Только научившись летать, Лера поняла, что неба не существует. Небо – это просто частицы воздуха. Никакой романтики, одна сплошная физика. Та самая физика, которую Лера никогда не понимала в школе. Это сейчас она привыкла – знай себе плывешь в воздушных потоках, расслабляешься, ни о чем не думаешь. На то, чтобы привыкнуть, ушло десять лет.

Больше всего на свете Лера боялась, что кто-нибудь узнает ее тайну. Поэтому она никогда не летала днем – только по ночам, когда город пустеет, а его жители спят крепким сном. Даже близкие не знали о том, что Лера умеет летать. Так ведь не бывает. Не бывает, и точка. Лера под страхом смерти не решилась бы никому рассказать. Слишком многое придется объяснять. «Мам, привет, знаешь, я кое-что от тебя скрывала. Мам, я умею летать. Что? Я не издеваюсь, я в самом деле умею ле… Алло! Алло! Мам, ты где? Ты отключилась?»

А мужу как рассказать? «Зай, приветик, нам нужно с тобой поговорить. Ты только в обморок не хлопнись, а то ты можешь. Илюш… я умею летать. Что значит, в смысле? Ну, я летаю по воздуху. Вверх-вниз, туда-сюда. Илюша, нет, это не заговор пришельцев и спецслужб. Илюш, меня никто не похищал. Никто не ставил надо мной эксперименты! Пожалуйста, успокойся».

Да уж, говорила себе Лера. Я – урод, мутант, ошибка природы; вынуждена всю жизнь прятаться по крышам, только бы никто не узнал, а голуби и летучие мыши – мои лучшие друзья. С виду обычная девчонка, вполне симпатичная, а на самом деле… А на самом деле скрываю настоящую тайну.

Конечно, без этого всего можно обойтись. Можно просто не летать. Жить обычной жизнью. Дом, работа, муж, «Магнит», «Леруа Мерлен», бесконечный ремонт – опять ламинат криво постелили, руки бы оторвать этим рабочим. Ремонт в их с Илюшей квартире был поставлен на паузу. Кухня и спальня были готовы, остались гостиная с этим злосчастным ламинатом и коридор. Ванную, слава богу, можно было не трогать – прошлые хозяева постарались. Там была хорошая плитка, ни сколов, ни трещин. Илюшины родители уже ругаются, говорят, мы вам деньги даем, а в квартире только хуже и хуже. «Зато я умею летать», – с грустью думала Лера.

Так вот…

Отказаться от полетов Лера не могла. Полет – это ведь ни на что не похоже. Эйфория такая, что дух захватывает. Воздух, удивительно дружелюбный к тебе воздух, а внизу россыпь невиданных огней. Как там в песне… «научусь летать с тобой на небо, там, где звезды до рассвета…». Научилась.

Лера устала ворочаться и просто села в кровати. Сон к ней не шел. Рядом посапывал Илюша, свивший себе из одеяла и клетчатого пледа причудливое, но, очевидно, очень уютное гнездо. Интересно, что ему там снится?

Окно было поставлено на проветривание; легкий ветерок колыхал невесомые занавески из органзы. Ночь была ясная и звездная. Такие ночи созданы для полетов. Лера засунула ноги в тапочки, встала и, стараясь шаркать как можно тише, подобралась к шкафу, где на отдельной полке у нее хранилась вся экипировка. Аккуратно отодвинула упругую дверцу. Одежда для полета должна быть максимально легкой и облегающей. Физика! На полке лежали лосины и тоненькая майка. Лера сняла длинную серую футболку, служившую ей ночной рубашкой, выпрыгнула из тапочек, натянула лосины и майку, достала из-под стола легкие белые кеды. Не «конверсы» (у «конверсов» тяжелая подошва), а какие-то дешевенькие кеды из магазина «Смешные цены».

Лера не включала свет, чтобы не разбудить мужа. Но и без света она знала, что одета идеально для полета. Она распахнула окно. Забралась с ногами на подоконник. Встала в полный рост. Вид с пятнадцатого этажа был ошеломительным. В доме напротив горели, кажется, почти все окна. Видимо, не только Лера в два часа ночи страдала бессонницей. Внизу черным квадратом зияла крыша «Пятерочки». Погнали!

Лера раскинула руки и рыбкой ухнула в июльский, уже изрядно остывший воздух. Покачиваясь на волнах эфира (Лера любила про себя повторять эту фразу, хотя понимала, что, скорее всего, употребляет ее неправильно), она неспешно плыла в сторону соседнего дома, не забывая при этом набирать высоту. Не прошло и пяти минут, как она поднялась выше кирпичных шестнадцатиэтажек и взяла курс на окрестный лес, оставляя верхушки стройных сосен далеко внизу. Лера перевернулась на спину (о, как долго она в свое время этому училась!), подставив звездам лицо, выстуженное непрерывным потоком прохладного воздуха. Спешить некуда. Она, Лера, уже наверху. Там, куда ни один нормальный человек в жизни не доберется.

Жалко, что нельзя было летать с музыкой. Когда-то очень давно, когда Лера только начала летать, она взяла с собой крохотный флеш-плеер на два гига, где была собрана вся ее любимая на тот момент музыка, и чуть было не разбилась под песню Friday I’m in love, заслушавшись, зазевавшись. После этого случая она несколько раз повторяла попытки, но каждый раз они заканчивались неудачей.

Воздух ревнив, поняла Лера. Воздух не терпит конкуренции. Воздух требует полной самоотдачи. Полет дарит величайшее удовольствие в жизни, удовольствие, несравнимое ни с каким другим, но требует, чтобы это удовольствие было единственным. По той же самой причине – никакого алкоголя. Сразу теряется координация, тело становится ватным, непослушным, а разум – самоуверенным. Воздух этого не приемлет. Так что никакого алкоголя, никаких стимуляторов.

Лера вдоволь налеталась над соснами и решила закругляться, возвращаться в город. Она доплыла до знакомых многоэтажек – вон они, вон они, внизу, гирлянды фонарей точно взлетные огни аэродрома – и начала потихоньку снижать высоту. Не удержалась, сделала тройное сальто, позволила себе искупаться в воздухе.

Чтобы отдышаться, снизила высоту до критической отметки и приземлилась на битумную крышу «Пятерочки». Пригладила пятерней взлохмаченные полетом волосы. И только перевязав распустившийся хвост, Лера случайно глянула вниз и увидела, как на нее смотрит стоящий рядом с фонарем человек. Он ее видел, это точно; улица была хорошо освещена. Он точно на нее смотрел, и… О боже…

Он не просто на нее смотрел. Лера видела, как он застегивает карман нейлоновой ветровки. Очевидно, он успел снять Лерин полет и теперь кладет телефон с заветным видео в карман.

Ой-ой-ой! За десять лет полетов такого не случалось ни разу. Лера была осторожна. Да, скорее всего, ее видели люди. Но это были определенно не самые трезвые полуночники. Нормальные люди по ночам предпочитают спать. А этим… кто им поверит-то?

Но сейчас ее спалили. Ее жестоко спалили, причем в тот момент, когда она этого совсем не ожидала. Но что же дальше? Ну есть у этого типа странное видео с летающей девушкой, дальше-то он с ним что делать будет? Отправит в группу типа «Подслушано: Троицк» или «Новая Москва: Дежурная часть» либо какому-нибудь блогеру? Да и кто поверит, что эта запись – не видеомонтаж, а ее автор – не очередной городской сумасшедший, решивший словить хайп на необычной теме?

Первой мыслью Леры было догнать человека в нейлоновой ветровке и отобрать у него телефон. Впрочем, она тут же передумала – это могло только усугубить ее положение. Нет, не надо его трогать, этого мужика. Лучше подождать, а параллельно мониторить все соцсети, проверять, не появилось ли там видео, озаглавленное «Неожиданное происшествие на юго-западе Москвы. В городском округе Троицк было обнаружено необыч…». Господи, ну как так-то? Как так-то? Неужели спокойной жизни пришел конец?

Лера легко спрыгнула с подоконника на пол и захлопнула за собой окно. Стало зябко; в полете она, захваченная невероятными ощущениями, не замечала холода, а вот в выстуженной, хорошо проветренной комнате сразу замерзла.

Лера переоделась в домашнее; кеды оставила под столом, а одежду запихнула в шкаф. Спать по-прежнему не хотелось. На письменном столе лежал Лерин смартфон. Она разбудила его ото сна, нажав боковую кнопку. Залезла во «ВКонтакте», чтобы проверить, не появилась ли в местных группах информация о странном летающем объекте в виде молодой женщины в лосинах. Нет, не появилась. Пока не появилась. Так. Надо принять душ, смыть с себя небо, переодеться и… спать. Только бы Илюша не начал храпеть…

Вопреки ожиданиям, она уснула довольно быстро. «Все будет хорошо, – засыпая, подумала Лера. – Этот неизвестный в нейлоновой куртке, даже если он снял на свой смартфон необычный полет, никуда его не выложит. И вообще, ничего он не снимал, а телефон достал просто так. Может, ему позвонили, мама там, или тетя, или женщина любимая. Не стоит беспокоиться раньше времени. Я не буду думать об этом сегодня, я… Надо спать, надо спать, надо спа…»

Утром Лера проснулась оттого, что Илюша очень громко шлепал тапочками и гремел чайником на кухне. Про неприятный ночной инцидент она и думать забыла.

Лера скинула одеяло и растянулась на кровати, наблюдая за тем, как по потолку скачкообразными движениями мечется жирная муха. День явно будет жарким – еще совсем рано, часы на прикроватной тумбочке показывают 8:12, а воздух уже уплотнился, спрессовался, сделался тяжелым.

Что ж, надо вставать. Прекрасный новый день зовет. Лера наскоро умылась и почистила зубы. Не мешало бы протереть «Мистером Мускулом» зеркало в ванной. Илюша, когда чистит зубы, плюется как верблюд. Вот она, вот она, взрослая жизнь. Все время нужно что-то чистить, подчищать, зачищать, ремонтировать, сдавать по гарантии, возвращать из сервисного центра. Вот если бы к жизни прилагалась инструкция, желательно на русском языке.

Лера толкнула плечом полуоткрытую дверь на кухню. За столом сидел Илюша и смотрел на планшете какое-то видео. Ага, а футболку он взял из корзины с грязным бельем. Ну молодец. Вот пусть сам и стирает.

Илюша. Илья Анатольевич. Михеев Илья Анатольевич. Человек, чью фамилию теперь носит Лера. Муж. Забавный увалень с добрым сердцем и, Лера только сейчас начала это понимать, совершенно пустой головой. Тот самый «пожалуй, надо найти парня попроще». Нашелся. А поначалу его простота казалась такой милой.

Поначалу и сам Илюша казался милым. В отличие от Леры, для которой их брак был первым, он уже был женат. Бывшая супруга воспитывала дочь Наташку. Наташке было тринадцать, и Лера, по правде говоря, ее побаивалась. Наташка приезжала почти каждые выходные. Лера благодарила вселенную за график «два через два» и возможность не посещать семейные посиделки. Иногда, очень редко, Лерины выходные совпадали с общечеловеческими. Тогда они втроем ходили в пиццерию или, если позволяла погода, выбирались в центр Москвы. Наташка была очень воспитанным и не по годам серьезным ребенком. Отчасти Лера побаивалась ее именно поэтому. А еще… Да, Наташке было тринадцать. У всех тринадцатилетних девчонок бывают кумиры. Это нормально. Лера в тринадцать мечтала выйти замуж за Джастина Тимберлейка. И у Наташки был кумир. Вот только это был не Фараон, не Егор Крид и не… что там современные подростки слушают? Наташкиным кумиром был Леонид Каневский. Наташка не пропустила ни одного выпуска «Следствие вели» на ютубе. Какие-то из них она посмотрела по два, а то и по три раза. Леру такая одержимость пугала.

В этом смысле Наташка была папиной дочкой. Больше всего на свете Илюша любил теории заговора. Причем он в них на самом деле верил. Лера с трудом представляла, как в Илюшиной голове укладываются: ядерная война 1812 года, конспирологическая теория об «МК-Ультра», теория о едином мировом правительстве, которое управляет всем, что происходит на Земле, и еще куча конспирологических теорий, одна диковиннее другой.

Так, Илюша верил в то, что Майкл Джексон жив, а Аврил Лавин мертва; в то, что Леонид Агутин и Анжелика Варум – один и тот же человек; в то, что в подвалах здания МГУ на Воробьевых горах существует сверхсекретная лаборатория; и, конечно же, он верил в наличие метро–2 в комплекте с обычным московским метро.

Илюша обожал конспирологические видео на ютубе и мечтал стать видеоблогером. Правда, для этого он ничего не делал, только мечтал. Конечно, если бы он узнал, что женат на женщине, которая умеет летать, он бы с ума сошел от счастья, ведь где-то рядом с ним, очень-очень близко живет настоящая сенсация. Потенциальная сенсация.

Вид у сидевшего за столом Илюши был ну очень сосредоточенный. Заметив Леру, он выключил видео и отложил планшет.

– Лерка!

Взгляд у него был хитрый-прехитрый. Лера сразу поняла – он что-то задумал. В последний раз у него был такой взгляд, когда он задумал, как он выразился, «майнить крипту». И как же хорошо, что тогда не нашлось свободных денег на покупку видеокарты (Илюша полдня просидел на сайте DNC в поисках нужной), а родители не дали. Вот что на этот раз, а? Лера попыталась придать своему лицу заинтересованное выражение. Илюшу главное выслушать, не перебивая. Что бы он там ни городил. Он выговорится, успокоится, а потом ему, скорее всего, надоест. Раньше всегда так было.

– Как ты относишься к тому, – Илюша развел руками, как бы приглашая Леру оценить довольно скромный размер их кухни, – что мы в скором времени разбогатеем? Прямо очень-очень разбогатеем?

Лера вспомнила – в прошлый раз, когда Илюша задумал купить видеокарту, он говорил примерно то же самое.

– И я тебе сразу куплю все, что ты хочешь. Айфон куплю. Последней модели. Хочешь?

– Хочу, – поспешно ответила Лера, но тут же себя одернула, – лучше бы ты с кредитами расплатился. Что ты придумал-то?

– Ты даже не представляешь. Я тут такое углядел. Лер, как ты думаешь, люди умеют летать?

– А? Что? Ты… о чем?

Ох, Илюша. Опять он со своими безумными идеями. Ну что на этот раз? Что он там посмотрел? Так. Стоп. Лера напряглась.

– Это… Лер, ты не представляешь, что у нас произошло. Я немного в шоке. Прикинь, залез сейчас в группу «Подсмотрено Троицк», а там мужик выложил видео, которое он снял вчера ночью. Там, короче, молодая женщина – моложе тебя, наверное, – летает над нашими многоэтажками. Ее прямо видно. Смутно, но видно. Хочешь верь, хочешь не верь, но она реально летает.

В первый момент Лера подумала, что ослышалась. Боже, ну какие глупости. А потом, осознав, что именно сказал ее муж, чуть было чаем не поперхнулась.

– Что за бред, а, Илюш?

– Да не бред, – ответил Илюша и протянул планшет Лере. – На, смотри.

– Ну, этого не может быть… Монтаж… Фейк… Ну не-е-е-е-ет…

Увы, это был не монтаж и не фейк. На видео, несмотря на плохое качество съемки, можно было разглядеть силуэт стройной молодой женщины, и силуэт этот весьма комфортно себя чувствовал, перемещаясь в воздушных потоках. Проклятый мужик в нейлоновой куртке! Ну на хрена, на хрена он достал смартфон и начал снимать, ну на хрена?! Впрочем, ответ очевиден – необычное зрелище. Скорее всего, ничего подобного он не видел в жизни. Люди не летают как птицы. За редким исключением. Дрожащими руками Лера вернула планшет, благо Илюша не заметил Лериного замешательства.

– Я в таком шоке, Лер! Я в таком шоке! Ты вообще понимаешь, что все это значит? У нас в Троицке есть некто, кто умеет летать!

– А с чего ты взял, что она из Троицка? Может, она вообще из Москвы. Или Калуги, например. Или вообще откуда-то издалека.

– А, залетная!

Илюша так искренне заржал в голос, что Лере на какой-то момент самой стало смешно. Глупая, очень глупая ситуация. Но Илюша ни за что, никогда не должен узнать. Боже упаси!

– Но я буду надеяться, что она местная. Ну или на худой конец откуда-нибудь с Теплого Стана. И я, короче, буду за ней следить. Держать руку на пульсе, так сказать. Мониторить ситуацию.

– Зачем?

– Как зачем? Чтобы видео снять для ютуба! Чтобы популярным стать! Представляешь себе заголовок – «Летающая девушка из Новой Москвы найдена! Ею оказалась…». Я ее найду и возьму у нее интервью. Я прославлюсь, Лерка! Стану крутым блогером. Реально крутым, не как Хованский. Денег заработаю. Что плохого?

– Ну а если она не хочет?

– Чего не хочет?

– Ну, интервью давать? Может быть, она не хочет становиться известной?

– Ну, как говорит моя маман, перехочет. Тут, знаешь, как на войне – все средства хороши. Лер, ты куда?

– Душ приму, – уже из ванной ответила Лера.

Она закрылась и на всякий случай пустила воду, чтобы Илюша не догадался. Присев на бортик ванны и обхватив голову руками, она попыталась сосредоточиться.

Код красный! Лера, код красный! Десять лет ей удавалось скрывать свою способность, десять долгих лет – и на тебе. Теперь собственный муж, у которого и без того шарики за ролики заехали, узнал про летающую девушку. Как теперь быть? Для начала нужно будет по максимуму собраться и постараться не паниковать. Лера вернулась на кухню, на ходу вытирая разгоряченное лицо махровым полотенцем. Пару лет назад это полотенце Илюша украл из трехзвездочного отеля в Анапе. В нижнем ящика комода в спальне лежали два халата, которые он стащил оттуда же. «Так я мщу проклятым капиталистам», – объяснял Илюша свою страсть к отельному (и не только) имуществу.

– Тебе яичницу пожарить? – спросила Лера, подходя к плите.

Илюша так и сидел с планшетом.

– Да, пожарь, – рассеянно бросил Илюша, даже не поставив видео на паузу.

Отлично, на первое время Илюша нейтрализован. Оставалось сообразить, что делать дальше.

Весь следующий день Лера об этом думала. Она работала администратором в фитнес-клубе и прежде свою работу недолюбливала – если честно, Лера вообще не любила работать. Раньше она и представить бы не смогла, что ее обрадует возможность провести двенадцать часов без мужа.

Посетителей мало – лето, все разъехались по дачам и отпускам, из важных задач – заплатить рабочим, которые привезут кулеры с водой, да в принципе и все. Можно сидеть за компьютером и смотреть сериал. Лера включила очередную турецкую мелодраму, казалось бы, ничего особенного, но сюжет упорно от нее ускользал, она так и не смогла сообразить, какая из двух сестер был замужем за Хаканом, почему Айлин, сестра Хакана, ненавидит Гизем, свою новую горничную, кто такая Эмель и почему ее все боятся; еще и громогласная реклама («Проблемы с Джойказино?») появлялась внезапно; все Лерины мысли крутились вокруг проклятой видеозаписи, которую какой-то идиот выложил в интернет.

Домой не хотелось. Впервые в жизни она пожалела, что ее персональный поезд имеет только две конечные станции – «Дом» и «Работа» – и никаких промежуточных. И свернуть с этого пути невозможно – рельсы-то уже проложены. И по этим воображаемым рельсам она вечером покатилась домой. А там… Илюшина шиза продолжалась. И не просто продолжалась, а прогрессировала и набирала обороты.

– Лер, ты видела?

Илюша сидел на кухне с планшетом в руках. Как будто бы и не уходил. Как будто бы двенадцать часов, что Лера была на работе, он так и просидел в одной позе, с пустым стеклянным взглядом. Отключить бы в стране интернет хоть на пару дней! Правда, велика вероятность, что Илюша этого не пережил бы.

– Ну иди сюда, чего ты там в коридоре ковыряешься?

Когда Лера наконец-то села за стол перед Илюшей, тот протянул ей планшет со словами:

– Там новое видео выложили. Качество получше. Гляди-ка.

«Это снова мужик в нейлоновой куртке?» – чуть было не спросила Лера. Еле удержалась. Впрочем, если бы она вот так легко проболталась, это означало бы катастрофу. Разоблачение.

На этом видео по-прежнему нельзя было разглядеть ни лица, ни каких-то особых примет. Девушка и девушка. Лера возблагодарила Бога за свою находчивость – Илюша ни разу не видел комплект походной одежды и обуви, хранившийся в дальнем ящике, поэтому ни за что не смог бы опознать свою жену по одежде.

– И я, короче, списался с этим чуваком, – сказал Илюша, отобрав у Леры планшет. – У него есть какие-то подвязки в администрации, прикинь. Он обещал помочь. Ну, типа, камеры и все дела. Устроим слежку, короче. Если получится, мы даже дроны раздобудем.

От разговора с Илюшей у Леры разболелась голова, и она решила прилечь. Все пропало, шеф. Все пропало! Форточка в спальне была открыта. Темнота за окном так и манила – Лера, встань на подоконник, открой створку, полетели, полетели, Лерочка, сделаем кружок над многоэтажками, хотя бы один круг, ну пожалуйста, Лерочка, ну что нам сделается. Но – нет.

Вселенная с появлением мужиков в нейлоновых куртках, вооруженных смартфонами, стала опасна. А еще опаснее она стала с тех пор, как Илюша из милого увальня превратился в Лериного тюремщика, пусть и невольного. Надо бы что-то придумать, но что? Как хорошо, что завтра на работу, подумала Лера, засыпая. Как хорошо!

Впрочем, сюрпризы от вселенной не закончились и на следующий день. Около восьми вечера посетителей в салоне не было, Лера сидела на ресепшене за компьютером и хотела уже включить свой сериал про Хакана и Эмель, но тут зачем-то залезла во «ВКонтакте». То есть как зачем. Она хотела узнать, не появилась ли новая информация о летающей девушке. Новая не появилась, а вот первое видео, снятое нейлоновым мужиком, растащили по пабликам. Люди в комментариях веселились.

«НЛО? Америкосы, подавитесь! Небо – наше».

«По-любому, проект ФСБ».

«Да что вы обсуждаете? Совсем уже? Ну видно, что эта запись – фейк».

Лера закрыла «ВКонтакте» и зашла на ютуб. Набрала в поиске «летающая девушка». Поиск выдал много ерунды, и поначалу Лера даже успокоилась, хотела уже закрыть ютуб, но тут ей попалось видео, озаглавленное «Странное происшествие в небе над Ленинградской областью», причем видео было снято репортером какого-то местечкового канала. Видео выложили семь лет назад, и просмотров набралось чуть больше тысячи.

«Минувшей ночью в небе над Ленинградской областью был обнаружен странный объект, напоминающий человеческий силуэт. Этим силуэтом оказалась…», а вот совсем не смешно. Получается, мужик в нейлоновой куртке не был первым? И, если прошерстить интернет, можно найти и другие видео? А значит, рано или поздно Леру разоблачат?

Лера закрыла ютуб и снова зашла во «ВКонтакте». И тут ее прошиб холодный пот. На мгновение, столь краткое, что об этом не стоило и упоминать, она забыла свой страх перед возможным разоблачением. Она увидела, что у нее есть одно непрочитанное сообщение. Ох уж эти непрочитанные… Неотвеченные звонки, пропущенные напоминания… ничего хорошего они не обещали.

И тут – о нет, вот только этого еще не хватало! Нет, серьезно? Почему все так сразу-то, а?

Саша Зарубин хочет добавить в друзья.

Саша Зарубин прислал вам сообщение.

«Лера, привет!

Это Саша Зарубин, помнишь такого?

Английскому тебя учил.

Я купил квартиру».

Ох. Первым делом Лера машинально нажала на крестик, закрыла страницу «ВКонтакте». Потом встала из-за стойки ресепшена, подошла к кулеру, налила холодной воды в пластиковый стакан и залпом ее выпила. Потом налила еще и снова выпила.

Все началось с того, что две недели назад ей написал бывший одноклассник, Рома Иванчук. В школе он был довольно популярным парнем, главным образом из-за музыки. Рома учился в музыкалке, хорошо играл на фортепьяно, неплохо пел, поэтому участвовал во всех школьных концертах. Кажется, он даже на какие-то конкурсы ездил от школы. Они с Лерой особо не общались, но вроде как еще в средней школе он был в нее влюблен.

И вот две недели назад Рома Иванчук написал Лере во «ВКонтакте».

«Лера, привет. 18 июля в 17:00 состоится концерт, посвященный памяти Анечки Красун. Приходи, пожалуйста. Для меня это очень важно».

Лера проигнорировала сообщение и ничего на него не ответила. Спустя несколько дней аналогичное сообщение написал и Саша Зарубин. Лера его тоже проигнорировала.

А вот теперь Саша, видимо, решил зайти с козырей и похвастаться квартирой. Написал как ни в чем не бывало после всего того, что случилось? Или он забыл, как сильно тогда обидел Леру? Не вопрос, Лера его простит. Да боже мой, Лера давным-давно его простила.

Простил ли ее Саша?

«Английскому тебя учил».

«Зе лесон из овер».

Невозможно, просто невозможно.

Так, Лера. Заземляемся. Мы по-прежнему на работе… мы на работе, вон из спортивного зала раздается привычный евроданс девяностых, бесконечное бум-бум-бум, все тренеры отчего-то очень любят такую музыку. Все в порядке, Лера. Лера, все в порядке. Это всего лишь Саша. Саша Зарубин. Глагол в третьей форме. S на конце. S как доллар. «Лер, ты упражнения сделала? За что Ирина Дмитриевна тебе четверки ставит?»

На негнущихся ногах Лера вернулась за стойку ресепшена. Села. Зашла в историю браузера, вернула «ВКонтакте» на место. В конце концов, Саше можно не отвечать. Сашу можно заблокировать. И все забыть. Да, так будет лучше.

Лера отвлеклась от монитора и потерла виски. Голова начала побаливать. Слишком, слишком много воспоминаний. Слишком много для одного вечера. Лера изо всех сил постаралась подумать о чем-нибудь другом. Скоро домой. Дома надо будет запустить стиральную машинку, забрать у Илюши грязные вещи и все простирнуть. «Ариэль» для цветных вещей, немного кондиционера для запаха. Главное, вынуть вещи сразу и сразу повесить сушиться, не так, как в прошлый раз. Позвонить маме, спросить, нужны ли ей капсулы для стирки. Лера купила капсулы в «Магнит Косметик», а потом выяснилось, что Илюше не нравится их запах. Да, надо позвонить маме. Ах да. Илюша. Илюша, у которого потихоньку съезжает крыша. Илюша, который устроил охоту на летающую девушку, не подозревая, что живет с этой девушкой под одной крышей. В конце концов, ты сама его выбрала, Лер. Непритязательного, скромного, без особых амбиций. С завиральными амбициями, как потом выяснилось, но, стоя в подвенечном платье, ты этого не знала. Тогда ты считала его образцом нормальности. Тем самым запасным аэродромом, куда можно приземляться, причем в прямом смысле. Хотела приземлиться – приземлилась. Удачи!

Сложные парни, такие как Саша, причиняют боль. С ними тяжело. Никогда не понять, что у них на уме.

«Эс как доллар». «Куда ты собираешься поступать после школы?» «Лер, твои музыкальные предпочтения, как бы тебе сказать… у тебя отвратительный вкус».

Илюша Михеев прост, как песенка. Он не предаст. Он не сделает больно. Он свой. Свой в доску.

Именно в этот момент Лера поняла, а точнее ощутила всем телом, каждой натренированной мышцей, как сильно ей хочется хоть немного полетать. Не долго, не до изнеможения, когда ускоряется пульс, а после приземления ломит каждый суставчик, болит каждая клеточка тела. Нет, не так. Сделать пару кружочков над многоэтажками, спуститься на крышу – и всё. Вдохнуть-выдохнуть. Но нет. Илюша спалит. И тогда спокойной жизни придет конец.

Впрочем – и Лера готова была себе в этом признаться – спокойной жизни уже пришел конец. Непрочно сконструированная, наспех сколоченная из палок и веток вселенная начала разрушаться. И ведь разрушится.

Так уже было десять лет назад.

– Александр, вы меня слышите?! Вы не продадите эту квартиру за ту цену, которую вы предлагаете, поверьте моему опыту в недвижимости! Я работаю в этой сфере уже пятнадцать лет, пятнадцать лет, понимаете? Послушайте меня, Александр, внимательно послушайте! Район-то неплохой, но дом. До-ом! Кому сейчас нужны эти старые панельки? Нет, ну если бы это была новостройка, разговор был бы совсем другой. Про отсутствие ремонта я вообще молчу. Знаете, как это называют? «Бабушкин ремонт». Эта квартира – неликвид! Александр, послушайте меня внимательно, я…

Несмотря на увещевания назойливой риелторши, Саша сбросил звонок, нажав на красную кнопку, а потом, немного подумав, добавил ее номер телефона в черный список. «Вы уверены?» – спросил смартфон. Да уверен, уверен. Ну ее. «Бабушкин ремонт». Сама того не зная, риелторша попала в самую точку.

Майя Анатольевна Зарубина умерла десять лет назад, 27 апреля 2009 года. После ее смерти в этой квартире кто только не жил, но даже многочисленные квартиранты не смогли выветрить бабушкин дух. И, если загробной жизни не существует, как тогда объяснить тот факт, что бабушка снилась Саше каждый раз, когда он пытался продать эту квартиру? Да что там пытался – каждый раз, когда он думал продать эту убогую двушку на Мичуринском проспекте?

Бабушка приходила во сне, строгая и серьезная, облаченная в траурные наряды, с неизменной ниткой жемчуга на шее, вздыхала: «Саш, я так тобой недовольна, ты был способным, ты подавал такие надежды, ты мог бы стать достойным человеком, а стал таким же, как твоя придурочная мать, что ж, это моя вина, я не углядела…» Саша каждый раз просыпался с чувством стыда и тревоги и каждый раз думал, что настолько не оправдал бабушкины ожидания, что даже на том свете у нее нет ни минуты покоя. «И смысл тогда умирать?» – думал Саша.

Саша прилично зарабатывает. Настала пора менять обстановку, потому что даже на созвонах по скайпу было стыдно – ни у кого из команды за спиной не было такого убогого интерьера. У всех все современное. «Икея», хюгге, уют, серьезно, как будто все разом переехали жить в кофейни.

Но… Бабушка на том свете с ума сойдет. А может быть, и нет никакого того света, и Майя Анатольевна незримо присутствует здесь, в каждой пылинке, в каждой молекуле воздуха. Есть боги земли, воды и неба, а бабушка – богиня этой квартиры.

А что, собственно? В кои-то веки перед бабушкой не стыдно. «Ты должен стать человеком, – говорила она. – Выбиться в люди». Саша стал. Саша выбился. Разве бабушка на том свете не получила его справку 2–НДФЛ? На случай, если не получила, – Сашина зарплата теперь выше средней по рынку. Он больше не джун. Он – уверенный мидл. И так во всем.

Эх, не нужно было психовать и посылать риелторшу. Продать квартиру, продать прошлое – и дело в шляпе. И, возможно (но не точно), Саша наконец-то сможет стать счастливым. Вот бы исправить все старые ошибки. Получится их исправить – уже хорошо, галочку можно поставить. Поставить зеленую галочку и двигаться дальше. Задача выполнена. Жаль, что жизнь не «Джира».

Внезапно раздался телефонный звонок. Саша хотел уже сбросить, решив, что это назойливая риелторша звонит с другого номера, но в последний момент передумал и нажал зеленую кнопку.

– Сашенька, Сашенька, здравствуй! Как я рада, что тебе дозвонилась!

Голос был незнакомым. Какая-то незнакомая женщина звонит и почему-то этому радуется. Интересно, кто это может быть? Ошиблись, скорее всего.

– Это Тамара Васильевна, твоя бывшая классная руководительница. Не узнал?

– Здравствуйте.

Тамара Васильевна. Биологичка.

Саша вспомнил просторный кабинет. Цветочные горшки на подоконниках. Длинные ряды люминесцентных ламп. Чуть погодя он вспомнил и саму Тамару Васильевну. Немного громогласная, но добродушная тетка в огромных очках и со смешными кудряшками. А, потом же она выпрямила эти кудряшки, осветлилась и стала похожа на Эвелину Хромченко. Очки оставила, они были основой ее имиджа.

– Сашенька, я звоню тебе по просьбе Ромы Иванчука. Помнишь такого?

Саша уже успел сказать нет, но потом сообразил, кто это.

Ах да. Рома Иванчук из десятого «А». Школьная знаменитость. Пианист. Местный Ван Клиберн. Пухляш такой. Тоже вроде носил очки. Вроде они не были знакомы, по крайней мере никогда не были представлены друг другу, хотя Рома был Олькиным одноклассником и уж точно они частенько пересекались. Впрочем, Оля Дубровская в своем классе мало с кем дружила.

– Рома устраивает вечер встречи, посвященный Анечке. Анечке Красун. Ну ее-то ты точно помнишь. Анечку все помнят. Саш?

Ой. Да, Саша помнил Аню Красун. Ее все помнили. Еще одна школьная знаменитость. Певица. Девочка, которая должна была стать звездой, так, по крайней мере, про нее говорили. Без нее не обходилось ни одно школьное мероприятие. Саша попытался вспомнить, как она выглядит, и не смог. Образ истаял, растворился, затерялся в памяти. Вроде бы – длинные темные волосы, карие глаза, довольно смуглая кожа. И все?

– Да, Тамара Васильевна, мы с ней в одном классе учились.

Учились. «И за десять лет не перекинулись даже парой фраз», – вспомнил Саша. Аня Красун, главная школьная звезда, была крайне заносчива.

Общалась она только с тремя девочками из класса. Ну как общалась – позволяла им с собой дружить. Царственно снисходила до них. Саша Зарубин, зануда и задрот, был для таких, как она, пустым местом.

– Ну конечно! Рома пришел ко мне позавчера, рассказал, что хочет устроить вечер памяти, спросил, кто может помочь. А я сразу про тебя вспомнила. Ты же вроде с компьютерами работаешь?

Саша так и не понял, как это связано. По правде говоря, ему не хотелось помогать никакому Иванчуку, с которым он даже толком не был знаком.

– Рома хочет пригласить весь ваш класс. И свой, конечно, тоже. А ты помнишь, какие в десятом «А» девочки.

Увы, Саша помнил. И от этого воспоминания что-то заныло в районе груди. Господи, ну десять лет же прошло! Забывание – это лучшее, что могла придумать человеческая психика. Но, увы, защитные механизмы перестали срабатывать. Засбоили. Саша хотел отказаться. Сказать твердое «нет». Но в последний момент его рот произнес не совсем то, что было нужно.

– Хорошо, Тамара Васильевна, я вам помогу. Хотя и не понимаю, что от меня требуется.

– Да разберемся, Саш. Я могу твой номер Роме скинуть? Он тебе в ватсап[1] напишет, там обо всем договоритесь.

– Да, можете скинуть.

Саша оставил телефон на журнальном столике, а сам ушел на кухню. Включил электрический чайник, чтобы выпить растворимого кофе. Черт, если бы хоть кто-то из Сашиных коллег увидел бы, что он пьет обычный растворимый, скорее всего, его бы с позором вышвырнули с работы. Через полчаса написал Иванчук.

«Саша, привет, я Рома. Мне твой телефон Тамара Васильевна передала. Я хочу провести вечер памяти Ани Красун. Мне понадобится помощь. Ты как?»

«Привет! А что нужно-то?»

«Для начала нужно над концепцией подумать. Ну, типа как это все будет выглядеть. Потом народ пригласить. Сделаешь там группу во "ВКонтакте", чтобы там анонсы всякие проводить? Ладно?»

Прочитав безобидную Ромину фразу про «группу во "ВКонтакте"», Саша похолодел. Десять лет назад уже была одна такая группа. Ничем хорошим это в итоге не закончилось. Интересно, а Рома-то об этом помнит?

«Саш, ты завтра как? Свободен?»

«Я работаю удаленно, так что в принципе свободен».

«А, ну отлично. Давай в школе встретимся? Как раз с Тамарой Васильевной все обсудим».

«Ок».

Ну вот. Саша сам себя подписал на участие в мероприятии.

В последний раз такое было в одиннадцатом классе, когда его припахали помогать звукорежиссеру на новогоднем концерте. На том самом концерте, где Аня Красун спела чуть ли не пять песен. Саша напряг память. Боже, если сильно постараться, можно вспомнить их все, Анин репертуар сильным разнообразием не отличался. Потом этот концерт вспоминали как прощальный. Наверняка ведь даже запись сохранилась.

Ой. А еще на этом концерте, и помогал ей, между прочим, сам маэстро Рома Иванчук, пела Лера Халисова. Она зачем-то выбрала эту заунывную песню от «Эванесенс». Самого выступления Саша толком не видел, но помнил, что Лера в тот вечер была в изумительном белом платье, которое ей очень шло. А еще у нее тогда были волосы черные, точно.

Лера.

Все это было в канун Нового года. В последний день перед школьными каникулами Лера впервые поцелует Сашу. Потом Куликова пригласит Сашу и Олю Дубровскую к себе на квартиру, отмечать Новый год, а Леру (хотя когда-то они были подругами) не пригласит. Наступит 2009-й.

А 23 января 2009-го погибнет Аня Красун. И с этого момента все пойдет наперекосяк.

Иванчук ждал Сашу возле школьных ворот, нетерпеливо помахивая ключ-картой. Саша не столько узнал его, сколько догадался – вот этот хорошо одетый мужчина в футболке «Томми Хилфигер» и есть Рома Иванчук.

– Привет.

Рома протянул руку. Часы явно дорогие. Не «Ролекс» и не «Патек Филипп», конечно, но тоже что-то солидное и основательное.

– Привет. Я Саша? Зарубин?

Саша ненавидел себя за это, но, когда он нервничал, у него всегда возникала вопросительная интонация. Иванчук был дружелюбен, как лабрадор, но что-то в его внешнем виде напрягало. Он явно привык командовать, вот.

– Я понял. Очень рад. Пойдем внутрь.

Рома приложил ключ-карту к считывающему устройству, светодиод подмигнул зеленым, и металлическая дверь открылась.

– Раньше такого не было. В школу мог зайти кто угодно. А теперь все заботятся о безопасности.

Саша, проследовавший за Иванчуком, прикрыл дверь. Позаботился о безопасности.

– Вообще, дружище, тебе большое человеческое спасибо.

Иванчук шел, повернув голову, так чтобы Саша мог его слышать. А говорить, судя по всему, он собирался много. Саша в школе с ним не разговаривал, видел только на концертах и даже не подозревал, что он такой общительный.

– А то я думал, ты не согласишься. Сейчас такие занятые все, ужас, не допросишься.

– Да мне несложно.

Миновали школьный двор с турниками, трапециями и «гигантскими шагами». Прежде, когда двор еще был открыт, здесь вечно ошивалась мелюзга. Теперь же было пусто. Турники одиноко ржавели. Вошли в арку. Школа была построена в виде буквы «Н», два четырехэтажных крыла по центру были соединены трехэтажной галереей. В этой арке часто курили старшеклассники, там было где прятаться.

– А ты же вроде в айтишке сейчас работаешь?

– Да, я разработчик. Наша компания занимается разработкой и внедрением систем управления взаимоотношениями с клиентами.

– Круто. Молодец. А у меня вот… свое дело. Поставками занимаюсь.

Саша хотел было спросить про музыку, но почему-то не стал. Как-то весь этот солидный образ совсем не вязался с музыкальным прошлым Иванчука. Как будто это был другой человек.

Пересекли внутренний дворик, поднялись на крыльцо. Иванчук толкнул тяжелую дверь. В вестибюле было темно и, слава богу, прохладно. Пахло строительной смесью.

– Женат? – спросил Иванчук.

– В разводе, – уклончиво ответил Саша.

Ему не очень-то хотелось обсуждать с Иванчуком свою личную жизнь. Да, когда-то был женат. Потом развелся. Выходные проводил у любовницы. Элла, да, ее звали Элла, была замужем за солидным бизнесменом, но он почти не уделял ей внимания, поэтому она спала с другими мужчинами. Саша не был у нее единственным. Ему было все равно. С Эллой их связывал исключительно секс. Да и фото в тиндере он свайпнул исключительно потому, что Элла чем-то напомнила его бывшую жену.

– А. А я женат.

Иванчук так резко остановился, что Саша в него врезался.

– Трое детей, представляешь. Два мальчика и девчонка. Да, спиногрызы. Я прямо отец-героиня. Ща дом покажу. Мне в принципе и в квартире хорошо было, но жена говорит – надо дом, чтобы детям простор был.

Рассказывая, Иванчук рылся в телефоне, лишь изредка поглядывая на стоявшего перед ним Сашу, словно желая убедиться, что тот никуда не делся и внимательно его слушает.

Наконец Иванчук протянул Саше телефон.

– Вот дом. Стиль называется баухаус. Две детские. И музыкальная студия. И жена еще садик за домом разбила.

Да уж, впечатляюще. Два этажа, застекленная терраса, балкон. Садик. Иванчук явно не нуждался в деньгах. «Не забыть сегодня вечером сдохнуть», – подумал Саша. Поднялись по лестнице на второй этаж, свернули направо. Темный коридор, по обе стороны – кабинеты. Иванчук уверенно толкнул дверь с табличкой 224. Кабинет биологии.

– Тамара Васильевна! Глядите, кого я вам привел!

– Ой, ребята!

Тамара Васильевна сидела за учительским столом и читала книгу. Очки в наполовину сложенном виде она держала перед глазами на манер пенсне.

– Узнаете? – Иванчук не терял инициативу.

Тамара Васильевна вышла из-за стола, чтобы поприветствовать бывших учеников.

– Ну надо же! Саша, Сашенька. Одиннадцатый «А». Внук Майи, Майечки Анатольевны нашей дорогой. Вы садитесь, садитесь. Вот за первую парту садитесь. Ромочка-то не забывает родную школу, – объявила Тамара Васильевна, усевшись обратно за учительский стол. – А вот ты, Саш, заходил бы почаще. Какая же Майя Анатольевна была, ну человек, человечище! И педагог от Бога. Саш, а она у тебя вела?

– Нет. У нас Юлия Михайловна была.

– А у вас, Ром?

– Ирина Дмитриевна.

– А, ну хорошая, хорошая. Добрая. Завышала вам оценки, да? Это…

Тамара Васильевна, которой явно не сиделось на месте, подскочила из-за стола.

– Вы пока посидите. Эльвиру Александровну вам приведу. Она рада будет вас видеть.

– А это кто? – громким шепотом спросил Рома, когда дверь за Тамарой Васильевной закрылась. – Эльвира как?

– Физичка наша.

– А. Ну ладно. Давай, пока их нет, обсудим, кого приглашать. Ты же с Анечкой в одном классе учился, да?

– Ага. Наверно, пригласим всех из моего класса и твоего.

– Я бы «бэшек» еще пригласил. Ну, одиннадцатый «Б».

– А, там Блинова? Которая Женя?

– О, а ты ее знаешь?

– Помню. Тоже активистка была. Это та, которая… на Земфиру[2] похожа.

– Да, и она ужасно обижалась, когда ее сравнивали с Земфирой[3] или Арбениной. С Блиновой не получится, она в Америке живет. А из твоего класса… Ну, мы всех будем звать? Кто там у вас, Евдохина? Евдохина же, да?

– Люда? Это наша староста была. Все время деньги на что-то собирала.

– Да. Анечка ее терпеть не могла… Ой. Слушай…

Рома задумчиво постучал костяшками пальцев по сухому дереву. Обручальное кольцо блеснуло в свете люминесцентных ламп.

– А Оля… Дубровская. Твоя лучшая подруга… В моем классе же училась. До сих пор с ней дружишь?

Саша вздохнул. Интересно, сколько раз за сегодняшний день его спросят про Олю. Иванчук первый, но явно не последний. Время собирать бинго.

– Она тоже не в Москве живет. В Сочи вроде.

– О как. Тогда не зовем ее. Тогда… эх, у нас был звездный класс. Кристина Румянцева, Света Фирсанова, Оксана Куликова… Софико Лагидзе. И ой… Халисова Лера. Помнишь такую?

При упоминании этого имени Саша вздрогнул так сильно, как будто его ударили электрическим током. Лера. Халисова. Прошло десять лет, и все равно упоминание этого имени, даже такое, вскользь, причиняет боль. Саша почти забыл, как выглядела Аня Красун, так, слепое пятно, а вот Лера, с ее светлыми большими глазами и темными длинными волосами, которые все время лезли в глаза, и Лера их заправляла за уши, чтобы не мешались. Да уж, ее образ действительно на сердце высечен. Кстати, откуда это?

Иванчук, сам того не ведая (он же не нарочно, правда?), решил добить Сашу:

– А я в восьмом классе в Лерку был влюблен. Она такая красивая была, ой. Вроде у нас самой красоткой считалась Софико, но мне она не нравилась. А Лерка… Помню, шоколадки ей в портфель подкидывал. Она так и не догадалась, от кого они. В девятом классе, я, правда, в другую девочку влюбился.

Саша сообразил, что этой другой девочкой, скорее всего, и была Аня Красун. Ходили слухи об их романе. А почему бы и нет – два самых популярных человека школы, две звезды, две светлых повести. Почему бы и нет. Интересно, а кто-то в школе догадывался, что Саша и Лера мутят?

Скрипнула дверь, и на пороге появились Тамара Васильевна и Эльвира Александровна, выглядывавшая из-за ее плеча. Саша так и не понял, они обе действительно так рады бывшим ученикам или просто им скучно. Тамара Васильевна и Эльвира Александровна по-свойски сели за соседнюю парту – учительский стол в кабинете биологии стоял поодаль, на своеобразном подиуме, оттуда можно было учить, но разговаривать по душам было бы неудобно. Саше, сидевшему дальше всех, на месте у окна, приходилось вертеть шеей, чтобы слушать и бывших учителей, и Рому, а говорили они практически одновременно. Какие молодцы, как хорошо, что пришли, а Рома-то какой солидный, а Саша, ну как вы, женаты, я женат, я не женат, а дети, у меня трое, ну хорошо, хорошо.

Тут уже Эльвира Александровна поднялась со своего места и подошла ближе к учительскому столу. Судя по всему, она очень хотела что-то рассказать, ей прямо не терпелось. И была она такая взвинченная, как будто они там с Тамарой Васильевной уже успели махнуть коньячка где-то в подсобке. Саша вспомнил, что именно с Эльвирой Александровной был связан какой-то постыдный эпизод из его школьной жизни, но никак не мог вспомнить, какой именно. В его школьной жизни было много постыдных эпизодов.

– Как хорошо, Ромочка, что ты это все затеял, как хорошо. Анечку надо помнить, надо. А, – она чисто по-учительски повысила тон, – а знаете, какая наша Анечка сейчас популярная?

Саша знал. В последние годы в интернете возник своеобразный культ Ани Красун – трагически погибшей московской школьницы, так и не ставшей звездой. Существовали даже целые фанатские сообщества, где вовсю обсуждалась мысль о том, какой популярной стала бы Аня, если бы осталась жива. Самой популярной теорией было то, что Аня Красун обязательно поехала бы от России на Евровидение, спорили только, в каком году.

– У меня внуку девять лет, – продолжила Эльвира Александровна. – И как-то раз он ко мне подходит и говорит: «Ба, а знаешь такую, ну, Аню Красун». Я говорю ему: «Гришенька, конечно же, знаю. И помню». А Гришенька дальше: «А я про нее видео смотрел». Да, на этом, как его… где они там свои ролики смотрят.

Саша вернулся домой в половине пятого. Первым делом включил ноутбук, зашел в рабочий чат, увидел, что тимлид уже накидал ему задач. Тимлид жил на Лангкави, совсем в другом часовом поясе, но в онлайне был круглые сутки. Саше порой казалось, что он вообще никогда не спит. Еще он знал, что у его шефа, звали его Витей, есть жена и две дочки. Старшую звали Вселеной, младшую – Всемирой. Вроде бы Витина жена была беременна еще одной дочкой, и Саша пытался представить, как они назовут третью. Его фантазии обычно не хватало.

Потом Саша открыл «ВКонтакте». Нашел страничку Леры Халисовой. Написал ей про вечер памяти. Пригласил. Лера пока не прочитала.

Потом Саша взял телефон. Разблокировал. Достал из черного списка номер риелторши. Нажал зеленую кнопку: «Да, Александр. Мичуринский. Знаете, я, кажется, готов. За пятнадцать». А риелторша, смеясь, ответила: «Ну-у-у, Сашенька, за пятнадцать еще надо постараться продать! Но если вы готовы, я очень рада».

Договорив, Саша положил телефон на стол. Выдохнул. Жизнь – гонка. И только ты набрал скорость, перестал плестись в хвосте, как на твоей трассе появляется такой вот Рома Иванчук. У него дом в стиле баухаус, а ты живешь в двушке с «бабушкиным ремонтом».

Саша снова взял телефон. Еще раз проверил «ВКонтакте». Лера так и не ответила.

Да, Лера. Сашина школьная любовь. Девочка-принцесса, которая обратила внимание на него, на Сашу, хотя так в школе было не принято: красивые девочки не общались с такими ботаниками, каким был (почему был?) Саша.

Рома Иванчук и Аня Красун могут быть вместе, это нормально. Популярные девочки и мальчики тянутся друг к другу.

Такие как Лера Халисова, хорошенькая малышка, и Саша Зарубин, неудачник и задрот, – никогда. Саша может дружить с такой неудачницей, как Оля Дубровская. Таков закон природы. Они его нарушили, изменив что-то во вселенной. Может, именно поэтому все так поломалось?

Тогда все закончилось очень плохо. Плохо и больно. Саша так и не понял, что произошло. Тогда ему казалось, что Лера разбила ему сердце, что она его предала, но только сейчас, будучи уже взрослым (формально!), он понял, что, скорее всего, он что-то упустил. И вообще неясно, кто кому на самом деле разбил сердце.

Бабушкину квартиру в итоге продали за четырнадцать миллионов рублей. Вот столько, оказывается, стоили детские воспоминания. Удивительно, но бабушка не снилась. Сделка прошла удачно. Саша ожидал худшего. Почему-то он думал, что будет много бумажной волокиты. Его опасения не сбылись – риелторша подготовила все документы, подсказала Саше, что и как, даже выбила в отделе продаж небольшую скидку. Ипотеку тоже оформили легко и бескровно. Ну почти бескровно. Саша, когда сидел в отделении банка и подписывал бумаги, истекал холодным потом, осознавая, какая на него теперь свалилась ответственность.

Саша купил готовую евродвушку в ЖК «Ласточкино гнездо», что рядом с метро «Мичуринский проспект». Зачем-то выпендрился и взял на тридцатом этаже. Дурак? Дурак! Дурак, зато с ремонтом – приятный бонус от застройщика. Заезжай и живи. Не дом в стиле баухаус, но все-таки.

А какой вид из окна, о мой бог! Саша изобрел для себя новый ритуал – вечером, когда с большинством рабочих задач покончено, он подходил к панорамному окну своей еврокухни, пил кофе, курил айкос и наблюдал за городом с высоты птичьего полета, жалея, что не рискнул и не взял квартиру на последнем, сороковом, этаже.

Подготовка к вечеру памяти шла полным ходом. Иванчук уже задолбал своими указаниями в ватсапе. Как будто у Саши появился второй начальник. Лера, увы, так и не ответила.

И вот в один из вечеров, когда Саша, стоя возле окна, допивал вечерний кофе (он приобрел кофемашину), любуясь засыпающим городом, он написал Лере совсем уж будничное: «Я купил квартиру». Зачем – непонятно. Похвастаться? Да, наверное, похвастаться. Лера, конечно же, не ответила.

Саша зашел на Лерину страницу. На аватарке – Лера в свадебном платье. В альбоме, Саша не поленился туда заглянуть, много фотографий со свадьбы. Жених. Это точно Лерин… жених? Такой милый забавный увалень. Господи.

Да, точно. Замужем за Ильей Михеевым. Дата свадьбы – 15.05.2017.

Судя по снимкам, гостей было много. Праздновали, кажется, в ресторане. В шумном зале ресторана, средь веселья и обмана… фу, какая пошлость.

Лера вышла замуж в мае. Подвенечное платье, белоснежное, кружевное, она в нем была как цветущая яблоня в саду. Илья же, не привыкший к костюмам, выглядел немного нелепо в своем черном, почему-то двубортном, пиджаке.

Свадьба была классическая – с тамадой (а теперь, дорогие гости, конкурсы!), пьяными гостями, небольшой дракой в конце (подрались, как ни странно, свидетельница и Илюшина родственница из Краснодара, и подрались они не на шутку, так, что их еле разняли; что самое забавное, причину столь масштабной ссоры не назвали ни свидетельница, ни родственница из Краснодара, скорее всего, они просто друг другу не понравились) и танцами под новинки русской поп-музыки того года.

Медлячок, чтобы ты заплакала…

Именно под медлячок и произошла та самая знаменательная драка, хотя, казалось бы, худший саундтрек для выцарапывания друг другу глаз сложно представить.

Танцевали до упаду. Пили шампанское и вино. Старшее поколение налегало на водочку. Ели горячее, закуски и салаты. Жюльен был отменным, а вот шашлык оказался жестковат. Люсьена Федоровна, будущая Лерина свекровь, поругала салаты, заявив, что сама приготовила бы лучше. Хотя именно она выбрала ресторан, Лера с Илюшей хотели отпраздновать в другом.

Много плясали. Когда праздник перевалил за половину, старшее поколение попросило сменить музыку. Надоела эта ваша попса – клац-клац, бум-бум. Включили старые советские хиты – Магомаева, Ободзинского, Лещенко. Ах, эта свадьба, свадьба, пела и плясала… Под песню «Прощай, от всех вокзалов поезда уходят в дальние края» Лера танцевала медленный танец со свекром, Анатолием Петровичем. Он танцевал неуклюже и оттоптал Лере ноги.

Потом принесли свадебный торт. Потом Илюшиному дяде стало плохо от выпитого. Он сначала надолго ушел в туалет, потом его забрала тетя Ева (жена) и вместе они уехали на такси.

К этому времени всем надоели и советские песни, поэтому Анатолий Петрович попросил поставить Круга. Заиграли переливчатые аккорды «Владимирского централа». Старшее поколение оживилось. «Вот музыка в наше время была, – сказал кто-то из краснодарских. – Не то что сейчас!»

Глубокой ночью они с Илюшей, пьяные, усталые, приехали на квартиру. Лера с трудом сняла навороченное платье и распустила замысловатую прическу, вытащив из волос все шпильки. Первой брачной ночи не случилось – Илья завалился на кровать, как был: в своем двубортном нелепом пиджаке, и немедленно отключился, радостно захрапев.

Лера накинула на плечи халат и вышла на балкон. Пятнадцатый этаж. За окном, подрагивая несильными ночными огнями, раскинулся спальный район, еще совсем недавно бывший полноценным городом. В голове еще гудело, как после контузии. Вертелись обрывки мелодий, вертелись странно, какой-то самодельный диджей-сет, как-то так…

Такая хорошая, ясная погода. Такие ночи созданы для полета. Нет ни ветра, ни дождя, звезды яркие, улыбается кусочек луны; не полнолуние, совсем не полнолуние, даже выть не хочется, у-у-у, у-у-у, у-у-у, но нет, нет, не надо, не полнолуние же…

Жалко, что сегодня нельзя летать. Первая свадебная ночь, тосты уже произнесены, клятвы уже произнесены, речи уже произнесены: «Дорогие наши молодожены, поздравляю вас с вашим днем свадьбы, мне выпала честь быть свидетельницей со стороны невесты, желаю молодоженам огромной любви на долгие годы и большого счастья, мы не в суде, но я – свидетель, и я безумно рада за вас, ребята!»

Эх…

Если бы Лера, стоя в подвенечном платье, знала, что вместе с добродушным и безобидным Илюшей Михеевым она приобретает еще и Люсьену Федоровну, она бы призадумалась.

Люсьена Федоровна, Лерина свекровь, была давнишней маминой подругой. «Мы с ней как сестры, – заявляла она. – Во-о-от с такого возраста вместе». И показывала жестом, с какого возраста они вместе. Выходило, чуть ли не с колыбели.

Люсьена Федоровна вообще любила распространять родственные связи направо и налево, в том числе и по отношению к Лере. Вторая мама, как она выразилась. «Лерочка, теперь я твоя вторая мама». Со «второй мамой» как-то сразу не заладилось. Наверное, с того самого момента, как Лера оговорилась и случайно назвала будущую свекровь Лосьоной Федоровной. Свекровь же, в свою очередь, назвала Леру «безрукой неумехой», правда, не в лицо. Лера как-то случайно подслушала их с мамой телефонный разговор. Вторая мама выражала первой свое недовольство Лерой.

Как-то раз, месяца через два после свадьбы, Люсьена Федоровна без предупреждения пришла в гости к молодоженам (как раз купили квартиру в Троицке), чтобы научить Леру готовить. Илюша был на работе, а у Леры в тот день был выходной.

– Илюшенька, – с места в карьер начала Люсьена Федоровна, – очень любит салат из крабовых палочек. Это его любимый салат с детства. Мы его сейчас с тобой вместе приготовим. Так.

Люсьена Федоровна полезла в холодильник. Ее разочарование невозможно было описать словами. Она с плохо скрываемой яростью закрыла дверцу. Дверца издала глухое сердитое «шлеп».

– Лера! – очень выразительно сказала Люсьена Федоровна.

Лера тем временем вжалась в дверки нового кухонного гарнитура, который только-только установили, и пыталась прикинуться ветошью. Спустя два месяца у одного из верхних шкафчиков отвалится дверца и упадет прямо на столешницу.

– Ты чем кормишь Илью Анатольевича? Вы что, это едите?

Она с таким отвращением произнесла слово «это», как будто увидела в холодильнике опарышей, доедающих чей-то труп.

– А…

Тут только Лера сообразила, что Люсьена Федоровна пришла в такой ужас от большого количества мясных полуфабрикатов в холодильнике. Котлеты по-киевски, кордон-блю, куриные наггетсы с сыром и без. Это она еще в морозилку не заглянула.

– Лерочка!

Люсьена Федоровна отвернулась и снова открыла холодильник. Она как будто надеялась, что за прошедшие пару минут на его полках произойдут изменения. Сами собой вырастут кастрюли с борщами, например. Но ничего не поменялось. Кастрюли с борщами не выросли. Люсьена Федоровна разочарованно захлопнула холодильник. Лера не умела готовить борщ. По правде говоря, она вообще не умела готовить супы. И не только супы, если уж совсем по-честному.

– Кроме яиц, ничего и нету.

Люсьена Федоровна очень громко вздохнула.

– Ладно. Сходи в магазин. Я тебе напишу, что нужно купить. Бумажка есть? Ручка есть?

– А? Да я запомню.

– Не запомнишь ты. Дай ручку и листик, я тебе напишу.

Лера, борясь с подступающей паникой, побежала в спальню, где долго рылась в ящике письменного стола, пытаясь найти хоть одну пишущую ручку и хотя бы какой-нибудь клочок бумаги. Ее поиски осложнялись тем, что от ужаса перед Люсьеной Федоровной она периодически забывала, что именно ищет.

Наконец Лера вернулась на кухню, держа в одной руке погрызенную шариковую ручку, а в другой – смятый альбомный листок, на котором чьим-то округлым почерком было написано «Заявление». Поиски, правда, оказались напрасными. Люсьена Федоровна уже нашла какие-то письменные принадлежности.

– На. – Она протянула Лере бумажку, пахнущую сладкими духами. – Возьмешь пачку риса длиннозерного, крабовые палочки, один огурец, укроп, банку кукурузы, «Бондюэль» не бери. И майонез возьми нормальный, не оливковый. Поняла? Запомнила?

– Д-да.

– Ну собирайся, что ты стоишь. Я пока яйца начну варить.

Лера переоделась, в коридоре накинула плащ и обула кроссовки. Очень долго возилась с ложкой (Лера не умела пользоваться ложкой, она почему-то всегда гнулась) и завязывала шнурки. Из-за того, что руки дрожали, со шнурками пришлось повозиться. Только в магазине Лера обнаружила, что злосчастный список покупок так и остался лежать на тумбочке в прихожей. Это было началом провала. Дальше все пошло только хуже. Лера напрочь забыла, о каком именно салате ей так усердно втолковывала Лосьона, ой, Люсьена Федоровна. «Илюшенька очень любит этот салат, – сказала свекровь. – С детства». Люсьена Федоровна, наверно, пришла бы в неописуемый ужас, увидев, как ее сын наворачивает чебупели на ужин. «А теперь, уважаемые знатоки, внимание, вопрос: какой салат любит Илья Анатольевич?»

Лера, стоя возле витрины с готовой едой, судорожно пыталась вспомнить, какие вообще бывают салаты. Например, какой салат мама готовит на Новый год? А! Точно! Оливье же! Конечно, что же еще. А что там в оливье кладут? (По какой-то дурацкой ассоциации Лера вспомнила супермаркет «Оливье» рядом с метро «Проспект Вернадского».) Правильно, колбасу, картошку и морковку.

Лера стояла на кассе, победно улыбаясь и внутренне ликуя. Молоденький стажер в зеленой жилетке (на бейджике было написано «Азамат») даже улыбнулся ей в ответ, решив, что Лера с ним флиртует. А Лера не флиртовала, ей просто было радостно оттого, что она не ударит в грязь лицом перед свекровью.

Только зайдя в полутемный подъезд, Лера сообразила, что не додумалась позвонить Люсьене Федоровне, когда была в магазине. Люсьена Федоровна, конечно, была в ужасе, когда достала из шуршащего пакета палку колбасы и мешок прелой картошки. Она всплеснула руками, издала что-то вроде горестного «И-их!» и, громко шлепая тапочками, ушла в коридор одеваться. Как только она ушла, Лера села за кухонный стол и, обхватив голову руками, горько заплакала. Это было начало войны.

Теперь свекровь повадилась ходить в гости чуть ли не каждый день. Как-то она пришла, когда никого не было дома, и выбросила из холодильника все полуфабрикаты. Принесла из дома старую советскую мясорубку, накрутила кастрюлю фарша, наделала из этого фарша котлет. Потом она пришла, когда дома была только Лера. «Так, Лерунчик, сейчас мы научимся с тобой готовить котлеты. Илюшенька очень их любит. Фарш я принесла, я его уже дома сделала. От тебя, поди, не дождешься. Илюшенька любит, когда в котлете много булки. Берешь мякиш белого хлеба, размачиваешь его в молоке… Так, и не забудь попробовать фарш, когда он уже будет готов. Лера!»

Лера сходила с ума от этих визитов. Как-то раз Люсьена Федоровна навестила молодоженов, когда никого не было дома. Тогда она выбросила всю Лерину бытовую химию, заменив на продукцию фирмы «Амвей». Она тогда их активно продавала.

Но однажды она устроила Лере разнос прямо при Илюше. Обычно она пакостила исподтишка, но тут, видимо, решила пойти в атаку. Люсьену Федоровну рассердило, что Лера не собирает Илюше на работу тормозки (она так и сказала: тормозки) с горячей едой. Илюша пытался объяснить, что у него разъездная работа, он все время проводит в машине, ему неудобно есть домашнюю еду, проще пообедать в торговом центре, но свекровь была непреклонна: «Илюша! У тебя же будет гастрит! Лера, взрослая девка, тебе должно быть стыдно!»

Лере в тот вечер так осточертело слушать свекровь, что она под предлогом головной боли (я пойду, возьму таблетку, у меня там в столе ибупрофен) ушла в спальню, где раскрыла окно и вышла. Полетала минут десять, успокоилась. Хотела было вернуться, но тут увидела, что окно спальни захлопнулось. Теперь открыть его можно было только изнутри, снаружи ручек не было. Спустилась, подошла к подъезду, благо из подъезда вышли соседи. Запрыгнула в подъезд, села в лифт, поехала. Позвонила в дверь – ключей от квартиры, естественно, не было.

Надо было видеть лицо Илюши, когда он открыл дверь. Слава богу, он так ничего и не понял.

И вот сегодня Люсьена Федоровна должна была нанести торжественный визит. Лера бы этого точно не вынесла. Нет, правда. Не сегодня. Не сейчас. Ну пожалуйста!

– Илюш, я в магазин, – сказала Лера.

Илюша, как всегда, сидел в планшете. Лера даже пожалела, что ее муж так увлекся теориями о летающей девушке, что перестал играть в «Мир танков». Когда Илюша играл в танки, он производил много шума. Теперь же он стал тихим и задумчивым, и не было ощущения, что он вообще живой.

– Тортик куплю, – добавила Лера.

И вот она вышла из подъезда и направилась к ближайшей «Пятерочке». По дороге была детская площадка с качелями и горкой. Лера присела на лавочку и достала телефон. Зашла во «ВКонтакте». Сообщение от Саши Зарубина так и висело.

«Лера, привет!

Я купил квартиру».

Надо же. Саша в сети. Написать ему? Ответить на сообщение? Боже, как глупо. Как все глупо. «Саша просил передать, что тебя ненавидит». Интересно, за десять лет он перестал ее ненавидеть? Или не перестал?

«Саш, привет. Я рада за тебя. Поздравляю с покупкой квартиры!»

«Очень рад, что написала. Спасибо».

Дрожь в коленях. Ладони тоже вспотели, из-за чего телефон чуть не вывалился из рук. Саша рад? Серьезно? Или это он из вежливости?

«Видела фотографии у тебя на страничке. Красивый вид из окна».

«О да! Я чё та психанул и купил квартиру на тридцатом этаже, представляешь?»

«А скинь фотку посмотреть. Ты дома?»

«Сейчас скину. Да, я дома».

Примерно через минуту Саша прислал фотографию. Вид из окна был, что уж тут говорить, впечатляющий. Весь район Раменки как на ладони. Красиво!

«Я сейчас дома, как раз в магазин собираюсь. Нужно кое-что купить. Лер, не знаешь, где всякие скатерти-салфетки продаются и одноразовая посуда? Только чтоб недорого. "Зара Хоум" не подходит».

«"Фикс Прайс"».

«О, точно. Сходишь со мной? Ты сейчас дома? Или на работе?»

«Я дома».

«Отлично. Я сейчас гляну, где ближайший "Фикс Прайс". Такси тебе вызову. Скинь геолокацию».

Вот и все. Так просто. У Леры даже уши загорелись, когда она осознала, что произойдет буквально через полчаса. Она увидит Сашу. Впервые за десять лет. В этот момент Лера напрочь забыла, что, вообще-то, ушла в магазин за тортиком и дома ее ждет Илюша. И что должна приехать свекровь, она тоже забыла. Она наконец-то увидит Сашу.

Белый «Ниссан-Мурано» остановился возле Лериного подъезда. Она не сразу сообразила, что Саша заказал «комфорт». Да и вообще… она не так часто ездила на такси. Раньше, когда у Илюши еще не было машины, они пользовались услугами «Яндекса», но потом Илюшу забанили: он как-то умудрялся мухлевать и не платить за поездки.

Илюша. Илья Анатольевич. Михеев Илья Анатольевич. Муж. Супруг. Вторая половинка? Боже, ну что я делаю! Что я творю! Еще не поздно все переиграть. Попросить таксиста остановиться. Выйти из машины. Вернуться домой. Забыть все. Заблокировать Сашу Зарубина во всех соцсетях, удалить его номер из записной книжки, занести в черный список.

«Саша просил передать, что тебя ненавидит».

Лера сидела на заднем сиденье, ерзая на неудобной кожаной обивке, липкой и горячей из-за жары. В машине, кажется, работал кондиционер, но это не помогало. Душно. Лера хотела открыть окно, но постеснялась. У нее был с собой пакетик «Бон Пари», и она грызла один леденец за другим, пытаясь хоть как-то успокоиться.

Через полчаса машина припарковалась возле торгового центра, еле-еле уместившись на крохотном пятачке. Торговый центр был настолько затрапезного вида, что, казалось, его перенесли сюда прямо из нулевых.

Лера вышла, попрощалась с водителем, неуклюже захлопнула дверь. У нее никогда не получалось это сделать с первого раза, Илюша вечно на нее ворчал. На крыльце ее уже ждал Саша.

А несильно-то он изменился за десять лет. Разве что приоделся. И это бросалось в глаза.

– Я рад, что ты пришла. А то меня Иванчук припахал, а сам умчался. Дела у него, видите ли. Занятой он, капец. Отец семейства наш. Нам сначала в «Фикс Прайс». Там все купим.

Лера сглотнула слюну. Кислая конфета прилипла к нёбу.

«Саша просил передать, что тебя ненавидит».

Неужели он забыл? Десять лет назад Лера готова была лезть на стенку от одной только мысли, что Саша ее ненавидит. Она, Лера, сломала ему жизнь. Она не хотела, правда, не хотела. Но – сломала. И вот, десять лет спустя, он стоит перед ней, спокойный, дружелюбный, как будто ничего не случилось.

– Привет, – только и смогла сказать Лера.

Она послушно поплелась за Сашей. Поднялись на крыльцо, зашли в торговый центр. Лера поскользнулась на плитке, которую только что помыли. Зашли в «Фикс Прайс». Какая-то тетка пыталась запихнуть в ящик для хранения вещей огромный баул. Баул размером больше ящика не влезал, а тетка отчаянно пыталась его запихнуть, вполголоса матерясь.

– Нам нужны скатерти, салфетки, салфетницы, одноразовые приборы и стаканы для вина. Ну, чтобы все было красиво. И всякие зубочистки еще. Для закусок.

– Саш.

Они остановились возле стеллажа с туалетной бумагой. Где-то в другом конце магазина плакал ребенок. Лера его понимала и, в общем-то, не осуждала.

– Что вообще происходит? Что за вечер памяти?

– Ну, это Иванчук придумал. Его инициатива, – ответил Саша, разворачивая тележку, пока еще пустую и звонкую, – и, кстати, он все это оплачивает. О, салфетки. Надо побольше взять. Лер, посмотри еще своими глазами, может быть, я что-то пропускаю.

Саша схватил со стеллажа охапку салфеток, уронил в тележку, зачем-то примял. Лера почувствовала себя человеком, который случайно включил шестой сезон сериала вместо второго и теперь совершенно не понимает, что происходит. Персонажи вроде те же, но что-то с ними не так.

Вот и Саша. Саша как Саша, но что-то с ним не так. Точнее, с ним как раз таки все так, вот он, стоит, улыбается. Это и напрягает.

– И кто будет на вечере памяти?

– Ой, да почти весь одиннадцатый «А» и десятый «А». Твои девчонки будут.

– Мои?

– Ну, Румянцева, Фирсанова. Куликова. Кумушки. Святая троица. Кстати, посмотрел их профили во «ВКонтакте», они там реально друг другу все крестные. Ну, в смысле детям крестные. А друг другу они кумушки.

– Саш, они мне не подруги. Особенно Румянцева. И ты должен это знать.

«Саша просил передать, что тебя ненавидит».

Лера осмотрелась. Сейчас они стояли в закоулке, где продавалась одноразовая посуда.

– О, вот это нам надо, – пробубнил Саша.

Со стороны касс раздавалось непрерывное раздражающее пиканье. Народу в магазине было немного, посетители рассредоточились по всему залу.

– Лер, поищи скатерти, ладно? У нас шесть столов должно быть. Возьми на всякий случай штук десять.

Лера не сразу нашла нужный стеллаж. Долго выбирала скатерти. Не покидало чувство, что ее здесь быть не должно. Потом не сразу нашла Сашу – он со своей тележкой уже уехал в сторону касс и раскладывал по ленте шуршащие упаковки.

– Взяла? О, отлично.

Все покупки упаковали в два больших пакета. Саша забрал оба. Лера споткнулась, когда спускалась с крыльца. Хорошо, что Саша этого не видел.

– Мне нужно заехать в школу, отнести все это барахло. Ты со мной? Ты не спешишь?

– Нет, – соврала Лера.

Все-таки это не тот Саша, который учил Леру английскому десять лет назад. Какая-то его копия, причем более удачная. Командует, раздает советы, что-то там организует.

На улице уже вовсю припекало солнце. Лера зажмурилась от яркого света и пожалела, что не взяла с собой очки. Сашин автомобиль стоял перед самым входом в магазин. Надо же, не очень новый, но вполне приличный «Опель-Астра».

– В кредит? – спросила Лера, пристегиваясь.

Пространства для ног тут было больше, чем в Илюшиной «Гранте». Зелеными светодиодами мерцала приборная панель.

– Нет, скопил. Она не очень дорогая.

Надо же. Сашина зарплата позволяет скопить на машину. И что это значит – не очень дорогая? Для Саши не очень дорогая? Ах да, он же и квартиру купил. Точно.

– Музыку включить? – спросил Саша.

– Ой… знаешь… Если только очень хочешь. Не «Пантеру».

Саша рассмеялся.

– Господи, Лер, ты это помнишь!

«Маршрут построен».

– А ты?

– Да я… все помню. Лер, я все помню. Как мы с тобой на сто сорок четвертом автобусе катались. А теперь даже этого маршрута больше нет. И «Юго-Западная» уже не конечная.

Возникла неловкая пауза. Саша явно сообразил, что сболтнул лишнего. Он поспешил перевести тему.

– Хочешь попить? – спросил Саша, доставая откуда-то литровую бутылку пепси. – Она теплая, правда.

Лера в несколько глотков выпила полбутылки, сражаясь с едкими пузырьками, бившими в нос.

«Через триста метров поверните направо».

– Иванчук таким взрослым стал. Такой прямо дядька. У него свой бизнес. Семья. Трое детей, – сказал Саша, забирая бутылку.

– Бизнес ему отец отдал. Так что не такой уж он и взрослый.

– Да? А выглядит, у-у-у!

– Он всегда умел произвести впечатление. Как ты думаешь, они с Аней Красун встречались? Или это только слухи?

– Иванчук говорит, что был в нее влюблен.

– Надо же.

Остановились на светофоре. Саша все-таки включил музыку, ненавязчивое «Радио Монте-Карло».

– Куришь? – неожиданно спросил Саша.

– А? Да можно.

Лера достала из сумочки пачку сигарет. Открыла до половины окно, запустив в машину горячий летний воздух.

– А знаешь, кто научил меня курить? Женя Блинова. Помнишь, пацанка такая из «Б» класса. Было время, когда я очень хотела с ней дружить. Она, кстати, придет на вечер встречи?

– Блинова в Америке живет.

– А, – ответила Лера, не решаясь задать главный вопрос.

Она глубоко затянулась, закашлялась. Саша достал из бардачка чистую пепельницу, забрал у Леры окурок, потушил. Лера вспомнила, как в свое время восхищалась Сашиными тонкими пальцами. Теперь они были еще и ухоженными. Чистые ногти, никаких заусенцев. Саша по-прежнему был красивым. Но, судя по всему, за десять лет ему так никто об этом и не сказал.

Машина наконец-то поехала.

– А Оля твоя будет? Ну, Оля Дубровская?

– Нет, не будет. Оли Дубровской не будет. И она не моя.

– Даже так?

– Мы уже давно не общаемся. Уже десять лет. С тех пор как… Ну ты понимаешь.

Саша замялся. Зачем-то поглядел в зеркало заднего вида.

– Мы перестали общаться с тех пор, как погибла Аня Красун.

Лера вздрогнула. Внезапно ей захотелось открыть дверь и на полном ходу выпрыгнуть из машины. Вот и заговорили о гибели Ани Красун. Возникла неловкая пауза. Саша сделал музыку громче. По радио зазвучала песня Desert Rose Стинга. Саша заговорил, только когда песня закончилась.

– Ты в субботу придешь? А то ты приглашена вообще-то. Мы тебя ждем.

– Я не знаю, Саш. У меня дома дела.

Лера осеклась, вспомнив про Илюшу и Люсьену Федоровну. Свекровь уже, скорее всего, приехала. И они оба сидят на кухне и ждут Леру. А на кухне полы не вымыты. Лера обещала себе сделать это с утра, даже ведро приготовила, но не успела. Ох…

А тут Саша… Интересно, когда он устанет притворяться, что ничего не произошло? И что у них там с Олей Дубровской случилось, кстати. Они же были не разлей вода. А Саша в лице изменился, когда Лера про нее спросила.

– Иванчук тебе будет рад. Кстати, ты знала, что он в тебя в восьмом классе был влюблен?

– Знала. Он мне шоколадки в портфель подбрасывал. Думал, я не догадаюсь, от кого они.

Сказать, не сказать? Вроде и не хочется портить Саше настроение. Но… это ведь Саша ненавидит Леру, не наоборот. Лера пожалела, что доела все кислые конфеты из пакетика. Попросить еще пепси?

– Саш, я понимаю, что прошло десять лет. Но ты ведешь себя как ни в чем не бывало… Меня это удивляет. Серьезно, Саш. Ты…

Саша убавил звук до минимума, обесцветив музыку до шелестящего белого шума.

– А как я должен себя вести?

Он на самом деле ничего не понимает? Или притворяется?

– Не знаю. Но ты же сам сказал, что ненавидишь меня. Я же это не придумала.

– Что? Когда?

Лера отвернулась к окну.

– Когда? Саш, я так хорошо помню тот день. Это была пятница. За неделю до этого умерла твоя бабушка. И тогда ты мне сказал, что ненавидишь меня.

– Я? Такое тебе сказал?

– Ну, не совсем ты.

– Что значит, не совсем я?

– Ты попросил Румянцеву сказать это.

– Румянцеву? Кристину?

– Да. Видишь, ты тогда даже не решился сказать мне это в лицо. Испугался?

– Я до сих пор не понимаю, о чем ты.

«Маршрут перестроен».

– Кристина Румянцева подошла ко мне в столовой. И сказала: «Саша просил передать, он тебя ненавидит». Тебя, в смысле меня. И что я виновата в смерти твоей бабушки.

– И ты ей поверила?

– Ну вы же дружили тогда.

– Не было такого!

– Ну, общались в одной компании. Новый год отмечали у Куликовой. Меня, кстати, не позвали.

– Это был худший Новый год в моей жизни. Так что ты ничего не пропустила. И… если ты хочешь знать… никакую Румянцеву ни о чем я не просил. И уж точно я не считаю, что ты виновата в том, что моя бабушка умерла. У нее случился инсульт. Возраст, давление. Никто ни в чем не виноват. Ни ты, ни я.

Лера поерзала на сиденье. Ремень безопасности сдавил грудную клетку. Захотелось его снять, но Лера побоялась.

– И ты хочешь сказать…

Саша замолчал, сосредоточившись на дороге, – как раз в этот момент они поворачивали на Покрышкина, справа маячило приземистое здание РАНХиГСа, а это значило, что они скоро приедут.

– И ты хочешь сказать, что все десять лет думала, что я тебя ненавижу? И жила с этим?

Лера вздохнула.

И тут только она вспомнила, что ни разу за все то время, что они шатались с Сашей по «Фикс Прайсу», не проверила телефон. Она достала телефон из сумочки. Двадцать. Двадцать пропущенных. Пятнадцать – от Илюши и пять от Люсьены Федоровны. Катастрофа. Лера набрала Илюшин номер.

– Ну мать, куда ты делась-то? Ты в магазин вроде пошла? – вместо приветствия заверещал Илюша.

– Я да… скоро буду… надо было, – залепетала Лера.

Она ненавидела оправдываться.

– Что-то случилось?

Лера не сразу заметила, что машина остановилась. Приехали.

Саша вышел первым и открыл Лере дверь.

– Пойдем в школу? Сейчас только пакеты заберем. А потом можем где-нибудь перекусить.

– Саш, не могу. Мне домой надо… Муж ждет. И свекровка.

– Как? Свекровка?

– Ну, Люсьена Федоровна.

– А. Ну хорошо, не буду тебя задерживать. Тебе такси вызвать? Или подожди меня. Пакеты занесу Тамаре Васильевне, а потом мы вместе поедем. Ты вроде в Троицке живешь? Проедем по МКАДу, а потом…

– Нет, Саш, я спешу. Не могу. Такси.

– Хорошо-хорошо.

Говоря это, Саша одновременно что-то делал в телефоне.

– Я такси вызвал. Через три минуты будет.

Три минуты. У них есть еще три минуты. Как будто десяти лет было мало. Только сейчас, стоя перед встревоженным Сашей, Лера почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Она кое-как сморгнула – Саша ни в коем случае не должен был увидеть, как она плачет.

– На самом деле я рада была тебя увидеть.

– Я тоже. И на вечер памяти приходи. Восемнадцатое июля, суббота. Запомнила?

– Запомнила. Я постараюсь.

Саша мельком глянул что-то в телефоне.

– Через минуту такси приедет.

И тут Лера кое-что вспомнила. Была одна мысль, которая не давала ей покоя с того момента, как Рома написал ей первое сообщение. И вот наконец-то эта мысль оформилась.

– Саш. А Иванчук вам не сказал, с чего это решил устроить вечер памяти?

– Ну, у Красун должен был быть день рождения. Ей же двадцать семь лет должно было исполниться. Типа «клуб–27» и все такое. А она совсем юной умерла. Вон, кажется, твоя машина едет.

Лера обернулась. В самом деле, к стоянке приближалось желтое такси.

– Саш. Ты что-то путаешь. У Красун день рождения в декабре. Двадцать семь лет ей уже исполнилось бы.

Лера не договорила, потому что именно в этот момент машина остановилась. Саша открыл Лере дверь.

«Что-то не так с этим вечером памяти, – думала Лера, рассеянно наблюдая, как в ускоренной съемке пролетают многоэтажки. – Рома явно что-то задумал. Понять бы, что именно». Машина потолкалась немного на въезде на МКАД. Потом надолго застряла на Калужском шоссе. Минут десять, не меньше, Лера изучала вывеску «Ритуальные услуги. Памятники недорого». Потом наконец поехали. Лере начало казаться, что она никогда не доберется до дома, но вот он, поворот на Троицк. Осталось чуть-чуть. И вот машина припарковалась возле Лериного дома.

Лера зашла в подъезд. Нажала кнопку лифта. Приехал большой лифт, грузовой. Маленький еще катался, судя по звукам, где-то на верхних этажах. Лера старалась не смотреть в зеркало.

Дверь открыла своим ключом. Затаилась в прихожей, среди висящих курток. Судя по звукам, доносившимся из гостиной, Люсьена Федоровна уже пришла. Черт.

Дверь в гостиную была полуоткрыта. Она всегда была полуоткрыта из-за того, что ее неправильно установили. Ошиблись в расчетах – полотно было шире, чем коробка.

Люсьена Федоровна, как всегда, заочно распекала Леру.

– Ну что ты? Где эта твоя кулема?

– Ма…

– Что «ма»? Лера твоя ни рыба ни мясо, даже Дашка твоя лучше была, хоть и бедовая.

Дашка – это Илюшина бывшая жена, Наташкина мама. Лера затаила дыхание.

– А эта… Илюш, дай договорить. Нормальная девка вроде, кобылка здоровая, но такая квашня, прости господи. Что? Илья, извини меня… Я к вам домой захожу, как не знаю куда. Ну нет в доме женской руки, понимаешь. Ну вот не видно.

Лера в этот момент чуть не задохнулась от возмущения. В квартире был вялотекущий ремонт, в коридоре стояли мешки с грунтовкой, в гостиной была оштукатурена только одна стена. Ремонт был бы закончен еще полгода назад, но Илья решил не платить строителям, в итоге их бригадир по сарафанному радио предупредил всех своих знакомых ремонтников, поэтому никто к ним не шел. Все теперь знали, что Илья Михеев не платит.

Но не хватало женской руки, сказала свекровь. Лера так глубоко ушла в свои мысли, что часть обвинений прослушала.

– Девка… молодая… У вас пыль. Видишь это, а, Илюш?

– Мам, это строительная пыль. Ее так просто не убрать. Мы вытираем, а она потом сама появляется.

– «Мы»… Лера твоя молодая девка, но нет у нее понимания вообще. Взяла тряпку, лентяйку, ведро, разделась до трусов и давай намывать все тут, быстро бы квартиру вымыла. И в порядок тут все привела.

Лера, поняв, что нет сил уже это слушать, приоткрыла дверь.

– Ой, Лерочка!

Люсьена Федоровна всплеснула руками, когда увидела Леру, стоявшую на пороге.

– Лерочка, Лерочка!

Люсьена Федоровна поменяла настроение, как статус во «ВКонтакте». Мгновение назад она распекала Леру, но, стоило объекту ее гнева появиться в поле зрения, как она тут же сменила гнев на лицемерную милость. Улыбка до ушей, хоть завязочки пришей. «Знаешь, откуда у меня эти шрамы?» Лера целиком не смотрела «Темного рыцаря», но цитату знала.

Продолжая причитать «Лерочка, Лерочка», Люсьена Федоровна взяла ее под локоток и поволокла на кухню. У самой Леры не было ни сил, ни желания сопротивляться. Иди картошку почисть, я принесла. Почисть, порежь как следует, я вам нажарю, а то вы тут одичали без меня. Одичали, запаршивели. Кто вам картошки пожарит, как не я?

Лере дали в руки ножик с тонким лезвием, поставили перед раковиной, включили холодную воду. Все это сопровождалось неумолкавшей передачей радиостанции «Свекровь-ФМ».

Лера машинально почистила картошку, глотая слезы, порезала, сложила в маленький тазик. Люсьена Федоровна, получив Лерину работу, вздохнула, всплеснула руками, но вслух ничего не сказала. Она очень громко подумала. Иди, иди, Лер, в зал иди, я тут без тебя разберусь.

Свекровь осталась ночевать и уехала только на следующее утро. Лера написала Саше в среду вечером. Она сидела на работе и сходила с ума от того, что ей предстояло вернуться домой. Ей туда не хотелось. Меньше всего сейчас ей хотелось в свою раздолбанную квартиру.

И дело было даже не в Илюше. Илюша как раз таки ночевал у бывшей жены – Наташка заболела, надо было помочь. Прежняя Лера, конечно, приревновала бы. Новой Лере это было только на руку.

«Саш, привет. Как дела?»

Саша был в сети. Саша ответил сразу.

«Привет. Нормально. Сижу работаю».

«Можем увидеться?»

Поколебавшись, Лера добавила – «сейчас».

«Да, конечно. Можешь ко мне приехать, если хочешь. Я пиццу закажу».

«Хорошо».

«Вызывать такси?»

«Да. Я сейчас на работе, там адрес другой. Сейчас отправлю».

«Давай. Жду».

Утро среды Саша провел за работой. Все как обычно. Витя написал: «Там задач на пять минут, зашел-вышел».

Саша освободился только к обеду. Заказал доставку готовой еды. Пока ждал курьера, открыл ютуб. Набрал в поиске: «Аня Красун». Поиск выдал кучу видео. Недели не хватит на то, чтобы их пересмотреть.

«Господи, зачем я это смотрю, – подумал он. – Зачем я хочу в это погрузиться? Гиперфиксация? Меня вообще не должно это интересовать. Пускай это Иванчука интересует. В конце концов это он был влюблен в Аню Красун. Или что там между ними было». Саша был влюблен совсем в другую девчонку.

Кстати… Лера. С той встречи в «Фикс Прайсе» они периодически писали друг другу в телеграме. Лера, судя по всему, не любила рассказывать о своей жизни, но даже из ее обрывочных сообщений Саша понял, что жизнь у нее не сахар. Что ж…

Саша передвинул ноутбук, чтобы не отсвечивал экран.

Интересно, вот чем бы он сейчас занимался, если бы не резко возникший в его жизни Иванчук с дурацким вечером памяти? Он бы не встретился с Лерой, не узнал бы, как она живет (социальные сети не в счет), не выслушал бы ее путаные извинения. Боже, да. Все эти десять лет она думала, что Саша ее ненавидит. Бедная, бедная Лера. Доверчивая, ласковая, нежная Лера! Ладно. Саша все порывался включить видео, но застревал на полпути, так его отвлекали мысли о Лере. Надо выбрать видео, пока Витя не написал в скайпе и не накидал еще задач. Начнем, пожалуй, вот с этого. Блогерша с ником inna_smart. Двести тысяч подписчиков, ничего себе. Приятная блондинка, внешность интеллигентная, но Саше она почему-то сразу не понравилась.

– Самая загадочная девушка Рунета. Обычная московская школьница, влюбившая в себя всю страну. Трагедия, истинную причину которой мы не узнаем никогда. Потому что чужая душа – потемки. В особенности душа творческого и талантливого человека.

Саша поставил видео на паузу. Инна Смарт замолчала.

– Анна Красун была одаренной девушкой, – как ни в чем не бывало продолжила Инна, когда Саша все-таки снова включил видео.

Действие из студии перенеслось в гостиную типовой квартиры. Журнальный столик, угловой диван из «Икеи», на стене постер а-ля Энди Уорхол. Вполоборота к Инне сидит немолодая, но ухоженная женщина. Это мать Ани Красун. Саша ее помнил, она часто приходила в школу. За десять лет она мало изменилась. Анина мать не смотрит ни на Инну, ни в камеру. Ее взгляд устремлен куда-то в одну точку.

– Я сразу поняла, что Анечка – одаренный ребенок. Сразу. У всех дети как дети, Аня с самого рождения была особенной. Помню, смотрим с ней «Утреннюю звезду» с Николаевым. Аня маленькая совсем была, года три, не больше. Но бойкая, жуть. Я ей так и говорила: артистка ты. Артистка! И вот она смотрит, как другие дети поют, и говорит мне: «Мам, а я тоже буду выступать на сцене. И спою ничуть не хуже». Это она в три года заявляет, понимаешь! Ну и тут я понимаю: Анька от своего не отступится. В пять лет я отдаю ее в музыкальную школу. Ей не нравится. Скучно. Гаммы, сольфеджио. Но она понимает – надо. Терпит. Потому что знает – в «Утреннюю звезду» без этого не возьмут.

Действие снова переместилось в студию. Инну показали уже в другой одежде и с другим макияжем.

– Мы не знаем, о чем думала Аня Красун в ночь с 22 на 23 января 2009 года. Мы никогда не сможем узнать, какие демоны были в ее душе. И с какими ментальными проблемами столкнулась талантливая и от этого очень хрупкая девушка. Возможно, если бы психотерапия была более развита десять лет назад, трагедии удалось бы избежать. И в каждом своем видео я говорю: не бойтесь обращаться к специалистам! Не дайте ментальным проблемам испортить вашу жизнь! Еще два года назад я переживала экзистенциальный кризис. Я не знала, что делать со своей жизнью. На счастье, я вовремя обратилась в сервис психологической поддержки «Соломинка, держи!». Это изменило мою жизнь.

Саша снова поставил видео на паузу. Соломинка, держи. Так странно. Больше всего на свете Аня Красун мечтала стать популярной. При жизни ей это не удалось, зато после смерти…

В тот момент, когда Саша размышлял о том, как сложилась бы Анина жизнь, если бы она все-таки осталась жива, раздалось пиликанье домофона – привезли доставку. Саша встретил курьера на лестничной площадке, забрал пакет с едой, поставил контейнеры разогреваться в микроволновку. Запахло специями.

Саша пообедал, проверил сообщения в скайпе, понял, что не ошибся – Витя решил загрузить его по полной. Освободился он только вечером. Отписался в общем чате. Витя поставил под сообщением одобрительный смайлик. Только после этого Саша зашел в телеграм и увидел новое сообщение от Леры. Она прислала его только что. Сердце сразу забилось.

«Саш, привет. Как дела?»

Саша хотел написать – отлично, потому что это было правдой, но решил ответить более нейтрально.

«Привет. Нормально. Сижу работаю».

И тут Лера предложила встретиться. Саша готов был пуститься в пляс от счастья. Не прошло и минуты, как он заказал Лере такси. Саша ждал Лерино такси у подъезда и, если честно, весь измучился. Но стоило Лере выйти из такси, он сразу понял – все хорошо.

– Какой гламурный подъезд, – сказала Лера, когда они стояли на площадке и ждали лифт.

Да уж… гламурный, ничего не скажешь. Отполированная глянцевая плитка на стенах, расчерченных позолоченными молдингами, массивные светильники, свисавшие с потолка на толстых цепях, – ни одной скругленной детали. Лера вертела головой в разные стороны, как будто она не в подъезд попала, а в Зимний дворец.

– Ну да, это как бы… дорогой ЖК. Жилье бизнес-класса.

– Ты молодец. Ты правда молодец.

Зашли в лифт, сразу подмигнувший со всех сторон зеркалами. Засветились мягким светодиодом кнопки – тридцать шесть кнопок. Саша нажал на кнопку с цифрой 30. Лифт устремился ввысь.

– Саш, я смотрю на это все, – Лера говорила рассеянно, явно пытаясь собраться с мыслями, – и понимаю, что мы с тобой принадлежим к разным классам. Честно.

– Лер, мы всегда принадлежали к разным классам. Я к одиннадцатому «А», ты – к десятому «А». Помнишь этот прикол? Какой класс? Буржуазия!

Лера натянуто засмеялась.

– Я совсем не так живу, – сказала Лера, когда лифт уже почти подъехал к тридцатому этажу. – У нас обычная квартира. Обычный подъезд. Без вот этого всего. – Она вздохнула и поспешила сменить тему: – Слушай. Я все равно не понимаю, зачем Иванчук это все делает. Чего ему в жизни не хватает? Бизнес есть, деньги есть, семья.

– Ну, он музыкантом же был. Причем вроде талантливым. А потом все забросил. А душа, видимо, требует чего-то большего.

– Возможно.

– Я никогда не был творческим человеком, поэтому мне такое сложно понять. Как будто человек всю жизнь чем-то занимается, живет чем-то, а потом – хоп! – и ему обрезают крылья. А, понял! Хорошая метафора, да? Как птица, которая умела летать, а потом ее посадили в клетку. Точно! Лер, вот ты хотела бы уметь летать?

– Что? – переспросила Лера и, как показалась Саше, вздрогнула.

– Вот если бы ты умела летать, что бы ты делала?

– Я…

Отчего-то Лера ужасно растерялась. Как будто вопрос, абсолютно детский, застал ее врасплох. Она всерьез задумалась.

– Представляешь, как это круто. Ни тебе виз, ни загранпаспортов. Ты можешь улететь куда угодно, хоть за границу. Путешествовать можно. Я, кстати, в следующем году планирую в Европу поехать. Как представлю всю эту бюрократию с «шенгеном». А тут – взял и прилетел. Ну круто же.

– Не круто. Прилетел ты в другую страну, а там тебя полиция останавливает: документики, плиз. А у тебя нет ничего. И вообще, ты их не понимаешь.

– А вот не зря я тебя английскому учил!

– Наверное, в этом и смысл.

Лера выглядела расстроенной. Саша так и не понял, что ее так опечалило.

Наконец лифт дернулся и остановился.

Саша остановился перед дверью и начал искать в кармане ключ. Лера стояла за спиной и – в какой-то момент Саше так показалось – очень хотела отсюда убежать.

В коридоре очень долго и неловко разувались, толкаясь локтями. Потом Лера ушла мыть руки.

– Я пиццу заказал, – сказал Саша, когда Лера вышла из ванной. – «Папа Джонс». А помнишь, мы как-то купили замороженную пиццу в «Перекрестке»? Ну, помнишь «Перекресток» на Генерала Тюленева?

– Помню. Я ее в итоге сожгла. Я вообще хорошо помню тот день.

– Правда? Тебе налить вина? Или ты совсем непьющая?

– Налей, – поколебавшись, ответила Лера.

Саша налил в высокий бокал красного вина и поставил перед Лерой. Как на свидании. Двое сидят за одним столом, тревожно молчат, не знают, куда себя деть. Интересно, Лера воспринимает эту ситуацию как свидание? Похоже, нет. У нее мысли чем-то заняты. Тогда… что они вообще тут делают вдвоем?

Ладно. Надо выпить. Может, станет полегче. Саша пригубил вина. Вкусное. Саша внимательно посмотрел на Леру. Лера – красивая. Всегда была такой. И хорошая. Каким же он был дураком, что так долго этого не понимал! Тишина стала уже напрягать. И, видимо, не только Сашу. Лера осушила бокал до дна, поставила на стол. Привычным жестом откинула прядь со лба. Заблестели, отражая электричество, темные волосы.

Лера взяла кусок пиццы, скрутила из него рулетик.

– Лер, ты была права.

– Ты о чем? – жуя, спросила Лера.

– У Красун действительно день рождения в декабре.

– Да, я знаю. Я одно время очень увлекалась Аней. Ну, когда все еще думали, что она клевая и реально звездой станет. Я точно помню, что у нее в декабре день рождения. Кстати. Как думаешь, если бы она осталась жива, она бы стала популярной певицей? Ну, как Темникова, например?

– Ну она стала популярной. Ты видела, сколько о ней роликов на ютубе.

Лерино лицо помрачнело. Она повертела в пальцах бокал.

– Знаю, но не видела. Не смотрела. И вряд ли когда-нибудь посмотрю. Мне тяжело.

– Мне тоже.

Лера достала бумажную белую салфетку из салфетницы. Вытерла пальцы, испачканные кетчупом.

– У тебя курить можно?

– Я тебе свой айкос дам.

– Хорошо.

Саша протянул Лере держатель со вставленным стиком. Лера неловко затянулась и только после этого заговорила:

– По сути, мы все убили Аню Красун.

– Мы – нет. Нас с тобой даже в группе не было. А Рома Иванчук был.

– Выходит, мы святые?

– Называй нас как хочешь.

– Вот забавно. – Лера крепко сжала в руке держатель. – Рома участвовал в травле, а теперь устраивает вечер памяти. Совесть замучила?

Саша пригубил вина. Хм… совесть. Какое старомодное слово.

И тут он кое-что вспомнил. Кое-что, показавшееся очень странным.

– Иванчук сказал, что больше не занимается музыкой. Он теперь серьезный человек. Но в своем доме оборудовал студию.

– Может, для детей? Чтобы они занимались?

– Дети маленькие.

– Ну, на будущее. Вырастут же.

– А может, он что-то недоговаривает? А на деле решил воскресить музыкальную карьеру?

– Кто знает, – ответила Лера и добавила нечто совсем неожиданное: – Кстати, Саш, я умею летать. Это не шутка. Я умею летать.

Мия за день так умаялась, что заснула в пять. «Мамочка, я устала, я хочу спать». – «А как же мультики? Ты не будешь смотреть "Три кота"?» – «Нет, мам. Во сне посмотрю». И заснула, как только голова коснулась подушки.

С одной стороны, это хорошо. Можно сходить в душ, пока она спит. Посмотреть сериал. Муж «Эйфорию» рекомендовал, надо глянуть. Или просто пострадать ерундой.

Муж был занят. Несмотря на то что он работал удаленно, его режим был строго регламентирован, а отношение к сверхурочным было примерно такое: пока все задачи не доделаешь, рабочий день не окончен. У мужа был свой маленький кабинетик, куда трехлетней Мие, например, заходить не разрешалось.

Поэтому Оля достала из холодильника бутылку белого вина, взяла из шкафчика бокал и устроилась на большом диване в гостиной. Включила телевизор, но звук убавила до минимума. Когда в квартире спящий ребенок и работающий муж, надо быть осторожнее с громкими звуками.

Оля от нечего делать решила проверить «ВКонтакте» и увидела, что ей написала какая-то незнакомая женщина, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся знакомой. Комова Тамара Васильевна. Ах да. Биологичка же. Ого. Что ей нужно-то?

Оля выпила залпом бокал терпкого холодного вина и налила еще.

«Олечка, привет! Помнишь меня? Я знаю, что ты сейчас живешь не в Москве. Очень жаль, конечно. Тут Рома Иванчук и Саша Зарубин устраивают вечер памяти Анечки Красун. Это мероприятие состоится 18 июля в актовом зале нашей школы. В этот день Анечке исполнилось бы 27 лет. Я знаю, что ты не сможешь приехать, просто информирую».

Оля прочитала сообщение и почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Она поставила бокал на столик и подошла к окну. Окна были занавешены жалюзи – защита от яркого южного солнца. Оля отогнула две металлические полоски. В образовавшемся просвете маячили белые новостройки соседнего ЖК, а где-то вдалеке, на самой линии горизонта, виднелись горы.

Оля вернулась за телефоном. Не в силах усидеть на месте, она покружила по гостиной с телефоном в руках, чуть не задев ветвистую икеевскую лампу.

Рома Иванчук и Саша Зарубин? Само употребление этих фамилий в одном предложении, да еще и скрепленное «и», уже подрывало основы мироздания. Что эти двое могут делать вместе? Что это за кроссовер? Что это за пришельцы против ковбоев?

И с чего это Иванчуку понадобилось устраивать вечер памяти Ани Красун? Да, они вроде как встречались, по крайней мере, так об этом говорили, но говорили еще, что и расстались они не очень хорошо. А вот теперь, спустя десять с половиной лет после ее смерти… Точно, десять с половиной лет прошло.

«Тамара Васильевна, здравствуйте. Спасибо, что написали».

«Ой, Оленька, милая! Ты в сети сейчас? Можно я тебе позвоню?»

«Да, конечно».

Оля налила третий бокал вина. В ушах уже начало звенеть, но в голове появилась приятная легкость.

– Оленька, миленькая. Ну надо же. Как здоровье твое?

– Мое?

Оля невольно вздрогнула. Ах да. Бедная маленькая Оля с пороком сердца. Точно. Была такая.

– Все хорошо, Тамара Васильевна.

– Операцию тебе сделали?

Оля, держа телефон правой рукой, левой потрогала щеку. Щека горела.

– Нет, не делали. У меня все хорошо.

– Ну слава богу.

Тамара Васильевна вздохнула так громко, что Оле показалось, будто до нее долетел этот вдох, она буквально почувствовала колебание воздуха.

– Замужем? Дети есть?

– Замужем. Есть дочка Мия, три годика.

– Ну надо же!

Тамара Васильевна так и не смогла скрыть удивления. Это было заметно даже в телефонном разговоре.

Да уж. Оля Дубровская, неудачница, девочка с неизлечимой болезнью. Старательная, прилежная, хорошая. Но никому не нужная. Никому, кроме родителей и навязанного ей Саши Зарубина, который потом ее предал.

От нее изначально никто ничего не ждал. Какой там муж, какие дети?! Не умерла, и ладно. Но Оля не умерла. Не умерла в раннем возрасте, как ей пророчили все. Вот так.

Оля не умерла, а вот Аня Красун умерла. Что ж, и так бывает.

– Я что хотела сказать, Оль. Рома Иванчук устраивает вечер памяти. Он все организовал и оплатил. Они с Сашей сделали группу «ВКонтакте», я тебе сейчас отправлю ссылку. Просто чтобы ты была в курсе.

Группа «ВКонтакте»? Группа «ВКонтакте»?

Олю в прямом смысле бросило в дрожь. К горлу ядовитым комком подкатила тошнота.

Интересно, а Тамара Васильевна знала о «группах ненависти»? О группе «Я ненавижу Аню Красун», например. И как бы она реагировала, если бы знала?

Ох, Тамара Васильевна.

Оля с трудом разлепила губы. Облизала. Только после этого смогла произнести:

– Тамара Васильевна, спасибо, что проинформировали.

– Да не за что, миленькая. Жалко, что ты не приедешь. С Сашей Зарубиным могла бы повидаться. Он такой серьезный стал, просто загляденье! А вы так хорошо дружили, ох. Ну ладно.

Попрощались. Оля оставила смартфон на телевизионной тумбе, а сама ушла в ванную, где ее долго и мучительно тошнило. Оля выплеснула из себя все выпитое вино.

Потом Оля прополоскала рот и вытерла губы вафельным полотенцем, теплым после полотенцесушителя.

Шатаясь, она вернулась в гостиную. Забрала с тумбочки телефон, зашла в приложение для поиска авиабилетов.

Сочи – Москва. 18 июля. Оплатить.

Родители купили новую квартиру в 2008-м. Кажется, именно с этого все и началось. Все плохое и все хорошее.

Лера очень любила старую квартиру. Мама посмеивалась: да за что? Кухня маленькая, тесная. В гостиной стенка эта древняя, только барахло собирать. Барахло – Лерина коллекция журналов «Браво» за 2007 год, между прочим! Хрустальные бокалы, вазы и салатницы – видимо, по версии мамы, тоже барахло. Кто-то же покупал, старался. Ее не поймешь, эту маму.

Мама с папой спали в гостиной; раскладной диван они превратили в большую кровать. Лера обитала в маленькой спальне, и к ее пятнадцатилетию там был сделан косметический ремонт. Содрали старые, разрисованные Лерой еще в детстве обои грязно-яблочного цвета; поклеили новые, флизелиновые; вместо линолеума постелили ламинат; купили новые шторы. Чтобы как-то пометить территорию, Лера повесила несколько плакатов: «Марун Файв», Адам Левин и Джастин Тимберлейк. На этом косметический ремонт был закончен.

А потом родители выросли из этой квартиры.

Папу повысили на работе. Прежде он был специалистом по охране труда на предприятии; потом он стал старшим специалистом по охране труда; в итоге он стал начальником по охране труда. Лера толком не понимала, чем он занимается, знала, что его предприятие находится в поселке Московском, но что именно производят на этом предприятии, не вникала. Папа охраняет труд – разве не очевидно?

Мамин салон красоты наконец-то начал приносить прибыль. С салоном вообще интересно получилось. Мама по профессии была парикмахером, она умело красиво стричь и красить волосы. В детстве Лера часто приходила к ней на работу. Мамина парикмахерская затерялась где-то во дворах; это было небольшое помещение с огромным количеством зеркал и плакатов на стенах. На плакатах красовались, как Лера потом поняла, все супермодели девяностых: Синди Кроуфорд, Кристи Тарлингтон, Наоми Кэмпбелл и Клаудиа Шиффер. На столиках лежали стопки старых журналов «Космополитен» и «Лиза». Маленькая Лера не умела читать (читать не по слогам она научилась только в первом классе), но любила разглядывать картинки.

Потом мама и ее подруга, тоже парикмахерша, выкупили этот салон. А совсем уж недавно, когда Лера училась в седьмом классе, подруга уехала в Испанию (познакомилась с богатым каталонцем из Барселоны), и мама осталась на хозяйстве. В результате салон переехал поближе к метро, супермодели девяностых ушли на пенсию, интерьер нового салона, где теперь не только стригли, но и красили ногти, делали педикюр и всякие другие интересные штуки, был выдержан в бледно-сиреневой гамме. Мама называла этот цвет лавандовым. Все очень гламурно и эстетично. Лера немного скучала по старым продавленным креслам и журналам со стертыми страницами, но маме об этом не говорила.

В общем, родители стали больше зарабатывать, и как-то вечером (по первому каналу шел КВН, а папа очень любил КВН и смотрел эту передачу так, как другие мужчины смотрят футбол, у него были любимые команды, за которые он болел), во время рекламной паузы, зашел разговор о том, что пора что-то менять.

– Ирин, тебе вообще тут нравится, а? Только честно?

ЭЛЬДОРАДО – учитесь как надо!

– А что?

– Давай квартиру новую купим?

M&M’s – в любом месте веселее вместе!

В итоге эту квартиру продали, добавили денег, купили побольше, в новостройке на улице Теплый Стан. Кухня там была светлая, просторная, во всей квартире еще пахло досками и сырым цементом, а в будущей Лериной комнате стоял шкаф-купе во всю стену. Передние стенки у него были зеркальными, из-за чего сама комната казалась угрожающе огромной.

Сразу возникла проблема, породившая долгий семейный совет на кухне. Мама настаивала, что Лере необходимо перейти в новую школу, поближе к новому дому, Лера с ней спорила, объясняя, что она привыкла к старой, готова ездить каждое утро на автобусе, и вообще, и этот довод был вполне разумным, доучиться осталось всего два года, и нет смысла переходить в другую школу. Папа колебался, попеременно принимая то мамину, то Лерину сторону, но наконец он согласился с Лерой. Пусть Лера остается в старой школе, раз уж она так хочет. На этом и порешили. Семейный совет закончился.

Лера не хотела переходить в другую школу по нескольким причинам.

Во-первых, она училась в обыкновенной, общеобразовательной школе, МОУ СОШ, без каких-либо уклонов и профилей. Слова «физмат», «химбио», «гуманитарный», а также словосочетания «с естественно-научным уклоном», «с гуманитарным уклоном», «инженерный класс», «углубленное изучение английского языка» Леру пугали. Она не сильно-то любила учиться, точно не хотела углубленно изучать английский, а уж тем более какой-нибудь французский или немецкий – да боже упаси, ни за что!

Во-вторых, конечно, девчонки. Ее девчонки. Румянцева, Фирсанова и в меньшей степени Куликова.

С Кристиной Румянцевой Лера подружилась еще во втором классе. До этого Лера сидела с Михайловой, глуповатой, но очень симпатичной девочкой. Румянцева, не такая симпатичная и скорее похожая на мальчика, была очень вредной, поэтому Лера ее боялась. И не только Лера. Все боялись. Румянцева могла подойти к любому ученику, даже мальчику, и, например, ударить, отобрать пенал, разорвать дневник, и всё ей сходило с рук. Однажды ее жертвой стала Лера. Румянцева подошла, произнесла что-то типа «Лера – дура» и разорвала пополам тоненькую тетрадь по русскому языку с красивой бабочкой на обложке, а разорвав, выразительно показала язык. Обычно после такого все девчонки начинали плакать, а мальчишки лезли в драку; Лера же пошла другим путем. Она не стала плакать. Сначала хотелось – слезы уже готовы были политься из глаз. Но не стала. Она решила отомстить. На следующий день на уроке рисования она якобы случайно опрокинула стакан, в котором мыла кисточки, на новенький альбом Кристины. Румянцева начала верещать, но Лера была спокойна как удав и только повторяла: «Я случайно, я случайно». Так же случайно на уроке труда Лера сломала красивенькую поделку из шишек. Не менее случайно она разбила любимую чашку Румянцевой во время чаепития на большой перемене. Эти чаепития были традицией второго «А»: ученики приносили из дома чашки, блюдца и ложки, а также конфеты, чай, варенье, вафли, дешевые рулетики и печенья. Большую часть из этих съестных запасов уносила домой учительница Валентина Сергеевна, но никто не возмущался.

Румянцева стояла, держа в руках совок и щетку, чтобы собрать осколки, красная как помидор и очень злая.

– Халисова, я тебя ненавижу!

– А тебя ненавидит весь наш класс.

– А вот и неправда!

– А вот и правда!

– Дура глупая!

Лера была уверена, что Румянцева сейчас ее отлупит. Вот прямо этой щеткой и отлупит. Но Румянцева (что это с ней?) промолчала. А через пару дней и вовсе сдалась. Вот.

Да, буквально через пару дней Румянцева подошла к Лере перед уроком природоведения. Вид у нее был чрезвычайно милый. Такой милый, что аж непривычно.

– Ты на меня не обижаешься?

– За что?

– За то, что я сказала, что я тебя ненавижу. Я тебя навижу. Очень навижу. Давай дружить?

«Она что-то задумала, – решила Лера. – Все это неспроста. Румянцева не может быть дружелюбной просто так. Скорее всего, она задумала отомстить. Поэтому… блин, и как же быть?»

На всякий случай Лера приняла предложение о дружбе. И, кстати, ни разу об этом не пожалела. Первое время она держала ухо востро, ожидая подвоха, но потом расслабилась. Да и Румянцева оказалась забавной девчонкой. Да, забавной. Но злой. Мама как-то сказала про нее, что она «маленькая язва». До Леры дошел только общий смысл этой фразы.

Скорее всего, мама подслушала их разговор в машине. У мамы тогда был маленький рыжий «Хёндай-Гетц», на котором она забирала Леру из школы, частенько прихватывая и Румянцеву – она жила совсем рядом со школой. В машине обычно играла «Европа Плюс», и в тот раз тоже. И там поставили новую песню Бритни Спирс, которую Лера уже слышала. Лера ни слова не понимала по-английски, но мелодия была прикольная. Румянцева же, едва услышав бойкое вступление, уверенно заявила: «Бритни Спирс дура и уродина». – «Почему?» – «Потому что». «Европа Плюс»! «Лер, ты что, навидишь Бритни Спирс?» – «Ну… я ее не ненавижу…» В ответ на это Румянцева очень выразительно закатила глаза и сказала что-то типа «пфф».

Да, Кристина Румянцева в самом деле была маленькой язвой.

В третьем классе к их веселому междусобойчику добавилась Света Фирсанова. Она подошла к Лере после уроков и спросила:

– Лер, а правда, что у твоей мамы есть своя парикмахерская?

– Ну да, правда.

– Круто.

– Ага.

Лера так и не поняла, чем восхищается Фирсанова. Ей тогда казалось, что в этом нет совсем ничего выдающегося. Мама Фирсановой, Лера это откуда-то знала, работала в аэропорту Внуково, и это казалось очень романтичным. Да, она работала кассиром в одном из магазинчиков, но все-таки аэропорт, самолеты, небо – интересно же!

Оксана Куликова попала в их квартет как-то случайно, кажется, заболела ее лучшая подруга Джанкишиева. Куликову Лера любила, но не так сильно.

В общем, нет, никакой другой школы. Исключено. Из-за девчонок. Конечно же, из-за девчонок. Но не только. Не совсем. Скажем так, в начале этого учебного года Лера заинтересовалась, вот да, заинтересовалась одним парнем из одиннадцатого «А». И это было ну очень странно. Раньше Лере нравились обычные парни. Обычные, в смысле как ее одноклассник Овсянников. Симпатичный, хорошо одетый спортсмен. Он баскетболом увлекался. Баскетболом и баскетболистами, у него все тетрадки были с Майклом Джорданом. Вроде бы (Софико Лагидзе это рассказала по секрету Адиле Файзуллиной, а та выболтала Оксане Куликовой) Лера ему всегда нравилась. Или как Степанов из одиннадцатого «Б», голубоглазый блондин со стрижкой ежиком. Или как Марченко, с которым Лера на спор поцеловалась в седьмом классе.

Да, Лере нравились обычные парни. И, если бы она не была таким тормозом (а Лера порой признавалась себе, что она жуткий тормоз), у нее были бы постоянные отношения, как у той же Румянцевой, которая со своим Гошей практически живет с четырнадцати лет. И у Румянцевой, и у Фирсановой, и у Куликовой уже давно все было. Шустрая Куликова меняла парней как перчатки, она уже даже с пианистом Ромой Иванчуком успела повстречаться. Лера же в вопросе отношений отстала на целую жизнь.

И вот теперь она заинтересовалась очень странным парнем из одиннадцатого «А». Сашей Зарубиным.

Саша был внуком Майи Анатольевны, учительницы английского. Слава богу, у Лериного десятого «А» она ничего не вела, потому что Лера ее ужасно боялась. Родителей у него вроде как не было. Какая-то там была сложная семейная ситуация, Лера так и не поняла, в чем дело. Саша этот был жутко замороченным и считался чудиком. Друзей в классе у него особо не было. Мальчишки его сторонились. Зато была так называемая Олясаша. Его лучшей подругой была Лерина одноклассница, зубрила и отличница Оля Дубровская, типичная ботанша. Она носила прилизанный хвостик, старушечьи кардиганчики и юбки ниже колена, в общем, мышь серая обыкновенная. Лера всегда ее недолюбливала. А вот Саша Зарубин, видимо, обожал, потому что Дубровская была такая же замороченная. Они были на одной волне.

Кстати, у Дубровской этой были серьезные проблемы со здоровьем, что-то типа порока сердца. Был даже точный диагноз, но Лера его все время забывала. Много лет Дубровская провела на домашнем обучении и только в шестом классе начала ходить в школу, как все остальные. С ней в классе никто не дружил, кроме Риты Баженовой. Эта Рита была совсем уж отмороженная – она прямо на уроках ела козявки, а еще очень редко мыла голову. Что до одежды, одежду она вообще не стирала. Ни о чем, кроме аниме, она говорить не умела. Вроде у нее тоже был какой-то диагноз. С головой у нее что-то было. Короче говоря, все нормальные девчонки класса сторонились Дубровской и Баженовой. Обижать не обижали, но и не общались. Потому что фу.

Лера заметила в этом Саше то, чего никто не замечал, непонятно почему. Лера заметила, что Саша Зарубин – красивый. Его все считают чудиком, но разве у чудиков бывают такие глаза? Ладно, он прячет их за очками. Да, Саша носит очки, и они не очень ему идут. Поэтому сложно разглядеть, что глаза у него не карие – Лера сначала думала, что карие, – а каре-зеленые. Необычно! И вообще. Вовсе он не страшненький.

Это открытие Лера сделала, когда случайно столкнулась с ним на перемене после физики. В первый момент ей даже захотелось найти Румянцеву и рассказать ей о своем открытии: «Прикинь, Крис, видела сейчас Сашу Зарубина из одиннадцатого "А", и он, оказывается, симпатичный, а мы, дуры, и не замечали», но Румянцевой поблизости не было, была только Софико Лагидзе, а с ней Лера особо не дружила, поэтому пришлось проглотить важную информацию.

Словом, учебный год начался интересно. Лера с ужасом представляла, что было бы, если бы ее все-таки отдали в другую школу. Брр! Нет, конечно, не исключался вариант, что ее новым одноклассником стал бы красавчик-вампир с пронзительными глазами и дальше все закрутилось-завертелось бы, но… Скорее, в новой школе ее не ждало бы ничего хорошего. Стервы-одноклассницы, с которыми не получится подружиться, злобные учителя – ну их, ну их, не хочется даже думать об этом!

В родной школе все будет офигенно, как пел Павел Воля. Она познакомится с Сашей, если что, подруги помогут. И они будут общаться вместе, одной компанией. Разумеется, библиотекаршу Дубровскую в эту компанию не возьмут. Она скучная и нудная. Пусть тусуется с вонючей Баженовой.

Первую половину сентября Лера буквально жила фантазиями. Она и прежде любила мечтать. И прежде все ее мечты сбывались. В этот раз, Лера была уверена, не может быть иначе.

А в двадцатых числах сентября во вселенной что-то поломалось. Начало происходить плохое. Неприятности посыпались, как из коробки.

Неприятность первая. Родители, точнее, папа и его таинственная тайна. Если еще точнее, заначка. Об этих деньгах Лера узнала, едва только они переехали в новую квартиру. Узнала случайно, подсмотрев, как папа, стоя на коленях перед комодом, пересчитывал купюры. Она не подсматривала, так вышло – дверь в родительскую спальню была открыта. Леру папа, разумеется, не видел, поэтому он спокойно все пересчитал и сложил в пухлый конверт. Чуть позже Лера сама залезла в комод (нижний ящик, набитый всяким барахлом, а конверт был в самом дальнем углу) и пересчитала деньги. Не деньги, деньжищи – там их было реально до фига! Сто пятьдесят тысяч рублей. Мама об этих деньгах явно не знала. Это были папины деньги, исключительно папины. Видимо, он на что-то их откладывал, знать бы только, на что. Казалось бы, это всего лишь деньги. Сумма немаленькая, сто пятьдесят тысяч, но не миллион же! Но Лере становилось тревожно каждый раз, когда она думала об этом конверте. «Эти деньги еще сыграют решающую роль», – подумала как-то Лера, но мысли не додумала. Это было слишком сложно.

Неприятность номер два. Раньше Лера жила совсем близко от школы – удобно. Теперь приходилось раньше вставать, наспех собираться, умываться, чистить зубы, одеваться, пить кофе с печеньем, выдвигаться на остановку и ждать сто сорок четвертого автобуса, который ездил от метро «Теплый Стан» до метро «Юго-Западная». Обычно в дороге Лера слушала музыку. У нее был дешевенький плеер «Ритмикс» на четыре гига, купленный в «Евросети», и один и тот же плейлист.

Целый месяц Лера не могла привыкнуть к новому распорядку; порой ей ужасно хотелось, выйдя из школы после уроков, направиться не к остановке (идти нужно было через шумный, пахнущий восточными специями рынок), а завернуть на улицу Покрышкина, туда, где раньше был ее дом. Пару раз она так и сделала, машинально, на автомате, и только у двери подъезда понимала, что ключа-то у нее и нет, разворачивалась и брела обратно.

Неприятность номер три – факинг инглиш. Только Лера начала привыкать к новому адресу, как на нее свалилась эта ужасная двойка по английскому! Не то чтобы Лера хорошо знала английский, но четверки за четверть были всегда, а в восьмом классе Ирина Дмитриевна даже поставила пятерку за год. Это была не совсем заслуженная пятерка, это была пятерка с жирным таким минусом, но Лера слезно пообещала Ирине Дмитриевне в следующем году стараться больше, впрочем, у нее не вышло, и в девятом классе уже четверка за год имела нехилый такой минус. А потом начался десятый класс, дурацкий переезд, дурацкая новая квартира, в общем, все дурацкое-дурацкое-дурацкое, и с английским начала происходить беда, и чем дальше, тем хуже.

А тут – двойка за контрольную. Ирина Дмитриевна, конечно же, велела Лере не расстраиваться: «В журнал я тебе двойку не поставлю, даже карандашом, ты девочка старательная, на следующем уроке перепишешь, ладно?» – и Лера сказала: «Ладно». А сама подумала: «Да ни фига не ладно». Потому что новую тему она совсем не поняла. А следующий урок – в понедельник. И вряд ли она к следующему уроку хоть что-нибудь поймет.

Эти неприятности занимали Лерину голову всю вторую половину сентября. На что папа собирает деньги, как привыкнуть, что до школы нужно добираться общественным транспортом, и как исправить злополучную двойку по английскому. Мысли наползали друг на друга, мешались, не давали успокоиться. Но была еще одна проблема, которую нужно было решить, и поскорее, потому что ангельским терпением Лера не отличалась никогда. Как познакомиться с Сашей Зарубиным из одиннадцатого «А»?

Боже, как все сложно!

С английским надо было что-то решать, и срочно. Ирина Дмитриевна сказала: «…на следующем уроке перепишешь». Все бы ничего, но Лера не была уверена, что в понедельник она напишет лучше. Скорее всего, в следующий раз она напишет эту контрольную хуже. В крайнем случае, Ирина Дмитриевна проявит милосердие и поставит три. А если не проявит? А если не поставит? Страшно до мурашек. Делать-то что?

Можно было подойти к маме, поговорить с ней, объяснить ситуацию: «Мам, так и так, я ни фига не понимаю». Мама бы, конечно, посочувствовала. Мама редко ругалась из-за оценок. Но мама ходила все дни какая-то смурная. Лера позаимствовала мамин лореалевский блеск, перламутровый, а та и не заметила. Обычно она к таким вещам была очень внимательна. Но не сейчас. С ней явно что-то происходило. Что-то не очень хорошее. Лера совсем уж обнаглела, поэтому как-то с утра, собираясь в школу, надушилась маминым «Жадором», да так надушилась, что потом пару дней им пахла. Мама не обратила внимания.

А что, если…

Кто лучше всех в школе знает английский?

У кого бабушка – целая Майя Анатольевна, тощая, злая англичанка, строгая до ужаса? Серьезно, в школе ее прямо боялись, от нее веяло каким-то холодом ни дать ни взять Снежная королева. А что, если подойти к Саше Зарубину и попросить его объяснить тему?

Лучшего повода для знакомства не найти. Саша и не поймет, что… А когда поймет, будет уже поздно. Ой, как все хорошо складывается!

Мечты сбываются, верно? Надо лишь подождать.

Лера заранее узнала расписание одиннадцатого «А», которое выучила наизусть, хотя и не отличалась феноменальной памятью. Действовать она решила в среду. Третьим уроком у одиннадцатого «А» была биология, а биологичка у них была та же, что и у Лериного десятого «А», Тамара Васильевна. Тамара Васильевна, кстати, классуха одиннадцатого «А».

У Лериного десятого «А» третьим уроком была история. Кабинет истории тоже находился на втором этаже. Идеальный момент. Идеальный. При мысли о том, что сейчас она познакомится с самим Сашей Зарубиным, внутри Леры что-то вскипало. Лучше не бывает. Сейчас все и случится. Лера зашла вместе со всеми в кабинет истории, закинула вещи и пошла караулить Сашу. Она свернула в галерею, где был кабинет биологии, встала возле стены. Раз-два-три-четыре, посчитала про себя Лера. Ну, где же?

Наконец из кабинета вышел Саша. Он держал в руках телефон… дорогой… даже у Леры не было такого… «Нокиа»? Да, по дизайну вроде «Нокиа». Бабушка купила, по-любому. Ну вы даете, Майя Анатольевна. Понятно, что на учительскую зарплату и пенсию особо не разгуляешься, но… Зарубин ходит в старье, что его сильно портит, кстати, зато с новеньким мобильником. Лера сделала глубокий вдох («вдох-выдох… и мы опять играем в любимых…») и подошла знакомиться к Саше. Во рту совсем пересохло. Ноги еле слушались. Но предвкушение будущего триумфа добавляло уверенности.

Если бы не одно но. Лера напрочь забыла об этом факте, но сейчас, как назло, вспомнила. А дело было так. Однажды, когда Лера еще училась в шестом классе, а Саша соответственно в седьмом, произошел неприятный случай. И вот Лера, когда подошла к Саше, очень надеялась, что он про этот случай забыл. Но он, скорее всего, не забыл. Такие как Саша, они, скорее всего, все помнят.

– Привет? (Больше уверенности в голосе, улыбнись, улыбнись, мальчикам это нравится!) Я Лера Халисова. Ну, из десятого «А». Олина одноклассница.

Получилось? Ну? Получилось? В очередной раз, стоя совсем уж лицом к лицу, тет-а-тет, Лера убедилась в том, что Саша красивый. Его бы подстричь чуть-чуть или причесать по-другому, приодеть и – ух! – совсем бы другой парень получился. У него и прыщей нет. И нет этих дурацких усиков над верхней губой, ну, как у других старшеклассников.

Саша ничего не ответил. Он даже не смотрел Лере в глаза. Взгляд в сторону, куда-то в пол. Это ее немножко деморализовало, но она продолжила атаку:

– Я к тебе по делу.

Господи, ну чего он так смотрит? Ну неужели он помнит седьмой класс, а? Лера сильно смутилась, но виду не подала. Реальность немножко поплыла перед глазами, не без этого. Обычный школьный гул показался невыносимо громким.

– Валерия, вы ничего не перепутали?

Лера ненавидела, когда ее называли полным именем. Отчего-то сразу вспоминалась певица Валерия, а ее Лера не любила. Вот сокращенное имя – это прикольно, это Лера Массква, а полное. Отстой, короче. А Саша еще и на «вы» ее назвал, как взрослую. Ну пипец! Лера сделала глубокий вдох, проглотила вязкую слюну, так не вовремя заполнившую рот. Надо было жвачку взять.

– Саш, мне нужна твоя помощь с английским. (Говори серьезным тоном, такому, как Саша, это должно понравиться.) Я знаю, что ты лучше всех знаешь английский, а у меня двойка за контрольную. Спаси меня, пожалуйста.

Уф, сказала, теперь можно выдыхать. Да какого черта все так орут?

– Ладно, я поговорю с бабушкой, – ответил Саша и дернулся было, чтобы идти в кабинет, на свою дурацкую биологию.

– Нет, ты не понял. – Лера машинально дотронулась до его рукава, но тут же, спохватившись, отдернула руку. – Мне твоя помощь нужна, я Майю Анатольевну боюсь до смерти.

– Нет.

Нет? Нет – и все?

Саша зашел в кабинет и захлопнул перед Лерой дверь. Этот звук еще долго будет стоять в ушах. Этим звуком Саша словно бы отрубил ту ветку реальности, в которой все могло быть легко и просто. Все смешалось в голове у Леры. Все произошло слишком быстро, как-то запредельно быстро. А Саша… вот он какой-то совсем невежливый. Немного даже грубый.

Прозвенел звонок. Лера, спохватившись, побежала на урок. В дверях она столкнулась с самой историчкой, Светланой Владимировной. Получилось неловко. «Халисова, ты чего? Так на урок спешишь?»

Но Лера не спешила. Она, совершенно не понимая, что происходит, напрочь потеряла связь с реальностью. «Саша красивый, – думала Лера, не слушая Светлану Владимировну, которая как раз объясняла новую тему. – Саша красивый. Реально красивый. Но злой. Почему он такой злой, а? Наверное, потому что у него бабушка – Майя Анатольевна». Лера тоже была бы злой, если бы у нее была такая бабушка.

История прошла кое-как. Лера даже не записала домашнее задание. Последним уроком была, кстати сказать, биология. Лера зашла в класс, где всего лишь за несколько часов до нее был Саша Зарубин. От этой мысли сердце забилось сильнее, кровь прилила к лицу, а уши стали гореть. Лера знала, где он сидит – средний ряд, вторая парта, первый вариант. Средний ряд, потому что проблемы со зрением. В Лерином классе на этом же месте сидела Оля Дубровская. Что ж, пост сдал – пост принял.

Сама же Лера сидела в ряду у окна, за второй партой, на втором варианте.

Она не собиралась сдаваться. После биологии она спустится вниз, к раздевалкам, подкараулит Сашу и поговорит с ним. А потом они вместе пойдут домой. Лера даже готова была его проводить. Она, если понадобится, извинится перед ним за тот дурацкий анекдот про медвежонка. Ничего страшного.

Вот только… Дубровская. Обычно они выходили из школы вместе. Два задрота, блин. Лера как-то случайно подслушала их разговор. Прослушала, но не поняла ни слова, как будто они говорили не на русском. Обсуждали вроде какие-то музыкальные группы. Точно, они говорили на задротском. А задротского Лера не понимала.

Дубровская жила где-то рядом, на Покрышкина. Они выходили вместе, Саша провожал ее до подъезда, благо было по пути, а потом шел к себе.

Дубровская в Лерины планы совсем не входила. Надо ее будет как-то нейтрализовать. И случай появился сам собой. Помогла в этом Лерина безалаберность: у нее протекла ручка, она забыла ее выбросить, ручка изгваздала весь рюкзак, и… ну, в общем.

Лера достала эту ручку, аккуратно, чтобы не запачкаться, держа за самую верхушечку, и как бы невзначай уронила прямо рядом с Дубровской. Та, якобы из вежливости, кинулась ее поднимать, вот ведь лицемерная дрянь, и, не зная, что ручка протекла и мажется, схватила ее всеми пальцами и, разумеется, прилично так испачкалась. Попросилась выйти.

– Тамара Васильевна, можно выйти?

Тамара Васильевна милостиво кивнула, Дубровская унеслась в коридор, предварительно удостоив Леру уничижительным взглядом. Фу. Лицемерная чистюля. До звонка оставалось две минуты. Сколько Дубровской понадобится, чтобы отмыть руки от чернил, вернуться в класс, собрать все учебники и спуститься в вестибюль? Тоже минуты две? Что ж, у Леры есть как минимум пара минут форы.

Как только прозвенел звонок, она тут же подскочила со своего места, еле успев записать домашнее задание. Шестым уроком у Саши была алгебра на третьем этаже. Лера еще успевала его перехватить.

Удалось.

– Саш, это же не бесплатно. – Лера чуть было не прижала его к стене, выкрашенной голубой краской. – Мне главное четверку получить, и я тебе денег заплачу.

– Почему бы тебе не найти репетитора? Если все так плохо?

– Саш, мне срочно. Мне контрольную переписывать в понедельник. Ты мне просто тему объясни, и все.

– Лер, я не могу. Извини.

Это было провалом.

Лера не ожидала такого категорического отказа.

Она попыталась задействовать все свое обаяние. Она слегка улыбнулась, опустила длинные, накрашенные дорогой маминой тушью ресницы и сквозь них посмотрела на Сашу. Должно было подействовать. На всех действовало.

– Саш, ты же все равно английский будешь сдавать. Тебе что, жалко?

Сашин взгляд сделался совсем уж отсутствующим. На миг – совсем на краткий миг! – Лере показалось, будто бы он ее не видит и не замечает.

– Нет, – ответил Саша. – И я не буду сдавать английский.

Облом!

Саша очень странный, вот что поняла Лера. Саша еще более странный, чем кажется на первый взгляд. Прежде Леру никогда не отшивали. Что ж. Все бывает впервые. Да кем он себя возомнил, этот Саша?! Ну отличник. Ну ботаник. Ну внук Майи Анатольевны. И что? В школе его считают задротом. Девочкам он не нравится, Оля Дубровская не в счет. Только Лера считает его красивым, больше никто. Остальные девчонки думают, что он стремный. Серьезно – что он о себе возомнил?

Только поздно вечером, лежа в кровати и слушая «30 секондс ту Марс» (Лера никогда не слушала «30 секондс ту Марс», они для нее были тяжеловаты, но она отчего-то решила, что Саше такое должно нравиться), Лера сообразила, отчего Саша был так холоден с ней. Конечно, из-за Оли. Олясаша, блин. Разумеется, она запрещает ему общаться с другими девчонками, и тут ее даже можно понять.

Надо сделать так, чтобы она его отпустила. Но как?

Прошла неделя; всю эту неделю Лера ломала голову над тем, как бы еще раз поговорить с Сашей. Может, узнать его номер телефона? Интересно, а есть ли у него страничка во «ВКонтакте»? Написать ему в аську. Послать почтового голубя с запиской или сову из Хогвартса.

В понедельник Лера переписала контрольную. Ирина Дмитриевна, явно не от чистого сердца, поставила трояк. «Лер, что с тобой случилось?! Ты девочка неглупая, когда ты успела так запустить предмет». – «Ирина Дмитриевна, я… просто тема сложная». – «Лер, какая тема. Эта контрольная – повторение пройденного за девятый класс. Там ничего нового не было. Если будет так продолжаться, у тебя за семестр тройка выйдет. Как с остальными предметами, у тебя будут еще тройки?» – «Не знаю, Ирина Дмитриевна».

Если будет так продолжаться… Почему-то именно эта фраза англичанки напугала Леру. Если будет так продолжаться… В этой фразе звучала фатальная неопределенность. Надо поговорить с мамой. Все объяснить. Мама найдет репетитора. А Саша… ну его, этого Сашу. Он вредный.

Впрочем, репетитор не понадобился. Лерину проблему решил… а вот Саша и решил. Собственной персоной. Чудо все-таки случилось. И вот каким образом. Пятница, последний урок. Саша нашел Леру в коридоре и, как будто бы не было целой недели раздумий и мучений, подошел к ней с вопросом:

– Я по поводу английского. Я готов тебе помочь. Ты в прошлый раз сказала, это платно? У тебя деньги есть?

У Леры аж ноги подкосились. Саша что, согла… да не может этого быть!

– Ну да.

– У тебя уроки закончились?

– Да, я все.

– Ну пошли вниз. Вещи в раздевалке заберем и поговорим.

Лера ликовала. Она готова была пуститься в пляс прямо здесь, на третьем этаже, возле кабинета математики. Она шла за Сашей по лестнице чуть ли не вприпрыжку, что, помимо всего прочего, объяснялось еще и тем, что Саша, с его длинными ногами, очень быстро ходил, Лера за ним не успевала. Отстояв небольшую очередь, забрали вещи. Отошли к лавкам, где переобувалась малышня. Гул стоял такой, что Лера путалась в собственных мыслях.

– Платно – это сколько? – спросил Саша, застегивая куртку.

Куртка у него была хорошая, «Коламбия», просто немного старая и слегка засаленная.

– А сколько ты хочешь?

– Пятьсот рублей за занятие.

– Пятьсот ру… да ладно! Это же очень много… наверно.

По правде говоря, Лера не знала, много это или мало. В прошлой жизни ее как-то мало волновали финансовые вопросы. Но это в прошлой, а сейчас… А ладно. Разберемся.

– Ну тебе же нужен английский, и почему-то ты хочешь, чтобы я с тобой занимался. Так что…

– Хорошо, я согласна. Когда мы сможем приступить?

– А у тебя, я смотрю, прямо зудит.

– Сегодня сможем? – нетерпеливо переспросила Лера.

Малышня устроила погоню, сопровождавшуюся громкими криками. Кто-то из мелких поскользнулся и упал с глухим стуком, как мешок картошки. Кто-то засмеялся в голос.

Этот ор сбивал с толку и мешал Лере сосредоточиться.

– А ты мне прямо сегодня заплатишь?

– Ага.

Лера проглотила слюну. Ага, блин. Она так резко согласилась на Сашино предложение, что совершенно не подумала, откуда возьмет деньги. Это же пятьсот рублей, а пятьсот рублей на дороге не валяются. По крайней мере, Лера ни разу не видела. Как-то она нашла сто рублей, но это было давно.

Саша громко и демонстративно вздохнул. Стекла его очков полыхнули – в них отразился свет от люминесцентных ламп.

– Ну пошли к тебе что ли, – сказал Саша и очень строго посмотрел на Леру, когда она от радости чуть не подпрыгнула. Радости сразу поубавилось.

Лера, которая к этому моменту так и не придумала, откуда взять злосчастные пятьсот рублей, замешкалась. Саша был таким серьезным, что это даже пугало. Ну не может старшеклассник быть таким серьезным!

Вышли из школы, миновали парковку, свернули на улицу. Шагали молча. Саша был просто фантастически недружелюбен. Так, в неловком молчании, и дошли до остановки. Сто сорок четвертого, как назло, долго не было. Дождь перестал, но на улице было холодно. Впрочем, судя по всему, холодно было только Лере. Саша укутался в свою «Коламбию», как в спальный мешок.

– Небольшое китайское предупреждение, – объявил Саша. – В автобусе ты молчишь в тряпочку и не пристаешь ко мне с расспросами. В дороге я предпочитаю слушать музыку. Ты меня поняла?

Лера кивнула. От Сашиной серьезности уже хотелось повеситься. Он так странно разговаривал. Как взрослый. Хотя… мама с папой не так разговаривали. Совсем не так.

Саша разговаривал не как взрослый человек, а как старый. И на Леру он даже не смотрел, изучал глазами многоэтажки на другом берегу проспекта Вернадского.

– Повтори, что я сказал.

– Саш, ты как училка.

– Повтори!

– Я не пристаю к тебе с расспросами и не мешаю слушать музыку.

– Молодец.

Приехал долгожданный сто сорок четвертый, слава богу, пустой. Саша сел у окна и сразу воткнул в уши свои затычки. Автобус набрал пассажиров и поехал. Саша демонстративно слушал музыку, не обращая внимания на Леру. Она терпела достаточно долго, но потом, когда они уже доехали до «Академика Варги», а это означало, что они почти прибыли, Лера решила растолкать Сашу. Саша вынул из ушей обе затычки, но посмотрел на Леру взглядом, полным ненависти.

– Саш, а ты видел концерт на День учителя?

– Ну видел, и что?

– Ваша Красун там звездой была. Ты с ней дружишь, кстати? Вы же в одном классе учитесь! Блин, Аня Красун такая клевая… вот бы с ней познакомиться!

Анна, или просто Аня Красун. Главная звезда общеобразовательной школы. Ученица одиннадцатого «А». Сашина одноклассница. Лера не была с ней знакома. Она, собственно, и не входила в Анин круг общения, а он, по слухам, у нее был ограниченный. Лишь иногда, когда Аня проходила мимо и до Леры доносился сладкий аромат ее духов (кажется, это были «Амор-Амор» от «Кашарель»), Лера вздыхала, как если бы ей на самом деле посчастливилось увидеть знаменитость.

Аня занималась музыкой с детства. По крайней мере, так утверждала ее мама, тоже довольно известная в школе персона, председатель всех возможных родительских комитетов и прочего. Так вот, начиная с шестого класса, Аня участвовала во всех школьных концертах, а их всегда было очень много: на День учителя, на Новый год, на Восьмое марта, на День Победы. Лера, которая была младше Ани на класс, хорошо помнила первое выступление, когда будущая звезда, тогда совсем еще хрупкая шестиклассница, в красивом платье с блестками дрожащим голосом запела «Герой не моего романа». Лера тогда подумала: «Вот бы стать такой, как эта Аня». Наверное, в тот вечер так подумала не одна Лера. Наверное, в тот вечер так подумали все девчонки школы, причем даже те, которые были старше.

Тему для разговора Лера заранее не придумывала, она родилась спонтанно. Пытаясь завязать светскую беседу, Лера вспомнила о возможных общих знакомых, потом вспомнила, что Красун училась с Сашей в одном классе, поэтому упомянула концерт на День учителя. Саша, который так и не попался на удочку, уже готов был вставить наушники в уши, но тут Лера еще кое-что вспомнила.

– Саш, а ты знаешь, что Аня Красун кастинг на «Фабрику звезд» проходила? На седьмую, ту, где Меладзе были продюсерами? Ее взяли на эту фабрику, но она сама отказалась, типа учеба важнее.

Саша вздохнул так интенсивно, что даже Лера почувствовала колебание воздуха.

– Какая фабрика? Какие Меладзе? Женщина, вы о чем? Я вас не понимаю!

– Я просто хотела сказать, что я тебе немножко завидую.

– Мне?

– Ну да. Ты же учишься в классе с главной звездой школы. Это же так круто! Саш, а какая она?

– Не знаю. Я с ней не общаюсь. Закроем тему?

Саша произнес это так резко, что Лера осеклась.

– Извини, пожалуйста. Я просто хотела тебя развлечь.

Он даже привстал на своем сиденье и посмотрел на Леру сверху вниз.

– Женщина, я развлекаюсь. А вы мне мешаете. Отстаньте, пожалуйста. И вообще, когда я выкатывал райдер, я упомянул, что мы будем ехать молча… таковы требования моего райдера… Халисова, ты ведь обещала. Ты ведь повторила за мной, что мы не будем общаться. Забыла уже?

Боже, боже, боже. Ну он очень странный.

Но красивый, это факт.

Красивый.

– Прости, Саш. Мы, кстати сказать, уже почти приехали. Кстати, а что ты слушаешь?

Саша уже воткнул наушники, но Лерин вопрос или расслышал, или прочитал по губам. Или догадался.

– «Деф-тоунс», – раздельно произнес он и отвернулся к окну.

Саша разувался мучительно долго. Лера успела уже и на кухню сбегать, и включить чайник, и даже поставить чашку с недопитым с утра кофе в раковину, а Саша все стоял в прихожей и распутывал шнурки своих «конверсов».

Потом наконец он зашел на кухню, и Лера сразу поняла причину его замешательства. Поняла, но, как ей показалось, не подала виду. У Саши были, прости господи, дырявые носки. Причем оба.

Ну да ладно, с кем не бывает.

– Чай будешь? – спросила Лера. – Ты садись, садись. Или ты ждешь особого приглашения? Ну, я могу по-английски сказать – ситдаун, плиз.

Саша послушно сел, озираясь при этом так, словно Лерина кухня была музеем.

Чайник вскипел, Лера ухнула в чашку пакетик чая и залила кипятком. Поставила чашку перед Сашей, придвинула к нему корзиночку с печеньем.

– Лер, меня не обязательно кормить, – сказал Саша, но печенье из корзиночки взял.

Все происходившее было капец каким странным.

Еще вчера они не были официально знакомы. Подумать только – Саша Зарубин в дырявых носках сидит на Лериной кухне, пьет чай, энергично дуя на кипяток и громко прихлебывая (как сказал бы Лерин папа, сёрбая), явно очень стесняется и жалеет о том, что сюда приехал. Эх, будет о чем Румянцевой рассказать! Хотя…

– Пока я пью, принеси, пожалуйста, свои учебники. Или даже не учебники, Лер. Голицынский у тебя есть? Я тебе дам несколько заданий, чтобы определить, что ты вообще знаешь.

А…

Ах, вот так. То есть Саша решил прямо реально за дело взяться, вот так сразу? Почему-то Лера, хотя к этому не было никаких предпосылок, решила, что Саша захочет немного пообщаться, но какое там… где Саша и где общение?

Неужели ему правда все равно? Симпатичная девушка, не Дубровская, не Баженова, приглашает его в гости – ну неужели это так часто случается в Сашиной жизни? Другой бы не растерялся, завязал разговор, даже, возможно, слегка пофлиртовал бы – только слегка, а иначе он получил бы от Леры по первое число, – а Саше как будто все равно, он растерялся и не знает, что сказать.

Вот правда, Саша Зарубин – это та еще загадка.

Лера сгоняла в спальню и притащила Саше Голицынского.

Саша быстренько пролистал задачник, что-то бормоча себе под нос.

– А учебник у тебя какой? Кузовлев?

– А? Ну, красненький.

– Лера!

– Ну прости, у меня нет бабушки-учительницы!

– Карандашик дай. Лера, ты что, принесла учебники, но не принесла, чем писать? Принеси карандашик, ручку и тетрадку какую-нибудь. Я тебе сейчас задание дам.

Лера проглотила разочарование, как пилюлю. Смоталась в спальню, притащила тетрадку и письменные принадлежности.

– Отлично. Я отметил тебе задания. Выполни их, пожалуйста. Как напишешь, скажи.

И, всем своим видом показывая, что их разговор окончен, Саша достал из джинсов плеер и наушники.

Опять он со своей музыкой, а! Вот чудак-человек!

Лера послушно выполнила все задания и растолкала Сашу.

– Я вот… все… Проверь, пожалуйста. Только сразу говорю, почерк у меня не очень…

– Я помню, как выглядит твой почерк, – сказал Саша и забрал тетрадку.

Ой. Как неловко. Лера вспыхнула. Она так надеялась, что не всплывет эта дурацкая история с валентинкой, что Саша уже все забыл, а Саша, оказывается, злопамятный, и все-то он помнит. Хорошо, что он углубился в Лерину тетрадь и не стал продолжать эту тему.

– Ох, Халисова. Плохи твои дела. У тебя кто, Ирина Дмитриевна?

– Ага.

– Непохоже. Вроде нормальная тетка-то. Короче. У тебя интернет есть?

– Да, «Корбина».

– А почта электронная?

– Ага.

– Я приду домой и пришлю тебе справочные материалы. Ты их просмотри, а в следующий раз мы с тобой их вместе разберем.

– А…

– А на сегодня все.

– Зе лесон из овер?

– Да, – сказал Саша, поднимаясь со своего места. – Да, и… сегодня был, считай, пробный урок. Бесплатный, так уж и быть. Я убедился, что объем работы нам предстоит большой. А в следующий раз, как и договаривались, с тебя пятьсот рублей. По рукам?

Господи, какой этот Саша серьезный. Сухой, как хлеб. Интересно, он на самом деле такой или притворяется?

– П-по рукам.

С Сашиной подачи Лера и в самом деле начала понимать инглиш. За четыре занятия он сумел сделать то, чего англичанка не сделала за все предыдущие годы. «Так. Лер. Скажи честно. Ты чем все эти годы на уроках занималась?» – «В смысле?» – «Ну, у тебя какие оценки были по английскому?» – «Четверки. В основном». – «Вот за это? У тебя знания на уровне шестого класса. Вот как мне тебе предложения со сложным дополнением объяснять, если ты не знаешь, что такое глагол?» – «Глагол – это… часть речи». – «Лера!»

Иногда Лера ужасно жалела, что все это затеяла. Саша был очень строгим учителем. Более строгим, чем Ирина Дмитриевна. Временами это пугало. «Лер, конструкция there is / there are. Как это переводится на русский? Ну? Лера! Ну когда ты уже это запомнишь. Не "She go to school every day", а "She goes to school every day". Поняла почему? Я каждый раз это исправляю, а ты каждый раз косячишь». – «Ну Саш! У меня бабушка не Майя Анатольевна».

Саша выносил мозг своим английским. Нет, конечно, Лера сама его попросила, но… это уж слишком. Лера исправно платила Саше деньги. Как и договаривались, по пятьсот рублей за каждое занятие. Лера не сразу поняла, где можно найти деньги, по пятьсот рублей за занятие, но потом сообразила. Папина заначка же! Да, деньги Лера подворовывала из папиной заначки. Иногда она задумывалась, а не слишком ли дорого Саша берет за свои услуги. Но, блин. Раз уж договорились. Приходилось платить. Ни о чем, кроме английского, Саша разговаривать не желал. «Лер, тебе со мной будет скучно» – так он сказал. «Тебе со мной скучно, мне с тобой неинтересно». Лера не совсем поняла, что он имеет в виду. Да, она не разговаривает на задротском, ну и что. На задротском он пусть со своей Дубровской разговаривает. Лера же все пыталась Сашу развлечь, рассказывала ему школьные сплетни, но Саша упорно не развлекался. Вот ведь зануда! Лера пыталась как бы невзначай к нему прикасаться. В первый раз, когда она дотронулась до его ладони, даже удивилась, какая она теплая и мягкая. Отчего-то она была уверена, что Саша холодный, как рептилия. Чтобы понравиться Саше, надо думать как Саша. Лера попыталась представить себя на его месте: «Я Саша, парень с заскоками, люблю грустную музыку, от которой жить не хочется, и…»

Чем больше Лера пыталась понравиться Саше, тем хуже у нее получалось. Что же делать, а? Лера боялась признаться самой себе, что чем равнодушнее ведет себя Саша, тем больше она в него влюбляется. Она готова была заниматься с ним английским, учить эту дурацкую грамматику, времена глаголов, придаточные предложения, условное наклонение, да все что хотите – Лера на все была готова. Но этого было мало. Надо было обязательно понравиться Саше.

Решение пришло как-то вечером, когда Лера сидела в своей комнате, смотрела телик, а по «Бридж-ТВ» показывали давнишний клип группы «Эванесенс» – тот самый, где девушка в белой одежде висит на кончиках пальцев. Саше нравится все грустное, а Лера слишком веселая! Лера не сможет понравиться Саше, если она будет ржать как лошадь, смеяться в голос над всякой ерундой, даже просто улыбаться. Лера тихонько проскользнула в коридор (родители смотрели телевизор в гостиной), нашла в ящике комода мамин черный карандаш, проверила, хорошо ли он заточен, зашла в ванную. Подвела глаза карандашом. Хорошо, красиво, печально: глаза у Леры светлые, ей идет. Но не хватает чего-то важного.

Лера решилась на преображение: на следующий день она перекрасила свои длинные темно-русые волосы в черный цвет. Получилось даже красиво – Лерины бледно-голубые глаза стали казаться еще светлее. Если их подкрасить черным карандашом, получится просто песня. Мрачная, темная, тревожная песня. Такая, какие любит Саша.

Впрочем, мама Лериных стараний не оценила. По правде говоря, она была в шоке. «Мать! А чем ты покрасила-то? "Паллетом"?» – «Нет. "Гарньер Колор Нэчралс"». – «Ну. Один хрен. А ты понимаешь, как тяжело будет вывести черный цвет, а? Мы же с тобой замучаемся!» – «Мам, я понимаю. Но я не собираюсь выводить черный цвет».

Но это мама, а Саша. А что Саша? А Саша даже не заметил. «Лер, у вас завтра будет самостоятельная по английскому. Ты в курсе? Ты к ней готова? Давай быстренько пробежимся по теме. Лер, ты меня вообще слушаешь?»

В ноябре 2008 года происходило слишком много непонятного. Изменился мир вокруг Леры. По правде говоря, мир стал чересчур сложным. Мир словно бы окружил Леру непонятным. Да и сама Лера стала другой. Она стала темной, по-настоящему темной, хоть Саша этого и не заметил.

Непонятное происходило дома. Леру не покидало малозаметное, но все же ощутимое чувство тревоги. Родители постоянно ругались. Лере они ничего толком не говорили, приходилось подслушивать. Правда, она все равно ничего не понимала. Иногда в своих мыслях Лера проклинала злополучную квартиру, ведь с ее покупки все и началось.

Непонятное происходило в школе.

Любимые подруги – Румянцева, Фирсанова и Куликова – заметно к ней охладели. Они ходили гулять втроем, а Леру не звали. Они сидели в «макдаке» на «Юго-Западной» без Леры; они сидели на фудкорте «Фестиваля» без Леры. Основным источником информации стала страница Куликовой во «ВКонтакте». Фирсанова и Румянцева не палились.

Но самым ужасным и несправедливым стало появление Дубровской в их квартете! Это уж ни в какие ворота не лезло. Лера пыталась поговорить об этом с Фирсановой, но та лишь отмахивалась. «Зря ты так, Олька – нормальная девчонка», – говорила каждый раз Фирсанова.

За что они так?

Что Лера им сделала?

Почему, почему, почему они не хотят с ней дружить? Что они нашли в этой задротке? Она же скучная!

Лера задавала себе эти вопросы за завтраком, жуя дежурную яичницу с помидорами, в одиночестве сидя за партой – приходилось делать вид, что она слушает учителя, – сидя у окна в автобусе номер сто сорок четыре, дома за ужином, дома, закрывшись в спальне, лежа на кровати с плеером, слушая недавно обнаруженных «Фри дэйс грэйс».

«Девчонки, если я вас обидела, вы скажите! Мы поговорим, обязательно поговорим, я исправлюсь, если нужно». Но девчонки не хотели разговаривать. Лера буквально бегала за Румянцевой, пытаясь догнать ее то в школьном коридоре, то на лестнице между четвертым и третьим этажами, то в вестибюле перед раздевалкой, кричала: «Кристина, Кристина, ну постой! Ну подожди, Кристин, ну в чем дело?» – «Ой, Лер, некогда. Чего ты хотела, Лер, давай потом?» Это «потом» никогда не наступало. Это «потом» означало никогда.

Больно. Обидно. И это еще не все.

Самым непонятным был, конечно, Саша Зарубин. Лерин персональный преподаватель английского.

«Глагол в третьей форме. Лера, ты забыла? Ты опять забыла, что такое глагол в третьей форме?»

Почему он все время такой злой? Почему он так сердится? Подумаешь, английский. Мир не рухнет из-за того, что Лера в очередной раз забудет про S. «Эс» как доллар. До этого же не разрушился?

Их встречи были тайной для всех. По крайней мере, Саша уверял, что даже Дубровская не знала. Лера по-прежнему платила за каждое занятие по пятьсот рублей. Лера по-прежнему вытаскивала эти деньги из батиной заначки. Лера по-прежнему ждала разоблачения. Того самого Судного дня, когда папа зайдет в спальню, откроет нижний ящик, достанет пухлый конверт, а там… да и сам конверт к этому времени перестанет быть таким уж пухлым. Папа сойдет с ума, когда увидит пропажу.

Так на одной чаше весов оказалось папино душевное спокойствие, а на другой – Саша.

Ах, если бы нашелся другой способ поддерживать общение! Ах, если бы хоть что-то, кроме злополучного английского!

Саша Зарубин был пуленепробиваем.

И к Лере он относился, ну как бы это сказать… Кажется (впрочем, Лера не совсем была в этом уверена), он считал ее глупенькой. И Лера никак не могла ему объяснить, что это не она глупенькая, это он все время говорит непонятные вещи!

Ну и что, что она не читала все эти книжки, не смотрела фильмы, слушала то, что слушают все, – разве же в этом было дело? Она не была такой, как эта Оля Дубровская. Брр.

«Простите-извините. Спасибо-пожалуйста. Да, Анна Михайловна. Я могу ответить, Анна Михайловна».

Быть как Дубровская – упаси боже такой быть! Кофточки в цветочек. Юбочки ниже колена. Старушечьи балетки. Причесочка – прилизанный хвостик.

Да Лера бы застрелилась, если бы хоть на день ей бы предложили поменяться с Олей телами. Неужели Саша не понимает, что быть такой, как Оля, немодно. Несовременно.

– Саш, а скажи честно, зачем ты читаешь книжки? – Этот вопрос Лера задала еще в самом начале их общения. – У тебя что, нет телевизора?

– Халисова! – Саша конкретно так вскипел. – Если твой кругозор ограничивается только тем, что показывают по ящику, то это не значит, что у других людей так же!

Саша так смешно сердился.

– То есть ты хочешь сказать, что я как бы ограниченная? Как бы ты зря. Если я не ботаничка, то это не зна…

– Халисова! Тебе до ботанички как до луны! Ты же двух слов связать не можешь! Попробуй произнести хотя бы фразу без своих любимых «как бы» и «кстати сказать»! Уверен, у тебя не получится.

– А вот и нет! А вот и получится! – Лера, задетая за живое, от нетерпения даже запрыгала. – Кстати сказать, я как бы не всегда так говорю…

Ответом на ее провалившуюся попытку было только раздраженное «Хали-и-исова!».

Да, пожалуй, из всего, что происходило в Лериной жизни, Саша был самым непонятным.

Лера влюблялась все сильнее и сильнее. Долгими бессонными ночами она думала только о том, как с ним сблизиться.

И случай представился в конце ноября. В школе уже вовсю готовились к новогоднему концерту. Из Лериного класса должны были участвовать танцовщицы Файзуллина (она много лет занималась хип-хопом и даже на конкурсы ездила) и Уфимцева (по блату, танцевала она скверно, зато была лучшей подругой Файзуллиной и собирала для нее все сплетни), Вася Чесноков, который из года в год пел одну и ту же «Не улетай, не улетай, еще немного покружи, и в свой далекий дивный край ты мне дорогу покажи» и порядком всем надоел, и Рома Иванчук, который учился в музыкалке по классу фортепьяно и делал неплохие каверы на поп– и рок-песни. Вот его в школе реально любили. От одиннадцатого «А», разумеется, выступала Аня Красун, главная звезда школы.

Лера прежде никогда не выступала на школьных мероприятиях. Она в целом умела петь, у нее был приятный голос, но она очень боялась сцены.

Однажды вечером, когда Саша в очередной раз объяснял Лере неправильные глаголы, он неожиданно отвлекся и спросил:

– Лер, ты на новогодний концерт пойдешь?

– Да, наверно… А что?

– А меня припахали в качестве помощника звукорежиссера. Так, технические мелочи: все провода подключить, все проверить, как что работает, микрофоны, мониторы, все дела.

– А… – сказала Лера, чувствуя в коленках непонятную дрожь.

– Олька не пойдет, это точно. Она презирает всю эту концертную самодеятельность.

На краткий миг Лера задохнулась. Ладони вспотели. Лера поспешила на них сесть, чтобы, не дай бог, Саша ничего не сообразил.

– У вас Аня выступает, да?

– Ага. Надеюсь, что ее отговорят в сотый раз «Ай белив ай кэн флай» петь. Она вроде хотела Кристину Агилеру исполнить, «Хёрт» или «Бьютифул». Уж лучше так.

Лера сглотнула слюну.

– «Хёрт» – моя любимая песня.

– Ну ничего такая, хоть и не мой жанр.

– Саш, я сейчас приду.

Лера выскочила из гостиной и побежала в ванную, чтобы… чтобы спрятаться. В голове стучали молоточки. Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум.

Идея, которая пришла в Лерину голову, была безумной, запредельно безумной. А что, если – нет, об этом даже подумать страшно! – а что, если…

Лера вывернула кран на полную и начала хлестать разгоряченное лицо ледяными пощечинами, чтобы хоть как-то привести себя в чувство. Посмотрела в зеркало. В зеркале показывали незнакомую девчонку с черными волосами и потеками туши под глазами. Лера застыла, глядя в глаза своему отражению. Когда, ну когда Лера успела стать такой… темной? Лера кое-как вытерла лицо полотенцем. На ватных ногах вернулась в гостиную.

– Лер, ты чего, – почти без вопросительной интонации произнес Саша.

– Саш, я тоже хочу выступить!

– А ты петь, что ли, умеешь?

– Вообще-то да.

– И что ты хочешь спеть?

Вместо ответа Лера набрала побольше воздуха в грудь, досчитала до девяти и попыталась вспомнить строчки, которые помнила. Саша, конечно, помогал ей с английским, и если бы не он, она бы даже этого не смогла спеть, но все же было трудновато.

– I’m so tried of being here

Suprised by all my childish tears…

Лера даже глаза закрыла и открыла их, только когда допела строчку.

– А посвежее ничего нет? Этой песне сто лет в обед, я ее в пятом классе тайком слушал. Да и текст ты переврала.

– Плохо, да?

– Да почему плохо… А ты правда хочешь?

Больше всего на свете, сказал кто-то в Лериной голове. Что может быть лучше, чем стоять на сцене в красивом белом платье, петь для Саши, петь так, чтобы он все понял! Платье, конечно же, будет белым и красивым, как в клипе. Чтобы он все-все понял!

Дубровской не будет, как же хорошо. Какой же это подарок, что Оля Дубровская такая заучка и зануда, такая ботанша и задротка, такая, такая, такая… и совсем не любит праздники. И не надо, и слава богу. Никто не помешает Лере спеть для Саши!

– Приходи завтра после уроков в актовый зал. Я тебя с Блиновой из одиннадцатого «Б» познакомлю. Знаешь такую?

– Н-нет…

Господи, неужели это все по-настоящему? Неужели это все на самом деле? Жалко, рассказать некому. Румянцева бы с ума сошла от такой новости.

– И вот еще.

Саша был спокоен как удав. Он словно бы не замечал, что у рядом сидящей Леры от волнения котелок плавился. Интересно, он хоть что-нибудь замечает?

– Лер, ты текст сможешь выучить?

– Конечно, Саш! Я выучу!

Саша вздохнул:

– Тогда начни сегодня вечером. Найди в интернете, скачай, распечатай и потихоньку зубри. Поняла меня?

– Да! – ответила Лера, чувствуя, как в носу начинает покалывать.

Было обидно, что Саша настолько в нее не верит. Зря, что ли, они английским занимались. Лера сморгнула подступающие слезы. Пустяки, она докажет Саше, что способна выучить текст! Она выступит лучше всех, даже лучше этой Ани Красун!

И после этого Саша в нее влюбится. По-другому и быть не может.

– Ты точно меня поняла? – повторил Саша.

Какой же он зануда!

– Да!

– Завтра проверю. Наизусть мне расскажешь, как стихотворение.

– А вот и расскажу! А вот и наизусть! Все выучу!

О том, что Лера боится сцены, Саше лучше не рассказывать. А Лера боялась. Один раз в жизни, еще в пятом классе, Лере нужно было рассказать стихотворение (ой, какая красивая девочка! пусть она выступит!) со сцены. «Утром кот принес на лапах первый снег, первый снег, он имеет вкус и запах, первый снег, первый сне…» На сцену-то Лера вышла, на это ее хватило. Но как только она увидела перед собой зрительный зал, десятки пар глаз, которые на нее уставились… Лера так испугалась, что забыла напрочь весь текст. И убежала со сцены в слезах. Но Лера уже не в пятом классе, так?

Когда Саша ушел, Лера нашла текст песни, скачала и распечатала, как он велел. Попыталась выучить хотя бы припев. Это оказалось сложнее, чем она думала. Лере в принципе не давались стихотворения, даже на русском. Ну что там: «Буря мглою небо кроет, / Вихри снежные крутя; / То, как зверь, она завоет, то…» – а дальше как? Нет, лучше вот этот: «Люблю грозу в начале мая, / Когда…» – там что-то про гром: «Как бы резвяся и играя…» – короче! Лера не помнила целиком ни одного стихотворения на русском. Но это же не стихотворение, это песня, в ней мелодия есть.

«Ничего, – подумала Лера, с головой укрываясь одеялом, – выучу».

Началась подготовка к концерту. Женя Блинова сразу взяла Леру в оборот. Лере она и понравилась, и не понравилась одновременно. Халисова? Халисова. Так. Меня, значит, слушаем внимательно. Я по два раза не повторяю. И не перебиваем. Я этого не люблю. Таким психом сразу становлюсь, когда меня перебивают. Короче!

Женя Блинова. Короткая стрижка, грубый голос и мальчишеские повадки. Обладая какой-то феноменальной хваткой, пробивная Блинова привыкла командовать.

– Я вообще эту хрень вашу попсовую не слушаю, – сообщила Блинова. – Я слушаю рэп, «Касту», Гуфа и все такое. «Вокруг шум» слышала?

– Нет вроде, – ответила сбитая с толку Лера.

– Не кипишуй, все ништяк. Поешь ты вроде хорошо, ну, терпимо. Давай я тебя с Иванчуком познакомлю, он пианист, типа Ван Клиберн местный.

– А это мой одноклассник!

– А, ну круто. Короче, вас можно совместить. Ты будешь петь, а он играть. Песня такая, медленная, сопливая, нормально будет. Не сдрейфишь на сцене-то?

Лера помотала головой. Конечно, нет. На нее же будет смотреть Саша! Как тут можно сдрейфить?

Лера все сделает хорошо. Лера споет лучше всех. Лера не забудет ни строчки текста на английском. А Саша в нее влюбится. Вот возьмет – и сразу влюбится. И все просто офигеют!

В жизни Леры наступило время, которое чуть позже она назовет лучшим в жизни. Ничего подобного с ней не было до, ничего подобного с ней не случится после. Это было время хлесткого ноябрьского ветра, ядовитого дождя, сменившегося мокрым снегом; это было время капучино из «макдака», на бегу, все на бегу, так много нужно успеть. Актовый зал пропах пылью и по́том, алые бархатные портьеры вот-вот грозили обвалиться, и голова уже болела от бесконечной предпраздничной суеты: кругом блестки, мишура и органза, пахнет поддельными «Кензо» (такие продавались в павильончике рядом с метро «Юго-Западная») и лаком для волос.

Лера репетировала три раза в неделю: по понедельникам, средам и пятницам. Один день с Сашей – он был строг до ужаса, придирался к каждой строчке, заставлял перепевать, сердился.

– Лера. – Дело было уже в середине декабря, до концерта оставалось всего ничего. – Ты текст когда-нибудь выучишь? Я у тебя сейчас этот листок отберу!

Да, все это время Лера репетировала с распечатанным текстом. Она учила текст, правда учила, но он почему-то не запоминался. Саша уже пару раз отбирал листок со словами, но Лера распечатывала новый.

– Ты на сцену с бумажкой пойдешь?

– Я выучу, Саш, правда!

Было стыдно перед Сашей. Он, конечно, догадывался, что Лера не очень способная, но чтоб настолько… Как бы он в ней не разочаровался окончательно.

Два раза в неделю Лера репетировала с Иванчуком. Вот ему, флегматичному увальню-интроверту в стильных очочках, было, кажется, все равно, выучит Лера текст или нет. Иванчук казался Лере гением. Он мог взять нотный лист и намурлыкать мелодию, глядя в эти крючочки и закорючки. И у него был какой-то невероятный слух. Как он подбирал песни, е-мое! Пожалуй, если бы не Саша, Лера вполне могла бы в него влюбиться.

Иногда в актовый зал приходила Блинова. Она редко высказывала какие-то замечания, но Лера ее побаивалась. На одной из репетиций присутствовала Аня Красун. Она сидела в последнем ряду и строчила кому-то сообщения. На сцену она даже не смотрела, но Лера все равно стушевалась. Боже мой, настоящая Красун, звезда всей школы, слышит, как Лера поет! Ни в коем случае нельзя облажаться! Ни в коем случае! Но увы… Пела она из рук вон плохо, поэтому Блинова вытащила ее покурить. Они обогнули школу и спрятались под козырьком у черного выхода.

– Халисова, ты чего?

Лера тогда еще не курила. Она просто смотрела, как Женя выдувает горький дым и он вылетает из ее рта вместе с облачками пара. Было морозно. Лера накинула пуховик, но шапку и перчатки не надела. На голову накинула капюшон, голова не замерзла, а вот руки от холода окостенели. Лера запихнула их в карманы, но это не помогло.

– Ты Красун испугалась?

– Д-да. Немножко. Я стесняюсь при ней петь.

– Да забей. Она звезда, конечно, но забей. Она не такая крутая, как о ней говорят. Она просто пробивная. И она порядком всем надоела, кстати. Должно быть только так, как она хочет, и никак иначе. На концерте она пять песен будет петь, представляешь! Пять! Она же не слушает никого. Ее величество, блин.

Вместо ответа Лера шмыгнула носом, мол, дескать, она слушает.

– Она будет открывать. Сначала она споет какую-то русскую песню, как-то она называется… «Танцы на стеклах», что ли. Я такую не знаю.

– Я-я-я знаю! – Лера аж запрыгала. – Ее в «СТС зажигает суперзвезду» пели.

Блинова посмотрела на Леру и усмехнулась. Так раньше фыркал Саша, когда обнаруживалось, что Лера не знает какого-то супер-пупер-музыканта или группу.

– Потом она будет петь «Ай белив ай кен флай». Ее пытались отговорить, но это ж Красун! Потом еще какие-то две, я забыла. И под занавес она споет Кристину Агилеру. Тебя мы втиснем куда-нибудь в серединку. Годится.

– Кстати, не такая уж она и красивая.

– Кто?

– Ну, Аня. Я ее увидела вблизи. Она лицо мажет очень толстым слоем тонального крема. Типа она такая загорелая, но смотрится это некрасиво. Из-за тоналки у нее лицо желтое.

– Забей ты на эту Аню, Лер. Реально забей.

Концерт назначили на вторник, 23 декабря. На правах участницы Леру, как и Файзуллину, отпустили с уроков на весь день. Получается, Красун можно вообще не учиться.

Генеральная репетиция прошла вчера, и – о чудо! – Лера смогла спеть без шпаргалки, от начала до конца. Ура, она все же выучила текст этой песни!

И вот, наконец-то, концерт. С ума сойти! Лера Халисова будет выступать на сцене!

16:00. Начало. Аня поет «Танцы на стеклах». Никто из зрителей не сомневается, что в ближайшем будущем она станет звездой.

Ведет концерт Люда Яблонская из одиннадцатого «Б», подруга Блиновой. Сама Блинова прислала Лере смс: «Не кипишуй, к твоему выступлению приду. Все будет хорошо!»

До Лериного выступления остается час. За кулисами она пытается судорожно повторить текст. Здесь суета и кутерьма. Носятся пятиклашки – у них танцевальный номер, им скоро выступать. Лера проклинает все на свете. Она уже сильно жалеет, что ввязалась во все это. Восьмиклассник Авдеев приносит всем кофе. Лере достается горький американо из «Ростикса». Она судорожно глотает и в очередной раз повторяет про себя текст. Едва допив, бежит в туалет. Благо он здесь рядом, за углом. Дальше – спортзал, слышны свистки и ожесточенный топот. Скорее всего, кто-то играет в баскетбол.

Лера возвращается из туалета. За кулисами все в блестках. Дышать трудно. На сцене под песню «Катя, возьми телефон!» танцуют пятиклашки. Из-за кулис слышно, как они топают.

– Халисова! – Кто-то хлопает по плечу.

– А?

Это Блинова. Она хватает Леру за локоть и утаскивает в кабинет психолога.

– Твой выход через двадцать минут. Чё ты там-то стоишь паникуешь? Скажи честно, ты реально боишься?

В кабинете психолога накрыт стол: колбасная нарезка, сыр, хлеб, в хрустальных вазочках поблескивают серебристыми фантиками конфеты, стоят пластиковые стаканы, из которых уже пили, кругом полупустые бутылки из-под кока-колы.

– Ща, погоди, мы тебе организуем допинг, – сказала Блинова, доставая из стопки чистый пластиковый стакан. – Ща расслабишься.

Она достала из-под стола маленькую бутылочку коньяка и плеснула в стаканчик, затем опытным жестом добавила колы.

– На.

И Лера послушно отхлебнула. В напитке было слишком много алкоголя и слишком мало колы – противно. Но, чтобы не злить Блинову, Лера выпила до дна.

– Еще будешь?

– Н-нет!

– Ну смотри. Да не трясись ты так, Халисова!

Легко сказать – не трясись. Эта Блинова ничего не понимает! Она не понимает, что Лера будет петь для Саши! Лера не имеет права спеть плохо. Лера обязана спеть лучше, чем в оригинале.

После коньяка с колой время стало немного ватным. Часть событий Лера в итоге не запомнила.

Но вот она вышла на сцену, освещенную софитами. В красивом белом платье, похожем на ночную рубашку. Зрителей не видно – софиты светят в лицо. Саши тоже не видно, он где-то в зале, рядом со звукорежиссером.

По правую руку от Леры – Иванчук. Как истинный маэстро, как какой-нибудь Игорь Крутой муниципальной школы, он сидит за фортепьяно.

Лера готова упасть в обморок. Ноги подкашиваются. Только бы выстоять, только бы выстоять.

Иванчук начинает играть. Кивком головы он показывает Лере, когда надо вступать, и Лера промахивается. На сотую долю секунды промахивается, но это катастрофа. Лера поет первую строчку, вторую и… забывает слова. Нужный текст выветривается из головы. Боже, боже! Лера теряется, она готова провалиться сквозь стену. Губы перестают слушаться. Невыносимо, невыносимо, невыносимо! Припев, спасительный припев! Лера помнит, Лера поет припев, а на втором куплете снова запинается, путает строчки, потом опять припев, и что-то как-то происходит, песня заканчивается, глаза застилают слезы. На негнущихся ногах Лера покидает сцену, совершенно не слыша того, что происходит в зале. Она забегает в кабинет психолога, только чтобы забрать пуховик. Она выбегает из школы, чуть было не упав на лестнице, добегает до черного выхода, где до этого они курили с Блиновой. Из-за слез реальность словно бы подернута прозрачной пищевой пленкой. На улице морозно, но Лера не обращает на это внимания. Она беспомощно сползает по стене и садится на корточки.

Позор, позор, позор! И Саша все это видел и слышал. А ведь он предупреждал: «Учи текст, Лера, учи текст!» А Лера его послушалась, но кое-как. Надо было постараться, но Лера не постаралась. Лера – неудачница. Такая, как Лера, не достойна быть с Сашей. Саша – красивый, а Лера…

Лера не знала, как долго она просидела, подпирая кирпичную стену. Очнулась тогда, когда ее ощутимо начал забирать холод. Ну и ладно, ну и пусть. Пусть Лера простудится, заболеет и умрет!

От мрачных мыслей Леру отвлек чей-то окрик. Миг – и рядом с ней материализовалась Блинова. Она присела рядом с ней на корточки и достала из кармана сигареты и зажигалку.

– Будешь?

Лера ничего не ответила, но сигарету взяла. Прежде она никогда не курила и не умела затягиваться.

– Да не соси ты так, рак губы будет. Воздух вдыхаешь, поняла?

– Я хочу умереть.

– Ты из-за выступления, что ли?! Дура!

– Я слова забыла. Я же учила!

– Учат на литературе, Лер. А тут выступление. Кстати, в зале это особо и не заметили.

– Ну конечно! Все видели мой позор!

– Дура, у Иванчука был микрофон! Он пел громче тебя. И в отличие от тебя, Лерка, он слова выучил. У тебя голос приятный, но слабый. Тебя в зале и не было слышно. Лер, ну что я, по-твоему, дура? Я же не просто так тебя в пару с Иванчуком поставила. Я же знала, что ты не справишься одна. Блин, мне, по ходу, музыкальным продюсером надо становиться. Хах! Я эту вашу попсу, блин, на корню уничтожу! Лер, ну чего ты ревешь?

А Лера уже и сама не знала, чего она ревет. Сплошное разочарование – она-то думала, что Блинова взяла ее выступать из-за того, что ей понравилось, как Лера поет, из-за того, что она в нее поверила, а оказалось – никто ни в какую Леру не верил с самого начала. Ее просто поставили в качестве симпатичной мебели для Иванчука. Это было так обидно и несправедливо, что слезы сами собой катились градом. Было холодно, было ужасно холодно, руки одеревенели, руки перестали слушаться, Лера уронила недокуренную сигарету куда-то в снег. Блинова, вряд ли понимавшая все терзания Лериной души, поспешила ее обнять в знак утешения. От нее слабо пахло какими-то духами, судя по всему, мужскими.

– В следующий раз выступишь, будет уже лучше. Билан вон тоже только со второго раза Евровидение выиграл. Пошли уже внутрь, я реально задубела. Э?

Лера отстранилась и, глотая слезы, громко запела, фальшивя, путая слова и перевирая мотив.

– Белив ми, эз лонг эз ай бривинг!

– Халисова! – попыталась ее прервать Блинова, но, плюнув на свою нелюбовь к попсе, начала подпевать: – Белив ми! Эз лонг ай эм бривинг! Зер из нот э лимит ту вот ай кэн дрим! Смешная ты, женщина. Пошли уже в тепло, а? Не май месяц.

Лера позволила увести себя обратно в школу. Ее посадили в кабинете психолога отогреваться. Налили еще коньяка с колой. Несмотря на утешения Блиновой, Лера понимала – все пропало. Ее выступление было никудышным. Все пропало. Она не заслужила Сашу. Саша никогда в нее не влюбится.

Лера приехала домой в восьмом часу. Концерт закончился в шесть, потом Лера еще какое-то время погуляла по району. Коленки до сих пор дрожали, а в голове звучало надоевшее I believe I can fly, спетое голосом Красун. Красун вот не облажалась. Красун – звезда. Она, наверное, и сцены-то не боится. А чего бояться, ее же все так любят, Аню эту.

Почему-то Лере казалось, что худшее на сегодня уже случилось. Что может быть хуже позора на сцене, да еще и при Саше? Ах, если бы знать заранее…

Лера совсем забыла, что она не только несостоявшаяся рок-вокалистка, но и воровка. Да, разумеется, воровать плохо, Лере было стыдно, но… другой возможности приблизиться к Саше она не видела. В общей сложности Лера утащила из конверта двадцать тысяч рублей. Лера любила эти вечерние часы у нее дома, когда приходил Саша. Они сидели за кухонным столом, пили чай, а кругом валялись учебники и исписанные тетради. За это, пожалуй, стоило платить. Нет, не за учебники, тетради и Сашины объяснения. А за то, что в эти и только в эти моменты Саша принадлежал Лере, и никакая Дубровская не могла их разлучить.

И мама, и папа были дома. Из кухни доносились их громкие надтреснутые голоса.

– …Совсем уже? Тебе мало денег? Тебе салон ничего не приносит? Мать, ты уже ку-ку? И вообще, откуда ты узнала-то про эти деньги? Ты за мной следила?

А?

На какой-то момент пол ушел из-под ног. Лера пошатнулась и упала бы, как срубленная елка, если бы вовремя не схватилась за стену.

– Леш, я про тебя много чего знаю. Рассказать?

Лера отдышалась. Повесила пуховик и разулась в прихожей, но в кухню заходить побоялась.

Случилось самое страшное. Самое страшное… Чувствуя, как к вискам приливает горячая виноватая кровь, Лера прислушалась.

– Узнала и узнала. Не важно.

– Двадцать тысяч! Ир, ты там не обнаглела? Ты их потратила, что ли? Опять на свои цацки? Что ты себе купила хоть?

– Не твое дело. Духи я себе купила. «Герлен» эти долбаные. Такие же, как у твоей прости…

Мама не договорила. Раздался пронзительный звук бьющегося стекла. Очевидно, кто-то из них двоих разбил тарелку. Лера поспешила спрятаться в своей комнате.

Все было очень плохо. Тайное стало явным. Папа обнаружил пропажу. Единственное, чего не смогла понять Лера, – почему мама взяла вину на себя. Об этом она узнает чуть позже. Как же все плохо! Как же этот мир несправедлив! Прежде Лера была уверена – мир любит ее, Леру. Не зря же Бог сделал ее такой хорошенькой, милой, не заумной, как Оля Дубровская. Разве Богу не хотелось бы, чтобы Лера была счастлива? Тогда почему он не дает ей подружиться с Сашей? Почему заставляет родителей ссориться из-за денег? Разве это справедливо? Почему девчонки перестали с ней дружить? Разве она сделала им что-то плохое? Едва ли не впервые в жизни в не самую светлую Лерину голову проникла идея о том, что не все в этом мире подчинено законам справедливости и добра.

Неделя прошла кое-как. Папа уходил рано утром, а возвращался поздно вечером. Мама, пока его не было, включала в гостиной магнитофон и слушала группу «Непара» на повторе. «Только знаешь, пролетают дни мимо – что со мной? Я не замечаю улыбок – ты не мой. Это как в конце того фильма – так нельзя, в жизни стало все так уныло без тебя…»

А четверг – занятие с Сашей. Английский. Саша, слава богу, не заметил Лериного позора на выступлении. Это хорошо – Лера боялась, что он начнет ее ругать, запечатав критику своим «Я же говорил!». Обошлось без этого. Саша, судя по всему, ничего и не заметил тогда: ни ее белого платья, похожего на ночную рубашку, ни ее черных волос, уложенных аккуратными локонами, – ничего. Лера на сцене могла бы вырвать свое сердце и положить его к звукорежиссерскому пульту, а потом, истекая кровью, упасть и умереть – Саша все равно бы не заметил.

Саша! Он, как всегда, что-то вполголоса объяснял, поправляя запотевшие очки, а Лере хотелось схватить его за плечи и хорошенечко встряхнуть, встряхнуть, чтобы эти дурацкие очки свалились на пол. Очки, из-за которых он не мог разглядеть Леру.

Несмотря ни на что, несмотря на Лерины страдания, приближался Новый год.

А в субботу, 27 декабря, мама решила огорошить Леру с утра пораньше. Лера зачем-то встала в девять, умылась, почистила зубы и зашла на кухню, чтобы выпить соку… а на кухне уже сидела мама. Сидела и курила, чего раньше никогда не делала в доме.

– А где папа? – спросила Лера, открывая холодильник.

– А все. Ушел твой папа. Лер, мы разводимся.

Лера так и застыла, одной рукой придерживая дверь, а в другой держа коробку апельсинового «Я».

Это означало – мир разрушился. Окончательно и бесповоротно. И как жить в этом новом разрушенном мире, Лера не знала.

Лера залпом выпила холодный сладкий сок и поставила стакан на стол. Мама ничего не сказала, а обычно она ругала за такие вещи и требовала, чтобы посуду мыли сразу. Или хотя бы споласкивали.

Лера вернулась в комнату. В висках стучало. Происходило непоправимое. Взяла телефон. Набрала папин номер.

– Пап, привет!

Слава богу, папа ответил сразу.

– Лапочка, привет! Ты чего?

– А ты правда… – Лера сглотнула вязкую горькую слюну, – ушел?

– Ну не расстраивайся, лапочка.

Не расстраивайся. Ну надо же! Неужели он ничего другого не смог придумать? Как тут не расстраиваться?

– Пап, а можно я к тебе приеду?

– Конечно можно, котенок, но не сегодня. В следующий раз. Приедешь.

Лера, не выдержав этого заискивающего тона и снисходительного «котенка» – папа никогда ее так не называл, – нажала отбой, еле удержавшись от того, чтобы швырнуть телефон об стену. Папа ушел. Теперь у него другая женщина, другая семья и, возможно, другая Лера. Все выходные пришлось слушать песню группы «Непара» на повторе. К вечеру воскресенья Лера уже хотела выбросить магнитофон из окна.

В понедельник – школа. Ну как школа. Оценки все выставлены. Завтра уже не учимся. Все кругом в блестках и гирляндах, в вестибюле стоит огромная живая елка. Колючие сухие иголки разносят по всей школе.

Румянцева, Фирсанова, Куликова и Дубровская («Уродка, уродка, ненавижу», – думала Лера) о чем-то весь день шушукаются, даже на уроках. Подружки, блин! На Леру даже не смотрят. Лера сидит одна за последней партой. На переменах слушает музыку. Никому до нее нет дела.

Вместо литературы пошли в кабинет биологии, типа на классный час. На самом деле просто сидеть, болтать с Тамарой Васильевной. Лера в разговорах не участвует.

Не церемонясь, Лера вставила в уши наушники. Под музыку так хорошо думалось. Лера думала о маме с папой, их ссорах, думала, почему они разводятся; но любая ее мысль рано или поздно возвращалась к Саше. Почему он такой холодный и злой? Почему ему так не нравится Лера?

После уроков Лера решила проследить за Сашей. Будь что будет. Единственный раз, когда Лера порадовалась, что ее бывшие подруги теперь тусуются с Дубровской: после уроков они учесали в торговый центр «Звездочка». Ну и хрен с ними!

Сашу придется подождать. У одиннадцатого «А» тоже предновогодний классный час. Хорошо. Посидим на первом этаже, где обычно переодевается мелюзга, подождем. Тем более мелюзги уже нет – они еще с прошлой недели не учатся.

А вот и Саша. Лера со своего места видела, как он зашел в раздевалку, видела через решетку его расплывчатый силуэт. Саша на секунду завис перед своей курткой, потом отвис, стащил куртку с крючка и побрел к выходу. Не замечая Леру – а уж куртку он волок так, что засаленные рукава касались пола, – он сел в соседнее кресло.

Лера дождалась, когда он натянет куртку. Потом она снялась со своего места и присела рядом с Сашей, постучала его по спине, чтобы он обратил на нее внимание. Тот даже не сразу обернулся.

– Халисова? Господи, женщина, ты-то что тут забыла?

Ладно, он хотя бы оба наушника вынул, и то хорошо.

– Я… сидела вот и решила поздороваться.

– Ну привет, – сказал Саша и отвернулся, давая этим понять, что разговор, вообще-то, окончен.

Но Леру не так-то просто было заставить сдаться. Она снова похлопала его по спине. Окликать было бесполезно – Саша уже вставил в уши свои затычки.

– Ну, что тебе?

– Давай посидим, пообщаемся?

Саша снова вынул из ушей оба наушника. Впрочем…

– О чем ты собралась со мной общаться, Халисова? Ты домой вообще не спешишь? Новый год на носу. Что ты забыла в этой школе?

Тебя! Тебя, блин, тебя!

– Дай хоть послушать, что у тебя там в наушниках?

– Тебе не понравится.

– Откуда ты знаешь? Я группу «Слот» слушаю.

Саша нехотя вынул плеер из кармана, что-то там похимичил и протянул один наушник Лере.

– Ай!

В наушнике громыхнуло что-то очень злое, грубое, агрессивное и совсем без музыки. Ужас! Лера тут же вернула наушник Саше.

– Что это?

– Группа «Пантера», – ответил Саша, забирая наушник. – Испугалась? Больше не будешь просить? Это тебе не «Эванесенс» твои. И не «Слот».

Слушать про «Эванесенс» после недавнего позора было невыносимо. Лера поспешила сменить тему.

– Представляешь, у меня родители разводятся.

– Это уже точно?

– Ага.

– Ну, сочувствую. А у меня вот нет родителей.

– Совсем?

– Совсем.

– Поэтому тебя бабушка воспитывает?

– Ну типа.

И тут Лера сделала то, что сделала бы любая влюбленная девчонка на ее месте.

Она взяла Сашу за руку. Он и ухом не повел. Никак не отреагировал на ее прикосновение. Другой бы парень на его месте… Но в том-то и дело – Саша не был другим парнем. Саша был Сашей. Он сидел напряженный, смотрел куда-то в одну точку.

Саша Зарубин, что с тобой не так?

– Твоя бабушка, она… очень хорошая.

– Я знаю.

Саша дернулся, затем оглядел вестибюль, словно бы возвращаясь к реальности, и довольно резко сказал:

– Халисова, ты домой-то вообще собираешься идти? Ты куртку хоть забрала? Дядя Витя сегодня раньше уходит, он не будет тебя ждать!

Черт, черт, черт! Разумеется, Лера не забрала куртку.

Она подбежала к раздевалке и окликнула дядю Витю, сидевшего за низеньким столом и разгадывавшего кроссворд.

– Откройте, пожалуйста.

– Класс какой? – спросил дядя Витя.

Кажется, он был очень зол на Леру за то, что она оторвала его от кроссворда.

– Десятый «А».

– Так вы же ушли все час назад.

– А я не ушла. Мне… нужно было…

– Кто у тебя классная?

Дядя Витя разговаривал с Лерой так, как будто он был милиционером, а она – правонарушителем. Документики ваши, пожалуйста.

– Ирина Евгеньевна.

– Ирина Евгеньевна, Ирина Евгеньевна. Вот и приведи сюда эту Ирину Евгеньевну. Без нее не открою.

– Мне домой надо!

– А когда твои все уходили, не надо было?

В носу защипало. Даже голова закружилась от осознания того, насколько нелепа эта ситуация. На мгновение Лере показалось, что она сейчас потеряет сознание.

Самым ужасным было то, что Ирина Евгеньевна – и Лера точно это видела – уже ушла. Надела новенькую норковую шубку, смешную шапку с ушками и упорхнула восвояси, готовиться к Новому году. Лера тяжело задышала, из последних сил пытаясь сдержать слезы. Гадкий, гадкий, гадкий охранник, гадкий дядя Витя! Глазами, полными слез, Лера оглядела вестибюль. Огоньки и блестки, которыми была украшена школа, смешались и смазались в одну мерцающую и очень грустную кашу. Откуда-то из темноты появился знакомый силуэт. Точно, это Саша. Расхристанный, в расстегнутой куртке – видимо, он запарился, пока ждал Леру.

– Ну ты чего?

– Саш! – только и успела сказать Лера.

Напрочь забыв, кто она и кто перед ней, она уткнулась Саше в плечо и, пачкая не очень новую Сашину куртку слезами и соплями, отчаянно, в голос, заревела. Чуть позже она сообразит, что это очень стыдно, что она опять позорится на глазах у Саши, но пока… «она ушла… шубу надела… а у меня там куртка… все ушли… надо было… а я… ду-у-у-у-у-ура!» Перестав плакать, Лера отстранилась от Саши. В ушах звенело. В какой-то момент Лере показалось, что они не в вестибюле школы, а в церкви, их освещают сотни маленьких свечек. Протерла глаза, и наваждение развеялось. Они по-прежнему были в школе, и это не свечки, а огоньки гирлянды.

– Тебя без классухи не пускают?

– Не-а, – всхлипнула Лера.

– Сейчас я за нашей схожу, объясню ей. Скажу, что ты меня ждала и забыла про куртку. Подожди. Не реви только.

Подожди-дожди-дожди, сказал Саша. Как будто у Леры был выбор! Как будто она могла уйти из школы в зимний мороз без куртки.

Саша вернулся минут через пять в компании Тамары Васильевны.

– Халисова, ты чего, потерялась? – хохотнула биологичка.

Лере было не до смеха, поэтому она буркнула невнятное «пасиб».

– Спасибо, что подождал, – сказала Лера, когда они уже вышли на крыльцо.

Внутренний школьный дворик был припорошен недавно выпавшим снегом. Свет горел только в кабинете английского.

– Да не за что. Халисова, с тобой не соскучишься.

– Саш, повернись ко мне, пожалуйста.

– А?

И Лера, вероломно воспользовавшись Сашиным замешательством – благо вокруг не было ни души и можно было делать все что угодно, – схватила его за плечи (куртка так до конца и не просохла от Лериных слез и соплей) и поцеловала в губы. Ну как поцеловала – так, еле прикоснулась и тут же отстранилась. Неудобно, очки Сашины мешали. Лера больно ткнулась в них переносицей.

И только после этого Саша посмотрел на Леру. Очень внимательно и очень печально.

– Пойдем уже, здесь холодно.

Они миновали внутренний дворик, Лера пару раз поскользнулась, а Саша даже не подал ей руки, вышли с территории школы и направились в сторону парковки. Шагали молча.

Только когда они остановились возле парковки, Саша сказал:

– Халисова, ты получила что хотела? Да, я про поцелуй. Довольна? А теперь послушай меня, пожалуйста. Перестань набиваться мне в друзья, перестань везде за мной ходить. Английский, если хочешь, оставим. Поняла меня?

По правде говоря, Лера ничего не поняла. В глазах снова защипало. Не дай бог. Надо держаться, надо держаться. Второй раз реветь – ну уж нет. Реветь из-за Саши – ну уж нет.

Мелкий снег падал на тротуар крупинками рисовой муки. Лера пошевелила носком ботинка, сформировав маленький снежный холмик. На Сашу она не смотрела. Это было бы слишком больно. Достаточно на сегодня. Подъехала машина, на краткий миг высветив фарами, как прожектором, тот самый кусочек тротуара, где стояли Лера и Саша.

– Поняла, – проглотив комок, подступивший к горлу, ответила Лера. – С наступающим Новым годом!

Саша Зарубин, поневоле угодивший в пучину школьных интриг, старался разгадать главный вопрос жизни, вселенной и вообще. Вопрос звучал предельно просто: что от него хочет Халисова из десятого «А»?

Лера Халисова училась с Олькой в одном классе. Олька с ней, разумеется, не дружила и даже не общалась. Сдались мне эти популярные девчонки, так она говорила. Халисова была смазливенькой, вроде даже обеспеченной – ее мать владела салоном красоты, а отец был начальником на заводе – и глупенькой. По крайней мере, так про нее рассказывала Олька, а мнению единственной подруги Саша привык доверять.

Такие, как эта Лера, не проявляют интерес к таким, как Саша. Саша прекрасно знал, что в школе его считают ботаником и заучкой, а иногда он подслушивал и унизительное «задрот». Почему-то популярные школьные питекантропы, такие как Овсянников, считали данное определение обидным. Саша не увлекался спортом, носил нелепые очки, плохо одевался, у него не было богатых родителей – для популярных мальчиков и девочек это было клеймом изгоя. Вряд ли в их пустых головах хоть раз появлялась мысль о том, что презираемый ими Саша предпочел бы повеситься, чем стать такими, как они.

Впрочем, Саша сильно сомневался в том, что популярные ребята умеют думать. Они предпочитали ржать во весь голос, пить пиво за парковкой и сладкие коктейли в подъездах, обжиматься со Светой Фирсановой и Оксаной Куликовой из десятого «А», слушать песни через динамики телефонов. Над Сашей, разумеется, издевались бы так же, как над Ритой Баженовой все из того же десятого «А», или как над Пашей Залуцким из одиннадцатого «Б» (его называли Паша-Залупа, а прозвище придумала вездесущая Женя Блинова, его одноклассница), или как над Димой Алферовым из девятого «Ж». Все тот же Овсянников как-то отобрал у Димы рюкзак, спрятался с ним в кабинке туалета и обоссал содержимое рюкзака. Пострадали все тетради и учебники. И это было самое безобидное из того, что вытворяли с Димой и его вещами.

Саша мог бы быть таким же изгоем, но у него была бабушка. Это спасало. Майю Анатольевну, слава богу, боялись. Отлупили его всего лишь один раз, еще в пятом классе, и тогда Майя Анатольевна учинила такой скандал, что Сашины обидчики едва не вылетели из школы, и вылетели бы, если бы слезно не пообещали, что так больше не будет.

Наказаны были все. Майя Анатольевна устроила настоящий разбор полетов.

Вторым неприятным эпизодом (инцидентом) в Сашиной жизни была та самая история с валентинкой, и вот уже в этой истории была замешана Лера Халисова.

В тот год в школе как-то очень активно праздновали 14 февраля. На окна на манер новогодних снежинок были наклеены сердечки и розочки, стены были увешаны плакатами, а в вестибюле на самом видном месте стоял стол, на который поставили коробку для валентинок, обернутую подарочной бумагой. Предполагалось, что 14 февраля девочки из восьмого «Б» пройдут по кабинетам и раздадут эти валентинки адресатам. В игре участвовали все, кроме начальной школы. Даже пятиклашки подписывали свои валентинки.

Саша очень хорошо запомнил, что до его седьмого «А» добрались на уроке физики. В кабинет, не постучавшись, зашли восьмиклассницы с коробкой. Сабина Мурадова и Света Волкова.

– Как замечательно! – Физичка Эльвира Александровна попыталась изобразить неподдельную радость, но вышло слишком нарочито, поэтому фальшиво.

– Сейчас мы и узнаем, кто из седьмого «А» пользуется популярностью!

Произнеся эти слова, она залихватски подмигнула. Саше в тот момент захотелось ее придушить. Кто-кто, а уж он-то точно непопулярен. Валентинку ему могла бы подарить Дубровская, но они заранее договорились, что не будут участвовать в этом глупом празднике.

Праздник всех влюбленных.

Фу, это даже звучит противно. Какое отвратительное слово – «влюбленные». В итоге Сережа Зайцев получил семь валентинок, Ира Борисова – шесть, а Аня Красун, она уже тогда была звездой, получила девять валентинок.

«Фу, какой цирк», – подумал тогда Саша, еще не зная, что его ждет. Слава богу, что он во всем этом не участвует.

– И еще одна валентинка, – сказала одна из восьмиклассниц. – Саше, Саше За… За… Зарубину-у!

– Ну надо же! – Эльвира Александровна даже не попыталась скрыть удивления. Видимо, ее запала хватило лишь на то, чтобы минутой ранее изобразить радость. А потом она выдохлась, как газировка.

– Саша, выйди, пожалуйста, к нам. Ну не прячься.

Саше, которому в тот миг хотелось провалиться сквозь землю, то есть пол, и очутиться в преисподней, то есть в школьном подвале, где, по слухам, обитали гигантские крысы, пришлось встать со своего места и подойти к восьмиклассницам. Он нехотя взял из их рук открытку в форме сердечка. Открытка была усыпана блестками. Ладонь у Саши мгновенно стала влажной, а крупные блестки тотчас же приклеились к коже.

Мурадова и Волкова смотрели свысока и хищно улыбались.

– Прочитай нам, от кого эта валентинка!

– Можно, пожалуйста, я не буду!

Позор, господи, какой позор! Саша чувствовал, как горели его уши. Да что там уши, он сам весь пылал, как артист файер-шоу.

– Ну прочитай! Класс, вы как, хотите?

И класс на двадцать три голоса прокричал: «Хотим!» Вот мрази!

– От кого это, Сашенька?

– Написано – от девчонок из шестого «А».

Мурадова и Волкова захихикали. Саше захотелось умереть. Вот правда, прийти домой, скинуть рюкзак в прихожей, не раздеваясь, прошмыгнуть к себе в комнату, лечь на кровать лицом к стене и умереть. А перед этим записку оставить: «В моей смерти виноваты Эльвира Александровна, Сабина Мурадова, Светлана Волкова, все ученики седьмого "А" и шестого "А"».

– Ну надо же! Ну читай, читай дальше. Всем же интересно, что у тебя за любовь такая в шестом «А».

– Это Дубровская! – крикнул кто-то с камчатки.

Это, увы, была не Дубровская.

– Эльвира Александровна, я не буду читать, что там написано.

– Почему? Там что-то неприличное? Стесняешься?

– Можно я выйду? – попросил Саша, у которого ноги начали подкашиваться.

Больше всего на свете он боялся, что рухнет, как спиленное дерево, прямо здесь, в кабинете. А все к тому и шло.

– Прочитай, что написано, и выходи.

– Я не буду.

Возможно, все бы и обошлось и Саша избежал бы позора, но одна из восьмиклассниц, Мурадова, которой, очевидно, надоело здесь торчать, вырвала открытку из Сашиных рук. Это произошло настолько неожиданно, что он не успел ничего сделать.

– Ну что там? Там неприличное?

– Не! Там анекдот! – давясь от смеха, сказала Мурадова.

– Читай давай.

И Мурадова прочитала.

«Шел по лесу охотник и неожиданно провалился в берлогу. Осмотрелся и видит: в углу, съежившись, сидит маленький медвежонок и дрожит от страха. Охотник спрашивает его:

– Папа дома?

– Не-а!

– А мама дома?

– Не-а!»

Финал анекдота Саша не дослушал. Потому что он его знал.

Он вылетел из кабинета, не спросив разрешения Эльвиры Александровны.

В кабинет физики он вернулся только после перемены и только для того, чтобы забрать свои вещи. Оставшиеся два урока он просидел в углу под лестницей. Потом пришлось еще сорок минут ждать, потому что у шестого «А» был классный час. Оле написал, что будет ждать ее около стоянки: не хотелось пересекаться с остальными девочками из шестого «А», в особенности с теми, кто написал злосчастную валентинку. Саша примерно догадывался, кто это мог быть.

А на улице, несмотря на февраль, была уже настоящая весна. Несмотря на твердый ноздреватый снег, несмотря на лужи, покрытые коркой льда, несмотря на почти минусовую температуру – все равно весна. Солнце светило уже по-особому, еще не грело, но уже улыбалось, хитро прищурившись.

Саша пару раз поскользнулся, пока шел к стоянке. Олю пришлось ждать много времени – классный час в шестом «А» длился довольно долго. Будь его воля, Саша сам бы провел этот классный час, и, видит бог, после этого класса в живых осталась бы только Оля.

Оказалось, что Оля знала про валентинку, более того, знала, кто это все придумал и написал. «Халисова, Фирсанова и Румянцева», – подтвердила Сашины опасения Олька. «А писал кто?» – «Писала Лера Халисова. У нее почерк хороший. Прости, Саш, я хотела тебя предупредить, но я не думала, что тебя это так обидит». – «А я на них не обиделся. Но убил бы всех на фиг».

А вот теперь та самая Лера Халисова изъявила желание познакомиться и подружиться с ним, с Сашей. Законы природы, кажется, идут к черту. И снова единственным человеком, который мог бы ему помочь и дать совет, была Олька. Потому что – Олясаша. И по-другому быть не может.

Леру он отшил, причем в довольно жесткой форме, причем два раза.

Вот только… чем дальше в лес… В какой-то момент Саша пожалел, что отказался. Лера же предлагала ему деньги. Деньги! А деньги – это что? Правильно, независимость. Саша уже давно хотел найти работу. Самый простой вариант – «Макдоналдс». Но бабушка! Ее же удар хватит. «Сашенька, тебе же нужно учиться. Тебе же нужно получить образование! О какой работе может идти речь, милый, милый Сашенька». Она же еще заплачет, Саша не выдержит ее слез и сделает все, как она хочет. И ни тебе работы, ни денег, ни свободы.

А вот развести Леру на деньги – заманчивая идея. Олька говорит, она доверчивая. Подругам своим постоянно деньги дает. И кормит их за свой счет в «макдаке», и вещи иногда покупает. Вещи! У Кристины Румянцевой есть красивая кофточка от Киры Пластининой, так вот, ее вроде Лера ей купила. Если верить Ольке, девчонки с ней только из-за денег и дружат.

Саша маялся-маялся, катая в голове мысль, точно теннисный мячик, но все-таки решился, подождал, когда у десятого «А» закончатся уроки (он, разумеется, знал их расписание), и подошел к Лере. С трудом скрывая отвращение (а она его ужасно раздражала своими ужимками), он спросил про английский. И Лера такая – хлоп-хлоп ресницами. Хлоп-хлоп. Улыбочка, улыбочка. Бесит! Ох, блин. Бесит! Ему ж эту Леру теперь два раза в неделю видеть! Впрочем, пятьсот рублей за занятие – это пятьсот рублей. Это будут первые заработанные Сашей деньги, хотя, конечно, даже «макдак» лучше. Но придется потерпеть.

На остановке Саша очень долго ждал автобус, поэтому основательно промерз. Закостенел так, что врагу не пожелаешь, брр. В салоне автобуса, кажется, было холоднее, чем на улице. Откуда такой дубак, непонятно, – октябрь же. А Лера так каждый день катается. Глупенькая она все-таки. Могла бы и в другую школу перейти. Не додумалась? Видимо, не додумалась.

Олька ждала его на остановке, упаковавшись в длинную куртку, как в спальный мешок. Вязаный красный шарф был обмотан вокруг шеи и закрывал лицо аж до самых глаз. Олька очень обрадовалась, когда Саша, расхристанный, хлюпающий носом, вывалился из автобуса вместе с толпой болоньевых курток. Часть этих курток прошлепала в сторону метро. Судя по чемоданам, которыми были навьючены некоторые куртки, кому-то из них надо было в аэропорт Внуково.

– Так, ну рассказывай, что у тебя там произошло.

Саша приютился на краешке щербатой скамейки, в тени здоровенного коротко стриженного парня в черном бомбере. Тень через какое-то время закурила, и весь едкий дым потек на Сашу.

– Ни за что не поверишь, Оль. Со мной произошла Валерия Халисова. Знаешь такую?

– Лера? Что общего может быть у тебя и Леры? Не поняла.

– Английский.

– Еще больше не поняла.

К остановке подъехал длинный бело-зеленый автобус. Распахнул двери, выпустил людей. Те же самые люди, показалось Саше, те же самые куртки.

– Все началось на прошлой неделе. Давным-давно, в далекой-далекой галактике… Ну ладно, как-то неделю назад меня подловила Халисова и молвила человеческим голосом. Я аж охренел поначалу, если честно. Уж кто-кто, но Халисова, оказывающая мне знаки внимания, – это прикол… нонсенс, а она, скорее всего, и слова такого не знает… Ну короче, поймала она меня после биологии. Прямо к стенке прижала, реально. У меня, говорит, по-английскому двойка за контрольную. Помоги мне, пожалуйста. Она даже, по-моему, сказала «спаси».

– И сохрани. Ладно, продолжай. Я, кстати, поняла, какую контрольную она имела в виду. Легкотня полнейшая.

– Ну я и слинял от нее. Так она меня потом нашла. Но я снова слинял. Но потом меня перемкнуло, и я передумал. Я буду заниматься с ней инглишем.

– Саша!

– Потому что она мне денег предложила.

– Много?

– Пятьсот рублей за занятие. Оль, скажи честно, что ты обо всем этом думаешь?

Оля ответила не сразу. В ее голове явно происходила сложная работа, но Саша так и не понял какая. Он даже не смог понять, расстроилась Оля или нет. По сути, Саша сейчас сообщил, что будет проводить уйму времени с одной из самых симпатичных девчонок старшей школы. Халисова, конечно, простая, как песенка, и в голове у нее одна извилина, и та прямая, но нельзя отрицать, что она очень даже ничего, высшая лига. Оля же прекрасно понимает, что она так себе.

– Думаю, что это очередной розыгрыш Халисовой и компании.

Саша примерно такого ответа и ждал. Оля умница, она редко ошибается. А жаль.

– А как же английский?

– Английский ей на фиг не нужен. Она не знает ни хрена, но ей Ирина Дмитриевна четверки за красивые глаза ставит. Английский – это повод.

– Как в тот раз с валентинкой?

– Ага. Они же мои одноклассницы, я их знаю. Румянцева – господи, это такое быдло, мама не горюй. Фирсанова туда же. Куликова поприятней, но она сплетница, каких мало. Пойдем ко мне домой, кино посмотрим. Я там кое-что на торренте скачала. Кино классное, называется «Догма». Пошли?

Уже после фильма, когда Саша стоял в прихожей, зашнуровывая свои бесконечные шнурки, ему вдруг захотелось задать вопрос, который, по правде, с самого начала висел в воздухе.

– Оль. А как ты думаешь… ну, чисто гипотетически… Мог бы я понравиться Халисовой? Ну, она девчонка вздорная, мало ли что ей в голову…

– Нет, Саш. Даже гипотетически. Ты уж прости.

– Да я понял.

Бабушка всегда говорила: «Саш, ты обязан вырасти достойным человеком. Слышишь? Обязан». «Ты должен быть нормальным, – повторяла она. – Ты не должен стать таким, как твоя придурочная мать». Именно так, хлестко и без соплей – «придурочная мать».

В детстве Саша даже не задумывался, что «придурочная», разумеется, являясь его биологической матерью, так же являлась биологической дочерью Майи Анатольевны и, по сути, ее первым неудавшимся продюсерским проектом. А еще – главным злодеем (злодейкой) ее рукотворной вселенной, в центр которой был помещен Саша.

Сашу воспитывали в страхе «не стать таким, как мать». Этот страх въелся в Сашину душу, как морилка. Этот страх стал основой Сашиной души.

Бабушка забрала к себе Сашу, когда ему было четыре года. «Я не дам тебя погубить, – сказала она. – Я костьми лягу, но обеспечу тебя самым лучшим. Если надо, сама есть не буду, слышишь, Сашенька. И куска хлеба не возьму, все тебе».

Сашу отдали в частный детский сад, который он возненавидел с первого дня. Воспитательницы в этом саду были ужасно красивыми; они говорили тихими мелодичными голосами и никогда не ругались. Шкафчики были выкрашены ярко-голубой краской; с тех пор и навсегда Саша возненавидел голубой цвет. Послеобеденный сон был не обязательным; это время можно было потратить на что-нибудь полезное. Саша вместе с другими детьми лепил из глины, делал поделки из шишек, учил английский по желтому учебнику. Саша ни с кем не общался. Другие дети, не только девочки, но и мальчики, казались ему непростительно красивыми. Самой красивой девочкой была Амелия. У нее были золотистые кудрявые волосы и огромные голубые глаза. Как-то Амелия испортила Сашину поделку из пластилина, которую он делал несколько часов. Просто подошла, вырвала из рук и расплющила. По Сашиной задумке, это должна была быть собака породы эрдельтерьер (у него была детская книжка с картинками про собак, из которой он узнал про разные породы), но после вмешательства Амелии превратилась сначала в английского бульдога, а потом и вовсе в бесформенный комок пластилина. Амелию за этот поступок не то что не наказали, но даже не пожурили. Ну она же девочка, сказала Саше воспитательница. Самым красивым мальчиком был Кирилл. Он всегда носил белоснежные маечки, и они у него оставались чистыми. Кирилл не портил Сашины поделки, но однажды, во время обеда, когда Саша пытался запихнуть в себя молочную лапшу, он сказал: «Ты урод». Точнее, «ты улод», потому что звук «р» он все-таки не выговаривал. Саша не знал точного значения этого слова, но догадался. Вечером он попытался спросить у бабушки, но внятного ответа не получил.

Чуть позже он сам узнал, что означает слово «урод». Что ж… в чем-то этот Кирилл действительно прав. Саша – урод. Он носит очки; у него слишком большая голова и слишком длинные руки; слишком дурацкие ноги; и вообще, весь Саша – слишком дурацкий.

С этого момента Саша на каком-то нутряном уровне начал бояться привлекательных людей. В том числе и бабушку. В детстве бабушка казалась Саше ужасно красивой. Настоящая Снежная королева из сказки – выбеленные, с ноткой серебра, волосы, фарфоровая кожа с легким румянцем, удивительно ясные прозрачные глаза, длинные ресницы и красные губы, единственное яркое пятно во всем этом снежном великолепии. Осанка у нее была невероятная, как у балерины, даже в старости, а манера держаться словно бы намекала, что есть в ее крови капелька королевской.

Саша пошел в первый класс, и ему сразу же сделалось чертовски скучно; он умел читать, писать и считать, в то время как не все его одноклассники могли с уверенностью назвать свое имя.

Саша пошел во второй класс; ничего не изменилось, по-прежнему он был умнее окружающих.

Саша пошел в третий класс.

И только в пятом классе Сашу познакомили с девочкой, которая могла поддерживать с ним беседу на равных. Этой девочкой, разумеется, была Оля Дубровская. До появления Олисаши оставалось несколько лет.

Первый Сашин юбилей. Десять лет. Он уже знал, какой подарок получит от бабушки. Знал, потому что сюрпризы она не любила. Потрясающе оформленное издание Alice in Wonderland с иллюстрациями самого Тенниела. Разумеется, на английском, потому что на русском Саша уже читал.

Alice was beginning to get very tired of sitting by her sister on the bank, and of having nothing to do: once or twice she had peeped into the book her sister was reading, but it had no pictures or conversations in it, ’and what is the use of a book,’ thought Alice ’without pictures or conversations?’

А еще на свое десятилетие Саша получил в подарок Олю Дубровскую. Ее пригласили на день рождения. Бабушка откуда-то знала ее родителей.

«Оля из приличной семьи», – говорила она, выделяя интонацией слово «приличной».

Бабушка очень постаралась. Бабушка испекла пирог. Бабушка приготовила вкусные салаты. Бабушка купила много газировки – кока-колу, фанту и спрайт. Бабушка накрыла стол в гостиной, как будто был Новый год.

Приглашены были бабушкины любимые ученицы и, разумеется, Оля с родителями.

Оля первая и завязала разговор.

– А что тебе подарили? – спросила она, когда взрослые ушли на балкон курить, а бабушка удалилась на кухню проверить пирог.

Вместо ответа Саша, который не привык еще разговаривать с девчонками, принес из спальни огромную «Алису».

– О, я читала. На русском, правда. «Алиса в Зазеркалье» мне нравится больше. Например, Шалтай-Болтай. «И вся королевская конница, и вся королевская рать…»

– Не могут Шалтая-Болтая, Шалтая-Болтая собрать!

Оля радостно захлопала в ладоши.

Начало большой дружбы было положено.

– А ты в какой школе учишься?

Оля назвала ту школу, в которой учился Саша.

– А почему я тебя ни разу не видел?

– А я немножко болею все время. Порок сердца. Поэтому я обычно учусь дома.

– Везет же. А я тоже так хочу!

– Ты тоже можешь заболеть. Только очень сильно. И учителя к тебя сами приходить будут.

– И что, у тебя нет одноклассников?

– Одноклассники у меня есть. Просто я их не вижу.

– Какая ты везучая, Оля! У меня вот есть одноклассники. И одноклассницы. И я их вижу. Каждый день вижу. Кроме субботы и воскресенья. Но иногда наша классная устраивает экскурсии, как она говорит, «внеклассные мероприятия», и тогда я их вижу даже по субботам.

– А ты с кем-нибудь дружишь в классе?

– Нет.

– Почему?

– Мне кажется, я им не нравлюсь.

– А они тебе нравятся?

– Нет.

– А я?

– Ну… определенно больше, чем они. Ты хотя бы читать любишь.

В этот момент с балкона пришли, оживленно что-то обсуждая, взрослые. Бабушка на кухне отчаянно гремела посудой.

Позже, когда гости разошлись, а Саша уселся в свое любимое кресло под лампой, к нему подошла бабушка и тихим шепотом спросила: «Понравилась Оленька?» Саша сказал, что понравилась, хотя не совсем был в этом уверен. «Ну и хорошо, – обрадовалась бабушка. – Дружи с ней… Оля… тяжело больна. У нее диагноз. Порок сердца. Береги ее. А она, в свою очередь, будет беречь тебя. У тебя в жизни сейчас две цели – беречь Олю и учить английский. Понял?» – «Понял».

На самом деле Саша не любил английский. Он ему надоел еще до школы. Бабушке он об этом не говорил. Не знала об этом и Юлия Михайловна, неплохая тетка, которая с пятого класса вела у них инглиш. В седьмом классе они месяц читали «День рождения инфанты» Оскара Уайльда. Саша, разумеется, прочитал и перевел его за несколько часов, а уже через пару недель знал практически наизусть, как на английском, так и на русском.

Когда истина вдруг открылась ему, он с диким воплем отчаяния кинулся, рыдая, на пол. Так это он сам – такой урод, горбатый, смешной, отвратительный? Это чудовище – он сам…

С появлением Оли Дубровской Сашина жизнь перестала быть черно-белой. Впервые в его жизни появился друг. Подруга. Боевой товарищ. Нужное подчеркнуть. Оля, обычная девочка, явно не тянула до уровня инфанты или той кудрявой Амелии, что портила Сашину жизнь в детском саду.

В шестом классе Оле все-таки разрешили посещать занятия. С тех пор в школьной жизни появилась новая личность, состоявшая из двух, но имевшая признаки самостоятельности. Личность эту звали Олясаша. Саша учился классом старше. Они теперь встречались каждую перемену, и каждый раз им было что обсудить. Оля была строгой и серьезной не по годам. Она редко смеялась, предпочитая обходиться лаконичным «забавно». С Олей было просто и легко. Оля не смеялась над Сашей (она вообще почти никогда не смеялась, и много позже Саша понял, что она просто не понимала шуток), она не издевалась над Сашиной внешностью, над тем, что он носит дурацкие очки и заношенную, застиранную одежду и не умеет завязывать шнурки.

Была уже глубокая ночь. Родители давно спали. Оля лежала в кровати, укрытая с головой теплым одеялом. Не спалось. Оля пробовала закрыть глаза, успокоиться, но не получалось. Навязчивые мысли не давали заснуть. Перед сном Оля, как обычно, выпила свои лекарства, запила теплой водой. Во рту теперь была горечь: таблетки, которые приходилось пить, были довольно противными. Язык неприятно покалывало. Обычно после приема лекарств Олю сразу клонило в сон. Голова становилась тяжелой. Но не в этот раз, не сегодня. Сегодня не спалось. Оля ворочалась, пытаясь улечься поудобнее, но не получалось. Завтра вторым уроком алгебра. Контрольная. Оля была гуманитарием, а пятерки по точным предметам ей ставили в основном за старание, как бы сказали раньше (родители часто употребляли это слово), за прилежание. Но, что удивительно, контрольная по сложной теме пугала Олю не так сильно, как то, что рассказал ей сегодня Саша, когда они сидели на остановке. Саша будет заниматься английским с Лерой Халисовой. Оля выпростала руку из-под теплого одеяла и отодвинула край, чтобы было чем дышать.

Саша. Лучший друг. Любимый чудик. Еще год назад Оля еле выносила его присутствие в своей жизни. Общение с ним она воспринимала как нужную, но утомительную обязанность. Или как спасение от Риты Баженовой. Саша, конечно, был странным, но до Баженовой он все-таки недотягивал. Рита иногда бывала очень навязчивой. Вероятно, она даже любила Олю. Постоянно звала в гости. Однажды Оля даже сходила к ней на чай, но, увидев, как живет Рита, поклялась больше не повторять эту ошибку. Рита жила в пятиэтажке на проспекте Вернадского, недалеко от метро. В двухкомнатной квартире одновременно существовало так много народу (там жили Ритина мама, ее тетя, муж тети и четверо детей от пяти до одиннадцати лет плюс сама Рита), что нечем было дышать. Тогда Оля, до той поры считавшая, что Саша бедно живет, поняла, что на самом деле значит неблагополучная семья. Еще она поняла, почему Рита так редко моет голову – в их квартире попросту нет горячей воды. То ли что-то сломалось и ни у кого не было денег починить, то ли ее просто отключили за неуплату. Надо сказать, что после этого Оля начала относиться к Рите с еще большим отвращением. Теперь каждый раз, когда Рита пыталась куда-то пригласить Олю, та использовала Сашу в качестве оправдания. Нет, мы с Сашей договорились кино посмотреть. Нет, мы с Сашей идем гулять в парк. Нет, мы с Сашей поедем в центр. Хорошо, что есть Саша. Оля тогда это поняла. И только сейчас, когда на горизонте замаячила эта Халисова, Оля поняла, что на самом деле очень привязана к Саше, пусть и по-своему. И ей совсем-совсем не хочется его терять.

«Оленька, это Саша. Он позаботится о тебе, если с нами что-то случится».

Если с нами что-то случится. Родители всегда так говорили: если с нами что-то случится. Они взрослые, им виднее. Что-то всегда случается. Что-то плохое всегда случается. В случае с Олей, увы, это не просто страх. Рано или поздно с ней произойдет что-то плохое. Олю увезут на скорой (почему-то Оля представляла не просто «газель» с надписью «Реанимация» на желтом борту, а настоящий вертолет санавиации), будет реветь сирена, будут сверкать мигалки, Олю привезут в больницу, потому что понадобилась операция, и двенадцать часов люди в белых халатах, вооруженные скальпелями и зажимами, будут спасать Олино слабое сердце. Так она себе представляла свое будущее.

«У тебя больное сердце, Оленька, – говорили мама с папой. – У тебя слабое сердце, – повторяли они. – Береги себя, Оленька. И дружи с Сашей. Саша всегда будет рядом. Саша всегда поможет, если что».

«Если с нами что-то случится».

Да, Саша – закомплексованный чудик. Но он ее, Олин, персональный чудик. И она ни с кем не собирается его делить. Тем более – тем более! – с Лерой Халисовой.

Черт. Халисова – красивенькая. Она пустышка, каких мало, но обаятельная. Стоит ей улыбнуться, сверкнув ямочками на щеках, и всё – все мальчишки в нее влюблены. Коля Овсянников, симпатичный охламон, вечно списывавший у Оли алгебру, чуть ли не с седьмого класса в нее влюблен, да и не только он. Иванчук был в нее влюблен. Лера – красивая и здоровая. У нее нет проблем с сердцем, нет никакого диагноза (диагноза «глупость», увы, не существует), а ее медицинская карта, если она у нее вообще есть, тоненькая, как тетрадка. Лера проживет долгую жизнь, а вот Оля, увы, нет. Несправедливо!

Оля приподнялась на локтях и слегка вылезла из-под одеяла – дышать стало нечем. Из-за этой Халисовой Саша потеряет голову на раз-два-три. И останется Оля с Баженовой. Ну нет, только не это! В этот момент Оля пожалела, что никогда не читала девчоночьи журналы про моду и отношения. Журнал «Браво» она тоже ни разу не читала. А ведь там наверняка было написано, как поступить в такой ситуации.

Дорогая редакция, меня зовут Оля Д., мне нравится группа «Ночные снайперы» и Светлана Сурганова. Учусь в десятом классе. Популярные девочки меня презирают и считают ботаншей. У меня есть один-единственный друг, который…

Популярные девочки меня презирают и считают ботаншей. Популярные девочки – это Софико Лагидзе, Кристина Румянцева, Света Фирсанова и Оксана Куликова. Лерины подружки.

А что, если…

Кто-то умный сказал: «Люди, которые читают книги, всегда будут управлять теми, кто смотрит телевизор». «Вот и посмотрим», – подумала Оля, засыпая.

«Вот и посмотрим…»

Родители всегда называли ее Оленькой. Не Олей, не Олечкой – Оленькой. С детства она привыкла именно к этой форме имени. «Оленька, ты устала? Отдохни, тебе нельзя напрягаться. Оленька, нельзя смотреть мультики допоздна. Нельзя, ты после них плохо засыпаешь, ворочаешься во сне. Тебе нужно больше отдыхать. Оленька, плакать тоже не надо. Тебе, с твоей болезнью, нельзя нервничать. Слышишь? Милая, мы же бережем тебя как можем».

Да, Оля была больна. Врожденный порок сердца. Точный диагноз – коарктация аорты. Раннее детство Оля не помнила. Родители рассказывали про больницы. «Оленька, все твое детство прошло в больницах». Оля верила, но сама этого не помнила. Отдельные проблески, не более того. И даже непонятно, проблески памяти или фантазии.

Зато Оля помнила бабушку с дедушкой. Иногда родителям нужно было по работе уезжать за границу. Тогда ее оставляли бабушке с дедушкой. Не то чтобы Оля их сильно любила. Но бабушка разрешала допоздна смотреть телевизор, а дедушка угощал вкусными конфетами. Родители не разрешали Оле есть сладкое. Бабушка с дедушкой жили в просторной, но захламленной «сталинке» в районе метро «Аэропорт». В их квартире было много книг и старых вещей.

Дедушка умер, когда Оле было восемь. Год спустя не стало и бабушки. Квартиру продавать не стали. Ремонт делать тоже не стали, посчитав, что дешевле купить новую квартиру. В восемь лет, в тот самый год, когда не стало бабушки, Олю отдали в первый класс. Первый «А». Новенькая школа; бело-зеленое четырехэтажное здание с большими окнами; внутри коричневый линолеум, песочного цвета стены в крыле, где училась начальная школа, испещренные дурацкими рисунками. В классе много зеленых растений; низенькие парты, люминесцентные лампы. Вокруг все кричат, громко кричат, непривычно. Так громко, что уши закладывает.

Оля проучилась полгода, а потом ее перевели на домашнее обучение. Оля научилась справляться со скукой, вызванной отсутствием одноклассников. По правде говоря, это отсутствие не очень-то ее смущало. Она много читала, больше всего любила «Хроники Нарнии» (до «Гарри Поттера» оставалась пара лет), а лет с девяти начала вести дневник. Оля никогда не была склонна к бунтарству, характер у нее был скорее флегматичный, поэтому в какой-то момент она стала получать удовольствие от своего одинокого существования. В окружающей реальности не было ничего интересного или впечатляющего, поэтому она с головой уходила в мир фантазий. Ее воображения не хватало на то, чтобы создавать собственные фантазии, но ей вполне хватало чужих.

Дома всегда было чем заняться. Мама с папой были очень сентиментальными людьми. Они хранили старые фотографии, сделанные в то время, когда мир был черно-белым. Папа в молодости был фотолюбителем, а мама, судя по всему, была его любимой моделью. Мама и шнауцер Яша, серьезный и бородатый. Папа рассказывал, что Яша прожил шестнадцать лет.

Мама с папой хранили и старые письма. Вообще слово «хранили» не совсем подходило ни к письмам, ни к фотографиям. Часть из них была сложена в линялые пакеты и рассортирована по многочисленным полкам и ящикам без какой-либо систематизации, а часть валялась где попало.

Оля читала мамины письма, ей это не запрещалось. Ровный мелкий почерк, цитаты из стихотворений – мама особенно любила поэтессу Веронику Тушнову: «Не отрекаются любя. Ведь жизнь кончается не завтра…»

Как-то в одном из ящиков Оля нашла и свои детские фотографии. На этих снимках ей было года три, не больше. Оля совершенно не помнила, когда были сделаны эти фотографии. Не помнила она и обстоятельств съемки. Снимали явно в какой-то студии. И вообще, фотографии выглядели так, как будто были сделаны не в середине девяностых, а в каких-нибудь семидесятых – пожелтевшая, будто бы от времени, бумага, странный фон. Оля пыталась узнать у родителей, когда и где были сделаны эти снимки. Папа так вообще отмахивался: «Ох, не помню, доченька», мама каждый раз заводила одну и ту же песню про солнечный майский день.

Оля успокоилась и отстала от родителей. Подумаешь, это всего лишь фотографии… Мало ли… Главное, что мама с папой ее любят и заботятся о ней. «Оленька, тебе нельзя нервничать. Забыла? Мы бережем тебя как можем».

Настал момент, когда Олино спокойное существование попытались нарушить. Ее познакомили с Сашей Зарубиным, хотя ни о чем таком она не просила. Оля сразу, едва только его увидела (Саша тогда еще не мог смотреть в глаза собеседнику), поняла, что обречена. Эту дружбу ей навязали. С Сашей было скучно, он мог разговаривать только на темы, которые были интересны ему, и прошло очень много времени, прежде чем Оля к нему привыкла. Иногда Саша был невыносим. Если Оля хоть когда-то и мечтала о друге, то точно не о таком. Приходилось, например, притворяться, что нравится «Алиса в Зазеркалье» (однозначно нет, а Саша ее даже на английском читал), сериал «Секретные материалы», который Саша смотрел взахлеб, еще какой-то сериал, про русскую женщину-следователя, который он смотрел вместе с бабушкой. Саша, наверное, не замечал, что он мог два часа без остановки пересказывать одну серию «Секретных материалов» («А Малдер пошел… а Скалли ему… а Курильщик, он, короче…»), Олю это ужасно утомляло, но Сашу проще было выслушать, чем объяснять, почему это совсем не интересно.

Ей приходилось развлекать Сашу, когда бабушка приводила его в гости. В одно из таких посещений она задала логичный, как ей казалось, вопрос:

– А ты тоже чем-то болеешь?

– Да нет, а… почему ты спрашиваешь?

В этот момент Саша едва ли не впервые посмотрел Оле в глаза. Впрочем, надолго его не хватило – мгновение, и он снова отвел взгляд. Он выглядел очень жалко. «И это мой единственный друг, – с грустью подумала Оля. – Боже, какое недоразумение. Какой же он дурацкий и скучный». Такой же, как сама Оля. Но у Оли было оправдание – она тяжело болела, ей нужно себя беречь. Саша-то почему такой?

– Да так, прости. Я просто подумала… ну правда, прости.

В шестом классе Оле разрешили посещать школу. Шестой «А». Классная руководительница – Пантелеева Ирина Евгеньевна, математичка.

Оле понадобилась неделя, чтобы понять, что к чему. Все хотят дружить с Кристиной Румянцевой, Светой Фирсановой и Лерой Халисовой. Румянцева – разговорчивая, бойкая, пробивная. У нее самый красивый и дорогой пенал. И самое большое количество цветных ручек, но Румянцева ни с кем и никогда не делится. Румянцева – жадная. Света Фирсанова. Коса до пояса. Такая толстая, что обхватить можно только двумя руками. Любит джинсовые курточки и группу «Корни». На всех тетрадках налеплены наклейки (Оле пришлось уточнить, как их всех зовут, потому что «Фабрику звезд» она почти не смотрела) с Лешей Кабановым и Сашей Бердниковым. Кстати, Румянцева фанатеет от Натальи Орейро. Она даже выстригла треугольную челочку, впрочем, ей эта челочка не шла. Лера Халисова. Самая, пожалуй, приятная из этой троицы. Рассеянная, как человек с улицы Бассейной. Постоянно витает в облаках. Любит грызть колпачки от ручек. Почти вся Лерина одежда – из магазина SELA.

SELA – одежда для нас, молодых.

Почти всем мальчикам тайно нравится Софико Лагидзе. Она темненькая, с огромными карими глазами. Если бы Оля была мальчиком, ей бы, скорее всего, тоже нравилась бы Софико.

Почти всем девочкам тайно нравится Витя Егоров. Он тоже темненький и похож на того самого Бердникова из первой «Фабрики звезд». Ученикам шестого «А» почему-то очень нравится, когда кто-то на кого-то похож.

А Оля Дубровская была похожа на Олю Дубровскую и больше ни на кого. Уже несколько лет она жила с мыслью о том, что она некрасивая. И теперь, сравнивая себя с Халисовой, Лагидзе, Аней Красун из седьмого «А», Файзуллиной и другими симпатичными девочками, с которыми все хотели дружить, Оля в очередной раз поняла, что некрасивая. Это было обидно. Это было чертовски обидно.

С Олей Дубровской никто не хотел дружить. Шестой «А» не оценил, что Оля за свою жизнь прочитала больше книг и посмотрела больше фильмов, чем все ученики и ученицы класса. Шестой «А» любил обсуждать титанов рестлинга (это мальчики) и «Фабрику звезд» (это девочки). Принято было ненавидеть шоу «Народный артист»: «Народный артист» – это фу-у-у. Принято было ненавидеть программу «Время». («Когда мои родаки включают этот отстой, я ухожу в свою комнату!») Принято было плести фенечки из бисера и обсуждать, у кого фенечек больше. Принято было покупать тетради с Бритни Спирс, Натальей Орейро и Шакирой. Принято было не обращать внимания на тех, кто этим не интересовался.

Олю посадили с Ритой Баженовой, или Блаженовой, как ее прозвали. Рита носила застиранные толстовки и футболки и ковырялась в носу прямо перед всем классом, иногда ела козявки. У Блаженовой напрочь отсутствовала сила воли. Ходили слухи, что Кристина Румянцева как-то отобрала ее дневник и утопила в школьном туалете. Олю эти слухи не удивляли. Они как бы предупреждали – держись подальше от этой троицы.

Оле по-прежнему не нравился Саша. Ей по-прежнему приходилось притворяться, что с ним интересно, хотя это не было правдой. Но выносить одноклассниц было еще тяжелее.

И вот прошло несколько школьных лет, и в Олину жизнь пришла беда.

«Саша позаботится о тебе, когда с нами что-то случится», – говорили родители. Ах, если бы они знали… Еще чуть-чуть – и Саша увлечется очаровательной глупышкой, а про Олю позабудет. Этого нельзя допустить. В конце концов, Халисова здоровая, как лошадь. А у Оли диагноз. Олю надо беречь. Оле нельзя нервничать. Надо что-то придумать. Надо что-то придумать.

Оля сразу поняла – действовать надо через Оксану Куликову. Что она умеет – так это собирать сплетни и распускать слухи. Пригодится. Целую неделю Оля придумывала, как сблизиться с ненавистными одноклассницами, прогоняя в голове все возможные и невозможные сценарии, и целую неделю не решалась. Со стороны все было по-прежнему – она сидела с Блаженовой, на переменах общалась только с ней, пытаясь делать вид, что ей интересно то, о чем Блаженова воодушевленно рассказывает. Девчонки держались своей компанией.

Но в четверг лед немного подтаял. Именно Куликова и дала Оле шанс. Произошло это, когда все пришли на литературу: галдели, обсуждали прошлый урок, кто-то выкладывал из портфелей тетради и учебники, Файзуллина с третьей парты грызла огромное яблоко, Иванчук с Бородиным вели давнишний спор, где вкуснее, в «Ростиксе» или в «макдаке», Халисова, уронив голову на парту, слушала плеер. Галдеж прекратился, когда громогласная Куликова обратилась ко всему классу:

– Кто-нибудь, ау, кто-нибудь поможет физику сделать? Я ни хрена не поняла из ее (физички) объяснений.

– Я могу помочь, – отозвалась Оля. – Позвони мне вечером.

В кабинете воцарилась такая тишина, какую десятый «А» не слыхивал с тех пор, как отличнице Лагидзе поставили по алгебре тройку в четверти. Куликова округлила глаза и уставилась на Олю. Странно, но именно в этот момент Оля, виновница столь резко наступившего молчания, убедилась, что Куликова даже не симпатичная. Почему-то это здорово успокоило. Она обычная. Она не кусается. Пожалуй, не стоит ее бояться.

– А? – На более осмысленную реакцию Куликовой не хватило.

– Позвони мне вечером, я тебе все объясню.

Неизвестно, как долго бы продолжалась эта наполненная скрытыми смыслами сцена, если бы в этот момент не зашла русичка, обладавшая, как выяснилось, великолепным чувством момента. «Все страньше и страньше, – подумала Оля, вынимая из стопки потрепанный учебник. – Все страньше и страньше».

А Куликова ей тем вечером позвонила. Оля объяснила ей параграф по физике. Помогла с заданиями. «Оль, спасибо. Ты меня выручила». – «Да не за что, Оксан. Обращайся». Было трудно назвать Куликову по имени. Тем более по телефону. «Да не за что, Оксан». Оля испытала недюжинную гордость за себя после того, как произнесла эту фразу. Смогла все-таки. «Обращайся. Пока-пока». – «Пока-пока».

Очень скоро ей предстоит всех этих кумушек называть по именам. Кристина, Света (Светочка, Sveto4ka), Оксана. А они будут называть ее Олечкой. Потому что так надо.

На следующий вечер ей позвонила Света, Sveto4ka. Был предварительный разговор – Оля пообещала помочь с литературой. Небольшое эссе по Раскольникову. Фирсанова, разумеется, читала только в кратком изложении (она бы не осилила полный текст) и, разумеется, ни хрена не поняла. «Оль, ты вроде умная. Поможешь?» – «Конечно. Кстати, очень красивая помада. "Мейбеллин"»? «Да. – Фирсанова аж покраснела. – "Вотершайн даймондс". Видела рекламу?» – «Свет, хочешь, я тебе помаду "Шанель" принесу. Настоящую. Мама в "Галери Лафайет" купила». Фирсанова округлила глаза и, кажется, подавилась воздухом. Конечно, она не знала, что такое «Галери Лафайет», для нее это прозвучало как гламурный набор букв, но наживку проглотила: «Да-да-да, принеси. Кстати, у меня мама в аэропорту работает, там, в дьюти-фри…»

Но оставалась Лера Халисова, Сашина ученица. Сашу она, конечно, раздражала. Он к такому не привык. «Оль, ну у нее телик вместо башки. Она все "Фабрики звезд" посмотрела. Господи, она "Дом–2" смотрит. А юмор… Она же шуток вообще наших не понимает. Как-то говорю ей: "Лер, я сначала не хотел с тобой заниматься, но потом жадность взяла верх и я продался золотому тельцу". А Лерка так серьезно отвечает: "Почему Тельцу, я же Рыбы". Я чуть не упал. И еще глазками так – хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Ну сама невинность. Я Рыбы, говорит».

Халисову надо было нейтрализовать. Поссорить ее с девчонками. Как – непонятно, они же очень давно дружат. С Кристиной Румянцевой так вообще с начальной школы.

Вот через Оксану Куликову и будем действовать. Она та еще змея. «Оксан, я тут кое-что узнала. Лера говорит за спиной гадости. Она считает, что она лучше вас и делает вам одолжение своей дружбой». – «В смысле?» – «Ну, она считает, что Фирсанова бедная, у нее же мама в аэропорту работает, Румянцева – страшненькая (серьезно? вот дура!)». – «А ты откуда это знаешь?» – «Саша из одиннадцатого "А"». – «Так». – «Ну, он с ней английским занимается. Вот она ему и рассказывает». – «А он не шутит? Ну Лера как бы… – Тут Куликова крепко задумалась. – Она нам подарки все время дарила. Мне купила кофточку от Киры Пластининой. И все время, когда мы в "макдак" ходим, она за нас платит». – «Во-о-от». – «Что вот?» – «Как думаешь, зачем она это делает: потому что она вас любит или потому что выделывается? Типа она круче вас».

Зерно сомнения было посеяно. К концу октября девчонки перестали общаться с Лерой Халисовой.

Оле только это и было нужно.

Ее триумфом был понедельник в начале второй четверти, когда Румянцева, сидевшая до этого с Лерой, пересела к Оле. Блаженова как раз заболела, так что ее на время списали со счетов. Лера осталась одна. Оля поругала себя за это чувство, но тем не менее она очень обрадовалась. Халисовой так и надо. Ничего, скоро Новый год. Надо будет сделать так, чтобы никто и никуда ее не пригласил.

Один минус общения с великолепной троицей – «группы ненависти» во «ВКонтакте». Изначально такие группы были только про учителей, эту идею придумала Света Фирсанова. Оля никогда не вступала ни в одну из групп, несмотря на давнюю обиду на Светлану Владимировну, историчку. Та в девятом классе поставила ей четверку в третьей четверти, абсолютно незаслуженную. Оле не нравился такой способ мести. В нем было что-то первобытное и одновременно очень трусливое.

Первой группой, в которую Оле пришлось вступить, была «Перхоть Милены Самохиной». Милена была на год младше Оли, училась в девятом «В». У нее был себорейный дерматит, из-за чего с головы сыпались чешуйки перхоти. При этом Милена почему-то упорно носила только темную одежду и ходила по школе, как посыпанная известкой. «Это строительная пыль», – шутили мальчишки из девятого «А».

Это было отвратительно. Мерзкие фотки, сделанный украдкой (тут постарались Миленины одноклассницы), дурацкие цитаты, кто-то даже похабные стишки писал. Какой-то аноним предполагал, что «там» у Милены тоже перхоть. Оле пришлось преодолеть отвращение и вступить в группу. «Погоди, – сказала ей Фирсанова. – Мы готовим бомбу». Чуть позже Оля узнала, о какой бомбе шла речь.

– Новый год на носу, – объявила мама ранним утром тридцатого. – Ты бы хоть помогла мне.

– С чем?

– Как с чем? Отец твой придет. И… я ему разрешила прийти с его новой бабой. Что ты так на меня смотришь? Ты что, не хочешь, чтобы твой отец приходил?

Лера не хотела. После папиного снисходительного «лапочка, котенок, приезжай, только не сегодня» Лера вообще не хотела его видеть. Стоило ей только вспомнить тот злополучный разговор, как к горлу подступала тошнота. Эти слова ранили до глубины души. И теперь этот человек (папа) придет как ни в чем не бывало с «новой бабой», сделав вид, что все хорошо. А на самом деле все плохо. Все очень плохо.

Ах, если бы все было как прежде! Мама, папа, запеченная курица, дурацкая кривая елка, пластмассовая красная звезда на макушке, огоньки гирлянды, бусы из стекляруса, мамино «иди в свою комнату, что ты на кухне мешаешься», папин финал КВН (в прошлом году он был не согласен с результатами финала, ругался потом целый месяц), мамины любимые «Любовь и голуби». Ту елку выбросили при переезде вместе с игрушками. Во всем виновата проклятая квартира! Вернуть бы все обратно, а!

Теперь Лера не хотела отмечать праздник с родителями. Детство закончилось, спасибо. Краем уха она слышала, что родители Куликовой на праздники уезжают и большая двухкомнатная квартира остается в ее распоряжении. А она уж точно сумеет ею распорядиться. И, опять же, краем уха Лера слышала, что намечается вечеринка. Вот только на эту вечеринку Леру еще не пригласили, но это ведь вопрос времени. Скорее всего, там весь класс соберется.

Правда, Лера давно не общалась со своими старыми подругами. С тех пор, как ее место в квартете неожиданно заняла Оля. Но, в конце концов, это же Новый год – самый главный праздник. Неужели Куликова не захочет видеть Леру на своей вечеринке?

Мысленно Лера уже давно подготовилась. Она приготовила платье, отложила давно заныканную мамину помаду, вынула из шкафа и как следует почистила красные туфельки, которые надевала всего пару раз. Почему-то Лере очень хотелось переобуться именно в туфельки. Конечно, Куликова предложит тапочки, но тапочки – это не стильно.

А тут мама с ее «папа приведет новую бабу». Вечер определенно будет испорчен. Мама будет отпускать колкости в ее адрес, и, скорее всего, новая папина женщина в долгу не останется.

– Поможешь мне на кухне убраться. Плиту как следует почистим. Жалко, не успели холодильник разморозить.

Леру так и тянуло улизнуть, сказать маме, что вообще не планирует отмечать Новый год дома, что у нее есть уже другие планы, да и вообще… Но, видя, как решительно и серьезно настроена мама, Лера дрейфила и не решалась высказать то, что у нее на душе.

В конце концов, сюрприз будет. В любом случае дома на Новый год Лера не останется. Вот сейчас во «ВКонтакте» напишет Куликова, пригласит на вечеринку, и все будет хорошо.

Поэтому, возя поролоновой губкой по белоснежной поверхности плиты, Лера только и думала, что о предстоящем празднике. Это даже как-то помогало пережить домашнюю рутину, и запах хлорки, бьющий в нос, не казался таким отвратительным. Как только с плитой было покончено, Лера сорвалась в свою комнату, где пробудила ото сна компьютер. Нет, Куликова не писала. Самой, что ли, отправить сообщение? Нет, не стоит. Куликова не любит назойливых.

Поэтому Лера вернулась на кухню.

– Ну куда ты делась? Плиту-то почистила?

Мама в это время занялась холодильником. Она вооружилась шуршащим пакетом из «Виктории», куда складывала испорченные продукты, коих, оказывается, в холодильнике скопилось достаточно. В импровизированную помойку полетели бутылки с остатками кефира и йогурта, пара увядших огурцов из ящика и несколько непонятных банок.

– Мам, мы елку наряжать будем? – спохватилась Лера.

– Аххххх. Черт. А у нас же была елка, ну та… страшненькая. Достанешь?

– Мам, мы ее выбросили.

– Как? Кто?

– А вот ты лично сама и выбросила.

– Тьфу. Лер, ну у нас времени нет на елку. Это нам куда надо, в «Ашан», в «Леруа Мерлен»? Представляешь, сколько там народу?

– На «Гагаринский» можно…

– Да ты что? А как повезу я, на своем горбу? Ой, да не строй такую морду, взрослая девка уже.

Все плохо, все запредельно плохо. Папы нет, Куликова не пишет, Саше неинтересна Лера, а теперь еще и елки не будет! Честное слово, этот проклятый две тысячи восьмой решил Леру доконать!

Лера убежала в гостиную, где забралась с ногами на диван, нашарила рядом с собой пульт и включила телевизор. По Первому каналу показывали ток-шоу «Модный приговор».

Слушается дело о том, как Снегурочка нашла своего Деда Мороза. Терпеливый муж против взбалмошной жены.

Кого-кого, а Олю Дубровскую, с ее библиотекарскими нарядами и зализанным хвостиком, Лера бы точно отправила на эту передачу.

В тот момент, когда в телевизионном мире Вячеслав Зайцев объявлял гостей передачи, в реальном мире скрипнула дверь и на пороге показалась мама.

– Лер…

Вид у нее был немного виноватый.

– Ты елку хочешь, да?

Елку? Лера хотела, чтобы вернулся папа! Если бы он вернулся, послав свою «новую бабу», никакой елки не понадобилось бы!

– Настроения нет без елки, да?

Мама тихонечко села Лере под бочок, переложив пульт справа от себя, чтобы не мешал.

Настроения нет без папы, хотела заорать Лера. Впрочем, новый папа, тот, который «лапочка, не расстраивайся», ей нужен не был. Нужен был старый папа, который таскал маленькую Леру на плечах, покупал кукол, жарил вкусный шашлык на даче (дачу пришлось продать, когда не хватало денег на квартиру), смешно боялся ос, носил полосатые рубашки и любил маму. Любил маму, а не какую-то другую женщину!

– Лер. – Мама вздохнула. – А хочешь, нам привезут елку? Большую, красивую, с игрушками. Новенькую. Мне… достаточно позвонить.

– Хочу, – равнодушно сказала Лера.

– Тогда… я позвоню. Лер, бросай ты свою ерунду смотреть, пошли на кухню. Дел полно, а ты тут расселась.

Лере пришлось выключить телевизор и прошуршать за мамой на кухню.

– Достань бокалы из шкафчиков, ополосни их. Они вроде чистые, но все же. Займись пока, а я… приду.

Мама оставила Леру намывать нарядные фужеры, а сама куда-то ушла. Вернулась минут через десять, счастливая и сияющая.

– Привезут сегодня елку после обеда. Ладно, на кухне я справлюсь. Иди, смотри свой телевизор. Отдыхай.

Первым делом Лера понеслась не в гостиную, а к себе в комнату. Зашла во «ВКонтакте». Куликова так и не написала. Забыла, может быть? Лера не могла бы с точностью сказать, как много времени она провела, рыская по «ВКонтакте», переползая со странички на страничку, но от тревожных раздумий ее отвлекла мама. Она без стука зашла в комнату.

– Ну иди поешь, что ли. Я тебе макароны с котлетой пожарила.

– Мам, я не хочу.

– Лера!

Беда случилась, когда Лера мыла свою тарелку, мыла старательно, долго, так, что руки покраснели от горячей воды. В дверь позвонили, мама заволновалась, сказала «ой» и побежала открывать. Судя по звукам, открыла, потом в коридоре началась непонятная возня. Что-то грохало, топало, шуршало.

– Елку привезли! – радостно воскликнула мама, буквально влетев на кухню. – Помыла все? Пошли в зал!

Лера послушно поплелась за мамой, еще не зная, что ее ждет величайшее разочарование за весь две тысячи восьмой.

Посреди гостиной шевелилась огромная елка, перехваченная транспортировочными веревками. Потом из-за елки вышел низенький худощавый мужчина «без особых примет». В руках он держал желтый канцелярский нож, которым и разрезал веревки.

– Лера, – взволнованным тоном произнесла мама, стоявшая за Лериной спиной. – Познакомься, это Слава. Он привез нам елку.

– Там еще жрачки целый багажник, – добавил Слава.

Какой, к черту, Слава?!

– А это моя дочь Валерия, – объявила мама.

– Девочкой своею ты меня назови, – гнусаво пропел Слава, и в эту же секунду Лера возненавидела его лютой ненавистью.

Но она еще лелеяла надежду, что Слава – это просто работник магазина, который привез елку. Она еще не могла поверить, что…

Хотя… что он там сказал про жрачку?

Ах, если бы так можно было – звонишь в магазин, например в «Перекресток», говоришь им, какие продукты нужны, и они тебе в течение часа привозят. Удобно же!

Может быть, и мама так позвонила?

– Мам, а когда он уйдет?

– Лер.

Мама подошла сзади и попыталась приобнять Леру, но Лера отбросила ее руку. Не смешно уже!

– Лер, это Слава, и он не уйдет.

Так в Лериной жизни появился новый папа. Дурацкий Слава.

Елку наряжали до восьми вечера. Слава припер целый мешок уродливых игрушек. Лера с удовольствием бы их разбила. Как хотелось вернуть ту, страшненькую, елочку и те игрушки!

Как только елку нарядили, а мама со Славой ушли пить чай, Лера бросила маловыразительное «пойду воздухом подышу», обулась, надела куртку и вышла из квартиры. Мама, кажется, даже ничего не слышала, так она была увлечена этим уродским Славой.

Лера пересекла двор, где вовсю веселилась разношерстная малышня, а ребята постарше оккупировали беседку, вооружились гитарой, и чей-то высокий надтреснутый голос запел: «Но мы с тобою будем вместе, как Сид и Нэнси, как Сид и Нэнси», купила пачку клубничных «Кисс» и зажигалку и, спрятавшись за овощным ларьком, закурила.

Куликова так и не написала. Ну ничего, завтра напишет. Ведь напишет же? Не может же она, в самом деле, забыть про Леру.

Лера пересекла двор и вышла на ярко освещенную улицу. Многоэтажки по обе стороны улицы лучились электричеством.

Навстречу прошла компания подростков помладше Леры, и они тоже пели. Слушать их было невыносимо. Не из-за того, что они плохо пели, нет. А из-за того, что они, эти громогласные ребята и девчата в ярких куртках, веселились, им было хорошо вместе, их было много, а Лера шла одна, и никому она не была нужна.

Если бы Лера не забыла перчатки, она погуляла бы подольше. А так она быстрым шагом дошла до улицы Генерала Тюленева, еще раз покурила возле «Перекрестка». Это было глупое решение – руки, и без того озябшие, совершенно одеревенели. Лера уж и дыханием согревала, и терла друг о дружку – не помогало.

Вернулась той же дорогой, пряча руки в карманах и постукивая зубами от холода. Мороз был не такой уж сильный, но все-таки зима. А зимой холодно.

«Вот бы я заболела и умерла, – подумала Лера. – Лежала бы в гробу, в белом платье, том самом, в котором пела "май иммортал", забыла, как это переводится, а вокруг толпились бы родственники и одноклассники. Мама с папой, никакого Славы. Оба плачут, понимая, что потеряли единственную дочь. Румянцева, Фирсанова и Куликова. Рыдают друг у друга на плече. Рыдают безутешно. Дубровскую, разумеется, на похороны не пригласят. Зато на похоронах будет Саша Зарубин. Впервые он наденет черный костюм. Впервые откажется от очков. В глазах будут линзы. Саша не проронит ни слезинки. Люди с разбитым сердцем не плачут. Он будет спокоен. Но потом, когда церемония закончится и гроб с красивой Лерой закопают в землю, Саша вернется домой и покончит с собой. Здесь Лерина фантазия немного забуксовала. Да, он совершит самоубийство, потому что не сможет жить без нее, без Леры».

Эти траурные мысли хоть как-то помогли Лере скоротать дорогу домой.

Лера повесила куртку на крючок, разулась. Тяжелые ботинки оставили на ламинате грязные мокрые следы. На кухне горел свет. Лера приоткрыла дверь, глупо надеясь на то, что мерзкий Слава ушел, а вместо него приехал папа. Но нет. Мама и Слава сидели за столом и пили (Лера поначалу не поверила своим глазам) водку. Правда, Слава расщедрился и купил дорогую клюквенную «Финляндию», но все же… Водку! Прежде в их доме водку не пили. Лера уже готова была закрыть за собой дверь и уползти в свою комнату, но тут раскрасневшаяся мама катапультой слетела со своего места и подскочила к Лере.

– Посиди с нами, – громким шепотом заверещала она. – Слава хочет с тобой пообщаться.

– Мам, я спать.

Лера отступила в коридор и, пятясь, дошла до углового шкафа. Мама не отставала:

– Лер. Ты время видела? Какое спать?

– Мам!

– Не мамкай! Лучше послушай!

Мама почти вплотную приблизилась к Лере. От нее противно пахло водкой.

– Слава, он, – совсем уж тихо зашептала мама, щекоча Леру своим дыханием. – Он такой, знаешь, старой закалки. Для него женщина – это хранительница очага. И тут ты со своей кислой мордой. Ну не понимает он этого, Лер. Так что не надо.

Сколько Лера ни пыталась увидеть общую идею в эмоциональной маминой речи, она так и не поняла, что та хотела сказать.

– Я пойду спать.

– Ну ладно. Встанешь завтра пораньше, будем салаты резать.

Лера ушла в свою комнату. Там она разделась и залезла под одеяло с плеером и наушниками. Она слушала «Линкин парк», думала о Саше, о папе, думала, что еще год назад в ее жизни был папа, но не было ни «Линкин парк», ни Саши. Где-то через час разрядился плеер. Не включая свет, Лера нашарила на столе шнур для зарядки и воткнула в компьютер. Снова легла. Без музыки стало неуютно. Только Лера начала засыпать, как в комнату постучалась мама

– Лер, там по первой программе «Знакомство с Факерами» показывают. Будешь смотреть? А то Слава ворчит, говорит, не любит американщину. А?

Лера укрылась одеялом с головой.

– Мам, я сплю.

– Ну ладно, – сказала мама и прикрыла за собой дверь.

На следующий день Леру разбудили в девять утра.

– Иди-иди, помогай. Нечего дрыхнуть!

Мама была чересчур активной для человека, который накануне весь вечер пил водку, а вот Слава, которого, видимо, это мероприятие слегка подкосило, спал в гостиной как убитый. Когда Лера шла умываться, через полуоткрытую дверь она слышала его прерывистый храп, похожий на комариный писк.

– Сейчас все резать будешь, давай, доставай ножи. Доску бери, да нет, Лер, не ту, ну что ты как маленькая!

На плите – все четыре конфорки были заняты алюминиевыми кастрюльками – оживленно варились овощи для оливье.

– Воду сольешь, – сказала мама, поочередно выключая конфорки. – И начнешь резать. Только режь аккуратней. А я… пойду, посплю немножко.

Ага! Выходит, и мама не железная. Поддалась похмелью.

Лера порезала картошку. Лера порезала морковку. Лера порезала яйца. Под конец Лере захотелось взять этот ножик (он не очень острый) и порезать что-нибудь еще.

Вот это Новый год получится у мамы! Веселенький!

А потому что мама – предательница. Да, папа, конечно, ушел, папа живет с другой женщиной, но мама… лучше быть одной, чем с этим уродским Славой! И не «старой закалки» он, а очень тупой! Неужели мама этого не видит?

Лера дорезала продукты и сложила их в пластмассовые мисочки, ненавидящим взглядом окинула кухню.

Мама и Слава проснулись после полудня. Лера все это время так и сидела на кухне и смотрела повтор «Битвы экстрасенсов».

– Лерунчик. Сходишь в магазин, купишь нам пивка? А то в холодильнике алкоголь есть, но там на вечер. А мы что-то вчера… переборщили. Сходишь? Ты знаешь куда. Ой, ну конечно, знаешь. Магазинчик маленький, на углу. Ой, да знаю я, что вы там сладкие хрени эти берете, как они там называются. А нам со Славой пивка. «Лёвенбрау», да, Слав?

Мама повысила голос, обращаясь к Славе, который, судя по звукам, умывался в ванной.

– В общем, купи. Денег дать?

– Не надо, у меня есть.

Дожили. Мама уже и пиво пьет. Раньше она его ненавидела.

Лера быстро собралась, взяла с собой черный пакет с золотыми диагональными полосками и вышла на улицу. Тридцать первое декабря, мать его! Кругом следы от петард и хлопушек, на пожелтевшем снегу – яркие розовые пятна. Лера ненавидела петарды и очень их боялась.

Уйти бы и не возвращаться!

Никогда.

Лера купила четыре «Лёвенбрау», расплатилась парой мятых соток, потом покурила на углу. Вернулась домой, вручила пиво двум алкашам, теперь проживающим с ней в одной квартире.

– Лер, бутербродик съешь. – Видимо, мама пыталась примерить на себя образ хранительницы очага, чтобы еще больше понравиться Славе, но этот образ, обесцвеченный вчерашней пьянкой, пока у нее выходил немного блеклым.

– Я сейчас. Приду.

Лера внезапно вспомнила, что сегодня еще не проверяла «ВКонтакте». Как там Куликова, не вспомнила про нее, про Леру? Нет, не вспомнила. Не написала. Лера на всякий случай проверила телефон, вдруг она пропустила важное сообщение. Не пропустила, потому что никаких важных сообщений никто ей не прислал. Лера почувствовала легкую тошноту. Она вернулась на кухню. Пожалуй, не стоит отказываться от маминого бутерброда.

– Что, женихи пишут? – улыбаясь во весь рот, поинтересовалась мама.

Слава, услышав этот глупый вопрос, ехидно ухмыльнулся.

– Нет, мам, не пишут, – ответила Лера, жуя безвкусный бутерброд.

Фу, как же все гадко. Мама, Слава, Новый год этот.

Внезапно Лера поняла, что просто не может никого видеть, что ей совершенно необходимо хоть немного побыть одной. Она положила недоеденный бутерброд (кусок встал колом поперек горла) и сказала:

– Мам, я прилягу ненадолго.

Мама махнула рукой, мол, да делай, что хочешь.

Лера ушла в спальню. Первым делом обновила «ВКонтакте».

А потом проглотила собственную гордость. Это оказалось чуть сложнее, чем проглотить бутерброд.

«Оксана, привет! По поводу вечеринки у тебя на квартире. Во сколько собираетесь? Что-то купить, может?»

Лера нажала «отправить».

Куликова была онлайн.

А потом, понимая, что ни секунды не может уже оставаться в этом отвратительном мире, разделась до нижнего белья (пижаму надевать было лень) и легла в кровать. Заснула сразу же, как только закрыла глаза. Возможно, Лера проспала бы еще дольше, но ее разбудили громкие голоса. Спросонья она сначала не сообразила, отчего это в квартире все так галдят, но потом поняла – гости пришли.

Лера кое-как поднялась, босиком дошла до окна и отдернула плотную шторку. Окна Лериной спальни выходили во двор. В доме напротив горели все огни. «И охота им веселиться, – грустно подумала Лера. – Чему они радуются?»

Внезапно щемящая тоска охватила Леру. Серьезно, как они, эти незнакомые люди, могут радоваться, если ей, Лере, так плохо? И Лера почувствовала отвращение ко всем этим неведомым людям, которым не было дела до ее разбитого сердца и разрушенной жизни. «Ненавижу вас всех, – вслух сказала Лера. – Ненавижу!» И стоило ей это произнести, как со скрипом отворилась дверь и в комнату ворвалась мама.

– ВАЛЕРИЯ! Ты время видела? Десять часов уже! Ты до Медведева собралась дрыхнуть? А ну выходи давай. Отец твой приехал, только тебя ждет!

Не хочу я выходить, хотела сказать Лера. Отстаньте от меня, хотела сказать Лера. Пошли вы все на хрен, хотела сказать Лера. Но мама была слишком пьяна и весела, и спорить с ней было бесполезно. Проще подчиниться.

– Сейчас я соберусь и выйду.

Мама с громким стуком закрыла за собой дверь.

Лера нашла в шкафу красивое красное платье из «Лав Репаблик», нашла в комоде капроновые колготки телесного цвета, они еще блестели красиво на сгибах. Нашла красные туфельки с бантиками, те самые, в которых собиралась модничать на вечеринке у Куликовой. Лера вспомнила про Куликову, и тут ее словно молния ударила. Блин, блин, блин! Куликова! Она ее, наверное, потеряла. Лера включила компьютер и, едва только он загрузился, полезла во «ВКонтакте», посмотреть, что ей написала Куликова. Пока открывалась страничка, Лера аж вся извелась. От нетерпения она начала пританцовывать, сидя на стуле.

Куликова ей не ответила. Более того, она даже не прочитала, хотя была онлайн, Лера точно это помнила. Что-то случилось. Что-то явно случилось.

И пока в голове укладывались нехорошие тревожные мысли, Лера нашла на столе телефон и набрала сообщение Куликовой. Набрала и сразу отправила, не перечитывая. Только после отправки Лера заметила, что случайно написала капслоком:

ОКСАНА ПРИВЕТ ВЫ УЖЕ СОБРАЛИСЬ НАПИШИ ПОЖАЛУСТА ЧТО КУПИТЬ

Это сообщение выглядело как крик. Отстав от телефона (надо бы зарядить, там десять процентов всего), Лера встала, поправила платье и нетвердым шагом вышла из комнаты. В гостиной все уже сидели за столом, накрытым белой праздничной скатертью. Стол ломился от напитков и закусок. Поначалу Лера, которая мыслями была очень далеко, вовсе не в этой квартире, не сообразила, кто все эти люди и чего они тут сидят. Точно, люди. С ними же надо как-то взаимодействовать, разговаривать, например.

Как только туман в голове рассеялся, Лера первым делом увидела папу, одетого так, будто он собрался на свадьбу. В прошлой жизни он редко носил костюмы, сейчас же был даже при галстуке. Папа поставил бокал с напитком на стол и бросился обнимать Леру, сопровождая все свои действия назойливым «лапочка, лапочка». Лера холодно его приобняла и поспешила отстраниться. Впрочем, светский раут на этом не закончился. Со своего места поднялась папина «новая баба», чтобы поздороваться с Лерой. Благо обниматься она не полезла, подала в знак приветствия тонкую ухоженную руку.

– Это Валерия, – сказала мама, все это время маячившая на горизонте.

«Если сейчас эта тетка вспомнит про песню "Часики", я ее задушу», – подумала Лера. Душить не пришлось, потому что новая баба просто сказала:

– Я Лиза, – и улыбнулась.

У-у-у, лицемерка!

– Ну садись, садись, – понукнула мама и выдвинула для Леры стул, – чего стоишь мнешься?

– Если женщина мнется, – сказал папа, который уже был навеселе, – ее надо погладить!

– Вина себе налей, – продолжила наседать мама, когда Лера наконец-то уселась. – Сегодня можно.

Она окинула гордым взглядом собравшихся.

– Зато какая уродилась наша Валерия. Какая хорошенькая сидит. И платье надела. Ну красотка кабаре, да?

Лера глотнула противного красного вина, по вкусу похожего на варенье из черноплодной рябины. Рот вяжет. Фу!

Прежде Лера никогда не задумывалась, что мама может быть настолько невыносимой. Но прежде Лера никогда не видела ее настолько пьяной. Лера выпила и тут же ощутила непреодолимую потребность зайти в свою комнату и проверить страничку во «ВКонтакте».

Она сорвалась со своего места под мамино «ну куда ты опять-то». Куликова так и не ответила. Лера прошерстила несколько страничек – она проверяла всех, кто был приглашен, смотрела, не выложил ли кто фотографии. Ничего не нашла. А может быть, и нет никакой вечеринки? Может, Лера зря писала Куликовой. Лера уже хотела выключить компьютер и пойти отмечать Новый год, но черт ее дернул зайти на страничку к Мамаевой, просто так, посмотреть – Мамаевой даже не было у Леры в друзьях. И тут Лере стало плохо. В глазах потемнело, а когда темнота рассеялась, Лера снова увидела то, что не должна была видеть. Мамаева на своей странице выложила общее фото с подписью: «10 "А" – мы лучшие!»

Это был полный провал.

На негнущихся ногах Лера подошла к окну, отдернула шторку, увидела свое отражение в россыпи мерцающих огней. Сердце сдавило так, что заболел левый бок и даже левая рука. «Вот бы мне умереть, – подумала Лера, а через секунду подумала еще: – А я уже умерла, получается».

31 декабря 2008 года, за двадцать минут до наступления нового года, Лера пережила маленькую смерть. Вот теперь окружающий мир развалился окончательно. Обломки не собрать. Теперь остались только руины. Лера пересекла темноту коридора, узкого и длинного, как тоннель метро, и вышла на свет. На цыпочках дошла до своего места и аккуратно, стараясь не издавать вообще никаких звуков, выдвинула стул. В ушах гудело, в голове вибрировало. Голоса доносились как сквозь толщу вод.

– …Выпей… проводить… щас Медведев… Лера.

– А?

– Выпей винца, я тебе сейчас налью, скоро уже Медведев будет выступать, ну Лера!

Лере налили вина, на этот раз белого. Впрочем, налили в грязный стакан, поэтому оно стало немного розовым. Выпила почти залпом. Как ни странно, полегчало. По крайней мере, гудеть в голове перестало.

– Провожаем старый год! – Мама захлопала и чуть было не расплескала вино в бокале.

– А давайте вспомним о тех, кого с нами нет, – подала голос Лиза.

Она была в сто раз трезвее мамы и в тысячу раз тише. Отчего-то ее реплика очень не понравилась папе. Возможно, у них был какой-то разговор перед этим. Он как-то странно на нее посмотрел.

Лиза подняла бокал с вином, красным, как кровь.

– У меня племянник в этом году погиб. В августе. Восемнадцать лет было.

– А у меня брат… младший… – добавил Слава. – Контрактником… служит. Ну, где надо. За наших! Не чокаясь.

Произнеся этот странный (Лера так и не поняла, в чем его смысл) тост, Слава до дна осушил свою рюмку. В отличие от Лизы, он пил водку.

– Так. – Мама вовремя поняла, что ветер поменял направление и подул совсем не в ту сторону. – Через десять минут обращение! А ну, не грустить!

– Тебе здесь не нравится, Саш?

Саша и Оля стояли в пустой и темной кухне – свет зажигать не стали. Весь честной народ тусовался в гостиной, где был накрыт стол.

– Я испытываю неловкость в компании этих людей, – сознался Саша.

– А. Не переживай, я тоже.

– Тогда зачем ты с ними общаешься?

В этот момент на пороге показался очень пьяный и очень веселый Коля Овсянников. Если бы еще год назад Саше сказали, что он будет отмечать Новый год в одной компании с Овсянниковым, он бы ни за что не поверил. А притащила его на этот праздник Оля, которая теперь была на короткой ноге с Куликовой. С ума можно сойти!

– Э, братва, ну чё вы тут сидите? Через десять минут уже Новый год! Вы с нами или как?

– Сейчас придем! – поспешно ответила Оля.

Овсянников полностью удовлетворился этим ответом, потому что сию же секунду исчез из поля зрения. За окном уже начали запускать салюты и кричать «ура-ура-ура», очевидно, не дождались отмашки от Медведева.

– Саш.

Оля не употребляла алкоголь, поэтому пила разбавленный черный чай. Она держала граненый стакан с таким видом, словно это был священный кубок. С каких это пор Оля стала такой… нормальной?

– Саш. Я много лет в своем классе дружила только с Баженовой. Под конец я так от нее устала, ты не представляешь.

– Но она же за тобой хвостиком ходила, зачем ты так?

– Да у меня уже знаешь где этот хвостик сидит? Саш, с ней же невозможно разговаривать! Она же ни о чем, кроме аниме, говорить не в состоянии! Она «Тетрадь смерти» наизусть знает!

– «Тетрадь смерти» – вещь!

– Саша! А еще она козявки ест. И вообще, Саш…

Оля отпила немного из стакана, потом продолжила:

– Я долгое время думала, что ни одна нормальная девчонка не будет со мной общаться.

– Нормальная или популярная?

– Не важно. Я долгое время думала, что никому, кроме Блаженовой, не нужна. Но я ошибалась. Я могу общаться с нормальными девчонками!

– А ты уверена, что они за твоей спиной тебя грязью не поливают?

– Конечно, поливают. В этом и смысл.

В этот момент из гостиной раздался такой громкий взрыв хохота, что Саша вздрогнул.

– Поливают, еще как. Но они со мной хотя бы разговаривают. А Блаженова… ну, Саш, она же моется раз в месяц! А голову вообще не моет! Ну от нее же воняет!

– Ну не знаю, я же с ней так близко не контактировал.

– Короче. Саш, я довольна, что смогла попасть в эту компанию.

В эту минуту на кухню неторопливо зашла Оксана Куликова, организатор всего этого безобразия.

– Новый год через две минуты. Пошли в зал. Шампанского выпьем, а потом на улицу, салюты смотреть.

Саша с Олей послушно поплелись за Куликовой. По дороге Саша успел прошептать Оле:

– Идем с ними на улицу, а потом потихоньку смываемся. Я устал уже от них. И плюс меня бабушка ждет.

Зазвенели бокалы с шампанским. На улице еще пуще загремели салюты. Потом все оделись, похватали куртки и высыпали во двор. Там вовсю запускали фейерверки. На небе вырастали, лопались и гасли причудливые оранжевые, лиловые и зеленые цветы. Их недолгий жизненный цикл сопровождался нестройным грохотом, похожим на канонаду. Машины, припаркованные перед подъездами, надрывались сигнализацией. Каждый запуск фейерверка сопровождался громогласным «Ур-р-ра!». Пятерка нестройных голосов, принадлежащих Румянцевой, Файзуллиной, Лагидзе, Куликовой и Овсянникову, запела разухабистое «Новый год к нам мчится, скоро все случится!».

Саша ненавидел эту песню. Они с Олей стояли чуть в стороне, под огромным тополем, который даже без листвы смотрелся внушительно. Где-то среди узловатых веток застенчиво спрятался фонарь.

– Оль, когда мы уже пойдем?

…что опять нас обманут, ничего не дадут

– Ну давай попрощаемся со всеми и пойдем.

только мало толка, если Дед Мороза дети хором не позовут

– Они про нас уже забыли, пошли.

я Дед Мороз, борода из ваты, я уже слегка поддатый

Но Оля все-таки подошла к поющим, сказала короткое «пока-пока» и почему-то обнялась с Овсянниковым.

– Саш, – сказала Оля, когда они уже шли по ярко освещенной улице Покрышкина. – Расскажи лучше про свою подопечную, Леру Халисову.

Услышав эту фамилию, Саша невольно вздрогнул и остановился.

– Да что про нее рассказывать. Халисова – пустое множество. Серьезно, мне иногда так хочется привязать Халисову к стулу и включить ей подряд «Форреста Гампа», «Бойцовский клуб», все фильмы Джима Джармуша и Гильермо дель Торо, да все что угодно, блин, и…

– Боюсь, у нее голова лопнет.

– Да и пусть лопнет. Ну невозможно же быть такой пустой, поверхностной и ограниченной! Ну она же как ребенок совсем!

Саша договорил и только потом понял, что очень сильно слукавил.

Да, Лера поначалу его ужасно раздражала, а уроки английского, несмотря на то что за них платили, казались сущей пыткой. Лера в самом деле казалась ему пустоватой и глупенькой куклой. Всё изменил вечер, когда Лера не смогла забрать куртку в раздевалке и потом плакала у Саши на плече, размазывая сопли по куртке. Вот тогда Саша понял, что Лера не абстракция, не символ глупенькой, но обаятельной красотки, а настоящая девчонка. Он зачем-то помнил, как ее мягкие волосы касались щеки, и как дрожали ее костлявые плечи, и какой она была легкой и хрупкой, почти невесомой. А какой красивой она была на концерте! Саша не видел ее выступления, своих дел было полно, но она мелькнула в коридоре, и он запомнил ее нарядное белое платье, которое очень шло к ее черным волосам. Лера была красивой и милой кошечкой. А от кошек обычно не требуют знания всех альбомов группы «Нирвана», включая знаменитое выступление на MTV. Саша, задумавшись, не заметил, что они дошли до Олиного подъезда.

– Румянцева и компания такие же, – сказала Оля.

Она похлопала в ладоши, чтобы согреться, поправила шапку, стряхнула с капюшона налипший снег.

– Их кругозор тоже ограничивается «Камеди Клабом» и «Домом–2». А еще эти их «группы ненависти» во «ВКонтакте».

– Оль, ну ты-то хоть это не поддерживаешь, я надеюсь?!

– Мне приходится. Например, в группу «Я ненавижу Андрея Самохвалова из 11 "Б"» я вступила. А хочешь прикол? Какое-то время была группа «Я ненавижу Олю Дубровскую из 10 "А"». Но потом Фирсановой, видимо, доложили, что у меня тяжелая болезнь, и она все-таки удалила группу. Совесть проснулась. Короче, ничто человеческое ей не чуждо. Но сейчас они готовят бомбу!

– Оля! Ты хоть себя слышишь?

– Слышу, слышу. Фирсанова и компания готовят группу «Я ненавижу Аню Красун». Там столько материала будет, ты не представляешь! Какие-то видео нашли, аудиозаписи, уродские фотки. Эта группа ее уничтожит, Саш!

– Меня пугает то, с каким воодушевлением ты об этом говоришь.

– А самое главное, об этой группе должна будет узнать сама Аня. Вот она офигеет от того, что на самом деле ее все ненавидят!

– Оль! Скажи честно, если появится группа «Я ненавижу Сашу Зарубина из 11 "А"», ты что, подпишешься?

– Саш, я сделаю все, что в моих силах, чтобы этой группы никогда не появилось! И… – Оля выдержала обстоятельную паузу и только потом заговорила: – Кстати, хочу тебя предупредить по поводу Халисовой. – Она спрятала руки в карманы и опустила глаза. – Не зря же я подружилась со всей этой шайкой-лейкой. Помнишь, я говорила, что Лера с тобой общается, потому что был какой-то розыгрыш?

– Ну.

Саше стало не по себе.

Где-то далеко ухнул запоздалый фейерверк, через секунду отчаянно заголосила сигнализация. Во двор заехала машина, из которой раздавалось оглушительное «Новый, новый, новый, новый год все мечты исполнит».

В этот момент Саша понял, что уже ненавидит две тысячи девятый. Машина, слава Деду Морозу, остановилась, и музыка заглохла.

– И я угадала. Лера действительно поспорила с Фирсановой, что ты в нее влюбишься. Так что, если ты заметишь, что Халисова начала оказывать тебе знаки внимания, как-то пытаться к тебе подкатить, сблизиться с тобой, будь осторожен. Держись от нее подальше.

– Я понял.

Саша еще сильнее возненавидел две тысячи девятый.

Квартиру в районе метро «Аэропорт», где раньше жили Олины бабушка с дедушкой, теперь сдавали. Ремонт там делать не стали, благо нашлись жильцы, которые согласились поселиться и так. Часть старых вещей (книги, пластинки и письма) оставили в той квартире, часть забрала мама. «Все-таки память», – сказала она.

Как ни странно, именно сейчас, когда со смерти бабушки и дедушки прошло уже много лет, Оля почувствовала, что ей их очень не хватает. Хотя при жизни обоих она не была так уж сильно к ним привязана. А теперь она скучала по утренним посиделкам с дедушкой. На кухне бубнило «Радио России», дедушка пил крепчайший чай и рассказывал Оле интересные истории из своей жизни. Бо́льшую часть этих историй, как Оля потом поняла, дедушка выдумывал. Он был тем еще сказочником. А еще дедушка Матвей разрешал Оле не принимать лекарства. «Ну ее, эту химию, – говорил он, – не стоит себя травить». Ни мама, ни папа этого не знали – это было строжайшей тайной. Они бы с ума сошли, если бы узнали, что Оля не принимает лекарства. «Оленька, у тебя же больное сердце! Милая, как ты можешь?!» Мама бы точно переполошилась.

Оля сидела на лавочке во дворе, наблюдая за тем, как люди заходят в подъезд. Было не по-зимнему тепло – она расстегнула пуховик и даже сняла шапку, но голова через какое-то время замерзла, поэтому шапку пришлось надеть снова. Рыжая, вся в пятнах ржавчины, подъездная дверь то и дело хлопала – люди заходили в подъезд, выходили из подъезда, пищали кнопки домофона. К подъезду причаливали машины, высаживали людей, потом уезжали, потом снова приезжали, но уже другие. У Оли не было ключа от квартиры. Даже если бы и был, вряд ли бы она осмелилась подняться. В квартире жили чужие люди, они платили за это деньги – кому бы понравилась подобная бесцеремонность? Конечно, можно было бы подняться, позвонить, объяснить, что забыла в квартире очень важную вещь. Какую, спросили бы квартиранты. А Оля бы и не ответила. Потому что не знала. Но почему-то она была уверена, что в этой запущенной квартире на четвертом этаже хранилось что-то важное. Что-то, что смогло бы ответить на все Олины вопросы. Хотя, положа руку на сердце, вопрос у Оли был один. Кто эта девочка на старых фотографиях. И она многое бы отдала за разгадку этой загадки.

Оле не было и десяти, когда она впервые нашла те фотографии. Да, точно. Это случилось еще до знакомства с Сашей. Тогда родители отмахнулись. «Оленька, не бери в голову. Ты просто забыла тот день. Маленькая еще была». На несколько лет Оля успокоилась.

Но как-то вечером (это было в начале второй четверти, как раз когда в школе начало происходить черт знает что) Оля снова достала фотографии. Их никто не прятал, они так и лежали в нижнем ящике шкафа. Теперь Оля была точно уверена в том, что на снимках не она. Хотя бы потому, и в этом Оля была точно уверена, что снимки были сделаны очень давно. А еще Оля была уверена в том, что ничего ей родители не расскажут. Отмахнутся, как обычно.

Был последний день школьных каникул. Родители с утра уехали в гости. Оля же собралась, накинула пуховик и вышла из дома. Она и сама не знала, почему ее так потянуло в тот район. Оля вспоминала последний Новый год, когда бабушка с дедушкой были живы. Тот Новый год они отмечали на старой квартире. Смотрели концерт. Это было очень давно. А было ли это на самом деле? Оля настолько разуверилась в своих детских воспоминаниях, что засомневалась и в этом. Возможно, никакого концерта и не было. Но солидный сталинский дом, во дворе которого сидела сейчас Оля, словно бы опровергал эти сомнения.

Вчера вечером (папа был в душе, а мама готовила на кухне) Оля опять достала из ящика фотографии. Вот теперь она точно понимала, что на снимках не она. Но как это доказать? И если это не она, то кто тогда?

Вот если бы дедушка был жив… Бабушка бы точно стала юлить, она была совсем такая, как мама, а дедушка бы рассказал правду, какой бы горькой она ни была. Помялся-помялся, но рассказал бы. Эх, почему Оля тогда не спросила у дедушки Матвея о тех фотографиях? Она нашла их, когда он еще был жив, вот так это было давно. Возможно, в старой квартире была хоть какая-то разгадка. Оля не имела ни малейшего представления о том, что это могло быть. Письмо? Записка? Какой-нибудь документ? Справка? Свидетельство о рождении? И с чего вообще она взяла, что в этой квартире хранилось что-то важное? И вообще, какую именно правду она так настойчиво пыталась узнать? Сказали же – на тех фотографиях она. Почему она вообще решила не верить родителям? Разве они когда-нибудь ее обманывали?

По левую руку от Оли приземлилась ворона. Она походила-походила по деревяшке, поискала что-то, затем взмахнула крыльями и улетела, правда, недалеко, спланировав на перекособоченную урну, покрашенную в зеленый цвет. Оля посидела бы еще, если бы не мамин звонок. «Оленька, а ты где. А то мы приехали домой, а тебя нет. Ты гуляешь?» – «Да, мам, я гуляю». – «С Сашей?» – «Нет… Нет, мам». При упоминании Сашиного имени Оля почувствовала неприятный укол. Саша – предатель. «Возвращайся скорей, Оленька. Тебе лекарства принимать нужно».

Оля проверила телефон. Три сообщения от Светы Фирсановой. Вот черт. Нашла подружку, конечно.

«Оля ты дома???

Оля зайди в ВК!!!

Оля мы это зделали!!!»

Ах, точно. «Группа ненависти», посвященная Ане Красун. Оля совсем забыла. Не до нее сейчас. Почему вообще Олю должна интересовать жизнь главной школьной истерички? Оля встала с лавочки, в последний раз взглянула на подъездные окна. Миновала широкую арку, где каждый шаг подхватывало гулкое эхо, вышла на оживленный Ленинградский проспект.

Приехав на «Юго-Западную», Оля первым делом зашла в «Макдоналдс». «Оленька, тебе нельзя фастфуд. Фастфуд – это вредно. Ты должна беречь свой организм. Ты должна питаться только полезной едой! Сладкое – вредно, нельзя есть много сладкого. Оля!»

А дедушка разрешал Оле есть конфеты. И Оле не становилось от них плохо. Как-то Оля съела целый пакет «Красной шапочки». И ведь не заболела. Оля заказала чикенбургер, картошку фри и молочный коктейль. Хотела кофе («Оленька, тебе нельзя кофе!») и уже готова была заказать латте, но испугалась. «Кофе вредно. Оленька, у тебя слабое сердце! Тебе нельзя кофе!» Чикенбургер оказался обычной булкой с плохо приготовленной куриной котлетой. Коктейль был приторным. Ничего особенного в этом фастфуде нет.

Если еще месяц назад Саше сказали, что он будет с нетерпением ждать четверга, он бы не поверил.

Четверг – английский с Лерой. Еще недавно эти занятия были пыткой для Саши, но теперь многое изменилось.

Лера – хорошая.

Когда эта мысль впервые пришла Саше в голову, он очень удивился и даже поскорее поспешил эту мысль прогнать.

Лера – хорошая.

Саша вспомнил их первую поездку к Лере домой на сто сорок четвертом автобусе. Тогда Лера изо всех сил пыталась подружиться, произвести приятное впечатление, и этим она максимально раздражала Сашу! Ему хотелось нажать заветную кнопочку, чтобы отключить у Леры звук, но, увы, пульта управления к ней не прилагалось и не было никакой кнопки.

Многое изменилось за несколько месяцев. Неизменными остались их поездки на сто сорок четвертом автобусе. Лера, как обычно, сидела у окна, Саша же, едва ли не впервые за все время их поездок, решил обойтись без наушников.

Оказывается, с Лерой есть о чем поговорить! Опять же, если бы Саше сказали об этом в октябре, он бы засмеялся в голос.

– Саш, я хочу тебе сказать большое спасибо. Я за семестр получила четверку по английскому, и это все благодаря тебе.

– Лер, если бы ты не старалась, никакой четверки бы не было, – совершенно честно сказал Саша.

Да, Лерка, конечно, не ловит информацию на лету, но… она и правда старается. Тут он не лукавил. Старается как может.

– Надеюсь, что наши занятия и тебе помогают. Ты же на ЕГЭ английский сдавать будешь? Ой.

Лера, сама того не ведая, затронула очень болезненную тему. Саша не хотел сдавать английский ни под каким предлогом. Он уже договорился с Илоной Михайловной, что будет сдавать информатику. Осталось только сказать об этом бабушке, но… бабушка с ума сойдет, если узнает.

– Нет, Лер. Я не буду английский сдавать.

– Но почему?

Потому что я ненавижу английский, хотел сказать Саша. Больше всего на свете я ненавижу английский. Когда вы уже это поймете? Ну когда? Когда вы все это поймете?

– Не хочу, Лер. Я буду информатику сдавать.

– А.

«Следующая остановка – "Второй Теплостанский проезд"».

Металлический голос немного отвлек. Передняя дверь закрылась, пассажиры, щелкая турникетом, просачивались в салон.

– А мне в следующем году сдавать ЕГЭ. Мне даже думать об этом страшно.

– Ты уже определилась?

– Ой, нет еще. Саш, я даже не знаю, куда я буду поступать.

«Следующая остановка – "Улица Академика Варги"».

– Я же не такая, как вы с Олей, – сказала Лера, когда металлический голос умолк. – Мне не очень нравится учиться.

– А чем бы ты хотела заниматься?

– Я?

Лера отвернулась и долго смотрела в окно.

– Саш, раньше я просто хотела семью и детей. Много детей, не меньше двоих. Но потом мои родители развелись, и я… запуталась. Теперь я не знаю, чего хочу. Мы на следующей выходим.

– Я знаю.

– И давай сначала в магазин зайдем. Купим чего-нибудь вкусненького. Есть хочется.

Они остановились возле стеклянных дверей «Перекрестка». Чуть поодаль сотрудник в синей замызганной спецовке собирал тележки.

– Саш, я хотела кое о чем тебя спросить. Ты что-нибудь знаешь о «группах ненависти»?

Лера была сосредоточенной, серьезной и даже немного грустной.

– К сожалению, знаю. И ни в одной из них не состою.

– Я тоже. И никогда не состояла. Я просто… тебе не кажется, что это пора прекратить?

– Может, и пора. Только как?

– Не знаю. Я же больше не общаюсь с девчонками и не смогу на них повлиять. Просто мне кажется, что может произойти что-то очень плохое. Мне тревожно из-за этого. Все эти «группы ненависти» – очень плохая идея. – Тут Лера сбросила капюшон и чуть более оживленным тоном сказала: – Ладно, пойдем в магазин уже. А хочешь, я тебе что-нибудь приготовлю?

Стеклянные двери раскрылись перед ними, и вот они зашагали по ровным квадратикам плитки.

– Я могу пиццу сделать. Ну то есть я куплю замороженную основу и чего-нибудь сверху. Колбаски там, сырка, помидорчиков? Давай?

Должно случиться что-то очень плохое. Даже Лера это понимает. Должно случиться что-то плохое. Катастрофа неизбежна.

На краткий миг, следуя за Лерой с корзинкой, Саша почувствовал тревогу. Квадратики плитки, по которой они шли, показались слишком, до боли в глазах, симметричными, и почему-то именно эта симметрия тревогу только усилила. Саша попытался отвлечься, но не смог.

Утром субботы Оля проснулась около одиннадцати. Родители вчера допоздна были в театре.

Оля же, пользуясь их отсутствием, обшарила все ящики. Письма, открытки, безделушки. Сентиментальный хлам, который так любит мама.

Оля ничего не нашла. Она и не знала, что именно ищет. Скорее всего, если что-то и осталось, оно хранится в квартире на Ленинградском проспекте, не здесь. Вставать не хотелось. Выходной, можно и поваляться. На кухне оживление – там о чем-то болтают родители. Слышатся звон посуды и шарканье тапочек. Обычный, самый обычный день.

Оля полежала в кровати еще с полчасика, успев даже задремать. Потом окончательно проснулась и решила вставать. Зачем-то подошла к письменному столу. Разобраться бы здесь. Кружки на кухню отнести. Выкинуть из ящиков все ненужное. Не стоит брать пример с мамы. Не стоит забивать свою жизнь хламом. Оля выдвинула верхний ящик. Она еще не знала, что найдет, но сердце уже забилось. Что это, интуиция?

«Оленька, у тебя слабое сердце. У тебя больное сердце. Береги себя».

Оля достала из ящика пухлую медицинскую карту. На обложке из рыхлого, рассыпающегося в руках картона подпись: «Дубровская О.».

Дубровская О.

Оля раскрыла медицинскую карту на первой странице. Родилась в 1972 году.

Оля так часто видела этот предмет в детстве. Она была уверена, что это ее карта. Но… Оля Дубровская точно не родилась в 1972 году. Уж в чем в чем, но в этом-то она была уверена! Оля стояла посреди комнаты, перелистывала карту, а пол под ее ногами словно бы проминался, делался мягким. «Оленька, у тебя слабое сердце. У тебя больное сердце. Береги себя».

Надо поговорить с родителями. Надо у них спросить. Не выпуская из рук пухлую карту, Оля на ватных ногах вышла из спальни. На кухне мама мыла посуду, а отец читал газету «Антенна».

– Проснулась, соня? Какао будешь?

На самом деле Оля терпеть не могла какао. Ни одну чашку она не могла допить даже до середины. Но она никогда не говорила об этом маме. Она же старалась, делала. Нельзя же ее обижать.

Оля села за стол. Папа отложил газету и снял очки.

– Как дела в школе, Оленька?

Запахло кипяченым молоком. Оля терпеть не могла подогретое молоко, но пила. Мама говорила, это полезно.

Саша увлекся Лерой Халисовой, хотела сказать Оля. Это моя одноклассница, темненькая такая. Она меня терпеть не может, и я ее тоже. Я отбила у нее подруг, главных стервочек десятого «А». Меня они бесят, но приходится с ними общаться. А еще мы создали «группу ненависти», посвященную Ане Красун. Ну, той самой Ане из одиннадцатого «А», Сашиной однокласснице. Она всем нам надоела до чертиков.

Вслух же Оля сказала:

– Все хорошо.

Мама поставила перед Олей чашку какао.

– Пойду телевизор смотреть, – объявил папа.

– Мам.

Когда папа ушел, Оля протянула маме медицинскую карту.

– Это ведь не моя карта. Тут написано – 1972 год рождения. Это же не я.

– Ошибка! – мгновенно ответила мама, даже не открыв карту.

Как-то слишком быстро. Как будто она ждала этого вопроса.

– Это твоя карта, – добавила мама. – С годом рождения просто напутали.

– На двадцать лет?

– А что не так? В цифре ошиблись, не стали исправлять. Оленька, на тебе лица нет. Ты из-за этого так переполошилась? Тебе нельзя волноваться.

В этот момент что-то внутри оборвалось. Как будто перерезали трос, и Оля в тесном лифте полетела вниз, в темную бездну.

Мама никогда не расскажет правду. Бесполезно даже спрашивать. Оля встала со своего места, чашку с недопитым какао поставила в раковину.

Она заперлась в своей комнате. Включила компьютер, дождалась загрузки. Она смотрела на экран, но видела лишь расплывчатые силуэты. Так она просидела довольно долго, невидящими глазами глядя в монитор. Родители стучали (мама, кажется), просили открыть, но Оля не реагировала. Оля слышала их голоса из гостиной. Они о чем-то довольно громко переругивались. Наконец мама сдалась, и в спальню постучался папа.

– Оленька, открой.

И Оленька открыла. И папа рассказал обо всем. Оказывается, у Оли была старшая сестра. Ее тоже звали Олей Дубровской. Она родилась в 1972 году и умерла от порока сердца в пять лет. Это ее фотографии Оля нашла в ящике.

– Почему не рассказали о ней раньше? – спросила Оля.

– Ты только не обижайся, – ответил папа. – Мы хотели как лучше. Тебе нельзя волноваться. У нее был тот же диагноз, что и у тебя. Порок сердца. Коарктация аорты. Мы ее потеряли. Не уберегли. А тебя потерять не можем. Мы тебя любим.

– Пап, уйди, пожалуйста.

– Я все понимаю. Хорошо. Тебе что-нибудь нужно?

– Мне нужно, чтобы ты ушел.

Папа вышел из комнаты, осторожно притворив за собой дверь. Оля же легла на кровать прямо в домашнем халате. Не прошло и минуты, как она забылась глубоким, но тревожным и дерганым сном. Ей снилась маленькая старшая сестра, так и не ставшая взрослой. Оля Дубровская номер один.

Всю субботу она проспала. Проснулась уже ближе к вечеру, поела маминого супа, вернулась в спальню и снова заснула.

А в воскресенье ее разбудил отчаянный стук в дверь. Оля кое-как вылезла из-под влажного одеяла, наморщив нос из-за прелого запаха немытого тела – Оля была в душе позавчера. Часы показывали 8:05. Шторы были плотно задернуты, но Оля знала точно – за окном темнота. Кругом темнота.

Мама, не переставая, стучала в дверь.

– Ну чего тебе?

Оля открыла дверь и так и застыла на пороге. Мама в коридоре была не одна. Рядом с ней, какая-то очень злая и расхристанная, в мятой толстовке, явно домашней, стояла Света Фирсанова.

– Тут вот к тебе подруга, – сказала мама, отступая в угол.

– Здрасть.

Фирсанова бесцеремонно зашагала к компьютеру, усадила себя за стол, как будто это была ее комната. Как будто свою, а не Олину розовую пижаму она рассеянно скинула на пол.

– Свет, что происходит?

– Ты серьезно? – не оборачиваясь, спросила Света. – Ты прикалываешься? Ты реально прикалываешься? Где у тебя компьютер включается?

– Зеленая кнопка. Я вчера весь день спала. Приболела.

Наконец Фирсанова включила компьютер.

– Дубровская, ты присаживайся. Возьми стул. Работы предстоит до фига.

– В смысле?

– В смысле, в смысле. В коромысле! Чё ты заладила? Тут такое случилось. Я тебе сейчас все расскажу, и не дай бог ты сопли распустишь. Вот не дай бог!

26 января, в понедельник, одиннадцатый «А» пришел в школу не в полном составе.

Едва переступив порог, с рюкзаком за плечами и сменкой в руках, Саша понял: что-то не так. Он переобулся, повесил куртку в раздевалке – ощущение беды не отпускало. Только он вышел из раздевалки, как его поймала Люда Евдохина, староста их одиннадцатого «А».

– Сашка! Пошли на второй этаж в кабинет истории! Нас и одиннадцатый «Б» собирают на классный час!

Евдохина, расхристанная, запыхавшаяся, словно бежала стометровку, излучала тревогу. Обычно спокойная и рассудительная, сейчас она являлась человеческим воплощением пресловутой красной кнопки. Тут только Саша понял, что не так – слишком тихо. Прежде по вестибюлю носилась, оглашая пространство громким визгом, малышня. Теперь же они все словно куда-то подевались. Школа вымерла. Было так тихо, что Саша слышал, как к вискам приливает кровь.

– А что случилось-то, Люд? – спросил Саша, пытаясь догнать старосту, которая с фантастической скоростью зашагала по направлению к лестнице.

И тут она так резко остановилась и обернулась, что Саша чуть в нее не врезался.

– Как что? Как что? Зарубин, ты что, в танке? Аня Красун умерла!

Это что, шутка? Розыгрыш? Постановка? Бред какой-то! Кто тогда будет петь на концерте Восьмого марта? Люда зашагала по линолеуму, отстукивая время громкими каблучками. Нет, серьезно. Этот бред надо прекратить. Раз уж проснуться не получается.

– Евдохина! – Саша похлопал Люду по плечу. – Я не понял, что случилось с Аней?

Люда остановилась.

– Зарубин, ты дурак? Красун умерла.

– Но как?

– Покончила с собой!

Ужасная новость оглушила Сашу до такой степени, что ему стало физически больно, как будто в самом деле кто-то ударил его по голове. Он бежал за Евдохиной, даже не пытаясь ее догнать, а перевести дыхание смог только тогда, когда они зашли в кабинет и он сел на свободное место возле стены. Аня Красун умерла. И не просто умерла, а ушла из жизни добровольно. Покончила с собой. Какая-то часть Сашиного сознания смогла воспринять эту информацию, но целиком в его голову она не поместилась.

– Уважаемые ученики одиннадцатого «А» и одиннадцатого «Б», – сказала Тамара Васильевна, биологичка, классная руководительница одиннадцатого «А».

Она подбирала слова, словно камешки, из-за чего ее речь звучала неуверенно.

Учителей было трое: Тамара Васильевна, Инга Алексеевна, математичка, классная одиннадцатого «Б», и Эльвира Александровна, физичка десятого «А». Они стояли у доски, растерянные, и походили скорее не на учителей, а, наоборот, на учеников, которых вызвали отвечать перед всем классом.

За учительским столом разместился светловолосый парень в очках, одетый в строгую черную водолазку. Он внимательно изучал какие-то документы и, погруженный в чтение, казалось, не замечал, что происходит вокруг. Ученики одиннадцатого «А» и одиннадцатого «Б» сидели тихо. Странная и страшная тишина, вызванная молчанием как минимум тридцати человек. Слышно было, как гудят лампы дневного света и где-то далеко в школьном дворе, практически на другой планете, переругиваются рабочие, расчищающие снег.

– В нашей школе, – продолжила Тамара Васильевна после небольшой паузы, – произошла невиданная, неслыханная трагедия. Думаю, вы уже об этом знаете. В пятницу, 23 января, погибла ученица одиннадцатого «А» Красун Анна.

Задние ряды, где в основном сидели парни из одиннадцатого «Б», очевидно, не знавшие, что произошло, издали протяжный сочувственный стон.

Слово взяла Эльвира Александровна.

– Анна погибла, совершила самоубийство. Это произошло в 22:30. Мы знаем точное время, потому что ее видел мужчина, сосед, который только-только припарковал свою машину и шел по направлению к подъезду. Он-то и позвонил в скорую. Потише, пожалуйста.

Все загалдели. Саша потер виски – в глазах потемнело, уши заложило. На краткий миг ему показалось, что он находится глубоко под землей. Six feet under. Аня Красун покончила с собой? Та самая Аня, звезда школы, которую ненавидели, его одноклассница… уже мертвая? Бред какой-то! Все происходящее – розыгрыш. Спектакль. Ане стало скучно, и она решила вывести свою популярность на новый уровень.

– В милиции сказали, что все происходило так, – продолжила Эльвира Александровна после того, как все немного утихли. – Вечером в пятницу Аня и ее мама сидели на кухне, смотрели телевизор. Потом Аня, сказала, что у нее болит голова, и ушла в свою комнату. О том, что ее дочь погибла, мать узнала только после того, как в дверь позвонил сотрудник милиции. Никаких предсмертных записок Аня не оставляла. В данный момент проводится доследственная проверка. Возможно, будет возбуждено уголовное дело.

В этот момент блондин в черной водолазке поднял голову, поправил очки, отложил в сторону классный журнал, который до этого внимательно изучал, и поднялся со своего места.

– Васильев Андрей Викторович, дознаватель ОВД района Тропарево-Никулино. Я провожу доследственную проверку по делу Красун. При наличии свидетеля данного происшествия версия убийства, равно как и версия несчастного случая, исключается. Осмотр места происшествия также был произведен. Пострадавшая… погибшая действительно совершила самоубийство. Предсмертной записки не нашли. В случае обнаружения признаков доведения до самоубийства вашей одноклассницы будет возбуждено уголовное дело по статье 110 УК РФ.

Голос у него был вкрадчивый и спокойный, и говорил он с мягкой, совсем не милицейской (как показалось Саше) интонацией. Прежде он никогда не общался с милиционерами, и он почему-то был уверен, что они все как на подбор жесткие и суровые, как герои сериалов. Но эти жуткие слова: «доследственная проверка», «уголовное дело», «самоубийство»…

– Уважаемые учителя, мне нужно будет поговорить с каждым учеником по отдельности. Мы просто пообщаемся, чтобы я понял, какая вообще была обстановка в классе. Присутствие учителей не требуется.

– Хорошо, Андрей Викторович. Одиннадцатый «А» и одиннадцатый «Б», выйдите все в коридор. Вы по одному будете вызывать?

– Да, сначала класс «А», потом «Б».

Андрей Викторович снова сел за стол и открыл журнал одиннадцатого «А».

– Авдеева Алина присутствует?

– Алин? – растерялась отчего-то Тамара Васильевна.

Алина Авдеева присутствовала. Оба класса вышли в коридор, оставив Алинку наедине с дознавателем.

– И никуда не уходите, – напутствовала всех Тамара Васильевна, сама направившись в учительскую. – Чтоб вас потом по всей школе не искали!

После разговора с дознавателем – он, кстати, в самом деле оказался приятным парнем («Ну, Саш, рассказывай, учишься хорошо?» – «Хорошо. Я отличник». – «В Аню был влюблен?» – «Нет. Мне другая девушка нравится») – Саша понял, что ему срочно надо найти Леру. Он спустился на первый этаж, к раздевалкам, и, пока шел, успел настрочить Лере сообщение: «ЛЕР, ТЫ В ШКОЛЕ? МНЕ ПОГОВОРИТЬ НУЖНО!» Ответ от Леры пришел почти сразу: «САШ, Я ВОЗЛЕ КАБИНЕТА ПСИХОЛОГА. ПРИХОДИ».

Кабинет психолога располагался в том крыле, где училась начальная школа. Саша поднялся на второй этаж и в предбанничке между дверью, которая вела за кулисы актового зала, и кабинетом психолога обнаружил Леру.

– Ой, Саш! – вместо приветствия сказала она.

Видок, конечно, у нее был тот еще: бледная, с заспанными и, кажется, заплаканными глазами и ввалившимися щеками, она, кажется, вообще не спала.

– Ты как? – спросил Саша, так и не решившийся обнять Леру.

Он хотел. Но испугался, что это будет неуместно.

– Ох… У нас только что классный час был. С психологом.

– А дознаватель с вами не разговаривал?

– Не-а.

– А у нас был. Классный парень, кстати, мне понравился. Я думал, что он будет типа наезжать, давить, как при допросе, а мы просто пообщались. Девчонкам нашим явно понравился. Ох, что я несу! У нас же одноклассница умерла!

Лера закрыла лицо ладонями и сползла вниз по стене. Пальцы утонули в волосах.

– Что теперь с нами будет? – Лерин голос зазвучал глухо.

Саша присел на корточки, чтобы быть с Лерой на одном уровне.

– Я не знаю. Все в таком шоке. Я до сих пор поверить не могу. А главное, про «группы ненависти» никто не заикается.

Лера убрала руки от лица и поерзала, пытаясь сесть поудобнее.

– У нас на классном часе Ирина Евгеньевна плакала: «Ой, Анечка, ой, как ты могла, тебе бы жить да жить». А мне так хотелось поднять руку, не дожидаясь разрешения, встать со своего места и все ей рассказать. Почему я этого не сделала?

– Лер, вас тоже отпустили? На три дня?

– Да, – всхлипнув, хотя она вроде не плакала, сказала Лера.

– Я так спать хочу, ты не представляешь. Приеду домой, завалюсь в кровать – и на три дня!

– И я.

– А чего домой не идешь?

Суставы заныли. Саша поднялся с корточек и протянул Лере руку, чтобы она тоже встала. По ногам прокатилась колючая волна.

– Маму жду. Она должна за мной приехать. Она тоже в шоке. На автобусе я ехать не хочу. Пойдем вниз, что ли, к раздевалкам? Я на лавочке посижу.

Они спустились вниз, Саша уже было пошел в раздевалку за курткой и сменкой, но тут его словно молнией ударило. Он вернулся к Лере, которая сидела в одиночестве на лавке и невидящими глазами смотрела в экран своего телефона.

– Лер, чуть не забыл. Хотел вот что спросить. А ты не видела Ольку? Ну, мою Ольку. Дубровскую.

Лера подняла от экрана пустые глаза.

– Нет, Саш, не видела. Оля Дубровская и Света Фирсанова не пришли сегодня в школу.

– Сашенька, я понимаю, что тебе нужно время, чтобы пережить эту новость. Отдохни, дорогой.

Впервые в жизни бабушка разрешила Саше не заниматься уроками. Аня не была единственной самоубийцей школы. Пару лет назад покончила с собой Субботина, она тогда училась в седьмом классе, в прошлом году пыталась самоубиться Афанасьева из десятого «Г», года четыре назад восьмиклассник пролез на территорию «Синего зуба» и чуть не погиб. Но то были обычные школьники, не звезды. Эти истории уже подзабыли. И уж точно никто не додумался распускать старшеклассников на три дня из-за какой-то Субботиной.

И Саша начал отдыхать. Он запирался в своей комнате, в одежде ложился на кровать, брал с собой плеер и наушники и лежал так часами, слушая музыку и пялясь в потолок. В интернете он нашел какую-то совсем экстремальную музыку, какой-то безумный дэт-метал, который в нормальном душевном состоянии слушать не стал бы, и гонял эти треки по кругу; перестал мыться и чистить зубы, а из своей берлоги выбирался лишь для того, чтобы поесть. На третий день, когда Саша, лежа на кровати, слушал душераздирающую музыку и предавался душераздирающим мыслям, в его комнату зашла бабушка.

– Саш, ты бы хоть помылся. Я, конечно, понимаю, что ты скорбишь, но после тебя комнату проветривать нужно.

И Саша выключил музыку, положил плеер на письменный стол и отправился в ванную, где нехотя принял горячий душ. «Завтра в школу, – подумал Саша, вытираясь мохнатым, но кое-где полысевшим полотенцем. – Глаза б мои там никого не видели. Кроме, конечно, Леры. Лера – хорошая». Хотя бы за это стоило сказать спасибо Ане Красун. Три дня, проведенные на кровати с плеером, как бы печально это ни звучало, были лучшими в Сашиной жизни.

На похороны Красун Саша не пошел, сочтя это лицемерием. В четверг, после трех дней отдыха, он вернулся словно бы не в свою школу, а в другое учебное заведение. Любопытно, отметил он, как смерть все меняет. Меняет и наделяет смыслом любые, казалось бы, самые обыденные вещи. Например, новогодний школьный концерт, где покойная Аня спела аж пять песен, оказался прощальным.

На алгебре в кабинет зашла Тамара Васильевна, классная руководительница.

– Не вставайте, ребят, – заговорщическим шепотом попросила она, когда по классу пошла волна, – не вставайте. Я на минутку. После уроков зайдите в кабинет биологии. Потише, пожалуйста. У нас будет классный час. Семенов и Авдеева, РАЗГОВОРЧИКИ! Как вам не стыдно болтать, когда ПОГИБЛА ВАША ОДНОКЛАССНИЦА! На классном часе мы посмотрим с вами новогодний концерт. В знак памяти о нашей дорогой Ане.

– А это теперь навсегда, да? – спросил Сашин сосед по парте, флегматичный увалень Гриша Васин. – Мы обречены?

«Это теперь навсегда», – подумал Саша, но вслух этого не сказал. Он просто кивнул Грише в ответ – побоялся навлечь гнев биологички, которая и без того была на взводе. И все были на взводе, все понимали – случилась трагедия. Вместо звонков сегодня играла любимая Анина I believe I can fly, и то ли тот, кто это придумал, совсем не знал английского, то ли он обладал каким-то запредельным уровнем цинизма, Саша так и не решил для себя.

«САША, ПРИВЕТ! – написала ему Лера после третьего урока. – ТЫ КАК?»

Хреново. Очень хреново. Хреновей некуда.

Лера нашлась на первом этаже. Она сидела на лавочке напротив раздевалки, и вид у нее был, прямо скажем, не учебный.

– Саш, я должна тебе кое-что рассказать. Посидишь со мной?

Лерин взгляд блуждал где-то далеко-далеко. Непривычно, обычно она смотрела в глаза. Что-то в этой девчонке поменялось… надломилось. Саша боялся признаться в этом самому себе, но он начал испытывать к ней… вот как это сказать? Как эту эмоцию объяснить, не скатываясь в розовые сопли или там песни Максим? Нежность?

Какие у нее красивые волосы, блин. И как они блестят в свете электрических ламп. А еще – Лера, когда задумывается, еле заметно облизывает верхнюю губу кончиком языка. А еще она прикусывает внутреннюю поверхность щеки. Неужели так можно, а? Неужели можно вот так, без зазрения совести, пялиться на красивую девчонку? Еще совсем недавно Саша не мог себе даже представить такое. А теперь он пялился – и ему за это ничего ее было. Подумать только – Саша и девчонка из высшей лиги.

Лера сжала ладонями виски, как будто у нее болела голова.

– Саш, твоя однокла… ну, она… короче, Аня погибла из-за меня!

– Что? Лер, с чего ты это взяла?

Так вот из-за чего она… из-за чего на ней лица нет. Саша снял очки и протер их краем рубашки, потом снова надел. Фу, так противно – ладони вспотели, стали липкими, а за шиворот словно ушат холодной воды налили, вот как это возможно?

– Эта группа во «ВКонтакте». Ну, «Все ненавидят Аню Красун». Это я скинула ей ссылку.

– А з-зачем? Ой, блин.

В этот момент заиграл припев ненавистной I believe I can fly. Саша мысленно пожелал автору этой песни провести остаток жизни в тюрьме.

– Я хотела, чтобы она знала. Чтобы она знала, какие люди ее окружают. И была с ними осторожней. Урок начинается. Саш, ты идешь?

– А? Ой, а что сейчас у нас… Алгебра. Нет, не хочу.

– А у меня литература. У нас «Война и мир» начинается, а я ни хрена не читала. Я не пойду. Если спросят, скажу, что не смогла из-за Ани. Типа, скорбела.

– Да, Аня подарила нам превосходную отмазку. Интересно, как долго она будет срабатывать? Что ж, если во имя святой Анны мы прогуливаем уроки… пойдем, посмотрим на иконостас?

– Блин. Так странно. Пойдем.

Стену памяти устроили на первом этаже, прямо напротив входа. Приволокли из какого-то кабинета парту, разложили Анины фотографии, а над партой повесили стенгазету с огромной надписью: «Мы любим Аню Красун!» Кругом сердечки, цветочки, блестки. Кто-то уже натащил мягких игрушек.

– Мы любим Аню Красун. Саш, мне иногда так хочется обо всем рассказать.

Лера, стоявшая вполоборота, внимательно изучала стенгазету, даже водила пальцем по шершавой поверхности бумаги, видимо, чтобы убедиться, что все по-настоящему.

– У нас доказательств нет. А все молчат.

Как там говорил дознаватель? Доведение до самоубийства? Что ж, никакого уголовного дела не было возбуждено. Аню никто не доводил до самоубийства. Аня сама. А все потому, что единственная улика, которая могла бы доказать причастность учителей и учеников к «происшествию», была уничтожена. Подписывайся, если тоже ненавидишь.

Лера повернулась к Саше:

– Сегодня четверг. Английский?

– Д-да, если хочешь, – с трудом скрывая волнение, ответил Саша. – А ты точно хочешь?

– А ты?

«Что-то происходит», – понял Саша. Что-то происходит. Прямо здесь и прямо сейчас. Что-то, что нельзя объяснить словами. Но витает в воздухе. Вот стоят они вдвоем, кругом расклеены фотографии погибшей девушки. Но думают они не о смерти. Не только о смерти. Саша был уверен, что и Лера чувствует… но как понять, что она чувствует?

Их двое против всех, вот в чем дело. Двое против всех.

– Я тоже хочу. Я приеду сегодня. Сто сорок четвертый, как обычно.

– И ты опять в дороге будешь слушать музыку? «Дефтоунс» или «Пантеру»?

– Нет. Не буду.

«Не для того я занимаюсь английским с одной из самых красивых девчонок школы», – хотел сказать Саша, но постеснялся. Лера и без него знает, какая она.

На перемене между шестым и седьмым уроками случилось то, к чему Саша не был готов. Его окликнула Олька:

– Саш, постой! Ну постой! Эй!

Саша остановился посреди коридора. На краткий миг он почувствовал себя утесом, а мелких шестиклашек, невесть откуда взявшихся, – волнами. Они шумели так, что хотелось заткнуть уши. Лиля дура, хвост надула! Сам дурак! Кто последний, тот лох! Пацаны, погодите, у меня сеструха купила билет на Евровидение! Врешь, придурок!

– Саш, ты на выпускной идешь? – спросила Оля.

– Какой выпускной?

Так, лучше не вникать. Пусть слова останутся просто словами, формой без содержания, сосудом, в котором нет жидкости. У слова «выпускной» был какой-то смысл, но для Саши он остался непостижимым. Как и то, что выпускных в конце января не бывает. В Сашиной голове все настолько смешалось, что в какой-то момент он подумал, что Олька приглашает его на Евровидение.

– Который завтра будет, – объяснила Оля, но понятнее от этого не стало.

– Нет, – ответил Саша и покачнулся, это в него в очередной раз врезался шестиклассник. – Что за выпускной-то? В январе?

– Девчонки из одиннадцатого «А» и одиннадцатого «Б» организовали. В память об Ане. Она же не сможет побывать на настоящем выпускном.

– Ну и бред.

– А я пойду. Меня девчонки пригласили.

– Какие? Твои новые подруги?

– Саш, давай отойдем к подоконнику.

Саша схватился за подоконник, как утопающий за доску, и прижался виском к холодному окну. Школу, казалось, бултыхало в разные стороны, как при шторме.

– Оль, ты напрасно считаешь эту троицу подругами. Поверь, на самом деле они тебя человеком не считают.

– Ты правда так думаешь? Или это ты не считаешь меня человеком? Только честно.

Внезапно наступила острая и болезненная тишина. Шестиклашки куда-то делись, оставив после себя звуковой вакуум.

– Мне не нравится, как ты изменилась, – вытолкнул из себя Саша.

– Тебе не нравится, что у меня появился другой круг общения?

– Дело не в этом. Или в этом.

Саша словно бы споткнулся о собственные слова, запнулся, и вот они, точно маленькие кусочки гравия, поскакали по рыжему школьному линолеуму.

– Оль, ты косвенно приняла участие в травле Ани Красун! Она покончила с собой из-за вашей группы!

Оля внимательно, не мигая, уставилась на Сашу. Только сейчас он заметил, что у нее, вообще-то, накрашены ресницы. Прежде она презирала макияж и девчонок, которые красятся.

– Саш, чтоб я от тебя этого не слышала. – Оля говорила тихо, но твердо, и интонацией напомнила бабушку. – Аня Красун ушла из жизни. Она покончила с собой. Мы не знаем, что происходило в ее голове в тот вечер. Мы тут ни при чем.

В этот момент Саше захотелось откашляться.

– Дознаватель проводил проверку и ничего не нашел. Никто не доводил Аню до самоубийства.

– Дознаватель видел группу? Или кто-то все заблаговременно стер?

– Саш, я не понимаю, о чем ты.

– Оль, ты не была такой раньше!

– Ты тоже. И, Саш, давай по-честному. Тебе не нравится, что я дружу с девчонками. Мне не нравится твое общение с Халисовой.

Скорее всего, при упоминании Лериной фамилии Саша покраснел. Он не мог себя видеть, поэтому не был уверен, но ему точно стало жарко. Лицо словно бы начало плавиться.

– Скажи честно, она тебе нравится?

– Нет. – Саша еле выдавил из себя очевидную ложь. К этому моменту он уже был готов ходить за Лерой, как щенок. – У меня с ней только английский.

– Хорошо. И помни, что я тебя предупреждала. Будь осторожен. – Оля опустила голову и, видимо, решив закончить монолог эффектной фразой, произнесла исподлобья: – Но Саш, помни. Если тебе станет больно, очень больно, я всегда буду рядом. Я буду рядом, когда эта девушка разобьет твое сердце.

Поздно вечером, уже лежа в кровати, Саша решил проверить телефон и увидел, что Оля написала ему длинное смс.

«Саш, если хочешь, давай с тобой пообщаемся. В моей жизни произошло кое-что очень плохое. А с родителями я это обсудить не могу. Мне вообще не с кем об этом поговорить. Найди меня завтра в школе, пожалуйста».

Саша положил телефон на тумбочку. Никакого желания разговаривать с Олей у него не было.

Ее действительно пригласили на выпускной. Разумеется, никаким выпускным это мероприятие не являлось – просто в актовом зале устроили мини-концерт с угощениями в память о погибшей звезде школы. «Аня не сможет принять участие в настоящем выпускном, – так объяснила автор идеи, ученица одиннадцатого "А" Надия Каримова, – поэтому мы сделаем небольшой праздник для нее. Всем девочкам просьба быть в платьях».

Олю, разумеется, не позвали бы, если бы не ее новые подруги. Как это, оказывается, захватывающе – быть в центре внимания.

В четверг вечером, накануне «выпускного», Оля в своей комнате примеряла платье. Родителей не было дома, они уехали в театр на какую-то премьеру, а значит, раньше полуночи не вернутся.

Да хоть бы они и вообще не возвращались.

Родители… Раньше Оля никогда не сомневалась в том, что они ее любят. Единственные люди на земле, которые ее любят просто за то, что она есть. А оказалось… а оказалось, что она всего лишь копия давно умершей старшей сестренки. Если бы она, другая Оля Дубровская, первая Оля Дубровская, лучшая Оля Дубровская, не умерла в пять лет, этой Оли не случилось бы. Нет, папа уверял, папа клялся и божился, что он любит Олю, и мама тоже, «Оленька, мы тебя любим, мы несем за тебя ответственность», но Оля больше не верила.

Оля больше никому не верила.

Она проживет короткую жизнь. «Спасибо, мам. Спасибо, пап. Эта жизнь будет дольше, чем у дурехи Ани Красун. Здоровой истерички Ани Красун. Раньше здоровой, а теперь мертвой».

И, когда Оля умрет… Хотелось бы, чтоб в честь нее тоже организовали выпускной.

Оля стояла перед огромным зеркалом, поправляя воротник скромного, в общем-то, клетчатого платья. В этом платье, привезенном мамой из Будапешта, Оля должна была пойти на выпускной в девятом классе, но не пошла. В девятом классе с ней не дружил никто, кроме чокнутой Блаженовой. По правде говоря, сейчас, когда все так изменилось, Оля немного стеснялась того, что когда-то общалась с главным аутсайдером класса. Подумать только, это было всего лишь год назад!

Оля вертелась перед зеркалом, гоняя в голове мысли, которые не решилась бы озвучить. Платье ей не шло. Боже мой, даже это платье ей не шло! Вот почему она носила эти дурацкие кардиганы, из-за которых ее чуть ли не в глаза называли библиотекаршей. В них хотя бы… не было видно, какая она, Оля, невзрачная и никчемная.

Бывали моменты, когда она ненавидела родителей за то, что они недостаточно постарались и не смогли создать нечто красивое. «Хрюша, она и есть Хрюша, – думала Оля, ощупывая свои пухлые щеки. – Хрюша с недоразвитой челюстью и пороком сердца. Ну надо же!» Оля просила у родителей брекеты. «Ну зачем тебе, Оленька. Брекеты – лишняя нагрузка на организм. А ты у нас и так самая красивая». В очередной раз они соврали. Им не привыкать.

Мальчикам, увы, нравятся красивые девушки. Раньше она думала, что Саша не такой. Что Саша в состоянии видеть содержание, а не только форму. Но увы… Он все-таки увлекся пустышкой Халисовой. Просто потому, что она красивая. Высокая, стройная, с точеным подбородком и крепкими скулами. Получается, он ничуть не лучше остальных ребят. Того же самого Овсянникова, например.

Вчера вечером Оля написала Саше смс. Он даже не ответил. Именно сейчас, именно тогда, когда он был по-настоящему нужен! Ни один человек во всем мире не понял бы того смятения, которое испытывала сейчас Оля. Ни один, кроме Саши, которого при живой и здоровой матери воспитывала бабушка.

Все из-за Леры. Все из-за этой дурацкой Халисовой.

В последнее время Оля очень часто думала о Лере. В своих фантазиях она представляла, как Лера попадает в аварию, и у нее остаются шрамы по всему лицу, и она теряет свои длинные волосы… но увы… не помогали даже фантазии. Халисова, которой достались от природы правильные черты, даже после аварии выглядела бы как красивая девушка со шрамами, а Оле в любом случае до нее как до луны.

Она присела на краешек кровати, неловко придерживая платье, чтобы сильно не помялось. «У меня всегда будет моя мертвая старшая сестра, которой не стало за пятнадцать лет до моего рождения. А раньше у меня был Саша. А еще я неизлечимо больна. Я проживу короткую жизнь. Боже, как это несправедливо!»

Оля в изнеможении откинулась на кровать, чувствуя, как приближается головная боль. Головные боли – это тоже из-за диагноза, все дело в плохом кровообращении. И так будет всегда. До конца жизни. «Береги себя, Оленька. У тебя слабое здоровье. Ты должна себя беречь».

«А еще я должна беречь Сашу, – подумала Оля, закрывая глаза. Голова начала шуметь, а перед глазами замелькали разреженные точки. – Я не должна допустить, чтобы Саша попал в беду. Я должна буду его спасти, даже ценой собственного здоровья. В конце концов, он мой единственный друг. Мой лучший друг».

На следующий день, перед тем как пойти в актовый зал, Оля зашла в кабинет английского к Майе Анатольевне.

– Ой, Олечка. Здравствуй. Какое красивое платье.

– Да, Майя Анатольевна. Я иду на… мероприятие.

– Знаю-знаю. В честь Анечки.

– Да. Но у меня есть еще минут десять. Майя Анатольевна, я хочу поговорить о Саше.

Майя Анатольевна даже зачем-то сняла очки и положила их рядом с собой на стол.

– Олечка, милая. Что-то случилось?

– Кажется, да. Знаете, я думаю, что Саша попал в беду. Его срочно надо спасать. Только вы сможете помочь. Я должна вам кое-что рассказать.

Все в школе – и учителя, и ученики – говорили только о погибшей Ане Красун. Все вспоминали, какая она была славная и талантливая и какой всемирной звездой стала бы, если бы не умерла. Все словно бы забыли о том, что еще месяц назад ненавидели Аню. Твердили как стихотворение: «…нам так жаль, нам так жаль…»

Лера себе места не находила. Чтобы хоть как-то успокоиться, она начала до крови расчесывать руки, а потом прятать царапины под рукавами.

Из головы не выходил их разговор с Женей Блиновой, мужиковатой школьной активисткой из одиннадцатого «Б». Все говорили, что Женя похожа на Земфиру[4], но Лере она больше напоминала Солнце из «Дома–2».

Разговор состоялся в начале января, сразу после новогодних праздников. Красун тогда еще была жива.

Лера тогда (дурочка!) очень хотела подружиться с Женькой. А почему бы и нет – девчонки совсем отвалились, да Лера и сама не хотела с ними дружить. Особенно после вечеринки у Куликовой, на которую ее не пригласили. Блинова была шустрой, веселой и чем-то даже напоминала Кристину Румянцеву. И, судя по всему, у самой Блиновой на Леру были далеко идущие продюсерские планы. На большой перемене она вытащила Леру покурить и, потирая руки, возбужденно произнесла:

– Лерка. Тут такое дело. Что, научилась затягиваться? Короче. Мы тут собираемся Красун скинуть с пьедестала.

– Чего?

– Она уже реально всем надоела. Ну сколько можно – на каждом концерте Анька со своим I believe I can fly. Но!

Тут Блинова очень глубоко затянулась. «Настоящая бандитка», – подумала Лера.

– Ее нужно будет кем-то заменить. Смекаешь?

– Нет.

– Лерка. Ну что ты за человек такой?

– Жень, если ты мне объяснишь, я, может быть, и пойму.

– Мы хотим заменить ее тобой. Из тебя сделать новую школьную звезду.

– Из меня?

Блинова сразу же закурила новую сигарету, которую она совершенно по-пацански подожгла от бычка.

– Почему бы и нет? Ты симпотная, намного лучше Аньки. Голос у тебя слабенький, но с тобой Иванчук позанимается. Да, е-мое, у Аньки тоже особо голоса не было. Если бы не Иванчук… Он же все песни переделывал под ее голос. Она не могла ничего спеть в оригинальной тональности! Тьфу. А строила из себя звезду. Ладно. Это же ведь была идея ее мамашки. Изначально это она всюду ее пихала. Хотела воспитывать ребенка-звезду. Короче. Мы тобой займемся. Репертуар тебе подберем. Только, матом прошу, пой на русском. Английский у тебя чудовищный. Поняла? Сможешь там что-нибудь, ну там «Ангелы здесь больше не живут», типа того что-нибудь.

– Жень, я боюсь, я…

– Да не дрейфь. И это… важный момент. Ты вроде с этим чудиком из одиннадцатого «А» общаешься, ну, как его, Сашей. Забудь. Не позорься. Если ты реально звездой станешь, тебе нужно будет нормального парня себе найти. Попробуй, кстати, с Иванчуком замутить. Он, конечно, не Роберт Паттинсон, но на первое время сгодится. Что, пошли в школу?

– Пошли, – отозвалась Лера.

А про себя подумала, что, пожалуй, не стать ей школьной звездой. И дружить с Блиновой больше не хочется. Она ничего не понимает, а вроде умная. Она совсем ничего не понимает. Никто ничего не понимает.

Вечером Лера зашла на свою страничку во «ВКонтакте», опубликовала свою фотографию, предварительно обработав ее черно-белым фильтром, и написала на стене:

Я КУРЮ, ЧТОБЫ ЗАБЫТЬ ТЕБЯ, НО НА САМОМ ДЕЛЕ ДЫШУ ТОБОЙ…

Саша должен понять. Наконец-то Саша должен хоть что-то понять.

Лерина жизнь менялась, но кое-что оставалось неизменным. Два раза в неделю – английский, строго по расписанию. Как-то Саша попросил показать компьютер:

– Покажи мне сообщение, которое ты отправила Ане в день ее гибели.

Лера открыла переписку. Саше хватило и взгляда, чтобы сказать:

– Лер, Аня не прочитала твое сообщение. Это значит, что ты нисколько не виновата в ее смерти. И скорее всего, к этому моменту она уже знала о «группе ненависти».

Если бы только Саша знал, какой груз снял с Лериной души! Хотя, скорее всего, он знал.

Наверное, именно с этого момента прежняя структура Олясаша окончательно распалась, явив миру нечто вроде Лерысаши. Именно с этого момента их общение стало постоянным.

Они переписывались в аське. В выходной мама и дурацкий Слава (Лера его по-прежнему терпеть не могла, и что-то ей подсказывало, что он тоже не испытывает к ней симпатии) зачем-то ездили за покупками в «Метро» и зачем-то Леру взяли с собой, хотя она не хотела, и всю дорогу она не выпускала телефон из рук, и каждую минуту раздавался этот ужасный звук оповещения, это жизнерадостное «ку-ку». Слава, сидя за рулем, ворчал, а Лере ужасно хотелось огреть его по затылку лопатой, но, к сожалению, в машине не было лопаты, они продавались в том самом «Метро» в деревне Картмазово, но до него еще нужно было доехать.

«Скорее бы понедельник», – неожиданно для самой себя подумала Лера. Нет, ей не хотелось в школу. Ей хотелось увидеть Сашу. Они болтали на каждой перемене – в коридорах, на лестницах, в каморке под лестницей, в школьном дворе, во внутреннем дворике, на крыльце, где Лера впервые поцеловала Сашу, а потом выслушала его гневную тираду. Они болтали как давнишние друзья. Это было прекрасно.

Лера тогда еще не знала, что тучи сгущаются. А они сгущались. Это означало – быть беде. Лера поняла это в один из дней, когда, вернувшись домой из школы, она застала маму совсем уж в плохом настроении.

– Лер, присядь, поговорим.

Лера послушалась.

– Я по поводу денег. Папина заначка. Лер, я в тот раз сказала, чтобы он отстал. Я не брала эти деньги. Я знаю, что эти деньги брала ты.

Ладони у Леры похолодели, а пульс ускорился, будто бы кто-то нажал кнопку быстрой перемотки.

– Скажи, пожалуйста, для чего тебе понадобились эти деньги? И сколько точно ты взяла?

– Я… – Лера застыла.

Отнекиваться было бесполезно. Мама все знала и все понимала.

– Я их взяла на английский.

Лера подумала о Саше. Ох, не хотелось его впутывать в эту дурацкую историю. Он никогда не спрашивал, откуда Лера брала эти деньги. Вероятнее всего, он думал, что это карманные расходы.

Вообще он сильно переоценивал Лерино финансовое состояние.

– Что?

– Я с мальчиком занималась… занимаюсь… английским. Прости. Я ему платила деньги как репетитору.

– Каким еще мальчиком? – Мамино лицо начало сереть.

Ух, она была злая.

– Не важно. Он просто очень хорошо английский знает, и я… Мам, это Саша, Саша Зарубин из одиннадцатого «А», внук Майи Анатольевны, англичанки.

И я его люблю, хотела добавить Лера.

Нет, не так.

И Я ЕГО ЛЮБЛЮ!

В последнее время Лера часто думала капслоком. А уж о Саше она думала постоянно.

– Лера! – Мама даже привстала со своего места. – Признайся честно, он вымогал у тебя эти деньги?

– Что?

Представить себе Сашу Зарубина в роли вымогателя Лера не могла.

– Мам, что ты!

– Лера! Я, конечно, знала, что ты не умная, но чтоб настолько. Скажи этому мальчику, чтобы он вернул все эти деньги. Это неслыханно просто! А если не вернет… Лер, я приму меры. Ты меня поняла?

Разумеется, Лера не стала говорить с Сашей о деньгах.

Они общались каждый день. Общались! Каждый день! И Саша сменил интонацию – теперь он все реже и реже подтрунивал над Лерой. Видимо, понял, что бесполезно. Теперь он больше слушал, чем говорил, – выходит, не только Лера изменилась. Саша тоже начал меняться. Это не могло не радовать. (По правде говоря, это было единственное, что Леру радовало в последнее время.)

Правда, один раз Лера все-таки заикнулась о деньгах. Ну как заикнулась – намекнула. Они сидели с Сашей в любимом месте под лестницей, там, где уборщицы оставляли свои ведра и швабры. Когда-то, еще когда Лера училась в средней школе, здесь была неофициальная курилка, но потом неофициальных курильщиков жестко разогнали, и воцарилось спокойствие.

– Саш, прикинь, моя мама узнала, что я плачу тебе за английский, – как бы между прочим произнесла Лера, украдкой наблюдая за реакцией.

– А, – рассеянно ответил Саша и быстро перевел разговор на другую тему.

И Лера перестала пытаться. Что ж, если Саша не хочет… Понятное дело, что ему это неприятно. Поэтому, чтобы не портить общение, которое только-только начало налаживаться, не стоит заводить разговор на эту тему. А мама… мама покричит и перестанет.

А дальше события начали происходить угрожающе быстро.

И Лера совершила ошибку, о которой потом очень долго жалела. Она же знала, что Майя Анатольевна – очень сложный человек. И что у Саши очень непростые отношения с бабушкой. И что за этим тянется какая-то совсем уж печальная семейная история. Знала же и все равно сделала то, что сделала. В воскресенье Лера сделала Саше сюрприз. Она купила тортик в магазине и решила зайти к нему в гости. В конце концов, почему бы и нет…

Типовой подъезд. Стены, выкрашенные тревожно-зеленой краской. Старенький лифт уносит на двенадцатый этаж. В руках – тортик от «Палыча». Лера еще думала, может быть, «Санчо» купить, «Санчо» был чуть дешевле, но тоже вкусный. В итоге купила от «Палыча».

Нетерпеливый звонок в дверь.

Трень-трень!

Трень-трень…

Минуту спустя дверь открылась, и на пороге показался… о, черт, показалась Майя Анатольевна. Ненакрашенная, заспанная, в каком-то ветхозаветном халате… Не такой она была в школе, совсем не такой…

– Барышня, вы кто?

От ее тона, от ее ледяного взгляда Лера стушевалась.

– Я Лера Халисова, учусь вместе с Сашей! Он мне с английским помогает. Вот, тортик принесла…

Взгляд Майи Анатольевны стал совсем уж невыносимым. Лере захотелось провалиться под землю. Исчезнуть… Вообще перестать существовать… Стереть отовсюду даже упоминание о том, что была такая Лера Халисова…

Она почувствовала в носу неприятное жжение. Ну вот, не хватало еще сейчас расплакаться!

– Я вас не знаю. Уходите.

В этот момент послышались шаги, и откуда-то из темных глубин квартиры возник Саша.

– Бабуль, я ее знаю. Это ко мне. Лер, з-заходи. Раздевайся.

Леру запустили в квартиру, к вящему неудовольствию бабули, и провели на кухню.

– Лера, ты что себе позволяешь, – громко зашипел Саша, но тортик на столешницу поставил.

Майя Анатольевна удалилась в гостиную, кажется, но Лера была уверена, что она подслушивает.

– А что? Мне нельзя?

– Бабушка с ума сойдет, если узнает, что мы общаемся, – тем же громким шепотом продолжил Саша.

– А что, она не знает? Тебе нельзя? В чем дело?

– Ни в чем. Я же объяснял, нам нельзя…

Тем не менее Саша поставил чайник.

– Сейчас попьем, и уходи. Поняла?

Жил Саша небогато, можно сказать, бедненько. Дешевенькая белая кухня, какая-то старая мебель, стол, покрытый клеенкой из «Фикс Прайса», даже окна не пластиковые, а обычные, деревянные. И это только кухня, Лера была уверена, что в остальных комнатах вообще мрак. Чуть позже, зайдя в ванную, пропахшую отстоявшейся сыростью и заставленную ведрами, тазиками и прочим барахлом, Лера окончательно в этом убедится. Фу! Они бы хоть освежитель для воздуха купили, честное слово! Лера выпила чашку чая, съела кусочек торта и, недовольная произошедшим и растерянная до кончиков волос, ушла. Непонятным осталось все это. Почему бабушка так настроена против нее, Леры?

Сашу очень часто спрашивали о родителях. Отвечать было трудно. Отца своего он не видел ни разу, в свидетельстве о рождении стоял прочерк, а мама… с мамой было все очень сложно.

Мама… мама Надя. Или просто, как говорила бабушка, «твоя придурочная мать». Да, она никогда не говорила «моя придурочная дочь». Бог создал и сам заплакал, добавляла бабушка.

Обстоятельства Сашиного рождения были покрыты тайной. Только когда ему исполнилось четырнадцать, бабушка рассказала ему, почему не признает маму Надю своей дочерью: «Саш, ты уже мальчик взрослый, многое понимаешь, так что слушай. Надюшка… Да… Она была особенным ребенком. Я никогда в этом не сомневалась. Надюшка – особенная. Одаренная. Поцелованная Богом. Она с детства умела хорошо рисовать. Могла бы стать второй Надей Рушевой. Неслучайно они тезки. И откуда она это брала только? Бывало, возьмет в руку карандаш, листочек бумаги, да любой клочок – ей не важно было, на чем рисовать. Какая фантазия у нее была, какие образы получались. Такой богатый внутренний мир, это у шестилетнего ребенка, понимаешь. Я не могла нарадоваться. Талант был, определенно. Талантище. Она в художественную школу ходила, и все преподаватели на нее молились. Поэтому я очень была рада, когда она в художественное училище поступила. Эх, если бы ей голову другую, все было бы по-другому. Не знаю, что с ней произошло. А хотя… знаю. Я виновата, что не уберегла. Знаешь… она делала только то, что хотела. Юность, влюбляться начала. Я, говорит, не могу, я творческий человек, мне вдохновение нужно. Дурочка! Я ей так и говорила, дурочка ты, а не творческий человек! Сначала выучись, работу найди! А иначе всю дальнейшую жизнь будешь обслуживающим персоналом. Тебе, художнице, это надо – быть обслуживающим персоналом? А она – нет, я любви хочу! И какие-то у нее были… романы. Со взрослыми мужчинами, с женатыми. А я ей – забеременеешь, пеняй на себя! На порог не пущу. Но это я так, сгоряча, конечно. Я ж ее любила. И она забеременела. Так плакала, как сейчас помню. Я, говорит, от ребенка избавлюсь. Не хочу я этого ребенка. Он мне всю жизнь сломает. А я ей – дура! Грех на себя брать – совсем ополоумела? Рожай! Еле убедила. Оставила она тебя. Родила, слава богу. Мужа себе нашла, переехала к нему в Апрелевку. Я же ей говорила – оставайся со мной, я тебе помогать буду. Ты ж ни черта не умеешь, ты ж ребенка держать не умеешь. А она мне – я с мужчиной жить хочу. А у него уже был ребенок. И ты. И она еще одного потом родила. Ну, ты знаешь. И как-то я к ней приезжаю, а тебе уже четыре года было. Вижу – а ты уже читать умеешь, не по слогам. И разговариваешь не как четырехлетний. А еще взгляд у тебя был, ох… словами не передать! Я аж за сердце схватилась. Сходила в книжный, купила тебе. Помнишь ты ее? Называлась "Тяпа", про собаку. Помнишь? Ты ее за час прочитал. И я не смогла. Говорю ей: он с тобой погибнет. Загубите вы его. Отдай мне Сашу, пожалуйста. По-хорошему, без лишения родительских прав. У тебя еще двое. Саше со мной лучше будет. И она сразу согласилась. И я тебя взяла».

Всю эту правду Саша узнал относительно недавно, все же детство он мучился в догадках. Поначалу мать приезжала к нему раз в месяц. Бесконечно красивая, ярко одетая, веселая, она громко и быстро говорила, активно жестикулировала, заливисто смеялась. Она влетала в квартиру и сразу заполняла собой все пространство, точно морская вода, ее сразу становилось много, очень много, ой как много, но Саше это поначалу нравилось. От нее пахло какими-то крепкими духами, и Саша только в подростковом возрасте сообразил, что это на самом деле был алкоголь.

В детстве же Саше очень нравилась эта шумная звонкоголосая женщина. Он не совсем понимал, что это – самый родной для него человек, что это его мама. Мама Надя была просто волшебной девушкой, невероятной, неземной, прилетевшей откуда-то с другой планеты, – мамой ее Саша не воспринимал, в роли мамы для него была бабушка Майя Анатольевна.

Но почему-то каждый раз после ухода этой праздничной женщины Саша очень горько плакал. Он не понимал, любит ли он ее, эту почти незнакомку, или нет. Она была прекрасной незнакомкой. Но почему-то каждый раз после расставания с ней нехитрая вселенная словно бы разрушалась, потом ее приходилось восстанавливать заново, и было очень больно, но Саша, разумеется, не мог бы сформулировать своих чувств.

– Саша, забудь ты про нее, – пыталась утешить его бабушка. – Твоя придурочная мать – плохой человек, очень плохой. Давай она больше не будет приезжать, чтобы тебя не расстраивать?

После этих слов Саша обычно начинал плакать еще сильнее.

Однажды, когда ему было уже шесть лет и он готовился к поступлению в школу (причем, судя по интенсивности бабушкиной учебной программы, планировалось, что Саша будет там учителем), он все-таки устроил истерику. Он держался весь день. А вечером устроил. А дело было так. Мама Надя приехала, и они пошли гулять. Был конец мая, солнечный и теплый. Они гуляли по проспекту Вернадского, как настоящие мама и сын, ели мороженое, пили газировку, а потом вернулись домой, и дома их ждал яблочный пирог, и дома их ждал вкусный чай в пакетиках, а потом они с мамой сели смотреть «Короля Льва» на видеокассете. Саша прежде много раз смотрел «Короля Льва», но с мамой Надей – никогда. Он всегда плакал, но в этот раз плакал сильнее обычного.

И отчего-то ему очень захотелось, чтобы мама Надя взяла его с собой. Он знал, что там, в Апрелевке, где жила мама Надя, у нее был муж и были другие дети. Ему хотелось бы с ними со всеми подружиться. Он почему-то был уверен, что все они будут ему рады. Он даже хотел принести им свою коллекцию альбомов с наклейками Panini, у него был альбом «Мир животных», почти полностью заполненный, и был альбом «Король Лев», и был альбом «Трансформеры», который ему не очень нравился.

И мама была согласна взять Сашу с собой. Вслух она, конечно, ничего не сказала, но Саша был уверен, что она согласна. Глазу у нее стали добрыми-добрыми и мягкими, как смородиновое желе.

Но бабушка запретила.

Она запретила, она сказала «нет», она сказала, убирайся из моего дома, она сказала, ты Сашу против меня настраиваешь, хотя мама Надя никого не настраивала, она сказала, попробуй только его забрать, она сказала, будь ты проклята, а мама Надя сказала, ненавижу тебя, и так они долго ругались, а Саша сначала просто плакал, потом начал рыдать навзрыд. И потом мама Надя засобиралась домой, в Апрелевку, где у нее были муж и другие дети, и вот она стояла в коридоре, обувалась, а она была в кроссовках, она зашнуровывала кроссовки, долго стояла, нагнувшись, долго зашнуровывала, и Саша стоял рядом с ней, вытирал слезы, смотрел и все ждал, ждал, когда она закончит зашнуровывать кроссовки, и выпрямится, и посмотрит на него, на Сашу, а бабушка стояла позади, скрестив руки на груди, и глаза у нее были (Саша не видел, потому что боялся обернуться, но знал точно) злые-презлые.

«Ну, пока, Сашуль». Мама натянула ветровку. Она накинула ветровку, потому что, хотя был и май и солнечно, на улице уже вечер, темнеет, а ей ехать далеко, в Апрелевку. Мам, возьми меня с собой! Ну пожалуйста. В ответ мама Надя как-то непонятно пожала плечами. Наклонилась, чтобы поцеловать Сашу, но Саша отпрянул и убежал в гостиную.

Мама ушла. Она, вероятно, вызвала лифт и уехала на лифте. Саша не успел попрощаться. А он и не хотел. С этого вечера мама стала приезжать реже.

– Твоя придурочная мать тебя не любит, – так объяснила бабушка. – Ты ей не нужен. Ты никому не нужен, кроме меня. Понимаешь.

Но Саша не понимал. Ему очень сильно (а он на тот момент уже понимал, что он урод) захотелось, чтобы и мама его полюбила, а не только бабушка. А мама все не приезжала. Кажется, она совсем забыла про Сашу. И вот однажды вечером (мама не приезжала уже целый год) Саша спросил бабушку, куда делась мама.

– Она умерла, Саш, – не моргнув глазом, ответила бабушка. – Твоя мать умерла.

Странно, но в этот раз Саша не заплакал. Он уже хорошо знал, что такое смерть. Смерть – значит уйти на тот свет. В тот год в их подъезде несколько человек ушли на тот свет. Саша знал об этом, так как видел на лестничных площадках гробы. Мама тоже ушла на тот свет. По крайней мере, она не разлюбила Сашу. Просто ушла.

Саше исполнилось двенадцать, когда бабушка призналась, что это был обман. «Мама жива, она просто не хочет тебя видеть». Это тоже был обман, но Саша узнал об этом намного, намного позже.

Всего лишь раз за свою жизнь Саша получил тройку по английскому. Это было, когда он учился в шестом классе. Была какая-то дурацкая самостоятельная, ничего особенного, но он в тот день не выспался, встал не с той ноги, был в плохом настроении, в общем, написал что-то наобум, да так и сдал, за что получил вполне заслуженный трояк. Юлия Михайловна сказала, это из-за невнимательности. Бывает. «Но в следующий раз, пожалуйста… Сначала прочитай задание, потом пиши. Понял? Сначала прочитай задание!»

Саша понял. Из-за невнимательности, ничего страшного. Вот только… Бабушку удар хватит!

Она так и говорила всегда: «Саш, в тебе очень много от твоей придурочной матери, ты очень на нее похож, никогда не забывай об этом. Она тоже все время витала в облаках, и вот, смотри, чем все закончилось. Будь сосредоточенным и собранным, Саша, будь внимательным, иначе…»

В тот день, когда Юлия Михайловна объявила оценки за самостоятельную, в тот день, когда Саша узнал, что у него тройка, в тот день, когда мир стал черно-белым и еще сделалось холодно, ужасно холодно, будто во всем мире отключили отопление, Саша решил вообще не идти домой. Бабушка расстроится, бабушка будет на него смотреть своими прозрачными светлыми глазами, полными сожаления, бабушка, возможно, начнет кричать, а кричит она не так, как другие, бабушка кричит еле слышно, бабушка кричит очень тихо, бабушка кричит так, что мороз по коже, ведь бабушка – это Снежная королева, и она умеет…

Нет, куда угодно, только не домой. Саша уже чувствовал этот озноб, он чувствовал, как по беззащитной коже бегут ледяные мурашки, он чувствовал, он боялся, он готов был умереть, он хотел умереть, только бы не идти домой. И до девяти вечера он слонялся по улицам, слонялся, пока окончательно не замерз, он промерз до костей, хотя на улице было еще тепло, и он захотел есть, и он очень захотел в туалет, хотя заходил в торговые центры, но это было не то, и он вернулся домой, несчастный, пристыженный, и он вернулся, а бабушка, оказывается, все уже знала.

– Сядь, – сказала бабушка, едва Саша переступил порог гостиной.

И Саша послушно сел в старое продавленное кресло. Сбоку от кресла стоял торшер с футуристическим абажуром, но бабушка включила очень яркий верхний свет, а торшер не включила, и Саша чувствовал, что под этим слепящим светом распадается на мелкие частички, а вот если бы отключить верхний свет и включить торшер, то это на какое-то время отсрочило бы Сашин полураспад.

– Что случилось, Саша? – очень тихо спросила бабушка.

– Я не знаю.

Саша и правда не знал. Он не соврал.

– Я поговорила с Юлией Михайловной. Она сказала, что в последнее время ты стал много отвлекаться. Что случилось?

Вместо ответа Саша пожал плечами.

– Саш, я не вечна. Я очень переживаю из-за тебя. Однажды я умру. А ты что будешь делать? Не огорчай меня, пожалуйста.

С того дня в Сашиной голове возникла нехитрая связка. Нельзя огорчать бабушку. Если он будет огорчать бабушку, она умрет.

Но он даже не догадывался, как сильно огорчилась бабушка из-за Халисовой. Она в буквальном смысле дошла до белого каления, и если раньше Саша думал, что это всего лишь фигура речи, то теперь он ясно убедился, что нет, не фигура, так бывает.

– Саша, кто эта девушка?

– Она Олина одноклассница. Десятый «А». Я помог ей решить контрольную по английскому. И вот она…

– Саша! Я навела справки об этой девочке. Я спросила у Тамары Васильевны, у Эльвиры Александровны… Все в один голос сказали: пустоватая, легкомысленная, ветер в голове. Неумная. Учится средне. Саш, она вскружила тебе голову?

– Нет, ба…

– А Оля знает о том, что вы дружите?

– Да, Оля зна… Ну, то есть мы не дружим!

– Не ври. Вас видели вместе.

– Ну, я говорю, я ей помо…

– Саш. Не увлекайся этой девочкой. Запомни, ты сейчас можешь совершить поступок, о котором будешь жалеть всю жизнь. Эта девочка – вертихвостка. Несерьезная. Зачем тебе такая? Зачем тебе такая, если у тебя есть Оля? Береги Олю! Она хрупкая. Она не переживет, если ты ее предашь. Оля – это единственное, что у тебя есть. Кроме меня, конечно. Но я умру. Мне много лет, Саш. Кто о тебе позаботится, когда меня не станет? Эта Халисова позаботится? Как только она зашла, виляя задом, я сразу поняла, на кого она похожа. На твою придурочную мать! Один в один, даже внешне, даже повадками. Скажи честно. Я тебе ничего за это не сделаю – тебе она нравится? Ты в нее влюблен?

– Нет, – ответил Саша, хотя внутри у него все горело.

И тут Саша (он готов был проклясть себя за эту мысль, но перестать думать ее он не мог) осознал: он ненавидит Олю Дубровскую. Забылись их бесконечные разговоры, забылись совместно просмотренные фильмы, забылись песни, которые они кидали друг другу на стену, забылись Том Йорк и Курт Кобейн, забылся Джим Джармуш, забылась «Алиса в Зазеркалье» (Халисова в Зазеркалье), забылось все, все забылось, все воспоминания провалились в бездонный колодец. Саша ненавидит Олю! Саша ненавидит еще вот это – Олюсашу! Будь проклята Олясаша. Честно, надоело! Фу! Оля – некрасивая, неинтересная, серая, скромная, подлая лицемерка.

Да ладно бы только это. Оля Дубровская вместе с популярными девочками из десятого «А» поучаствовала в том, чтобы убрать Аню Красун. А потом именно Оля, видимо, компанию ей составила Света Фирсанова, удалила «группу ненависти», замела все следы, будто ничего и не было. А потом ходила по школе с оленьими глазами, полными скорби, и участвовала во всех лицемерных мероприятиях.

А вот Лера. Лера была единственным человеком из школы, кому эта история причинила боль. Ну, не совсем единственным – был еще Саша.

Халисова. Ха-ли-сова… Халисова! Лера, Лерочка, Валерия. Само упоминание этого имени заставляло сердце биться быстрее, учащало пульс, запускало в организме такие процессы, о которых Саша и не знал бы, если бы не Лера.

День рождения инфанты.

Красавица и чудовище.

Принцесса и… свинопас?

Да быть такого не может!

Сам факт того, что Лера обратила внимание на него, на Сашу, на урода, пусть даже и в шутку, – да за это и умереть не жалко!

I’m a creep,

I’m a weirdo.

Но бабушка… Черт, бабушка никогда этого не поймет! Вот и приходится изображать кислую мину, хотя нутро будто каленым железом прожигает. Чуть позже Саша наберется смелости и расскажет бабушке все. Чуть позже. Наберется. Не сейчас. Сейчас не время расстраивать бабушку.

– Нет, ба, мне она не нравится. Мне нравится Оля.

«Мне не нравится Лера, – подумал Саша. – Мне она не нравится. Я, кажется, ее люблю. Кажется».

– Смотри у меня, Саш. Запомни, есть люди, которым на роду написано быть обслуживающим персоналом. Всегда. Эта Халисова именно такая. Будущий обслуживающий персонал. Если ты не прекратишь общаться с этой девушкой, я не переживу. У меня душа за тебя болит, Саш. Не расстраивай меня.

Дома Леру ждал не просто семейный совет – ее ждал настоящий военный совет. Мама и этот ее Слава сидели за столом, серьезные, как участники совета в Филях, и смотрели на Леру очень злыми глазами.

– Валерия. – Слава обращался к Лере исключительно полным именем, притом что сама Лера даже не знала, он Вячеслав, Владислав, Станислав или, к примеру, Ростислав какой-нибудь. – Твоя мама рассказала, что у тебя проблемы в школе.

– Нет, – поспешно ответила Лера.

В первую секунду она действительно не поняла, о чем идет речь.

– У тебя вымогают деньги?

– Что?

На какое-то мгновение Лере показалось, что у нее остановилось сердце. Это было так внезапно, так… немыслимо!

Немыслимо?

Может, он не Сашу имеет в виду?

– Это все очень. Серьезно. – Слава картинно вздохнул.

В тот момент Лере очень захотелось выцарапать ему глаза.

– Мы с твоей мамой поговорим с Мартой…

– Майей!

– Майей Алексеевной…

– Анатольевной!

– Пусть она примет меры.

– Майя Анатольевна, – сказала мама, – очень достойная женщина. Уверена, она не знает.

В висках застучало. Тук-тук, тук-тук, туктуктуктуктук. Лера хотела сказать, мам, не вздумай. Лера хотела сказать, мам, он все отдаст. Лера хотела сказать, мам, я, я устроюсь на работу. Лера хотела сказать, мам, не ходи в школу. Лера хотела сказать, мам, не ходи в школу, пожалуйста.

Лера не смогла вымолвить ни слова. Лера будто онемела. Ее язык стал таким огромным, как бывает при заморозке, когда дергают зуб, он словно бы перестал помещаться во рту.

Лера смогла издать только нечленораздельное мычание. Оглушенная новостью, она убежала в свою комнату.

Катастрофа была неизбежна, катастрофу было уже не предотвратить. Но Саша, Саша, Саша, Сашка, блин, что же будет, что же будет, что же будет?

Катастрофа!

Саша на кухне мыл посуду, а бабушка в гостиной смотрела телевизор. Слышалось приглушенное размеренное бормотание. Саша полностью ушел в свои мысли и, домывая последнюю тарелку, не заметил, как бабушка зашла на кухню, поэтому вздрогнул, когда она легонько коснулась его плеча.

– Представляешь, сегодня произошло кое-что интересное.

Саша кое-как вытер тарелку и поставил ее в шкафчик.

– Посиди со мной в гостиной, я тебе расскажу. Идем-идем, – поторопила бабушка, видя, что Саша замешкался.

Бабушка приглушила звук телевизора, надрывавшегося вечерними новостями.

– Опять эту передачу будут показывать. «Прожекторперестройки» или как там…

– «Прожекторперисхилтон», ба.

– Не важно. Мне не нравится. Саш, представляешь, сегодня в школу приходили родители этой твоей Валерии. Мать и отец. Такой мужчинка неказистый, что называется, без особых примет.

– Это отчим, скорее всего. Слава.

– Отчим? Ах, тогда все понятно. Они сказали, что ты ей денег должен.

Черт, черт, черт.

Лера о чем-то таком говорила, но Саша, как всегда, ее прослушал.

Деньги. Двадцать тысяч рублей. Саша прятал их в старом кошельке в кармане зимней куртки. Слава богу, бабушка не рылась в его вещах – не было у нее такой привычки. Она знала, что у Саши от нее не было и не могло быть секретов, ведь он был прозрачным, как стеклышко. Увы, она ошибалась.

С тех пор как Саша понял, что не хочет сдавать английский, он перестал быть тем самым прозрачным стеклом.

– Не должен. Лера платила мне за уроки английского.

– Я так и поняла. Так и сказала этим двоим: мой Саша вам ничего не должен. Ох, что началось. Мама-то все больше молчала, но вот отец… отчим. И в прокуратуру пойти обещал, и в суд. Я сказала – идите. Куда хотите, идите. Хоть к президенту Медведеву. Ну что за дикий народ, боже мой! Теперь я понимаю, в кого Лера такая.

Ох… каждый раз, когда бабушка произносила ее имя… А теперь у Леры, кажется, проблемы.

– Бабуль, я отдам Лере эти деньги.

– Не вздумай! Лера платила тебе за твой труд – с какой стати ты должен идти на попятную?! Саш, даже не переживай. Я всегда и во всем буду за тебя. Слышишь?

Уже поздно вечером, лежа в кровати и мучаясь от бессонницы, Саша написал смс Лере.

«Лер, пойдем в субботу погуляем. Мне нужно тебе кое в чем признаться».

Сон в эту ночь к нему так и не пришел. Он ворочался-ворочался, то укрывался одеялом с головой, то полностью из-под него освобождался, потел, страдал, закрывая глаза, считал овец, но заснуть не мог никак. Он должен во всем признаться Лере. К черту Дубровскую. К черту всех. Бабушка поймет и простит. Как она сказала: «Саш, я всегда буду за тебя, слышишь?» И Саша услышал. В конце концов, бабушка мне не враг. А Лера? Даже если Лера и поспорила с этой своей Куликовой, пусть. Глупо из-за этого обижаться. Главное, что такая девушка, как Лера (как там говорят? Пустоватая? Недалекая? Да пошли вы все!), такая девушка, как Лера, обратила внимание на такого, как Саша. По-другому и не бывает, но для Саши это шанс. Единственный шанс. Другого не будет.

В субботу они встретились возле метро «Юго-Западная». «Поехали в центр, – предложил Саша. – Погуляем. Там хорошо, Лер. А то надоел уже район». – «Ну поехали», – согласилась Лера.

Они вышли на станции «Университет». Они купили по мороженому в ларьке. Они присели на лавочку. Солнце припекало, как будто бы на улице был не апрель, а по меньшей мере июнь. Или даже июль. Чуть позже Саша поймет, что это был, возможно, лучший день в его жизни. И что потом будут разные дни, всякие дни – и солнечные, и пасмурные, и совсем черные, – но такого, как этот день, полный тихой влюбленности и ласкового солнечного света, больше не будет никогда. Лерины волосы (она избавилась наконец-то от черного траура и покрасила волосы в темно-каштановый цвет) блестели на солнце, а светлые глаза, казалось, отражали небесную синь. Саша так беззастенчиво пялился на свою спутницу, что заметил, и что радужка Лериных глаз имеет неравномерный цвет (в центре, ближе к зрачку, она светлее, а по краям – темнее), и что розовый блеск на Лериных губах затек и скатался неровными проплешинами, и что на носу осталось желтоватое пятнышко неразмазанного тонального крема… Да господи, какой бред, Лера была самой красивой девчонкой во вселенной, и счастье – какое робкое, совсем невозможное счастье – просто сидеть с ней рядом, смотреть, как она кончиком языка слизывает белые усы от мороженого и как она комкает тонкими пальцами цветастую обертку, чтобы потом выбросить в урну, и это – важно, а все остальное – не важно. И пусть окружающий мир летит к чертям собачьим, не жалко. «Пора, – сказал себе Саша. – Другого случая не будет. Пора!»

– Лер, я… не самый лучший парень, и вообще, у меня куча недостатков. Я иногда веду себя как высокомерная мразь… ну, кому я это объясняю, блин. Но ты мне очень нравишься, и я…

Лера, до этого сидевшая к Саше вполоборота, повернулась к нему и, продолжая машинально комкать несчастную обертку от давно доеденного мороженого, уставилась на Сашу. «Ты мне не просто нравишься, я в тебя влюблен, – пронеслось в голове у Саши. – Так вот как это бывает?»

– Ну наконец-то, – просто сказала Лера. – А то я временами думала, что ты меня презираешь.

И она звонко, заливисто засмеялась, причем Саша мог проследить все метаморфозы ее подвижного лица: сначала в легкой полуулыбке дрогнули губы, потом на щеках появились ямочки, потом Лера зажмурила глаза, и только потом она засмеялась в голос, и Саша захохотал вместе с ней, не понимая толком, над чем он смеется.

– Господи, я так… – Лера прикрыла лицо ладонями и говорила теперь немного приглушенно. – Я вообще… Думала, ты меня считаешь… такой глупенькой, блин, ну где я и где Саша, Саша же… а я…

Внезапно Лера посерьезнела. Подул легкий ветерок, растрепал Лере волосы, поднял воротник ее куртки.

– Да блин, – сказал Саша. – Фигня все это.

И он наконец-то сделал то, что Лера от него ждала очень давно, еще со времен неудавшегося декабрьского поцелуя. Он притянул ее за плечи. Смешалось все – Лерины растрепанные волосы, тонкий аромат духов, сладкий аромат Лериного блеска.

Сашино счастье длилось совсем недолго. Зато каким ярким оно было! Саша даже плечи выпрямил. Раньше он сутулился, сильно сутулился – привык ходить по школе, не поднимая головы. Так он надеялся, что его не будут замечать; что он станет невидимкой, до которого никому не будет дела. Не получалось; его все равно видели. И видели, и перешептывались устами все тех же Кристины Румянцевой, Софико Лагидзе, даже Ани Красун, когда она еще была жива.

Урод, урод, урод… Смотрите, какой забавный урод! Чучело, пугало, scarecrow… Что такое – зимой и летом одним цветом. Правильно, Саша Зарубин в драных «конверсах». Но все изменилось с появлением Леры. Теперь Саша ходил по школе, выпрямив спину. Он больше не чувствовал себя уродом. Прошла неделя, как они с Лерой поцеловались. Это была долгая и очень счастливая неделя. Оказывается, Саша может быть нормальным. Оказывается, Саша может понравиться нормальной девушке. Не просто нормальной, а красивой девушке.

Конечно, в школе никто не знал, что Саша и Лера Халисова из десятого «А» мутят. Не знала даже Оля Дубровская. Не знала и даже не догадывалась. Рано. Но Саша в своих мечтах уже представлял, как они с Лерой идут по школьным коридорам, взявшись за руки, как настоящие парень и девушка. А все, кто раньше смеялся над Сашей, удивленно разевают рты.

Оставалась одна проблема – бабушка. Бабушка, которая возненавидела Леру с первого взгляда.

«Она такая же, как твоя придурочная мать!»

Бабушка упрямая. Если она вобьет что-то в голову, ее не переубедить. Бабушка злопамятная. Она ведь и в самом деле сможет отравить Лере жизнь? Что же делать? Да, сначала можно скрывать все от бабушки. А потом… да неужели она не догадается? Ах, если бы она не работала в Сашиной школе! Ах, если бы она была обычной пенсионеркой!

Сашино счастье длилось совсем недолго. Катастрофа случилась 26 апреля. В тот проклятый день бабушка приготовила Саше яичницу с помидорами. Со вчерашнего ужина остались блинчики. Саша пил кофе, краем глаза наблюдая, как бабушка пудрится, глядя в старое зеркало, еще от советской пудреницы. Вместо пуховки бабушка использовала ватный диск. На ее лице было много глубоких морщин, в которые мелким песком забивалась пудра, и пигментных пятен, которые не поддавались маскировке.

– Вчера я отпустила седьмой «А», – сказала бабушка, положив пудреницу-зеркало на скатерть. – И сегодня неважно себя чувствую. Голова шумит. И, знаешь, пробую читать, плохо понимаю текст. Буквы как будто разбегаются. Чувствую, меня ждет мигрень.

У бабушки случались мигрени и прежде. Она закрывалась в своей комнате, занавешивала шторы и просила не беспокоить.

Саша потом много думал о том, что мог бы спасти бабушку. Стоило чуть внимательнее отнестись к ее словам. Но Саша пропустил. Саша не подумал о том, что шум в голове может оказаться предвестником страшного. И Саша собрался, накинул куртку, зашнуровал кеды и ушел в школу. Там он точно увидит Леру. И, положа руку на сердце, это единственное хорошее, ради чего стоит идти в школу. Впрочем, с Лерой он так и не повидался. После четвертого урока (физики) его нашел запыхавшийся Леша Комаров, староста девятого «А».

– Зайди к Елене Николаевне, она беспокоится.

Елена Николаевна? Русичка была в приятельских отношениях с бабушкой, но у Сашиного одиннадцатого «А» ничего не вела.

– Она в четыреста семнадцатом, – ничего не объяснив, сказал Леша.

Елена Николаевна сидела за столом в окружении тетрадок. Свои огромные очки она сняла и положила рядом с телефоном, красивенькой раскладушкой «Самсунг Ла Флер».

– Саш, бабушка как? – потирая висок, спросила Елена Николаевна.

Саша смотрел на ее бусы цвета сырой печенки. Бусины были крупными, как каштаны. В глаза ей смотреть он почему-то не мог.

– С утра голова болела. Она в школу должна была прийти к третьему уроку.

– Не пришла.

Саша почувствовал легкую тревогу, но тут же от нее отмахнулся. Не пришла. Ну бывает. В конце концов, этой школе бабушка отдала большую часть своей жизни. Может и отдохнуть.

– Наверное, она дома. Плохо себя чувствует.

– Не могу ей дозвониться. Не отвечает. Ты попробуй, позвони.

– Я… Елена Николаевна, я позвоню. У меня урок просто сейчас.

– А, хорошо. Прости. Иди-иди.

И Саша вернулся на физику.

Бабушка учудила, конечно. Первый прогул за всю историю школы. Урок начался. Черт, надо было бабушке позвонить! А ладно, тогда на следующей перемене. Ближе к концу урока пришло сообщение от Леры.

«Саш, я на перемене в столовую пойду. Приходи, пообщаемся!»

Саша не успел дочитать это послание, а сердце чуть было не выпрыгнуло из горла. Лера зовет его в столовую? Там же будут другие люди, Лерины одноклассницы, например. И все они увидят Сашу с Лерой вместе.

Получается, Лера больше его не стесняется? Саша собрал рюкзак и, едва прозвенел звонок, умчался в школьную столовую, расталкивая всех в коридоре и на лестницах. В столовой уже была суета и беготня. Очередь за сосисками в тесте и пиццей тянулась как змея, тут же шумели шестиклашки, пришедшие за горячей едой; кто-то нес подносы с полными тарелками (суп, макароны с котлетой и компот), кто-то садился за столы и звенел ложками и тарелками. Леры нигде не было. Саша, совершенно потерявшийся в орущей и звенящей толпе, устал считать квадраты плитки, которыми выложен пол. А, вот и Лера! Наконец-то ее стройный силуэт появился в проеме двери. Саша помахал Лере. Слава богу, она пришла одна. Сели за свободный стол.

– Саш, можешь мне помочь? – Лера забарабанила пальцами по столу.

– Конечно. Все что угодно, – сказал Саша, который сделался как натянутая струна.

– У меня послезавтра самостоятельная по английскому. Посмотришь вечером?

С этими словами Лера достала из сумки какие-то листочки. Саша никак не мог сосредоточиться и не понимал половину из того, что говорила Лера.

– А? Да, хорошо. Помогу.

Стараясь скрыть разочарование, Саша закивал головой, как китайский болванчик. Выходит, Лере нужен был только английский? Она ведь написала, что хочет пообщаться? Ясно-понятно, с Сашей, кроме учебы, и пообщаться не о чем.

Обратно на урок Саша шел, опустив голову. Крутилась мысль: он забыл сделать что-то важное. Что именно, Саша никак не мог вспомнить. Он был слишком расстроен поведением Леры. Он не успел зайти в класс. Возле подоконника его ждали встревоженная Елена Николаевна и обеспокоенная Олька.

– Саш, ты бабушке позвонил? – Это Олька. – А?

Точно! Вот что он забыл. Позвонить бабушке! Отставить панику. Отставить. Панику.

– Я уже телефон оборвала. – Голос Елены Николаевны неприятно звенел.

Саша достал из кармана «Нокию», выбрал «Входящие», нажал на высветившийся бабушкин номер. Восемь девятьсот двадцать девять… У бабушки всегда был «Мегафон».

– Трубку не берет.

– Тебя, может, отпустить с уроков? Что у тебя сейчас, история? Мне поговорить?

– Нет, не надо, я… не надо.

– Ну смотри. – Елена Николаевна недовольно поджала губы.

Едва Саша подошел к входной двери, как почувствовал неладное. Тревога еще не оформилась окончательно, но уже застыла в затхлом запахе лестничной площадки. Дверь в квартиру была приоткрыта. Саша дотронулся до ручки, и тут, как по мановению волшебной палочки, распахнулась соседняя дверь.

– Саша, Сашенька, – запричитали из квартиры.

На лестничную площадку вышла Нина Сергеевна, пожилая соседка, которая была в приятельских отношениях с бабушкой. Скажем так, бабушка иногда, не чаще раза в месяц, разрешала ей прийти в гости.

– Что-то случилось?

Воздух вокруг Саши уплотнился, стал тяжелым и превратился в кисель.

– Ой, Саша! – Нина Сергеевна говорила как при замедленной съемке. – Бабушка твоя… плохо совсем. Инсульт у нее.

– Как?

Бетонный пол под Сашиными ногами покачнулся. Саше стоило большого труда сохранить равновесие.

– Звонит мне сегодня днем. Я открываю, смотрю – стоит. Лицо перекошенное, глаза мутные. Я спрашиваю – ты чего, мать. А она мне – вызови скорую. Я адрес свой забыла. Ну, я думаю, мало ли что. Вызвала, конечно. Приехали, забрали. А у нее это…

– Куда ее забрали?

– В десятую, на Очаковской. Там неврология. Сейчас она в реанимации, к ней все равно не пустят. Завтра телефон ей привези и вещи. Знаешь, что надо? Трусы, рубашку ночную, тапочки. Да спроси у меня, я тебе подскажу. Ой…

Нина Сергеевна всплеснула руками, как будто что-то внезапно вспомнила.

– Что тут стоим-то, давай зайдем. А то я как это… у самой голова шальная. Саш, заходи.

И Саша на ватных ногах проследовал за Ниной Сергеевной в квартиру.

– Ты не разувайся, я все равно полы мыть буду.

Линолеум, мягкий под подошвами. Занавески-бусы – Саша задел их плечами, послышался легкий перестук.

– Сейчас я тебе чаю сделаю. Господи-господи, как же так, ну как же!

Сашу усадили за кухонный стол, покрытый липкой клеенкой.

– Саш. – Нина Сергеевна подвинула огромную чашку, разрисованную мелкими сердечками. – А у тебя мать-то где? Жива она?

Саша сделал глоток очень горького и очень горячего чая. Заварка пахла лекарствами.

– Жива.

– Ты позвони ей. Номер есть?

– Вроде есть.

– Ой, господи-господи. – Нина Сергеевна обхватила голову руками. – Ой, господи-господи.

Тапочки и ночная рубашка не понадобились – Майя Анатольевна умерла в ночь с 27 на 28 апреля, и в то время, когда Москва отходила от трагедии, случившейся в супермаркете «Остров», и ненавидела майора Евсюкова, у Саши была своя, персональная трагедия, катастрофа, масштабы которой он пока не осознавал.

Приехала мама. Незнакомая и не очень красивая женщина, которую Саша поначалу не узнал. Оплывшая, неопрятная, темные корни пробиваются сквозь осветленные пряди. Мама приехала не одна, с ней была целая толпа: муж Федор и четверо сыновей, кажется, Антон, Игорь, Арсений и Богдан, все, как на подбор, рослые и горластые.

Мамин муж организовал похороны, мамин муж занимался поминками, за что ему большое спасибо. Сам же Саша ощущал себя скорее вещью, которую таскают с места на место.

– Ты бы хоть полы помыл, Саш.

Кухня была залита неестественным солнечным светом, из-за чего все предметы казались желтоватыми. Саша протер глаза. Бабушка стояла посреди кухни, в любимом темном платье-футляре, которое так и не смогли найти в шкафу, когда… ой…

Ба, но ты же умерла, хотел сказать Саша. Ба, но мы же тебя схоронили. Ба, мы хотели положить тебя в гроб в этом платье, но пришлось надеть бархатное… ба…

– Ты полы потом помой, ладно. Полы липкие. Без меня, наверно, ни разу даже пыль не протер, да?

Без меня… то есть она знает?

– Эта придурочная ушла уже?

– Да, она вчера уехала.

– Ну и слава богу. Ох, Саш, тяжело тебе будет без меня. Тяжело.

Бабушка устало опустилась на стул. Потерла переносицу указательным пальцем. Глубоко-глубоко ушла в свои мысли. Кажется, она была в отчаянии. Саша был примерным внуком и выучил бабушку, как стихотворение. Так у него получалось не сердить ее. Он терпеть не мог, когда она сердилась.

– Жалко мне тебя, Саш. Погубишь ты свою жизнь. Как твоя придурочная мать. Ты все-таки связался с той девушкой, как ее, Валерией?

Услышать это имя из бабушкиных уст было неприятно. Это имя, к тому же в полной форме – Ва-ле-ри-я, – было произнесено, брошено в воздух, а после произнесения не исчезло, как это бывает со словами, а осталось висеть, как табличка «ПОРОШОК! УХОДИ!» в торговом центре.

– Саш, живи как знаешь. Я жалею лишь о том, что больше не смогу тебе помогать.

Саше стало стыдно. Опять он сделал все не так, опять он не угодил, опять он виноват – но в чем? Бабуль, как же мне все исправить?

– Ты таким одаренным был ребенком. Английские слова запоминал лучше русских. Невероятная, невероятная способность к языкам!

Впрочем – Саша это вспомнил, – мама в детстве была будущей Надей Рушевой, поэтому в плане одаренности Саша со своим английским немного подкачал.

– Я тебя упустила, Саш. Надо было тебе сразу давать немецкий, испанский, французский. Тренировать тебя. А я жалела. Такие способности, боже мой, такие способности…

Бабушка невидящим взглядом посмотрела куда-то Саше за спину.

– Прости меня. Прости меня, Саш. Из матери твоей не смогла человека сделать, из тебя не успела…

В этот момент Саша почувствовал такую вселенскую, разъедающую душу тоску, какую ни один человек не почувствовал бы наяву. Сознание заволокло туманом, светлый бабушкин образ растворился, истаял, а через какое-то время Саша проснулся.

За окном было темно и мрачно.

Со дня похорон прошло уже три дня, может, четыре, а Саша все никак не мог прийти в себя. Он остался один в пустой квартире, где каждый уголок, каждая пылинка напоминали о бабушке.

Саша выбросил из холодильника все недоеденные йогурты, остатки колбасной нарезки и засохший кусочек сыра. Все это было куплено бабушкой, все это причиняло боль, все это хотелось оставить на память, но это уже было за гранью здравого смысла. В ванной шеренгой стояли «доместосы», «силиты» и «пемолюксы», и Саша с ужасом понимал, что теперь, вероятнее всего, это все придется покупать самому.

На письменном столе лежал забытый мобильник – та самая дорогущая «Нокиа», подаренная бабушкой. Саша попробовал включить телефон, но тот не отозвался. А, понятно. Он разряжен в хлам. Саша достал из ящика провод, блок и кое-как подсоединил телефон. Минут десять предстоит подождать, и тогда связь с внешним миром будет восстановлена.

В четверг Саша все-таки собрался в школу. Это было нелегко; он забыл все на свете, в том числе и школьное расписание; память пришлось восстанавливать по кусочкам. Даже здание школы он поначалу еле узнал.

Он шел по школьному коридору (первым уроком была история), а все смотрели на него как на привидение. Черная рубашка, черные джинсы – Саша выглядел как мрачный подросток, до конца не определившийся с субкультурой.

– Зарубин?

Историчка посмотрела на Сашу так, как будто это он умер 27 апреля, а потом воскрес и пришел в школу.

– Мы тебя до конца года не ждали…

– Все в порядке. Я пришел учиться.

Саша скосил глаза – на первой парте среднего ряда, там, где раньше сидела Аня Красун, лежал белый плюшевый мишка с ярко-красным сердечком. Это место теперь никто не занимал.

В тот же день Саша нашел англичанку, поговорил с ней, потом нашел информатичку и объявил ей, что все-таки будет сдавать информатику. «Ну ладно», – сказала Илона Михайловна.

Ну ладно…

В коридоре Сашу догнала Оля. В первый момент он и ее не узнал – Оля, всю жизнь проходившая с прилизанным хвостиком, неожиданно распустила волосы и даже, как показалось Саше, накрасилась. Не просто ресницы, накрашенные тушью, а полноценный макияж.

– А что ты тут делаешь?

– На алгебру иду, – стараясь смотреть под ноги, ответил Саша.

– Я серьезно. Ты мог бы еще отдохнуть.

– Оль, я дома с ума схожу, – ответил Саша и машинально смахнул со лба отросшую челку.

В этот момент Олю кто-то окликнул. «Саш, прости», – сказала Оля и умчалась к своим новым подругам. Саша даже не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, к кому именно.

В школе тем временем спонтанно возник настоящий культ смерти. По соседству с мемориалом, посвященным Ане Красун, соорудили стену памяти Майи Анатольевны. Все то же самое – парадный портрет, несколько фотоснимков из повседневной жизни, бумажные цветы. Снаружи вовсю гремела весна, уже и сирень начала зацветать, и яблони, и небо стало таким бесконечно синим, а здесь, внутри школы, как будто образовался саркофаг.

Саша с удивлением отметил, что бабушка на том свете проявляла небывалую активность и снилась не только ему. Как-то за спиной шли две девочки из восьмого «А», Майя Анатольевна у них была классной, и одна из учениц задушевно делилась с другой:

– Представляешь, мне Анатольевна вчера приснилась. Короче, я захожу на английский, а в кабинете она сидит. Я у нее спрашиваю: а вы у нас опять будете вести?

– Жу-у-уть…

– А как же Полина Евгеньевна? А она и говорит: «Ну что вы, восьмой "А", разве я могу вас бросить? У меня душа за вас болит».

Саша недослушал интересный рассказ. Дошли до лестницы, девчонкам нужно было на второй этаж, Саше – на четвертый.

Весь четверг Саша пытался найти Леру, но, увы, по закону подлости Лерин десятый «А» постоянно от него ускользал. Он точно знал – увидит Леру, посмотрит ей в глаза, станет легче.

Ну да ладно. Но на следующий день (слава богу, пятница!) он решил целенаправленно ее разыскать. На большой перемене Саша спустился в столовую. Лера сидела в одиночестве за дальним столиком возле окна. Отлично. Идеальный момент. Никто не будет мешаться и отвлекать. Хотя… а кому отвлекать-то? У Саши, по сути, не было друзей. Оля не в счет, да и с ней все сложно. Лера тоже лишилась своих прежних подруг. Два изгоя, блин. Кто бы мог подумать?

Это, конечно, нелепо звучит, но раньше, когда Лера еще не была с ним знакома, у нее было много подруг. И вообще, она считалась популярной девчонкой. Саша словно бы заразил ее своей болезнью, сделав неудачницей.

– Лер, привет!

Саша пододвинул стул, но сесть не успел – Лера посмотрела на него с таким ужасом, что на мгновение Саша застыл. Серьезно, она посмотрела на него так, как будто он прямо на глазах вылез из могилы и стоял перед ней, стряхивая с себя землю и опилки от истлевшего гроба.

– Извини, – сказала Лера и резко подскочила со стула, словно куда-то опаздывала.

Саша устремился за ней, догнал почти у самой стеклянной двери и схватил за рукав. Лера мгновенно выдернула руку.

– Саш, я не…

И исчезла. Исчезла, оставив Сашу в полном недоумении. Кто-то открыл-закрыл стеклянную дверь и, убегая, запустил в него солнечным зайчиком.

Что, блин, произошло? Почему Лера так смотрела? Почему она убежала, так ничего и не объяснив? Растерянный, Саша поплелся на четвертый этаж, на литературу, и, пока весь одиннадцатый «А» обсуждал предстоящее Евровидение в Москве, думал о странном поведении Леры. Еще совсем недавно – Саша помнил наизусть тот апрельский день, когда они ели мороженое и он впервые сам ее поцеловал, – было все хорошо, и вдруг ветер поменял направление. Может, Лера просто была не в духе? Странно. Раньше подобные перепады настроения за ней не замечались.

И только придя домой, разувшись и закинув джинсовку на стул, Саша застыл посреди комнаты и закашлялся, чуть было не подавившись страшной догадкой.

Олька была права! Лера и в самом деле поспорила, с кем там, с Фирсановой. И вот на тебе – выиграла. Саша влюбился в нее, как щенок.

Саша как был, в рубашке и джинсах, завалился на диван. Потолок качнулся навстречу. Какой же я дурак, подумал Саша, ну какой же я дурак! На что я надеялся, а? Неужели я и вправду поверил в то, что такая девушка, как Лера Халисова, сможет в меня влюбиться?

Урод, урод, урод!

– Mi bella Princesa, ваш забавный маленький Карлик никогда больше не будет плясать. Как жаль! Он так безобразен, что, пожалуй, рассмешил бы даже Короля.

– Но почему же он никогда больше не будет плясать? – смеясь, спросила Инфанта.

– Потому что у него разбилось сердце.

На большой перемене Лера пошла в столовую. Там она заняла свободный стол рядом со стеной, прямо под надписью: «Хлеб всему голова!»

Есть не хотелось. Лера достала из рюкзака яблоко и маленькую бутылку фанты, наполовину допитую. Откусила яблоко. Невкусно. Кисло. Лера положила раненое яблоко на стол. Отпила из бутылки. Газировка была выдохшейся. Лера завинтила крышку, поставила бутылку рядом с яблоком. Во рту осталось противное сладкое послевкусие, а пить захотелось еще больше. Лера облизала высохшие губы.

Как там Саша? Лера никогда еще не теряла близких людей. Прабабушка умерла, когда Лере было шесть, но это случилось так давно, да и саму прабабушку Лера толком не знала. Лера так глубоко погрузилась в размышления, что не заметила, как за ее стол кто-то сел. Обратила внимание только после того, как ее громко окликнули, и очень удивилась, когда увидела, что напротив сидит Кристина Румянцева. Это было очень неожиданное появление.

– Лера, привет.

Лера на какой-то момент позабыла о своих грустных мыслях.

Боже, Кристина! Она хочет вернуть дружбу! Лере больше не придется сидеть с Ритой Баженовой и слушать бесконечные лекции о том, как… Неужели, неужели, неужели?!

– Лер, мне нужно тебе кое-что сказать. Постарайся меня выслушать.

Кристина была серьезной как никогда. Нахмуренные брови, сжатые в ниточку тонкие губы.

– А… что случилось?

– Саша Зарубин просил передать, что тебя ненавидит.

– Что?

Лера так опешила, что не задала, казалось бы, очевидный вопрос: а почему Саша об этом не сказал ей сам? Мысли поплыли.

Это что, розыгрыш? Румянцева решила ее разыграть? Но для чего? Зачем? Да и…

У Кристины Румянцевой сроду не было чувства юмора.

Ой-ой-ой… Что происходит-то?

– Ты виновата в смерти его бабушки, – запечатывая каждое слово, сказала Румянцева.

– Не поняла? – не узнавая свой голос, переспросила Лера.

– Могу повторить. Саша Зарубин считает, что из-за тебя умерла Майя Анатольевна.

Решив, что разговор окончен, Румянцева встала из-за стола. Лера не решилась ее остановить. По правде говоря, она так опешила, что не сообразила, что дальше делать. Произошедшее было за гранью понимания.

Впрочем, вот эту фразу, слово в слово, Лера усвоила. Она, эта фраза, была понятной. Слишком понятной. И…

«Саша меня ненавидит, – подумала Лера. – Конечно. А я как думала? А я на что рассчитывала?»

Лера вспомнила тот проклятый день, когда она пришла к Саше в гости с тортиком от «Палыча», а дверь открыла Майя Анатольевна. Ох. Боже. Так вот что Саша пытался ей втолковать? Так вот в чем дело? Лера до конца не осознала и не смогла сформулировать мысль, но на краткий миг ей показалось, что она все поняла, и от этого понимания больно заныло сердце и закололо где-то в кончиках пальцев.

Она вышла из школы, миновав охранника, и встала на крыльце, где, несмотря на многочисленные запреты, курили старшеклассники.

Саша меня ненавидит и никогда не простит.

Саша меня ненавидит.

Сашина бабушка умерла из-за меня.

Саша меня ненавидит.

Это конец всему. Это полный провал. Словно бы вся нехитрая Лерина жизнь в один момент свелась к этой фразе, в буквальном смысле стала этой фразой. Саша меня ненавидит. Осталась понять, как (и зачем) после этого жить. Как и зачем.

Самое интересное – в тот же день, на большой перемене, Саша сам нашел Леру. Подошел к ней как ни в чем не бывало.

– Лер, привет!

«Лер, привет? Вот так? После всего, что он наговорил с утра?»

– Извини.

«"Моя бабушка умерла из-за тебя". – "Да, Саш. Я глупая. Я ничего не понимаю. И никогда не понимала"».

Лера начала задыхаться. Она не могла больше ни секунды оставаться в столовой, поэтому устремилась к выходу, как будто там, в вестибюле, ей полегчает.

Саша побежал за ней и даже догнал. Он все порывался что-то сказать. Лера еле успела от него убежать. В голове был туман. Она чуть не упала на лестнице, споткнувшись о ступеньку. Добежала до второго этажа и остановилась, чтобы отдышаться. Туман не рассеивался. Сквозь него просвечивали непонятные силуэты.

Прозвенел звонок на урок. Лера, пробежав несколько лестничных пролетов, остановилась. Она напрочь забыла, какой у них сейчас урок. Да и не важно. Совсем не важно. Лера прошла по коридору второго этажа, отхлестав подошвами мягкий линолеум, и уселась прямо на пол в полутемном углу, там, где коридор резко поворачивал в виде буквы «Г». Невыплаканные слезы едкой солью жгли глаза. «Что же я натворила, – подумала Лера. – Я же люблю (какое острое, болезненное слово, оно царапает нёбо, как ангина) Сашу, а он меня, кажется, нет. Я люблю Сашу, но из-за того, что я его люблю (как же все катастрофически сложно!), умерла его бабушка, и поэтому он никогда не сможет меня простить».

На выпускной Саша не пошел. «Сдаем по три тысячи», – сказала ему Люда Евдохина, староста класса. «Я не буду сдавать». – «У тебя с деньгами проблемы? Хорошо, мы заплатим за тебя. А ты потом вернешь». – «Нет, ты не поняла. У меня есть деньги. Я не пойду на выпускной». – «Ну и зря, Саш. Это же память на всю оставшуюся жизнь». – «Поэтому я и не иду».

Вообще выпускной одиннадцатого «А» начали планировать чуть ли не за год. Предполагалось, что для них снимут крутой банкетный зал, а потом они всем классом вместе с учителями поплывут на корабле по Москве-реке, где и встретят рассвет.

Смерть Ани Красун поменяла все планы. В знак уважения к этой трагедии решено было провести скромный выпускной в школьной столовой.

Саша пришел только на вручение аттестатов. Нарядно одетые выпускники собрались в актовом зале. Звучала песня «Прекрасное далёко». Потом на сцену вышла директриса и произнесла что-то типа «образование души – самое высшее образование». Девчонки украдкой плакали.

ЕГЭ Саша сдал неплохо, но в аттестате оказалось три четверки: по физике, истории и, какая странная ирония судьбы, по английскому.

Еще до вручения аттестатов к Саше подошла завуч Ольга Александровна и, говоря заговорщическим шепотом и постоянно отводя глаза, сказала:

– Саш, я надеюсь, ты не обижен на школу? Тебе все равно не нужна эта медаль, правда?

– Правда, – чуть громче, чем нужно, ответил Саша. – Я не буду на бюджет поступать.

– Ну и славно.

Была бы жива бабушка, конечно, Саша получил бы золотую медаль. Но…

По правде говоря, Саша так сильно возненавидел школу, что не хотел быть ничем ей обязанным. К черту эти ваши медали, к черту.

Разумеется, на вручении аттестатов не забыли и про Аню Красун. Сашу начинало уже бить мелкой дрожью при любом упоминании этого имени.

Выступала Светлана Владимировна, историчка.

– Дорогие детки. Дорогие ученики! Дорогие наши птички, которые, расправив крылья, полетят в свою новую взрослую жизнь!

«Господи боже, ну и постмодерн», – думал Саша, слушая восторженный спич Светланы Владимировны, которая явно выпила для храбрости за кулисами, уж больно экзальтированной она выглядела.

– Увы, этот светлый день омрачен печальным событием, и вы, конечно же, понимаете, о чем я. Одна из наших учениц, наша светлая и прекрасная Аня Красун, не дожила до этого радостного дня! Мы соболезнуем родным и близким. Школа скорбит!

Смотреть на это было невыносимо.

Саша вспомнил подслушанный разговор в раздевалке. Это были девочки из десятого «А», но кто точно, он сказать бы не смог, хотя Оля среди них точно была – уж ее-то голос он узнал бы из тысячи.

– Девочки, вы представляете, у одиннадцатых классов будет такой голимый выпускной, я в шоке!

– В столовой, что ли?

– Да, прикиньте.

– Это из-за этой дуры, которая сбросилась?

– Ага!

– Ваще!

– Не дай бог, у нас кто-нибудь скинется, я прямо не знаю. Я хочу нормальный выпускной!

– А у нас-то кто может?

– Ну кто, Халисова Лера может.

– Да ладно!

– Ну, ну а что? Или дурочка эта, Рита Блаженова.

– Фу, не дай бог!

Саша подождал, пока все выйдут из раздевалки, и только потом забрал свою ветровку.

Что они там говорили про Леру?

Ах, Лера. Незажившая рана. Хотя…

Саша дурак. Сам дурак. Поверил в сказку, вознесся на седьмое небо, а потом свалился. И хорошо, что жив остался. А ведь поверил, реально поверил, что такая девушка, как Лера, по-настоящему в него влюбилась. Господи, ну куда, куда полез! Как был уродом, так и остался. И будет уродом всю жизнь. Таков закон.

И все-таки. То недолгое время между двумя смертями было лучшим в Сашиной жизни. Он и в самом деле вознесся так высоко, как не возносился никогда.

Дальше пошла рутина.

Саша все-таки поступил в Институт экономики и бизнеса Алены Сахаровой. Факультет информатики, специальность «информационная безопасность». Заочная форма обучения. Заплатил за семестр, из тех денег, что оставила бабушка.

Бабушка, будь она жива, пожалуй, постаралась бы запихнуть его в какой-нибудь хороший вуз на бюджетное место. И все было бы по-другому. Но…

И бабушка не позволила бы ему работать, это уж точно. «Саша, ты должен учиться. На хорошую работу без образования не возьмут». – «Я могу пойти в "Макдоналдс"». – «Куда? Саша, не вздумай. Ты хочешь быть обслуживающим персоналом?»

Но деньги закончились. Надо искать работу. Хоть в «Макдоналдсе». Хоть обслуживающим персоналом. Теперь некому запретить.

Он купил в киоске «Роспечать» свежий выпуск «Работы и зарплаты», увесистую книженцию в мягкой обложке, и весь вечер посвятил его изучению.

Да уж… вчерашнему выпускнику, которому едва-едва исполнилось восемнадцать и которому в ближайшем будущем светила армия… армия светила, а вот хорошая работа – увы…

Работодатели требовали высшее образование, хотя бы неоконченное, опыт работы от трех лет, коммуникабельность, стрессоустойчивость, инициативность, умение работать в команде… Работодатели предлагали конкурентоспособную зарплату, карьерный рост, соцпакет, компенсацию проезда и питания, оклад и премию по результатам работы…

Саша мог бы пойти в «Евросеть», «Связной», «Билайн», МТС, «Настроение», «Седьмой континент», «Макдоналдс», «Ростикс», «Теремок». Саша мог пойти далеко и надолго. Голова кружилась от перспектив. Не сойти бы с ума.

К вечеру Саша, совершенно измотанный изучением желтых страниц «Работы и зарплаты», решил обвести в кружочек одно-единственное объявление, которое было настолько нелепым, что это сулило хоть какую-то, но надежду.

«Ну надо же, – подумал Саша. – Важен только я».

«Завтра, пожалуй, позвоню», – подумал Саша, засыпая.

На следующее утро он позвонил по номеру телефона.

«Александр, ранее нигде не работали?» – «Нет, я в школе учился». – «Продавать умеете?» – «Не знаю, не пробовал». – «Давайте вы к нам подъедете, я все расскажу. Сегодня во второй половине дня удобно будет?» – «Э-э-э… удобно». – «Отлично, я записываю вас на шестнадцать ноль-ноль. Паспорт не забудьте. Точный адрес скину эсэмэской».

Саша не так себе представлял свою первую работу. Совсем не так.

Всю первую половину дня он собирался на собеседование. Достал из шкафа белую рубашку, попытался даже прогладить, но ничего хорошего не вышло. Надел черные джинсы и тут обнаружил, что ничего приличнее «конверсов» у него нет. На бабушкиных похоронах он был в ботинках, но эти ботинки одолжил ему один из братьев, потом он их забрал. Ботинки, к слову, были на пару размеров меньше и ужасно жали. До сих пор пальцы ног сводило судорогой, стоило только Саше вспомнить про эти ботинки.

Прилично ли приходить на собеседование в кедах, вот в чем вопрос. Впрочем, в объявлении было написано «Ждем только вас» без указания, в какой обуви они ждут кандидата.

На Сашину обувь никто не обратил внимания. Эйчар, маленькая скромная девушка с лисьей мордашкой и мелкими светлыми кудряшками, дала Саше заполнить анкету (среди прочих вопросов было «назовите качества, которые в себе считаете лучшими» и «назовите качества, которые хотелось бы в себе исправить»), отксерила Сашин паспорт. «У нас продажи, – объяснила она после того, как Саша сдал свою анкету, как контрольную. – Товар специфический, сразу говорю. Мы продаем мужчинам средства для потенции "Занзибар Плюс". Вам еще рано о таком знать, Александр. – Тут она робко хихикнула. – Механика такая – раз в два часа по радио "Шансон" идет реклама. В конце дается номер нашей горячей линии. Потенциальные покупатели оставляют заявки. По этим заявкам мы и прозваниваем. Вот видите, Александр. Ничего сложного. Никаких звонков, только теплая база. Наши лучшие менеджеры закрывают в день по десять-пятнадцать заявок. Когда готовы приступить?» – «Да хоть завтра», – ответил ошарашенный Саша. «Пойдемте, я вас с руководителем отдела продаж познакомлю. Сонечка, привет, это Саша, он придет завтра оформляться». – «Ну привет, Саша. Технику продаж знаешь?» – «Не-а». – «Ну ничего. Научим».

На следующий день Сашу оформили на работу и посадили за пыльный стол, заставленный огромными конторскими тетрадями. На столе стоял, конечно же, телефон. Орудие труда офисного работника.

– Почитай пока материал. Ну, чем мы занимаемся. Потом посиди, послушай ребят, как они разговаривают. Это вот у нас Гриша.

Гриша, парень лет двадцати пяти в огромных (зрение у него было явно хуже, чем у Саши) очках в старомодной оправе, в этот момент очень активно говорил по телефону, всячески помогая себе мимикой, которую его невидимый собеседник, к сожалению, не мог увидеть, но на секунду отвлекся и помахал рукой Соне.

– Гриша – продавец от Бога. Он маме родной средство для простаты впарит, если план гореть будет. Кстати, Саш, слово «впарить» мы не употребляем, это я так. А вот Марк.

Марк, неопрятный длинноволосый неформал в засаленном балахоне, в этот момент сосредоточенно чистил яблоко перочинным ножиком.

– Марк тоже мог бы делать по двести тысяч в месяц, но Марк ленится. Правда, Марк?

В ответ на эту претензию Марк закатил слегка подведенные глаза и продолжил издеваться над яблоком.

– А вот за этим столом сидит Ангелиночка. Тоже продавец от Бога. Сегодня у нее выходной.

Соня оставила Саше криво сверстанные распечатки, а сама куда-то вышла. Все менеджеры очень громко разговаривали, что сильно отвлекало. Саша никак не мог сосредоточиться, и если этапы продаж он выучил быстро (знакомство, выявление потребностей, представление товара, работа с возражениями, закрытие сделки), то часть про «Занзибар Плюс», где уже начинались слова и словосочетания «импотенция», «эректильная дисфункция», «сидячий образ жизни», он даже прочитывал с трудом.

Просто не верилось, что такие чудики, как очкастый Гриша и патлатый Марк, могли на голубом глазу впаривать такое дерьмо. А, Соня же просила не употреблять слово «впаривать».

– Саш, закончишь звонок, подойди ко мне.

Саша, увлеченный разговором, кивнул.

– Назовите ваш фактический адрес, и мы направим платежку. «Почтой России». Вы оплачиваете эту платежку в любом отделении Сбербанка. Товар мы отправляем только после оплаты. Диктуйте, я записываю.

– Закрыл? – спросила Соня, когда Саша вместе со своим стулом к ней подъехал.

– Да.

– Молодец. Ты знаешь, что уже план перевыполнил?

– Догадываюсь.

– Саш, сколько ты без выходных работаешь?

– Не помню.

– Зато я помню. Одиннадцать дней. Ты вообще как держишься?

– Энергетики пью. Один раз в метро заснул, правда. На «Юго-Западной» в депо уехал.

Соня повертела в руках дешевую «биковскую» ручку.

– Пойдем покурим.

Они вышли на улицу, миновав турникет, лифт и потом еще один турникет на первом этаже. Саше показалось, будто они вышли из подземелья на свет – в офисе все время было темно.

– Саш, я тебя выгоняю на выходные. Мне сотрудники нужны живыми. Отдыхаешь с завтрашнего дня.

Соня курила какие-то тонкие ароматические сигареты. У нее был замысловатый маникюр – ногти острые, как стрелы, покрашенные фиолетовым с вкраплением золотого. Смотрелось впечатляюще.

– На работу выходишь в понедельник. И только попробуй в один из этих дней выйти на работу, я тебя премии лишу! Отдыхаешь как положено – секс, наркотики, рок-н-ролл. Понял меня?

– Понял.

И что ему делать с таким количеством свободного времени? Бабушка считала свободное время уделом бездельников. Поэтому у Саши его не было с детства. Он либо учился, либо читал книги, либо снова учился. Майя Анатольевна презирала праздность всей душой. В Сашиной жизни было только два момента, когда он позволил себе отдохнуть, и по злой иронии судьбы оба этих момента были связаны с похоронами, в первый раз – Ани Красун, во второй раз, разумеется, бабушки.

Вот как обычные люди проводят свой досуг? Обычные, не Гриша (он по ночам играет в «Варкрафт») и не Марк. Чем по ночам занимается Марк, Саша предпочел бы не знать.

В субботу Саша решил сходить в клуб. Ему уже исполнилось восемнадцать, и нет никого, кто может это запретить.

Клуб назывался Naked and Famous, и это название очень смущало Сашу, так как знаменитым он точно не был, а уж голым быть не хотел и подавно. Клуб этот находился где-то в районе метро «Университет».

Саша забрал из бабушкиной заначки три тысячи рублей. Приоделся – надел белую рубашку, которую приобрел специально для ЕГЭ (какая странная ирония судьбы), новые джинсы, купленные бабушкой незадолго до ее смерти, вместе все смотрелось даже неплохо. На ноги – не очень новые, но вполне цивильные «вансы», по идее, должно прокатить. Вот бы еще без очков обойтись, старомодные очки портили весь образ, но, увы, без очков Саша обойтись не мог. Конечно, хотелось проехаться на такси, благо деньги все-таки были, но Саша решил пока воздержаться от дополнительных трат. На такси мы поедем домой. В клуб он поехал на метро, тут было всего несколько станций. Приехав на место, Саша, конечно, удивился. Он-то прежде никогда не был в клубах, поэтому думал, что Naked and Famous – это прямо КЛУБ, то есть нечто пафосное, с официантами в белых рубашках, красивыми девушками, похожими на Настю Задорожную из сериала «Клуб», а само помещение выглядит как нечто просторное с зеркалами, гигантскими софитами и чем-то таким ослепительным. Словом, все свои знания о подобных местах Саша почерпнул из телевизора, и стоило признать, что единственным человеком в белой рубашке здесь и был Саша. Официантов здесь было штуки три от силы, потому что это же клуб – сюда приходят выпить и потусить, а не пожрать.

«Голые и Знаменитые» представляли собой – э-э-э – подвальчик, крохотный подвальчик с низким потолком. С потолка свисали тусклые лампочки, слева было несколько круглых столиков, где уже выпивали какие-то типы, справа – маленький танцпол, а посреди этих двух полюсов разместилась барная стойка со скучающим барменом, который (оказывается, киношники все врут) просто стоял и скучал, а стаканы не протирал. За спиной у бармена была подсвеченная светодиодами, как в отделе элитного алкоголя, витрина. В «Перекрестке» на Покрышкина было что-то типа такого.

Саша подошел к барной стойке.

– Попробуйте шоты, – подсказал бармен.

И Саша попробовал шоты. Он пил какую-ту дрянь, пахнущую микстурой от кашля, потом еще какую-то дрянь, пахнущую микстурой от кашля, только более горькую. Потом ему налили какой-то сладкой, но очень крепкой ерунды.

И все это время, пока он пил, сидя за барной стойкой…

…слева выпивали…

…справа танцевали…

И бумбумкала странная, очень квадратная, очень назойливая музыка. Часть из этой музыки Саша уже когда-то слышал. Вот какие-то духовые заиграли, и призывный мужской голос сладко заговорил что-то типа here’s my key philosophy a freak like me just needs infinity.

Саша уже заметно так опьянел, его немного пошатывало, ощущение, будто бар превратился в палубу корабля, и… Но даже в таком колеблющемся состоянии он пытался расслышать, о чем поют эти неведомые люди поверх оглушающего бита, и тексты как-то очень быстро проникали в его мозг, разом разрушая языковой барьер.

a freak like me just needs infinity

Точно. A freak like me. Даже компьютерный голос поверх драм-машины знает, что он, Саша, долбаный фрик. Вселенную-то не обманешь, е-мое.

Вокруг Саши были какие-то девчонки. Кофточки с пайетками, голые загорелые животы, украшенные пирсингом, узкие джинсы. В какой-то момент (было уже далеко за полночь) Саше стало плохо. Прямо очень плохо. До этого он успел познакомиться с девчонками, записал штук пять телефонов, точно, девчонки, вот же Ира, Лена, Яна, Ма… Маша? Или Даша? Там блондиночка еще была, веселенькая такая… Блондинка же Маша, да?

И вот ему стало плохо, нет, не из-за алкоголя, что вы, что вы, не так уж много он и выпил, а из-за музыки, да, слишком уж громко бумбумкала музыка, что-то там Feels like insomnia, ооо, like insomnia…

Инсомния – это же бессонница по-английски, да? Ну вот, бабушка права была… пригодился английский. И да, музыка, невыносимо громкая невыносимая музыка… И Саше стало плохо, и Саша ушел сначала в туалет, чтобы проблеваться, но там он увидел девчонок, девчонки стояли, ржали, одна губы красила, красной помадой, ярко-красной помадой, как кровь, блин, и они ржали, они ржали, девчонки, разумеется, они ржали над ним, над Сашей, и зеркала в туалете были такими огромными, и поначалу Саша подумал, что он ошибся и зашел в женский туалет, и сразу вышел, и пошел искать мужской, но не нашел, и ему становилось все хуже и хуже, корабль все шатался и шатался, морская болезнь, наверное, и Саша вышел наружу, вышел в бесстыдно-восхитительную наружу, а там и звезды ярко светили, и фонари горели, и Саша вышел, и нашел даже урну, и начал туда блевать, блевать, блевать, потому что плохо, очень плохо, а музыка все равно бумбумкала, и опять какой-то высокий мужской голос пел свое про инсомнию, и Саша выблевал уже всю еду, и весь алкоголь, и все орешки, да, он закусывал орешками, и все думал, что щас он выблюет эту музыку, а музыка все звучала и звучала. И тут какая-то девчонка подошла, видимо, из тех, с которыми он познакомился, и протянула ему влажную салфетку, чтобы он вытерся, и протянула потом еще одну, и еще одну, чтобы Саша стал совсем уж чистым, и он стал чистым (во рту, правда, словно кошки насрали), и спросил девушку, как ее зовут, Леди Гага, ответила девушка и протянула Саше жвачку, и Саша сказал спасибо.

А что было потом, Саша не запомнил. Очнулся он на следующий день, заметно после полудня, в своей кровати (как добрался-то?) с мучительной головной болью и невыносимым похмельем. Дома нашелся цитрамон, дома нашелся аспирин. Дома нашлась тишина.

– Ну что, отдохнул? – спросила в понедельник Соня.

Саша предпочитал не вспоминать о своем субботнем походе в бар. Все-таки тусовки – это не его. Он погрузился в будничный рабочий ад, здравствуйте, вы оставляли заявку на суперсредство для потенции «Занзибар Плюс», подскажите, пожалуйста, с какими проблемами в половой жизни вы сталкиваетесь, простата, что ж, простата – это очень важно; из этого ада он выныривал только на перекуры и на обед, а потом снова, мужское здоровье, необходимо беречь мужское здоровье, урологические проблемы дают о себе знать, но я могу предложить вам новейшее средство «Занзибар Плюс», от которого эрекция будет как у двадцатилетнего, уточните, пожалуйста, что вас смущает, только сегодня вы сможете купить «Занзибар Плюс» со скидкой всего лишь за двадцать пять тысяч рублей.

– В субботу я тебе выходной поставила, – сообщила Соня, когда Саша позвал ее на улицу покурить. – Отдохнешь, в воскресенье можешь часика на четыре выйти. Понял?

Саша кивнул. Понял он, понял.

В пятницу вечером Саша зашел на сайт «ВКонтакте» и увидел, что ему написала какая-то девушка.

«Привет, Саша. Помнишь меня?»

Честно говоря, он не помнил. Он полазил по ее страничке. Яна Гречихина, 23 года. Город – Санкт-Петербург. Семейное положение «Все сложно». На стене очень много фотографий. Девушка, кстати, довольно привлекательная. Видно, что тусовщица – куча фоток из каких-то клубов. На этих фотках с замыленным темным фоном все улыбаются. Цитаты на стене. Господи, откуда он, Саша, должен ее помнить? Он уже хотел извиниться перед девушкой в ответном сообщении, написать, что… Ну в самом деле, где он и эта отвязная тусовщица могли пересечься?

А…

Стоп.

Саша передумал извиняться. Скорее всего, Яна – одна из тех девушек, с которыми он познакомился в баре. Вот только какая именно? Саша взмолился всем богам одновременно, чтобы не та, что подавала ему салфетки и видела, как он блюет в урну. Это уж было бы совсем позором.

«Привет, Яна».

«Ну как ты после того вечера, котик? Пойдешь куда-нибудь завтра?»

Ой. Нет. Боже, нет. Это та самая девушка.

«Прекрасно. Спасибо за салфетки, кстати».

«Да не за что, котик:))) слушай, а ты сейчас свободен? можем клево провести время:)))».

«Свободен, а что?»

«Приезжай ко мне. У меня родителей дома нет. Выпьем чего-нибудь, киношку посмотрим, а хочешь, в клуб сможем сходить. Давай, приезжай, я такси вызову. Напиши мне свой адрес».

Нет, нет, нет.

Поначалу Саша хотел закрыть «ВКонтакте», удалить свой профиль и больше никогда не быть онлайн. Что-то в этой девушке было… он никак не мог понять. Что-то темное и неприятное. Отталкивающее. Нет, она, конечно, привлекательная, спору нет. Но – Саше пришло в голову дебильное сравнение – это была привлекательность злобной колдуньи из диснеевского мультика. «Саш, ну серьезно, напиши ей, что занят. Подумаешь, пятница. Подумаешь, завтра выходной. Неужели тебе охота к ней тащиться? Посиди дома, фильм посмотри. А?»

«Мичуринский проспект», – написал Саша.

«А, отлично, это недалеко))) Приезжай».

Яна жила на Ленинском проспекте, недалеко от метро. Дом – помпезная «сталинка», Саша до этого никогда в таких не был. Подъезд как в фильме «Москва слезам не верит» (бабушкин любимый фильм), на полу каменная плитка, уложенная в шахматном порядке, на широких подоконниках – разлапистые фикусы. Больше всего удивил лифт с тяжелой металлической дверью, которую нужно было открывать самому.

– Ого, – сказал Саша, зайдя в квартиру.

– Это я снимаю, – ответила Яна. – Разулся? Идем-идем.

– Снимаешь?

– Ну да. Так-то я из Питера. У меня папочка, ну-у-у… очень обеспеченный человек. И влиятельный. Он половину Питера держит. Владеет парой гостишек, несколькими ресторанами и одним караоке-баром. Караоке-бар он себе купил, потому что музыку любит. По молодости в группе играл, понял? Вот такой у меня папочка. Квартиру он мне оплачивает.

– А почему ты живешь в Москве, а не в Питере?

– Ну-у-у… папочка сказал, что Питер на меня плохо влияет.

Тогда Саша не совсем понял, что имела в виду Яна.

Сашу привели на кухню, больше похожую на бар. По крайней мере в Naked and Famous обстановка была скромнее. И светодиодов там было меньше. И стулья удобнее. Саша еле заполз на высокий неудобный стул.

– Мартини будешь? – спросила Яна и, не дожидаясь Сашиного ответа, налила сладкого мартини, разбавив апельсиновым соком.

Саша осторожно попробовал. Он ни разу прежде не пил мартини. Распробовав, сделал более уверенный глоток. А вкусно!

Яна села напротив. Саша попытался не пялиться на ее декольте, но у него не получилось. А там было на что посмотреть. И вообще эта Яна (Саша плохо запомнил с прошлого раза, как она выглядит, потому что не очень хорошо себя чувствовал в момент знакомства) оказалась прямо-таки сексуальной кошечкой. Раньше такие девушки не подпускали Сашу на пушечный выстрел, а теперь приглашают домой.

Тут что-то не так, сразу понял Саша, но поспешил отбросить паранойю. «И, пожалуйста, Саш, перестань стесняться. Серьезно. Перестань стесняться и перестань пялиться на ее сиськи, как будто живую девушку раньше только в порнухе видел». Саша сделал глубокий вдох. Лера Халисова была красивой девушкой, но почему-то даже при ней он так не робел. Пожалуй, Яна одета и выглядит слишком вызывающе.

– Ты где-нибудь учишься? Или работаешь?

Саш, ну ответь ей. Язык проглотил? Ну что ты сидишь, как дурак, а?

– Я работаю менеджером по продажам.

Ура-ура. Надо привыкнуть. К этой Яне надо привыкнуть. И все будет хорошо. Пожалуй, надо еще выпить.

– Что продаешь?

– Средство для улучшения потенции «Занзибар Плюс».

– Хорошо получается?

– Лучше всех.

Яна достала из холодильника бутылку, отобрала у Саши бокал и налила еще мартини. Без сока.

– Тебя нужно с папочкой познакомить. Ты ему понравишься.

Тогда и нужно было бежать из этой квартиры, сверкая пятками. Но Саша не сообразил. Подвох он чувствовал, однако был слишком увлечен новой знакомой.

«Оленька, тебе с твоим здоровьем нельзя нервничать. Из-за оценок можешь не переживать. Из-за ЕГЭ тоже. Хочешь, мы тебе справку сделаем. Институт… если очень хочешь, годик можешь пропустить. Потом папа тебя к себе пристроит».

Первого сентября родители купили торт. Оля пришла из школы, а дома уже был накрыт стол. Чай в нарядных чашках с золотистой каймой (эти чашки доставались из буфета исключительно по праздникам), низкокалорийный йогуртовый торт и эклеры.

– Это будет трудный год, Оль, – тоном президента из телевизора объявил папа. – Выпускной класс. Но не для тебя. Ты должна думать только о том, как мы тебя любим. И… Саша твой уехал. Ты с кем-нибудь дружишь? Тебе подлить кипяточку?

– Да, папуль. У меня есть подруги.

– Ну хорошо, Оль. Ты пей-пей. Возьми эклерчик.

Черт, Румянцева. «Дружба» с ней, пожалуй, начала слишком дорого обходиться. Причем во всех смыслах. Вообще надо завязывать со всей этой троицей, и с Кристиной Румянцевой в первую очередь.

Оля и раньше догадывалась, что Кристина продажная и ради денег пойдет на все. За две тысячи рублей она согласилась подойти к Халисовой и сказать ей, что Саша ее ненавидит. Текст послания написала сама Оля, и она проследила, чтобы Кристина выучила его слово в слово.

Но даже сама Оля не ожидала такого эффекта. Две тысячи рублей и кофточка из магазина «Оджи» – вот сколько пришлось заплатить за то, чтобы Саша и Лера поссорились. Халисова, конечно, глупенькая, но чтобы настолько… она даже не попыталась проверить информацию. Она поверила Кристине.

А в середине августа произошло еще одно важное событие – Олю пригласили на день рождения к самой Софико Лагидзе.

Если бы еще год назад ей о таком сказали, она, конечно же, не поверила бы, сочтя это безумием. Ну где она, Оля, девочка, которую в глаза называли «библиотекарша», и где красавица Софико?! Но – прошел год. Многое изменилось.

Итак. Софико пригласила Олю не лично (видимо, такой чести удостаивались только избранные), а через свою подругу Лилю. Та предупредила обо всех организационных моментах: у Софико есть определенный список вещей, которые она хочет в подарок, и этот список распределяется между гостями. «Ты должна подарить тушь от ресниц "Ланком", я тебе в аське скину артикул. Поняла? И да, покупай только в "Иль де боте". И еще…» – Лиля замялась, очевидно, не зная, как продолжить разговор. Они сидели на лавочке в Олькином дворе, день был солнечный и знойный. На Лиле были солнечные очки, такие темные, что глаз не было видно. «И еще… К Софико нельзя приходить в дешевой одежде. Она это не любит. Желательно прийти в чем-нибудь новом и взять с собой чеки. Софико может проверить, если ей покажется, что одежда из дешевого магазина. Это ты поняла?» Лиля словно бы нарочно сделала упор на слово «поняла». Оля не стала объяснять, что, в общем-то, никогда и не носила дешевую одежду.

После дня рождения (праздник был скучный, весь вечер Софико хвасталась тем, в какой крутой вуз она поступит) Оле позвонила Лиля. Позвонила, чтобы похвалить.

– Ты классно выглядела, – сказала она. – Я даже и не подозревала, что ты носишь бренды.

– Всегда носила.

– Да? Извини. Просто ты дружила с Баженовой и, ну, понимаешь, встречалась с Зарубиным, и, понимаешь…

– Я с ним не встречалась.

– А. Извини.

Оля сидела на кухне, за столом, накрытым белой праздничной скатертью, давилась низкокалорийным тортом и мечтала провалиться сквозь землю. Временами она вспоминала день рождения Софико, но от этого становилось только хуже. Она вроде бы стала своей для всех этих популярных девчонок, вытеснила Леру Халисову (ее на праздник даже не пригласили, и вообще, это она теперь тусовалась с Баженовой, словно бы переняв эстафету неудачницы), но все это было словно понарошку. Девчонки никогда не будут считать ее по-настоящему своей. Да и на празднике… Оля делала вид, что не замечает ехидных подколов со стороны самой Софико, той же Лили, Оксаны Куликовой, но все это было очень обидно. А уж когда случайно подслушала разговор Софико и Оксаны, то только тогда поняла, что и пригласили ее прикола ради, и после этого поспешила уйти.

Оля сидела, давясь воспоминаниями, мечтая только о том, чтобы сквозь землю провалились и этот злосчастный праздничный стол, и этот отвратительный торт. Родители вели себя подчеркнуто мило, точно роботы. Улыбались. В какой-то момент Оля даже закрыла глаза, пытаясь представить, что все происходящее – дурацкий нелепый сон. И стоит только проснуться, родители снова станут нормальными, а вся эта история с мертвой старшей сестрой окажется бредом.

«Я никчемное создание, – думала Оля, пропуская мимо ушей ласковое мамино щебетание (из года в год одно и то же), – и могу дружить только с такой, как Рита Баженова. Даже Саша, чудик из чудиков, от меня отвернулся. С родителями о проблемах говорить бесполезно. Они только и могут причитать: Оленька, Оленька. Оленька то, Оленька се. И ведь именно родители создали ее, Олю, таким никчемным и бесполезным существом. Она мечтала стать красивой – ее сделали бесцветной, а бонусом подарили недоразвитую челюсть. Она хотела иметь сильный характер – ее сделали мямлей, способной лишь пресмыкаться. Она хотела быть собой, но по факту она лишь занимала чужое место. Место давно умершей старшей сестры. Если бы эта сестра не скончалась в пять лет, никакой Оли не было бы и в помине.

Иногда Оля жалела о том, что узнала правду. Возможно, родители правильно все скрывали. Не дураки же. С тех пор как Оля нашла медкарту первой Оли Дубровской, она не могла смотреть в глаза ни матери, ни отцу. И да – раньше она эти слова не использовала, только мама и папа. Нет больше ни мамы, ни папы. Есть только два странных человека, которые решили повторить однажды неудавшийся эксперимент и создали ее, Олю.

Иногда ей очень хотелось подойти к отцу или матери и громко, на разрыв аорты, закричать: «Вы хоть понимаете, на что меня обрекли?! Вы хоть понимаете, что я не просто чувствую себя нулем, ничтожеством, мнимой величиной – я и есть ничтожество!»

Впрочем, Оля никогда бы так не сделала. Увы. Не то воспитание. «Оля, ты же приличная девочка. Ты умеешь себя вести. Ты должна вести себя достойно».

Поэтому Оля делала так – она запиралась в своей комнате, до потолка заросшей барахлом, включала Сурганову или Арбенину или что-то в этом духе и часами кружилась по комнате, кружилась, пока ноги не уставали. Тогда она садилась на розовый диванчик, который так любил Саша, когда он еще был Олиным другом, запрокидывала голову на подлокотник, зажмуривала глаза и тихонько подпевала тем, у кого хватало смелости быть собой. Тем, кто, наверно, не так ненавидел себя, как сама Оля.

Вот и сегодня, первого сентября… Боже мой, впереди еще год лицемерия. Тамара Васильевна, Светлана Владимировна, Юлия Дмитриевна (неплохая тетка, но бесхарактерная), ЕГЭ, поступление в институт (ах да, с этим можно повременить, точно), а там взрослая жизнь, все так же наполненная лицемерием. Может, судьба этой дуры Красун не худший вариант?

Впрочем, у нее, у Оли, диагноз. Так что вряд ли ее бессмысленная взрослая жизнь будет долгой.

– Доченька! – Оля наконец-то расслышала слабый мамин голос. – А ты чего молчишь-то? Нездоровится?

– Да, мам. Нездоровится.

Оля произнесла, как отрезала, три этих слова и почувствовала, что устала. Она отодвинула кусок с недоеденным тортом и встала из-за стола.

– Пойду полежу.

Оля закрылась в спальне. Включила музыку на компьютере. Не дошла до кровати, легла прямо на пол, покрытый белым пушистым ковром. Раньше на этом ковре они часто лежали с Сашей. Обсуждали всякую Сашину утомительную ерунду типа убийства Даймбэга Даррелла из «Пантеры». Один раз в гости пришла Рита Баженова, и они тоже валялись на этом ковре. Ковер, правда, после Риты пришлось чистить. Оля вообще хотела его выбросить, но родители запретили… А вот теперь Оля лежала одна, а из колонок пела Диана Арбенина.

Без одиннадцатых классов школа опустела. Ах да, точно. Теперь они и есть одиннадцатые классы.

Все только и говорят, что о ЕГЭ. Все куда-то собираются поступать, аж страшно. Даже дубина Овсянников, троечник из троечников, намылился в какой-то платный вуз на «менеджера в туристической сфере», смешно. Овсянников столицу России не всегда с первого раза называет, да и само слово «Россия» зачастую с одной «с» пишет. Какой ему менеджер в сфере туризма – он в Австралию вместо Австрии прилетит и не заметит. Оксана Куликова и Света Фирсанова собрались на экономику поступать, Кристина Румянцева – в транспортный вуз. Рома Иванчук, с недавнего времени главный музыкант школы, заговорил про Бауманку, чем всех удивил. «Не хочу больше заниматься музыкой», – сказал Рома.

Лера в этих разговорах не участвовала. Да ее и не звали. Из-за дружбы с Ритой Баженовой ее теперь сторонились, как прокаженной. Да, Лера теперь сидела за одной партой с Ритой.

Все обзавелись репетиторами. Теперь ни у кого не было ни минуты свободной. Время словно бы ускорилось – одиннадцатый класс, слишком многое надо успеть. Школьные годы чудесные вот-вот закончатся.

Время ускорилось для всех, но не для Леры. Для нее все происходящее, наоборот, замедлилось, застряв в одной точке. Снова и снова Лера мысленно возвращалась к той пятнице, когда Саша голосом Кристины Румянцевой сказал, что ненавидит ее, Леру.

«Саша просил передать, что тебя ненавидит».

Лера услышала. Лера поняла. Лера, конечно, глупенькая, ей все надо повторять по два раза, но этот урок она усвоила.

И пока все обсуждали Бауманку, МФТИ и проходные баллы, Лера проворачивала в своей голове, как в мясорубке, одни и те же мысли; от этих мыслей ее уже в прямом смысле тошнило, но перестать их думать она не могла.

Лера слушала музыку, чтобы заглушить мысли. Не помогало. Мысли оказывались громче. Лера сидела в наушниках даже на уроках. Одноклассники и учителя были похожи на рыб: они безмолвно открывали рты, Лера кивала им в такт, но совершенно не понимала, что они говорят.

Как все эти люди могут сохранять хорошее настроение, когда Лере так плохо? Они что, не видят, что у Леры разбито сердце?

Лере казалось, что это заметно. Такой дефект. Она ходит, пряча под одеждой сердечную рану, и никто из окружающих не догадывается. Ах да. Это у Оли Дубровской больное сердце. Не у Леры.

Лера приезжала из школы домой, запиралась в своей комнате, слушала «Фри дэйс Грэйс» и «Линкин парк». Лежала так до маминого прихода. Ужинать перестала. В десять вечера с работы приходил дурацкий Слава, и мама готовила для него. Про Леру все словно забыли.

Лера настолько погрязла в своем одиночестве, что всерьез начала задумываться: а существует ли она на самом деле? Она ходила по школе неприкаянная, как Честер в клипе From the Inside, и все толкали ее локтями. Статус невидимки давал только одно преимущество. Лера могла следить за Сашей, не беспокоясь, что он ее заметит. Она следила за ним онлайн – изучила его страничку вдоль и поперек. Изучать там было особо нечего – Саша не любил фотографироваться, никогда не публиковал статусы и цитаты. Только музыка и его любимые заумные фильмы. Лера следила за ним и в реальной жизни. Он поступил в институт на заочку. Институт экономики и бизнеса Алены Сахаровой. Устроился на работу. Каждый день ездил на метро. По вечерам Лера ждала его возле метро «Юго-Западная». Просто так. Она не планировала с ним разговаривать, нет, зачем. Важно было убедиться, что с ним все в порядке. Иногда Саша работал и по выходным. Как-то раз в одну из суббот Лера специально села в автобус до «Юго-Западной» и подождала Сашу возле метро. Почему-то она была уверена, что сегодня он поедет на работу. И не ошиблась. Часы показывали 8:55, когда Саша толкнул тяжелые стеклянные двери и зашел в вестибюль.

Как-то вечером Лера зашла на Сашину страничку во «ВКонтакте» и увидела, что он сменил статус.

«Встречается с Яной Гречихиной».

Поначалу Лера подумала, что ошиблась. Обновила страничку. Встречается с Яной Гречихиной. Обновила еще раз. Статус не изменился. Лера нажала красный крестик в углу и закрыла «ВКонтакте». Минут десять, не меньше, она просидела на стуле, не шевелясь. Время остановилось.

Что еще за Яна Гречихина? Откуда она взялась?

Лера начала оттаивать, когда услышала мамину возню на кухне.

Саша – встречается. Лера пошевелила мышкой, разбудила уснувший монитор, снова открыла «ВКонтакте». Перешла на страничку этой Яны Гречихиной. Серьезно? Саша вот с ней встречается? Это же даже не смешно. Девчонка совершенно не в Сашином вкусе. Она же… она же вульгарная! Где он вообще ее подцепил? И тут до Леры начало доходить. Саша специально выбрал такую девушку. Этот статус во «ВКонтакте» – Сашино послание Лере. Лера должна будет его правильно понять и сделать что-то важное. Но что именно? Попросить прощения? И что этим хочет сказать Саша? Может быть, написать ему? Поздороваться, спросить, как дела. Спросить, что он делает. Да нет, это слишком просто. Саша – сложный. Саша – замороченный. Непонятный. Надо правильно разгадать это послание, тем самым доказав Саше, что она, Лера, его заслуживает. Подобрать к тебе код, сделать наоборот, отключить от сети, не уйти. Может быть, тогда Саша перестанет ее ненавидеть.

Время все не сдвигалось с мертвой точки, и Лера все глубже увязала в своем персональном болоте. Она все пыталась разгадать загадку, которую ей загадал Саша («встречается с Яной Гречихиной»), и чем больше она об этом задумывалась, тем больше сходила с ума. Порой ей казалось, что ее голова просто-напросто треснет, как переспелый арбуз, от этих мыслей. Лера начала забываться. Реальность ускользала все дальше и дальше. Порой даже на уроках Лера обхватывала руками голову, словно желая убедиться, что она на месте. На нее начали смотреть как на дурочку. Кажется, даже Рита Блаженова считала ее странной.

Лера слушала «Трактор Боулинг» (с ума сойти!), впитывая эти строчки каждой клеточкой кожи. Разве ты не слышишь это сердце, что бьется все тише!

Именно в начале сентября, когда Лера плыла по течению, как щепка, у нее появился парень, ставший по злой иронии судьбы для нее первым. Как-то вечером она шла из «Макдоналдса» и на перекрестке столкнулась с парнем, которого едва вспомнила, а вот парень ее сразу узнал.

– Халисова! – радостно окликнул ее парень.

Ах да. Миша Бортников из бывшего одиннадцатого «Б». С Блиновой в одном классе учился. Интересно, куда он поступил? Когда-то очень давно Лера танцевала с ним на дискотеке медленный танец. Она даже не припомнила бы, в каком классе это было. Лера попыталась было от него слинять, но Миша был настойчив. Он вызвался проводить Леру до дома, а пока они ехали в автобусе, без умолку трещал о том, как его отец купил новую машину, и как эта машина оказалась числившейся в угоне, и какие потом у отца были проблемы. Лера слушала вполуха, жалея о том, что нельзя сейчас вставить в уши наушники, как это делал когда-то Саша. Сейчас бы… Два шага до черты, и нам уже не повернуть назад. Скажи, что впереди – желанный рай или дорога в ад? Миша же как будто не замечал Лериного безразличия.

– Слушай, а… пойдем завтра погуляем, пивка попьем? – спросил Миша, когда они уже стояли у подъезда. – Я за тобой заеду, хочешь?

Лера не хотела. Больше всего она хотела, чтобы этот говорливый увалень от нее отстал. Однако у нее не было моральных сил на то, чтобы ему возражать, поэтому она сказала «да». Они начали гулять вместе. Обычно Миша ждал у подъезда, потом они шли в ближайший магазинчик, где Миша покупал алкоголь – себе чаще всего «Балтику 7», а Лере какой-нибудь сладкий коктейль. Потом они находили какой-нибудь тихий двор с лавочками и садились там. О чем-то разговаривали. Миша был невыносим. Лера даже не пыталась его слушать. Лера старалась как можно быстрее напиться. Обычно ее уносило уже с первой банки коктейля. Вторая нужна была для закрепления.

Лера плохая. Саша ненавидит Леру. Впрочем, Лера и сама ненавидела Леру.

В один из вечеров, когда они засиделись в беседке, Лера выпила четыре «ягуара», почти не закусывая, чипсы уже в горло не лезли, и ее стошнило. Миша по-рыцарски держал ее длинные волосы, пока ее рвало отвратительной кислотной жидкостью. «Ну ты даешь, мать», – прокомментировал происходившее Миша. Лера пришла домой поздно вечером, прослушала от матери традиционное, но равнодушное «ну и где ты шлялась», заперлась в своей комнате и сразу села за компьютер.

Лера и Миша гуляли уже две недели, и вот однажды в субботу он позвонил ей, ломким от радости голосом сообщил, что бабушка уехала на дачу и квартира на Алтушке свободна: «Приезжай, я тебя возле метро встречу».

Лера прекрасно поняла, зачем он ее приглашает. Лера совершенно не хотела с ним спать. Да, у ее бывших подруг все уже давно было. Да, они целовались в беседке, Миша даже пытался ее лапать. У него были мокрые, вечно соленые от чипсов губы и мягкие, но настойчивые руки. Лере было противно, но она не сопротивлялась. Она просто хотела умереть в те моменты, когда он к ней прикасался.

«Алтушка – это же далеко», – попыталась возразить Лера. «Да ладно, ну чё ты! Приедешь? Только едь лучше до метро "Бибирево", оттуда ближе. Ну давай, я тебя жду!» Лера собралась и поехала. В метро она слушала музыку. Она старалась не думать о том, что ее ждет. Она старалась не думать… Лера плохая, грязная, никчемная… Лере все равно… Лера сделает все, что от нее просят. Она доехала до «Бибирево» и еще минут десять стояла, ждала Мишу. Тот пришел с букетиком ромашек. Дежурно поцеловались. Миша надушился «Олд спайсом» как в последний раз.

– Зайдем в магазин, винца купим. Ты какое любишь – белое, красное?

– Красное, – соврала Лера.

И они зашли в «Перекресток». Миша очень долго изучал винные бутылки, видимо, делал вид, что разбирается. Лере очень хотелось уйти. Лере совсем не хотелось здесь находиться. Ей не нравился Миша. Он был рыхлым, неопрятным, шумным и совершенно бесполезным. Лучшего парня Лера и не заслужила. Наконец Миша выбрал бутылку с черным котом на этикетке.

– Чипсы будешь?

У Миши было какое-то болезненное пристрастие к чипсам. Как будто все детство их запрещали родители, и вот он добился. Миша купил две пачки «Лейс» и один бочонок «Спринглс». На кассе у несовершеннолетнего Миши попросили паспорт. Он начал ругаться с усталой кассиршей в старомодных очках. В итоге психанул, швырнул чипсы на ленту и вышел из магазина. Лера поплелась за ним.

– В другом магазине купим.

Можно я поеду домой, хотела сказать Лера. Она уже устала, хотелось пить, хотелось есть, хотелось присесть, а лучше прилечь. Зашли в маленький магазин, где за спиной у продавщицы стояли бутылки вина, водки и коньяка, и она – видимо, знала Мишу – без вопросов продала бутылку «Молока любимой женщины». Про то, что Лера просила красное, он благополучно забыл.

Затем они шли одинаковыми дворами, собранными из панельных многоэтажек. Когда Лера уже порядком утомилась, добрались до нужного дома. Встали возле подъезда.

– А чего не заходим? – спросила Лера.

– А у меня ключей от домофона нет. Только от квартиры. Ща кто-нибудь пойдет, подожди.

Они ждали минут десять. Наконец подъездная дверь открылась. Вышел мужик с огромным худым доберманом.

Миша и Лера просочились внутрь.

Бабушкина квартира оказалась бедной однушкой с дырявыми полосатыми половиками, продавленным диваном в комнате и каким-то невероятным количеством растений в горшках. В углу стоял старенький пузатый телевизор. В квартире пахло старостью.

– Ща я штопор принесу, – засуетился Миша, когда Лера присела на диван.

Миша притащил штопор с лапками и два бокала. Выяснилось, что он не умеет пользоваться штопором. Он кое-как воткнул его в пробку, а что делать дальше, не понимал. Лере надоело смотреть на его мучения, она отобрала бутылку со штопором, нажала на лапки и вытащила пробку.

– Профессионал!

Выпили по бокалу вина.

Миша сидел рядом с Лерой.

Наконец он поставил свой бокал на стол. Лерин тоже забрал.

– Ну это, – сказал Миша.

Лера не поняла, что «это». Миша придвинулся к ней почти вплотную. Они сидели, соприкасаясь джинсами.

– Ну ты чё?

Лера замерла в ожидании. Дышать расхотелось. Хотелось только одного – убежать. Не быть здесь, не принадлежать этому месту.

Миша поднялся и встал напротив Леры. Зазвенела пряжка на ремне.

– Лерк, а ты умеешь, это, ну, ротиком? Все девчонки должны уметь.

Лера не успела даже сообразить, как Мишины джинсы с глухим стуком упали на пол, затем он стянул серые трусы, наклонился ближе к Лере, и перед ее лицом возник его член. Лера инстинктивно отползла назад, но Миша, вооруженный стоящим членом, попер на нее.

– Ну ты чё, – повторил Миша. – Ближе двигайся. Давай.

Он схватил ее за затылок и придвинул к себе. Лере в нос ударил аммиачный запах немытых гениталий. Ее чуть не стошнило. Каким-то чудом она вырвалась из цепких Мишиных рук, подскочила, вылетела в коридор и, пока он натягивал трусы и джинсы, успела нашарить на тумбочке свою сумку. Входная дверь была закрыта на хлипкую щеколду, и Лера быстро сообразила, как ее открыть. Вылетела на лестничную площадку. Горло душили рвотные спазмы. Прикрывая рот рукой, Лера понеслась вниз по лестнице. Даже если Миша и кричал ей что-то вслед, она не слышала. Она выбежала из подъезда. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с угрожающим лязгом. Лера бросилась бежать, не разбирая дороги; ей все казалось, что Миша за ней гонится, хотя, конечно, он даже из квартиры не вышел. Не сообразил. В одном из дворов Лера остановилась – силы закончились. Ей показалось, что еще чуть-чуть – и она рухнет на землю, как подрубленное дерево. Чтобы этого не случилось, Лера присела на лавочку. Сердце колотилось; его стук отдавался в висках, как метроном. Глаза застила пелена. Так Лера просидела какое-то время; она не доставала телефон из сумочки, не имела ни малейшего представления о том, который час. Потом Лера встала и на деревянных ногах побрела дальше; на самом деле она не знала, куда идет, и очень жалела, что не запомнила дорогу до метро «Бибирево». Она прошла еще несколько дворов и вышла на какую-то улицу. Уже лучше. Да, скорее всего, ее расхристанный, неопрятный вид отпугнет прохожих, но может, хоть кто-нибудь подскажет ей, как дойти до метро.

– По прямой пройдете, дойдете до перекрестка и сразу увидите. Там будет метро «Алтуфьево».

– Саш, – сказала Яна, затягиваясь сигаретой.

Они лежали на шелковых простынях, курили. На ковре, по правую руку от Саши, стояла ополовиненная бутылка виски, и он периодически пил из нее.

– Саш, – повторила Яна, – ты бы хотел на мне жениться?

– Чего?

Саша закашлялся, чуть было не подавившись вискарем. Огненная жидкость обожгла горло.

– Жениться?

– Блин, Саш, ну не тупи!

Яна выпростала из-под одеяла загорелую глянцевую ногу. Саша невольно залюбовался: гладкая кожа обольстительно мерцала в свете лампы.

– Ты ботаник, понимаешь? Ты понравишься моему папочке. Папочка решит, что я встала на путь истинный. А то он считает меня конченой, а мне надо доказать, что я не только бухающая шалава. Ну, ты понял меня? А?

– Ну мне как бы учиться нужно…

– Ты на заочке.

– Я работаю.

– Менеджером по продажам? «Занзибар Плюс»? Ты издеваешься? Мой папочка тебя всем обеспечит. И на работу тебя возьмет. Короче. Нам с тобой нельзя затягивать. На выходные сгоняем в Питер. Согласен?

– А у меня есть выбор?

Яна целиком вылезла из-под одеяла и присела на краешек кровати. Саша видел только ее загорелую спину. Его поразила идеальная симметрия позвонков. Сколиоза у Яны точно не было.

– Ты можешь свалить отсюда прямо ща. Ты не думай, я не обижусь. Вали в свою контору, как ее там… продавай гербалайф свой сраный.

– «Занзибар Плюс».

– Гондурас минус. Вали и никогда больше сюда не возвращайся. Если ты не хочешь мне помочь.

Яна повернулась вполоборота.

Ее предложение было таким омерзительным по своей форме и таким заманчивым по своей сути… нет, глупости.

«Яна пытается сделать из меня, – подумал Саша, – содержанку, нет… содержанца… нахлебника… фу, вот это и слово, что-то из девятнадцатого века. Ну женюсь я на ней, и что?»

Саше пришлось признаться самому себе, что до конца он ее плана не понял.

– Мы поедем в Питер. Я готов тебе помочь.

Впрочем, в Питер они не поехали, а полетели, самолетом. Саша прежде никогда не летал на самолетах, для него все было в новинку, даже гигантский муравейник аэропорта Шереметьево выглядел как готовая экранизация романа Артура Хейли, который Саша прочитал в свое время три раза.

Самого полета Саша и не заметил. Только поднялись, набрали высоту, как уже нужно снижаться. Яна сидела возле окна, но весь полет читала «Космополитен». «А ты в Питере-то хоть был?» – «Один раз. Бабушка в Эрмитаж возила». – «Бабушка? Серьезно? Знаешь анекдот про медвежонка?» – «Ян, знаю. Отстань».

Дима Гречихин, отец невесты, жил за городом, в Сестрорецке, со своей новой семьей (с матерью Яны он развелся, когда дочери было четыре года), поэтому торжественная аудиенция состоялась в дорогом ресторане с высокими потолками, стрельчатыми окнами и витражами, напомнившем Саше католический храм. Дима был не один, компанию ему составляла парочка подпевал неопределенного возраста. Один из них был в свитере крупной вязки и очках с золотой оправой, другой – в белой рубашке, расстегнутой чуть ли не до пупка, так, чтобы виднелась массивная золотая цепь, – напоминал карикатурную версию певца-шансонье. Саша не мог понять, откуда эти образы в его голове, но ему почему-то казалось, что рубашечный в конце вечера выйдет на эстраду (в ресторане меланхолично играли музыканты) и споет что-то типа «Я куплю тебе дом». Оба они, и свитер, и рубашка, в основном молчали – исполняли мелкие поручения Димы. О том, что крепостное право отменили в 1861 году, им, видимо, не сообщили.

Сам Дима, одетый в черный пиджак, с этими его белобрысыми волосами, чересчур длинными для человека его образа жизни, был не менее карикатурным. Ах да, Яна же говорила, что он когда-то в рок-группе играл.

Саша чувствовал себя неловко и неуютно в этой обстановке. «Я как щенок из приюта, которого взяли на потеху богатеньким деткам, – подумал Саша. – Сейчас они наиграются и выбросят меня на мороз».

– Значит, ты у нас Сашка. Санек. Шурик. Любишь мою Яночку?

– А? Очень, – ответил Саша.

Слава богу, не растерялся. Правда, к такому повороту событий он не был готов. Судя по всему, Дима прелюдий не признавал.

– Метнись кабанчиком. – Дима повернулся к одному из «крепостных» и заговорил громким шепотом, с пропуском согласных: – Менись каанчиком, спроси, почему так долго горячее несут. Ага?

«Крепостной» ретировался выполнять барский приказ.

– Ну люби. Девка – во. Кровь с молоком. Да? Да?!

– Да-да. Красивая.

Дима чуть приподнялся над столом, видимо, чтобы произнести напутствие или что-то в этом духе, и тут Саша понял, что он весьма маленького роста. Пиджак, правда, сидел на нем как влитой.

– Красивая? Красивая! Сиськи – во! Жопа – во! Ну мы с мамашей ее старались, когда делали. Мамаша у нее тоже – первый сорт, мы других не держим. Я-то сам карлик малорослый, но бабы у меня всегда были что надо.

– Пап! Притормози при Саше, а?

В этот момент вернулся один из «крепостных». Он наклонился и яростно что-то зашептал Диме в ухо. Дима слушал его, потряхивая головой, отчего белобрысые патлы растрепались и свесились на лоб. Дима откинул их вальяжным жестом.

– Поговорю с шеф-поваром, скажу ему разогнать тут всех к хренам. Придурочные, совсем работать не хотят. Ладно. Ты садись, садись пока. Я их потом сам взгрею.

– Этот ресторан принадлежит папе, – очень тихо, так, что только Саша мог ее услышать, сказала Яна.

Впрочем, он и сам догадался.

Кажется, весь мир, или по крайней мере бо́льшая его часть, принадлежал Яниному папе.

«Боже мой, – думал Саша, медленно пьянея. – Я женюсь на женщине, которую совсем не знаю. Более того, она мне даже не нравится. Этот белобрысый мужик меня пугает. Я не должен быть здесь, боже, я не должен быть здесь. Почему, почему, почему я позволяю всему этому происходить? Эти двое убьют меня, продадут на органы, а никто и не заметит. Никому во всем мире нет до меня дела, даже собственной матери. Я один во всей вселенной».

Когда Саша был уже по-настоящему пьяным, он додумался лишь до такой мысли: «А, пусть убивают. Вот честно, пусть убивают. Даже сопротивляться не буду».

Субботним утром Лера зашла во «ВКонтакте» и увидела, что Саша поменял статус. Помолвлен с Яной Гречихиной. Всё. Лера нажала F5, обновляя страничку. Ничего не изменилось. Помолвлен. Обновила еще раз. Помолвлен. Еще F5. И снова это страшное, острое, как лезвие, слово. Произошло непоправимое. Помолвлен. Лера выключила компьютер нажатием кнопки. Сил на то, чтобы зайти в меню «Пуск», не хватило. Что-то здесь не так. Саша, конечно, взрослый парень, совершеннолетний, имеет право на личную жизнь. Что-то не так с его невестой. Она была совершенно, ну совершенно не в Сашином вкусе. И дело было даже не в том, что она была полной, даже карикатурной противоположностью Оли Дубровской… нет, дело было в чем-то другом. Эх, разобраться бы… Хотя… Кому это нужно?

Никому ничего не нужно.

Лера с трудом отлепила язык от нёба. Облизала пересохшие губы. Во рту была горечь. Во всем мире не было несчастнее человека, чем Лера. Жизнь закончена, толком не начавшись. В комнате было душно и пахло затхлостью. Лера прислушалась к тому, что происходит в квартире. Мама и отчим, кажется, проснулись. В ванной кто-то принимал душ. На кухне кто-то ворочал тарелками. Эти двое, абсолютно чужие для Леры люди, жили свою обычную жизнь, не понимая, что мир разрушился. Завтра никогда не наступит, неужели они не понимают?

Лера нашарила под столом тапочки и кое-как поднялась со своего стула. Привычные предметы, казалось, утратили свое первоначальное значение и стали просто безобразным хламом. Лера поспешила покинуть комнату.

На кухне суетилась мама. Она что-то готовила, скорее всего, свою замысловатую яичницу. На столе уже были расставлены тарелки.

– Мы сейчас уходим в гости, – не поворачиваясь к Лере, сказала мама. – Поедим быстренько и пойдем. А ты потом сама что-нибудь приготовь.

А дальше мама с резким щелчком выключила плиту и повернулась к Лере.

– Я тебе кое-что скажу, пока Слава не слышит.

Что-то в мамином тоне заставило Леру содрогнуться. Тон был спокойным, но это было спокойствие айсберга, неумолимо приближающегося к «Титанику».

– Лера, ты обнаглела вконец. Мне такая клуша в доме не нужна.

Лера не успела открыть рот, чтобы хоть что-то сказать в свое оправдание, – мама ее перебила.

– Иди пока в свою комнату. При Славе не хочу разговаривать, иначе тебе вообще не поздоровится. Мы уйдем, ты поешь. Бутерброды я тебе в холодильнике оставила.

Лера не притронулась к бутербродам.

Как только родители ушли, она собралась и доползла до магазинчика, где ей продавали алкоголь. Купила две банки черного «Страйка». Вернулась домой. В комнате было душно, но она не стала открывать окно. Села перед компьютером. Нажала кнопку включения. Выпила половину банки. Больше уже не влезло. Початую банку она так и оставила на столе. Так, нужно добраться до туалета. Лера вышла из спальни, и коридор показался ей непростительно длинным. Пока шла, все углы пересчитала. В туалете она даже не стала лампочку включать. Вернулась в спальню, в одежде завалилась спать и заснула крепким, но судорожным и липким сном.

Проснулась она уже поздно вечером. Сначала долгое время не могла понять, где она и что происходит. Мама и этот ее Слава уже пришли и шумели на кухне.

Захотелось пить. Лера встала, нашарила тапочки, и… Пол под ней словно бы провалился. Понадобилось некоторое время, чтобы шаткая вселенная пришла в состояние динамического равновесия. На кухне была только мама. Очевидно, пьяный Слава ушел спать.

– Ну, рассказывай, что за сегодня сделала? – спросила мама, затягиваясь сигаретой.

Она это делала как-то по-особому, почти как бандиты в криминальных фильмах.

Я спала, хотела сказать Лера. Сегодня я спала и хотела умереть.

– Клуша. – Мама раздавила окурок в пепельнице и тут же закурила новую сигарету. – На хрена ты мне в доме такая нужна? Ты же ни хрена не делаешь. Не учишься. Ты в школу зачем вообще ходишь? Голым пупком светить? Ты меня вообще слушаешь? Отвечай!

На свою беду, Лера словно онемела. Язык бесполезным обмылком застрял где-то возле нёба. Эта женщина с сигаретой в зубах – не мама. Эта какая-то чужая женщина, неопрятная и некрасивая. Настоящая мама всегда следила за собой. Настоящая мама никогда не позволила бы себе пойти в гости с грязными волосами.

Настоящая мама никогда бы так не заговорила с Лерой. Во всем виноват дурацкий Слава.

– Ты дальше так и намерена сидеть у меня на шее? – Мама уже повысила голос. – Лера, хоть слово мне скажи! Ты умственно отсталая, Лер? А?

Может быть, в этом и дело? Может быть, Саша тоже считал Леру умственно отсталой.

В этот момент на пороге появился Слава, расхристанный и злой.

– Слышь ты, шалава мелкая! Ты как с матерью разговариваешь?

На какое-то мгновение Лере показалось, что она спит и видит сон. Мама, этот уродливый Слава, кухня, освещенная неярким светом настенного светильника, – ничего этого в реальности нет. Достаточно нажать на кнопку «выкл.», и все прекратится. Больше всего на свете Лере хотелось, чтобы все прекратилось. Но Слава не унимался. Он приблизился к Лере, и теперь она чувствовала, как у него изо рта воняет луком. Этот запах был единственным напоминанием, что все происходящее реально. Реален был и этот Слава, чтоб он сдох.

– Кто из нас шала… – попыталась было сказать Лера, но недоговорила.

Слава отвесил ей звонкую и очень внезапную пощечину, отчего левой половине лица стало невыносимо жарко. Лера выбежала из кухни и закрылась в своей комнате. Пока она бежала, чувствовала, как к горлу подступают рыдания. Здесь же, в своей берлоге, она поняла, что слез-то и нет. Она очень хотела поплакать. В подушку, как раньше, но не получится. Теперь уже не получится. Эта пощечина отметила точку невозврата.

Шалава. Никогда в этой квартире не произносили подобных слов, никогда! И уж точно Лера никогда бы не услышала это в свой адрес.

Лера нашла свой телефон, слава богу, заряженный на шестьдесят процентов. Включила музыку.

Нашла в ящике давно заныканную пачку сигарет, достала из ветровки зажигалку. Закурила, затянулась, отхлебнула из банки теплого «Страйка», закашлялась. Гадость. Жизнь – гадость. Родители на кухне утихли. Сейчас они пойдут спать. А когда проснутся… Впрочем, неважно. Ну да. Мама проснется утром, сначала не сообразит, в чем дело. Да и похмелье будет ее мучить. Она зайдет в Лерину комнату и увидит, что Леры нет. Где Лера? А Лера… скорее всего, ее к этому времени уже найдут и увезут в морг. Как увезли полгода назад Аню Красун, будь она неладна. А. Красун сразу нашли, там какой-то бедолага машину припарковал возле подъезда и увидел, как она… Точно. Не повезло ему. На похоронах мама будет плакать в три ручья. Приедет папа. Славы не будет. Слава… Слава… а почему его не будет, он же мамин хахаль? А. Славу собьет машина. Насмерть. Все будут плакать. Из Питера прилетит Саша Зарубин, такой красивый в трауре. Он тоже будет плакать. Потому что потерял свою единственную любовь…

Но будет уже поздно.

Глупенькая Лера. «Умственно отсталая» Лера. Неважно. Моя бабушка умерла из-за тебя. Неважно. Саша Зарубин. Помолвлен. Важно. Нет, не важно. Саша должен узнать. Вот бы оставить ему записку. Он должен будет приехать на похороны. Он должен будет узнать, что Лера его любила. Лера его любила, а потом ей разбили сердце. А жить с разбитым сердцем больно. Очень больно. Очень, очень, очень больно.

Дурацкого Славу раздавит машина. Да, пусть дурацкий Слава умрет.

Лера открыла балконную дверь. Поежилась. Балкон был застеклен, но кто-то забыл закрыть створки, и с улицы повеяло холодом и сыростью. Внезапно Лера почувствовала невероятную легкость. Странно, еще секунду назад она проклинала дурацкого Славу и оплакивала свое разбитое сердце. А сейчас ее тело словно бы стало невесомым. Отчего-то захотелось смеяться. Ненормальная Лера? Ненормальная. В этот момент Лера поняла, что не держит зла ни на Славу, ни на Сашу. Она сделала глубокий вздох. Телефон Лера взяла с собой.

Она открыла обе створки. Далеко внизу мигали огни полуночных фонарей. К подъезду подъехала легковушка. Подъехала и остановилась. Лера подождала, когда из нее выйдут люди. Подождала, пока они зайдут в подъезд. Неожиданно Лера почувствовала, что она в воздухе – то ли купается в его потоках, то ли действительно летит. Заснула она, что ли, прямо на балконе?

Молодоженов поселили в огромную квартиру в новеньком ЖК неподалеку от станции метро «Крестовский остров». Квартира была такая большая, что первое время Саша в ней терялся – путь из спальни в ванную был долгим. Прежде Саша никогда не жил в такой обстановке. Да и сам дом, шестиэтажный, новенький, почти сталинская высотка, не был похож на привычную Саше панельку. А рядом был парк, красивый парк с фонтанами – не то что унылый пруд рядом с прежним Сашиным домом. «Ну, живите, радуйтесь, размножайтесь, – напутствовал Дима Гречихин. – Мы вам такой траходром забабахали – не благодарите».

Саше тут же нашли работу. «Шурик, а ты вроде в компьютерах шаришь?» – «Ну, я учусь, да». – «Будешь у меня в офисе работать. Идет?» – «Да, конечно». – «Будешь мне все… налаживать. Чтобы все работало, понял?» Сашу назначили кем-то вроде системного администратора. Большую часть рабочего времени он ничего не делал и, только когда появлялся Дима, становился очередным «принеси-подай», «помоги электронную почту настроить, я пароль забыл», «найди мне сайт с лучшими девочками», «как в "одноклассниках" человечка найти, вместе с ним бухали в девяносто четвертом». Ничего сложного. Да и к Диме можно было привыкнуть. Тем более что зарплату Саше он назначил… до этого Саша и не представлял, что можно так мало работать и так много получать.

«Шурик, а ты машинку-то водить умеешь?» – «Нет». – «Вообще?» – «Ни разу за руль не садился». – «Ты-а-а-ак, проблемка. Ладно. Запишем тебя в автошколу. Будешь учиться».

И Саша научился. И теорию, и город он сдал с первого раза. На радостях Дима подарил ему маленькую, но прыткую «Шкоду-Фабиа».

И если с тестем, ну, с Димой, отношения заладились сразу, то с Яной было тяжело. Саша предполагал, что Яна достаточно компанейский человек, но не предполагал насколько. И уж точно не предполагал, что вечеринки будут каждый день. И каждый день в огромной квартире будут тусоваться посторонние люди. Впрочем, всех этих людей Яна знала очень давно. Посторонним тут был только один человек – Саша. «Привет, это Лёнечка». – «Ну здорово, бандит». – «Лёнечка. Лёнечка! Сизая щетина и улыбка до ушей, хоть завязочки пришей». – «А это Сельдь Иваси». – «Как?» – «Ну фамилия Ивасюк». – «А». – «А это Леопольд. Ребята, давайте жить дружно». – «Можно просто Лео». – «А это Мишаня». – «Санек, привет».

«Яна. Они тут каждый день тусить будут, я не понял?» – «А тебя что-то не устраивает?» – «Я спать хочу. Я по ночам хочу спать, а не слушать ваши бухие разговоры и ржач». – «Да пошел ты. Один звонок папочке – и ты отсюда вылетишь. Почапаешь в свою Москву». – «Ладно, но орите хотя бы потише. Леопольд, блин». – «Как получится».

Поначалу Саша сторонился Яниной компашки. Он приходил с работы и закрывался в своей комнате. Смотрел сериалы, играл в давно надоевший «Варкрафт». Так он прожил почти полгода. Но как-то в мае (день выдался неожиданно солнечным, кругом цвела сирень, и впервые за долгое время у Саши было хорошее настроение) он приехал с работы, зашел в гостиную, поздоровался с Лёнечкой и Мишаней и сказал: «Мне тоже налейте, ребята». И ребята налили. Саша выпил стакан виски с колой, потом еще, потом еще и наконец вступил в разговор, тем более что обсуждали близкую и понятную для Саши вселенную «Вархаммер» – оказалось, что Мишаня когда-то по ней задротил.

Не сразу, но Саша стал своим в Яниной компании.

Лёнечка, Леопольд, Иваси, Мишаня, Суслик, Ванек (это основной костяк, иногда к ним добавлялись и другие) не только бухали. Иногда на огонек заходил Серега, угрюмый парень ростом под два метра, и приносил гашиш. Изредка и Саша покуривал вместе со всеми. Если бы еще год назад Саше сказали, что он будет проводить время в такой компании, он бы не поверил. «Господи, они же не люди, – говорил себе Саша. – Они же отбросы. Что я делаю с ними? Почему не могу вернуться домой? Ах да. Теперь это – мой дом».

По воскресеньям в гости приходил Дима. К его приходу вся честная компания выгонялась, и Саша с Яной вдвоем делали экстренную уборку, чтобы Дима ничего не заподозрил. «Не дай бог узнает, что мы тут бухаем и дуем. Он нас убьет всех. И тебя, и меня, и Машу, и Глашу. И потом убьет еще раз, чтоб наверняка». Саша в этом и не сомневался.

Положа руку на сердце (и Саше даже неловко было себе в этом признаться), Дима нравился Саше. Нравилось не только его ослиное упрямство, не только его бесшабашность. В первую очередь Сашу подкупало то, что Диме, кажется, не было на него плевать. В отличие от Яны. Впервые нашелся человек, кроме бабушки, которому не было плевать на Сашу. Дима приглашал Сашу на свои тусовки. Дима готов был проводить с ним время. Дима хорошо относился к Саше. Саша этого не заслуживал.

Как-то вечером Дима заехал за Сашей. Сам он водил карикатурный «гелендваген», но в этот раз занимал пассажирское сиденье огромного «мерседеса» S-класса. Стекла были тонированы до такой степени, что даже ярко освещенные улицы казались погруженными в кромешную тьму, и только цветные фонари психоделически помаргивали в бесконечность.

– А куда мы едем? – спросил Саша, которому пришлось ютиться на заднем сиденье.

– Мы едем веселиться, – расплывчато ответил Дима.

В машине играли хард– и глэм-рок восьмидесятых, Саша распознал «Кисс» и «Мотли Крю».

К десяти вечера они приедут в караоке-бар, где к ним присоединится компания Диминых друзей, а если уж по-честному, Диминых адъютантов. У людей такого склада не бывает настоящих друзей – они настолько привыкают командовать, что всех без исключения окружающих воспринимают как подчиненных. «Ванек, по-братски, сгоняй на кухню, спроси, как там стейки». «Миш, будь другом, метнись кабанчиком, попроси, чтобы водку в морозилку поставили». «Саш, зятек…» Дима в этой системе был солнцем, окружающие – планетами, и в этой иерархии Саше, который растерялся и не знал, куда себя деть, досталась роль дай бог если Плутона.

Караоке-бар, разумеется, принадлежал Диме.

Потом принесут и шашлык, и колбасную нарезку, и овощи гриль, и водку в запотевших бутылках, и до утра будут веселиться. Дима на правах непризнанной рок-звезды на ломаном английском споет Welcome to the Jungle и много еще чего исполнит, на радость подпевалам, и будет бодр и весел, как кролик «Энерджайзер», и только к утру, внезапно погрустневший и осоловевший, он вытащит Сашу на крыльцо покурить, затянется шоколадным «Капитаном Блэком» и начнет задавать вопросы:

– Шурик. А ты молодец. Прямо реально молодец.

– В смысле?

– Ну, в смысле ты настоящий. Ну то есть я до последнего думал, что у вас с Янкой договорняк. Ну то есть когда она привела тебя знакомиться, я ошалел. Серьезно. Пришел такой мальчик-зайчик, рубашечка, очочки, кедики – ну дела. И я перво-наперво подумал, что она тебя наняла. Да погоди, дай договорить. Янка-то, она может. Она уже пару раз так делала. Приводила парней, с виду приличных. А я их раскусывал. Сразу понимал: что-то не то.

– А з-зачем ей это нужно?

– А ты ее бывших видел? Ты видел вообще, с какими отбросами она встречалась? Там же… криминальный элемент, Шурик! Там алкаши, наркоши… У-у-у, кого только она не приводила. Девка она бедовая, понимаешь. Без тормозов. В меня, видимо. И короче… Когда я тебя увидел, тоже подумал, что у вас договорняк. Ну типа она тебя привела, ты такой – тю-тю-тю, я зайчик, бла-бла-бла. Понял? Ну потому что… Ну вот где вы с Янкой познакомились?

Как минимум одного из Яниных бывших Саша знал хорошо. Того самого разбитного Лёнечку, и да, Дима был прав. Понятие «отброс» его в целом характеризовало достаточно полно.

– В баре.

– Тю! Реально? В баре? Как ты попал-то в бар? Шел в библиотеку и ошибся дверью?

– Практически.

– Ну вот. А потом я понял: нет у вас никакого договорняка. А ты настоящий. Еще раз – любишь Янку?

– Да, – соврал Саша.

– Ну и правильно. Люби.

Лера сидела на кухне и грызла яблоко. Мама сновала туда-сюда, хлопотала, готовила завтрак. Дурацкий Слава дрых в спальне. Что, черт возьми, произошло вчера ночью? Это точно был не сон? Боже, конечно же, это был сон, ну Лер, не выдумывай! Но если это был сон, почему тело болело, как после заплыва в бассейне? А руки? Как после тридцати, нет, сорока отжиманий. Лера помнила ни с чем не сравнимое ощущение легкости. Помнила, как раз за разом ее покинула злоба и как она разом всех простила.

И она сделала шаг туда… Поначалу она начала падать, но потом воздух ее словно бы подхватил, и она как бы… полетела? Она сначала не поняла, что происходит, но потом начала грести, как если бы она плыла, раз, раз, раз, раз, и даже отплыла на какое-то расстояние от окна, и… и это было даже не страшно. Не очень страшно. Наоборот, было как-то… спокойно. Как будто так и надо. Как будто Лера всю жизнь только и делала, что летала среди многоэтажек. А вот теперь руки болели. Очень сильно. Что же получается, это все было? Что ж получается? Лера. Умеет. Летать? Бред. Этого не может быть, потому что этого не может быть.

– Ешь давай.

Задумавшись, Лера не заметила, как мама поставила перед ней тарелку с яичницей.

– Сделала, как ты любишь. Желток жидкий. Ешь. И это…

Мама вытерла руки жирным кухонным полотенцем, повесила на дверку плиты. Села напротив Леры. Вид у нее был виноватый.

– Ты нас извини за вчерашнее. И меня, и Славку. Мы это… ну, выпили вчера. Я разошлась чего-то. Обозвала тебя. Нет, ну ты, конечно, палец о палец не ударишь, по дому ничего не делаешь, только в своей комнате сидишь, ну и ладно. И учеба эта. Ну кому она нужна, учеба-то. Честно. Ты девка красивая. Видная. Замуж выйдешь. Муж тебя и такую любить будет. А готовить… готовить сам научится. Если припрет. Это дело наживное.

«Мам, я вчера хотела умереть. Мне было так плохо, что лучше умереть. Умереть, чтобы никогда больше не видеть дурацкого Славу. Нет, лучше пусть он умрет. А вместо этого…»

Конечно, ничего этого маме не скажешь. На краткий миг Лера даже захотела рассказать все, поделиться своим открытием, но не стала. Мама, чего доброго, засмеет. А вдруг и вправду весь полет был не по-настоящему.

После завтрака Лера отправилась в душ. Разделась, оставив груду одежды на полу, встала под горячую воду. Она пыталась нащупать хоть какие-то изменения в теле, дотянулась руками до лопаток, пропальпировала их пальцами – бесполезно. В районе лопаток ничего не чесалось и крылья вроде не росли. А из Лериной кожи не пробивались перышки – только тоненькие волоски на руках. Лерино тело пока не изменилось. В оборотня она не превращалась. Ни в кого она не превращалась. Лерино тело вчера ночью летало над районом.

Этой ночью Лера решилась на эксперимент. Она понимала, что неудача в этом эксперименте означает смерть. Смерть и роль второй Ани Красун. Вот только Лера никогда не была школьной звездой. Пожалуй, стоило принять предложение Блиновой. Возможно, сейчас все было бы по-другому. А вот если все пройдет хорошо, Лера докажет самой себе, что умеет летать.

На этот раз Лера села на подоконник, свесив ноги вниз. Ух, страшно. Так страшно, что мороз по коже. И как только вчера она решилась на такое? А, понятное дело – вчера она была вдрызг пьяна. Минут десять Лера просидела на подоконнике, не решаясь сделать то, что так легко сделала вчера. Ночь была безветренной и звездной, несмотря на середину сентября. Лера накинула на голову капюшон толстовки. «Я не боюсь. Я не боюсь, Лер. Я не…»

Лера напрягла размякшее было тело, оттолкнулась от подоконника и полетела. Она работала руками и ногами, подгребая воздух, как морскую воду. Летать в какой-то мере было даже легче, чем плавать. Лера сделала круг над двором. Где-то внизу угадывались турники, тонюсенькие, как спички. Беседки, точно кукольные домики.

Так, возвращаемся. А то мало ли что. Лера перепутала балконы, чуть было не приземлившись на чужой, но вовремя сообразила, что створки того балкона закрыты изнутри. Начиналась новая жизнь. Или даже так – новая жизнь уже началась. Видел бы ее сейчас Саша. Ах, если бы он узнал, что Лера теперь не просто Лера – Лера умеет летать. Саша бы простил ее, конечно же, простил. Она научилась летать из-за него. Неважно, что случилось той ночью. Неважно, о чем тогда Лера думала, – важно, что все закончилось хорошо.

Ну почему, почему Саша был тогда так зол на Леру? Что на него нашло? Лера, несмотря на свое новое увлечение, которое, по идее, должно было завладеть всей ее жизнью, не переставала думать о Саше. Она выкинула из головы омерзительную историю с несостоявшимся парнем – но Сашу выкинуть из головы не получалось. С ним-то уж точно все было бы по-другому.

С ним все было бы по-другому.

«Ну, Шурик, рассказывай. Как вы там с моей Янкой живете? Кровать пора менять? Хотите, новую вам привезу. Еще больше будет».

Ту самую кровать, о которой говорил Дима, пожалуй, и надо было менять. Но немного по другой причине. Как-то раз ее случайно подожгли (у Лёнечки была дурацкая привычка курить в постели), но вовремя потушили. Спинка немного обуглилась, но в принципе и всё. Сашу мучила совесть. Дима при всех его недостатках относился к Саше по-человечески. А Саша, получается, кругом его обманывал. Дима-то был уверен, что они живут нормальной семьей. Про бесконечные вечеринки он не знал. И даже не догадывался. Саша научился ликвидировать улики.

Яна в открытую встречалась со своим бывшим, тем самым Лёнечкой. Спали они как раз на той кровати, которую Дима, расхваливая, называл траходромом. Саша находился в невыразительных отношениях с Каринкой, случайным ветром прибившейся к общей компании. Каринка-то и рассказала Саше, что Яна не только пьет, но и употребляет, скажем так, запрещенные вещества. «Какие еще вещества?» – «А ты лучше у нее спроси».

И Саша спросил. В тот день был какой-то всероссийский праздник, кажется, Восьмое марта (Саша потерял счет дням), поэтому в квартире собралась особенно большая компания.

Саша вытащил Яну из-за стола (малыш, ну ты чего кипишуешь?) и за руку поволок на кухню, стараясь не обращать внимания на то, как она верещит. Усадил на стул. Сам сел напротив.

– Воды налить?

– Ты чего борзеешь? – От прежней обмяклости не осталось и следа. Яна посерьезнела и внимательно уставилась на Сашу: – Санечек, ты что себе позволяешь? Ты забыл, в чьем доме ты живешь?

– В доме твоего отца. И, кажется, дорогая Яна, ты тоже давно об этом забыла. Что за вещества ты принимаешь?

– А, ты об этом. Запрещенные. Налей воды, ну что ты стоишь.

Напившись, Яна залилась громким неестественным смехом. Потом перестала смеяться так же внезапно, как и начала. Отдышалась.

– Санечек, я на системе.

– Чего?

– Ничего. А таблеточки я глотаю, да. «Хронику»[5]. Слышал о таких? Блин, ну неужели ты такой лошок, что до сих пор не догадался? Ну реально?

Яна покачнулась на стуле и чуть было не упала. Саша вовремя ее удержал.

– Что, правда не догадался?

– Я думал, ты просто бухаешь.

– Думал он. Саш, ну ты тогда совсем дебилоид, что я могу сказать. А кто меня слил-то, кстати?

– Не важно.

Яна придвинулась к Саше. От ее угрожающего взгляда стало не по себе.

– Что, расскажешь папочке?

– А когда мы с тобой познакомились… ну, в Москве. Ты тоже?

– Нет.

– Диме я ничего не расскажу, – ответил Саша, вставая. – И не потому, что я боюсь его или тебя.

Последнюю фразу Саша произнес, уже уходя:

– Я ничего не расскажу, потому что мне плевать на тебя и твою жизнь.

Временами Саше казалось, что он застрял в каком-то лимбе. Или случайным образом попал в аквариум с диковинными рыбами. Иваси, например, – ну чем не рыба? Очень сложно было принять то, что эти странные персонажи из Яниной компании – люди. Но тогда следовало признать, что и Саша – рыба. Не человек. Потому что он – тоже персонаж из Яниной компании. Один из. Иногда он задумывался о том, что надо бы сбежать. Не уйти, а именно сбежать. Жизнь, которую он ведет, не жизнь. Боже, да если бы его бы увидела бабушка, ее бы второй раз удар хватил! А если бы она увидела Яну Гречихину? Но, увы, бабушки не было в живых, и некому было вытащить Сашу из этого болота.

«Я же ведь ничем не лучше ни Лёнечки, ни Иваси, – думал Саша. – А может быть, еще хуже. Им всем нравится образ жизни, который они ведут. Я же схожу от этого с ума. Но ничего не желаю делать со своей действительностью».

Да, жизнь с Яной была сущим кошмаром. Саша напоминал себе, что их брак – «договорняк», как выразился Дима, что именно за это ему и платят, но легче не становилось. Стоило признать, это был сытый и очень обеспеченный кошмар. Саша привык жить почти впроголодь, как выяснилось, они с бабушкой очень скудно питались, но это он понял только сейчас. Он смог позволить себя дорогую одежду и обувь, технику, наконец, он водил машину. Другие люди мечтали бы оказаться на Сашином месте. Повезло же именно ему. И вот тут-то бабушка очень уместно сказала бы – божий промысел. Божий промысел, Сашенька.

И Дима… С Димой было весело. Пожалуй, если бы не Дима, Саша уехал бы. Дима сделал Сашу своим. Раз в месяц он утаскивал Сашу на свои вечеринки. Алкоголь, караоке, хард-рок. Он даже ни на секунду не догадывался, что Саша и Яна водят его за нос. Порой Саше становилось стыдно за этот обман. Он понимал, что, если Дима узнает правду, быть беде. Быть большой беде. Но лучше об этом не думать.

Ее звали Маша, и она была единственным человеком из группы, с которым Оля подружилась. Точнее, Маша Корнеева была единственным человеком, которому неприязнь (а Оля была уверена, что все в группе ее терпеть не могут) не мешала общаться по-человечески.

Они договорились встретиться возле торгового центра «Семеновский» в час дня. Оля пришла на десять минут раньше. Маша, разумеется, опоздала. Кто бы сомневался?

Изначально Олю и Машу свел случай. А иначе и быть не могло.

Почему-то Оля была уверена, что в институте все будет не так, как в школе. Будущие психологи – не ученики десятого «А», совсем другой уровень, разве нет? Но почему-то уже в первый месяц учебы все девчонки (парней в группе было всего трое, и они так редко посещали лекции, что их можно было не считать) разбились на группы, и ни одна из этих групп Олю не приняла. Совсем как в шестом классе. Но если бойкот от одноклассниц еще можно было объяснить – они-то уже давно учились вместе, Оля же была новенькой, – то массовый игнор от одногруппниц был совершенно непонятным, а оттого и вдвойне обидным. Оле приходилось мириться со статусом одиночки, и если в детстве ей такое положение даже нравилось, то сейчас оно только угнетало.

Теперь каждое утро она вставала раньше родителей. И отец, и мать (Оля так и не привыкла обратно к словам «мама» и «папа») вышли на пенсию, но если мать продолжала вести активную жизнь – по средам, пятницам и воскресеньям к ней приходили ученики, – то отец решил посвятить себя отдыху. Теперь целыми днями он спал, смотрел телевизор и читал газеты, особое внимание уделяя разделу с кроссвордами и сканвордами. Оля же пила утреннее какао (она так и не решилась сказать родителем, что до тошноты ненавидит этот напиток), завтракала бутербродом, собиралась и ехала на пары. Их корпус находился на Новолесной, в двадцати минутах ходьбы от метро «Белорусская», в неприметном здании, построенном непонятно когда, – с одинаковым успехом это могла быть и дореволюционная постройка, и советская, настолько это здание было безликим. Таким же безликим оно было изнутри – коридоры, окрашенные грязно-бежевой краской, неровный рыжий паркет, тесные аудитории с непонятной нумерацией. Весь первый год Оля путалась в этих аудиториях. Только к летней сессии она наконец-то запомнила, что тридцать седьмая аудитория находится рядом с двадцать пятой, двадцать вторая расположена в пристройке с отдельным входом, а десятая аудитория вообще приютилась на чердаке.

Учиться было легко. История психологической науки, общая психология, психология сознания и личности, основы психодиагностики, методология психологических знаний – ничего особенного, выучить несложно. Оля привыкла хорошо учиться. Она привыкла стараться.

Но Оля совершенно не представляла, как обратить на себя внимание однокурсниц. В школе-то получилось. Неужели здесь не выйдет?

Была, помимо Оли, еще одна девушка, которую не приняла ни одна из стай. С ней-то Оля и захотела подружиться. Потому что Княженика – да, ее именно так и звали – была действительно интересной личностью. По крайней мере, так казалось Оле.

Интересным в ней было не только имя. В своем профиле во «ВКонтакте» она писала так: «Люблю поэзию Рембо, верлибр, фильмы Бергмана и Тарковского, книги со смыслом и одиночество. Ненавижу кофе с молоком, ванильных дур и дружелюбных людей. Презираю "Тамблер"».

Весь первый курс Оля пыталась подружиться с Княженикой. Она садилась с ней на лекциях, пыталась заговорить, нащупывая подходящие темы, поджидала в коридоре. Обычно Княженика забиралась с ногами на один из широких подоконников, отгораживаясь от мира увесистой книгой. Оля делала тщетные попытки сесть рядом с ней, но чаще всего Княженика смотрела на нее взглядом, исполненным такого презрения, что даже слов не требовалось. Только в начале марта высокомерная однокурсница снизошла до Оли. Была лекция по возрастной психологии в двадцать пятой аудитории. Эта аудитория совсем не тянула на университетскую и была похожа скорее на большой школьный кабинет. Княженика сама села за парту рядом с Олей. Оседлала стул, как наездница, взмахнув полой черного кожаного плаща. Нетерпеливо зацокала железными каблуками.

– В субботу в «Художественном» спецпоказ. «Земляничная поляна» на шведском с русскими субтитрами. Пойдешь?

– С тобой? – чуть не захлебнувшись от удовольствия, переспросила Оля.

Олины родители любили хорошее кино. Папа обожал Феллини, боготворил Джульетту Мазину, фильм «Дорога» посмотрел, кажется, раз десять. В молодости Годара любил. Тем обиднее было наблюдать, как в последнее время он не интересовался ничем, кроме сериалов на НТВ. Княженика скривила тонкие губы, накрашенные помадой цвета марсала.

– Да. Начало в шесть вечера. Встретимся в фойе. Не опаздывай.

Договорив, Княженика отвернулась и больше не поворачивалась, сидела вполоборота. Всю лекцию Оля видела только ее глянцевый кожаный бок.

Это был экзамен, Оля сразу поняла. Не просто совместный просмотр фильма – Княженика должна для себя определить, будет она дружить с Олей или нет. И, к своему разочарованию, Оля этот экзамен провалила. На перемене после первой лекции Княженика ее отчитала перед всей группой.

– Оль, скажи честно, тебе понравилось?

– Да, – соврала Оля. – Конечно. Бергман – мой любимый режиссер.

– Но твой любимый фильм не «Земляничная поляна», так?

Оля затаила дыхание. Как правильно ответить? А уже не важно. Правильного ответа не существует.

– Нет, не «Земляничная поляна».

Оля и Княженика стояли друг напротив друга, как два оппонента в телевикторине. За их спинами стояли зрительницы, которые иногда подавали насмешливые реплики.

– А какой? «Шепоты и крики»?

– Да. Конечно.

– Оль. Не притворяйся тем, кем ты не являешься. Я следила за твоей реакцией там, в кинозале. Тебе откровенно было скучно. И ведь я далеко не самый сложный фильм Бергмана выбрала. «Седьмую печать» ты бы просто проспала? Так?

– Княженика, я…

Боже, как это жалко. Оля готова была сквозь землю провалиться. Было так стыдно – Оля даже ощупала свою одежду, чтобы убедиться, что она не голая стоит перед хихикающими однокурсницами.

– Обещай, что больше никогда не будешь набиваться мне в подруги.

И Княженика повернулась на каблуках, точно отвесила пощечину. Единственным человеком из группы, кто поддержал тогда Олю, и была Маша. Она догнала Олю после лекции по возрастной анатомии.

– Не расстраивайся. Княженику вся группа ненавидит.

– Меня, кстати, тоже.

– Забей. Реально, забей. Надеюсь, ты не расстроилась? Она такая пафосная, е-мое. Главное, я ни фига не поняла, о чем она говорила. Чё она прицепилась-то к тебе?

Так в Олиной жизни и появилась Маша. Бестолковая, несуразная, обаятельная Маша Корнеева.

Они договорились встретиться и «прошвырнуться по магазинам». Жила Маша в районе Соколиная Гора – далеко, до метро «Семеновская» ехать и ехать, но надо. Маша опоздала на пятнадцать минут. Оля замучилась ее ждать и уже хотела уйти. Но вот Маша появилась. Как всегда, в наушниках. Вид расслабленный. На плечи накинута легкая джинсовка. Увидев Олю, она вынула из ушей оба наушника.

– Ну как? Пойдем в «Му-му» посидим? Или купим по ромовой бабе? Они здесь обалденные.

– Маш, я не хочу есть. У меня к тебе деловое предложение.

– Не хочешь есть, пойдем хотя бы в магазин зайдем. Здесь на первом этаже «Л’Этуаль». Давай зайдем?

Маша обожала магазины. Маша была легкой и невесомой – поучиться бы у нее. Маша скверно училась – могла себе позволить. А еще у Маши были молодые родители, которые разрешали ей возвращаться домой после полуночи, пить алкоголь, встречаться с парнями, изредка ходить в ночные клубы. Оле было стыдно признаться, но она с удовольствием поменялась бы жизнью с этой Машей.

И внешностью тоже. Маша не была красоткой. Из-за неправильного прикуса она была похожа на обезьянку. Но ох уж эти рыжие кудряшки, вечно растрепанные. Машины волосы жили своей жизнью, она как будто бы и не пыталась их укладывать и причесывать. Зачем?

При всех своих недостатках Маша была обаятельной и милой. При всех своих достоинствах – если уж совсем по-честному – Оля была занудой.

– Завтра вечером идем ко мне в гости, – объявила Оля, когда они остановились возле стеллажа с парфюмерией.

Маша уже успела отшить назойливую консультантку. «Вам что-нибудь подсказать? Выбираете люксовый аромат?» – «Нам. Не нужна. Ваша. Помощь». Зырк-зырк глазами. Консультантки и след простыл.

– Зачем?

– Я официально представлю тебя как свою лучшую подругу. Маш, не пшикай на меня, пожалуйста.

– А мне за это дадут какую-нибудь медаль? Орден? Орден святой Ольги первой степени.

– Я тебе за это дам две тысячи рублей. Маш, поставь флакон, пожалуйста. Ну охранник на тебя уже смотрит.

– Может, я ему понравилась? Оль, ну не будь такой занудой. Пошли помады смотреть. Все в восторге от тебя, а ты от «Мейбелин»!

Маша ускакала в другой конец магазина. Оле пришлось поспешить за ней. Охранник, делая вид, что он просто гуляет, не спеша зашагал за ними.

– Оль, а ты платишь всем своим подругам? Ты не пробовала общаться с людьми, э… бесплатно?

Не с такими, как ты, хотела сказать Оля, но промолчала. С Машей у нее не могло быть ничего общего. Ничего. Ни общих целей, ни общих увлечений. Но из всей группы она была самой дружелюбной и легкой на подъем.

– У меня когда-то был друг. Лучший друг. Он меня предал. Сначала влюбился в красотку, а потом…

Не дослушав, Маша махнула рукой, указывая на выход. Она всегда так делала – вечно перебивала и никогда целиком не слушала то, что говорила Оля. Видимо, Олина жизнь казалась ей слишком скучной. Впрочем, оно и к лучшему. В противном случае Оля ей ничего бы не рассказывала.

Вышли из «Л’Этуаля». Только сейчас Оля заметила, что Маша таки успела прихватить с собой пробник духов.

– Дарю, – сказала Маша и протянула крохотный флакончик Оле. – Спорим, тебе ни разу не дарили краденое?

– Маш, только завтра, пожалуйста, будь посерьезнее. Без вот этих вот шуточек.

– Погоди.

Маша взяла Олю за руку и потащила к ближайшей лавочке, слава богу, свободной, усадила рядом с собой. Рядом в огромной кадке стояла раскидистая, но засохшая пальма.

– И зачем тебе это все нужно? Зачем врать родителям? Мы с тобой не подруги. И не станем. Оль, я с тобой со скуки умру. Ты такая правильная, капец. Ты свое лицо видела, когда я тебе флакон протянула? Ты как будто лимон сожрала. Серьезно. Примерно такое же выражение морды у тебя было, когда я сказала, что мне нравятся песни Нюши… И Дан Балан.

– Ну это же низкопробная поп… молчу, молчу.

– Ну не всем же слушать высокоинтеллектуальное музло.

Маша натянуто рассмеялась.

– Я хочу ходить на свидания.

– С парнями?

Маша округлила глаза. Вид у нее был такой удивленный, будто Оля сказала ей нечто несусветное. Это было даже обидно. Действительно. Где Оля Дубровская, зануда и зубрила, и где парни.

– Да, с парнями.

– Зачем?

Оле пришлось отвернуться, чтобы скрыть подступившие слезы.

Пожалуй, никогда с этой Машей они не смогут стать подругами. Это уж слишком – она даже не пытается лицемерить.

– Ну серьезно, зачем тебе парни? – выделив интонацией слово «тебе», спросила Маша.

Она тронула Олю за плечо, чтобы та повернулась. Оля от ее прикосновения вздрогнула. Какая бесцеремонность!

– Потому что я хочу быть нормальной. Я хочу ходить на свидания. Я хочу встречаться с молодыми людьми!

– И?

Оля мысленно досчитала до десяти. Не хотелось этой Маше ничего объяснять. Не ее собачье дело. Маша, если узнает, что Оля больна и ей осталось жить недолго, пожалуй, начнет ее жалеть, а уж Машиной жалости Оля точно бы не выдержала.

– Я буду ходить на свидания, а родителям говорить, что с подругой! Поняла? Я буду тебе за это платить! Посиди, пожалуйста, здесь. Мне нужно в туалет.

– С тобой сходить?

– Нет!

Оля побежала в туалет, не разбирая дороги. Пару раз она толкнула кого-то из посетителей, пару раз толкнули ее.

В туалете она выдернула из держателя целую пачку салфеток. Вытерла глаза, благо ресницы не были накрашены, потеков не осталось. Вытерла лицо. Одним большим комком выбросила салфетки в урну. Открыла кран. Долго смотрела на воду. Затем надавала себе ледяных пощечин. Маша заметит, что она плакала. По любому заметит. Еще и отпустит пару обидных шуточек. Но надо идти. Надо.

Оля вышла из туалета. Пока шла по длинному коридору, освещенному тусклыми лампами, забыла, где ее ждет Маша. Сначала пошла не в ту сторону. Потом сообразила, что они сидели напротив магазина «Оджи». Точно.

Вернулась. Маша сидела на лавочке. Уже не одна. Почему-то это даже не удивило. Маша мило общалась с каким-то незнакомым парнем. Он, видимо, сказал что-то смешное, от чего Маша залилась громким смехом. Оля демонстративно встала перед ними, не говоря ни слова. Интересно, как скоро Маша ее заметит.

– И тут я понимаю, что надела чужую футболку… и… а, Оль, ты пришла? Знакомься, это Влад. Влад, это Оля. Моя подруга. Влад предложил нам пообедать в пиццерии «Пронто». Тут недалеко.

– Мне домой надо. Меня родители ждут.

– Что значит домой?

Маша моментально снялась со своего места, успев шепнуть что-то Владу, и отвела Олю в сторонку.

– Ты же хотела на свидания. С парнями. А?

Вечер в пиццерии оказался провальным. Владу явно понравилась Маша. Оля чувствовала себя третьей лишней. Маша то и дело уходила, то в туалет, то покурить. Оставаясь наедине с Владом, Оля готова была провалиться сквозь землю от неловкости. В итоге в очередной раз, когда Маша убежала в туалет, Оля встала из-за стола, забрала сумочку и, не попрощавшись с Владом, который даже не спросил, в чем дело, вышла из пиццерии.

– Так, у тебя в пятницу выходной? Выходной же, я правильно посчитала?

– Выходной, да. А… что?

Ну что там опять мама придумала?

Был поздний вечер. Лера только-только приехала с работы и села пить чай. Ноги гудели после долгого рабочего дня. Хотелось просто отдохнуть и, честно говоря, помолчать.

На кухне, как всегда, хлопотала мама. Лера только сейчас заметила, что эти мамины хлопоты выполняют скорее декоративную функцию и не несут никакой практической цели – она просто суетится, зачем-то переставляет посуду в шкафчиках, громко звеня тарелками и ножами. На кухне от этого не становится чище. Лера до сих пор не могла поверить, что дурацкий Слава больше с ними не жил. Без него, вот серьезно, дышать стало легче. А дело было так. Почти год Слава сидел без работы, перебиваясь случайными шабашками. Потом знакомые устроили его охранником в ЧОП с пафосным названием «Вертикаль». Зарабатывал он мало, еще и штрафовали постоянно за то, что спал на рабочем месте. А потом он набрал кредитов, сначала на себя, потом на маму. Кредиты он, разумеется, не платил.

Когда мама узнала об этом, был скандал, такой громкий, что это слышал весь район. Слава ушел, произнеся напоследок загадочную фразу, смысла которой не поняли ни мама, ни Лера:

– Ничего. Попляшете вы у меня. Помяните мое слово – скоро для таких, как я, настанет время. Поняли, да, – настанет наше время.

Тем не менее мама после его ухода воспрянула духом. Она постриглась под мальчика, осветлила волосы и стала выглядеть лет на десять моложе. И ее глаза, прежде совсем потухшие, заискрились ожиданием чего-то нового.

Что до самой Леры, то Лера работала в торговом центре «РИО», в магазине H&M. Работа ей не очень нравилась, но без высшего образования мало куда брали. Зарплата небольшая, но позволяла не сидеть на шее у мамы.

– Так что будет в пятницу, мам? Да ты сядь.

Мама демонстративно громко закрыла ящик, отчего зазвенели хранившиеся там ножи и вилки.

– Да ничего. Девочки ко мне придут.

Мама наконец-то села напротив Леры. Такая она, конечно, стала энергичная. Лера и не помнила, когда в последний раз видела маму столь экзальтированной.

Ей очень шла эта новая мальчишеская стрижка. И стрижка, и крупные серьги с прозрачными кристаллами, колыхавшимися при каждом движении головы. Вот только это была уже не та мама. Не светлая и добрая мама из Лериного детства, которая смеялась по каждому поводу. И от этого Лере становилось по-настоящему грустно.

– Девочки?

– Ну да. Верка, Маришка, Люся. Ну, Люсьена. Михеева.

– А я-то вам зачем?

– Люся не одна придет.

– Мам!

– Что мам? Погоди мамкать. Люся придет с Илюшей.

Мама разгладила невидимую складку на полотняной скатерти.

– Каким Илюшей?

– Ну сыном своим. Да ты помнишь Люсю! Она к нам часто заходила, когда ты была маленькая. Илюшу ты должна помнить.

– Мам, а я… а мне зачем это все? А?

– Затем. Потому что надо.

Мама ушла в гостиную смотреть телевизор, оставив Леру домывать посуду. Пожалуй, завтра надо будет поговорить с начальницей. Она точно разрешит в пятницу выйти поработать. Потому что слушать пьяные разговоры маминых подруг – это одно, а вот развлекать какого-то Илюшу, которого явно привели знакомиться, – это другое.

Впрочем, начальница обломала Леру. «Нет, – сказала она. – У нас в пятницу и так пять человек в смене. Нет, Лер, отдыхай».

Мамины «девочки» и Илья пришли в шесть вечера. Для них накрыли стол – мама приготовила свой фирменный салат «Черепашка», запекла в духовке курицу с черносливом, наделала закусок из помидоров и сыра. Леру послали в «Седьмой континент» за алкоголем. «Купи водочки… девочкам. Получше купи, "Путинку" там или "Парламент". Я не буду. Мне вина возьми… бутылки две. Абхазского. "Апсны" там или "Лыхны". Поняла? А! Соку-то не забудь! А то чем девочки запивать будут? Возьми персиковый. И какой-нибудь мультифрут».

Мама, конечно, не просто так задумала и спланировала этот междусобойчик. И не только для того, чтобы свести Леру с Илюшей. Оно и понятно. Маме важнее другое – показать, как она счастлива без своего бывшего сожителя. Ну, Славы этого. Лера ходила с корзинкой по алкогольному отделу и с грустью думала о том, что до Славы мама даже не знала такого слова – водка. Она пила исключительно сухое белое вино, и не абхазское, кстати. Как же сильно повлиял на нее этот дурацкий Слава, а? Как же не хочется идти домой…

Илья Михеев оказался довольно приятным парнем. Симпатичным Лера его не назвала бы – для этого он был слишком рыхлым и расплывчатым. Глаза только красивые – большие, ярко-голубого цвета. Ресницы длинные. Поначалу он очень стеснялся. Когда мама запела свое любимое «играй гитара, плачь и пой, я эту жизнь люблю такой, как вольный ветер я лечу, и это значит – целую крепко небо я, а на душе любовь моя, моей души любовь поет и плачет», ему и вовсе стало неловко. Пил он мало – сначала пригубил немного вина, а потом и вовсе перешел на сок. Может, мама и права? Когда «девочки» ушли в подъезд курить, Илья, до того сидевший рядом с Люсьеной, пересел поближе к Лере. Тогда-то Лера и заметила, что у него красивые глаза.

– Тебе подлить вина? Может быть, салатику положить?

– Нет, спасибо. Я не хочу… и я не голодная. Я маме помогала этот салат делать.

Илья слегка стушевался. Он, видимо, не ожидал такого ответа. Впрочем, он очень быстро собрался.

– Лер. Ну… пока взрослых нет. Можно же пообщаться? Ну, по душам?

– Чего?

Илья взял чей-то стакан с недопитым соком, поднес к губам и сделал пару глотков. Затем вытер рот салфеткой.

– Колбаски точно не хочешь?

– Нет, спасибо.

– Ну ладно. Лер. Я просто очень много думаю об этом. Знаешь… На такие очень важные темы я думаю.

«Ну молодец, – подумала Лера. – Думает он. К чему он клонит-то?»

– Лер, что ты знаешь о едином мировом правительстве?

Илья успел прочитать небольшую лекцию, но тут, слава богу, вернулись накурившиеся «взрослые». Мама включила музыку. Заиграла «Императрица». «Девочки» пустились в пляс. Потом запел мамин любимый Владимир Кузьмин, какая-то медленная песня. Лера очень испугалась, что Илья сейчас пригласит ее на медленный танец, но, слава богу, он не догадался.

В конце вечера уже мама утянула Леру в подъезд. Она была пьяная, веселая и очень довольная посиделками. В отличие от Леры, которую это все только угнетало.

«Забавно, – подумала Лера. – Мама не разучилась радоваться жизни. Рассталась с папой, нашла Славу, рассталась со Славой – и не унывает. Кажется, только у меня внутри пустота». Мама прислонилась к перилам. Закурила тонкую сигарету.

– Ну, как тебе Илья Анатольевич?

– Он… забавный.

– Забавный?

– Да. Хотя и немного странный.

– Ну понравился хоть?

– Ой, мам.

– Короче. Тут такое дело.

Мама очень глубоко затянулась сигаретой. Выдохнула облачко едкого дыма. Внизу кто-то вызвал лифт. Из квартиры (дверь была полуприкрыта) раздался взрыв хохота.

– Илья разведен. У него от первого брака есть дочь Наташа.

Лера попыталась изобразить, что она внимательно слушает маму. Ей не было никакого дела до этого Ильи, до его неудавшегося брака, до его дочери.

– Наташке шесть лет. Они с его бывшей женой поженились по залету, ну, так вышло. Имей это в виду просто. А ты Илюше очень понравилась. Ну, Люся – моя подруга с ранних лет. Мы с ней в детстве чего только не вытворяли… Короче. Ты смотри не дрейфь. А то двадцать лет уже, а парня нет. Почему так? Ты девка красивая, видная. Что не так-то?

– Мам, я…

Лифт остановился где-то на верхнем этаже. Кто-то загрохотал тяжелой железной дверью.

– В старших классах я была влюблена в мальчика.

– Это в Мишу-то? Я помню такого.

При воспоминании о Мише Леру передернуло.

– Нет, не в Мишу. Мне нравился мальчик… ну помнишь, он к нам приходил домой? Ну ты его видела. Мы с ним английским занимались.

– Этот? – Мама скривилась так, что сразу стало все понятно. – Который в очках? Чудной такой?

Она затушила бычок о перила. Спустилась вниз на один пролет. Лера сверху видела, как мама выкидывает бычок в банку из-под кофе.

– Лер, – поднимаясь, сказала мама. – Лер, ты слишком много выпила. Протрезвеешь, забудешь, о чем наговорила. Моя Валерия не могла влюбиться в такого чудика. Идем в квартиру?

Лера прошла вперед. Толкнула плечом дверь, зашла в ярко освещенную прихожую, мельком отразившись в зеркальных дверцах шкафа-купе. Мама прошмыгнула за ней следом.

От выпитого алкоголя разболелась голова.

– Мам, я прилягу.

– Ну хорошо.

Мама, сама того не ведая, умудрилась растоптать единственное Лерино светлое воспоминание о школе.

Гости разошлись около полуночи. Илья Михеев оставил Лере номер телефона. «Позвони, пообщаемся». Лера ушла в свою комнату, закрылась. Заснула неглубоким, но крепким пьяным сном.

«Лер, ты по залу прошлась? Все поправила? А в раздевалки заходила? Сейчас поток большой, Лер! Точно все поправила? Я сейчас проверю. Не дай бог, увижу хотя бы один косяк – оштрафую. Лер, потому что всегда за тобой приходится переделывать!»

Ксюша, Лерина начальница. Стерва, каких мало. Лера ее терпеть не могла и даже не сомневалась, что эта нелюбовь взаимна. А Ксюша, в свою очередь, всегда находила повод придраться. Лера еле дождалась законного перерыва. Ушла в подсобку, вынула из кармана телефон. Целых пятнадцать минут спокойствия. Целых пятнадцать минут ее никто не будет трогать – ни Ксюша, у которой полно работы в зале, ни девчонки-коллеги. Лера разблокировала экран смартфона. Надо же, кто-то написал в ватсап. Интересно кто – мама? Или, не дай бог, этот странный Илья, который, хотя и записал Лерин номер, с того вечера так и не объявился. Но это был не Илья. И не мама. Это был…

«Привет!

Я знаю, что давно тебе не писал, но я больше не могу. Мне нужно попросить у тебя прощения за все.

Ты всегда была моим верным другом, а я только и умел, что причинять тебе боль…

Я очень хочу тебя увидеть…

Саша Зарубин».

Лера положила телефон, неожиданно ставший раскаленным, на коробку. Невидящими глазами оглядела тесное помещение, заваленное одеждой. Было мгновение, когда она совершенно растерялась – где она, кто она, что делает в этой пыльной кладовке. Так и сидела, пока туман в голове не рассеялся.

Получается, Саша Зарубин все это время думал о ней? Надо обязательно с ним увидеться. Срочно. Черт. Он же в Петербурге живет. Далеко. Впрочем… какая разница? Лера уже начала представлять их будущую встречу. Саша будет в черном. Конечно же, он будет в черном. Печаль в глазах. Даже не печаль, скорбь. Очки… он же по-прежнему носит очки? Они ему идут. Увидев Леру, он под маской равнодушия попытается скрыть свою радость. Улыбнется кончиками губ. Но в глубине души – Лера была в этом уверена – он будет счастлив. А уж Лера… Лера сойдет с ума от радости.

Лера еле отработала смену. Хотелось убежать прямо сейчас. Убежать, и не важно, что там говорит противная Ксюша. «Лер, ты меня слушаешь? Лер? Лер! Лера!!! Лера, прекрати витать в облаках. Лера, я уйду в семь. Останешься ты и Джамиля. Поправьте зал. Пробегитесь по раздевалкам. Завтра приду, проверю. Ты поняла меня?»

Лера толком не слушала начальницу. Да и как можно ее слушать, эту зануду, когда ноги сами просятся в пляс.

Лере правда хотелось танцевать. В магазине играла ритмичная электроника, и Лера невольно пританцовывала, когда ходила по залу. Она была счастлива. Так счастлива, как давно не была. Очень скоро она увидит Сашу. Будет разговор. Будет серьезный разговор. Возможно, даже слезы. Лера точно заплачет, а Саша… Возможно, он не покажет виду, он парень замкнутый, но в душе… В душе он будет на седьмом небе. Потом он разведется с этой своей Яной. А потом они с Лерой поженятся. И будут счастливы.

Дома Лера предупредила маму. «Мам, мы от работы едем в Питер. Нет, спасибо, ничего не нужно».

На самом деле гораздо проще было купить билет на поезд или самолет. Но Лере не хотелось. Во-первых, зарплата не скоро, лишних денег нет, а у мамы просить не хочется. Во-вторых, Лере очень хотелось испытать свое тело и слетать. Саша этого заслуживает. Лера не просто так летит в Питер, Лера летит к Саше.

Лера стартовала глубокой ночью.

На кухонном столе оставила записку: «Я уехала». И все. Уехала. Улетела, если быть точнее.

Как обычно, встала на подоконник, раскинула руки. Поднялась высоко, так высоко, как только смогла, оставив крыши многоэтажек и линии электропередачи далеко внизу. Миновала МКАД. Машинки внизу казались игрушечными, даже грузовики. Она старалась лететь быстрее, как можно быстрее, но иногда позволяла себе расслабиться, замедлиться и просто плыть, доверившись воздушным потокам.

Так прошло несколько часов. Вдалеке забрезжил рассвет. Надо было спускаться. Вот еще одно преимущество, которое дарит полет, – ты всегда встречаешь рассвет первой. Лера начала осторожно снижать высоту. Когда ее подошвы коснулись земли, было уже достаточно светло. Лера огляделась. Классический, в общем-то, пейзаж: рядом с черно-желтой громадиной АЗС «Роснефти» отдыхают фуры с надписями на немецком. Рассветная дымка добавляла легкой призрачности.

Отлично, на заправке имеется кафе, где можно перекусить, а также мини-маркет, где можно закупиться шоколадными батончиками. Лера заказала американо и бургер. Присела за пластмассовый столик празднично-красного цвета. Такого точно цвета были грузовики из новогодней рекламы кока-колы. Окна в кафешке были украшены гирляндами, хотя на дворе была середина сентября.

Лера глотала крепкий кофе, закусывала бургером, в который положили слишком много лука и соленых огурцов, и чувствовала себя до неприличия живой. Мышцы еще немного побаливали после долгого перелета, но это была приятная боль.

Tverskaya oblast, показывала геолокация в телефоне.

Потом Лера купила четыре шоколадных батончика. Потом сходила в туалет. Туалет на заправке был платный, двадцать пять рублей, но там имелся душ. Лера тщательно ополоснулась, потом простирнула трусики. Пришлось надеть мокрые, но ничего страшного. Высохнут.

Готова. Пора лететь. В городе Лера летала только в ночное время. Сейчас было только одиннадцать, обманчивое сентябрьское солнце светило вовсю. Но Лера подготовилась к полету, изучив эту местность заранее. Неподалеку, чуть поодаль от трассы Е105, располагался большой автомобильный склад.

В реальности же этот склад оказался немного дальше, чем предполагала Лера. Идти к нему нужно было через поляну, заросшую пожухлой примятой травой. Эта поляна была усеяна кусками ржавой арматуры, периодически попадались обломки бетонных плит разного размера, самые маленькие были примерно как валуны. Скорее всего, здесь когда-то была стройка. Идти было страшно, Лера боялась, что вот-вот откуда-то издалека набегут бродячие собаки, потому что местность к этому прямо располагала. Но Лера шла, собаки, слава богу, не появлялись, а желто-синее строение, которое поначалу едва виднелось на горизонте, становилось все ближе и ближе. Наконец Лера подошла к полузаброшенному складу. Ни людей, ни собак. Тихо и жутко. Лера прошла вдоль металлической гофрированной стены (желтая краска совсем уж облупилась, а вот синяя блестела как новенькая) и наконец нашла то, что искала, – ржавую пожарную лестницу. Лера поднялась до самого верха и вылезла на плоскую и очень захламленную крышу ангара. Высотой примерно как четвертый этаж. Нормально. Главное, что людей нет. Поднялась выше, интенсивно работая руками и ногами. Взлетать всегда тяжело, земля не сразу отпускает, воздух не сразу принимает. Наконец Лера достигла нужной высоты – высоты птичьего полета. Внизу раскинулись объемные «гугл-карты».

К вечеру она устала и приземлилась неподалеку от очередной АЗС. Геолокация – Leningradskaya oblast.

Ну надо же.

Лера поужинала пончиком и кофе. Сходила в туалет. Умылась холодной водой из-под крана.

Многочасовой перелет совершенно лишил сил. По-хорошему, надо было поспать, но впереди маячила ночь, а ночь – это лучшее время для полетов, а отоспаться можно и в хостеле.

Главное, что Лера увидит Сашу и наконец-то с ним поговорит.

Поэтому Лера решила рискнуть и взлететь прямо от АЗС, благо она была почти заброшенной и очень малолюдной, в отличие от предыдущей. Воздух дарит силы. Вот и Лера, поднявшись выше, почувствовала, как открывается второе дыхание. Очень скоро она будет в Петербурге. Очень скоро она увидит Сашу, который ее ждет.

При подлете к Петербургу погода изменилась. Лера попала в облако. Пришлось резко снизить высоту. В итоге к хостелу она прибыла мокрая и основательно замерзшая. Заселение было в два. Лера сначала зашла в столовую, где съела омлет и выпила компот, а оставшееся время провела в кофейне. В комнате хостела Лера первым делом приняла душ, а потом, еще влажная и пахнущая мылом, завалилась на кровать.

Только сейчас Лера поняла, насколько она устала. Тело болело так, будто она на скорость пробежала несколько марафонов. Ныла буквально каждая мышца, но особенно болели руки. Лера достала смартфон из кармана ветровки.

Sankt-Peterburg.

Так, зарядки осталось всего десять процентов. Надо зарядить.

Лера решила перечитать Сашино сообщение и только сейчас сообразила, что в первый раз дочитала его не до конца.

На мгновение Лере показалось, что у нее остановилось сердце. Она чуть было не выронила телефон из рук, но вовремя удержала. Пол под Лерой накренился. Перечитала еще раз. Сомнений быть не могло. Это сообщение адресовано Оле Дубровской. Лера все-таки швырнула телефон в стену. Она поднялась с кровати и босиком, не надевая тапочек, выскочила из комнаты. Еле добежала до туалета. Закрылась в кабинке, наклонилась над унитазом, и тут ее вырвало невыносимо едкой кислятиной.

Она вернулась в номер, рухнула в кровать и заснула, стоило только закрыть глаза. Все-таки сказался долгий и мучительный перелет. Проснулась уже утром. Позавтракала в ближайшей столовой. Надо бы сходить на вокзал, купить билет на поезд до Москвы – еще один полет она не выдержит. Лера купила билет на ночной поезд. До отправления еще очень много времени, по сути, целый день в Питере. Есть время погулять. Лера прошла насквозь весь Невский, от Московского вокзала до Эрмитажа. Решила вернуться обратно тем же путем, по дороге зашла в «Бургер Кинг». Выпила кофе, съела картофель фри. Еле запихнула в себя. От нечего делать нацарапала ключом большую уродливую букву Л. Мелкое хулиганство. Лере было все равно.

Она совсем не знала Петербург. Саша жил не в центре, а в новом ЖК. Лера спустилась в метро, показавшееся ей темным и мрачным после московского. Доехала до станции «Крестовский остров». Лера не знала, в каком именно из домов живет Саша со своей женой.

До отправления поезда оставалось несколько часов, на вокзал было еще рано ехать, поэтому Лера погуляла по району, а потом, устав от пеших прогулок, присела на лавочку отдохнуть. Тогда-то она и увидела Сашу. Было чуть больше шести вечера, видимо, Саша приехал с работы. Точнее, его привезли. К соседнему подъезду причалил огромный «гелендваген», из которого сначала вышел приземистый патлатый блондин в кожаном пиджаке, а следом, неуклюже сутулясь, вылез Саша. Да, это точно был он – внешне он мало изменился со школы – та же прическа, те же очки, такая же клетчатая рубашка. Но… «Гелендваген», этот странный мужик – кто это может быть?

Лера очень хотела подойти к Саше. Даже несмотря на то, что Саша написал не ей, а Оле. Просто подойти, сказать: «Привет», а там будь что будет. Но этот странный человек ее напугал. Был бы Саша один, возможно, она бы и решилась. Но… Черт! Саша и этот блондин скрылись в подъезде. На краткий миг Лере показалось, что Саша ее увидел. Он повернул голову в ее сторону, пока мужик открывал двери парадной, и даже встретился с ней взглядом.

А может быть, ей просто показалось.

Скорее всего, ей просто показалось.

Временами все происходящее казалось Саше сном.

Он с удивлением обнаружил, что прожил так четыре года. Целых четыре года он засыпал в огромной спальне с единственной надеждой – проснуться в старой квартире и чтобы бабушка была жива.

Но, увы, Саша раз за разом засыпал в чужом городе и раз за разом просыпался там же.

Распорядок дня теперь был таков: он просыпался в семь утра, наспех готовил себе кофе, собирался, принимал душ (не всегда), садился в машину и ехал в офис.

Машину, маленькую красную «Шкоду-Фабиа», купил ему Дима. В офисе его тоже ждал Дима.

Вообще Димы было слишком много в Сашиной жизни.

В одно из таких офисных утр (Дима уехал куда-то по своим делам, работы было мало) Саша внезапно решил, что ему надо возвращаться в Москву.

В конце концов квартира на Мичуринском никуда не делась, да, там живут квартиранты, но их можно выгнать.

Есть куда вернуться, это главное.

Нет, не получится начать жизнь сначала. И бабушку не вернуть. Но можно постараться вернуть хотя бы то, что потерял по глупости.

Так странно все это. Будучи подростком, Саша считал себя изгоем и неудачником. Он сравнивал себя с другими ребятами и понимал, что он, Саша, не такой, совсем, совсем не такой. Хотел бы он быть как те, остальные, обычные, нормальные ребята? Не факт. Для этого пришлось бы забивать себе голову такой ерундой, е-мое, ну такой ерундой. Смотреть футбол и хоккей, слушать отвратительную музыку, пить пиво и сладкие коктейли за гаражами – какая гадость. Таким он быть не хотел, но и оставаться в своем, довольно дурацком, теле было стремно. Саша хотел стать другим человеком, но не понимал, каким именно.

А вот теперь, несколько лет спустя, Саша осознал – тогда все было, в общем-то, неплохо. Тот Саша, зануда и задрот, был еще ничего себе. Нынешний Саша, по сути, живущий в притоне с отбросами, куда хуже. Да, Саша-подросток мечтал стать другим человеком. Но уж точно не таким, каким стал Саша-взрослый.

И только сейчас Саша осознал, как сильно он скучает по своей прежней жизни. Например, по Ольке. Олясаша. Он так по-дурацки все разрушил, погнавшись за миражом. Только сейчас Саша понял, что за четыре года он ни разу ее не вспоминал.

Он часто думал о Лере Халисовой, просматривал ее страничку во «ВКонтакте», пытаясь понять, как теперь к ней относится. Лера – это другое, это нечто странное, это первая любовь, ненужная и болезненная. Но Оля… боже мой, он не просто предал Олю, он предал ее дважды.

Так вот в чем дело?

Я не смогу нормально жить, пока не попрошу у нее прощения.

Олясаша. Как я мог это сломать, ну как? Вот же я болван.

В тот вечер собралась большая компания. Яна где-то находила всех этих людей, они слетались в квартиру в новом ЖК, как мотыльки слетаются на свет лампы. Все сидели в гостиной, пили виски, курили траву, смотрели почему-то старый фильм «Волшебник страны Оз» с Джуди Гарленд.

Саша, уже немного пьяный (от травы он отказался), ушел на кухню покурить и посидеть в тишине. Надо написать Оле. Извиниться. Она может не принять извинений – ее право. Но попробовать стоит. Только вот… сохранился ли ее номер?

Саша разблокировал телефон и зашел в контакты.

Лера Инглиш +793100…

Ничего себе. На новом телефоне сохранился номер Леры Халисовой. Лера Инглиш, блин.

При воспоминании о Лере сердце екнуло. До сих пор больно. А ведь говорили ему в два голоса и бабушка, и Олька: не связывайся с этой девчонкой, она разобьет тебе сердце! Саша, осел, не послушался, а они были правы.

Олька +792977…

Интересно, не поменялся ли у нее номер? Так. Как там написать в ватсап? Нужно сначала копировать номер, потом открыть приложение и…

Тут Саша понял, что на трезвую голову не решится написать. Слишком страшно. Страшно так, что ладони вспотели. В кухонном шкафчике обнаружилась бутылка мятного ликера. Саша налил зеленую, похожую на микстуру от кашля жидкость в стакан и сделал большой глоток. По вкусу мятный ликер напоминал зубную пасту.

Так. Саша сел за стол, со стаканом в одной руке и смартфоном в другой. Номер мы копировали – копировали. Открываем ватсап. Новый контакт. Новое сообщение. Поехали!

«Привет!

Я знаю, что давно тебе не писал, но я больше не могу. Мне нужно попросить у тебя прощения за все.

Ты всегда была моим верным другом, а я только и умел, что причинять тебе боль…

Я очень хочу тебя увидеть…

Оль, слушай. Возможно, тебе нелегко будет меня простить. Я тебя предал тогда и прекрасно это осознаю. Пойми, после смерти бабушки я совсем голову потерял, еще эта Лера. В общем…»

Отправить. Отправилось? Вроде отпра…

И в этот момент на кухню зашел, будь он неладен, Лёнечка. Увидев Сашу с телефоном в руках, он отчего-то разозлился, в три прыжка оказался возле Саши, вырвал у него из рук «самсунг» и с силой шарахнул об пол. Глаза у него были бешеные, совершенно шизофренические глаза.

– Лёнь, ты охренел? Ты совсем охренел?

Саша попытался встать со стула, чтобы собрать то, что осталось от телефона (крышка, например, отлетела и ускакала куда-то под стол), но Лёнечка его удержал, придавив могучей лапищей.

– Лёнь, пусти! Ты мне телефон разбил!

– Не пущу!

– Лёнь! Совсем башкой ударился? Пусти! Пусти, кому сказал. Лёня!

Наконец Лёнечка перестал удерживать Сашу. Тот опустился на колени и начал ползать по полу, собирая остатки телефона. «Самсунг» был разбит в труху.

– Ты зачем это сделал-то, придурок? А?

Саша выложил груду покореженного технического мусора на стол.

– Я подумал, ты ментов вызываешь, – потупившись, ответил Лёня.

– Чего? Ты совсем дурак или что?

– Сорян, мужик, паранойя. Ничего с собой поделать не могу. В последнее время курю овердофига, вот меня и кроет. Ну не разобрался малясь, не вели казнить. У страха глаза велики.

– Не вызывал я никакую милицию. Чтоб ты понимал.

– Да ща я понял, мужик, не кипяти чайник, остынь. А в моменте, понимаешь, у меня точно клапан сорвало. Ты точно не ментам звонил?

– Лёня!

– Молчу-молчу. Телефон я тебе куплю, не боись. Чё ты там писал-то хоть? Поэму?

– Не важно.

– Ну ладно. Пошли в коридор, покурим, побазарим.

Лёнечка, по чьей вине погиб «самсунг», обещание свое сдержал. «На, Шурик, пользуйся на здоровье. HTC. Память – восемь гигов. Камера обалденная. Доволен?»

Саша нехотя взял телефон.

Что ж, новый телефон – новая жизнь. В очередной раз. Вот только сбежать из этой новой жизни не получится.

От квартиры уже подташнивало.

Как-то раз, когда Дима на своем «гелендвагене» привез Сашу домой (там все были предупреждены о внеплановой проверке, так что гости оперативно смылись, а Яна произвела экстренную уборку), Саше показалось, будто возле соседнего подъезда стояла Лера. Бред. Глупости. Саше померещилось. Это была какая-то другая девушка, возможно, похожая на Леру.

Но сколько веревочке ни виться…

Саша окончательно убедился в том, что его жизнь пошла под откос, 12 октября 2013 года. В тот вечер он не смог попасть домой.

Он приехал с работы около восьми вечера. Припарковал машину возле подъезда, потом еще постоял минут пять, покурил, поздоровался с соседкой с десятого этажа, помог мамочке с коляской подняться по лестнице и только после этого вызвал лифт себе. Лифт, как назло, ехал очень долго, словно ему нужно было добраться из соседнего подъезда, а то и дома.

Саша весь день писал Яне в ватсапе, а она не отвечала, но это его не удивило. Скорее всего, напилась виски с колой и заснула.

Вообще – и Саша задумался обо этом, пока ехал в лифте, изредка посматривая на свое расплывчатое отражение в зеркале, – в этой жизни осталось очень мало вещей, которые могли бы его по-настоящему удивить. Разве что жизнь с трезвым и адекватным человеком, но это уже, как сказал бы знаменитый сыщик из телевизора, совсем другая история.

Саша вышел из лифта, пересек лестничную площадку, привычным жестом вставил ключ в замочную скважину и после безуспешной попытки открыть дверь этим ключом понял, что дверь закрыта на другой замок, от которого у Саши не было ключа, потому что этим замком никто не пользовался. Саша начал звонить, безжалостно вдавливая кнопку. Это же ведь так работает – чем больше ярости вы вложите в этот процесс, тем быстрее вам откроют. Но никто не открывал. Саша начал барабанить в дверь. Бесполезно. Саша достал свой телефон и начал названивать.

«Абонент находится вне зоны доступа или не зарегистрирован в сети».

«Понятно, – подумал Саша. – Домой я сегодня не попаду. Или придется вызывать МЧС».

Но Саше не хотелось вызывать МЧС, поэтому он позвонил Диме. Слава богу, тот ответил сразу. «Дим, я домой попасть не могу». – «А что случилось?» – «Янка закрылась на старый замок, а у меня ключей нет». – «Вот блин. Ля, погоди, ты не суетись пока. Ща мы с кентом приедем, он все откроет. Отдыхай».

Саша, чтобы не торчать на лестничной площадке, вышел на улицу. Минут через пятнадцать к подъезду причалил Димин «гелендваген».

– Бедолага, – сказал он Саше вместо приветствия.

С Димой приехал невзрачный мужичок средних лет, очевидно, знакомый слесарь. Впрочем, судя по хитрому прищуру и вороватым повадкам, этот слесарь по ночам подрабатывал наемным убийцей.

– Витя. – Дима представил его только в лифте.

Саше в этот момент показалось, что он попал во временну́ю петлю – из лифта они уже не выйдут, а так и будут кататься с первого этажа на двенадцатый, с двенадцатого на первый, потом снова с первого на двенадцатый и так до бесконечности. Поэтому он даже удивился, когда они вышли на лестничную площадку и остановились перед заблокированной дверью.

– Янка спит, что ли? – спросил Дима, пока его «кент» Витя рылся в чемоданчике с инструментами.

Саша не удивился бы, если бы в глубине этого чемоданчика нашелся маленький пистолетик.

– Не знаю, – честно сказал Саша. – Может быть.

Саша был уверен, что Витя будет что-то ломать, крушить, производя много шума, но он воспользовался гвоздодером и пассатижами и всего-навсего вынул старый замок.

Втроем они вошли в квартиру, и Саше сию же секунду стало стыдно. Уже в прихожей отчетливо повеяло тухлятиной. Мусор здесь выбрасывали в основном по праздникам. Праздником официально считался день, когда у кого-то доходили руки выбросить мусор.

Дальнейшее отложилось в Сашиной памяти фрагментарно. Причина и следствие спутались, поменялись местами, забылись, всё, что могло перемешаться, – перемешалось. Дима начал орать, потом куда-то звонить, потом снова орать. Он теребил Сашу за плечи, пытаясь встряхнуть.

Нет, не так. Сначала он начал теребить за плечи Яну, чтобы ее разбудить. А, точно. Яна. Она лежала пластом на диване, внизу на ковре была лужа блевотины, Яна была бледная как смерть, а Дима тщетно пытался привести ее в чувство. Потом Дима опять куда-то позвонил, опять на кого-то наорал, и после этого события начали происходить еще быстрее, время фатально ускорилось, и Саша вообще перестал соображать. Соображал он не больше, чем умирающая Яна.

Потом Яну увезли на большой машине. Кажется, это была какая-то специальная платная скорая. Дима и Саша поехали с Яной, а слесарь Витя куда-то делся. Ехали быстро, за окном мигал разреженными фонарями ничего не подозревающий город. Наконец подъехали к большому прямоугольному зданию, выкрашенному бежевой краской, вышли какие-то люди, перетащили Яну с каталки на каталку, Саша поплелся с Димой к регистратуре, Дима наорал на пожилую сотрудницу в очочках, она ему что-то ответила, Дима снова наорал. У Саши отключилась функция распознавания речи, поэтому он совсем не понимала сути их спора.

Потом они вышли на крыльцо. Дима закурил.

– Ну, передоз. Обдолбалась наша Янка. Ты-то чего молчишь, а?

– Я не знал, что она снова начала употреблять, – соврал Саша.

Неделю назад было: «Саш, давай я не буду лезть в твою жизнь, а ты не будешь лезть в мою? Ага?»

Саша и не лез. Он прекрасно знал, чем в свободное (другого у нее и не было) время занимается Яна. Ему было все равно.

А вот Дима был зол, по-настоящему зол. Его маленькие светлые глазки горели ненавистью, и ненависть эта, судя по всему, была направлена исключительно на Сашу.

– А ты хоть что-нибудь в этой жизни знаешь, а? Ты растение, а, Шурик? Тебя посадили в горшок – ты и растешь, так? Цветешь и пахнешь?

Саша раскрыл было рот, чтобы ответить Диме, но передумал.

По сути, Дима был прав. Саша был виноват, кругом виноват. Саша был виноват во всем.

– Янку-то откачают. Капельничку поставят, витаминов поколют. Я сам сто раз так прокапывался, правда, после алкашки. С ней все будет нормально. С тобой мы что будем делать?

Дима вздохнул, обдав Сашу несвежим дыханием.

– Ехай домой, я тебе сейчас такси вызову. У меня дел по горло. Янка тут на пару недель точно, потом в Карелию ее отвезу. Клиника там есть хорошая, как раз по этому делу. Я сам там лежал, ваще пять звезд. А к тебе я в субботу заеду, разговаривать будем. Понял меня?

Саша все понял.

До субботы оставалось три дня, а точнее три вечера, и Саше определенно было чем заняться: он приводил в порядок квартиру перед Диминым визитом.

Боже, как можно было так засрать девяносто пять квадратов, думал Саша, вынося во двор, к мусорным бакам, огромные черные мешки, доверху забитые отходами. Эти мешки были в человеческий рост, и со стороны вполне могло показаться, что Саша выбрасывает трупы.

На избавление квартиры от мусора ушел целый вечер. Еще два вечера ушли на то, чтобы вымыть полы, отдраить раковину, очистить холодильник, собрать паутину, почистить ванну и туалет, так что к приезду Димы Саша уже себя чувствовал настоящей Золушкой.

Дима приехал в субботу до полудня, не церемонясь, прошел на кухню. Саша, чувствуя себя гостем в квартире, где жил уже четыре года, проследовал за ним. Дима был пугающе серьезен, а еще он, кажется, не выспался – глаза были красными и опухшими.

– Ты сядь пока. Щас я сготовлю что-нибудь пожрать. Разговор будет долгим.

Саша и Дима делили кухонный стол, невольно ставший столом для переговоров. Дима, погруженный в раздумья, все не решался начать разговор.

– Ты как дальше жить-то собираешься?

– А?

Дима отвел взгляд в сторону, подпер подбородок кулаком и еще крепче задумался.

– Янка-то оклемается. Ты-то что делать будешь?

Очевидно, этот вопрос не подразумевал ответа, поэтому Саша промолчал.

Дима грузно вылез из-за стола и направился к холодильнику. Открыл дверцу, проинспектировал содержимое, проворчал себе под нос. Потом достал из холодильника колбасную нарезку.

– Надеюсь, не отравимся. Саш, ты помнишь тот день, когда Янка нас познакомила?

– Конечно.

Дима тем временем вылил яйца в сковородку, где уже шкварчало масло и поджаривались кусочки колбасы.

– Ты мне сразу так понравился. Умненький, чистенький, в очочках. Я еще удивился: как это Янка смогла такого найти-то? Я же помнил ее прежних хахалей. Это же страх божий.

Саша не стал говорить, что с некоторыми из них он даже был знаком.

– Это я ее уговорил выйти за тебя замуж.

Дима стоял у плиты с силиконовой лопаточкой, как заправская хозяюшка. До этого лопаткой в квартире никто не пользовался, Саша даже не знал, где она лежала. Дима ее где-то откопал.

– Ну ты помнишь наш разговор тогда. Я тебе сразу сказал: ты должен следить за Яной, беречь ее. Она у нас девка бедовая, проблемная. Ты должен был хорошо на нее влиять. А в итоге? Она с тобой чуть не померла? Саш, куда это годится?

– Употреблять она начала только полгода назад. До этого только алкоголь и изредка травка.

Дима, который в этот момент вынимал из шкафчика тарелки, так и застыл.

– И ты знал? Ты знал?

– Но это же таблетки были. Если бы она кололась или…

– Е-мое. Саш, ты вообще себя слышишь?

Дима тяжело задышал и, оставив тарелки на столешнице, тяжелый, как танк, придвинулся к Саше. На кухне так буднично пахло жареной колбасой, и этот запах так не сочетался с происходящим, что Саша несколько раз зажмуривал глаза, чтобы убедиться, что Дима ему не снится.

– Ты бухал с ней?

– Да. И траву курил.

– И колеса жрал?

Дима хрипел, как разъяренный бульдог.

– Нет. Мне это неинтересно. А вот Яне они даже помогали. Она пить стала меньше, траву вообще забросила.

– Вот казалось бы. Мы все вам предоставили. Деньги, тебе работу, квартиру. Живите и радуйтесь. Что вам мешало, а?

– Я не знаю.

– Саш. Дай мне договорить. Тебя я потом спрошу. Вы четыре года уже вместе. Квартира – больше аэропорта Пулково. Кровать в спальне – настоящий траходром. Делайте что хотите. Детей делайте. Вы за это время могли бы трех родить. – Дима поставил перед Сашей тарелку с ароматной яичницей. – Саш… вот скажи мне… вот ты когда женился, ты о чем думал?

Саша вспомнил день свадьбы. Вспомнил двадцать два бокала шампанского, которые он тогда выпил. В тот день он ни о чем не думал. В тот день он хотел умереть и недоумевал, почему он, собственно, еще живой.

– Не знаю.

– А скажи мне. Тебе Янка хоть нравилась?

– Как женщина – да.

Дима, поглощенный пережевыванием яичницы, какое-то время молчал. Саша все это время не знал, куда себя деть. Больше всего ему хотелось исчезнуть и больше никогда и нигде не появляться.

– Ты ее хоть любил?

– Скорее всего, нет.

– А чё тебя не устраивало? Ну реально, чё? Саш? Ты не офигел ли? Девка – первый сорт! Жопа как дирижабль, сиськи, лицо красивое. А?

Потому что женщина – это не только жопа и сиськи, хотел сказать Саша. Потому что у Яны в голове пусто, хотел сказать Саша. Потому что ничего, кроме выпивки и тусовок, ее не интересовало. Впрочем, Дима все равно бы не понял.

– А кого-то любил?

– Да. Прости, Дим. Все сложно.

– И чё, она красивше была? Сиськи больше были? Что не так-то?

Дима ладонью вытер рот. На Сашу он предпочитал не смотреть.

– Значит так, Шурик. Даю тебе пять дней. Из Питера ты уезжаешь, квартиру освобождаешь. Янка в ближайшее время сюда не вернется. Потом оформите развод.

– Хорошо, – ответил Саша, проглотив ненавистное обращение «Шурик».

Внезапно он почувствовал себя крошечным, микроскопически крошечным, размером с комара. Дима с его-то силищей мог бы этого комара раздавить в одну секунду.

– У тебя в Москве есть где жить?

– Да, квартира бабушкина. Там квартиранты, но это не проблема. Я их смогу предупредить.

– Бабушка умерла?

– Да, в тот год, когда я с Яной познакомился.

– А родители есть?

– Мама.

– Ну ладно. Шурик, ну вот скажи, зачем ты живешь? Вот серьезно, зачем? Я так на тебя надеялся. Я так надеялся, что Янка с тобой исправится. А ты нас всех так подвел, Шурик. Ну что ты за человек такой, а, Шурик?

Не опять, а снова. Не опять, а снова Саша не оправдал чьих-то ожиданий. Обычно это ничем хорошим не заканчивалось. В прошлый раз Саша (хотя бы не Шурик) не оправдал бабушкиных ожиданий. Итог – бабушка умерла. В этот раз чуть было не умерла Яна Гречихина, дочь человека, который готов Сашу живьем закопать.

– У тебя в холодильнике коньяк стоит. Выпьем, пожалуй.

Саша не успел ничего ответить, а Дима уже метнулся к холодильнику, достал початую бутылку коньяка, забрал из шкафчика две большие рюмки и наполнил их янтарной жидкостью, цветом похожей на разбавленный чай.

Все это время Дима, которому явно хотелось ударить Сашу, а то и избить, держал себя в рамках. Саша с тревогой подумал, что коньяк, возможно, развяжет Диме руки и тогда придется уматывать из этой квартиры раньше отведенного срока.

– Шурик. – Дима осушил первый стакан, и глазки его ожидаемо налились кровью.

«Он меня сейчас убьет, – подумал Саша, но не сдвинулся с места. – Убьет так убьет».

– Шурик. Вот мы к тебе со всей душой. В семью тебя взяли. Обогрели. Денег дали. А ты?

«А щенок сенбернара, купленный на птичьем рынке, вырос и оказался обыкновенной дворняжкой, – с грустью подумал Саша. – Ну-ну».

– А ты, паразит, понимаешь это. – Дима выпил уже вторую рюмку коньяка, в то время как Саша едва пригубил первую. – Нет, ты даже не паразит. Ты растение. Паразит хоть что-то соображает. Ты хоть понимаешь, а, Шура, насколько ты никчемный? Или нет?

Саша собрал вещи за два дня. Освободил ненавистную квартиру. Купил билет на поезд до Москвы. Скачал в дорогу двадцать треков на случай, если интернет будет плохо ловить.

Саша и забыл, насколько отвратительным может быть октябрь в Петербурге. Перед отъездом он поужинал в «Бургер Кинге». Ему достался шаткий уставший столик, на котором кто-то нацарапал огромную некрасивую букву Л.

Он стоял на платформе, ждал объявления посадки в поезд до Москвы, курил промокшую сигарету, не чувствуя вкуса.

Все Сашино имущество уместилось в две спортивные сумки. Часть одежды он выбросил, например зимнюю куртку, которую покупала еще бабушка и которой было столько лет, сколько вообще не живут. Это была та самая куртка «Коламбия», в которую шесть тысяч лет назад плакала Лера Халисова… надо же, кто вспомнился… Не к добру это.

«А ты кого-нибудь любил», – спросил Дима. «Это сложно», – ответил Саша.

Это слишком сложно.

Мелкий противный дождь, казалось, настолько ленился, что его капли попросту не доставали до земли, оседая причудливой взвесью.

Наконец к платформе подъехал поезд – грязный, темно-зеленый, повидавший всякое. Саша пропустил всех, зашел последним. Душный сидячий вагон, место у окна. Две свои сумки Саша закинул на верхнюю полку, помог еще миловидной тетеньке, своей соседке, закинуть наверх тяжелейший чемодан.

Саша, меньше всего ожидавший, что сможет заснуть на неудобном сиденье, провалился в сон едва ли не сразу, как только поезд тронулся, и проснулся, когда подъезжали к Бологому.

За окном чернела ночь. Осоловелые пассажиры высыпали курить и стояли, дымили, протирая сонные глаза. Саша, который так и находился в полусне, точно в лимбе, пытался вспомнить, кто он, что забыл на этой платформе, куда направляется. Вроде так: Саша Зарубин, девяносто первого года рождения, двадцать два года, предположительно, гомо сапиенс… и все?

И все. Жизнь окончена.

Саша вставил наушники. Включил музыку. Заиграл «Радиохед» Exit music.

В конце коридора был глухой тупичок, где можно было прятаться от всех. Бесполезное окно выходило на глухую кирпичную стену пристройки. Обычно здесь прогуливали пары. Тихо, поблизости только маленькая тринадцатая аудитория, которая почти всегда была закрытой. Оля уселась на подоконник, рюкзак посадила рядом с собой. Первой парой шла экспериментальная психология. Впрочем, не важно. Совсем не важно. Телефон в рюкзачке завибрировал. Оля не сразу, но расстегнула молнию и достала телефон. Машка.

«Оля ты где? В кое-то веке я пришла на пару а тебя нету».

Машка. Вселенная определенно схлопнется, если Машка напишет хотя бы одно предложение без ошибок.

«Я сижу возле тринадцатой аудитории».

«А. Ну ок. Ща Альбертыч нас отпустит, приду. Не уходи, лан?»

Поначалу Оля и вправду захотела уйти. Здесь так тихо и спокойно, пахнет сырой древесиной от подоконника, а придет суматошная Маша, начнет болтать без умолку… А пусть приходит. Маша появилась минут через двадцать. Шлепнулась на подоконник рядом с Олей, предварительно отпихнув рюкзачок и поставив на его место гигантскую сумку-шопер.

– Опять неудачное свидание? – спросила Маша.

Она жевала жвачку, энергично двигая челюстями и распространяя вокруг себя нестерпимый запах ментола.

– Да.

– Опять какой-то козел тебя обидел? Дай его номер. Я придумаю, как над ним поиздеваться.

– Не надо. Спасибо.

– Слушай… – Маша поболтала ногами. – А зачем тебе вообще эти свидания?

– Чтобы быть как все.

Маша прыснула. Она даже рот зажала ладонью, чтобы посмеяться.

– Тебе? Как все? Ох, Дубровская, у меня для тебя плохие новости!

Больно. Оля сама не ожидала, что будет так больно. Казалось бы, пора уже привыкнуть к Маше. Она такая. Деликатностью не отличается. Но… Оля поерзала на подоконнике, пытаясь устроиться поудобнее. Маша сидела на самом краешке, и ей, казалось, было нормально.

– Маш, ты ничего обо мне не знаешь. Совсем. У тебя… дай жвачку.

Маша кивнула и полезла в рюкзак. Достала потертую пачку «Дирола», протянула Оле. Оля взяла две подушечки, положила в рот. Рот заполнила мятная сладость.

– Дело в том, что я неизлечимо больна.

– В смысле?

– У меня порок сердца. Диагноз: коарктация аорты. Да. Прости.

– Почему ты мне раньше не говорила?

– Я не хотела, чтобы твое отношение изменилось из-за диагноза, я не хотела этим манипулировать. Я не хотела, чтобы ты меня жалела.

– Я поняла. Все равно прости. Могла бы и заметить. Слушай, а как твое самочувствие? Ну, как ты понимаешь, что ты нездорова?

– Ну, иногда я плохо себя чувствую. Задыхаюсь. Быстро устаю. Головные боли. Часто. Это из-за нарушения кровообращения. Ноги холодные.

– И как давно у тебя этот диагноз?

– С детства.

– Я поняла. Еще раз прости.

Маша крепко задумалась. Оля прежде не видела ее такой растерянной и задумчивой. Казалось, прежний, дурашливый задор куда-то делся. Интересно, и о чем она думает? Наконец Маша вернулась в реальность, резко, как будто проснулась, даже головой помотала. Рыжие кудряшки разлетелись в разные стороны. Получилось харизматично. Впрочем, как всегда.

– Оль. Я почему так спрашиваю тебя об этом диагнозе. Просто очень удивилась. Я не знала, что ты чем-то болеешь, ты со стороны выглядишь как обычный здоровый человек. У меня есть племянник. Ему двенадцать лет. Вот у него врожденный порок сердца, и ты знаешь… По нему прямо видно, что он болен. Впрочем, не важно. Не бери в голову, это я так. Слушай! А как давно ты проходила обследование?

– А что?

– Ну просто интересно.

– Давно. В шестом классе. Перед шестым классом. Я же большую часть школы провела на домашнем обучении. И только в шестом классе мне разрешили учиться с одноклассниками. Тогда я почувствовала себя лучше. А так я все детство провела в больницах. У меня…

Оля хотела сказать про пухлую медицинскую карту, но осеклась. Это была медицинская карта другой Оли, той, которая умерла в пять лет. Это она провела все свое детство в больницах. А вот сама Оля, та, что сидела на неудобном подоконнике, очень в этом сомневалась. Она сомневалась во всем, что касалось ее детства. Но почему-то Машины слова ее неприятно задели. А Маша продолжала бить точно в цель.

– И что, с этого времени ты ни разу не обследовалась?

– Нет. Ну, я принимаю лекарства.

– Какие?

– Я не знаю их названий, родители дают мне их. Я пью.

– То есть я правильно понимаю: ты не знаешь названия лекарств, которые пьешь?

– Ну да. Родители знают, им виднее. И вообще. Маш! К чему ты клонишь?

– Я же сказала, не бери в голову.

– А если серьезно?

– Просто… Тебе не кажется это странным?

– Что странно?

– То, что много лет ты принимаешь неизвестные лекарства от неизвестной болезни!

Оле захотелось влепить пощечину этой Маше. Она еле удержала себя от этого. «Приличные девочки так не делают», – зазвучал в голове мамин голос.

«Ты же воспитанная девочка, Оля».

– Таблетки мне дают родители! А родители никогда меня не обманывали! Они меня любят! И заботятся обо мне!

Оля врала просто для того, чтобы сбить с этой Маши спесь. Родители ей врали, еще как врали. Врали, чтобы защитить. Врали, чтобы уберечь. Врали, потому что любили. Но – врали. Не рассказали же они про мертвую старшую сестру – и правильно сделали. Если бы Оля не нашла старые фотографии и не додумалась внимательно рассмотреть медицинскую карту… Впрочем, Маше об этом знать не полагалось. Не ее это дело.

– Ладно, ладно. – Маша замахала руками. – Все хорошо, успокойся.

– Ладно, проехали. И спасибо за заботу. Я ценю.

Поздно вечером, когда родители уже спали, Оля зашла на сайт платной клиники. Многопрофильный медицинский центр. Запись по телефону. Пройдите обследование! Ваше здоровье – в ваших руках. При первичном обращении проводится подробный осмотр пациента. Врач-кардиолог подробно расспросит о…

Врач-кардиолог подробно расспросит. То, что нужно. Оля уже давно хотела все подробно рассказать.

Если родители и в этом ее обманули…

Оля записалась на прием. 900 рублей. Не страшно. Довольная собой, она быстро заснула крепким и спокойным сном. Здоровым сном. Ей снилось, как она подходит сзади к пафосной Княженике и отрезает портновскими ножницами ее черные патлы. Потом собирает их в мусорный мешок и отдает зачем-то Машке. Машка довольно улыбается.

Ровно в 16:30 Саша припарковал свой «опель» возле школьных ворот. Отключил зажигание. Вместе с приборной панелью погасла и музыка. На какой-то момент стало космически тихо. Тихо и уютно. Выходить не хотелось. А может, повернуть ключ, завести машину и уехать отсюда, пока не поздно? Перемотать время, нарушить ход событий, исправить ошибку, которую еще не совершил?

Позвонить Лере. Позвать ее на свидание. Поговорить. Впервые по-настоящему. Как взрослые люди. Не как подростки. То их единственное свидание, когда Лера осталась ночевать, нельзя было назвать удачным. Что-то было не то с Лерой. Она как будто хотела что-то сказать, что-то очень важное, но, как обычно, не могла сформулировать.

Бедная Лера… Господи, как она живет… А этот ее Илюша. Даже по ее рассказам было понятно, что Илюша – маменькин сынок, который ничего в жизни не добился. Что-то Лера говорила про его кредиты и про то, что ему запрещен выезд за границу. Как это вообще возможно? Саше, который порвал с бедностью в тот момент, когда согласился жениться на Яне Гречихиной, все это казалось безумием. А главное, с каким спокойствием Лера обо всем этом говорила. «А, на банкротство подадим. Все кредиты спишут». Какой ужас, боже, Лера! Как тебя от этого всего спасти? Лера, ты же девочка-принцесса, ты вообще не должна знать такие слова, как «кредиты», «приставы» и «банкротство». Да, нужно будет с ней поговорить. Она, конечно, начнет отнекиваться, виновато улыбаться. Ну и ладно. Поговорить нужно.

Впрочем, один важный разговор сегодня уже состоялся. Забавно, что именно сегодня. Ирония судьбы, не иначе. Как будто все ниточки решили сплестись в единое полотно. И так бывает, оказывается. Рома Иванчук, сам того не ведая, запустил цепочку невиданных событий.

Началось все обыденно. Утром Саша сообразил, что у него нет ни одной приличной рубашки, а идти на вечер памяти в футболке как-то неприлично. Поэтому он по старой памяти решил съездить в торговый центр «Фестиваль». Прошелся по магазинам, не нашел ничего подходящего, выпил кофе в «Бургер Кинге» на фудкорте, потом решил съездить в «Авеню» на «Юго-Западной», благо торговый центр там намного больше. Возможно, если бы Саша не поехал бы в этот «Авеню», и утро осталось бы добрым. Но Саша выбросил кофейный стаканчик в мусорный контейнер, спустился, сел в машину, включил радио. Так и работало «Монте-Карло» – напоминание о поездке с Лерой в «Фикс Прайс». Саша приехал в огромный торговый центр. Купил две рубашки в «Хендерсон», заглянул в «Честер», понял, что не привык еще к такой обуви, вышел и по дороге к эскалатору увидел ее, шедшую навстречу. Поначалу даже не узнал. Сообразил, только когда подошел совсем близко, почти поравнялся. Навстречу Саше, одетая в летнее ситцевое платье в цветочек, шла… мама. Он хотел было пройти мимо, но мама, на беду, его заметила и остановилась. Саше тоже пришлось остановиться. А дальше произошла самая, пожалуй, неловкая ситуация во всей Сашиной жизни, в которой, по правде говоря, неловких ситуаций было хоть отбавляй.

– Ой, привет, – растерянно сказала мама, застигнутая врасплох.

Саше даже показалось, что она забыла, как его зовут.

– Да.

– Ты хорошо выглядишь, Саш.

А. Ну надо же. Вспомнила все-таки. Или угадала? Не так уж это и сложно.

– Стараюсь.

– Работаешь?

– Работаю.

– Здорово. А мы на две недели на турбазу едем. Мы с мужем, Антон, Игорь, Арсений и Богдан, все со своими семьями. Отдыхать будем.

Перечисляя эти имена, мама даже как-то оживилась. Сразу глаза заблестели. Она их всех явно любила. Мужа, Антона, Игоря, Арсения и Богдана. Саша в этом списке был лишним.

– У Антона трое детей, у Игоря и Арсения по двое, у Богдана недавно родилась девочка, назвали Полиной, но крестить будем как Аполлинарию. Ну и да, всей честной компанией мы едем на турбазу. Будем две недели купаться, загорать и шашлыки жарить. И рыбу ловить, там речка. Арсений у нас тот еще рыбак.

– Молодцы, – ответил Саша, подавившись тем фактом, что мама его не пригласила, даже из вежливости.

Нет, она исключила эту возможность. Она просто не додумалась. Но, как будто не замечая Сашиного замешательства, продолжила свой рассказ. Говорила она быстро, эмоционально, перебивая саму себя. Вид у нее был смущенный, но счастливый.

– Мы часто отдыхаем вместе. Зимой на лыжах катаемся. У нас есть чатик в ватсапе, называется «Семья». Ты добавляйся, если что.

– Хорошо.

– Ну ладно. – Мама глянула на часы. – Я побежала. У меня автобус.

– Ага.

Мама настолько неловко соврала, что Саше стало за нее стыдно. Она убежала к эскалатору, но поехала не вниз, а наверх, на третий этаж. Именно там, очевидно, ее ждал автобус.

Мама. Первое слово. Иногда Саша задумывался, а как бы изменилась его жизнь, если бы он воспитывался мамой? Он рос бы с Антоном, Игорем, Арсением и Богданом. У них были бы какие-то совместные дела, возможно, веселые. Рыбалка, турпоходы, шашлыки. Они жили бы в большом доме в Апрелевке. И все было бы по-другому. Не хуже и не лучше, просто по-другому. И у Саши, возможно, была бы своя стая. Большая и, судя по всему, довольно дружная стая. А теперь мама даже не удосужилась продиктовать Саше свой номер телефона, чтобы он добавил ее в ватсапе.

Саша приехал домой, налил себе кофе и набрал в поисковике «Надежда Зарубина». Поиск не нашел ничего толкового. Тут только Саша вспомнил, что у мамы другая фамилия. Мама же Старостина. Надежда Старостина.

Он набрал в гугле «Надежда Старостина», и первая же ссылка заставила его вздрогнуть. Старостина Надежда Николаевна, детский писатель, иллюстратор детских книг. Автор серии книг о Паше Несмеянове, мальчике, который видит будущее и ненавидит куриный суп. Саша открыл ссылку, и ему хватило одного взгляда на обложку книги «Паша Несмеянов и человек, который заколдовал пятый "Б"», чтобы понять главное. Паша Несмеянов – это он. Темные волосы, челка, очки, клетчатая рубашка. Так выглядел Саша, когда был подростком.

Саша отложил телефон, отодвинул кружку с недопитым кофе. То чувство, которое он сейчас испытывал… как это можно было бы описать? Ощущение, как будто на одну секунду он переместился в другую реальность, где была у него большая, хорошая жизнь, которую в этой реальности он не прожил. Это было сложное чувство. Сложное и болезненное, а главное – совершенно иррациональное. Как будто бы Саша всю жизнь провел в темной кладовке, хотя за дверью была огромная комната, освещенная солнцем, и вот теперь дверка приоткрылась и в эту кладовку просочился один-единственный солнечный лучик, но и этого хватило, чтобы понять – на самом деле в мире не всегда бывает темно. Отчего-то стало так легко, как никогда в жизни не было. И мама его все-таки любит. А неловкая сцена в торговом центре случилась из-за того, что мама просто-напросто испугалась. И любая бы испугалась на ее месте. И Саша пообещал себе все-таки найти мамины контакты и написать ей. И прочитать про Пашу Несмеянова.

Саша вспоминал сегодняшнее утро, сидя в машине, припаркованной возле школьных ворот. Думал о маме. О человеке, который произвел его на свет и с которым он толком не был знаком. На сайте «Лабиринта» заказал одну из маминых книг, «Паша Несмеянов, вся королевская конница, вся королевская рать». Выбрал именно эту, потому что ему понравился отзыв: «Это круче, чем коты-воители». Он не читал «Котов-воителей», разумеется, но что-то в этом сравнении его подкупило.

Ах да. Вечер встречи. Он же не просто так тут сидит, нещадно потея в новой рубашке. Саша вышел из машины. Чуть поодаль, возле припаркованного джипа «Тойота-Лендкрузер», стояла группа курящих людей во главе с Иванчуком, главным пианистом школы.

– Слышал, ты квартиру купил, – пожимая руку, сказал Рома. – Поздравляю.

– Ага. Спасибо.

Надо же. Как быстро разошлась новость. Вместе с Иванчуком стояли еще Овсянников, широкоплечий блондин с ямочкой на подбородке, и Баринов, его Саша узнал с трудом, он был из «Б» класса.

– Ну что, накурились? – спросил Иванчук. – Пошли в школу?

Все разом засмеялись, оценив нелепость фразы «пошли в школу».

Крыльцо украсили белыми шариками. Получилось очень похоже на магазин распродаж, не хватало только промоутера с листовками. Миновали вестибюль, поднялись на второй этаж, сразу в актовый зал. Иванчук шел первым, остальные семенили за ним.

– Ни у кого ничего не ёкает? – спросил Овсянников, пока они поднимались.

– А должно? – удивился Баринов из «Б» класса. – Я вообще школу не любил.

Разговор прервался из-за того, что все зашли в актовый зал, превращенный на вечер в банкетный. Вчера весь день украшали. Иванчука не было, как всегда, дела на фирме, но Саше помогали Тамара Васильевна, Эльвира Александровна, Люда Евдохина и какая-то девчонка из одиннадцатого «Б», которую Саша не знал и видел вообще впервые. Девчонку звали Лилей.

Сиденья были по периметру отодвинуты к стенам. Вместо них поставили столы с закусками. Столы накрыла Тамара Васильевна – она уже с утра была в школе. «Мне не сложно, – сказала она Саше. – А вы, мальчики, отдохните». Стены еще украшали плакаты по случаю конкурса «Самый классный классный», причем почему-то за 2015 год. Они висели высоко, на уровне третьего этажа, видимо, всем было лень их снимать. Перед сценой, но не на самой сцене, так, чтобы можно было смотреть из зрительного зала, стоял огромный плоский телевизор. На черном экране бегали буковки HDMI.

Пока в зале были только учителя: Ирина Дмитриевна, Эльвира Александровна, Тамара Васильевна. Иванчук и Овсянников ушли к закускам, Баринов куда-то делся. Саша недолго простоял один – почти сразу же к нему подбежала Тамара Васильевна. «Сашечка, Сашечка, какой ты молодец, какой ты молодец! Ой, вижу, Ромочка, Рома Иванчук пришел. Ну какие молодцы! А девочки, девочки придут?» – «Да, обещали. Кристина Румянцева, Оксана Куликова». – «Куликова? Она сейчас Гринберг». – «Лера Халисова». – «А Оля?» – «Какая Оля?» – «Ну ты что. Саш, ну ты что? Оля Дубровская! Вы же не разлей вода были!» – «Тамара Васильевна, Оля не в Москве живет». – «И что? Могла бы и прилететь».

Саша еле отделался от Тамары Васильевны. После разговора с ней он понял, что хочет выпить. Чего она так прицепилась с этой Олей, непонятно. Подошел к столу, где стояли три открытые бутылки «Инкермана», налил себе белого «Алиготе» в пластмассовый стакан конической формы и немедленно выпил. И пофиг, что за рулем. Такси возьмем. Машину заберем завтра. Если ее, конечно, не эвакуируют. А, ладно, разберемся.

Пришли еще ребята из Лериного класса. Вместе с ними пришла и Софико Лагидзе, в прошлом одна из первых красоток школы. Она о чем-то оживленно болтала с Васей Чесноковым, а Сашу проигнорировала, как будто его здесь и не было, хотя именно он ее и пригласил. Лагидзе выглядела роскошно и очень дорого и пахла соответственно. У нее были какие-то очень ядреные, почти мужские духи, которые разом заполнили все пространство. Похожие духи когда-то были у Яны Гречихиной, вспомнил Саша. Интересно, как она там? И жива ли вообще? Хотя нет, если честно, не интересно совсем.

К пяти подошли и кумушки Фирсанова – Куликова, почему-то без Румянцевой. У Кристины ребенок заболел, предупредили они. Саша еще со школьных времен воспринимал их как триединый организм и даже не представлял, что они могут существовать как-то по отдельности. В пять в актовом зале выключили свет. К телевизору вышла Тамара Васильевна с микрофоном в руках. Собравшиеся, кто с закусками в руках, кто с бокалами, встали вокруг нее, образовав полукруг.

Саша спрятался за широкую спину Овсянникова, чтобы проверить телефон. Где Лера? Где, е-мое, Лера? Она же обещала прийти. Она же обещала…

– Дорогие… дети, – вещала Тамара Васильевна. – Да-да, не удивляйтесь, хоть вам всем уже под тридцать… Вам же еще нет тридцати… Вы в каком году выпустились?

Ответ из зала.

– А, в две тысячи девятом и две тысячи десятом. Ну, я к тому, что вы все для нас, учителей, как и для ваших родителей, дети. Детки. А как говорят, малые детки – малые бедки. Большие детки – большие бедки.

Где Лера? Опять в пробке? Не может с Калужского шоссе выехать? Или у нее что-то стряслось? Такая семейка, немудрено. Саша дрожащими пальцами (он чуть телефон не уронил, пока писал) набрал сообщение: «Лер, ты приедешь? Я тебя очень жду. Тут уже все собрались. Тамара Васильевна выступает. Ты ее помнишь? Она у вас вела что-то?»

Саша закончил набирать сообщение и сунул телефон в задний карман.

На сцене (ну, перед сценой) Тамара Васильевна пыталась справиться с пультом и телевизором, чтобы включить видео. У нее ничего не получалось, но, слава богу, на помощь ей пришел Иванчук. Заиграли минорные аккорды. Саша не смотрел на экран, но он узнал песню «Герой не моего романа».

Он вынул из кармана телефон, чтобы проверить, не написала ли ему Лера. Нет. Более того, сообщение она даже не прочитала. Определенно, что-то случилось. Не надо писать, надо будет позвонить. Саша постарался незаметно улизнуть, пока все смотрели Анино выступление. Это оказалось совсем несложно сделать – во-первых, он стоял поодаль, а во-вторых, в актовом зале был освещен лишь небольшой пятачок перед экраном, а в остальной части было темно, хоть глаз выколи.

Саша вышел из актового зала в коридор. Глазам сделалось больно от резкого света люминесцентных ламп. Пришлось на какое-то время прищуриться. Он вышел на крыльцо и, пока открывал дверь, задел один из белых шариков. Шарик оторвался, отлетел в сторону, а затем меланхолично опустился на бетонную плиту.

Саша хотел курить. Полез в карман за айкосом, но вместо этого достал телефон. «Абонент находится вне зоны или не зарегистрирован в сети».

Лера! Лера? Что, черт возьми, с тобой случилось? А?

Саша позвонил несколько раз. Зеленая кнопка – красная кнопка. Зеленая кнопка – красная кнопка.

Он так увлекся, что не заметил, что на крыльце не один. Он не заметил, что с ним поздоровались. «Саш, привет! Саш! Саша! Ну Саш!» Он заметил только, когда его хлопнули по плечу. Дернулся, очнулся. И сначала не поверил своим глазам. Не много ли призраков для одного дня? Перед Сашей стояла… Оля Дубровская. Стояла и улыбалась, как будто на самом деле рада была его видеть. Оля? Дубровская? Откуда? Каким ветром ее занесло? Откуда она узнала о мероприятии?

А. Стоп. Вот почему Тамара Васильевна так настойчиво ее вспоминала.

– Привет?

Вопросительная интонация получилась случайно. Саше не очень-то владел своим голосом. И совсем не был готов к появлению Оли. Что ж… как интересно. Оли не было в списке приглашенных, который они с Иванчуком второпях составляли. Впрочем, не так важно. Выглядела она, кстати, хорошо. Светлые волосы, стрижка каре (или что-то наподобие), простая льняная блузка, светлые джинсы, на ногах босоножки. Саша даже успел заметить аккуратный педикюр. Оля Дубровская выглядела как состоятельная и состоявшаяся женщина. Кто бы мог подумать…

– Господи, Оль! А ты что тут делаешь? Как ты сюда попала?

Вопросы посыпались, как горох. Саша и рад бы остановиться хотя бы ради приличия, да не мог, понимая, что с этими его расспросами выглядит максимально глупо.

– Приехала на такси. Спасибо за приглашение, кстати.

А вот Оля, кажется, была совершенно спокойной. Или за десять лет она так хорошо научилась скрывать эмоции. Если, конечно, они у нее вообще когда-либо были.

– Что? А… прости, Оль, но я не думал, что ты приедешь. Ты же не в Москве…

– А я и не приехала, Саш. Я прилетела. А ты не рад меня видеть, да? И не пытаешься это скрыть?

– Я рад. На самом деле я рад. Я просто. Лере не могу дозвониться.

– Ах, конечно. Лера.

Оля нахмурилась. И – ура! – на ее лице отобразилась хоть какая-то эмоция. Что это было? Досада? Разочарование? Да, похоже на досаду. Оля даже губу прикусила.

– Да. И… она должна была приехать, но ее нету. И телефон не отвечает. Ты случайно ее не видела?

– Нет, Саш. Случайно не видела. Пойдем внутрь.

Оля сидела возле гейта, дожидаясь, когда объявят посадку на рейс Сочи – Москва авиакомпании «Россия». Она мяла в руках посадочный талон, и без того уже истрепанный. Напротив нее сидела веселая и дружная семья – мама, папа, три дочки, видимо, погодки. Они что-то весело и очень громко щебетали, но Оля ничего не могла разобрать, кроме «сочипарк-сочипарк-сочипарк». Обычная семья, возвращается с отдыха. Они были счастливы.

Пассажир Валиев Ренат, опаздывающий на рейс Сочи – Уфа, просьба подойти к…

Куда просили подойти опаздывающего пассажира, Оля не расслышала. До посадки оставалось двадцать минут. По правде говоря, Оля совсем не хотела лететь в Москву. Менее всего Оля хотела видеть своих бывших одноклассников и одноклассниц. Ладно, один раз потерпеть можно. Эту историю нужно закрыть, чтобы никогда больше к ней не возвращаться.

Посадку еще не объявили, но образовалась уже приличная очередь. Оля нехотя поднялась со своего места и встала за бородатым молодым человеком в кепке. Проверила телефон. Написал муж: «Ты давай там, возвращайся скорее. Мия уже скучает».

Наконец очередь задвигалась, зашевелилась, поползла к выходу.

Муж снова написал: «Оль, а где Миины розовые носочки? Ну, с единорогами?»

«В нижнем ящике комода».

В последний момент, шагая по галерее в ногу с другими пассажирами, Оля вдруг захотела вернуться обратно. Серьезно, ну нечего ей делать в Москве! Пусть Саша страдает ерундой, в конце концов, это его дело!

Но было уже поздно. «Здравствуйте. Приветствуем вас на борту». «Здравствуйте», – буркнула Оля и устремилась к своему месту у окна.

Аэропорт Внуково встретил Олю через два часа. Из самолета выпустили сразу, но в автобусе до здания аэровокзала пришлось попотеть. Оля летела с ручной кладью, так что, едва оказавшись в зоне прилета, сразу же устремилась к выходам, параллельно заказывая такси. Уже в машине она открыла ватсап и увидела штук десять открыток от мамы.

«Мам, я приехала, минут через двадцать буду».

«Доченька! А я уже и шарлотку испекла, папа в магазин сходил. Ждем тебя!»

Уф. Оля выдохнула. Да уж. Оле стоило больших трудов научить маму пользоваться ватсапом. Иногда она об этом жалела. С папой так и не вышло – у него был кнопочный «самсунг». Он не собирался его менять. «Оленька, я старый человек. Не нужны мне эти сенсорные телефоны».

– Оленька, Оленька, – запричитала мама, когда увидела Олю на пороге.

«Черт, совсем забыла. Надо было им купить хоть что-нибудь, хоть подарок из Сочи. Магнитик там или тарелочку».

– Олечка, разувайся, мой ручки (она так и сказала – ручки) и садись есть. Я мясо по-французски сделала. Тебе, папа не будет. И так со здоровьем проблемы, не надо ему свинину. Садись, садись.

Оля помыла руки, отметив, что с ее последнего визита год назад здесь не изменилось ничего. Шампуни были те же, даже полотенце на трубе висело то же самое. Затхлая влажность. В углу под раковиной образовалась плесень. Надо бы клининг оплатить родителям. Мама, конечно, рассердится, начнет причитать, мол, чужие люди в доме, папа вообще обидится. Но надо. Мама не справляется. Олю усадили за стол. Перед ней уже стояла тарелка с куском мяса, обильно политым сыром. Из-под сырной шапки стыдливо торчал кусочек помидора. Мама хорошо готовила мясо по-французски.

Оле пришлось пережить полгода личной терапии, прежде чем снова научиться называть своих родителей «мама» и «папа» вместо «отец» и «мать». Это были мучительные полгода. Оля пыталась простить этих людей за то, что они с ней сделали. Пыталась их понять. Пыталась влезть в их души…

В итоге вроде бы она поняла причины их поступков. Она даже поняла, почему они врали. Так они выражали стремление к безопасности. Мир большой и сложный, Олю нужно защищать. И, как это часто бывает, они так и не поняли, что защищать Олю нужно в первую очередь от них самих. Они по-своему ее любили. Точнее, любили они ту самую, первую Олю Дубровскую, умершую в пятилетнем возрасте, а новая Оля всего лишь играла ее роль. Оля все-таки поняла своих родителей. Но не простила. Эти двое лишили ее детства. Точнее, они подменили ей детство. Внедрили ложные воспоминания. Оля только один раз лежала в больнице, и то – с отитом. Они попытались подменить ее личность. Но после всего, что они сделали… Оля не была уверена, что разлюбила их. Несмотря на то что вся ее жизнь была сплошным обманом. Других родителей у нее не было.

– Доченька, ты надолго? – Это папа.

Когда Оля вошла, он сидел на стуле, придвинутом к подоконнику, и читал «Комсомольскую правду». Потом он отложил газету, но со стула не встал. Дед дедом, честное слово. Бедный папа, даже не пытается молодиться. Застиранная рубашка. Штаны пузырятся на коленях. Этот человек объездил полмира, вспомнила Оля. А сейчас он выглядит как пациент психоневрологического диспансера.

– Буквально на пару дней. Завтра в школе состоится мероприятие. Вечер памяти. Помните Аню Красун? Она училась в Сашином классе.

– Помним. Ты ешь, ешь. Нормально долетела?

– Мам. Нормально.

– Девочки. – Это снова папа.

Он кое-как, кряхтя, поднялся со стула, левой рукой держась за подоконник. Мама держалась бодрячком, а вот папа, конечно, сдал. Хотя он моложе.

– Мне нездоровится. Пойду полежу часок-другой. Вы пока поболтайте. Я к вам еще приду.

– Да спи. Завтра поговорим.

И папа ушел, напевая под нос какую-то песенку. «Какие же они старенькие, – подумала Оля. – Интересно, а сколько им лет-то? Ой. Маме семьдесят два. Папе семьдесят». Ах да. Оля же была поздним ребенком. Потому что была еще одна Оля, которой, увы, не суждено было стать взрослой.

– Мам, перелет я перенесла нормально.

Тарелку с недоеденным мясом Оля отставила в сторону. Есть не хотелось. В самолете подали бутерброд с красной рыбой, его вполне хватило.

– Ну слава богу. А то с твоим-то здоровьем. Доченька, это хорошо, что ты живешь на побережье. Там климат хороший. Но все же…

Оля вздрогнула. Раньше она и не обращала внимания, что мама плохо играет.

Раньше Оля бы промолчала.

Но не сейчас. Дома ее ждала Мия, и Мия… почему-то в этот момент Оля подумала о дочери.

«Я не хочу стать такой матерью.

Я не хочу стать такой.

Я не хочу.

Не ради себя. Ради маленькой Мии».

– Мам. Вы же меня обманывали всю жизнь. Думаете, я не знаю?

На краткий миг на кухне повисла тишина.

– Оль, ты о чем?

Мама повысила голос. Едва ли не впервые за всю Олину жизнь. Улыбка в одно мгновение схлынула с ее морщинистого лица, сразу переставшего быть добрым. Оля, жалея о том, что это все затеяла, решилась договорить.

– Я о том, что у меня никогда не было никакого порока сердца. Никогда. Я всегда была здорова.

– Оля, о чем ты! У тебя порок! Ты что, забыла? Коарктация аорты! Оля! Кто тебя этому научил?!

Мама рассердилась не на шутку. Она встала со своего места, скрестила руки на груди, тяжело задышала. Как бы с ней ничего не случилось…

Мамина реакция была ожидаемой, глупо было бы думать, что она сразу согласится, признает свои ошибки, извинится. Конечно, она будет все отрицать. Но не так же агрессивно.

– Мам. – Проклиная себя с каждым новым словом, Оля все-таки продолжила: – Порок сердца был у другой Оли. Я все знаю. Мало того, что вы скрывали от меня существование умершей старшей сестры… Мам, не перебивай меня. Так вы еще и все мое детство обманывали меня… Мам!

Мама снова села за стол и, закрыв лицо руками, начала плакать. Вот это уже было невыносимо. Оля знала, что так будет, что мама, скорее всего, прибегнет к этому способу, но в реальности было тяжело видеть ее слезы. Оля, которая словно бы смотрела на все со стороны, думала только о том, какая сейчас мама жалкая. Мама найдет себе оправдание. Оля была уверена: мама в любом случае найдет себе оправдание. Мама все делала правильно. И вряд ли получится убедить ее в обратном. Не помогут ни истерики, ни выяснения отношений. Спрашивать, зачем они это сделали, тоже бесполезно. Оля пожалела о том, что приехала. И о том, что вообще затеяла этот разговор. Совсем не к месту. Совсем не вовремя. Черт. Наконец мама перестала плакать. Убрала руки от лица. На кухне повисла напряженная тишина. Оля четко слышала, как бьется ее сердце. Чтобы хоть как-то успокоиться, она начала считать удары, боясь пропустить хотя бы один. Осмотрелась, ни на чем не фокусируя взгляда. И тут мама произнесла нечто, от чего у Оли подкосились ноги.

– Оленька. – Тон у нее был спокойный и немного отрешенный, как будто не она только что плакала. – Почему на кухне так темно?

Мама не смотрела на Олю. Мама смотрела куда-то в потолок. Удивительно, но даже слезы как будто высохли, причем сами – мама их не вытирала.

– Что? Мам, о чем ты? – цепенея, переспросила Оля.

– Свет включи, Оленька. Темно.

Оля подошла к раковине, вынула из навесного шкафчика стакан, налила воды из-под крана, выпила, сделав несколько болезненных глотков. Как это часто бывает во время катастрофы, ее мысли не поспевали за происходящим.

Оля вернулась к столу. Мама по-прежнему сидела и смотрела в потолок. Страшно. По-настоящему страшно. Оля потерла шею. Горло саднило. Она закашлялась.

– Мам, с тобой все в порядке?

– Что? – спросила мама, не отрывая взгляда от потолка.

– Мам?

На деревянных ногах Оля подошла к маме. Дотронулась до ее затылка. Мягкие волосы. Такие мягкие, почти детские. Почти как у Мии. Щекочут ладонь.

– Мам?

Оля приобняла маму. Та продолжала сидеть, как статуя, не шевелясь. Локти на столе, как у школьника за партой. Дыхание прерывистое. Наконец мама вяло высвободилась из Олиных объятий. Оле пришлось отстраниться.

– Я ничего не вижу. В глазах потемнело.

Мама говорила тихо, но четко и внятно. «Боже, – подумала Оля, – этого всего не может быть на самом деле. Это все сон. Меня просто разморило после авиаперелета. Сейчас я ущипну себя, проснусь и обнаружу, что задремала на стуле».

– Оль, вызови скорую.

– Скорую?

Оля сходила в коридор, достала из сумочки телефон.

Муж написал несколько сообщений.

Оля набрала сто двенадцать. «Женщина, семьдесят два года, резкая потеря зрения. Возможно, инсульт». – «Диктуйте адрес».

Оля вернулась на кухню.

– Мам, скорая уже едет.

Вывела маму из-за стола и, держа под руку, повела в гостиную. Мама в тот момент показалась совсем легкой, почти бестелесной. Оля усадила ее на диван.

– Мам, померить давление? Где тонометр?

– Не надо, все хорошо.

Оля вся извелась, пока ждала скорую. Оставив маму на диване в гостиной («Ты прилечь не хочешь?»), она ушла в коридор, где в изнеможении уселась на шаткую тумбу для обуви. Чтобы хоть как-то успокоиться, она погрузилась в воспоминания. Сознанию требовался хоть какой-то якорь, чтобы уцепиться за дно.

Оля очень хорошо помнила тот день, когда впервые узнала, что здорова. Когда это случилось-то? Семь лет назад, получается. Уже давно. Так обычные люди узнают, что больны, и после этого жизнь их меняется. У Оли было все наоборот.

Потолок в кабинете доктора (вот он, яркий образ!) был настолько белым, что от этой неестественной белизны начинали болеть глаза. Платная клиника, поэтому кабинет был похож не на медицинский, а скорее на косметологический. Перед доктором лежала Олина медицинская карта, и он неспешно ее перелистывал, постоянно поправляя очки, сползающие к переносице.

– Ну что ж, Оленька.

У доктора была какая-то странная и немного сбивающая с толку привычка – он упорно не смотрел в глаза. Взгляд его блуждал где-то, фокусировался на отдаленных предметах, и всё.

– Вы к нам пришли с подозрением на порок сердца?

– Не с подозрением. Мне в детстве поставили диагноз «коарктация аорты». Это когда…

– Оленька, я знаю. У вас нет порока сердца. Ваше сердце здорово.

– Извините, это какая-то ошибка. Я все свое детство провела в больницах, и у меня… у меня сестра умерла от порока сердца. Ей было пять лет!

– Оля, вы не ваша сестра. И… напомните, пожалуйста, сколько вам лет?

– Двадцать один.

– Вот видите. И вы не умерли, когда вам было пять. И вы не умираете. Вы здоровы.

Шок, сенсация, брейкинг ньюс, прямое включение. Оля вышла из больницы с ощущением, будто бы она оставила в кабинете доктора нечто очень ценное. Свою мнимую болезнь? Себя? Надо еще обследоваться. В другой платной клинике. Доктор ошибся. Оля не здорова. Оля зашла в кофейню. Прежде она никогда не пила кофе, даже не знала его вкус.

– Капучино, пожалуйста. У вас с кофеином?

– Конечно.

На первый раз Оля не решилась брать кофе без молока. Она взяла высокий стакан и салфетки, села за маленький столик, сумку посадила на колени. Здесь пахло корицей, духами, еще чем-то кондитерским. Оля попробовала кофе. А вкусно, даже похоже на какао, которое Оле пить разрешалось.

Ух ты. Кофе, оказывается, обманчив. В начале была приторная сладость, сливочный вкус, а потом пошла горечь. Казалось бы, тот день мог стать началом новой жизни. Но именно тогда, когда Оля ехала домой на метро, она чувствовала себя несчастной как никогда. Никогда прежде, даже когда она поняла, что навсегда потеряла лучшего друга, даже когда она узнала, что у нее, оказывается, была старшая сестра, которая умерла в пять лет, Оля не чувствовала себя такой потерянной и такой одинокой.

Оля перестала принимать лекарства. Как пациент психиатрической клиники, она прятала их за щекой, а потом выплевывала. В глубине души она еще надеялась, что доктор ошибся. У нее больное сердце. У нее слабое сердце. У нее порок. Как только она перестанет пить лекарства, ее состояние ухудшится. Как только она перестанет пить успокоительные. Твои родители пичкают тебя лекарствами, а ты даже не знаешь, что тебе дают?

Скорая приехала минут через десять после звонка. Парень и девушка. Оба молодые. Наследили в коридоре. Даже странно, как они умудрились – на улице сухо.

– Так, ну и кто у нас тут больная? Здравствуйте. Что случилось?

– Ой, доктор, я, кажется, умираю.

Все это время Оля была сама не своя. Она проклинала себя за то, что затеяла этот бесполезный разговор. Только маму довела. И теперь неизвестно, что с ней будет. Неужели правда инсульт?

Папа тоже переполошился. Оля не хотела его будить, пусть спит в своей комнате. Но он, скорее всего, услышал незнакомые голоса и проснулся. Зашел в гостиную, шаркая тапочками, начал командовать и ворчать. Маме вкололи в руку лекарство. Гостиная наполнилась запахом спирта и болезни.

– Как самочувствие?

– Ой, плохо.

– Ну ничего, сейчас полегчает.

Врач подмигнул Оле, мол, давайте выйдем, поговорим.

Вышли в коридор. Оля прислонилась к стене. На то, чтобы стоять ровно, сил не осталось.

– Вы внучка, да?

– Дочь.

– А… Дочь.

Оля привыкла к тому, что родителей называли бабушкой и дедушкой. Вроде бы привыкла. Но в этот раз отчего-то резануло.

– Что с мамой?

– Ну… что с мамой. Давление. Возраст. Что вы хотели.

– А со зрением? Она сказала, она не видит.

– Зовут вас как?

– Оля.

– Оля. Нормально у нее все со зрением. Она видит лучше нас. Вы с ними живете?

– Нет, я… в другом городе. У меня семья. Дочь.

– Ну понятно. Вы уж почаще приезжайте. Старикам скучно.

Врачи уехали, оставив два скрепленных листа указаний.

Папа был возмущен таким, как ему показалось, равнодушием. «Что за халатность, – распылялся он. – Даже в больницу не забрали». – «Пап!» – «Что пап! Вот до чего довели медицину!» – «Пап!» – «Я в Минздрав жаловаться буду! Буду звонить! Оленька, дай мне телефон Минздрава. Я позвоню».

Папу еле успокоили. Мама ушла в спальню отдыхать. «Оль, посиди со мной», – попросила мама.

Папа дернул Олю за рукав:

– Оль. Вы о чем-то с ней разговаривали. Ты ничего ей не наговорила?

– Нет.

Мама возлежала на подушках, как умирающая аристократка. Оля робко присела в изголовье, мучимая чувством вины и одновременно досадой на то, что ее, по сути, провели.

Мама оказалась хитрее.

– Оленька, а ты знаешь новость? Печальную.

– Если честно, я не хочу слышать никаких новостей, тем более печальных. Хватит на сегодня.

Оля медленно встала со стула подошла к окну. Отодвинула невесомую штору из тюля. Стала разглядывать соседнюю многоэтажку. А за ней – Оля не видела, но знала – была еще одна многоэтажка. А за ней – еще. И еще. И еще. Целая вселенная одинаковых домов, где живут разные люди. Живут, а потом умирают. Эта вселенная называется микрорайоном. А в микрорайоне живут микролюди со своими микропроблемами.

Мама приподнялась на кровати и начала поправлять подушки.

– Мне вроде лучше. Пойдем на кухню? Сделаешь мне зеленого чая. Этот молодой доктор мне какой-то укол сделал… Молодец.

Мама нашарила босыми ногами тапочки. Поднялась с кровати. Ей определенно было лучше. Оля проследовала за ней на кухню, где включила электрический чайник. На кухне пахло лекарствами. Странно, потому что врачи скорой помощи сюда не заходили.

Оля поставила перед мамой чашку дымящегося зеленого чая. Села напротив.

– Так что за новость ты хотела мне рассказать?

– Помнишь Риточку Баженову? Ну, ты же дружила с ней.

– Помню. И что?

– Рита полгода назад умерла.

– Бред какой-то, мам. Ты ничего не перепутала?

Мама вздохнула. Зачем-то встала из-за стола. Подошла к раковине, заставленной грязной посудой. Вооружилась губкой и включила воду.

Как будто бы не ей полчаса назад вызывали скорую!

– Мама, с чего ты взяла, что Рита Баженова умерла?

Мама выключила воду, положила губку. Мокрые, все в мыльной пене, ладони она как-то нелепо растопырила перед собой.

– Я с ее мамой дружу в «Одноклассниках». Она написала. Риты не стало полгода назад.

– А отчего она…

– Онкология. Лимфома у нее была. Она как-то быстро сгорела. За год, не больше.

– Мам.

Оля подошла к маме и неуклюже ее обняла. От мамы пахло корицей.

Оля давно не плакала. Но тут она позволила себе слабость – расплакаться на мамином плече, горько и неудержимо, как в детстве, и чтобы мама ее неловко утешала, и чтобы мама водила по спине мокрыми после мытья посуды руками. История с Олиной болезнью незаметно отошла на второй план.

На мгновение Оля даже подумала, что она сможет простить маму. В конце концов мама – это всего лишь немолодая женщина, страдающая ипохондрией, и ее стоило бы пожалеть. И в ту же секунду Оля поняла, что никого не сможет простить.

А впрочем, пора уже, наверное, собираться.

Илюша любил кофе с молоком. Лера покупала ему «Простоквашино» с котиком, потому что другого он не пил. Он не ел глазунью, только омлет. «Фу, я не понимаю, как можно это яйцо жидкое есть, оно на вкус как сопли». Ну в смысле. Лера пыталась переубедить Илюшу, потому что она как раз таки любила глазунью, и чтобы желток был жидким. «Берешь белый хлебушек, макаешь. Попробуй». – «Фу!»

Илюша не любил зеленый чай. «Он по вкусу как моча, Лер. И рот вяжет». Он любил черный чай с бергамотом, эрл грей.

Печенье с начинкой «Яшкино». Илюша любил апельсиновое, клубничное не любил. Еще он не любил вафли. Ни в каком виде. Исключение – мягкие вафли «Акульчев». «Но это же совсем другое дело, Лер, понимаешь». Лера понимала.

Сосиски – «Ядрена копоть». «Папа может» – нет, не бери. Лере как раз таки нравились «Папа может». Приходилось уступать.

Илюша почти не употреблял алкоголь. Иногда позволял себе немного пивка. Любил светлое нефильтрованное, но не «Хугарден». «"Хугарден" ботвой какой-то пахнет, мне не нравится».

На прошлый день рождения Илюша припер Лере огромный букет роз и йогуртовый торт. Это было очень мило. Лера даже расплакалась, так ее это тронуло. Обычно он подарков не дарил, а тут…

Торт, правда, был куплен на распродаже во «Вкусвилле», его срок годности подходил к концу, так что в итоге все закончилось не очень романтично. Но все-таки для прижимистого Илюши это был поступок.

Илюша очень любил макароны по-флотски. Вот и сегодня Лера обжарила фарш, сварила «ракушки», сделала все как следует. Получилось вкусно, даже Люсьена Федоровна бы одобрила. Да, та самая Люсьена Федоровна, которая заставляла Леру пробовать фарш, прежде чем лепить из него котлеты. Лере самой понравилось, хотя она не любила макароны.

Илюша жевал, уплетая макароны за обе щеки. Ел молча, очевидно, обдумывал, как он поймает летающую девушку из Новой Москвы и возьмет у нее интервью. Слава богу, пока он думал, что это Марина, Лерина начальница.

Сегодня у Леры был выходной. Вечером она собиралась пойти в школу на вечер памяти Ани Красун.

Господи, нельзя так говорить, но когда уже в школе кто-нибудь совершит что-то еще более страшное, чтобы отстали уже от этой Ани! Кто-нибудь достаточно известный, какой-нибудь десятиклассник-ютубер или тик-токер. Ужас, конечно, но сколько же можно оплакивать одну и ту же Аню?!

А Илюша, кстати, в нее не верит. Вот он кадр, конечно.

– Лер, ты куда? – спросил Илюша, когда Лера домыла за ним грязную тарелку и поставила ее в шкафчик, а потом собралась уходить.

– Ты ешь, ешь. Я на балконе постою.

Невыносимо. Обманывать Илюшу невыносимо. Он, конечно, большой ребенок. Да, не семи пядей во лбу, со своими недостатками. Однако он не заслужил такого. Илюша ей не изменял, Лера знала точно. Он был не настолько умен, чтобы это скрывать.

А вот сама Лера… Увы…

Той ночью, когда Саша уже спал, Лера открыла окно (пришлось попыхтеть, окно в его квартире как-то очень странно открывалось, Лера чуть было его не сломала), встала на подоконник, развела руки в стороны и нырнула в воздух. Ослепительно, ошеломительно, невероятно – тридцатый этаж все-таки. Внизу раскинулась феерия огней.

Лера полетала с полчасика. Изучила новый район. В отличие от спокойного Троицка, в Раменках даже ночью кипела жизнь. Но это не страшно. Ничего не страшно.

Вот и стоило оно того? Ну налеталась, отвела душу (тело!), вроде пока успокоилась. Руки-ноги в полет не просятся. А Илюшу жалко. Сложно все это.

Еще сложнее будет, когда Лера все-таки скажет ему, что уходит. Или не скажет? И вообще, решится ли она уйти?

Вечер памяти начнется в пять. До этого времени нужно будет запустить стирку, пару кругов, помыть полы в коридоре, там натоптали, раковину в ванной почистить. И зеркало, да, и зеркало. Илюша опять его оплевал. А потом можно собираться. Правда, Лера до сих пор не придумала, в чем хочет пойти в школу. Да какая разница? На кого там производить впечатление? На Сашу? Саша уже и так видел, что можно и что нельзя.

Может, признаться Илюше в измене? «Илюш, прости, я, ну… переспала с другим». – «Чего? Не понял?» – «Ну, я… у меня был секс с другим человеком». – «А?» – «Бэ! Илюш, я тебе изменила». – «Мать, ну ты чего? Ты совсем уже? С кем хоть?» – «С Сашей». – «Сашей?» – «Да, мы с ним учились в одной школе. Мы давно друг друга знаем. Так получилось, прости». – «Прости?» – «Прости». – «Лер, ты ку-ку? Ну серьезно? Ты чего вообще? А? Лер?» – «Ну прости».

Илюша, конечно, уйдет. Ну, в смысле уйдет из квартиры. Закроется в машине, включит Мияги, начнет грустить. А Лера? Что делать Лере?

Лера стояла на балконе, рассеянно наблюдая, как на окрестный лес наползают тяжелые тучи. Верхушки сосен качались на ветру. Лера все это видела с гораздо большей высоты.

Наконец, вдоволь надышавшись, Лера вернулась в квартиру. Запихнула грязные вещи в стиральную машинку. Закрыла неподатливую упругую дверцу. Потом ушла в спальню. Надо выбрать, в чем пойти в школу. Господи, как же это странно и нелепо звучит.

В гостиной Илюша смотрел телевизор. Лера достала из шкафа первое попавшееся платье. Белое. Не очень короткое, но и не слишком длинное. В конце концов, ради чего наряжаться. Ради кого?

Чуть позже, уже переодевшись и накрасившись, Лера вышла в гостиную. Илюша сидел перед телевизором, одновременно строча что-то в телефоне. По телевизору шло какое-то шоу на канале «Пятница».

– Илюш, я нормально выгляжу?

– Отлично, Лер, – ответил Илюша, даже не подняв глаз от телефона.

– Слушай. – Лера присела рядом с ним на диван. – Сделай потише.

– А что?

– Илюш.

Он нашарил пульт и убавил звук.

– Илюш, мне нужно тебе кое-что рассказать. Я тебе изменила.

– Чего?

Илюша наконец-то повернулся к Лере.

– Я тебе изменила.

Илюша расплылся в добрейшей, но глупой улыбке.

– Лерка. Да не бреши. Уж кто-кто, а я тебя знаю. Ты не в настроении, я смотрю. Что, эти дни? Критические?

На Илюшу было невыносимо смотреть. Кажется, он на самом деле ничего не понимал… или не хотел понимать. «Эй, Илья Анатольевич, ну как вас там, ау! Тут от вас как бы жена уходит к другому. Вы там пошевелитесь как-нибудь, а!» На какой-то момент Лере даже стало смешно. Даже захотелось рассказать мужу о том, что летающая девушка из Новой Москвы – это она и есть, собственной персоной. Илюша, скорее всего, не поверил бы. Рассмеялся бы, а потом заговорил совсем о другом.

– Илюш, скажи честно, а если я тебе изменю? Что ты на это скажешь?

С Илюшиного лица сошла улыбка. Кажется, разговор начал его утомлять.

– Да не изменишь ты мне, Лерк. Ты не такая. Я в тебе даже не сомневаюсь. Да красивая ты, красивая. Иди в свою школу.

Вот и все. По правде говоря, облегчения Лера не испытала. Если честно, стало только хуже. Илюша, блин, ну Илюша!

– Я пойду.

На самом деле времени было достаточно. Лере не хотелось сидеть дома. Лере не хотелось ехать на такси. Каждая минута, проведенная с Илюшей, умножала чувство вины. Если она сейчас не уйдет, это чувство накроет ее с головой.

– Я пошла.

– Так рано? Ну ладно. Дверь закрой.

Лера взяла с собой поясную сумку, застегнула на талии. Накинула джинсовку – на улице было прохладно. Ушла, закрыв за собой дверь. Ключи она положила в сумку, только когда села в такси, а до этого так и держала в руке.

Оля была возле школы уже в половине пятого. Слишком рано. Все начнется только в пять. Не рассчитала время – забыла, что школа так близко от ее дома. Позвонить, что ли, Саше. Спросить, не приехал ли. Саша – торопыга и невротик, вечно приходит раньше назначенного. Ненавидит опаздывать. В этом Оля его понимала. Ладно, не будем портить сюрприз. Очень уж хочется увидеть удивление в его глазах. Самое главное. Оль, ты же помнишь, зачем приехала. Самое главное – не дать этим двоим наделать глупостей.

Оля вышла из такси возле парковки. Прошла между рядами машин. Парковка была такой же, как и десять лет назад. Возможно, и машины остались те же самые. И вообще, машины, заборчик, шлагбаум не настоящие. Это всего лишь декорации.

Оля пересекла школьный двор с турниками и трапециями, вошла во внутренний дворик, по периметру украшенный клумбами, и на крыльце увидела ее.

Ну не-е-ет. Лера Халисова. Кого-кого, но ее Оля меньше всего сейчас хотела увидеть. Сразу всплыли воспоминания десятилетней давности – и ой… ой.

Лера стояла на крыльце, подпирая бетонную опору, точно кариатида, и строчила что-то в телефоне. Кому она там написывает, интересно.

Входная группа была украшена дурацкими цветными шариками. Не школа, а магазин какой-то. Оля хотела было пройти мимо, но, на беду, Лера не вовремя подняла голову. На ее лице отобразилось замешательство. Кажется, сначала она не узнала Олю. И уж точно не ожидала ее тут увидеть.

– Т-ты тоже на вечер? Привет.

– Привет-привет.

Оля, не зная куда деть руки, затеребила пряжку на сумке. «Господи, Халисова. Оль, ну как можно было про нее забыть? Ну как? Ладно, давай по-честному – мы до последнего надеялись, что она не придет. А она пришла. И, блин, выглядит так…»

Оле моментально захотелось извиниться за свой внешний вид. Потому что Лера выглядела так, как у Оли ни за что и никогда, даже после десятка пластических операций, не получится выглядеть.

– Саша едет, – уничтожая Олю каждым произнесенным словом, сказала Лера. – Он уже едет. Он же теперь в Раменках живет.

Оля сделала глубокий вдох. Сжала запотевшие ладони. «Держись, Оль, держись. Эта пытка не будет вечной». Почему, ну почему, ну почему так? Десятки часов психотерапии, «принятия себя», проработки комплексов пошли коту под хвост? Стоило появиться этой Лере, Лере, у которой и сотой доли таких проблем не было, как все откатилось к заводским настройкам. Лера в курсе, что Саша живет в Раменках. И сказала она таким тоном, который не оставляет никаких сомнений – она вообще очень хорошо осведомлена о его жизни. А это значит, что они, скорее всего, встречаются. То, что не случилось десять лет назад, произошло сейчас.

«Я хороший человек, – подумала Оля. – Я хороший человек. Я не плохой человек. Но я сделаю все, чтобы этой девушки тут не было».

Как это сделать? Оля начала лихорадочно соображать. Вспомнила сегодняшнее утро.

– Это хорошо. Лер, а знаешь грустную новость?

– Какую? – заинтересованно спросила Лера.

– Помнишь Риту Баженову?

– Конечно, помню. Я в одиннадцатом классе с ней дружила.

– Рита умерла полгода назад.

– Как?

На Лерином подвижном лице изобразилось изумление. Она поднесла ко рту ладони и сложила их лодочкой. Округлила и без того большие глаза. Реакция что надо. И Оля, внутренне осыпая себя проклятиями, продолжила:

– У нее лимфома была. Это ее мама рассказывала, она с моей дружит в «Одноклассниках».

Оля сделала паузу. Лера, кажется, готова была заплакать. Цель была достигнута. Она правда расстроилась? Лера глупенькая, но добрая. Скорее всего, расстроилась.

– И знаешь, кого она вспоминала перед смертью? Тебя, Лер. Она тебя очень любила.

Оля попыталась дожать. Выдавить из этой ситуации, как из тюбика зубной пасты, все остатки. И это оказалось совсем несложным делом. Лерины эмоции можно было читать, как открытую книгу. Сейчас она была, кажется, в отчаянии. Губы задрожали.

То, что нужно. Неужели сейчас заплачет? Ну давай, Халисова, распусти нюни!

Оля невольно подумала – уж не эта Лерина эмоциональность привлекла в свое время Сашу?

Да нет, бред какой-то. Он просто повелся на красивую картинку.

– Я… Оль, ты в школу? Ты идешь?

– Да. А что тут стоять? Ты со мной?

– Нет. Ты иди. Я сейчас приду.

– Все хорошо?

Лера облизнула губы, кажется, машинально.

– Извини.

Дальше она вся как-то смешалась, видимо, не зная, что ей делать дальше. Она сначала попятилась в сторону двери, потом остановилась, потом подалась вперед, а потом и вовсе пустилась бежать, толкнув Олю плечом.

Оля осталась стоять на крыльце. Щеку жгло от прикосновения Лериных волос. Главное, все получилось. Даже лучше, чем было задумано. Эта Лера с ее импульсивностью так легко поддалась. Ребенок, сущий ребенок.

«Рита, прости за то, что пришлось тебя использовать, – подумала Оля. – Твоя смерть, это, конечно, грустно, но при жизни от тебя особого толку не было. Хотя… ты не успела всем так надоесть, как Аня Красун, которая успешно это делает даже спустя десять лет после смерти».

Оля спустилась с крыльца. Пересекла внутренний дворик. Вышла на спортивную площадку. Посидела какое-то время на турниках. Поднялась, зачем-то понюхала ладони. Ладони пахли железом. Леры нигде не было. Очевидно, она убежала очень далеко. Ну и отлично. Оля вернулась к школе и – о чудо! – увидела на крыльце Сашу. Саша ее поначалу не заметил – он настойчиво звонил кому-то по телефону и, судя по его растерянному выражению лица, не мог дозвониться. Уж не Лере ли? Впрочем, не важно.

Не будем ему говорить, что Лера только что тут была. Зачем.

Надо бы отогнать от себя мысль, что Саша по-прежнему влюблен в Халисову. Вот бедолага!

– Саш! Саша!

Господи, ну и разиня. Оля дотронулась до его плеча, и только тогда Саша ее заметил.

– Господи, Оль! А ты что тут делаешь? Как ты сюда попала?

Неожиданно Сашка стал похожим на человека. Он был хорошо одет – не обноски из секонд-хенда, как раньше, а нормальный повседневный стиль. Дорогие джинсы, чистые белые кроссовки, простая белая рубашка, тоже, кажется, не дешевая. Видела бы его сейчас Майя Анатольевна – могла бы им гордиться. Вполне.

Саша явно хорошо зарабатывает.

Зашли в школу.

– Саш, – спросила Оля, пока они шли по вестибюлю, непривычно пустому. – А с каких это пор ты с Иванчуком подружился?

Саша остановился.

– Я с ним не подружился. Я просто ему помогаю.

– А тебе самому это зачем? Раньше ты вроде не был массовиком-затейником.

– Я изменился.

– Прости. Не учла. Мы десять лет не общались, забыл?

– Я тебе писал. И не моя вина в том, что ты не ответила.

Саша отвернулся и так стремительно зашагал вверх по лестнице, что Оле пришлось бежать вприпрыжку, чтобы его догнать. Что он вообще несет? О чем он сейчас говорил? Когда наконец мучительный подъем по лестнице был завершен, Оля остановилась, чтобы отдышаться. Из актового зала доносилась приглушенная музыка. О господи. Любимая, любимая школа, за десять лет ничего не изменилось. В любой непонятной ситуации устраивай концерт.

– Ты мне ни разу не написал за десять лет.

– Неправда. Я писал тебе знаешь когда… блин, какой же это был год… я тогда в Питере жил… Две тысячи одиннадцатый, кажется. Да. Я тебе там такую телегу накатал. Извинялся, просил прощения. А ты мне даже не ответила. Удостоила меня священным игнором. Почему? Почему, Оль? Ты так меня не и простила?

– Саш, не писал ты мне ничего. Ты же знаешь, я всегда отвечаю на сообщения, у меня пунктик такой. Только я от тебя ничего не получала.

– Врешь!

– Я? Саш, ты серьезно? Не получала я никаких сообщений.

– Странно. Правда, странно. Оль… Потому что я писал. Ладно. Пошли веселиться.

С этими словами Саша толкнул тяжелую дверь актового зала и пропустил Олю вперед.

В актовом зале было темно, хоть глаз выколи. Единственным источником света был экран огромного телевизора. Стулья были расставлены в несколько рядов. Оля сначала не поняла, что именно показывают на экране, но потом сообразила – из фрагментов выступлений Ани Красун смонтировали целый документальный фильм.

Саша указал на два свободных места в последнем ряду. Оля послушно села рядом с ним. Теперь телевизор загораживал целый лес затылков. Впрочем, ничего нового и не показывали.

– Оль, а все-таки, зачем ты приехала? – громким шепотом спросил Саша.

На экране Аня начала петь «Танцы на стеклах». В актовом зале было душно, но почему-то прохладно. Оля поежилась и пожалела, что не взяла с собой кофту или ветровку.

– Я хотела посетить вечер памяти.

– И ради этого прилетела из Сочи?

Тут один из затылков обернулся. Оказалось, что впереди сидела Светлана Владимировна, их бывшая историчка. Оля ее сразу узнала.

– Ну надо же, кто пришел! – Светлана Владимировна попыталась это произнести как можно тише, но в конце реплики все-таки повысила голос. – Олечка! Олечка Дубровская!

Тут обернулся еще один затылок. «Как в шоу "Голос", – подумала Оля. – Сейчас они все начнут оборачиваться». Это была Софико Лагидзе, в прошлом главная красавица десятого «А».

– А я так и знала, что Оля придет. Олясаша как-никак.

Услышав давно забытую формулировку, Оля вздрогнула. Ничего себе, привет из прошлого.

Начался мучительный обмен любезностями. Светская хроника. Немного сплетен. Кто замужем, кто развелся, у кого дети. Оле было что рассказать, слава богу. Муж-айтишник, квартира в ипотеку, дом – вторая линия от моря, подрастает дочка. Вскоре к разговору подключилась Оксана Куликова. Оля ее поначалу не узнала. Потом Оксана утащила Олю покурить. Оля не курила, но зачем-то пошла за Куликовой.

– Это. – Куликова затянулась одноразовой электронной сигаретой, выпустив облачко ароматного пара. Запахло дынной жвачкой.

Оля поморщилась.

– А ты не с Сашей, да? Вы не вместе?

Ну вот. Десять лет прошло, а люди до сих пор не воспринимают Олю как отдельную личность.

– Оксан, да замужем я. И с Сашей мы были просто друзьями.

– И что, между вами реально ничего не было?

– Не было.

Оля не стала упоминать три раза неудачного секса. Нечего десять лет спустя давать новый повод для сплетен. Впрочем, Куликову удовлетворил и этот ответ.

Поднялись наверх, а там уже все закончилось. Гости потихоньку начали расходиться. Выключили телевизор, включили свет.

Откуда-то появился нетрезвый Иванчук, потный и румяный.

– Ребят, а пойдем в кабинет музыки. Посидим, вина попьем. Там фортепьяно, можем попеть. Как в караоке. А?

– Оксан, ты пойдешь? – Оля дернула за рукав свою спутницу.

Саша куда-то делся. По крайней мере, Оля его не видела.

– Нет, я домой, – ответила Куликова. – У меня муж с ума сходит.

– А ты, Оль?

По Иванчуку было понятно, что он спросил чисто из вежливости, но спросил же. Или ему настолько была нужна компания. Забавно. В школе он не был таким уж общительным.

– Саша, если что, в кабинете музыки. Он туда вино понес.

– Хорошо. Я с вами.

Лера сидела на скамейке напротив торгового центра «Звездочка». Перед ее глазами туда-сюда сновали толпы людей, но она их не видела. Думала она только о Рите Баженовой. На краткий миг все остальные беды словно бы отступили. Боже, как жалко Риту. Невыносимо.

В одиннадцатом классе они стали подругами. Нет, не совсем подругами. Тут надо подобрать какое-то другое, более уместное слово. Приятельницами? Сообщницами? Подругами по несчастью? Лера очень долго привыкала к Ритиным странностям, но настал момент, когда она смирилась. Для всех остальных Лера была невидимкой. Рита единственная ее замечала.

Как-то, кажется, в начале октября, заболела Светлана Владимировна, историчка. В один из дней после химии должна была быть биология, но Тамара Васильевна пошла навстречу, биологию перенесли, поставили четвертым уроком… в общем, в тот день можно было пораньше уйти домой. Кабинет биологии, уже прозвенел звонок на перемену, все галдели, запихивали учебники в рюкзаки, кто-то швырялся пеналами, Тамара Васильевна тщетно пыталась всех успокоить. Рита закинула на плечо рюкзак и, наклонившись к Лере, оживленно и очень громко зашептала:

– Пойдем немножечко погуляем, я тебе кое-что расскажу.

Рита всегда выпаливала слова залпом, без единой паузы, поэтому поначалу Лере было очень сложно ее понимать. Но потом она привыкла.

– Пойдем.

И они вышли из школы. Зашли во двор многоэтажки, присели на лавочку, еще влажную после вчерашнего дождя. В тот день было пасмурно, помнила Лера, небо затянули серые облака. Дул прохладный ветер, приносивший откуда-то кладбищенский запах горелой листвы.

– Давай я расскажу тебе один очень важный секрет, только ты, пожалуйста, никому не говори, а то меня и так все считают чокнутой!

– Рассказывай, – ответила Лера, про себя подумав, что существует тысяча и одна причина считать Риту чокнутой и сейчас появится тысяча вторая.

Оказалось, что у Риты Баженовой была своя «Тетрадь смерти», так она ее называла. В эту тетрадь она записывала всех, кто ее обижал. То есть почти всю школу. Одноклассники считали Баженову безобидной дурочкой, но она запоминала и записывала всех, кто причинял ей боль. Записывала в подробностях, с датами, именами и подробным изложением всех событий.

Лера листала «Тетрадь смерти» (обычный блокнот на пружинках) с замиранием сердца. Это была полная история Ритиной жизни, и, честно говоря, не дай бог никому такую жизнь. «26 ноября 2006 года. Оксана Куликова заперла меня в туалете. 19 февраля 2007 года. 13:15. Вася Чесноков подставил подножку, когда я шла между рядами на свое место. В результате я упала. Все начали смеяться. 3 апреля 2007 года. Ирина Дмитриевна при всех назвала меня дурочкой».

Жизнь Риты Баженовой была бесконечной чередой унижений и оскорблений. И не было ни одного человека ни среди учителей, ни среди одноклассников, который хоть как-то бы за нее заступился.

Отдельная глава была посвящена Ритиной семье – ее маме, отчиму, теткам и сестрам, Лера запуталась, кто есть кто. «25 июня 2008 года. Тетя Катя дала мне пощечину. 1 октября 2008 года. Мать оттаскала меня за волосы – она подумала, что я взяла у нее тысячу рублей, а на самом деле эти деньги взяла Тоня». Тоней звали Ритину двоюродную сестру.

Лера знала, что Рита живет в неблагополучных условиях, но никогда не знала насколько.

Последняя глава Ритиного дневника была посвящена Оле Дубровской. И начиналась она с фразы «Раньше я очень любила Олю, поэтому не замечала, что она обижает меня так же, как и все. Но больше я ее не люблю, поэтому расскажу все».

Лера вернула Рите потрепанный блокнот. Рита призналась, что раньше мечтала вырасти и отомстить всем своим обидчикам, но больше не хочет. Она передумала. «Я не буду никому мстить, – сказала Рита. – Я всех прощу». И в тот день Рита торжественно разорвала эту тетрадь, а Лера сожгла ее остатки.

– А у тебя есть какой-нибудь секрет? – спросила Рита, после того как Лера выбросила обугленные листы в урну.

– Да, – поколебавшись, ответила Лера. – Я умею летать.

– Чего?

Забавно, но даже чокнутая Рита не поверила. Но Лера договорила:

– Иногда по вечерам, когда стемнеет, я становлюсь на подоконник, раскидываю руки, делаю прыжок, затем набираю высоту и летаю над районом. Потом возвращаюсь домой.

Рита просияла. Лера никогда прежде не видела ее столь счастливой.

– То есть, получается, ты типа супергероиня?

Рита была в восторге.

– Получается, типа.

– Классно ты придумала! Классно! Даже мне такое в голову не пришло бы! Получается, ты еще более чокнутая, чем я!

– Пойдем купим чипсов!

И они сгоняли в ближайший ларек за чипсами, а потом вернулись в тот двор и сидели там, ели чипсы, болтали и смеялись, Баженова рассказывала про стального алхимика, а Лера делала вид, что понимает, хотя, конечно, не понимала ни слова. Господи, это все было десять лет назад.

Лера по-прежнему летает по ночам, а бедной Риты уже полгода как нет в живых. Несправедливо!

Перед остановкой невозмутимо остановился автобус. Может, Лера успеет сесть в этот автобус? Доедет до Теплого Стана, возле торгового центра сядет в автобус до Троицка, потом приедет домой… а дома Илюша. Илюша, его поехавшая крыша и выматывающее чувство вины.

Автобус захлопнул двери и уехал, не дождавшись Леры. И только после этого Лера вспомнила, что маршрута сто сорок четыре больше не существует. Нет, мы не поедем домой. Мы вернемся в школу.

И Лера соскочила с лавки и пошла, почти побежала в сторону Покрышкина, затем свернула. Она шагала так быстро, как будто за ней кто-то гнался. Остановилась уже возле школьных ворот. Посмотрела на часы. 18:30. Ого. Неужели она так долго просидела на остановке?

Охранник поначалу не хотел пускать Леру. У него был список гостей – тетрадный листок в клеточку формата А4, на котором красивым (уж не Сашиным ли?) ровным почерком были выведены фамилии и инициалы.

– Как, еще раз?

– Михеева. Михеева Валерия.

– Нету такой.

– Ну как нету? Меня приглашали. Меня лично приглашали. Какая-то ошибка. Посмотрите еще раз. Михеева.

– Ну нету. На «М» только Майоров.

– Ой! – Лера всплеснула руками.

Немного дурацкая ситуация. Лера только сейчас поняла, в чем дело.

– Посмотрите – Халисова.

– Как? Галисова?

– Да не «г», а «х». Халисова.

– «Х» – Харитон?

– Да!

– Проходите.

Лера повернула в сторону лестницы и увидела группку смеющихся девчонок, спускавшихся ей навстречу. Девчонок было трое. Лера поначалу не сообразила, кто из них кто, а вот они, кажется, сразу ее узнали.

– Халисова, ты чего опаздываешь? – поравнявшись с Лерой, спросила одна из девчонок.

Это была главная красотка десятого «А» Софико Лагидзе. А две ее спутницы – Оксана Куликова и Люда Евдохина из Сашиного одиннадцатого «А». Вроде она у них была старостой.

– Пойдем на крыльце постоим, покурим.

– А то мы уже уходим. Торжественная часть закончилась, все ушли в кабинет музыки.

– У меня муж с ребенком остался, каждые пять минут звонит.

Они заговорили наперебой, не оставляя Лере времени на ответные реплики. Пришлось пойти с ними – девчонки буквально-таки утянули ее за собой.

«Боже, – подумала Лера. – Я так до актового зала не дойду, серьезно. Никогда не дойду. Это все похоже на какой-то квест, где я никак не могу пройти уровень».

– Да, милый, я еду. – Это Евдохина. – Такси уже вызвала. Через пять минут будет. Белый «солярис». Да потерпи чуть-чуть. Это… конфеты ей не давай. Да, она будет просить. Ей нельзя. Понял? – Евдохина убрала трубку от лица: – Дочери три года. Кризис. Капризничает постоянно.

– У меня сыну шесть, – затянувшись айкосом, сказала Софико. – В следующем году в школу пойдет.

– В эту?

– Не-е-ет. Мы его в хорошую отдадим. В центре.

– Халисова, – в разговор вступила Оксана Куликова, – а ты-то замужем?

– Да, – ответила Лера, чуть было не сказав «почти».

– А дети есть?

– Нет.

– А чего так?

– Ну-у-у… У Илюши есть дочь. От первого брака. Наташка. Ей тринадцать лет.

– Так это муж. Ты-то о чем думаешь? Скоро тридцатник стукнет!

– А Лерка всегда была тормозом. Так. Ну все, девочки. Такси приехало.

Расцеловались на прощание. Евдохина, Лагидзе и Куликова ушли.

Проходя мимо охранника, Лера медленно назвала фамилию. Охранник устало махнул рукой – мол, проходи давай.

Из актового зала грохотала песня «Я смотрю на эти лица, кто кем стал теперь. Десять лет назад, десятый класс. Каждый выходил в мир через собственную дверь, кто мог знать, что ждет снаружи нас».

В актовый зал Лера зайти не успела – открылась дверь, и на нее буквально-таки наскочила Тамара Васильевна с бутылкой вина.

– Халисова? А чего так поздно? Уже почти все ушли! Идем в кабинет музыки, ну, где пианино. Там Иванчук играет.

Лера вздохнула, но послушно поплелась за Тамарой Васильевной.

– А у нас уже это… междусобойчик. Вечер памяти Ани уже закончился. Мы твою одноклассницу вспоминаем. Ну, Риту. Риту Бла… Баженову. Ты же знаешь, что она от лимфомы умерла?

Кабинет музыки был в другом крыле. Чтобы туда попасть, надо было пройти через начальную школу, затем свернуть в полутемный тоннель, где был кабинет биологии, потом еще раз свернуть и дойти до конца по коридору. Из кабинета доносились звуки пианино и приглушенные голоса.

Тамара Васильевна ногой пнула дверь. Лера прошмыгнула за ней.

За пианино сидел, разумеется, Рома Иванчук. Лера сразу вспомнила о своем неудачном выступлении в десятом классе.

Саша сидел за первой партой, как заправский ученик, а компанию ему составляла, разумеется, Оля Дубровская. Они пили вино из пластиковых стаканчиков и мило о чем-то щебетали. Увидев Леру (первой ее заметила, кстати, Оля), они резко поставили стаканчики на парту, сделав при этом виноватые лица, как будто их застукали за чем-то постыдным. Саша тут же сообразил, подскочил со своего места навстречу Лере:

– Лер, ты где была? Ты чего трубку не брала?

Вид у него был встревоженный. Боже, ему что, реально не все равно? Хоть кому-то в этом мире не плевать на Леру? Лера еще не отошла от Илюшиного равнодушия, поэтому такая встревоженность показалась даже приятной. Все бы ничего, если бы не Оля. Вот ведь заноза в заднице. Поистине, в тихом омуте черти водятся. Она же ведь специально рассказала про Риту, неожиданно дошло до Леры. Она всего лишь попыталась ее, Леру, сплавить, чтобы добраться до Саши. А на Риту ей, скорее всего, плевать.

– Ты это у своей подруги спроси.

Лера огляделась. Куда бы присесть? Она почувствовала себя такой чужой на этом празднике жизни и такой одинокой, что захотелось расплакаться. Благо Саша верно понял Лерино замешательство и пододвинул ей стул.

– Лера, что случилось? Все в порядке? Как твой муж? – громко и встревоженно зашептал Саша.

Леру обожгло его горячее алкогольное дыхание.

Кабинет музыки не мешало бы проветрить.

– Все нормально.

«Все нормально, – подумала Лера. – Вот только я даже уйти от него не смогла». В этот момент Иванчук заиграл на фортепьяно грустную мелодию. Только когда он запел, Лера поняла, что это за песня. Элтон Джон. Иванчук и раньше ее пел: «I promise you that, promise you that, promise you that you’ll be blessed».

Вокруг Леры суетился Саша. Он налил ей вина в пластиковый стакан, из засохшего сыра и хлеба соорудил бутерброд, чтобы она могла закусить. Он был терпелив и внимателен. Но он не имел ни малейшего представления о том, что творилось у Леры на душе. Правильно. Это не ему уходить из семьи. Это не ему предстоит принять решение, которое, возможно, изменит всю его жизнь. Иванчук допел и тоже потянулся за вином, хотя ему как будто было достаточно. Оля наклонилась к его уху и что-то очень тихо сказала. Иванчук кивнул. Интересно, что она задумала? Оля снялась со своего места. Она подошла к фортепьяно, как будто тоже собралась играть. Но нет. Захлопнула крышку, спрятав клавиши в деревянном ящике. Облокотилась о фортепьяно. Кажется, она собралась произносить торжественную речь. По крайней мере, вид у нее был соответствующий – сосредоточенный и задумчивый. В руках она держала полупустой бокал.

– Мы так редко собираемся вместе, – произнесла Оля, и все сразу затихли. – Очень жаль. Неизвестно, когда мы еще вот так соберемся… и в каком составе.

Аудитория согласно заугукала. На самом деле в кабинете осталось не так уж много народу: Лера и Саша, Тамара Васильевна, какая-то девушка, которую Лера не знала и вообще видела впервые, Эльвира Александровна и Светлана Владимировна. А, ну и, конечно же, человек, который все это организовал. Маэстро Иванчук.

– Предлагаю вспомнить Риту Баженову, – сказала Оля. – Какой славной она была. Ее считали… немного не от мира сего, но она была хорошей. Я была ее лучшей подругой.

Нет, это уже ни в какие ворота. Какое лицемерие! И этот приторный тон – Дубровская даже не старалась выглядеть убедительно. «Как хорошо существовать под маской тихони», – пронеслось в голове у Леры. Это прокатывало в десятом классе, прокатило и сейчас. Лера буквально кожей и всеми внутренностями почувствовала, как в ней поднимается волна удушающей, плохо контролируемой ненависти. Даже дыхание сбилось. Это у Леры-то, которая пролетала десятки километров!

– Это так больно, когда уходит молодой человек. Невольно задумываешься: а ведь каждый из нас мог быть на его или ее месте.

Лера, сидя на шатком неудобном стуле, сжала виски. Потом взяла со стола стакан с вином и выпила в один глоток теплую кислую жидкость. В кабинете было тихо, все сосредоточенно слушали Олю, поэтому Лера буквально слышала шум собственной крови в висках. Слушать эту речь было невыносимо. Интересно, всем остальным собравшимся так же неловко, как и ей, Лере? Или всем плевать? Скорее, второе. При жизни всем было плевать на Риту. Неужели после ее смерти что-то изменилось?

– Мы были лучшими подругами. Да, я очень горжусь тем, что Рита была моей подругой.

Лера поставила стакан на парту слева от себя и, закипая от злости, подошла к Оле.

– Ты была ее подругой до одиннадцатого класса! – не узнавая свой голос, сказала Лера.

– Ну да… И что?

Оля удивленно посмотрела на Леру. Лере в этот момент захотелось расцарапать ей лицо. Лера сглотнула вязкую горькую слюну. Вдохнула побольше воздуха. Все молчали.

– А потом ты ее предала. И уже я стала ее лучшей подругой, – на выдохе произнесла Лера.

– Ты… молодец. Я за тебя очень рада.

Теперь она уже смотрела на Леру не удивленно, а скорее снисходительно. Так обычно смотрят на маленького ребенка, неожиданно сказавшего глупость при взрослых. Аудитория загудела. Кто-то из учителей что-то сказал. Лера не расслышала, кто и что.

– Потому что мои лучшие подруги меня предали. И ушли к тебе. Может, расскажешь, как так получилось?

– Лер! – выкрикнул кто-то из зала.

Лера не поняла кто. Но это точно был не Сашин голос, его Леры узнала бы из тысячи. Иванчук, скорее всего. Его рассердило, что кто-то отвлек внимание от его концерта. Леру душила злоба. Прежде она даже не представляла, что может испытывать настолько сильный гнев. Оля с виду была спокойной – губы поджаты, бровки домиком, – но Лера отчего-то догадывалась, что на самом деле Оля тоже в ярости, просто у нее хватает самообладания эту ярость скрывать. В отличие от Оли, Лера теряла терпение.

– Халисова, ты сейчас к чему клонишь?

– А вот к чему. Ты сказала: давайте вспоминать Риту. А давайте. Давайте вспомним, как в восьмом классе Света Фирсанова выбросила Ритин дневник в окно. Или как в девятом классе Овсянников наблевал ей в рюкзак. А как девчонки отобрали у нее сапоги, из-за чего Рите пришлось идти домой в одних носках? А как подожгли ее парту? А как бросили в нее петарду? А как на истории облили ее шампунем? Потому что якобы Блаженова не мыла голову. А она мыла, просто у нее с кожей были проблемы. Ты не была ей подругой. Упаси бог от такой подруги! Ты над ней издевалась так же, как и все. А она тебя любила! И прощала тебе все!

Лера говорила и не узнавала собственный голос. Как будто кто-то захватил эфир и теперь транслировал то, что никто не решался произнести вслух.

– Халисова, ты дура?

Кажется, Оля все-таки начала сердиться. «Какая же она все-таки безликая, – внезапно подумала Лера и даже, совсем на краткий миг, пожалела Олю. – Как была серой мышью, так и осталась. Приоделась, причесалась, накрасилась, а толку?» И Лере отчего-то стало легко. И хотя внутри все еще клокотало от злобы, чайничек потихоньку остывал, как будто кто-то нажал кнопку «выкл.».

– Я не Халисова. Я уже пару лет как Михеева. А вот ты… – Лера остановилась, чтобы перевести дух. – А вот ты лицемерная сволочь. Рита все записывала. Все издевательства. Все обиды. У нее была тетрадь с рисунками. Ее подожгли Овсянников и Самулин. А кто спер для них эту тетрадь, не помнишь, а, Оль? А сапоги… кто спрятал Ритины сапоги, а? Не ты ли, Оль? Рита тебя любила. Несмотря на то, что ты издевалась над ней не меньше других. Она тебя любила! Ты хоть знаешь, что это такое: любить человека, который об тебя ноги вытирает?

Оля еле заметно усмехнулась. Ее тонкие губы были накрашены светло-розовой помадой, и Лера заметила, как эта помада скаталась в уголках губ.

– Халисова, ты как была умственно отсталой, так и осталась. Тупая ты курица!

И тут Лера сделала то, о чем мечтала весь вечер, с того самого момента, как увидела Дубровскую на крыльце школы. Она размахнулась и со всей силы отвесила ей пощечину. Раздался отвратительный кожаный звук, резкий, как удар хлыста. Раздался и повис в воздухе, как фантомный знак вопроса. Все заохали и заахали. Кто-то вскрикнул. Кто-то вскочил со своего стула, чтобы успокоить Леру. События начали происходить в ускоренном режиме. Атмосфера почти в прямом смысле накалилась. Оставаться в помещении было уже невозможно. Лера развернулась, толкнула дверь и, не касаясь подошвами линолеума, полетела вдоль коридора. Одно из окон было открыто. Лера подлетела к подоконнику, дернула раму. Мгновение – и она была в воздухе, парила над цветастой клумбой. Меньше всего в этот момент Лера думала о том, что ее кто-то увидит.

Лера умчалась так внезапно, что Саша не смог ее догнать. Он не успел сообразить, что к чему. Вот Лера влепила пощечину Ольке, вот она испугалась того, что натворила, выбежала из кабинета, хлопнула дверью – ведь так все было? Саша, не сразу сообразив, что произошло, тут же припустился за ней следом, но догнать не успел. В коридоре ее не было. Словно и след простыл. Саша обежал школу по периметру, сначала проверил второй этаж, потом третий, потом оба крыла четвертого этажа – Леры не было. Сунулся было в актовый зал – дверь уже закрыли на ключ. Спустился на первый этаж, зашел в столовую – пусто. Бегущей строкой подмигнула надпись: «Когда я ем, я глух и нем». Где Лера? Нет Леры. Боже, но не сквозь землю же она провалилась. Саша вышел из здания. Крыльцо, внутренний дворик, спортивная площадка – нигде не было Леры. Очевидно, она покинула территорию школы. Скорее всего, вызвала такси и поехала домой. Домой, к мужу Илюше и, как она сказала… а, точно, свекровке. Саша начал звонить Лере.

«Абонент временно недоступен…»

«Абонент временно недоступен…»

«Абонент временно не…»

Лера потерялась, а вот Олька нашлась без труда – в женском туалете на первом этаже. Она стояла перед мутным заплеванным зеркалом и прижимала к щеке влажную салфетку. По-больничному пахло хлоркой. Кафель был настолько белым, что болели глаза. Чистота и стерильность. Идеальная симметрия белых квадратов, расчерченных швами. Саша почему-то вспомнил фильм «Пила», первую часть.

– Молодой человек, вы ошиблись. Это женский туалет.

В Олькином голосе слышалась вселенская усталость.

– Ты как? Жива?

– Знаешь…

Олька убрала от лица салфетку.

– Меня ведь раньше ни разу не били. Даже в шутку. Ни родители, ни одноклассники. И вот я дожила до двадцати восьми лет. И от кого же я получила по лицу? Боже. От Леры Халисовой. Какой позор!

– Ну, справедливости ради стоит сказать, что она не совсем… неправа. Ты ее тупой курицей назвала.

– У тебя все? – раздраженно спросила Оля.

Голос зазвенел, как натянутая струна. Еще немного – и струна лопнет. Саша готов был поклясться, что никогда не видел ее такой. А когда-то они были лучшими друзьями. Были. Олясаша. А скорее всего, Саша ничего не замечал и, как всегда, не понимал.

– Ладно. Прости. Пойдем хотя бы в коридор выйдем. Мне как-то неловко в женском туалете. А то еще решишь, что я извращенец.

– Ты извращенец, Саш.

Они вышли в коридор и встали возле подоконника. Окно выходило во внутренний дворик.

– Ты так и не нашел Леру?

– Нет.

Саша вздохнул. Помолчал какое-то время, а потом продолжил.

– Она как сквозь землю провалилась. И телефон не отвечает. Как она такси-то вызвала, интересно? Если вызвала.

Оля смотрела на Сашу, почти не моргая, и напряженно молчала.

– Серьезно, я же ведь бежал за ней. И не догнал. Она пронеслась быстро, как… Как Брандашмыг. А потом я обошел весь двор, весь школьный двор обошел, ее там не было. Нигде ее не было. Я не знаю, куда она делась. Ну серьезно, почему она так внезапно исчезла? Как будто… я даже не знаю… как будто она улетела. Смешно, да? Окно в коридоре было открыто.

Оля вздохнула так интенсивно, что до Саши долетело легкое колебание воздуха.

– Найдется твоя Лера, не переживай. Скорее всего, она домой поехала.

– Да вот этого я больше всего и боюсь. У нее дома муж.

Саша попытался скрыть разочарование в голосе, но, скорее всего, у него не получилось, и Олька все поняла.

– И чего именно ты боишься? Того, что она уйдет от мужа, или того, что она останется?

– Оль, я не знаю.

– Саш, ну давай по-честному! Ты ее любишь?

– По-честному? Я не знаю. Я даже не знаю, был ли в нее влюблен тогда, десять лет назад. Я тогда офигел просто. На меня обратила внимание красивая девчонка! Конечно, я голову потерял от этого! Ну где я, Саша Зарубин, и где Лера. А потом что-то между нами случилось. Ни я, ни Лера так и не поняли, что именно. Но десять лет прошло. Мы больше не школьники, мы не старшеклассники, и мы живем взрослой жизнью. И мне нужно будет нести ответственность за Леру, понимаешь, за Леру! Да, это вдвойне сложно, и она замужем, у нее есть семья, понимаешь. У нее свекровь есть. А мне придется вытаскивать ее из семьи. Ей же надо как-то жить дальше. Со мной или без меня.

– Да уж. С Лерой тебе будет тяжело.

– Господи, да! С Лерой тяжело, она даже за этот вечер умудрилась два раза потеряться!

Оля еле заметно усмехнулась.

Господи, неужели она и тогда была такой? Как Саша это мог проглядеть?

– Ну, если честно. В первый раз этому поспособствовала я. Я рассказала ей про Риту, она расстроилась, психанула и убежала.

Сашу поразило, с каким спокойствием Оля произнесла эту фразу, но он решил никак не комментировать. Когда она стала такой стервой?

– Ну, во второй раз тоже без тебя не обошлось. Щека, кстати, не болит больше?

– Нет. Спасибо, что спросил.

– Понимаешь, проблема в том, что я в очередной раз сделал все не так. Совсем не так. Я где-то накосячил и не могу понять где.

– Скажи честно, это Элтон Джон со своей песней, ну, то есть Иванчук на тебя так повлиял? Настроил тебя на романтический лад?

– Да при чем здесь Иванчук, при чем здесь Элтон Джон? Я вместо того, чтобы взять Леру за руку, утащить ее из этого кабинета музыки, признаться ей в своих чувствах, – я вместо этого сидел как истукан и слушал, как вы ругаетесь. Ну не дурак ли я?

– Повторяю, Лера твоя найдется. Пойдем к гостям? Или тут посидим?

– Оль. Я не хочу к гостям. Иванчук уже этот надоел. Он хуже Красун, честно. Сидит, песни поет. Мужику тридцать лет скоро будет, а он все еще поет. Тоже мне нашелся Элджей – Федук.

– Надеюсь, теперь ты понял, зачем Рома затеял этот вечер встречи?

Саша, который устал переминаться с ноги на ногу, спросил:

– Слушай… Тебе не надоело тут стоять? А то мы жмемся к подоконнику, как будто у нас на следующем уроке будет контрольная по алгебре. Пойдем где-нибудь… спрячемся. Поговорить-то нам нужно.

– Пойдем где-нибудь во дворе посидим. Найдем, где спрятаться.

И они нашли. Оля знаком показала следовать за ней (когда она научилась командовать, интересно?) и повела Сашу в глухую часть школьного двора, заросшую деревьями и колючими кустарниками с мелкими пыльными листьями, а потом указала на дырку в заборе, полузакрытую ветками кустарника. В эту дырку свободно мог вылезти взрослый человек, а уж школьник – тем более.

– Так забавно.

Саша наклонил голову и просунул плечо. Оля уже была по ту сторону забора, во дворе семнадцатиэтажки, и пританцовывала от нетерпения.

– Так забавно, – продолжил Саша, оказавшись уже рядом с Олей. – Замок они, значит, повесили, ключ-карты всем выдали. А ларчик-то просто открывается.

Они пересекли детскую площадку и разместились в беседке, где, слава богу, никого не было, ни алкашей, ни орущих подростков. Саша пожалел, что не взял с собой куртку. Рубашка от «Хендерсон» была не очень плотной, на улице заметно похолодало, и руки покрылись гусиной кожей.

Оля села напротив Саши. Закатное солнце подкрасило золотом ее светлые глаза. Прическа растрепалась. Длинная челка, которую Оля все время убирала за ухо, свесилась со лба. Саша достал из кармана айкос и стики.

«Разговор предстоит трудный, – подумал Саша, делая первую затяжку. – Но прежде, чем на него решиться, надо хотя бы проявить вежливость».

– Ну, Оль, рассказывай, как жизнь? Ты вроде живешь жизнью мечты: муж, дочка, морское побережье.

– Да, у меня есть муж, дочка. – Оля просияла, даже ее бесцветные глаза воодушевленно заблестели. – Дочка Мия, ей три года. Удивительный ребенок, Саш. Она такая способная, ты не представляешь!

– Есть в кого.

– Да. Ей всего три, но она уже читает на русском не по слогам. Она свободно читает. И на английском может поддержать простейший диалог. Она может на английском сказать, как ее зовут, где она живет, может попросить молока. Мы, конечно, эти способности будем развивать. Это же такой вклад в будущее, Саш! Можно будет обучаться за рубежом. Она очень одаренная!

– Да, вы молодцы.

Оля мечтательно вздохнула. Очевидно, у себя в голове она строила планы на блестящее будущее Мии. Пора было спускаться с небес на землю.

– Скажи честно. Ты приехала не ради Красун. Ты испугалась, что кто-то вспомнит о «группе ненависти».

Услышав последнюю Сашину реплику, Оля вздрогнула. Нервным жестом поправила челку.

– Оль. Ты ведь принимала непосредственное участие в травле Ани Красун. Хочу тебе напомнить.

– О господи. Саш. Ну ты и дурак, честное слово. Саша!

Некоторое время Оля беззвучно смеялась, прикрыв рот ладонью. Саша такой реакции не ожидал. Он был уверен, что Оля начнет оправдываться, жаловаться, манипулировать… а она просто смеется. Стерва! Надо же, кто бы мог подумать. Оля Дубровская – стерва.

– Как это понимать, а, Оль?

Саша скомкал в руке пачку из-под стиков. Оля перестала смеяться. Поежилась. Поправила зачем-то манжету на блузке.

– Саш, неужели за десять лет ты так и не повзрослел?

– А это ты к чему?

– Скажи честно. – Оля снова поправила челку. Сашу уже начал раздражать этот жест. – Ты ведь с Аней Красун даже не общался? Какое тебе до нее дело?

– Мне никакого.

Саша поежился. Подул легкий, но неприятный ветерок. Сегодня весь день собирался дождь, но так и не пошел.

– Тогда почему тебя это беспокоит?

– Меня бы это так не беспокоило, если бы из-за вашей группы во «ВКонтакте» не погиб человек!

– Так.

Оля вытянула тонкие ноги, посмотрела куда-то вдаль. В ее позе, в ее взгляде, в изломе светлых бровей было что-то птичье.

– С чего ты взял, что Красун погибла из-за группы во «ВКонтакте»?

Вопрос был сформулирован настолько странно, что в первую секунду Саша опешил, не зная, как подобраться к ответу.

– Хм… Действительно. С чего же я взял. Дай-ка подумать. Так, двадцатого января две тысячи девятого года была создана группа. Двадцать третьего января Красун покончила с собой.

– «После» не значит «из-за». Если Красун погибла после создания группы, то это не значит, что она погибла из-за нее!

– Да неужели? «Я ненавижу Аню Красун». Подписывайся, если тоже ее ненавидишь. В группе желали ей смерти, если что. Причем не анонимно. И кстати. Ты определенно знаешь больше других. Может, расскажешь, кто слил Ане эту группу? Уверен, ты знаешь.

– Да знаю я. Блинова это.

Голос у Оли был раздраженный. Удивительно. Почему-то из всех эмоций ее хватало только на раздражение. Напрасно Саша пытался уловить в ее интонации хотя бы намек на сожаление.

– Ого!

– Вот тебе и ого. В пятницу Блинова и еще девчонка из одиннадцатого «А», Надия Каримова, позвали Красун погулять. Они пошли в торговый центр «Фестиваль», посидеть на фудкорте.

– Ну надо же! Я там сегодня был. Не знал, что это такое историческое место. Надо там памятную табличку поставить, что ли.

– Так вот. Они собрались просто поговорить, но Красун, как всегда, начала вытыкиваться.

– Вытыкиваться. Из каких архивов памяти ты достала это слово?

– Подожди. Не перебивай. Красун начала… выпендриваться, как обычно. Блинова не выдержала и показала ей группу. Красун закатила истерику и убежала из торгового центра.

– И в тот же вечер ее не стало. И ты все еще утверждаешь, что вы тут ни при чем.

– Мы ни при чем. Никто не знал, что было в голове у Ани Красун. Не знал и никогда не узнает.

– Серьезно? И тебе что, ни капельки не стыдно?

– А за что? – Оля удивленно подняла тонкие брови.

Саша понял, что этот разговор бесполезен. Он услышал все, что так не хотел услышать. Но Оля, видимо, решила, что не закончила:

– Саш, это – взрослая жизнь. Мы уже не подростки. Да, так бывает. Так случилось. Но это был исключительно выбор Ани Красун. Лить крокодиловы слезы сейчас, десять лет спустя, – ребячество.

– Хорошо. – Саша снова достал из кармана новую пачку стиков. – Пусть так. Почему же вы так оперативно уничтожили группу?

– Мы хотели сохранить об Ане добрую память. И ведь сохранили же, разве нет?

– Аня могла жить!

– Но она покончила с собой. Саш, закончим на этом.

Наступила долгожданная пауза. Саша курил, пытаясь уложить в своей голове все, что он только что услышал. А ведь это еще был не конец. Оставался еще один вопрос… черт… и тогда станет все понятно.

Где-то вдалеке проехала, прогромыхивая музыкой, машина. Саша сначала не сообразил, что за песня играла, а потом опознал новомодный трек Билли Айлиш. «Едут себе люди, слушают музыку, – с грустью подумал Саша. – И никакого им дела нет до того, что у нас тут происходит».

– Ладно. Ответь тогда еще на один вопрос. «Саша просил передать, что тебя ненавидит». Лера рассказала, что десять лет назад, вскоре после смерти моей бабушки, к ней подошла Румянцева и произнесла эту фразу. Тоже твоих рук дело?

– Можно сказать и так. Я заплатила Румянцевой, чтобы она это сделала.

Саша сделал глубокую затяжку и закашлялся.

– Ты что? Заплатила Румянцевой? – Саша подавился дымом, еще раз откашлялся. – Да что с тобой не так? Ты сейчас это серьезно? Ты понимаешь, что одной этой фразой разрушила наши отношения!

– С кем, с Лерой?

– Да!

Саша обещал себе не повышать голос, но у него не получилось. Это «да» он произнес, точнее прокричал, пронзительным дискантом.

– Саш, я всего лишь пыталась тебя уберечь.

– От кого?

– От Леры.

– Зачем?

– Затем, что она бы разбила тебе сердце. Причинила боль. Ты бы этого не выдержал, Саш.

– Кто дал тебе право решать?

– Наша дружба. Которую ты, кстати, предал. Из-за девчонки, которая этого не заслужила. Видел, какую истерику она сегодня закатила? Она же неадекватная, Саш! – Оля схватилась за щеку, как бы напомнив Саше, что сегодня она получила от Леры пощечину. – Она неадекватная, да к тому же агрессивная.

– Лера была единственным человеком, который не участвовал в травле Красун.

Оля поерзала на скамейке, затем сбросила босоножки и подтянула ноги к себе. Теперь она сидела, обнимая руками ноги, а подбородком уткнулась в острые колени, схваченные светлой джинсовой тканью.

– А ты никогда не задумывался?.. Лера не участвовала в, как ты говоришь, травле Красун не из-за того, что она такая святая, а просто из-за того, что у нее мозгов не было.

– Оль, еще раз. Тебе совсем не стыдно за то, что разлучила меня с Лерой?

– Опять я виновата? Красун погибла – я виновата. Вы с Халисовой не смогли поговорить и договориться – я виновата. Саш, когда ты уже начнешь взрослеть, а? Взрослеть и брать на себя ответственность за свои поступки?

Саша вздохнул.

– Зябко тут. – Оля поежилась. – Если хочешь, можем где-нибудь в кафе посидеть.

– Нет, Оль. – Саша поднялся со своего места. – Нам пора по домам. Ты когда улетаешь?

– Завтра утром.

– Хорошо. Тебе такси вызвать?

– Да я пешком дойду. Тут близко же. Забыл, где я жила?

– Я тогда тоже пешком. Прошвырнусь. Машину завтра заберу.

– Саш. – Оля тоже поднялась. – Ты, кажется, чем-то недоволен? Это так или я себя накручиваю?

– Все хорошо, – ответил Саша. – Все просто прекрасно.

– Ну и славно. А то я уж подумала… – Оля отряхнула джинсы, поправила блузку. – А то мне показалось, что ты за что-то на меня обиделся.

– Тебе показалось.

Этот разговор опустошил Сашу. И вот теперь, после того как разговор закончился, спорить с Олей стало бессмысленным. Проще согласиться со всем, что она скажет, а затем полностью вычеркнуть этого человека из своей жизни.

– Саш. Я хочу тебе сказать напоследок. Я по-прежнему твой лучший друг. И я всегда буду на твоей стороне, всегда буду за тебя. Да-да-да, я буду той, что подает тебе патроны. И… да, ты предал нашу дружбу. Но я прощаю тебя за это. И не держу на тебя зла. Эта девчонка промыла тебе мозги. Ты не виноват. Наша дружба – это лучшее, что с нами было. И я хочу, чтобы ты об этом помнил. Я всегда буду с тобой. Я всегда буду на связи. Пиши в любой момент.

– Пока.

Саша поспешил отвернуться, чтобы не видеть Олиного выражения лица. Когда он зашагал по тропинке, пересекающей двор, в сторону улицы Покрышкина, Оля еще стояла возле беседки, подпирая рукой деревянную стенку. Только дойдя до оживленной улицы, Саша замедлил шаг. Зазевался, чуть было не столкнулся с прохожим. Пропустил вперед маму с коляской. Отдышался. Достал из кармана телефон. Позвонил Лере. «Абонент недоступен».

Лера вылетела из раскрытого окна. Она еле заставила себя приземлиться на крышу школы, чтобы хоть как-то остыть.

Такого раньше не было. Лера словно бы стала невесомой – она будто бы полностью лишилась тела. Земное притяжение больше не работало.

Она сидела на крыше, обнимая себя натруженными руками. Мышцы гудели, как тогда, как в ту ночь, когда Лера впервые оказалась в воздухе. Сердце билось так сильно, что Лера отчетливо слышала его сбивчивый стук. Кровь прилила к вискам. Лера словно бы превратилась в кипящий котел – чуть прибавить давление, и котел взорвется.

Но не сейчас. Ветер успокаивал. Не сразу, но стало легче дышать.

Лера, продолжая сидеть на шершавой, еще горячей от солнца поверхности, оглядела крышу. Провода, битое стекло и асфальт. Достала из поясной сумочки смартфон. Часы показывали половину восьмого. Стемнеет еще не скоро. Придется ждать.

Лера уже почти остыла от своей внезапной вспышки гнева. Кто-то перекрыл клапан, и котел перестал кипеть. Ах черт, смартфон. Пять процентов заряда. Надо экономить.

Где-то там, внизу, на втором этаже, происходит что-то интересное. Скорее всего, там обсуждают Лерину вспышку гнева. Все сходятся на мысли, что Лера психованная. Обязательно кто-нибудь скажет: «А я всегда знала, что она такая». Скорее всего, это скажет Оля Дубровская. А возможно, они побегут ее искать. Ну, хотя бы для вида. Саша точно побежит. Он же ответственный. Вот он офигел, конечно, когда Лера влепила пощечину его подружке… Так вот, он, скорее всего, побежит искать Леру. Что ж, удачи. Это даже смешно.

Лера, не боясь, что ее кто-нибудь услышит, захихикала вслух. Вот если бы они узнали, где сейчас она находится! Черт. Невыносимо здесь находиться. Даже мысль о том, что они где-то рядом, они все рядом, вгоняет в тоску.

Увидят так увидят. Лера перешагнула карниз, встала на край, как она обычно делала, и с легкостью ухнула в пустоту. Взлетела повыше. Держа курс на оставшуюся внизу Покрышкина, полетела в сторону проспекта Вернадского. Внизу, на проспекте, собиралась пробка. Сигналили машины. Маленькие игрушечные машинки. И люди в них – игрушки. И ни один из них не умеет летать.

Лера свернула влево, держа курс на улицу 26 Бакинских Комиссаров. Увидела многоэтажку с удобной крышей, снизила высоту. Приземлилась. В изнеможении уселась прямо на горячий липкий битум крыши. Глаза горели от невыплаканных слез. В голове шумело, возможно, от вина, хотя Лера выпила совсем немного, половину стаканчика, а возможно, от грустных мыслей.

Я умею летать. Никто не умеет, а я умею. Почему-то именно сейчас, сидя на крыше случайной многоэтажки, Лера вспомнила, как однажды чуть было не разучилась летать. Да, случилась авария, серьезная авария, и Лера тогда была уверена, что совершила свой последний полет.

И вот как все произошло. Через пару недель после вечеринки, организованной мамой, той самой вечеринки, где ее познакомили с Илюшей Михеевым, Лера дождалась, когда мама в своей комнате уснет, открыла окно, встала на подоконник и вылетела во двор. Она еще не знала, что меньше чем через час произойдет катастрофа. Но катастрофа произошла.

В 00:45 Лера позвонила в дверь.

Мама, наверное, спала крепким сном. Тело болело так, будто по нему проехались асфальтовым катком. Правая рука пульсировала от боли и была такой тяжелой, как будто ее сняли с другого человека и пришили к Лере.

А самое ужасное, истекающая кровью, вся в ссадинах и порезах, Лера так и не смогла придумать правдоподобную историю о том, что с ней стряслось. Не хватило фантазии. Сил не хватило. Было слишком больно.

Наконец мама открыла дверь.

– Валерия! Что случилось?

Лере еле удалось прошмыгнуть в ванную. Кажется, она сильно толкнула маму.

– Мам, прости, но…

Во всем теле пульсировала боль. «Тише, тише», – шептала Лера этой боли. Боль не слушалась. Боль не утихала. Мамочки, как больно, как больно! Лера закрылась на щеколду. Раньше в ванной был нормальный замок, но его когда-то выломал дурацкий Слава.

– Лера!

Мама начала барабанить в дверь. Блин.

А Лера так и сидела на холодном кафельном полу, зажимая голову коленями. Нужно было осмотреть себя, чтобы понять масштаб бедствия, промыть раны, найти зеленку и бинт, и вообще… Мама не успокоится, пока дверь не выломает. Лера кое-как поднялась и открыла дверь, недолго провозившись со щеколдой.

– Лера! Тебя что, избили? На тебя напали? Валерия?

– Мам, я попала под машину.

– В час ночи?

– Да. На проспекте… проспекте Вернадского. Нет, на Профсоюзной. Мам, это я виновата. Я выскочила на… а машина… мам!

– Едем в травмпункт. Во, ты даже не разулась. Стой жди. Сейчас я оденусь. Стой, кому говорю!

Через десять минут Лера уже сидела в пассажирском кресле маминого «кашкая». За окном мелькали расплывчатые цветные огни.

– Это точно не нападение? Тебя не изнасиловали? В травмпункте первым делом спросят!

– Нет, мам, – стуча зубами то ли от холода, то ли от страха, ответила Лера. – Это не нападение.

«Это я разучилась летать, мам. Мамочка, мамочка, я разучилась летать».

Тот полет начинался как обычно. В 00:05 Лера вылезла из окна в спальне, отпружинила от карниза, раскинула руки и вонзилась, как нож в масло, в остывающий июньский воздух. Полетала минут двадцать над районом. Высоту держала минимальную, чуть выше шестнадцатого этажа. И в тот момент, когда она пролетала над неожиданно пустой Профсоюзной, где-то в районе транспортной развязки почувствовала слабость. Лера попыталась взлететь чуть выше, но не тут-то было – тело словно бы перестало ее слушаться. И тут Лера почувствовала страх. Она пока еще держалась в воздухе, как пловец на поверхности воды, но страх холодной могучей волной уже утаскивал ее в бездну падения. Лера попыталась сделать глубокий вдох. О том, чтобы перевернуться на спину (Лера так делала, когда уставала, на спине летать чуть легче, тут самое главное поймать воздушный поток), и речи не шло. Руки и ноги начало сводить. Лера резко, как самолет при катастрофе, начала терять высоту.

«Мамочка, мамочка, мамочка, я падаю!» Едва только прекратилась судорога, Лера попыталась выгрести наверх, чтобы выровнять курс. Надо подняться чуть повыше, стабилизироваться и уже потом снижаться. Так? Так.

Лера уже не понимала толком, куда улетела. Кажется, она пересекла-таки развязку и плыла теперь вдоль улицы Генерала Тюленева. Она не падала, но и забраться выше не могла. Ночь, как назло, была безветренной. Был бы ветер, можно было к нему приноровиться, оседлать, как волну, и дальше лететь стало бы легче. А воздух был легким, как желе. И тут Лера снова начала терять высоту, хотя и так летела где-то на уровне пятого этажа, чуть выше фонарей. Этой ночью ей даже было не важно, что ее кто-то увидит. Тут бы выжить и не разбиться. Болело все тело. Кажется, оно не выдерживало нагрузки. Лера попыталась сменить курс и отклонилась от Генерала Тюленева в сторону дворов. Чуть позже она не могла бы себе объяснить, почему не приземлилась сразу, как только почувствовала, что полет выходит из-под контроля. Лера снизилась до уровня второго этажа и тут начала падать. На ее пути оказалось огромное раскидистое дерево. Оно-то и причинило основное количество травм.

Мама привезла Леру в травмпункт. Ничего страшного с Лерой не произошло. Несколько ссадин, на предплечье глубокий порез (зашили!) и множество синяков и ушибов. Лера ничего не сломала и не вывихнула. «До свадьбы заживет», – сказала мама. Они приехали домой глубокой ночью, почти под утро. Над Москвой загорался робкий, почти бесцветный рассвет. Лера запомнила бессмысленные созвездия фонарей, которые еще горели, но уже не давали света, так, пустые моргающие точки. Она рухнула на кровать, укрылась одеялом и тут же погрузилась в глубокий обволакивающий сон, а проснувшись наутро, первым делом вспомнила свой страх. Порезы и ссадины – фигня, но вот это липкое, совмещенное с холодным потом ощущение – вот что страшно. Падать – страшно. Падать – невыносимо страшно.

Тогда-то Лера и решила, что это был ее последний полет. Она ошибалась, но тогда, стоя под нестерпимо горячим душем, настолько горячим, что сбивалось дыхание (мама в это время смотрела телевизор в гостиной), Лера этого еще не знала. На следующий день Лера позвонила своему новому знакомому Илюше Михееву.

– Привет, Илья. Это Лера. Дочь Ирины Халисовой. Ну, подруги твоей мамы.

– Да помню я, помню, рад слышать.

– Пойдем погуляем?

– С тобой?

– Да, со мной.

– В смысле с тобой?

– Да, в смысле со мной.

– Ну пойдем.

Так они и стали встречаться. Чаще всего их свидания проходили так: Илья заезжал за Лерой на своей машине, тогда у него был светлый «Рено-Логан», который отдал ему отец. Часами они катались по району, болтали, слушали музыку. У Ильи были очень странные музыкальные предпочтения – «Ария» у него спокойненько уживалась с «Петлюрой» и Трофимом. Илья покупал Лере шоколадки и конфеты. Она так и не решилась сказать ему, что не любит белый пористый шоколад.

Так же она не сказала ему, что любит мясо и колбасу. Это выяснилось, когда они уже начали жить вместе. Троицкую квартиру тогда еще не купили – отец Ильи оплачивал им однушку на задворках Ясенево, на улице Голубинской.

В мае 2017 года сыграли свадьбу.

То есть два года брака, получается. Два года неудачного ремонта, ставшего вечным, Илюшиного дурацкого ютуба, бесконечных стирок – и не просто стирок, надо загрузить белье в машинку, дождаться окончания стирки, дождаться, когда машинка соизволит открыть дверь, достать еще влажное белье, повесить его на сушилку, потом прогладить…

В теплое время года Лера летала по ночам. Вопреки опасениям, она не разучилась летать. Эпизод с падением на дерево оказался единственным. Мало ли что тогда было… ретроградная буря, магнитный меркурий… ой… Лера вечно путала. И несмотря на свои недостатки, Илюша был добряком.

Когда у Леры были выходные, он просыпался раньше Леры, заваривал Лере кофе в красивой розовой чашке с котенком, добавлял молока и корицы, делал бутербродики с колбасой и сыром, разогревал их в микроволновке. Потом они сидели на кухне, ели бутерброды с расплавленным сыром и смотрели по телевизору дурацкие утренние шоу. Они смотрели «Орел и решка» на канале «Пятница» и вслух мечтали о том, что когда-нибудь тоже посетят все эти красивые места. Лера тогда еще не знала, что Илюше запрещен выезд за границу. В такие дни Илюша позволял себе опаздывать на работу. «Без меня не начнут», – так он шутил. А вот теперь Лера изменила Илюше. Лера – плохая. Плохая, плохая Лера. Она с трудом очнулась от воспоминаний.

Черт, ну почему она не зарядила телефон! Какая нелепая ситуация – она сидит на крыше непонятно где, спускаться не хочет… да и что там, внизу, делать… «Я не хочу домой», – грустно подумала Лера. Она сидела в глубине крыши, прижавшись спиной к стенке вентиляционной шахты. Закат окрасил небо в цвет апельсина. Со стороны вентшахты тянуло затхлым прохладным воздухом. Крыша пахла остывающим битумом. «Я должна принять решение, – вслух сказала себе Лера. – Либо уйти от Илюши и остаться с Сашей, либо уйти от Саши и остаться с Илюшей. Одно из двух». Уйти от Саши… можно подумать, она хоть когда-то к нему приходила.

Не приходила. Прилетала. В какой-то мере именно Саша был причиной того, что Лера научилась летать. Из-за него той страшной сентябрьской ночью Лера сделала свой первый шаг в бесконечность. Теперь он был вроде как близко. Стоит руку протянуть – и вот он, на, бери. И он стал… наверное, именно таким его хотела бы видеть бабушка. Теперь он хорошо одевается, неплохо выглядит, у него есть машина… а уж в какой квартире он живет. Лера вспомнила, как она застеснялась, когда пришла к нему в гости. А там было чего стесняться! Примерно так же Лера себя чувствовала, когда давным-давно, еще когда родители были вместе, в прибрежном ресторанчике в Аликанте она выпила чашку воды, предназначавшейся для рук. Родители долго над этим смеялись. Да, Лера не была создана для светских мероприятий.

Кстати, Илюша без зазрения совести эту воду пьет – Лера вспомнила такой случай. Они тогда пошли в кафе в Анапе, и Илюша спокойненько выпил эту воду, а потом и чашку с собой забрал и пару вилок свистнул.

Да уж, перед Илюшей Лере никогда не было стыдно. А вот Саша… он ведь таким и остался. Непонятным, сложным, красивым… С ним точно не будет легко. Да, с ним можно будет, например, съездить за границу, потому что у него нет долгов по кредитам, но зато… Илюша никогда не считал Леру глупой. А Саша считал. И продолжает считать.

Лера кое-как, преодолевая боль в коленях, поднялась, опираясь о стенку вентшахты. Отряхнула подол платья. Похолодало. Надо бы пройтись, размяться, а то ноги совсем затекли. Лера подошла к карнизу. Ограждение, сделанное из металлических прутьев, было очень низким – любой бы перешагнул. Уже почти стемнело. Интересно, который час? Лишь где-то далеко, умопомрачительно далеко, на самом краю горизонта, доцветал оранжевым цветом закат.

Завтра я позвоню Саше. Напишу Саше. Выйду на связь. Но это завтра. По правде говоря, Лера так и не знала, что будет делать сегодня. Можно было вернуться в школу, но даже воспоминание о том, как она дала пощечину Оле, вызывало приступ тошноты. Да и, скорее всего, они все ушли. Разошлись по домам. Лера долго простояла так, на самом краю крыши, наблюдая за тем, как на огромный город опускается ночь. Уже и фонари зажглись далеко внизу. В окнах многоэтажек загорелся свет. «Как хорошо, – подумала Лера. – Как хорошо, что никто не знает, что я тут стою. Пока еще никто не знает». В одно мгновение небо засыпало звездами, точно пайетками. Лера отошла от карниза, чтобы присесть где-нибудь в центре крыши. Она подошла к шахте мусоропровода и тут только увидела коробку. Поначалу ее не удивило наличие коробки, приютившейся возле грязной стенки. Мало ли, рабочие оставили. Судя по всему, крышу недавно отремонтировали. Отчего-то Лере стало любопытно. Она подошла к коробке и присела на корточки, чтобы посмотреть, что там. И содержимое коробки Леру по-настоящему удивило. Здесь лежала пачка сигарет «Винстон», зажигалка, две пачки жевательного мармелада и пауэрбанк с проводом для зарядки. Ого! Какой интересный набор! Отчего-то Лера сразу же отмела мысль о рабочих. Уж очень этот набор напоминал те припасы, которые сама Лера оставляла в коробках на крышах.

Лера достала из кармана телефон, подключила его к пауэрбанку. На экране появился значок зарядки. Кто-то неведомый позаботился о Лере так, как она сама не смогла. Господи. Неужели Лера не одна такая? Неужели в огромном городе есть кто-то еще? Кто-то, кто умеет летать? Лера подзарядила телефон. Индикатор показывал тридцать процентов заряда. В принципе достаточно. Лера аккуратно обернула провод вокруг пауэрбанка и сложила всю эту конструкцию в коробку. Кому-нибудь пригодится. Забавно. Еще пятнадцать минут назад она совершенно не представляла, что ей делать дальше. Она застряла на этой крыше, как самолет в запасном аэропорту. Потом нашла коробку. А вот теперь… Нет, Лера по-прежнему не знала, как ей жить. Но, по крайней мере, она точно поняла, где проведет сегодняшнюю ночь.

Было уже совсем темно. Лера подошла к самому краю крыши и сделала привычный шаг в пустоту. Пролетела несколько кварталов и очутилась возле дома на улице Теплый Стан. Там мама, скорее всего, уже спит. Время-то позднее. Ну ничего страшного. Завтра будет новый день.

Лера приземлилась сначала на крышу магазина, потом с этой крыши спланировала вниз, на остывающий после жаркого дня асфальт. Достала из поясной сумки ключи от родительской квартиры. Слава богу, она всегда носила их с собой. Возле подъезда какой-то парнишка выгуливал, несмотря на позднее время, большую белую собаку. Увидев Леру, он приподнял нависший капюшон и буркнул что-то типа «здрасте». Лера угукнула и зашла в подъезд. Дом, который построили более десяти лет назад, уже не казался новым. В подъезде пахло подвальной сыростью. Лера нажала продавленную кнопку лифта, уже утратившую хромированный блеск и ставшую просто черной. В лифте кто-то написал на зеркале номер телефона. Лера тихонько, стараясь не шуметь, открыла дверь в квартиру. Дома было тихо, даже телевизор не работал. Мама спала. Лера неслышно прокралась в свою комнату, где по памяти, елозя на ощупь по стенке, нашарила выключатель. Как только свет включился, Леру поприветствовало собственное отражение на зеркальной двери шкафа-купе. Вот мама удивится завтра, когда проснется.

Лера сняла джинсовку и платье, отстегнула поясную сумку и положила ее на письменный стол. Надо бы душ принять. Но не стоит, не хочется, чтобы шум льющейся воды разбудил маму.

Лера босиком на цыпочках подошла к кровати и откинула одеяло. Она легла на кровать, но укрываться не стала – в комнате было душно.

Только сейчас, лежа на кровати и чувствуя разгоряченной кожей привычную шершавость простыни, Лера поняла, насколько сильно она устала и душой и телом. Нервы вымотала дурацкая стычка с никчемной Олей Дубровской, а тело устало из-за долгого полета.

«Завтра будет новый день, – подумала Лера. – Завтра я позвоню Саше, и мы обо всем поговорим».

– Так, команда, все приходим в боевую готовность. Я понимаю, понедельник, всем спать хочется. Мне тоже. Выспимся еще. Мне надо видеть бодрые лица.

Так, а сколько времени сейчас на Лангкави? Если в Москве восемь утра, то там… ага. Час дня. Витя-Витя, ну ты и засранец! Ты-то, понятное дело, выспался.

Ничего нового. Традиционный понедельничный созвон в скайпе. Спать хочется так сильно, что глаза сами собой закрываются, хотя Саша заварил себе крепчайшего кофе. Не помогло. В ушах еще стоит гул позавчерашнего самодеятельного концерта.

Саша проверил оповещения в телефоне. От Леры ни ответа ни привета, хотя он писал ей все воскресенье. Сообщения она не читала, ни в ватсапе, ни в телеграме. Что же с ней случилось, е-мое? Неужели она все-таки домой поехала? Позвонить, что ли, Илюше? Наврать что-нибудь. Не «Илья, здравствуйте, меня зовут Саша, я фулстек-разработчик, а недавно переспал с твоей женой», а «Здравствуйте, меня зовут Саша, я учился с Лерой в одной школе, скажите, пожалуйста, все ли с ней в порядке». Благо номер Ильи Саша легко мог узнать.

– Ребят!

Ах да. Это проклюнулся голос Вити. Саша отвлекся и совсем его не слушал.

– Советую всем поднапрячься. Новый проект сложный, заказчики капризные. Саш, Зарубин. Я тебе задач накидал в «Джире», ты видел уже? Са-аш?

На телефон пришло оповещение. Саша дернулся, потому что решил, что это от Леры. Он покрылся холодным потом, пока разблокировал смартфон, но, увы, это была не Лера. Оповещение пришло с ютуба. Саша зачем-то подписался на обновления канала Инны Смарт. Она так убедительно просила поставить колокольчик, он и поставил.

Саша открыл видео и…

Е-мое!

Да ладно!

Поначалу показалось, что он обознался. Заголовок капслоком. Сашу всегда очень бесило, когда в заглавии видео пишут капслоком. Этот прием казался ему тупой манипуляцией. НЕУДОБНАЯ ПРАВДА! НЕВОЗМОЖНО МОЛЧАТЬ! И все в том же духе. Фу так делать.

НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ В ДЕЛЕ АННЫ КРАСУН. ЧТО ЖЕ НА САМОМ ДЕЛЕ СЛУЧИЛОСЬ С САМОЙ ЗАГАДОЧНОЙ ДЕВУШКОЙ РУНЕТА?

Саша включил видео. На экране ноутбука распинался Витя, но Саша его даже не слушал.

– Саш, прием-прием! Что у тебя со связью? Саша, проверь интернет! Саша, ты заходил в рабочий чат? Саша, ты заходил в «Джиру»?

Саша включил видео. На экране появилась встревоженная, но собранная Инна Смарт.

– Всем привет. Меня зовут Инна Смарт. В своем блоге я рассказываю о загадках интернета. Если вы подписаны на мой канал, вам знакомо имя девушки, о которой далее пойдет речь. А если уж совсем по-честному, вам знакомо ее имя, если хотя бы раз в месяц вы заходите на ютуб. Да, не удивляйтесь. Это очередное видео об Анне Красун, трагически погибшей московской школьнице, которая могла бы стать всероссийской звездой. Но сегодня у меня в гостях человек, который расскажет неудобную правду об этой трагедии. Правду, которую не рассказывал никто.

Саша так и подскочил вместе с телефоном в руках. Телефон он чуть было не уронил на стол, но вовремя удержал. Что произошло? Что, черт возьми, произошло? Что накопала эта Инна Смарт? Какую еще неудобную правду?

Чтобы не слышать противный голос тимлида, Саша ушел в ванную. Закрылся. Присел на бортик. Снова включил видео. На экране появился… Саша на секунду забыл, как дышать… Рома Иванчук. Тот самый. Человек, который организовал вечер памяти. Бывшая школьная звезда номер два. Потому что школьной звездой номер один всегда оставалась Аня Красун.

Видео вышло сегодня утром. Когда оно было снято, неизвестно. Может, неделю, а может, месяц назад. Иванчук на концерте вел себя как ни в чем не бывало. Вот это самообладание у него! Он ведь и ухом не повел, серьезно. Даже не обмолвился, что дал интервью популярной блогерше. Скорее всего, с него взяли подписку о неразглашении. Скорее всего. Иванчук не имел права рассказывать об интервью до его выхода. Но…

Саша смотрел видео, сидя на жестком бортике ванны. Здесь было тепло, но по спине тек холодный пот. Саша смотрел, смотрел внимательно, слушал, но его не покидало ощущение, что он что-то упускает. Что-то очень важное. Какую-то незначительную деталь, без которой общая конструкция не собирается.

– Меня зовут Рома Иванчук, я предприниматель, отец, и… в общем, я учился с Аней в одной школе. Какое-то время мы хорошо общались. Был даже какой-то намек на романтические отношения, но… Аня была непростым человеком. Я хочу рассказать, из-за чего на самом деле погибла Анна Красун. Вы спросите меня, зачем я это делаю. А я отвечу так. Как я уже говорил, я не только музыкант, но еще и отец. И когда мои дети спросят меня: «Пап, а было что-то в твоей жизни, за что тебе стыдно?» – я знаю, что ответить. Лучше поздно, чем никогда.

Картинка сменилась. Вместо Иванчука на экране появилось встревоженное лицо Инны.

– В данном видео речь пойдет о травле. Травля, буллинг – можно называть по-разному, суть от этого не меняется. Думаю, многие из нас в той или иной степени сталкивались с буллингом. Особенно внимательно я прошу послушать меня тех, у кого есть дети. Возможно, именно в данный момент ваш ребенок сталкивается с травлей. Как ему помочь, спросите вы. Я всегда рекомендую обращаться за помощью к проверенным специалистам.

Черт, черт, черт, она даже в это видео умудрилась запихнуть рекламную интеграцию!

Саша скопировал ссылку на видео, открыл телеграм. Ого. Лера прочитала его предыдущие сообщения. Значит, с ней все в порядке? А с чего он вообще решил, что с ней что-то не в порядке?

Саша прислал ей ссылку на видео.

«Лер, ты должна это посмотреть. Лично я в шоке. Я места себе не нахожу. Я десять лет жил с чувством вины. Я десять лет не знал, как решить эту проблему. А Иванчук просто дал интервью и разрулил всю ситуацию. Ну красавчик, чё».

Синие галочки – Лера прочитала сообщение.

Саша поставил видео на паузу. Телефон положил на полочку перед зеркалом. На секунду мелькнуло встревоженное отражение. Саша не стал вглядываться. Не до того сейчас. На кухне Саша налил из фильтра теплой невкусной воды, в два глотка осушил стакан.

Только когда он нашарил в ящике давно забытую пачку сигарет (айкос остался в спальне), прикурил от спички, встал перед огромным окном, только тогда он сообразил, чего именно добивался Иванчук. И в чем была истинная цель злополучного вечера памяти.

Лера была права. Лера, как всегда, была права.

Десять лет назад произошла непоправимая трагедия, об истинных причинах которой решили умолчать. Но эта трагедия по-своему изменила мир. Если бы Аня Красун осталась жива, мир был бы другим. Не хуже, не лучше – другим. Но случилось то, что случилось. Ученики решили избавиться от школьной королевы, отчего-то решив, что жизнь без нее станет лучше. Не стала.

И вот теперь, десять лет спустя, эта история снова вернулась. Неизвестно, какие будут последствия. Известно только…

Наконец Саша устал смотреть на утренний, еще сонный город, раскинувшийся внизу. Он отошел от окна. Так, а где телефон, кстати? Лера прочитала сообщения, может, она ответила? А, точно, телефон в ванной. Должен быть. Саша метнулся в ванную, забрал с полки телефон. Лера прочитала сообщения, но не ответила. Саша решил добавить еще одно.

«Лер, я все утро думаю над тем, что случилось. И до меня только сейчас дошло, ради чего Иванчук все это затеял. А надо было тебя внимательно слушать. Ты же сразу сказала, что день рождения у Красун в декабре, а я не придал этому значения. Подумаешь».

Саша перестал печатать, отдышался, проверил ошибки, нажал на стрелочку. Сообщение отправилось.

«Наш дорогой друг Рома Иванчук всего лишь решил перезапустить свою музыкальную карьеру. И на это он намекал с самого начала, просто я его невнимательно слушал. И он не нашел лучшего способа, чем примазаться к славе трагически погибшей московской школьницы, которая должна была стать всероссийской звездой. Что ж, по-своему он красавчик».

Саша отправил длинное сообщение. Предыдущее Лера еще не прочитала.

Саша набрал в легкие побольше воздуха. Иначе он не решился бы. Вдох-выдох.

«Лер, напиши мне, пожалуйста.

Не важно, что было десять лет назад. Не важно. Хотя я и узнал ответы на некоторые вопросы. Хочешь, расскажу тебе, как все на самом деле было. Ты офигеешь, Лер. А хочешь… мы вообще не будем вспоминать прошлое. Ну его. Давай жить настоящим. Вот правда.

Давай встретимся где-нибудь в центре. Когда захочешь. Попьем вина и поговорим.

Нам обязательно нужно поговорить.

С любовью, Саша Зарубин. 11 "А"».