже сами хозяева не знают.

Дамы очень интересовались этими бухарцами, особенно одним из них, молодым, толстым и красивым, которому Милочка, кажется, не шутя задумала вскружить голову.

Она сидела подле них, в обществе двух юных, розовых гвардейцев и еще одного высокого, дородного господина, с большими польскими усами и лысиной во всю голову, смотревшегося степным помещиком, и заставляла красивого бухарца переводить с русского разные фразы. Ее кавалеры усердно помогали ей в этом, подсказывая нарочно самые пикантные вопросы, при которых огромное туловище степного помещика начинало колыхаться и подпрыгивать от громкого хохота, а глаза бухарцев становились еще маслянистее. Но Милочка сердилась на своих кавалеров и приказывала им молчать. Бухарцы навевали на нее почему-то меланхолически-поэтическое настроение, и она хотела знать, как звучат на их языке такие прекрасные слова, как, например, любовь, звезды, красота, луна и так далее.

Вдруг раздался чей-то – знакомый Чемезову – громкий голос, и, обернувшись, он, к полному своему удивлению, увидел Марью Дементьевну, которую совсем почему-то не ожидал встретить здесь. Она под руку с Ольгой и в сопровождении интересной вдовушки входила в столовую и что-то громко говорила Ольге.

Ей все очень обрадовались; оказалось, что ее тут почти все знают; все звали ее садиться подле себя, очищая наскоро место, и целых две-три минуты продолжались звонкие дамские поцелуи и восклицания.

– Батюшки! Да и он тут! – воскликнула вдруг Марья Дементьевна своим громким, мужественным голосом, неожиданно увидев Чемезова. И, с трудом пробравшись между стульями, она дошла до Чемезова и уселась рядом с ним, с удивлением расспрашивая его, как он сюда попал.

Вдовушка, шурша длинным шелковым шлейфом, тоже подошла к нему и тоже выразила большое удивление по поводу их встречи здесь.

На ней было богатое красное с золотом платье и огромные солитеры в ушах. Она вся блестела бриллиантами и была очень интересна своей невольно бросающейся в глаза, но все-таки же немножко приторной красотой. Появление ее произвело громадный эффект, и, видимо, сознавая это, она сдержанно улыбалась и как бы нечаянно, мимоходом, обжигала своими жгучими глазами осматривавших ее мужчин. Несколько человек сейчас же окружили ее, и даже молодой гвардеец, Милочкин поклонник, покинул свою даму и бухарцев и поспешно подсел к вдовушке.

– Опять три дня глаз не показывали! – сердито сказала Чемезову Марья Дементьевна, но к ней подошла Варенька с чашкой чая и печеньем.

– Ну что, Варюша, как музыка? – спросила она у нее.

– Ничего, идет себе понемножку, – ответила та со своей равнодушной улыбкой и отошла назад к самовару.

– А где же Алексей Петрович? – спросил Чемезов у Марьи Дементьевны.

– А он попозже приедет, к нему там один господин зашел.

Гости все прибывали; в столовой становилось уж совсем душно, и от голосов стоял один общий гул, но все продолжали сидеть здесь и не переходили в другие комнаты.

Между приезжавшими Чемезову стало попадаться все больше знакомых лиц, если не лично, то хотя понаслышке: разные писатели, драматурги, певцы, профессора и те московские тузы, которых Пелагея Семеновна окрестила одним общим именем «миллионщиков».

Начали было составлять карточные столы, но к картам шли против обыкновения как-то вяло и неохотно, а один доктор, большая знаменитость в Москве и страстный винтёр, даже прямо наотрез отказался.

– Нет уж, – сказал он, – увольте, Ольга Львовна! Если у вас винтить начнем, так скоро прямо уж в ложи придется столики ставить, чтобы публика в антрактах не скучала.

– Тут одни разговоры интереснее всяких карт! – засмеялся толстый степняк.

– Так переходите, по крайней мере, в другие комнаты! – предложила Ольга, очень, кажется, довольная, что карт не составилось.

– А, вот это другое дело!

И все встали, задвигав стульями, и начали расходиться, точно обрадовавшись сами, что решились наконец двинуться.

Ольга обняла Марью Дементьевну, и они вместе прошли в ее кабинетик, еще пустой и прохладный, в котором повсюду стояли присланные утром цветы, а с потолка спускался голубой фонарик, тихо покачивавшийся в воздухе и обливавший комнату мягким бледным светом.

– Какая у вас сегодня масса народу! – сказала Марья Дементьевна, не без кокетства поправляя пред зеркалом волосы.

– Да уж это всегда так бывает, в наши традиционные дни! – сказала Ольга смеясь. Чем больше бывало у них народу, тем больше ей это нравилось, приводя ее этим всегда в особенно приятное возбуждение.

– И кого-кого только у вас не увидишь! – продолжала Марья Дементьевна, без всякой задней цели, потому что совсем не «подозревала» Ольгу. – Вот я за это-то и люблю эти ваши собрания, что чего хочешь – того просишь, настоящее «смешение племен, наречий» и состояний! По-моему, в этом-то и есть главная прелесть ваших вечеров! Только как это вам моего приятеля удалось залучить? Ведь он у нас порядочный бука!

– Кого? – спросила Ольга, вспыхивая и инстинктивно угадывая, о ком говорит Марья Дементьевна.

– Да Чемезова!

– Он у нас часто бывает… – сказала Ольга, стараясь говорить равнодушно; но глаза ее, эти светлые, все отражавшие в себе глаза, выдали ее. И, чувствуя, что она выдает себя и Марья Дементьевна как-то пытливо всматривается в нее, она покраснела еще больше, но не отвернулась, а приподняла голову, точно сдаваясь ей, и взглянула ей прямо в лицо своими ликующими, влюбленными глазами.

– Так это вы! – вскрикнула Марья Дементьевна, поражаясь внезапной мыслью и схватывая Ольгу за руки. – Так это вы! – повторила она с изумлением, не понимая сама, как это, подозревая всех, не подозревала только Ольгу, несмотря даже на то, что за последнее время не раз слышала от Чемезова ее имя.

И хотя восклицание Марьи Дементьевны не имело никакой связи с ее предыдущими словами и смысл его, казалось, трудно было угадать, но Ольга инстинктом угадала его.

– Я! – сказала она тихо, но с такой влюбленной, радостной гордостью, что чувствовалось невольно, как сама она наслаждается этим сознанием.

Марья Дементьевна молча стояла пред ней, все еще не придя в себя от изумления и даже не зная, радоваться ей подобному открытию или огорчаться. Но Ольга вдруг порывисто обняла ее и заплакала, хотя все лицо ее сияло счастьем и восторгом.

Марья Дементьевна крепко прижала ее к себе и тоже заплакала.

– Ах вы, дети, дети! – сказала она, целуя ее и плача, и смеясь, и радуясь, и тревожась в одно и то же время. – Да как же это случилось у вас? – воскликнула она снова, поражаясь и недоумевая.

– Не знаю… – сказала Ольга, улыбаясь сквозь слезы. – Не знаю… мне кажется, это всегда было…

Марья Дементьевна симпатизировала и Чемезову, и Ольге почти в одинаковой мере, и для каждого из них готова была, если бы пришлось, хлопотать до изнеможения сил; их любовь поражала и радовала ее, хотя в то же время она не была вполне уверена, хорошо ли это для них и подходят ли они друг к другу настолько, чтобы составить счастье один другого. И она то с сомнением качала головой, то снова трогалась и со слезами на глазах начинала ласкать и целовать Ольгу, рассказывая ей, как она давно уже стала замечать в Чемезове что-то новое и догадывалась, в чем дело, – только не знала кто!..

– Ах вы, дети, дети, – повторяла она с растроганной улыбкой, когда Ольга бессвязно, но радостно рассказывала ей, как он вошел к ней тогда в уборную, как она вдруг это почувствовала и поняла, и как на другой день он пришел опять, и так просто и прямо, как свою уже, поцеловал ее в первый раз, и как все это было так хорошо, так прекрасно, и как она теперь совсем, совсем счастлива.

Марья Дементьевна слушала ее, глядела на ее взволнованное, счастливое и заплаканное лицо и с растроганным чувством вспоминала свою молодость и свою любовь.

– Ну, пойдемте, – сказала она наконец со вздохом, отрываясь и от своих воспоминаний, и от Ольгиных бессвязных, спутанных, но милых и так понятных ей рассказов, – пойдемте, а то еще войдет кто-нибудь.

Они обнялись в последний раз, крепко-крепко поцеловали друг друга и как были – обнявшись – вошли в залу, из которой неслись звуки пения, и остановились на пороге в дверях.

Это пела Варенька своим прекрасным, высоким и чистым, но холодным голосом; она пела какой-то новый мудреный романс, один из тех полных красивых, но пустых слов, которые так не похожи на прежние, старинные, наивные, но прелестные.

Марья Дементьевна и Ольга машинально слушали ее, сжимая руки друг друга, но в груди их пела лучшая музыка, и они обе нежными и влажными еще от слез глазами глядели в одну сторону – на одного и того же человека.

И Марье Дементьевне казалось, что это она сама опять молода и прекрасна, и влюблена в какого-то такого же прекрасного молодого героя, или в самого Чемезова, или, пожалуй, даже снова в своего же собственного Алексея Петровича, только не такого, каким он стал теперь, а каким был тогда… в то далекое, милое ей время, которое ей, теперь взволнованной и мечтающей, казалось еще лучше, чем было на самом деле.

Чемезов не смотрел в их сторону, тихонько разговаривая со своим соседом, тем самым доктором, который не хотел винтить; но обернувшись и увидев, что они обе стоят и смотрят на него с таинственной и нежной улыбкой, тоже встал и осторожно пробрался к ним, угадывая по их лицам, что случилось что-то, что, вероятно, касается его и Ольги.

– Подите сюда, подите! – сказала шепотом Марья Дементьевна, беря его за руку и увлекая в кабинет.

Он пошел с улыбкой, но и с опасением, предчувствуя, что его старая приятельница склонна сделать маленькую сцену, которая заранее его смущала тем, что их могли видеть и застать другие.

– Ах вы, дети, дети! – сказала опять тихонько Марья Дементьевна, когда они все трое вошли в кабинет, и, взяв руку его и Ольги, она вложила их одну в другую и крепко сжала в своей. – Ну, поцелуйтесь, – сказала она вдруг, с таким добрым, милым умилением смотря на них, что Чемезов невольно простил ей эту выходку и только рассмеялся на ее неожиданное предложение.

Но Ольга, не думавшая о том, что их могут видеть и застать, радостно закинула ему на шею руки и, вся прижавшись к нему с сияющим счастьем в лице, горячо поцеловала его в голову и в глаза, как любила; и хотя Чемезову совсем не нравилась эта сцена, и он слегка даже хмурился, но, тронутый ее лаской, он тоже невольно забылся и нежно обнял ее.

И Марья Дементьевна опять о чем-то заплакала и тоже обняла их обоих вместе, радуясь и любуясь их счастьем, молодостью и любовью.

В зале между тем устроились танцы; но гости, как говорила Пелагея Семеновна, еще «не разошлись» и танцевали довольно вяло.

Народу набиралось все больше, и многие толпились даже на площадке лестницы, куда распахнули двери. Мужчины устроили там себе нечто вроде курительного кабинета и, кто стоя, кто сидя на ступеньках, громко разговаривали и рассказывали друг другу анекдоты и последние происшествия в театре.

Но анекдоты и вообще все подобные пикантные историйки были специальностью «тетки Анфисы», как ее звали театральные. Это была одна из лучших комических старух, уже сильно пожилая, очень толстая, но все еще видная женщина, которая славилась своим мастерством рассказывать и у которой был неистощимый «репертуар», как говорили про нее товарищи.

Никто лучше ее не умел рассказать «анекдотец» или передать «в лицах и с жестами» какое-нибудь закулисное происшествие. Ее и теперь вытащили на лестницу из гостиной, где она скромно и величаво заседала с другими, более солидными гостями, и заставили рассказать, как вчера поутру Добров выгнал свою кухарку и сам жарил себе бифштекс.

– Ну вот, милые, прихожу я это к нему утречком кофе пить, – начала она, усевшись на одной из ступенек, своим спокойным, несколько тягучим голосом, и хотя происшествие было, в сущности, самое обыкновенное и ничего особенного в нем не было, но все, слушая ее, покатывались со смеху, и даже сам Добров, толстенький, низенький комик с зоркими, хитрыми, заплывшими от жира глазами, одобрительно посмеивался, несмотря на то что она представляла его в беспощадно комическом виде.

– И врет же, шельма, ловко! – говорил он, хитро подмигивая своим заплывшим глазком. – Ведь все это у нее самой случилось, а не у меня совсем; и кухарку-то не я мою выгнал, а она свою, и кофе-то даже не она ко мне, а я к ней пить приходил! Это она все с больной головы на здоровую.

Но это еще больше только всех смешило, и на лестнице делалось веселее и многолюднее, чем в комнатах. Мужчины потребовали сюда вина и пива и намеревались, кажется, просидеть здесь до самого ужина.

В комнате Бориса тоже был устроен маленький буфет, состоящий исключительно из пива и бутербродов, уничтожавшихся в невероятном количестве; но по оплошности надзор за ним поручили самому Борису, который так усердно всех угощал, что теперь уж начал ко всем придираться и говорить высокопарные речи на неизвестном языке. К его выходкам все давно привыкли и не обращали на них больше внимания; но, чтобы не огорчать Пелагею Семеновну и Ольгу, гости сами уложили хозяина спать тут же на диване и поочередно караулили его, чтобы он не проснулся и не ушел бы как-нибудь из этой комнаты, где никого не смущал своим не подходящим для званого вечера видом.

Около первого часа Чемезов, не находивший во всем этом ничего приятного и интересного, хотел уже незаметно уйти, но его увидела Марья Дементьевна, разговаривавшая с Пелагеей Семеновной, и они не пустили его, уверяя, что «настоящее веселие» начнется только после ужина. Пелагея Семеновна знала это по опыту и потому никогда ужином не опаздывала. Накрывали его обыкновенно в два стола: один в столовой, для молодежи, то есть для Вариных и Павлиных приятелей, всегда стремившихся сидеть в стороне от старших, которые, впрочем, ничем их не стесняли, а другой – «почетный» – в зале.

В начале второго часа гостей бесцеремонно попросили перейти в другие комнаты, а зал и столовую очистить, чтобы можно было накрывать столы.

Публика разошлась, нисколько не претендуя, с говором и смехом, и большинство наполнило Ольгин кабинетик. Сюда же пришли с лестницы и Добров с Ярославцевым.

Они были большие друзья, хотя служили на разных сценах. Добров был божком оперетки, а Ярославцев – высокий, красивый, пожилой уже человек, с могучей грудью и прекрасными, добрыми, как у сенбернарской собаки, глазами, – в Малом театре. Они немного ревновали друг друга к публике и, несмотря на искреннюю дружбу, никак не могли простить – один слишком большого успеха другого, который Ярославцев называл дутым и рекламным, другой же – Малого театра, в который сам тщетно стремился попасть.

Это служило между ними предметом нескончаемых, горячих споров, а иногда даже и ссор, которые, впрочем, всегда скоро и благополучно заканчивались между ними, большей частью возле буфета. Они и теперь, кем-то подзадоренные, сейчас же попали на своего любимого конька.

– Комизм, – кричал Ярославцев, уже увлекшись и разгорячившись, – только тогда художествен и прекрасен, когда он прост, когда в нем нет ни одного утрированного слова, ни одного шаржированного жеста! А вы, нынешние комики, лицедеи оперетки, готовы для большого успеха хоть на карачках пред публикой ходить, лишь бы она погромче загоготала! А если ты истинный артист, если тебе действительно дорого искусство и твое знание, и твой талант, а не дутая реклама, за которой вы все нынче погнались, так ты не должен допускать ни малейшего заигрыванья с толпой! Пусть она лучше не поймет тебя и даже ошикает, чем будет гоготать и рукоплескать твоим «кренделям» перед нею!

– Правы, правы, голубчик! От всей души сочувствую вам! – воскликнула горячо Марья Дементьевна, крепко пожимая ему руку. Она сидела в кабинетике Ольги, в числе прочих гостей, которые окружили Ярославцева и Доброва и с видимым удовольствием слушали их спор, разделившись на два заметных лагеря, из которых один сочувствовал Ярославцеву, другой – Доброву.

– Нет, – кричал маленький, толстенький Добров, приподнимаясь на цыпочки и сердито размахивая руками пред лицом Ярославцева, – нет, ты поставь мне сначала строгую грань между шаржем и истинным комизмом! Вот ты, неистовый поклонник Шекспира, проведи-ка мне эту грань в его «Виндзорских кумушках»! Разве его Фальстаф в них не такая же натяжка и шарж, к каким и мы, грешные, прибегаем теперь?

– Во-первых, – возразил несколько сбитый с позиции Ярославцев, – не надо забывать, что «Виндзорские кумушки» были написаны со специальною целью посмешить королеву Елизавету, которой так понравился Фальстаф в «Генрихе IV», что она пожелала увидеть его еще раз в какой-нибудь другой пьесе.

– Позволь, позволь! – с торжествующим видом, радуясь, что поймал приятеля в непоследовательности, воскликнул, перебивая его, Добров, и еще сильнее замахал руками. – Да разве королева не была в данном случае такой же публикой, как и прочие? А если это так, то почему же с ней ты допускаешь возможность «заигрыванья», как ты изволил только что выразиться, а с публикой не допускаешь? Ты сам тысячу раз говорил, что не артист должен спускаться до уровня толпы, а толпу стараться поднять до своей высоты! Уж коли правило, так без исключений, одинаковое для всех! Самое глупое во всех правилах – именно исключения! Тем более твой Шекспир – уж хотя бы только потому, что он был Шекспир, – не должен был спускаться до подобных исключений, хотя бы все королевы мира пожелали того! А уж коли он, всемирный гений, позволял себе это, так нам-то, грешным, и Бог велел! Он старался насмешить королеву, а я – публику! Для меня публика такая же, может быть, королева, как для него его Елизавета была! Да-с! Вот что!

И Добров, заложив руки в карманы брюк, хитро рассмеялся и с удовольствием прошелся по комнате, чувствуя, что попал в самую слабую струнку приятеля, который преклонялся перед Шекспиром, но на которого он, Добров, смотрел с маленьким ехидством, уверяя не раз, что явись этот самый Шекспир теперь и начни писать все то, что он тогда писал, то не только никто не обратил бы на него внимания, а может быть, просто даже выругали бы без церемонии!

– Ну, – сказал, рассердившись на приятеля, Ярославцев, – с тобой и разговаривать бы после этого не стоило; ты, как баба, начнешь спор об искусстве или философии, а кончишь Гостиным Двором и лентами!

– Извиняюсь за него, mesdames[7]! – воскликнул Добров, ядовито расшаркиваясь пред сидящими вокруг дамами, весело засмеявшимися ему в ответ. Но Ярославцев не слушал его и продолжал все с тем же увлечением.

– Во-первых, – кричал он, в горячности не замечая даже своей оплошности пред дамами, которою те совсем, впрочем, по-видимому, и не обиделись, – и драматизм, и комизм – прямые отражения своей эпохи! По тому, в чем известный век или отдельный народ видит драму, и по тому, чему он смеется и от чего плачет, можно составить верное понятие о нравах этого народа, об общем уровне его образования и о характере его времени! Шекспир был величайшим выразителем своего времени; на то, что казалось истинно смешно или истинно драматично двести-триста лет тому назад, то в наше время часто может казаться уже неестественным и утрированным, хотя бы только потому, что оно уже исчезло из современной жизни и из наших нравов, и самые условия этой жизни резко изменились. Оттого и «Виндзорские кумушки» кажутся тебе шаржированными, что ты не можешь отрешиться от взглядов и нравов своего времени и глядишь на прошлые века с современной точки зрения! А этого нельзя; и ты попробуй отрешиться от наших нравов и войти мысленно в те века и нравы прошлого, и увидишь, что нет ни фальши, ни натяжки, ни шаржа, потому что тогда все это было возможно и естественно и в самой жизни, и снято, может быть, почти живьем с какого-нибудь местечка старой Англии того времени. А если так относиться к вопросу, как ты, то и король Лир окажется тоже неестественным и утрированным, потому что он тоже исчез из нашей жизни, и теперь уж не найдется больше царских или не царских дочерей, которые выгонят своего отца и выколют ему вдобавок глаза, и он, как зверь, будет скитаться бездомным по лесам. Так и Гамлет – натяжка, потому что опять-таки в нашей жизни уже не встретишь такого случая, чтобы шесть царственных особ и вельмож разных перерезались бы и переотравлялись вдруг все в один час. Но ведь суть-то разве в этом!

– Да, в литературном произведении, – сказал Чемезов, невольно тоже вступая в их спор, – важна не фабула, которая, как совершенно верно заметил г-н Ярославцев, всегда согласуется с духом и нравами своей эпохи, а характеры, которые, если они созданы так, как их создал Шекспир, остаются вечными, неизменимыми и понятными каждой эпохе и каждому народу, более или менее общего между собой уровня образования конечно!

– И больше даже! – воскликнул знаменитый доктор, до сих пор слушавший молча, с лукаво-насмешливым выражением в своих близоруких глазах, которыми он внимательно глядел на спорящих поверх золотых очков. – Больше того! – повторил он, вскакивая с кресла и тоже начиная волноваться и махать руками. – Больше того! Потому что я уверен, что если бы хоть «Отелло», например, взять и поставить где-нибудь – ну, хоть у абиссинцев, что ли, то и они поймут точно так же характер самого Отелло и Яго, и Дездемону, как и мы их понимаем! И они вынесут такой же восторг и удивление, какие выносим и мы, образованные народы, только в сильнейшей или слабейшей степени, – я уж там этого не знаю! В этом-то и есть сила гения Шекспира, в которой нет у него равного, потому что другие произведения даже великих людей, как, например, Расина или Вольтера, почти не переживают своей эпохи и значительно уже бледнеют для следующих поколений, почти не возбуждая в них больше того страстного, захватывающего интереса, который возбуждали в современниках, хотя и глядятся еще с удовольствием. А гётевский «Фауст» продолжает оставаться все в той силе и красоте и для нас, как и для своих современников, и будет, вероятно, еще долго оставаться таким и для многих следующих поколений. И в этом он, значит, стоит выше Вольтера; но зато его красотами можем наслаждаться только мы, образованные народы, а для дикаря он будет недоступен и непонятен и не подействует на него так, как подействует король Лир или Отелло. Да чего дикарю, – Фауст даже и женщине-то, в сущности, туманен; они в нем только и схватывают, что первую любовную часть, да и то в опере больше. И в этом он, следовательно, много ниже Шекспира, понятного для всего человечества!

– Пожалуйте кушать, дорогие гости! – сказала Пелагея Семеновна, входя вместе с Ольгой и низко кланяясь гостям своим.

Все с шумом поднялись и со смехом и шутками направились в зал.

– Вот это тоже понятно для всего человечества, – сказал, засмеявшись, знаменитый доктор.

– Да, – одобрительно согласился Добров, прищуренным глазом аппетитно оглядывая расставленные на столе балычки, икру, паштеты и прочие закуски и заранее уже как бы смакуя их. – Да, – сказал он, наливая себе и доктору по рюмке рябиновой, – должен грешный аз сознаться, что для меня рюмка хорошей поповки, да на закусочку свежая икорка с луком много понятнее и прекраснее всяких Шекспиров и Вольтеров и всех этих господ вместе! За ваше здоровье!

Они дружелюбно чокнулись с доктором и оба ласкающим взглядом начали осматривать закуски, и разом забыли всякие споры.

Стол, накрытый во всю длину залы, представлял из себя довольно любопытное зрелище; он щедро был уставлен всевозможными закусками и винами, но сервирован такой разнокалиберной – то очень дорогой и красивой, то совсем простой и грубой – посудой, что это невольно бросалось в глаза. Своей, видимо, не хватило, и собирали наскоро по соседям, откуда попало, и потому серебряные ножи и вилки перемешивались с растрескавшимися деревянными черенками и рядом с тонкой граненой рюмкой стоял вдруг толстый, зеленоватого стекла стакан; но зато середину стола украшала огромная великолепная японская ваза с живыми цветами, присланная кем-то поутру в подарок Ольге.

Пелагея Семеновна сама за стол не садилась и толь-ко прохаживалась вокруг него, угощая своих гостей и присаживаясь на минутку то там, то здесь.

На одном конце царила Милочка, усадившая подле себя всех своих поклонников, в том числе и бухарцев, с которыми не желала расставаться. К ним присоединились Добров с Анфисой и степняк-помещик, отчего на их конце было очень шумно и весело; на другом конце сидели Ольга, Марья Дементьевна, Алексей Петрович, Чемезов, Ярославцев и знаменитый доктор.

– Ах, я тоже поближе к вам подсяду! У вас тут, кажется, уж очень хорошо, – сказала интересная вдовушка, пробираясь между стульями и садясь между Чемезовым и Ардальоном Михайловичем, который сегодня повсюду следовал за ее шлейфом.

Она ему очень нравилась, и, предоставив Милочке кокетничать с ее поклонниками, сам он весь вечер сильно приударял за красивой вдовушкой. У Леонтьевых никогда никого не усаживали, а все садились, где сами хотели; так выходило гораздо проще и веселее.

– Нет, нет, садитесь лучше рядом со мной! – сказала Марья Дементьевна вдовушке, раздвигая ей свободное место между собой и Ярославцевым, потому что ей хотелось, чтобы Ольга сидела рядом с Чемезовым; но Чемезов был не совсем в духе, не хотел этого и быстро отодвинул для вдовушки стул возле себя.

Он уже не раз замечал, что, когда ему случалось видеть Ольгу в большом обществе, его всегда в ней что-то коробило и точно раздражало. Она сидела между знаменитым доктором и каким-то очень красивым брюнетом, о котором Марья Дементьевна уже успела шепнуть Чемезову, что это Рогозин, известный художник. Обоим им она, видимо, сильно нравилась, и Чемезов не то чтобы ревновал их к ней, но ему было неприятно, что эти люди сидят к ней слишком близко, смотрят на нее нехорошими глазами, целуют ее руки и говорят ей разный вздор – тот вздор, который возможен только на подобных ужинах или обедах, когда все уже немножко en bon courage[8], а она с своим разгоревшимся лицом, с влажными, полуоткрытыми губами, с которых почти не сбегала улыбка, и с красными маками в растрепавшихся волосах, не только не оскорблялась и не смущалась этим, но ей точно даже нравилось все это, и она сама весело смеялась, шутила и дурачилась с ними.

За большим столом прислуживали лакеи, специально взятые на этот вечер, и Настасья, а у молодежи в столовой – какая-то домашняя прислуга.

Настасья, впрочем, не столько прислуживала, сколько угощала и распоряжалась всем, добровольно приняв на себя роль метрдотеля. Она имела озабоченный, но довольный вид, и, обнося соус или салат, останавливалась сзади чьих-нибудь стульев и начинала разговоры с теми из гостей, которых наиболее почитала. И точно так же, как и тогда в Петербурге, ее все знали, все с ней заговаривали и шутили.

Вдруг совсем неожиданно раздался хор нескольких голосов. Оказалось, что это на Милочкином конце вздумали чествовать хозяев и, встав с мест и подняв стаканы, грянули «славу» под дирижерством Доброва и Анфисы, которые были зачинщиками этой мысли.

Многие сейчас же с удовольствием подхватили, и почти все гости запели хозяевам:

Пелагея Семеновна, поднявшись с того места, на котором было присела, встала и, поклонясь в пояс по-старинному, во все стороны, пошла опять обходить гостей, чокаясь и целуясь с некоторыми из них.

Ольга тоже встала и, пока ее величали, тоже обошла всех с бокалом в руке и тоже перецеловалась со многими не только женщинами, но и с товарищами-мужчинами.

Вся молодежь высыпала из столовой и присоединилась к хору, после чего с хохотом и шумом набросилась на Ольгу и зацеловала ее. Все эти молоденькие, розовенькие консерваторочки и гимназисточки питали к ней чуть не институтское обожание и пользовались каждым случаем, чтобы выражать ей свой восторг. Потом спели «славу» Милочке, потом гостям, потом, разохотившись петь, даже и Настасье, причем так усердно заставляли ее чокаться и целоваться со всеми, что она, чрезвычайно довольная оказанным ей вниманием, даже раскраснелась и растрепалась вся. После «славы» начали было другую, тоже русскую и старинную песню, но поддерживали ее уже не так охотно, и она скоро оборвалась, заглушенная говором, смехом и спорами, поднявшимися почти в каждом отдельном кружке.

Спорили обо всем – кто о Бисмарке и Андраши, кто о переселенческом вопросе, кто о театрах и литературе, кто о винах: какие лучше – крымские, заграничные или кавказские, – и все почти спорили в той бестолковой русской манере, в которой два спорящих чуть что не всегда толкуют о двух совершенно разных мыслях и, не слушая и перебивая один другого, спешат только как можно громче и скорей выкрикивать свое собственное мнение.

Но Добров, не кончив ужина, выскочил вдруг из-за стола, подбежал к роялю и, сам себе аккомпанируя, запел с тем мастерством, ради которого ему платились в оперетке бешеные деньги, какие-то новые, очень остроумные и смешные куплеты.

Многие, не кончив мороженое, тоже вышли из-за стола и окружили его; но большинство еще оставалось на месте, доканчивая вино и споры.

Добров был в ударе и пел почти художественно, невольно всех смеша и «расшевеливая», как он сам о себе говорил. Он пропел совершенно добровольно чуть не десяток различных куплетов, тогда как в театре, заупрямившись иной раз, не желал повторить и второго, несмотря на неистовые вызовы публики.

Но своим желанием петь он заразил и других, и едва он кончил, как его место занял уже другой молодой человек, с тонким, красивым, несколько женоподобным лицом. Он посадил аккомпанировать себе какого-то толстяка, славившегося как замечательный аккомпаниатор, и запел прелестную арию Радамеса из первого действия «Аиды».

Переход от комических куплетов к подобной арии был, в сущности, очень резок; но уже с нескольких же первых нот певец овладел всеобщим вниманием, и Марья Дементьевна шепнула Чемезову, что это тоже одно из будущих светил – дивный голос и большой талант, которого дирекция на свой счет отправляет в Италию для окончательного музыкального образования.

И действительно, это был хотя и не очень сильный, но мягкий и гибкий, прекрасный голос, в котором было что-то, что невольно захватывало и вливалось в душу.

Споры оборвались; все затихли и слушали певца с взволнованными лицами.

Чемезов обернулся, ища глазами Ольгу; она стояла недалеко от рояля, с побледневшим вдруг лицом, и глаза ее, страстные и влажные, задумчиво, как очарованные, глядели на певца.

И Чемезову невольно припомнился ее рассказ об Италии и о том, как Орлин по одному лицу ее угадал, что она влюбилась в этого Лео… Что-то болезненное сжалось в сердце его, и он с каким-то странным, жестким чувством следил за каждым изменением ее побледневшего, очарованного лица. Но она точно почувствовала на себе его пристальный взгляд и, обернувшись, улыбнулась ему и, отойдя от рояля, тихонько пробралась к нему.

– Нет, – прошептала она, опускаясь на стул подле него и крепко, незаметно для других, сжимая его руку своей похолодевшей рукой, – нет, это совсем не то, – сказала она с той чуткостью, которая не раз уже поражала его в ней, – я просто люблю музыку… и она всегда волнует меня, особенно пение… но это совсем, совсем не то…

В эту минуту певец кончил, и раздался целый гром рукоплесканий.

Все аплодировали и благодарили; дамы жали певцу руки и восхищались им; мужчины целовали и обнимали его, а Добров, особенно тронутый его пением, даже ругался от избытка чувств с какой-то растроганной нежностью и непременно хотел с ним выпить по этому случаю.

– Вот, – говорил он, подходя к знаменитому доктору и стряхивая слезинки со своих заплывших глазок, – вот на Шекспира мне наплевать! Ну вот ничуточки не забирает, а насчет пения… того… слаб! Сейчас как баба разревусь!..

– Помилуйте! – кричал с восхищением Ардальон Михайлович. – Да такого голоса в русской опере никогда и не было! Вы увидите, что из него только выйдет: всех итальянцев затмит! А главное, что приятно, – что это уж наш собственный, русак настоящий! Даже не малоросс!

– Ну, это кто его там еще знает! – сказал насмешливо знаменитый доктор. – Все они русаки по псевдонимам-то!

Но Ардальон Михайлович и Марья Дементьевна уверяли, что хорошо знают его, и ручались чуть не головой, что он самый что ни на есть русский человек.

Марья Дементьевна знала даже тетку его крестной матери и сама состояла с ним в каком-то родстве, в таком, впрочем, отдаленном, которого, спутавшись на третьем колене, и сама объяснить не могла.

Но певца заставили спеть вместе с Варенькой дуэт из «Гугенотов», и споры о его происхождении поневоле прекратились. Голос Вареньки, замечательно чистого, несколько металлического звука, сливаясь с бархатным тенором певца, почти покрывал его своей силой; но она пела холодно, без воодушевления, и даже лицо ее оставалось все таким же равнодушным и спокойным, как всегда, и делалось вдруг более чем когда-либо похожим на Глафирино. Варенька не то чтобы портила, но как-то расхолаживала впечатление и, не увлекаясь сама, не увлекала и других.

Когда они кончили, им поаплодировали, но уже далеко не так горячо, как аплодировали, когда Павлишин пел один. Разговоры снова возобновились: кто вернулся к столу доканчивать вино и кофе, кто принялся опять за прервавшиеся было споры, а некоторые даже вздумали уезжать.

– Ой, тетка, тащи балалайку! Покажем им, как хохлы поют! – закричал вдруг Анфисе Ярославцев, раздобывший откуда-то из внутренних комнат гитару. Все обрадовались и приветствовали их шумными восклицаниями и аплодисментами, но «тетка» упиралась и не хотела петь после Павлишина.

– Что уж… куда уж!.. – нарочно жеманясь, говорила она словами одной из своих ролей. – Куда уж нам «с суконным… да в калашный ряд»!..

Но все смеялись и насильно тащили ее к Ярославцеву, который, не обращая никакого внимания на ее отговорки, поставил посреди залы два стула и уже настраивал гитару.

Наконец Анфису усадили, и она, притворяясь совсем оробевшей и сконфуженной, закрывала лицо своими толстыми руками и строила уморительные ужимки и гримасы, но под конец бросила ломаться и с живым, полным юмора, талантом пропела вдвоем с Ярославцевым еще очень свежим и недурным голосом комическую малороссийскую песенку так хорошо, как если бы оба они действительно были настоящие хохлы. Публика опять развеселилась, а степняк-помещик, у которого имение оказалось как раз в Полтавской губернии, так разошелся, услыхав звуки родного языка, что не вытерпел и сам стал им подтягивать.

Но еще лучше и смешнее спели они потом втроем с Добровым «Паулину», которою привели всех в восторг; все хохотали и упрашивали пропеть еще что-нибудь в этом роде, но Анфиса не хотела.

– Нет, пускай Оля теперь споет, – сказала она, кивая головой в сторону Ольги, – а уж мою душу отпустите на покаяние, дайте вздохнуть! Я вам потом за то «Куманька» лучше спою.

– Да, да, в самом деле; Оля! Ольга Львовна! Спойте, спойте! Нет, уж отказываться нельзя! Петь – так всем петь! – кричали все, обступив Ольгу, и тащили ее, как за минуту пред тем тащили Анфису, на средину зала.

Чемезов никогда не слышал ее пения и почти испугался за нее, думая, неужели она, после такого мастерского – каждое в своем роде – исполнения, решится тоже петь.

Но она решилась и, смеясь, с оживленным, разгоревшимся опять лицом села на место Анфисы. Ее мечтательно взволнованное настроение, навеянное прелестной арией из «Аиды», прошло, и ей самой, видимо, хотелось петь и дурачиться.

– Ну, грянем, Олечка! – сказал Добров. – «Ночи цыганские»!

– Нет, мы лучше с Колей «Морозец» споем! – сказала она, улыбаясь Ярославцеву.

– Да, да, «Морозец», «Морозец»! – закричали все, потому что знали, что она с Ярославцевым особенно хорошо поет его.

И они запели.

Ярославцев вдруг точно помолодел на добрых двадцать лет; глаза его, с любующимся выражением глядевшие на Ольгу, заблестели и заискрились; в голосе зазвучала бесшабашная русская удаль, и он пел с такой страстью и воодушевлением, что казался почти красавцем, несмотря на свои пятьдесят с лишком лет, и все невольно любовались им.

Чемезов уж больше не боялся. Ольга пела так хорошо, в каждом звуке ее было столько молодой, радостной жизни, столько искреннего увлечения, что невольно, глядя на нее, хотелось жить, петь, любить и радоваться чему-то. Прелестное лицо ее, оживившееся еще больше, казалось отражением каждого слова, и вся она точно сливалась с той песней, которую пела.

– Ах, хороши наши ребята! – воскликнул с восторгом Добров, когда они кончили. – Олечка, радость моя, любовь моя, богиня, дай на коленочки встану и ножки тебе расцелую! – умолял он, опять прослезившись и действительно вставая перед ней на колени и целуя кончик ее платья.

– Ну и счастье же вам, нестоящему! – сказала Марья Дементьевна Чемезову, любуясь Ольгой и радуясь опять от всей души за Чемезова. – Ведь вы почувствуйте только, какой это талант! Какая душа! – И она не выдержала и, соскочив с своего кресла, бросилась к Ольге и тоже крепко расцеловала ее.

– А ну-ка, детушки, теперь «Куманька»! – крикнула расходившаяся, глядя на Ольгу, Анфиса. – Да хором только, детушки!

– Хором, хором! – согласились все с полным удовольствием, потому что всем давно уже не сиделось простыми только слушателями и хотелось петь самим.

запела Анфиса, – и весь огромный, добровольный хор радостно подхватил за ней: —

Добров изображал куманька и с уморительной мимикой отвечал ей, что и рад бы побывать у нее, да только у нее собачка больно зла!

заливалась Анфиса – и все, не дав ей еще докончить этих слов, с восторгом подхватывали уже:

Мужчины подтопывали ногами, дамы подергивали плечами, и все с одушевленным ожесточением, словно разгораясь еще больше от увлечения друг друга, выводили это нелепое, но всем забавное —

Пела и Марья Дементьевна, и степняк-помещик, богатырский бас которого, точно из бочки, раскатывался по всей зале, и знаменитый доктор, который, не довольствуясь одним пением, азартно дирижировал себе в такт и ногами, и руками, и даже головой; пела и Милочка со своими гвардейцами, и застенчивый миллионер, и интересная вдовушка, и Ардальон Михайлович, и даже Пелагея Семеновна, тоненьким, чуть слышным голоском выводившая это «привяжу», и, наконец, сама Настасья, стоявшая в дверях с подносом в руках.

Даже Чемезова с Алексеем Петровичем захватила эта волна общего оживления, – и они тоже, дурачась и смеясь, вторили другим. Но вдруг Анфиса как-то взвизгнула и, подергивая на ходу толстыми плечами, мелкой дробью побежала по всей зале, и Добров, не выдержавший этого зрелища, стремительно вырвался из хора и прямо вприсядку, выделывая какие-то удивительные штуки ногами и подпрыгивая чуть не до потолка, пошел навстречу Анфисе.

– Столы, столы отодвиньте! – закричали тем, кто стоял ближе к столу, и кое-кто бросился наскоро сдвигать их в сторону. На подмогу поспешно прибежали два лакея и какая-то толстая рыжая баба в подоткнутом сарафане и в кожаных полусапожках, из которых спереди и сзади торчали тесемчатые ушки. Она наскоро забрала в обе руки тарелки и ножи, но, увидев такой пляс, не вытерпела и, вместо того чтобы бежать обратно в кухню, остановилась, как была, нагруженная посудой, и, улыбаясь всем своим широким рябым лицом, с восторгом смотрела, «какие барин штуки откалывает».

– Ну, – громко сказала она Настасье, одобрительно покачивая на Доброва головой, – энтот и нашего Ванюху, пожалуй, за пояс заткнет!

Наконец и танцоры, и певцы утомились.

Песню оборвали, и мужчины решили по этому случаю выпить.

Подали наскоро собранные остатки шампанского, а кому не хватило его, тот без претензии пил другое вино и даже просто пиво.

Все расселись отдыхать и обмахивались веерами, а мужчины вытирали платками раскрасневшиеся, вспотевшие лица. На несколько минут в зале настала почти тишина, от которой спавший у себя в комнате Борис вдруг проснулся и вышел в зал, слегка уже отрезвевший, но все еще с заспанными, бессмысленными глазами.

Пелагея Семеновна испугалась, как бы он чего не выкинул, и с тревогой посматривала на него; но он как ни в чем не бывало подсел к одной из Вариных подруг и начал разговаривать с ней.

– Ах, это прелестно! – воскликнула на всю залу Милочка. – Mesdames! Бухарцы тоже хотят петь! Они говорят, что споют нам какую-то свою бухарскую песню! Ах, это прелесть! Слушайте, слушайте, господа! – кричала она, заставляя всех молчать.

– Ах, это в самом деле интересно! Слушайте, слушайте! – говорили за ней другие, с насмешливым ожиданием и любопытством смотря на бухарцев.

Те запели.

Это были звуки странные и дикие, казавшиеся для непривычного европейского уха резкими и некрасивыми, лишенными всякой мелодии; но бухарцам они, очевидно, нравились нисколько не меньше, чем русским нравился только что пропетый «Куманек».

Они пели плавно, раскачиваясь в такт головой и всем туловищем, то налево, то направо, но песнь из заунывной перешла, должно быть, в какую-нибудь воинственную и грозную, потому что звуки из мерных и протяжных сделались резкими и громкими, и глаза их, вырезываясь из-под надвинутых на густые брови белых чалм, дико сверкали на кого-то.

– Прелестно, прелестно! – шептала Милочка с упоением, но остальным эта песня мало, кажется, понравилась, или, вернее сказать, совсем не понравилась; никто ничего не понял, а угрожающее выражение бухарских лиц было как-то жутко и неприятно.

Им поаплодировали, когда они кончили, жидко и неохотно, больше из вежливости, чем из удовольствия; но бухарцы, прикладывая руки ко лбу и к сердцу, раскланивались теперь самым миролюбивым и любезным образом.

– Ишь черти! – сказал, неодобрительно поглядывая на них, Добров. – Попадись им там в этой ихней Бухаре проклятой – они себя покажут!

– Да, покажут! – меланхолически согласился Ярославцев, которому после пятой бутылки различных вин вдруг стало как-то грустно на душе.

– Выпьем по этому случаю! – предложил им знаменитый доктор, уверявший все время Ярославцева, что у него наверное есть болезнь почек, которую он видит в нем по многим внешним признакам, и предлагавший даже даром лечить его от нее, чем приводил того в еще большую меланхолию, заставляя предчувствовать после всех этих уверений свою скорую кончину, хотя в обыкновенное время Ярославцев чувствовал себя вполне здоровым человеком.

– Э, полно, друг, не печалься! Сказал: вылечу! Выпьем вот лучше! – продолжал знаменитый доктор, переходя с ним уже на «ты». И так как вина больше не было, хотя гостеприимные хозяева заготовили всего вдоволь, то они вчетвером с Добровым и степняком-помещиком налили себе по рюмке водки, смешав ее предварительно с остатками какого-то ликера.

Был, однако, уже пятый час. Кто устал, кто опьянел; и понемногу начали наконец разъезжаться. Но в эту минуту к роялю подошел какой-то маленький, скромно, почти застенчиво все время державшийся человечек с несколько болезненным, нервно подергивающимся лицом, и заиграл совершенно неожиданно, сначала немного как будто конфузясь и стесняясь, но с каждым ударом все лучше и увлекательнее, какую-то шопеновскую вещь.

Это был известный пианист, один из профессоров консерватории, человек, который обожал музыку и играл сам дивно, но пред публикой выступал очень редко и играл в обществе охотно только иногда, после подобных долгих вечеров и ужинов, когда на него находило вдохновение; тогда он добровольно играл по нескольку часов, между тем как в другое время его с большим трудом можно было уговорить на то.

В первую минуту публика, услышав звуки прекрасной музыки, снова было встрепенулась, и даже те, которые уже собрались уезжать, остановились и слушали. Но большинство сильно устало, и впечатления уже не отражались с той силой, как в середине вечера. Первые две-три пьесы прослушали все с видимым удовольствием, тем большим, что надеялись, что он скоро кончит. Но знаменитый пианист, увлекшись сам своей игрой, взялся за четвертую; тогда разговоры снова начались, громко и бесцеремонно, и те, кто было остановились слушать, – опять стали разъезжаться. Пелагея Семеновна с Павлей и Настасьей стояли в передней, потому что каждую минуту надо было с кем-нибудь прощаться, кого-нибудь провожать и помогать одеваться. В зале оставались только наиболее охмелевшие и упрямые, которые продолжали отрывочные разговоры и плохо самими уже понимаемые споры, но спорили уже не с прежним увлечением и горячностью, а с какой-то тупой, вялой придирчивостью друг к другу.

Пианиста никто больше не слушал и не обращал на него никакого внимания; но он не замечал ни разъезда, ни бесцеремонных, почти заглушающих его разговоров, и все играл и играл, все лучше и лучше, все с большей силой и увлечением, видимо, слыша только себя и наслаждаясь теми дивными звуками, которые вылетали из-под его быстро бегавших по клавишам рук.

Чемезов уезжал в одно время с Борковыми и должен был провожать вдовушку, или, вернее, она желала проводить его, подвезя опять в своей карете, что ему в душе совсем не нравилось.

– Что же этот господин, – спросил он у Ольги уже в дверях, – долго еще забавляться у вас будет?

– О, – засмеялась она, – теперь он разыгрался, так уж ничего не помнит! С ним иногда случается, что он вплоть до следующего дня так и проиграет где-нибудь!

– Вам уже спать пора, ведь шестой час уже; неужели же эти господа все еще будут продолжать сидеть и пить тут! – сказал он с неудовольствием, не понимая, как можно так злоупотреблять любезностью хозяев.

Но Ольга нисколько этим не беспокоилась.

– Да я и уйду, – сказала она спокойно, – с ними тут Боря и Павля останутся, а мы с мамой никогда не дожидаемся, пока все разъедутся; да это и бесполезно – все равно не дождешься! – прибавила она, беспечно засмеявшись.

«Что за безобразие», – невольно подумал Чемезов, которого поражали подобные порядки.

Гости еще раз все перепрощались, а Марья Дементьевна обняла и крепко-крепко, с каким-то многозначительным, таинственным, понятным только им двоим да Чемезову видом поцеловала опять Ольгу.

– Ну, смотрите же! – сказала она и не договорила, а только улыбнулась все с тем же таинственным видом.

Ольга вместе с Настасьей вышли на лестницу и светили им, перегибаясь через перила.

– Не простудитесь, Ольга Львовна! – сказала заботливо любезная вдовушка.

– Нет, ничего… до свиданья! – крикнула она еще раз, когда они были уже внизу, и Чемезов, подняв кверху голову, увидел тускло озаренное свечой ее милое, издали улыбающееся ему лицо.

– Ну что? – спросила у него с торжеством Марья Дементьевна, когда они все вышли на улицу. – Ведь правда весело было? У них всегда ужасно весело бывает!..

Чемезов усмехнулся и с сомнением покачал головой.

– Слишком много только уж разных у них талантов! – сказал он в ответ.

Марья Дементьевна с изумлением посмотрела на него.

– Ах вы, противный! – воскликнула она, почти рассердись. – Да после этого вам и сходиться не следовало, коли вы талантов пугаться будете! Плохие же, коли так, товарищи вы друг другу будете!

– Ну, авось, бог даст, поладим как-нибудь! – сказал Чемезов, смеясь и целуя у нее на прощанье руку.

Она с минуту, не выпуская его руки, задумчиво смотрела на него.

– Ах, уж и не знаю, право, – сказала она, вздыхая и с сомнением покачивая головой, – радоваться мне за вас обоих или печалиться, – право, не знаю!..

Чемезов вернулся в Петербург совсем не в том настроении, с каким уезжал. Он отдохнул и запасся новыми силами и энергией, а главное, не ощущал больше того удручающего чувства одиночества, которое угнетало его все время перед отъездом.

Хотя расстаться с Ольгой ему было жаль, но, с другой стороны, он был почти рад, что вернулся домой. Нервная и суетливая, совсем непривычная ему жизнь Леонтьевых успела уже утомить его.

Ольга провожала его на вокзал. В последние два дня перед своим отъездом он еще яснее увидел, как привыкли они друг к другу. Они решили, что он будет ездить в Москву каждые две-три недели. Ольга обещала провести в Петербурге весну и лето и похлопотать о переводе ее из Москвы в Петербург.

С приятным чувством какого-то облегчения подъезжал Чемезов к своему дому и с удовольствием увидел широко улыбавшуюся ему физиономию швейцара Степана, который стремительно бросился принимать с извозчика его вещи.

– Ну что, как у вас, все ли благополучно? – спросил его Чемезов.

– Все-с, слава Богу! – радостно отвечал Степан. – у Натальи Кирилловны только зубы очень сильно болели, да на прошлой неделе Семен Архипыч палец немножко ожгли, а то все, слава Богу, благополучно обстоит.

– Ну, это еще не велика беда, – сказал Чемезов, входя на свою лестницу. Он только что хотел сказать Степану, чтобы тот не звонил, желая сюрпризом обрадовать стариков, но тот уже успел дать несколько таких энергичных звонков, что и няня, и Архипыч сразу догадались, в чем дело, и выбежали навстречу.

Няня заплакала от радости, тут же на лестнице дрожащими руками обнимая его.

Архипыч не выражал своего восторга так стремительно, но тоже, видимо, был очень доволен возвращением своего барина, и, ревнуя, по обыкновению, не только его, но даже и его вещи, отнял их от Степана, желавшего внести их наверх.

– Подай сюда, подай! – сердито говорил он, вырывая их у него из рук. – Сам донесу, сам…

И, с трудом взвалив себе на спину чемодан и плед с подушкой, он поплелся наверх, никому не позволяя подсобить себе и всех отстраняя с дороги.

В квартире все было чисто-начисто прибрано, и Чемезову, с радостным чувством вошедшему в нее, казалось, что каждая вещь точно ждала его и радовалась теперь его возвращению.

– Ну, прежде всего давайте мыться, няня, а потом и чай будем пить!

– Ах, красавец ты мой, пополнел ведь, слава Богу! – говорила няня, с умилением глядя на своего питомца и радуясь, что он опять возвратился к ней цел и невредим.

За умываньем она рассказала ему все новости, происшедшие без него: и о том, как у нее зубы болели, и о том, что у маленькой Леночки была краснуха, а Елена Николаевна было думала, не скарлатина ли, и очень боялась за дочку, и о том, как Зиночка на балу очень одному полковнику понравилась и что он даже не один раз уж у Олениных после того был.

– Ну что ж, – продолжала няня с удовольствием, – может, и посватается, тогда на Красной горке и свадьбу сыграем; мужчина еще бравый, бакенбарды такие красивые, большие, да и сказывают – у него в Курской губернии очень большое именье есть.

Но Чемезову было неприятно, что какой-то неизвестный ему полковник, совсем чужой им человек, уже имеет виды на Зину, а няня по наивности даже и радуется этому.

– Ну, рано ей еще замуж, – сказал он сухо.

– Да ведь я так только; конечно, рано, – согласилась няня, чувствуя, что ее сообщение почему-то не очень понравилось Юрию Николаевичу, и, чтобы загладить дурное впечатление, стала рассказывать другие новости, уже не семейные, а соседские. Няня, живя в этом доме пятый год, не только знала всех его жильцов, но имела сведения даже о жильцах других, ближайших соседних домов, и, интересуясь ими, думала, что и воспитанник ее также всех знает и всеми интересуется. И она рассказала ему, как в соседнем доме умер ударом генерал Теплицев, и в каком гробу его хоронили, и из какой церкви певчих брали.

– А у аптекаря сынишка родился, – заявила она не без торжества.

– Какого аптекаря? – удивился Чемезов, не помнивший в числе своих знакомых никакого аптекаря.

– А напротив-то, – пояснила няня, удивляясь, в свою очередь, как это он не понимает, про кого она говорит, – у которого мы лекарства-то берем; такой славный, говорят, мальчишка, большой страсть какой; сам-то, рассказывают, как родился, так прежде всего свесил его, так – что вы думаете? – все даже удивились, сколько в нем весу оказалось. Но только, говорят, мало он на отца-то похож; сам-то плюгавый, белобрысый такой, а мальчишка-то совсем чернявый вышел; тут больше на его помощника думают; положим, сама-то тоже чернобровая такая, глаза навыкате, краснощекая, здоровая немка; да вы разве ее никогда не видали?

– Кого, няня?

– Да аптекаршу-то; она тут, почитай, каждый день мимо окон проходит, все на Невский гулять ходит! Еще пальто бархатное с бобрами все носит; на нее ведь взглянешь и не скажешь, что аптекарша, подумаешь – генеральша…

Чемезов давно привык слушать машинально нянины рассказы, которые сначала коробили и раздражали его, как раздражают большинство мужчин мелкие женские сплетни, но старуха обижалась, когда он обрывал ее, и никак не могла понять, что тут дурного. К тому же подобные праздники редко ей доставались; она выбирала для этого такие минуты, когда Чемезов был наиболее в духе и, не желая огорчать ее, позволял ей болтать о разных лицах, которых никогда даже не видал, думая в это время совсем о другом и почти не слушая ее.

Няня потихоньку от него послала дворника к Елене Николаевне сказать, что Юрий Николаевич, мол, приехали, но на извозчика дать пожалела, и потому, когда Чемезов, уже умывшись и переодевшись, пришел в столовую пить чай, сестер еще не было.

В столовой место няни, оставшейся прибирать спальню, занял Архипыч.

– Ну что, Архипыч! – сказал ему Чемезов, желая и старику доставить удовольствие, еще более даже редкое, чем для няни, поболтать с ним.

Чемезов знал, что, несмотря на видимую неразговорчивость, Архипыч подчас очень любил поговорить и особенно с ним, так как одного его, кажется, считал за вполне серьезного человека, с которым стоит разговаривать.

– Как вы тут без меня поживали? Рассказывай, что новенького есть.

– Да что же новенького-то! – хмуро, стараясь скрыть внутреннее удовольствие, сказал Архипыч, закладывая по своей привычке руки за спину. – Новенькое-то вам, поди, ведь Наталья Кирилловна все уж рассказать успела?

– Да ведь я не знаю, – заметил Чемезов, угадывая и тут обычную ревность стариков, – может быть, она чего-нибудь и не рассказала.

– Ну, уж это очень даже удивительно будет, – сказал старик с ядовитою усмешкой, – они своего не упустят! – И, помолчав минутку, он спросил, как бы больше для проверки только: – Что ж, они вам про барышнину краснуху рассказывали?

– Про краснуху рассказывала.

Архипыч опять немного помолчал.

– И про полковника г-на Озерова рассказывали?

– И про полковника рассказывали, – сказал Чемезов, невольно улыбаясь этой конкуренции новостей.

– Ну, вон видите! Уж после них разве что останется! Уж я доподлинно их, можно сказать, знаю. А вот про мой палец, поди, не рассказывала? – спросил он вдруг с укоризной.

– Нет, про палец ничего не говорила.

– Ну, вот то-то же и есть! Я вот ихних болезней никогда не скрываю, а уж они мои… тут хоть помри, так и то не скажут!

– Да она, вероятно, забыла; сразу ведь всего не припомнишь, – сказал Чемезов, не зная, как выгородить провинившуюся няню.

– Ну нет, они не забудут! – сказал Архипыч, язвительно усмехаясь и покачивая головой. – Они всякую безделицу запоминают, не то что это… помнить-то они, можно сказать, очень даже хорошо помнят, а это они просто от умысла умолчали!

– Да какой же тут может быть умысел? Просто так.

– Нет, уж вы мне не говорите, я их очень хорошо понимаю; это они для того, чтобы такой вид, значит, придать, что, мол, сущие пустяки, не стоящие даже и упоминания, а я от пальца-то, может быть, помереть бы мог!

– Ну, вот уж и помереть! Бог даст, Архипыч, еще поживем.

– Да вы-то, Господь помилуй, поживете, ну а я-то уж не очень… в наши-то годы долго ли помереть! Ведь мне, слава Тебе Господи, шестьдесят девятый год пошел, самый, можно сказать, опасный возраст наступил – тут уж не больно разживешь-то! – заключил Архипыч с сердцем, точно сердясь на Чемезова за то, что тот так моложе его.

Чемезов знал, что когда старик попадал на этого любимого конька своего, то философствования его будут бесконечны, и он стал поспешно доканчивать завтрак, торопясь в департамент, куда его нетерпеливо тянуло все время с тех пор, как он еще подъезжал утром к Петербургу.

Но не успел он кончить, как раздался звонок и приехали Аркадий Петрович и Зина.

Елена Николаевна не могла: она все еще не выходила, ухаживая за своей дочуркой.

Начались шумные приветствия и объятия; Зина от восторга чуть не задушила брата поцелуями; Аркадий Петрович нашел, что Чемезов очень поправился и пополнел, и с удовольствием похлопывал его по плечу, рассматривая так, точно не видел три года.

– Вот! – воскликнул он с торжеством, в увлечении приписывая идею чемезовской поездки исключительно себе. – Я знал, что это принесет тебе пользу! Только жаль, что ты все время просидел в Москве; и чего ты там киснул! Следовало все-таки проехать в Сосновки да хоть недельку прожить на деревенском воздухе; это бы еще больше поправило тебя.

– Да не пришлось, – сказал Чемезов, слегка краснея.

– Ну а тут, батюшка, – воскликнул Аркадий Петрович с удовольствием, потирая руки, – без тебя у нас такие дела, я тебе скажу, натворились! Римваль-то полетел, слышал?

– Слышал-слышал, в Москве еще слышал.

– Да помилуй, его давно пора было сместить: ведь он стар, как Вечный жид; из него на заседаниях, бывало, вместо речей один песок сыпался.

– Ах, это, кажется, Леонтьева? – воскликнула Зина, схватывая со стола большой кабинетный портрет, принесенный няней из чемодана вместе с другими вещами. – Ах, Юрий, миленький, подари мне его! Ну на что он тебе!..

Чемезов быстро, с неожиданным для себя смущением, вырвал у сестры Ольгин портрет и быстро спрятал его к себе в стол.

– Не шарить! – сказал он, слегка ударяя Зину по рукам. – Знаешь, я этого не люблю. А вот какого вы там полковника ей нашли? – спросил он шутя, но пытливо взглядывая на сестру.

– А как же, как же, полковник! – засмеялся Аркадий Петрович. – Несомненный полковник, с орденами и густыми эполетами! Как же, претендент.

– Ну, это все Аркадьины да нянины выдумки! – сказала Зина, вспыхивая и сердито блестя глазами на Аркадия Петровича. – Нашли какого-то противного старикашку, даже плешивый уже и зубы вставленные, и воображают, что жених! Вот уж лучше бы умерла, чем пошла бы за такого!

Негодующий, обиженный тон Зины, которым всегда говорят молоденькие девочки о не нравящихся им поклонниках, когда их дразнят ими другие, был почему-то приятен Чемезову; он засмеялся, с удовольствием целуя сестренку, и сразу успокоился насчет ее замужества.

Прежде чем ехать в свой департамент, Чемезов все-таки заехал к Hélène, посмотрел девочек. Елена Николаевна чрезвычайно обрадовалась брату; она тоже нашла, что он очень поправился, но зато сама она за это время похудела и побледнела, как это всегда случалось с ней, когда заболевал кто-нибудь из ее детей.

– Ну, смотри же, непременно приходи обедать! – сказала она, когда он, перецеловав всех девочек, радостно визжавших и бросавшихся к нему на шею, спешил уходить.

После разлуки и Hélène, и Зина, и дети, и старики, и даже Аркадий Петрович – все казалось Чемезову еще ближе и милее прежнего: он радостно сознавал, что вернулся домой, к своим, в свой угол, где у него все на месте, все свое, не то что там, в Москве, в бивуачной, трактирной обстановке, которую он терпеть не мог.

Даже самый вид петербургских улиц, так надоевший ему перед отъездом, теперь был ему приятен, и, идя в департамент, он с удовольствием смотрел на знакомые дома, улицы и людей, которые теперь его окрепшим нервам казались точно тоже какими-то обновленными и посвежевшими.

В департаменте удивились его неожиданному приходу; ждали, что он предварительно даст телеграмму, а он нагрянул как снег на голову.

Но его тронуло, как все обрадовались ему. К тому же почти все, за самым малым исключением, были на своих местах за работой, и это тоже было ему очень, очень приятно.

После первых минут приветствий он прошел к себе, позвав в свой кабинет нескольких наиболее близких ему сослуживцев, чтобы расспросить их, как шли без него дела. Дела, поставленные в правильную, раз заведенную им колею, шли недурно; работали все тоже хорошо, но все-таки более важные и значительные дела откладывались до его возвращения, – не столько по невозможности решить их без него, сколько в силу того авторитета, которым он пользовался среди своих служащих, привыкших во всех наиболее важных вопросах поступать по его указаниям.

Поэтому за его отсутствие накопилось уже достаточно работы, и он довольным беглым взглядом проглядывал приготовленные для него бумаги.

– Ну, теперь за работу! – весело сказал себе он, чувствуя, как много в душе его бодрости, свежести и усиленного, почти страстного желания работать.

Настроение его невольно передалось и всем другим. Чувствовалось, что вернулся хозяин – душа дела, и присутствие его точно всех одушевляло.

Он любил свое дело – и любовь эта невольно передавалась от него и другим служащим. Он любил работать – и работать вместе с ним было приятно и легко, хотя сама работа была трудная. Но трудность как бы исчезала перед той энергией, с которой он брался за дело и которая в большей или меньшей степени передавалась от него и другим работавшим вместе с ним. Много значило то, что в него верили, что в нем действительно чувствовали главу и хозяина дела, хотя он никогда не только не злоупотреблял своей властью, но избегал даже прибегать к ней. Он был скорее товарищем, чем начальником, но власть его чувствовалась помимо его желания не вследствие его действий, а вследствие той нравственной силы, которая была в нем, которую невольно сознавали другие и которой так же невольно подчинялись.

Но главная его сила и заслуга были в том, что, требуя работы от других, он сам работал еще вдвое и втрое более их. И это все прекрасно знали и потому охотнее следовали его примеру. Оттого и теперь, когда он вернулся отдохнувший, бодрый, со свежим запасом энергии, это невольно отразилось сейчас же на всех, и работа закипела.

Даже посетители и просители, каждый день по различным делам являвшиеся в департамент, радовались его возвращению.

– Ну, слава богу! – говорили они, предчувствуя, что теперь все их личные просьбы, адресованные в департамент, разрешатся гораздо скорее.

Чемезов и сам сознавал это, и в глубине души сознание это было главной его гордостью и радостью. Но в этот раз он чувствовал это еще сильнее, и в нем поднимался усиленный прилив какой-то благодарной нежности и к жизни, и к делу, которые вдруг осветились для него глубоким смыслом и счастьем.

Как-то так случилось, что между Чемезовым и Еленой Николаевной ни слова не было сказано об Ольге, хотя обыкновенно он привык быть откровенным с сестрой.

Зина, правда, не раз расспрашивала его о ней, но у Елены Николаевны подозрения на этот счет почему-то совсем исчезли, и она не придала особенного значения даже и тому, что брат, в бытность свою в Москве, бывал у Леонтьевых, но безотчетно неприятное чувство к Ольге осталось в ней до сих пор, и она не хотела говорить о ней.

Но Чемезову, которому недоставало Ольги, хотелось порой хоть поговорить о ней с кем-нибудь, и естественнее всего говорить об этом было бы, конечно, с Hélène. Иногда ему очень хотелось рассказать ей все, но что-то удерживало его от этого; он предчувствовал, что это не только не порадует сестру, но скорее огорчит ее и снова расхолодит их отношения, и к тому же чем меньше знали другие, хотя бы даже и такие близкие ему люди, как Hélène, тем еще дороже и милее была для него их любовь.

Он думал об Ольге почти постоянно, думал с отрадным, успокаивавшим его чувством; он не скучал по ней, занятый своей работой и ожидая ее чрез месяц в Петербург, но порой его все-таки охватывало страстное желание увидеть ее, ее милое ему лицо, ее светлые глаза, ее улыбку, прижать ее крепко к себе и говорить с ней, как привык уже говорить в Москве и как теперь без нее ему не с кем было говорить.

Но с другой стороны, он был почти доволен, что ее не было тут: она невольно отвлекала бы его от работы и мешала бы ему в ней, тогда как именно теперь-то немножко запущенная его отъездом работа брала у него особенно много времени и труда, и в первый месяц он не мог даже, как хотел, ездить на праздники в Москву.

Но зато переписывались они почти ежедневно. Он писал ей обо всем, хотя писать так откровенно, как говорить с ней, почему-то не мог; он даже не умел писать с той нежностью и теплотой, какая была у него к ней в душе, и ее письма к нему были гораздо длиннее и страстнее, чем его к ней.

Сама жизнь ее была богаче и разнообразнее впечатлениями и она всем сейчас же спешила делиться с ним.

Она скучала сильнее его и не могла ждать так рассудительно и спокойно, как он, того времени, когда они снова увидятся. Она волновалась в каждом письме и с нерассудительностью женщины звала его, уговаривая приехать хоть на один день, хоть на несколько часов.

Ей казалось, что ему это легче сделать, чем ей, у которой каждый день то спектакли, то репетиции.

Чемезов уговаривал ее быть благоразумной и успокаивал; но письма ее были для него искушением тем большим, что он и сам с каждым днем все сильнее начинал чувствовать потребность увидеть ее и невольно рвался в Москву; Ольга не верила ему, не слушала его доводов и советов и упрекала его за то равнодушие, с которым он будто бы относился к разлуке с нею.

Раз как-то Чемезов перед уходом на службу завтракал у себя в столовой.

Няня, подававшая кушанье, стояла по обыкновению против него и докладывала разные новости, которых он тоже по обыкновению не слушал. Вдруг раздался сильный, резкий звонок, и в то же мгновение Чемезов, еще за минуту ничего не ожидавший, вдруг силой какого-то инстинкта встрепенулся с еще смутным, но уже тревожным и радостным предчувствием.

Архипыч, растворивший дверь, с кем-то разговаривал в передней и, видимо, кого-то не пускал; но вдруг голос Ольги раздался совсем ясно и отчетливо, и в ту же секунду Чемезов, все с тем же испуганно-радостным чувством, бросился к ней навстречу в переднюю.

– Юрий! – вскрикнула она, быстро отстраняя от себя Архипыча, загораживавшего ей дорогу и не желавшего пускать ее, – и она кинулась к Чемезову, что-то скоро и взволнованно говоря ему, и оба они тут же, в передней, на глазах пораженных няни и Архипыча, обнялись, и, осыпая ее лицо и руки поцелуями, он горячо прижимал ее к себе, точно не веря своему счастью и тому, что она, сама она, опять тут, подле него.

Она все тем же быстрым, волнующимся голосом рассказывала ему что-то о том, как ей удалось вырваться из Москвы, выхлопотав себе новые гастроли в Петербурге, и как она не могла больше ждать, и как нарочно, чтобы обрадовать его внезапно, ничего не писала ему о том раньше; но Чемезов, все еще не придя в себя от изумления, не слушая ее и только радостно смеясь и целуя ее, помогал ей снимать пальто и шляпу и для чего-то усаживал ее в кресло. Няня стояла тут же, изумленная, испуганная и негодующая в душе, не понимая, откуда явилась к ним эта «ошалелая» и как это их Юрию Николаевичу не совестно при людях так целоваться и обниматься с ней!..

– Господи ты, боже ты мой! – сказала няня с сердитым неодобрением, не придумавши даже от удивления и негодования, что и сказать на все это; но Архипыч, угрюмо и исподлобья смотревший на Ольгу и Чемезова, ничего не сказал и только круто повернулся и вышел.

– А это твоя няня? – спросила вдруг Ольга, увидев наконец Наталью Кирилловну.

– Да, это няня… вот… – сказал Чемезов, опомнившись и только теперь соображая, какую сцену разыграли они при стариках и какое невыгодное впечатление она должна была произвести на них.

Но Ольга, очевидно ничего этого не думавшая, бессознательно помогла ему, и от того наплыва нежности, счастья и любви, которые наполняли ее в эту минуту и которые ей невольно хотелось излить на всех окружающих, она радостно встала и крепко поцеловала эту старуху, глядевшую на нее подозрительными, ревнивыми глазами. Но Ольга в своем порыве не замечала этого, и женщина эта казалась ей мила и близка уже оттого, что была его нянькой.

– Ну, няня, – сказала она, приветливо улыбаясь ей, – полюбите меня немножко! Ведь мы обе любим его…

Няня не ожидала ни поцелуя, ни подобного обращения к себе; но они ее не тронули и не расположили больше к неизвестно откуда, как снег на голову упавшей к ним барыне, которую она невзлюбила с первой минуты – с той минуты, как эта барыня при них кинулась на шею ее воспитанника и этот воспитанник осыпал ее поцелуями.

– За что же мне вас не любить? – сказала она сухо, степенно и с достоинством, и Чемезов увидел по ее лицу, что Ольга совсем не подкупила ее своей приветливой лаской.

Все это было ему неприятно и невольно смущало его, портя ему радость свидания с Ольгой и ставя в какое-то новое, неприятное и как будто смешное или глупое даже положение пред своими слугами. Он вдруг почувствовал, что недоволен и няней, не поддавшейся Ольгиной ласке и укоризненными глазами смотревшей на них, и самой Ольгой за те неловкости и бестактности, которые она не только делала сама, но в которые невольно втягивала и его.

– Ну, – сказал он, для того чтобы как-нибудь покончить неприятную ему сцену, – ведь ты, верно, еще ничего не кушала; пойдем в столовую, няня сейчас подаст тебе чего-нибудь.

Но Ольга ничего не хотела; она решила посидеть у него еще полчаса и ехать потом к Милочке, чтобы не задерживать его долго.

– Я знаю, – сказала она шутя, но не без упрека, – что если не пущу тебя сегодня на твою службу, то ты в душе будешь недоволен. Я не хочу этого и решила не мешать тебе заниматься. – Ей хотелось прибавить: «Потому что я по твоим письмам заметила, что ты боишься этого», – но она подумала, что это будет похоже на упрек, и удержалась, хотя ей именно хотелось упрекнуть Чемезова за это. Он крепко поцеловал ее руку, благодаря за благоразумное решение, которому в душе, впрочем, не очень-то доверял.

– Покажи мне лучше твою квартиру! – сказала Ольга, беря его за руку и превозмогая в себе маленькое, вдруг почему-то поднявшееся в ней неудовольствие против него.

Он обнял ее, и они вместе прошли по всем комнатам. Она все хотела видеть, и с любопытством, смешанным с каким-то другим, нежным чувством, рассматривала все его вещи, начиная с портретов сестер до пресс-папье на письменном столе, и, к полному негодованию няни и Архипыча, заглянула даже в кухню.

– А это, верно, Архипыч? – с улыбкой спросила Ольга, узнавая старика по рассказам Чемезова. – Он ни за что не хотел меня пускать, – прибавила она смеясь, – уверял, что на дому не принимают, а пожалуйте, мол, в департамент от двух до трех часов пополудни.

– Так приказано было, – сумрачно, не глядя на нее, сказал Архипыч.

– Он у меня на этот счет строг, – заметил Чемезов, тоже смеясь, но с тем же чувством смущения пред Архипычем, какое испытал раньше пред няней.

И он поспешил увести Ольгу опять в свой кабинет; ему было приятно показывать ей свое крохотное хозяйство и приятно, что она так интересовалась всем, что принадлежало ему, но в то же время суровые и недоброжелательные взгляды няни и Архипыча, которыми те окидывали ее, портили ему это удовольствие.

После дороги Ольга казалась немного усталой и пожелтевшей, и ее растрепавшиеся тяжелые волосы кое-как были закручены большим узлом, но ему она казалась так еще милее и лучше, и он с любовью смотрел на ее лицо, которое не видел так давно, и в то же время невольно думал о том, что скажет Hélène, когда узнает…

Но как ни хорошо им было вдвоем, а ему все-таки пора было уже ехать. Они сговорились обедать вместе у Донона и он должен был для этого ехать за ней к Милочке, что ему не очень улыбалось, а вечер провести у него.

Когда они уехали, няня, раздраженно стуча ножами и тарелками, стала прибирать столовую, с тем двиганьем стульев и хлопаньем дверей, которыми всегда, когда была не в духе, отводила душу.

– Это что же еще за госпожа такая? – спросил Архипыч, входя в комнату.

– А я почем знаю! – сердито, не отрываясь от своей уборки, сказала няня.

Архипыч прислонился к стене и, заложив руки за спину, несколько времени хмуро следил за няней.

– Что же это, значит, она и проживать у нас теперь станет? – спросил он ее опять с ядовитой насмешкой.

– Да чего вы ко мне-то пристали! – крикнула няня со злостью и слезами в голосе и на глазах. – Что они, у меня, что ли, спрашивались? И без вас тут тошно…

И она вдруг всхлипнула и, бросив свои тарелки, заплакала, присев на стул.

Архипыч молча, из-под насупленных бровей, смотрел на нее.

– Вот то-то же и есть, – начал он внушительно, – не слушались вы меня, Наталья Кирилловна, когда время было, а теперь каково на старости лет маяться-то придется! Уж когда этакая нечисть в доме завелась, тут добра не жди… А были бы вы в те поры, как я вас просил, рассудительны, так жили бы мы теперь припеваючи, сами по себе господа, честно и спокойно…

– Ах, отстаньте! – сказала няня, сердясь и на Архипыча, и на Ольгу, и на Чемезова даже, но больше всех все-таки на Ольгу. – И как это вам до сих пор глупости такие в голову лезут!.. Помирать уж время, а вы все свое!

– Да вот и я про то же говорю, – упрямо продолжал Архипыч, – только помирали бы мы теперь на руках родимых деточек, – дочка милая либо сынок глаза закрыли бы, а теперь что! Вот придет, возьмет этакая госпожа да и скажет: пошли вон отсюда! И пойдешь! И околевай потом, как собака какая, прости господи, в гнилом углу либо под забором где!

Няня не слушала его и плакала. Она совсем была сбита с толку и не знала, что теперь делать и как быть! А что быть как-то иначе, чем до сих пор были, непременно придется – в этом она была убеждена.

То, что случилось, совсем сразило ее. Она так привыкла считать своего «деточку», как называла она Чемезова в минуты умиления, чуть не девственником, что внезапное вторжение к ним какой-то чужой, да еще такой бессовестной, как казалось няне, женщины, было, по ее мнению, почти несчастием – и тем большим, что касалось не только одного Чемезова, но кидало стыд, как думала няня, на всю семью, то есть и на них, и на Елену Николаевну, и на Зину даже.

Няня всегда притворялась, что ей очень бы хотелось, чтобы ее Юрий Николаевич женился, и даже любила рассуждать об этом с Еленой Николаевной. Но в сущности, это была неправда, и няня только притворялась; в душе эта мысль скорее тревожила, чем радовала ее, потому что ставила ее собственное положение в неизвестность и зависимость от его жены, с которой избалованная няня могла и не поладить. Но теперь вышло еще хуже женитьбы! Там уже хоть, по крайней мере, была бы настоящая барыня, взятая из хорошей семьи, выбранная самой Еленой Николаевной, к которой няня чувствовала глубокое уважение, – той и покориться и обиду какую от нее перенести не было бы так горько. Все-таки же законная, Богом поставленная жена и хозяйка. А теперь… хуже этого уже и не придумаешь! Бог весть откуда взялась – мало ли их всяких бывает, – обошла, обворожила, – его долго ли обойти, все равно как малый ребенок, – да и пойдет теперь всем домом командовать и хороводить. Так-то в руки заберет, совсем разорит еще, пожалуй, как липку оберет да, чего доброго, и их вправду выгонит. От них, этих бесстыжих, всего ждать можно; уж, значит, чести не много, коли при всех на шею бросается… А то и самим уйти придется – ведь не давать же над собой на старости лет помыкать всякой…

И Наталья Кирилловна, поплакав еще немножко, оделась и побежала к Елене Николаевне.

Елена Николаевна и Зина сидели в зале за работой, где девочки брали урок музыки.

Няня часто заходила к ним днем, и потому они не удивились, увидев ее; но когда Елена Николаевна взглянула на нее попристальнее и заметила ее красные, заплаканные глаза и какое-то растерянное выражение на лице, она поняла, что что-то случилось, и хотя няня часто приходила с разными жалобами то на Чемезова, то на Архипыча, то просто на свои болезни, но почему-то на этот раз в Елене Николаевне поднялось какое-то тревожное предчувствие.

– Ну, няня, как поживаешь? – спросила она, внимательно оглядывая ее и стараясь по лицу ее угадать, в чем дело.

– Да уж какое наше житье! – печально сказала няня и тяжело вздохнула. – Вот пришла к вам об одном деле поговорить.

– Что такое?

– Нет, уж я потом, – сказала няня, показывая глазами, что не желает говорить при посторонних.

– Ну, сейчас, – сказала Елена Николаевна, торопясь дошить шерстинку.

– А Юрий что? – спросила Зина.

– Ничего, – ответила няня так безнадежно и так опять печально вздохнула, что Елена Николаевна, не докончив своей шерстинки, поспешно встала и увела ее в свою комнату.

– Ну, что такое? – спросила она, притворяя дверь и предчувствуя, что услышит нечто не особенно приятное.

– Да что, хорошего-то мало, – сказала няня сокрушенно. – Ведь к нам какая-то барыня приехала.

– Какая барыня? – удивилась Елена Николаевна, угадывая только, что дело касается как-то Юрия. Но няня никаких подробностей сообщить не могла, кроме того, что барыня приехала, кажется, из Москвы, как она поняла из ее разговоров, и прямо, без стыда и совести, бросилась на шею к Юрию Николаевичу, а он – к ней; что Юрий Николаевич ей очень обрадовался и все руки и лицо ей целовал, а она чего-то болтала и смеялась, а потом побежала вместе с ним всю квартиру смотреть и даже в кухню прибегала, и все вещи его перебрала и переглядела и, должно быть, надо полагать, что она и жить теперь у них станет.

Елена Николаевна, вся бледная, взволнованно слушала няню, почти не веря ей и желая скорее думать, что старуха что-нибудь перепутала; но по мере того, как та рассказывала, одно подозрение, неизвестно откуда и по каким соображениям возникшее у нее в голове, все росло и крепло.

Женщин на белом свете было, конечно, много, и трудно было, хоть приблизительно, угадать, которая из них явилась теперь к ее брату. Но Елена Николаевна угадала как-то безотчетно, инстинктивно.

– А ты не расслышала, как ее зовут? – спросила она нетвердым голосом.

– Кто ее знает, – сказала няня с неудовольствием. – Ольгой, что ли, должно быть, Ольгой, он-то все ее Оленька да Олечка звал. Высокая такая, худощавая, глаза так и горят.

Елена Николаевна окончательно убедилась в своей догадке и молча опустилась на стул.

Так вот как он обманул ее! Так все скрыть, не проговориться ни одним словом… отстранить ее, как чужую… ее, с которой всем всегда делился!..

И то недоброе, предубежденное чувство, которое беспричинно чуть не с первого же дня явилось у нее к этой женщине, снова с удвоенной силой охватило ее, наполнив страстным, раздраженным негодованием против этой женщины и жалостью и страхом за брата, для которого она теперь, так же как и няня, не расположена была ждать ничего хорошего.

– Ужасно!.. – сказала она глухо, не столько няне, сколько самой себе, с ужасом думая о том, что отныне жизнь ее брата, такого честного, любящего, благородного, свяжется – если и не навсегда, то во всяком случае надолго – с женщиной хотя и гениальной, как некоторые называли ее (и чему теперь Елена Николаевна не хотела больше верить), но безнравственной и непорядочной, которая, по всей вероятности, только погубит и испортит его жизнь, а быть может, и его самого.

Няня, услыхав такое слово, опять заплакала.

– И с нами-то теперь что будет?.. – заговорила она, всхлипывая и при мысли о себе расстраиваясь еще больше. – Выгонит еще, пожалуй, и придется на старости лет в чужом углу помирать… – сказала она, вспоминая и невольно повторяя слова Архипыча.

– Ну, до этого, бог даст, не дойдет! – поспешно сказала Елена Николаевна. Она чувствовала, что ее долг, насколько возможно, оправдывать и защищать брата в этом несчастном увлечении, и хоть сама она презирала эту женщину, без стеснения бросавшуюся на шею постороннего для нее в глазах света человека, – хотя из-за нее она почти готова была разочароваться даже и в самом брате, но пред няней считала своей обязанностью заступиться за нее.

– Быть может, – сказала она успокаивающим тоном, – она очень хорошая женщина и действительно любит Юрия; к тому же она совсем не то, что ты думаешь, – она известная и очень уважаемая актриса…

– Актриса!.. – воскликнула няня в ужасе. – Еще того хуже!.. – прибавила она совсем уже безнадежно.

– Ну да, актриса, – сказала Елена Николаевна с сердцем как будто на няню, потому что мнение няни очень походило в этом случае и на ее собственное, а она должна была скрывать его и, превозмогая себя, защищать эту женщину. – Она не какая-нибудь, – продолжала она, стараясь говорить более понятным для няни языком, – она считается одной из самых лучших актрис в России, и жалованья она получает не меньше самого Юрия, так что это, конечно, не из-за денег, вероятно… Но главное! – воскликнула она, вспыхивая и возмущаясь при одной подобной мысли. – Я никак не думаю, чтобы она поселилась у вас: во-первых, у нее есть своя семья и она всегда живет в Москве, а во-вторых, Юрий и сам никогда этого не допустит. Во всяком случае, будь с ней вежлива и даже любезна; ты должна сделать это для него, потому что ему это будет приятно, ну а там… Бог даст, это скоро все кончится… – вздыхая, сказала Елена Николаевна для успокоения няни, хотя сама, зная привязчивую натуру брата, совсем не надеялась на это. Но няня только плакала, и по виду ее трудно было предположить, чтобы она была расположена к большим любезностям.

– Если же когда-нибудь тебе пришлось бы уж очень плохо, – прибавила Елена Николаевна, слегка заминаясь, – ты всегда можешь перейти опять ко мне; ты знаешь, что я всегда буду тебе рада.

Зине, заинтригованной таинственным совещанием Hélène с няней, очень хотелось узнать, в чем дело, но едва она показалась, как на нее замахали руками, и она поневоле должна была скрыться.

Наконец, вдоволь наплакавшись и наговорившись, няня собралась уходить, обещая денька через два опять забежать и рассказать, что случится.

Но Елена Николаевна сухо остановила ее.

– Пожалуйста, не трудись этого делать! – сказала она недовольно. Она совсем не желала интересоваться этой особой и не намеревалась давать брату никаких советов ни за, ни против. Это было не ее дело, и она не хотела ничего слушать об этой истории, одна возможность которой была уже ей тяжела, и вообще, по ее мнению, чем меньше было говорить обо всем этом, тем лучше, и потому она твердо повторила няне несколько раз: никому ни на что не жаловаться и, уж конечно, ничего на стороне не рассказывать.

– Чем меньше будут об этом знать и говорить, тем лучше, – сказала она ей на прощанье.

В коридоре, когда няня уже уходила, ее опять поймала Зина.

– Нянечка, душечка! – сказала она, обхватывая и целуя ее. – Что такое? Расскажи!

– Да что рассказывать-то? – спросила няня, притворяясь ничего не понимающей. – Брат у меня болен, так я и спрашивала у Елены Николаевны, какого лекарства ему дать. Только и всего.

– Неправда! – сказала Зина, с сомнением покачивая головой и не веря няниным словам, хотя у той действительно был брат, который часто болел.

Лгать, да еще на болезнь брата, суеверной няне было очень неприятно, но все же это было лучше, чем сказать Зине правду, которую няня считала таким срамом и позором для них, что и думать-то при Зине об этом не годилось, не только что говорить.

И она уверила ее, что брат ее так заболел, что она даже не знает, поправится ли он на этот раз.

Зина было убедилась, но, придя к сестре и увидев, как та бледна и расстроена, тогда как с утра была в прекрасном расположении духа, опять усомнилась в истине няниных слов и поняла, что от нее что-то скрывают; инстинктом она угадала, что это «что-то» чем-то касается Юрия, но чем и что это такое именно – она никак не могла придумать, хотя это страшно интересовало ее.

Между тем Елена Николаевна серьезно обдумывала все, что рассказала ей няня.

Она предвидела, что теперь все переменится: не только жизнь брата, но даже и их отношения – и последние скорее всего другого, потому что хотя она могла молчать, притворяясь, что ничего не знает, но не могла уже быть с ним вполне искренней.

Ее страшно оскорбило, что брат при тех отношениях, которые с детства были между ними, ни одним словом не поделился с ней этим; но с другой стороны, она понимала, что чувства и отношения его к «этой женщине» (Елена Николаевна с содроганием произносила эти слова, потому что именно они напоминали ей почему-то, как Ольга при няне и Архипыче бросилась на шею Юрию и целовалась с ним) были не из тех, о которых приятно говорить, хотя бы даже и с такой близкой родней, какою была для него она.

Но ее интересовало, будет ли он молчать и теперь, когда, благодаря бестактности этой женщины, все само собой открылось.

– Господи! – воскликнула она с ужасом и тоской, вспоминая вдруг, как сама же послала ему тогда записку на тот злополучный спектакль, с которого все началось. В сущности, она сама во всем и виновата; она уговорила его тогда ехать в театр; сам он никогда бы не подумал о том; а не поезжай он – не увидь ее, – никогда не возобновилось бы их знакомство и никогда он не увлекся бы ею! И кто знает, быть может, теперь Мери была бы уже его невестой, – до того дня все так хорошо шло между ними! Думала ли она тогда, что этот несчастный спектакль будет иметь для всех них такое роковое значение и поведет за собой такие последствия! Господи, на каких ничтожных иногда пустяках создается и разрушается судьба человека! Да и не только в театр, но даже и в Москву ехать опять она же его уговорила! Судьба, точно смеясь над нею, выбирала ее своим орудием.

Теперь она мучилась этим и не могла простить себе неосмотрительности и близорукости, с которой уговаривала брата ехать в Москву, – непростительной тем более, что она раньше уже имела какое-то инстинктивное предчувствие против этой женщины.

Раз уже так случилось, Елена Николаевна предпочла бы, чтобы брат продолжал молчать, потому что, если он заговорит, она невольно выскажет свой взгляд, и они только поссорятся – и поссорятся, быть может, так, как никогда еще не ссорились. Но в то же время она сомневалась, имеют ли они право безучастно глядеть, как мало-помалу станет портиться вся жизнь Юрия! Не их ли долг – ее и ее мужа – вовремя остановить это и, так или иначе, раскрыв глаза брату, постараться разорвать эту несчастную связь! Хотя, зная его, она была почти уверена, что это все равно ни к чему не поведет, и Юрий, если он серьезно полюбил эту женщину, никого не послушает.

Конечно, в конце концов, а может быть, даже и очень скоро эта особа женит его на себе – такие вещи всегда так кончаются, – а с ним и тем более, потому что он из тех, которые, раз привязавшись к женщине, привязываются к ней уже всецело и навсегда!

– Ужасно, ужасно! – повторяла она с болью, закрывая руками лицо, точно защищаясь ими от какого-то кошмара. – И это вместо Мери! Вместо чистой, невинной, любящей Мери!.. Безнравственная женщина с сомнительным прошлым и настоящим, с сомнительными принципами и взглядами на жизнь, на обязанности жены, и к тому же, наверное, имевшая уже не один роман в жизни!..

Елена Николаевна признавала, что, в сущности, не знает ни этой женщины, ни ее прошлого, ни ее убеждений, и что все это может быть гораздо лучше, чем она воображает и даже, пожалуй, вполне безупречно и прекрасно.

Но силой того внутреннего предубеждения, которое было в ней, она была склонна верить скорей всему дурному и инстинктивно протестовала против всего хорошего.

Когда вернулся со службы Аркадий Петрович, Елена Николаевна заперлась с ним после обеда в своей комнате и подробно передала ему нянин рассказ, а также и свои опасения.

Аркадий Петрович был очень удивлен, но, к ее огорчению, принял это известие с несколько легкой стороны, совсем, по-видимому, не разделяя «трагических», как он выразился, предположений жены.

– Вот уж не ожидал-то! – сказал он смеясь и как будто даже с оттенком легкого одобрения. – Каков! Вот вам и тихоня, какую пташку поймал.

Тон мужа покоробил и огорчил Елену Николаевну.

– Я не понимаю, – сказала она с упреком, – как ты можешь смеяться и шутить над такой ужасной вещью!

Но Аркадий Петрович на этот раз не разделял мнения жены.

– Да помилуй, мой друг, – сказал он, продолжая смеяться, – что же тут ужасного? Я, правду сказать, ничего особенного в этом не вижу, ведь это ты только воображала, что Юрий действительно чуть не монашеским известен поведеньем, а я этому никогда не верил! Да и отчего ему не позабавиться, – он человек молодой!

– Позабавиться! Хороша забава! – с негодованием воскликнула Елена Николаевна. – Да разве ты не понимаешь, что может выйти из этой забавы?

– Да что же особенного может выйти? – искренно удивился Аркадий Петрович, в свою очередь не понимая, из-за чего его жена так волнуется.

– А если он женится на ней?

Но Аркадий Петрович только расхохотался на это.

– Да помилуй! – воскликнул он неосторожно. – Кто же на таких женщинах женится! У каждого из нас по десятку подобных романов было, – так неужели же на каждой из них сейчас и жениться? Ведь этак все порядочные девушки в старых бы девках оставались, потому что эти дамы всех мужчин забрали бы себе.

– Ну, я не знала, – искоса взглядывая на мужа, сказала Елена Николаевна, – что у тебя у самого десяток таких романов был! Когда же это?

Аркадий Петрович понял, что сам себе поставил ловушку, и слегка смутился.

– Ну нельзя же, – сказал он с замешательством, – все понимать буквально; ведь это просто façon de parler[9]…

– Я нахожу, что такой манерой лучше не говорить… – еще суше сказала Елена Николаевна, сердясь на мужа и за то, как он принял ее известие, и еще больше за его последние слова.

А Аркадий Петрович, сознавая, что немного проштрафился, и желая скорее загладить свою вину, начал рассуждать об этом уже иным, более подходящим к жениному тоном.

– Положим, – сказал он уже гораздо серьезнее и слегка даже озабоченно нахмуриваясь, – Юрий ведь как-то совсем особенно скроен, от него действительно этой глупости, пожалуй, станет.

Но или Елена Николаевна была особенно не в духе, или уж Аркадию Петровичу суждено было говорить сегодня невпопад, но только фраза эта опять не понравилась ей.

– Положим, – сказала она, тоже нахмуриваясь, – я совсем не нахожу, чтобы Юрий был особенно склонен к глупостям, и не могу сказать, чтобы он делал их прежде, и не понимаю, на каком основании ты это говоришь!

– Да ведь ты же сейчас говорила, – с недоумением сказал Аркадий Петрович, начиная совсем сбиваться, чего, собственно, хочет от него жена; но Елена Николаевна быстро перебила его.

– Я говорила, – сердито заговорила она, волнуясь все больше и больше, – что это очень серьезно, но совсем не глупо! Это несчастье, а несчастье может случиться с каждым и по большей части случается всегда именно с наиболее достойными и умными людьми.

– Несчастья пока еще нет, – заметил, пожимая плечами, Аркадий Петрович.

– Если он женится на ней, то будет несчастье!

– А я нахожу, – воскликнул Аркадий Петрович тоже с раздражением, потому что упорное разногласие с женой и ее беспричинное, как ему казалось, раздражение против него стали переходить и на него, – я нахожу, что если он женится на ней, то это будет глупость, а не несчастье! Потому что, повторяю, на подобных госпожах не женятся; с ними имеют романы, связи, на них спускают состояния, пожалуй, даже стреляются, но на них не женятся!

И, сердито заложив руки в карманы брюк, он заходил по комнате, что всегда служило у него признаком сильного раздражения. Елена Николаевна видела это, и ей было больно ссориться с любимым мужем, с которым они ссорились очень редко; но какой-то упорный злой дух вселился в нее, и она уже не могла остановиться, хотя и чувствовала, что они сейчас совсем рассорятся; к тому же в ней было больше справедливости, и хотя она ненавидела и презирала эту женщину, но все-таки же помнила, что это знаменитая, прекрасная артистка, которой все они еще недавно восхищались и которой она готова была бы восхищаться и до сих пор, если бы только она не трогала ее брата; поэтому она не могла ставить ее на одну доску с «этими госпожами», к которым вздумал приравнивать ее с чего-то Аркадий Петрович.

– Это большая разница, – сказала она ему резко и запальчиво, – она и эти твои дамы! Она – известная артистка, и ты сам три месяца тому назад восхищался ею, а те простые кокотки и содержанки!

– Ну, мало ли кем мы восхищаемся! Из этого еще ничего не следует! И потом, позволь, – воскликнул Аркадий Петрович, в недоумении останавливаясь перед женой, – чего же ты так волнуешься, если сама же находишь, что это – женщина, достойная всякого уважения и восхищения?

– Нет, я совсем этого не нахожу! Зачем ты переиначиваешь мои слова!

– Да ведь не ты же ли это сейчас сказала?

– Нет, я совсем не это сказала! – воскликнула Елена Николаевна, чувствуя, как в ней закипают и слезы, и еще более резкие слова, и нарочно вставая, чтобы уйти и кончить это, – я совсем не это сказала! Ты нарочно притворяешься, что не понимаешь меня сегодня! Я сказала и повторяю, что она замечательная артистка, талант которой можно и должно даже ценить и уважать. Но из этого вовсе еще не следует, чтобы я находила ее подходящей женой для моего брата и чтобы могла одобрять их… их любовь… потому что уверена, что она приведет только к несчастью… От жены моего брата я желаю и требую совсем другого, чем от актрисы, которую приезжаю смотреть в театр!

Аркадий Петрович хотел что-то возразить ей, но Елена Николаевна не дала ему этого.

– Нет, нет, – сказала она решительно, – нам лучше прекратить этот разговор; я жалею, что начала его. Мы, очевидно, не расположены согласиться друг с другом!

– Да, – сказал Аркадий Петрович, сердито и небрежно пожимая плечами и закуривая в утешение себе сигару, – когда женщины бывают в таком состоянии, как ты сегодня, то с ними, разумеется, никакой логичный спор невозможен!

И он вышел, оставив жену одну. Елене Николаевне было очень тяжело. Она сознавала, что была не совсем справедлива к мужу, ссора с которым произошла больше из-за ее дурного расположения, чем из-за несходства взглядов. Но с другой стороны, она была очень недовольна и обижена им, потому что в такую тяжелую ей минуту он не только не успокоил и не ободрил ее, но говорил нарочно так, что только еще больше раздражал ее.

Все это было очень тяжело, а впереди предстояло еще более тяжелое объяснение с братом.

– Да, – сказала себе с тоскливым предчувствием Елена Николаевна, – вот я поссорилась уже из-за нее с мужем… а с братом будет и того еще хуже. Нет, очевидно, что эта женщина – не из тех, которые приносят семье счастье и покой…

Ольга на этот раз остановилась у Милочки. Чемезову это не очень нравилось, – но Ольга заупрямилась, говоря, что у сестры ей гораздо удобнее и спокойнее, чем в гостинице; но главная причина, которой она не высказала Чемезову, была та, что у нее не было денег, а житье в гостинице при ее неуменье всегда обходилось ей очень дорого.

Квартира у Милочки была в лучшей части города, прелестная и довольно большая. Милочка жила на ней уже давно и считалась в доме одною из лучших жилиц, хотя случалось, что по нескольку месяцев сряду не платила за нее денег, но случалось также, что платила и за целый год вперед. Все зависело от того, как шли дела Ардальона Михайловича.

От успеха этих дел зависело все в жизни Милочки, начиная от новых бриллиантовых серег и поездок в Крым или за границу и до хорошего расположения духа включительно.

Обстановка Милочкиной квартиры была очень нарядна и эффектна, хотя это было не столько делом рук или, вернее, бумажника Ардальона Михайловича, сколько других Милочкиных поклонников.

Ардальон Михайлович поставлял только главное, так сказать, существенное, как, например, квартира, лошади, бриллианты, счета модисткам и тому подобное. Поклонники же украшали Милочкину квартиру. Один всегда подносил ей цветы, другой – фарфор, третий – красивые безделушки, четвертый – картины и так далее.

Милочка каждому из них открывала по секрету свою маленькую слабость, говоря одному:

– Ах, я обожаю фарфор; особенно старинный! Знаете, это моя страсть, я способна разоряться на него!

И услужливый влюбленный galant homme[10] принимал это к сведению и, конечно, не допускал разоряться на такой вздор такую хорошенькую женщину, предпочитая это лучше делать за нее самому.

Другому говорилось то же самое о цветах или кружевах, и каждому определялась роль специального поставщика какого-нибудь предмета.

Милочка находила, что это очень выгодно и для нее, и для поклонников. По крайней мере, никто слишком сильно не разоряется и каждый знает свой отдел, а у Милочки таким образом скоплялись постепенно целые богатства разных редких и дорогих вещей.

Ардальон Михайлович тоже ничего против этого не имел; во-первых, это и для него тоже имело свои выгоды и удобства, а во-вторых, он знал, что такие вздорные, в сущности, подношения ни к чему серьезному женщину еще не обязывают. Да если бы даже Милочка и сочла себя пред кем-нибудь из них обязанной, то и на этот счет у Ардальона Михайловича был свой философский взгляд.

За его богатую всякими приключениями жизнь у него бывало немало всевозможных романов, из которых он вынес одно положительное убеждение, что женщина, да еще хорошенькая, все равно не может обходиться без маленьких обманов и измен, – не безразлично ли, значит, которая из них будет его обманывать? Милочка на этот счет, благодаря некоторой холодности темперамента, была даже умереннее других; к тому же он и сам не мог похвалиться безукоризненной верностью ей и потому благоразумно воздерживался поднимать из-за таких пустяков ссоры и истории, к которым у него всегда было чуть не физическое отвращение. Его девиз был: живи и давай жить другим! И он всегда старался устроить свою жизнь так, чтобы она текла приятно, весело и беззаботно и чтобы от нее, насколько возможно, получалось бы больше удовольствий.

Вследствие этого Ардальон Михайлович давно усвоил себе тот «философский», как он говорил, взгляд на вещи, позволявший ему ко всем неудачам и неприятностям относиться легко, почти небрежно, не удостаивая их большого внимания. От этого Ардальон Михайлович всегда был в ровном, прекрасном расположении духа, которое, кажется, сильнее всего прочего привязывало к нему Милочку, тоже не любившую ни неприятностей, ни ревности, ни скупости, ни озабоченных серьезных лиц.

Злые языки говорили, что это приятное настроение духа не покидало Ардальона Михайловича даже и в такие минуты, как, например, когда у него умер единственный сын, или когда, после какой-то неудачно кончившейся для него аферы, у него произошло с кем-то из заинтересованных лиц очень крупное объяснение, коснувшееся отчасти даже его красивой физиономии, и через час после которого его уже видели у Бореля благодушно восседающим с сигарой в зубах пред блюдом устриц и бутылкой шампанского и все с той же приятной улыбкой рассуждающим о том, что неприятности с каждым могут случиться, но что на них следует только не обращать много внимания и относиться к ним философски.

Милочка не очень удивилась, увидев сестру и узнав, что она приехала на целых две недели.

Положим, раньше Ольга почти никогда этого не делала, но Милочка знала, что теперь Ольга влюбилась и потому от нее можно ожидать всяких сюрпризов.

– Я не удивлюсь, если ты даже совсем бросишь сцену, – сказала она с маленькой насмешкой.

Ольга чуть-чуть нахмурилась.

– Ну, положим, – сказала она глухо, и в глазах ее сверкнул недобрый огонь, – этого никогда не будет.

Но Милочка пожала плечами.

– Не ручайся, – сказала она, – мне кажется, он театра недолюбливает…

– Из этого еще ничего не следует, – сказала Ольга с хмурым выражением на лице, – театру служу я, а не он. Я знаю, – запальчиво прибавила она вдруг через минуту, – что он тебе не нравится… я это знаю…

Милочка немножко смутилась и покраснела, но леонтьевская искренность была свойственна и ей.

– Это правда, – сказала она откровенно, – то есть, – быстро прибавила она, заметив, как вспыхнула сестра, – он, может быть, отличный человек: и очень умный, и очень честный, и вообще всяких таких добродетелей… но он не по мне… мне он несимпатичен.

– А мне, – сказала, сдвигая брови, Ольга, – несимпатичен Ардальон Михайлович… однако… однако я никогда не позволяла себе говорить тебе, что он мне не нравится!..

Милочка смешалась еще больше, но ей не хотелось ссориться с сестрой, которой она была искренне рада, – и к тому же еще в первый же день ее приезда, – и она сдержала себя.

– Ну, Оленька, – заговорила она ласково, – не будем ссориться из-за них; право, они этого не стоят… Ты воображаешь, что мне очень нравится Ардальон Михайлович! Совсем нет; я лучше, чем кто-нибудь, знаю все его недостатки, но в конце концов, все они друг друга стоят, их даже и менять не стоит, – это все равно, что прислуга: прогонишь пьяницу – наймешь воровку! Все они хороши! Уж я-то их достаточно знаю, поверь мне!

Но Ольга, задетая в своей любви, молчала, не поддаваясь на ласку сестры и возмущаясь в душе, как та может сравнивать Чемезова со всеми подобными господами.

– Пойдем лучше завтракать, – сказала Милочка, уводя сестру в столовую, но, не дойдя до дверей, она уже раскаялась, что огорчила, и остановившись, крепко обняла и поцеловала ее. – Если ты будешь счастлива с ним и если он будет любить тебя, то я сама готова полюбить его! – сказала она горячо. – Только… только я боюсь, Оленька…

– Чего? – спросила Ольга, сознавая невольно, что этот неясный и беспричинный страх есть и в ней самой.

– Я не знаю – чего, – сказала Милочка с замешательством, не умея объяснить словами свое чувство, – только мне кажется, что из этого ничего не выйдет… хорошего; может быть, я ошибаюсь, но, право… вы не созданы друг для друга.

Ольга молча стояла пред ней, задумчиво и печально смотря в окно чуть прищуренными глазами.

– Может быть… может быть… – сказала она, глубоко о чем-то вздохнув. – Но будь что будет! – воскликнула она, решительно встряхнув головой, точно отгоняя от себя какие-то тяжелые мысли. – Я его люблю и ничего не боюсь!

Нельзя сказать, чтобы Чемезов с большим удовольствием ездил к Милочке. Ему не нравилась ни она, ни ее общество, ни даже ее квартира; но иначе трудно было устроить: ему то приходилось заезжать за Ольгой, то провожать ее туда.

Милочка встречала его каждый раз очень любезно. Но под этой любезностью чувствовалась их скрытая неприязнь друг к другу, которую каждый из них ради Ольги старался, по возможности, маскировать и подавлять в себе.

Чемезов избегал подолгу оставаться здесь, стараясь скорее уводить Ольгу из этого неприятного ему общества, да она и сама предпочитала быть с ним вдвоем, глаз на глаз, когда им бывало так хорошо и легко друг с другом.

Но видеться за эту неделю им приходилось сравнительно мало.

Утром он был на службе, вечером играла она. Теперь он уже не ходил в театр каждый раз, что она играла, как делал это в Москве. Во-первых, не было времени, потому что все вечера у него проходили в работе, которую он спешил оканчивать к ее приходу; а главное, ему было как-то странно и даже неприятно видеть ее теперь на сцене, обнимающуюся с разными мужчинами, изображавшими ее мужей и любовников, и зависящую всецело от прихотливой, непостоянной толпы, которая сегодня осыпала ее рукоплесканиями, а завтра могла освистать.

Они старались обедать вместе где-нибудь в ресторане, что так не любил Чемезов и что нравилось Ольге, и это было единственное время в продолжение дня, которое они могли проводить вместе.

Зато вечера – правда, уже поздние, потому что большей частью она могла приезжать только к 11 часам, принадлежали им вполне.

Придя после обеда домой и занимаясь своими бумагами, Чемезов в то же время мысленно следил за Ольгой: «Теперь она гримируется и одевается, теперь идет, верно, первый акт», затем второй и так далее, с каждым часом все нетерпеливее поджидая ее. Няню и Архипыча он обыкновенно отправлял спать. Их вытянутые, недовольные лица портили ему радость свидания с ней и стесняли его.

В конце 11-го часа он начинал чутко прислушиваться к каждым шагам на лестнице, которые глухо доносились до его кабинета. Но ее шаги, легкие и торопливые, он уже научился отличать от всех других; и торопливо, с радостной, невольно являвшейся на лице улыбкой, он вставал ей навстречу и, тихонько отворив дверь, с учащенным биением сердца поджидал ее за ними. Она поднималась своим быстрым, легким бегом и каждый раз, увидев его, радостно и тихо вскрикивала и бросалась к нему, еще вся свежая и холодная от морозного воздуха, принесенного ею с улицы.

Он снимал с нее ротонду, с запушенным снегом меховым воротником, целовал ее заиндевевшие волосы и разрумянившееся на морозе лицо, и они вместе шли к нему в кабинет.

Ольга еще по дороге начинала что-нибудь оживленно рассказывать ему о том, где была, как играла, кого видела, как принимали и так далее. Он усаживал ее на ее любимое место, подле камина, огонь в котором, к полному негодованию Архипыча, поддерживал для нее теперь весь вечер. На лице ее еще виднелись легкие следы грима, и он тщательно стирал эти остатки пудры и карандаша, которые портили, на его взгляд, любимое лицо, и шутя заставлял ее иногда даже умываться, не позволяя ей после ни завиться, ни напудриться и уверяя ее, что так она нравится ему гораздо больше.

Она с шутливым протестом, но с удовольствием в душе покорялась ему и исполняла все его желания.

Затем он приносил ей уже остывший чай и закуски, и она заставляла его, сидя на одном кресле с нею, пить из одной чашки и есть с одной тарелки. Это доставляло им какое-то забавное удовольствие, – точно им казалось, что они все еще недостаточно близки, и хотелось быть все ближе и ближе друг к другу.

Порой они засиживались так до глубокой ночи и, не отводя один от другого влюбленных глаз, говорили целыми часами. Ольга рассказывала ему обо всем, что приходило ей в голову, со свойственной ей манерой, нервной и неожиданной, быстро скользящей по всему, и пересыпала свои рассказы новыми ласками и признаниями, трогавшими и порабощавшими ей его еще больше.

Но иногда они сидели молча, прижавшись друг к другу и задумчиво, с блуждающей улыбкой, смотрели на огонь камина. Угольки в нем то тихо вспыхивали синеватыми перебегающими огоньками, то вдруг, слегка встрескивая, рассыпались во все стороны блестящими, огненными звездочками, точно крохотный фейерверк.

И вместе с теплотой, все больше разливавшейся в комнате, разливалась сладкая ленивая истома и по их телу, и им было лень двигаться, говорить и даже думать… Они только бессознательно наслаждались близостью друг друга, и теплые руки их тихо вздрагивали и крепче сжимались одна в другой…

Ни одна еще женщина не действовала на Чемезова так сильно, и ни с одной из них прелесть счастья не ощущалась им так властно и ярко, как с Ольгой. Хотя в чем, собственно, состояло это счастье – он затруднился бы объяснить. Оно было во всем – в каждой минуте, в каждом взгляде, в каждом движении! Оно было в ее улыбке, в ее словах, в ее глазах, в ее ласке, а также в этом нравственном сродстве душ, в котором, благодаря любви, сливались их натуры, так несходные, в сущности, между собою. Каждый из них как бы дополнял один другого – и выходило нечто целое, стройное и прекрасное! Это было лучшее время их любви, то время, когда люди не могут встретиться глазами без того, чтобы не улыбнуться друг другу.

Даже когда ее не было с ним, то все, казалось, было полно ею. Его мысли, его чувства и даже самые комнаты в несколько дней точно приобрели и усвоили себе отпечаток чего-то присущего ей одной.

Брошенный на кресле шарф ее, весь еще как бы пропитанный тонким запахом ее прикосновения, роль, забытая ею на столе, шпильки и булавки на его комоде, которых раньше никогда не водилось у него, – все говорило и напоминало ему о ней, и прикасаться к этим вещам, когда ее не было, доставляло ему какое-то странное наслаждение, и он с растроганной нежностью убирал все эти вещи, которые она, приходя, сейчас же снова везде разбрасывала.

У сестер за все это время Чемезов не был ни разу, и что-то останавливало его от того, чтобы пойти туда; он сознавал, что в жизни его совершился такой перелом, который нельзя, да и не следует скрывать от Hélène. Он и не желал скрывать этого, – напротив, счастье его было так полно, что он чувствовал даже потребность поделиться им с сестрой, с которой вообще привык всем делиться. Но он предчувствовал, что на этот раз не найдет в ней обычного сочувствия, а хмурые лица няни и Архипыча еще больше подтверждали ему это. Архипыч был и пасмурнее, чем когда-либо; он почти совсем перестал говорить и даже в комнаты не входил, ограничиваясь только мрачными докладами, когда кто приходил, да явлениями по вечерам со связкой дров, которую клал перед камином молча, чуть не с трагическим выражением на лице.

Няня тоже ходила вся заплаканная, горько вздыхала, каждую минуту говорила о смерти и растиралась разными бальзамами.

Чемезов прекрасно понимал, из-за чего все эти истории, но делал вид, что ничего не замечает, не обращал внимания на трагический и оскорбленный вид своих стариков, которые, кажется, считали роман его с Ольгой чуть не личной и кровной обидой себе.

Но как бы там ни было, как бы ни приняла Hélène его признание, он все-таки решил сходить к ней в первый свободный вечер, когда у него будет поменьше работы, и поговорить с ней, если это выйдет кстати. Это вышло довольно скоро и удачно в том отношении, что ни Аркадия, ни Зины не было дома. Чемезов желал высказаться только сестре, и совсем не чувствовал себя расположенным говорить об этом с Аркадием Петровичем, который только бы помешал им, и потому он был очень доволен, узнав, что Hélène совсем одна.

Решаясь на этот разговор, Чемезов не был вполне спокоен. Он слишком любил сестру и слишком привык уважать ее мнение, чтобы ее неодобрение в таком важном для него вопросе могло оставить его равнодушным.

Но в то же время он и к Ольге относился уже настолько горячо и болезненно, что его не могло не задеть и не оскорбить малейшее неодобрение ее.

Елена Николаевна приняла брата очень спокойно и даже ласково, как если бы ничего не знала о случившемся, но она избегала смотреть на него, притворяясь, что занята своим шитьем, и не могла говорить с ним просто и непринужденно, что бывало с ней всегда, когда она была недовольна кем-нибудь из близких ей людей.

Она спросила его, не хочет ли он чаю, но не спросила его, отчего он не был у них так давно, как спросила бы непременно, если бы действительно ничего не знала. Чемезов заметил это, но не придал этому особенного значения, думая, что это простая случайность. Они говорили сначала о разных незначительных и ненужных ни ему, ни ей пустяках, и говорила больше Елена Николаевна, которая боялась, что брат заговорит с ней именно о том, о чем она боялась говорить и о чем в то же время почти желала заговорить.

Но Чемезову, пришедшему с желанием поделиться с ней своим чувством, скучно было рассуждать о погоде и о том, какое Зине сшили новое платье, и о том, как Аркадий Петрович остался на днях у Веригиных без шести на шлеме.

– Послушай, Hélène, – заговорил он нежным, слегка взволнованным голосом, с лаской беря ее руку, – я хочу рассказать тебе одну вещь, которой ты еще не знаешь, но которая очень важна и дорога для меня…

Сердце Елены Николаевны тревожно дрогнуло, и она поспешно отняла от брата свою руку.

– Я думаю, – сказала она чуть-чуть задрожавшим голосом, – что знаю… о… о чем ты хочешь говорить со мной, и… и думаю, что нам лучше вовсе не говорить об этом! – докончила она вдруг быстро и резко, более резко, чем желала бы того сама.

Чемезов, пораженный ее жестким и волнующимся голосом, с удивлением глядел на нее и только теперь понял, что няня, верно, была уже здесь и успела обо всем рассказать Hélène. Он удивлялся, как раньше не пришло ему этого в голову, но тон, которым сестра ответила на его дружеское, доверчивое признание, оскорбил его и за себя, и за Ольгу.

– Почему же? – спросил он ее сухо и строго, точно давая ей время лучше и серьезнее обдумать свой жесткий, оскорбивший его отказ.

– Потому что мы в этом (Елена Николаевна особенно подчеркнула это слово) никогда не сойдемся.

Чемезов с сумрачным выражением на лице помолчал несколько секунд, машинально глядя на работу сестры.

– Очень жаль! – сказал он наконец таким тоном, что Елена Николаевна сразу почувствовала, что их теплые и сердечные отношения порвались в эту минуту если и не совсем и не навсегда, то, во всяком случае, сильно и надолго; ей было это мучительно больно и горько, но постараться поправить их тем путем, какого желал от нее брат ее, она все-таки не могла и не хотела.

– Очень жаль… – повторил он тем же новым для нее в нем холодным, враждебным тоном, – я думал, что моя жизнь интересует тебя.

– Да, Юрий! – воскликнула она горячо, едва сдерживая слезы, редко подступавшие к ней. – Да, Юрий, она меня очень интересует, но, оказывается, что мы слишком разно смотрим на нее… и вообще на вещи… и потому нам лучше вовсе об этом не говорить, потому что… потому что мы все равно не согласимся друг с другом!

– До сих пор мы в большинстве случаев соглашались.

– Да, до сих пор, но не с этих пор!

– Ну что ж, – сказал, поднимаясь, Чемезов и с болью в душе решаясь отныне никогда больше не говорить с сестрой ни о чем, что будет ему дорого и близко, потому что она оттолкнула и не поняла его в самую нужную и дорогую ему минуту. – Так как мы не можем согласиться, а я не стану подделывать свою жизнь под чужие требования, то нам, конечно, лучше вовсе никогда больше не говорить об этом. – И он взял шляпу и холодно, как чужой, потому что в эту минуту она была для него хуже чем чужая, протянул ей руку.

– Нет, Юрий, нет! – быстро воскликнула Елена Николаевна, удерживая руку брата в своей руке и не отпуская его. – Я прошу тебя не уходить; это будет похоже на ссору, а я, конечно, не хочу ссоры. Я только… не могу и не хочу говорить об этом; но это не должно и не может влиять на наши отношения вообще!

– Я думаю, что может, Hélène! – сказал он мягче, всей душой желая, чтобы она одумалась и поняла его, и готовый простить ей все ее резкие слова, если она хоть немного уступит ему. – Невольно, быть может, даже бессознательно, но может, Hélène! – повторил он твердо.

– Я не верю этому! – сказала она горячо. – Мы с тобой жили душа в душу тридцать лет, неужели же… – Елена Николаевна остановилась на мгновение, не зная, как мягче высказать свою мысль, но не удержалась и высказала ее резко: – Неужели же разойдемся теперь из-за чужой, посторонней женщины, которую ты даже не знал полгода тому назад и которую, быть может, не захочешь знать еще чрез полгода!

Чемезов вспыхнул и сильно нахмурился.

– Эта женщина, – сказал он, взглядывая на сестру раздраженным, гневным взглядом, – мне не чужая! Она дорога мне так же, как ты и Зина, и я желаю знать ее не полгода, а всю мою последующую жизнь!

Он побледнел, говоря это тем властным, не допускающим дальнейших возражений голосом, каким говорил редко, но говорил всегда, когда хотел твердо выразить желание, в котором ему противоречили; этот тон, а еще больше слова его, в свою очередь, задели Елену Николаевну.

– Я могу только сказать на это, – заговорила она запальчиво, оскорбляясь тем, что он признавал эту женщину одинаково дорогой для себя, как ее и Зину, – что все это очень печально и что я желаю для твоего же счастья, чтобы этого не случилось.

– Ну, довольно, Hélène! – прервал ее Чемезов с холодным утомлением. – Ты права, не будем больше никогда об этом говорить, и не удерживай меня теперь; я ухожу не потому, чтобы считал наши отношения порванными или желал бы ссоры, но потому, что в данную минуту не расположен оставаться здесь и говорить о чем бы то ни было. До свидания; дня через два я зайду, конечно, – прибавил он нарочно, чтобы она не думала, что он совсем желает рассориться с ней и даже перестать бывать, но… было слишком много этих «но», чтобы он, с его нервным и не выносящим притворства характером, мог бы продолжать спокойно сидеть с ней теперь.

– До свидания… – сухо, почти не глядя на него и не отрывая от работы глаз, сказала Hélène.

Они холодно пожали друг другу руки, и каждый из них сознавал, что порвалось слишком многое из того, что так тесно связывало их прежде, и что поправить это будет трудно, тем более что ни тот ни другой не пожелают уступить друг другу.

Когда брат ушел, Елена Николаевна несколько минут молча продолжала свою работу, почти не видя ее и не думая о ней. Горло ее сжимала нервная судорога, и глаза застилались туманом.

– Господи! – воскликнула она, опять укоряя себя. – И сама же я послала его в Москву!.. – Она отбросила в сторону свою работу и заплакала тяжелыми горькими слезами… А Елена Николаевна плакала очень редко, и в последний раз плакала года два тому назад, когда ее средняя девочка была при смерти.

Чемезов ожидал, что сестра отнесется к тому, что он скажет ей, не очень сочувственно, но что она отнесется так – этого он не ожидал, и тем больнее это оскорбило его.

Он удивлялся, почему все точно сговорились противиться его любви к Ольге! Он еще понял бы это, если бы вздумал жениться на ней, потому что понимал, что таким людям, как его родные, такая женщина, как Ольга, конечно, не может казаться подходящей для него партией; но ведь он и не говорил ничего о женитьбе! Он вообще не был склонен к этому, а на Ольге – как это ни странно было для него самого – он чувствовал, что склонен жениться даже еще менее, пожалуй, чем на Мери. Мысль о женитьбе на ней представлялась ему невозможной по множеству важных и неустранимых причин.

Прежде всего, он никогда бы не допустил, чтобы его жена была на сцене; в его глазах это было почти так же невозможно, как поступить на сцену самому. А Ольга никогда не согласилась бы бросить сцену; она сама не раз говорила ему это, прибавляя, по-видимому не без умысла, что пожертвует для любимого человека всем, но для сцены пожертвует даже и любимым человеком.

С другой стороны, если даже и допустить возможность, что она согласится бросить сцену, то и тогда, положа руку на сердце, Чемезов не мог бы сказать, что пожелал бы тотчас же жениться на ней.

Возможность этой женитьбы на ней когда-то впоследствии, чрез несколько лет впереди, мелькала порой в его представлении, но как-то смутно и неопределенно. Для этого, прежде всего, потребовалось бы всю ее переделать, начиная от ее взглядов на вещи и манер до самой натуры включительно. Пришлось бы артистку пересоздать в семьянинку, что с ее характером было очень трудно и потребовало бы нескольких лет упорной работы над нею. Да и вопрос еще, – имел ли он на это право? Лично для себя и для своих отношений с ней, даже и помимо женитьбы, он, пожалуй, предпочел бы, чтобы она действительно бросила сцену; но, относясь к этому вопросу объективно, он невольно сознавал, что не имеет на это права и что требовать от нее подобной жертвы, даже давая ей взамен замужество, – было бы с его стороны недобросовестно.

К тому же, как ни была она знаменита, как ни заискивают в ней теперь все, благодаря ее имени, успеху и таланту, но раз она сойдет со сцены и из знаменитой актрисы превратится в обыкновенную женщину, с сомнительным прошлым вдобавок, она тотчас же потеряет всю свою прелесть и силу для большинства, и в том же самом обществе, которое теперь бегает за ней, не встретит ничего, кроме злобных сплетен, клеветы и презрения, которым оно отплатит ей за прежние успехи и свое заискивание пред ней.

Ее замужество не могло принести ей с собой того забвения и прощения, которым часто многие женщины прикрывают грехи и ошибки прошлого именем и положением того человека, за которого выходят замуж.

Оно скорее только повредит и этому мужу, который отнимет у общества его любимую игрушку; и чем сильнее баловали ее прежде, чем снисходительнее глядели на все ее слабости и проступки, тем строже взыщут с нее потом, когда она сойдет со сцены и, выйдя замуж, изменит этой толпе, которую забавляла столько лет и которая не простит ей этой измены.

Ему же, у которого и без того было столько врагов, подобная женитьба повредит более, чем кому-либо. Все его недоброжелатели обрадуются случаю как-нибудь оскорбить и унизить его жену, прошлое которой даст к этому такой благоприятный материал.

Жене мстили бы за мужа, мужу за жену, и вся его карьера, в которой он и без этого должен был тяжелой борьбой отвоевывать себе каждый шаг, окончательно бы рушилась и погубила бы вместе с собой и дорогое ему дело, потому что очень может быть, что этим воспользовались бы как орудием и средством выжить его, чего многие так давно уже добивались, и путем различных оскорблений ему и ей заставить наконец самого его бросить все и уйти.

А он не хотел этого; он любил свою службу и свое дело не меньше, чем Ольга – свой театр, и если она говорила, что для сцены пожертвует всем, даже любимым человеком, то и он мог сказать почти то же самое о своей службе.

И, наконец, последняя и почти главная причина невозможности их брака были его семейные отношения к родным.

Не только Hélène, но даже те же няня и Архипыч – со всеми ими пришлось бы, вероятно, все порвать, потому что они никогда бы не признали Ольгу подходящей для него женой и всеми силами восстали бы против этого. A Hélène, с той долей прямолинейности, которая была в ней отчасти, по всей вероятности, не согласилась бы ее даже принять. А все это были привязанности долгих лет, глубокой любви, дружбы, уважения и привычки, расстаться с которыми ему было бы страшно тяжело, тем более что вся предыдущая жизнь связывала его с ними.

Нет, он невольно сознавал, что брак для них обоих повлек бы за собой столько тяжелых и напрасных жертв, что о нем лучше было и не думать, но зато он желал иметь Ольгу своей любимой подругой, с которой он с радостью готов был делить свою жизнь, и в этом случае он уже не желал, чтобы кто-нибудь, хотя бы даже сама Hélène, вмешивался в их отношения. Он вообще не любил вмешательства в свою жизнь, а в подобном случае и тем более, и потому решил сразу же дать это понять и Hélène, и всем другим, кто вздумает делать то же.

Все это было очень неприятно и тяжело ему. Это были уже первые шипы их радостной и прекрасной до сих пор любви! И он невольно обвинял Ольгу за ее неожиданный, так все спутавший и преждевременно все открывший приезд! Если бы она благоразумно дождалась поста, как они условились, то он успел бы за это время постепенно все устроить и подготовить всех к ее приезду И тогда это произошло бы гораздо спокойнее и лучше; тогда как теперь действительно вышел чуть не скандал, который уже невозможно поправить, и взгляд его родных на Ольгу был навсегда испорчен.

Но что его окончательно поражало и раздражало, так это точно такое же несочувствие и противодействие их отношениям и со стороны родных Ольги.

Как у него были свои Hélène, няня и Архипыч, так и там были свои Милочки, Настасьи и tutti quanti[11]. Даже Пелагея Семеновна, сначала встретившая его так сердечно, охладела к нему, стала его как-то стесняться и уже не называла больше ни «ты», ни «Егорушка».

Варенька, Борис и Павля тоже относились к нему холодно и натянуто, видимо не желая признавать его членом своей семьи, как признавали Ардальона Михайловича. Ольга и на этот раз, по обыкновению, привезла с собой Настасью, но он почти не видел ее, потому что, как только он приходил, она, сухо поклонившись ему, тотчас же уходила с тем самым выражением обиды и неудовольствия на лице, с какими встречали Ольгу его собственные няня и Архипыч.

Замечала ли все это Ольга, и если замечала, то обращала ли на это внимание – трудно было сказать. С ее чуткостью довольно мудрено было не заметить, но, вероятно, не желая портить мелочами их общее счастье, она скрывала от него свои наблюдения и относилась к ним, по-видимому, очень легко, с присущим ей добродушием. Порой она даже шутливо подтрунивала над няней и Архипычем, улавливая со свойственной ей меткостью тот комизм их натур, который занимал ее как артистку и который почти ускользал до сих пор от него, всегда занятого другими, более серьезными вещами. Она в насмешку прозвала Архипыча Архивычем, уверяя, что это больше идет к нему, и в минуту нередко находившей на нее шаловливости, когда она могла дурачиться, как девочка, с таким юмором копировала стариков, что Чемезов невольно смеялся вместе с нею.

До отъезда Ольги в Москву оставалось всего два дня. Время это пролетело для них так быстро, что они почти не заметили его; но на второй неделе поста она опять должна была приехать в Петербург, и тогда уже совсем и со своей всей семьей.

У нее уже были переговоры об этом с матерью, которых подробно она Чемезову не передала, сказав только, что хотя Пелагее Семеновне это и неприятно, но она согласилась. Были также и продолжали вестись, очень деятельно и энергично с ее стороны, такие же переговоры и с дирекцией театра о том, чтобы ее перевели из Москвы в Петербург. Просьба эта так поразила московскую дирекцию, привыкшую к тому, что Леонтьевы всегда служили в Москве, что она сначала даже и не принимала этой просьбы серьезно, почти не веря ей. Но Ольга пугала, что иначе совсем бросит казенную сцену и перейдет на частную. К тому же в Петербурге от ее предложения были в восторге, и разные влиятельные в театральном мире лица, к которым она обратилась за содействием, и сама дирекция усердно хлопотали об успехе этого дела, хотя пока все это держалось еще в секрете. Но давно уже замечено, что именно все подобные секреты, начиная от государственных тайн и кончая романом актрисы, тотчас же, неизвестно, как и каким путем, делаются всем известными.

И теперь, несмотря на то что Ольга до поры до времени не хотела этого разглашать и все преданные ей и хлопотавшие за нее лица тоже как будто молчали об этом по ее просьбе, тем не менее слух о ее переходе был уже кем-то пущен и быстро разошелся повсюду. Об этом говорили еще неуверенно и нерешительно, почти не доверяя интересной новости и всячески комбинируя и разъясняя ее. Имя Чемезова тоже было уже произнесено и присоединилось к слуху как причина. Больше всего говорили, конечно, в сферах, ближе стоявших к театру, где это произвело настоящую сенсацию.

Но в Москве об этом говорили гораздо меньше, чем в Петербурге; там этому просто не верили, и слух этот почти не проник еще в публику, а если кто и слышал его, то глядел на него просто как на сплетню, пущенную кем-нибудь в насмешку или со злости на Леонтьеву.

Даже в театральном кружке, где уже было известно о прошении Ольги в дирекцию и где Пелагея Семеновна почти и не скрывала этого, почему-то не хотели верить, что это серьезно. Театральные уверяли, что это просто минутная фантазия, которая пройдет прежде, чем начнется зимний сезон, и что за это время Ольга одумается и сама возьмет назад свое прошение, потому что не решится променять московскую сцену на петербургскую, на которой еще неизвестно, как-то ей повезет и полюбят ли ее так, как любили здесь.

Но в Петербурге, напротив, верили и желали верить. Самый небывалый еще до сих пор факт ее вторичных гастролей в одну зиму подтверждал это.

И весь театр волновался.

Петербургские примадонны, встревоженные и не-довольные, потихоньку интриговали против этого плана у всех влиятельных лиц, которых знали и которые могли им помочь в этом, распуская об Ольге самые ужасные слухи, но в глаза любезно улыбались ей и уверяли, что в восторге от ее намерения, потому что она своим талантом поднимет репертуар и принесет тем много пользы и добра.

А Ольга, поглощенная вся своей любовью, хотя и знала по опыту цену всех этих мнимых любезностей, была в таком радостном и нервном состоянии, что почти не замечала той бури в театре, которую подняла своим внезапным решением, и все казалось ей вокруг себя так же радостно и хорошо, как было у нее самой на сердце.

В доме Леонтьевых был полный разгром.

Наскоро продавали мебель, укладывали вещи, упаковывали сундуки и ящики, и все ходили какие-то испуганные и потерянные. Пелагея Семеновна горько плакала, расставаясь со своим милым насиженным гнездом, и жаловалась на судьбу и на Ольгу, доведших ее до этого.

– Господи! – говорила она, всхлипывая, перед ящиком, в который укладывала разные вещи. – Думала ли я, что на старости лет родной угол разорять придется! Шутка ли, двадцать семь лет на этой квартире выжили – и вдруг нате вам! Хоть бы умереть-то покойно дали, а там делали бы что хотели! Ну куда я теперь этот буфет дену? Ведь он мне верой-правдой тридцать лет прослужил, так неужели же его за то теперь на Сухаревку тащить?

– Буфет можно с собой взять, – нерешительно предлагала Ольга, которая всячески старалась успокоить и утешить мать, примирив ее как-нибудь с мыслью о переезде.

Но на душе ее, с тех пор как она воротилась опять в Москву и уже не чувствовала больше того напряжения любви, которое чувствовала все время в Петербурге, когда каждый день видала Чемезова, было тоже тяжело, и ей почти не меньше матери грустно было бросать тот дом, к которому она так привыкла, в котором родилась, выросла и провела почти всю жизнь.

– Это чтоб его поломали-то весь? – сердилась на ответ дочери Пелагея Семеновна. – Одни щепки вместо буфета привезут, и все равно бросить придется!

– Ну, продайте его…

Но Пелагее Семеновне и это не нравилось.

– Продайте… – говорила она жалобно, – легко сказать! Продайте! Сердца в тебе, Оленька, нет, вот что! И диван отцовский, значит, тоже продать? И библиотеку его тоже? Сама над каждой его вещью, бывало, тряслась, диван вон новой материей перекрывать даже не хотела, потому что отцовский, а теперь «продайте», говорит. А бог с вами! Одно мне горе только от вас; делайте что хотите; продавайте что хотите; тащи все на Сухаревку, зови купцов – разоряйте гнездо, пускай все пропадает!..

И Пелагея Семеновна уже с полным отчаянием падала на стул и горько рыдала.

Она плакала, как над покойником, над каждой вещью, с которой расставалась, мучаясь тоской, что все это должна на старости лет вдруг бросать и переезжать в чужой, незнакомый ей Петербург, который заочно уже пугал ее, и в то же время не имела сил бросить дочь и остаться тут без нее.

Ольга понимала по себе, какую страшную жертву заставляет приносить себе мать, и потому молча и покорно переносила все ее жалобы и упреки.

Главный порок Пелагеи Семеновны и был в том, что она была слишком добра и бесхарактерна и слишком любила детей своих, не умея никогда противиться их требованиям и желаниям и подчиняясь им во всем так же, как прежде подчинялась во всем мужу, и дети, понимавшие это, нередко пользовались и даже злоупотребляли, как, например, Борис и Милочка, этими качествами ее.

Но на этот раз даже и Пелагея Семеновна возмутилась. Она знала заранее, что в конце концов все равно уступит дочери, но, уступая, не могла не жаловаться и не упрекать ее за то, невольно отстаивая, как умела, свой милый угол от разорения. Пелагея Семеновна говорила правду, твердя, что лучше ей умереть, чем видеть это и уезжать из Москвы, которая была ей почти так же дорога, как родные дети. Ольга предлагала матери остаться здесь и обещалась высылать семье, которую теперь она содержала вдвоем с Сергеем, третью часть своего жалованья; но семья без старика Леонтьева, без Ольги, Сергея и Милочки все равно так распадалась, что Пелагее Семеновне было одинаково тяжело как уезжать, так и оставаться. К тому же совсем неожиданно за переезд оказался и Боря. Ему надоела Москва, в которой уже не было больше ни одного ресторана, где бы он не был должен, и ни одного клуба, где бы у него не вышло уже какой-нибудь истории, и даже ни одного знакомого, у которого он уже не успел бы занять. Мысль о переезде положительно улыбалась ему: в Петербурге была Милочка, с ее комфортабельной квартиркой, шампанским и пикниками; там у него завяжутся сейчас же новые знакомства; Леонтьевых повсюду встречали радушно, а потому и его, не распознав еще вполне, сначала всегда очень баловали.

Он решительно был за переезд и удивлялся только тому, как это раньше не пришло никому из них в голову и чего это они до сих пор тут кисли!

Пелагею Семеновну, хотя она не только другим, но даже и себе в том не сознавалась, это очень ободряло; если бы и Боря был против, ей было бы еще труднее решиться.

Варя тоже ничего не возражала; как молодую девушку, ее даже занимал переезд; к тому же она находила, что Петербургская консерватория выше Московской, и желала перейти туда, считая, что оттуда дорога открывается гораздо шире; но, по своему обыкновению, она держала эти соображения про себя и сохраняла свой обычный равнодушный вид, не выказывая по поводу «семейной катастрофы», как в насмешку говорил Борис, ни удовольствия, ни печали.

Но Павля был в большом огорчении. У него была своя гимназия, свои товарищи, расставаться с которыми ему совсем не хотелось. В душе он был настоящий москвич, и если не боялся Петербурга, как Пелагея Семеновна, то зато чувствовал к нему какую-то безотчетную антипатию и был уверен, что не уживется там. Поднимался даже вопрос о том, не остаться ли в Москве ему одному не только до окончания гимназии, то есть до весны, как это решили теперь, так как он был уже в последнем классе, – но и на все время университета.

Но Пелагею Семеновну такой план расстраивал еще больше; она не могла себе представить, как ее Павля, казавшийся ей, несмотря на его солидную наружность и преждевременно развитую в нем серьезность, все еще совсем ребенком, останется тут вдруг совсем один, без матери и семьи, хоть и у добрых знакомых, но все же у чужих людей! И потому каждый раз, как поднимались подобные разговоры, Пелагея Семеновна начинала так плакать, огорчаться и жаловаться, что Павля только безнадежно махал рукой и уходил, говоря, что согласен ехать куда и когда хотят.

Но кто положительно был ошеломлен и возмущен чуть не больше еще самой Пелагеи Семеновны, так это Настасья, которая ходила совсем потерянная и в то же время негодующая.

– Уж недаром у меня к этому антихристу душа не лежала, – говаривала она не раз Пелагее Семеновне, потихоньку совещавшейся с ней и жаловавшейся на дочь. – Как увидела его тогда в первый раз, так вот ровно в сердце что ударило! И ведь что вы, матушка, думаете, почитай еще и сама-то Ольга Львовна ничего такого не думала, а мне сразу вдруг в мысли вошло! Сидит это насупленный такой, на всех зверем глядит и больше всего на Ардальона Михайловича да на Людмилу Львовну косится, ровно они что сделали ему; а Ольга-то наша Львовна взглянет на него, чего-то вспыхнет вся; не то сконфузится, не то словно испугается чего, а глаза у самой так вот и горят, так и горят, и все на него смотрит. Говорит с другими, а смотрит-то все на него. Ну, думаю, кажись, пропали наши головушки! Уж теперь добра не жди, – он уж ее скрутит! И ведь ровно мне подсказал кто в те поры – так вот, как по писаному, все по-моему и вышло! Нет уж меня на это взять; это, правду надо сказать, уж к чему, к чему, а на это я страсть чуткая!

– Никогда я этого от него не ожидала! – плакалась, горько вздыхая, Пелагея Семеновна. – Такой солидный, серьезный человек – и вдруг… Обрадовалась ему тогда, как родному, а он, на поди, вот тебе чем отплатил наместо того!

– Помню, это тоже, – продолжала Настасья изливать наболевшую душу, – как он в Москву-то тогда приехал да к нам за кулисы пришел, – меня в те поры в уборной-то не было, я с нечаевской Дашей в кулисах стояла, – потом уж пришла, а Ольга Львовна-то моя так вся и сияет, ровно в Светлый праздник от заутрени пришла, смеется чему-то про себя и на меня как-то странно все так поглядывает, а потом вдруг обернулась да и говорит: «Настя, знаешь, Чемезов приехал!» У меня так просто сердце и упало, даже дух замер. Ну, думаю, принесла нелегкая, не было печали! Ну что же, говорю, приехал так приехал. А она засмеялась да и говорит: «Глупая ты, Настя, вот что!» Да вдруг как бросится ко мне, да начнет целовать! Меня даже зло взяло: что же, говорю, вы меня-то целуете! Ведь я не он! А она знай себе смеется да целует! И такая меня опять тоска взяла; она смеется, а я плакать хочу! Ну, думаю, теперь уж и вовсе несдобровать! И опять-таки по-моему вышло! А уж как потом в Питер-то за ним понеслась, так уж даже и не думала больше ничего! Чего уж тут думать, и без думы все понятно; одно всего только и подумала – прощай, мол, матушка-Москва, пожалуй, и вовсе теперь от тебя слетим!

Пелагея Семеновна при этих словах каждый раз принималась плакать, хотя слышала все эти подробности чуть не в двадцатый раз.

– Никогда я этого от него не ожидала! – повторяла она со слезами.

– И чем это он только обошел ее! – удивлялась Настасья. – Просто диву даюсь! Ни красоты в нем, ни радости какой! И ведь какие особы-то, бывало, ухаживали, так ведь что ни на кого и глядеть не хотела. Да вот хоть бы князя Алексея Петровича для примера взять: красавец мужчина, и молодец, и богач из первых – только ведь кликни она его, все бросит, на край света для нее полетит! Да что, захоти она только того да умненько дело поведи, так еще и в княгинях бы пощеголяла! Оно, положим, ей в этом надобности нет, сцену-то бросать тоже ни за какие почести не годится, когда Господь такой талант большой дал, да все-таки же я к тому говорю, что там люди-то ведь какие были! Орлы, можно сказать! А тут что? На тебе, здорово живешь, ровно ей глаза кто отвел! И я еще что, матушка, думаю, как бы он и вовсе ее со сцены не свел бы! Да что вы думаете, очень даже просто! Теперь вот в Петербург велел переезжать, а после и вовсе сойти велит!

– Что ты, что ты, никогда она этого не сделает! – со страхом говорила Пелагея Семеновна, в отчаянии махая на Настасью своими маленькими пухленькими ручками.

– А очень просто! Я Ольгу-то нашу Львовну доподлинно знаю! Она как влюбится – так на все готова, не только что со сцены сойти, а убить себя не пожалеет.

– Да полно тебе, Настасья, ну что каркаешь загодя!

Но Настасья, видевшая теперь в будущем одни только беды, не унималась и еще больше запугивала бедную Пелагею Семеновну.

Для Пелагеи Семеновны, как ни был печален этот переезд, все-таки в нем была и хорошая, несколько утешавшая ее сторона, – это перспектива жить подле своей ненаглядной Милочки и хоть каждый день видеться с ней.

Но Настасье и эта перспектива не искупала всех потерь Москвы, в которой она, так же как и господа ее, родилась, выросла, прожила сорок пять лет, обзаведясь тут разными приятельницами, кумовьями, крестниками и тому подобным народом, расставаться с которым ей куда как не хотелось.

Прежде чем решиться на то, она целую неделю раздумывала, ехать ей с господами в Петербург или уж лучше оставаться в Москве, благо ей и место сейчас же выходило у Ольгиной же соперницы по театру, предлагавшей ей, кстати, и жалованья гораздо больше, чем она получала у Леонтьевых.

Но как ни была «падка к рублевику», по собственному ее выражению, Настасья, но и привязанность ее к Леонтьевым была тоже не мала. Она жила у них уже десятый год и за эти годы так обжилась, так ко всем привыкла, что на всяком новом месте «просто с тоски извелась бы» и потому с не меньшим, если не с большим еще, чем у Пелагеи Семеновны, горем на душе и жалобами на Ольгу, впрочем, не столько на саму Ольгу, сколько на ее антихриста, как она почему-то прозвала Чемезова, Настасья все-таки же решилась ехать вместе с ними.

Но зато она причитала и плакалась теперь целыми днями, а в комнате ее с утра до вечера сидели всевозможные кумовья, родственницы и крестники, совсем всполошившиеся при известии о ее отъезде и приходившие прощаться и погоревать вместе с ней.

У самих Леонтьевых народу теперь бывало тоже еще больше обыкновенного.

Хоть Ольга, по совету Чемезова, предчувствовавшего, сколько неприятных объяснений и хлопот придется ей перенести из-за переезда, и старалась не распространяться об этом дальше близкого кружка, но с возвращением ее в Москву весть о нем как-то сама собой разнеслась по всему городу, поразив и возмутив москвичей такой неожиданной изменой и неблагодарностью. Многие прямо отказывались верить, и все мало-мальски знакомые являлись в дом Леонтьевых, расспрашивали, удивлялись, негодовали, упрекали, сожалели и еще больше только расстраивали бедную Пелагею Семеновну, которой по двадцати раз приходилось делиться прискорбной новостью.

Порой являлись даже вовсе незнакомые, спрашивая то лично, то письменно, правда ли это; и, видя все это, Ольга невольно все яснее начинала сознавать, какой страшный, рискованный переворот задумала она, и с каждым днем сомнения и страх сильнее охватывали ее.

Первые, по возвращении в Москву, три спектакля прошли для Ольги благополучно. Публика еще не вся знала о ее переходе, а которые слыхали о том, не верили вполне и ее принимали с той же горячностью, с которой принимали всегда по возвращении откуда-нибудь. Но на двух следующих спектаклях стало вдруг ощущаться что-то новое и как будто недоброжелательное к ней.

Ольга чувствовала, что между ею и публикой что-то словно порывается; точно они уже меньше понимают и любят друг друга.

Даже самые аплодисменты казались ей холодными и принужденными, и чуткое ухо ее, привыкшее еще с детства в гуле их различать степень восторга толпы, невольно чувствовало теперь эту новую, страшную и непривычную ей холодность. И ничто: ни слезы и упреки матери, ни предостережения друзей, ни собственный инстинктивный страх пред задуманным ею шагом не действовали на нее так сильно, как подействовало то первое шиканье, которое впервые еще за всю свою сценическую карьеру она услышала незадолго до того дня, когда должна была в последний раз играть в Москве.

В первую минуту она почти не поверила себе, своему слуху, но в райке ей положительно шикали, там не желали скрывать свое негодование, и хотя остальная часть публики, не желавшая оскорблять артистку в память прежних ее заслуг, а может быть, и не знавшая или не верившая еще ее уходу, нарочно усиленно аплодировала ей, стараясь гулом аплодисментов заглушить это недостойное и неприличное шиканье, но оно все-таки прорывалось и поражало Ольгу в самое сердце болью и испугом.

– Боже мой, Боже мой! Что я делаю! – с ужасом сказала она себе и вдруг впервые почувствовала вполне ясно и сознательно, что своим поступком она может отнять от самой себя ту любовь публики, к которой так привыкла и без которой уже не могла бы существовать.

Ярославцев, игравший вместе с нею и вместе выходивший на вызовы, так же, как и она, слышал это заглушенное аплодисментами шиканье и даже свистки и тоже был поражен ими.

– Ой, Ольга, опомнись лучше вовремя! – сказал он ей, когда занавес упал пред ними и она вынула из его руки свою похолодевшую руку. Она ничего не ответила и молча, опустив руки с каким-то бессознательным выражением на лице, пошла к своей уборной; она шла машинально, но видела, как расступались пред ней разные артисты, рабочие и даже прислуга, видела, как они смотрели на нее кто с почтительным сожалением, кто с нескрываемой насмешкой; и она чувствовала, как большинство из них торжествует и злорадствует теперь в душе.

Она слишком долго и упорно пользовалась исключительным успехом и любовью публики, чтобы не возбуждать к себе невольной зависти, даже в лучших своих товарищах, и наказание, постигшее ее сейчас, было им почти приятно.

Ольга пришла в свою уборную и все так же машинально опустилась на стул.

– Вот до чего дожили! – сказала Настасья со слезами на глазах. Она жалела свою барыню и чуть не плакала сама от постигшего ее «срама», но в то же время была почти довольна, что так случилось и что Ольга получила-таки то, чего по-настоящему и заслуживала своими глупостями.

Но Ольга вдруг вспыхнула и бросила на нее раздраженный, гневный взгляд.

– Уйди! – сказала она таким странным, глухим, точно полным ненависти голосом, что Настасья хоть и не ушла, но замолчала и, отойдя в сторону, стала собирать вещи.

Ольге было стыдно, мучительно стыдно почти физическим каким-то ощущением; ей были жалки и противны все эти люди с их лживыми советами и соболезнованиями, с их злорадствующими лицами, и хотелось бежать от всего этого и хоть несколько минут остаться одной, чтобы не видеть и не слышать никого и ничего. Она нервно накинула на себя шубу и шарф, поверх того самого бального платья, в котором играла последний акт и которое не хотела снимать, чтобы только не оставаться с Настасьей, и поспешно вышла на улицу.

Вот тут он ждал ее тогда! Бросить его и остаться по-прежнему, ничего не переменяя, здесь? Но мысль эта была ей так же мучительна, как и мысль об охлаждении к ней публики. Она даже не знала, что ужаснее. До сих пор она была только артистка. Чувства к людям не превышали в ней любви к сцене и не мешали ей, – и вдруг женщина, страстно любящая и страстно жаждущая любви, проснулась в ней с неожиданной для нее самой силой и боролась в ней теперь с артисткой, и она сама еще не знала, кто из них победит ее.

Когда она задумала этот ужасающий ее теперь переворот, он представлялся ей простым и легким, потому что жить далеко от него, лишь изредка видя его, казалось ей невыносимым. Но когда эта жертва, теперь уже почти принесенная, начинала давать свое возмездие, она поняла, что скорее обойдется без него и убьет в себе всякую любовь к нему, чем останется без того успеха и без той любви влюбленной в нее толпы, которые составляли всю суть и прелесть ее существования.

Ей вспомнилось, как отец, бывало, не раз говаривал ей, что публика ревнива и тем ревнивее и требовательнее к своим любимцам, чем больше любит их.

И вот она изменила им, и ее уже спешат наказать, и бог весть, простят ли когда-нибудь и примут ли снова с прежней любовью, если она когда-нибудь захочет опять вернуться сюда? Что, если, потеряв любовь Москвы, она не встретит такой же в Петербурге? Что, если?!

– О! Боже мой, Боже мой! – почти вскрикнула она. – Но этого не может быть! Не должно быть! А иначе… иначе… – Она не знала еще, что будет иначе, но чувствовала только, что это будет что-то ужасное и роковое для нее! Но она не верила, не хотела, не могла верить этому, – она верила в свой талант, в свои силы и счастье. – Вздор! – сказала она себе с новой энергией, – все будет хорошо! – Ее постоянные успехи невольно развили в ней уверенность в свою счастливую звезду, которая всегда поддерживала ее и позволяла смело, почти беспечно глядеть в будущее, ожидая от него, уже по привычке, только новых удач и счастья.

Воспоминание о том, что ей шикали, еще жгло стыдом ее лицо, но уже не подавляло больше тем отчаянием, каким поразило в первые минуты; она понимала теперь, что это была просто месть оскорбленной толпы, порицание ее измене, но не порицание ее таланту и игре – та месть, которая ревнующего влюбленного заставляет с ненавистью поносить изменившую ему возлюбленную, любовь к которой мучает его в это время сильнее, чем когда-либо.

Но никакая месть и злоба не могли отнять у нее таланта, которым она всех покоряла, и если москвичи ей шикали за то, что она уходила от них, то петербуржцы станут рукоплескать за то, что она перешла к ним!

Самое мучительное и тяжелое для нее в этом деле было то, что она сама слишком любила Москву и не так хотелось бы ей проститься с нею! Теперь это имело вид какого-то тайного бегства и неблагодарной измены, и она раскаивалась, зачем не сделала этого открыто и смелее! Тогда прощание их вышло бы совсем иное! Но она испугалась разных мелких неприятностей и наказала саму себя. Да, они вправе наказывать ее, вправе освистывать ее! Эти шикавшие ей теперь москвичи – когда-то толпою в несколько тысяч проводили ее отца до могилы как родного, дорогого им человека. Среди них развился и ее собственный талант; они были ее первыми учителями и судьями, и они же столько лет так баловали и любили ее, и всю семью ее… И всех их она променивает на одного человека! Оценит ли он когда-нибудь ее жертву так, как она того стоила для нее? Поймет ли, как сильно она должна была любить его, чтобы принести ее ему! Ей казалось, что Чемезов, видя в этом лишь простую необходимость, не придает ей и большого значения. А между тем ей она могла стоить целой жизни!

Когда Ольга пришла домой, Пелагея Семеновна, уже легшая в постель – последние дни она, замаявшись укладкой, ложилась гораздо раньше, – со слезами на глазах подала Ольге номер «Московских известий», где была о ней целая статья.

В статье этой говорилось, что в Москве носится упорный слух, будто Леонтьева покидает московскую сцену и переходит на петербургскую, «…но, – прибавлялось в газете, – слух этот так неприятен, что мы отказываемся ему верить! Если же это действительно правда, то мы поражены и даже – скажем сильнее – возмущены этим! Чем провинилась Москва, всегда безмерно любившая и баловавшая не только саму г-жу Леонтьеву, но и ее покойного отца, что она вдруг вздумала так неожиданно, без всяких на то, по-видимому, серьезных причин, покидать ее? Г-жа Леонтьева – коренная москвичка, и от нее менее, чем от кого бы то ни было, могли ожидать мы такого поступка!».

Затем газета вспоминала ее отца, его горячую постоянную любовь к Москве и те блестящие предложения, которые не раз делались ему и Петербургом, и провинцией и несмотря на которые он все-таки никогда не изменил Москве; они думали, что его любовь и благодарность к родному городу перешли в такой же мере и к его дочери, которая до сих пор всегда была любимицей всей Москвы.

Статья заканчивалась ожиданием, что г-жа Леонтьева, наверное, поспешит опровергнуть этот неприятный слух, распущенный, вероятно, ее врагами с целью повредить ей в глазах москвичей, и что в таком случае они заранее просят ее милостивого прощения в том, что хоть на минуту усомнились в ней и поверили ему!

Ольга читала газету, судорожно сжимая ее рукой, и лицо ее бледнело все больше и больше. Не дочитав, она резко швырнула ее в сторону и, нервно сжав на груди руки, взволнованно заходила по комнате.

– Вот, Оленька, – с упреком сказала Пелагея Семеновна, – что добрые-то люди говорят!

– Ну и пускай, пускай говорят! Какое мне дело! – вскрикнула Ольга. – А я вот завтра же утром уеду!

Пелагея Семеновна только ахнула и всплеснула руками. Она знала, что завтра вечером точно так же, как и последующие еще три спектакля, Ольга должна играть, но по решительному голосу дочери и по страстно горящим на побледневшем лице глазам ее Пелагее Семеновне показалось, что Ольга не шутит и действительно способна все бросить и уехать.

– Господь с тобой, Оленька! – со страхом заговорила она. – Опомнись, что ты говоришь-то, как же это возможно! А спектакль-то как же?

– А мне все равно, все, все равно! Господи, да что я, крепостная им, что ли! Что, я себе разве не принадлежу, сама собой распорядиться не смею, у всего города позволения спрашивать должна! Ах, уйдите, уйдите от меня все, оставьте только, да оставьте же! – крикнула она дико, отталкивая от себя мать, и, схватив себя за голову, она вдруг истерически разрыдалась и бросилась в свою комнату.

Пелагея Семеновна совсем перепугалась и кинулась за дочерью, но, увидя захлопнувшуюся перед собой дверь, не посмела войти к ней и вся в слезах вернулась к себе. Шум услышали Варенька и Настасья и вошли к ней с недоумевающими лицами.

– Господи ты боже ты мой! Что же это такое! – беспомощно всхлипывая, говорила Пелагея Семеновна.

– Да из-за чего они опять рассердились-то? – спрашивала шепотом Настасья.

Но Пелагея Семеновна замахала на нее только руками и закивала головой на дверь в гостиную, показывая, чтобы ее притворили плотнее. Настасья на цыпочках подошла сделать это, и Пелагея Семеновна шепотом рассказала ей и Вареньке, что пишут в газетах и как Ольга приняла это.

– Да уж теперь чего ожидать, все в разлад пойдет, все напустятся! – сказала Настасья со злобой не то на тех, которые «напускались», не то на саму Ольгу, которая дорвалась до этого.

– Просто не обращать внимания! – пренебрежительно заметила Варенька, пожимая плечами.

– Легко сказать! Не обращать внимания! – рассердилась на нее Пелагея Семеновна. – Когда она, может быть, всю судьбу свою теперь погубит! Так и друзья врагами станут: оклеветать человека-то не долго.

– Ну что ж! – равнодушно возразила Варенька. – На это уж надо идти!

Но Пелагея Семеновна только еще больше рассердилась «на бесчувствие» своей младшей дочери. Она не могла слушать спокойно и равнодушно, как и публика, и печать, и даже все знакомые станут осуждать Ольгу, и эта первая статья так поразила и смутила ее, что она решилась опять уговаривать и упрашивать дочь не бросать Москву, хотя по всем комнатам стояли уже уложенные сундуки и больше половины мебели было запродано.

– Ну нет, теперь уж не послушает! – сказала Настасья, безнадежно махая рукой. – И просить не стоит; только хуже и себя, и ее расстроите!

Варенька, лучше всех их понимавшая, что переезд дело такое решенное, о котором и рассуждать бесполезно, послушала еще немножко материнские жалобы и ушла к себе спать.

Но Пелагея Семеновна и Настасья еще долго рассуждали все на ту же тему и несколько раз то та, то другая тихонько на цыпочках подходили к Ольгиной двери и, не смея отворить ее, осторожно прислушивались, что она там делает. Оттуда слышались все те же нервные взволнованные шаги, и, когда Пелагея Семеновна уже в третьем часу ночи в последний раз подошла к двери дочери, Ольга все еще ходила…

На другое утро, чуть брезжил еще свет, Настасья таинственно вошла к Пелагее Семеновне и, разбудив ее, объявила, что Ольга Львовна «уже встали и собираются на поезд».

Пелагея Семеновна испугалась, разохалась и стала быстро одеваться. Она никак не предполагала, чтобы дочь действительно решилась бы исполнить свою угрозу, и думала, что та сказала это только так, в минуту запальчивости. Но в то же время она знала, что когда на Ольгу нападет упрямство, то ее уже невозможно образумить и переубедить.

– Оленька, – робко заговорила она, наскоро одевшись, входя в комнату дочери, – да неужто же ты и вправду решилась на это?

Ольга, с пожелтевшим, осунувшимся за ночь лицом и измученным выражением в воспаленных глазах, наскоро укладывала в небольшой ручной чемодан какие-то вещи. Она быстро и сердито оглянулась на мать.

– Решилась! – сказала она отрывисто и сейчас же опять повернулась к чемодану.

Пелагея Семеновна опустилась на стул и заплакала.

– Хоть бы ты о людях-то подумала, что они-то о тебе скажут! Вечером играть должна, а она еще утром, нате вам, укатила! Ведь ты себя этим на всю жизнь осрамишь; мало ли и так-то о тебе сплетен-то сплетничают! Господи! И за что Ты меня наказываешь так только, чем я заслужила, чтобы родная моя дочь…

– Да замолчите вы, мама! – вскрикнула Ольга с отчаянием, отталкивая от себя чемодан. – Чего вы-то еще мучаете меня? – Она бросила вещи, бывшие у нее в руках, и опять, как всегда, когда сильно волновалась, заходила по комнате, сложив руки на груди и нервно стуча пальцами по локтям.

Пелагея Семеновна молча плакала и ничего уже не говорила. Не ей, слабой и бесхарактерной, было переспорить дочь и повлиять на нее. Когда на Ольгу находили такие дни и порывы, что она, по меткому выражению брата Сергея, «закусывала удила», то и покойный отец не всегда бывал в силах удержать ее.

– Мама! – сказала Ольга, молча проходив так несколько минут и останавливаясь вдруг пред матерью. – Вы поймите, что если я не уеду сейчас, то… не уеду совсем! – крикнула она с болью и усилием.

– И прекрасное бы дело! – одобрительно сказала стоявшая здесь же Настасья. – Дайте-ка я лучше вещи из чемодана-то назад выложу.

Но Ольга резко отстранила ее и, опустившись пред матерью на колени, обняла ее и заплакала, прильнув к ней головой.

– Олечка! – робко заговорила Пелагея Семеновна, крепко прижимая дочку к груди и целуя ее. – Опомнись, милая, не срами себя, ну что ты задумала…

– Мама! Мама! – воскликнула Ольга, с рыданием целуя руки ее. – Да поймите же, что я от самой себя бегу! Поймите, что я действительно способна послать опровержение в газеты и взять обратно прошение… а если я это сделаю… так все равно так измучаюсь, что… что руки потом на себя наложу…

– Господи помилуй! – сказала, испуганно крестясь, Настасья. – Еще что скажете!

Пелагея Семеновна задрожала от ужаса, когда Ольга со страстной болью и тоской выкрикнула эти слова.

– Христос с тобой, детушка! – сказала она, со страхом крестя дочь. – Зачем же руки-то на себя накладывать! Это и сказать-то грех великий… Уж поезжай себе лучше с богом, когда с собой совладать не можешь! Мы тут уж как-нибудь устроим! Я к Антону Андреевичу сама схожу, переговорю с ним. Да я и не про то тебе говорила, чтобы совсем не ехать, а только про сегодняшний денек один. Оленька, родная моя, дочка моя милая, ну, пересиль себя как-нибудь, сыграй, милая, хоть последний разочек…

– Да не могу же я, не могу! – вскрикнула Ольга с отчаянием, вскакивая с колен. – Если ехать, так сейчас, а то передумаю, и тогда… хуже будет, хуже…

И она порывистым решительным движением наскоро собрала опять разбросанные вещи и, не подпуская Настасью помочь себе, точно боясь, что та помешает и не пустит ее, сама кое-как быстро засовывала их в чемодан.

Потом все так же поспешно и порывисто она собрала жгутом и заколола свои волосы и накинула на себя пальто.

– Мама, – говорила она отрывисто, то застегивая пальто и надевая шляпу, то целуя мать, – мне пора, девятый час, вы не беспокойтесь… я вам пришлю Ардальона Михайловича… он вам все устроит, уложит и перевезет вас… Я завтра же попрошу его выехать…

– Так неужели же вы так, не пивши, не евши, поедете и на этом даже поезде? – спросила в изумлении Настасья, не зная, что ей делать, собираться ли скорее да ехать вместе с Ольгой Львовной, которую она боялась отпустить одну в таком состоянии, или оставаться тут с Пелагеей Семеновной, которая тоже была совсем убита и только беспомощно плакала.

Но Ольга нетерпеливо прервала ее; она не хотела ни пить, ни есть, и ей все равно было, на каком поезде ехать, лишь бы скорее ехать. И, не слушая ни просьб матери, умолявшей ее хоть скушать чего-нибудь на дорогу, ни уговоров Настасьи, убеждавшей ее остаться хоть до почтового поезда, она торопливо, боясь только опоздать, обняла мать в последний раз.

– Ну, Христос с тобой, что же делать, видно, уж надо покориться! – с горьким вздохом, крестя дочь на дорогу, сказала Пелагея Семеновна. Но вдруг она вспомнила, что товарищи Ольги по сцене и ее начальство собирались сделать ей торжественные проводы и прощальный обед, и опять невольно заплакала при мысли, что дочь, лишая себя всего этого почета, бежит тайком от всех добрых людей, точно какая-то преступница.

– Ах, бог с ним, с обедом, – сказала Ольга, не слушая ее новых просьб и упреков, и быстро, ни с кем даже не прощаясь, выбежала в переднюю и спустилась по лестнице.

И Ольга уехала.

Она сознавала всю взбалмошность и нелепость своего поступка и все-таки не могла поступить иначе. Она знала, что теперь против нее окончательно возмутится и публика, и начальство, и товарищи, и все станут бранить и осуждать ее уже с полным на то правом.

Знала, что театральное начальство ее, и без того очень недовольное переходом ее, может наделать ей теперь массу неприятностей и даже, несмотря на всю ее необходимость в театре, пригрозит ей вместо перехода полной отставкой с казенной сцены. Но в эту минуту она готова была идти на все, пренебречь всем и даже в случае крайности перейти на частную сцену, лишь бы поставить на своем и уехать.

Натуре ее, плохо дисциплинированной воспитанием, избалованной жизнью и людьми и склонной к тому же к страстным порывам и увлечениям, были свойственны подчас самые дикие и необдуманные поступки. Она стыдилась и раскаивалась в них потом, но обуздать себя вовремя не умела, и даже не пробовала того, поддаваясь порыву почти без борьбы и точно даже с каким-то наслаждением.

Но с годами эта взбалмошность стала постепенно исчезать в ней, проявляясь все реже и слабее. И вот, после долгого спокойного промежутка, когда ее родные и сама она думали уже, что это совсем прошло в ней, это была ее первая страстная выходка, которая дорого могла ей обойтись, но на которую она бросилась почти сознательно, решив одним непоправимым уже потом ударом разом порвать все свои сомнения и колебания.

Поезд был долгий и грязный; она не могла достать себе даже отдельного купе и ехала в общем вагоне, мучительно боясь встретиться с кем-нибудь из знакомых или полузнакомых, которые могли бы подойти к ней, заговорить, начать опять расспрашивать, удивляться, сожалеть и, словом, делать все то, что так уже измучило ее и опротивело ей за эти последние дни.

Она хотела сидеть молча, ни с кем не говоря и ни на кого не глядя, потому что была в таком нервном состоянии, что на каждый вопрос у нее вырвалась бы в ответ вместо разговора только новая вспышка гнева или слез.

И, забившись в самый угол вагона, она угрюмо думала о том, что скажет теперь Чемезову.

Между ними было условлено, что она приедет вместе со всей семьей только на третьей неделе поста, устроив раньше все дела. Конечно, он – строгий и добросовестный во всех своих поступках и обязанностях – не одобрит ее и даже не поймет, быть может, что она сделала это, любя его и думая именно о нем; не поймет и не одобрит тем более, что из страха оскорбить его, зародив в нем невольное сомнение в прочности ее любви к нему, которая, как он вправе будет думать, испугалась первого же искуса, – она никогда не решится сказать ему правду!

В ней было слишком много врожденной деликатности и опасения как-нибудь задеть и оскорбить даже постороннего человека, чтобы она могла сказать человеку, которого любила больше всех в мире: «Я уехала, не доиграв даже того спектакля, который обязана была играть, только потому, что если бы осталась еще хоть на день, то не уехала бы совсем!» Самой себе и матери своей она могла признаться в этом, но ему она не могла ни сказать этого, ни оправдаться этим.

Сама она знала всю силу своей любви к нему, но он, не зная этого так, как знала она, мог усомниться и в ней, и в ее любви, а это ей было бы ужасно! Ему она даже не признавалась, как страшно, трудно и больно было ей решиться на этот несчастный переход.

Сказать, что она не была назначена на последние спектакли и потому могла уехать раньше? Но всякая ложь была ей отвратительна, да это было и бесполезно; завтра же об этом заговорят все газеты и узнает весь город.

Всю ночь она почти не сомкнула глаз, мучаясь тем, что скажет Чемезову и как вообще это все устроится после того, что она сама же так напортила все своим побегом.

Приехав утром в Петербург, она отослала с посыльным свой чемоданчик к Милочке, а сама поехала на несколько минут к Чемезову.

Несмотря на радость свидания, Ольга волновалась, и ей как будто не хотелось даже ехать к Чемезову так скоро. Но всегда, когда ей предстояла какая-нибудь опасность или неприятность, она предпочитала идти на нее прямо и скорее, не мучая себя оттягиванием и неизвестностью, и потому, хотя на душе у нее было неспокойно и она не придумала даже еще, что скажет ему в объяснение своего внезапного приезда, она все же решила ехать сейчас же.

Но, подъезжая к его дому, Ольга вдруг почувствовала, что сердце ее так бьется и самой ей так жутко и неспокойно, что она поняла, что боится его, и это поразило и оскорбило ее саму. Она вспыхнула, возмутившись своей трусостью, и гордо закинула голову.

Не ей, свободной и независимой, бояться кого бы ни было, а тем более человека, которому отдалась любя! Любить его, но не унижаться пред ним; отдать ему в жертву все, но не делаться его рабыней!

Напротив, в ней самой была доля бессознательного деспотизма, не допускавшего ее до сих пор ни перед кем вполне покориться и благодаря которому влиять на нее, несмотря на кажущуюся мягкость ее натуры, было довольно трудно.

И потому, когда она позвонила и вошла в его кабинет, голова ее была надменно приподнята и в глазах чувствовался вызов ему, хотя на душе ее было все так же жутко и тревожно.

– Ольга! – воскликнул с удивлением никак не ожидавший ее Чемезов. – Что это значит?

– Да, – сказала она каким-то странно сдержанным голосом и даже не бросаясь к нему, как всегда. – Я приехала раньше! Я не могла ждать, когда все это кончится, и решилась уехать! Ну, не брани меня, милый! – вырвалось у нее вдруг неожиданно для самой себя, и с виноватым выражением она протянула к нему руки.

Хотя, входя сюда, она почти сердилась на него за тот страх, который невольно чувствовала перед ним и сознание которого возмущало ее, но, увидев его, она не могла уже больше думать о том, чтобы не делаться его рабой, и хотела только его ласки и улыбки, которые успокоили бы ее.

Но Чемезов не улыбался; он взял ее руки и поцеловал их, но глаза его глядели на нее строго и пытливо.

– Как же ты это оставила Пелагею Семеновну? – спросил он сухо. – Неужели же ты все эти хлопоты по переезду взвалила на нее одну?

Она увидела этот строгий допрашивающий ее взгляд и оскорбилась им тем более, что они не виделись больше двух недель, а он не хотел найти для нее других слов и взглядов, кроме наставнических, которые оскорбляли и раздражали ее. Но в душе она сознавала, что он прав, а она виновата, и потому смиряла себя от вспышки гнева, которая уже подступала к ней.

– И потом, ты ведь, кажется, должна была играть вчера? – припомнил он, с удивлением смотря на нее.

– Ну да, – сказала она небрежно, нарочно небрежно, чтобы он понял, что она не боится ни его, ни своих поступков, – должна была, но не играла!

– То есть как же это?

– Ах, да так! Не играла потому, что не хотела… и не могла играть! Ну да что об этом говорить, – прервала она себя и снова быстро подошла к нему, закинула ему руки на плечи и, заглянув ему в лицо смеющимся взглядом, крепко поцеловала его в губы. – Оставь! – сказала она тихо, прижимаясь к нему. – Не будем ссориться с самого начала; если я не играла и приехала раньше, чем должна была, то верь мне, что так, значит, нужно было и что иначе поступить я не могла.

– Ну, это еще далеко не доказательство! – отвечал Чемезов с сомнением в голосе и слабо отвечая на ее ласки. Ольга вспыхнула и скинула с плеч его свои руки.

– Нет, – сказала она запальчиво. – Если я говорю, то это, значит, доказательство! Какое право ты имеешь не верить мне!

Чемезов тоже встал и отошел от нее. Еще с самого начала их отношений он сказал себе, что Ольгу во многом нужно переделать и, между прочим, смягчить также ту резкую порывистость и вспыльчивость, которые были ей свойственны. И потому, заметив теперь, что она готова уже вспылить, и притом когда сама к тому же еще и виновата, он решил сразу прервать это.

– Ну, я верю не по указаниям других, – сказал он ей сухо, – а тому, чему сам желаю верить! И потом, что это за тайны такие! Если у тебя была действительно уважительная причина (в чем я, впрочем, очень сомневаюсь) не играть вчера и уехать, бросив все на руки старой матери, то ты могла бы, кажется, прямо сказать ее! Я никаких глупостей не люблю, – прибавил он еще суше, – а ты натворила что-то, что, по-видимому, желаешь скрыть от меня почему-то, – и я вовсе не расположен одобрять это только для того, чтобы сделать тебе удовольствие! По-моему, это, вероятно, опять какая-нибудь твоя взбалмошность, от которой тебе пора уже отвыкать!

– Послушай! – сказала Ольга, отчетливо разделяя слова и смотря в упор на него с каким-то странным выражением в лице. – Я не ребенок, и ты мне не гувернантка, и я делаю всегда только то, что захочу, и тебе лучше наставлений мне не читать!.. Я их не люблю… и не для них приехала сюда…

Он с удивлением, почти не узнавая в этой бледной женщине, со злым, вздрагивающим от волнения лицом, своей Ольги, взглянул на нее.

Минуту они молча стояли друг против друга, смотря один на другого недобрым, почти враждебным взглядом, и в глазах обоих чувствовались такое упрямство и сила, что трудно было сказать, который из них в конце концов победит и переломит другого…

Чемезов понял это, и хотя ему было жаль ссориться с ней, и к тому же в первые минуты ее приезда, но он тут же сказал себе, что не поддастся ей и что пускай лучше выйдет сильная ссора, чем она вообразит, что всегда может испугать и побороть его подобной сценой.

И, с холодным выражением в лице, он взял свою шляпу и портфель и сделал вид, что хочет уйти.

– Не знаю, – заговорил он нарочно особенно сухо и резко, – для чего ты приехала; но если для подобных сцен, то сделала бы лучше, если бы не приезжала совсем! Я к ним совсем не расположен, и меня, Ольга, ими не запугаешь!

– А, так… – проговорила она глухо, – так… – и в голове ее промелькнуло, что она сейчас же даст телеграмму в Москву, чтобы остановили ее перевод, и уедет обратно сегодня же с почтовым поездом! – Ну хорошо же… – с каким-то угрожающим и злорадствующим спокойствием сказала она, – хорошо… – И, перегнувшись через стол, она достала рукой до своей шляпы и перчаток и молча, не торопясь, надела их и только долго не могла вколоть в шляпу острую шпильку, потому что руки ее дрожали.

Чемезов, тоже ничего не говоря, стоял у окна, думая, с болью в душе, обо всей нелепости этой тяжелой, ненужной им сцены, и ему хотелось сорвать с нее эту глупую шляпу и зацеловать со злостью и наслаждением ее побледневшее, со сверкающими от гнева глазами лицо; но все та же мысль, что она и на будущее время станет в таком случае пользоваться и даже злоупотреблять, быть может, подобными сценами, которых он не хотел ей позволить, удерживала его от этого. И он, тоже молча, не останавливая ее ни одним движением, следил за ней холодным, строгим взглядом, желая только одного, чтобы она первая одумалась и бросилась к нему, и тогда он с восторгом все простит ей.

Но когда, надев наконец шляпу, Ольга все так же, как будто спокойно, с чуть вздрагивающими только от нервной дрожи плечами, не прощаясь с ним и не сказав ему больше ни одного слова, пошла из комнаты, болезненный страх, что она уйдет и не вернется никогда, охватил его; он не выдержал и окликнул ее строгим, почти злым голосом; злым за то, что она все-таки заставила его первого подойти к ней; но, к его удивлению, она не остановилась, а только обернулась к нему на миг, и взгляд, который она бросила на него, был полон такой торжествующей угрозы и злобы, что он, возмущенный им, повернулся к ней спиной, не останавливая ее уже больше и почти ненавидя ее в эту минуту. И вместе с ненавистью к ней и мучительной тоской в нем вдруг поднялось страстное желание броситься за ней и грубым, резким насилием, потому что она отталкивала его, удержать ее тут, назло ей самой. Но он пересилил себя и дал ей уйти…

Ольга вышла, сама отворив себе входную дверь, торжествуя, что исполнила свою угрозу и ушла, и торжествуя также уже вперед, что бросит его совсем и уедет сегодня же обратно в Москву.

Но мысль эта, приятная ей как угроза и месть Чемезову, была ужасна и мучительна для нее самой. Она машинально, почти не видя ступеней, сливавшихся в ее глазах, спускалась с лестницы и думала только с холодящей ей сердце тоской и ужасом о том, что между ними все порвалось и кончилось навсегда…

Она плохо помнила, как все это началось и что она говорила ему, но зато помнила все, что он говорил ей и как он смотрел на нее своим холодным, презрительным взглядом.

И взгляд этих глаз, в которых до сих пор она привыкла видеть только любовь к себе, запечатлелся в ней сильнее всех слов, – слов таких оскорбительных и жестоких для нее, после того, сколько она сделала для него и скольким пожертвовала ему!

Но вдруг она заметила, что перешагнула уже последнюю ступеньку лестницы и что впереди, до открытого подъезда, в пространстве которого виднелся кусок улицы с каким-то желтым домом напротив и с проезжающим мимо извозчиком, оставалось только гладкое место в каких-нибудь пять-шесть шагов. Это поразило и испугало ее, как что-то неожиданное и ужасное.

«О Господи! – подумала она с тоской. – Неужели же я уйду?.. Уйду, и все кончится! Совсем… Совсем кончится?..» И она невольно остановилась и, приподняв голову, несколько мгновений жадно прислушивалась, не бежит ли он за ней… не окликнет ли, по крайней мере.

Но наверху все было тихо… тогда в ней снова поднялся стыд и гнев за то, что она стоит тут и ждет, как милости, чтобы ее вернули.

– Ни за что! – сказала она себе с негодованием, – ни за что! – и она резко отдернула руку от перил и твердо, с пылающим от гнева и волнения лицом, прошла вперед мимо швейцара, всегда с любопытством и удивлением оглядывавшего ее, и, машинально кивнув ему головой, вышла на улицу.

Теперь она была оскорблена уже не тем, что он говорил ей и как глядел на нее, а тем, что он не пошел за ней и не окликнул ее даже…

И второе оскорбление казалось ей еще хуже, еще унизительнее первого!

Дать ей так уйти, не броситься за ней, не остановить! Какое унижение! И это он, для которого она всем, всем пожертвовала! Что он такое говорил ей? Что лучше было бы ей не приезжать совсем? А… ну, хорошо же! Зато она уедет! Пускай все разом порвется между ними – лучше страдать, чем так унижаться! Жила же ведь и без него. Без него! Теперь, когда она так слилась с ним всем существом, всей душой своей – и вдруг без него! Оторваться разом так грубо, так больно! Можно было жить без него, пока она не знала его, но не теперь, когда…

– И все-таки же уеду! – повторяла она себе с болью и упорством; но все в ней ныло от этой мысли мучительной тоской, и чем больше она представляла себе, как уедет отсюда и станет жить опять одна, без него, тем страшнее и мучительнее делалось ей.

– И все-таки же уеду! – сказала она опять, точно нарочно бичуя себя. – Так глядеть на меня! Ведь если бы он действительно любил меня, разве бы мог он глядеть на меня так? Никогда! И я сама разве могла бы когда-нибудь так взглянуть на него, что бы он мне ни сделал? Никогда! А он!

Она не помнила собственного взгляда, который так возмутил и оскорбил его, и даже не знала о нем, а о его взгляде не могла забыть.

– Ну и хорошо, и все кончено, и я никогда уже не вернусь к нему больше, никогда…

И, обернувшись, она взглянула, как бы мысленно кидая вызов оставшемуся позади ее дому, но вдруг неожиданно и почти безотчетно для самой себя круто повернула назад и легкими, быстрыми шагами пошла обратно.

– Боже мой, что же это!.. Что я делаю?.. Что делаю? – спрашивала она себя со страхом и удивлением; но удивление ее было радостное, и, не понимая саму себя, она шла все скорее и скорее, почти бегом, бессознательно радуясь только тому, что делала… – Вздор, вздор… – говорила она себе, смеясь и плача вместе, – вздор, вздор! Зачем без него, зачем…

И, не чувствуя даже шагов своих – так легки и быстры были они, – она вбежала опять в его подъезд и на лестницу и, задыхаясь от волнения и бега, дернула ручку двери. Дверь, так и не запертая им, сейчас же растворилась перед ней; она вбежала в его кабинет, почти не сознавая, что делает, и чувствуя только восторг и радость, что разрушила наконец какие-то оковы и препятствия и снова вернулась к нему.

И, увидев его, с радостным криком, забыв все, кроме своей любви к нему, без которой уже не могла больше жить, бросилась к нему на грудь…

Ольга вбежала к Чемезову в ту минуту, когда он, с мучительной тоской поджидавший все время, что она одумается и вернется, уже потерял надежду.

На душе у него было так тяжело, что он еще в первый раз за долгие годы не мог думать ни о департаменте, ни о докладе министру, который предстоял ему. Он не верил, не хотел верить, чтобы все кончилось между ними; но не знал, как помирятся они и помирятся ли даже скоро!..

И в тот миг, когда она вбежала и снова бросилась к нему, он почти не поверил, что она опять вернулась к нему и снова с ним, снова покорная, нежная и любящая и так не похожая на ту, какою ушла, бросив на него свой последний, злобный, торжествующий взгляд.

Она без слов рыдала на его груди, страстно прижимая руки его к своим губам, и не только прощала ему теперь все, но даже и не помнила больше, что он оскорбил ее… И он с восторгом, как ребенка, поднял ее на руки, перенес через всю комнату на диван и, бережно опустив ее на него, осыпал поцелуями ее заплаканное лицо. И любовь их, после бури, пронесшейся над их головами, казалась им теперь еще лучше и прекраснее…

Ардальон Михайлович с большой готовностью согласился взять на себя все хлопоты по переезду Леонтьевых. Он вообще был человек очень любезный, к дамам в особенности, а к дамам леонтьевской семьи, к которой действительно был очень привязан, – и тем более. Кроме того, он был человек опытный, деловой и спокойный, так что, конечно, мог пригодиться и услужить Пелагее Семеновне гораздо лучше самой Ольги, которая всегда сильно прихрамывала в практических вопросах.

Итак, устроив кое-какие свои дела, Ардальон Михайлович чрез два же дня выехал в Москву вместо Ольги, а Ольга осталась с Милочкой приискивать и устраивать себе будущую квартиру.

Весть о переезде в Петербург семьи очень различно подействовала на обеих сестер, уже живших в нем, то есть на Милочку и на Глафиру. Глафира Львовна была удивлена и даже смущена этим известием, которое узнала стороной, потому что никому из родных не пришло в голову уведомлять ее о том, чем она была очень обижена. Точно так же стороною она узнала и о романе Ольги с Чемезовым, который тоже немало поразил и возмутил ее.

Трудно было сказать, за кого, собственно, оскорбилась в данном случае Глафира Львовна: за сестру, к которой, впрочем, была вполне равнодушна, или за Чемезова, к которому, не считая его места и карьеры, была еще более равнодушна.

В сущности, Глафире Львовне это должно было бы быть решительно все равно; но почему-то ей не было все равно, и она была крайне недовольна, возмущена, шокирована и находила, что вся эта история просто скандал – скандал и для Ольги, и для Чемезова, и для всех Леонтьевых, и почти даже для нее самой, Глафиры Львовны, которая, к несчастью, была тоже из Леонтьевых; она даже опасалась, не повредит ли это и Петру Георгиевичу по службе, хотя, говоря правду, до Петра Георгиевича вся эта история имела такое отдаленное отношение, что повредить никоим образом не могла, и об этом не стоило даже беспокоиться.

Но Глафира Львовна была заботливая жена, желавшая с должным достоинством поддерживать имя мужа, и потому беспокоилась. Она знала, что теперь все начнут об этом говорить, даже кричать, потому что, как-никак, но и Ольга, и Чемезов оба – достаточно интересная тема для сплетен и, чего доброго, примешают, пожалуй, ко всему этому скандалу и имена их, Обуховых.

И, как нарочно, все это в то самое время, когда Петр Георгиевич имел уже надежду получить товарища министра! Как же тут было не беспокоиться! У товарища министра всегда найдется достаточно врагов и завистников, которые обрадуются случаю повредить ему.

К тому же Глафиру Львовну смущал и другой вопрос: Леонтьевы так часто бывают без денег; что, если они вздумают занимать у нее?

Это опасение было даже существеннее и вероятнее эфемерных опасений за карьеру Петра Георгиевича.

– Я им дам понять, что нам это будет очень неприятно, и чтобы они на это не рассчитывали, – сказала она мужу, который, кстати сказать, не очень разделял ее опасения за будущий портфель товарища министра, о котором, по некоторым благоприятным для него признакам, мечтал все последнее время, и даже видел его как-то раза два во сне, но зато вполне сочувствовал жене в беспокойстве насчет неприятных займов.

– Разумеется! – сказал он с неудовольствием. – К тому же они, в сущности, получают не меньше нашего! У Ольги девять тысяч в год; на это жить можно!

– Нет, что касается Ольги, то она, конечно, занимать не станет. Но я боюсь за мамашу и за остальную ватагу. Борис, наверное, хоть раз попытается; положим, я его не намерена даже и на порог пускать, но мать я, конечно, не могу не принимать!

А главное, опять начнутся эти разговоры о Варе. Они давно уже поговаривают о том, что надо будет нам всем четверым, то есть мне, Ольге, Сергею и Милочке, сложиться и давать ей две тысячи в год, пока она будет учиться в Италии петь. Но она, Глафира Львовна, находит, что эти пятьсот рублей им и самим пригодятся; в сущности, все это только одни праздные затеи; гораздо благоразумнее было бы поступить просто в гувернантки или в какую-нибудь контору. Во всяком случае, учиться можно и здесь! Если об этом опять поднимутся разговоры, то она прямо отклонит от себя всякое участие в этом деле и выскажет прямо, что считает это излишним и даже вредным. У них свои дети есть!

Петр Георгиевич молча, но нежно поцеловал руку жены. Его всегда трогала ее забота об его интересах. С такой женой не пропадешь и не разоришься. Если бы она захотела и нашла бы нужным давать сестре эти пятьсот рублей в год, он ни одним словом не возразил бы ей, даже в душе не сожалел бы; но, конечно, он соглашался с ней вполне, что у них есть свои дети и что не давать эти деньги гораздо выгоднее и приятнее.

Милочка же, напротив, была в восторге; во-первых, она искренно любила мать и свою семью и часто скучала без них, а во-вторых, ее очень занимали все эти хлопоты с переездом, то есть искание квартиры, покупка мебели и тому подобные хлопоты, в которых она принимала самое деятельное участие.

Милочка ничего в жизни так не любила, как ездить по магазинам и покупать, покупать и покупать! Покупать все, что бросится в глаза, – и нужное, и ненужное, и полезное, и бесполезное, как это могла она делать теперь под благовидным предлогом исполнения взятых на себя поручений.

В это время она совсем преображалась, вдохновляясь почти так же, как Ольга на сцене; глаза ее сверкали, лицо лихорадочно горело, и у нее являлись вдруг фантазия и воображение почти настоящего художника. Она жадно бросалась от одной вещи к другой, засыпала приказчиков бесконечными вопросами и точно с каким-то страстным наслаждением рылась своими быстрыми маленькими ручками во всех этих материях, кружевах, фарфоре и даже в тех медных кастрюлях, которые они покупали теперь.

– Вот это трюмо можно будет поставить в угол! – говорила она Ольге, блестя на нее своими разгоревшимися глазами, а руками делая какие-то нервные жесты, которые, как ей, верно, казалось, лучше дополняли ее слова. – Мы его все заставим цветами, можно будет у Поповой искусственных купить, а подле него бросить вот эту шелковую кушетку, а сзади нее поставить на высокой тумбе какую-нибудь большую японскую вазу, а в ней большую-большую латанию, так чтобы листья раскидывались во все стороны. Это будет прелестно и очень эффектно! Эту этажерочку тоже бери; ее можно будет заставить разными фарфоровыми куколками и вазочками – у меня их пропасть, я тебе, если хочешь, с удовольствием половину отдам! А отчего ты не хочешь взять эти ширмочки? Это так красиво, и они теперь в страшной моде. Сунем их в какой-нибудь угол!..

И чем больше они покупали, тем больше разгорались страсти Милочки, и она готова была хватать и то, и это, совсем забывая в ту минуту, что за все это надо будет платить и что без всего этого смело можно обойтись.

Страсть ее невольно заражала и Ольгу; к своей московской квартире, с детства привыкнув к ней и ее обстановке, она была вполне равнодушна, и ей в голову даже не приходило отделать ее как-нибудь наряднее. Но теперь, когда Милочка таскала ее с собой по всем этим роскошным магазинам, где вещи, точно выброшенные на соблазн толпы, невольно поражали и привлекали ее своей красотой, ее тоже охватывало беспокойное желание накупить их как можно больше и больше, а воображение Милочки, рисовавшей пред ней разные прелестные уголки, еще сильнее увлекало ее, и она тоже забывала о том, что за все это придется платить, и с новым для нее наслаждением охотно поддавалась искушению подзадоривавшей ее сестры.

Но когда принесли счета и Ольга увидела, что за все эти безделушки, вроде японских ваз, искусственных цветов и плюшевых этажерок, ей приходится платить чуть не тысячу рублей, кроме тех четырех, которые уже была должна в мебельный магазин, она пришла в ужас и испугалась, что так сильно зарвалась. Денег у нее, исключая восьмисот рублей, полученных ею в Москве в последнее жалованье, не было, и она не знала, откуда достать их; да и из этих восьмисот половина была уже истрачена на какие-то мелочи, которых теперь она не могла даже припомнить, а из другой половины надо было еще заплатить за квартиру.

– Это ужасно! – сказала Ольга, чуть не плача и раскаиваясь, что слушала Милочку и наделала таких глупостей.

Но Милочка ничего ужасного тут не находила. С ней подобные вещи уж не раз случались, и смущаться ими она давно отвыкла.

– У кого же нет долгов! – возражала она спокойно. – В Петербурге без них и обойтись невозможно!

Она советовала сестре заложить пока бриллианты, большинство которых и без того, впрочем, было уже заложено; но так как этого все-таки было еще мало, то она уговаривала взять ее собственный бриллиантовый парюр, за который в закладе всегда давали около тысячи рублей.

– Мне он не нужен пока, сезон кончился! – говорила она, обнимая сестру. – Потом ты мне его выкупишь, когда устроишься, или выкуплю я сама, а ты мне впоследствии отдашь за него деньгами.

Ольге все это было очень неприятно, но с Милочкой они были так дружны и так привыкли кредитоваться друг у друга, – что между ними случалось очень часто, – что на этот раз занять у сестры ей было приятнее и легче, чем у кого бы то ни было другого.

Кроме того, Милочка устроила ей дело со своим обойщиком, который согласился на то, чтобы Ольга выплачивала ему по сто рублей в месяц.

Милочка уверила ее, что это выйдет очень выгодно, потому что платить будет так незаметно, что Ольга и не почувствует этого. А между тем у нее будет прелестная обстановка. Правда, благодаря этому вместо трех тысяч шестисот рублей придется заплатить все четыре тысячи, но это такие пустяки, о которых и разговаривать не стоит.

– Вот видишь, – говорила она Ольге с торжеством, – как все отлично устроилось! А ты еще боялась! Я уж тебе говорю, что все так делают!

Но Ольга, хотя и довольная, что выпуталась сравнительно благополучно, все же не решалась признаться Чемезову, сколько затратила на обстановку.

Они оба стеснялись говорить о деньгах. Один потому, что чувствовал, что у Ольги их не хватает, и не знал, как предложить их ей, а другая потому, что мучительно боялась, как бы он не вздумал предлагать их ей и не подумал бы, что она рассчитывает на это.

Чемезов очень интересовался ее квартирой и покупками, но Милочка уверяла, что все мужчины, а тем более такие, как Чемезов, ничего в этом не смыслят и только всегда мешают, а потому лучше ничего не показывать ему, пока не будет все готово.

И Ольга, сознававшая, что наделала опять глупостей, которые он вряд ли одобрит, послушалась сестру и шутя объявила ему, что пока вся квартира не примет настоящий, торжественный вид, они с Милочкой его туда не пустят.

– Ну, это что-то подозрительно, – сказал Чемезов смеясь, – вы там с сестрицей, кажется, чего-то намудрили да теперь и трусите показывать!

Ольга смеялась и шутила в ответ, но на душе у нее было неспокойно; к тому же ее тревожило еще и то, что все эти безумные денежные траты и нововведения не одобрит также и Пелагея Семеновна, которая еще больше не одобрит, вероятно, и саму квартиру.

Квартиру эту тоже нашла Милочка и тоже страшно восхищалась ею, хваля саму себя за то, что разыскала такую прелесть. Квартира действительно была прелестна и очень нравилась Ольге своими высокими большими комнатами, лепными потолками и мраморными каминами, – роскошью, которой совсем была лишена их московская квартира.

Но Милочка говорила теперь о той не иначе, как с полным презрением, и называла ее почему-то не квартирой, а трущобой. Зато та стоила 800, а эта 1900, и в той все комнаты были приспособлены для жилья, а в этой только для приемов, и великолепные парадные комнаты были построены в ущерб спальням, которые все были крохотные, полутемные и выходили окнами в какую-то высокую желтую стену.

Но когда Ольга выражала по поводу этого сомнение, Милочка сердилась и горячо протестовала, говоря, что в это время года квартиру вообще найти очень трудно, а такую чудную и тем более.

– Ведь нельзя же, в самом деле, требовать, – говорила она с неудовольствием, – чтобы такая квартира, как эта, стоила столько же, как ваша московская дыра, и чтобы спальни делались лучше и больше приемных! И потом, кто это спать-то у вас будет? Варя да Павля с Борисом, так им, я думаю, решительно все равно, где ни спать, лишь бы спать! А зато ты посмотри, какие тут обои: ведь в одной гостиной, наверное, рублей по пяти кусок! А какая зала великолепная! Ведь пять окон!

– Да, но что мы будем с ней делать? – спрашивала Ольга, невольно смущаясь пред мыслью о новом расходе, потому что зала не вошла в сумму тех четырех тысяч, которые были затрачены на мебель. – Ведь если ее меблировать, так опять добрую тысячу нужно!

– Ну, так что ж такое! – возражала Милочка спокойно. – Теперь ты устроилась с Гофманом, – не все ли равно, платить тебе ему годом меньше или больше! Да и много ли на нее нужно? Два-три больших трюмо да дюжины две легких стульев и столиков – вот и все! Да и наконец, я, право, не понимаю, – заговорила она с неудовольствием, тем неудовольствием, которое всегда невольно прорывалось у нее, когда она говорила о Чемезове, – отчего бы эту залу не мог подарить тебе Чемезов? И то уж, слава богу, довольно ты с ним деликатничала, вся твоя меблировка ему ни копейки не стоит! Где это видано!

Но Ольга вспыхнула и рассердилась. Она сердилась теперь каждый раз, как только замечала, что кто-нибудь из родных хочет мешаться в ее отношения к этому человеку.

– Ну, оставим это! – сказала она раздраженно. – Я совсем не намереваюсь делаться его содержанкой!

– А, значит, я содержанка! – сказала Милочка обидчиво, переводя ее слова с чисто женской логикой. – Впрочем, я этого и не скрываю! – прибавила она вызывающим тоном. – Разумеется, я не могу существовать на те ничтожные две с половиной тысячи, которые зарабатываю, и, разумеется, мне, значит, должен остальные девять давать кто-нибудь другой! И потом, мой друг, я нахожу, что все женщины более или менее чьи-нибудь содержанки! Вся разница только в том, что одних содержат мужья, других отцы, третьих братья, четвертых любовники и так далее. Ведь не все так счастливы, как ты, что могут зарабатывать по десяти тысяч в год!

– Я совсем не про тебя говорила! – сказала Ольга, и сердясь на сестру, и конфузясь в одно же время за то, что нечаянно обидела ее. – Зачем ты так переводишь мои слова! Не будем ссориться, Милочка; придумай лучше, которую комнату отдать Борису! Его непременно надо будет отделить от Павли, а то он будет мешать ему заниматься.

И Милочка, вспыльчивая, но добродушная и незлопамятная, как все Леонтьевы, с обиженным еще несколько видом, принималась в двадцатый раз планировать комнаты и скоро совсем забывала о своем неудовольствии.

С тех пор как Ольга сошлась с Чемезовым, сестры часто пикировались из-за него, но это всегда скоро проходило у них и совсем не мешало их дружественным отношениям. Они каждый день являлись вместе в новую квартиру с разными пакетами и свертками в руках и оставались в ней, как бы следя за работами иногда по нескольку часов сряду, хотя, в сущности, только мешали и обойщикам, и малярам, уговаривавшим их не беспокоиться и не пачкаться напрасно. Но им положительно нравилось находиться в этих разгромленных, наскоро отделываемых комнатах, где они должны были, приподнимая платья, осторожно пробираться между известкой, гвоздями, ящиками и в беспорядке пока еще наставленной мебелью.

Они с удовольствием расхаживали по всем комнатам, планируя, какую кому назначить и в какой что поставить; иногда для пробы тут же устанавливали разные уголки, и Милочка в это время всегда давала сестре какие-нибудь практические наставления своим тоненьким серьезным голоском.

– Ты пойми, Оленька, – говорила она с полным убеждением, – что здесь тебе нельзя будет жить так, как вы в Москве жили! Там вас все спокон веку знали и к этому уж привыкли! А здесь совсем другое: здесь ты на виду, внове, тобой все будут заниматься, и жить кое-как уж нельзя! Я знаю мамины привычки – она наверное и здесь захочет все оставить по-старому, по-московскому! Но это невозможно! Ты взгляни, как живут у нас Брянская или Морэ! Тебе нельзя будет отставать от них! По-моему, тебе даже и лошадей бы следовало завести.

– Все это прекрасно, – говорила Ольга с утомлением, понимавшая это и без Милочки, но невольно боявшаяся, что так она вконец запутается, – но ты забываешь, что у меня и без этого есть уже много долгов, на уплату которых каждый год выходит больше тысячи рублей, да квартира будет стоить две тысячи, да Гофману полторы, да Варина консерватория и Павлин университет, да мои туалеты, которые каждый год обходятся около двух тысяч! Ну и считай, много ли у меня останется на жизнь вообще, а не только уж на лошадей!

Милочка опять подумала, что хоть лошадей-то бы уж, по крайней мере, ей мог подарить Чемезов, но сказать этого уже не решилась и промолчала, покачивая головой и удивляясь «глупой щепетильности» сестры.

– Да, не много! – говорила Милочка, вставая и сладострастно потягиваясь всем своим тонким кошачьим тельцем. – Ну да авось хватит! – прибавляла она, беспечно смеясь.

Ольга тоже с чисто русской беспечностью надеялась, что авось хватит и что как-нибудь да проживут.

Она никогда не любила задумываться долго над денежными вопросами, а теперь особенно задумываться было даже и некогда. Утром они с Милочкой бегали по магазинам за покупками, которым не предвиделось конца, потому что каждый день оказывалось то то нужно, то другое, то это забыли, то этого не заказали и так далее, а вечера, к полному негодованию Архипыча и огорчению няни, она проводила все у Чемезова.

Против ожидания, побег Ольги из Москвы в самый день спектакля обошелся гораздо благополучнее, чем она того, в сущности, заслуживала. Конечно, дирекция была очень недовольна и товарищи бранили ее, и вообще самый переход ее на петербургскую сцену имел теперь вид полного разрыва и ссоры за что-то с Москвой и даже точно какого-то странного вызова ей со стороны Ольги.

Но, несмотря на все это и даже на новую грозную статью «Московских известий», которые от лица всех москвичей торжественно отрекались от своей неверной дочери, посылая ей вслед самые недоброжелательные пожелания, все обошлось сравнительно благополучно. Пелагея Семеновна в тот же день, надев свое парадное шелковое с разливами платье и бархатную шляпу, поехала куда следовало и, расстроенная поступком дочери и страхом за ее участь, плакала так искренно и горько, что волей-неволей ее же еще приходилось утешать и успокаивать тем, от кого, в сущности, должен был бы идти строгий выговор этой дочери. Тем не менее ей пришлось-таки выслушать, что если на это взглянули так снисходительно, то только из уважения к заслугам покойного Льва Егорыча, а иначе Ольге пришлось бы очень плохо. Но Пелагея Семеновна была и этим уже счастлива и благодарила Бога, что все устроилось благополучно и Оленьке даже отставкой не пригрозили. Пьесу, конечно, немедленно, якобы по болезни г-жи Леонтьевой, отменили, и хотя это была вещь очень обыкновенная и случающаяся чуть не каждую неделю, но ей никто в публике не поверил, и настоящая причина в тот же день облетела всю Москву.

Но до Ольги московские сплетни и порицания почти не доходили. Она наперед знала, какое впечатление произведет ее поступок, и нарочно, чтобы не мучиться напрасно, не читала газет и не позволяла другим рассказывать себе об их отзывах.

С переездом в Петербург все сомнения и колебания, мучившие ее в Москве, поневоле прекратились, но воспоминание о них было еще так живо, что она боялась затрагивать их и нарочно схватилась за отделку квартиры, которая занимала ее, отвлекая мысли в другую сторону. Что же касается петербургской дирекции, то она по-прежнему рассыпалась пред Ольгой в любезностях и, конечно, не считала себя обязанной читать ей нотации за ее недобросовестный поступок в отношении московского театра.

В Петербурге это пошло ей даже на пользу, заставив еще больше говорить о ней и интересоваться ею еще сильнее.

От русских, а тем более московских актрис редко ожидают эксцентричности. Это не англичанки и не француженки, которые на том составляют себе репутацию, а иногда даже и славу, а потому Ольга на несколько дней сделалась положительно героиней всех гостиных.

Ее взбалмошный поступок давал такую интересную пищу для разговоров и сплетен, что петербуржцы положительно обрадовались ему, находя его очень оригинальным и пикантным, и сожалели только о том, что теперь пост, и раньше осени ее нельзя будет увидеть на сцене.

Случись это в разгар зимы, это наверное увеличило бы вдвое сборы и привлекло бы в театр массы народа.

Зато набросились на ее карточки, в которых точно искали чего-то нового и интересного, и в несколько дней их разошлось столько, сколько в другое время не разошлось бы и в месяцы.

Но Чемезову все это было неприятно. Он совсем не желал для Ольги, у которой и без того было уже такое прекрасное, известное во всей России имя, этой дешевой популярности, походившей скорее на какую-то пошлую рекламу, оскорблявшую его за нее, а выставленные во всех лавчонках ее карточки во всевозможных видах и позах прямо раздражали его.

– Вот, – сказал он ей раз шутливо, но с невольным упреком в голосе, идя как-то вечером под руку с ней по Невскому, мимо ярко освещенной витрины одного маленького книжного магазина, где было выставлено до десятка разных ее портретов, возле которых с любопытством толпился народ, – вот приятные последствия твоего поступка!

Ольга мельком взглянула на толпу пред окном и улыбнулась, ничего не сказав. В душе ей это было скорей приятно, но она знала, что он не поймет этого, и промолчала, не желая поднимать спора.

После той ссоры, поразившей их обоих, их отношения стали еще нежнее и как-то точно осторожнее друг к другу. Они оба мучительно боялись повторения той нелепой, страшной им теперь сцены, в которой прекрасно было только примирение.

Наконец квартира или, вернее сказать, гостиная, столовая и комната Ольги – потому что остальные так и остались почти пустыми – была окончена, и одновременно с этим была получена телеграмма от Ардальона Михайловича, что завтра они выезжают. Тогда Ольга решилась наконец показать Чемезову свою квартиру. Утром она заехала за ним, и они вместе отправились туда.

Она поднималась на лестницу немножко тревожно, но притворялась спокойной и весело шутила с ним той манерой, которую он прозвал в ней «заигрыванием».

– Ну, – сказал он, улыбаясь, – я уж по этой манере вижу, что вы с сестрицей там что-то натворили!..

– Вот вздор какой! «Натворили»! – воскликнула она с шутливо-негодующим видом, – но, конечно, я хотела бы, чтобы все это тебе понравилось! – И она схватила его за руку и быстро, с лукавой улыбкой на лице, вбежала на последние ступени.

– Посмотрим, посмотрим, – сказал он с сомнением, и, так как в эту минуту они уже вошли в переднюю, оклеенную пурпуровыми обоями и увешанную кавказскими портьерами и оленьими рогами, которые, по проекту Милочки, должны были заменять собой обыкновенные вешалки, он остановился и со скептической улыбкой оглядывал ее убранство.

– Ну, – сказал он со смехом, – не могу сказать, чтобы мне это очень нравилось; по-моему, обыкновенная вешалка была бы гораздо удобнее! Ну кому придет в голову вешать сюда шубы?

– Ты ничего не понимаешь! – воскликнула Ольга смеясь, – вешать будет Настя или Марфа, и мы их предупредим, что это не рога, а вешалки.

Зеркало тоже было увешано какой-то кавказской материей, и по обеим сторонам его стояли две темные деревянные статуи молоденьких мальчиков в старогерманском платье; один из них держал в руке высокую лампу, а другой – блюдо для визитных карточек.

– А это чья же выдумка? – спросил Чемезов, насмешливо покачивая головой. – Твоя или сестрицына?

– Общая! – засмеялась Ольга. – Нет, пойдем лучше дальше! – воскликнула она, беря его опять за руку. – А то ты окончательно забракуешь мою переднюю!

Они прошли чрез огромный, поразивший Чемезова своей пустотой – знаменитый Милочкин зал, о котором она уверяла, что он и без мебели великолепен. Но Чемезов этого, по-видимому, не находил и был несколько удивлен тем, что в жилой квартире будет вдруг совсем пустая комната.

Зато гостиная вся была заставлена и даже более, чем то было нужно. Вся в мягкой низенькой пестрой мебели самых оригинальных, причудливых форм и оттенков, с разными этажерочками, шкафчиками, тумбочками, на которых красовалась масса изящных фарфоровых безделушек, она казалась прелестна той модной, игрушечной красотой, которая придает комнате неудобный и даже несколько смешной вид красивой бонбоньерки.

– Боже мой! – сказал Чемезов, нарочно, чтобы подразнить Ольгу. – Сколько вы с сестрицей ухитрились тут всякой дряни наставить!

– Дряни! – воскликнула Ольга полуобиженнополушутя. – Нет, вы, сударь, окончательно ничего не понимаете! Вам и показывать-то, в сущности, не стоило бы! Пойдем, если так, в столовую; там этой «дряни» совсем нет.

Столовая была высокая, длинная комната с одним полукруглым венецианским окном, в которое вместо занавесей были вставлены цветные, разрисованные в древнегерманском вкусе стекла, что было очень эффектно, но от чего комната казалась темной и мрачной. Буфет тоже был в готическом стиле, и стулья, обитые темной кожей с металлическими острыми гвоздиками, вполне подходили к нему.

Чемезову она понравилась больше гостиной, но он невольно подумал, что она слишком богата для Леонтьевых и потому непрактична.

Комната Ольги, обитая светлым резедовым кретоном, с вялыми чайными розами и подобранным в тон ковром, по которому эти розы казались точно рассыпанными под ногами, была проще и уютнее остальных, потому что не имела никаких претензий на эффект и роскошь, и очень понравилась Чемезову, но самый вид всех остальных комнат, из которых только спальня Пелагеи Семеновны была уставлена какой-то темной мебелью, окончательно поразил и даже рассердил Чемезова.

– Позволь, однако, – спросил он с удивлением, – да на чем же они все сидеть тут будут?

– Кто они?

– Как кто, да все твои братья и сестры!

Ольга немножко сконфузилась, потому что и сама сознавала, что на этот раз была к ним довольно-таки маловнимательна, в чем, впрочем, опять была виновата больше Милочка, уверявшая ее, что мальчикам ничего не надо, потому что Павли еще нет, а Борису все равно, лишь бы спать было на чем; что же касается Вариной комнаты и вообще всей этой хозяйственной части, то ее будет уже заводить сама Пелагея Семеновна по собственному желанию и вкусу.

– Ну, я думаю, – заметил Чемезов с неудовольствием, – что Пелагее Семеновне было бы гораздо приятнее приехать на все готовое, а не возиться в первые же дни приезда со всеми этими хлопотами.

Он был недоволен и квартирой, слишком дорогой и неудобной, и обстановкой ее, и собой за то, что, слушаясь Ольги, не вмешивался в это дело и допустил ее устроить все так непрактично, неудобно и дорого.

По его расчету, ей обошлось это не меньше семи-восьми тысяч, а то и больше, и ему это было тем более неприятно, что он сам же невольно подвел ее на такой расход, заставив переехать в Петербург. Когда переезд Ольги решился, он хотел взять половину ее затрат на себя. За последние два года ему удалось сберечь про черный день около двух тысяч, которые он и решил отдать теперь Ольге. Но каждый раз, что он заводил об этом речь, Ольга начинала так волноваться и сердиться, что не давала ему даже высказать этого, и наконец взяла с него слово никогда больше не поднимать разговора о деньгах.

– Помни, – сказала она ему твердо, – что я получаю больше твоего! У меня девять тысяч, кроме бенефиса и гастролей, – этого не мало!

У Чемезова действительно было меньше; то большое жалованье, что он получал теперь, он стал получать всего два года назад, и первое время ему пришлось выплачивать из него кое-какие долги, обзаводиться тоже обстановкой и маленьким хозяйством, и потому теперь, несмотря на то, что он жил очень скромно, он все-таки проживал почти все, что получал, делая треть таких расходов, которые вызывались поневоле его положением по службе.

Хотя Ольга сердилась, когда он заводил речь о деньгах, тем не менее он решил, что со временем постепенно уговорит ее взять от него половину того, во что обошелся ей переезд; но, когда он увидел весь этот плюш, фарфор, ковры, зеркала, в нем невольно поднялось раздражение. Он вовсе не был скуп и охотно помогал всем, кто к нему обращался, а для Ольги готов был отдать последнее. Но деньги давались ему слишком тяжелым трудом, чтобы, тратя их, он не желал бы заботиться о том, на что и куда именно тратит их. Увидев всю эту массу ненужной роскоши в обстановке Ольги, он понял теперь, что его ничтожные две тысячи не оплатят и четвертой части сделанных Ольгой расходов. Правда, он мог занять еще у сестры, но он вообще не любил этого, а занимать у Hélène для Ольги, к которой она сразу отнеслась так недоброжелательно, ему было особенно тяжело и неприятно.

– Ну, я вижу, – сказала Ольга со смущенной улыбкой, засматривая в его нахмуренное лицо, – что нам все это совсем не нравится.

– Да, Ольга, – сказал он серьезно, почти строго, желая, чтобы она раз навсегда поняла его взгляд на эти вещи, и желая также отучить ее от того беспечного мотовства, к которому она была, очевидно, склонна и которое здесь, под влиянием Милочки, могло развиться в ней еще сильнее. – Да, Ольга, – сказал он, – мне это не нравится, потому что все это стоило огромных денег, и притом гораздо больших, чем ты, в сущности, могла бы затратить, сообразуясь с твоими средствами. Все это обошлось очень дорого, а устроено между тем неудобно и безалаберно!

То, что он говорил, была правда, не сознавать которую не могла и Ольга, но все-таки ей было неприятно, что он говорит так.

В семье Леонтьевых никто, за исключением Глафиры Львовны да отчасти еще Вареньки, не умел расчетливо обращаться с деньгами, а Ольга еще менее других. В этом отношении у нее было только одно вполне ясное и непреклонное правило – это никогда и никому не обязываться, но зато со «своими» заработанными деньгами она уже не стеснялась, и они уплывали у нее из рук так незаметно для нее самой, что часто она положительно не могла припомнить, куда девала их. Слова Чемезова немножко задевали ее, как задевается всегда больное место; она уже было вспылила на него, но вспомнила ту ужасную ссору и удержалась.

– Милочка наверное бы сказала, что все это оттого, что у тебя нет «артистического вкуса»! – ответила она шутливо. – Конечно, все это устроено достаточно нелепо и, конечно, в Москве было гораздо уютнее и удобнее, но и это в своем роде тоже недурно. И хотя я уверена, что никогда не буду обедать с аппетитом в этой столовой и никогда не привыкну сидеть в этой гостиной, но… но так просто, как чья-то гостиная и чья-то столовая – они мне очень нравятся. А что касается денег, то это вздор, это совсем не так дорого, как кажется, и потом – что другое, а деньги я всегда заработаю!

– Очень жаль в таком случае, – сказал он сухо, – что ты так легко их зарабатываешь! Для твоей же, значит, пользы было бы лучше, если б они доставались тебе с большим трудом; по крайней мере, ты научилась бы и относиться к ним правильнее, и к своему труду с большим уважением.

По ее лицу мелькнуло нетерпеливое, скучающее выражение; она встала и отошла от него.

– Не будем говорить об этом! – сказала она, нахмуриваясь с тем упрямым враждебным видом, который всегда являлся у нее, когда она подмечала в нем желание переделать ее как-то на свой лад, что оскорбляло ее и против чего ей каждый раз хотелось восставать. – Ты знаешь, в мои годы трудно переделываться… Да я и не желаю этого! – воскликнула она запальчиво, забывая свое решение быть терпеливой и осторожной.

– О-о! – сказал он, смеясь и привлекая ее к себе за руку. – В твои годы! Подумаешь, тебе пятьдесят стукнуло!

Он повернул к себе ее нахмуренное лицо, и Ольга невольно, сквозь нахмуренные еще брови, улыбнулась ему, потому что сердиться на него в ту минуту, когда он ласкал ее, она не могла.

– Знаешь пословицу, – сказала она, полушутя, полухмурясь еще немножко, – горбатого могила исправит; я тоже в этом отношении немножко горбата, и лучше так уж меня и оставить! А главное – полюби нас черненькими, а беленькими нас всяк полюбит!

Они оба засмеялись, хотя в душе были не совсем довольны друг другом, и пословицы, приведенные Ольгой, нисколько не убедили Чемезова, который остался все-таки при своем решении постепенно переделать ее «на свой лад», как говорила Ольга. Ее протесты и гневные вспышки не пугали его; он сознавал, что сила и власть все-таки на его стороне, и не хотел только слишком форсировать.

Когда он уехал на службу, Ольга еще раз уже одна обошла опять всю квартиру, задумчиво останавливаясь в каждой комнате.

Его неодобрение охладило и ее саму, и ей вдруг вся эта квартира, с ее нарядной, эффектной обстановкой стала противна и неприятна.

Она раскаивалась теперь, зачем слушала Милочку и отстраняла Чемезова. Если бы было возможно, она бросила бы теперь и квартиру и мебель и взяла бы другую, которая больше понравилась бы ему и которую они выбрали бы уже вместе. Инстинктивно она каждый раз восставала и сопротивлялась, как восстает и сопротивляется дикий конь, на которого впервые надели узду, против той нравственной ломки, которую, как Ольга чувствовала, Чемезов задумал совершить над ее натурой, но в конце концов невольно уступала и подчинялась ему, находя в этом почти какое-то новое, жуткое наслаждение.

Но переезжать теперь, накануне приезда Пелагеи Семеновны, было, конечно, уже поздно и волей-неволей приходилось оставить все как есть, хотя это не нравилось Чемезову и опротивело самой Ольге.

– Я очень раскаиваюсь, – сказала она Милочке, возвращаясь к ней совсем не в духе, – что так глупо меблировала квартиру! Право, она имеет такой пошлый и глупый вид, что мне совестно будет жить в ней даже!

Милочка изумилась в первую минуту, но потом смекнула, откуда дует ветер, как она мысленно выразилась.

– Ну что ж! – сказала она, саркастически пожимая плечами. – Этого надо было ожидать; я была уверена, что он разочарует тебя!

«Ну, голубушка, как он тебя к ручкам прибрал!» – хотелось ей прибавить, но она удержалась и только подумала это про себя.

На другой день Ольга и Милочка поехали на вокзал встречать семью.

Пелагея Семеновна везла с собой почти весь дом. Она не без основания предчувствовала, что в Петербурге им не скоро будет найти подходящую для них прислугу, и потому везла с собой не только Настасью, но и прачку, и кухарку Марфу – веселую толстую рыжую бабу, пользовавшуюся большим успехом у всех соседних дворников и кучеров, но поразившую стыдом и ужасом бедную Милочку, совсем сконфузившуюся, когда она увидела, как все эти дамы стали вылезать из вагона.

Пелагея Семеновна, никогда никуда не ездившая, страшно боялась, как бы кто-нибудь из ее домочадцев не свалился под поезд или не остался бы на какой-нибудь станции; она так волновалась все время, несмотря на благоразумные уговоры Ардальона Михайловича, и так простодушно, откровенно высказывала это волнение, что возбудила всеобщее любопытство и участие своих соседей.

К концу дороги она со всеми перезнакомилась, а с некоторыми так даже подружилась, что уже звала к себе в Петербург в гости, тут же рассказывая им заодно, кто она, куда едет, и при этом опять немножко плакала и жаловалась на свою судьбу и на дочку, заставляющую ее на старости лет так тревожиться.

Ардальон Михайлович ехал в другом вагоне первого класса, куда ни за что не захотела сесть Пелагея Семеновна.

– И во втором очень даже прекрасно! – говорила она, к тайному удовольствию Ардальона Михайловича, которому уже надоело с ней возиться, и перспектива находиться целые сутки в обществе всех этих Сереженек, Боречек, Матрен, Настасий и tutti quanti несколько пугала его.

Но он часто приходил к ним в вагон «посидеть» и почти на каждой станции приносил ей то фруктов, то каких-нибудь пирожков и бутербродов и вообще был так внимателен и предупредителен, что Пелагея Семеновна еще больше полюбила его, видя в нем чуть не Провидение Господне, посланное ей в тяжелые дни.

Чем ближе подходил поезд к Петербургу, тем больше волновалась Пелагея Семеновна.

– Вот, – говорила она печально своим соседям, – всю жизнь в Москве прожила, а помереть-то, видно, в Петербурге придется! – Но ее все утешали, пророча пятьдесят лет жизни и то, что она еще, бог даст, и в Москву, пожалуй, вернется.

– Ах, дай-то бог, дай-то бог! – радостно говорила она, утешаясь даже и этой неверной надеждой. – Но только не верится уж этому как-то! Да что же это: едем, едем, и все только одни трубы видать! – восклицала она чрез минуту нетерпеливо и снова припадала к окну. – Варенька, да ты бы спросила, милая, у кондуктора, скоро ли приедем-то?

– Скоро, скоро, почтеннейшая Пелагея Семеновна! – утешал ее Ардальон Михайлович. – Еще четверть часа, и мы в Петербурге!

– Ах, дай-то господи, уж доехать бы поскорей, а то все сердце не на месте, все думается, доедем ли благополучно-то, как бы беды еще какой не случилось!

– Ну да тут и пешком уж недалече дойти будет! – говорил, смеясь, какой-то пожилой купец, как оказалось, большой любитель театра и Ольгин поклонник и потому все время очень заботившийся о Леонтьевой. – В лучшем виде прогуляетесь! – шутил он. – Так-то, пожалуй, даже еще и занятнее будет.

Но поезд, пыхтя и отдуваясь, точно устав от долгого пути, вкатился наконец под высокий стеклянный навес вокзала вполне благополучно, и в окно вагона мелькнули в толпе других лица Ольги и Милочки.

Увидев дочерей, Пелагея Семеновна радостно перекрестилась, заплакала и так легко и быстро выскочила из вагона, как в ее годы трудно было даже и ожидать. Она бросилась к ним, целуя их, плача и обнимая так, что казалось, не видалась с ними целые годы.

Дорожные соседи Пелагеи Семеновны наскоро прощались с ней, обмениваясь последними любезностями и пожеланиями, и она на радостях всех благодарила, целовала и опять звала к себе в гости.

Ардальон Михайлович хлопотал возле носильщиков, которые ни от кого не могли добиться толку и узнать, какие узлы и корзины леонтьевские и какие не ихние.

Наконец все было устроено, и Ардальон Михайлович звал скорее своих дам садиться в карету, дожидавшуюся их у подъезда, но Пелагея Семеновна, не выпускавшая из одной руки маленького Сережу, а из другой – обернутых в чистое полотенце образов, все беспокоилась, не забыли ли еще чего-нибудь в вагоне, и хотела непременно послать туда еще раз нагруженную всякими узлами Марфу посмотреть, все ли взято.

Но Ардальон Михайлович уверял ее, что все взято, и упрашивал только скорее садиться в карету.

– Ну хорошо, хорошо, голубчик! – говорила покорно, но все еще тревожно Пелагея Семеновна. – Только уж вы, родной, присмотрите за всем хорошенько! А вы, Марфа, Аграфена, не отставайте же смотрите! Держитесь крепче друг за дружку, а то еще в толпе-то как бы не растеряться, помилуй бог!

Но толстая Марфа, желавшая разыграть перед носильщиками столичную особу, бесцеремонно успокоила ее.

– Зачем теряться! – кричала она своим зычным голосом, не без кокетства ухмыляясь и подмигивая теснившемуся кругом народу. – Слава те господи, не из деревни, чай, приехали; Москва-то, почитай, еще почище Питера будет, да и то не терялись! Неси, неси, милый человек; небось не потеряемся, не маленькие! Найдем дорогу, а коли что, так и добрые люди покажут; язык-то, сказывают, до Киева доведет!

– Господи, мама! – с ужасом воскликнула Милочка, замечая, как все на них оглядываются и улыбаются. – И к чему вы только этих уродов с собой еще привезли! Точно их здесь мало! Таких идиоток сколько угодно везде можете найти!

– Да что ты, Милочка! – удивилась Пелагея Семеновна, не понимая, почему это ее Марфа и Аграфена стали вдруг уродами и идиотками. – Они мне верные слуги, сколько лет уж живут, я без них как без рук была бы!

Наконец кое-как расселись по экипажам.

Пелагея Семеновна села с Ольгой, Варенькой и Настасьей в огромную, тут же наскоро нанятую для них носильщиком извозчичью карету, а Дарья, навьюченная узлами, взгромоздилась на козлы.

Бориса хотели отправить вместе с Аграфеной на одном извозчике, но он, оскорбившись таким предложением, вскочил на первого попавшегося лихача, так важно крикнул ему: «На Николаевскую!» – как будто бы был истый петербуржец и знал его не хуже Марфы.

– Поедемте, ради бога, скорее! – сказала Милочка Ардальону Михайловичу, торопливо садясь в свою элегантную коляску. – Нет, это просто скандал! – воскликнула она с полным отчаянием и негодованием. – Если бы я знала, ни за что не поехала бы встречать! Нет, я уверена, что все мы завтра же в карикатуру попадем!

– А что там было! – засмеялся Ардальон Михайлович, вздыхая тоже не без некоторого облегчения. – Я вам потом расскажу, так вы просто умрете со смеху!

Пелагея Семеновна и Варенька, не бывавшие никогда в Петербурге, очень интересовались им и с любопытством глядели на мелькавшие мимо дома и улицы.

Из серенького, низко нависшего неба моросил мелкий, как пыль, дождь, напоминавший скорее октябрь, чем март.

– И погода же здесь! – печально и неодобрительно покачивая головой, сказала Пелагея Семеновна. – Да и церквей-то тут совсем, кажется, нет! Едем, едем – всего одну церковь еще проехали; тут и Богу-то сходить помолиться, пожалуй, некуда будет!

– Да тут и не молятся, тут ведь все немцы живут! – сказала язвительно Настасья, всеми силами души ненавидевшая теперь Петербург.

– Вот и я на старости лет в немцы попала! – с сокрушением вздыхая, проговорила Пелагея Семеновна.

Но непредубежденным Вареньке и маленькому Сереже Петербург очень нравился. Сережа с восторгом рассматривал мелькавшие мимо вывески, людей и лошадей, воображая, кажется, что они тут совсем другие, чем были у них в Москве.

Марфе Петербург, по-видимому, тоже очень нравился, потому что она поминутно перегибалась чрез козлы к их окну и, стуча в него, на что-то показывала им головой и руками и о чем-то громко кричала, чего за грохотом колес нельзя было разобрать.

Когда они подъехали к великолепному подъезду их квартиры и важный швейцар со строгой и внушительной физиономией, походивший более на какого-нибудь начальника отделения, чем на простого швейцара, увидел их неуклюжий рыдван с возвышающейся вдобавок на козлах толстой Марфой, он пришел в полное изумление и в первую минуту даже не мог, кажется, сообразить, нужно ему высаживать подобных господ или они и сами вылезут.

Но, увидев в окне лицо Ольги, к которой за ее щедрые «на чай» чувствовал уже некоторое уважение, он с почтительным удивлением бросился к дверцам рыдвана и ловко распахнул их.

– Неужто же это сюда? – удивилась, в свою очередь, Пелагея Семеновна, увидавши великолепный подъезд и внушительного швейцара.

– Сюда, мама, сюда! – сказала Ольга, предчувствуя не без тревоги, что чем дальше, тем больше будет возрастать удивление матери.

Но Пелагея Семеновна все еще не верила и не решалась выйти.

– Неужто же и лестница эта наша? – спросила она опять недоверчиво.

Ольга засмеялась и покраснела. Ей было и смешно, и совестно немножко пред своим важным швейцаром, который с безмолвным спокойствием ожидал, когда Пелагея Семеновна решится наконец поверить и вылезть.

– Ну, так вылезай, Сереженька! – сказала она внуку. – Прими, любезный, мальчика; да захвати вот эти корзиночки тоже; только ты, смотри, осторожнее, не побей еще – тут у нас банки с вареньем и грибками. Да вот и кота заодно прихвати, да не выпусти его, смотри, из рук-то, а то он за дорогу-то одичал сильно – как бы не убег еще.

– Слушаю-с, – сказал швейцар с достоинством на лице и с негодованием в душе и, забрав корзинки с вареньем и щетинившегося на него огромного серого кота, хотел уже идти, как вдруг Марфа остановила его.

– Эй, служивый! – закричала она ему заигрывающим тоном. – Подсоби-ка и мне, милый человек! А то на козлы-то я взгромоздилась, а слезать стану, все узлы свои, пожалуй, порастеряю!

Но швейцар, считавший, очевидно, уже слишком унизительным для своего достоинства снимать с козел, на смех всей улице, какую-то толстую деревенскую бабу, притворился, что не слышит ее, и поспешно скрылся в подъезд.

Ольга побежала вперед, Милочка и Ардальон Михайлович уже приехали, и их коляска с красивым, ухмылявшимся себе в бороду кучером стояла тут же.

Пелагея Семеновна с образами в руках, которые всю дорогу везла собственноручно и никому не хотела доверить, медленно, с одышкой поднималась по лестнице и с каким-то огорчением поглядывала на цветы, статуи и зеркала, украшавшие ее.

– Вот так лестница! Ай да шик! – кричала с одобрением Марфа, поднимаясь следом за ней. – Царская, да и только! Нашего брата по такой-то лестнице, пожалуй, и пущать не станут!

Но Настасья была сумрачна и поднималась молча, с недовольным и пренебрежительным видом.

Войдя в переднюю, Пелагея Семеновна прежде всего перекрестилась и низко поклонилась на все стороны.

– Это что же комната-то пустая стоит? – удивилась она, увидев пустую залу. – И образов поставить не на что!

– Эта, мама, еще не готова, мы ее потом отделаем; дайте я образа́ к вам в спальню снесу! – сказала Ольга, бережно принимая их из рук матери.

– Ну, Пелагея Семеновна, какая квартира! – с восторгом встретил ее Ардальон Михайлович, от удовольствия даже целуя кончики своих пальцев.

– Что-то уж, кажись, больно роскошеств в ней разных много! – недоверчиво сказала Пелагея Семеновна.

Но Милочка, заранее оскорбляясь всяким неодобрением своей находке, обиделась на мать за такой отзыв.

– Ну, мама! – воскликнула она с неудовольствием. – Уж вы начали!

Пелагея Семеновна пошла осматривать другие комнаты, но чем дальше она шла, тем удивление и огорчение ее, как и предчувствовала Ольга, делались все больше и сильнее.

Она только ахнула, увидев плюшевую гостиную, а войдя в столовую, даже и не поняла сразу, что это такое, и, благодаря ее цветным окнам, чуть было не приняла ее за какую-то молельную.

– Да как же тут обедать-то? – спрашивала она с недоумением. – Ведь темно совсем!

Зато Ардальон Михайлович был от всего в восторге и объявил, что и в своей столовой непременно введет подобные же стекла.

Вареньке тоже, за исключением ее собственной комнаты, темной и неприятной, все очень нравилось, а пустую залу она даже особенно одобрила.

– Петь будет удобно, – решила она своим равнодушным голосом, – в нашей московской никакого резонанса не было!

Как Милочка с Варенькой и Ардальон Михайлович ни уверяли Пелагею Семеновну, что квартира прекрасна, она не верила и не сдавалась им.

– Ничего в ней нет прекрасного, – говорила она с огорчением, – ни в ней чуланчиков, ни закоулочков каких, ни шкафиков, ничего нет! Куда что вставить, не придумаешь! То ли дело наша-то московская была – там каждой вещи свое место было!

– Ну уж теперь вечно будет chez nous à Moscou[12]! – сказала Ольга, смеясь и целуя огорченную мать. Но Милочка совсем обиделась и рассердилась.

– Ну, мама, – сказала она, презрительно пожимая плечами, – вы совсем какая-то особенная! Люди, нанимая квартиру, о комнатах думают, а вы – о чуланчиках!

– Да, а ты бы как думала? Без чуланчиков-то, милая, тоже никак не обойдешься.

– Ну, кто же вас знал! Вперед так и будем искать не квартиру, а чуланчики, – сказала Милочка, окончательно обидевшись.

Между тем Аграфена, ехавшая на извозчике с вещами, уже приехала, а Бориса все еще не было, и Пелагея Семеновна стала уже беспокоиться о нем, боясь, как бы он в чужом городе не заблудился на первый раз. Но Ардальон Михайлович успокаивал ее, уверяя, что в Петербурге, да еще на лихаче, заблудиться мудрено, а Борис просто пожелал, верно, сначала ознакомиться с достопримечательностями города и велел поэтому своему лихачу возить себя по лучшим ресторанам.

Пока накрывали завтрак, Пелагея Семеновна решила разобрать немного свои узлы и сундуки; но оказалось, что все ключи остались у Бориса и без него нельзя было раскрыть ни одного чемодана. Впрочем, оказалось также, что если бы даже ключи и были здесь, то развешивать платья и раскладывать по местам белье и разные вещи все равно было бы нельзя, потому что комодов и шкафов, за исключением Ольгиных, почти не было.

И Милочка, и Ольга совсем упустили их из вида и, покупая разные изящные этажерочки и тумбочки, совсем забыли об этих глупых шкафах и комодах.

– Ну, уж не ожидала я этого! Всякой дряни накупили, а чего нужного и нет ничего! – сказала Пелагея Семеновна, не на шутку рассердившись наконец на дочерей. – Как тут и жить будем? Просто руки опускаются!

– И, сударыня, ничего, проживем как-нибудь! – утешала ее Марфа, которая, подоткнув подол, весело летала по всей квартире с такими узлами и сундуками на своей широкой могучей спине, которые, казалось, только доброму мужику были бы под силу.

Завтрак для этого дня готовила Милочкина кухарка, полная, солидная особа, в наплоенном белом переднике и кружевном фаншоне на голове, со снисходительным презрением оглядывавшая новых господ.

Узнав, что Марфа здесь будет кухаркой, она долго не могла прийти в себя от изумления.

– А я думала, что они так, на место кухонного мужика будут! – сказала она с жеманной усмешкой, удивляясь, как это у такой деликатной барыни, как ее Людмила Львовна, такие «неотесанные родственники»!

К завтраку, совсем неожиданно, приехала Глафира Львовна, привезшая на новоселье сладкий пирог. Пелагея Семеновна обрадовалась ей, но уже не заплакала, как плакала час тому назад, увидавшись с Милочкой и Ольгой. Она давно отвыкла от своей старшей дочери и, казалось, даже не верила порой, что эта важная, серьезная барыня – ее собственная дочь.

Тем не менее ее очень тронула такая внимательность с ее стороны, и она, в свою очередь, старалась быть с ней как можно ласковее; но почему-то это плохо выходило у нее, и, сознавая это, должно быть, Пелагея Семеновна только хуже еще смущалась и окончательно сбивалась с того простого искреннего тона, который был ей так свойствен, когда она не думала о нем.

Глафира Львовна делала вид, что ничего не замечает, и, против обыкновения, была очень любезна и с матерью, и с сестрами, и даже Милочку и Ардальона Михайловича, встреча с которыми, в сущности, шокировала ее, удостоила своим разговором.

В душе она была немало удивлена роскошной квартирой и обстановкой Леонтьевых и мысленно не могла не осуждать этого, обвиняя их, по своему обыкновению, в мотовстве и безалаберности, но высказывать это, раз что они не просили у нее для этого денег, не считала своей обязанностью, не желая вообще вмешиваться в их дела.

Завтракать сели в знаменитой столовой, в которой, благодаря цветным стеклам, в этот серенький день было так темно, что, несмотря на первый час дня, пришлось зажечь лампу, тоже очень красивую и мудреную, с огромной усовершенствованной горелкой, которую Марфа сейчас же тут и сломала.

– Ну, mesdames, – сказал Ардальон Михайлович, зажигая вместо испорченной великолепной лампы какую-то маленькую, наскоро принесенную из кухни, – мы теперь на бивуаках и будем совершать нашу трапезу по-походному! A la guerre comme à la guerre[13].

Милочке и Ольге очень нравилась эта походная суета. Их забавляла и эта кухонная коптившая лампа, и деликатное изумление Милочкиной кухарки и Ольгиного швейцара, и одичавший за дорогу кот Яшка, который от испуга, никого не узнавая, бегал, задравши ощетинившийся хвост, по всей квартире, и поминутно, к полному восторгу маленького Сережи, который визгом и криком только хуже запугивал его, попадался под ноги то одному, то другому.

Обе они были в том дурашливом настроении, которое нападало на них порой, и искренне хохотали над собственным положением.

«Как можно жить в такой безалаберщине», – думала, глядя на них, Глафира Львовна, удивлявшаяся тому, что сестры только смеются и шутят над этим.

Ардальон Михайлович тоже был очень мил и весел и так смешил дам рассказами об их дорожных приключениях, что даже Глафира Львовна невольно смеялась.

– Нет, это что еще! – рассказывал он им. – Тут все это значительно уже устроилось и успокоилось, а вы вообразите себе только, что там, в Москве, было! Приезжаю я, например, на вокзал и вижу – что за публика! Какие-то барышни-консерваторочки, разные старички-генералы, весь московский театр налицо – и тут же какие-то вахтера, дворники, солдаты, кухарки, ребята всех возрастов, начиная чуть не с новорожденного! И все это почему-то плачет, целуется, обнимается, голосит. Гвалт, давка – невообразимые! И заметьте, только подле нашего вагона! Оказывается, что все это провожатые наших дам. Начиная от Пелагеи Семеновны и кончая Марфой – всех провожают! А с этими дамами что я вытерпел только, так вы и представить себе даже не можете! Пелагея Семеновна плачет, Настасья рыдает, Марфа – та, несчастная, там в кучера какого-то влюблена была – совсем уж белугой ревет, Аграфена голосит! Того и гляди, от волнения чувств под поезд еще которая-нибудь попадет. Насилу, насилу рассадил их всех по местам! Да и то ведь еще не сидят! Одну посажу – другая, гляжу, выскочила; ту втащу – третья нейдет; просто голова кругом пошла, сам уж ничего не понимаю! Потом на каждой станции пересчитываю чуть не по пальцам, как дамы – пакетики: Пелагея Семеновна раз; Варенька два; Борис – за тем ведь тоже нужен глаз да глаз: вот далеко ли, например, от вокзала до Николаевской, а и то уж пропасть умудрился! – так Борис три; Сережа четыре; Настасья пять; Марфа, Аграфена, кот Яшка! Птица с клеткой! Фу-ты, господи, чуть головы не потерял, вдобавок все это плачет, чего-то боится и на меня же еще жалуется! Пелагея Семеновна – зачем Ольгу Львовну не отговорил; Марфа – зачем от ее кучера увез; Борис – зачем на каждой остановке пить не даю! Одна Варенька сидит себе молодцом, тихо, чинно, благородно, ни на кого не жалуется, ни о ком не плачет. В ней одной вся моя помощь и утешение только и были! Но зато вы, mesdames, не можете теперь, по крайней мере, жаловаться! Довез всех в целости и невредимости. Где тут Ольге Львовне было бы справиться; я и то едва цел остался, а ее и вовсе бы затормошили!

Ольга и Милочка хохотали до упаду, слушая его; но Пелагея Семеновна и Настасья немножко обижались на своего любимца. Однако переезд их действительно был полон столькими курьезными приключениями, что они и сами, вспоминая его теперь, когда все кончилось благополучно, невольно смеялись и подтрунивали друг над другом.

После завтрака Глафира Львовна, только присутствовавшая при нем, вскоре уехала.

– Где же, однако, ваш Борис? – спросила она на прощанье, не удержавшись от того, чтобы не сделать матери маленькой неприятности.

– Ах, уж и не говори! – сказала Пелагея Семеновна, безнадежно махая рукой.

– Я вам говорю, – воскликнул смеясь Ардальон Михайлович, – что он теперь наверное петербургские рестораны обозревает! Пожалуйста, не беспокойтесь о нем: он отлично позавтракает где-нибудь!

– Привези же деток как-нибудь! – прощаясь с дочерью, сказала Пелагея Семеновна, считавшая своим долгом сказать эту фразу, но, к своему большому огорчению, не чувствовавшая, в сущности, этого желания в душе.

– Непременно, непременно! – отвечала Глафира Львовна, подумав, что, к сожалению, теперь это действительно придется делать раза два-три в год, но отнюдь не чаще, чтобы не подвергать детей встречам с подобными тетушками, как Милочка, и с такими дядюшками, как Борис.

– Она сегодня была очень милостива! – насмешливо сказала Милочка, когда сестра уехала, – но все-таки же пренеприятная особа; а про Бориса она наверное нарочно спросила! Право, я не признаю ее сестрой, она точно совсем нам чужая!

– Да, – сказала Ольга, – она нам не ко двору; впрочем, вряд ли мы будем часто видаться! Может быть, это нехорошо, но я всегда как-то позабываю о ее существовании.

Вскоре после Глафиры уехали и Милочка с Ардальоном Михайловичем, которые, впрочем, вечером должны были приехать опять.

– Ну вот, мама, вы и в Петербурге! – сказала Ольга, обнимая мать, когда все разъехались и они остались одни.

Пелагея Семеновна, вспомнив об этом, хотела опять заплакать, но удержалась, чтобы не огорчать дочь.

– В Петербурге-то в Петербурге, – согласилась она, смотря печально через окно на широкую, незнакомую ей улицу, так не похожую на ту, которую она привыкла видеть из своих окон в Москве, – а вот только… хорошо ли жить-то здесь будет?..

Ольга задумалась и тоже невольно взглянула по направлению ее взгляда. И вдруг ей тоже все это – и эта улица, с огромным серым домом напротив, и их квартира, и эта плюшевая гостиная, и даже самая та жизнь, такая новая и непривычная им еще, которая должна была теперь начаться, – показались такими странными и чуждыми, что ей невольно стало как-то жутко и страшно на душе…

«Да, – подумала она, – вот я все это сделала, а что-то еще из этого выйдет?..»

– Ну что ж, – сказала она задумчиво не то матери, не то самой себе, – поживем, увидим!

Весна была ранняя, и еще с первых же дней апреля снег повсюду стаял. Нева прошла; на деревьях и кустах, в которых целыми стаями чирикали воробьи, вздулись сочные смолистые почки.

Воспользовавшись теплыми днями, Оленины переехали на свою дачу в самом начале мая; сотни желтых одуванчиков уже усеивали свежую, молодую траву, а березы, еще прозрачные и легкие, как кружево, только что стали распускаться ярко-зелеными, липкими листочками.

Елену Николаевну весной всегда тянуло в ее милые Сосновки, которые, в силу привычки, она предпочитала даже роскошному поместью мужа; но Аркадий Петрович только в три года раз мог пользоваться продолжительным отпуском, и, чтобы не разлучаться с ним, Елена Николаевна проводила лето большей частью на собственной даче, по Финляндской железной дороге, откуда Аркадию Петровичу было удобнее ездить на службу.

Дача эта была невелика, но очень удобна и красива. Она раскинулась на горе, крутым обрывом сбегавшей прямо к большому круглому озеру, и тонула в темной зелени вековых сосен, со всех сторон окружавших ее.

Аркадий Петрович очень любил эту дачу. Он сам присмотрел для нее место, сам чертил ее план, и в душе решительно предпочитал ее всякой деревне, но почему-то скрывал это, притворяясь, что живет на ней только уж так, поневоле, а душой рвется будто бы к себе в имение.

Он не то чтобы вовсе не любил деревни, но жизнь в ней скоро надоедала ему и утомляла его. Аркадий Петрович еще признавал возможность несколько более продолжительного житья там, но при условии очень большой семьи или даже нескольких семей вместе, и непременно притом – приятного, многочисленного соседства вокруг.

На даче же было совсем иное дело. Тут и соседство всегда находилось, а с соседями иногда вечерком можно было с удовольствием повинтить на чистом воздухе; тут и музыка, и прочие развлечения вроде «Аркадий» и «Ливадий», посещать которые время от времени Аркадий Петрович очень любил, – все это было недалеко.

Нынешний раз ему и партнер достался очень приятный. Илья Егорович с семейством нанял дачу рядом с Олениными, палисадник в палисадник, и оба семейства были этим чрезвычайно довольны.

Дамы и девицы очень дружили между собой, а мужья при подобных условиях чувствовали себя гораздо удобнее и свободнее.

Илья Егорович отчасти даже именно в видах такого соображения и подговорил жену взять эту дачу, хотя она и не была для них вполне удобна.

Илья Егорович был очень хороший муж и очень любил свою Раису Константиновну, но лето он всегда предпочитал проводить без нее. Только это ему редко удавалось, потому что, на беду, Раиса Константиновна совсем не любила деревни, и «устраивать себе каникулы» Илье Егоровичу удавалось только в случае отъезда жены куда-нибудь на воды, за границу, от чего Раиса Константиновна была всегда не прочь, но что немножечко кусалось, благодаря ее барским замашкам.

Илья Егорович перевозил семью на дачу, а сам начинал усердно заниматься. Занятий этих летом почему-то всегда прибавлялось чуть не втрое, так что иногда бедному Илье Егоровичу даже и по вечерам не удавалось попасть из города на дачу, и волей-неволей приходилось довольствоваться «Аркадией» или «Ливадией», куда его постоянно тянуло.

У Ильи Егоровича была маленькая любовь к француженкам, особенно из оперетки. Раиса Константиновна сначала очень сердилась на это, и между супругами прежде происходили даже не совсем приятные объяснения, а раз как-то, несколько лет тому назад, Раиса Константиновна чуть и совсем было не переехала обратно к мамаше. Но с годами она успокоилась и не только примирилась с этой маленькой слабостью своего добродушного супруга, но, убедившись, что привязанность его к ней и к семье совсем от этого не страдает и даже дает ей значительный перевес и власть над ним во всем остальном, – махнула рукой и заботилась только о том, чтобы это обходилось не слишком дорого. Впрочем, средства у них были хорошие, а Илья Егорович, как бы из благодарности за то, что жена смотрит сквозь пальцы на его маленькие похождения, вел себя всегда очень благоразумно и не шел дальше небольшого ужина в веселой компании товарищей и «этих дам» да изредка – букета на бенефис которой-нибудь из своих «слабостей».

Все его увлечения по этой части были большей частью самого платонического и невинного характера, и теперь, уже успокоившись совсем, Раиса Константиновна любила иногда подтрунить над своим супругом и даже интересовалась отчасти его похождениями.

– Ну, что твоя Сюзанна? – спрашивала она его иногда полушутя-полупрезрительно, но не без некоторого любопытства.

Добродушное лицо Ильи Егоровича расплывалось в приятную улыбку, и глаза начинали сладко щуриться.

– Ничего, – говорил он, вздыхая от полноты удовольствия при одном воспоминании о прелестной Сюзанне. – Все так же божественна!

Раиса Константиновна презрительно усмехалась и пожимала плечами:

– Воображаю! Худа как щепка, говорят? Что же ты, – познакомился?

– Нет, – говорил с сокрушением Илья Егорович, – не познакомился… кусается…

– Значит, все таешь?

– Все таю!

– Господи, – говорила, опять презрительно пожимая плечами, Раиса Константиновна, – и когда тебе это наконец надоест!

Но и она, и сам Илья Егорович чувствовали, что это уж так до самой смерти, верно, не надоест ему.

Аркадию же Петровичу всякие «француженки» были строго воспрещены. Елена Николаевна даже и представить себе не могла бы, чтобы ее Аркадий вдруг стал бы «таять», как говорила Раиса Константиновна о своем супруге, по какой-нибудь из этих дам, или вздумал бы подносить им букеты и устраивать с ними приятные ужины. Если же бы что-нибудь подобное случилось, то Елена Николаевна приняла бы это так серьезно, что Аркадий Петрович и сам, вероятно, отказался бы после того на всю жизнь от всяких ужинов и букетов, а Елена Николаевна еще долго бы и горько страдала.

Аркадий Петрович это прекрасно знал и поэтому не мечтал ни о чем подобном; он только любил время от времени с удовольствием провести вечерок с кем-нибудь из приятелей в одном из загородных театров и хоть издали полюбоваться на этих строго воспрещенных ему интересных дам.

Илья Егорович для таких случаев был самый подходящий товарищ. Он всех и все знал, сам всем интересовался, а главное, был на этот счет очень скрытен и никогда не проговаривался, если бы даже и случился какой-нибудь ужин или букет.

Таким образом, все сложилось к общему удовольствию, и лето обещало выйти очень приятным. Главное, молодежь была довольна. У Ильи Егоровича были две дочери и сын, лихой, красивый малый, воспитывавшийся в школе гвардейских подпрапорщиков. Все его дети были замечательно красивая, хорошо сложенная, рослая молодежь; в детях они с женой души не чаяли. Раиса Константиновна смолоду была очень хороша собой и не только передала свою красоту детям, но и сама, несмотря на свои сорок лет, удержала ее до сих пор и все еще была очень интересная и изящная женщина. В доме их последнее время стало особенно весело и оживленно, во-первых, потому, что старшая дочь их Рая выходила замуж за молодого артиллерийского полковника Генерального штаба, и это событие, конечно, вносило то приятное, радостное возбуждение, какое всегда бывает в доме, где есть невеста; а во-вторых, у них еще с зимы поселился их двоюродный брат Алеша, сын родного брата Ильи Егоровича, поступивший в Петербургский университет. Илья Егорович и слышать не хотел, чтобы племянник поселился где-нибудь помимо его семьи; он с детства был его любимец и вдобавок еще крестник, а Раиса Константиновна шутя уверяла даже, что он племянника любит больше, чем сына, чего, конечно, вовсе не было, потому что оба они души не чаяли в своем красавце Николае.

Алеша был еще совсем юный студент, застенчивый и легко конфузившийся с посторонними, но веселый и забавный с домашними. Ему едва минуло двадцать лет, и он смотрелся почти мальчиком со своим розовым, симпатичным личиком, со светлыми вьющимися волосами и веселым выражением ясных, добрых глаз. Алеша еще поминутно смеялся, дурачился и бегал, как и шесть лет тому назад, и, пожалуй, даже больше, потому что сбросил теперь ту важную солидность, которую часто напускают на себя четырнадцатилетние мальчики.

Это был не чахлый, с детства уже разрушенный организм петербургской молодежи, а здоровый, сильный, нормальный, выросший на свежем деревенском воздухе, на просторе приволжских полей и лесов, где он родился.

Семья его всегда жила в своем поместье, Самарской губернии, на берегу Волги, к которой, вероятно, вследствие этого у него развилось положительно обожание и без которой он сильно скучал в Петербурге.

– Ну что ваша Нева! – говорил он часто кузинам, когда те уверяли его, что Нева ничуть не хуже его Волги. – Вся какая-то забинтованная, точно в корсете! Ни простора ей, ни раздолья, – ей даже и разбушеваться-то как следует негде! А как наша-то Волга разольется весной да разгуляется, так даже смотреть жутко станет!

Алеша не любил Петербурга и решился поступить в здешний университет только потому, что отец его хотел того, и он скрепя сердце уступил ему; зато он не скрывал, что тотчас же по окончании курса уедет обратно к себе.

– Разве это жизнь! – говорил он. – Жизнь-то настоящая у нас, там, а у вас – так себе что-то, вроде чего-то!..

Это был вечный спорный пунктик между ним и теткой с кузинами, которые не признавали жизни нигде помимо Петербурга и сердились, когда Алеша начинал бранить его.

Во всем остальном они очень скоро сошлись и полюбили своего родственника, находя только, что он немножечко дикарь и что его следует перевоспитать; в общем же он им очень нравился, и они были очень рады, что Алеша остался у них на лето.

Почему он остался – это казалось маленькой загадкой; при его любви к своей родине и семье все ожидали, что он чуть не с первыми же пароходами улетит к себе. Но Алеша съездил домой только весной, пробыл там всего месяц и опять вернулся к дяде, решив лето провести у него. Барышни уверяли, что тут виновата Зина, потому что оба они конфузятся и краснеют, когда встречаются или говорят друг о друге. Но серьезной веры этому, конечно, никто не придавал, и только любили подтрунивать на этот счет, чем действительно очень конфузили и даже сердили Алешу.

Зина, правда, очень часто, гораздо чаще, чем прежде, бывала теперь у них, но это потому, что с объявлением старшей дочери невестою и с водворением Алеши в доме Савельевых стало очень весело, всегда что-нибудь устраивалось и затевалось, и Зину невольно тянуло к ним.

Зато у Олениных было грустнее обыкновенного, – точно чего-то не хватало. И причина того заключалась не в одном том, что Чемезов стал реже бывать у них и что отношения его со старшей сестрой заметно охладели, – но и в настроении самой Елены Николаевны.

Прошло уже почти пять месяцев с тех пор, как она впервые узнала о связи своего брата с Леонтьевой, но до сих пор она все еще не могла примириться с этим фактом. Мысль ее при каждом случае снова возвращалась на это и невольно действовала на ее общее настроение.

Она слишком любила брата и слишком давно уже привыкла считать его самым близким и дорогим для себя другом, чтобы их охлаждение не угнетало ее, тем более что она не надеялась уже больше на то, чтобы когда-нибудь это могло опять перемениться. Она прекрасно видела, как эта женщина с каждым днем приобретает над ним все большую силу и власть, а она с каждым днем все больше и больше теряет их.

Никогда бы Елена Николаевна не поверила прежде, что можно ревновать родного брата, а между тем она сама сознавала, что ревнует его, потому что, кроме страха за его будущность, прибавилось еще и другое, более жгучее чувство. Она не могла теперь равнодушно слышать имени Ольги и при каждом случайном упоминании его к груди ее приливала страстная, озлобленная ненависть, которую она особенно сильно почувствовала раз, когда вдруг встретилась с Ольгой.

Это случилось еще в городе весной; она заезжала на минуту к брату, чтобы позвать его обедать, и, уже спускаясь с лестницы, вдруг лицом к лицу столкнулась на одной площадке с Ольгой, которая поднималась наверх. Они обе сразу узнали друг друга, хотя до сих пор Ольга видела сестер Чемезова только на портретах, и это вышло так неожиданно и внезапно, что обе они невольно отшатнулись. Все это мелькнуло одним мгновением, но взгляд, который они успели бросить друг на друга, был полон такой враждебности и вместе с тем такого недоброго, вызывающего любопытства, что он надолго остался у них обеих в памяти, и они не могли забыть и простить его друг другу. И с тех пор при каждой встрече они невольно обе бледнели, и с каждым разом выражение ненависти и сдержанного озлобления усиливалось в них.

Встречи эти были ужасны для Елены Николаевны, а между тем избегнуть их было невозможно. Леонтьевы также переехали в Озерки, и Елена Николаевна не могла простить этого брату. Она находила, что он из уважения к семье своей не должен бы был допускать этого.

А между тем Чемезов, как всегда, поселился на той самой даче, на которой жил уж несколько лет сряду, а Леонтьевы наняли дачу недалеко от него. Елену Николаевну поражало, как такой чуткий и деликатный человек, каким всегда был ее брат, мог на этот раз не чувствовать и не понимать такой вещи!

Брату она, конечно, ничего не говорила и даже не намекала. У нее было особенное свойство замыкаться в себе и никогда не говорить о том, о чем, в сущности, ей хотелось бы говорить, но о чем говорить было неприятно.

На поверхностный взгляд, их отношения почти не изменились. Чемезов по-прежнему являлся к ним обедать по два раза в неделю, по-прежнему возился с детьми и дразнил Зину, даже по-прежнему был ласков и внимателен к самой Елене Николаевне, – словом, казалось, все было как всегда, но Елена Николаевна, быть может, одна сознавала, что это уже совсем не то. Она чувствовала, что брат, или, вернее, она для него стала как бы совсем чужою. Чемезов избегал оставаться с ней вдвоем, а если уж поневоле приходилось так, то он вдруг как-то замыкался в себе, и в выражении лица его появлялось что-то сдержанное и холодное, не допускавшее никаких объяснений и интимности; все это невольно оскорбляло и раздражало Hélène.

Раз, незадолго уже до переезда их на дачу, они остались как-то вдвоем, и Елене Николаевне показалось вдруг в глазах брата что-то прежнее, нежное, что когда-то так крепко и сильно сближало их, и свойственная ей сдержанность невольно покинула ее; ей страстно захотелось заговорить с ним о том, что так давно наболело у нее на сердце, страстно захотелось помириться с ним и добиться наконец того, чтобы их отношения стали опять совсем, совсем такими же, как были прежде. Но они оба так долго и упорно молчали до сих пор, что теперь ей уже трудно было заговорить о том, и она предчувствовала, что не сумеет высказаться так, как того ей страстно и мучительно хотелось в душе… Но все же она сделала попытку.

– Послушай, Юрий!.. – заговорила она, вдруг бледнея от волнения и нерешительно кладя свою руку на его руку; но он понял уже по одному ее лицу, о чем она хочет говорить, и глаза его, еще за минуту смотревшие на нее ласково и мягко, сразу стали холодны и сумрачны, и он сухо освободил свою руку из-под ее руки.

– Нет, пожалуйста, – прервал он, нетерпеливо нахмуриваясь, – не будем объясняться… довольно уж объяснялись!

Елена Николаевна вспыхнула и тоже рассердилась.

– Я совсем не о том хотела объясниться… о чем ты думаешь, – сказала она, еще сдерживая обиду, но уже утратив тот порыв глубокой нежности к нему, который так сильно за минуту пред тем вспыхнул в душе ее. – Я хотела говорить только лично о наших с тобой отношениях! – договорила она уже холодно, снова уходя в себя, и при этом нарочно подчеркнула слова: «только лично о наших с тобой».

– И лично о наших – совсем излишнее, – сказал Чемезов все так же сухо и, чтобы не дать ей продолжать, поднялся и вышел.

С тех пор уже сама Елена Николаевна никогда больше не хотела говорить об этом. Она не могла забыть и простить брату того резкого движения, с которым он сбросил ее руку со своей, и его сумрачно-холодного взгляда, – едва она тогда заговорила. Помириться вполне им теперь было уже гораздо труднее, потому что теперь оскорблены были уже оба, и Елена Николаевна невольно еще сильнее возненавидела ту женщину, которая отняла у нее любимого брата.

Но она затаивала все это в себе и даже с мужем избегала разговоров на эту тему, который, впрочем, после их первой ссоры из-за этого и сам уже предпочитал не заводить их, хотя по-прежнему не придавал этому роману серьезного значения; но в обществе о нем с каждым днем начинали говорить все больше.

– А наш-то Юрий Николаевич! А! Каков? – сказал как-то раз Илья Егорович Аркадию Петровичу, лукаво подмигивая глазом.

– А, да, да! А вы знаете? – воскликнул, оживляясь, Аркадий Петрович.

– Да чего же тут, батюшка, не знать, весь город знает; они оба – персоны заметные, ну, вот ими и занимаются от безделья!..

– Да, да, – сказал Аркадий Петрович, все с тем же оживленным удовольствием смотря на Илью Егоровича, и они оба вдруг чему-то весело рассмеялись.

– А Елена-то Николаевна, кажется, не того, не одобряет? – спросил Илья Егорович. – Я как-то вскользь упомянул ее фамилию, так ее даже передернуло всю, и она сейчас же о другом заговорила.

– Да вот подите же! – сказал с недоумением Аркадий Петрович, – ну, чего бы ей-то, кажется! Ведь нельзя же, в самом деле, требовать, чтобы у человека ни одной интриги в жизни не было.

– Женщина! – заметил, вздыхая, Илья Егорович. – У них на этот счет тов… свои взгляды…

У Аркадия Петровича на этот счет были тоже свои взгляды, которые он, впрочем, держал про себя, но в душе, с тех пор как этот роман завязался, он решительно стал чувствовать к Чемезову гораздо большее уважение. Как бы там ни было, думалось ему, а Леонтьевых на свете совсем уж не так много, и завести интригу с такой интересной женщиной тоже что-нибудь да значит. Что касается его, он ничуть не прочь был бы познакомиться с ней и даже готов был употребить для этого некоторое старание; но Чемезов, очевидно, вовсе не был к тому склонен и делал вид, что не понимает его прозрачных намеков. Аркадий Петрович всегда чувствовал к своему шурину не то чтобы легкий страх, но достаточное почтение. Отчасти это было следствием той быстрой, блестящей карьеры, которую сделал себе Чемезов, но главное – благодаря характеру Чемезова, который Аркадий Петрович находил мудреным и даже приятным, потому что не допускал излишней фамильярности и распущенной бесцеремонности отношений. Поэтому прямо высказать Чемезову свое интимное желание Аркадий Петрович не решался, хотя раз был совсем, совсем уже близок к тому.

Аркадий Петрович зашел как-то вечерком к Чемезову и по некоторым признакам почувствовал, что Леонтьева в эту минуту непременно находится тут.

На одном из кресел валялась какая-то тетрадка, очевидно ее роль, а дверь в столовую была плотно притворена, и за ней явно слышался какой-то легкий шорох, точно шелест шелковой юбки.

Любопытство Аркадия Петровича сильно разгорелось, и ему страстно захотелось увидеть эту женщину вблизи и именно тут, и посмотреть, как они с Юрием станут держать себя при этом. И, рассказывая что-то Чемезову, Аркадий Петрович ходил взад и вперед по комнате и, проходя мимо таинственной, притягивавшей его к себе двери, каждый раз нарочно замедлял шаги, ощущая страстное желание взять и отворить эту дверь как будто случайно.

Но лицо хозяина было так хмуро и неприветливо, что было более чем очевидно, что он тяготится своим гостем, и Аркадий Петрович так и ушел, не только не отворив таинственной двери и не увидев Ольги, но даже и не решившись намекнуть Чемезову на ее присутствие, как ему того очень хотелось.

– Отвратительный характер! – сказал себе, думая о замкнутости своего шурина, Аркадий Петрович с неудовольствием, выходя на улицу. – И чего они прячутся? Удивительный человек!

Аркадий Петрович был решительно недоволен, и неудовлетворенное любопытство его разгорелось еще больше.

Леонтьевы поселились на даче поблизости Чемезова, потому что Ольга непременно хотела жить поближе к нему; но из этого вышло то, что и Милочка, в свою очередь, захотела жить поблизости Леонтьевых, а Ардальон Михайлович – поблизости Милочки, и вся их шумная компания очутилась таким образом по соседству с Чемезовым.

Милочка даже и дачу наняла сообща с Леонтьевыми.

Чемезову это совсем не нравилось, но протестовать ему тоже не хотелось. Он прекрасно видел, как Пелагея Семеновна и без того делается к нему все холоднее, а отговорить Ольгу поселиться вместе с сестрой – как того очень хотелось Пелагее Семеновне – значило еще больше вооружить ее против себя, и скрепя сердце он покорился их плану, решив только как можно реже бывать у них, а по возможности даже и Ольгу отстранять оттуда. Его удивляло, как сама она не чувствует и не понимает всей неловкости того двусмысленного тона, который вносила в их семью эта Милочка со своей компанией. Но Ольга или уж так сжилась со всем этим, что действительно ничего не замечала, или же волей-неволей притворялась, что ничего не замечает и не понимает. Только каждый раз, как о том заходил разговор, она хмурилась и почти обижалась. Раз по поводу этого между ними вышло даже довольно горячее объяснение.

– Ты забываешь, – нетерпеливо сказала она ему как-то, когда он опять заговорил о том, – что она мне родная сестра! И притом я вовсе не считаю ее плохой, безнравственной и чуть ли не погибшей женщиной, какою, кажется, воображаешь ее ты. Она очень добрая и хорошая женщина, только немножко легкомысленна; да и, наконец, что такое я сама, чтобы мне делать брезгливые гримасы на чужие грехи! Слава богу, у меня и своих достаточно. Вовсе я не желаю корчить из себя какой-то лицемерной добродетели! К чему это? Не будем лучше никогда об этом говорить!

– Нет, будем, Ольга, – сказал Чемезов настойчиво и твердо, – и надеюсь, что рано или поздно, но ты и сама согласишься со мной, что Милочка тебе совсем не пара и что тебе от нее следует держаться подальше!

– Никогда не соглашусь! – воскликнула она горячо, – я тебе готова уступать во всем, что касается лично меня, жертвовать всем…

– Однако вот уже кроме Милочки, – насмешливо вставил он.

– Да, кроме Милочки, – повторила она горячо, – потому что, понятно, я не могу соглашаться с тем, что общество родной сестры может меня компрометировать.

– Ну, сестра сестре рознь, – сказал Чемезов сухо.

Ольга вспыхнула, и глаза ее гневно блеснули, но под его влиянием она уже стала приучаться больше сдерживать себя.

– Мало ли что кому не нравится, – сказала она, немного помолчав и каким-то странным тоном, – я вот, например, никогда ничего не говорю тебе против твоих родных, вкупе с нянюшкой и Архипычем, а может быть, они мне тоже совсем не нравятся! Однако я молчу, потому что знаю, что они тебе дороги, а мне дороги – мои… Кажется, это естественно!

– Да что же бы ты могла иметь против моих родных? – спросил Чемезов с недоумением, не понимая, отчего она вдруг заговорила о них.

Ольга молчала, но потемневшие глаза ее блестели недобрым, враждебным огоньком.

– Многое, – сказала она наконец как-то неопределенно, но и многозначительно в то же время. – Но я не хочу говорить, – прибавила она и вдруг встала и, подойдя к нему, обняла его, лаская одной рукой, в то время как лицо ее было еще бледно и нахмурено.

Она нарочно ласкала его, чтобы успокоить себя и не дать разразиться той буре, которую уже чувствовала в душе своей и которую ей не раз удавалось победить в себе лаской к нему, всегда невольно смягчавшей ее. Чемезов пожал плечами и ничего не сказал. Он уже несколько раз замечал в Ольге какую-то затаенную враждебность к его сестрам, и главное – к Елене; о ней она всегда говорила каким-то особенным и точно вызывающим тоном. Это и удивляло, и огорчало его, потому что этим еще больше укреплялась та стена между двумя дорогими ему женщинами, основание которой положила еще сама Hélène своею такою же странной и непреодолимой антипатией к Ольге.

Они не стали на этот раз продолжать своего разговора; Чемезов видел, что Ольга и без того уже раздражена. Но разговоры эти, открытые и явные по поводу Милочки и какие-то недоговоренные, выражаемые больше полунамеками и недоконченными фразами по поводу его сестер, – еще несколько раз возобновлялись между ними, так как, несмотря на неудовольствие и даже гнев Ольги, Чемезов настойчиво шел к своей цели: разъединить ее с Милочкой.

Ему было очень неприятно, что Ольга всюду показывается в обществе Милочки, и это тем более кидалось в глаза, что Милочка, всегда хорошенькая, нарядная и веселая, невольно обращала на себя всеобщее внимание своею прелестною головкою и восхитительными туалетами, на которые не жалела ни денег, ни воображения, ни времени.

Туалеты эти ничуть не были эксцентричные или вызывающие, – напротив, у Милочки действительно было много вкуса и любви к этому делу, а главное, того изящного шика, который дается очень немногим. Она всегда инстинктивно угадывала, что больше всего идет к ее кошачьей, грациозной фигурке, и, выбирая себе какую-нибудь вещицу, заботилась, главное, о том, чтобы она гармонировала с общим видом целого. У нее был даже свой особенный стиль, который она поддерживала очень тщательно и которым немало гордилась в душе, видя, как другие женщины безуспешно стремятся подражать ей. Для лета она предпочитала простой, но строго выдержанный английский стиль, который особенно шел к ней. Даже и в этих гладких, на первый взгляд совсем простых и скромных, но обрисовывающих все изгибы ее фигуры платьях со свободными кофточками и в маленьких, полумужских соломенных шляпочках, с небольшими круглыми полями, Милочка невольно бросалась в глаза той особенной, какой-то вызывающей, дерзкой прелестью, которая особенно пленяла в ней мужчин.

Милочка всегда была окружена поклонниками, сопровождавшими ее; у нее был их целый штат: и постоянных, и временных, и чем больше их было – с тем большим удовольствием являлась она с ними всюду, где был народ. Ее нисколько не стесняло ни неприязненное любопытство оглядывавших ее женщин (в душе завидовавших ей, но притворявшихся шокируемыми ею), ни восхищенные взгляды мужчин, повсюду преследовавших ее. Напротив, ей очень нравилось, когда все обращали на нее внимание, невольно оборачиваясь и оглядывая ее. По этому она даже судила, насколько ее туалет удачен и насколько сама она вообще интересна в тот день или час.

Милочка была решительно самая выдающаяся и хорошенькая женщина этого сезона.

Всюду, где только собиралась публика, являлась и она, всегда с маленьким хлыстиком под мышкой, с которым почему-то почти не расставалась, и, заложив обтянутые рыжими шведскими перчатками ручки в карманы своей распахнутой кофточки, она весело смеялась и дурачилась, точно дразня кого-то своей красотой, изяществом и многочисленными поклонниками.

Молодежь спешила ей представиться, наперебой ухаживала за нею и видимо щеголяла друг пред другом знакомством с ней. Это сделалось чуть не обязательно для каждого, желавшего слыть человеком порядочным и тонкого вкуса.

Милочка прекрасно сознавала свой успех и пользовалась им с каким-то головокружительным, опьяняющим наслаждением. Ардальону Михайловичу это тоже нравилось; он вообще любил, чтобы на его подругу общество обращало внимание. Это льстило его самолюбию, а между тем, зная благоразумие Милочки, он мог оставаться вполне спокойным и не тревожиться из-за таких пустяков, как простое ухаживание за хорошенькой женщиной.

Теперь на даче Леонтьевых стало еще многолюднее и шумнее, чем бывало даже в Москве. Чуть не с каждым поездом приезжали разные гости, которые нередко не только оставались у них ночевать, но и проводили по нескольку дней сряду, а Барсуков почти совсем уже жил у них, хотя у него была нанята своя дача в Павловске, которую он почему-то совсем забросил.

На лето приехал и Павля, так что недоставало только одного Сергея, оставшегося на летний сезон в Казани. Он давно уже ничего не писал своим после нескольких писем подряд, отправленных сгоряча, когда он впервые узнал об их решении переехать в Петербург. Он был этим страшно поражен и возмущен и не скрывал этого от семьи, а особенно от Ольги, которую умолял вовремя одуматься и не делать такого рискованного шага. Ольга тогда же подробно и откровенно написала ему обо всем. Но он отвечал ей таким же страстным и негодующим письмом, полным упреков и вразумлений и ей, и матери, – и даже имя Чемезова, с которым они когда-то были друзья, не смягчило, а скорее только еще больше раздражило его. Он был кровный москвич и глядел на переход оттуда Ольги и переезд вслед за нею всей семьи в Петербург почти как на преступление, которого не мог ни оправдать, ни простить. После этого, уже последнего, письма он не писал больше ничего, и Ольга уже по одному этому могла судить, как он недоволен всеми ими и особенно, конечно, ею, Ольгой, всех на то подбившей. Это мучило и огорчало ее, но со свойственной ей беспечностью она старалась не думать о том и подле Чемезова действительно искренне забывала все, что могло смущать ее и отравлять их покой и счастье.

Их отношения с Чемезовым делались все ближе и лучше. Это был уже не безумный порыв бурной страсти, захвативший их в первое время, но чувство глубокое, нежное, почти трогательное в своей нежности и глубине.

Даже экзальтированные порывы Ольги смягчились и приняли иной, более ровный и спокойный характер, хотя и не могли еще исчезнуть в ней совсем.

Большую часть времени Ольга проводила теперь у Чемезова; она приходила к нему все чаще, оставалась у него все дольше и постепенно дошла до того, что стала жить скорее у него, чем дома.

С ее новым настроением, нежным и вдумчивым, не гармонировало шумное оживление их дома; оно невольно утомляло ее, и она, почти безотчетно для себя, предпочитала теперь спокойную тишину чемезовской квартиры, где никто им не мешал и где они точно еще сильнее любили друг друга.

Но этим были очень недовольны и Архипыч с няней, и домашние самой Ольги, особенно же Пелагея Семеновна, которая все еще никак не могла примириться с новыми порядками. Дочь еще впервые любила так страстно у нее на глазах, и Пелагея Семеновна невольно чувствовала себя обиженной и даже как бы обокраденной себя в чем-то. С каждым днем она все сильнее ревновала Ольгу к Чемезову, не прощая ему того, что он всецело поглотил мысли и чувства ее детища, совсем забросившего всех их ради одного его. Не могла она все еще также ему простить и их переезда сюда, но более всего восстановляла ее против него та худо скрываемая им антипатия к Милочке, которую сердце матери инстинктивно угадывало. Это оскорбляло Пелагею Семеновну за дочь, и былой симпатии ее к Чемезову и того чистого, сердечного радушия, с которым она встретила его сначала, как не бывало.

Пелагея Семеновна держала себя теперь с Чемезовым сдержанно и холодно, хотя в душе слегка боялась его, а по отношению Ольги приняла тот молчаливо страдающий вид покорной жертвы, который женщины вообще любят принимать на себя в различных случаях.

Однако этот покорный вид не мешал ей при каждом удобном случае жаловаться и упрекать дочь, – и, когда ее теперь спрашивали об Ольге, она отвечала не иначе как с глубоким скорбным вздохом.

– Что ж Олечка! – отвечала она печально, но не без едкости, которой прежде совсем не было в ней. – Она теперь ломоть отрезанный!

Что касается Милочки, то она относилась к делу гораздо покойнее и благоразумнее, хотя и ей тоже совсем не нравилось, что Ольга так отстала от дома и все сидит у своего «возлюбленного», как Милочка в насмешку прозвала Чемезова.

– Погодите, – утешала она мать, – это у нее скоро пройдет! Не может же, в самом деле, вечно так продолжаться!

Но Пелагея Семеновна, видя, как дочь с каждым днем все больше подпадает под влияние Чемезова и даже как-то вся меняется под этим влиянием, уже почти не верила больше, что это может когда-нибудь кончиться.

– Да и не женится он на ней, – чует мое сердце, что не женится! – говорила она печально, притворяясь, что будто бы желает этого, хотя в душе совсем не желала.

– И-и, матушка! – восклицала Настасья чуть не с ужасом. – Да вы и не желайте этого никогда! Ведь тогда наша-то Ольга Львовна совсем пропала; разве он допустит ее тогда на сцене оставаться!

– Так-то так, – соглашалась Пелагея Семеновна, – да все как будто получше как-то, хоть в законе, по крайней мере, будут жить!

Но Настасья только с отчаянием махала рукой.

– Да на что ей закон-то этот? – с горячим убеждением возражала она. – Ольге Львовне о театре надо думать, а не о законе! А вот дайте-ка, я, матушка, лучше всего к ворожее сбегаю. Тут одна недалече живет, на гущу гадает, – так так-то, рассказывают, гадает, что просто даже удивительно!

Пелагея Семеновна, по простоте душевной, очень склонна была к вере во всяких ворожей, колдунов, заговоры и так далее, но, боясь насмешек детей, совестилась признаваться в этом.

– Ах, Настя, да глупости ведь это, ворожеи-то эти все да все такое, – чему они помогут! – говорила она нерешительно, но в душе эта мысль ей очень нравилась.

– И-и, матушка, этого не скажите! – говорила Настасья таинственно и многозначительно. – Да и что за беда, коли и глупости, – попытка не пытка, спрос не беда!

– Еще худа какого не сделала бы!

– Ну вот, зачем ей худо делать! Ведь мы только из любопытства спросим, не предскажет ли чего, а делать ничего не будем. А вы поглядите-ка, как она Матрениной куме все верно угадала, – просто слово в слово все потом оправдалось.

– Ну-ну, сходи, пожалуй! – соглашалась наконец очень довольная про себя Пелагея Семеновна. – Да только ты, Настюша, смотри не проболтайся, не дай бог, Оленин узнает. Меня маменька-покойница учила, бывало, от глаза-то сквозь уголек спрыснуть… Да мне так думается, что тут и уголек не поможет… Обошел он ее, совсем как есть обошел!

И таким образом Настасья отправилась к ворожее, а Пелагея Семеновна осталась дома, с тревогой и любопытством поджидая ее. Об этой их выдумке она даже и Милочке не призналась, боясь, что та потом засмеет ее. Милочка вообще была большим скептиком, и Пелагея Семеновна сама не раз с тоской и ужасом говорила про дочь, что Милочка не только в черта, но даже и в Бога, кажись, не верит.

Настасья вернулась от ворожеи в полном восторге. Ворожея ей очень понравилась, и она с ней не только поотвела сердечко, но даже и кофейку у нее напилась.

– И года, матушка, не минет, как уже все кончится! – уверяла она с торжеством, – так мне прямо и сказала: ждите, мол, перемены к Рождеству!

– Ах, дай-то Бог, дай-то Бог! – с радостной надеждой говорила Пелагея Семеновна и даже со слезами на глазах перекрестилась на образ.

Настасья была единственным членом леонтьевского дома, которая, кроме Ольги, бывала в квартире Чемезова. Ольга часто посылала ее туда с чем-нибудь, и это всегда служило потом длинной и таинственной темой разговоров между Настасьей и Пелагеей Семеновной, которая очень интересовалась всем, что так или иначе относилось к Чемезову.

Она хотела знать и какая у него квартира, и какая мебель, и какие люди, но больше всего интересовалась почему-то его нянькой. Настасья уже двадцать раз видела все это и могла как нельзя лучше удовлетворить ее любопытство. Только Настасье ничто у Чемезова не нравилось: ни квартира, ни мебель, ни люди, а пуще всего не нравился Архипыч. С тем она завела настоящую войну и даже называла его не иначе, как «старым хрычом».

Они решительно не переваривали друг друга. Архипыч вымещал на ней всю злобу и негодование, которые возбуждала в нем ее барыня и которые он не осмеливался особенно резко выказывать той.

Настасья приходила то за ролью, то за книгой, то с запиской, и в ожидании ответа усаживалась всегда в кухне, принимаясь болтать с няней и при этом нарочно всячески задевая и дразня «старого хрыча». С няней же они, напротив, скорее даже ладили. Настасья любила поговорить, знала пропасть всяких случаев, историй, сплетен и, понатершись за кулисами между актерами, умела и сама теперь уже мастерски все это порассказать, особенно же за чашкой кофе, до которого была смертельная охотница. Няня же любила послушать и посмеяться над чем-нибудь забавным и волей-неволей заслушивалась ловкую и умную Настасью, пользовавшуюся этим как средством войти к старухе в доверие и выпытать из нее потом все, что ей было нужно.

Сначала няня разговаривала с Настасьей, держа ее на почтительном от себя расстоянии и стараясь особенно сильно сохранять пред ней свое достоинство, но, невольно все больше привыкая к ней и заинтересовываясь ее рассказами, стала вступать с ней в разговор охотнее, делалась все любезнее и под конец начала даже заваривать для нее кофе. Больше всего поладили они с тех пор, как Настасья раз на сдержанные вздохи и сетования нянюшки вдруг сказала ей:

– Эх, Наталья Кирилловна, матушка, вы плачетесь, да и мы не радуемся! Что греха таить, – не пара они друг другу; горшок чугуну, милая, как говорится, не товарищ. Вашему бы не такую нужно, да и нашей-то ваш тоже не под стать подошел! Вы думаете, легко нам разве было на старости лет все бросать! Гнездо свое насиженное в разор разорять и невесть с чего сюда вдруг нестись!

– Кто говорит! – сказала сочувственно няня, невольно соглашаясь, что это действительно нелегко.

– Старуха-то наша ведь извелась здесь с тоски совсем! Дети тоже все, как неприкаянные какие, от всех дел знакомых своих пооторвались. Про себя-то я уж и не говорю, – я в Москве-матушке и родилась, и выросла, и состарилась, у меня по ней вся душенька изныла; храни Бог, здесь помереть доведется, так, кажется, все косточки мои в чужой земле изболят; иной раз, верите ли, таково приходится, что, кажется, взял бы все – да и ах только, бежал бы куда глаза глядят! Только все ведь и живем тем, что думаем, авось же это покончится!

– Ну, – воскликнула няня в изумлении, почти не смея и верить такому счастью и боясь, не обманывает ли ее только Настасья, а сами-то они все, может быть, только о том и думают, как бы ихнего Юрия Николаевича женить скорее да прибрать его всего к рукам покрепче.

Но Настасья, у которой действительно все сердце, как она говорила, изболело по своей Москве, говорила совсем искренне, и няня невольно чувствовала это и поверила ей.

С этих пор они окончательно сознали друг в друге не врагов, а скорее союзниц, и теперь уже всегда самым нежным образом целовались при встречах и прощаниях и приглашали друг друга «на кофеек».

Архипыч только сумрачно глядел на них, и едва Настенька уходила, как он тотчас же немедленно и с каким-то ожесточением открывал повсюду фортки.

– Ишь накурила чертова девка! О, чтоб ей! – говорил он, сердито отплевываясь, и становился после того еще угрюмее.

Он почти окончательно перестал теперь разговаривать, и даже Наталью Кирилловну, на которую сердился за то, что она свела дружбу с «актеркиной девкой», не попрекал больше за то, что она когда-то не пошла за него замуж, как любил делать это прежде. Он даже и в комнаты избегал входить, особенно когда там бывала Ольга, по целым дням угрюмо сидел он у себя в каморке и, примостив на нос огромные роговые, перевязанные на переносье нитками очки, читал Священное Писание и жития разных святых отцов. Только когда приходила Настасья, старик оживлялся; серые старые глаза его сердито загорались из-под нависших густых бровей, и с выражением затаенной, злорадствующей злобы на лице он непременно каждый раз выходил к ней, делая, однако, при этом вид, что вполне пренебрегает ее присутствием, и вышел так просто – по своей какой-нибудь надобности.

Но, в сущности, ее приходы доставляли ему какой-то болезненный праздник, и после них, как бы насытив свою ненависть в той перестрелке, которая немедленно завязывалась между ним и Настасьей, он временно даже немного успокаивался.

Больше всего его раздражало в Настасье то, что она не хотела признавать Чемезова за настоящего генерала.

– И-и, батюшка! – с добродушным презрением говорила она ему. – Стрюцкий генерал что уж за генерал! Так только, прозвище одно для ихнего утешения дается, а за настоящих-то генералов их даже и не почитает никто!

– Как-с никто, как-с не почитают? – с негодованием восклицал Архипыч, наступая на Настасью. – Одни, можно сказать, такие необразованные и не понимающие дела люди, как глупые женщины, разве что не почитают того! Да и то не все, а самые-самые, можно сказать, наипоследние из них бабы! Да-с!

– Ну, пускай я буду последняя баба, – спокойно возражала Настасья, – но только и генералы ваши, стрюцкие, батюшка, тоже последние из генералов.

– Как-с так последние? Как-с так? – вскрикивал Архипыч с еще большим негодованием. – Все генералы промежду собой равны! А вы знаете ли, сударыня моя, что очень даже за такие слова ваши ответить можете! Разве только к бессмыслию вашему женскому снизойдут! А то вдруг титулы и звание, самим государем императором всероссийским за верную и усердную службу, как знак отличия от других прочих пожалованные, вы вдруг, глупая женщина, ни во что ставите! Ответить, сударыня, можете, очень ответить! Да-с, и поделом будет, вполне, можно сказать, заслуженно-с будет! Вот что-с! – кричал Архипыч, даже задыхаясь от волнения, и грозно, точно призывая свыше кого-то в судьи и каратели, поднимал кверху руку и, потрясая ею в воздухе, злобно сверкал на Настасью глазами. Но Настасья, нарочно поддразнивая его своим хладнокровием и усмешками, еще больше приводившими старика в исступление, нисколько, конечно, его угрозами не устрашалась.

– И-и, батюшка, – со спокойным пренебрежением возражала она, – кому мне отвечать! Я, слава те господи, человек не подневольный, мне на язык запрету не положено! А это вам, батюшка, как вы настоящих-то генералов почесть что и не видали, так и каждый в диковинку кажется: а уж мы-то на них-то, слава богу, нагляделись достаточно! У нас, может, что ни день, то два-три генерала побывают, да еще какие! У другого-то вся грудь от орденов-то да звезд огнем горит, да и то – к нашей-то барыне приедет, так и ручки-то еще без позволения поцеловать не смеет, – так уж нас-то вашим генералом не удивишь! Для вас-то, как вы настоящих-то, может, не видывали, так оно, конечно, и это лестно…

Но при этих словах Архипыч, окончательно выведенный из себя, совсем уже вскакивал от негодования.

– Как же это мы так настоящих генералов не видывали! Да сам покойник их высокопревосходительство Николай Алексеевич, отец нашего Юрия Николаевича, генерал-лейтенантом изволили в отставку выйти! Они, сударыня моя, три кампании сделали, так у них-то орденов, может, побольше, чем у всякого другого, было, – а не то что не видели!.. Да что с вами толковать напрасно! С бабьем свяжешься – не обрадуешься!..

И, сердито плюнув от досады, Архипыч уходил в свою каморку, но чрез минуту-другую, видимо, все еще не успокоившись и желая вновь сцепиться со своим врагом, снова выходил назад, только уже с другим, хитрым выражением на лице, как бы приготовив новый неожиданный удар и заранее уже наслаждаясь и торжествуя тем.

– А я вам вот что доложу, – начинал он как будто совсем спокойно, набивая свою трубочку и слегка даже посмеиваясь, – коли по-вашему выходит, что их превосходительство, господин наш Юрий Николаевич ненастоящий генерал, так по-нашему выйдет, что барыня ваша, госпожа Леонтьева, – ненастоящая барыня!

– Как же это так выйдет? – спрашивала с некоторым удивлением Настасья.

– А так-с! Курица, значит, не птица, статский генерал – не генерал, а актриса – не барыня!

Но тут, в свою очередь, Настасья вспыхивала от негодования за свою барыню.

– И говорить-то с вами бы не стоило после таких глупых слов ваших, батюшка! – говорила она сердито и на этот раз, видимо, не на шутку уже задетая злорадно подсмеивающимся Архипычем. – Вот вы так действительно за такие слова ответить можете! Потому я-то еще неизвестно перед кем отвечать буду, а вам, батюшка, за ответом и ходить далеко не придется, – за нашу-то Ольгу Львовну заступники всегда найдутся; только свистни – в лучшем виде отделают!

– То-то много больно у вас их, кажись, что-то. Правда-то, видно, глаза колет, а вы так, не для ссоры, а для справедливости возьмите сами да мозгами-то и раскиньте – и увидите, чья правда-то выйдет. Нашего-то Юрия Николаевича батюшка, как сейчас я вам уже докладывал, генерал-лейтенант были – раз! – И Архипыч, для большей убедительности, закладывал даже палец, ведя этот торжественный счет. – Дедушка ихний двенадцать лет подряд предводителем дворянства быть изволили и первым, можно сказать, помещиком и барином во всем Спасском уезде почитались – это два! Прадед же самой великой государыней Екатериной Алексеевной в генерал-аншефы пожалованы были – это три-с; а уж других прочих и перебирать не будем, потому каждый по своему времени большим господином был! А вашей г-жи Леонтьевой, позвольте осведомиться, в каких таких чинах дед и прадеды состояли? Ась? – И Архипыч на мгновение даже замолкал, со злорадным торжеством уставляясь на Настасью. – Про папеньку с маменькой ихнего достаточно известно, что в актерах служили, – продолжал он, с удовольствием посмеиваясь, – а про деда с бабкой, кажись, и сами никогда не слыхивали!

– Да что нам дедов с бабками считать! – снова, слегка успокоившись, перебивала его пренебрежительно Настасья. – Мы, слава тебе господи, сами собой держимся! Папеньку-то ихнего вон вся Москва, как помер-то, на руках несла, а сама-то Ольга Львовна наша кровью-то, может быть, поважнее да поделикатнее всяких вельмож будет, потому уж коли дедов-то считать, так ейный дед не то что генерал-аншеф там какой, а прямо князь был!

– Это как же так? – воскликнул пораженный Архипыч, думая, что Настасья нарочно только сейчас назло ему это придумала.

– Да так же; по закону-то он, может, и не считается, а по крови-то все одно выйдет.

– Э, так это значит, с левой стороны, так сказать! – засмеялся Архипыч еще злораднее. – Ну, это в честных фамилиях действительно не за честь, а за стыд только почитается.

– И-и, батюшка, никакого тут стыда нет; это уж от Бога положено, кому от кого родиться, да я только про кровь говорю: кровь-то все одна будет, что по закону, что не по закону, а ее уж все равно не выльешь да другой не нальешь. Да и не очень-то они тем и гордятся, – они на это даже и внимания не обращают; бабка-то у них вон простая дворовая баба была, да и то они того никогда не скрывали и не стыдились, потому что сами себе цену заслужили, так им за дедов-то да бабок и тянуться не для чего. А наша Ольга Львовна даром что не барыня, как вы говорите, а почету-то ей от всех больше, чем всякой, может, самой первой барыне. Нашего-то вон знакомства все графы и князья и всякие вельможи как особой чести добиваются; наша-то Ольга Львовна и папенька ихний покойный и самому царю-батюшке лично известны, и отовсюду ей только один почет да уважение.

– Знаем мы это уважение! – ядовито подмигивая глазом и ничему не веря и не желая верить, замечал Архипыч; но разгорячившаяся Настасья не слушала его, страстно желая только доказать глупому старому хрычу все величие своей дорогой Ольги Львовны.

– Теперь вот хоть бы, к слову сказать, – стремительно продолжала она, – из иностранных ли принцев или царей каких кто приедет, сейчас спектакль первым делом с нашей Ольгой Львовной назначают, потому что каждому приятно такую артистку посмотреть, да и нашим-то лестно показать ее, – знайте, дескать, какие у нас актрисы есть! Наша-то Ольга Львовна и по всей Европе даже известна: сама своими глазами портреты ее по разным тамошним журналам видела. Сейчас это, значит, его там отпечатают и сейчас же нам и номер тот пришлют. Вот, значит, слава наша какова! Вон когда немецкий-то принц приезжал, – Ольга Львовна наша Катерину в «Грозе» тогда играла, – и что же бы вы думали, сейчас же как антракт, приходит он к нам в уборную, – сам генерал-губернатор-то и привел его, а он у нас страсть Ольгу Львовну любит, все дочкой зовет; ну, вот привел он принца-то и объясняет, что, дескать, познакомиться пожелал; тот сейчас низко-низко поклонился ей и к ручке ей: «Позвольте, значит, сударыня, за высокое удовольствие, которое нам своей игрой доставили, к ручке вашей приложиться!» И весь антракт у нас в уборной просидел, а на следующий день дивный букет прислал, и карточка его визитная в нем воткнута. Значит, хотел доказать тем, – чувствуйте, дескать, сколь велико мое уважение к вам! То-то вот и есть, батюшка, – так уж что нам после того генералы разные или там деды да бабки какие-то! Небось этого-то добра у каждого человека наверняка было; без деда да бабки никто не родился, у каждого свои были, да что в них за толк, коли уж их всех давно черви поели! А всяк человек сам собой заслужи, сам собой и держись, а дедов да бабок что считать, коли не только их, а, поди, и тех червей-то, что ваших генерал-аншефов кушали, не осталось больше! А наша-то Ольга Львовна хоть и помри, а слава по ней все же таки останется, вон как и по батюшке ее, покойнику нашему Льву Егоровичу, даром что бабка-то простая мужичка была! А об ваших генерал-аншефах кто теперь помнит? Разве холопы верные еще вспомянут когда о прежних господах, а теперешним-то другим людям и дела до них нет, – поди, как и звать, позабыли, а не то что чего бы другого-прочего ожидать! То-то вот, батюшка, и есть; вот ты теперь глупый человек, и чувствуй сам, кому от кого чести больше: нашей ли Ольге Львовне от вашего барина или вашему барину от нашей Ольги Львовны!

И, торжествуя в свою очередь, Настасья наконец замолкала, а Архипыч, опять только сердито плюнув от негодования и презрения и к ней, и ко всем ее господам, уходил в свою каморку, или же, наоборот, еще горячее сцеплялся с ней, стараясь всячески еще больше унизить и задеть и ее, и всех ее господ, которых ненавидел и презирал уже за одно то, что они звались Леонтьевыми и приходились родней ихней актерке.

И Чемезов, и Ольга – оба прекрасно знали про эту вечную войну своих людей и подтрунивали над этим. Ольга относилась к ненависти Архипыча со свойственным ей добродушным юмором, и Чемезов, которого сначала это сильно огорчало и раздражало, мало-помалу тоже начал глядеть больше с точки зрения самой Ольги и подсмеивался вместе с ней, что Архипыча особенно оскорбляло. Как всегда это случается между очень близкими и любящими друг друга людьми, Чемезов с Ольгой, все больше сживаясь, невольно заимствовали от взглядов, вкусов и привычек друг друга. Но Чемезов, как натура более твердая и устойчивая, заметнее подчинял своему влиянию Ольгу, чем подчинялся ей сам. Относительно себя он даже не сознавал и не замечал этого, зато он замечал другое: замечал, как менялась в руках его Ольга, хотя, несмотря на ее страстную любовь к нему и видимую мягкость характера, граничившую почти с бесхарактерностью, он должен был сознаться себе, что эта перемена в ней происходила все-таки гораздо медленнее и труднее, чем того можно было бы ожидать. Все родовые качества леонтьевской семьи, со всеми их достоинствами и недостатками, так привились к ней, что проникли до самой глубины ее натуры, и бороться с ними было очень трудно даже и Чемезову, горячо желавшему совсем перевоспитать свою Ольгу. В огромном большинстве взглядов, привычек и убеждений они расходились так сильно, что то, что казалось белым ей, представлялось ему почти черным, – и наоборот.

Из-за этого у них часто выходили споры, в которых Ольга всегда горячилась, споря пристрастно, нелогично и несправедливо, невольно раздражая и возмущая его своими слишком смелыми мнениями, и дело доходило нередко даже до ссор.

Ольга, добродушная и терпеливая, когда дело касалось самой ее, была страшно щепетильна, едва заходила речь о ком-нибудь из ее родных. Она оскорблялась не только когда Чемезов задевал Милочку или Бориса, но даже Донец-Гонского или Барсукова и вообще кого-нибудь из ее друзей и знакомых, не нравившихся ему. Она любила весь этот мир, в котором родилась и выросла, и всеми силами отстаивала его от нападок.

– Боже мой, до чего мы с тобой разные люди! – невольно восклицала она иногда после подобных споров. – Мы с тобой точно антиподы, выросшие на двух разных полушариях!

– Да так и должно быть! – сказал ей раз на это Чемезов. – Если бы мы с тобой были одинаковые натуры, то, по всей вероятности, никогда бы и не полюбили друг друга. Знаешь пословицу: les extrémités se touchent[14]! Французы это очень верно подметили! Но то, что хорошо для начала, чтобы заинтересовать один другого, совсем уже не годится для дальнейших близких отношений. Чем ближе мы подойдем впоследствии друг к другу во всех взглядах, привычках и вкусах, тем дружнее и лучше сложится наша жизнь и отношения.

– Да, – согласилась Ольга, – я понимаю это для мужа с женой, потому что то, что хорошо для любовников, большей частью плохо для супругов; но зачем это нам с тобой?

– Потому что я гляжу на тебя не как на любовницу, – сказал Чемезов серьезно, – только поэтому, Ольга!

Она вспыхнула и замолчала на минуту, но по лицу ее было видно, что это замечание его почему-то задело ее.

– Ты, я вижу, понимаешь это слово, – заговорила она со вспыхнувшим вдруг огоньком в глазах, – только в оскорбительном и пошлом смысле для женщины! Ты, в сущности, один из тех, которые могут уважать вполне только жену, а к любовнице, какого бы та уважения в действительности ни заслуживала, у них всегда остается доля хоть крохотного презрения!.. Нет, нет, не возражай! – горячо воскликнула она, видя, что он хочет перебить ее. – Если не презрения, то, во всяком случае, неуважения! Поэтому-то ты и стараешься приподнять меня в своих же собственных глазах и уверяешь самого себя, что я для тебя не только любовница, а что-то такое еще другое! Но что же? Ведь не жена же, во всяком случае? – спросила она его, прямо смотря ему в глаза.

– Нет, – спокойно ответил Чемезов, – не жена!

– Ага! Вот видишь! Значит, опять-таки же только любовница! Так какое же ты имеешь право говорить мне, что не смотришь на меня как на любовницу, то есть как раз на то именно, что я и есть для тебя в действительности! Пожалуйста, не говори мне больше этого никогда, – я отнюдь это не принимаю как комплимент и удовольствие, – а лучше научись больше уважать меня именно как свою любовницу и помни, что женщина не всегда делается ею для любимого человека только потому, что недостойна стать его женой! Я, например, всегда останусь любовницей, потому что не желаю делаться ничьей женой! – докончила она, вставая и окидывая его гордым, вызывающим взглядом. – И потом, – продолжала она, но уже смеясь, – пожалуйста, помни, что слово «любовница» произошло от слова «любовь», а вовсе не от слова «презрение». Почти вся поэзия мира посвящена любовникам, а не добродетельным супругам, и почти всех великих поэтов и художников вдохновляли опять-таки же любовницы, а совсем не жены, которые или благополучно варили в это время суп на кухне, или же их вовсе не имелось, – разве уж за самым малым исключением! Но исключения ведь еще не правило, и я, например, вовсе не стыжусь и не чувствую себя униженной и опозоренной только оттого, что, не выходя еще ни разу замуж, любила уже нескольких людей! Разве я этим кого-нибудь обманывала, обворовывала, бесчестила? Жена не имеет права – если хочет оставаться честной, достойной уважения женщиной и пред самой собой, и пред своим мужем – делаться в то же время любовницей другого человека и обманывать с ним своего мужа, потому что она носит имя своего мужа, живет в его доме, его трудом, быть может, и каждый ее поступок падает позором и на этого мужа ее, который имеет полное право опеки и отчета над ней! Но мы, свободные женщины, ни от кого не зависящие, никого не обманывающие и никого не бесчестящие, отвечаем только пред собственною совестью! И я чиста и спокойна пред своей – несмотря на то, что всю жизнь была только любовницей: я любила, но не обманывала, бросала, но не изменяла подло и низко, – а потому и не хочу, чтобы мне говорили, что на меня смотрят не как на любовницу, раз что я именно любовница; но и любовница, мой друг, может быть честной и нравственной женщиной!

– Надеюсь, – согласился Чемезов, никак не ожидавший, что Ольга так оскорбится и взволнуется его словами, – и я ничего подобного и не предполагал, когда говорил тебе это…

– Ах нет, оставим это! – нетерпеливо, с болью в голосе прервала его Ольга. – Все равно мы никогда не сойдемся взглядами на этот счет! Только не старайся переделывать меня, Юрий! – сказала она вдруг, тоскливо припадая к нему. – Право, если я переделаюсь как-то на твой лад, как тебе этого хочется, ты, быть может, сам же разлюбишь меня, потому что тогда я буду уже не я, а что-то другое, новое, и бог весть еще – лучшее ли…

– Нет, – сказал он, нежно привлекая ее к себе и целуя, – не переделывать я тебя хочу, а только… только немножко пообчистить все то наносное, что, в сущности, совсем даже и не твое, а скорее только привитое к тебе всеми этими Милочками, Донец-Гонскими и tutti quanti!

– Вот, – сказала она с каким-то печальным упреком, – я в твоих руках точно какой-то несчастный махровый цветок, про которого тебе все кажется, что лепестки у него выросли беспорядочно и некрасиво, и для того, чтобы сделать его ровненьким и гладеньким, ты вырываешь ему лепесток за лепестком! А ведь ему это больно, и даже очень больно, а ты об этом не думаешь, и потому ты идешь против самой натуры…

– Нет, – сказал Чемезов, – очень думаю; но что же делать, если без маленькой боли нельзя обойтись!

Ольга замолчала с утомлением и грустью и не стала больше возражать ему, но споры эти стали между ними почти обязательными и периодически поднимались чуть не ежедневно. Ольга каждый раз спорила горячо и упорно, а между тем в ней было так много искреннего желания угодить ему, что она невольно все больше поддавалась и уступала ему.

Но несмотря и на это видимое подпадение ее под его власть и влияние, Чемезов прекрасно сознавал, как мало она, в сущности, еще находится в этой власти. Она была одною из тех натур, которые работы многих месяцев и даже лет могли, в силу какого-нибудь толчка, разрушить вдруг, в один день. Даже в момент самого сильного ее подчинения нельзя было поручиться за то, что завтра же она все это не сбросит с себя и не вырвется опять на свободу.

В ней была какая-то удивительная смесь своеволия с рабством.

Она была раба для него, но раба свободная и гордая, которая могла доходить почти до идолопоклонства, но могла также не только уйти каждую минуту от этого добровольного рабства, но и разбить в прах того самого идола, пред которым только что так страстно молилась.

А между тем в ее натуре не было, в сущности, ничего изломанного, изнервничавшегося, – это была нормальная и здоровая душой и телом женщина, которой дано было только слишком много кипучей силы и огня, невольно доводивших ее порой до необузданных, страстных и экзальтированных порывов. Но если бы они исчезли в ней совсем, она, быть может, перестала бы уже быть той истинной и прекрасной артисткой, какою была теперь. Они были нужны ей для того подъема духа, который зовется вдохновением и создает артиста. Все, что она ни делала, она делала с увлечением и даже в самую любовь свою она невольно и бессознательно для себя вносила то же вдохновение, от которого та поднималась в ней порой до какого-то страстного экстаза обожания.

Тогда она готова была делать все, что он хотел, ловить его желания в намеках, угадывать их по глазам и с каким-то головокружительным чувством сладкого восторга исполнять их. Когда такие минуты находили на нее, она, рыдая, целовала его руки, пораженная сама этой силой охватывавшей ее любви, в которой восторг доходил почти уже до страдания и сливался с мукой – мукой болезненной, но сладкой для нее.

Чемезов почти не был виновен ни в том восторге, ни в тех муках, которые рождались в ней иногда.

В это время все ее чувства утончались до такой болезненной чуткости, что каждая мелочь, даже не сознаваемая им, какое-нибудь одно нечаянное слово, один поцелуй или улыбка – могли поднять в ней этот страстный восторг, точно так же, как одно же какое-нибудь слово или даже взгляд могли сбросить ее в пропасть и причинить болезненное, мучительное страдание.

Эти порывы и пугали Чемезова, и невольно трогали его, как доказательство ее огромной любви к нему. Но в то же время он прекрасно понимал, что не он собственно вызывает в ней это экзальтированное обожание, а просто сама натура ее, уже по природе склонная к тому, ищет в нем только случая излиться тем бушующим силам, которые кипели в ней. Точно такой же восторг и обожание могла бы испытывать она и в отношении какого-нибудь другого, совсем противоположного ему человека, который встретился бы ей в период потребности в ней сильной любви.

– Вот если бы тебе пришлось жить во времена первого христианства, – сказал он ей как-то, когда ее опять охватил подобный порыв и она с блистающими глазами, стоя на коленях у ног его, рыдая, целовала его руки, – из тебя, наверное, вышла бы одна из мучениц, и ты с радостью пошла бы на муки и дала бы сжечь себя или растерзать.

– О да, да! – воскликнула она глухо, с каким-то умилением. – Да, да, знаешь, порой мне кажется, что все это уже было со мной когда-то давно, страшно давно, но было!.. Ведь это то же вдохновение, тот же восторг, быть может! И даже теперь еще порой вдруг что-то словно поднимется в груди, какой-то такой мучительный сладкий восторг обхватит всю, что, кажется, действительно на всякие мучения пошел бы, на всякий подвиг и бичевание во имя чего-то и кого-то, всего себя отдать бы рад был, чтобы всю избичевали… И, кажется, бог знает, что готов бы был совершить, что мог бы сделать!.. А пройдет минута – и ничего не сделаешь… ничего не совершишь и даже не отдашь ничего! – сказала она со стыдом и болью, закрывая руками лицо.

– Это все избыток сил и воображения играет в тебе… – заметил он задумчиво, – но, в сущности, все подобные порывы – нечто вроде бенгальского огня, который ярко горит, но чрез минуту потухает!

– Да, да… и от которого, кроме гари и копоти, ничего не остается, – сказала она с тоской, – и даже темнее еще потом делается; но, господи, господи! – воскликнула она порывисто, вдруг вскакивая с каким-то страстным вдохновением в лице. – Столько силы в груди чувствую, столько силы! И куда, куда деть ее, на что направить!.. Вот буду любить тебя и на тебя растрачу ее! – сказала она чрез минуту и, взяв голову его в свои руки, с задумчивой нежной грустью взглянула в глаза его.

– Любить – люби, – сказал он, ласково прижимая ее к себе, – а силы на это, бог даст, и не растратишь; она тебе и на другое еще пригодится…

Ольга молчала, не отнимая рук своих от его лица, и все с той же задумчивой, строгой нежностью, глубоким, пытливым, точно читающим в душе его взглядом всматривалась в глаза его.

– Весь мир в одном человеке!.. – сказала она вдруг тихо, с какой-то радостью и страхом в голосе, и невольно содрогнулась, но Чемезов засмеялся и, взяв ее руки, крепко поцеловал их.

– Это так тебе только в эту минуту кажется, – сказал он, спокойно улыбаясь ей, – а я уверен, что если бы мы с тобой разошлись, то мир этот только на самое первое время потерял бы для тебя свою прелесть и радость, а чрез полгода, если только не раньше еще, и даже, наверное, гораздо раньше, он снова начал бы тебе казаться таким же широким и прекрасным, как и прежде, и даже, быть может, еще лучше, после минутного охлаждения к нему! Ты не можешь жить без того, чтобы не чувствовать его красоты и радости, и если утратишь их в чем-нибудь одном, то непременно, хотя бы бессознательно для себя, отыщешь их в другом.

– А вот в тебе, – сказала она, слегка отстраняясь от него, – слишком много анализа и благоразумия! И знаешь, как ты отравляешь ими все! Порой мне кажется, что ты никогда и ни в чем не создавал себе иллюзий, никогда не требовал ни от жизни, ни от людей более того, что они могут дать! А ведь это же, право, скучно – вечно жить в строго, раз навсегда разграниченных рамках «действительности». Ведь захочется же, ну хоть когда-нибудь, хоть изредка, хоть мечтой только перелететь чрез них! По-моему, это даже необходимо для человека; пускай он знает, что обманывает себя, что ничего подобного не будет, но пускай все-таки мечтает! Ах, это все твоя служба сделала! – оборвала она вдруг саму себя с недовольным и нетерпеливым выражением. – Потому что все эти твои бумаги, доклады, министры, обсуждения, комиссии и комитеты разные – какой простор, в сущности, могут дать они фантазии! В конце концов они непременно должны высушивать и суживать всякое воображение и порывы к нему!

– Ну, на этот счет мы с тобой уже не раз говорили, – сказал Чемезов тоже вдруг холодно и неприязненно, – и очевидно, тоже не пришли еще к общему взгляду!

– И никогда, никогда не придем! – воскликнула Ольга горячо. – Я не понимаю, – заговорила она, волнуясь и едва сдерживая внутреннее, видимо, давно уже накопившееся в ней раздражение, – как можно убивать на дела все время, все силы и видеть в них чуть не единственный смысл и интерес жизни! Даже я, даже любовь ко мне становится ради них на второстепенное место! Все, все в жертву ей, этой дурацкой службе!

Чемезов ничего не ответил и не стал больше возражать Ольге; он ушел в себя, как всегда это бывало с ним, когда между ними поднимался подобный разговор. Он не любил этих бесконечных и бесцельных, ничему не помогающих споров все на одну и ту же тему, в которой они никак не могли поладить между собой и на которой всегда только напрасно раздражались и портили свое счастье.

И он замолчал с выражением хмурого и холодного утомления на лице, в то время как Ольга, раз коснувшись больного места, уже не могла скоро успокоиться и говорила, все больше и больше горячась, – и горячась тем больше и раздраженнее, чем он упорнее молчал.

Чемезова удивляло и огорчало, что Ольга не только не сочувствует и не интересуется его любимым делом, но и упрямо, с какой-то странной, ревнивой враждебностью отказывается понимать, что оно может быть дорого ему.

Когда они сошлись, Чемезов думал, что женщина, у которой самой было любимое дорогое ей дело, скорее поймет его и станет для него отчасти товарищем в этом отношении. Но Ольга не только не стала его товарищем, но просто порой точно нарочно мешала ему работать, и особенно это выяснилось для него теперь, летом, когда сама она была свободна и желала проводить с ним как можно больше времени вместе, говоря, что она для этого, собственно, и в Петербург перешла. Ее раздражало, когда ему приходилось (а приходилось это часто) заниматься особенно усиленно по целому дню, а иногда даже и по нескольким дням подряд какой-нибудь спешной работой. В такие дни он весь уходил в эту работу и, увлекаясь ею, действительно почти не интересовался в то время уже ничем другим, и временно как бы охладевал даже и к самой Ольге, которая мешала ему вполне сосредоточиться.

В такие дни он даже старался реже видеться с ней, просил ее не приходить лучше совсем, думая, что она поймет его и не рассердится за это. А она между тем не понимала или, вернее, не хотела понять и оскорблялась в душе, хотя, по врожденной деликатности, не решалась прямо высказывать ему этого, но зато ее раздражение, так непривычно затаиваемое ею внутри себя, росло и накипало в ней все больше. Иногда, в какой-нибудь прелестный, яркий солнечный день, любовь к нему с особенно радостною силой обхватывала ее, и она спешила к нему вся радостная и оживленная, мечтая уйти с ним куда-нибудь далеко в лес или поле, куда они оба любили уходить гулять, – но, придя, заставала его озабоченным, холодным, среди его спешных бумаг, встречающим ее почти с неудовольствием, и вся радость жизнью и любовью, которые только что так ликовали в душе ее, невольно блекла под его озабоченным, холодным взглядом, и вместо них являлась обида на него и враждебность к его делу, отнимавшему его у нее. В такие минуты все это его дело и служба казались ей еще суше и неприятнее, – они только портили и мешали их счастью.

– А знаешь, Ольга, – с улыбкой заметила раз скептическая Милочка, – мне кажется, что ты и любишь-то его так сильно только потому, что он не балует тебя своей любовью. Право, если бы он только и делал, что целыми днями сидел бы у ног твоих и смотрел бы тебе в глаза, ты очень скоро охладела бы к нему! А у него на тебя всегда есть узда и хлыст, и этим он и держит тебя так крепко!

Ольга сначала вспыхнула и рассердилась, но после нескольких горячих опровержений замолчала и задумалась.

– А впрочем, может быть, ты и права! – сказала она сумрачно. – Может быть, я и действительно одна из тех женщин, которых надо бить для того, чтобы они крепче любили!

– Вот я оттого, верно, никогда и никого не любила, что меня еще никто не бил! – сказала Милочка смеясь. – Право, это счастливая идея! Надо дать ее кому-нибудь из моих поклонников, поинтереснее других! Право, пускай поколотят; авось хоть тогда по крайней мере узнаю и я все эти разные «восторги любви», а то они у меня все только на шляпки да на платья выходят!

Был жаркий июльский полдень. Чемезов пришел за Ольгой и позвал ее гулять. Он любил в свободные дни уезжать или уходить вдвоем с Ольгой куда-нибудь за несколько верст, в какой-нибудь дальний лес или деревушку, куда они заходили отдохнуть и напиться молока.

Они пошли не по дороге, а прямо чрез небольшой лесок, пробираясь по кочкам его мягкой, покрытой кудрявым мхом земли.

На Ольге было светлое летнее платье, ярким светло-голубым пятном мелькавшее среди темной зелени леса, и белый легкий шарф на голове, которым она прикрывалась от солнца вместо зонтика. День был чудный, и воздух, напоенный запахом смолистых сосен и только что скошенного сена, точно струился весь в прозрачной чистоте. Все листья на деревьях и кустарниках, казалось, застыли в какой-то неге и истоме этого полуденного июльского зноя. Только ручей, берегом которого они шли, холодный и прозрачный, громко журчал, пробираясь между камнями, да масса стрекоз и бабочек носились повсюду, рея над кустами ярких незабудок, усеявших его берега. Трава стрекотала кузнечиками, где-то невидимо спрятавшимися в ней, но птицы примолкли, и только вдали куковала лениво кукушка.

Дорожка по ручью бежала такой узкой тропинкой, что им нельзя было идти рядом; ветви деревьев и кустов поминутно задевали их по платью и лицу, заграждая им дорогу, и они шли друг за другом, цепляясь за них и отстраняя их руками.

– Вот, – сказал Чемезов, оборачиваясь к Ольге, – сейчас дойдем до этой вон лужайки и отдохнем там на сене.

Она молча с улыбкой кивнула ему из-под своего белого шарфа, тень от которого падала на ее красивые брови.

Ольга немножко устала, и лицо ее, казавшееся смуглым от загара, разгорелось ярким румянцем от зноя и ходьбы.

Дорожка стала пошире, и Чемезов остановился на секунду, поджидая ее.

– Ну, – сказал он, показывая на один из стогов сена, – вон к тому стогу, кто скорей!

Она засмеялась несколько нерешительно и насмешливо, точно ей казалось смешным бегать наперегонки в их годы, от чего она уже так давно отвыкла. Но, увидев, что он побежал, невольно побежала вслед за ним, и легкость и быстрота молодой девушки как будто снова вернулись к ней, и ей нравилось бежать так, не чувствуя шагов своих, навстречу теплому, чуть поднимаемому ею ветру, который жужжал в ушах ее и обвевал ей горячие щеки.

Чемезов далеко обогнал ее, и когда она добежала и, слегка запыхавшись и смеясь, бросилась на сено, Чемезов уже разлегся, дожидаясь ее.

– Что, – сказал он, целуя ее влажную шею, – отвыкла, запыхалась?.. Забыла, как, бывало, девчонкой в Кунцеве бегала?

– Жарко! – сказала она с ленивой истомой, все еще дыша немного тяжело и порывисто после своего бега. Она закинула руки за шею и молча, с какой-то блаженной улыбкой, полузакрыла глаза. Легкий шарф сполз с ее головы, и волосы, заплетенные в толстую косу и заложенные низко на затылке, растрепались и прилипли отдельными вьющимися прядочками к влажной коже ее на лбу и на висках.

Расположившись на сене, они оба молча смотрели на темно-синюю, яркую до боли высь небес, расстилавшуюся над их головами. Легкие, перистые облачка медленно плыли и таяли в ней, и все кругом было залито солнцем.

– Вот это лучше, чем на вокзале или на музыке! – сказал Чемезов, с наслаждением всею грудью вдыхая в себя свежий запах только что скошенного сена.

Ему были особенно противны эти вечные прогулки на вокзал и на музыку, куда Милочка беспрестанно тянула Ольгу.

Ольга улыбнулась, угадывая, почему Чемезов заговорил так, но ничего не ответила. По ней точно разлилась какая-то сладкая, ленивая истома, и ей не хотелось ни говорить, ни думать; она только молча, с застывшей на лице улыбкой, смотрела кругом, машинально прислушиваясь, как в траве стрекотали тысячи кузнечиков, наполняя воздух тоже своей своеобразной музыкой.

Чемезов взял ее открытую до локтя руку и положил к себе на грудь. Он смотрел на ее раскинувшуюся в бессознательной грации молодую, сильную фигуру, на ее темные брови и ресницы, из-под которых слабо тлевшим огоньком мерцали прекрасные глаза ее, на ее пышный, алый, полуоткрытый рот – и невольно любовался этой свежей, так пышно распустившейся теперь красотой.

Ольга молча, с блуждающей улыбкой, переводила глаза с неба на него и с него на даль, и улыбалась точно и ему, и небу, и этой дали, и всему, что ловил ее взор.

– Знаешь, – заговорила она, вдруг слегка приподнимаясь, – меня порой охватывает такое чудное, такое жизнерадостное чувство! Я вдруг точно чувствовать начинаю, что живу! Обыкновенно живешь и не думаешь об этом, даже не замечаешь этого совсем, но зато иногда вдруг что-то налетит, точно просветление какое-то! И такой восторг, такая радость тебя наполнит, и откуда-то вдруг такую силу, такую мощь в груди почувствуешь, что, кажется, горы сдвинул бы, поднялся бы куда-то высоко-высоко! Точно весь мир вдруг солнцем зальется! И все, все тогда: и этот мир, и это солнце, и люди, и счастье, и все-все – мое, каждая былинка – моя! О, жизнь, жизнь! – воскликнула она, – что лучше тебя?! – И она вскочила, с ярко блистающими глазами, во весь рост и, широко протянув пред собой руки, жадно вдыхала всей своей сильной, молодой, горячей грудью воздух жизни, словно наслаждаясь тем, что дышит им, и точно желая объять весь этот мир, который так любила и который расстилался пред ней теперь, действительно весь залитый солнцем, жизнью и радостью.

– Это доказывает только, как в тебе самой еще много жизни и молодости! – невольно любуясь ею, сказал Чемезов. – Ты вся отражаешь в себе то впечатление, которое в данную минуту действует на тебя, и в этом-то и есть, быть может, сила твоего таланта и твоего очарования! Но в мои годы этого почти уже не бывает, – продолжал он задумчиво, – такую радость от сознания собственного бытия может давать только или молодость, или природа, или исключительно одаренная натура. А в этих больших городах жизнь всегда складывается так противоестественно, что природы мы почти не видим, а молодость, а с нею и сила, и восприимчивость чувств и впечатлений притупляется гораздо скорее, чем у людей, живущих в непосредственных сношениях с этой природой. К тому же у всех у нас жизнь идет слишком нервно и страшно быстро, и в то же время мы так наполняем ее бесконечными мелочами и искусственными развлечениями, что смысл целого почти совсем исчезает в них, и мы теряем о нем всякое представление, а впечатления дробятся, извращаются, пока наконец не исчезнет к ним и самая способность.

– О да, ты прав, я сама это замечала! Бывало, случалось мне живать в деревне, или в горах на Кавказе, или где-нибудь подле моря – и как-то совсем иначе начинаешь и чувствовать, и думать! Бывало, помню, в Крыму выйдешь иногда ночью на балкон к морю, и стоишь! Такая тишина кругом, только волны плещутся, да кипарисы тихо покачиваются, а небо темное, глубокое, и мириады звезд в нем горят… И такое странное чувство поднимется в душе – не восторг, не жизнерадостность эта, что вот сейчас у меня были, а что-то другое, такое торжественное и спокойное, точно к чему-то великому и таинственному приближаешься, точно что-то постигать начинаешь… А приедешь в Москву, начнется опять та же жизнь в стенах да на улицах и разные репетиции, объяснения, истории, визиты, сплетни, портнихи, ссоры, тройки, – и ничего уже таинственного не постигаешь, ни к чему великому не приближаешься, а думаешь только о том, как бы портниха платье не испортила да как бы Веригиной моей бы роли не отдали. О боже мой, боже мой! – воскликнула она почти с ужасом. – Если только после смерти остается сознание прожитой жизни, то скольких из нас будут мучить бесплодные сожаления о том, что так уродовали свою жизнь здесь.

– Вот видишь, – сказал Чемезов, – до чего ты непоследовательна и до чего быстро, даже независимо от тебя самой, сменяются в тебе все впечатления! Не ты ли пять минут назад на этом самом месте, радовалась и восхищалась этой самой жизнью, а теперь ты говоришь о ней уже почти с горечью и разочарованием!

– О нет! – перебила Ольга быстро. – Не жизнью, совсем не жизнью, а только теми условиями, неправильными и противоестественными, в которые большею частью мы ее ставим. Сама по себе жизнь всегда прекрасна, хотя бы уже потому, что она есть часть чего-то великого, божественного и вечного! Жизнь – да ведь это же мы сами и в то же время весь мир, все человечество, и это небо и поля, и это солнце, и ты, и я, и наша любовь, и вон та песня, что доносится оттуда, – все, все это – жизнь, одна, общая, великая, прекрасная и бесконечная жизнь! И в то же время все это я сама, потому что пока я тут, в этом мире, все во мне и для меня, и я во всем и для всего, и все это так сливается с моим собственным существованием, что почти невозможно разграничить, где кончаюсь «я» и начинается мир! Порой мне кажется немыслимым и невозможным, чтобы все это могло существовать и без меня, когда-то после, когда меня уже не будет, точно так же, как кажется немыслимым и существование самой себя где-то потом, помимо всего этого и без этого! О, ужасно, ужасно!.. – прошептала она, бледнея, и, содрогнувшись, закрыла руками лицо, точно почувствовав уже на себе этот страшный, непостижимый, все уничтожающий холод смерти…

А Чемезов смотрел на ее полную прелести и жизни фигуру, на стога только что скошенного сена, разбросанного по залитой солнцем лужайке, на молоденький лесок берез и сосен, окружавший их, на мелкие перистые облачка, таявшие в светлой лазури небес, на быструю узкую речку, от которой тянуло свежим холодком воды, – и во всем этом казалось столько бесконечной жизни, и все это в эту минуту так действительно сливалось с ними, с их собственною жизнью, с их любовью в одну общую природу, что и ему тоже стало казаться невозможным продолжение всего этого в такой вечной, спокойной красоте, когда сами они уже исчезнут куда-то, куда еще не мог проникнуть ни их разум, ни залететь воображение…

сказал он тихо, невольно вспоминая эти прекрасные стихи…

И оба они несколько минут просидели молча, думая каждый про себя о том неизбежном и загадочном, что, несмотря на всю радость, счастье и жизнь, в такой полноте окружавшую их теперь, все-таки неумолимо предстояло им где-то в будущем… И где? Когда?.. Быть может, в минуту большого счастья и любви к этой жизни…

Но чрез несколько минут лицо Ольги опять оживилось, порозовело, и глаза ее вспыхнули и засмеялись.

– Ведь вот, например, наш Петр Георгиевич Обухов! – заговорила она, совсем неожиданно переходя мыслью от великого вопроса о жизни к Обухову. – Я уверена, что он не только собственной жизни, но, право, даже и солнца никогда не замечал! То есть он, конечно, замечает, когда тепло или холодно, когда идет дождь или ясно, но ровно настолько, чтобы подумать о том, какое пальто надеть: теплое или холодное! А еще менее того он приходил в растроганный восторг по такому поводу. У него ведь и на радости, и на горести причина всегда законная и уважительная! Недолюбливаю я этих людей, у которых на все законная причина; я уверена, что он даже и думает только о вполне законных и уважительных вещах: о службе, о семье, о докладах своему министру, о наградах, о своих почках, о новом платье для жены, о желанной звезде на борт фрака, о винте и изредка, в виде особенно приятного исключения, о поездке за границу на казенный счет или о вечере с его высокопревосходительством! А если бы его спросили, в чем он полагает истинный смысл, долг и радость жизни – он, наверное, подумал бы про себя: быть действительным тайным советником к пятидесяти годам, а если можно, то и еще раньше, и получать тысяч двенадцать оклада и казенную квартиру, – но вслух он, конечно, развил бы свою мысль более пространно и наговорил бы разных туманных, но громких фраз о долге пред государством и правительством, о сознании правильно и добросовестно исполненных возложенных на него обязанностей et cetera, et cetera[15]…

– Бедный Петр Георгиевич! – засмеялся Чемезов. – За что он вдруг к тебе на зубок попался?

– Да и сколько таких Петров Георгиевичей – и особенно у вас в Петербурге!

Чемезов уже не раз замечал, что Ольга в душе сильно недолюбливает Петербург, и это даже огорчало его, потому что если сам он и не питал к нему сильного пристрастия, то, во всяком случае, намеревался, благодаря службе, жить здесь всегда.

– У тебя к Петербургу решительно врожденное предубеждение москвички, – сказал он, – а между тем до сих пор ты от него ничего, кроме самого хорошего, не видала. Принимают тебя здесь каждый раз, что ты играешь, чуть ли не лучше еще, чем даже в Москве, и в Петербурге же и мы с тобой встретились, а ты все его не любишь и бранишь за что-то!

– О, что касается нас с тобой, – воскликнула Ольга убежденно, – то мы с тобой все равно встретились бы, здесь ли, в Москве ли, Козмодемьянске ли или Париже, – но это все равно случилось бы, потому что должно было случиться! Это – судьба!..

– Ну, вставай, судьба моя! – сказал он, засмеявшись, и, подняв ее за руки с сена, отряхнул приставшие к ее платью и волосам сухие травинки.

В воздухе стало еще жарче, почти парило, и с горизонта наползали густые, белые, похожие на огромные клубы взбитого мыла облака; дышать становилось все трудней, и только с речки тянуло еще свежей прохладой. Им обоим захотелось пить; они спустились к ручью, который в этом месте расширялся и полукруглой лентой огибал ту самую поляну, на которой они только что отдыхали, и, наклонившись над водой, руками черпали студеную, приятно леденившую их воду и с жадностью пили ее.

Ольга вымыла себе лицо и, обтерев его своим шелковым мягким шарфом, опустила руки в воду и играла ею, любуясь, как она быстро прорывается сквозь ее пальцы.

Она нарвала себе незабудок и приколола их на грудь и в волосы; с этой освеженной кожей на лице и букетами нежных голубых цветов в волосах она казалась совсем еще молодой девушкой. Холодная освежающая вода невольно согнала с них ленивую истому, и им обоим хотелось теперь как-нибудь дурачиться, бегать и возиться, и, когда Чемезов, рвавший для нее желтые кувшинки и незабудки, подошел к Ольге, она быстро зачерпнула воды и обрызнула его всего холодными, ярко блеснувшими на солнце, каплями ее.

– А! – крикнул он, схватывая ее за руки и крепко сжимая их. – Так ты так! Ну хорошо же! – И, держа ее одной рукой за талию, он хотел тоже обрызгать ее, но она с хохотом вырвалась от него и спрятала свое лицо, и хотя он был вдвое сильнее ее, но ему трудно было совладать с ней, потому что чисто по-женски она извивалась вся в его руках и выскальзывала от него внезапно в ту самую минуту, когда он думал, что уже одолел ее.

Но наконец ему удалось схватить ее так, что она не могла уже больше ни двигаться, ни вырываться и только смеялась, беспомощно упав пред ним на землю, вся раскрасневшаяся и запыхавшаяся от борьбы. Волосы ее растрепались, незабудки рассыпались, но она ничего не замечала и только смеялась; все лицо ее пылало жарким румянцем, глаза блистали, и во всей в ней было столько жизни и прелести, что Чемезов невольно выпустил ее руки и жарко поцеловал ее в алые горячие губы.

На обратном пути, дойдя до озера, они взяли лодку и переехали на ней к противоположному берегу, где у маленькой пристани расположилось какое-то общество, видимо тоже поджидавшее лодок, и на солнце платья стоявших там девушек пестрели яркими, красными, белыми и синими пятнами, а звонкие, молодые голоса их разносились далеко по озеру.

Чемезов, работавший веслами, сидел спиной к той стороне, но, невольно обернувшись на знакомые голоса, сразу узнал там Зину и молодежь Савельевых. В первую минуту он хотел было обогнуть озеро стороной, чтобы не встречаться с ними, но потом передумал.

«Отчего мы вечно должны прятаться!» – раздраженно сказал он себе, сердясь и на эту встречу, и на то, что хотел было свернуть в сторону, – кажется, он мог гулять, где хотел и с кем хотел…

Ольга тоже заметила их и слегка как бы смутилась.

– Можно будет повернуть?.. – не то спросила, не то предложила она, нерешительно передвигая веревку руля.

– К чему! – сказал он раздраженно. – С какой стати! – И, сердито нахмурясь, он направил лодку прямо к пристани.

– Ну, вот и лодка! – с удовольствием приветствовал их Николай Савельев, щегольски обтянутый весь своим красивым мундиром, которым он слегка рисовался пред барышнями.

– Ах, Юрий, это ты! – радостно воскликнула Зина, но, увидев Ольгу, сконфузилась, а вместе с ней заметно сконфузились и другие.

– Да, я, – сказал Чемезов, выходя из лодки и притворяясь равнодушным, – а вы кататься собрались?

Мери также была здесь, и встреча от этого была Чемезову еще неприятнее.

– Да вот лодок все нет! – сказал тоже как-то смущенно – как показалось, по крайней мере, Чемезову – жених старшей барышни Савельевых, молодой артиллерийский полковник в очках.

Чемезов помог Ольге выйти и сделал это нарочно особенно внимательно и предупредительно, точно желая показать всей этой сконфуженной, но любопытно оглядывавшей их молодежи, как глубоко уважает он свою спутницу.

«Отчего мне стыдно!» – с удивлением и почти сердясь на саму себя, спросила себя Ольга. Стыдиться ей, кажется, было нечего, а между тем она невольно чувствовала, что ей неловко, и что она почему-то краснеет, проходя под этим строем любопытных глаз. Она заметила, как все инстинктивно и как-то поспешно расступились пред ней, не то давая ей дорогу, не то боясь почему-то коснуться ее.

Она заметила также, хоть и не смотрела, как Зина, в ярком красном летнем платье и в большой белой шляпе с маками, молча, с каким-то милым, застенчивым и смущенным выражением глядела на нее все время, пока она проходила мимо. Но больше всего Ольге запомнилось новое, не встречавшееся ей еще вместе с Олениными лицо высокой, стройной девушки, проводившей ее долгим, пытливым взглядом своих прелестных синих глаз.

Эти глаза почему-то поразили Ольгу. Она чувствовала, что во взгляде их было не одно пустое любопытство остальной молодежи, но что-то еще другое, более глубокое и печальное.

– Кто эта девушка в белом? – спросила она у Чемезова, когда он догнал ее.

Он слегка смутился, и Ольгу удивило это еще больше, чем печальный взгляд той девушки.

– Это, – отвечал он неохотно, – подруга Зины.

Ольга замолчала и несколько минут шла молча, думая о чем-то, и только несколько раз пытливо взглянула на него сбоку.

– Послушай, – начала она вдруг, – тут что-то есть между тобой и этой барышней… сознайся!

– Что такое может быть? – с неудовольствием сказал Чемезов, невольно в то же время удивляясь этой чуткости Ольги, благодаря которой она иногда по одному какому-нибудь ничтожному слову или взгляду угадывала отношения людей. – Ничего особенного не было! – прибавил он спокойнее, чувствуя, что выдает себя ей своим недовольным тоном.

– А неособенное, значит, было? – спросила она, пытливо и настойчиво смотря на него.

– Ну, если бы даже и было, то что же из этого! – сказал он резко.

Ему были неприятны эти расспросы, казавшиеся ему неделикатными и бестактными со стороны Ольги. Встреча со своими привела его в дурное настроение духа, а раз с ним это случилось – он уже легко раздражался, потом еще сильнее. Во всяком случае, он не считал себя вправе выдавать Мери (хотя бы даже и Ольге) и ее милую любовь к нему, которая невольно трогала его каким-то благодарно-виноватым чувством пред ней даже и теперь, когда он уже знал, что больше никогда и ничего не может быть между ними, и теперь даже более, чем в то время, когда он думал, что она, а вместе с ней и все другие ждут от него предложения ей и считают его чуть не обязанным сделать его.

– Ну, не говори ничего, если не хочешь! – сказала Ольга с маленьким упреком. – Я теперь и сама все знаю! Уж потому знаю, что ты не захотел мне ничего отвечать и рассердился, когда я стала тебя расспрашивать. Если бы ничего не было, ты не рассердился бы и отвечал. Эта девушка, наверное, была влюблена в тебя, только не знаю как, сильно или только так, слегка; судя по ее лицу и глазам, скорее сильно, чем слабо; и тебе она, наверное, тоже нравилась, ну хоть немного; а раз она подруга твоей сестры – тебе, наверное, прочили ее в невесты! Видишь, видишь, как я все угадала! Не кивай так насмешливо головой – я все равно теперь уж не поверю! А ты встретился со мной и стал моим! – сказала она, радостно прижимая к себе его руку, на которую опиралась. – О! Нас, женщин, в этом не обманешь! – прибавила она лукаво, видимо, очень довольная тем, что по одному взгляду этой барышни и по его сердитому виду угадала их маленькую тайну. – Мы это чутьем чуем!

Круглое озеро, все облитое солнцем, было так тихо, что ярко-голубое, с воздушными облаками, небо и береговые дачи, тонувшие в зелени, отражались в нем, как в опрокинутом зеркале. Только легкий ветерок, точно ласкаясь, пробегал по нему порой легкой зыбью, рябя его зеркальную гладь и мягко шелестя в прибрежных камышах.

Молодежь разместилась в двух лодках и перегоняла друг друга, соперничая в искусстве грести, которым особенно отличались Алеша и Николай Савельев.

Они сидели вместе, в одной лодке с Зиной и Мери, и Николай забавлялся тем, что «изводил», как он выражался, барышень.

За последнее время Алеша с Зиной всегда делались в присутствии друг друга застенчивы и молчаливы, точно боясь выдать ту любовь, которую инстинктивно угадывали друг в друге, хотя до сих пор еще не только об этой любви, но даже и о совсем посторонних вещах редко решались разговаривать. Эта любовь и радовала, и пугала их, особенно Зину, которая с тех пор, как стала замечать, что вспыхивает при имени Алеши и при встречах с ним, чувствовала на душе какой-то стыд и страх, точно все ожидала, что ее за что-то накажут. Она не только не решалась говорить с ним или о нем, но стыдилась даже и думать, а потому и теперь, боясь как-нибудь выдать себя, она притворялась, что нисколько не интересуется им и почти не замечает даже его присутствия, и нарочно смеялась с Мери и Николаем, в то время как глаза ее, еще детски-ясные и правдивые, невольно все взглядывали на молча улыбавшегося ей Алешу. Зато Николай дурачился на все лады; он умел отлично грести и, зная это, придумывал всевозможные, самые неожиданные и смелые шутки, чтобы еще больше поразить барышень своим удальством и искусством. Он то вертел лодку почти на одном месте, на расстоянии малого круга, заставляя ее, как он выражался, «вальс танцевать», то быстрой стрелой пускал ее наперерез другой, где сидели его сестры с женихом и его товарищем, и пролетал так близко от них, что, казалось, вот-вот они столкнутся; бедные барышни начинали уже трусить и кричать, но он, с победоносным видом героя, гордо пролетал мимо, всего в каком-нибудь аршине, даже не коснувшись их.

– Ура! – кричал он им вслед, махая своей фуражкой. – Наша взяла! Уж куда вам за нами угнаться! Зинаида Николаевна, – предлагал он через минуту Зине, с самым серьезным лицом, – хотите, я переверну лодку? Вы не бойтесь, мы с Алексеем отлично плаваем; живо вас подхватим, он – вас, я – Мери Сергеевну, и мигом доплывем с вами до берега, вы даже ножек не замочите! Хотите? Вы хоть попробуйте только, ну что вам стоит попробовать!

Зина смеялась, но трусила в душе, как бы этот сумасшедший Николай и в самом деле не выкинул такой штуки.

– Ах, Николай, перестаньте! – уговаривала она его своим тоненьким голоском. – Да не качайте же так лодку!

– А вам это разве не нравится? – спрашивал с удивлением Николай. – Смотрите, точно в люльке! Вы закройте глазки и воображайте, что вы снова маленькая, малюсенькая, и что это не лодка, а люлька, и я не я, а ваша старая нянюшка, а для довершения сходства я буду вам напевать: «Спи, дитя мое, засни, сладкий сон к себе мани!..»

Но Зина не хотела ни пробовать, ни воображать ничего подобного и, уже не в шутку труся, кричала и цеплялась за борта лодки, к полному восторгу школьничавшего Николая, который нарочно еще сильнее раскачивал лодку.

– Да полно тебе, Николай! – крикнул наконец Алеша. – Ведь ты и вправду, чего доброго, лодку перевернешь!

– Да ведь если Зинаида Николаевна меня о том просит, не могу же я не послушаться!

– Неправда, неправда, совсем я вас ни о чем не прошу, пожалуйста, перестаньте!

– А! Не просите, значит, боитесь! Ну, так скажите мне: Коленька, миленький мой, душечка, перестань лодку качать и меня пугать! Скажите, тогда я, может быть, и перестану!

– Мери! – кричала Зина с отчаянием, но невольно все-таки смеясь, потому что Николай строил такие уморительные гримасы. – Запрети хоть ты ему дурачиться! Может быть, он хоть тебя послушает!

– А вот кто мне скажет: Коленька, миленький, перестань лодку качать и меня пугать, того и послушаюсь!

– Ну так, Коленька, миленький, перестань лодку качать… – начал, смеясь, Алеша, но все расхохотались, а Николай обрызгал его за то водой.

– Э, нет, брат! – крикнул он. – Шалишь! Не про тебя писано! Я от барышень хочу это услышать!

– Коленька, миленький, перестань, душечка, так шалить! – с улыбкой проговорила вдруг, ко всеобщему удивлению, Мери, и Николай при этом пришел в такой восторг, что и действительно чуть не перевернул всей лодки.

– Как! – кричал он в восхищении. – Сама Мери Сергеевна! Вот это я понимаю! Вот это так приятный, можно выразиться, сюрприз!

Он совсем не ожидал от Мери такой «прыти» и, как бы вполне удовлетворившись этим, торжественно и наконец спокойно уселся на своем месте, чем все остались очень довольны.

Зина тоже никак не ожидала, чтобы именно Мери решилась исполнить глупую фантазию Николая сказать эти слова. Вообще, Мери немножко удивляла ее сегодня; обыкновенно сдержанная и молчаливая, она сегодня была сравнительно очень оживлённа и разговорчива. Она смеялась выходкам Николая и даже сама шутила с ним, только смех ее звучал несколько нервно и лицо было очень бледно; неопытная и доверчивая Зина не умела еще различать всех этих тонкостей и искренне радовалась тому, что Мери осталась весела и спокойна после встречи с Юрием и Леонтьевой, случившейся так неожиданно.

Мери никогда не признавалась Зине в своей любви к ее брату, и Елена Николаевна никогда не говорила ей, что прочила Мери в жены Юрию, но Зина чутьем женщины сама угадала это, так же как чутьем же отгадала и отношения Чемезова к Ольге, хотя об этом ей не только уже никогда не говорили, а прямо скрывали от нее, стараясь в присутствии ее не произносить даже имени Леонтьевой. Но у Зины была одна задушевная подруга, о которой никто не подозревал и с которой она вела об этом длинные и таинственные разговоры в своей комнате. Этой подругой была ее собственная молоденькая горничная Дуняша, нянина племянница и крестница, еще с самого детства приставленная к Зине. Она первая открыла ей о любви Юрия Николаевича к «г-же Леонтьевой» и с тех пор продолжала сообщать ей о них бесконечные маленькие новости, страшно интересовавшие Зину, которая таким образом знала чуть ли не больше еще самой Елены Николаевны, не желавшей ничего ни слушать, ни говорить о том. Открытие это и поразило, и восхитило Зину, и с тех пор оно стало излюбленной темой ее таинственных разговоров «шепотом» с Дуняшей.

Еще с того вечера, как она впервые увидела Леонтьеву в «Марии Стюарт», в ней вспыхнуло по отношению ее чувство какого-то влюбленного обожания, нередко свойственного молодым девушкам к старшим, чем-нибудь заинтересовавшим и понравившимся им женщинам. Она бережно хранила тот цветок, который бросила ей тогда Ольга на вокзале, и накупила ее карточек во всех ролях и позах. Ольга стала для нее чем-то вроде лучезарного прекрасного божества и недоступного идеала, пред которым она робко и радостно готова была преклоняться. И вдруг это-то прекрасное недоступное божество полюбило ее брата и стало как-то (смутно еще для представления Зины) близко ему. Это еще больше усилило в ней влечение к Ольге, а саму Ольгу сделало еще таинственнее, загадочнее и интереснее, и с тех пор она еще сильнее волновала ее молодое воображение.

Теперь Зина и к самому Чемезову относилась с еще большим почтением, и часто он ловил на себе ее пытливо всматривавшийся в него любопытный взгляд, точно силившийся прочесть по лицу его какую-то загадку.

Но ни ему, ни сестре, ни кому бы то ни было другому, кроме своей Дуняши, не решалась Зина признаться, хотя бы намеком или каким-нибудь неосторожным словом, что знает эту так тщательно скрываемую от нее тайну. Она, беспрестанно говорившая одно время об этой Леонтьевой, теперь даже имени ее не произносила, и сами карточки ее прятала подальше, любуясь ими только наедине с Дуняшей. Все тем же инстинктом, а отчасти и чрез Дуняшу, она узнала, что эта любовь Юрия к Леонтьевой не нравится почему-то Елене, которая даже сердится на них за это, точно так же, как и Архипыч с няней. Зину это очень удивляло и огорчало; она решительно не понимала, за что тут можно сердиться и чем можно быть недовольной. По ее мнению, это было совсем хорошо; уж не говоря о том обожании, которое она испытывала к своему прекрасному кумиру, Зина невольно всей душой откликалась на любовь Ольги своими жизнерадостными, на все отзывчивыми семнадцатью годами, которые сами были полны грезами о любви. Единственно, что только омрачало несколько ее радость в этом открытии, это Мери, которая, как она знала, тоже любила Юрия. Зина искренне радовалась бы, если бы Мери вышла за него, но мысль, что сама Ольга Леонтьева, это прекрасное божество ее, любит Юрия, восхищала ее еще больше, и она бессознательно для самой себя изменяла своей подруге в пользу своего божества.

С Мери они никогда не говорили ни о Чемезове, ни о Леонтьевой; Зина чувствовала, что Мери так же, как и она, знает откуда-то всю эту историю, и потому, когда они только что встретились на плоту, Зина невольно испугалась, сознавая, как неприятно это должно быть Мери. Но когда та осталась совсем спокойной и даже как будто оживилась и повеселела после этой встречи, Зина обрадовалась, подумав, что все обошлось благополучно и что, может быть, Мери уже и разлюбила теперь Юрия.

Молодежь вдоволь накаталась и вернулась домой только к самому обеду. На берегу их уже ждали Елена Николаевна и Савельева, вышедшие к ним навстречу. День был воскресный, и потому все обедали, как давно уже было заведено, у Олениных. Стол был приготовлен на большой веранде, защищенной от солнца белыми маркизами с красными фестонами, с которой открывался прелестный вид на озеро. Поджидали только Аркадия Петровича и Илью Егоровича, которые пошли немножко прогуляться перед обедом.

– Боже мой, в каком ты виде! – сказала сестре Елена Николаевна, смотря с любующейся улыбкой на ее раскрасневшееся, миловидное личико.

– Да мы все хороши! – заметила старшая Савельева, показывая на свое все обрызганное водой платье. – Ужасно возились! Это, мама, все твой любимчик, противный Николай наделал!

Раиса Константиновна с нежной, почти влюбленной улыбкой потрепала сына по щеке и посоветовала дочерям пойти немного поправиться перед обедом.

– И мне это тоже не мешает, я тоже пройду к себе! – сказала Мери; когда летом она гостила у Олениных, в ее распоряжение всегда предоставлялась свободная комната.

Зина также хотела уйти, следуя примеру старших барышень, но осталась еще на минутку, со смехом рассказывая сестре, как Николай страшно дурачился все время и так ужасно качал лодку, что они чуть-чуть не перевернулись все.

– Ну, иди, иди, причешись! – сказала ей Елена Николаевна и, ласково повернув сестру за плечи, втолкнула ее в калитку.

Зина перескочила через порог и побежала; ей было так радостно и весело бежать, чувствуя, как хорошо жить на свете и как все ее любят: и Елена, и Юрий, и няня, и… и даже Алеша!.. И такие все хорошие и счастливые… И она быстро, улыбаясь всеми своими милыми ямочками на свежем пухленьком лице, вбежала наверх, по деревянной узенькой лестнице, и распахнула дверь Мериной комнаты.

Но, распахнув ее, с невольным изумлением остановилась на пороге.

Мери стояла посреди комнаты, спиной к дверям и, закрыв лицо руками, плакала, вся содрогаясь от глухих, сдерживаемых рыданий.

– Мери, Мери! – воскликнула Зина горестно и только теперь поняв, что Мери притворялась все эти полтора часа и ждала только той минуты, когда останется одна! – Мери… Мери… – жалобно, чувствуя, что сейчас расплачется сама, повторила она, протягивая к ней руки.

Мери быстро повернулась к ней с каким-то гневным и укоряющим выражением в лице, которое было все в слезах. Она хотела что-то сказать, но вместо слов у нее вырвалось опять рыдание, и она слабо, как бы умоляя Зину уйти, махнула ей рукой. Но Зина не ушла, а, заплакав сама, стремительно бросилась к подруге и, крепко обняв, прижала ее к себе, осыпала поцелуями все ее лицо, волосы и руки.

И Мери молча, не отстраняя ее уже больше, рыдала под этими поцелуями глухими, надрывавшими Зину рыданиями.

– Господи! – воскликнула Зина, с отчаянием смотря в ее лицо. – Значит, ты все еще любишь его!

– Молчи, молчи! – проговорила Мери с усилием и как бы со стыдом и ужасом поспешно закрыла себе опять лицо.

Зина с глубокой жалостью смотрела на нее, не зная, что ей сказать и чем утешить бедную Мери, которую никогда в жизни еще не видела плачущей.

Но что могла она сказать? Чем могла утешить? Она не умела ничего придумать и только нежно ласкала ее.

– Меричка, – сказала она робко, готовая, кажется, умереть в эту минуту, лишь бы только хоть сколько-нибудь облегчить горе своей несчастной подруги, – Меричка, не плачь… это пройдет у них… ты увидишь, скоро пройдет…

– Молчи, молчи!.. – с болью крикнула опять Мери и зарыдала еще сильнее.

«Господи!» – горько думала Зина, с тоской смотря на рыдающую подругу. Только что ей казалось, что все так счастливы кругом нее, и вот уже Мери несчастна, Hélène тоже хоть и не несчастна, но страдает; няня все плачет, а у их соседки на днях умер маленький сын, такой хорошенький, славный мальчик, и вдруг умер… Зачем так сделано, что люди должны умирать, страдать, болеть, терпеть нужду и горе? Разве не лучше бы было, если бы все всегда были счастливы и здоровы?.. И неужели же все, все люди должны хоть раз в жизни быть несчастны?! О, если бы она была святая, она молилась бы тысячу лет и вымолила бы у Бога, чтобы Он всех, всех, решительно всех людей сделал бы счастливыми и чтобы на Земле не было бы больше ни несчастных, ни больных, ни бедных… Но теперь она была не святая, а глупая, жалкая девочка, которая не только не могла бы вымолить всеобщего счастья для людей, но даже не умела утешить подругу! И она робко и беспомощно стояла подле нее, уже не пытаясь больше ни утешать, ни успокаивать Мери, тем более что и сама уже почти не верила своим утешениям.

Рыдания Мери между тем становились все тише и тише и наконец затихли совсем; но она все еще стояла молча, о чем-то глубоко задумавшись, и, приложив платок к губам, печальными глазами смотрела на блестящую, спокойную гладь прелестного озера, серебрившегося на солнце. И Зина машинально смотрела туда же и не беспокоила ее.

Наконец Мери глубоко о чем-то вздохнула, отвернулась от окна и сама уже крепко обняла и поцеловала Зину, которая вся вспыхнула, обрадовавшись, что первый сильный порыв горя и слез Мери прошел и что она снова понемногу теперь успокоится.

– Зина, – сказала Мери тихо и как-то стыдливо, – не говори со мной об этом никогда!

– Не буду! – воскликнула Зина стремительно. – Никогда не буду! Я знаю, знаю, – конфузясь и краснея, прибавила она поспешно, – как это тяжело тебе, – никогда не буду!..

Мери грустно улыбнулась ей и, не то благодаря ее, не то прося, молча, одной лаской, простить ей недавнюю резкость, с которой оттолкнула ее в первую минуту, опять крепко и нежно поцеловала ее.

Лицо ее было еще заплакано, но уже спокойно и бесстрастно, как всегда.

Она тщательно и долго мылась потом холодной водой, видимо, боясь, чтобы следы слез не остались и не выдали бы ее. Зина усердно помогала ей, подставляя то воду, то мыло и полотенце.

Наконец следы слез почти совсем исчезли с лица Мери, только глаза ее, чуть-чуть покрасневшие, блестели каким-то мягким, несвойственным им блеском. Она причесалась и оправилась еще немного перед зеркалом к тому времени, когда снизу раздался голос горничной, звавший барышень к столу.

Барышни сошли; Зина побледнела и испугалась, увидев вдруг в числе других и Юрия, пришедшего обедать к Олениным, как, впрочем, это почти всегда бывало по воскресеньям; но Зине почему-то казалось, что сегодня это никак не может быть.

Она с испугом взглянула на Мери, но Мери со спокойной улыбкой подала руку Чемезову и поздоровалась с Ильей Егоровичем, которого еще не видала.

– Ну, как же вы катались? – спросил ее Чемезов, больше для того, чтобы сказать ей что-нибудь; после того вечера, когда он чуть-чуть не сделал ей предложение, говорить с Мери всегда несколько затрудняло его.

– Отлично, – ответила любезно Мери, улыбаясь ему своей холодной, официальной, ничего не говорящей улыбкой, – Николай Ильич предлагал нам потопить нас, но мы отказались.

– Потопить! – засмеялся Чемезов. – Это что-то уж очень страшно; вероятно, дело было уже на берегу?

– Нет, – сказала Мери, тоже смеясь, – это было посреди озера: он, впрочем, предлагал только попробовать.

– Прошу садиться, господа! – обратилась Елена Николаевна к своим гостям.

Все садились, кто где хотел; Чемезов сел подле Мери. Он сам не мог бы отдать себе отчета, почему сделал это. С того знаменательного вечера ему еще не приходилось обедать вместе с ней; но после их встречи сегодня на плоту его как будто опять что-то заинтересовало в ней и невольно влекло.

Мери, по-видимому, спокойно кушала, спокойно отвечала на его вопросы и еще более спокойно выдерживала его взгляд, говоря с ним. Все в ней было полно той ровною, светскою любезностью, под прикрытием которой скрывается полное равнодушие и к тому, с кем говорят, и к тому, о чем говорят, и вряд ли бы, глядя теперь на Мери, кому-нибудь могло бы прийти в голову, какая тяжелая драма только что разыгралась в душе ее.

«Нет, – сказал себе Чемезов, несколько раз пытливо вглядывавшийся в ее бесстрастное, красивое лицо, – в сущности, у нее никогда не было ко мне серьезного чувства, потому что если бы было, то так скоро не прошло бы. Ну что ж, это и лучше, конечно, слава богу».

Но при этой мысли ему вдруг стало как-то грустно, – словно жаль стало какой-то тихой, но бессознательно милой мечты, которую не хотелось терять.

Зина тоже исподтишка тревожно следила за ними и изумлялась, как это Мери может так спокойно есть, говорить и улыбаться с тем самым человеком, из-за которого только что так мучительно рыдала.

И Зина сама так волновалась за свою подругу, что не могла ни есть, ни говорить ни о чем, и на лице ее было такое смущенное и виноватое выражение, что Елена Николаевна, не понимавшая, что с ней, уже несколько раз тревожно взглядывала на сестру.

Подходила осень, ранняя петербургская осень, в которой с середины августа уж начинают упорно лить дожди, осыпаться листья, и небо из прозрачного и голубого превращается в какое-то мокрое, мутно-серое, тяжело нависшее над размоченной от дождей землею.

– Господи ты боже мой, – печально смотря в окно, говорила Пелагея Семеновна, – у нас-то в Москве теперь самое что ни на есть распрекрасное лето, бабье лето, а в этом тошном Петербурге все не так, как у добрых людей! Хоть бы в город, что ли, уж скорее переезжать, – и что за радость только на этих дачах жить!

Настасья тоже вполне сочувствовала ей.

– Эх, кабы теперь да в Москве бы матушке хоть недельку бы пожить! – говорила она иногда с какой-то отчаянной удалью, в минуты особенно сильной тоски. – Сейчас бы это я теперь всех дружков-приятелей своих, кумушек и крестничков милых повидала бы. Поди, плачут теперь без меня да вспоминают: где-то там наша Настасья Алексеевна задевалась, как-то поживает там, горемычная?

– Ах, да не надрывай ты моего сердца, Настя, и без тебя тут тошно, – с неудовольствием прерывала ее Пелагея Семеновна, которая и сама не хуже Настеньки соскучилась по всем своим многочисленным московским приятелям, которых так сильно не хватало ей здесь.

Вообще в доме Леонтьевых, вопреки обычаю, настало какое-то затишье и уныние. Даже Милочка скучала из-за этих несносных дождей, не перестававших лить по целым дням; она уже не могла показываться так часто, как прежде, на разных гуляньях, вокзалах и музыке, поражая всех своими туалетами и поклонниками. Да и поклонники куда-то разбежались: кто уехал в Крым, кто за границу, кто на какие-то глупые маневры; даже Ардальон Михайлович уехал в Нижний на ярмарку, где у него всегда устраивались большие дела. Борис по целым дням пропадал по разным новым приятелям; Варя надоела всем своими бесконечными, как и дожди, экзерсисами; Ольга домой почти не показывалась, и бедная Милочка даже одеваться бросила. Да и зачем, когда все равно некому было показываться! По целым дням апатично валялась она по кушеткам, неодетая, непричесанная, и от скуки принялась даже читать разные переводные французские романы. В довершение всего ее девочка схватила грипп, которым заразила и Сережу, и дети тоже хныкали, капризничали и только хуже еще раздражали взрослых.

– Господи! Хоть бы уж в город, что ли, действительно переезжали! – говорила Милочка, зевая от тоски и решительно не зная, что бы такое с собой делать и чем бы себя занять теперь, когда не надо было ни одеваться, ни гулять, ни кокетничать.

Они в город тем не менее не переезжали, хотя все давно уже рвались туда. Чемезов имел обыкновение жить на даче очень долго, и Ольга, ко всеобщему негодованию и огорчению, решила жить тоже очень долго. Когда Милочка об этом узнала, то так рассердилась, как с ней это редко даже случалось.

– Ну это уж совсем ни на что не похоже! – с негодованием воскликнула она, когда мать сказала ей о том. – Да какое нам дело до того, что он не желает переезжать! Что мы, без него не можем, что ли, переехать! Да он тут, пожалуй, и на зиму с волками пожелает оставаться, так и мы должны! Ей-богу, мы у него точно в крепостной зависимости какой-то обретаемся! Кажется, ведь влюблена-то в него покамест только одна Ольга! Ну, хочет она, пускай и дурит одна, а нам-то к чему же? Ей-богу, таких дураков, как мы, поискать еще только!

– Ах, Милочка, да ведь не одной же ей здесь с ним оставаться! – беспомощно разводя руками, отвечала Пелагея Семеновна; она сама не знала, как ей быть между этих двух огней. – Ольга и то было предлагала: «Вы, говорит, мамаша, переезжайте, а я пока к нему перееду!» Так разве могу я на то согласиться, чтобы родное дитя на срам выставить; что добрые-то люди скажут?

– Ах, полноте, пожалуйста! – воскликнула Милочка резко. – Ваши «добрые люди» и без того достаточно уж говорят! Право, все это так глупо и нелепо и так все мне надоело, что в один прекрасный день возьму да и перееду одна, а вы тут живите с дворниками и собаками, коли охота есть!

– Ведь надо же, Милушка, и ее пожалеть, – говорила, чуть не плача, Пелагея Семеновна. – Ну, в другое время я бы, может, настояла, а теперь, сама знаешь, как она вся расстроена: и в театре-то дело не ладится, и с ним-то что-то ссориться начали.

– Ах, полноте, пожалуйста! – обрывала безжалостная Милочка, вымещая на матери свое неудовольствие. – Не утешайте вы себя этим вздором; ничуть они не ссорятся, а если даже и ссорятся, то тем хуже же для вас, потому что после каждой ссоры она еще больше только влюбляется в него!

Пелагея Семеновна на это только печально вздыхала и умолкала. Она действительно от каждой новой ссоры Ольги с Чемезовым ожидала желанного конца их отношениям.

Ольга ни ей, ни кому другому из своих домашних, из чувства внутренней гордости, никогда не рассказывала об этих ссорах, но Пелагея Семеновна с Настасьей и Милочкой сами, уже по ее лицу и расположению духа, угадывали, когда они случались, а Пелагея Семеновна предполагала эти ссоры (именно в виде утешения и надежды себе, как совершенно верно подметила Милочка) даже и тогда, когда их и не было. Каждый раз, что у Ольги лицо было хмурое и озабоченное, она с каким-то радостным лукавством тихонько шептала Настасье: «Видно, опять поссорились!» – хотя прекрасно знала, что озабоченность Ольги могла происходить и от совершенно других причин; с началом репетиций у нее почти не прекращались разные неприятности по театру.

Неприятности эти пока были еще, в сущности, мелкие, но она, уже отвыкшая от них за последние годы в Москве, где все любили и баловали ее, невольно огорчалась ими сильнее, чем они того, быть может, заслуживали; уже по самому началу их она предвидела, что предстоит ей в будущем.

До сих пор она являлась на петербургской сцене только изредка, на «гастроли», как московская знаменитость, за которой все считали долгом ухаживать, с которою любезничало начальство и заискивали товарищи, и она могла смело и решительно, почти не опасаясь отказа, заявлять свои условия и требования. Теперь же положение несколько изменилось. Она была уже не гостьей, а просто только одной из главных актрис петербургской сцены; к тому же ее перевели сюда не по усиленным предложениям самой дирекции (которая прежде не раз предлагала ей это и всегда получала от нее решительный отказ), а по ее собственному ходатайству. И не она снизошла наконец до согласия, а ей сделали, в сущности, любезность, поспешив исполнить ее внезапный каприз. Но при этом, по-видимому, не забыли своих прежних просьб и ее отказов и время от времени намекали ей о том, ставя на вид, что когда ее просили, так она капризничала и отказывалась, а когда она попросилась, то с ней совсем не капризничали и охотно приняли ее, но зато и права ее значительно уменьшились.

Правда, с ней были очень любезны, но любезность эта была уже не такая стремительная, какую она встречала прежде, когда приезжала на два, на три спектакля.

На словах ей говорили, что она своим переходом осчастливила петербургскую сцену; что теперь на нее одну возлагаются все надежды и ожидания; что у нее станут учиться и она вновь поднимет наконец эту, так жалко падающую за последние двадцать лет, бедную сцену, когда-то такую блестящую, и так далее. Но на деле ей ставили препятствия почти во всем; из десяти предложенных ею пьес приняли только три, и то такие, как «Мария Стюарт», «Гроза» и «La dame aux camélias»[16], все старые и уже игранные ею в прежние ее приезды сюда.

– Ведь мы душой бы рады, – говорили ей, как бы оправдываясь, – и отлично понимаем, как это подняло бы наконец наш репертуар, который так давно уже нуждается в том! Но помилуйте, ведь вы желаете, в сущности, почти невозможного! Вы предлагаете такие пьесы, как «Клеопатра», «Жанна д’Арк», «Ромео и Джульетта», «Шейлок», «Коварство и любовь», «Медея»; но ведь, помилуйте, на одну обстановку каждой из подобных пьес, если их ставить хорошо, достойно столичной сцены, потребуется по нескольку десятков тысяч! Тут никакие сборы не окупят расходов, которые мы на них затратим; да и наконец, и это главное-с, у нас подобные пьесы даже и играть-то некому! Прямо актеров на них нет! Одна ласточка, дорогая Ольга Львовна, весны еще не делает!

– Как нет? – изумилась Ольга, прекрасно знавшая, сколько талантливых артистов находится в распоряжении дирекции.

– Да так, нет! – спокойно, только как бы с прискорбием разводя руками, повторяли ей. – Наши к подобному репертуару не привыкли; у нас все эти пятнадцать лет шли пьесы совсем иного рода, и на них уже выработались свои исполнители! А ведь тут придется не только новые роли учить, но прямо переучиваться, как ходить, как говорить, как держаться даже на сцене! Ведь в шекспировском «Отелло», например, не станешь так расхаживать и разговаривать, как это можно в пьесах современного репертуара! Тут совсем иного рода требуется и юмор, и манеры, наши прямо этого не могут, да никто из них еще и не захочет снова всему переучиваться!

– Бог знает, что вы говорите! – сказала разогорченная Ольга. – Да как же у нас-то в Москве?

– Да у вас в Москве совсем другое дело! В Москве есть все-таки известная школа и традиции; в Москве артисты стремятся поставить свою сцену на уровень лучших европейских театров и держатся больше общеевропейского репертуара, на котором они учатся, развивают таланты и идут вперед, а в Петербурге этого не желают! Да что актеры! Сама публика от этого уж отвыкла; ее на Шекспира-то, пожалуй, еще и не заманишь даже!

– Да ведь не может же быть, чтобы у вас в Петербурге не было людей образованных, с развитым вкусом, понимающих искусство!

– Да такие к нам, дорогая Ольга Львовна, почти и не ходят! У нас в Александринке своя публика; ей свои авторы и приятнее, и понятнее всяких Шекспиров и Мольеров. Надо ведь тоже сообразоваться и со вкусами толпы!

– Господи! – воскликнула с изумлением Ольга. – Да ведь не для одних же апраксинцев, наконец, существует ваш театр! Перемените репертуар, заставьте работать ваших артистов и добейтесь того, чтобы к вам пошла та, другая публика, которая, как вы сами говорите, перестала уже ходить к вам!

– Трудно это теперь уже будет; и артистов-то сразу не отучишь от прежних замашек, да и публику-то не скоро приучишь! Публика нам больше уж не доверяет; пробовали и мы было ставить эти классические пьесы – и что же? Пусто! Уже на втором, на третьем спектакле совсем чуть не при пустом театре играть приходится! Наша-то, постоянная, на них не идет, а та придет, посмотрит и уходит, очевидно неудовлетворенная. Некоторые так прямо и говорят даже: «Нет уж, играйте лучше своих Сидоровых да Карповых; там, по крайней мере, хоть ваши актеры на месте, а здесь ведь на них смотреть просто жалко!»

– Ужасно, ужасно, – сказала Ольга, представляя себе ту печальную перспективу, которая ей начинала теперь обрисовываться. – Ну, обратимся в таком случае хоть к Островскому, – предложила она потом, – я его очень люблю, и мне он всегда удавался.

– И Островский неудобен! – сказали ей.

– Как, и Островский даже! Островский-то чем же неудобен?

– Многим, и прежде всего опять-таки от него отвыкли! Выдохся, знаете, обаяние новизны уже утрачено! Нынче публика все новенькое любит и предпочитает лучше качеством похуже, но количеством побольше новеньких пьес! Как новую пьесу какую-нибудь даем, так непременно все первые пять-шесть представлений полные сборы берем; ну а самому себе кто же враг! Мы тоже ведь и об интересах казны приставлены пещись! А Островского мы больше по праздникам да на Масленой даем. Тогда действительно ничего, смотрится довольно даже охотно. Да и актеры опять-таки его недолюбливают!

– Да что же, наконец, любят эти ваши актеры? – резко спросила наконец Ольга, едва сдерживая давно уже закипавшее в ней негодование.

– Да вот любят именно свой репертуар: легкую драму и комедию; эти и смотрятся с удовольствием, и играются легко.

– Ну, еще бы! – заметила Ольга с горькой насмешкой. – Тут ни задумываться, ни работать над ролью не надо! Да, пожалуй, даже и играть-то не нужно, – просто выйди себе на сцену и говори.

– Вот, вы сердитесь, а между тем они по-своему тоже правы! Теперь такое время, что большего и не требуется! Нынче публика в театр идет не наслаждаться, «не лицезреть великие таланты», как в старину говаривали, а просто так себе поразвлечься немножко, посмеяться и отдохнуть, а барыни, так те просто больше для того, чтобы посмотреть новые туалеты у актрис и свои заодно, коли есть, показать! Так серьезным-то репертуаром ее, пожалуй, только хуже отвадишь! Нынче и легкую-то драму, а не то что уж трагедию, недолюбливают; помилуйте, говорят, что же это такое, и в жизни драма, и на сцене опять драма, – дайте дух перевести! Да-с, вот вы перемените нам публику и актеров, а мы тогда и репертуар с удовольствием переменим!

– Перемените сначала репертуар, а публика и актеры переменятся сами собой! – едва сдерживая негодование, сказала Ольга. – Артисты создают репертуар, а репертуар создает артистов. Никакие таланты, как бы они сильны и свежи ни были, не могут развиться и двинуться дальше на этих ваших тетеньках, баловнях да фофанах разных, которыми вы их в угоду кому-то пичкаете! Ну, я, пожалуй, понимаю, что перейти сразу от фофана и тетеньки к Шекспиру и Мольеру или Гюго – трудно; но если уж и свой родной Островский оказывается не под силу и не в фаворе, то после этого, право, я уж и не понимаю, что же это, наконец, за актеры и что же они могут, что любят!

– Нынешний актер, – ответили ей, – прежде всего актер чисто современный. Он чувствует и понимает только обыкновенных людей современной ему эпохи и тут уже сознает себя полным хозяином, и иногда доходит в изображении этих сродных ему людей даже до некоторой художественной виртуозности в своем роде. Но ни исторические, ни даже какие-нибудь современные, но очень сильные, выдающиеся и исключительные характеры ему просто не по плечу, как говорит поговорка. Он в них невольно теряется и не попадает даже в тон. Его уже прежде всего стесняет непривычный ему костюм. Нынешний актер, за самым малым исключением, прямо не умеет носить ни костюма, ни тулупа – он может играть только в…

– «В спинжаке», как говорит Глеб Успенский! – со злым смехом подсказала Ольга.

– Да, вот именно в пиджаке или во фраке, в сюртуке, в халате, словом, во всем, что он и в жизни привык носить. Тут его ничто не связывает, ничто ему не мешает, а в костюме какого-нибудь Дон Карлоса или Ромео – да помилуйте, у него и руки, и ноги будут связаны, все жесты неестественны, он прямо верного тона не найдет!

– Хорош актер, который даже костюма носить не умеет! – с горечью воскликнула Ольга. – Да ведь для подобных актеров в таком случае надо, значит, иметь прямо своих специальных авторов, которые, как сапожники, по колодке, будут выкраивать для них «специальные роли».

– Мы так и делаем.

– С чем вас и ваших актеров и поздравляю! Значит, у вас автор, начиная пьесу, не идеей какой-нибудь задается, не характеры и типы создает, а прямо строчит роль для г-жи такой-то и г-на такого-то, а потом скрепляет все на живую руку белыми нитками, и художественное произведение готово?

– Да, несколько в этом роде.

– И творец доволен, и исполнители в восторге, и даже публика удовлетворена! Прекрасно! – воскликнула Ольга, горько захохотав.

– Что же делать, Ольга Львовна, такие уж времена! – сказали ей со снисходительной усмешкой, разводя руками.

– Ах, полноте, пожалуйста, всегда и все привыкли сваливать почему-то на времена. Отчего же в Москве можно, а здесь нельзя? При чем тут времена! Всегда, когда кто-нибудь чего-нибудь не хочет, ссылаются на всякие посторонние, несуществующие, в сущности, препятствия!

Ей было так противно и горько, и больно все это, что хотелось бросить все и лететь снова в свою милую, потерянную уже для нее Москву, из которой она добровольно бежала. И сознание собственного бессилия и безвластия над самой собой возмущало и терзало ее тем сильнее, чем больше сознавала она, что никуда не уйдет, ничего не бросит и долго еще, если не всю даже жизнь, придется ей бороться с самой собой и мучиться между этих двух сжигающих ее с одинаковою силой огней.

– Что делать, что делать! – ответили ей с какой-то странной улыбочкой. – Мы не в Москве, надо сообразоваться с Петербургом.

Ольга отлично поняла, что ей только любезно приводят пословицу: «в чужой монастырь с своим уставом не ходят».

Все это раздражало и мучило ее, а между тем она не могла не сознавать, что и они по-своему правы. Конечно, они все не пожелают переделываться для нее одной и ждут вполне естественно, что скорее она одна должна переделаться для них всех. Сила и власть теперь на их стороне; если бы она перешла сюда, когда ее так просили о том, она могла бы предъявлять свои условия и требовать, чтобы их исполняли. Но теперь она сама превратилась в просительницу и потеряла тем свое независимое положение. Кажется, ни талант ее от того не уменьшился, ни интерес к ней публики не ослабел, а между тем акции ее все-таки понизились, и ей ясно давали то чувствовать. В сущности, ведь ей говорили: «Тут распоряжаемся мы, а не вы, и мы будем уже приказывать, а вы должны только (потому что сами того захотели) повиноваться нам». Но Ольгу трудно было побороть сразу; она твердо решила не поддаваться. Как бы там ни было и что бы они ни говорили, а за ней все-таки остаются немалые права и заслуги, и она их дешево не отдаст.

Ольге пришлось вступить в борьбу очень скоро. Взамен тех пьес, которые она предлагала, ей прислали две главные роли в двух новых предназначавшихся к постановке пьесах, совершенно ничтожных, но авторы которых были излюблены и дирекцией, и актерами. Одна – переделка какой-то немецкой мелодрамы, другая – фарс с французского. Ольге мелодрама показалась глупо раздирающей, фарс – пошлым, и обе пьесы были к тому же обезображены нелепой переделкой на русские, совсем неподходящие нравы.

Она страшно рассердилась, прочтя эти роли, и особенно одну из них, где, к ее изумлению, ей, драматической, почти трагической актрисе, предлагали бегать по сцене чуть не в одном корсете, выскакивать в окошко и говорить все время такие пошлости, которые ей противно было даже читать.

– Да что они, с ума сошли или издеваются надо мной! – воскликнула она, гневно бросая тетрадки. – Что я, к ним на водевили да на балаганные фарсы разве поступала!

И с резкой запиской она отослала назад эти роли, прося вперед не присылать ей такого балаганного, пошлого вздора.

На ее резкую записку снисходительно промолчали; но зато, решив вежливо наказать ее за дерзость и своеволие, делали вид, что вовсе о ней забыли и в продолжение двух недель не присылали больше никаких ролей.

Репетиции шли своим чередом без нее и именно тех самых пьес, от которых она отказалась и которыми так возмутилась. Ей, видимо, желали показать, что на ее капризы не намерены обращать внимания и что отлично могут обойтись и без нее; а если она будет капризничать, то тем хуже для нее же, потому что в таком случае она насидится без ролей. Самолюбие Ольги, избалованное всеобщим, постоянным поклонением, мучительно страдало, но, не желая доставить случая торжествовать над собой, она притворялась пока, что ничуть этим не огорчается и только смеется над ними. В душе же она совсем не смеялась. Неужели ее действительно будут затирать и не дадут сыграть ни одной из тех лучших ролей ее, в которых петербуржцы еще не видели ее и в которых ей так хотелось показаться им?

Она понимала, что испортит себе все отношения, так нужные в театре, и не только не добьется поднятия репертуара, но только окончательно повредит себе, если с самого же начала поднимет резкую борьбу и станет решительно отказываться от их пьес и требовать постановки своих. Не уступить ли и ей немного, чтобы потом с большим правом требовать того же и от них? Не взять ли уж какую-нибудь из навязываемых ей ролей? Но одна мысль об этом была ей так противна, что вся гордость артистки, настоящей серьезной артистки, возмущалась в ней при этом; ей казалось прямо недобросовестным и постыдным идти на подобные унизительные уступки не только в отношении лично себя, но и по отношению самого искусства, которому до сих пор она служила честно и строго и которое так любила. Ей ли пугаться всех этих ссор, интриг и препятствий! Мало разве она их видела и прежде! Волка бояться – в лес не ходить, а она до сих пор шла смело, пойдет так же и теперь; раз она уже победила все интриги, когда была и моложе, и неопытнее, и бесправнее, – победит, значит, и теперь. Не надо только отступать – все равно без нее не обойдутся! Ведь не могут же они действительно затереть ее, не давая ей играть, как затерли уже многих, не желавших подчиняться их рутине! Она сознавала, что, несмотря ни на какие интриги, затереть ее окончательно все-таки будет невозможно – для этого у нее слишком упроченное имя и значение в русском театре. Как бы там ни было, но с ней нельзя было обращаться так, как обращались с другими, менее крупными актрисами, которым, несмотря на видимую талантливость, нередко могшую бы при благоприятных условиях развиться в настоящее дарование, почему-то, в угоду кому-то и по каким-то необъяснимым соображениям, не давали все-таки ходу. Да и наконец, какой же смысл будет для них самих стараться затирать ее? Одни ее гастроли показали им, как петербургская публика оценила и полюбила ее и как рвалась на ее представления. К чему же дирекции добровольно лишать себя тех сборов, какие Ольга всегда давала им? И к чему ей уменьшать (а не только уже вполне затирать) значение такой артистки, которая могла быть гордостью и украшением любого театра! Обыкновенно стараются о том, чтобы приобретать таких артисток, и скорее раздувают, чем затирают, их популярность. Ольга прекрасно знала себе цену; в ней не было раздутого самомнения, так часто свойственного артистам, но не было и ложного, ненужного унижения своих сил и таланта; она не любила ни преувеличивать, ни уменьшать их. Но как ни сознавала она свои права и талант, как ни успокаивала себя всеми этими рассуждениями, а в душе все-таки не могла не тревожиться и не волноваться, ожидая, чем-то все это кончится и как пойдет здесь ее дело и успех, без которого ей ужасно было представить свою жизнь. Так как ролей ей не давали и репетиций вследствие этого пока у нее еще не было, то она редко показывалась в театре и, к Милочкиному огорчению, все еще проживала на даче, хотя был уже сентябрь. Но зато, когда она являлась в театр, она невольно чувствовала вокруг себя какую-то глухую, сдержанную неприязнь, не только в начальстве, с которым ее контры были понятны, но даже в товарищах, что особенно изумляло ее.

Конечно, она понимала, что для «дам русского мольеровского дома», как она в насмешку прозвала их, переход ее был вовсе не желателен, и потому их недоброжелательство было понятно; но мужчины и удивляли, и огорчали ее своей какой-то холодной, иронической сдержанностью тона, явившегося почему-то по отношению ее у большинства из них, взамен прежних хороших, а со многими даже и дружеских отношений. Сами же они всегда уговаривали ее перейти сюда, сами мечтали, бывало, играть с ней постоянно – и вдруг такая внезапная перемена! Она даже не могла выяснить себе, когда началась эта перемена: теперь ли, за последнее время, или еще тогда, весной, когда выяснилось, что она переходит в Петербург. Летом она довольно редко видалась с ними и потому не замечала этого. Барсуков, который, кажется, один относился к ней по-прежнему тепло и искренно, первый раскрыл ей причину.

– Эх, Оленька! – сказал он ей с укором. – Да ты сама, милая, наполовину виновата! Припомни-ка, какой у тебя разговор был по поводу здешнего репертуара и наших артистов.

– Ну что же, – сказала она Барсукову, вспоминая этот разговор и сознавая, что многие ее замечания были действительно, быть может, резче, чем того требовала осторожность, – ну что же! Я говорила только то, что готова повторить опять им самим, если придет случай!

– Ну, вот, милуша, и напрасно! За это-то на тебя и окрысились! Правды, милая, никто не любит! Разговор этот, конечно, на другой же день все узнали, и ты многих восстановила тем против себя, потому что все теперь задеты и обижены тобою! А дамам нашим это и на руку; они сейчас же постарались все это раздуть и начали кричать, что ты издеваешься над репертуаром и над артистами; хочешь, чтобы все заплясали по твоей дудке, и собираешься все порядки перевернуть по-своему, что, конечно, большинству не очень-то понравилось! Сама знаешь, артисты – народ самолюбивый и обидчивый, а ты их самолюбие неосторожно задела – ну, конечно, сразу и нажила себе немало врагов!

– Не знаю, – сказала Ольга гневно и гордо, с сознанием своей правоты и пред товарищами, и пред своей совестью, – я не говорила ничего такого, чего не решилась бы повторить опять им всем в глаза! Да, я действительно нахожу, что все они здесь зарывают в землю свои таланты и не хотят ни работать, ни идти дальше, довольствуясь дешевым успехом в райке! И я нахожу, что постыдно и недобросовестно относиться так к делу людям умным и талантливым; они только унижают себя этим и роняют искусство, которому служат! И если они воображают, что я только тихонько, из-за спины других решаюсь говорить о них подобные вещи, то я сейчас же пойду к ним туда и громко выскажу им всем это в глаза!..

– Нет, Оленька, не делай этого! – сказал Барсуков, удерживая ее за похолодевшие от волнения руки. – Все равно, кроме всеобщей ссоры да твоей истерики, пожалуй, никакого другого толка не выйдет! Тут нельзя прийти, увидеть и победить; здесь каждый себя превыше всякого Цезаря считает, и сразу их ни в чем не убедишь, уж хотя бы все из-за той же проклятой актерской гордости и упорства! Лучше всего исподволь, мало-помалу, начать переделывать, постепенно да полегонечку, так, чтобы каждый из них воображал, что это именно ему первому пришла подобная идея и что это именно его инициатива! А при уме да сноровке, особливо вашей, бабьей, совсем это не трудно будет устроить. Ты ведь нашу братию знаешь; актеры, милая, горды, как черти, и доверчивы, как дети; их провести ничего не стоит – надо только понять, как за это приняться да на какой струнке с ними играть, – и тогда они не только противодействовать и интриговать против тебя не будут, а сами же все эти твои нововведения подхватят и даже станут с азартом их пропагандировать! Только не задевай их самолюбия; актеру, милая, льстить надо, и тогда он рабом твоим станет, и ты из него хоть веревки тогда вей!

– Ну, я этому не обучалась! – сказала запальчиво Ольга. – Для этого, милый друг, в дипломатическом корпусе служат, а не на сцене! Там их специально этому обучают, а ведь я пока еще не дипломатка, а только актриса.

– А ты, милуша, и дипломатии не гнушайся! – сказал Барсуков, целуя ее, и нарочно, чтобы немного успокоить и посмешить Ольгу, перешел в свой любимый комический тон. – Наука тоже полезная и неглупая, особливо таким горячкам, как наша Оленька Леонтьева! Так-то, милая, полегонечку, не горячись…

– Ах, Бурсинька, Бурсинька! – воскликнула вдруг Ольга, припадая к нему на грудь. – Не выдержу я тут, погибну, чувствую, что погибну!

– Ну вот уж и погибнешь! – сказал Барсуков, нежно и бережно, точно больного ребенка, гладя ее по волосам своей большой мягкой рукой. – Погибнуть-то, бог даст, и не погибнешь, а только… только не след тебе, милая, было всю эту твою любовную канитель заводить! Уж что это за актриса, когда у нее крылья подрезаны! Артист вольным орлом должен быть: тогда только он и силу свою может чувствовать! Ведь вот, знай-ка они, что ничто тебя тут не держит, – совсем иначе бы обращались; ну а как понимают, что как скверно ни будет, а ты все-таки, пока влюблена, никуда отсюда не уйдешь, так и пользуются, и не церемонятся! Люди, милая, в общем, несомненно, самая прекрасная и благородная часть творений Создателя, ну а каждому-то в частности пальца в рот лучше не клади, потому, коли хоть и не совсем его откусит, так уж прикусит-то непременно!

– Ах, слава тебе господи! – крестясь обеими руками, восклицала Милочка, когда они наконец переехали с дачи в город. – Ей-богу, – говорила она радостно, – я думала, что никогда уж больше сюда не попаду. Если бы только знали, как мне омерзели теперь эти противные дачи – вот уж в буквальном смысле демьянова уха вышла! Лучше прямо буду уезжать на Кавказ или за границу; там, по крайней мере, хоть не зависишь от г-на Чемезова! Право, мне даже не верится как-то, что я снова у себя дома и могу больше не справляться: «А что скажет на это Чемезов? А как он на это посмотрит? А позволит ли он?» Вот наказание-то было! – так рассуждала истомившаяся на даче Милочка, с удовольствием обходя свои хорошенькие комнаты и осматривая их, точно новые, с каким-то нежным любопытством.

– Право, мне даже теперь и наши все опротивели! – говорила она, почти радуясь тому, что не видит всех этих надоевших ей за последнее время родных лиц и не слышит этих вечных разговоров о Чемезове, которые, по пословице, у кого что болит, тот о том и говорит, почти не прекращались между Ольгой, Пелагеей Семеновной и Настасьей.

Но к вечеру Милочка уже успела-таки соскучиться по своим и отправилась по привычке к Леонтьевым посмотреть, что у них делается.

– Право, я каждому уличному фонарю и каждой табачной лавчонке по дороге радовалась! – объявила она, придя к ним в каком-то особенно приятно-возбужденном оживлении, которое явилось в ней от одного вида этих теплых зимних ярко освещенных комнат, казавшихся тем более уютными, что в окна их глядела темная непроглядная сентябрьская ночь и по стеклам стучал частый дождь. – Воображаю, какая прелесть теперь там! Брр! Даже жутко, право, думать! Слава тебе, Господи, что я здесь, а то последние ночи я там почти и не спала совсем – все воров караулила; так и ожидала, что не сегодня, так завтра зарежут!

У Леонтьевых тоже все были очень довольны, что наконец переехали. Настенька даже заявила, что теперь и по Москве, ровно, не так скучно будет. Но Пелагея Семеновна ходила немного огорченная. Варю решено было отправить этой же зимой в Милан для окончания музыкального образования. Сергей, Ольга и Милочка сговорились давать ей каждый от себя по 500 рублей в год, что вполне устраивало ее там, и Варя была так довольна, что, против обыкновения, даже оживилась и вслух мечтала о своей поездке. Пелагея Семеновна хоть и радовалась за дочь, которая так давно хотела этого, но не была уверена, ловко ли это – отпускать девушку одну в такую даль, и заранее тревожилась, как-то ее Варюша устроится там. Но дети решили за нее, и Пелагея Семеновна по привычке покорно подчинилась им.

– Вот еще вздор! – сказала Милочка, когда мать высказала было ей свои опасения. – Что ей, замуж, что ли, выходить!

– Вот тебе и раз! – воскликнула с ужасом, всплескивая руками, Пелагея Семеновна. – А то нет, что ли, по-твоему? Тоже ведь скажешь, Милочка, бог с тобой! И как это язык-то только у вас поворачивается такие вещи говорить, Бога вы не боитесь, вот что! Отчего же ей и замуж не выйти, – чем она хуже других? Девушка честная, хорошая, хозяйка…

– Ну, очень ей все это нужно! – пренебрежительно усмехнулась Милочка. – Она будет артисткой! Вот вспомяните мое слово, что она себе европейскую карьеру составит!

– Да, давай бог, а только одно другому не мешает. Бог даст, и замуж выйдет, и в оперу поступит. А то легко ли мне родное детище без своего глаза невесть куда отпускать, когда старшая же сестра ее какому вон добру учит! Грех один с вами, право!

– Вы, мамаша, не беспокойтесь! – сказал вдруг серьезно Павлуша, молча слушавший их разговор. – Варя девушка с характером, – она себя не уронит и в обиду не дастся. Вам за нее тревожиться нечего.

Павлуша очень редко вмешивался в домашние дела и еще реже высказывал свои мнения, но когда делал это, то делал так твердо и основательно, что Пелагея Семеновна невольно доверяла ему больше других, хотя он и был младше всех, но никто не умел так успокоить и уговорить ее, как это немногими словами удавалось Павлу, когда он за то брался.

– А Ольга где? – спросила Милочка, не видя нигде сестры, но Пелагея Семеновна только безнадежно махнула рукой.

– Там уж! – проговорила она вздыхая.

– Ну, еще бы! – воскликнула Милочка язвительно. – Лишне, в сущности, и спрашивать было! А я сегодня имела счастье со старшей сестрицей, генеральшей Обуховой, встретиться. В Гостином Дворе что-то покупать изволили!

– А ты уж и там успела побывать? – спросил Павлуша засмеявшись.

– Конечно, успела! – сказала Милочка. – Да я нарочно и поспешила: надо же было приказчикам показаться; пускай знают и радуются, что приехала!

– Скоро же, однако, поспешила! – заметил, насмешливо покачивая головой, Павлуша.

Павлуша, как уверяла Милочка, был скептик, не признававший в женщинах ни кокетства, ни нарядов и вообще относившийся к ним с каким-то угрюмо-застенчивым равнодушием, и потому между ним и Милочкой, желавшей переделать его, всегда выходили маленькие пикировки.

Все уселись пить чай, но не в «знаменитой» столовой, а в комнате Пелагеи Семеновны, которая была любимой и где все обыкновенно сидели.

Низенькая яркая лампа уютно освещала весь стол, за которым Варя разливала чай. Милочка глядела на все эти так знакомые и надоевшие, как она сама признавалась, но все-таки же милые ей лица, и чувствовала, что ей скучно и грустно как-то на душе. Решительно чего-то не хватало так сильно, что и самая семья их казалась точно распавшеюся, хотя не хватало только одной Ольги. Но она-то, как теперь понимала это Милочка, и наполняла собой все.

– Господи! – сказала вдруг Милочка, с тоской отставляя от себя чашку. – Неужели же это долго будет еще у нас продолжаться! Хоть бы этого господина губернатором на Сахалин, что ли, назначили!

– Так что же, и Ольга Львовна наша туда же за ним тогда поедет! – сказала Настасья.

И всем стало еще грустнее, потому что она только высказала вслух то, о чем другие думали.

Оленины тоже переехали в город, и вскоре после их переезда Архипыч очень смутил и даже поразил Елену Николаевну. Как-то днем ей доложили, что он пришел и желает лично переговорить с ней.

В душе Елены Николаевны шевельнулось неприятное предчувствие, что это, наверное, касается как-нибудь Юрия и Леонтьевой, то есть как раз именно того, о чем она менее всего была расположена говорить и о чем даже няне не позволялось больше заводить речь. Тем не менее она решилась выслушать старика, очень редко обращавшегося к ней с какими-нибудь просьбами.

– Что тебе, Архипыч? – спросила она, выходя к нему.

– Да вот, – сказал Архипыч, неспешно, но почтительно приподнимаясь при ее входе, – имею необходимость переговорить с вами, сударыня.

Елена Николаевна постояла с минуту, ожидая, что он скажет ей дальше, но, видя, что он ничего не начинает, поняла, что старик желает, вероятно, секретной конференции с глаза на глаз.

– Ну, пойдем ко мне, – сказала она, поневоле покоряясь неприятной участи.

– Что же тебе, Архипыч? – спросила она его опять, когда они вошли в ее будуар и Архипыч, шедший сзади, плотно притворил за собой дверь.

– Да вот, – заговорил Архипыч, как-то неопределенно и угрюмо смотря в пол, – пришел просить вашей милости, сударыня.

– Что же такое, Архипыч? Говори!.. Ты знаешь, – прибавила Елена Николаевна несколько нерешительно, – что я всегда рада всем, чем могу, помочь тебе.

– Очень знаю, сударыня, – сказал Архипыч, – а потому и решился пойти поклониться вам, матушка Елена Николаевна, – и он вдруг действительно медленно и совсем неожиданно для Елены Николаевны низко, до земли, почти касаясь пальцами руки до пола, поклонился ей, с видимым трудом сгибая свою больную спину.

– Что ты! Что ты, Архипыч! – испуганно воскликнула Елена Николаевна, невольно подаваясь вперед, чтобы помочь подняться старику. – Зачем ты это делаешь? – заговорила она с неудовольствием, угадывая окончательно по одному этому необычному поклону, как просьба Архипыча будет, вероятно, неудобоисполнима. – К чему ты это делаешь! Если тебе что-нибудь нужно от меня, можешь говорить и без поклонов. Это совсем лишнее; если могу, я все равно и так, что тебе нужно, сделаю!

– Пришел, сударыня, просить от вас великой милости, – заговорил снова Архипыч.

И, нисколько не смущаясь запрещением Елены Николаевны кланяться ей в землю, опять все с тем же выражением мрачной решимости на лице низко поклонился ей и опять коснулся до пола рукой.

– Дозвольте опять в дом ваш поступить. Так как я себя во всех силах моих еще чувствую и здоровьем не страдаю, – продолжал он ровным, неторопливым голосом, видимо, заранее придуманную и заученную им речь, – то в богадельню идти за большой стыд для себя почитаю и потому решился, в своем соображении, на милость вашу положиться и слезно просить вас о разрешении мне вновь на службу при вашем доме поступить.

– Постой, постой, Архипыч, – прервала его Елена Николаевна, с изумлением слушавшая его, – да разве ты у Юрия Николаевича больше уж не служишь?

«Неужели, – подумала она с горечью, – он до такой степени подчинился “той”, что решился даже отказать старому преданному слуге, всю жизнь прослужившему им! Не может быть, чтобы Архипыч сам вздумал уйти от него».

– Господину моему, Юрию Николаевичу, – сказал Архипыч, – я, можно сказать, до последнего бы моего издыхания верным псом бы был, но актерке ихней, г-же Леонтьевой, стыдом и обидою на старости лет своих служить для себя почитаю.

– Постой, постой, Архипыч, – с неудовольствием нахмуриваясь, прервала его опять Елена Николаевна, – во-первых, не смей так называть ее: актерка – слово обидное, а она всеми уважаемая женщина и точно такая же барыня, как и мы все!

Архипыч молча, с сомнением покачал головой, как бы из почтения только к Елене Николаевне не решаясь противоречить ей, а в душе ни на одну минуту не соглашаясь с тем, чтобы актерка, г-жа Леонтьева, и сама ихняя Елена Николаевна могли бы быть одинаковыми барынями.

– А главное, ты ей и не служишь даже! Ты служишь моему брату, а она к вам только в гости приходит.

– Они у нас, можно сказать, дни и ночи напролет проводят, – раздраженно вдруг вырвалось у Архипыча. – Как же я им не служу после того!

– Ну хорошо, предположим, что так, – согласилась, краснея, Елена Николаевна, – что же, у тебя вышло с ней что-нибудь? Обидела она тебя чем-нибудь? Замечание какое-нибудь сделала?

– Нет, – сказал Архипыч, как бы внутренне размышляя и стараясь быть справедливым, – это грех будет сказать! Обижать они меня ничем не обижали и замечаний тоже никогда никаких не делали, – так, разве когда засмеются только мне вослед. Нет, обиды я от них никакой не видал.

– Так что же тогда? В чем же дело?

– А дело в том, сударыня, матушка Елена Николаевна, что не могу я, грешник, видеть их! Не могу, сударыня, той мысли перенести, что через них господин мой в унижение, можно сказать, впал, потому они теперь во всем над ним власть забрали, а Юрий Николаевич им просто в глаза-с глядит и чем угодить только не знает!

– Что же, – с трудом превозмогая себя, но невольно отворачиваясь при этом от Архипыча, на которого ей стыдно было смотреть, спросила Елена Николаевна, в первый еще раз решаясь подробнее расспрашивать о том, что так давно уже мучило ее, – что же… разве она дурно обращается с ним?

– Нет, и этого сказать невозможно, – подумав опять немного, отвечал беспристрастно старик, – хотя ссоры промежду их очень даже нередко выходят, потому нрав г-жа Леонтьева имеет бурный и вспыльчивый, но надо правду сказать, что отходят они столь же скоро, как и в гнев входят, да и Юрий Николаевич всячески им угождать стараются. Конечно, бывает, что они и рассердятся, и в волнение взойдут, но только не часто; а в другое прочее время скорее очень даже ласковы промежду себя, шутят там и смеются, и целуются чуть не каждоминутно; но извините, сударыня, глупое рассуждение мое, а только, по-моему, и ласки ихние, и поцелуи-с эти – все это суть греховное есть, на что мне, по преклонности лет моих, даже и глядеть не подобает. А на характер их пожаловаться не могу!

Архипыч замолчал; молчала, задумавшись, и Елена Николаевна. Приход Архипыча и весь этот разговор подняли в ней опять больное горькое чувство, и она не знала, что сказать старику. Взять его, как он того просил, к себе казалось ей неловким и перед братом, и перед своими даже людьми, у которых по этому поводу наверное пойдут сейчас же усиленные толки и рассуждения. А ей все эти толки и без того были так противны и неприятны, и она решительно терялась, не зная, что ей делать со стариком. Архипыч уныло стоял перед ней в ожидании ее решения и еще больше только надрывал ей сердце своим понурым, тоскливым видом.

– И опять же прислугу ихнюю, Настасью эту, взять, – начал он снова, и глаза его при этом ненавистном ему имени ожесточенно вдруг блеснули из-под нависших бровей. – Я, сударыня, такой озорной женщины и не видывал еще; и если бы она в молодых годах хотя была, ну тогда по недомыслию юношескому ей и простить бы еще можно было, а она, сударыня, очень даже хорошо все свои поступки понимает и беспременно всячески их превосходительство нашего Юрия Николаевича унизить старается!

– Ну, на это и внимания не стоит обращать! – с презрением заметила Елена Николаевна, но у Архипыча при этих словах только ожесточеннее еще вспыхнули глаза, и бледное прежде лицо его побагровело.

– Как же мне, сударыня, внимания на то не обращать! – вскрикнул он с накипевшим давним раздражением. – Я, можно сказать, Юрия-то Николаевича на своих руках вырастил, еще в колыбели младенцем Божиим познал их, и теперь Господь привел до больших чинов их дожить вместе! Сами их превосходительство, покойник батюшка их Николай Степанович, как маленького барина тогда, из детской, от нянюшки к мусьё Гизо переводили, позвали меня и приказали: «Вот тебе, говорят, Семен, моего барчука сдаю, ставлю тебя его дядькой и на твои попечения его отдаю; смотри, береги как зеницу ока, у нас сын один, а вырастет – камердинером его будешь!» И я, сударыня, Сам Господь Бог наш видит, свой долг честно соблюдал! Бывало, сам недоем, недосплю, а уж барчук у меня завсегда в полном порядке находится! Как же мне после того, сударыня, какой-то девке озорной его при себе порочить дозволять! На то я и верный слуга своего господина, чтобы каждого врага его стеречь и угадывать!

– Вот видишь, – с мягким укором сказала ему Елена Николаевна, – сам батюшка тебя к нему поставил, ты подле него почти всю жизнь провел и вдруг хочешь теперь бросать его и, быть может, именно в самое тяжелое для него время!

– Сударыня, матушка наша Елена Николаевна! – воскликнул задрожавшим голосом Архипыч и, подняв торжественно кверху руку, заговорил взволнованно, смотря на образ, – я, может, только греха великого опасаючись, решаюсь на то! Может, я от собственного душевного отчаяния и озлобления – руки, на все на это глядючи, наложить на себя опасаюсь! Может…

Но старик не договорил и, уронив голову на приподнятый, дрожащий локоть руки своей, вдруг глухо и горько зарыдал.

– Бог с тобой, Архипыч! – с ужасом сказала Елена Николаевна и, подойдя к нему, невольно крепко обняла и поцеловала его седую верную голову. – Брат уж знает об этом? – спросила она через несколько минут, когда Архипыч немного успокоился.

– Никак нет-с, сударыня; я прежде с вашей милостью переговорить решился.

– Быть может, ты передумаешь, Архипыч? – нерешительно, больше для очистки совести, спросила его Елена Николаевна; но Архипыч твердо покачал головой.

– Нет, сударыня, не передумаю! – сказал он спокойно, и по лицу его Елена Николаевна еще больше убедилась, что он действительно не передумает, да не обсудив и не решившись на то окончательно, он и беспокоить бы ее, конечно, не стал.

– Ну, бог с тобой! – с невольным вздохом сказала она ему. – Нечего делать, Архипыч, я переговорю с братом, и мы с ним придумаем, как лучше устроить тебя.

– Сделайте такую милость! – сказал печально Архипыч и, еще раз низко поклонившись, сумрачно вышел от нее.

Чемезова очень поразила и огорчила новость об Архипыче. Елена Николаевна, не говоря всего и насколько возможно щадя брата, в общих чертах передала ему происшедшую у нее сцену.

– Говоря правду, – сказала она в заключение, – мне не хотелось бы сейчас же брать его к себе; на мой взгляд, это неудобно по многим причинам. Но я придумала другое: можно будет пока отправить его в Сосновки, пускай поживет там немного, отдохнет, поправится; кстати же, это ему очень не мешает, а к весне и мы туда приедем; тогда осенью, уже возвращаясь, я с удовольствием возьму его к себе.

– Но отчего же тебе не взять его сейчас, как он того хочет? – спросил Чемезов, не видевший к тому никаких препятствий.

Елена Николаевна немного помолчала, соображая что-то про себя.

– Нет, – сказала она через минуту, решительно покачивая головой, – это неудобно.

Чемезов пожал плечами и нахмурился. Его искренне огорчила выдумка Архипыча, и он охотно уговорил бы его остаться, если бы не предчувствовал, что из этого все равно ничего не выйдет.

Хотя Елена Николаевна и не объясняла ему прямо и подробно мотивов, по которым старик вздумал уходить от него, но Чемезов и без объяснения прекрасно понимал их. В сущности, он давно уже ожидал от Архипыча какой-нибудь выходки, но мысль, что тот совсем уйдет от него, никогда не приходила ему в голову. Ему это было крайне неприятно и в то же время невольно обижало его за Ольгу, которую упрямый старик не желал переносить. Но и посылать его в деревню ему тоже не хотелось. Это казалось чем-то вроде ссылки или наказания, подвергать которому человека, верой и правдой прослужившего их семье пятьдесят лет, уж конечно, не надлежало.

– Я боюсь, что он там сильно заскучает! – заметил он сестре; но Елена Николаевна горячо протестовала против того.

– Да помилуй, – возразила она, – у него там полдеревни родни всякой, даже и в самом доме у нас есть, – Агафья, ключница, – родная племянница, Митя – крестник. Они все там будут так ухаживать за ним и так заботиться о нем, что ему там гораздо покойнее будет, чем здесь. Ты увидишь, как он там поправится, а это, по крайней мере, даст возможность говорить, что он уходит от тебя потому, что нездоров и хочет немного пожить на свободе в деревне.

– Послушай, Hélène, – нетерпеливо прервал ее Чемезов, – ну, кому важны все эти толки и сплетни, да вдобавок еще кухонные.

– Мне важны! – с холодным ударением сказала Елена Николаевна, и они оба замолчали, недовольные друг другом. – И к тому же, – прибавила она чрез минуту уже мягче, – эти кухни, в сущности, совсем не так далеки от гостиных.

Чемезов с неприязненной усмешкой пожал плечами. Конечно, он не мог принудить сестру насильно брать к себе Архипыча, раз что она этого не хотела; но в душе он не понимал, как это Hélène, с ее умом и добротой, может руководствоваться в подобных вопросах какими-то мелочными соображениями разных сплетен, толков и тому подобным. Это отзывалось уже эгоизмом, которого до сих пор он никогда не замечал в ней. Все это было так неприятно ему, что в душе его невольно поднималось чувство раздражения и против Архипыча, начавшего всю эту историю, и против Hélène, не желавшей брать его, и как будто даже против самой Ольги, невольной, но зато главной причины всех смут и неприятностей, поднявшихся за последнее время в их семье, такой мирной и дружной прежде.

– Ну, делай как знаешь! – сухо сказал он сестре на прощанье. – Только предупреждаю, что если он неохотно согласится ехать туда, то я решительно восстану против того. Можно и другое что-нибудь придумать!

– Конечно, никто не станет посылать его туда насильно, – согласилась Hélène, – но я думаю, что он и сам будет этим очень доволен; во всяком случае, я переговорю с ним еще…

Ольга тоже была немало изумлена и даже сконфужена отчасти, когда узнала, что Архипыч отходит от Чемезова. Она тоже прекрасно поняла причину этого внезапного ухода, и причина эта и обидела, и рассердила ее одновременно. Она ни в чем не могла упрекнуть себя в отношении стариков; напротив, несмотря на все их резкие и подчас даже дерзкие выходки против нее, она оставалась с ними не только вежлива и любезна, но даже искренне добра. Если бы она хотела, она всегда могла бы постепенно так вооружить против них Чемезова, что он и сам, пожалуй, отказал бы им, но Ольга умела понимать человеческие натуры и потому терпеливо прощала старикам все неприятности, ни разу не пожаловавшись и не намекнув даже Чемезову, что они иногда уже слишком много позволяют себе.

И тем не менее упрямый старик не пожелал больше оставаться с ней в одном доме, а от Настасьи она знала даже и то, что он считает унизительным для себя служить ей и презирает ее и всю ее семью.

Конечно, это было уже слишком даже и для ее добродушного терпения. Она поневоле раздражилась, а хмурый и недовольный как будто ею вид Чемезова еще сильнее задевал ее. Ольга понимала, что ему естественно огорчаться уходом своего старого дядьки, но его видимое неудовольствие за это на нее – точно она действительно была в чем-то виновата – невольно сердило и возмущало ее. Ей казалось, что если бы он больше любил ее, то был бы скорей оскорблен за нее теперь, а уж отнюдь не давал бы ей чувствовать свое неудовольствие за подобную вещь.

Сначала она не хотела ничего высказывать ему, но его упорно хмурый вид довел ее до того, что она не выдержала, и негодование закипело в груди ее.

– Ну, я очень рада, что этот глупый несносный старик уходит! Без него наверное будет лучше! – с вызывающим видом сказала она Чемезову, нарочно, чтобы еще больше рассердить его за то, что он уже смел сердиться, и сказала неправду, потому что в душе нисколько не радовалась этому.

– А я совсем не рад, – сухо ответил ей Чемезов, удивляясь, как она, с ее чутьем, не понимает того, что ему тяжело расставаться с человеком, который прожил жизнь и состарился, служа ему.

– Ну, еще бы! Еще бы! – воскликнула она раздраженно, – я знаю, что ты лучше бы вовсе предпочел не встречаться со мной, чем лишаться из-за меня своего лакея!

– Архипыч был для меня не простой лакей, – сказал Чемезов сухо, – он шестьдесят три года прослужил нам!

– Ну, еще бы, еще бы! – вскрикнула опять Ольга с болезненным смехом и вдруг, порывисто вскочив, судорожным движением подняла руки. – И за что, за что? – крикнула она с болью. – За что все это на меня?

– Да о чем ты, Ольга? – с нетерпением спросил ее Чемезов. Его возмущало, что вместо того, чтобы успокоить его в неприятную минуту, она вдруг, ни с того ни с сего, начинает с ним еще сцену.

– Ах, ни о чем, ни о чем! – горько заговорила она. – Ни о чем! Конечно, на что мне жаловаться! Ведь у меня никто не умер, не заболел, с голода я не умираю и, в довершение всех благ, я еще и первая актриса императорских театров, и меня любят, и я сама люблю, словом, все идет так великолепно, что мне остается только радоваться и утопать в своем счастье!

И она расхохоталась таким злобным смехом, точно издевалась над самой собой.

Чемезову стало жаль ее. Он смотрел, как она остановилась посреди комнаты с тоскливо устремленными куда-то в пространство глазами, и по лицу ее пробегали скорбные, болезненные тени. Конечно, все эти неприятности, и театральные, и домашние, должны были расстраивать ее впечатлительную натуру. И ему стало стыдно, что вместо того, чтобы успокоить и ободрить ее, он от нее же, еще более слабой, желал этого успокоения и сердился за то, что она, измученная сама, не в силах была дать ему его.

Он подошел к ней и, нежно обняв ее, стал тихо гладить ее по волосам и молча целовал ее милое, похудевшее лицо.

Но глаза ее не оживлялись и не веселели под лаской его любимой нежной руки.

– Все против нас… – сказала она ему задумчиво и печально, – быть может, и действительно нам лучше было бы не встречаться…

Но он не дал ей договорить и крепко прижал ее к своей груди, – ее, которая, несмотря на все, все-таки же казалась ему лучшей радостью и счастьем его жизни.

Началась зима: долгая, вялая, больше похожая на бесконечную мокрую, утомляющую осень, чем на здоровую морозную зиму. То выпадал снег и устанавливалась на день, на два санная дорога и мороз, то снова все стаивало и начинались опять оттепель, дождь и грязь.

Обыкновенно Ольгу зимой, под влиянием частых, чуть не каждодневных спектаклей, охватывало особенно нервное возбуждение и жажда деятельности; но теперь, от этой ли кислой погоды, или оттого, что ей почти не приходилось играть, но она не только не ощущала в себе больше былого возбуждения, а напротив, находилась скорее в состоянии тупой, вялой апатии. По временам на нее даже нападала такая болезненная томительная тоска, что она не могла ни спать, ни есть и по нескольку дней подряд ходила как потерянная, равнодушная ко всему и временно охладевала даже как будто к Чемезову. В такие дни ей все казалось, что она кого-то потеряла, что у нее что-то мучительно болит, хотя никого она не теряла и ничего у нее не болело, а было только тяжелое настроение, под влиянием которого ей все казалось, что ее постигнет какое-то тяжелое, страшное горе.

Играла она редко, так редко, что это было даже странно и поневоле удивляло и возмущало публику, не понимавшую, почему ей не дают Леонтьеву, раз ее перевели сюда. Сама Ольга старалась не думать и не говорить об этом, потому что одни уже разговоры, соболезнования и удивления по поводу этого раздражали ее и поднимали жгучую боль стыда от сознания своего унижения, к которому она была так непривычна. Если же ее выпускали, то делали это или в неблагоприятные дни, когда большая часть публики была на бенефисах и первых представлениях в других театрах, или в наскоро срепетированной пьесе, в которой участвующие даже нетвердо знали роли, или же, наконец, с такими плохими актерами в главных ролях, что они только портили ей все лучшие места и отнимали всякое вдохновение.

В продолжение трех с лишним месяцев Ольга играла всего девять раз, и то четыре раза из них все в той же надоевшей и ей, и публике «Марии Стюарт», в которой ее уже все почти видели. Потом ей предложили чередоваться в одной новой пьесе с главной соперницей ее теперь по театру, Княжевой, до сих пор беспредельно царившей на петербургской сцене.

Ольга не понимала смысла этого чередования; она не любила ни пьесу, ни саму роль, которую согласилась играть тогда у себя в Москве только по усиленным просьбам автора и бенефицианта, желавших ее имени для сборов. Эта роль пустой светской капризной женщины, почти специально написанная для Княжевой, была Ольге совсем не по душе. Она прекрасно видела, что Княжева в ней прелестна, и не имела никакого желания ни конкурировать с нею в неподходящей для себя роли, ни посягать на ее лавры. Тем не менее ее мучило и волновало, что роль эта ей не удается и что она в ней хуже Княжевой, которую публика принимает в этой пьесе лучше, чем ее. У Княжевой была большая партия, в этот сезон горячее обыкновенного принимавшая ее, точно отстаивая свою любимицу и не желая отдавать пальму первенства другой; а в эти спектакли партия эта как-то подозрительно вдруг увеличивалась и бушевала особенно сильно. Ольга понимала, что все это делается ей назло, нарочно, чтобы затереть ее и так или иначе восторжествовать над нею, а между тем впечатление в остальной публике невольно портилось и слава Ольги как бы уменьшалась.

Настоящие знатоки и поклонники ее таланта неохотно шли смотреть ее в подобных пьесах, находя совершенно справедливо, что ее надо смотреть совсем в других, гораздо более сильных вещах, они недоумевали, почему подобных вещей не ставят, а продолжают придерживаться все прежнего же, надоевшего всем репертуара, раз для исполнения другого есть такая прекрасная артистка. Об этом и писали, и говорили, и возмущались этим, но дело от того все-таки не менялось, и Леонтьеву по-прежнему почти не выпускали.

Даже первый спектакль с нею, вместо того чтобы заранее анонсировать его, как то было вполне естественно, поставили поспешно, точно тайком, наскоро заменив все тою же «Марией Стюарт» другую пьесу, отмененную по болезни одного из исполнителей; так что большинство, желавших попасть на первый выход Леонтьевой, узнало о нем уже только на другой день.

Но хуже всего было то, что Ольга в самой себе чувствовала упадок энергии и какую-то болезненную апатию. В ней уже не было той молодой, горячей веры в себя, в свои силы, в свою счастливую звезду, которая так поддерживала ее до сих пор, помогая бодро и смело перебарывать все интриги и препятствия и выходить из всего счастливой и гордой победительницей. Теперь она чувствовала себя измученной, усталой, а главное, «несвободной». У нее были как бы подрезаны крылья, и она уже не могла свободно и гордо подняться и лететь куда глаза глядят, а должна была уныло сидеть на своей жердочке и терпеливо ожидать, что из всего этого выйдет. А это было совсем не в ее характере и только хуже мучило и раздражало ее. Часто она даже играла в этом вялом, утомленном и равнодушном ко всему состоянии, без всякой охоты и вдохновения, почти не увлекаясь и не входя в не нравившиеся ей роли, а потому не зажигая и толпы, как это бывало с нею прежде, когда одним каким-нибудь словом, жестом, восклицанием, рождавшимся прямо из вдохновения разом, она вдруг поднимала всю публику. Школа ее была так прекрасна, и талант, несмотря на временную апатию, все-таки же так силен, что, даже будучи не в ударе, она играла настолько хорошо, что публика почти не замечала перемены; но сама Ольга, более чуткая и строгая к себе, сознавала это и мучилась угнетающим чувством неудовлетворенного художника. Особенно заметно это проявлялось в ней, когда она приезжала в театр, поссорившись с Чемезовым, что стало повторяться все чаще и чаще. Ссоры эти были ее страшным кошмаром, отравлявшим каждый раз на несколько дней все ее существование, а между тем, сделавшись под влиянием неудач раздражительней и требовательней, она почти всегда первая начинала их.

Теперь только поняла она, какую ужасную ошибку сделала, перейдя в Петербург. Тогда, решаясь на это, поглощенная одним только чувством любви, она сознательно обманывала себя, нарочно закрывая глаза на те последствия своего опрометчивого поступка, которые, конечно, неминуемо должны были после сказаться. И вот расплата началась. В каждой новой неудаче своей Ольга видела возмездие себе, хотя жестокое, но справедливое, как за эту роковую ошибку, так и за свою измену тому искусству, которому, до встречи с Чемезовым, она служила безраздельно. В ней стала развиваться суеверная покорность року, который будто бы влек ее к погибели и против которого у нее не хватало сил бороться. Эта «несчастная», как она теперь уже называла порой, любовь ее постепенно все больше и больше отклоняла ее с прямого пути куда-то в сторону, куда ей страшно и дико было идти. Она была настолько умна и чутка, что понимала это, и в то же время настолько правдива и искренна, что не могла даже обманывать себя. С самого начала этой любви в ней началось какое-то странное, никогда до тех пор не испытываемое ею раздвоение в ней женщины и артистки.

Женщина рвалась в одну сторону, артистка – в другую. Артистка ревновала в себе эту новую, вдруг с такою силой проснувшуюся в ней и мешавшую ей женщину и с болью и ужасом следила, как та с каждым днем все больше пересиливает все существо ее, порабощая его своей страсти. Ольга-артистка почти всегда была раздражена против Ольги-женщины; порой она доходила до полного озлобления, презрения и почти ненависти к ней, этой «женщине в себе», и все-таки же хотя с отчаянием, стыдом и злобой, но подчинялась ей, этой женщине, ничтожной и жалкой, которую сама же презирала в себе, но любящей и потому властной и деспотичной…

Был еще один человек, который все это видел, понимал и мучился. Это была Настасья.

Она подмечала все, что творится с ее Ольгой Львовной и какие ведутся интриги против «них» в театре.

Теперь она еще больше возненавидела и Петербург, и Чемезова, и даже сам петербургский театр, начиная от здания его и кончая последним рабочим. По ее мнению, тут все было хуже московского – и начальство, и артисты, и уборные, и даже декорации.

– Ну что это за уборные! – говорила она пренебрежительно, или: – Что это за декорация! То ли дело наши!

Ко всему и ко всем здешним Настасья относилась с презрением и порицанием. Она даже похудела за это время, и прежняя ее веселая добродушная словоохотливость сменилась раздражительным и мрачным настроением. Она всех подозревала в дурных замыслах, интригах, сплетнях, не доверяя больше никому и ничему, выходившему из Петербурга.

При Ольге, боясь хуже огорчить и расстроить ее, она еще старалась сдерживаться несколько, но зато без нее отводила душу со всяким, кто только попадался под руку.

В отношении Ольги у Настасьи проявилась какая-то смесь болезненной жалости и озлобленности в то же время. Она то по нескольку дней ходила сумрачная, надутая, почти не говоря с нею, не то наказывая ее за что-то, не то вымещая на ней что-то, то горько плакала о ней и бегала по всем церквам, ставя за нее свечки святым угодникам и налагая на себя даже разные обеты. Больше всего ее возмущала Княжева, эта главная соперница Ольги по театру, в которой Настасья не без основания видела «худшую ненавистницу» своей барыни. Она страстно ревновала к ней публику, и, когда Ольге случалось играть вместе с ней, Настасья волновалась чуть не больше еще самой Ольги. Тогда она одевала ее внимательнее, чем когда-либо, тщательно заботясь о каждой мелочи ее туалета, и страшно боясь только одного, как бы ее Ольга Львовна не была, храни Бог, хуже этой «мазаной куклы», как она прозвала Княжеву. И когда они обе выходили на сцену, Настасья бежала смотреть в какую-нибудь щелочку между кулисами, со страхом слушая, кого лучше «принимают». Она жадно следила за каждым словом обеих, радуясь и насмехаясь при каждом неудачном, по ее мнению, движении Княжевой.

«И встать-то по-человечески не может, – думала она, злобно следя глазами за Княжевой, – все с кривляньем да ломаньем! Ишь, коленки-то все как платьем обтянула, срам глядеть ведь! Вот этим да ломаньем своим только и берет! Ишь, глаза-то как вывертывает; ну и публика же здесь – дура дурой, как я погляжу! Уж нет, нашу московскую этим не проведешь; та сейчас дело раскусит, а эта только радуется да хлопает! Ну и на что вы любуетесь, глупые? А ну вас! Уйти лучше от греха!..»

И Настасья с негодованием уходила в уборную и садилась там, тоскливо поджидая свою барыню и прислушиваясь со злобой к аплодисментам, которыми публика провожала Княжеву.

У Настасьи от долгого пребывания в театре между лучшими артистами развилось чутье и действительное понимание дела, и часто, смотря теперь на игру своей Ольги Львовны, она чувствовала какую-то бессознательную неудовлетворенность ею, и это бывало именно тогда, когда точно такую же неудовлетворенность собой чувствовала и сама Ольга.

В такие минуты Ольга молча возвращалась в уборную во время антрактов, и Настасья также молча помогала ей переодеваться, и обе старались не встречаться друг с другом глазами, в которых невольно читался стыд и горе.

Настасья так привыкла к постоянным успехам и триумфам Ольги, которыми страшно гордилась в душе, точно они касались ее самой, что теперь поневоле должна была так же живо принимать к сердцу и неудачи ее. Она стыдилась их, потому что каждое унижение Ольги казалось ей как бы унижением ее самой, Настасьи, которой нельзя уже было больше гордиться и хвастаться тем, как их любят и принимают.

Чемезов тоже, конечно, знал о большинстве Ольгиных неприятностей, которые трудно было скрыть от него. Но он знал только «внешнюю», так сказать, сторону их и совсем не знал той внутренней драмы, которая развивалась и все росла в душе Ольги. Она вообще избегала говорить с ним о том, что казалось ей началом падения ее как актрисы, которая привыкла только к успеху, лаврам и поклонению; ей казалось, что через это и он начнет меньше дорожить ею; к тому же она знала, как холодно, в сущности, относится он к театру, в котором и без того склонен видеть больше дурных, чем хороших, сторон. Ольгу это всегда обижало. Ей было больно его равнодушие к тому, что она так страстно любила, точно так же, как ему, в свою очередь, было больно ее равнодушие к его деятельности. Как они ни старались войти в сферу один другого и сродниться с ней душой – из этого, кроме неудачных, еще более охлаждавших их попыток, ничего не выходило. Чем больше Чемезов привыкал к Ольге, тем сильнее желал он удерживать ее подле себя как можно больше, а между тем театр не только наполовину отнимал ее от него, но он предчувствовал, что когда-нибудь отнимет и совсем. От этого у него невольно являлось чувство некоторой ревности и вражды к нему, которое особенно усилилось с тех пор, как в голове его зародился новый план. План этот или, вернее, только мысль о нем сначала смутила и испугала его самого – настолько это показалось ему невозможным и неисполнимым по массе причин. Но по мере того, как он чаще стал думать о нем и постепенно все больше привыкал к своей мысли, она перестала казаться ему такой неисполнимой, как показалась в ту минуту, когда впервые пришла ему в голову. Наконец он дошел до того, что стал видеть главное препятствие к исполнению ее только в сцене.

В самом деле, если бы Ольга согласилась оставить сцену, то что, в сущности, мешало бы ему жениться на ней? Он серьезно и тщательно обдумывал все за и против и не скрывал от себя, что брак этот мог легко поднять для него много неприятностей семейных и даже служебных, и последние всего больше смущали и останавливали его. Но если не торопиться, если постепенно всех к тому подготовить, то серьезных препятствий, в сущности, не оказалось бы. Конечно, Ольга была не такая женщина, какую родня его, да и сам он прежде могли бы пожелать ему в жены! Но раз так уже случилось, раз они встретились и полюбили друг друга, то отчего же им не жениться? Из подобных женщин часто выходят прекрасные жены, а с ней он, во всяком случае, будет гораздо счастливее, чем с какой-нибудь другой. Главное – они уже знают друг друга и приноровились один к другому; он изучил все ее недостатки и достоинства, а это очень много значит для женитьбы. Со временем Hélène, конечно, примирится с этим, особенно когда познакомится с Ольгой и убедится, какая это хорошая, преданная ему и любящая женщина. Если же некоторые его знакомые и вздумают коситься на них и шокировать его браком, то ведь можно и не поддерживать подобные знакомства, а жить себе тихо, довольствуясь кружком близких друзей. Но все это было мыслимо, конечно, только под тем условием, что Ольга оставит сцену. Без этого невозможны даже разговоры о том, потому что выбора тут нет. Придется или ей расстаться со сценой, чтобы сделаться его женой, или ему оставить службу, чтобы жениться на ней. Сначала она, конечно, возмутится, даже решительно восстанет, но в конце концов убедится, что это будет лучше и для нее, и для него. Она уже достаточно послужила и поработала театру, ее имя не скоро еще умрет, а теперь она имеет полное право пожить для себя. И для каждого артиста лучше сойти со сцены вовремя, в разгар славы, чем ждать, когда его попросят удалиться за негодностью, особенно для женщины. Мужчина дольше, иногда до последних дней, может служить сцене, меняя только emploi[17], тогда как у женщины эта возможность прекращается почти одновременно с молодостью. Но Ольге он решил пока ничего не говорить, – лучше еще много и много подумать, прежде чем решиться окончательно. Им торопиться некуда. Вот почему все эти начавшиеся у Ольги неприятности по театру мало тревожили Чемезова, – они даже помогали ему отчасти. Чем хуже пойдет у нее дело, тем охотнее она решится бросить сцену.

Раз только, когда Ольга приехала совершенно расстроенная вследствие новой ссоры, Чемезов, отчасти жалея ее, отчасти желая выведать ее собственные мысли на этот счет, решился намекнуть ей издалека.

– Ну что же, – сказал он ей, – если дело так пойдет, то лучше вовсе его оставить.

– Как оставить? Что оставить? – спросила Ольга с удивлением, даже не понимая, про что он говорит.

– Сцену оставить! – спокойно пояснил Чемезов, незаметно вглядываясь в нее.

– Сцену! Сцену бросить! – воскликнула она с ужасом и вдруг рассмеялась каким-то недобрым смехом. – Ты с ума сошел! Разве это возможно!

– А почему же бы это и невозможно? – спросил он, слегка пожимая плечами.

– Да по всему, по всему! – воскликнула она страстно. – Я родилась почти на сцене, я выросла там и умру на ней, и никакие силы не оторвут меня от нее, пока я жива! Господи! Да со всеми этими интригами и дрязгами она мне во сто крат дороже и милее всякой другой жизни без нее, хотя бы самой роскошной и спокойной! Да разве есть для меня самая жизнь без нее!

И, нервно сжав руки на груди, она заходила по комнате, волнуясь уже от одного того, что подобная мысль могла прийти ему в голову.

Но Чемезов ожидал первой вспышки, и потому она не смутила его.

– Все равно, – заметил он хладнокровно, – рано или поздно, но придется ведь уйти с нее!

– Да почему же, почему? – почти крикнула Ольга с отчаянием, не понимая, с чего ему пришла фантазия мучить ее этим разговором, когда у нее и без того так скверно на душе.

– Ну, хотя бы просто потому, что когда-нибудь ты устанешь же, состаришься.

– Так что же такое? Я перейду на другое emploi.

– Ну, Оленька, под шестой десяток всякое emploi уж не под силу для женщины… Да наконец ты можешь выйти замуж, – прибавил он вскользь.

– Замуж? – протянула она изумленно. – С чего это тебе вздумалось? – спросила она, останавливаясь посреди комнаты и пытливо всматриваясь в него.

Чемезов пожал плечами.

– Тут нет ничего невозможного, – сказал он.

С минуту она молча, размышляя о чем-то про себя, стояла против него.

– Нет, – сказала она, встряхнув головой, точно отгоняя от себя какие-то мысли, – замуж я никогда не пойду, и ты сам это знаешь… я тебе не раз говорила… но зачем ты мне сказал об этом?

– Так, – неопределенно, пожимая плечами, ответил он и переменил разговор.

Слова эти, брошенные как бы вскользь, невзначай, невольно запомнились Ольге, и, зная, что Чемезов никогда не говорит бесцельно, она не раз задумывалась над ними потом.

Что он этим хотел сказать? То ли, что связь их не может продолжаться вечно – и рано или поздно должна будет разорваться, или нечто другое? Намекал ли он о себе или подразумевал кого-нибудь другого?..

Эта мысль не только занимала Ольгу, но даже тревожила. Чемезов был не такой человек, у которого можно было выведать то, чего он не желал высказывать, – Ольга это знала. До сих пор они никогда не говорили о возможности брака одного из них, да и вообще ни о чем подобном. Это полное молчание с его стороны иногда даже удивляло и оскорбляло Ольгу. Она знала наперед, что никогда и ни за кого не пойдет, и знала, что и Чемезов знает это. Но ей было больно, что лично в нем она не замечала никогда ни малейшего желания сделать ее своей женой. Если уж она вообще не хотела выходить замуж, то ему, которого она так любила, менее, чем всякому другому, решилась бы она навязать такую неудобную жену, какой сознавала себя. Но это не должно и не могло мешать ему самому желать жениться на ней. Она могла находить себя плохой и неудобной женой, но не он. И сознание, что и он, вероятно, того же мнения о ней, задевало и оскорбляло ее, хотя она никогда и ни одним намеком не высказала ему этого.

Когда большая и дружная прежде семья начинает распадаться, то распадается уже быстро. Так было и с Леонтьевыми. Из огромной, когда-то дружной и счастливой семьи остались вместе только Пелагея Семеновна, Ольга и Боря с маленьким Сережей, да и те, за исключением Сережи, были несчастливы. Остальные же разлетелись в разные стороны и начали свою самостоятельную новую жизнь, – почти не связанную общими интересами, горестями и радостями с прочими членами семьи. Варя была за границей в Милане, куда уехала на два года; Павлуша вернулся в Москву и, поступив в университет, жил там с товарищами; Сергей вторую зиму был в Иркутске, и Пелагея Семеновна, привыкшая к прежнему многолюдному обществу, всегда толпившемуся у них, бывало, чувствовала себя теперь одинокой и заброшенной. Ольга целые дни проводила у Чемезова, а в остальное время ходила мрачная и раздражительная; Борис пропадал неизвестно где, и даже Милочка реже прежнего заглядывала сюда.

– Фу, какая у вас тоска! – говорила она, придя на минутку и найдя дома только одну мать и Настасью, да и тех с заплаканными и печальными лицами.

Московский образ жизни здесь положительно не складывался. Старые знакомые (которых к тому же в Петербурге было гораздо меньше, чем в Москве) понемножку отставали, скучая здесь теперь так же, как скучала и Милочка, а новые как-то не прививались. Ольга, вся поглощенная своей любовью и заботами с театром, избегала всяких знакомств и тяготилась гостями, а Пелагея Семеновна, бессознательно для себя начавшая бояться дочери, не смела идти против нее. Словом, весь прежний склад жизни изменился, и это чувствовалось и своими, и чужими, которых больше уже не тянуло к Леонтьевым, как тянуло, бывало, прежде.

Даже Ольгино рожденье и знаменитый постный капустник, такие многолюдные когда-то в Москве, прошли тихо, без гостей. Ольга стала теперь все наиболее значительные и торжественные для нее дни, вроде Нового года, рожденья и так далее, проводить вдвоем с Чемезовым, что ей больше всего нравилось, но что очень огорчало Пелагею Семеновну, находившую, что хоть такие-то «великие», как она их называла, дни дочь могла бы проводить дома; это же также еще больше вооружало против Ольги и Елену Николаевну, в свою очередь привыкшую к тому, чтобы подобные дни брат проводил в ее семье.

Даже в самой квартире, несмотря на парадную новую обстановку, чувствовалось запустение и что-то точно нежилое. Никто ею не занимался. Пелагея Семеновна сидела все больше в своей маленькой комнатке, почти не заглядывая в эти пустые парадные комнаты, только еще хуже наводившие на нее тоску. Ольга же, почти не бывавшая дома, даже не замечала, метутся они или нет, а Настасья давно махнула на все рукой.

– А ну их! – говорила она с равнодушием какого-то отчаяния. – Пускай их пылятся, на что их теперь!..

Сезон подходил уж к концу, а дела Ольги в театре стояли так же, как и сначала, если даже не хуже, и она должна была сознаться себе, что нынешний сезон успеха не имела. Ее не только затирали, но и затирали-то еще как-то скверно, зло, всячески стараясь показывать, что в этом не чья другая вина, как только самой ее, Ольги, «не подошедшей будто бы к Петербургу!». Даже газеты, сначала было возмущавшиеся и заступавшиеся за нее, занявшись новыми злобами дня и, наскучивши писать все о том же, стали равнодушнее относиться к ней. В некоторых даже появился новый, преднамеренно холодный и как бы даже уже недоверчивый к ней тон – и именно в тех, где всегда особенно расхваливали Княжеву.

Ольга сознавала теперь лучше, чем когда-нибудь, что надо или стряхнуть с себя наконец свою апатию и более умно, ловко и энергично приняться за борьбу, или… или бросить петербургскую сцену, где ей так не повезло. Она сама знала на примере многих товарищей, как иногда какой-нибудь артист, на которого чуть не молятся в одном городе, претерпевает вдруг полное фиаско в другом. Она даже и фиаско, в сущности, еще не претерпела, но те, кому это было нужно, нарочно делали все для такого впечатления, и многие невольно, поддаваясь обману ловкой закулисной интриги, уже начинали верить в это фиаско и сомневаться в таланте Ольги, которому готовы были чуть не поклоняться еще год тому назад.

Раз к ней пришел Барсуков. Он был почти единственный из труппы, по-прежнему тепло и искренне относившийся к Ольге. Он лучше других понимал ее и искренне жалел ее, но и с ним за последнее время Ольга стала видаться гораздо реже. Она чувствовала, что он понимает не только ее, но и то, что она спускается под гору в своей артистической славе, и ей было тяжело и неприятно видеть тот соболезнующий печальный взгляд его, который она часто теперь ловила на себе.

– Вот, Оленька, пришел к тебе по одному делу переговорить! – сказал Барсуков, как всегда, целуя ее в голову. Хотя они и понимали прекрасно друг друга и избегали даже – особенно Ольга – встречаться, но, встречаясь, тем не менее принимали всегда обычный, спокойный вид, притворяясь зачем-то один перед другим, что ничего особенного не замечают, да и замечать-то будто даже нечего. Но Ольга теперь всегда и от всех ждала только неприятностей.

«О боже мой… о чем еще? – подумала она с мелькнувшей на лице болезненной гримасой. – Опять что-нибудь о театре, верно… новая прелесть какая-нибудь… или, может быть, начнет советовать… сочувствовать… О боже мой, боже мой, если бы все они оставили меня в покое!»

– О чем? – спросила она вслух с улыбкой, притворяясь опять совсем спокойной и ничего будто бы не подозревающей.

– Да что, Оленька, – нерешительно начал Барсуков, – мы вот с Ниловым артистическое «турне» задумали.

– Ну, так что же?

– Да вот хотим тебя звать.

Ольга вспыхнула, и глаза ее на мгновение оживились и радостно блеснули, но через минуту лицо ее опять потухло, и, печально усмехнувшись, она покачала головой.

– Ну, куда уж мне! – сказала она точно с каким-то презрением к самой себе.

– Да отчего же это, Оленька? – с горечью воскликнул Барсуков. – Ты подумай только, как это хорошо выйдет!..

И он начал горячо убеждать ее, что это не только будет полезно для нее и хорошо для них, но даже прямо необходимо и для нее, и для турне, задуманного им, которое без нее совсем не будет уже иметь такого значения. Сначала он, видимо, старался выдерживать тот тон, который они добровольно приняли теперь на себя, и не касаться никаких щекотливых вопросов, но, видя, что она не убеждается и на все его доводы только с безнадежной улыбкой тихо качает головой, он не выдержал, и тон добровольно принятого им на себя при ней непонимания вдруг разом прорвался.

– Оленька! – воскликнул он горько. – Да разве мне легко глядеть на тебя! Разве я не вижу, как тебя травят тут со всех сторон и как ты совсем уже замучилась! Да у меня все сердце за тебя изныло! Плюнь ты, милая, на них всех, хоть на время-то отсюда вырвись! А то ведь так бог весть до чего дойти можно. А ты попробуй, поезжай с нами, проездим всего месяца два-три, и ты погляди, как опять вся оживешь за это время, вдали от всех этих дрязг да интриг разных. По крайней мере, хоть новых сил да энергии наберешься, а уж я для тебя все, что хочешь, милая, устрою, только поедем. Репертуар прямо на твой выбор предоставлю, будешь играть, что захочешь сама, а не то, что тут навяжут да прикажут! А уж в провинции-то как рады будут, – им ведь это праздник; весь юг объедем, – там на тебя ведь прямо молятся.

И, взяв руки Ольги в свои большие теплые руки, Барсуков долго убеждал и уговаривал ее; Ольга молча слушала его.

Разве сама она не понимала всего этого, не желала! Боже мой, да сколько бы она дала, чтобы действительно решиться уехать с ними, как он ее уговаривал, опять играть «свои» роли, по которым она так скучала, опять увериться в своем таланте, в своей силе. Уехать туда, где ее всегда так любили, так баловали, где каждый раз ее так принимали, где начались ее первые, самые дорогие ей успехи, не подкупленные еще ни именем, ни известностью, ни модой, ни привычкой. Да, да, тогда она действительно отдохнула бы, ожила, снова вернулась бы ее энергия… но… но три месяца не видать Чемезова!.. Боже мой, да разве это возможно для нее? Да она измучается вся, истоскуется, никакие роли и успехи не обрадуют!.. Да и, наконец, мало ли что может случиться за этот срок… Он от нее совсем отвыкнет; еще, пожалуй, женят его тут без нее; одна Hélène тотчас же постарается воспользоваться ее отсутствием. Разве она вынесет без него целых три месяца! Нет, нет, это невозможно! Не видеть его, не говорить с ним, лишиться его ласк, не знать, что он тут делает, не чувствовать, как чувствует теперь, что он весь в ее власти, весь ее!..

– Нет, нет, – проговорила она решительно и даже подняла руки и зажмурилась, точно защищаясь от какого-то искушения, – нет, нет, я не поеду!

– Да, Оленька, да ты хоть подумай, по крайней мере! – вскрикнул Барсуков чуть не с отчаянием. – Подумай хоть прежде!

– Да не могу я, – сказала она с болезненной мукой на лице, – понимаешь… не могу… и рада бы, да не могу!..

Барсуков с упреком смотрел на нее, но чувствовал, что она действительно не может, действительно безнадежна.

– Эх, Оленька, Оленька! – сказал он, глубоко вздыхая и печально махая на нее рукой. – Какая же ты актриса после того! Актриса, милая, прежде всего птица вольная, а у тебя, милая, крылья подрезаны.

– Ах, знаю я это! Все знаю сама и все-таки же не могу! – крикнула Ольга с такой болью и бессильным отчаянием, точно признала наконец сама, что для сцены она теперь почти совсем уже погибла.

Среди поста случилось происшествие, сильно повлиявшее на отношения Зины к Елене Николаевне.

Зина пришла раз вечером к брату, который сам назначил ей быть у него в этот день и час. Чемезов с Аркадием Петровичем были ее опекунами, и ему хотелось, чтобы Зина, в которой он замечал уже маленькую наклонность к нерасчетливости, лучше знала бы, что у нее есть и сколько она может тратить.

Елена Николаевна ни в чем не стесняла сестру и с удовольствием исполняла все ее желания по отношению туалетов, что не совсем нравилось Чемезову. Он находил, что это приучает Зину к роскоши и тратам не по средствам; от всего этого ей трудно будет отвыкать впоследствии, а отвыкать ей легко может прийтись, потому что она имела очень небольшие средства и не могла позволить себе того, что могла позволять старшая, несравненно более богатая сестра. Чемезову казалось, что Зина, воспитанная в неведении серьезных вопросов, не понимала еще этого, и ему хотелось заставить ее понять это и разъяснить ее положение, на которое она по неопытности глядела очень легкомысленно.

– Я не знаю, что тебя беспокоит, – сказала, слегка краснея от видимого неудовольствия, Елена Николаевна, когда Чемезов раз высказал ей это. – Все туалеты Зины я делаю сама и на свой счет, – мне это доставляет удовольствие и, уж конечно, ничуть не разоряет!

– Да, – сказал Чемезов, – но не забывай, что ваши средства весьма различны. Зину следует подготовлять скорее к скромной, трудовой жизни, чем к роскоши, потому что еще неизвестно, как сложится для нее жизнь впоследствии. Может быть, ей придется трудом зарабатывать кусок хлеба, к чему, кажется, у нее мало способности; может быть, она выйдет замуж за небогатого человека, а с ее тридцатью тысячами далеко не уйдешь!

– Да, но пока я жива, у Зины есть все то же, что есть и у меня. Она для меня все равно что дочь, и странно, кажется, мне было бы отделять ее от своих детей.

– Я этого не нахожу, – сказал Чемезов, – потому что средства твоих детей останутся почти неизменными и после тебя, а у Зины не только с твоей смертью, но даже и с ее замужеством это легко может измениться. Да, наконец, я не думаю, чтобы для нее было полезно приучаться жить на чужой счет, хотя бы и на счет сестры. Она уже больше не ребенок, и я хочу, чтобы она знала ясно, что у нее есть, и понимала бы не менее ясно также, что может тратить, сообразуясь со своими средствами, а не с твоими, как она бессознательно делает это теперь. Если у нее в год будет несколькими платьями и шляпками меньше, то это еще не велика для нее беда. Вообще, я желал бы переговорить с ней и был бы тебе очень благодарен, если бы ты прислала ее ко мне как-нибудь вечерком, когда я на свободе мог бы потолковать с ней.

– Хорошо, – соглашаясь поневоле, сказала Елена Николаевна; она не считала себя вправе идти против брата, прямого опекуна Зины, – хорошо, изволь, я пришлю ее к тебе. Только когда? – спросила она точно с маленьким колебанием и замешательством.

Чемезов немного нахмурился; он понял, почему сестра запнулась и покраснела, спрашивая это. Сестры вообще бывали у него теперь все реже и реже, и особенно Зина, которую с прошлого года, видимо, избегали отпускать к нему, боясь, вероятно, «опасных встреч».

– Завтра вечером лучше всего, так около половины восьмого, – сказал он, зная, что завтра Ольга занята в спектакле и не будет у него.

– Хорошо… ты будешь совсем свободен? – спросила опять как бы вскользь, но не без маленького ударения, Hélène.

– Ну конечно, если я сам это назначаю! – сказал Чемезов, уже начиная сердиться на то, что сестра, видимо, не доверяет и боится поручить ему Зину; но Елена Николаевна поспешила согласиться.

– Хорошо, хорошо, я пришлю ее, – сказала она, чувствуя, что брат понял ее мысли, и невольно сама смущаясь оттого.

Но когда на другой день Зина пришла к Чемезову, случилось как раз именно то, чего так боялась Елена Николаевна.

В департаменте назначили случайно небольшое вечернее заседание, и Чемезов уже оттуда прислал к себе на дом записку Зине, что он немного запоздает и чтобы она подождала его до девяти часов, что она и сделала.

А у Ольги также неожиданно отменили по болезни одного из участвующих пьесу, в которой она должна была играть; это случилось уже днем часов около пяти, и потому Чемезов ничего об этом не знал.

Утром ему пришла было мысль написать Ольге, на всякий случай, чтобы она не приходила, потому что у него будет сестра, но Ольга была в этом отношении очень обидчива, и раз, когда она приехала в то время, когда у него были сестры, и няня не пустила ее, у них вышла потом пренеприятная история, повторения которой он вовсе не желал.

– Пожалуйста, – сказала тогда Ольга, видимо очень оскорбленная этим случаем, – предупреждай меня всегда вперед, когда к тебе будут приезжать твои сестрицы, потому что если мое общество и знакомство считается для них неприличным, и я не смею войти при них к тебе, то, по крайней мере, я желаю, чтобы ты сам предупреждал меня об этом, а не высылал бы мне говорить о том через твоих лакеев и швейцаров.

И именно поэтому-то Чемезов и не послал ей записку теперь, как думал было сначала: он хорошо понимал, что хотя Ольга и просила предупреждать ее, но если бы он действительно сделал это и попросил бы ее не приходить, то в душе она непременно опять обиделась бы, и вышли бы только новые неприятности, которые, благодаря ее нервному состоянию, случались теперь очень нередко и иногда из-за самых пустых причин.

Чемезов старался всячески избегать ссор и потому решил никакой записки Ольге не посылать, тем более что это было даже, в сущности, и излишне, так как она была занята в спектакле.

Когда вечером часов около восьми Ольга приехала к Чемезову, швейцар, увидев ее, принял на себя тот сконфуженно-таинственный вид, который принимал всегда, когда считал своей обязанностью предупреждать ее о том, что «у их превосходительства гости!».

– У них сестрица-с… – сказал он, запинаясь и точно загораживая ей вход, с той противной для Ольги улыбкой, которая больше всего возмущала ее в этих случаях.

– Ну так что же? – спросила она резко, и вся кровь бросилась ей в лицо от стыда и негодования, и, не дожидаясь его ответа, она гордым движением приподняла голову и прошла мимо него вверх по лестнице.

«Ах… как отвратительно! – сказала она себе мысленно. – Каждый холоп… нянька, лакей, швейцар, да и все, все эти, которые при нем, как они смотрят на меня!.. Да и он сам, он сам тоже…»

И, как всегда это бывало с ней в подобных случаях, она сейчас же перенесла свой гнев с других на него, как на главный источник всех этих ее унижений и оскорблений.

Взволнованно, с побледневшим и нервно вздрагивающим лицом, поднималась она наверх, предчувствуя, что сейчас выйдет что-то нехорошее и унизительное для нее.

«Зачем я иду?» – подумала она, останавливаясь на мгновение и стараясь опомниться и сообразить то, что делала. Конечно, лучше не ходить… что из этого выйдет?.. Только новое оскорбление, новая пошлая, постыдная для нее история! «И потом с ним, он тоже рассердится… Боже мой, опять…»

Да, но ведь не может же она так на глазах всех этих людей, этого идиота швейцара, уйти опять назад только для того, чтобы показать им еще раз, что она «не смеет» войти при его «сестрице»! Да что же она, наконец, такое, – почему не смеет? Что она – оскверняет, позорит их, что ли, своим присутствием? О боже мой, боже мой, какая все это гадость!.. Напротив, это даже лучше, что они наконец встретятся лицом к лицу! Это, наверное, его возлюбленная Hélène дожидается его зачем-нибудь, быть может, даже для того, чтобы опять восстановлять его против нее, Ольги, как восстанавливала уже не раз!.. Тем лучше, тем лучше; пускай выйдет история, пускай даже рассердится потом и он, пускай даже они разойдутся! Зато она выскажет прямо в глаза этой женщине, которая думает только о том, чтобы развести их, всю, всю правду – и то, как она ее ненавидит, и то, как она ничуть, конечно, не боится ее!..

На нее вдруг налетел тот необузданный порыв страстного почти до наслаждения бешенства, который бывал ей свойствен по временам. С болезненной, злобной радостью, вся даже побледнев и дрожа от волнения, она резко дернула звонок у его двери, и те несколько секунд, что ей не отворяли, показались ей так долги, что она в нетерпении, точно боясь, что гнев ее уляжется прежде, чем она даст ему простор вырваться наружу, снова во второй и в третий раз нетерпеливо дернула звонок. Ей отворила няня с недовольным и строгим видом.

– Нельзя-с… у нас барышня… – сказала няня таинственным шепотом; но Ольге показалось, что в голосе ее при этом звучит насмешка и презрение к ней, Ольге, которая не посмеет войти при барышне.

– Ну так что же! – сказала она точно так же, как уже сказала это внизу швейцару, только взгляд и голос ее при этом были еще более раздраженные и вызывающие. – Ну так что же? – повторила она надменно и, со спокойным, несвойственным ей высокомерием отстранив няню, вошла в переднюю и скинула с плеч шубу.

– Да мне-то ничего… Коли вам самим не стыдно, так мне-то что же! – сказала няня сердито.

– Да, – сказала Ольга звенящим от волнения голосом, – мне нисколько не стыдно, и это действительно не ваше дело!

И она твердым, решительным шагом вошла в кабинет.

В ту минуту, когда она входила, приготовляясь к встрече с Hélène, голова ее была гордо, надменно закинута и глаза гневно и зло сверкали на бледном лице. Она одним быстрым, все сразу окинувшим взглядом осмотрела комнату, ища в ней другую, ненавистную ей в эту минуту фигуру, но вместо Hélène увидела в углу, подле круглого стола с журналами, на котором стояла высокая лампа под большим абажуром, кого-то совсем другого; чье-то юное миловидное лицо выглядывало на нее оттуда полурадостно-полуиспуганно.

«Так это не она… кто же это?.. – изумленно подумала она, вглядываясь в это миловидное личико и от волнения даже не узнавая его в первое мгновенье. – Ах да… это та, другая… – сказала она себе почти с разочарованием, и ей стало жалко и досадно, зачем это не Hélène. – Ну, все равно, все равно, – сказала она себе мысленно, нарочно стараясь поддерживать свое раздражение, – все равно… и эта наверное такая же… отчего ей быть лучше! Все, все они хороши…»

И холодным, едва заметным, высокомерным кивком головы она кивнула Зине, смущенно приподнявшейся при ее входе. Зина так не ожидала этой встречи со своим прекрасным, запретным для нее теперь божеством, что совсем растерялась при входе ее. Когда она из передней услыхала ее голос, который так запомнился ей, и поняла, что это «она», – то сначала и поразилась, и обрадовалась, и испугалась чего-то, и сама не знала, что ей делать: бежать ли скорее спрятаться к няне, или с восторгом броситься навстречу к Ольге и рассказать ей, как она любит ее и как рада, как страшно рада, что видит ее наконец так близко и может говорить с ней, целовать ее даже… Но инстинктом сдержанного воспитания она не сделала ни того ни другого и только молча и робко, с сильно бьющимся сердцем, приподнялась с места, бессознательно ожидая того первого толчка и тона, которые ей даст Ольга и после которых она лучше бы знала, как держать себя.

Но бледное злое лицо Ольги, ее взгляд, полный уничтожающей ненависти, и холодный надменный кивок так поразили и огорчили Зину, что она еще больше растерялась и чуть не заплакала. Она не понимала, за что Ольга взглянула на нее с такой ужасной ненавистью! Сердце самой Зины, молодое и доверчивое, радостно рвалось навстречу Ольге; она бросилась бы ей на шею при первом ее ласковом слове. И вдруг этот жестокий – невольно захолодивший весь ее молодой восторг – взгляд и кивок! За что? Что она сделала ей, чтобы Ольга могла так ненавидеть ее?

Зина машинально опустилась опять на свое место и, придвинув к себе иллюстрации, машинально же, ничего в них почти не видя от застилавших ей глаза невольных слез, стала опять рассматривать их.

Она сидела, прижавшись в свой уголок, почти боясь теперь дышать при Ольге, но тем не менее она видела, не глядя на нее, или, вернее, чувствовала каждое ее движение. Она видела, как та все с тем же злым бледным лицом подошла сначала к камину, над которым висело зеркало, сняла шляпу, поправив перед ним слегка растрепавшиеся волосы, и, подойдя потом к качалке, опустилась в нее, медленно стягивавая с рук длинные рыжие перчатки.

Зина чувствовала, что она делает все это не потому, что ей хочется так делать, а нарочно, чтобы только показать ей, Зине, как мало обращает она на нее внимания и не только не желает знакомиться и говорить с ней, но просто как бы не удостаивает даже замечать ее присутствие.

И это было ее прекрасное, загадочное и таинственное божество, одно слово которого заставляло ее плакать и наслаждаться в те минуты, когда она видела его на сцене! То самое божество, о котором она столько мечтала, которое так любила тайком от всех и пред которым готова была чуть не преклоняться! И неужели же это действительно она, эта женщина с таким злым, холодным, надменным лицом? Или, может быть, она была такой только с одной – с ней, Зиной, которую почему-то ненавидела и презирала?

«Боже мой, как все это глупо!» – сказала себе Ольга, беря первую попавшуюся ей под руку книгу и тоже начиная перелистывать ее.

Теперь, когда она немного уже успокоилась, она сознала, как все это вышло нелепо и некстати! Ей стало ужасно досадно, что, поддавшись своему раздражению и не разузнав хорошенько сначала, кто у Чемезова, она вошла прямо с намерением сделать сцену Елене Николаевне и напала на эту ни в чем не повинную Зину, а вместе с этим очутилась сама в таком глупом положении. Теперь Ольга вспомнила и то, что няня, отворяя дверь, сказала: «У нас барышня», а не барыня, но в ту минуту она была так взволнована, что не могла этого различить. Вспомнила она также и то, как Чемезов не раз рассказывал ей о наивном восхищении ею своей младшей сестры. При этом воспоминании ей стало досадно на себя и жалко за то, что своей выходкой она, быть может, навсегда испортила расположение к себе в этой девочке, напугав ее своим взбешенным видом. Если бы ей пришлось просто встретиться где-нибудь с Зиной, так, чтобы можно было познакомиться с ней, она, конечно, сумела бы сказать девочке приветливое слово и еще больше привлечь ее к себе, раз она и так уже ей симпатизировала; вероятно, они даже очень бы понравились друг другу. Но теперь, когда все было испорчено с первой же минуты, и когда они уже так долго сидели по разным углам в таком натянутом и глупом положении, трудно уже было сгладить дурное впечатление и перейти на другой, более естественный и приветливый тон.

«Ужасно глупо! – думала Ольга, покачиваясь на качалке и незаметно разглядывая Зину, которая ей нравилась все больше и больше. – И какое у нее милое, славное личико! Есть что-то его, только в другом роде; да вот и он сейчас придет», – подумала она, и сердце у нее заныло от ожидания его прихода, которого она невольно боялась теперь, после того, что наделала; но сознание этого страха сейчас же оскорбило ее, снова раздражив; и Зина опять перестала казаться ей привлекательной и милой, как казалась за минуту, когда она начала было успокаиваться.

«А впрочем, какое мне до всего этого дело! Ничего в ней милого нет, – упрямо сказала себе Ольга, – так просто, смазливая петербургская барышня, и такая же наверное фальшивая и напыщенная добродетель, как и старшая сестрица; и совсем она мне не симпатизирует, конечно, с чего ей мне симпатизировать! Скорее так же ненавидит и презирает, как и старшая».

И Ольга нарочно стала раздражать себя, представляя себе, как Зина будто бы шокирована теперь в душе ее присутствием и как только по неопытности не решается встать и выйти с видом оскорбленной в своем достоинстве строгой добродетели, что наверное сделала бы теперь на ее месте старшая сестра.

«Ну, не буду лучше думать, – решила она наконец, устав от раздражения, – все равно уйти уж невозможно, буду лучше читать, пока он не придет; а там… а там будь что будет».

Няня несколько раз тихонько подходила к двери и в щелочку портьер осторожно засматривала вовнутрь комнаты, стараясь подслушать, о чем «эта оглашенная» говорит с их барышней. Но и «эта», и барышня сидели молча, и няня решительно не знала, что ей делать. Конечно, барышне совсем не годится сидеть «с этой», но и вызвать Зину няня, припоминая взбешенный взгляд Ольги, тоже не решалась, и няня волновалась, недоумевая, как ей быть.

«Ну что хорошего? Один срам! – с неудовольствием размышляла она, удивляясь в то же время, чего это они обе так «сидят по углам насупившись» и ничего между собой не разговаривают, – право, стыда на людях нет. Другая бы и сама постеснялась, а этой хоть бы что! Вот уж правду-то говорят, что все актрисы отчаянные! И храни бог, еще Елена Николаевна узнают, – спасибо и ей тогда не скажут; скажут, чего смотрела да зачем допускала, чтобы знакомство свели! А я как не допущу? – разве они послушают!» И, наглядевшись вдоволь в щелочку, няня уходила к себе в кухню и садилась там пригорюнившись.

«Вот уж правду-то сказать – был бы здесь Архипыч, не сидели бы, поди, теперь вместе; тот бы живо развел и на гнев ихний не посмотрел бы!»

С тех пор как Архипыч уехал в деревню, няня часто его вспоминала и не раз вздыхала о нем. Старики прожили вместе почти целую жизнь, и хотя, бывало, больше только ссорились да дулись друг на друга, но расставшись – очень заскучали. Няня по вечерам даже гадала теперь иногда «на трефового короля», который должен был изображать собою Архипыча, и печалилась, когда тому выходила «пиковая масть».

Новый, взятый на его место лакей ничем ей не угождал; ей казалось, что он все куда хуже Архипыча справляет, хотя молодой расторопный малый знал свое дело отлично, и Чемезов был им очень доволен уже потому, что при нем значительно уменьшились даже и с няней неудовольствия по поводу Ольги. Няня, по-видимому, не желала посвящать его «в семейные дела» и вообще держала его на почтительном расстоянии. Но в таком особенном случае, как сегодняшний, она даже и с ним рада бы была посоветоваться, но он ушел в лавку и пропал там.

«Вот тоже опять, поди, у соседей в дурачки играет, никуда послать нельзя; нет, уж вспомнишь Архипыча не раз!» – думала няня и, посидев еще немного, решилась наконец пойти вызвать-таки Зину и, разыскав потом у соседей Алексея, отправить ее с ним домой. Больше ждать она не могла.

– Пожалуйте домой, Зинаида Николаевна! – строгим голосом сказала она, входя в кабинет и стараясь не глядеть на Ольгу, которую невольно побаивалась в эту минуту. – За вами Таня приехала.

– Какая Таня? – спросила Зина, вздрагивая и с удивлением приподнимая от иллюстраций голову.

Она взглянула при этом нечаянно на Ольгу и встретилась на миг с ее насмешливыми глазами, с презрением, как ей показалось, глядевшими на нее.

Зина ярко вспыхнула и поспешно встала, но на минуту смущенно остановилась, не зная, уходить ей или нет.

– Пожалуйте, пожалуйте! – сказала няня решительно и сама подала ей перчатки и шляпу, видимо подгоняя ее.

Зина догадывалась, что няня все это нарочно придумала, потому что никакой Тани она не ждала, так как Елена Николаевна сказала ей, что ее проводит домой сам Юрий. Ей было стыдно, что ее, как маленькую, уводят домой чуть не за ручку при Ольге, которая после этого еще больше будет, конечно, презирать ее и смеяться над ней. Тем не менее она все-таки машинально пошла за няней, вся пунцовая от замешательства, и в волнении забыла даже, уходя, поклониться Ольге.

Но, выйдя в смежный коридор, где их не было уже видно, она сразу остановилась.

– Зачем, зачем ты это сделала? – воскликнула она с упреком, испуганным шепотом. – Ведь она поняла, что ты нарочно! Зачем, зачем ты это выдумала? – с отчаянием шептала она, вспоминая последний презрительный взгляд Ольги, которым та ее проводила.

– А пускай ее поняла! – с сердцем сказала няня. – Что же, коли своего стыда нет, а я этого допускать не могу! Не такая ты девица, чтобы с разными актрисами тебе компанию водить! Вот одевай пальто да и поезжай от греха домой! Алексей тебя проводит, а то Елена Николаевна узнает – и тебе, и мне достанется. Спасибо-то ведь за такое дело не скажут.

Зина в изумлении смотрела на нее широко раскрытыми глазами и вдруг только теперь, после этих слов, поняла окончательно, почему няня увела ее и как все они, начиная от этой няни и кончая даже самой Еленой, относятся к Ольге; а между тем, несмотря ни на что, несмотря даже на эту ужасную встречу их сегодня, в силу какого-то безотчетного инстинкта Зина любила ее все так же, как полюбила с той первой минуты, как только увидела ее.

– Да ты с ума сошла! – воскликнула она с негодованием. – Ты с ума сошла!.. Ах, какие вы все… низкие, скверные!.. Никуда я не пойду, слышишь, не пойду! – крикнула она с отвращением и быстро скинула с себя башлык и шапочку, которые няня уже успела надеть на нее.

А, так вот отчего она и на нее так смотрела! Вот отчего не хотела даже говорить с ней! «О, конечно, конечно, она думала, что и я также!.. Ах, какой стыд, какой стыд!»

– Да что ты, матушка, ополоумела, что ли! – сказала няня, в изумлении всплескивая руками. – Да ты подумала бы прежде, из-за кого ты срам-то этот поднимаешь! Что она тебе, родня, что ли? Стоит ли она того-то еще, глупая ты! Вот погоди, что сестрица-то скажет.

– Не смей, не смей так говорить о ней при мне! – дико крикнула Зина, и все ее личико побледнело от негодования. – Я ее люблю и уважаю, – слышишь, глубоко уважаю и никому не позволю так говорить о ней при себе! Слышишь ты это, пусти меня! – И прежде, чем няня успела опомниться и насильно удержать ее, Зина вырвалась и бросилась обратно в кабинет.

– Ну, срамись, глупая! Срамись, коли охота такая! – с сердцем, махая ей вслед рукой, сказала няня, не понимая, когда это ее Зинаида Николаевна успела вдруг так полюбить эту «непутевую». – Вот уж истинно, что корень какой при себе имеет, всех неизвестно чем привораживает!

И няня сердито хлопнула дверью и ушла к себе в кухню, не желая даже и в щелочку больше подглядывать.

Вернувшись, Зина нерешительно села на старое место возле стола с твердым намерением не уходить теперь отсюда, и хотя бы сама Hélène пришла за ней.

Она чувствовала, что должна сказать что-нибудь Ольге, что доказало бы той, что она не только никогда не думала о ней заодно с няней и другими, но, напротив, от всего сердца любит и уважает ее; но в то же время сознавала, что не только никогда не сумеет высказать ей это, но не решится даже поднять на нее глаза. Так ей было стыдно перед Ольгой за няню и за сестру, и за Архипыча, и за всех, кто смел так низко думать о ней. Она молча, дрожащими еще от волнения пальцами стала перелистывать опять иллюстрации, придумывая про себя, как ей высказать все это.

– Ну, что же вы не поехали с вашей Таней? – спросила вдруг у нее сама Ольга, с насмешливым недоумением посматривая на нее.

Ольга сама не знала, зачем сказала эти слова, но, понимая прекрасно, что вся эта история с Таней придумана нарочно только для того, чтобы избавить Зину от «неприличного» для нее общества, она не могла удержаться от того, чтобы не уколоть чем-нибудь эту Зину, для которой ее общество считалось неприличным. Но когда она сказала эти слова, Зина робко подняла на нее глаза, в которых было такое виноватое, пристыженное выражение, что Ольга невольно удивилась.

– Пожалуйста, пожалуйста, не думайте… – залепетала Зина со смущением, и вдруг, стремительно вскочив, перебежала через всю комнату и, бросившись на колени перед качалкой, крепко обняла Ольгу и горько заплакала о чем-то.

– О, деточка, милая, о чем вы, о чем? – с растроганным изумлением воскликнула Ольга, не понимая, что стало вдруг с этой девочкой.

– Я никогда, никогда не думала про вас дурно, я так люблю вас, так люблю! – говорила Зина, всхлипывая и все крепче прижимаясь к Ольге.

– За что? За что вы любите меня! Я такая злая, такая порочная, а вы такая чистая, невинная, – за что же, за что вы полюбили меня? – спрашивала Ольга, с радостным умилением прижимая к себе Зину. И она заплакала сама от какого-то нового, прекрасного, сладкого чувства, вдруг охватившего ее растроганным порывом.

– Я не знаю, – сказала Зина, с восторгом смотря в ее лицо, – я давно уже люблю вас, с первой же минуты, как только увидела; вы не сердитесь на меня больше?

– О, деточка, милая, я была с вами такая злая, такая несправедливая, простите ли вы меня? – сказала Ольга, со страстным раскаянием вспоминая теперь, как она обошлась с этой девочкой, как клеветала на нее в душе, а та между тем все забыла, все простила ей и так доверчиво, с такой любовью бросилась к ней при первом ее слове. На ее раздраженной, измученной ссорами и дрязгами душе разом стало так хорошо, так отрадно от сознания этой чистой, искренней любви, ничем даже не вызванной с ее стороны. Эта девочка, еще за минуту перед тем чужая и почти неприятная ей, вдруг в один миг стала так ей близка и мила, что ей казалось, что она всю жизнь знала и любила ее, но только была в разлуке, а теперь снова встретила ее и полюбила еще больше.

И, нежно обнявшись, они сквозь слезы, с радостным, растроганным изумлением любовались друг другом. Зина все еще стояла на коленях, слезы еще блестели в ее глазах, но лицо уже сияло счастливой улыбкой, и она с восторгом рассказывала Ольге, как она увидела ее в первый раз в «Марии Стюарт», как с тех пор рвалась в театр каждый раз, что читала на афишах ее имя, как мечтала увидеть ее когда-нибудь вблизи и как провожала раз ее даже на вокзале… Зина рассказывала быстро и сбивчиво, перебивая саму себя воспоминаниями и ласками, но Ольге было понятно каждое ее слово, и каждое это слово было ей отрадно и трогало ее, еще более привлекая к Зине.

– И вы мне тогда даже бросили розу, – говорила Зина, – я ее до сих пор храню вместе с вашими портретами… у меня их много, целых семь… я их все потихоньку покупала и прятала, и когда никого не было, я их вынимала и все глядела на них. Если бы вы знали, как я хотела увидеть вас, вот как теперь сейчас вижу, и говорить с вами, и целовать… я даже во сне вас часто вижу. И когда вы сегодня вошли, я так обрадовалась и подумала: «Вот, вот оно настало!» – и вдруг ваше лицо! Ах, какое ужасное было у вас лицо! – И, вспомнив опять этот ужасный, поразивший ее взгляд Ольги, Зина снова заплакала и еще крепче обняла ее. – Я думала, вы ненавидите меня… но зато теперь мне так хорошо! – сказала она чрез минуту, улыбаясь счастливой, влюбленной улыбкой.

Ольга молча, с задумчивой, нежной лаской гладила ее по волосам своей нежной, прекрасной рукой, и Зина тоже молча, с каким-то детски-пытливым выражением в глазах, всматривалась в лицо ее.

– Ведь вы… любите Юрия?.. – тихо спросила она вдруг, сама застенчиво краснея от своего вопроса.

Ольга молча кивнула ей головой.

– И он вас? – тихо спросила Зина опять.

Ольга опять улыбнулась и кивнула ей.

Тогда Зина чему-то радостно засмеялась и крепко поцеловала Ольгу.

– И я… и я тоже люблю! – сказала она через минуту со смущенным и радостным в то же время выражением на своем милом, детски-чистом личике.

– Вы! – воскликнула Ольга с изумлением. Зина казалась ей еще таким ребенком, что ей трудно было поверить, чтобы эта девочка могла любить уже как женщина. Она хотела приподнять ее голову, чтобы взглянуть на нее, но Зина спрятала свое заалевшее лицо на груди Ольги и не давала приподнять ей его.

– Я никому, никому не говорила еще об этом, – тихо, все еще прячась от Ольги, продолжала она, – но вам я все, все скажу! Только он еще студент… это Алеша Савельев… знаете, племянник Ильи Егорыча? Вы не знаете Ильи Егорыча? Он приятель Юрия… Но пока он не кончит, нам нельзя жениться, оттого мы и не говорим никому… все равно теперь не позволят. Но мы будем ждать… что же, это немного, два года; у англичан ведь даже и по десяти лет ждут.

– О, так это серьезно! – сказала Ольга, любуясь ею, но невольно сомневаясь в прочности этой ранней, почти детской еще любви.

Но Зина почувствовала, что Ольга ей не верит, и на лице ее вспыхнуло огорчение.

– О нет, верьте! – воскликнула она с упреком, – другие пускай не верят, но вы верьте!.. Я знаю, что вы думаете, что это еще слишком рано, что я еще слишком молода; но… но уж у нас вся семья такая, мы все любим раз навсегда.

И в детском личике Зины появилось вдруг какое-то новое, строгое, вдумчивое выражение, точно она мысленно заглядывала вдаль и проверяла там, где-то в далеком, далеком будущем, свою любовь.

«Да… вот и у нее такое же выражение теперь, как у него бывает…» – подумала Ольга, с нежным любопытством всматриваясь в лицо Зины и еще больше любя ее за это одинаковое с ним выражение. Ей было приятно, что Зина сказала, что все в их семье любят «раз навсегда»; она чувствовала, что это правда, и радовалась, что любовь эта упала именно на нее.

– Так раз навсегда? – переспросила она с задумчивой улыбкой и невольно уже стала больше верить в эту детскую любовь Зины.

– Раз навсегда! – твердо повторила Зина, и вдумчивое выражение на ее личике исчезло, она снова оживилась и, вся просияв, начала рассказывать Ольге о том, как они с Алешей женятся и сейчас же уедут на Волгу, где у него семья и имение, и как станут там жить и хозяйничать вместе.

И в мечтах этих была такая свежая, наивная прелесть первой, чистой молодости, что, слушая ее, Ольга невольно улыбалась, и на душе самой ее делалось все спокойнее и отраднее.

– А вы выйдете за Юрия! – закончила вдруг Зина неожиданно, радостно обнимая ее.

Но от этих слов, простых и искренних, сердце Ольги тоскливо сжалось.

– Нет, – сказала она, бледнея и грустно качая головой, – этого никогда не будет.

– Отчего, отчего? – с отчаянием крикнула Зина, крепко сжимая ее руки. – Отчего? Ведь вы же любите друг друга! Нет, это будет, непременно будет! Я знаю, почему вы так говорите, но он никого, никого не послушает, и вы будете его женой, – я чувствую, чувствую это!

Ольга вспыхнула и отняла от Зины свои руки. Ей снова стало противно и стыдно тем мучительным, озлобленным стыдом, который преследовал ее все последнее время и так легко вспыхивал в ней вместе с раздражением.

Даже и она, эта влюбленная в нее девочка, бессознательно унижает ее своими наивными уверениями, «что он никого не послушает», в которых невольно прорывается тот оскорбительный взгляд, который почему-то установился на нее в семье Чемезова.

– Я вовсе не потому не желаю выходить за вашего брата, что его родным это будет неугодно и неприятно, – холодно, невольно снова хмурясь, сказала Ольга, – и не потому конечно, что считала бы себя «недостойной» для него партией, а только потому, что сама (она резко подчеркнула это слово) не хочу этого! Не хочу, потому что я прежде всего артистка и никогда не брошу и не променяю моей сцены ни на какое замужество.

Зина смущенно глядела на нее. Она почувствовала, что Ольга опять точно уходит от нее и что она как-то обидела ее своими словами, хотя в чем собственно заключалась обида этих слов – она не понимала.

– Но… может быть… вам можно будет… и на сцене остаться, и… замуж за него выйти… – робко, боясь еще хуже рассердить опять чем-нибудь Ольгу, сказала она. Но Ольге и самой уже стало жалко бедную девочку, так искренне желавшую ей всякого счастья и, уж конечно, ни в чем не виноватую.

– Нет, деточка, – сказала она, ласково привлекая ее снова к себе, – этого нельзя. Да этого и не надо… мне и так хорошо; не будем лучше говорить об этом, вы не поймете меня еще, милочка…

– Но это так ужасно!.. Любить и никогда… не жениться… – тихо сказала Зина.

Они обе замолчали, и Зина, положив головку на колени к Ольге, грустно думала о том, что действительно не понимает ее. Не понимает, как это может быть «и так хорошо», – когда люди, любя друг друга, не могут жениться, и как этого может быть даже «и не надо»? Разве можно любить сцену больше, чем любимого человека? Конечно, было бы так жаль, если бы Ольга оставила действительно сцену, и они никогда больше не увидели бы ее на ней; но на месте Ольги… Зина все-таки же оставила бы сцену и вышла бы за своего Алешу. Она невольно не верила и оставалась при своем убеждении, что Ольга только потому отказывается от Юрия, что из деликатного, благородного великодушия не хочет ссорить его с родными. Тогда страстная, глубокая жалость к ней охватила Зину; она взяла Ольгину руку, повернула ее ладонью кверху и, не поднимая головы с колен, крепко прижалась к ней губами; и хотя любовь ее к Ольге в эту минуту сильнее, чем когда-либо, наполняла все ее существо, но сама Ольга через эту нежную глубокую жалость, которую Зина испытывала теперь к ней, как бы уже перестала быть для нее прежним ярким, недоступным божеством, а превратилась в простую, обыкновенную женщину, только еще более милую и близкую Зине.

Вдруг они обе вздрогнули и вскочили с мест. Перед ними с пораженным, почти испуганным лицом стоял Чемезов.

Он вошел сам, как всегда, отворив дверь своим ключом, и даже няня не слыхала его прихода.

– Юрий! – вскрикнули обе женщины, и Ольга остановилась, не зная, что сказать, и сознавая только, что наступает та самая неприятная минута, которой она невольно боялась в душе. Но Зина радостно бросилась навстречу к брату.

– О, Юрий, милый! – воскликнула она, вся сияя восторгом. – Мы познакомились и так полюбили друг друга, и я так рада, так счастлива теперь! Ведь я уже так давно, давно мечтала об этом!

Но чувствуя, что брат как бы не разделяет ее восторга, Зина тоже немножко смутилась и остановилась в нерешительности.

– Ведь ты не сердишься на нас за это? – уже тише прибавила она, заглядывая ему в лицо просящими, виноватыми глазами.

– Ну что же, – с хмурым видом, снимая перчатки, как-то неопределенно сказал Чемезов. – Познакомились, так и отлично.

Он был так поражен, что сам еще не мог отдать себе отчета, доволен он этим (потому что восторг Зины был ему все-таки скорее приятен, чем неприятен) или же только изумлен и… и… даже испуган тем, что случилось. Ольга молча стояла в стороне и жадно следила за выражением его лица. Но когда он сказал эти слова с хмурым, холодным видом, она побледнела, нахмурилась сама, и снова ей стало стыдно и больно, что она стоит так перед ним, точно провинившаяся девчонка, которую он волен наказать, а главное, стыдно того, что за знакомство с ней надо извиниться… ждать прощения!..

«Да что же я такое? – опять с проснувшейся ненавистью спросила она себя. – И что же я, наконец, такое для него самого? Ну, эти сестры его, эти разные няни, Архипычи, бог уж с ними, но сам-то, сам-то он как же смотрит на меня, значит? И отчего, вместо того чтобы порадоваться той дружбе, которая завязалась между мной и его сестрой, он стоит с этим холодным, недовольным лицом, как будто бы я действительно сделала какое-то преступление! А! Если так, то хорошо же, и я тоже знаю, что мне надо делать!»

И с бледным, пасмурным лицом, едва превозмогая поднимающееся в груди рыдание от жалости к себе и обиды на него, Ольга, подойдя к камину, взяла свою шляпу, но прежде, чем уйти отсюда, уйти навсегда, ей хотелось кинуть ему в лицо что-нибудь такое злое, оскорбительное, что сразу отплатило бы ему за ту боль, которую он и все окружавшие его заставляли ее терпеть.

– О, Юрий, видишь, видишь! – с упреком воскликнула Зина, тревожно следившая за ней глазами и понявшая, что Ольга хочет уйти. – Видишь, видишь! – с отчаянием крикнула она, – неужели же ты можешь сердиться за то, что мы узнали и полюбили друг друга! Ведь ты же сам любишь нас обеих! Ну дай, дай мне твою руку! – И, схватив брата за руку, она загородила Ольге дорогу, положив одну его руку на плечо к ней, а другую на плечо к себе, и улыбнулась ему прямо в глаза робкою, молящею улыбкой.

И Чемезов невольно поддался этой милой улыбке, что-то дрогнуло и поднялось в душе его, и он с глубоким волнением прижал к себе этих двух женщин, которых любил более всего на свете. Но измученные нервы Ольги не выдержали, и, все простив ему за одну эту минуту, она страстно разрыдалась, уронив голову на его плечо…

– Теперь нас трое! – взволнованным, радостным и вместе с тем каким-то строгим голосом сказала Зина, крепко сжимая руки Ольги и брата, когда Ольга, уже немного успокоенная, сидела с заплаканным, но уже счастливым лицом в кресле, в которое усадил ее во время рыданий Чемезов.

Няня, услыхав в кабинете голоса, поняла, что Чемезов вернулся, и опять тихонько подошла к щелочке посмотреть, что они теперь делают, но, увидев, что Чемезов со взволнованным, растроганным лицом целует Ольгу, плачущего лица которой ей не было видно, а Зина стоит подле них и, улыбаясь, держит их обоих за руки, только ахнула и сердито пошла прочь.

– Господи ты боже мой! – сказала она, дивясь. – и куда это в людях только стыд девается! Уж кажется, деликатнее его трудно и найти было, а теперь до чего дошел: при сестре, девушке, с полюбовницей своей целуется!.. На, значит, бери пример! Последний человек этого постыдится, а не то что хорошие господа! А все она, все она, бессовестная, – у самой стыда нет, так и его тому же учит!..

И няня даже заплакала от бессильного отчаяния и злобы, потому что больше уже ничего не оставалось делать.

Чемезов сам пошел потом проводить Зину, нарочно, чтобы зайти к Hélène и рассказать ей все случившееся. Он знал, что сестра будет страшно поражена и рассержена этим, и хотя сам он искренно радовался теперь, что так вышло, но все-таки ему было приятнее, чтобы ничего подобного не случалось и чтобы он мог спокойно, как всегда, встретиться с Hélène, доверие которой он хотя и невольно, но обманул.

Та дружба, внезапная, страстная и нежная, на которую способны только очень впечатлительные женщины и которая так, сразу, в один вечер заключилась между Ольгой и Зиной, невольно трогала его, примиряя даже со всеми неприятными последствиями, которые неминуемо должны были теперь выйти из того. Но поддерживать не только дружбу, а даже и простое знакомство между ними – раз Hélène была против этого – Чемезов не считал себя вправе. Не он, а Hélène была главною воспитательницею Зины, а потому он решил, что как это ни жалко, но вперед надо будет принять меры, чтобы подобные встречи и свидания между Ольгой и Зиной больше не повторялись… до времени, по крайней мере.

Зина шла под руку с ним, вся еще радостно взволнованная, но ему казалось, что по мере того, как они приближались к дому, она становилась все тревожнее, – что, в сущности, было очень естественно. Увидев, однако, что брат беспокойно оглядывает ее, она угадала его мысли.

– Пожалуйста, не думай, Юрий, что я боюсь! – сказала она. – Я нисколько не боюсь… Меня все привыкли считать совсем маленькой, но у меня уже есть… свои мысли и взгляды… и я знаю, что ничего не сделала дурного, хотя Hélène и будет очень сердиться на меня.

Чемезов невольно улыбнулся на ту детски-важную серьезность, с какой Зина это говорила, но все-таки он считал своей обязанностью высказать ей свое решение.

– Да, Зинок, – сказал он полустрого-полунежно, потому что ему было жаль на первых же порах так разочаровать ее, – но пока ты живешь у Hélène, ты должна все-таки слушать ее и сообразоваться больше с ее взглядами, чем со своими. Ольга Львовна – мой лучший друг, я глубоко уважаю ее, считаю ее очень умной и хорошей женщиной, и надеюсь, что твой муж, когда ты выйдешь замуж, будет только гордиться твоей дружбой с нею… Но у Hélène на этот счет свои взгляды, и, уж конечно, не тебе огорчать ее и идти против нее.

Личико Зины затуманилось, и она с недоверием посмотрела на него.

– Значит, ты думаешь, – спросила она с видимым сомнением и так огорченно, что ему еще больше стало жаль ее, – что я больше не должна видеться с ней?

– Да, думаю, – сказал Чемезов твердо, хотя лично ему очень бы хотелось этих свиданий, – потому что иначе тебе пришлось бы видаться потихоньку от Hélène, то есть обманывать ее, значит, – а этого, надеюсь, ты и сама не захочешь.

Зина ничего не ответила и несколько минут молчала с серьезным, печальным лицом, думая что-то про себя. Но не доходя немного до подъезда, она вдруг остановилась и повернулась лицом к брату.

– Ну, хорошо, Юрий, – начала она с решительным, несвойственным ей выражением в лице и голосе, – хорошо, я, конечно, не могу идти против вас обоих и не буду больше видаться с Ольгой Львовной… но как только я выйду замуж, я на другой же день поеду к ней, хотя бы и ты, и Hélène были против этого! Потому что я люблю ее и горжусь знакомством с ней, и всегда буду так думать и любить ее, что бы мне ни говорили. И ты должен передать ей это от меня, потому что я не хочу, чтобы она думала про меня, что я на другой же день испугалась… и отреклась от нее… Теперь я, конечно, ничего не могу сделать… что же я пока… все равно, что маленькая Маня: что прикажут, то и делаю… Но я буду ждать и дождусь когда-нибудь… своей воли… Скажи ей это от меня, Юрий, и скажи, что я всегда, всегда буду помнить сегодняшний вечер и всегда буду любить ее и гордиться знакомством с нею!

Чемезов слушал ее и изумлялся, откуда это у их Зины появились подобные речи и как бы даже недовольство своим подчиненным положением, чего раньше он никогда не замечал в ней. Он хотел ей на многое возразить, но Зина, точно предугадывая это и не желая того, быстро, все с тем же новым, решительным выражением в лице, сделала два шага к подъезду и отворила дверь.

Тут они узнали от швейцара, что Елена Николаевна с супругом уехали куда-то на вечер, – о котором Зина в волнении совсем забыла, – и вряд ли скоро вернутся. Это было Чемезову очень досадно и неудобно: назавтра к десяти часам утра у него было много дела, и он не мог попасть к сестре раньше двенадцати часов, так что первое ее неудовольствие неминуемо должно было упасть на Зину, что ему было очень неприятно.

Он остановился в раздумье, не зная, что теперь делать; писать записку, в сущности, не имело смысла, – простой запиской в таком деле нельзя было отделаться. Но Зина, глядевшая на него, опять поняла его мысли и опять недовольно покраснела.

– Нет, нет, – сказала она по-французски, – пожалуйста, не беспокойся! Я тебе говорю, что не боюсь; все равно, ты ли или я скажем об этом Hélène, – она одинаково будет недовольна… Я утром сама расскажу ей все… а ты придешь к завтраку… и объяснишься… а я нисколько не боюсь.

Чемезов улыбнулся и пожал плечами. Очевидно, девочка не без основания говорила – у нее уже есть свои мысли и мнения, и она даже собиралась их, кажется, не на шутку отстаивать.

– Ну, делать нечего, помогай тебе Бог, Зинок, – сказал он полушутя-полутревожно, пожимая на прощанье ей руку, – только, пожалуйста, не горячись и не спорь очень с Hélène; помни, что она тебе чуть ли не всю жизнь была вместо матери… А я приду и помирю вас, если что в случае выйдет.

«Да, – подумал он с чувством смешанного удовольствия и удивления, когда вышел обратно на улицу, – наш цыпленок подрастает…» Почему-то, думая о Зине, он совсем упускал из вида натуру свою, Hélène и их отца – и тот характер, который был им всем свойствен и представлялся ему как нечто вполне естественное в них самих, но еще изумлял его в Зине, как неожиданная новость, потому что Зина действительно казалась ему немногим больше Мани, как она сама только что сказала это. Тем не менее эти первые намеки на начинающий слагаться в ней характер невольно нравились ему, как нравится иногда родителям подмечать в детях свои черты. Он чувствовал, что с сегодняшнего дня его маленький «Зинок» стал ему еще дороже и милее прежнего.

Проводив Зину, Чемезов вернулся домой, где его ждала Ольга. Он шел домой, обдумывая все случившееся сегодня вечером и под влиянием того особенного растроганного чувства, которое охватило его с той минуты, как Зина подбежала вместе с ним к Ольге и заставила его обнять их обеих, в голове его окончательно созрело и окрепло то решение, о котором он прежде едва решался думать.

– Я скажу ей это сегодня… пора все это кончить наконец… – сказал он себе, отворяя свою дверь.

Ольга вышла к нему навстречу, и в том первом взгляде, который она кинула на него, было такое робко-виноватое выражение, что он понял, что она боится и не знает, простил ли он ее действительно или только при Зине пересилил себя; но уже не к борьбе с ним готовилась она теперь, а заранее покорно сдавалась ему.

И ему стало больно за нее, за то, что она чувствует и даже должна чувствовать себя виноватой в случаях, подобных сегодняшнему. Что, в сущности, могло быть естественнее того, что женщина, которая для него была дороже всего на свете, познакомилась с его сестрой, и они полюбили одна другую? А между тем это оказывалось не только неестественным и нежелательным, но как бы даже настолько дурным с ее стороны поступком, что она должна была сознавать себя виноватой.

Он молча, с особенно нежным чувством, обнял ее, и никогда еще не была она ему так близка, так дорога и в то же время так мучительно, до слез, жалка ему.

– Ты не сердишься? – тихо, с недоверчивой радостью, ловя его нежный взгляд, спросила она.

Он покачал головой и, еще крепче прижав ее к своей груди, молча поцеловал ее лицо, глаза и руки… Ольга пытливым, тревожно-радостным взглядом всматривалась в него, чувствуя, что с ним происходит что-то особенное, но еще неясно понимая, что именно…

– Ольга, – сказал Чемезов тихо, но решительно, – мы должны пожениться.

Она вся вздрогнула, и из груди ее вырвалось только одно тихое, короткое: «А!» – но в этом восклицании был и восторг, и испуг, и изумление.

– Да, Оленька. Я хочу, чтобы ты стала моей женой! – сказал он, осыпая нежными поцелуями ее побледневшее лицо.

– Нет, нет, – сказала она чрез силу, потому что у нее вдруг пропала всякая сила и власть над собой, – нет-нет… тебе не такая… жена нужна, нет… – И она сделала последнее усилие, чтобы привстать и отойти от него, точно для того, чтобы стряхнуть с себя это сладкое, одуряющее опьянение, в котором ей так хорошо было лежать в его руках, чувствуя на лице своем его поцелуи, и слушать эти страшные и вместе прекрасные для нее слова. Но она только пошатнулась и еще крепче прижалась к нему.

– Вздор, вздор! – сказал Чемезов нетерпеливо, отвечая как бы не ей, а кому-то другому на старые, надоевшие ему уже возражения, которых он не хотел больше слушать. – Вздор! – продолжал он, прижимая ее к себе и говоря тем тихим, почти нежным шепотом, каким говорил с ней только в минуты особенной ласки. – Именно такая и нужна… ты, сама ты нужна… Все это вздор, и мы должны жениться… ты оставишь сцену…

Но она дико вскрикнула и вдруг разом вырвалась из его рук.

– Никогда! – воскликнула она страстно. – Никогда!

И она взволнованно отошла от него на другую сторону комнаты, и сила разом вернулась к ней… Она боялась оставаться теперь подле него, боялась той страшной власти искушения, которая была в нем для нее. И нарочно отошла дальше к окну и прислонилась горячим лбом к холодному стеклу.

Вот они – эти слова, страшные и дорогие слова, которых, почти бессознательно для себя, она все время так ждала от него, так хотела, чтобы он произнес их наконец, и в то же время так боялась услышать! И вот он их сказал, и они подняли в душе ее такую смуту, что она сама не могла разобраться в своих ощущениях. Что это – радость ли, безумная, торжествующая радость или только испуг и тоска? Да, да, вот оно, – теперь это настало, этот ужасный для нее выбор, в котором – что бы она ни выбрала – все-таки будет наполовину боли и горя… Одно, что было ясно ей, – это именно то, что она должна выбрать, хотя все существо «той женщины», которой она так боялась и ненавидела в себе, рвалось именно к другому, – к тому новому, тихому, прекрасному счастью, которого она еще не знала никогда и в котором отдохнула бы от всех своих мук и волнений. Она должна была собрать все силы, чтобы бороться… бороться против него, против себя, против этого нового счастья, к которому, помимо ее воли, неудержимо влекло ее.

В первую минуту, когда Ольга резко вырвалась от Чемезова со страстным, оскорбившим его криком «никогда!» – ему стало горько и обидно: самый лучший, самый искренний и любящий порыв его, которым он всего и на всю жизнь отдавал ей себя, она так грубо и холодно оттолкнула!..

Он закрыл рукой глаза и молча сидел так, уныло думая о том, насколько ей сцена, в сущности, дороже его. Ему вдруг стало ясно до боли, что, уж конечно, она пожертвует, если понадобится, им для сцены, но не сценой для него, и привязанность ее к нему, значит, совсем уже не так велика… Он опять почувствовал себя одиноким, брошенным, и жалость к себе обхватила его таким тоскливым, щемящим чувством, что слезы невольно подступили к его глазам.

«Да! Но что же – ведь я это знал!» – подумал он про себя и удивился сам, отчего это так поразило его. Разве он не ожидал, что в первую минуту она непременно возмутится и откажется и будет даже отказывать и потом еще много раз, прежде чем не привыкнет постепенно (как привыкал сам он) к той мысли, что они должны пожениться и, следовательно, нужно бросить сцену!

«Если мне было трудно решиться на этот шаг сразу и для того потребовались целые месяцы, то почему же ей должно быть легче?» – сказал он самому себе, стараясь справедливее и беспристрастнее отнестись к этому вопросу с ее точки зрения. Конечно, как бы там ни было, а сцена до этих пор давала ей так много заманчивого, что ей трудно сразу отказаться от нее.

И, подавив в себе чувство обиды и досады на нее, Чемезов встал, подошел к тому окну, у которого Ольга стояла, и обнял ее.

Она взглянула на него просветлевшим, как бы проникающим всю глубь души его молящим взглядом и молча поднесла его руку к своим губам, и поцеловала ее.

Тогда он сел тут же, подле нее, в амбразуре окна и, крепко сжимая ее руки в своих руках, начал рассказывать ей нервно и взволнованно, ни в чем не щадя себя и не скрывая от нее ни сомнений своих, ни колебаний, ни одной дурной мысли, в каком-то страстном желании полной исповеди пред ней, – все, что передумал и перечувствовал, прежде чем окончательно пришел к этому решению. Он не скрыл от нее ничего: ни того, как боялся сначала связать навсегда свою жизнь с нею, не доверяя тому, что из нее выйдет хорошая жена, которая могла бы всегда поддержать его в тяжелую минуту и жить с ним одними радостями и горестями, слиться в одних интересах и взглядах. Он не скрыл от нее даже того страха перед неприятностями, которых ожидал и по службе, и с родными, в случае их брака, и признался ей, как постепенно, несмотря на все доводы против, он так привык к этой мысли, что полюбил ее, и она стала его горячим желанием, его мечтой, расстаться с которою ему уже трудно. Он хочет, наконец, чтобы они могли ни перед кем больше не прятаться, никого не бояться, и главное, чтобы она не подвергалась больше разным оскорблениям из-за него. А если его родные и друзья не пожелают примириться с их браком, то и не надо! Примирятся когда-нибудь впоследствии… А сам он много уж думал обо всем этом и верит, что они будут вполне счастливы хорошим, настоящим счастьем, которое искупит им те жертвы, которые они сделают друг для друга, вступая в этот брак… Он чувствует, что они никогда не раскаются в том, и с каждым годом все больше будут привязываться друг к другу…

Ольга слушала его с бледным, страдающим лицом, по которому катились слезы, и молча целовала его руки; но когда он кончил и, приподняв ее голову, посмотрел на нее взглядом, полным любви и ожидания, она заплакала сильнее и опять покачала головой.

– Нет, нет, – сказала она опять, – не надо этого… не надо…

– Нет, надо, Ольга, надо, – прервал он ее серьезным, почти строгим голосом, – надо, потому что это даст наконец покой и тебе, и мне. Неужели же тебе самой не противна вся эта фальшь, ложь, притворство на каждом шагу, в которых мы постоянно живем теперь? И для кого, для чего мы все это делаем?

– Нет, – сказала она с отчаянием, – и противна, и надоела, и измучила, но лучше, во сто раз лучше эта ложь и мука, чем то, что ты хочешь! Да разве ты сам не чувствуешь, не понимаешь, что в этом будет несчастье, страшное, непоправимое несчастье и для тебя, и для меня?.. О, милый, милый мой, не надо этого! Я лучше всю жизнь твоей слугой, рабой буду, все, что прикажешь, что захочешь, все, все отдам тебе, только оставь мне это… оставь… оставь…

И она со страстным рыданием упала пред ним на колени и ловила его руки, прижимая их к своим губам, точно вымаливая у него себе жизнь.

– Ольга, – сказал он, с глубокой жалостью смотря на нее, – ведь я же не говорю, что это должно быть сейчас же, чтобы ты завтра же сразу бросила свою сцену! Ну, я согласен ждать и буду ждать терпеливо, пока ты наконец решишься; но я должен знать, чего жду; должен знать, что в конце концов это будет, и ты понемногу готовишься к тому… А так это не жизнь, это мука какая-то.

– Боже мой, боже мой! Зачем ты, Юрий, искушаешь меня? – воскликнула она, почти с ненавистью отталкивая его. – Ведь ты знаешь, что я никогда, никогда не могу этого сделать; зачем же ты мучаешь меня, зачем искушаешь, когда мне и без того так трудно бороться с собой?..

– Да зачем эта борьба, для чего она, Ольга? – воскликнул он, сжимая ее руки. – Ведь ты сама создаешь себе эту борьбу, сама нарочно увеличиваешь ее; а на самом деле ее нет и быть не может! Или ты любишь меня больше сцены – и тогда нет борьбы, или ты сцену любишь больше меня – и тогда ее тоже нет… Выбирай сама, что ты предпочитаешь; но если это будет тянуться так всю жизнь, то… то нам лучше разойтись совсем…

Она вскрикнула и с ужасом взглянула на него.

– Да, Ольга, да, – повторил он твердо, – что-нибудь одно! Ну вот, я даю тебе целый год на размышление и на подготовку, а чрез год ты сама мне скажешь, что выбираешь…

– Да ведь жили же мы без этого и были счастливы! – воскликнула она с упреком за то, что он точно не признавал больше этого счастья.

– Да, но тогда мы будем еще счастливее, потому что то будет настоящее, спокойное, законное счастье, с которым не надо будет ни прятаться, ни лгать… Но… пока мы больше не станем об этом говорить… ты слишком взволновалась, – сказал он, ласково приподнимая ее и целуя в заплаканное лицо.

– Не будем лучше никогда об этом говорить! – сказала она тоскливо.

– Нет, Оленька, – сказал он, обнимая ее, – мы об этом теперь часто будем говорить, только не сейчас. – И в лице его мелькнуло торжество человека, предчувствующего свою победу.

Но Ольга взглянула на него с такой глубокой тоской и почти враждебностью во взгляде, что предчувствие Чемезова в скорой победе невольно поколебалось.

Когда на другой день, после встречи с Ольгой у брата, Зина проснулась, – она уже не чувствовала больше спокойной уверенности в себе, и перспектива объяснения с сестрой уже не представлялась ей такой легкой и простой, как накануне. С вечера она долго не могла заснуть, придумывая все, что скажет сестре в оправдание, и притом не столько в свое личное оправдание, сколько в защиту Ольги, своего милого божества, с которым ей так хотелось примирить Hélène. Она мечтала, вся разгоревшись от волнения, как они примирятся благодаря ей; как полюбят потом друг друга (потому что ей казалось, что просто нельзя, узнав Ольгу, не полюбить ее); как будет рад и благодарен ей, Зине, Юрий, – и как он потом женится на Ольге, а она выйдет за своего Алешу, и они заживут все вместе, тремя семьями, так мирно и хорошо, что всем будет радостно смотреть на них. Ей хотелось теперь же, ночью, дождавшись возвращения Hélène, пойти и рассказать ей все это, – она чувствовала, что теперь оно вышло бы гораздо лучше, чем, быть может, выйдет завтра утром, – но теперь им помешал бы Аркадий Петрович, при котором она не могла говорить так, как могла бы говорить с глазу на глаз с сестрой. Наконец она заснула, но и во сне как-то тревожно и смутно продолжала видеть все ту же Ольгу и все то же объяснение с сестрой, которое все сильнее и сильнее начинало смущать ее. Первое, встревожившее Зину при пробуждении впечатление было сознание какой-то вины, за которую ей предстоял ответ; она вспомнила все и невольно смутилась. Ей представилось лицо Hélène, изумленное и гневное, когда она начнет рассказывать ей о вчерашнем происшествии, а главное, ее глаза, такие милые и ласковые в обыкновенное время и такие страшные для Зины всегда, когда она чувствовала что-нибудь на совести.

Она одевалась медленно, нарочно оттягивая от себя страшную минуту, и хотя любовь к Ольге нисколько не уменьшилась в ней, и даже намерение открыто сойтись с ней, как только сама она, Зина, выйдет замуж, было по-прежнему твердо и ясно для нее, но она уже не мечтала, как ночью, ни примирить ее с Hélène, ни получить благодарность Юрия, и в глубине души предпочла бы даже, чтобы все случившееся накануне оказалось бы только сном, и никакого бы объяснения с сестрой ей теперь не предстояло.

Когда она вошла в столовую, дети уже отпили чай, и там были только Елена Николаевна и Аркадий Петрович, оба с какими-то растерянными, взволнованными лицами, и в ту минуту, когда Зина вошла, Аркадий Петрович, ходивший по комнате и как-то нервно размахивавший руками, резко говорил жене:

– Я говорил, что не следует посылать его туда!

– Ты ничего не говорил! – не менее резко сказала Елена Николаевна. Она была очень бледна и нервно вертела в руках, стуча им по столу, какой-то конверт с письмом, на котором Зина узнала безграмотные каракули Савелия Петровича, их сосновского управляющего.

При входе Зины они сразу замолчали, и сердце Зины замерло от страха при виде их бледных, взволнованных лиц. Ей пришло в голову, что няня или Юрий уже опередили ее, и Hélène знает все. Она смущенно, боясь встретиться с глазами сестры и чувствуя во всех своих движениях какую-то непривычную робость и стесненность, поздоровалась с ними и взяла свою чашку.

Супруги, видимо, не желали продолжать при ней разговор и молчали оба тем неестественным, напряженным молчанием, которое воцаряется всегда при подобных случаях. Аркадий Петрович вскоре, однако, простился и ушел на службу.

Зина видела, что у Hélène такой расстроенный вид, какой мог явиться только от чего-нибудь очень серьезного, но, судя по разным мелким признакам, Зина начала убеждаться, что это «серьезное» относится, кажется, не к ней.

– Что-нибудь случилось, Hélène? – робко, не зная, с чего начать свое несчастное объяснение, приходившееся к тому же так не вовремя, спросила Зина.

Елена Николаевна молча, не переставая нервно играть письмом, кивнула ей головой.

– Что-нибудь неприятное, Hélène? – еще тише, боясь услышать именно то, что теперь ей было всего страшнее, спросила опять Зина.

– Очень… – слегка дрогнувшим голосом сказала Елена Николаевна, и Зина заметила, что она ответила не сразу, а как будто подумала сначала, отвечать ли ей.

– Что же, Hélène?

– Архипыч умер.

Зина невольно вздрогнула и ахнула: она ожидала всего, только не этого…

– Боже мой!.. Архипыч… Да от чего же?

Елена Николаевна опять ответила не сразу.

– Так… – сказала она наконец уклончиво, – он стар уже был, давно хворал…

– Это ужасно! – воскликнула Зина, стараясь с чувством какого-то панического ужаса представить себе Архипыча мертвым в гробу, с закрытыми глазами и холодными, сложенными на груди руками.

– Ужасно… – повторила она, вся содрогаясь от сознания смерти того самого человека, которого так привыкла видеть живым; до сих пор как-то так случалось, что даже более хорошие знакомые Зины почти не умирали, и смерть всегда казалась ей чем-то таким бесконечно отдаленным, что точно не могло коснуться ни ее, ни ее близких, – и Архипыч был первый близкий ей человек, поразивший ее своей смертью.

Она молчала, забыв даже о предстоящем объяснении с Hélène и думая только о том, что Архипыч лежит теперь уже где-то в земле, зарытый со всех сторон, и что больше уже никогда и никто не увидит его… А его коричневый фрак, старые ржавые очки, перевязанные на переносье ниточкой, остались и лежат, верно, по-прежнему на своих местах в его комнате… И ей было дико и странно, и чуть даже не смешно – думать, что эти старые безобразные очки лежат по-прежнему на комоде, а самого Архипыча уже зарыли куда-то в землю…

Елена Николаевна тоже сидела молча и думала о чем-то про себя с понурым, печальным выражением на побледневшем и сразу осунувшемся лице. Но вдруг она встала и пошла в свою комнату; тогда только Зина вспомнила, что самое неприятное еще впереди и что откладывать этого дольше нельзя. Она тоже поспешно встала и пошла за ней.

– Hélène, – смущенно начала она, догоняя сестру, – мне надо тебе… что-то сказать…

– После, Зина, после! – как-то утомленно, отстраняя ее, сказала Елена Николаевна.

– Нет, нет, – перебила ее Зина почти с мольбой, – мне надо сейчас же, Леночка, сейчас!..

Елена Николаевна мельком взглянула на нее и пожала плечами. Она, очевидно, не верила, чтобы у Зины могло быть что-нибудь действительно серьезное, и чувствовала себя слишком расстроенною, чтобы говорить о каких-нибудь пустяках. Но Зина понимала, как это серьезно, и решила лучше теперь же открыться сестре, чем тянуть дольше это ужасное положение какой-то лжи, тайны и страха.

– Ну, пойдем… – согласилась неохотно Елена Николаевна.

Они вошли в комнату Hélène, и Зина чувствовала, как сильно бьется ее сердце. Она не знала, хотя придумывала целую ночь и утро, с чего начать ей свое признание, и сознавая, что все равно ничего не придумает, решилась начать прямо с того главного, что было, в сущности, и самое страшное.

– Леночка, – сказала она тихо, но довольно твердо, – я встретилась вчера у Юрия с Ольгой Львовной Леонтьевой и… я познакомилась с ней.

Елена Николаевна молча, как ошеломленная, стояла перед ней.

– А! – проговорила она наконец глухо. – Так… это, значит, он нарочно все подстроил.

– Нет, нет, Леночка! – воскликнула пылко Зина, не желавшая, чтобы из-за нее обвиняли других. – Он ни в чем не виноват! Все вышло случайно…

И, путаясь и сбивая саму себя от волнения и поспешности, Зина начала рассказывать, как она сидела в гостиной, дожидаясь Юрия, которого задержали в какой-то комиссии, как раздался звонок, и вместо брата вошла вдруг Ольга…

– Отчего же ты не уехала тотчас, как только она вошла? – спросила Елена Николаевна, вглядываясь в нее теми страшными теперь для Зины глазами, которых она заранее так боялась.

– Я не знаю отчего… так… – тихо сказала Зина, боясь смотреть в эти глаза и думая, рассказать ли сестре все, все, как было, или удовольствоваться лучше тем, что просто признаться ей только в самом факте знакомства. Но природная правдивость ее возмутилась против этого, и ей казалось, что если она утаит что-нибудь из своего вчерашнего поступка, то это будет изменой Ольге и жалкой трусостью.

«Нет, – сказала она себе, опять невольно возмущаясь против своей подчиненности, – я не могу видеться больше с Леонтьевой, если мне не позволят этого, но зачем же я должна скрывать, что люблю ее! Разве я не могу любить кого хочу!»

– Да я и не хотела уезжать, Hélène! – твердо, стараясь быть спокойной, сказала она. – Я, напротив, давно хотела… познакомиться с ней… Я всегда любила ее.

Но когда она сказала эти слова и взглянула в лицо Hélène, Зина поняла, какой страшный удар нанесла ей, и невольно остановилась, боясь продолжать.

– Ну, что же дальше? – холодно, с какой-то недоброй усмешкой в глазах, сказала Елена Николаевна на вид довольно спокойно.

Она встала с кресла и, пока Зина откровенно и подробно, стараясь быть вполне добросовестной, рассказывала, – молча ходила по комнате, не прерывая ее больше ни одним словом и только зябко и нервно, точно ей все было холодно, куталась в свой большой теплый платок. Только когда Зина дошла до того места, как, уведенная няней, она снова вернулась в кабинет и бросилась к Ольге, Елена Николаевна молча на одно мгновение остановилась пред ней, и в глазах ее было столько страдания, что сердце Зины невольно сжалось; Зина не выдержала и протянула к сестре руки, точно моля простить ей.

– О, Леночка! – воскликнула она, плача и чувствуя себя теперь бесконечно виноватой пред сестрой. – Я лучше не буду больше рассказывать.

– Нет, рассказывай! – твердо проговорила Елена Николаевна. – Если ты могла все это делать, то почему же не можешь теперь говорить об этом? – спросила она с горечью в голосе и снова начала ходить по комнате, кутаясь в свой платок.

Тогда Зина уже, как бы в наказание себе, стала рассказывать дальше, мучаясь сама каждым своим словом, заставлявшим страдать Hélène.

Она не рассказала только своих разговоров с Ольгой об Алеше и о женитьбе на ней Юрия, но не скрыла ни того, что они целый час сидели обнявшись, ни того, как она просила Юрия обнять их обеих вместе с Ольгой… ни даже того, что хотела бы всегда продолжать с ней не только знакомство, но дружбу, потому что со вчерашнего вечера еще больше полюбила ее.

Когда Зина кончила и замолчала, Елена Николаевна ничего ей не сказала и по-прежнему молча ходила взад и вперед по комнате.

Зина уныло просидела несколько минут, покорно ожидая ее приговора, и это молчание было ей ужаснее всего. Она предпочла бы лучше, чтобы Hélène как-нибудь ужасно наказала бы ее и осыпала ее упреками, только не молчала бы так теперь.

– Леночка… – решилась она наконец сама позвать ее, – что же…

– Что? – отрывисто спросила Елена Николаевна. – Что? – И она остановилась прямо пред Зиной со сложенными на груди руками.

– Да что же ты ничего не говоришь!.. Господи! Все лучше, чем это…

– А что же мне говорить тебе, Зина, что? – крикнула Елена Николаевна с какой-то несвойственной ей страстностью. – Что? Разве я не вижу, не понимаю, что ты уже вся, всей душой предалась этой отвратительной женщине!

– О, Hélène!

– Да, да, отвратительная, ужасная женщина! Столько зла всем нам наделать! В год, в один какой-нибудь год, всех рассорить между собой, все испортить, все разрушить. Вредная, скверная женщина, которая только приносит раздор и несчастье тому дому, в который втирается! И я имею полное право ненавидеть ее и не желаю даже скрывать этого, хотя бы все вы влюбились в нее и предались бы ей всей душой!

Елена Николаевна говорила это почти кричащим голосом, с каким-то точно наслаждением, высказывая наконец то, что так долго таила про себя. На минуту она замолчала, как бы задохнувшись от волнения, и несколько мгновений ходила молча, только тяжело дыша и с гневно горящими глазами на возбужденном лице. Зина тихо плакала, не смея уже больше ничего ей возражать; никогда еще в жизни не видала она свою спокойную сестру рассерженной и взволнованной до такой степени, и это невольно пугало ее.

– Ну что же, – начала снова с неестественным спокойствием Елена Николаевна, – что же, она отняла у меня уже брата, – теперь, вероятно, отнимет также и тебя.

– О, Hélène! – жалобно воскликнула Зина, но Елена Николаевна с горечью перебила ее.

– Разве я не понимаю, что и ты уже успела влюбиться в нее, что и ты, как Юрий, почти готова уже бросить для нее дом и семью и бежать за ней, как побежал он, если только она пожелает поманить тебя! Разве я не вижу, не понимаю, как ты в душе обвиняешь и упрекаешь меня теперь и во всем оправдываешь ее! Ну что же, обвиняй, беги за ней, сторонись от меня, как уже сторонится Юрий, – все это я давно уже ожидала, и меня это нисколько не поразит. Вчера Юрия, сегодня тебя, завтра мужа, а там, быть может, даже и самых детей моих, потому что когда одна такая вредная женщина вотрется в семью, то все и все окончательно погибают один за другим!

– Но кого же она погубила? – робко, желая все-таки хотя немного заступиться за свое бедное божество, спросила Зина.

– Кого? Брата твоего – первого!

– Чем же она погубила его… это так только кажется тебе, Hélène, – сказала Зина, не видевшая никакой еще погибели в том, что Ольга с Юрием любили друг друга.

Елена Николаевна рассмеялась недобрым сухим смехом, в котором слышалось рыдание.

– О, глупая, глупая! – воскликнула она горько. – Конечно, ты этого еще пока не понимаешь, да и все вы не хотите понимать и говорите, что это только мне «так кажется»! Ну что же – погодите, чтобы и он в один прекрасный день покончил бы с собой так, как покончил уже Архипыч, тогда и вы, быть может, поймете это!

– Архипыч? – с ужасом, угадывая по лицу сестры что-то новое, страшное, прошептала Зина, начиная вдруг понимать, почему так расстроила Hélène эта смерть старого Архипыча.

– Да, Архипыч! – с каким-то наслаждением воскликнула Елена Николаевна, и, схватив со стола конверт с каракулями Савелия Петровича, бросила его на колени к Зине. – Да, Архипыч! – повторила она решительно. – Я не хотела говорить тебе этого… Я, как ребенка еще, щадила тебя от этого ужаса; но теперь я не буду скрывать – нарочно, чтобы ты узнала, какова эта женщина и до чего она доводит людей. Да, Архипыч умер не своей смертью, а повесился! Повесился потому, вероятно, что не желал видеть дольше весь этот срам, раздор и несчастие нашей семьи, которой он столько лет был верным слугой! И все вы, конечно, станете утверждать, что она тут опять ни при чем, что это даже опять-таки же одна я скорее во всем виновата, потому что я отправила его в деревню «в ссылку», как изволил выразиться тогда Юрий; а я говорю и буду говорить, что и тут виновата одна она и что Архипыч – не последний; что в конце концов она всех нас постепенно погубит! И тогда только вы наконец поверите мне и согласитесь со мной, а раньше, конечно, пока гром не грянет, мы ведь не перекрестимся!

Зина, уже не пытаясь ни заступаться больше, ни оправдываться, только молча плакала, и какой-то безотчетный страх и к Ольге, и к сестре все сильнее охватывал ее под влиянием всех этих страшных слов. Но Елена Николаевна только на мгновение пожалела ее. Она смутно сознавала, какой страшный вред приносит она теперь сестре. Вся ненависть ее к этой женщине, которую она так давно затаивала в себе, как бы прорвалась наконец каким-то бурным потоком, и она чувствовала сама, что уже не может ни сдержаться, ни опомниться, хотя, быть может, и будет потом жестоко раскаиваться и упрекать себя.

– Ну, погляди же, погляди же сама! – страстно воскликнула она, как бы все еще не удовлетворившись тем, что уже высказала. – Что дала эта женщина нашей семье? Посмотри, убедись сама: Архипыч удавился; у Юрия вся жизнь исковеркана, и бог весть еще, чем он кончит; у меня за весь этот год не было дня полного покоя; мне все отравляла одна мысль об этой женщине; я вечно, каждый день, каждый час ждала из-за нее какого-нибудь несчастья. У няни тоже дня без слез не проходит, и, без сомнения, кончится тем, что и она на старости лет принуждена будет так же уйти от Юрия, как уже ушел Архипыч. Наконец, твоя же подруга Мери, добрая, прекрасная девушка, с которой Юрий мог бы быть так счастлив, и та опять-таки несчастна из-за этой же все женщины! Ну кому из нас принесла она счастье, радость или просто хоть один покой только? Да и ты сама, ты, которую я так бережно оберегала от всего вредного, дурного, наталкиваешься вдруг опять из-за нее же на эту сегодняшнюю тяжелую сцену, которая, быть может, в один день испортит в тебе доверие к жизни больше, чем целый год страдания! И хорошо еще, если только этим кончится; а если твоя ослепленная влюбленность в нее пойдет все дальше и дальше, если она начнет все больше приобретать над тобой свое вредное влияние, вооружит тебя окончательно против меня, заставит тебя обманывать меня, постепенно испортит тебя, и весь тот долголетний труд мой, который я вложила в твое воспитание, за которое до сих пор я всегда могла с чистою совестью дать ответ и нашим матери и отцу – там и твоему будущему мужу – здесь! И все это сделала она, эта отвратительная женщина! И бог весть, что еще она наделает впереди… А они еще хотят, чтобы я любила ее, чуть ли не уважала даже! О, глупые, глупые, если бы только вы поняли, куда вы все идете из-за нее!

Елена Николаевна наконец замолчала и, походив еще немного, утомленно опустилась в кресло, уныло глядя перед собой куда-то в пространство.

Зина тоже ничего не говорила, потому что все в ней разом как-то спуталось, и она сама не знала теперь, кому и чему ей верить: Hélène ли, которой она с детства так безусловно привыкла во всем верить, или Ольге, которую почти не знала, но к которой безотчетно, наперекор всему, стремилось все ее существо. Только к тому чувству обожания Ольги, которое она питала прежде, примешалась теперь доля невольного ужаса и какого-то страха; она не знала, что ей делать, что говорить, и только, как испуганный ребенок, молча тихо плакала и боялась поднять глаза на изменившееся, сделавшееся каким-то чужим ей и страшным лицо сестры.

В эту минуту послышались чьи-то шаги – и вошел Чемезов.

Он быстро и внимательно оглянул обеих сестер и тотчас же понял, что объяснение между ними уже произошло – и произошло, по-видимому, очень бурно.

– Ну, – сказал он, нахмуриваясь и в то же время с невольной тревогой вглядываясь в Hélène, – я пришел, кажется, слишком поздно: вы уже успели переговорить…

– Да, мы уже успели переговорить, и ты можешь идти теперь, Зина! – холодно и окончательно овладевая собой, проговорила Елена Николаевна.

Зина покорно встала и вышла, по дороге мельком подняв на брата свои заплаканные и упрекающие, как ему показалось, глаза.

Чемезов дал ей выйти и внутренне приготовился к тяжелому объяснению.

– Итак, Hélène, – начал он не совсем неуверенно, – ты уже все знаешь.

Елена Николаевна прервала его.

– Да, я уже все знаю, – сказала она устало, но твердо, и в глазах ее снова блеснул огонек, – и нахожу себя слишком утомленной для того, чтобы продолжать опять этот разговор. К тому же он и совершенно бесполезен…

Чемезов задумчиво, с хмурым выражением в лице, помолчал минуту, как бы решаясь на что-то про себя.

– Да, – сказал он полустрогим, полутревожным голосом, видимо, стараясь быть в то же время спокойнее. – Да, но ты не знаешь самого главного, то, чего я теперь не хочу скрывать от тебя больше. Я, вероятно, в более или менее непродолжительном времени женюсь на Ольге, а потому ты поймешь теперь и сама, что встреча и знакомство их с Зиной принимают совсем иной характер!

Бледное лицо Hélène чуть-чуть вспыхнуло, и в уголках рта что-то болезненно дрогнуло.

– Ну что же, – сказала она также как будто вполне спокойно, – я давно уже это предвидела. Для меня лично это ничего не изменяет, потому что… потому что я люблю и уважаю людей не по родству, а по их личным достоинствам, и изменять сразу и себя, и свое мнение о них по заказу я не умею!.. Мои отношения к будущей жене твоей (она с видимым усилием и болью выговорила то, о чем когда-то так мечтала для брата и что теперь принесло ей столько горького разочарования) и мой взгляд на нее останутся все те же, и сама она останется для меня так же чужда и… и неприятна, как теперь! Я тебе это нарочно говорю заранее, чтобы потом не могло быть никаких недоразумений между нами по этому поводу. Но… но если жалкие остатки лично наших с тобой отношений могут остаться хоть сколько-нибудь сносными, то я буду очень рада. Я надеюсь, что мы с тобой понимаем друг друга; но если ты не можешь принять таких условий… то… то нам остается только совсем разойтись… хотя, конечно… мне это будет… более чем трудно и тяжело… – Голос Елены Николаевны задрожал, и в суровых глазах ее мелькнуло на миг прежнее нежное и страдающее в то же время выражение; но она тотчас же пересилила себя и, видя, что брат хочет прервать ее и сказать что-то, быстро заговорила опять: – Об этом, впрочем, мы говорить не будем, потому что ты должен это понимать без всяких слов и уверений с моей стороны. А теперь… теперь вот прочти это письмо! – И она с каким-то зловеще блеснувшим огоньком во взгляде передала Чемезову письмо деревенского управляющего, извещавшее о смерти Архипыча.

Елена Николаевна страстно любила всю свою семью, но в лице ее, когда она увидела, как испуганно побледнел брат, читая ужасные строки, мелькнуло почти торжествующее выражение; хотя исполнение ее мрачных предсказаний было тяжело ей самой, но все-таки же она почти торжествовала, что они мало-помалу начинают исполняться, – следовательно, она права.

В жизни Ольги настала тяжелая эпоха. Она думала отдохнуть за время поста, но все сложилось так, что отдыха и спокойствия оказалось еще меньше, чем за время сезона. Прежде всего, ее страшно поразила смерть Архипыча, за которую в душе ее поднимался какой-то невольный тяжелый укор и сознание своей косвенной вины. Эта ужасная смерть отразилась даже и на ее отношениях с Чемезовым, внеся в них что-то тяжелое и как бы укоряющее их обоих.

– Боже мой! – с ужасом сказала она, когда Чемезов только что рассказал ей об этом. – Это он нарочно сделал… назло мне… чтобы отомстить и мучить меня потом всю жизнь!

– Как тебе не стыдно говорить такие вещи! – с упреком сказал Чемезов, хотя в душе сознавал, что в этом есть доля правды.

На него эта смерть подействовала еще сильнее, чем на Ольгу, на которую вообще все впечатления действовали со страшной силой, но зато скоро и сглаживались. Чемезов долгое время не мог освободиться от гнетущего, все отравлявшего ему состояния духа, которое усилилось еще более от того, что на другой день после этого известия Зина заболела довольно серьезно и больше двух недель была в опасности. Елена Николаевна, видимо, крепилась, пересиливая себя, и все время нежно ухаживала за сестрой, но вид у нее был такой угнетенный, что Чемезов боялся за нее еще больше, чем за больную Зину. Они уже не поднимали больше никаких неприятных объяснений и разговоров, как бы молча сговорившись пощадить друг друга на это тяжелое время. Чемезов, у которого, под влиянием всего случившегося, вернулась к сестре вся прежняя глубокая нежность, старался избегать каждого неосторожного слова, которое еще больше могло бы расстроить ее. Он чувствовал сам, хотя старался не замечать этого и не думать о том, что после смерти Архипыча между ним и Ольгой словно что-то оборвалось, тогда как Hélène опять стала гораздо ближе ему. Порой в голове его невольно мелькала мысль, которой он не хотел верить, отгоняя ее прочь, но которая все-таки приходила ему в голову, мысль, что, быть может, Hélène и няня правы, говоря, что Ольга принесла несчастие в их семью, такую мирную, любящую и счастливую прежде.

Конечно, Ольга не была виновата в том, что угрюмый и упрямый старик, всегда склонный к меланхолии, так ужасно покончил с собой, и, конечно, она не была виновата также и в том, что на юную, впечатлительную Зину так сильно подействовали истории последнего времени. Не была она виновата и в том, что Hélène, в сущности, совсем не зная ее и построив свое мнение о ней почти теоретически, с чисто женским упорством не хотела отрешиться от него и тем только усложняла положение, мучая и себя, и других. Но… но тем не менее, не будь Ольги – не было бы и всех этих неприятных последствий.

Чемезов видел, что все его родные, с няней во главе, смотрят теперь на Ольгу как на причину смерти Архипыча и еще больше вооружились против нее. Няня даже прямо называла ее «убийцей» и относилась к ней с такой злобой и ненавистью, что Чемезов каждую минуту опасался какой-нибудь новой истории. Ничего нет хуже, как положение мужчины, очутившегося среди ненавидящих друг друга, но любящих его женщин, которые вдобавок еще имеют большие или меньшие права на него. А именно в таком положении очутился Чемезов, и как это ни странно, но именно это-то неприятное положение и спасало его. Как на человека, склонного к сосредоточенности и в то же время нервного, на которого впечатления действовали с усиливающейся, а не уменьшающейся по мере времени силой, смерть Архипыча – не будь этого неприятного положения «между двух огней», как говорила Ольга, – подействовала бы еще сильнее, тогда как теперь все главные его заботы и старания сосредоточивались только на том, чтобы как-нибудь примирить и смягчить этих ненавидящих друг друга, но любящих его женщин. Он должен был постоянно быть настороже и с Ольгой, которая стала страшно раздражительна и обидчива, и с Hélène, один убитый вид которой глубоко огорчал его; а тут еще старая няня каждую минуту порывалась наговорить Ольге неприятностей. Все это утомляло и раздражало его, мешая работать, и он был почти доволен в те дни, когда не видел ни Ольги, ни Hélène. Они были ему по-прежнему дороги, к тому же и каждая из них по-своему искренне страдала теперь из-за него, и потому, любя и жалея их, он поневоле прощал им все то, чем они мучили его, и старался не только сам терпеливо пережить это тяжелое время, но и им еще помочь переживать его.

Труднее всего было ему с няней. В ней не было ни спокойной сдержанности Hélène, ни врожденной деликатности Ольги. Она плакала и жаловалась по целым дням на свою судьбу, и жалела, кажется, не столько Архипыча, сколько саму себя, ожидая теперь и себе всяких бед и несчастий. Ей точно доставляло какое-то удовольствие мучить Чемезова своими жалобами и слезами.

– Что же, – как-то многозначительно и таинственно говорила она, точно намекая на то, что и с ней может то же случиться, хотя знала прекрасно, что с ней этого никогда не может случиться, хотя бы уж из-за одного того, что она считала это самым страшным и незамолимым грехом. – Что же, человека до всего довести можно; и не рад, да сделаешь!..

Одна Настасья ничуть, кажется, не смутилась и не огорчилась смертью своего врага.

– Туда ему и дорога! – злобно проговорила она раз, когда няня начала ей жаловаться и рассказывать об их «несчастье». – Недобрый человек был – недоброю смертью и помер, – сказала она, даже не перекрестившись.

Няня страшно разобиделась и рассердилась на нее за это.

– Ну, – сказала она также озлобленно, – чрез вашу-то барыню и всем туда дорога, пожалуй, будет! Кто уж с ней до добра дойдет!

С этих пор приязненные отношения между ними кончились, и Настасья поклялась, что ноги ее здесь больше не будет.

– Воля ваша, матушка Ольга Львовна, а я туда больше не пойду! – заявила она, придя домой. – Кого хотите теперь туда посылайте, а уж меня увольте!

– Что там еще такое? – хмурясь, спросила Ольга, и хотя Настасья ничего ей больше не рассказала, а сама она не стала расспрашивать ее, но тем не менее она и без рассказов прекрасно поняла, «что именно там еще случилось», и действительно перестала с тех пор посылать туда Настасью со своими поручениями.

Раз как-то, когда Ольга сама услышала одно из подобных няниных замечаний, которое та проговорила почти за спиной ее, она не выдержала и при свиданье с Чемезовым воскликнула:

– И ты еще хочешь, чтобы мы женились! Да разве ты не чувствуешь, как все твои глядят на меня! Как ненавидят! Ведь они вечно будут стоять стеной между нами, вечно будут вооружать тебя против меня! О нет, нет! Если бы я даже и решилась бросить сцену, то все равно нам невозможно было бы обвенчаться!

– Ах, вздор все это! – нетерпеливо прервал ее Чемезов.

В душе он сознавал то же самое, но вопреки всему он не хотел придавать этому значения и, раз решившись жениться на Ольге, хотел во что бы то ни стало поставить на своем. Чем больше было препятствий к исполнению какого-нибудь его желания, тем сильнее всегда хотелось ему добиться своего.

– Вздор! – повторил он, – напротив, тогда-то именно и докончится все это само собой. Они увидят, что дело все равно уже сделано, значит, его не переделаешь, и поневоле успокоятся; а так, чем дольше это продолжать, тем хуже только будет.

Ольга недоверчиво слушала и с сомнением покачивала головой. Но ей было приятно, что ничто: ни родные, ни Hélène, всегда имевшая на него такое влияние, ни даже сама страшная смерть Архипыча не могут поколебать его в желании жениться на ней. И в то же время ей было как-то жутко от сознания такой сильной, упорной воли в нем, которой, как она начинала уже предчувствовать, рано или поздно она должна будет уступить. Ей было и обидно, и страшно думать, что день такой действительно когда-нибудь наступит, – день, в который она всему изменит, от всего отступится, все променяет – на одного человека! Все, что так она любила, чему раньше служила с такой гордостью, так преданно, чему служил ее отец и почти все братья и сестры и чему сама она думала прослужить всю свою жизнь! Что сказал бы теперь на это ее отец? Что он посоветовал бы выбрать ей? Она прекрасно знала – что и заранее краснела и презирала себя за то, что, быть может, выберет не то, что посоветовал бы ей отец! О брате Сергее она не решалась и думать. Между ними прервалась даже переписка, он, видимо, не мог ей простить того, что она бросила Москву, и продолжал сердиться на нее; как же он, значит, будет сердиться и презирать ее, когда она бросит и саму сцену! Все лучшие друзья ее возмутятся и никогда не простят ей такого поступка!

Если бы Чемезов не сказал тогда этих страшных для Ольги слов, что чрез год они должны будут разойтись или обвенчаться, Ольга, конечно, ни одной минуты не остановилась бы на мысли оставления сцены. Но эти слова пугали и мучили ее; она знала его характер и знала, что он действительно способен будет разойтись с ней. Разойтись! То есть навсегда потерять его – никогда больше не видаться с ним, сделаться ему чужой, совсем чужой! И это теперь, когда все ее существо как бы слилось уже с ним, когда для нее нет почти самой жизни без него, когда в ней развилась какая-то непреодолимая потребность видеть его каждый день, знать каждый час его жизни, – и вдруг разойтись! Разом оторваться от всего! И конечно, его сейчас же тогда женят; все родные воспользуются таким удобным моментом и нарочно, чтобы только не дать им снова сойтись, постараются употребить все усилия, чтобы как можно скорее женить его! Да, вероятно, и он сам тогда, чтобы отомстить ей и скорее только забыть ее, не станет больше противиться этому. И, как бы дразня и мучая себя еще больше, Ольга представляла себе эту не существующую пока, но уже страшную и ненавистную ей женщину, которая заменит ему ее, получив все ее права на него, которая, быть может, так привяжет его к себе, что вытеснит даже само воспоминание о ней, Ольге! И он будет любить ее, будет ласкать так же, как любит и ласкает теперь ее! У них будут дети, – эти дети, которых он так желает и, боже мой, боже мой, и это будет уже не на какой-нибудь жалкий год, много два, как с нею, а на всю жизнь! А она! Что будет тогда для него она! Просто одна из интриг молодости!..

Когда все эти мысли приходили ей в голову, – что особенно часто случалось в бессонные ночи, когда все кругом ее успокаивалось и засыпало, и одна она, терзаемая ими, не могла заснуть, – на нее нападала тогда такая жестокая тоска и отчаяние, что она металась на постели вся в холодном поту, не зная, чем заглушить эту муку страшной ревности и какой-то почти физической боли, находившей на нее в такие минуты… И опять, опять она останется одна! И это уже не смолоду, когда вся жизнь еще впереди, когда нестрашно быть одной, а теперь, когда ей уже тридцать лет и жизнь идет на поворот к спуску! Когда все лучшее уже прожито и ждать нового почти нечего… Ну что же! Начнется угар, «прожигание» жизни; ведь надо же наполнять чем-нибудь ее, эту жизнь, эту ноющую пустоту, а главное, заглушить как-нибудь все эти страшные мысли… На новую любовь, на страсть, на простое даже увлечение, только настоящее, искреннее, живое, какие бывали прежде, у нее уже не хватит ни сил, ни желания. Да и как пошлы кажутся ей теперь все эти увлечения теперь, когда она узнала настоящую любовь! Как могла она идти на них прежде и даже находить в них какую-то прелесть! Она краснела, стыдясь самой себя, при одном воспоминании о них. А между тем, едва узнают, что она «свободна» – боже мой, какое это отвратительное слово: «свободна», точно дом какой-то, который «свободен от постоя» и должен обязательно отдаваться внаймы! – и вот, как только узнают, что она снова «свободна», сейчас же начнутся опять все эти пошлые, отвратительные ей теперь ухаживания…

Снова все эти господа, которые теперь, зная о ее любви к Чемезову и потому, ни на что пока не надеясь, смотрят на нее равнодушными, почти презрительными глазами, – тогда сейчас же начнут опять эту обидную, унизительную для нее как для женщины, какую-то словно охоту на нее, «скачку с препятствиями в ожидании первого приза», как говорит Милочка. И все ведь это делается под видом восхищения, поклонения и чуть ли даже не служения «святому искусству»! Ах! Знает она это поклонение искусству! И разве им она нужна? Нужно ее имя, нужен эффект и успех, который приятно бы щекотал самолюбие! Нужно, чтобы другие знали, удивлялись и говорили бы: «A N. N., представьте, ведь с Леонтьевой!» – «Неужели с Леонтьевой! Каков!..» Будь она точно такая, как и теперь, но только не известной актрисой, а просто какой-нибудь госпожой Сидоровой или Карповой, разве предпринимались бы тогда все эти облавы на нее! Кому она понадобилась бы; не было бы никакого шику добиться ее внимания… И это вместо того, чтобы стать женою человека, который действительно любит ее, которого боготворит сама она, – вместо того, чтобы с чистой, спокойной душой, радостно и гордо идти с ним рука об руку всю жизнь и сознавать себя всегда достойной его любви, его уважения, его доверия… А главное, главное – знать, что он уже совсем и на всю жизнь ее, что никто и ничто не может уже отнять его от нее… чтобы даже он сам не мог уйти и бросить ее, как может это сделать теперь, как только пройдет любовь!

– Боже мой! Но о чем же я!.. – говорила она себе в порыве какого-то просветления, и изумлялась сама, зачем создает себе всю эту муку, придумывает разные препятствия, когда все это, в сущности, так просто, так легко, ну конечно, что может быть проще! Они обвенчаются, и кончится эта мука, эти сомнения, и они оба наконец успокоятся и отдохнут тогда в полном, настоящем счастье, которое уже ничто не будет отравлять. Но через миг она вспоминала опять, что для этого прежде всего надо бросить сцену, и снова ужас и тоска охватывали ее, и она бессильно опускала голову на подушки и лежала так в каком-то оцепенении, глядя широко раскрытыми глазами в темноту комнаты, в которой неясно обрисовывались контуры предметов.

– Ну, хорошо, – говорила она себе опять, – хорошо! Предположим, что я оставлю сцену и выйду за него – разве будет это тем полным счастьем, каким я воображаю его себе теперь? Разве я могу забыть сцену, разве не буду всегда рваться назад к ней, всегда сожалеть и раскаиваться, что бросила ее? Конечно буду, буду и буду, и только отравлю этим жизнь и ему, и себе! Или, наоборот, предположим, что я разойдусь с ним и останусь на сцене. Но разве я могу забыть его, разве не буду всегда, каждую минуту рваться назад к нему, к его любви? Да я возненавижу и саму сцену за то, что бросила ее для него, точно так же, как очень может быть, что возненавижу его, если для него брошу сцену! Ну, предположим даже самое лучшее, что все останется так же, как и теперь, то есть что мне останется и сцена, и он; разве могу я быть спокойна по-прежнему, как была спокойна до него, разве этот разлад с самой собой прекратится? Конечно нет! Потому что для сцены нужно, чтобы я всегда была свободна, чтобы я всегда, беспрепятственно и независимо, располагала собой и всецело бы принадлежала ей, а ему нужно, чтобы я именно не была свободна, чтобы я зависела прежде всего от него и принадлежала бы более ему, чем сцене! Значит, сцена все-таки же будет в забросе, и артистка во мне все-таки всегда будет неудовлетворена! Да не только он, но даже и я сама, разве я не рвусь, в сущности, к тому же самому, то есть чтобы совсем принадлежать ему и чтобы он, в свою очередь, вполне, без всяких помех, принадлежал мне! Неужели же актриса не только не должна выходить замуж, но не должна даже и любить так, как люблю теперь я и как могут любить все другие женщины! Любить, желая отдать дорогому человеку всю душу, посвятить ему всю жизнь!.. Когда были мои увлечения, эти пошлые, жалкие увлечения, они мне ни в чем не мешали, потому я знала твердо и ясно, что прежде всего сцена, а потом уже все остальное, и что никакого даже вопроса, ни одной минуты колебания не могло быть в этом выборе. А теперь моя любовь, моя прекрасная, очищающая меня саму в собственных глазах любовь моя мешает мне, связывая меня на каждом шагу, потому что я прежде всего стремлюсь связать себя с ним, стремлюсь только как можно чаще быть с ним, видеть его, и почти каждая моя мысль, каждое желание прежде всего принадлежат ему, а потом уже всему остальному… Брак! Брак! Да разве этот брак заключается для меня только в том, что меня обведут с ним вокруг аналоя и что люди, «общество» признает нас супругами! Брак этот во мне, в моей душе, в моей любви к нему. Брака церковного, признанного, еще не существует между нами, а разве я не такая же уже в сущности жена ему? Разве не пошла бы я теперь за ним в Сибирь, на каторгу? Разве вся моя жизнь не принадлежит уже ему и разве я тогда больше буду любить его? Значит, брак в существе, брак нравственный уже существует между нами и мешает моей деятельности так же, как мешал бы и брак действительный. И вот я верчусь как белка в колесе и не могу найти выхода или хоть спокойствия, по крайней мере; да и никогда не найду их, потому что, конечно, можно было бы соединить благополучно и то и другое вместе, и его, и сцену, но для этого надо совсем иное отношение или к сцене, или к любви, или, вернее, и к тому и другому вместе, а я этого не могу; значит, для меня и выхода, а вместе с выходом и выбора быть не может. А между тем я все-таки должна найти этот выход и сделать этот выбор, – и в этом-то и заключается весь ужас и мука моего положения!

Ольга чувствовала сама, как не хватает ей характера. В ней как бы поселились два борющихся, враждебных друг другу существа и не давали ей покоя, мучая ее, как только может мучить человека какая-нибудь забившаяся в голову болезненная, гнетущая все существо мысль, которая даже во сне давит его тяжелым кошмаром.

Если бы сцена продолжала давать ей, как давала прежде, одни только радости успеха, то положение ее было бы гораздо проще, потому что оставить ее казалось бы ей окончательно невозможным. Но сцена нынешнего года давала ей гораздо больше огорчения и разочарования, утомляя и раздражая ее интригами и неприятностями, и потому Чемезов, в любви которого было для нее пока еще больше радости, чем огорчения, невольно сильнее привлекал ее к себе, и она невольно сравнивала вечные волнения сцены с той спокойной жизнью, которая могла бы открыться ей с ним. Ко всему этому внутреннему разладу с собой прибавилось еще одно обстоятельство, еще больше смущавшее ее. Дело в том, что Барсуков задумал предпринять артистическое турне и настойчиво звал Ольгу ехать вместе с ними. Он почти и придумал-то его исключительно для нее и потому решил ждать ее до последнего дня и, набирая всю труппу, оставлял свободным только ее место в надежде, что она все-таки еще надумает и поедет с ними.

– Ах, сделай милость, кончай с кем-нибудь скорей! – нетерпеливо сказала Ольга, когда он опять уже на Святой, чуть не в двадцатый раз, заговорил с ней об этом. – Я тебе сказала, что не поеду, и не поеду, – чего же ты продолжаешь мучить меня своими приставаниями!

Она, конечно, еще лучше его знала, как это путешествие было бы ей полезно, как освежило бы, подняло бы снова ее упавшую энергию, которая ей именно теперь была так нужна; но точно так же она прекрасно знала и то, что никогда не решится уехать от Чемезова на три месяца, и потому просьбы и убеждения Барсукова только раздражали ее.

– Ну что же, – сказал Барсуков упрямо, – все равно, мне еще чуть не с половиной труппы в Москве кончать придется – заодно уж и с Раевской там же покончу, если ты окончательно не поедешь! А может, на мое счастье, ты еще и надумаешь!

Он собирался выехать на другой же день по окончании сезона; у него все было готово, и задержка была только в Ольге. Он нарочно для Ольги, чтобы еще больше заманить ее, пригласил нескольких артистов из московского театра, которые должны были дожидаться их в Москве, чтобы оттуда уже ехать всем вместе дальше на юг России.

Сезон в этом году был очень короткий и кончался почти тотчас же вслед за Пасхой, что, с одной стороны, Барсукову было очень удобно, а с другой – беспокоило его, что он не успеет за это время уговорить Ольгу.

Дня за три до конца сезона в одной из петербургских газет вышла большая статья, в виде как бы итога истекшего сезона, под заглавием: «Леонтьева и Княжева».

Сравнивали обеих артисток с кажущимся беспристрастием и пониманием будто бы дела; статья была написана даже довольно любезно по отношению к Ольге, но пока она читала ее, у нее похолодели руки и заныло сердце.

Между прочим говорилось:

«Прежде мы видели г-жу Леонтьеву только в редкие гастроли, когда она являлась пред нами в своих лучших ролях, и роли эти, повторяясь ею чрез большие промежутки, не успевали приглядеться публике. К тому же эти три-четыре роли действительно были выработаны г-жой Леонтьевой до мельчайших подробностей, а потому видевшие ее в них петербуржцы могли думать по ним, что талант этой артистки могуч и обширен. Но вот г-жа Леонтьева приехала к нам уже на целый сезон, и невольно задаешь себе вопрос: что же нового дала она нам за этот год? С какой новой стороны показала она свой талант? Все те же две-три, окончательно всем приглядевшиеся старые роли, да две или три новые еще для петербуржцев, в которых г-жа Леонтьева чередовалась с г-жой Княжевой, и от чего, увы, приходится сознаться, талант г-жи Княжевой обрисовался только еще ярче и прекраснее. К тому же исполнение г-жи Леонтьевой было теперь часто очень неровно, даже небрежно. Говорят, что в этой небрежности виноваты какие-то посторонние, «семейные» – если можно так выразиться – обстоятельства, сильно влиявшие на артистку; но ведь публике нет дела до этих всяких побочных обстоятельств, она идет смотреть актера, а не человека, и актер должен всегда это помнить. На сцене нельзя носиться со своим личным «я», его нужно забыть, нужно, чтобы оно никогда не сквозило в исполняемых образах. Зрителю нужны и важны не чувства, одолевающие актера как человека, а только чувство того лица, которое он изображает как актер. Вот в этом-то и есть огромная заслуга г-жи Княжевой, которая умеет вполне отрешаться на сцене от своего собственного «я». Посмотрите, какая вечно живая, вечно новая прелесть в ее исполнении; это сама жизнь, которую никогда не устаешь смотреть. Княжева играет пять раз в неделю и всегда одинаково в ударе, одинаково прелестна и так далее».

Подсмеивались потом, между прочим, над тем преждевременным и, как оказалось, теперь совсем неосновательным восторгом, охватившим всю петербургскую публику, когда сделалось известным, что Леонтьева переходит сюда из Москвы, и над тем, как эта петербургская публика с непостоянством, вечно жаждущим только новинок, и присущим только ей одной легкомыслием вдруг чуть не вся разом отвернулась от прежней своей любимицы Княжевой, которой восхищалась раньше целых десять лет, и все надежды возложила только «на новинку», и как теперь, разочаровавшись понемногу в этой новинке, снова вернулась один за другим все к той же Княжевой, которая вышла полной и блестящей победительницей в этом «турнире» своего рода.

Статья была большая, и Ольга, с трудом пересиливая себя, дочла ее до конца, хотя буквы прыгали и сливались у нее пред глазами, и к щекам приливал горячий румянец стыда и негодования.

Она почти не понимала тех фраз, что читала, схватывая только смысл того, что ее более или менее деликатно развенчивали из крупных талантов и, подтасовывая факты, унижали ради ее соперницы. И еще, помимо этого, бесцеремонной, грубой рукой вторгались в ее личную жизнь, делали какие-то двусмысленные намеки и задевали ее уже не только как артистку, но даже как женщину, на что не имели никакого права и что более всего возмутило ее. А она была бессильна и ничего не могла сделать; она не могла также публично заявить, что это все – ловкая подтасовка и извращение фактов, что она играла все в тех же надоевших всем ролях только оттого, что ей не давали играть в других; что ее заставляли чередоваться с Княжевой не в ее ролях, а в ролях, написанных большею частью для этой же торжествующей теперь над ней Княжевой, а ее ролей, в которых знали, что она была хороша, в которых она могла бы явиться в новом свете пред публикой, ей не давали нарочно, чтобы в угоду кому-то окончательно затереть ее, чего и добились наконец.

– Ах, какая гадость, какая бессовестная гадость! – говорила она себе с негодованием. – И все, все, кто только захочет, могут врываться в мою душу, в мою частную жизнь! Копаться в ней нечистыми руками, публично раскрывать ее для всеобщего сведения и удовольствия! И все это с полным сознанием какого-то права! Сегодня выпустят подобную статью, завтра – какую-нибудь пошлую карикатуру вроде той, как на прошлой неделе! И я ничего не могу, никому не смею запретить, потому что я – какое-то общественное достояние, с которым каждый может распоряжаться как захочет!

– Оленька, – сказал ей в утешение Барсуков, который тоже прочел эту статью, наделавшую злорадный шум в закулисном мирке, – так ли еще, милая, нашего брата отделывают! На меня вот раз написали, что я в своей деревне два кабака содержу, а у меня отроду даже и деревни-то никогда никакой не было! Да что с ними поделаешь! Знаешь пословицу: любишь кататься, люби и саночки возить!

Чемезов приблизительно сказал ей то же самое.

– Я не понимаю, – заметил он, – отчего ты так волнуешься; мало ли кто что напишет – нельзя же из-за всего так мучиться! С этим уж надо мириться и идти на это, раз что выступил на какую-нибудь общественную деятельность, это общая участь всех людей, стоящих на виду. Каждого из нас, не только актера, но кого угодно могут задеть каждую минуту и печатно критиковать нас и наши действия. Можно обращать на это внимание или не обращать, но в отчаяние приходить и так волноваться, понятно, уж не стоит!

– Да ведь если бы они разбирали и критиковали меня как актрису хотя бы даже пристрастно, несправедливо, как теперь, просто из угоды кому-нибудь одному или какой-нибудь там партии, я бы ни слова не сказала; но какое имеют они право задевать меня как женщину, вторгаться в мою личную жизнь, делать разные пошлые намеки!..

– Ну уж это, – сказал Чемезов, пожимая плечами, – отражение наших нравов. Права на это у них, конечно, нет, но так как и запретить им это трудно, то они и пользуются этим.

– И хуже всего ведь то, что это страшно влияет на толпу; ведь чуть не у половины из этой толпы нет своих собственных мнений, своего собственного понимания, а есть только мнения той газеты, которую они читают и слова которой потом повторяют! Ах! – воскликнула она вдруг страстно. – Если бы ты знал, как порой мне хочется быть совсем частным, никому не известным, никому не интересным человеком, который живет себе тихо и спокойно в своем углу, и никто не смеет трогать его, никто не смеет врываться к нему ни в душу, ни в жизнь. Право, в другой раз так устанешь от этого вечного стояния пред толпой, что самой простой женщине завидуешь!

– Да, но ведь сделаться такой простой женщиной зависит теперь от тебя самой! – сказал Чемезов усмехаясь. Ольга опомнилась, что выдала себя нечаянно, и, вся вспыхнув, сердито нахмурилась.

– Ах, я не про то говорю! – сказала она нетерпеливо. – Я говорю о тех, которые и не выступали никогда на эту «общественную дорогу», как ты говоришь! О тех, что всегда были только в этой толпе и терялись в ней среди других. А раз попробовав эту общественную деятельность и особенно нашу сценическую… оторваться уже трудно… Это что-то вроде азартной игры в карты! Играешь счастливо – жаль бросить, потому что хочется выиграть все больше и больше; играешь же несчастливо, не хочешь бросить, потому что хочешь отыграться. А хуже всего, – прибавила она, сумрачно сдвигая брови, – когда играл сначала слишком счастливо, а потом начал вдруг проигрываться. Эти игроки опаснее всех!

Чемезов мельком взглянул на нее, но ничего не ответил. Она полулежала на оттоманке, подложив руки под голову, и уныло смотрела на огонь камина; но вдруг лицо ее оживилось и точно повеселело.

– Да, – заговорила она, привставая, – да, конечно, интриги всегда и везде есть, и везде они, конечно, одинаково гадки!.. А у нас, быть может, они даже хуже и сильнее, чем где бы то ни было. Я это по себе знаю… я сама, особенно когда меня раздразнят так, как теперь… способна приняться за них, – проговорила она глухо и не глядя на Чемезова, как бы стыдясь своего признания. – Но все-таки же у нас есть нечто очень важное, чего нет почти ни на какой другой общественной деятельности!

– Что же это такое? – спросил Чемезов с маленьким сомнением. Он думал, что она опять будет говорить о том пресловутом «товариществе», которое будто бы существует между артистами, о чем она так часто и горячо говорила прежде и чему он теперь, по ее же примеру, уже плохо верил. Но она сказала совсем другое.

– Это? Это суд публики! Например, у вас ведь также интриг достаточно, пожалуй, даже не меньше, если не больше еще, чем у нас, – но у вас все происходит келейно, посторонние зрители не допускаются, а публике почти всегда преподносятся уже готовые суждения, иногда даже специально для нее заранее приготовленные, и ей волей-неволей приходится мириться и соглашаться с ними. А мы действуем все-таки, как бы там ни было, пред открытой занавесью, и толпа сама может судить нас, порицать или одобрять, и с мнением этой толпы приходится поневоле считаться. Ведь не все же действительно, как я сказала, только повторяют мнения своих газет! Если хоть одна треть останется самостоятельной и беспристрастной, то и ее уже вполне достаточно для того, чтобы она могла влиять – и очень сильно – на справедливый ход дела! Нас могут всячески затирать, унижать, не давать нам ролей, как мне теперь, одним словом, делать все, чтобы только насильно охладить и отучить от нас публику и всеми неправдами заставить ее понемногу забыть нас; но если она действительно любила нас, то поверь, что, несмотря ни на что, она все-таки не охладеет и не забудет своих любимцев и при случае сумеет так их принять, так выразить им свое сочувствие и эту любовь свою, что, право, одной этой минутой все искупит и за все наградит! А у вас и у всех вообще, у которых занавес никогда не поднимается, а толпа ни в чем не участвует, – подобной минуты быть никогда не может!

– Да, – сказал Чемезов, охотно соглашаясь с ней на этот раз, – у нас этого преимущества, конечно, нет, но к нам ведь оно почти и неприменимо! Оценить талант актера и судить о его игре может более или менее всякий; но чтобы являться судьями и советчиками хотя бы, например, в наших делах, требуется такая подготовка и специальность знаний, которой у большинства из толпы, конечно, не может и быть!

Ольга вдруг замолчала и, увлекшись какими-то своими мыслями, рассеянно остановилась посреди комнаты, видимо даже не слыша его.

В воскресенье она должна была играть в последний раз. Для нее наконец поставили «Медею», к постановке которой она отнеслась сначала вяло и безучастно, потому что прекрасно понимала, что пьеса, подобная «Медее», не могла привлечь много публики в такое время года, когда уже начались спектакли и музыка за городом, куда тянуло большинство. Эта постановка, которой она безуспешно добивалась целую зиму, была как бы насмешкой над ней; ей точно кинули напоследок лакомый кусок, которым было уже слишком поздно утолять голод, чтобы только отвязаться и иметь право говорить потом: «Помилуйте, мы для вас даже “Медею” ставили». Но сейчас, пока она говорила Чемезову о том, как толпа может наградить артиста, ей вдруг пришла в голову новая мысль, почему-то не приходившая раньше.

– Хорошо, так я докажу это на самой себе! Погодите же! – сказала она, мысленно обращаясь с угрозой к кому-то. – Так вы вздумали развенчивать меня, вздумали доказывать, что я какое-то жалкое, бездарное ничтожество, хотя прежде сами чуть что не молились на это ничтожество; ну так посмотрим же теперь; хорошо же, я буду играть так, как не играла еще никогда! Вы решили совсем похоронить меня, сдать в архив, как надоевшую, ненужную больше игрушку, но вы не рассчитали, что я могу еще воскреснуть назло всем вам, так страстно желающим этого! Будем же бороться, будем! Вы сами довели меня до того, что во мне лопнуло наконец терпение и снова проснулась энергия, – и теперь посмотрим, кто еще победит! – И она засмеялась злым, торжествующим и угрожающим смехом и начала взволнованно ходить по комнате, думая о том, как победит она всех их и все их интриги этим последним спектаклем!

Но вот день этого последнего спектакля настал, а Ольга еще с утра почувствовала, что у нее сегодня ничего не выйдет. Она была совсем не в таком настроении. Во-первых, накануне она поссорилась с Чемезовым. Ссоры, в сущности, не было, но было нечто другое, такое же неприятное и что к тому же все чаще начало повторяться между ними, – какое-то тяжелое, недовольное друг другом состояние, происходившее иногда из-за какого-нибудь на вид даже незаметного пустяка, которое тем не менее разрасталось во что-то точно серьезное и угнетающее их обоих. Потом другие актеры, роптавшие на постановку «Медеи» в такое позднее время, так вяло и неохотно относились к своим ролям, что у Ольги, глядя на них, поневоле опускались руки: кто уже забыл свою роль, кто никогда даже и не играл ее и бранился теперь, наскоро, кое-как подучивая ее, и все вместе, нехотя, зевая и ропща, не репетировали как должно пьесу, а небрежно, заложив руки в карманы, цедили сквозь зубы слова своих ролей.

Ольга предчувствовала, что и на спектакле будет немногим лучше.

Вечером театр был почти пуст. Этот вечер был так хорош, что большинство публики устремилось за город, где в этот день было сразу несколько «открытий».

Когда Ольга вышла и увидела пустую залу, от которой веяло холодом и скукой, и вялые фигуры своих товарищей, сонно двигавшихся по сцене и не игравших, а только притворявшихся играющими, – то и последняя искра вдохновения потухла в ней, и она стала играть почти так же, как и ее товарищи, больше только притворяясь, что играет.

Пустой вид театра всегда подавляющим образом действовал на нее, поневоле расхолаживая то живое вдохновение, которым она так действовала на толпу. На этот раз совсем не чувствовалось между артистами и зрителями того духовного сродства, которое, переходя и отражаясь каким-то точно электрическим током с актеров на толпу и с толпы на актеров, еще сильнее воодушевляет и тех и других и приводит весь театр в то нервное, полное восприимчивой впечатлительности состояние, в котором и зрители, и исполнители как бы сливаются в нечто целое, близкое и понятное друг другу.

Теперь же этого соединения совсем не чувствовалось; актеры играли вяло, неохотно, почти не заботясь о том, чтобы производить какое-нибудь впечатление, и желая только одного – дотянуть скорее как-нибудь до конца этот скучный спектакль и вырваться на волю, а публика тоже оставалась вполне равнодушной к тому, что делалось на сцене, и следила не только без интереса, но прямо с видимой скукой и тоже, кажется, желала только, чтобы спектакль скорее кончился и можно было бы наконец разъехаться по домам.

С каждым актом это чувствовалось сильнее. В антракте кое-кому хлопали и вызывали Ольгу, но как бы только из одной вежливости да по привычке, и вызовы эти затихали скорее, чем актеры успевали выходить на них.

Только наверху в одной из лож собралась группа каких-то гимназистов, которые кричали и аплодировали, перевешиваясь чрез барьер. Но и они не могли приподнять вялое настроение театра; актеры почти не хотели выходить на их жалкие одинокие вызовы, а остальная публика, не присоединяясь к ним, посматривала на них с легким недоумением и насмешливой снисходительностью.

– Боже мой, да что же со мной! Что я делаю! Ведь это же не так, совсем не так! – говорила себе Ольга, с каким-то изумлением прислушиваясь к самой себе и почти не узнавая себя. Она чувствовала сама, как фальшиво звучит ее голос, как вялы и неестественны выходят все ее движения; она почувствовала с самого начала, что будет играть без всякого увлечения, как это случалось с ней иногда; с самого же начала она взяла неверный тон и теперь уже не могла попасть в настоящий. Машинально говорила она слова своей роли, по привычке повышая голос на заученных местах и по памяти проделывая разные эффектные жесты и позы, которые прежде вырывались у нее как бы сами собой и в которых сегодня была одна красота, но не было ни жизни, ни правды.

Когда этот утомивший только всех спектакль кончился и публика, почти не аплодируя и даже не вызывая никого, поспешно, точно обрадовавшись, что ее наконец выпустили на свободу, начала разъезжаться, Ольга вернулась к себе в уборную и бессильно опустилась в кресло. Она видела, какими насмешливыми, внутренне торжествующими над ней взглядами проводили ее все, и прекрасно понимала, какие насмешки поднялись над ней теперь по всем уборным. Но в душе ее было такое тупое отчаяние, что ей было все равно, что о ней говорили и думали.

– Ну что же, – сказала она самой себе с каким-то мрачным спокойствием, начиная переодеваться, – ну что же, значит, они правы, значит, я действительно умерла как артистка… ну что же, этого и надо было ожидать; странно только, как я раньше этого не замечала и не хотела верить этому.

Ей вдруг припомнился последний спектакль ее в Москве, когда ей шикали и свистали. Но как это шиканье, так поразившее и возмутившее ее тогда, было лучше тех жиденьких, ленивых аплодисментов, которыми проводили ее сегодня! Тогда это была месть, ревность, наказание ей от оскорбленной ее изменой толпы, а сегодня это было просто обидное, полупрезрительное равнодушие к ней.

И ей стало так стыдно, так мучительно стыдно самой себя, что она вспыхнула до слез и быстро, закрыв лицо руками, отвернулась от зеркала, пред которым стояла, чтобы только не видеть своего лица, которое в эту минуту было ей противно.

И все это из-за него, это он постепенно убил в ней артистку! Господи, неужели же это правда?.. Неужели же ее талант, этот прекрасный талант, который она обожала в самой себе, который был до сих пор ее счастьем, ее гордостью, погиб совсем, погиб без возврата!

– Так нет же! – воскликнула она вдруг страстно и решительно. – Нет, я брошу его, – и мой талант снова вернется ко мне. Брошу! Брошу! – крикнула она почти с ненавистью, сжимая руками сердце, потому что почувствовала, как мучительная тоскливая боль заныла в нем, едва она сказала эти слова. – А! – говорила она себе, с каким-то злорадством, и не столько себе, как той другой «женщине в себе», которую так презирала и ненавидела и которую до сих пор все-таки не могла осилить. – А! Так ты думала, что я всегда буду подчиняться тебе, что у меня уж нет больше воли бороться с тобой! Так лжешь же, лжешь! Назло тебе брошу его и не дам тебе больше властвовать над собою. А! Тебе больно! А мне, мне не больно? – И она встала с гневно горящими глазами и неколеблющимися шагами вышла из своей уборной и пошла прямо к Барсукову.

Барсуков был один и, стоя, уже переодевшись, пред зеркалом, повязывал себе галстух. Он удивился, увидев ее в дверях, и удивился не столько ее приходу, сколько тому жесткому, странному выражению, которое было в ее лице.

– Послушай, – сказала она глухо, – я еду!

Барсуков молча посмотрел на нее удивленными, почти растерянными глазами, и сразу понял, что с ней и что повлияло на ее решение. Но ему сейчас же пришло в голову, что это говорит в ней простой порыв первого неприятного впечатления, а завтра она опять опомнится и откажется.

– Нет, Оленька, – сказал он, с недоверием покачивая головой, – не поедешь ты, милая.

– Поеду! – крикнула она, гневно ударяя рукой по столу. – Поеду, – повторила она тише, но еще тверже, – ты видел, что было сегодня… Как же мне не ехать после этого? Нет, бежать, бежать, пока еще не все пропало!

Но она не договорила и, вдруг уронив голову на руки, страстно зарыдала.

Барсуков с глубокой жалостью смотрел на нее. Он то растерянно кидался за водой, то принимался, лаская, как ребенка, успокаивать ее…

– Только, Оленька, как же, – начал он смущенно, когда, выпив воды, она слегка успокоилась и хотела уйти, – ведь я завтра еду, у меня уж все готово…

Ольга остановилась на мгновение в дверях, и по лицу ее разлилось опять выражение боли и страдания, но она пересилила себя и слабо махнула рукой.

– И я завтра, – проговорила она дрогнувшим голосом и, шатаясь, точно после болезни, вышла от него.

– Что! Что такое? – с ужасом спросила себя Ольга, внезапно просыпаясь на другой день с безотчетным сознанием какого-то несчастия и щемящей болью на сердце.

Но она сейчас же все вспомнила и со стоном упала опять на подушки.

– Неужели же все кончено? Неужели же я действительно уеду? – спросила она себя, вся холодея от одной этой мысли. – Нет, зачем я проснулась… еще рано; может быть, это только сон?.. Я еще проснусь… Ах нет, заснуть бы лучше опять, чтобы не помнить, не думать. Боже мой, Боже, дай мне силу! – сказала она, начиная молиться, но молитвы не было в душе ее, и она могла думать только о себе и о том ужасном, что ожидало ее теперь впереди. – Но разве нельзя оставить все как есть, как было? – спросила она саму себя. – Зачем же я вдруг так решила? Ведь он еще ничего не знает. Нет, что же я! Опять за эту муку! О, подлая! – с ненавистью к себе и к своему бессилию воскликнула она, и нарочно вскочила и поспешно, точно торопясь уехать сейчас же, начала одеваться.

– Нет, уж довольно, один конец, по крайней мере, один конец, – говорила она, почти радуясь, что нашла наконец этот конец, на который так долго не могла решиться.

– Да, но ведь чему конец? – спросила она себя вдруг с ужасом. – С ним конец! С ним… нет, нет, о нем не надо думать. Боже мой, да помоги же мне не думать! Если начну думать о нем, опять все рушится. Настя, Настя! – закричала она, точно нарочно отрезая себе все пути отступления. – Ну что, укладываешься? Скорей укладывайся… дай мне вот это… нет, тот, как его… пеньюар мой серый! Дай кофе! Нет, не надо кофе… Я сама сейчас приду помогать тебе. Иди же, иди скорей! Да вот это еще на, захвати.

Она нервно, наскоро собирала разные вещи и совала их Настасье, а через секунду брала их назад и давала другие.

– Да уж вы, матушка, не беспокойте себя, все уложу! – робко и радостно, видимо, боясь верить такому счастью и боясь также каким-нибудь неосторожным словом еще больше расстроить свою барыню, сказала Настасья, забирая с собой вещи.

– Ну, так иди, иди тогда скорее! Зачем ты тут стоишь? – нетерпеливо прервала ее Ольга, уже забыв, что сама же позвала ее, желая только опять скорее остаться одной.

Но когда Настасья вышла, она машинально остановилась посреди комнаты и стояла так несколько минут, ни о чем не думая, с тупым, безжизненным выражением на лице.

«Да, так что же я!.. Надо уже укладываться, – подумала она, вдруг очнувшись, и снова мучительная тоска сжала ее сердце. – Боже мой, да неужели же я никогда больше не увижу его! Опять! О, не надо же, не надо! Пойду лучше помогать Насте. Только не думай, не думай, ничего не думай!» – повторяла она, точно обращаясь к кому-то другому. И она вышла в залу, где уже стояли раскинутые сундуки и чемоданы, подле которых возились Настасья и Марфа, и начала молча, все с тем же безжизненным выражением в лице, следить за ними глазами.

– Оленька, ты бы чайку выпила, – робко сказала Пелагея Семеновна, входя в залу и боязливо взглядывая на дочь.

Но Ольга вздрогнула и поспешно отвернулась от нее.

– Ах нет, нет, уйдите, пожалуйста! – проговорила она, морщась, как от боли. Почему-то самый вид матери был ей теперь неприятен, и она избегала глядеть на нее.

– Ну, ну, я не буду, я уйду! – покорно сказала Пелагея Семеновна. Она, за последний год постоянного нервного волнения дочери, стала почти бояться ее и еще больше подчинялась ей во всем. А теперь, радуясь, что Оленька решилась наконец покончить «с ним», она все готова была простить ей и перенести от нее.

Но как только Пелагея Семеновна вышла, Ольга тоже повернулась и ушла опять к себе. Она чувствовала, что всё и все ей противны и неприятны, и она никого не может видеть.

– Уж вы их, матушка, не трогайте, пусть их успокоятся… сами видите, как они тревожатся, – сказала Настасья, когда Пелагея Семеновна, увидев, что дочь ушла, вернулась обратно в залу и, присев на кончик стула, вытерла платком слезинки на глазах.

– Бог уж с ней! – сказала Пелагея Семеновна, печально вздыхая, хотя лицо у нее было скорее довольное, чем грустное. – Что мне ее трогать… только, конечно, обидно мне… ведь я мать ей, а она от меня, как от чужой, сторонится…

– А уж это, сударыня, такое дело! – весело вмешалась толстая Марфа. – Уж как мил сердешный друг заведется, так уж тут ни батюшки, ни матушки, ни родимого братца не пожалеешь!

Раздался звонок. Это запыхавшийся Барсуков забежал узнать, не передумала ли Ольга.

– Ну что? – тревожно еще в дверях спросил он у Настасьи. – Как она?

– Да ничего, батюшка! – шепотом отвечала та. – Пока-то все еще благополучно, вот сбираемся!

– А! Ну, значит, едет! – воскликнул он, просияв. – Ну, слава богу, а я, признаться, побаивался, как бы не того…

– Ну, да ведь это как еще сказать, – с сомнением проговорила Настасья, – пока-то едем, а уедем ли – это-то, батюшка, один Бог знает; потому, поди-ка, и сама Ольга Львовна о том неизвестна! Ну да никто, как Бог; Бог даст, и не отдумает.

– Да уж давай Бог! – со вздохом, видимо, и сам не очень-то на это полагаясь, сказал Барсуков.

– Ну что, мамаша, как дела? – спросил он, входя в залу и шутливо целуя ручку Пелагеи Семеновны.

– Да что, Вася, уж и сама не знаю, право, радоваться мне или плакать! Теперь опять в каком мы положении тут остаемся! И что, и как теперь будет, ничего ведь не знаю! Сюда ли опять же вернется, или в Москву назад поедет, или в провинцию куда! Ничего, как есть, неизвестно! К ней и не подступись; только и весь сказ, что «напишу»; а подумала бы, каково мне-то тоже! – сказала Пелагея Семеновна, начиная всхлипывать. – Ведь со всеми детьми для нее рассталась, весь дом, на старости лет, тогда бросила, от могилы покойника моего уехала – все ведь ради нее, а какая мне от нее за это благодарность или уважение? Только и слышу, что уйдите да отстаньте, а ведь я мать!.. – И Пелагея Семеновна окончательно расплакалась, обрадовавшись, что нашла себе слушателя, с которым могла отвести себе сердце, потому что никто другой не хотел обращать на нее внимания и все занимались только Ольгой да думали о том, как бы ее хуже не расстроить.

– Ну, что делать, мамахен! – ласково сказал Барсуков. – Она теперь ведь в большом горе, надо и ее пожалеть, ей уж ни до кого… А вот, погодите, как она в путешествии-то у нас поотойдет да поуспокоится понемножку, так и снова прежней нашей Оленькой станет…

– Да нет, Васенька, ну ты хоть о том посуди, что я теперь с квартирищей-то этой делать буду? Продавать ли все и бросать ее, благо срок контракту вышел, или опять ее за собой оставлять? Господи боже ты мой, и что это за любви нынче неспокойные какие-то пошли; мечутся, мечутся, ровно угорелые, прости господи, да и чувства-то у них все какие-то совсем особенные, не такие, как в старину-то, в наше время бывали! И мы любили, и с нами грехи случались, да только уж не фокусничали так, как эти нынешние-то стали.

– Да, – сказал Барсуков смеясь, – чувства, мамаша, мудреные пошли! Это вы верно говорить изволите! Да! Так – что за комиссия, значит, Создатель, быть взрослой дочери отцом! – И он рассмеялся, и, чтобы поразвеселить и приласкать немножко приунывшую старушку, крепко обнял ее и нежно расцеловал ее пухленькие ручки.

Но тут раздался новый звонок. Теперь приехала Милочка, которой Настасья обо всем уже успела дать знать.

– Что у вас такое?.. Здравствуйте, мамаша! Здравствуй, противный! – сказала она, второпях здороваясь с ними и с испуганным изумлением оглядывая наполовину уже уложенные сундуки. – Господи! Да с чего же это все? И когда же это решилось? Ведь я вчера еще была, и ровно ничего такого не предполагалось!

Ее усадили и тихонько, боясь каждую минуту, как бы не вошла Ольга, рассказали, как вышло дело.

– Господи ты боже мой! – растерянно повторяла Милочка, слушая их и почти даже не веря этому внезапному отъезду. – Да где же она сама-то? – спросила она шепотом.

Ей тихонько, больше глазами, показали в сторону гостиной, из которой виднелась дверь в Ольгину комнату.

Все сидели на чем попало, – Милочка забыла даже раздеться, – и говорили осторожным шепотом, как говорят в доме, где есть опасно больной.

– Да что же она там делает? – тихонько, почти со страхом косясь на дверь сестры, спросила опять Милочка; в комнате Ольги было совсем тихо, и даже шагов ее не слышалось.

– Ему, верно, пишет! – предположила Настасья. – Ведь он-то еще ничего не знает!

– Не ожидает сюрпризца-то? – засмеялся, лукаво подмигивая ей, Барсуков.

– Вот уж именно что сюрпризец! – сказала, засмеявшись тоже, Настасья, и в лице ее мелькнуло злорадное, торжествующее выражение.

Милочка тоже рассмеялась при этих словах, мысленно представив себе физиономию Чемезова, когда он узнает об этом «сюрпризце», и даже заплаканная Пелагея Семеновна слегка улыбнулась.

– Не пойти ли мне к ней? – предложила Милочка; но на нее все только испуганно замахали руками.

– Нет, уж не троньте… Оставь, не беспокой…

Но Милочка не унималась; ей хотелось, по крайней мере, хоть знать, совсем Ольга расходится с Чемезовым или только на время.

– Ну, уж это Аллах ведает! – сказал Барсуков, пожимая плечами. – Я вчера-то, как провожать ее пошел, так тоже, признаться, не выдержал, о том же спросил. Нахмурилась вся, даже побледнела: «Нет, говорит, уж коли уеду, так совсем!» А впрочем, ведь кто же вас, баб, знает!

– Ну нет, уж это будьте покойны! – сказала Настасья, приподнимая от сундука голову. – Я Ольгу-то Львовну нашу доподлинно знаю! Это ей только решиться трудно, а уж коли решилась, так уж со своего ни за что не сойдет!

– Да, это правда, – задумчиво согласилась Милочка, – это правда…

– Ах, дай-то бог! – с просветлевшим лицом заговорила Пелагея Семеновна. – Уж по крайней мере, один конец какой-нибудь, а то с этой любовью ихней и я-то совсем замучилась!

– «С неспокойною любовью!» – подсказал ей, посмеиваясь, Барсуков.

– Да уж какой же в ней покой… – сказала, печально покачивая головой, Пелагея Семеновна.

Но в эту минуту отворилась дверь Ольгиной комнаты, и она вышла оттуда уже совсем одетая, в шляпе и пальто.

– А! Милочка, ты здесь? А я и не знала. Здравствуй, Бурея! – сказала она, спокойно улыбаясь и притворяясь, что не замечает того испуганного замешательства, которое выразилось при входе ее на всех лицах. – Так едем? – продолжала она с видимо напускным оживлением и с улыбкой кивнула головой на раскрытые сундуки. Во всей ее фигуре, в голосе, в движениях, во взгляде чувствовалось что-то неспокойное, нервное; но лицо, напротив, было почти весело.

Она остановилась подле их стульев и, наклонив голову и слегка хмурясь от маленького усилия, застегивала свои перчатки.

– Да, Милочка, не ожидала? – быстро, все с той же обманчивой улыбкой, но ни на кого не глядя, заговорила она, – вот, решили вчера с Васей… ты, пожалуйста, побереги мамашу… Вам, мама, лучше всего бы к ней пока переехать…

– Конечно, конечно! – живо подхватила Милочка. – Поедемте, мама, ко мне! Вам гораздо удобнее так будет… Что же тут одной сидеть! – сказала Милочка, также волнуясь в душе и также боясь глядеть на сестру.

– А как же квартира-то, Оленька? – робко начала было Пелагея Семеновна, но Ольга болезненно наморщилась и быстро перебила ее:

– После, после, мама… я вам напишу. Да, впрочем, нет! – прибавила она вдруг решительно. – Сдавайте, а мебель продавайте…

И она с какой-то странной усмешкой махнула на все рукой и отвернулась от всей этой мебели, вид которой был ей мучителен своими воспоминаниями.

– Так значит… – обрадованно заговорила Пелагея Семеновна, но Ольга не дала ей досказать и с нервной гримаской опять перебила ее:

– И тебе, Милочка… я тоже напишу… с дороги… а то теперь… столько еще разных дел, все равно… толком ничего не расскажешь… Ну, так, значит, до свидания! – заторопилась она, чувствуя, что ничего больше не может сказать без того, чтобы не задеть так мучительно болевшего в душе ее места.

– Да ты куда же, Оленька… отчего же даже не кушавши?..

– Ах нет, мама, нет, я не хочу… у меня еще столько дела! – сказала она, придумывая первую пришедшую ей в голову отговорку.

– Ты… значит… скоро вернешься, Оленька? – не без тревоги, но боясь выдать ей эту тревогу, спросил Барсуков.

– Да, да, конечно, скоро, очень скоро… через час или полтора, – сказала она, уже забыв свою фразу о том, сколько у нее будто бы дела. – Ну, до свидания… вы тут укладывайтесь… я скоро вернусь, – прибавила она, точно успокаивая их всех, и улыбнулась опять своей нервной, деланой улыбкой, болезненная неестественность которой была теперь еще более заметна.

Когда она вышла, все вздохнули с облегчением и заговорили разом, перебивая друг друга.

– Право, она мне что-то не нравится, – со страхом сказала Милочка, – что-то есть в ней… ненормальное… подозрительное.

– Еще не сделала бы чего, храни Господи, над собой! – с отчаянием воскликнула Пелагея Семеновна, и всем на минуту стало как-то жутко; они испуганно переглянулись друг с другом, а Настасья, вся побледнев, вдруг вскочила с колен и отбросила от себя то самое прелестное бальное платье Ольги, над которым она только что трудилась, стараясь получше уложить его.

– Ох, побегу я лучше за ними! – сказала она, с испугом смотря на всех.

– Ну вот, да куда же ты побежишь? Ведь она уже уехала давно, наверное! – сказала практичная Милочка, хотя в душе ее был такой же страх, как и у Настасьи.

Барсуков опомнился первый и начал всех успокаивать, говоря, что очень естественно, если женщина волнуется при подобных обстоятельствах, но что из этого вовсе еще не следует, что она сейчас же бог знает чего натворит с собой.

– Все, Бог даст, пройдет и обойдется вполне благополучно! – сказал он, ласково пожимая руку встревоженной Пелагеи Семеновны; но она только печально качала головой и, по-видимому, не очень-то доверяла этим утешениям.

– А я, – сказал Барсуков, – труппу-то только завтра отправляю; Рыкалов без меня всех их устроит и привезет, а то, пожалуй, ей на народе-то хуже будет. Стеснять будут; со мной-то она не стесняется, так я и надумал, пускай-ка лучше первый день-то, кроме меня да Настасьи, никого подле нее не будет.

– Ах, боже ты мой, боже! – сказала, заплакав опять, Пелагея Семеновна. – Вот и посудите сами, легко ли мне на все это глядеть!

– Да, но куда же я пойду? – с недоумением спросила себя Ольга, выйдя на улицу. – Ведь мне некуда идти… – И она с отвращением посмотрела на все эти дома и улицы, по которым столько раз ходила и которые вдруг стали ей противны. – Ведь для меня есть только одно место, куда меня всегда тянет и куда и теперь бы только я пошла охотно, – это к нему! А все остальное мне противно и не нужно. Но к нему мне больше нельзя, значит, мне некуда идти… Ну, пойду вот туда, только не по этим всем улицам, где столько народу, а куда-нибудь, где я еще не была. Да, – сказала она, почти с ненавистью и злостью вглядываясь в проходивших мимо нее людей, – да, вот для вас, для всех вас, которых я даже не знаю и которым все равно до меня, я бросаю его, отрекаюсь от своей любви, ломаю, коверкаю и свою, и его жизнь, и все это для вас, чтобы только сохранить себе ваше поклонение, вашу непрочную, жалкую любовь, которая есть сегодня и проходит завтра! А что вы мне дадите за это? Быть может, опять только обманете, как обманывали уже стольких других и даже меня же саму? Что, если опять, кроме этого тупого равнодушия, как вчера, я ничего больше уже не найду в вас? О, как я всех вас возненавижу тогда! Да я и теперь уже ненавижу вас… ненавижу за то, что ради вас добровольно отказываюсь от него, в котором весь смысл, все счастье моей жизни, – не той жизни, которую я всю посвятила и отдала вам, а той маленькой части ее, которая уже моя собственность, которая принадлежит мне самой да ему… А теперь я даже и этот последний жалкий кусок кидаю вам! О, конечно, вы скажете: нам-то какое дело! Разве мы просили этого! Разве у нас нет других, кроме ее, которые забавляют и тешат нас! О, конечно не просили; конечно есть! Разве я вас не знаю! Сегодня вы все будете восхищаться мной, а завтра закидаете грязью и побежите за другими, новыми, чтобы восхищаться этими другими, а потом забросаете грязью и насмешками точно так же и их и побежите за третьими! Что мы такое, в сущности, для вас? Разве мы имеем какое-нибудь серьезное значение в вашей жизни, в ваших удовольствиях даже! Мы для вас – простые гаеры, фигляры, которые важны и интересны вам только до тех пор, пока забавляют вас! А между тем мы, эти жалкие фигляры, раз отведав вашей лести, вашего поклонения, уже не можем жить больше без вас и ваших рукоплесканий, хотя сами знаем цену… да, знаем цену, и все-таки же, как глупые, тщеславные дети, бежим за вами, все для вас бросаем, отрекаемся от всего дорогого, чтобы только служить вам и добиваться ваших милостей! Боже мой, да разве вы стоите того, чем я жертвую теперь для вас! Ну что я им и что все они мне… а для него я вся радость жизни… Сегодня я сойду со сцены, и через полгода они даже не вспомнят меня, придумав себе новые игрушки и выбрав новые забавы, а у него разбивается вся жизнь, та жизнь, в которой счастье моей собственной!..

И она остановилась, как бы решаясь вернуться назад, но не вернулась, а, постояв секунду, мрачно задумавшись, пошла опять дальше с каким-то точно презрением на лице и к себе самой, и ко всем этим людям, что сновали вокруг нее.

– Нет, уж все кончено! – с горечью сказала она самой себе. – Теперь уже поздно! Хотя почему поздно, раз что она не успела еще уехать, и он даже не знал ни о чем, – она не могла бы объяснить и только инстинктом чувствовала, что это так и что этому надо покориться. Ну, вот я и покорила в себе эту женщину, которая осмелилась полюбить человека больше всяких призваний и талантов своих и которую я так ненавидела и презирала за это. Ну что же, посмотрим, будет ли от этого лучше! – Теперь она уже не ненавидела в себе эту женщину, но, сознавая, что уничтожила ее, чувствовала такую тоску и жалость к ней, как если бы только что похоронила самую любимую дорогую сестру свою.

Машинально, не заботясь и не интересуясь знать, куда идет, она шла все дальше и дальше, по каким-то незнакомым ей улицам, ощущая только потребность идти, быть одной и думать на свободе о том, что так болело в душе ее. Вдруг она вспомнила, что обещала скоро вернуться назад, чтобы помогать укладываться. Но мысль эта была ей противна. Все домашние были ей тягостнее и неприятнее, чем всякие посторонние.

«Неужели надо вернуться? Опять притворяться с ними… – подумала она с отвращением, – нет, нет, ни за что». Хотя притворялась она не для них, а для себя, для того только, чтобы они не могли жалеть ее, утешать и давать советы.

На повороте какой-то улицы ей мелькнула в глаза красная шапка посыльного.

«Я напишу им лучше!» – придумала она, обрадовавшись, что нашла средство избавиться от возвращения. И, остановив посыльного, она взяла клочок бумаги из его книжки и написала своим быстрым, нервным, неразборчивым почерком:

«Не дожидайтесь меня, укладывайте все сами и отправляйте. Я приеду прямо на вокзал к поезду. Ольга».

Сделав это, она почувствовала себя снова свободной и с облегчением вздохнула.

«Ну, теперь куда? А, да так, куда глаза глядят, – не все ли мне равно!» – подумала она, махнув рукой.

Она бессознательно старалась только держаться немноголюдных и незнакомых ей улиц, где ей не могли встретиться на каждом шагу знакомые, одна мысль о которых приводила ее теперь чуть не в содрогание. Проходя мимо какого-то маленького часового магазина, она увидела, что была уже половина четвертого, и это удивило ее. Неужели же она проходила уже три часа! Но, несмотря на это, она не чувствовала ни усталости, ни голода, хотя со вчерашнего дня еще ничего не ела.

«А он… он ничего не знает… он теперь в своем департаменте. Но отчего мне не увидеть его еще раз, хоть на одну минуту только? О, милый, милый мой, поймешь ли ты когда-нибудь, чего мне это стоило! Простишь ли?»

– Нет, – сказала она твердо, не желая обманывать себя больше, – нет, и не поймет, и не простит, и не узнает даже никогда, как мучительно тяжело было мне решиться на это. Не простит уже потому, что я делаю это тайком, обманом, как убийца, из-за угла наношу ему удар! А между тем разве могу я сказать ему это прямо, открыто! Да если бы я пошла теперь к нему и призналась, что задумала, да разве он пустил бы меня! Да и я сама разве в силах была бы тогда уехать от него!.. Еще с собой, со своими страданиями, я могу кое-как справиться; но с ним, пред его страданием, я опять потеряю и последнюю силу воли… и тогда уже все рушится потому, что очень может быть, что тогда он заставит меня уже окончательно бросить сцену, и я брошу, потому что после этого порыва, после этого напряжения воли у меня и последние силы для борьбы исчезнут. Он говорит: чрез год! Да разве для меня это возможно; чрез год я еще сильнее привяжусь к нему; нет, нет; если уж бросать его, если уж спасать себя как артистку, то именно сейчас же, теперь, пока еще не все пропало. Да, но зато я навсегда останусь в его памяти низкой, подлой женщиной, которая так ужасно обманула его… И конечно, он станет презирать и ненавидеть меня… и употребит все усилия, чтобы скорей забыть меня, – и забудет; конечно, забудет… и полюбит после другую, с которой всегда будет счастлив, которая уже не станет его обманывать; и он всегда, всегда будет любить ее, а меня станет ненавидеть и презирать… ненавидеть, и презирать, и презирать… О боже мой, боже мой! Да что же мне делать, что мне делать?

И она опять с отчаянием остановилась, не зная, идти ей дальше или вернуться, скорей, скорей, пока еще не поздно, к нему.

Она была на какой-то большой незнакомой ей площади, по-видимому, на одной из окраин города; перед ней высился прекрасный белый собор, ярко вырисовывавшийся на голубом, прозрачном небе своими легкими, грациозными очертаниями.

«Церковь… – подумала она, машинально прислушиваясь к гулко разливавшемуся благовесту. – Церковь… Отчего я не молюсь… ведь я же всегда так любила молиться… отчего же я теперь не молюсь? Боже мой, Боже мой, помоги мне, научи меня, что мне делать!.. Пойду, – решила она вдруг, – может, потом мне легче будет».

В соборе шла вечерня, но в нем было почти пусто; только несколько старушек да стариков чинно стояли на своих, видимо, привычных, постоянных местах.

Ольга вошла и в первую минуту после яркого уличного света ничего не могла разобрать в тонувших и сливавшихся в полумраке очертаниях храма. Свет падал только сверху, косыми лучами, игравшими на солнце миллионами бесчисленных, крутящихся в светлой полосе воздуха пылинок, да кое-где перед образами теплились огненными язычками тоненькие восковые свечки, пламя которых почти не распространяло света.

Она встала в темном одиноком углу за колонной, где никого почти не было, пред большой, с потемневшим от времени ликом, иконой Спасителя, закованной в тяжелую серебряную ризу, и машинально прислушивалась к глухо разливавшемуся в пустом пространстве голосу дьячка, читавшего на клиросе акафист, слов которого почти нельзя было разобрать. Изредка слышался откуда-то далеко дребезжащий, старческий голос священника, нараспев произносившего какие-то слова церковной службы. Ольга стояла и слушала, но молитвенного настроения, того прекрасного, как бы приподнимающего от всего земного, растроганного настроения, которое она так любила в себе, не было в душе ее. Обрывки отрывочных, болезненных мыслей по-прежнему проносились в мозгу ее, и сердце ее ныло тяжелой, тупой тоской. Неподалеку от нее стояла маленькая, чистенькая, благообразная старушка в платке и капоре и, приподняв на образ свое кругленькое доброе лицо со старчески светлыми глазками, низко кланялась в землю, осеняя себя неторопливым крестом, и что-то беззвучно шептала своими сморщенными губами.

«Вот эта молится… эта умеет молиться… – думала Ольга, с завистью смотря на нее, – для нее все просто и ясно… и в душе ее мир и покой; а я нигде не могу найти себе этого мира и покоя. «Аще кто не примет Царствия Божия, как дитя, не войдет в него»… – вспомнился вдруг ей стих Писания. – Да, – повторила она про себя – как дитя; и она, эта благообразная, чистенькая старушка – тоже дитя… Кто знает, быть может, только старость и дает этот мир и покой душевный, когда затихают все страсти, исчезают всякие желания и стремления, и жизнь уже делается не сложной, страстной борьбой, а чем-то тихим и покойным; но я не хочу ни старости, ни смерти… Отчего у меня всегда была эта ненасытная жажда, жадность какая-то к этой жалкой, ничтожной жизни? Отчего даже и теперь, когда во всем моем существе одна только мука и страдание, я все-таки, несмотря ни на что, не могу отказаться от нее?! Смерть! – прошептала она, вся содрогаясь от ужаса и леденящего холода, вдруг пробежавшего по всему ее телу. – Какое страшное, загадочное слово! Нет, нет, все, только не смерть… Но о чем она так молится? О чем ей молиться? – снова подумала она, взглянув на старушку. – Что ей в жизни может быть еще важно, интересно?.. О детях, верно, о внуках… конечно, о других… а я все о себе только… или о муже-покойнике… И для меня он умер тоже… только с тою разницей, что для нее, если он у нее действительно умер, все же осталась глубокая вера и надежда на новое свидание с ним где-то там; а для меня даже и такой надежды не будет».

– «Просите, и дастся вам», – долетели до нее слова священника.

– Просите, – сказала она, прислушиваясь к ним, – но разве я знаю, чего мне просить; я сама не знаю, чего хочу, о чем молиться мне. Вот она знает, о чем молится, чего просит, да и не она одна, а все они эти, и старые и молодые, что стоят тут, тоже, верно, знают, чего просят, о чем молятся, – а я не знаю. И какое спокойное, понимающее себя выражение на этом сморщенном, жалком личике! Боже мой, Боже мой! – сказала она, поднимая глаза к темному лику Спасителя, – дай и мне понять себя, дай мне забыть его, не думать о нем!.. Боже мой, Боже мой! Ты видишь, я сама не знаю, что мне делать, что я должна делать: уйти от него или остаться с ним!.. Научи меня, пощади меня… Да, да, я грешница, грешница, – сказала она с покорностью, как бы отвечая кому-то, кто точно обвинял ее в грехах и говорил ей, что она недостойна милости Божией.

– Грешница, грешница, – повторила она с ужасом, – и молитва моя грешная и о грешном. О Господи, Господи, прости, прости меня!.. – воскликнула она, и сознание своей бесконечной греховности вдруг так страстно охватило ее, что она упала в каком-то страхе на колени и закрыла лицо руками, не смея глядеть на лик Того, Кто как бы явился пред ней строгим, все видящим и все знающим Судьей ее. – Боже мой, Боже мой, прости меня! – повторяла она рыдая.

И все то, что прежде ни на одну минуту не смущало ее, что казалось ей только радостями и удовольствиями жизни, предстало ей теперь таким страшным, незамолимым грехом, что она самой себе внушала ужас и отвращение.

– Вся, вся в грехе… вся в мерзости… о, окаянная… о, мерзкая… Боже, Боже, наказуй меня… наказуй! – молила она в страстном порыве самобичевания, и бичевание это было ей сладко, и если бы можно было, она в минуты эти с восторгом пошла бы на всякое страдание, с восторгом отдала бы тело свое, которое теперь ей было мерзко и ненавистно, на всякую муку и терзание. Вся страстная вера простой русской женщины разом проснулась в ней, и она рыдала, лежа ничком на каменных плитах пола.

Вдруг чья-то рука тихонько дотронулась до нее.

Ольга вздрогнула и подняла свое заплаканное лицо, не понимая, кто это и зачем наклонился над ней.

– О чем, сердешная, так убиваешься? Не помер ли у тебя кто? – ласково спросил ее чей-то голос, и Ольга узнала сморщенное, наклонившееся над ней лицо той старушки, что так усердно молилась неподалеку от нее.

– Ах, бабушка, бабушка, грешница я, грешница! – простонала Ольга и, сама не сознавая хорошенько, что делает, обняла старушку и, крепко прижавшись к ней, заплакала еще сильнее.

– Что ты, ласточка? – сказала старушка, тревожно крестя ее и как бы угадывая, какое горе терзает эту молодую, красивую, так убивающуюся женщину. – Христос с тобой, милая! – сказала она тихонько, гладя ее по голове. – Христос с тобой! Все мы пред Господом грешны, да Он-то, Милостивец, многомилостив к нам… Скажи, открой мне грех свой, – я человек старый, мне все сказать можно… а тебе легче станет.

– Ах, бабушка, милая, люблю я… и бросить должна… и не могу, не могу… нет у меня сил на то… – с тоской сказала Ольга и еще ближе прижалась к этой незнакомой ей маленькой старушке, подле которой ей точно как-то легче стало. Старушка тихо шептала над ней и, как ребенка, гладила ее своими маленькими, теплыми, сморщенными ручками, и Ольге отрадно было слышать над собой этот тихий участливый шепот и чувствовать теплые, ласковые руки на своей воспаленной голове.

– Ах, дитятко, дитятко! – тихо вздыхая, сказала старушка. – И все-то у нашей сестры одно горе! Знаю, что тяжко бросить, да что делать, милая, коли надо, так покорись… Приневоль себя… расстанься, да молись, дитятко, молись… Царице Небесной, Ей молись; Она тебе поможет из сердца его выкинуть; а горя и страдания принять на себя не бойся… так, значит, Господу Богу угодно будет, чтобы ты скорбью и страданием тем свой грех искупила…

Вдруг новая, светлая мысль поразила Ольгу.

– Да, так вот оно! Вот оно, мое наказание! – сказала она себе, поднимая к образу свое измученное лицо, и радостное, просветленное выражение промелькнуло на нем. – Вот оно, вот оно! – говорила она себе, и ей стало отрадно, что она нашла себе это наказание, о котором молила, в том страдании, которое ожидало ее теперь.

Она не заметила, как кончилась служба, как разошелся народ, и старушка, постояв еще немного, отошла от нее и продолжала молиться с каким-то жадным наслаждением.

Когда Ольга вышла из собора, спускались уже светлые весенние сумерки. В душе ее было покойно, почти радостно, тем растроганным, точно просветленным каким-то чувством, которое обхватило ее после ее страстного религиозного порыва. Она чувствовала сама, как все в ней успокоилось, и сознавала, что она поняла и нашла именно то, чего все не понимала и не умела найти раньше.

«Да, – подумала она с растроганным чувством, вспоминая слова старушки и всю ее маленькую сгорбленную фигурку в клетчатом платке и темном капоре, – в этом будет мое покаяние, и то, что он не поймет этого и будет ненавидеть и презирать меня, будет моим наказанием. Но отчего же я целые месяцы терзала и мучила себя и все-таки не могла ничего придумать, ни на что решиться, и когда даже наконец решилась вчера, то думала, что с ума сойду от тоски и отчаяния, а она, эта сморщенная старушка, точно разом мне все выяснила и облегчила, и во мне уже нет больше ни ужаса, ни отчаяния!.. Теперь я пойду и прощусь с ним…»

– Нет, ничего, – ответила она самой себе на тот невольный страх сомнения, который поднялся в ней при этой мысли. – Нет, ничего, теперь можно, – сказала она и слегка даже улыбнулась при слове «теперь», потому что чувствовала, что в ней действительно явилась та сила, которая поможет ей уйти от него, даже увидев его. Утром она не решилась бы на это, но теперь она хотела увидеть в последний раз его лицо, его глаза, услышать еще раз его голос. Она поспешно пошла назад по этим улицам, по которым шла днем, но, вспомнив, что не знает хорошенько, как выйти из них, чтобы скорее прийти к нему, потому что был уже восьмой час, взяла первого попавшегося извозчика, и тут только почувствовала, как устала за этот день, который весь почти проходила.

Когда Ольга подъехала к дому Чемезова, в голове ее вдруг мелькнуло, что его, быть может, нет еще дома, и ей стало страшно думать, что она так и не увидит его больше.

– Дома барин? – робко, боясь услышать страшное ей «нет», спросила она у швейцара. Но Чемезов был дома, и, вздохнув с радостным облегчением, она поспешно пошла наверх.

«В последний раз! – подумала она, оглядывая милую, так знакомую ей лестницу, и сердце ее невольно сжалось опять тоской. – Ужаснее всего, что я обману его… его, который так презирает всякий обман, всякую ложь!»

Няня молча отворила ей дверь и пропустила ее мимо себя, с тем сумрачным недовольным видом, с которым всегда впускала ее после смерти Архипыча.

«Если бы она знала… Ну вот, радуйтесь теперь, торжествуйте!» – с горечью сказала Ольга мысленно не только этой няне, но и всем его родным; и она живо представила себе, как они все сначала поразятся, а потом обрадуются и начнут доказывать ему, что от такой злой, фальшивой и порочной женщины ничего другого и ждать нельзя было и что это счастье даже, что она наконец оставила его.

Она вошла в кабинет и увидела всю эту так знакомую, милую ей большую комнату, в которой знала и любила каждую вещь, и его самого, сидящего у письменного стола и освещенного низкою лампой; вся боль и тоска разом поднялись в ее успокоенной было душе, и она тихо вскрикнула, поняв только тут со всей ужасной ясностью и силой, какую страшную пытку придумала самой себе, придя сюда в последний раз.

«Да разве я могу уйти отсюда! Бросить все это, его, его бросить!.. О, хорошо, хорошо, что я вернулась! Что если бы я действительно уже уехала теперь… О нет, нет!..»

И с измученным восторгом, как бы решаясь никогда более не уходить от него, она протянула к нему руки.

– А искупление твое? – вдруг грозно спросил внутри ее какой-то голос…

– О Боже мой, Боже, – прошептала она с тоской и опустила руки.

– Что ты? – с удивлением спросил Чемезов, услышав, что она слегка вскрикнула. Он встал к ней навстречу и, потянувшись, как заработавшийся человек, поцеловал ее в лоб.

– Нет, ничего, – сказала она растерянно, – я немного оступилась.

Он видел по ее лицу, что она чем-то расстроена, но за последнее время это так часто случалось с ней, что он не придал этому особенного значения.

У Чемезова было много спешной работы, и, боясь, что Ольга опять помешает ему заняться как следует, он не был вполне доволен ее приходом.

– А ты занимался? – спросила она для того, чтобы сказать что-нибудь.

– Да, у меня очень много работы к завтрашнему дню, – ответил он, глазами показывая на кипу дел в казенных синих обертках, лежавших на его столе.

– Я на одну минуту, – сказала она, как бы оправдываясь и только сейчас вспоминая, что завтра у него докладной день, накануне которого они уже давно условились не видеться.

«Это и лучше, что он занят; мне труднее было бы уйти», – подумала она.

– У тебя случилось что-нибудь? – спросил Чемезов, вглядываясь в ее странное лицо. – Нет, уж я вижу! – недоверчиво прибавил он, когда на его вопрос она отрицательно покачала головой. – Ну, да теперь это, слава богу, надолго кончится! – сказал он, подразумевая, что с окончанием сезона уменьшатся значительно и ее неприятности.

«Если бы ты знал, как это кончится! – подумала она, с горечью усмехнувшись. – О, милый мой, бедный, что я с тобой делаю!»

И, обняв его, она долго вглядывалась в его лицо, в котором изучила уже каждую черту.

«Сказать? – пронеслось в ее мыслях, – что, если я скажу?» И роковые слова так вертелись на ее языке, что она едва удерживалась, чтобы не выговорить их. Но он сделал легкое движение и, поцеловав ее, подошел опять к своему столу, как бы молча прося ее дать ему заняться.

Ольга вспыхнула и нахмурилась.

«Да, – сказала она про себя, – да, если бы ты только знал, ты забыл бы о том, что тебе надо “заниматься”. Но ты не знаешь и лучше и не знай, о милый мой, дорогой, как я тебя обману, как ты будешь ненавидеть меня! Счастливые! – подумала она, с завистью взглядывая на портреты его сестер. – Вы всегда останетесь с ним, вас он всегда будет любить, и вы все счастливы уже тем, что у вас нет никаких талантов, что вы можете мирно и спокойно жить для себя и для дорогих вам людей. О, этот талант! – почти со злобой и горечью подумала она. – Как счастливее и покойнее жила бы я, вероятно, без него!»

В столовой часы пробили восемь.

«Восемь! – подумала Ольга с ужасом, – уже восемь, надо уходить… О Боже мой, Боже мой, дай же мне силу!»

Но вместо силы она почувствовала только судорожно подступающее к горлу рыдание, и, всей силой сдерживая его, она поднялась и проговорила на вид покойно, почти с улыбкой:

– Ну, мне пора.

Чемезов, углубившийся снова в свои бумаги, приподнял от них на минуту голову и взглянул на нее.

– Зачем же? – сказал он, слегка протестуя. – Может быть, ты останешься, почитаешь что-нибудь, пока я займусь.

Но она рассмеялась нервным, неожиданным для нее самой смехом.

– Нет, нет, я не могу, меня ждут.

– Ну, как знаешь, – сказал он почти с удовольствием, потому что присутствие ее невольно развлекало его, мешая сосредоточиться на работе. – Ну, так до свидания в таком случае, – сказал он, вставая, чтобы проститься с ней; но вид ее как-то нервно, загадочно улыбающегося лица опять удивил его.

«Что с ней? – подумал он. – Опять какая-нибудь неприятность, верно, там, в театре; ох, уж когда это и кончится!»

– Ну, я вижу, – сказал он вслух, – что что-то есть; ты мне завтра расскажешь, в чем было дело.

– Да, да, завтра, – сказала она и снова засмеялась резким, неприятно покоробившим Чемезова смехом.

«Нет, не буду ни целовать его, ни смотреть на него! – сказала она себе, отводя от него взгляд. – Если я начну прощаться с ним, я не выдержу».

– Нет, не провожай меня, не надо, – сказала она ему точно для того, чтобы не отрывать его от работы, и быстро пошла к выходу, но, дойдя до порога, вдруг опять остановилась.

– Ах да, – сказала она, как бы припоминая что-то, – у тебя моя роль, кажется, есть, мне она нужна… Там темно? – спросила она, кивая головой на столовую и спальню.

– Да, тебе посветить?

– Пожалуйста, – сказала она и подумала: «Нет, я не могу так уйти; я хоть обойду всю квартиру, взгляну в последний раз на все эти комнаты, где мне было так хорошо, где я все так любила».

Чемезов зажег свечу и, сказав: «Ну, пойдем посмотрим!» – пошел впереди ее, освещая ей дорогу неровным, колеблющимся от шагов пламенем свечи.

Она молча шла за ним и глазами полными слез оглядывала все кругом.

– Ну, где же твоя роль? – спросил он, останавливаясь в последней комнате и убеждаясь, что ее нигде нет. – Ты, верно, дома ее забыла?

– Да, верно, – сказала она со вздохом, но сейчас же, испугавшись, что выдаст себя каким-нибудь неосторожным словом или слезами, нарочно быстро заговорила: – Да, значит – дома. Ну, я не буду тебя дольше задерживать, иди, иди занимайся.

И, кивнув ему, она быстро, уже не оглядываясь и не останавливаясь больше, пошла в переднюю.

Он шел следом за ней и, не зовя няни, сам отворил ей дверь.

– Прощай! – проговорила она, боясь смотреть на него и в то же время страстно желая обернуться и взглянуть на него в последний раз.

– До свидания, – сказал он, ловя и целуя ее руку.

Она вышла и начала медленно спускаться с лестницы.

«Никогда, – подумала она с ужасом, – никогда уже больше не подниматься по этой лестнице, никогда уже не увидеть его; никогда! – повторила она, вся холодея от какого-то болезненно мучительного чувства, – о, какое страшное слово, точно смерть. О нет, нет, я вернусь!» И в голове ее мелькнуло – скорей, скорей взбежать наверх, пока он не затворил еще дверь и стоит, смотря ей вслед, и все, все рассказать ему. Но в эту минуту Чемезов с улыбкой кивнул ей еще раз и запер дверь.

– А, ты уже здесь! Уж караулишь, подстерегаешь меня! – с ненавистью прошептала Ольга, когда, спустившись как во сне на вторую площадку, она вдруг увидела перед собой Настасью.

Настасья сидела на скамеечке с растревоженным лицом и, видимо, поджидала Ольгу. Увидев, что она спускается, она вдруг перекрестилась и вся просияла.

– Ну, пойдем, пойдем! – со злобным отчаянием крикнула Ольга. – Радуйтесь теперь все, радуйтесь, торжествуйте, что добились своего, что подкараулили-таки меня, увели!.. О, проклятые!

И она вдруг стремительно кинулась бежать вниз по лестнице.

Настасья молча, не смея выговорить ни одного слова, бросилась за нею. Они выбежали на улицу, миновав удивленно оглянувшего их швейцара, и бежали все шибче и шибче, точно спасаясь от преследования.

«Взять бы лучше извозчика; хоть и недалеко, а все, храни бог, как бы не опоздать», – со страхом думала Настасья, едва поспевая за Ольгой; но сказать ей этого не решалась и покорно, вся запыхавшись от непривычной беготни, бежала за Ольгой.

– Ну, слава богу! – увидев их и тоже с облегчением вздыхая, сказал Барсуков, тревожно дожидавший их у подъезда вокзала.

Он до последней минуты не был уверен, что Ольга поедет, тем более что весь день никто не знал, где она. Настасья бегала уже по всем знакомым и нигде не могла найти ее. Тогда она решила, что пойдет к чемезовскому дому и станет караулить ее там. Она предчувствовала, что Ольга не утерпит, чтобы не прийти к нему.

– Ну, слава богу! – с удовольствием повторил Барсуков, спеша к ним навстречу. До звонка оставалось всего каких-нибудь семь-восемь минут, и он потерял было последнюю надежду. Но, увидев измученное, страшное лицо Ольги, он невольно замолчал и, уже не решаясь больше ни о чем заговаривать с ней, робко и поспешно взял ее под руку.

– В вагон, в вагон! – сказала она задыхаясь. И, точно боясь, что и здесь она еще может не выдержать и вернуться, она все так же стремительно, хотя почти падая уже от изнеможения, бросилась вперед.

Пелагея Семеновна с Милочкой дожидались их в зале. Увидев ее, они с такими же испуганными, взволнованными, как у Настасьи и Барсукова, лицами поднялись ей навстречу, но Ольга мрачно и злобно взглянула на них и сейчас же отшатнулась, точно не желая ни видеть их, ни говорить с ними.

– Что же это такое? – смущенно спросила пораженная и обиженная Пелагея Семеновна. – Что же она на нас-то сердится! Разве мы в чем виноваты?

– Оставьте, оставьте, мама! – взволнованно проговорила Милочка, боясь, чтобы мать не вздумала и теперь еще приставать к Ольге со своими упреками и советами.

Барсуков с Настасьей почти внесли Ольгу в отдельное, заранее приготовленное для нее купе.

Едва дойдя до него, она со стоном, в полном изнеможении, почти уже ничего не сознавая, упала на бархатный жесткий диван. Лежала молча, с закрытыми глазами, вся бледная, холодная, и только тяжело дышала.

– Не дать ли ей чего, воды, что ли, или капель? – шепотом, со страхом смотря на бледное осунувшееся лицо Ольги, спросил Барсуков.

Но Настасья молча махнула ему рукой, показывая глазами, чтобы он вышел.

– Не надо, – таким же отрывистым шепотом проговорила она, – хуже только растревожишь, пожалуй. Идите, батюшка, я одна теперь справлюсь.

– Ну-ну, хорошо, а я здесь буду, на платформе, подле окошка; ты в случае чего только стукни мне.

И Барсуков вышел, тихонько задвинув за собой маленькую дверцу купе, а Настасья, опустившись пред диваном на колени, начала проворными, дрожащими от волнения руками расстегивать лиф лежавшей уже без сознания Ольги.

– Ну что, как? – тревожно спросила Милочка, увидя выходящего Барсукова.

– Да что, – сказал он, вытирая клетчатым фуляром градом катившийся с него пот, – плохо, кажется, что-то вроде обморока; лежит вся холодная, как мертвая.

– Ах, господи! – сказала с глазами полными слез Милочка. – Не заболела бы еще; ты уж, ради бога, не оставляй ее ни на минуту в первые дни, да завтра же телеграфируй непременно, как она.

– Бог даст, обойдется все благополучно; конечно, первое время очень тяжело ей будет; ну, а там все-таки путешествие, игра, разные новые впечатления, – ну, немножко и успокоится, а уж мы ее всячески развлекать будем.

– Ах, дай-то бог, – с невольным сомнением проговорила Милочка, – да, еще никогда я ее такой не видала, – задумчиво прибавила она через минуту, – уж очень она его любила. Противные вы, мужчины, сколько мы из-за вас страдаем!

– Это ты-то страдаешь? – сказал Барсуков насмешливо. – Воображаю! Ну, и вы тоже, матушка, хороши, правду-то сказать. Еще неизвестно, кому от кого больше достается! Что же, ты думаешь, этому г-ну Чемезову легко теперь, что ли; нет, милая, я бы на его место тоже не попросился!

– Так-то так, – сказала Милочка задумчиво, – конечно, и ему невесело… Вот тут и люби после этого!

– Да что же это, неужели же она так и не выйдет больше? – спросила, подходя к ним, Пелагея Семеновна, которая, думая, что Ольга пошла в вагон только устроиться, все поджидала ее, сидя напротив на скамеечке.

– Ах, мама, да уж до того ли ей! – сказала Милочка, удивляясь, как это мать не может понять состояния Ольги и желает, чтобы та, как ни в чем не бывало, болтала и целовалась бы тут с ними.

Но Пелагея Семеновна, в свою очередь, не понимала, как это Оленька, уезжая на три месяца, даже и попрощаться как следует не хочет.

– Да как же это так? – искренне удивилась она. – Неужели она и не попрощается даже?

– Нет, уж вы на нее, голубушка, не сердитесь теперь, – нарочно как можно ласковее заговорил Барсуков. – Сами видите, в каком она состоянии; дайте ей успокоиться немножко.

– Бог с ней! – с упреком, вздыхая, сказала Пелагея Семеновна. – Вот как нынче с матерями-то обращаются…

– Ах, мама, мама! – воскликнула, пожимая только на нее плечами, Милочка.

– Да как же, Милочка, ведь я мать! – обижаясь и на нее, сказала Пелагея Семеновна, которая все еще не могла ни забыть, ни понять того озлобленного, точно полного ненависти взгляда, с которым Ольга отшатнулась от них, вбежав в вокзал. Но в эту минуту раздался третий звонок. Барсуков поспешно распрощался с дамами и вскочил на платформу двинувшегося вагона.

– Не бойтесь, не беспокойтесь ни о чем, как за родной сестрой ходить буду, – успокаивал он их оттуда, в последний раз, уж на ходу поезда, пожимая и целуя их руки.

Пелагея Семеновна заплакала и, все простив дочери в эту минуту, начала издали крестить удаляющийся от нее вагон.

Милочка тоже заплакала и, крепко обняв мать, уговаривала ее, как ребенка, ласковыми, нежными словами.

– Да хоть напиши-то, голубчик, обо всем скорей! – рыдая, просила Пелагея Семеновна.

– Телеграфируй завтра же! – крикнула Милочка.

Барсуков, стоя на платформе вагона, издали махал им шляпой и успокаивал их какими-то словами, которых, за шумом колес и говором народа, нельзя было уже разобрать. И он тоже чувствовал на своих глазах какое-то непривычное для него ощущение слез…

– Что это? Пошли! Пошли! – вскрикнула вдруг Ольга, открывая глаза и вскакивая с дивана, на котором лежала. Она бросилась к дверям, но от волнения не могла их отворить и в бессильном отчаянии рвалась и билась в них руками.

– Матушка, матушка, успокойтесь, Христос над вами… успокойтесь, родная моя!.. – умоляла Настасья, стараясь оторвать ее от дверей, в которые она рвалась.

– Пусти, пусти меня!.. – не слушая ее, закричала Ольга. – Пусти… О боже мой, боже мой! Что я сделала… что я сделала!.. – И она в безумном ужасе и отчаянии, рыдая, упала опять на диван.

– Матушка вы моя, родная моя, – со слезами целуя ее руки, говорила Настасья, стоя перед ней на коленях, – не тревожьте так себя… молитесь, матушка, молитесь, вас облегчит…

– Молиться! Молиться! – с горечью отталкивая ее от себя, крикнула Ольга. – Да разве я могу теперь молиться! Ведь я душу у себя вырвала!.. Ах, Настя, Настя, что я сделала, что я сделала!..

И она, рыдая, упала головой на плечо к Настасье и повторяла, тупо смотря пред собой:

– Что я сделала!.. Что я сделала!..

Поезд мчался все дальше и дальше…