«День поперек недели» – роман в рассказах о семье, дружбе и о времени перемен, которым стали и 1990-е, и нынешние годы. Главный герой – мальчик эпохи перестройки, подросток 90-х, – взрослеет у нас на глазах, от рассказа к рассказу. Его родня ищет лучшей жизни, исторические декорации стремительно меняются, но 90-е показаны без ужасов бандитизма и политики, мы видим их глазами подростка, а детский глаз ловит больше красок. Финальная повесть возвращает читателя в наши дни – с мобильными, с кофе на каждом углу и мрачной лентой новостей. И в один из таких дней – поперек недели – судьба героя, уже взрослого, сорокалетнего человека, круто меняется.
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)
Редактор:
Издатель:
Главный редактор:
Руководитель проекта:
Арт-директор:
Дизайн обложки:
Корректоры:
Верстка:
© А. Ливенцов, 2026
© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026
Я молол кофе и нюхал, мама варила и пила, наливая в чашку через два ситечка. По утрам мама не в духе, днем мечется от дела к делу, вечером валится в кресло, смотрит телик – это время конфет, она и тут как на скамье запасных: сидит, сжимает подлокотники.
Окна нашей однушки выходят во двор, он зарос лавками, вдоль улицы череда ларьков, за ними громоздятся шкафы панелек. С пятнадцатого этажа это смотрится не так убого, как с земли. Прозрачная в далекой дымке, стоит игла телебашни.
Небо заволокло – вылили ведро серой краски и так оставили. Я представил этих небесных маляров – сантехников из ЖЭКа размером с высотку и во всем белом. Они же протянут из-за горизонта шланг с дождем, но это только к обеду.
Мама ушла на балкон с кофе, я достал нам тарелки с ложками, сел за стол дожидаться. По утрам каша. Овсянка берегла меня от гастрита, а мама берегла себя от конфет – вручала мне пакет, чтобы спрятал и выдавал по первой просьбе. Он темнел в углу под кроватью руинами старого города. Вечерами мама подходила ко мне, показывала два пальца, и я отсчитывал две конфеты.
Вернувшись, она посмотрела с горечью на меня, на сервировку и напомнила устало, как говорят с дураками:
– Сколько раз повторять: ты не завтракаешь. Только после гастроскопии.
Я так сильно хотел забыть о предстоящем, что почти удалось. Впрочем, не идти в школу для среды уже роскошь. Ненавижу школу.
Запираясь в ванной, мама предупредила, что это надолго: маски, кремы – все основательно. Только зачем сегодня? Гостей не ждем, никаких встреч. Может, и от меня что-то требуется, кроме как заглотить эндоскоп? Исходный план был прост и хорош: после больницы мы идем в кафе на Арбате, а потом до вечера гуляем по городу. Повода быть при параде на будничных московских улицах я не видел.
Желудок подводил меня. В свои десять лет я привык пить таблетки по расписанию. Если выдавался месяц-другой без них, не мог отвязаться от чувства, что забыл что-то сделать. Весной случилось два приступа: весь день лежал пластом, отвлекаясь только на рвоту, и хотелось одного – неподвижности.
Врачи шли по диагнозам, меняли таблетки. Пару раз в поликлинике нам озвучили, что пора настроиться на плановое обследование – полежать две недельки, а до того сделать гастроскопию.
Больше всего я боялся загреметь в больницу, в ее коридоры с голыми крашеными стенами, с линолеумом на полу и слабой лампой под потолком – такой больницу показывали по телевизору, настоящей я не видел. Результат сегодняшней гастроскопии определял мое будущее на ближайшие недели: школа – ненавистная, но с ней я уже свыкся – или эти коридоры с тусклой лампой.
В ванной шумел душ. Есть, как назло, захотелось сразу после запрета. Днем мама обещала меня баловать, но это сколько ждать? С полотенцем на голове, она вышла, заварила второй кофе, потребовала конфету – я слазил в тайник. И брюки, и сапожки мама выбрала самые нарядные, подвела глаза, прошлась по губам помадой и стала совсем иной, малознакомой киноактрисой с пышным именем – Жанной, Виолеттой, – таким дарят охапки роз и распахивают перед ними дверь авто.
– Мы с кем-то встречаемся? – Я завязал шнурки потуже.
– Что, хороша? – Мама улыбнулась. – Нет, не встречаемся… это для себя.
Я не удивился бы, если б она подушилась из голубого флакона с колпачком в виде бутона ландыша, который держала на особые случаи. Другой флакон – пузатый, красный – полагался для семейных застолий, не отягощенных важными гостями.
Обошлась без духов.
– Зонтик возьми, – напомнила и повязала шарф, ярко-зеленый, он украсил серую клетку пальто.
Я стоял в углу, любовался ее преображением и размышлял о дужке очков с толстым черным заушником, которую нашел недавно у маминой кровати. Мама очков не носила, подруги – все с тоненькими оправами. Папа носил, но с развода он тут не появлялся, об этом и речи не шло. Я спрятал находку на дно тумбочки, но стоило остаться одному – доставал, вертел в руке, как волшебное перышко.
В холле больницы повис знакомый врачебный запах. По углам, точно шахматные ладьи, стояли кадки с пластмассовыми деревьями. Топили щедро, сухой больничный жар нагрел щеки. Казалось, подбавить градус-другой – и больница с хрустом отделится от земли и полетит над крышами… вечером нас с мамой покажут в новостях, будут клясть коммунальщиков, что не уследили за батареями.
Перед кабинетом собралась очередь, мы заняли, сели, не разговаривая, повинуясь общему молчанию. Два мальчика и девочка переглянулись со мной. Плакать негласно запрещалось. Ближе всего к слезам был мальчик с большими черными глазами, он уже опустил плечи и ковырял пальцем колено. Его мать сидела со сжатыми кулаками, точно держала в них вожжи, и еле слышно шептала: «Не смей».
Через час я вошел в кабинет. Прежде чем дверь захлопнулась, успел обернуться к маме – она сидела, стиснув губы, точно с эндоскопом шли к ней.
– На кушетку, – велела докторша. – На левый бок.
Она была молодой. Стройной, рыжей, большеглазой куколкой в узких брюках. Я еле отвел взгляд.
– Не в первый раз уже? – спросила тихо.
Кивнул зачем-то. Глупо.
– Вот и чудно, – одобрила куколка, дописывая что-то длинное, кучерявое, с трудом уместившееся на бланке.
Медсестра натирала кишку марлей. Остро пахло чем-то едким – ни дома, ни в школе я таких запахов не встречал. Работала медсестра лениво, но в руках ощущалась большая сила.
– Готово, Ольга Вадимовна. – Она подступила к кушетке и протяжно зевнула.
Ольга Вадимовна покончила с писаниной, натянула перчатки и со вздохом села передо мной. Все они тут скучали, а у меня от страха замерзли пальцы.
Докторша была красавица, и я снова пялился на нее. В средние века таких жгли на кострах, такой красоты боялись. И мне стало еще страшнее. Взяв конец эндоскопа, Ольга Вадимовна склонилась надо мной со словами:
– Открывай рот. Больно не будет.
Пуговица на ее груди еле держалась. Пуговица с двумя дырочками и кантиком, по халату от нее натянулись складки.
Обманула. Несколько минут я корчился на кушетке, как напуганный моллюск, болело горло: кишка его оцарапала.
Обманула Ольга Вадимовна. Но я до последнего любовался ею и против воли думал, что она красивее мамы, которая потратила на себя все утро и сегодня была чудо как хороша, а этой докторше только с подушки встать – и она уже лучше. О справедливости говорят или идиоты, или слепые.
Дважды в красках я описал маме всю пытку, отметил боль в горле и признался, что докторша симпатичная, а это неправильно – они должны быть в возрасте, в очках с приличными диоптриями и с теплыми руками. Мама посмеялась, даже прижала ладонь ко рту, но вскоре Ольга Вадимовна пригласила ее забрать заключение. Выйдя из кабинета, мама кивнула и заметила:
– Ей бы в кино сниматься.
Поднялись к гастроэнтерологу. Эта была врачиха что надо: в возрасте, морщинистая, как чернослив, и с диоптриями в роговой оправе. Звали ее Тамара Игнатьевна. Она одновременно слушала маму, читала заключение Ольги Вадимовны и отмечала что-то шепотом. Ощупала мою шею, заглянула под веки и сказала внушительное докторское: «Ну да, ну да». Я смотрел на нее и видел больничный коридор, линолеум, слабую, моргающую лампу. Где-то на столе, в какой-то кипе бумажек лежали билеты в больницу, и Тамара Игнатьевна отпускала их, как в окне вокзальной кассы.
– Тут больно? А тут?
Промяла живот, оглядела язык, выслушала от мамы насчет моего «тепла» в животе и недавних приступов. Перегиб желчного она отгадала прежде, чем добралась до УЗИ. Дисбактериоз и бесконечные ОРВИ – прежде, чем заглянула в карту.
– Тут что? Какашки… так-так… – пошли анализы.
Слушая ее, я уже брел по больничному коридору, босой почему-то, ноги липли к линолеуму.
– Весь он у вас вегетососудистый. – Тамара Игнатьевна досмотрела последний лист, уложила руку на всю пачку, побарабанила пальцами. – Одевайся. Так, мама, слушайте.
Я натянул майку до половины и замер, увидел их обеих в просвете выреза – темные силуэты на фоне сияющего окна. Я полз вглубь майки, как в волшебную трубу навстречу новой жизни, полной эндоскопов и липкого линолеума. Я не дышал, я превратился в слух, и я не верил ушам – Тамара Игнатьевна сомневалась насчет больницы.
Ангел во плоти. Одевшись, я сел на стул против нее, весь обмяк и опустил взгляд к ее ногам – к стоптанным бабушкиным сандалиям. Не грех их было поцеловать.
Беседа вышла короткой. Тамара Игнатьевна подрихтовала набор таблеток, продлила травки, настаивала на физкультуре, а главное – поменьше нервов. После внушительно посмотрела в мою сторону:
– Может, там и найдут что-то – врачи в Русаковской толковые, но думаю, это лишнее.
Снова я поглядел на ее сандалии. Нет, не стоит, не поймут.
В холле уже набежало народу, близился час посещений. Многие дети сидели, уложив руку, а то и обе, на соседние стулья – держали места для родителей. Я поглядел на такого мальчика, и жар страха лизнул спину – господи, пронесло.
Мама достала термос с травами. Я выпил половину, морщась от боли в горле. Погода портилась, но на погоду было плевать, хоть бы молния била и валил черный снег – день оказался лучше многих, шлифованных солнцем с утра до ночи. Вся эта среда теперь была наша.
И у мамы не болела голова. Если бы подло, как всегда, из-за угла нового утра накатила мигрень, грош цена была бы этому празднику. Мамино лицо посерело бы, точно боль вымывала из него краски. Но мигрень прошла мимо, и я благодарил незримого божка, ответственного распределять меж людьми головную боль. Обычно тебя проклинают, а сегодня я посылаю мысленный поцелуй твоим копытам.
Только мама отчего-то не просветлела, ей не хватало радости.
Доехали до Арбата. В кафе обслуживали всех, кто с детьми: предъявляешь ребенка, встаешь в очередь за булкой с корицей. Мы взяли три – две мне, одну маме – и два эклера в придачу. Внутри решили не сидеть, прошли дворами на Калининский, и тут полил дождь.
– Чтоб тебя! Всю жизнь невезуха, – сетовала мама, прячась под козырек магазина.
Я выставил руку, смочил дождем и обтер лицо. Дождевая вода отличается от той, что из крана.
Кусок за куском я заглатывал булку, терпел боль в горле и думал, что в больнице сейчас, наверное, обед. Сидят локтем к локтю. Что там на подносах – пюре, вареная рыба? Господи, пронесло.
Под тем же козырьком к стеклу прислонился мужик – заглядывался на маму, подошел бы, если б не я, курил и сдувал пепел, поднося уголек сигареты к губам. Иногда табачная вонь долетала до нас, и я ждал, что терпение мамы кончится – она запросто запрещала все и всем, а не только мне, но вместо этого вдохнула глубоко и призналась:
– Все пять лет в институте курила. Бегали, стреляли друг у дружки.
Я проглотил эту новость с остатками булки, смотрел на маму, пытался представить ее с сигаретой. Она отвела взгляд и проверила время. Куда мы могли опоздать? Часики ее мигнули овальным бликом и скрылись под рукавом пальто.
На минуту дождь побелел, точно разом спустил три тюля. Мутные воды разлились по проспекту, машины гнали волну. Как-то в вечерних новостях дали выпуск о пацанах, которые с тряпками и тазами кидались тут, посреди Калининского, на легковушки и имели свой рубль. Я помножил лучшую цифру их дневной выручки на тридцать календарных дней и сообщил маме, чтобы готовила тряпки с тазом. Она не отговаривала. Всю ближайшую субботу, снаряженные как мойдодыры, мы провели на проспекте, но так и не осмелились подойти ни к одной машине. Дома я разобрал сумку и понял: мама не взяла моющих средств – самых тяжелых и неудобных, – она уже тогда знала, что я не буду мыть никакие машины.
Дождь утих, перекинул через проспект тусклую радугу, развесил тучи.
– Удивительно, что башка не болит. – Мама щурилась в небо. – Лежала бы сейчас пластом. Просто чудо.
– Мы бы в тебя кофе влили.
– Он на час спасает. Очень короткий час.
Пройдя Калининский, мы двинулись через город дальше. Отмытый, он казался чище, лужи дырявили асфальт. А было бы солнце – висело бы в зените, слепило, пекло. Знай я, что меня упекут в больницу, я бы это солнце ненавидел.
Когда в городской застройке показался бесконечно широкий дом с клеткой окон вроде тетрадного листа по математике, я сразу понял: это больница. Минутой позже прошли мимо проходной – ну точно, городская клиническая номер такой-то. Перекреститься и бежать. Мама уловила во мне перемену и сама поменялась в лице, словно давно и сильно была недовольна мной. Отвернулась. Опять проверила время.
– Что ты на часы смотришь? – Я не выдержал.
– Просто привычка.
Слабая ложь, пустая, без выдумки. Мне за такую влетало. Уж если врешь – постарайся, законопать дыры, подсвети фасад.
Что-то происходило с мамой, и я не понимал что… А мы шли, шли и в какой-то момент потерялись, наугад ныряли во дворы, и я рассказывал, что в играх это называют «туманом войны» или «слепой зоной», когда впервые осваиваешь незнакомую карту. Мама кивала, и мы снова шагали молча. Через час забрели в городской парк, опять хлынул дождь. Зонтов достать не успели, вбежали под дуб, отряхнулись, умылись оба. Опять мама поила меня травками – остывшими, горькими.
– Настоялись за день. – Она понюхала из термоса, пригубила, зажмурилась.
Горло почти не болело.
За забором парка катили поливальные машины, клали вбок толстые белые струи, слабо различимые в пелене дождя. Громыхнуло и покатилось меж тучами. Деревья распухли в дымке и громоздились великанами. Мама стояла зачарованная, еще красивее, чем утром, непогода нашептала ей такой меланхолии, что казалось, этим вечером история человечества, пожалуй, кончится – все сказано.
Наконец я справился со своим питьем, и небо пороняло все капли. Пройдя парк, мы вышли к аттракционам. Работало колесо обозрения. Снова очередь. Пока вытирали намокшие сиденья, кабина одолела половину подъема, туман рассеялся. Редкие дома выступали над мягкой мглой и вязли в собственной тени. В верхней точке колеса кабина на миг зависла, как в невесомости. Все замерло: ветер, птицы и наши с мамой маленькие сердца.
После мама расщедрилась: взяла две непростительно дорогие порции шашлыка на бумажных тарелках. Я жевал, поглядывал на маму – уж слишком она меня баловала за эту несчастную гастроскопию, за страх перед больницей, который не оправдался, как большинство страхов. А мама подвигала ко мне лучшие куски и сверялась с часами – опять.
Сытые, умявшие за раз столько мяса – и такого вкусного! – мы вышли из ворот парка, и город надвинулся, будто того и ждал. Мы ели мясо, а город – нас, вот спустимся по улице, станет переваривать: шуметь дорогами, мигать огнями – это его ферменты.
Как же я удивился, когда на перекрестке мама прошла мимо зебры, хоть горел зеленый, и направилась к церкви. Блестящие, намытые дождем купола возвышались над кронами парковых деревьев. Минутой позже мы отворили высокую тугую дверь.
– Что нам тут… – начал было я и замолчал под сердитым взором продавщицы свечей. Пахло копотью, звуки тонули в гулком эхо.
Мама купила свечу и обернулась ко мне с прижатым к губам пальцем.
Ладно. Помолчим.
Икону, что она выбрала, я бы и не заметил – в углу, в потемках, лишь бледные остывшие огарки заселили подставку. Отколупав один такой посередине, мама зажгла свечку, подсмолила снизу, втиснула в дырочку и свела ладони.
Еще раз я промотал в уме речь Тамары Игнатьевны и не нашел опасностей, с которыми следовало идти прямо к Богу. Гастродуоденит, ВСД, перегиб желчного – все это старые слова, и заключение гастроскопии ничего не прибавило. Тихонько я подступил к маме и в слабом дрожащем свете прочел по краю иконы: «Святой Петр… Святая Феврония…»
«Ну и имечко…» – качнулось в мыслях.
Минут десять мама стояла, последние пять – с закрытыми глазами, лоб касался сведенных пальцев, губы еле заметно двигались, но сколько я ни вслушивался, слова не разобрал. Вдобавок откуда-то сверху, хоть над нами не было ни второго этажа, ни балкона, а только чистый белый свод, полилось пение, такое же чистое, белое. Ничего, кроме него, я уже не слышал – таял в нем, плечи набухли тяжестью. В эти десять минут я устал стоять больше, чем весь день ходить под дождем, и, как только вышли на улицу, спросил:
– Мам, о чем ты просила?
– Об этом нельзя говорить.
– А что за Петр и Феврония?
– От бабушки повелось. Ничего для тебя интересного.
Она спустила шарф, который в церкви накинула на голову, сняла нитку с плеча, минуту терла платком сапоги, а затем снова спустила из рукава часы.
Другую сторону дороги обжили высотки; на углу ближней, как гриб у дерева, росла телефонная будка. Оказалось, мы идем к ней. В закрытую, как эта, я всегда залезал вместе с мамой, было тесно и уютно. Но сегодня она меня не пустила – захлопнула дверь и молча подняла ладонь, запрещая вопросы.
Ладно. Подождем.
Я насупился, помялся, с укором посмотрел на маму и тут совсем остолбенел. Прежде чем звонить, она раскрыла сумочку, достала флакон духов – голубой, с колпачком в виде бутона ландыша – и дважды пшикнула на себя. Одна… в телефонной будке… После, расправив плечи и подняв подбородок, мама опустила монету. Аппарат глотал ее, чавкал железным нутром, пока мама набирала номер. Говорила она недолго, уложив руку на край телефона, как на чье-то плечо, и поглаживая его пальцем. Говорила, поглядывая на меня и запрещая себе улыбку, которая несколько раз просилась наружу.
– Кому ты звонила?
– На работу.
Ложь, уже привычная в этот прекрасный день. Вот как выглядит лицо человека, который врет и знает, что не накажут, – спокойное, уверенное лицо. Секунду мама смотрела на меня и, прежде чем отвести взгляд, дала понять без слов: «Не твое дело».
Сладко пахли ее духи.
Последнюю очередь на сегодня мы отстояли за конфетами – маме так захотелось, а мой тайник был далеко. Взяли триста грамм «Кара-Кума». Пару мама съела сразу у дверей магазина, третью развернула дрожащими пальцами и выронила.
– Дома спрячу их, – напомнил под грохот трамвая.
– Да-да, прячь. – Она смяла фантик, кивнула, и по ее голосу я ясно понял, что мама знает, где тайник, и всегда знала.
Пройдя магазин, она свернула во дворы. Тут росли тополя – ох и натерпелись от них местные, представляю эти сугробы пуха в июне. День убывал. Детская площадка опустела, с углов ее обрамляли вкопанные в землю раскрашенные шины, урна пухла от пивных бутылок.
Я сел на качели. Мама покосилась в сторону лавки с урной и осталась стоять. Опять полезла за конфетой, проглотила, не разжевав толком, скомкала фантик и промазала мимо урны. Тихо, сквозь зубы, выругалась, обхватила руками плечи – сдавила их, пальцы побелели. Давно я не видел ее такой разбитой. Как? Когда это случилось? Сейчас или с утра тлело?
Нет, мне не мерещилось. Весь день она была сама не своя, а сейчас искала слова, с которых начать:
– Слушай…
Я сжал цепи качелей.
– …тебе все же надо лечь в больницу…
В просвете домов, грохоча железом, прокатил трамвай, целиком раскрашенный рекламой «Сникерса». С проводов сыпались искры.
– …целиком нужно обследоваться… а то не вылезешь из этих поликлиник…
От церкви вслед трамваю летел колокольный звон – ленивый, словно я слышал его сквозь подушку.
– …рано или поздно придется лечь. Лучше сейчас, чем с язвой. Папа твой всю жизнь на кашах.
Утихли колокола.
– …нового она ничего не сказала и не назначила. Ничегошеньки.
– Она сказала, что меня можно не класть! Несколько раз сказала!
За тополями ожили фонари. Пахло мамиными духами. Она прислонилась к опоре качелей и чертила носком сапога круг по земле.
– Не лягу туда!
Я встал с качелей. Заходил кругами, точно она заколдовала меня своим сапогом.
Снова сел. Как подкосило.
– Не лягу! Не лягу туда!
Круг рос и уходил вглубь.
– Она же сказала – не надо!
У ближней машины – пустой и заглушенной – работали дворники. Так не бывает, но они елозили по лобовому, скрипели.
– Не лягу, и все, – буркнул себе под нос и подогнул ноги, чтобы не касаться земли.
В небе просветлело, но даже солнце, последнее на сегодня, казалось лишним. Я сощурился на него и подумал: «Уйди, гадина».
Мама зачеркнула круг на земле, притоптала ногой. Без удовольствия она жевала очередную конфету, а после долго отмывала языком зубы, прежде чем заговорить.
– Это еще не все. – И она взялась чертить новый круг на месте старого. – Ты, пожалуйста, прими как есть… я тоже живой человек… ты маленький, вряд ли поймешь, но все же…
Загорелся фонарь у площадки.
– Я встретила мужчину…
Пивные бутылки заиграли желтыми бликами.
– …я вас познакомлю… после твоей больницы…
Тополя шелестели, повеяло духами… колпачок в форме бутона ландыша…
– Артур, его зовут Артур, он хороший человек…
Мама опустила руки в карманы пальто, опустила плечи, потухла вся и не знала, что свет фонаря опалил огнем ее волосы.
– Да пофиг, как его зовут! Это с ним ты говорила по телефону? Он носит очки, да? Я знаю, он носит очки! Я буду вам мешать эти две недели. Это ты с ним говорила по телефону! – выпалил на одном дыхании.
Дворники отсчитывали секунды.
– Возьми себя в руки! Он хороший человек. Умный, порядочный. Папа тоже кого-то себе найдет. И при чем тут очки?
– Может, я к папе и перееду на две недели? Давай я поеду к папе?!
– И как мы ему объясним?
– Скажем, ремонт.
– Когда дойдет до ремонта, ты будешь делать его вместе со мной.
Я взял конфету, помял, сунул назад в кулек. Горло уже не болело. Больничные коридоры вставали перед глазами и оседали мутно, как речной ил, лампа под потолком палаты мигала слабо, желтая, как фонарь детской площадки. Скрипели дворники, бедные, – всю ночь им мотаться туда-сюда… Интересно, можно протереть дыру в стекле?
– Надо тебя постричь. – Мама провела рукой по моим волосам, зарылась в них лицом, вдохнула. – Сходим в субботу, перед больницей.
Первым из солнечной сытой деревни приезжал дед – на неделю в конце мая. Потом бабушка. По этому поводу мама затеяла на кухне перестановку. Я ленился и накликал скандал, весь час, пока ворочал шкафы, мы ругались. К ночи удалось заполнить пустой угол, а у окна втиснуть новое кресло – маленькая победа, когда живешь в однушке.
Утром, прежде чем ехать на вокзал за дедом, мама обыскалась своего тапка:
– Ноги у него, что ли, выросли?
А я смотрел на дверцу шкафа, где серебрилась мишура: с января не убрали. Новогодние искры навевали мысли о заснеженной деревне, хоть я напрочь забыл ее. Ребенком провел там январь, но деревенскую зиму из памяти вымело, осталось только лето – жаркое, жирное. А зимой, мама уверяла, снег заваливал входную дверь наполовину и выше. И что тогда? Траншеи копать?
На перроне мы углядели деда издали: в кепке, румяный, ноги колесом, будто полжизни провел в седле. Обнялись. Он раскраснелся, пустил слезу, с боем я отобрал у него чемодан, мама взяла сумки. Пока шли вдоль поезда, дед любовался сводом купола: тусклое стекло скрыло небо, но свет сочился – особый, вокзальный, с запахом мазута. А на выходе продавали чебуреки, пахло жареным маслом, мама уверяла, что его днями не меняют, и называла «машинным». Почуяв его аромат, дед сбавил шаг и встал в конец очереди.
В селе работа по хозяйству удручала деда. Каждое утро бабушка уговорами поднимала его на ноги и каждый вечер с боями загоняла в дом. Охотно он ходил лишь на работу в клуб, преображался – намытый, одетый с иголочки. Деда любили. Киномехаников всегда любят.
Фото его не сходило с Доски почета, но это скорее про закрытый вовремя план – про конкретную сумму, сданную по итогу месяца в районную кассу. И дед делал эту сумму с горкой. Бобины привозил рейсовый автобус. По износу пленки уже было ясно – хорошее кино или так, и деду наперед везли лучшее. Все рейсовые водители были у него в приятелях, всем он доплачивал – особенно за индийские фильмы. Если утром «Индия» попадала деду в руки, вечером клуб был битком.
Бабушку удалось оформить кассиром, для мамы в первом ряду всегда держали место. «Белые люди», – как-то услышала она в спину, пока протискивалась к своему стулу, и постеснялась обернуться. Бабушка успокоила: «Пусть завидуют». После уроков, покормив птицу и прополов грядки, мама училась клеить пленку и выводить завитки на буквах афиш. Бабушка белила в кинорубке стены, и все было хорошо, пока Толик – родной мамин брат – не угодил на два года в тюрьму… пока дед не стал попивать.
Толику было шестнадцать, провожали друга в армию. Выпили, подрались и сверх того с дружком отняли у побитого рубль сорок. Мятая желтая бумажка и пара монет решили судьбу Толика.
Знакомый участковый успокоил: за такое сажать – тюрем не хватит. Но суд учинили прямиком в сельском клубе, где вечерами дед крутил кино: вход бесплатный, зритель прикормлен. Когда об этом стало известно, дед и бабушка поняли: суд будет показательный. Из райцентра прибыли партийный работник и профсоюзный. В защиту выступала школьная завуч. Документы обвинения лежали на столе, крытом скатертью, – в том числе и бумага о «неблагополучной семье»… нашлась и такая – интриг в деревне хватало.
Из клуба Толика увезли на два года, чего не ждали даже с учетом показательного суда. После он рассказывал, что по пути в колонию их всех – обритых, «неблагополучных» – кормили селедкой и не давали пить; кажется, такое уже было в истории.
Дед запросто мог хлебнуть спирта, чем приводил бабушку в ужас. Когда к концу лета дед гнал самогон, бабушка ходила вокруг тучей, а я с восторгом наблюдал, как чистая пахучая слеза капает сквозь марлю и как над ложечкой качается синее пламя.
Самогон был излишком – побочным продуктом, необязательным. На каждом огороде тянулась полоса виноградника. Иные сорта покрывали живым куполом двор от калитки до дома – это еще пара соток. Вина в погребах набиралось до трех тонн – смотря какой год да по умению выхаживать урожай. И вопреки этому в любой деревенский магазин исправно везли дешевый портвейн и водку.
В таких магазинах дед и отоваривался и нес свои пол-литра в кинорубку. Дома лишь под крики бабушки ему доставался стаканчик, ключ от погреба она носила в кармане. А стоило принять лишнего, и бабушка наказывала деда, не выходила работать в клуб на кассу.
Зимой в один из таких вечеров, наказанный, он провел сеанс и, наверное, добавил с тоски – разомлел, а по пути домой поскользнулся, сполз в канаву, барахтался, как жук на спине, не мог встать. Луна глядела на деда белым глазом. Чутье заставило бабушку одеться, пойти навстречу – когда нашла, он уже хрипел: обмерз, нажил радикулит.
При этом пьянство деда видели только родные. Стоило кому в деревне узнать, что он попивает, – искренне удивлялись.
В нашей городской ванной дед провел не меньше часа. Мама достала капусту, которую сквасила к его приезду, разложила по тарелкам тушеного мяса. Дед украсил стол бутылью розового вина, достал сала в тряпочке, банку солений – запахло чесноком, лавровым листом, укропом.
В этой первой, самой теплой беседе мама хотела сманить деда переехать в город, а после вместе с ним уговорить и бабушку. Лечить их тут, приглядывать за ними было бы куда проще – одна дорога в деревню отнимала двое суток. Пару попыток мама уже делала, но предложение переехать было обидным, да вдобавок: «А если не приживемся?» – этот козырь бабушки мама ничем не могла покрыть. И сегодня разговор с дедом не заладился, не откликался дед: «Потом, Лариса, потом» – и рукой провернет, будто крутит ручку проектора.
За чаем выяснилось, что пропало ситечко. Утром я его видел на носике чайника – блестело под солнцем, как мишура на углу шкафа. Теперь блестел только носик чайника. Все ящики мама облазила и развела руками:
– Утром тапок, теперь ситечко… У нас домовой завелся?
Деда разморило, полбутылки розоватого света как не было. Пока уговорил остатки, растрогался, плакал, стирая слезы ребром ладони. Я сосал шкурку от сала и в сотый раз слушал, как повесился мой прадед – на армейском ремне под крышей чердака, меж сохнущими кроличьими шкурами. Всю войну прошел в пехоте, был ранен в лицо и с трудом говорил новыми свистящими словами, какие никто не понимал толком. Пуля прошла навылет, попортила челюсть и скулу, но оставила живым, чтобы он сам все докончил.
Походы по магазинам деда не прельщали. Ассортимент колбас и сыров наводил скуку, винно-водочные богатства тоже не вдохновляли. Всякий раз дед спешил набить поскорее сумку – и вон на улицу. Ни разу, сколько был у нас, он не захотел в кино, только афишами любовался.
Оживал дед вблизи остановок, где в ряд громоздились рейсовые «Икарусы». У последнего обычно курили водители. Дед снимал кепку, сворачивал, как газету, подходил не спеша. Его дичились – незнакомого, косолапого, краснолицего, точно уже принял, но дед знал волшебные слова: минута-другая – и он становился своим.
Дома в отсутствие мамы он сеял беду. Как-то выбило пробки, дед отправился к щитку и оставил без света этаж. Соседи вывалили из дверей, возмущались, он оробел, вернулся в квартиру и плакал. Когда чинил мне велосипед – порезался, кое-как остановили кровь, утаили от мамы, дезинфицирующее дед принял внутрь. К концу недели забарахлила антенна, дед закатал рукава и доломал телеэфир окончательно. Как раз подоспели мои мультики, и я обругал деда, опять довел до слез. Не забуду этого и не прощу себе никогда – из-за поганых мультиков, – а дед растирал по лицу слезы, ковырялся в недрах ящика и уверял:
– Сейчас, Саня, сейчас…
Руки у него были в мозолях, обветренные, неотесанные, толстые, будто каждый палец в два городских. Пройдет не так много лет, дед умрет, и в ночь, когда мама узнает об этом, ей приснятся его руки – большие, неловкие, с какими-то длинными гвоздями, что-то он будет мастерить.
Перед отъездом дед попросил в дорогу чтива – «военного про любовь». Мама полезла на полки и добыла «По ком звонит колокол». Напоследок дед мылся долго, точно впрок. Когда вышел в одних трусах и в пару, я стал расспрашивать о зимней деревне.
– Ты же был у нас в Новый год. Не помнишь? – Дед изумился притворно, языком цокал. – Автобусы зимой еле ходят. Заметет трассу – неделю стоит. Провода обледенеют, рвутся, все столбы голые. Метет – рожа в снегу, наелся, напился… песня, – с редким удовольствием заметил дед. Если б в декабре мертвецы из могил поднимались, он охотно рассказал бы о них. – Хуже зимы – март, грязь – ногу не вынуть. Мама твоя десять лет в кирзовых сапогах в школу ходила, очень ей нравилось. Придет – без сил падает.
В этот последний вечер мама снова склоняла деда к переезду – не в город, так поблизости. Мягко начала, избегая упоминать их вчерашнюю поездку в пригородный совхоз. Прямо с директором удалось встретиться, дали рекомендацию, и первым делом коренастый, лысоватый, как мама его окрестила, «хозяйственник» узнал у деда, кем тот записан по трудовой, – услышал, что киномехаником, хмыкнул и щелкнул по горлу пальцем. Всю обратную дорогу дед фыркал, а мама кусала губы – только хуже сделала. Теперь за ужином она издали тронула больную тему, дед уловил, откуда ветер, и покривился:
– Хватит, Лариса. Съездили, поговорили.
Еду в поезд мама обернула фольгой: курица, яйца, помидоры с зеленью – три бугристых космических тела тускло сияли на подоконнике. Всю прихожую заставили сумками, опять дед уезжал, как челнок с товаром. Опять будет вокзальная спешка и запах мазута – запах дороги и перемен, которых не случится.
Посидели пару секунд на дорожку. Всегда в эти секунды я сомневался: кого мы обманываем, сидеть надо дольше – если какой-то божок в этот миг и решает, отщипнуть удачи в дорогу или нет, так он видит, что мы халтурим.
Без деда дом показался тихим, точно целыми днями дед шумел. Потом я понял, что мы с мамой ходим и молчим, обедаем молча и без слов собираемся. Кое-как телевизор разогнал тишину по углам, мама наделала мне бутербродов в школу и вдруг не нашла фольги.
– Весь рулон… Куда? Куда, я спрашиваю? – С грохотом она задвинула ящик, замерла, волосы свисли, как листва по осени, та же увядшая охра. – Может, в сумку ему сунула?
Ближе к ночи она съела пару конфет, подобрела, и я спросил, почему бабушка приедет только через неделю отдельно от деда – он и так спал на кухне, обоих бы там и уложили, побыли бы тут вдвоем, лучше, чем мотаться в одиночку.
– Потому что дядя Толя без них продает все, что можно продать в доме.
– Зачем?
– Господи, ты же не такой маленький. Пьет он. Несчастный больной человек. И они с ним несчастны.
Полночи я ворочался – только придавит лапа сна, как с кухни шорохи: шуршит что-то, чавкает. Лежу, натянул одеяло на уши. И снова там шныряет, копошится. Может, с улицы? Поди разбери. Но кажется, будто оно уселось в углу и пальцем – если у домовых есть пальцы – ковыряет, мнет ее… хрустит, ей-богу, фольга хрустит. Утром мама проснулась со спущенным до колен одеялом, точно кто подшутил над ней. Продрогла. Лето еще не согрело Москву, сквозняк гулял по квартире такой колючий, что мы ходили в свитерах и спали в майках.
Когда за завтраком мама сказала, что никак не доберется до кадровиков, чтобы застолбить отпуск, я предложил:
– Возьми зимой. Поедем к ним на праздники.
– О боженьки! Там снега по пояс, во двор не выйти, дверь за ночь завалит, сидишь – пар изо рта, пока печь не протопишь.
Как-то у бабушки захворала одна из свиней, стала угасать. Пригляделись и нашли у бедняги дырочку в горле, то есть приговор. Пока дед приводил его в исполнение, бабушка увела меня со двора на уличную лавку и длинно, в лицах и голосах, рассказала историю их знакомства с дедом. Половину придумала – кому нужна достоверность? В каждом дворе ржавеют ее залежи.
Молодой еще, накануне армии, дед наведался к тетке прочесть письмо от родни. Стоит, читает – солнце высветило лист. Заходит бабушка – снимала у тетки комнату. Дед поднимает глаза от строки, видит Екатерину Васильевну – будущую свою единственную жену – и роняет письмо… оно летит, кувыркается в воздухе… детский смех со двора… Стоп! Снято.
Бабушку встречали рано утром. Восьми не было, как мы явились на вокзал. Хмурая, не проснувшись толком, мама стояла в очереди за чебуреками. Я караулил нужную строку на табло и ощупывал языком нёбо – обжегся, пока осваивал фокус с глотанием горящей спички. Теперь тосковал: чебурек будет горячий, ждать, пока он остынет, я не умею, а значит – жевать через боль… чебурек, который я так любил запретной любовью.
С бабушкой мы не виделись два года. На перрон она спустилась маленькая, кругленькая, как Винни-Пух – наш, советский, куда идем мы с Пятачком, – а помнилась бабушка высокой, могучей. Почему деда не постигла та же метаморфоза?
Обнялись: улыбки, слезы. Взяли сумки и двинулись по перрону. Проходя мимо чебуреков, бабушка принюхалась, сказала, что это есть нельзя. Мама кивнула и глянула на меня для контроля. Язык и нёбо после чебуречного масла горели с новой силой.
У эскалатора бабушка жалась к поручню, тот скользил под рукой, тянул вперед, и она причитала тихо:
– Сучий город… господи, спаси…
Дома села на стул в прихожей, стянула платок, обтерла шею. Такой же измотанной она приходила с сельского поля – в поту, в репейниках, садилась на дворе и долго пила из ковшика. Я принес воды, хоть она не просила, – бабушка поставила стакан на колено и провела рукой по мишуре на шкафу – серебро заискрилось, задрожало.
– Звенит будто.
Прислушались. Вечно она меня разыгрывала, с детства я обязан был уметь отличить шутку от обычного слова.
– К концу недели горячую отключат, – напомнила мама и понесла первые сумки на кухню.
Объявление уже висело в подъезде.
– С тазами будем, как у нас. – Бабушка подмигнула, заулыбалась, три верхних зуба блестели золотом.
В школе бабушка училась два года, читать умела, а писала одним предложением на страницу без запятых и точек, как гении модернизма.
С детства она помнила голод и бедность. Мама ее, прежде чем уйти в поле, глотала ложку соли, чтобы жаждой заглушить голод. Как-то поймали с зерном в фартуке. Закон о трех колосках собирал дань по стране, но в тот раз повезло – в ячейке правосудия была родня, и удалось откупиться. Отец бабушки ослеп юношей: грузил мешки и надорвался. Умер в послевоенный голод, а в войну ловил птиц – силки для них стояли на огороде вместо пугал.
Бабушка была хитрее и смелее деда. Когда первый раз навещали в колонии Толика, дежурный отказал в передаче. Дед – в слезы, а бабушка сунула передачу второй раз и приложила мятых рублей – помогло. Когда зимой маму, еще школьницу, упекли в больницу с температурой и не отдали на Новый год из-за повального гриппа, бабушка ночью пригнала повозку с лестницей, влезла в окно и выкрала дочь.
Склонить к переезду в город бабушку было куда сложнее, но если выгорит – с дедом проблем не будет. Разговор этот в шутку мама повела сразу, как сели за стол, и сразу стало ясно, что зря – бабушка уже наслушалась от деда о плешивом «хозяйственнике» из подмосковного совхоза.
Сменили тему.
Мама встала к плите, обнаружила, что пропали спички – коробок, с которым я упражнялся утром. Точно помню, как от злости хотел смять его, так болели язык и нёбо, но кинул в блюдце у плиты. Теперь в нем было пусто.
– То домовой, – заверила бабушка, узнав о череде пропаж. – Умер кто, наверх не взяли, вот и мается. Раньше от их прок был – от домовых, теперь шерсть с говном. Пожар, воры, помирать кому – все наперед знал. Теперь тянет, что плохо лежит, как дите малое. Освятить надо. Он вам на шею сядет. Их тут держать надо. – Бабушка потрясла кулаком. – Никакого спасу от их, когда страху не знают.
– Ба, ты правда шаровую молнию видела?
Сколько раз я слышал об этом от мамы, но хотелось из первых уст.
– Видела. Как ты была. Дома на кровати лежу, жара – не продохнуть. Окно настежь. Она в него и влетела – белая, гудит… Я думала, все – приберет Господь. Лежу не шелохнусь. Круг по комнате сделала, искала кого-то, и назад, в окно. Не нашла.
– И все? – Я скрестил на груди руки.
– Тебе мало? Баба жива осталась. Мало тебе?
Она достала из банки соленую морковку, любимое мое лакомство, протянула мне.
– Не балуй его. Он себя не забудет. – Мама спрятала засолы в холодильник.
– Что так?
– Учится из-под палки, врет, играет целыми днями.
– И ты играла. В утят. Больничку на кухне справила, лечишь их – пипетки, ватки, шапку белую надела – вроде докторши. Переморила всех. Лежали потом дохлые. Дед вернулся, еле угомонила иво – орал, аж стены тряслись. Не помнишь?
Мама пожала плечами.
– А что он врет, так не святые сам деле, – сгладила бабушка. – Я тебе запрещала на ночь читать, а как вернусь с лавки, фитилем пахнет, то ты лампу вот-вот задула. Было, да?
Редко я видел у мамы такие глаза, может, и вовсе впервые, словно проглянула в ее лице озорная девочка.
Остаток дня провели дома: бабушка держала нас при себе разговорами. Когда вещи разобрали и все сплетни распробовали, она надолго застыла с чашкой чая у двери балкона – этаж наш, пятнадцатый, манил ее и пугал, так и не вышла наружу, не хватило духу.
По магазинам мы шли с большим списком. К концу недели в прихожей стояли две полные клетчатые сумки.
Красная площадь, Мавзолей, Патриаршие и парк Горького оставили бабушку равнодушной. Бронза и торжество архитектуры навевали скуку, застывшее время не впечатляло. И вдруг мы повернули с Тверской во дворы, когда оттуда хлынули кришнаиты: хлопают, приплясывают – в белом, в оранжевом, босиком, с зонтами, с бубнами.
Проводили их взглядом, и бабушка подивилась весело:
– Во дурные.
Неизменным для нее был вечерний обряд: мытье и сериал по цветному городскому телевизору, точно смотреть его полагалось хорошо отмытой и во всем чистом. Мытье последнего дня растянулось: ЖЭК, как обещал, отключил теплую воду.
Пока они с мамой звенели кастрюлями и тазами, я ушел к себе, думал взяться за домашку, но включил настольную лампу и закинул ноги на стол. Лампа мигала, точно напуганная, – пришлось выкрутить лампочку и вкрутить назад. Тень от плафона легла через стену. Собственно, уроки можно было не делать, хоть в прежние годы казалось, что надо, – девяностые упразднили и эту обязанность.
За ужином мама вспомнила, что подписала отпуск на август.
– Мало две недели, – вздыхала бабушка. – Приедешь – уже назад надо.
– Переезжайте, будет год вместо недели. Рано или поздно я найду кого-то… а может, уже нашла! Замуж выйду, ребенка заведу – еще реже буду ездить. Это ты понимаешь?
– Чё реже? Куда реже?! К нам же иво повезешь. За солнцем, за огурцом свежим. Переезжай… скажешь… Дед, думаешь, поедет? Прикипели уже. Свой угол, все свое. Не вижу я, чтоб ты тут довольна была, не вижу.
– Это мне не повезло. Лично мне. Понимаешь?
Бабушка не спорила.
Лишь одно за эту неделю в ней переменилось: стоило кончиться сериалу, и она шла на балкон с чаем – час могла простоять, глядя с высоты на город. Мама сидела рядом, вязала. Ночь спускалась – тогда уже, наговорившись, расходились спать. Что-то вроде своей деревенской лавки бабушка наладила на балконе.
Сегодня маму заменил я – растерянный и напуганный:
– Ба, слышишь, у меня в настольной лампе лампочка пропала. Вы когда мылись, я домашку делал, – все было на месте. Теперь пустое гнездо.
Я тер ладони о майку, а они не просыхали… осип, не узнавал свой голос.
– Домовой изгаляется. Шибко много иво стало. У Маруси так было, что ни день – ложки нет, платочка, и непременно красного, они любят яркое. Дальше хуже будет. Шуметь станет ночами, одеяло стаскивать. То такая напасть.
– Ты их видела? Или Маруся твоя?
– Не. Их не видят. То, что домовой рыжий, с бородой и ростом с ребенка, – все брехня. Он може так – тенью на стене ляжет. Оно другого роду, не нашего.
Я озяб, вспомнил тень от плафона через всю стену… нет, лампа тут, конечно, ни при чем.
– Что делать-то? Правда в церковь идти?
– Умаслить иво надо. И понять, чё он взъелся. Чё-то было иму обидное, чем-то вы досадили.
– А чем можно?
– Много чем. – Бабушка жевала спичку, думая вслух. – Первым мамин тапок пропал. На ее он зуб точит. Это когда было?
– Утром, как за дедом на вокзал ездили.
– Утром вы тапок не нашли, стянул он иво ночью, а зло затаил с вечера. Чё вечером было? Вспоминай.
Минуту я чесал затылок, совсем отчаялся.
– Вспомнил! Перестановку делали на кухне. Как раз накануне.
Бабушка развела руками, чуть не скинула чашку с перил.
– Перестановку… Домовые за печью живут, чтоб тепло и едой пахло. Тут, в городе, он на кухне был, у плиты, у батареи, в углу теплом. Вы, поди, и ругались, пока двигали, – мама насела, а тебе лень. Дед такой же, все через крик.
Ругались. И я вспомнил угол, в который удалось втиснуть шкаф, а под окном выкроить место для нового кресла.
– Он в том углу и жил, а вы согнали, – подхватила бабушка. – А от ругани они дуреют. Все, как дети, перенимают – сами навроде ворчат и пакостят… И дед до кучи приехал – незнакомый иму, чужой, пахнет по-иному.
Решили так: кресло я отодвину, чтобы за ним мог поместиться условно жирный кот. Уложу туда сала и конфет – на тарелку, красиво. И маме ни слова – не верила она в фольклор.
– У Маруси домовой огонь в печи разводил загодя. Придут с мороза – уже тепло. Когда у ей мама умерла, Маруся молила иво вернуть ее на минуту, слово сказать последнее – вернул, в зеркале. Они, если хотят, все могут. Но только если хотят, если по-хорошему с ими, по-доброму.
Внизу вдоль улицы гасли витрины палаток и обрастали решетками. То на одну, то на другую вешали ночной замок. С ржавым протяжным скрипом ракушки гаражей распахивали пасти, глотали вечерние машины и тоже получали по замку.
Я сходил на кухню долить бабушке чаю, вернулся и застал на балконе маму.
– Так приезжайте зимой, раз хочет. Ты хочешь зимой? – Бабушка взяла у меня чашку. – В прошлый январь, в праздники, вышла на двор… верите, как в сказку. Накануне дождь лил, развезло, а в ночь морозы. Выхожу – деревья обледенели, орех наш, как леденец, всё в стекле, аж звенит. И снег валит. Так красиво, царица небесная… а люди топят, дымом тянет, костром… Ну как описать… А потом деревья ломаться стали, не держали веса. У Маруси груша, у нас черешни, у кого что.
Бабушка глядела на иглу телебашни, на обсыпавшие ее разноцветные искры, а в глазах ее отражался деревенский январь, лед декораций под сахарным снегом.
И мама надеялась сманить ее сюда – к ржавым ракушкам?
Поезд бабушки отходил вечером. Комнаты залило топленое солнце, июнь вошел в права лета и грел щедро. Тайком бабушка дала мне сала, конфет с горкой – и пока отвлекала маму, я наводил красоту сервировки за кухонным креслом.
Присели на дорогу: мало, считаные секунды, – кого мы обманываем?..
Снова бабушка заходила на эскалатор, крестясь и причитая. Снова воротила нос от чебуреков. Вдвое пришлось согнуться, чтобы обнять ее напоследок. Дед прежний остался, а она усохла. И не было так тоскливо две недели назад, когда прощались с ним, словно теперь они уезжали вместе.
Пройдет не так много лет, бабушка умрет, и с тех пор маме будет сниться, как она едет в деревню – из ночи в ночь, с дрожащим стаканом в подстаканнике. Многие так до конца жизни сдают экзамены, а маме достался вечный билет в плацкарт.
Дома мы оба ходили как в воду опущенные. В комнатах царила тишина старого чемодана. Лишь к ночи оттаяли, мама заварила чай и надолго замерла у перил балкона. Казалось, она смотрит в подзорную трубу на нашу деревенскую лавку. Чай дымился, а как остыл, мама послала меня долить кипятка.
На кухне под ворчание чайника я вдруг вспомнил… подошел к креслу, заглянул за него, оторопел… опять я тер взмокшие ладони о майку… упал в кресло, вскочил, свесился между спинкой и подоконником. Вместо тарелки с нарезанным салом и конфетами на полу аккуратно в ряд лежали мамина тапка, чайное сито, рулон фольги, спички и лампочка.
Чайник свистел. Струя пара била из носика и завивалась петлей.
Я ничего не взял, оставил, где лежало, – мысли как метлой вымело. С чашкой в руке я дошел до чайника, плеснул кипятка и зачем-то достал еще одну конфету, вернулся к окну, опустил за кресло – просто так.
Мама уже достала свое вязание, уже сидела в углу балконного топчана. Небо остыло, продавилось вогнутой крышкой. Что она там видела в темноте на своих спицах? Все глаза поломает. Надо провести сюда свет, только я не умею.
– Тут поставь, – указала на подлокотник.
Стараясь не расплескать чай, я смотрел только на него и не сразу увидел… бабушку. Не сразу поверил, что вижу… Она переминалась с ноги на ногу у перил, жевала спичку. Тоже с чашкой, тоже пар по ветру и взгляд поверх крыш.
– …Не, дочка, ты путаешь – печь была меж ваших комнат с Толиком, чтобы обе топить. Так все делали.
Задумчивая, погруженная в воспоминание, бабушка почесала за ухом. Я сглотнул, тоже тронул мочку и сел рядом с мамой. Где-то внизу тонко, пронзительно, как ребенок, закричала птица, а бабушка говорила, не замечая ее:
– Дверца топки до сих пор посреди стены. Мы поверху белили, по дверце. Забыла?
– Да, – согласилась мама, ловя спицей петельку. – Помню, Толик о нее обжегся.
– Об че той Толик только не обжегся. – Бабушка махнула. – Раз проволоку скрутил и в розетку сунул. Хватило ума. Как цел остался, царица небесная? Коля, помнишь, розетка обуглилась у кровати?
Отряхивая руки, на балкон вышел дед:
– Тапок моих не видели?
Я с ногами задвинулся вглубь топчана, обхватил колени. Проклятый домовой… последняя конфета была лишней. А в маминых глазах ни тени удивления, обычный вечер, всё на своих местах. Абсурд. Спрашивать ее о происходящем не имело смысла – для мамы все шло своим ходом. В уголке ее губ темнел след шоколада, у чашки на стуле лежали два мятых фантика. Мама щурилась, у глаз теснились морщины… тихие уставшие мамины глаза не видели чуда. Лишь в отражении их что-то сыпало, белое, точно она смотрела на… снег. Это валил снег! Я отшатнулся, вскочил с топчана…
Но топчана не было – была обычная табуретка. На нашей деревенской кухне их стояло две, еще четыре – на дворе за обеденным столом. Но сейчас, зимой, все шесть выстроились у стенки, а сбоку сторожем возвышался красный баллон газа – раз в месяц их развозил грузовик с железными сотами вместо кузова.
Капля пота стекла за шиворот, другая обогнула висок и смочила щеку. Сердце билось в горле. Кричала птица – раз, другой, пока ей не ответил петух, сердитый, что разбудили.
– Коля, дров нанеси и начинай топить уже, – велела бабушка, вынув изо рта спичку.
– Там хватит. Дверь завалило, все равно не выйти.
– Ну топи. Чё ты ждешь?
Нехотя, скрипя полом, так и не найдя тапок, дед отправился в комнату. Выходя, прихватил с подоконника газету.
– Коля, затопи сперва, потом читать будешь. – Бабушка села подле мамы с чашкой, стянула платок, распустила жидкие седины по плечам и долго расчесывала. Поглядела на мамино вязание, в котором ничего не смыслила, уставилась в окно и задумалась вслух: – Завтра к Марусе надо. Траншею будем рыть или что? Ума не приложу. Как зима – хоть плачь. Ладно… доставайте тазики, схожу за чистым – надо телевизор смотреть.
Я подошел к окну, коснулся лбом ледяного стекла и с трудом различил на дворе обеденный стол, похожий под снегом на стог сена, а за ним – черную громаду ореха.
В самом начале девяностых мама еще дохаживала в НИИ, с папой они разъехались, но не развелись – ждали ветра с моря, и мы с ней оказались в нашей однушке на пятнадцатом этаже с видом на телебашню. Прекратилась кухонная ругань и крики папы: «Ельцин – подлец! Просрали страну!» Политика маму не заботила, и это нервировало отца. Вечерами он остывал, хотел мириться, сажал маму себе на колени, и она сидела растерянно, как маленькая. Когда расстались, стало легче, но сочувствие родни и маминых подруг утомляло меня. Созваниваясь с папой, я запасался бумагой и фломастерами, чтоб не терять время даром, и часами слушал о загнивании науки; он был физик-ядерщик.
Тянулась московская осень – вечный зонт в руке и запачканные ботинки. Рыночные развалы на фоне городской слякоти цвели пышно, но бледно, словно тряпье полиняло еще в пути к рынкам. Ярче всего смотрелись большущие клетчатые сумки под прилавками, как фундамент торговли.
Новинкой того года от властей стал ваучер – десять тысяч рублей, упрятанные в радужную бумажку, похожую на деньги. Превратить его в наличность можно было лишь со смекалкой и долей удачи. Мама долго думала и поступила самым верным образом – вложила в «МММ». Из всех возможных предприятий мы выбрали это, отстояли длиннющую очередь и взамен наших условных двадцати тысяч получили другие бумажки, тоже похожие на деньги. В «МММ» можно было звонить по особому номеру, где женский голос сообщал текущий курс. Два раза в неделю он подрастал, но я звонил ежедневно и строил планы. Слово «пирамида» для нас было сугубо из области геометрии.
По телевизору шла французская комедия. Мама уверяла, что в таких объемах Франция может снимать их только по госзаказу России. Я спустил с холодильника гриб в банке: моей обязанностью было подливать заварку и сыпать сахар. Гриб распух, слоился – когда-то он вырастет в нечто вроде головы профессора Доуэля, и с ним еще и говорить надо будет.
Комедию сменил «Взгляд», мама вполголоса нахваливала Листьева, и я разглядывал лицо этого человека в больших очках, с большими усами и гадал, за что его любят и она, и все ее подруги. Зазвонил телефон, нехотя она пошла в прихожую. Если звонили по межгороду, мама говорила громче, словно в такую даль надо было докричаться. Вернувшись, съела конфету, чтоб успокоиться, и сообщила, что к нам едет дядя Толя в компании двух друзей – сутки погостят и дальним рейсом отбудут на заработки.
– На север… артель… старатели… прииски… – с недоумением повторяла она.
Дядю Толю я помнил выпившим, краснолицым и кучерявым. Он учил меня чистить воблу: мы садились за стол в деревенском дворе, расстилали газету, я потрошил рыбок, выискивая икру, а для него главным было пиво – пару раз он давал мне хлебнуть из своего стакана, но я не оценил благородной горечи. Когда собирали картошку, дядя Толя шел первым и поддевал лопатой землю, бабушка с дедушкой и мы с мамой копошились следом. Добрую часть урожая он же и забирал.
Вечерами деревенские рассаживались по лавочкам, «балакали», как это называла бабушка. Уже ночью, глянув на часы, она охала и гнала деда спать, по всей улице зазывали детей, а те просились остаться и подкидывали веток в костры. Старики не торопились, лузгали остатки семечек, подолгу прощались с соседями.
Неделю спустя дядя Толя зашел в прихожую и повалил свои сумки одну на другую, от него пахло вокзалом, потом и спиртом. Он обнял меня, чмокнул, оцарапав щетиной. В кудрях дяди Толи белела седина, мама первой ее углядела.
– Это все Софа, – пояснил он.
Софа, его жена, осталась дома.
Вслед за ним порог переступили два сутулых немолодых мужичка, они стеснялись меня и шагу не ступали, если мама не подгоняла. Погода стояла промозглая, на подъезде к Москве каждый натянул все, что вез, – на дяде Толе слой за слоем сидели майка, рубашка, свитер и джинсовая куртка с меховой подкладкой. Так эти смельчаки, выросшие под южным солнцем, готовились к северам. Я разглядывал их и видел не охотников за золотом, а работяг с опухшими пальцами. У дяди Толи эхо колонии откликнулось на каждом пальце буквой его имени, а кисть украсило восходящее солнце, похожее на школьный транспортир. Меж тем за следующий день этими руками в нашей однушке было починено все, что шаталось, подтекало и поскрипывало. Папа в прежние годы месяцами чинил смеситель.
Вечер провели на кухне. Дядя Толя достал деревенского сала, солений, мама выставила бутылку свежекупленного амаретто – ненадолго его реклама затмила все прочие. Но вкус миндаля и абрикосовой косточки был навязчив, гости морщились, вспоминали сельские погреба. Дядя Толя оказался самым молодым и неожиданно главным – он был и громче, и острее на язык, слово «харизматичный» еще не вошло в моду. Лица у всех троих в чем-то остались детскими, какое-то неутоленное любопытство проступало в них, точно мир недодал каждому и так и останется закрытой витриной.
Амаретто убывало и уже не казалось приторным, будущие старатели налегали на него стопочками, закусывая маринованным чесноком. Сколько мама ни расспрашивала о приисках, о скором будущем, а разговор клонило в прошлое. Я уходил, возвращался и смотрел на нее, глаза у мамы были на мокром месте – не могла вспоминать о деревне спокойно. Сельских людей, обосновавшихся в городе, было немного – в моем классе ни одного, хотя негласно считалось, что Москва вбирает все масти.
Троицу уложили на кухне. Утром, к общему удивлению, обнаружилась пропажа сала – солидного куска, недоеденного накануне. Дядя Толя с напарниками искали его в шесть рук по всем углам и сумкам, пока я тихонько, мимо мамы, не упомянул о нашем якобы домовом. Тут же все поиски прекратились. На сало махнули рукой, кивнули мне и с мамой эту тему не поднимали. Редко я встречал такую солидарность.
Перед отъездом дядя Толя выманил у мамы конфеты, припасенные на Новый год, а в короткую пробежку по магазинам докупил сигарет, лекарств, и в складчину все трое решились на бутылку амаретто. Посидели на дорожку. Меня на вокзал не взяли, и уж я домыслил толкотню, вонь мазута и поезд, темно-зеленый, увезший троицу в сибирскую зиму. Их ждало пятеро суток пути.
Февральское солнце слепило, снег хрустел. Вернувшись из школы, я нашел в ящике извещение о телеграмме и дозвонился до почты, где сообщили, что телеграмма с Севера и речь о деньгах. Решил сообщить маме, звонить ей на работу полагалось в крайнем случае, – она выслушала, догадалась, что дядя Толя наконец заработал и прислал немного, как обещал.
Я поел наскоро, ушел гулять и, хоть было холодно, добрел до видеозала на краю парка: в окне виднелись три ряда стульев перед телевизором. Расписание висело то же, что всю неделю: «Полет навигатора», «Доспехи бога», «Рокки-3» и «Горячая жевательная резинка», куда пускали только взрослых. На фильм отводилось два часа, стоило удовольствие – рубль. Я выпрашивал у мамы эти рубли и знал весь репертуар, из-за чего поездка дяди Толи на прииск рисовалась приключением в духе голливудского Клондайка. Оттуда он должен был вернуться с новой женой, шрамом на щеке и мешочком денег, чтобы организовать у себя в глубинке что-то вроде Америки с местным колоритом.
Из парка я вышел к рынку. Мама ходила сюда со своими весами – недоверие всех ко всем было общепринятым. Несмотря на старания, она регулярно приносила домой пару гнилых картошек, запрятанных поглубже. В сердце рынка торговали шмотками, кое-где джинсу разбавляли палатки с видеокассетами – тут работал маленький телевизор, у которого толпилась детвора, тоже своего рода видеозал.
Уже на периферии рынка, последней линией обороны, тянулись ряды бабулек, укутанных в платки, точно стога сена. Разложив на газетах что не жалко, они притаптывали, и я не понимал, как можно вытерпеть целый день на холоде, – я полагал, у них есть некий способ переносить непогоду, какое-то наработанное годами умение.
У последней палатки гремела «Фаина», рядом на ящике сидела девочка лет шести в валенках, с гармошкой и пакетом для мелочи: хмурилась, как все усердные дети, пытаясь подобрать ноты. Я прошел мимо и навсегда возненавидел группу «На-На».
Маму застал в дверях – она отпросилась с работы забежать на почту пораньше. Денег дядя Толя не отправил, а просил выслать, и она ходила перевести, сколько могла. Ближе к вечеру нажарила семечек, по телику опять крутили что-то французское, сидела молча. С недавних пор мама нашла халтуру: шила платья для кукол, в моей комнате росли их стопки, доходило до нескольких сотен, и выглядел этот склад лилипутской одежки жутко. В последние месяцы мама принимала какую-то добавку для общей бодрости, запивая ее на ночь стопкой амаретто.
Пока она отходила ко сну, я прихватил фломастеры, полотенце с кухни и позвонил папе. Он и несколько его коллег по институту устроились ночными сторожами на подмосковную базу и посменно несли вахту. Папа выдал мне график дежурств, и я звонил в начале ночи поболтать. Разговоры тянулись долго, и, чтобы руки были свободны, я приматывал телефонную трубку к голове полотенцем.
Весна пришла незаметно – обычно топчется на пороге апреля и только в мае шагнет ближе, но эта была ранней. Проснувшись, я поспешил намолоть маме кофе. Пока завтракали, она напомнила, что до обеда надо вымыть окна – потом приедет дядя Толя и будет некогда. Он возвращался один, с победой, и обещал гостить неделю.
На перроне я увидел его издали. С большущей поседевшей бородой, он шел, закинув одну сумку за спину, а другую нес в руке и кренился под ее тяжестью. На дяде Толе были те же сто одежек, что и осенью, только поверх всего красовалась дубленка с меховым воротником и на ногах сияли белые кроссовки. Он шагал не спеша, по-хозяйски и так же без спешки поглядывал вокруг, будто примеряясь: влезет в его сумку вокзальная башня или нет?
Дома он украсил стол высокой молочно-белой бутылкой ликера с пальмами на этикетке. Выпили за приезд, мама еле пригубила и весь вечер избегала даже смотреть на свою рюмку. Пока варился борщ, дядя Толя сбрил бороду и теперь выглядел похудевшим, выбеленным, но в глазах сияла веселая злоба. Денег привез, должно быть, миллионы – я стеснялся спрашивать, и мама настрого запретила. Дядя Толя допросился у нее разрешения курить на кухне, сел на подоконник, вытянул вдоль него ногу и оглядывал двор с чередой проржавевших за зиму гаражей и иглу телебашни на горизонте. После принялся разбирать сумки и одной из первых извлек связку кореньев вроде женьшеня, которые думал продать в столице. Многие работяги везли их, рассчитывая на хорошую сделку.
Следующим вечером мы отправились с ним вдвоем в видеозал смотреть «Терминатора». Взяв пару пива, дядя Толя прикончил его в полчаса и зевал до конца сеанса. Когда вышли, на улице смеркалось. Я захлебывался от эмоций, а он скучал, хотел подышать, и мы отправились домой, огибая весь район. Он шел и принюхивался – все ему пахло иначе, дразнило, не подпускало, словно в придачу к деньгам требовалось тайное слово, которого дядя Толя не знал. В оставшиеся дни он жадно скупал технику и шмотье, избегая рынка и маминых речей с ее извечной экономией. Отдельную сумку отвел под подарки и дюжину бутылок бальзама Биттнера для бабушки.
Коренья с севера мама никуда не пристроила. Выяснилось, что это непросто, нужны сертификаты, нужно ждать, а дядя Толя уже считал прибыль. Настроение у него испортилось, и с тех пор все ее предложения он принимал в штыки. Лишь за день до отъезда прогулялся по рынку. Мама хотела показать, как лихо там улетает товар: пригнать бы партию тех же джинсов и сбыть. Но груды тряпок на прилавках, толкотня и молдавский говор не впечатлили дядю Толю.
На вокзале, прощаясь у дверей вагона, он обещал звонить, обещал доехать до бабушки, а к нам нагрянуть через год, если карта ляжет. Краснолицый, уже захмелевший на дорожку, он обнял меня, чмокнул и оцарапал щетиной. Мне казалось, он настолько богаче нас, что эту разницу не восполнить. И видеомагнитофон с музыкальным центром, так и не распечатанные, которые неделю стояли в нашей прихожей, стали для меня почти живыми, почти родней.
В опустевшей квартире мы с мамой прибрались и вспомнили, что так и не вымыли окна. Теперь почему-то нам обоим это далось легко и просто, словно сил прибавилось.
Ближе к ночи я позвонил папе, уже не на вахту, поскольку и его, и других физиков-ядерщиков из сторожей уволили. В начале весны склад ограбили, вор беспрепятственно прошел линию защиты из доцентов и кандидатов наук и прихватил все, что смог унести один не озабоченный спешкой человек. Это была смена папиного коллеги – он тоже часами болтал по телефону с дочкой.
К середине лета жара ненадолго спала, улицы остыли, горожан вымело на дачи и побережья. Я смотрел с балкона на безлюдный двор, на детский сад, тихий и опустевший. Сосед намывал свою новенькую «тойоту» в распахнувшем пасть заржавелом гараже. Уже второй раз за день я позвонил в «МММ» узнать курс. Мамин интерес к этому поостыл, но она рассказывала, как самые расторопные на ее работе уже занимали, чтобы прикупить еще «МММ».
Новости о дяде Толе долетали редко, но к концу лета мы знали наверняка, что деньги с приисков спущены – гости шли потоком, и каждый брал по крупице золотой пыли. Праздник не утихал несколько месяцев, а только прятался от гнева тети Софы. К бабушке дядя Толя приехал уже без денег, снова за картошкой, из дюжины бальзамов Биттнера довез пару. Сил на новый рывок за золотом не нашел, не легла карта. Пару раз я видел его, когда гостил в деревне, до Москвы дядя Толя больше не добрался и слушал о ней с неохотой. Десять лет спустя он неумело продаст квартиру, останется без крыши над головой и в январскую ночь замерзнет на лавочке – мне хочется верить, что пьяная дрема согрела его напоследок и он не чувствовал холода.
А в это лето начала девяностых мама собирала нас в деревню на весь август, благо отпуска скопилось четыре недели. По приезде назад она думала уволиться из своего НИИ в пользу мебельной фирмы, куда слиняли почти все «девочки» ее отдела. С папой они развелись в июне: маме стало лучше, отцу – хуже, общались через меня. Я ждал, когда ему полегчает, он тоже чего-то ждал, но с меньшим энтузиазмом.
Сумок перед отъездом вышло по одной на каждого и по рюкзаку, считай, налегке – ехать сутки в плацкарте и полдня в автобусе. Встретит дед на голубом «Иже» с коляской, который возьмет у соседа. Мотоцикл будет пахнуть бензином, мама сядет назад, я – в коляску, дорога трижды взберется на горки и трижды спустится, чтоб наконец пересечь деревню. Больше всего я ждал этой поездки на «Иже», а мама – вечера, когда откричат петухи и все соседи будут ходить от лавки к лавке и балакать.
Удручало одно – что не получится звонить в «МММ»: телефон в деревне был только на почте.
Утро началось около десяти, поздно даже для воскресенья. И мама спала, хотя обычно в это время уже снимала с плиты кофе. Так мы намаялись вчера в толкотне рынка – мои ноги гудели, что говорить о маминых.
К обеду ждали гостей, но я знал: и это воскресенье мелькнет скоротечно. Правда, вечером, без пяти пять, покажут мультики, американские, целый час. Все дети нашей необъятной страны ждали вечера воскресенья с утра понедельника. Как-то из-за рокировки в эшелонах власти «Утиные истории» заменили «Лебединым озером» – в тот час правительство навсегда лишилось голосов своего будущего электората.
Этих мультиков, этого часа блаженства мне остро не хватало. В будни, как мог, я восполнял недостаток нашим обычным бледным телевидением, но дневник стал пестреть красным, и после очередного урожая двоек мама приняла меры: каждое утро сматывала шнур антенны, чтобы он не дотягивался до гнезда телевизора, и пломбировала бумажным скотчем, какой был только у нее на работе; разлепить не удавалось – сразу рвался. Вернувшись домой, она снимала скотч, а утром клеила новый. Мама, мама, как здорово ты это придумала… но зачем ты потащила меня к себе на работу, где я украл с чужих столов весь скотч, до какого добрался? И я так понравился «девочкам» из вашего отдела – этим тетям-ягодкам с крашеными волосами. «Такой милый мальчик», – слышал я, сидя с карманами, набитыми мотками скотча.
Позавтракав, я не удержался, стал примерять все купленное накануне. Раз в год, в конце августа, перед началом учебы, мама одевала меня на рынке, вчера управились за день, вышли в восемь утра и в восемь вечера вернулись.
Продавщицы на рынке сплошь южанки, говор у них свой, округлый, и у каждой палка с крючком вроде удочки – снимать что-то с верхотуры. Мне представлялось, как покупатель плывет по узким рядам, а эти румяные рыбачки закидывают свои удочки и ждут, пока клюнет, отхлебывая чай из пластиковых стаканчиков.
Часть денег подкинул папа, остальное скопили. Все их мама разделила по трем карманам, на которые поставила молнии. Я бы не удивился, если б она и замочки туда повесила. У одной из ее «девочек» с работы вытащили все – после та припомнила умелую давку между прилавками и ругань пары мужичков, целая актерская труппа.
Лишь под вечер, часам к шести, я был укомплектован штанами и рубашками, и тогда же маме удалось провернуть главное. Весь август она корпела над старым джинсовым костюмом, скрывая поношенность модными нашивками, и теперь пристроила его за две цены в одну из лавок, где мы отоварились. Этих денег хватало на стиральную машинку «Малютка», в которой дед с бабушкой будут взбивать масло из сливок, чтобы не маяться часами ложкой, – деревенское ноу-хау.
К обеду обещала прийти мамина подруга с сыном, забрать старые, уже ненужные мне вещи, а до того будет застолье на кухне. Комнату оставили под примерочную.
Увидев, что я опять любуюсь новыми шмотками, мама потребовала убрать их в шкаф:
– Неудобно перед Светиком и Мишей, – и добавила вполголоса, будто те стояли рядом: – Миша вообще не хотел ехать, стесняется ужасно, еле уговорили. Тоже ножи собирает, покажешь ему свои.
Я покосился на коробку с моей коллекцией и от греха подальше спрятал в шкаф. Ножей скопилось аж двадцать девять – выкладывая их в ряд, чтобы любоваться, я приобщал один кухонный для круглого числа.
В полтретьего пропела птичка дверного звонка. Светик с Мишей принесли шарлотку и букет гвоздик – белых, пять штук. Мама терпеть не могла гвоздики, но виду не подала и сразу нашла вазу. Светик оказалась немногим выше меня, коротко стриженная, улыбчивая, и было видно, как ей неуютно. Миша робел еще больше – руку пожал крепко и сразу отступил, словно лишь помогал маме в ее постыдном деле.
– Поднять подняли, разбудить не разбудили, – попыталась обыграть мама, поскольку Миша и глаза прикрыл, вжавшись в угол у двери.
– Да… – вяло поддержала Светик, хотя было вовсе не «да».
Он пробудился, когда мама велела нам тащить стулья из комнаты в кухню. Попроси она его снести туда и всю остальную мебель, он с радостью взялся бы за дело. Но в комнате, оставшись одни, мы сразу обсудили главное:
– Сегодня мультики без пяти пять, – сказал Миша.
– Без десяти включим, мало ли.
– Правильно.
Он огляделся, упер взгляд в телевизор и печально подытожил:
– Ты тоже без приставки. Ходишь играть к друзьям?
Я кивнул, и мы стали еще ближе друг другу.
– А телик смотришь днем. – Миша бил без промашек и признался новым, поникшим тоном: – Мама выдумала антенну скотчем сматывать – не отлепишь, рвется сразу. Второй месяц уже.
Стало быть, они сообща додумались, а мы по одному мыкаемся. Но отдавать моток скотча было жалко, две штуки осталось, кто знает, когда пополню запас. Не придумал я, что ответить, да и не успел, поскольку с кухни позвала мама:
– Обед сам себя не съест!
На столе уже стояли казан с пловом и салат, но прежде чем сесть, Светик с Мишей еще раз сходили вымыть руки, и мама подивилась шепотом:
– Они же уже мыли?
Возле графина, полного ядовито-желтого «Зуко», белела тарелка с ломтиками сыра. Нас с Мишей усадили рядом, мы смущались, ели молча и управились с обедом неприлично быстро. Когда тишина с нашей половины стала навязчивой, мама не выдержала:
– Ну что вы немые как рыбы?! Покажи, как ты руку вокруг головы умеешь. Он такое может, – прибавила, обернувшись к Светику.
Я умел дотянуться правой рукой до правого уха, обернув ее вокруг шеи. Светик захлопала в ладоши, а Миша приблизился убедиться, зажал ли я мочку в пальцах, и с холодным лицом кивнул, словно регулярно оценивал красоту захвата уха через голову.
– А Миша шахматы вырезает! Козявочки такие, прелесть, – не удержалась Светик. – Ты их взял с собой?
Тот покачал головой.
– Ну почему, почему?! И ножики показал бы.
– Этот такой же, как бы лишнего не сделать. – Мама махнула в мою сторону.
Настенные часы отмерили полчетвертого, по циферблату держали круг римские цифры, на двух цепочках спускались еловые шишки под бронзу.
– Они бьют? – спросил Миша.
День шел на убыль, остывающее солнце коснулось полок стеллажа, и пыльные стекла кинули на стену блики. Улучив момент, мама вышла из-за стола, а вернулась с графином, красным доверху, и парой рюмок.
– Клюковка, – подмигнула она и напомнила нам с Мишей, кивнув на «Зуко»: – А вы пейте вашу химию.
– Только немножко, – испугалась Светик.
Припадая к рюмке, мама покосилась на меня: не дали мы им расслабиться. Светик тянула долго, точно пчела через хоботок, – опаска на ее лице держалась до последнего. Миша с тревогой наблюдал за мамой, точно та глотала кипяток.
– По деревне скучаю, сил нет. А в детстве только и думала, как сюда уехать, – тихо, будто по секрету, делилась мама.
– Подкоплю, поплывем с Мишкой по Волге, – мечтала Светик. – Третий год ему обещаю. Меня маленькую папа возил – это на всю жизнь. Стоишь на палубе, а берег мимо тебя, и чайки… наглые такие, еду с рук воруют.
– Я плавать не умею, – признался я на ухо Мише.
– Там шлюпки на борту и спасательные круги.
К четырем часам солнце пошло на убыль, свет краснел, туманился. Посмотрев на часы, мы с Мишей переглянулись и покинули стол. В комнате я неспешно предъявил игрушки, давно разжалованные из любимых, Миша без азарта осмотрел их, и тогда я достал коробку с ножами.
– Этим можно убить сразу, если в сердце. – Я взял мой любимый узкий клинок, самодельный, добытый через папиного приятеля – бутафора в театре.
– Главное – бить между ребрами, – прибавил Миша.
Он, конечно, побоялся взять свою коллекцию: мало ли кто я, да, не дай бог, что-то в пути посеет. Я бы свои не повез. Пока разглядывали мои сокровища, я уронил очередной нож. Миша рывком ухватил и порезался. Лизнув палец, он зажал его и спрятал за спину, так как пришла мама, а за ней хвостиком Светик – обе с розовыми, будто с мороза, лицами. Взялись перебирать вещи, но близилось время мультиков, Миша нервничал, а вместе с ним и я, словно одному мне уже ничего не показали бы.
Пока мы смотрели «Утиные истории», мама увела Светика на кухню: через зеркало прихожей я видел, как они сели на подоконник, снова разлили клюковку, и Светик молила жестами: «чуть-чуть». Еле слышно долетел ее голос:
– Правда?.. И давно вы?.. Как его зовут?..
И еще тише мамин:
– Артур…
Когда прощались в прихожей, мама раскраснелась, стояла без тапочек, терла ногой ногу. Шарлотку мы оставили себе, а остатки плова завернули Светику – принимая его, она выронила пакет и залилась смехом.
– Приезжайте в гости, – коротко объявил Миша, щеки вспыхнули, взгляд метался.
– Ой, обязательно, обязательно! – щебетали мамы.
Пока они обнимались, я улучил момент пожать ему руку и быстро сунул в нее моток скотча.
Когда мама подошла ко мне, я стоял у окна весь в мыслях, осадок на душе был такого сложного вкуса, что никак не удавалось его распробовать. Заговорила она неуверенно, соскальзывая с каждого слова, как с прибрежных камней; руки мяли одна другую.
– …Я ведь все вчера пересчитала… все сложила в конверт… когда с квитанциями возилась… то ли в тумбу, то ли в комод…
– О чем?
Она не слышала:
– Не помню куда… в комод или в тумбу. Но их все равно нигде нет.
– Кого?! – не выдержал я.
– Денег. Тех, что мы на рынке за костюм выручили, на стиральную машинку в деревню. Пропали деньги. – Она уперлась лбом в стекло, глядя на двор и не видя его, как минуту назад туда смотрел я.
– Думаешь, они взяли?
Я припомнил вчерашний вечер, после похода на рынок: после ужина, пока сидели у телевизора, мама подсчитывала квартплату, вся обложилась бумажками, и деньги эти там были, я их видел.
На улице с ревом пронеслась машина, голуби взмыли, покружили по двору и сели у помойки.
– И ты не помнишь, куда положила их?
– Говорю же – нигде нет. Можно подумать, у нас такие хоромы, что есть где прятать. Я еще удивилась, зачем они второй раз руки перед столом мыли. И Светик после еды ушла в прихожую, рылась в сумочке… сказала, за таблетками.
– Она запила их водой?
– Не помню.
Дойдя до кресла, мама упала в него со словами:
– Это как шустро надо управиться, чтоб мы не заметили.
Я встал у шкафа, перебрал свои игрушки, книжки, коробку с ножами; последние пересчитал трижды – двадцать девять, ничего не пропало.
– Во вторник в деревню надо звонить, бабушка ждет. Думала купить уже эту машинку, отправить… – Мама замолчала и прибавила: – В уме не укладывается.
Она глядела в стену, пальцы топтались по подлокотнику – посидела и встала. Не сговариваясь, мы взялись пересматривать квартиру метр за метром. Включили свет, и вечер надвинулся раньше времени. Паркет поскрипывал, скрипели ящики, под руками шелестела бумага. Стеллаж возвышался непричастно и гордо, книги наблюдали за нами, каждый корешок, – они знали, куда пропали деньги, а мы нет. И люстра, и алоэ на подоконнике, и фотографии, с которых я и мама, чуть моложе нас нынешних, глядели не моргая, – они знали, где деньги, а мы нет.
По десятому кругу мама твердила, как подсчитывала квартплату и сразу после, еще не убрав квитанции, уложила в отдельный конверт все, что полагалось на машинку.
– Даже на отправку хватало… в тумбочку, кажется… но, может, в комод…
И я шел отодвигать тумбочку, а после комод – в надежде, что конверт сполз в щель и лежит на мягкой пыли тихо, как холоднокровное, – но ничего не находил.
– Представь, куда бы ты их положила сейчас? – допустил я, и мама морщила лоб и разводила руками.
В шкафу я проверил карманы пальто и курток, облазил ящики в ванной, все кухонные полки. Мама заглянула под ковер, под скатерть и даже в холодильник, откуда взяла помидор и съела без аппетита. Умаявшись, она плюхнулась на диван, хмель из нее вышел, румянец поблек, только мочки горели, которые она без конца терла – верный признак, что места себе не находит.
– Зачем они второй раз мыли руки?
Я слонялся от окна до стены, и казалось, что расстояние между ними все меньше.
– Как тебе этот Миша? Такой молчун, – с надеждой спросила мама.
Вспомнилось, как он порезался ножом, как лизнул палец и надолго зажал, чтоб остановить кровь; словом никому не обмолвился.
– Может, он взял? Я поговорю со Светиком – по-доброму, а она с ним.
Я неуверенно пожал плечами, и Миша кивнул мне хмуро из свежего, еще цветного воспоминания.
– Надо ромашки выпить, успокоиться. – И мама без надежды прибавила: – Нет, он хороший мальчик. Не понимаю, ничего не понимаю. И Светик за столом как будто глаза уводила. Позвонить ей? Они уже вернулись, больше часа прошло.
Солнце спустилось в дебри алоэ на подоконнике и светило оттуда, будто сквозь джунгли.
– Нет, займу. Купим эту машинку, купим.
Зазвонил телефон, мама кинулась к нему – может, одумались… может, случайно прихватили… Нет, ошиблись номером, просили прощения. В который раз я оживлял в памяти слова Миши, интонации, оттенки – пробовал их на прочность, нагнетал недоверие. Хоть бы немного подлости в нем нашлось, но вспоминалось, как мы носили стулья, как он стеснялся мерить штаны, как обвил руками колени, пока шли мультики.
– Без толку звонить, не пойман – не вор, – устало признала мама.
Далеко внизу, во дворе, березы суетились, словно продрогли на ветру – еще летнем, сухом и теплом. Ветер задувал через форточку.
– Да, теперь они сплавают по Волге. – Мама потерла руки и вдруг не выдержала, встала. – Нет, позвоню. Не дело так оставлять. Нельзя, нельзя.
Прихрамывая от усталости, она двинулась в коридор, затрещал диск телефона. Прижав трубку плечом к уху, мама держала записную книжку и рывками набирала номер. От меня она отвернулась, но к последней, седьмой цифре я успел подскочить и вжать клавишу отбоя. Решили отложить, прогуляться, вернуться и поискать еще, хотя уже негде было. Дожидаясь, пока мама обуется, я оглядел комнату: гвоздики белели в вазе, часы тикали, будь они неладны, – они знали, где деньги, а мы нет.
Стоило бы пойти в парк, но мы привычно двинулись к магазинам, откуда народ возвращался с сумками, – так же, домой, а не из дома, должны были идти мы, но сегодня все происходило неправильно. Я глядел в лица встречных и отводил глаза, будто извиняясь за непрошеные взгляды.
В витринах ларьков обжились сигареты и пиво, шоколадки, жвачки, презервативы. Прямо к стеклу клеили на скотч воблу – ближе к пиву. Поперек дороги вытянулся алый баннер какой-то новорожденной фирмы, точно призыв к революции. Ярче всего горел плакат у магазина видеоигр с рекламой «Денди», без которой мы с Мишей так горевали; слоган гласил: «Денди – новая реальность», только угол отклеился и первое слово не читалось.
И снова, как когда-то после моей гастроскопии, мы потерялись в этой «новой реальности», в этом воскресенье, в сомнениях насчет Светика с Мишей. Шли и не знали, не понимали, куда идти, зачем, где искать этот злосчастный конверт, а главное – звонить или нет… и мы шагали молча и не могли придумать ничего лучше.
Вскоре мы прошли мимо универмага, и мама глянула на его окна – там продавали стиральную машинку по взбиванию сливок для бабушки с дедом. «Купим, купим… – с хрустом, как следы на снегу, промялось в мыслях. – Не пойман – не вор…»
Рынок уже отгудел, прилавки накрывали брезентом. По сырой помойке разбрелись темные, как тени, бабушки. Крайним стоял прилавок с весами, пахло рыбой, на чаше поблескивала чешуя, а снизу красовался лист с заманчивым «Куплю доллары».
Когда вернулись домой, от солнца осталось ржавое пятно за полосой новостроек. Тонкие марлевые облака процеживали в небе редкие звезды. Не придумав никакого дела, я отправился мыть посуду. Обычно меня было не загнать к раковине, но мама так поникла, что хотелось помочь хоть чем-то. Ложки и вилки ощетинились из миски салата, сдавались одна за другой, переходили в лагерь чистой посуды, я тер их и слушал, не звонит ли мама, – специально оставил дверь открытой. Тарелки выскальзывали, уже вторая чудом не разбилась, а я шарил в уме по углам квартиры: «Где они могут лежать? Может, в мусоре? Мы смотрели мусорное ведро?»
Новая тарелка скользнула назад в раковину, захотелось разбить ее, и я представил: как в замедленном кино, она полетела бы вниз космическим телом, не спеша пошла трещинами от соприкосновения с полом и расползлась по нему ленивыми осколками. Зачарованный этой короткометражкой, я достал из воды тарелку, но вздрогнул и снова выронил.
– Нашла! Нашла! – летело из коридора под торопливые шаги.
Запыхавшись, багровая и босая, мама вошла в кухню с конвертом в руке, швырнула его на стол и без всякого удовольствия рассмеялась – плечи подрагивали, точно она плакала.
– Ты представляешь – в папке с квитанциями! Я все вместе туда уложила. Прям на столе папка лежала, посередине!
Мама упала на стул, просидела минуту, глядя то в окно, то на руки – и ни того ни другого не замечая. Громко тикали часы.
Вечером мы вышли на балкон с остатками шарлотки. В слабых огнях далеко за домами горел шпиль телебашни. Лавки опустели, фонари освещали пустую улицу и пустой тротуар, крошечный кот прогуливался вдоль стены, вынюхивая асфальт.
– В гости съездим к ним обязательно, – заверила мама, не сводя взгляда с остывающих крыш.
Она отпила чая, поежилась, будто проглотила кусок льда. Подобрав пальцем крошки шарлотки, поднесла их ко рту, но в последний момент замерла, стряхнула и сказала на выдохе:
– Таких бы дров наломали. Точно говорят – бог отвел.
Обычно я заезжал к папе в субботу – квартира у них с дедом была большая, трехкомнатная. Программа оставалась неизменной: поесть плова в исполнении деда, втроем прогуляться по парку с фотоаппаратом и до ночи осваивать видеокассеты, которые я добыл за неделю. Как-то нашу мужскую компанию разбавила Элла Леонидовна, друг семьи, и она несла нам – как Прометей нес огонь людям – биорезонансную диагностику организма.
И дед, и мы с папой ждали эту процедуру, как дети вечерних мультиков, – молча, с напряженными улыбками. Расселись, будто в первом ряду. Элла Леонидовна источала врачебную строгость, долго, аккуратно выкладывала приборы на стол, соединяла проводами, пока не ожили все стрелки датчиков; последними достала наушники.
– Как – еще раз – это называется? – уточнил папа.
– Био-ре-зо-нанс, – по слогам выговорила Элла Леонидовна.
Через час у деда начинался футбол. Чтобы не опоздать, он надел наушники первым и уложил руки на специальные металлические пластины – Элла Леонидовна протерла их ваткой. Полчаса полагалось сидеть молча, слушать тишину в особых наушниках, расслабиться – и доктора, и те, кто играют в докторов, всегда просят расслабиться. Изредка дед сверялся с часами, а так глядел в окно на купола церкви – солнце жгло позолоту, крест сиял ярче неба.
Диагноз деда мы и так знали – почки. По ним судьба отмерит, сколько ему осталось. Фактически на деде мы проверяли, верить «био-ре-зо-нансу» или нет. Вдобавок пару месяцев назад деду удалили желчный, а неделю спустя от утренней зарядки, на которую дед всегда делал ставку, разошлись швы – опять больница. Ему – бывшему первому секретарю Чимкентского и Актюбинского обкомов – врачи полагались в полном объеме, но пиетета к пожилой номенклатуре уже не было. Провожая до лифта бригаду и носилки с дедом, папа вещал о поднятой целине, о работе с Брежневым, о звезде Героя Труда, трех орденах Ленина и пяти Трудового Красного Знамени – врачи кивали, а дед махал на папу и матерился сквозь зубы.
Отдельной графой диагностики были властность и вспыльчивость – и наушники с пластинами нашли это все у бывшего первого секретаря. И пиелонефрит тоже. Мы с папой отдали должное аппаратуре Эллы Леонидовны.
Мишенью дедова характера была бабушка – лет десять как умерла, а вместе они прожили шестьдесят один. Ее, украинскую еврейку Марусю Лившиц – низенькую, сутулую, рано поседевшую женщину, – съел диабет. На кухне все полномочия были за ней, исключая дни, когда дед готовил плов по своим казахским канонам. Но схлопотать от него бабушка могла где и когда угодно. Как-то дед при мне сбил с ее головы шапку – не любил каракуль. А когда к очередному торжеству не удалось достать копченого палтуса, мы до вечера слушали, что «страна летит в ебеня… не налажено… снимать надо и сажать…».
Меня поражала фамилия Эллы Леонидовны – Джафарова. Стоило произнести ее, и возникало чувство, что вдалеке запел минарет… тысяча и одна ночь.
Элла Леонидовна Джафарова была статной неулыбчивой дамой. Ее серый костюм украшала сиреневая гвоздика, Элла Леонидовна носила его легко и привычно – двадцать лет служила в канцелярии ЦК, и стопки дедовских бумаг рядом с ней смотрелись бы уместнее датчиков с осциллографами. Но канцелярию в девяностые сменил биорезонанс.
Муж Эллы Леонидовны служил в Академии наук, тоже рядом с кадрами, с бумажным оборотом – и тоже наверняка держал в шкафу серый костюм. Умер недавно – желудок, о чем папа со своей хронической язвой говорил мрачно и деликатно.
Сам папа, пока дед жертвовал себя биорезонансу, пошел в магазин за подсолнечным маслом.
– Нерафинированное, – напутствовала Элла Леонидовна.
Салат, по ее мнению, следовало заправлять только так. И папа, и дед заливали огурцы с помидорами сметаной и ели ложками, но сегодня придется соответствовать новым стандартам.
Я вышел на балкон кухни, осмотрелся – пятый этаж против нашего с мамой пятнадцатого сильно проигрывал. Казалось, руку протяни – до всего дотянешься. Двор походил на лежанку гигантской собаки, только самой ее нигде не было. Посреди газона наметилась плешь, точно это собака промяла, песочница напоминала миску, пожелтевшая лавка – кость.
Внизу к подъезду шел папа: в жилетке и строгих брюках, в кроссовках и с многолетней полированной лысиной. Нога у папы была нетипично широкая. Если он находил подходящую обувь, покупал три пары – обычно кроссовки – и носил их с этими брюками, с костюмом, с пальто и дубленкой. И все равно, стоя у зеркала прихожей, папа спрашивал меня, как выглядит, – ему было не все равно.
Теперь они жили вдвоем с дедом. Женщины после развода с мамой папа не встретил и не искал – эту тему я обходил по самому большому радиусу. Обычно папа чеканил: «С женой должно повезти. Вот Юре повезло», – его брату. Жена слушала дядю Юру с чутким лицом студентки – поступала всегда по-своему, но исключительно внутри театра супружеского почтения. Лечить, кормить и собирать дядю Юру на поезд могла только она. Порой мне казалось, что она – биоробот, запрограммированный для него по трем законам робототехники, и на боку у нее провод со штепселем, а рядом с кроватью – розетка.
К ужину папа или брал книгу, или баловал меня рассказами – о Распутине, например, Григории Ефимовиче, как его убивали впятером. Мама в те же дни металась от Набокова к Булгакову, разом читала «Защиту Лужина» и «Великого канцлера». Последнего пересказывала – там, в этом несгораемом романе, правили черти, а на наших улицах один за другим отгремели два путча, и это тоже отдавало чертовщиной. Ясно помню вечер: прихожая, папа зашнуровывает ботинки, рядом дожидается его приятель, уже одетый, – едут к Белому дому с черным пятном. Мы с мамой остаемся у телевизора. Ночью возвращаются, рассказывают о танках, о свисте пуль – глаза у папы горят.
Теперь его глаза оживали, когда он пересказывал мемуары гениальных физиков. Даже на пенсии папа отвлекался от тучных формул термодинамики полупроводниковых соединений, только чтобы почитать, как теми же формулами полжизни занимались другие.
Вернувшись, папа тихо затворил дверь. Когда я вошел в прихожую, он уже стянул кроссовки, поманил меня и шепотом просил не оставлять его наедине с Эллой Леонидовной. В магазин он сбежал, чтобы не сидеть с ней, пока ее приборы сканируют деда. Меня не удивило, что в кухонном шкафу стояла наполовину полная бутыль такого же масла, нерафинированного.
Вслед за дедом на диагностику сел я. Полчаса тишины в наушниках, и биорезонанс отчитался насчет меня: задатки остеохондроза, дисбактериоза, бронхита и прочие перспективы.
Последним на пластины уложил руки папа. В наушниках и свитере он напоминал радиста, ожидающего радиограммы с Севера. К папе Элла Леонидовна была внимательна: еще раз протерла спиртом пластины, поправила на них папины руки, сама надела на него наушники и убедилась, что они сидят ровно.
– Расслабься, Валера.
Он пристально посмотрел на меня. Я кивнул и уставился в окно поверх домов – на те же церковные купола, которые часом раньше созерцал дед. Теперь они розовели, остывали в закате, кресты стояли с красным отливом, точно к сумеркам воспалились. Захотелось есть, и я вспомнил о бананах – тяжелые, сахарные, целая связка в холодильнике. Лет пять назад они были в дефиците – зеленые, терпкие, – мама выдавала на десерт строго один. Теперь ими завалили Москву, но по старой памяти я съедал за раз минимум два.
Через стену гремел футбольный матч деда, с годами телевизор становился громче, соседи жаловались, терпели.
Невыносимая скука. Наконец я одурел от нее, ноги сами подняли меня, увели на балкон. По пути я стащил из холодильника пару бананов, слопал их и кинул шкурки на козырек подъезда – это мой протест, – обе легли внизу, как морские звезды.
С балкона были видны окна всех трех комнат папиной квартиры. Дальняя пустовала, в средней дед досматривал матч – стены позеленели от футбольного поля на экране, послышался гром трибун – забили что-то долгожданное, дикторы ликовали, но дед не реагировал, доводил завод на часах. Из соседнего окна на меня глядел папа – голова в скобе наушников, взгляд прожигает тюль. Элла Леонидовна вещала ему что-то проникновенно, а на лице папы застыла мука, и я вспомнил, как он просил меня не оставлять их наедине.
Лет пятнадцать спустя, в дни похорон деда, папа осунулся, развинтились какие-то гайки – ходил как заводной, со всем соглашался. Лицо его отравил страх – детский, будто папа оказался в новом, непривычном ему мире.
Почки… жизнь деду отмерило по его почкам, и это была жизнь сквозь боль. До последнего он держался непримиримо. До последнего махал руками по утрам, тянул эспандер, готовил на выходных свой казахский плов. Для облегчения туалета врачи просили его ходить по-маленькому сидя, но сколько я ни видел деда – а он исправно забывал прикрыть дверь, – свои мучительные капли он выжимал стоя.
Папа и сам болел – желудок подводил его со времен первого брака, в котором он нажил язву, алименты и сына. Проснулась болячка, набирала сил. Вдобавок папе разом поставили катаракту и глаукому: смыкались ставни, картинка гасла по бокам и собиралась в центре, как в туннеле. На операцию он не решался, увольнения боялся еще больше и ходил в институт по отработанным ориентирам: тут переход наземный, дальше подземный – держаться слева, у ларьков, потом лестница, и наверху, за углом магазина, – в арку…
Еще сильнее у него обострился нюх. Как-то потеряли кусок сыра – папа по запаху нашел его в кармане пальто. Меня по приходе в гости он неизменно отправлял в ванную мыть ноги и выдавал чистые носки.
Я навещал папу по четвергам и, покидая офис, не сомневался – через час меня накормят до отвала, а в прихожей на подлокотнике кресла уже лежит пара носков.
Так было и сегодня: обнялись – как на работе? как на улице? дуй в ванную, вот носки.
А после все пошло не по плану.
– Помнишь Эллу Леонидовну? – почти извиняясь, спросил папа. – Зайдет в гости. Узнала, что ты будешь, и настояла.
Какая-то чудная у Эллы Леонидовны была фамилия, как из сказки.
– Джафарова, – напомнил папа, и сразу послышалась песня минарета.
– Вы с ней дружите?
– Звонит иногда. Больше родители наши дружили.
– Она еще обследует этими наушниками?
– Нет. В ЖЭКе бумажки перекладывает. И Саня, пожалуйста, не оставляй меня с ней одного. Очень тебя прошу. Любит она перейти на личное. Договорились?
– Что значит – на личное?
– Неважно. Просто сиди рядом.
Ладно, посижу.
Элла Леонидовна мало изменилась – в зауженном пиджаке, в платье по щиколотку, с плотно уложенными волосами, иссиня-черными. Папа в фартуке и тапочках явно проигрывал и так же явно не замечал этого.
Мы с Эллой Леонидовной пожали друг другу руки, я удостоился улыбки и радости, что «наконец снова встретились». Духами пахло даже для меня сладко, а у папы, наверное, в носу свербело. Сев на банкетку, Элла Леонидовна сняла сапоги, достала из сумки тапочки. Прежде чем покинуть прихожую, она замерла у портрета деда.
– Валера, отцу сколько было?
– Девяносто.
Я подумал, что вряд ли протяну столько. Уверен, все мы втроем так подумали.
Не зная о нашей традиции четвергов, Элла Леонидовна принесла пирог с капустой, и свеженькое папино жаркое ушло в тень. Когда сели, королева строгих костюмов с укоризной посмотрела на соседний дом и попросила зашторить окно:
– Не люблю, когда на меня смотрят.
Первую половину ужина они выспрашивали меня, чем живет современный офис и чем кормят в столовых. Ненадолго коснулись папиных болячек, о которых Элла Леонидовна знала на удивление много. Пирог убывал, жаркое прело под крышкой. Несколько раз папа придавливал мою ногу, напоминая об уговоре.
Вдруг Элла Леонидовна покашляла – подытожила этим все сказанное, уложила руки на стол, будто на пластины своего давнишнего биорезонанса, и заговорила по-новому, открыто, как говорит человек, убежденный в своей правоте. Первыми прозвучали слова «разумное предложение». Мы перестали жевать. Элла Леонидовна ждала от нас способности «мыслить трезво» и «дальновидности» – слова подобрались самые серьезные, а суть сводилась к тому, что по возрасту, по положению, по взглядам на жизнь и, главное, учитывая давнюю дружбу семей, им – Элле Леонидовне с папой – будет уместно жить вместе. В браке. Учитывая их годы, речь, конечно, не о чувствах и прочих тонких материях.
Я глянул на папу и лишний раз уверился, что ему в его без малого семьдесят упрямо хочется именно этих материй.
Везде Элла Леонидовна наметила фронт работ и всюду была права. Квартира большая – с уборкой папа не справляется, любые коммунальные дрязги для него – пытка, а жареное мясо – не лучшая диета. Докторов надо искать, умасливать и за папой следить, чтобы вовремя пил, колол и капал, что назначают. И катаракта операции поддается, надо его убедить, или через пару лет туннель упрется в стену. Не было сомнений – все это пойдет папе на пользу, сам он ничего не переменит, а я – тот еще помощник раз в неделю по четвергам.
Я слушал как под гипнозом и понимал, что сегодня Элла Леонидовна говорит именно со мной, а папа сидит рядом, как ребенок, которого привели к врачу. И он молчал и опускал глаза, как все дети от неприятного разговора, который Элла Леонидовна, вероятно, заводила не в первый раз – вот что значило «перейти на личное», вот почему мне полагалось сидеть рядом.
И я сидел и видел в Элле Леонидовне жену дяди Юры, с которой ему так повезло, по убеждению папы. Три закона робототехники… провод в боку, розетка у кровати… Теперь наконец могло повезти папе.
Часом позже мы прощались в прихожей. Элла Леонидовна одевалась медленно, с достоинством, вжикнула молниями сапог, спрятала в сумку тапочки. От предложения проводить отказалась. Стряхивая с острого плеча пыль, она увидела меня в зеркале – обошлись без улыбок. Напоследок еще раз глянула на портрет деда со словами:
– Какой был человек.
Прозрачным, как полагается призракам, дед вышел из своей комнаты попрощаться с Эллой Леонидовной. Я сомневался, что дед одобрил бы ее предложение.
В том, что он годами ходил от бабушки налево, со страстными неугасающими переписками, тайны не было. Он был видный, хорош собой, да на такой должности, да в послевоенные годы, а бабушка растеряла красоту быстро, точно и не было, незаметной стала, неслышной. О разводе, впрочем, и речи не шло – ни деду, ни ей он был ни к чему, тут царило согласие.
Дед покивал Элле Леонидовне, постоял руки в боки и бесшумно отчалил к себе… на секунду я услышал рев трибун из телевизора – и все стихло.
Когда дверь за Эллой Леонидовной захлопнулась, мы разом выдохнули. Папа провел рукой по лбу и пошел в туалет, я – на кухонный балкон. По улице растекался фонарный свет. Двор по-прежнему напоминал лежанку собаки – огромной, приходящей сюда к ночи поесть из песочницы и выспаться. Машины вдоль дороги выстроились крошечные – собаки любят натаскать к себе хозяйских игрушек.
Вскоре двор пересекла Элла Леонидовна. Она о собаке ничего не знала… она во всем была права.
Вернулся папа, снял с жаркого крышку, достал нам обоим чистые тарелки. Готов поклясться, он ждал этого все время, пока мы поедали пирог его несостоявшейся невесты. И тут на улице разразился салют, прямо во дворе – может, кто-то сегодня все-таки договорился насчет совместной жизни. Окно осталось занавешенным. Папа кинулся к шторе: тянет – она не кончается, убрал наконец – за ней тюль, пока пробрался к окну, праздник стих. Плюнул, обматерил весь свет. Как я тогда смеялся.
До девятого класса я проводил лето у деда с бабушкой. Но к первым числам июня меня только собирали в деревню, а Ярик – мой двоюродный брат, сын дяди Толи, – уже скучал там неделю-две. Как-то, чтобы развеять тоску Ярика, бабушка повезла его в райцентр, в музыкальный театр «Фуга».
Брат слышал музыку даже в тишине сельского сортира: напевал что-то, отстукивал, за плечами его неизменно трудился невидимый оркестр. К «Фуге» брата приодели, купили сандалии – старые отойдут мне, я на два года младше. И сейчас, вынимая бумагу из новеньких ботинок, я представляю, что прежде их носил Ярик.
«Фуга» покорила его смычком. Скрипач пилил скрипку, казалось, распилит, а она пела от боли. Ярика усадили в первом ряду, и при виде смычка он потерял волю, хотел стащить после представления, но поймали за руку. На обратной дороге бабушка томила внука молчанием. За ужином он уверял деда, что хотел лишь коснуться, лишь подержать – трость с натянутым конским волосом заворожила Ярика.
Два года разницы между нами ощущались слабо, отличий и без того хватало: я – «городская крыса», доверчивая, болявая, а Ярик – приличный южный человек, хитрый, проворный. Будь я на два года старше, ничего бы не изменилось.
Он жил в нескольких часах пути от деревни. Мне из Москвы было ехать двое суток: поездом, электричкой, автобусом. Я приезжал в другой мир, Ярик оставался в своем.
Каждое лето мы с ним встречались как заново, чтобы тут же выяснить, что он по-прежнему толковее и шустрее. За это Ярика любил дед, а меня, для равновесия, – бабушка. Сельскую ребятню брат водил за нос, умел обещать вполсилы и так же со всем соглашаться, ничем себя не обязывая. Местные уважали это. Я первое время верил всему, потом, обжегшись, – ни слову. На пике моего доверия Ярик хвастался, как обладал одноклассницами в опустевшем классе во время дежурства по мытью полов.
Чего Ярик не умел, так это проигрывать в карты. Я неплохо считал их и к концу игры знал, что у кого на руках, бабушка мухлевала и выигрывала с одними шестерками – Ярик частенько оставался в дураках, и я наблюдал, как она успокаивает его, манит назад, за стол. Обиду он переваривал дольше, чем змея мышь, и бабушка сокрушалась, что внук растет нервный из-за деда-эпилептика по линии невестки.
Когда я приехал в деревню, Ярик изнывал, ждал вестей от мамы – его документы подали в музыкальную школу, и со дня на день решался вопрос зачисления. Вечерами дед ходил на почту звонить им домой; дожидаясь его, брат обкусывал ногти, психовал, убегал со двора.
Новостей не было.
Вчера мы с горя умяли целый арбуз – сидели, копили мочу, кто дольше высидит. Ярик отличился. В начале лета бабушка выделила нам по огуречной грядке, чтоб поливали и пропалывали. Чья первая зацветет, того и победа. Мне, дураку, бабушка шепнула полить грядку оставшимся арбузным соком – неплохим удобрением, но Ярик нас подслушал – вышел на огород и помочился на мои огурцы.
Через минуту, на крик, из окон выглядывали соседи. В меня летело, что я «городская крыса», Ярик узнал, что его среда обитания – «занюханная пердь». Бабушка обошла его с фланга, влепила по уху, он разревелся и до вечера сбежал в сад.
Утром обе наши простыни повисли во дворе с желтыми пятнами вроде территорий на контурных картах – проклятый арбуз. В мирное время, после завтрака, мы с братом вместе шли в туалет – негласный ритуал, что-то первобытное. Пока один сидел в высокой дощатой будке, другой расхаживал вокруг, травил байки, потом менялись. В такой обстановке я и наслушался об амурных делах Ярика. Сегодня, сидя на стульчаке, я поглядывал из щели будки, как из окопа, – в поисках неприятеля. Уверен, он вел себя так же.
Час мы слонялись кто где и встретились по разные стороны сетки, ограждающей загон с птицей. Здесь же стояла наша единственная вишня, грозди переспели, набухли. Я не понимал прелести вишни, когда есть черешня, а Ярик любил эту кислятину. Ну, я и угостил его – набрал полную горсть и с размаху швырнул через сетку. Брат как раз нарядился в свеженькую тельняшку.
«Сука мелкая!» – гремело в пыли погони. Кое-как нас вернули во двор, бабушка привязала обоих к стульям, судила: обвинения, защита – все как у взрослых. Замызганный вишневым соком, точно в крови, Ярик сидел надувшись, говорил сквозь зубы. Устав от нас, бабушка вынесла приговор. Мы отправились к хлеву, где дед выдал каждому по ведру зеленого, невыносимо воняющего свиного дерьма. Требовалось пройти через огород к помойке, не задев ногой даже ободка ведра, не говоря уже о том, чтобы каплю пролить на сандалии.
Когда мы вернулись во двор, бабушка причитала с соседкой насчет деда-эпилептика – как бы не передалось Ярику, нервы у внука ни к черту. Услышав ее, он швырнул пустое ведро в забор – выразил полное неуважение суду.
К обеду Ярик угомонился, иначе его могли отлучить от нашей главной радости – сериала «Спрут». Мы знали, что это последняя серия, но не знали, что в конце ее комиссара Каттани убьют. Сколько было слез. Зареванные, пряча лица, мы разошлись по углам двора. Я знал, что Ярик выхаживает горе и думает о том, что я тоже плачу и думаю о нем. Смерть комиссара от рук сицилийской мафии невольно примирила нас.
Часом позже бабушка велела мне брать Ярика и идти на пруд. Я нашел брата в кладовке, у этажерки с книгами – он листал медицинский справочник, картинки там попадались жуткие. Увидев меня, брат так резко его захлопнул, что смял страницу, я услышал ее хруст через всю комнату.
С удочками, на берегу, мы окончательно помирились, даже плохой клев не печалил. Оставив ловлю, Ярик развлекал меня, демонстрируя «поплавки». Тут имела место хореография. «Показать поплавок» значило вынырнуть на поверхность без трусов, одним своим первичным половым признаком – это классический вариант. Вынырнуть кверху задом с демонстрацией тех же признаков – «поплавок с грузилом». Высший пилотаж – помочиться над гладью пруда тонкой хрустальной дугой из одинокого краника, за это полагались овации.
Десяток карасей мы поймали, бабушка обваляла их в муке, было вкусно. Сытый, Ярик отправился на улицу ждать возвращения деда с почты, а я наведался к этажерке с книгами, достал медицинский справочник, нашел замятую страницу – в конце, на букве Э. Весь разворот был посвящен эпилепсии. На картинке одна рука разжимала зубы толстым карандашом, другая – тянула из глотки язык, пояснялось, что он может запасть к гортани и перекрыть дыхание.
Тем временем на улице Ярик ходил колесом вокруг деда – взяли его в музыкальную школу, взяли.
Бабушка даже разрешила деду спуститься в погреб. Захмелев, он снова и снова повторял, как уже хотел вешать трубку – и тут дозвонился до мамы Ярика. От деда пахло вином и бензином, с почты его подвез сосед на «Иже» с коляской. Счастливые, мы с братом полезли на макушку ореха, и Ярик достал папиросы, что стащил у деда – тот не курил, но хранил для гостей. О том, что я нашел в справочнике замятую страницу на букву Э, решил не вспоминать. Ярик наверняка предвкушал, что теперь коснется смычка, и об этом, о самом личном, я тоже решил молчать. Долька солнца краснела поверх горизонта, и мы глядели на нее сквозь беспокойную листву. Главным шиком было прикурить не со спички, а лупой – собрать пучок света на кончике папиросы. И Ярик прикурил мне остатками солнца.
Лет десять минуло. Однушка, пятнадцатый этаж…
Шел май, надо мной висела сессия третьего курса, из всех экзаменов осталась теория вероятности – самый страшный. Московские улицы прогрелись, вечерами дома остывали и потрескивали… так казалось. За ночь я выпивал бутылку минералки. До завтрака не курил – первую сигарету позволял себе у дверей института. Сигареты и наушники с плеером – две вещи, которые я проверял перед выходом и держал в одном кармане. За разряженный плеер я ненавидел себя, грыз, уничтожал.
Пришла суббота. Спать я планировал вволю, минералку еще ночью высосал. Заглянув в комнату, мама первым делом отвела занавеску и открыла форточку, а потом уже сунула мне телефон со словами:
– Вставай. Это Ярик, он на вокзале.
В трубке зазвучали родные интонации, особенно это «Саааня» с тягучим южным «а». «Шо, как ты?» – вместо того, чтобы сразу к делу. «У вас холодно», – при нашем столичном майском зное. «Я на Казанском», – озвучил наконец.
Мама весь разговор стояла в дверях – ухом к комнате, дыша из коридора.
«В зале ожидания… – пояснил Ярик, – с вещами…»
Договорились, что будет ждать меня в самом центре. Мама выдала мне банан в дорогу и сумку на всякий случай.
– Тележку возьми, он же с вещами. Я всегда брала тележку.
– Сколько там вещей, он один. – Я накинул джинсовку, отпер дверь и выскочил с сумкой и бананом под мышкой. Терпеть не могу уходить в спешке.
– У вас же опен-эйр сегодня, вечеринка ваша, – напомнила мама, словно я мог забыть об этом.
В обед надо отбыть на встречу к ребятам, теперь придется и Ярика прихватить. Нам чертовски повезло, что он приехал рано утром – пока еще было время на непредвиденные хлопоты.
Лишь у метро я сунул руку в карман и чередой кадров вспомнил, как вечером ставил плеер на зарядку. Там он меня и ждал, с проводом в боку, а в кармане лежали только сигареты – зажигалку я кладу прямо в пачку. Ушлепок. Ненавижу уходить в спешке.
С началом девяностых из всех стройматериалов в деревне остался саман – самодельные кирпичи из глины, соломы, шелухи зерна и навоза. Продукт в высшей степени экологичный. И был цемент, но это постарайся найди.
А работа на всем юге пропала, и не так чтобы это происходило от года к году, от месяца к месяцу – дядя Толя с женой уверяли, что получили расчет в один день. Оба порознь шли домой, как пьяные. Всех вокруг заразило смятение, все рыскали, висели на телефонах, сбывали за копейки добро, уезжали. Единицы преуспели – те, кто с деловой жилкой. Простой водитель ехал за рублем на Север и вдруг видел там, в Сургуте, баснословные цены на шубы – тогда его жена закупала их в Турции и везла в Сургут. Несколько лет поездишь и строишь дом, но это если есть жилка. Это после видно, что схема простая до зевоты – сразу ее разглядеть рядовому трудяге было против природы. Перестройка это исправила.
С квалификацией сварщика дядя Толя работал в автобусном парке, Софа – на заводе пресс-форм. Когда все в одночасье схлопнулось, Толя запил, а Софа с парой подруг нашли у себя эту жилку и стали мотаться в Турцию челноками. Хуже всего дело обстояло с таможней – давила любую торговлю, с бандитами по обе стороны договориться оказалось легче. Как-то половину сезонной выручки отдали за просроченную визу. В другой раз деньги украла напарница – боевой товарищ с тем же ворохом тряпок в тех же клетчатых сумках. Кто повыше и помоложе – ходили живыми манекенами по пляжам Стамбула в шубах. Платили за это больше, но от жары болело сердце, единицы выдерживали.
К Ярику новая эпоха пришла тем летом, когда его зачислили в музыкальную школу. Занятия не состоялись, в августе распустили и набор, и весь учебный состав. Даже обычную школу Ярик не окончил, аттестата не получил, обошелся паспортом. Пометавшись пару лет от одной сезонной работы к другой, оголодав от бедности и разучившись строить планы, Ярик стал челноком вместе с мамой. Как-то Софа обмолвилась, что из-за проблем с документами Ярик неделю просидел в турецкой тюрьме – вышел живой, невредимый, но говорить об этой неделе избегал.
В зале ожидания Казанского вокзала первым делом смотрят на потолок – роспись и лепнина забирают минимум секунд десять. Я не был исключением, потом уже опустил взгляд и увидел Ярика, он забрался на постамент между рядами кресел и махал мне – взрослый матерый дядька. Позже он признался, что отчаялся ждать, думал, дороги от силы на час – а я не поехал встречать его. Через час мы только из метро вышли и встали в хвост очереди на маршрутку, даже объяснять ничего не пришлось о московских дистанциях.
Сумки Ярика заняли все руки.
– Я думал, ты с тележкой будешь. – Он улыбнулся, почесал шею. – Встречают с тележками.
Лицо брата расчертили морщины, особенно у глаз, все оно прокоптилось загаром, в щетине наметилась седина. Дожидаясь маршрутку, мы выкурили по сигарете. Ничего Ярик не напевал, не отстукивал каблуком, как прежде, – стоял влитой, быстрым чутким взглядом перебирал городские лица. В маршрутке он оглядел публику, как смотрят на полки магазина, после протер кружок в пыли окна и, кажется, впервые за утро перевел дух. А я пялился на его ботинки, не мог отвести глаз – классические черные туфли с широкими тупыми носами. Очень дешевые. Я смотрел на них и гадал, на сколько он приехал – неделя, месяц? Явно не от хорошей жизни он аж до нас добрался.
У подъезда мы выкурили еще по одной. Я покосился на наши окна, мама и с пятнадцатого этажа могла углядеть нас.
– Сколько проводов, Саня. Как птицы летают? – Ярик разглядывал мачту связи.
Опять это «Саааня» – протяжное южное «а».
Дома мы первым делом взялись за его ноги – все в мозолях и водянках. Мама развернула на кухне лазарет и попутно стала вызнавать у Ярика все, о чем я не решался спросить. Брат и сам не знал, сколько пробудет у нас: работу обещали, но надо звонить, вызнавать, что и как. Он стал еще хитрее и скрытнее. Мама твердила о строительстве, туда бы податься, но Ярик уже побывал на стройке, нажил опыт отмороженных рук, деспота-бригадира и недоплаты.
Зайдя в комнату, он встал у моего стола, постучал ногой по системному блоку:
– Саня, играешь на компе? – и спросил, не дожидаясь ответа: – Саня, девочка есть?
Я покачал головой.
– Это из-за него. – И брат еще раз пнул системник. – Шо, как папа?
– Более-менее, с дедом живет.
Ярик хмыкнул, упер кулаки в бока.
– Да, Саня, повезло нам с батьками.
И я вспомнил кулак дяди Толи: на каждом пальце по синей букве и посреди кисти такое же синее солнце в лучах, похожее на транспортир.
Мама постелила Ярику на кухне, раскладушка умещалась вдоль окна, батареи уже не топили. Он присел, смял в руке угол одеяла, вдохнул:
– Как пахнет…
Между тем наступил полдень, а весь день был расписан задолго до начала недели. Уже в апреле я твердо знал, как проведу эту субботу, копил эйфорию, подбил друзей – Витька́ с Петей, – объяснил маме, что вечеринка под открытым небом называется опен-эйр и таких мероприятий все, кто в теме, ждут по полгода. А я был в теме – зря, что ли, не мог жить без плеера. Вдобавок вечеринка бесплатная, а значит, большая. В кои-то веки столица расщедрилась, позволила устроить шабаш в крошечном парке в черте города, рядом с улицей 1905 года.
Ярик выслушал меня без эмоций.
– Прикольно, Саня. Сгоняем, потом.
Выяснилось, что отдыхать ему некогда – надо ехать покупать что-то.
– Лампу ультрафиолетовую и удобрения. В нашей занюханной перди ничего не достать.
Брат отвезет покупки по пути своего маршрута, получит копейку. Мне полагалось помочь в поиске магазина, адрес имелся, но я тихо бунтовал:
– Именно сегодня? Именно сейчас?!
– Лучше сегодня, да.
Решили уже оттуда прямиком ехать на мой праздник жизни. Я не нашел слов описать Ярику важность мероприятия – слова летели мимо него пустые, прозрачные. Перед выходом он основательно, до тусклого свинцового блеска, натер туфли тряпочкой. Мы с мамой предложили ему мои прошлогодние кеды, вполне приличные, – отказался.
Снова полтора часа ушло, пока мы нашли на другом конце Москвы нужный козырек с вывеской: «ВИТАМИНКА. Все для сада и огорода». Вглубь цоколя спускалась лесенка. Закурили. Сунув руку за пачкой, я привычно, уже без горечи, отметил, что плеер по-прежнему дома. Сигарету Ярик держал в кулаке фильтром наружу и постоянно сплевывал, сел на корточки, спросил, не сводя глаз с дороги:
– Саня, ты каждый день столько на метро ездишь? Рехнуться можно.
Ламп он купил аж четыре, здоровенных, по метру каждая. Пакет удобрений весил пять кило и был размером с дорожную сумку, увидев его – оранжевый, с улыбчивой глазастой редиской на этикетке, – я опять вспомнил о тележке. Моя вечеринка к этому часу уже гремела, меня уже ждали, обзвонились, наверно.
– Саня, я думал, они меньше. – Брат виновато смерил взглядом лампы. Врал он все, врал. – Дома кинем их – и сразу к твоим.
И еще полтора часа, почти два – маршрутки в выходные ходили реже и набивались под завязку. Кое-как мы разместили наш садоводческий инвентарь под креслами, попутчики глядели с пониманием, точно все ехали окучивать грядки. Ярик всю дорогу глядел в окно: один наушник сидел у него в ухе, другой болтался на груди, готов поклясться – в них было тихо. Плевать ему было на музыку.
Дома мама с порога сообщила, что скоро за ней заедет Артур и что Витек с Петей звонили трижды – нашли где-то там городской, мобильных у нас еще не водилось. Месяц ажиотажа, и вот я даже трубку не беру. Чревато.
Зато у телефона сел Ярик, довольный, обстоятельный, размовлял на южном наречии. Вечеринка моя была на расстоянии полутора часов и уже в разгаре, звонить некуда, деньги на такси мама дала бы, но мы никогда не брали такси – не хотелось просить об этом. И Артур, наверно, мог бы докинуть нас, но и об этом просить не хотелось. А хотелось ругаться с Яриком. Все у него шло путем, а у меня под откос. Выйдя на балкон, я глядел на улицу цепным псом – сам не знал, чего хочу, проклятая слепая зона.
– Шо, погнали, Саня? – минутой позже спросил брат, облокотившись о перила балкона, и я по голосу понял, как он устал от суток в поезде и от наших садоводческих разъездов. Капризами для него были эти киловатты басов в центре города, но ради младшего брата – готов.
И тогда я сам охладел, понял, что давно уже не хочу на вечеринку. Ярик прочел в моем лице перемену, а я прочел в его лице, что он разглядел в моем.
В магазине мы отобрали двух толстых зеленоватых карпов. Решетку и тарелки я взял из дома, мангал с углем хотел купить, но Ярик заверил, что очаг наладит.
Солнце село на шапки сосен, когда мы вышли к реке. Она тянулась поперек леса за нашим микрорайоном – днем терялась в листве, а вечером, с балкона, я хорошо видел, как по воде разливается теплый закатный блик. Кое-где вдоль берега стоял камыш, добавлял колорита пляжу. К лету на песке разлягутся тела, не устроившие себе двух недель в Турции, будут набирать загар, пить, блевать, будет орать бесконечная песня «Русского радио», горы мусора скопятся к сентябрю в заводях камыша.
Костер Ярик разжег быстрее, чем я разобрал сумки. Он же разделал рыбу и обвалял в муке. Руки у него были быстрые, умелые против моих – ничего не изменилось с деревенских лет. Вскоре мы расселись по пенькам и уплетали молча, отхватывая горячие жирные куски, дуя на них, глотая, не успевая жевать.
– Помнишь карасей у бабушки? – Брат подмигнул и облизал пальцы.
Пива взяли по две бутылки каждому, первая пара уже кончилась. Я сунул обе в пустой пакет и только теперь, сытый, захмелевший, уставился на реку, сейчас она особенно напоминала наш деревенский пруд. Вкус рыбы, ветер с воды – все одно к одному, – я бы не удивился, если б за лесом на том берегу пряталась наша деревня. И черт дернул меня сказать:
– Помнишь, ты хотел стащить смычок? Как тот театр назывался, музыкальный?
– «Фуга».
– Точно, «Фуга». И в школу ты тогда уже не попал, музыкальную, – добавил я и сразу пожалел.
К сумеркам макушки сосен осветило последнее солнце, словно там, вверху, воздух еще остался, а у земли весь кончился. Ветер прокатился по камышу. Ярик поежился, не мог согреться в Москве, поскреб этикетку на бутылке, смял крышку.
– Не, Саня, одно занятие в музыкалке было. – Он поднял палец. – Смычок я потрогал.
Музыкальная школа закрылась, но учителя развернули частные уроки в подсобках, и население худо-бедно потекло – кто не оставил надежд, что жизнь наладится. К Фае Аркадьевне – сухой астеничной старушке с седым каре – шли на сольфеджио. Многих она учила во втором поколении, родители помнили ее утомительное «еще разок и внятнее», пока осваивали гаммы. Была за ней странность. Порой Фая Аркадьевна застывала и слепо глядела сквозь нотный стан и стены, как кукла, только веко подрагивало и каблук постукивал о паркет на манер метронома. Через секунду возвращалась как ни в чем не бывало, годами над ней хихикали.
С сентября она тянула пяток старых учеников и столько же взяла новых – молодую поросль, в их число угодил Ярик. К первому занятию его просили об одном – ничего не трогать. Комната для уроков была заставлена инструментами, которые не уместились в кладовке. Во второй половине дня до окна добиралось солнце, по стенам и потолку рассыпались блики – медь духовых сияла и, казалось, звенела чуть слышно от своего блеска. Углы заняли литавры. Контрабас теснил к двери пару виолончелей. Посреди комнаты чернел рояль – рабочее место Фаи Аркадьевны, в его лак можно было смотреть как в зеркало. У окна памятником всему изящному возвышалась арфа.
Смычки висели под скрипками. Смычки Ярик увидел первыми, потом уже проявилась медь духовых и прочая роскошь, и сама Фая Аркадьевна с улыбкой, в которой он насчитал два скола на зубах и подумал, что мама права: и раньше тут копейки платили, а теперь и того не стало.
– Садись, Чайковский. – Фая Аркадьевна кивнула на табурет у рояля.
Урок она начала короткой звучной партией, от которой у Ярика дух захватило – тяжелый, как мешок цемента, он смотрел на пальцы Фаи Аркадьевны и хотел одного – уметь так же, даже о смычке забыл. Когда настал его черед уложить руки на клавиши, все оказалось не так воздушно. Ноты взлетали и рассыпались в труху, после каждого занятия Фая Аркадьевна, наверное, горы этого мусора выметала – мелкого, неказистого.
День стоял ясный, к концу урока солнце добралось до окна, от духовой секции разлетелись блики, и парочка брызнула на лицо Фае Аркадьевне. Вдруг она оцепенела, стала неподвижна, как арфа, только дрожал каблук. «То самое!» – смекнул Ярик – как и предупреждали. Повисло тихое мычание, он даже подумал, что Фая Аркадьевна подбирает мотив… как вдруг она отмерла, подняла брови и пару раз свела пальцы в кулаки, точно замерзла.
К концу урока Ярик с ненавистью смотрел на свои руки и на себя в отражении рояля – рубашка липла к спине, воротник душил. До конца оставались минуты, первая гамма с горем пополам была освоена, солнце прошагало по духовым к контрабасу с виолончелями, добралось до Ярика, слепило один глаз.
Следовало в последний раз отработать гамму, и Фая Аркадьевна обещала присоединиться – освежить верхними октавами. Луч коснулся ее лица как раз, когда она занесла руки над клавишами, когда ее нога легла на педаль, и последняя нота потянулась каплей меда. Тут уже полагалось зазвенеть верхним октавам Фаи Аркадьевны, но прогремел удар – громкий, абсолютно фальшивый. Она обрушила обе руки на клавиши и зажала все, что попало под окостеневшие пальцы. Всю ее точно колотило под током, нога скакала на педали, лицо тянула судорога. Фая Аркадьевна уже хрипела, уже валилась вбок и, пока падала, деревянной рукой оборвала половину струн на арфе.
Когда Ярик вскочил, бедняга уже качалась на полу в спазмах, будто лежа на воде. С каждой волной хрипы делались тише, забирались все глубже в глотку.
И тут все встало на места, точно солнце из окна осветило мысли: эти залипания Фаи Аркадьевны, стеклянный взгляд, дрожь каблука и сколы на зубах… ну конечно, сколы на зубах – ведь это все про эпилепсию. Это приступ! Прямо сейчас! Пошарив взглядом вокруг, Ярик увидел на стене смычок, сорвал его – невесомый, невинный, протиснул меж зубами Фаи Аркадьевны. Лак дерева прочертили царапины, из глотки валила пена. Тогда, набравшись духу и не вынимая смычка, Ярик сунул пальцы в открытый рот, нащупал то, что больше всего напоминало язык, и потянул наружу.
Разбегаясь по глади реки, ветер влетал в камыш, как футбольный мяч в ворота. К нам он взбирался, уже растеряв силу, – качал слабое пламя и задул-таки. Ярик поднял воротник, с минуту кидал в костер ветки, тоже дул на них, как прогневанный бог на землю. Кое-как дымок потянулся.
– Саня, в Москве всегда так холодно?
Брат допил второе пиво, выцедил на язык последние капли. В моей бутылке еще плескалось, но вместо нее я представлял измызганный смычок – борозды царапин на лакированном дереве легли резким росчерком.
– Холодно? Наверное. – Я отсел от костра и примостился рядом с Яриком на корточки.
Мы смотрели друг на друга пристально, долго. Я испытывал его, хотя и без того все было ясно с этой постановкой в далекой дивной музыкальной кладовой. Медленно, против воли Ярик расплылся в улыбке, пытался спрятать ее и не мог.
– Неплохой заход. – Я похлопал его по плечу. – Двинутая старуха, духовая секция, все блестит, луч солнца, блевотина… Ты, конечно, тот еще враль. Ничего не изменилось. И все на чистом глазу. В кино бы тебя снимать, Ярик. Сам придумал?
– А шо, сложно? – Он смеялся в голос.
Я вспомнил медицинский справочник – самый толстый корешок на этажерке в деревне, вспомнил замятую страницу на букве Э и весь тот день: горсть вишен, брошенную через сетку… смерть комиссара Каттани… папиросу на макушке ореха и как солнце наполнило лупу в руке Ярика. Я не стал говорить о букве Э. И сосны на том берегу молчали вместе со мной, отражаясь в воде черным дымом. Таким же непроглядно черным по вечерам стоял посреди деревенского двора наш орех, макушка поднималась выше крыши. Ближе к вечеру курить на нем было опасно – становились видны угольки папирос.
Ярик достал сигарету, повертел в пальцах, сказал куда-то вниз между нами:
– Саня, я завтра уеду.
– Уже?! – Тоска накрыла меня. Это растерянное «уже» всегда лишнее. Важно успеть не сказать его.
Одна за другой на посадку зашли две утки, и реку прочертили белые следы на воде.
– Да, Саня. Я звонил, ребята ждут. Опять на Казанский. Лампы эти свезу, будет немного деньжат. – Он сунул в рот сигарету, почиркал зажигалкой, но газ кончился, и я полез за своей. – Проводишь меня?
– Конечно. Так ты назад, домой?
– Нет, на Север, там ребята наши. Осяду у них.
Ярик сплюнул. В песчаной ямке уже обжилось поселение его плевков.
– Буду торговать, Саня. Купил-продал. Посмотрим. На стройку я не вернусь и в челноки – не дай боже. Буду торговать. На стройке спиваются. Цемент по жаре таскать – это иначе как с бутылкой не вывезешь. Мама твоя не понимает. Там к вечеру все под мухой. Батя всегда синий был. Всегда. А челноков грабят, сажают – мне недели хватило. Неделя турецкой тюрьмы снимает вопросы. Никаких больше прорабов и границ. В жопу.
И моя зажигалка не горела, а я уже сунул сигарету в зубы – пришлось вынуть. Всего расхотелось напрочь, даже курить. Увидев это, Ярик покачал головой:
– Саня, Саня… нема школы жизни?
Сложив веточку, как пинцет, он взял из костра уголек и прикурил нам обоим.
В школе меня задержали: собрание, уборка… а всего третий класс. Марина Алексеевна была недовольна чистотой полов. «Углы! Главное пройтись по углам, а ты елозишь посередине», – звучало в голове всю дорогу домой, и снизу, из сердца, видимо, поднималось в ответ: «Я с детства не любил овал! Я с детства угол рисовал!» Домой явился голодный и злой. Поганая школа.
Сегодня мама обещала вернуться раньше, взять меня в помощь на почту – пришла посылка из деревни. Сев за папин стол к телефону, я позвонил в НИИ маме, с треском диск отскочил назад семь раз, ее позвали, «я дома», «хорошо, тефтели, уроки, не забудь про почту вечером».
Папы дома не было и быть не могло – месяц как съехал, – хотел наведаться за вещами, но все откладывал. В субботу, уже наверняка, обещал нагрянуть – перебрать свои тумбочки. Мама отлучится по магазинам. Я как нейтральная сторона останусь дома. Подбадривать папу не стоит – это выдаст общее уныние. Самым идиотским образом я стану изображать штиль в грозу. Слава богу, театр абсурда наступит только в субботу, а шла среда.
Кастрюля с тефтелями ждала меня на плите, но я отложил обед и достал из папиной тумбочки ключ – маленький, как все секретные ключики, – и распахнул дверцы шкафа под книжными полками. Тут тоже были книги, но какие…
Если открытые полки наполнила «Библиотека всемирной литературы» и прочий вековой хлам, то закрытый шкаф таил сокровища – и первым из них были крупные, отпечатанные на желтой бумаге не книги даже, а журналы о сексе. Что ни разворот – картинка и сопроводительный абзац. Даже при моей хронической тройке по русскому я находил в этих текстах ошибки. Чаще прочего внимание уделялось дыханию, мелькало слово «подход», точно к штанге, а силы следовало беречь, чтобы «интенсивно» вкладываться в финале «дистанции». В уме эти тексты озвучивал футбольный комментатор: подача, еще, голевой, трибуны ликуют.
Зато картинки удались – большие, бесстыдные. Все, что меня интересовало, художник исполнил в деталях, хорошо поставленной рукой.
И я достал запретный плод. Алым ажурным шрифтом обложку украсило: «Радость секса». Внизу, шрифтом попроще, пояснялось: «Книга о премудростях любви». Раскрыл, тефтели подождут… а из прихожей уже скрипел ключ в замочной скважине: два поворота, щелчок, ручка опустилась, дверь открылась.
– Саня, ты дома?
Папа.
«Да ладно?! Нет! Нет-нет, меня нету», – подумал я в ответ, прячась с проклятым плодом под стол – широкий, буквой П, с двумя тумбочками по бокам, – я еле уместился за правой, в углу, чудом успел, как папа зашел в комнату.
Минуту он стоял у окна, созерцал, потом сходил за сумкой и вернулся за стол. Я мог бы дотянуться до его ноги, потрогать палец – розовый в дырке носка.
Папа не захотел ждать субботы, не захотел лишний раз созваниваться с мамой, а явился, когда ее не будет наверняка. И сына думал застать – двух зайцев разом. Но меня не оказалось дома… должно быть, меня задержали в школе… или я гуляю… прости, пап.
Родился папа в Алма-Ате. Дед был первый секретарь Чимкентского и Актюбинского обкомов, коммунист, передовик, депутат, человек, поднимавший целину с Брежневым, – перечислил бы папа. Номенклатурный работник, бюрократ, партийный продвиженец – сказала бы мама. Родился дед в украинской деревне, из четырнадцати детей, включая его, выжило двое. Сейчас его именем назвали улицу в Актюбинске. К моим сорока годам я видел ее лишь в гугле да на обложке мемуаров деда, названных кратко и без затей: «Мое время». Стоит этот томик на полке, четыреста с лишним страниц – открываю на любой и читаю что-то вроде «в 1963 году председателя райисполкома такого-то назначили министром мелиорации…».
Четыре поколения кормятся от трудов деда. Он был суров, доставалось и подчиненным, и домашним. В штыки принял перестройку и Горбачева ненавидел, как кровного врага, а Ельцина презирал снисходительно, по инерции. Папа, разумеется, был солидарен с дедом – идейная закалка велась с детства.
Но для папы, еще ребенка, дедовская карьера обернулась постоянными переездами – папа менял школу за школой, друзей, девочек, в которых успел влюбиться. И классе в девятом он сказал «нет». Остался, один. Ума не приложу как, деталей не знаю и спросить уже не у кого, но он сказал «нет» и остался. Просто штрих. И я горжусь этим штрихом, словно и я сказал «нет»: «Не буду убираться по углам, и все тут! Нет!»
Папа уложил ногу на ногу и покачивал верхней. Я боялся задеть ее, жался в угол, водил пальцем по обоям, которые разрисовал даже тут, под его столом. И всеми силами я гасил голод. А папа достал из сумки пакет с бутербродами и ряженку. Пакет шуршал, ряженка пахла – ни того ни другого я не видел, но слышал: шуршание, жевание, глотание – и поражался: откуда во мне столько слюны?
Скрипнул ящик левой тумбочки – верхний. Содержимое я знал наизусть. Десяток школьных фотографий, выцветших, замятых с углов, и на каждой ряд угрюмых короткостриженых детей. С краю мальчик мрачнее остальных, глядит исподлобья – мой папа. Всегда один, в тюбетейке. Улыбаться он раздумал еще в детстве.
Под школьным прошлым лежал конверт с фотографиями первой жены – тут фоном служил Ленинград, который папа, выросший под солнцем Средней Азии, невзлюбил сразу и навсегда. Первая жена – красавица. По фотографиям я этого не вижу, но такова легенда. Та же легенда гласит, что красавица довела папу до язвы, а после развелась с ним. Он, в свою очередь, навсегда отвадил ее выходить замуж. Можно сказать, квиты.
В том же ящике теснились папки с расчетами беглым путаным почерком – многоэтажные формулы, только такими можно описать процессы термодинамики полупроводниковых соединений. Этот груз папа и сунул себе в сумку – работа превыше всего. И ящик захлопнулся, а на дне еще остался целлофановый пакет с шелухой газетных вырезок: сотня клочков с анекдотами, и на каждом один-два отмечены папиной галочкой – знак качества.
С улицы залетел ветер, взметнул занавеску, и она повалилась на мою голову – я зажмурился, прижал к груди разворот страниц «Радости секса» и макушкой ощутил, как папа сдвинул занавеску к стене. Освободил меня.
Есть люди, которые больше других нуждаются в чутком отношении. Поймут такого человека единицы, и зачастую это случайные встречные, даренные судьбой на сутки в купе поезда. Среди родни такие ангелы не водятся. Жены и дети ранимых людей не щадят, не слышат, не понимают. Родня жестока. В ее глазах папа был «странненьким», и тут хоть заново родись – диагноз пожизненный.
Папа медитировал, пытался. Брошюры по йоге, такие же кустарные, как и по сексу, стояли на тех же полках и так же отвратительно были изданы. Помню его по утрам в позе лотоса, прислонившимся к стене. Мы с мамой хихикали. Месяц держался, бросил.
Когда я обварил себе ногу, папа принес аппликатор Кузнецова, чтобы я мял его в руках и отвлекался от боли. Пакетик с пульта от телевизора он не снимал. А если мы отправлялись в парк, он разговаривал с воронами – каркал им снизу; вороны разлетались, прохожие переходили дорогу.
Папа не стеснялся выглядеть глупо, как всякий, кто уверен в своем уме и таланте.
Наконец, если он не хотел идти на работу, то и не шел. Почему это было возможно, не понимали ни я, ни мама. Удаленки, такой привычной теперь, в те годы не было, а были график и журнал контроля. Но папа снова говорил свое волшебное «нет», как когда-то в девятом классе деду, оставался дома, и система глотала эту ошибку.
Стол поскрипывал. Один раз папина нога почти задела мое плечо, а сдвинуться было некуда – я уперся в стену. Палец в дырке носка – розовый, беззащитный – так и звал почесать его.
«Радость секса» быстро наскучила. С тоски я даже прочел оглавление – унылую муть об отношениях полов – и зевнул так громко, что чуть не выдал себя. Пошел по картинкам, которые знал наизусть – всю спортивную программу, и впервые отметил, что не вижу на лицах радости, а только усердие.
…И папа оставался дома. Впрочем, его работа допускала такие маневры – теоретическая физика держалась особняком от прочих наук, а физики-теоретики от общества в целом. Дело свое папа любил и любил повторять при маме: «Это единственное, с чем мне повезло в жизни». Даже проявка пленки и печать фотографий в тазиках, в ванной, под красной лампочкой, в его исполнении были научным актом, работой с фотонами, с фундаментальными законами природы.
Но именно рядом с мамой папина физика теряла силу. Раз мама озадачила его, мирно поедающего вечернюю яичницу, – почему ее подруга зимой выстилает стену за батареей фольгой. С меня, дурака, взятки гладки, но почему папа не догадался сразу, почему он думал так долго и не дал очевидного ответа? Скорее всего, он перемахнул его и унесся в тонкие миры взаимодействия элементарных частиц.
В точных науках я как раз отставал, нуждался во внеурочной работе. Папа умел объяснять и сыпал примерами – живыми, наглядными. Вот металлическая стружка ползет за магнитом. Вот ты налил в чашку горячий чай, стучишь по дну ложкой, но чай остывает, и звук меняется. Интересно же?! – настаивал папа. Мне было неинтересно. Стоило ему заговорить об электронах, и на меня наваливалась зевота, я мучился – пускал сухие слезы, как всегда, когда пытаешься скрыть зевок. Он видел мою скуку и выходил из себя, не мог принять ее.
Вспомнив это, я снова зевнул – сладко, протяжно. Опомнился, стиснул губы и приподнялся посмотреть в окно – вечерело, на стекле проявилось папино отражение: он обхватил голову руками и, на мою удачу, зажал ими уши. Он ничего не слышал. И не видел – закрыл глаза. Задвинув ящик с фотографиями, со своей любимой физикой и анекдотами, он не хотел ничего ни видеть, ни слышать.
Потом очнулся, убрал в сумку пакет от бутербродов, убрал бутылку из-под ряженки. Не выкинул в мусорное ведро. Он хотел, чтобы мама так и не узнала о его визите.
Я глядел на блеск его лысины, на блики очков и думал, что все это папа мог объяснить: почему стекло отражает и почему блестит лысина… понимаешь, там такая тонкая жировая пленка, и свет, падая на нее…
А я бы зевнул. Такова моя природа – из таких электронов я уродился. Понимая это, папа заходил с другой стороны и рассказывал, как Ландау привязывал к шляпе воздушный шарик и так ходил по Невскому, чтобы пересилить врожденную робость. Рассказывал, как Эйнштейн в своих дневниках отмечал, что в этом году он думал об одном, а в следующем – о другом, и такой была вся его жизнь – он не разводился, не строил дома, не сажал деревьев. Эйнштейн думал, и только это было его биографией, и это восхищало папу.
А еще его восхищал Саша Фридман – их заведующий лабораторией в Курчатовском институте. Этого невозможного человека я видел лишь на фотографии под стеклом папиного стола – смотрел на него и думал: грузин с гитарой. Папа объяснил, что большие носы достались и другим национальностям. В его устах Фридман был человек сверхума, притом это «сверх» распространялось не только на теоретическую физику. Саша Фридман был тем редким ангелом, который понял папу, понял всех и каждого в их отделе, наставлял, как писать кандидатские, и знал наперед, кого и как будут валить на защите. К началу девяностых он первым осознал, куда катятся страна и наука, выучил язык, уехал в Америку и вскоре стал главой отдела в тамошнем институте.
Позже, когда уже можно было найти Сашу Фридмана в соцсетях и списаться с ним, папа не делал этого, а продолжал рассказывать о гениальном бывшем начальнике, словно грузин с гитарой был недостижимым пределом, к которому можно лишь бесконечно стремиться, как на графике гиперболы.
Перелистнув очередную страницу «Радости секса», я в который раз отметил изможденные лица любовников. Художник – честь ему и хвала – даже капельки пота добавил. Поза называлась «тяни-толкай», но я не разделял два этих слова, они были чем-то слитным, названием мифического существа, которое я как раз наблюдал: двухголовое, изнуренное, замкнутое само в себе.
Спина у меня затекла, и ноги, и задница, и даже затылок будто онемел и покалывал – все тело ныло в неподвижности и хотело ерзать. А папа хрустел сушками, миска с ними всегда стояла на его столе. «Мозги нуждаются в углеводах!» Обычно сушки меня не прельщали, теперь я был готов жевать занавеску.
Скрипнул второй ящик, полный записных книжек. Там же лежала коробка с очками – старые папа не выкидывал, хранил. Одни из них, с янтарной оправой, он взял в ту поездку в деревню, куда мы отправились втроем, а вернулись порознь.
Деду, по маме, исполнилось шестьдесят пять, уходил на пенсию, и мы ехали поздравить его всем семейством. Всю дорогу в поезде папа читал Чейза на английском со словарем.
Хорошо помню тот обеденный час – неделя прошла, как мы приехали, отпраздновали за длинным столом, обходили всю округу, наелись черешни. И вот обед… Я вернулся с огорода во двор и почуял неладное: мама, бабушка, дед точно оправдывались друг перед другом, а от меня прятали лица. Какую-то небрежную шутку они отпустили насчет папы, коснулись коммунистических идеалов и его отца вдобавок. Папа вспыхнул, покидал вещи в сумку, пешком дошел от деревни до ближайшего города – приличный путь; оттуда уже шесть часов на автобусе и только потом на поезд.
Папа мог и остыть, пока собирался, но как вернуться к прежнему миру, уже не знал. Так, говорят, у нас неплохо оперируют, но не умеют выхаживать после – и это «после» вносит вклад в статистику смертности.
Через пару дней дед сходил на почту, позвонил нам домой в Москву, дождался, пока папа возьмет трубку, чтобы убедиться, что тот доехал, и повесил ее.
Телефонный провод свис на мое плечо. Тут же спускался провод настольной лампы. Когда стемнело, папа включил ее и сдвинул на край стола – коробочка с кнопкой сползла к моему уху. Я бесшумно закрыл «Радость секса», проклял ее и прижал к груди, как нерадивое дитя. От света лампы папин лоб пожелтел в отражении, миска сушек чернела глыбой, и папа зачерпывал из нее желтой рукой и хрустел, хрустел, а я глотал слюну.
Если бы была на свете телепатия, мамина кастрюля с тефтелями уже давно бы расплавилась на плите.
Что же подкосило папу?
Не сейчас. Сейчас он еще силен. Они еще не развелись с мамой – два года ждать. На фотографиях этой осени папа хоть и с лысиной, хоть и угрюм, но не потерян.
Что подкосило? Кризис сорока лет? Здоровье посыпалось?
Эта вторая биография падения папы длилась наравне с первой, где он взбирался вверх: заводил детей, обживался в больших городах, получал научные степени. Вторая злокачественная биография шла бок о бок с первой, отставая на шаг, прячась в тени папы, набирая массу, пока не переросла его, и тогда она вышла вперед и сама бросила на него тень.
Первое черное зерно еще в детстве посеял врач – объявил папе после операции на руке, что отныне он инвалид и пусть привыкает к новому статусу. Папа на ту пору увлекался тяжелой атлетикой – тягал штангу, в кумирах держал Юрия Власова и будущее видел на пьедестале, с медалью на груди под раскаты гимна. Руку он разработал. Сказал докторам свое сокрушительное «нет» и вернул ее, но осталась память о приговоре.
После лучший друг затеял с папой драку – с одноруким после операции. Само понятие дружбы подпортилось – фундаментальное, теоретическое.
Далее повторюсь: неудачный брак, язва, отлучение от сына. Последнее раз и навсегда очернило в глазах папы женский род, как тот врач с коротким диагнозом пошатнул доверие к медикам. Переезд из Питера в Москву, в новый коллектив, с язвой да с верой, что сына он больше не увидит, обернулся нервным срывом. Полгода в больнице, лекарства и, как побочный эффект, – проблемы с памятью, что для ученого приговор.
Пересилил, воскрес, встретил маму. Мою.
Брак продлился десять лет. Вместе с тем, как он катился под уклон, в гору шла перестройка. Развал страны и развод пришлись чуть не на один год. В придачу безденежье и упадок науки. Еще недавно папа был мыслящей элитой, редким основополагающим элементом, первооткрывателем. Теперь он стал человеком, который не умеет зарабатывать деньги.
Они лежали в третьем ящике стола – худенькая стопка под мотком проводов. Папа сунул их в кошелек, не пересчитывал.
Вдруг затрезвонил телефон, будто настойчивее обычного. По привычке папа потянул к нему руку, но замер, отнял ее, дослушал звон до конца. Мало ли – мама. В лице его, в отражении окна, я на миг увидел обиду.
Так же долго телефон гремел в квартире деда – первого секретаря. Пока дед шел к нему через все комнаты, на том конце ждали. Дойдя до столика, он садился в кресло, брал трубку и почти всегда переходил на казахский.
Съехав от нас, папа поселился у деда. Отношения у них не ладились. Дед с годами, как коньяк, лишь набирал градусов – командовать умел и не желал себе в этом отказывать, а рядом был только папа.
Часами мы трещали с ним по телефону. Частенько мама приходила со словами «Позвони папе». Это значит, раздался звонок, она сняла трубку, а на том конце ее положили.
Как-то он взял меня в бассейн «Москва» – тот, что полвека замещал храм Христа Спасителя. Была зима, от воды тянулся пар, людей в раздевалке не счесть, и все предвкушают восторг купания, а мне казалось, я спускаюсь в преисподнюю. Первые полчаса папа учил меня плавать, понял, что без толку, оставил на мелководье и, широко загребая, поплыл пересекать бассейн. Мне наказал расслабиться и лечь на воду: «Она будет тебя держать. Законы физики так устроены, что вода вытесняет тело, если набрать воздух в легкие». Много раз в жизни я слышал эти слова от самых разных людей. Вранье. Сколько бы я ни набирал в себя воздуха, как бы ни ложился на воду – я иду ко дну. Что бы я ни делал ногами и руками – я иду ко дну. Как бы я ни расслаблялся – на спине, на животе, в реке, в море, в океане, – я иду ко дну.
Над бассейном шел снег, но пар растворял его. Вскоре мне надоело ходить у берега, стало интересно, сколько я смогу пройти вглубь. Дно под ногами опускалось медленно, будет слишком глубоко – развернусь. Когда же случилось это «слишком» и пальцы ног не поймали кафель, мимо меня проплыл увалень и волной подтолкнул вперед. Была ли в моей жизни минута страшнее?.. Чудом я вернул дно, доковылял назад, в слезах, в соплях, купания были испорчены и закончены. Плавать я не умею по сей день.
А папа обожал плавать. Мой страх перед водой приводил его в отчаяние. Он не понимал, отказывался верить, переживал, что я лишен главного удовольствия в жизни. До последних дней, если мы были где-то на берегу, он пытался учить меня, и сперва как будто получалось… мираж, иллюзия. «Легче всего обмануться тем, во что хочешь верить» – да, пап? Ты сам всегда говорил это.
Тем вечером, отвозя меня домой из бассейна, он боялся, что, как и первая жена, мама отнимет меня насовсем, запретит нам встречаться. Обошлись скандалом.
В другой раз он повел меня к своему другу, который как раз умел зарабатывать и был счастливым обладателем видеомагнитофона. Решили смотреть «Чужого» – про космическую тварь, которая селится в человеке, а набравшись сил, лезет наружу. Ребенок я был впечатлительный. В самые страшные моменты папа закрывал мне глаза рукой, но не до конца смыкал пальцы. И когда эта гадость полезла из несчастного космонавта, я видел все. Было жутко, но впечатлило, и о щелке меж пальцами я молчал. Монстр рос, жрал команду корабля, а папа исправно закрывал мне глаза, но я видел все. К ночи у меня поднялась температура, меня рвало, еле довезли до дома, думали вызывать скорую.
Снова ссора. Не уследил, физик-теоретик.
Третий ящик стола таил несколько упаковок сушеных бананов, которые я тихонько подъедал, и коробку с ключами – один из них как раз лежал в моем кармане.
Папа достал бананы, стал жевать без аппетита. В животе у меня урчало, но я так скрючился, что гасил эти крики китов. Давно стемнело, но маму, даже с учетом раннего прихода, стоило ждать часа через два. Папа закладывал три и потому не спешил.
Вот его рука спустилась почесать коленку. На безымянном блеснуло кольцо. Мама тоже свое носила.
После свадьбы мы с женой переехали к папе. Квартира деда позволяла уместиться нам всем и будущему ребенку, тем более деда уже не было. Месяц я разгребал завалы, нажитые первым секретарем: рога сайгаков, резные доски, халаты, шахматы, кувшины, коробки конфет тридцатилетней давности, пачки таких же чаев и бесчисленные грамоты, папки с грамотами, чемоданы с папками с грамотами. Главная работа, от которой у нас с женой тек самый крупный пот, была убедить папу, что место этому наследию на помойке.
Кладовку до потолка заставили вина, херес, водка и коньяки. Несколько десятков лет их дарили деду. Сам он не пил, ничего не передаривал, и папа, и я уродились трезвенниками, но у меня были веселые пьющие друзья, и в пару лет я этот погреб растащил.
По субботам мы ходили на продуктовый рынок. Прежде чем купить что-то, папа тщательно все обнюхивал и никогда не ошибался. Раз мы с женой ослушались его, соблазнились рыбкой – благо в квартире было два санузла.
Во время походов на рынок я наблюдал в папе преображение. Вопреки своей неуживчивости, на улице он легко и охотно вступал в разговор с первыми встречными, и особенно с женщинами. Подолгу, очень благожелательно беседовал с какой-нибудь случайной теткой, если та советовала, как выбрать творог получше. Меж тем дома, час назад, он мог учинить бурю, от которой мы с женой пили валерьянку.
Если папа был зол, мы боялись ходить мимо его комнаты, вокруг нее сгущалось электрическое поле, а из себя он выходил стремительно и от любой мелочи. Раз в пике ссоры я назвал его сумасшедшим – месяц извинялся, искал варианты иной трактовки своих слов, врал бессовестно и бессмысленно. Остывал папа неделями, выковыривать из этого морока его приходилось долгими успокоительными беседами – он нуждался в проводнике, человеке с фонариком, который знал путь наружу. И я был им, пока жена снова не забеременела. К концу срока прогремел очередной скандал – что-то не так было с мясорубкой. В тот же день жена собралась и отчалила, я паковал остальное еще сутки. По их истечении мы с папой умудрились мирно поужинать, какое-то чудо. Он просил остаться, обещал, что ссор больше не будет, мы оба знали – это не так.
После нашего отъезда папа боялся, что я запрещу ему видеться с внуками. Какие-то мои слова он понял именно так и успокоился, только приехав к нам в гости.
Я навещал его, звонил. И то и другое давалось с трудом, всегда это был вызов. «Иду на грозу», – вертелось в уме, пока я набирал папин номер. Разговор состоял из трех стадий. На первой я выслушивал грубости – папа проверял силу моей мотивации. Когда я уже был готов класть трубку, он выходил на плато, тон менялся, начиналась беседа. Последним этапом было прощание. Так как вступление затягивалось, к финалу мне хотелось поскорее проститься, но именно этого не следовало делать ни в коем случае – если папа чувствовал такие настроения, мгновенно возвращался в исходное состояние и кидал трубку.
Снова затрезвонил телефон. Снова папа подался взять его и еле удержался. Это была мама с контрольным напоминанием, она как раз выходила с работы; дружки мои школьные звонили позже: наевшись и нагулявшись. Папа сунул в рот сушку, захрустел, и я подумал, что миска с ними бездонная, не иначе.
Был шанс, что он захочет в туалет. Мне минуты хватило бы выбраться, сбежать к себе в комнату, притвориться спящим и выйти оттуда спросонья, изобразить удивление. Но ничто его не тревожило, а вместо этого по-маленькому захотел я и уже не знал, чем отвлечься.
Папа задвинул последний ящик и перешел к правой тумбочке, за которой я прятался. Скрипнула верхняя дверца. Внутри лежали синяя лампа и бинокль. Лампу папа уложил в сумку, выкрутив лампочку и обернув в газету.
С годами, вдобавок к больному желудку, у него стало падать зрение. Поневоле пошел по врачам, и те разом нашли катаракту с глаукомой. Операции боялся, сколько его ни убеждали, что тянуть преступно, но шанс очнуться после наркоза слепым, пусть невысокий, начисто исключал для папы возможность хирургии.
Мир его потихоньку мутнел и сужался. К тому времени он уже не ходил в Курчатовский, преподавал физику в институте Менделеева и обещал крах стране с такими студентами. Проработал там двадцать лет, к каждой лекции готовил анекдоты. Годами я наблюдал на его столе кипы контрольных, представлял свою фамилию на очередном листике и с холодком вспоминал, как сам недавно сдавал зачеты.
Вдруг ЧП. Звонок ранним утром, сухой сыпучий страх в папином голосе: беда, приезжай – красные пятна на груди, зудят, разрастаются. С порога он стал показывать их, уже на спине, пахло от папы валерьянкой и пóтом. Взмокший, он повел меня на кухню, стол заселили коробки лекарств и комки инструкций. С грехом пополам я вызнал, что накануне папа купил на рынке пару маек, самых дешевых, разумеется. Одну из них сразу надел, не постирав. Визит в КВД подтвердил мой диагноз – аллергия на краситель. Майку эту папа демонстративно отправил в мусорное ведро. После сел и признался: точно так же, с таких же пятен, началось у деда – потом больница, почки, годы мучений, и деда не стало.
В выходные папа приехал к нам, возился с внуками, отъелся, списал рецепт борща у мамы, уточняя, какого диаметра нужна свекла. Вечером я провожал его до метро, напомнил о походе к окулисту, он кивал. Затем переменился, достал руки из карманов, встал посреди дороги, заставив и меня остановиться, – просил вернуться жить к нему, с женой, с детьми… квартира большая – три комнаты, места хватит, и скандалов не будет – обещаю, клянусь, никакой нервотрепки, никогда.
Я не поверил, сказал «нет».
Хлопнула дверца тумбочки, до спины долетело эхо. Я уперся руками в пол, поворочался. Ноги, задница, поясница ныли и отекли, если б они могли подать голос, это была бы мольба пополам с матом. Громче всех стенал мочевой пузырь, он уже отсчитывал время, покалывал секундами.
От моей физкультуры паркет под ладонями скрипнул, я замер, как гимнаст на брусьях, плавно сел, а папа открыл последнюю дверцу тумбочки. За ней громоздились кульки проявленной пленки, там же лежали его величество фотоаппарат, пара объективов и больничная карта – лохматый, пузатый томик.
Конверт с результатами УЗИ – именно конверт, точно его прислали почтой, – был большой и тонкий. Вручили его моей маме. Я в тот день не смог пойти с папой – она вызвалась. Двадцать лет они с папой были в разводе, и вот, пожалуйста. Бывшими бывают только любовницы, но не жены.
За день до того мне позвонила его соседка, сказала, что папе нездоровится, болит бедро. Сам он меня избегал, месяц назад мы крепко поссорились. В какой-то момент я устал от упреков, устал сглаживать, высказал… тоже накипело. Месяц папа клал трубку, услышав мой голос.
С порога я понял, что дело плохо. Прежде всего напугал папин нос – впалый, заостренный, против всегдашней увесистой картошки. Первым, как распахнулась дверь, я увидел этот нос. На кухне, выкладывая продукты, я не знал, куда прятать взгляд. У папы болел желудок, болело бедро, отдавало куда-то в бок. На словах порешили, что это невралгия на фоне обострившейся язвы – мы те еще мастера диагностики.
УЗИ, впрочем, не помешает.
Я обзвонил жену и маму: жена искала медцентр получше, мама готовилась ехать сопровождать. Назавтра ей и выдали злосчастный конверт, избегая говорить при папе: метастазы в печени, четвертая стадия… проверьтесь в другом месте, если не доверяете… странно, что боли такие слабые, – это вообще не боль, учитывая диагноз.
Когда позвонила мама, я сидел в офисе, смотрел в монитор: ярлычки, рабочий стол… потолок в армстронговских плитах… чашка рядом с клавиатурой, принтер глотает бумагу, клацают мышки…
Посидел минуту, набрал папе, спросил, как прошло. Говорит, нашли какие-то лямблии, надо обследоваться получше.
Да. Надо.
Под видом ревизии желудка уложили его в больницу. Не хотел, согласился, когда обострились боли. Врач, который должен был вызвать скорую, заранее отрепетировал с нами свой приход втайне от папы, лишний раз напомнил, чтобы ему о диагнозе ни слова и чтобы мы сразу выбили рецепт на обезболивающие – там серьезная очередь.
В один из дней, еще до больницы, папа просил меня сделать ему клизму. Пока я вливал в него положенные два литра, болтали о Ньютоне, о знаменитом яблоке – папа разуверил меня, сказал – это байка, а наука в ту пору уже была готова к открытию тяготения, год-другой, и, если б не Ньютон, кто-то другой осилил бы.
После я помог ему вымыться. Первый раз видел папу голым с того злосчастного дня в бассейне «Москва».
В больнице, в небольшом узком кабинете с подвешенным посреди стены цветком вроде лохматого пучка травы, главврач отделения настоятельно просил нас скрыть от папы его онкологию. Суициды в таких случаях нередки. Зачем трепать напоследок нервы?.. Обследуем, найдем очаг, может, облегчим. Мы соглашались. Скажи он жевать этот пучок травы на стене – мы жевали бы. Ведь надо же что-то делать.
В один из визитов к папе я, дурак, на прощание поцеловал его не в щеку, а в лоб, и он спросил меня: «Знаешь, кого в лоб целуют?» По злой иронии – это был его день рождения. Поздравляли. Кивал.
Гастроскопия с колоноскопией очаг не выявили – множественные язвы по всему желудку, и только. Просветили на УЗИ все нутро – рак, бесспорно, метастазы, четвертая стадия, а очаг неясен. Чередуясь со мной, папу навещала мама, готовила на его измученный желудок, а папа боялся ее – сетовал соседям по палате: «Я ей не верю, не верю ей!» Он уже не вставал, ругался на небрежность медсестер – говорил: поучитесь у сына, как делать клизмы. Когда в больницу приехала моя жена – расплакалась, две недели до того ее не было в городе, и вот впервые увидела папу, как я тогда в прихожей увидел его нос.
В один из последних больничных дней ему на удивление полегчало. Солнце заплыло облаками, дремало. Папа позвонил, просил купить черешен. Я взял самую дорогую, почти черную, и в придачу персиков, груш, бананов. Пришел, начал выкладывать это изобилие, расхваливать, а он не выдержал, закричал: «К черту все! Дай черешни!» Желудок у папы от нее разболелся, и я вспомнил, как когда-то он вложил в мою руку аппликатор Кузнецова, чтобы отвлечь от ожога. Ничего такого у меня не было, и остаток дня мы читали вслух анекдоты. Я не мог понять – знает он, что умрет, что осталось всего ничего? Смотрел и не понимал. Прежде чем уйти, не вытерпел, спросил – какой самый счастливый день был у него в жизни, не строя на ответ никаких планов и не надеясь на дурацкое признание, что это день моего рождения. Папа ответил честно – день, когда защитил кандидатскую.
Когда официальная госпитализация кончалась, мы могли продлить ее, но главврач отговаривал, ссылаясь на нехватку койко-мест, – не хотел портить статистику еще одной смертью. Я колебался, не мог решить: оставить в больнице казалось надежнее – уход, лекарства через капельницу, а главное – тут врачи, громоотводы моей ответственности. Дома придется нанимать сиделку, чего прежде мы никогда не делали, дом надо будет превратить в больницу, и как быть, если, не дай бог, что-то пойдет не так?
И все же я выбрал дом. Какие ни есть – родные стены. Одно из немногих правильных решений в моей жизни такого калибра, возможно – единственное.
Пока скорая везла нас через город, мама с внуками убирались к нашему приезду у папы дома. Первый и единственный раз дети побывали там – бегали из комнаты в комнату, поражаясь размерам квартиры. С балкона мама видела, как скорая завернула во двор. Когда папу внесли в дом, ни мамы, ни детей там уже не было. До вечера я ходил у его кровати, прибирал за ним, я был рад любой работе, лишь бы делать что-то. Всюду царил этот запах – липкий, густой, прелый. Запах смерти. Жена искала сиделку, и все они, услышав, что речь о раковом больном, как одна отказывались, не спрашивая о плате.
А я искал, о чем говорить с папой, как скрыть, что у него внутри, если он спросит… ведь о правде нельзя. До последнего я пытался кормить его таблетками от желудка, а он выплевывал их мне в руку.
Утром, часов в пять, когда небо зыбко осветило дома, я закрыл папе глаза. Отошел к окну и смотрел на кроны деревьев во дворе – листва стояла неподвижно, будто отлитая из бронзы и выкрашенная в зеленый. Сзади донеслись шаги, всхлипы, жена стояла на пороге комнаты, не решаясь войти. Когда я обернулся к ней, папины глаза снова были открыты. Меня предупредили, что так бывает.
«Радость секса» я жал к груди, книга вымокла – к вечеру вблизи батареи стало нестерпимо жарко, я покрылся испариной, странно, что какая-то влага во мне еще досталась мочевому пузырю.
За окном, в заляпанном тучами небе, белели крошки звезд. Папа кончил свои разборы и смотрел на звезды в бинокль. Я и сам много раз пробовал и убедился, что ничего путного так не выйдет – вместо точек к небу прилипнут пятнышки, не более. Но папа смотрел, качал ногой, шевелил пальцем, растягивая дыру в носке.
Последней он уложил в сумку свою больничную карту.
Несколько недель после его смерти, где бы я ни был, что бы ни делал, мне казалось, будто рядом, рукой дотянуться, повис большой важный ответ на вопрос, который я не мог выразить. Чуточку дожать, и пойму. Словно папа загадал мне напоследок задачку, и я остался с листом, подписал своей фамилией, сижу над ним, время идет, а острота мысли падает. Так и рассеялось.
Но кое-что произошло.
Все эти дни я ненавидел главврача больницы и солидарных с ним, что запрещали нам – мне запрещали – открыть папе правду. Они отняли у меня последний разговор с ним – тот, который мог быть только в одном случае, если бы папа узнал, что скоро умрет.
А оказалось – нет. Когда моя жена вошла в палату папы, села перед ним и разревелась, увидев, во что он превратился – иссохший, пожелтевший человек, который когда-то ругал ее за плохо вымытую мясорубку, – тогда я оставил их, уехал, настал ее черед дежурить. И она, зная о запрете врачей, не выдержала, сидя в слезах против папы, и сказала: «Ну как же так, Валерий Васильевич?..» А он ответил: «Это потому, Анечка, что я никому не верил».
Она рассказала об этом почти случайно – выудил из нее, сам не зная, чего ищу, и пустота во мне заполнилась. «Я никому не верил» – это был ключ.
Разбирая папины вещи, я оставил себе чуть не все, прекрасно помня, как когда-то умолял его проредить дедовы залежи. Содержимое папиных тумбочек перекочевало в мои. Его наушники, никуда не годные, распадающиеся в руках, я храню ради его запаха; институтские лекции – ради почерка. Кипа листов, исписанных формулами, напоминает мне стопку эскизов, оставшихся от художника. Часть книг была о самоисцелении, в них, чуть не на каждой странице, пометки карандашом – папа пытался разобраться в себе, починить себя изнутри.
Больше всего сохранилось вырезок с анекдотами, целое собрание сочинений. Читая те, что он выделял, я сравнивал их с остальными, не удостоенными почетной галочки, пытался уловить критерий отбора, но понял одно: когда помру, детям достанутся мои тумбочки, и по их содержимому обо мне будут судить.
Наконец папа убрал бинокль и захлопнул дверцу, так что мне отдалось в лопатки. От мысли, что заточение на исходе, в туалет хотелось еще сильнее. Спины и задницы я не чувствовал, так они онемели, лишь в пальцах ног теплилась жизнь, но на пальцы было плевать. В отражении окна папа расставил руки по столу, точно над картой боевых действий, склонился – на лысине, созвездиями, темнела россыпь родинок.
Он снял очки, протер рукавом рубашки. Без очков папа смотрелся чужим посторонним человеком. Переставив миску с сушками и лампу на подоконник, он достал что-то из-под стекла на столе, уложил в кошелек. Позже я выяснил – это была фотография Саши Фридмана, грузин с гитарой вдохновлял папу.
Вернув обстановку стола в исходное состояние, он взял сушку – бездонная, волшебная миска. Все это я видел в окне поверх ночного неба, грязного, городского… И тут раздался звонок в дверь.
Папа поднес было сушку ко рту…
Снова звонок: мама наверняка с полными пакетами и рассчитывает, что я открою ей – договорились ведь, что буду дома. Не дождалась. В замочной скважине заскрипело – поворот, другой, и дверь подалась.
– Саня, где ты? Собирайся живее, у нас считаные минуты! – торопила мама под стук сапог и шелест пакетов.
К тому моменту папа успел пихнуть сумку за кровать, влез под стол и задвинул за собой стул. Он уже полз за правую тумбочку, где сидел я, – там, в углу, прятаться было надежнее. И тут наткнулся на меня. Глаза его, в диоптриях очков, раскрылись еще больше, черные, как у кота. Ошарашенный, он вздрогнул и так приложился затылком о стол, что даже мне стало больно. Не говоря ни слова, папа попятился за вторую тумбочку и кое-как уместился между ней и батареей.
– Саня, ты дома? Почта закроется!
«Да, мам, как договаривались», – подумал в ответ.
Папа обхватил ноги, уложил ухо на колени и смотрел на меня, точно впервые видел. Приметил книжку в моих руках, узнал по корешку, вскинул брови, и я уловил его беззвучное «Однако».
– Никогда его нет, когда надо! – негодовала мама, из коридора неслись шаги.
И тут папа поднял взгляд, увидел над моей головой включенную лампу, в лице его проступило отчаяние. Я все понял, не глядя, протянул руку к выключателю, нащупал его второпях, щелкнул.
– Ни стыда ни совести, – вполголоса цедила мама. Она заглянула в комнату, после наведалась в мою, чертыхаясь, взяла тележку и хлопнула дверью. Ключ повернулся дважды.
Когда все стихло, папа поглядел на меня уже как на сообщника, а я опустил взгляд на сушку в его руке, и он без лишних слов протянул ее мне.
К двум офис пустел, мониторы гасли. Мы с коллегами переглянулись, тоже встали. Стенки лифта были стеклянные, он поднимался, а казалось, фойе уходит под землю. В столовой мы выстроились гусеницей, поползли с подносами вдоль лотков. Редко бывает, чтобы к обеду я без аппетита разглядывал жаркое и салаты, но сегодня ленивым псом во мне разлеглась задумчивость – полдня водил мышкой, а дел лишь прибавилось, две чашки американо сработали вхолостую, есть не хотелось. Наши уже заняли стол в углу зала, я ждал карбонару, поглядывал на незнакомых женщин, на чужие подносы. За окнами валил снег – и это только конец октября. На полу у кассы валялся смятый чек.
Когда-то судьбе служили зайцы и черные коты. Сейчас раздается звонок. Странно, всегда держу мобильный на беззвучном – не сразу понял, что это мой.
Пару минут я топтался на месте, угукал в трубку, катал носком ботинка комок чека, потом искал, куда пристроить поднос… с нетронутой карбонарой я оставлю его на выходе из столовой. В офисе я зачем-то буду врать, что разболелась голова и решил не обедать. Буду рыться в аптечке, искать ненужные таблетки, тереть виски. Почему не сказать как есть: позвонил друг и сообщил о смерти другого друга – старого, общего, уже и не друга, так давно это было. Почему?
На похороны я приехал раньше Витька. Сколько помню, он опаздывал – неважно, встречались ли мы на другом конце Москвы или у его подъезда.
Я ожидал зал побольше, в мраморе, с чистым белым светом от окон, а получил желтоватую штукатурку, два семьдесят до потолка и бра в форме свечек. Все в жизни Пети до последнего было через муки экономии. И он всегда был голоден. Петя не разделил бы моего вчерашнего жеста – оставить карбонару несъеденной. Он умял бы ее, даже если бы Витек сообщил ему, что я умер.
Народу в похоронный зал прибывало, но лица все незнакомые. Я поглядывал на них, вспоминал, что время от времени на меня выходили Петины подруги, звонили с неизвестных номеров, писали в «Одноклассники»: «Петя в тяжелой ситуации… ему нужна помощь… вы же дружили…» И сам он писал. Я отмалчивался.
Сдружились мы к концу школы, а разругались к концу института. Последним поводом стал задорный, упругий, вроде звериного рыка, пердеж, который Петя пустил мне в лицо со словами «Нюхни газку, Мегавольт!». На Черном Плаще он остановил поиск своего героя. Неделей раньше Петя исполнил тот же трюк со своей тогдашней подружкой – тот же выстрел в лицо… умел подкрасться. Она с размаху двинула ему в булку и попала, я – промазал. Петя увернулся, а его задница могла бы стать хорошим громоотводом. Может, потому подружка простила Петю, а я уже нет.
Сейчас, оглядев собравшихся, я отметил, что столпились они вокруг сутулой девушки с высоким лбом и с черной лентой на руке. Не она ли мне писала в «Одноклассники»?
А еще я не находил в зале родителей Пети.
Откуда-то с окраин России они, классические Смирновы, перебрались в Москву, немолодые уже – последний большой рывок. Помню голую спину Петиного отца и семейные трусы – дома он ходил только в них, босиком и молча. Мать – другое дело, всегда со своим мнением поперек Петиного, ей нравилось, когда искрило. От этих утренних перепалок Петя на глазах розовел.
Моя мама относилась к нему с сомнением: «Не понимаю, на чем вы сдружились…» Она же устроила его сборщиком мебели. Иных перспектив после девяти классов и ПТУ ни Петя себе, ни родители ему не организовали.
Витек уверял, что он подражает мне, пытается увлечься моей любимой музыкой и даже пишет стихи, такие же фиговые, как мои. Странно, ведь он жил куда более взрослой жизнью: работал, имел оклад, перекуры и бригаду дружков – плечистых развеселых любителей бухнуть после смены и всласть натрахаться. Все они вели счет победам над женским телом, а я даже среди школьников был тихоней. И мы с Петей дружили, в мироздании – масса ошибок.
До церемонии оставались минуты, Витька не было, трубку не брал – я мялся, думал, к кому бы приткнуться. Пару раз из соседнего зала выходили местные работники в узких пиджаках, шептали на ухо девушке с высоким лбом, показывали на часы, она кивала. Уходя, пиджаки отворяли двери главного зала, и оттуда летело прохладное эхо: «…для нас она навсегда останется…»
Осмотревшись, я вдруг приметил служебный ход. Держась за ручку, из-за двери свесилась девочка, казашка, судя по лицу, смуглая, раскосая, – лет пяти, вся в белом и в блестящих зеленых ботиночках. Она разглядывала нас, даже рот открыла, но тут показалась ее мать, уборщица, и поспешила затолкать дочь назад в каморку.
Явился наконец. Витек потопал, стряхнул снег, заозирался.
– Здарова. Давно приехал? – Тем же виноватым шепотом он поведал про какой-то съезд с МКАД, какую-то фуру и летнюю резину. – Ненавижу осень, теперь до мая это говнище… и ни одной рожи знакомой… – Витек шарил взглядом. – Родители? Нет, умерли. Отец, через год мать. Помнишь, она кашляла – думали, что-то серьезное, а батя опередил… три года Петя без родаков вывез… с этой кодлой… – Витек кивнул на собравшихся, отвернулся к окну и подвел итог: – Охуеть, в несколько лет семьи не стало.
«Смирновых, – додумал я. – Самая русская из всех фамилий».
Мы стояли, пялились в пол, с ботинок натекли грязные лужи.
– Это Лена, последняя его… тоже по этой части… – Витек сощурился на девушку с высоким лбом. – Нашли там у него коробочку при обыске, серебристую… ее и прятать негде было, он хату убил за три года, продал все, кухню вынес, люстры поснимал, ни телика, ничего. Родительская комната вообще пустая.
Витек зажмурился, сжал перчатки в руке – казалось, с них потечет перчаточный сок. На шарфе таяли снежинки.
«Коробочка…» – помню ее, серебристую.
– Короче, менты обыскали квартиру. Ну и там все, в этой коробке. Шприцы в том числе. И на дне монета – десять рублей, старые, с девяностых еще.
И монету я помнил – мои десять рублей. Удивительно, что Петя сберег их.
– …На кухне его нашли… уже по запаху… затылком приложился, когда падал… – не жалея меня, докладывал Витек. – Это он только поставился… жгут еще не снял и решил сверху водочкой… и повело… об угол тумбы… и, как назло, один был – посрались с этой Леной накануне…
Снова я хотел приглядеться к ней, но явились пиджаки – обступили девушку с высоким лбом и подали голос: «Пожалуйста… в соседний зал…» Все двинулись в распахнутые двери, один за другим – так же, как мы вчера в столовой с подносами.
Гроб показался маленьким. А когда-то Петя был здоровяком, лет пять ходил в качалку, шел на разряд по тяжелой атлетике, знал, что такое штанга. Моя спина рядом с его была как мачта на фоне паруса. И вот этот гробик, узенький, и по нему каймой искусственные розы. И вот в нем Петя – восковой горбоносый ребеночек.
Кто-то плакал, я не смотрел в их сторону. Если б можно было, я бы убрал все звуки, включая Витька, которого как заело у моего плеча: «Пиздец, Саня, пиздец». Я обернулся к нему и опять увидел девочку в белом, в блестящих зеленых ботиночках. Теперь она тайком выглядывала из парадных дверей, смотрела на нас, на меня, на Витька и улыбалась – мы заслонили ей гроб.
В салоне у Витька пахло хвоей, под зеркалом качался ароматизатор, ниже теснились иконки святых. Шоссе лежало грязной рекой. Три полосы тянулись в обе стороны, вдали, как скалы в дымке, серели башни делового центра.
– Помнишь, Петя в этом багажнике ездил в обнимку с запаской? – Витек указал назад. – Это ж тот еще «сааб», батя не продаст никак.
Когда я рассказал ему, что в последние годы Петя просил меня выйти на связь, Витек приуныл, замолчал сочувственно. Следом я признался, что мне писали все Петины подружки, просили о помощи, вероятно, и эта Лена тоже. Ее шприц наверняка был в компании с Петиным в серебристой коробочке. Тут Витек не выдержал и со скорбью в лице заявил:
– Как же тебе, наверно, сейчас фигово.
Очевидно, Витьку не писали. Фигово мне не было, во всяком случае, не фиговее обычного. Но Витек уверился, что я виню себя, а слов разубедить его – доходчивых и емких – я не нашел. Задумались каждый о своем.
При съезде наша полоса замерла. Мимо ползли «жигули» со здоровенными стенными часами на крыше. Я пригляделся к циферблату, секундная стрелка шагала. «Живые», – мелькнуло в мыслях.
– С дачи везут. Продали дачу. – Витек надул полные щеки, выдохнул, и с этой минуты разговоры о Пете прекратились.
Как я ни пытался вернуться к ним, Витек менял тему, и мы обсудили все – от дачного септика до кредитных брокеров. Впереди уже виднелось алое «М».
У метро он остановился выкурить сигарету, и я стрельнул у него сразу две. Давно бросил, но тут особый случай. И это не та история, которая начинается с затяжки, чтобы просто расслабиться. Эти сигареты играли роль – именно две. До офиса я пройдусь пешком, благо отпросился, вспомню ту ночную прогулку, у нас как раз было по паре сигарет на каждого. Это был Петин день рождения, пятнадцатое июля – экватор лета, – тридцать градусов жары, которую камень города копил весь день и всю ночь отдавал. Последние школьные каникулы.
– Нарики эти звали помянуть у них на районе… упаси боже. – Витек затянулся, покачал головой и отправил бычок под колеса. Уголек потух в дорожной слякоти. – Ладно, поеду.
Он сунул мне теплую руку и посмотрел напоследок так, словно мы вместе завалили контрольную по химии. Сев в машину, Витек спустил пассажирское стекло и кивнул напоследок, что следовало понять как «Держись, брат». Я ответил тем же и спрятался в капюшон, достал сигарету, стал водить ею под носом. Пахла… как вкусно она пахла. Сунул за ухо.
Из нас троих деньги всегда водились только у Витька. Мы с Петей развлекались прогулками – летними, ночными. С осени по весну мы вспоминали их на моем балконе у пепельницы, кутаясь в пуховики, созерцали московскую слякоть сквозь сигаретный дым.
Я купил зажигалку, прикурил – дало в голову. Телега не умолкала: мама слала философские мемы, спрашивала, как прошли похороны. Вечером наберу. В обед. Обязательно. А сейчас провожу Петю. Будем считать – он пока жив, пару часов до обеда.
За метро белело футбольное поле, в снегу натоптали тропу. Ржавые пустые ворота смотрели друг на друга, точно не смогли уснуть на зиму. Дальше лежала полоса застройки, дымили трубы, стелился парк.
Пойдем, Петя, провожу…
– У тебя вариантов нет… он меня проводит. – Мой дружок ухмыльнулся и был прав, мы оба знали это.
Я мог поехать к папе, но не хотелось нагретым после клуба, после танцев и рева колонок, лезть в метро, а потом остывать под папины разговоры на кухне. Приятной альтернативой было топать до нашего района пешком – готовая программа на ночь. Ее я и выбрал.
У дома Пети стальной гладью лежала река, единственная на весь район – наш местный Стикс, как мы звали ее за то, что пьяным больше негде было тонуть, кроме как под окнами Пети. Сейчас, к началу ночи, там плотно – до утра возня и гогот, вся нечисть вылезла, и затишье только с рассветом, как в сказках. И в эти лучшие утренние часы мы выйдем к Стиксу – к руинам, к следам пиршества и оргий, и Петя совершит свой ежегодный ритуал – в день рождения он непременно плавает голышом. Славная традиция семьи Смирновых.
В клубе мы вымокли, оглохли, осипли, были насквозь прокурены. Хотелось выпить, но у меня остались копейки, а у Пети и того не было. Билет на вечеринку стал моим подарком ему – действие подарка кончилось, четыре часа плясок мы отработали честно. Витька забрал отец на их роскошном новеньком «саабе». Теперь у Витька светская программа – театр, окультуривание выходного дня, и он покинул нас. Петя фыркал, не скрывал ни зависти, ни злобы. Я прятал свое социальное негодование куда-то под ребра, в эпигастральную область.
Вдвоем мы спустились по лестнице клуба, встали на первой ступеньке – полноправные короли ночи с четырнадцатого на пятнадцатое июля. Петя дул под майку, выгонял жар.
Пешком, значит. На часах перевалило за полночь.
– Поздравляю с днюхой. – Я кивнул Пете.
Он приложил руку к груди, позер.
Обычно к этим числам в городе что-то праздновали, на выходные перекрывали часть улиц. Сегодня вместе с авто пропали и двуногие. Фонари, витрины, вся иллюминация горела зря. Дороги лежали пустые, вымершие.
– Сюда на посадку можно заходить. – Петя оглядел шоссе из конца в конец. Фонари наметили взлетно-посадочные огни.
За домами зеленела полоса парка. Посреди нее грудью великана легла площадь, из которой торчала стела с красным огоньком вверху, словно этот великан лежал с сигаретой в зубах.
У одной из витрин Петя остановился, со вздохом почесал подбородок:
– Я бы их украл, но ссыкотно.
На пьедестале из обувных коробок первое место занимали черные «найки».
– В идеале – разбить стекло, дернуть их и заныкаться в каком-то подъезде. Ни фига не найдут. – Он поглядел на меня с надеждой.
Я представил остаток ночи в КПЗ с ленивыми безучастными ментами по ту сторону решетки. Моя бедная мама – этот звонок из отделения глубокой ночью ей вовсе не нужен.
– Ходи в своих и не ной. – Я покосился на Петины кеды, шитые, клееные. Меня-то мама по весне обула в новые – теперь они смотрелись как доказательство Петиной правды: камнем надо в витрину, камнем – и бежать, ныкаться.
– Чё он там делает, на этом заводе занюханном? Ни бабла, ни удовольствия, – тихо, словно отец мог услышать, ворчал Петя.
Я, если и тащил что-то, то номера троллейбусов – такая кража романтического генеза приятно грела мою кровь. А Петя уже получал заказы на дворники и пару раз выходил охотиться. Как-то взял меня, но толком не объяснил, как этот дворник отстегивать. Все время, пока выла сигнализация, я мучил несчастную железку и так и оставил торчать покалеченной лапкой. Представляю чувства владельца: бессмысленное истязание – вся глупость мира. А просто выгуляли книжного червя, расширили мою палитру впечатлений.
– Витек сейчас окошечко в «саабе» спустил, руку выставил, ловит ветер. Ништяк. – Петя не мог примириться.
Четыре сигареты – все, чем мы располагали, по две на каждого, и оба оттягивали момент прикурить первую.
– А Витек даже не курит! – Петя пнул случайную пивную банку, та полетела в радуге брызг, и теперь он шел, заляпанный этим пивом. – Гадство! Сука! Даже не курит!
Он заревел. Давай, мудила, не стесняйся… КПЗ, ваш паспорт, хулиганство… алло, мам – это все будет нелишним вспомнить в старости.
– Какая старость? Я до нее не доживу, – отмахнулся Петя. – Меня не возьмут в старики. – Он вскинул руку, вдохнул из-под мышки. – От меня воняет. Я отстой.
Позер. Он, конечно, любил себя. Удивительно другое – не он один.
Петя был лопоухий, короткостриженый блондин с крошечными пухлыми губами… маленькая голова на широченных плечах, маленькие пальчики на ручищах – это быстрые штрихи, запоздалые, к середине рассказа. Я был куда симпатичнее. Если бы мы оба посмотрели в зеркало на великом суде по определению среднестатистической мужской привлекательности, с Петиной стороны оно бы треснуло. Но я видел голое женское тело в мечтах и в порнухе, а Петя уже лечился от каких-то гонококков. Раз, не дождавшись, пока барышня расслабится, он порвал уздечку и провел ночь в отделении урологии. Неделю ходил, широко расставляя ноги, проклинал свою пассию с ее «пустыней».
И сегодня в клубе он без труда нашел себе куколку-брюнетку с подведенными стрелками, в шотландской юбке и черных чулках – восхитительный экземпляр. Мы с Витей глотали слюну.
– Вот, подарила мне на днюху. – И Петя достал серебристую коробочку. – Хотел сунуть этой шотландке сегодня. Но подождем второго раунда.
– Дрочи в коробку.
– Думаешь, она для этого?
Коробочка блестела под фонарями – пустая, почти невесомая. Внутри, с тыльной стороны крышки, спрятался номер телефона – он и был подарком. На втором, на третьем свидании – Петя добьется своего, юбка в клетку сползет до колен.
– Чё будешь с коробкой делать? – Я вернул ее.
– Ты же объяснил. У тебя же опыт.
Бил по больному.
– А может, все-таки камнем и подберем нужный размер? У меня сорок четвертый. Кажись, он. – Петя присел на корточки, вжался лбом в стекло витрины. – Точно тебе говорю – мой размер.
Если б мог, он съел бы эти «найки». Распаленный, с румянцем, Петя глядел на свое отражение – и вдруг отскочил, обернулся, уставился на другую сторону улицы.
– Все нормально? – Я посмотрел туда же.
– Прикинь, себя там увидел… в черном костюме.
Он указал рукой, волоски на ней вздыбились. Минуту Петя таращился туда, созерцал пустой взлетно-посадочный спуск шоссе, даже вышел на середину разметки. Молча, подозревая, что это спектакль, я встал рядом, сунул руки в карманы. Внизу улицы прокатился троллейбус, долетел тяжелый звон.
– Пустой? – Я прищурился. – Вроде же перекрыли дороги?
Где вы, горожане, в эту дивную самую теплую ночь в году? Ленивые, вы спите по своим койкам – в лучшем случае после вечернего секса. И даже под простыней вам душно.
Без людей на улицах царила невесомость. Так и виделось: отпадет листик, повиснет рядом с веткой, как на стоп-кадре. Тишина стояла лесная, какую испускают ночные дубы. С крыши на крышу перелетали стаи воробьев – бесшумно, прозрачными облачками.
– Как я хочу бухнуть, Санёк. У меня же днюха… Днюха! А мы нищеброды, – заладил Петя.
Вышли на мост – маленькой, пологой аркой. Петя пристроился у перил, расстегнул ширинку и дал струю в реку. Я тоже хотел, но не мог расслабиться. Даже этот кабан, которого столько лет знаю и видел во всех видах, смущал меня. Зато Петя налил столько, что, казалось, река из берегов выйдет, а заправляясь, наказал мне:
– Харе фитилек мучить.
Я плюнул с моста, застегнул ширинку. Придется искать темный угол, персональный. Кого я там, наверху, прогневал?
Ночные дома, освещенные, отмытые и забытые, спали. И каждая арка будто зевала – проходя под ними, мы задирали головы, словно эти тонны камня вот-вот обрушатся.
– Если пройти под аркой и не посмотреть наверх – скоро сдохнешь, – поведал Петя.
– В гороскопе прочитал?
– Нет, на пивной бутылке.
Завернули за угол. Длиннющее здание с ребрами колонн уходило вглубь проспекта. Напротив, также в ряд, замерли обрубки тополей, дальше теснились дома попроще, в унылом блеклом кирпиче.
– Дома смотрят как родители, – буркнул Петя.
Я поглядел на этих «родителей» и в самом деле вспомнил Петиных – уставших на две жизни вперед, с плоскими лицами.
И снова арка. За ней посреди детской площадки крутилась карусель, пустая. Мы сбавили шаг, оба на всякий случай глянули вверх, на свод арки. Так же синхронно, я уверен, мы вспомнили, как год назад нашли на помойке манекен и сгнившее кресло – оттащили на детскую площадку, Витек слил немного бензина. Первые утренние бабки вызвали пожарных, но дети налюбовались «покойником», прежде чем его опять увезли на помойку.
Меж тополями стояла лавка. Над ней парой глаз зависли лампы фонарей. В прозрачных конусах света суетилась мошкара, пока не сгорала. Сели, Петя на спинку, расставив ноги по сиденью. Светофор на перекрестке менял цвета, поток невидимых машин бесшумно рвал с места, призраки пешеходов ждали зеленого. Вверху чернели провода, ближний узел искрил.
Я полез за сигаретой, первой из двух моих, – дальше тянуть было некуда.
– Дай! – И Петя созрел, я выдал нам обоим по счастливому билету от Филипа Морриса.
– Какая же она вкусная. – Минуту он водил сигаретой под носом. – Хочется праздника, Санёк. Злого, ночного… Не прощу себе, если мы тупо вернемся домой. А мы можем – мы скучные. Ради днюхи надо исполнить, Санёк.
– Кури, сигарету пропустишь.
Ночь легла на проспект одеялом: ни ветерка, ни эха, только шипел комок проводов, роняя искры. Минуту мы сидели молча, потом Петя достал из носа козявку, долго разглядывал и так же долго скатывал в шарик.
– Есть люди, которые их едят. – Он вытянул палец на свет. – У бати дружок такой. Достанет и в рот, типа, никто не видел.
– Зачем?
– Вроде иммунитет так информацию получает.
– Иммунитет заставляет его жрать козявки?
На секунду с проводов хлынул целый ручей искр, и Петя добавил еще одну, метнув бычок в их сторону. Я свою сигарету смачивал слюной и курил вдвое дольше. Когда и мой бычок полетел вслед Петиному и я откинулся на лавку, Петя уже прикурил вторую.
– Куда? Это ж твоя последняя.
– Хочу праздника.
«Хоти». Я вздохнул. Денег у меня было от силы на бутылку «Клинского», но ларьки давно закрылись.
– Витек сейчас бутерброд кушает, – цедил Петя. – Батя в театр его повез, да? Там в буфетах офигенно вкусные бутерброды.
– И офигенно дорогие. За такие бабки можно купить батон белого и двести грамм докторской.
– Если ты на «саабе» – на бутерброд хватит. А батя коньячок возьмет, и назад на такси… Когда? Когда я последний раз пил коньяк и кушал семгу?
– Ел, а не кушал.
– Чё?
– Нищеброд ты. Какая семга?
– В новогодние. – Петя поднял палец. – Семга была в новогодние, а коньяк в батин юбилей. Довольно, кстати, противный.
– Юбилей?
– Вот ты гнида. – Петя пустил мне в лицо струю дыма. – Гадкое ты насекомое, буду тебя выкуривать.
Я замотал рукой, чуть не вышиб у него сигарету и бросил со злобой:
– Дома поешь макарон, подрочишь в коробку – будет тебе программа на днюху.
– Второе мне обеспечит группа поддержки с мягкими жопами, но это вечером. А макарошки да… макарошек надо. Сыр, интересно, есть дома или мать сожрала? – Петя задумался, закусил губу. – У Витька сейчас программка, бутерброды, а мы, два обсоса, шатаемся в пустоте. И курить нечего. Какая романтика без сигарет?! Ночью!
Он топнул по лавке, чуть пачку не раздавил. Пока я прятал ее в карман, Петя следил за облаком воробьев. Оно упало с угла дома, разбилось о землю, но у следующей крыши осколки собрались вместе.
Вторая сигарета кончилась быстрее первой, Петя стрельнул бычком вверх – тот набрал высоту до мига невесомости и полетел вниз. Я подумал, что свою вторую, как бы тяжело это ни было, оттяну до утра, а Петя сунул руку в трусы, почесал там, после вдохнул от пальцев и заявил:
– Я журнал читал… оказалось, все мужики в паху чешут, а потом нюхают. Чё-то мы на запах определяем. Опять иммунитет. Я думал, только я урод, а там статья на два разворота. Вот ты нюхаешь?
Я отвернулся.
– Не ломайся. Нюхаешь, да?
– Да.
Я зажмурился и чуть погодя услышал в правом ухе шепот:
– Санёк, давай, почеши и понюхай. Будь мужиком.
– Иди в жопу.
– Никто не видит! Слышь, никого на весь город. Все сдохли! Это город мертвецов!
– Чё ты несешь?
– Встань на лавку! Встань и почеши в мудях посреди мертвого города! Давай вместе. Покажем смерти нашу доблесть. Почесать и понюхать! Давай, Санёк! У меня днюха!
– Я уже сделал тебе подарок.
– Мало!
– Ну ты ушлепок.
С проводов брызнули искры.
Прекрасно помню Петиного папашу. В одних семейниках он заходил на кухню, где мы сидели, споласкивал чашку, ставил чайник и ждал – не видя меня, не ощущая, спокойно почесывая в трусах… стоя в метре от меня… глядя на календарь, на рекламу по телику, на закат в окне.
В отца и мать, когда те докучали, Петя кидал самые обидные слова. Отец у него был «недопездышем», мать – «уебищем». Первое отсылало к исконно-американскому «лузер», второе было скорее внешней характеристикой. Раньше за острый язык Петя терпел побои, теперь отец опасался поднимать руку и просто крыл матом.
– Шире! – командовал Петя, расставив ноги и сверяя мой размах со своим. Когда поза его устроила, он торжественно сунул руку себе в трусы.
Запах был хорошо знаком. Я даже коснулся пальцами носа. Может, долетит до иммунитета какой-то важный феромон, даст знать, что все у меня функционирует по плану – в наличии и прыщи на роже, и бесполезный стояк по утрам.
– Красиво! – Петя сиял от радости, так же – с рукой у носа.
Лавки как раз хватило нам обоим, чтобы расставить ноги. Искры сыпали, шипели, как зажарка на сковородке. Светофор переменился с красного на зеленый, толпа призраков хлынула по зебре.
Мы уже слезли с лавки и прилично отошли, когда снова повеяло табаком.
– Ты откуда ее взял? – Не дожидаясь ответа, я полез в пачку – пустую.
Петя выпустил колечко – умел, годы практики. Последняя наша – моя сигарета. Говнюк. Завитки дыма повисли в воздухе прописным текстом.
– Так теперь можно? – Удивления и злобы во мне было поровну.
– Санёк, ты все время забываешь, что у меня днюха.
Он стряхнул пепел, протянул мне остаток сигареты. Я отвернулся, затаил дух, напомнил себе без слов, что обижаются одни недопездыши. Сказал как можно тверже:
– Ты будешь гореть в аду.
Кончилась колоннада, кончились тополя, проспект растекся на улицы. Повеяло лесной свежестью, Петя учуял ее, сказал, что неподалеку есть сквер, и я вспомнил его – розарий и скамейки по кругу. Сквер сообщался с лесополосой – большая, довольно дикая, она как раз выходила к нашему району.
– Там даже лоси есть, – поведал Петя, и мне показалось, что он облизнулся.
Я шел, не глядя на него. Курить хотелось нестерпимо. За эту последнюю сигарету дьявол мог бы поторговаться со мной. А Петя вертел в руках свою коробочку, заглядывал тайком под серебристую крышку, словно там его ждала махонькая развратная дюймовочка.
Обогнули дом. Вдоль стены наросли ларьки – спали, укрывшись на ночь решетками. Один, самый зачуханный, стоял с краю без спасительного железа. Зайдя за него, я пристроился в углу, расслабился наконец, стал поливать стену. Судя по запаху, туалет тут устроили задолго до меня. Ручеек бежал по асфальту. Пропустив его между ног, я обернулся поглядеть, дотечет ли он до бордюра, и в этот момент раздался дребезг стекла. Пару секунд Петина тень суетилась, и вот он понесся, крича на ходу:
– Ты поссал уже?
В руках его были пачка «Лаки Страйк», плоская бутылка коньяка вроде фляжки и литровая «Фанты». Последнюю он на бегу сунул мне, когда я нагнал его.
Мимо летели мусорные баки, лужи и фонари, горящие в лужах, а я видел маму с телефонной трубкой в руке… Алло, где ты? В милиции? Ларек?.. Как бы так начать, чтобы не устроить ей посреди ночи сердечный приступ. Нехотя она встанет с кровати на звон телефона, не найдет тапок, спросонья заденет бедром угол тумбы, будет синяк… Мам, ты только не волнуйся, тут такое дело…
Ненавижу тебя, мудак! Чтоб ты ебнулся и разбил рожу!
Через сквер мы пронеслись без оглядки, газоны, клумбы, розарий – все летело мимо. Наконец овраг – сырость, вонища и говнище, – спасительная слепая зона, черное пятно на карте города, никто сюда за нами не полезет из-за пачки сигарет и коньяка. В овраг спустились уже сипя, на горячих чугунных ногах. Встали отдышаться у гнилой шины – в каждом овраге непременно гниет шина. Кололо в боку. Петя полез за зажигалкой и обнаружил, что потерял крышку от своей серебряной коробки – крышку с номером телефона.
– Ага, наполняй ее, – бросил я, задыхаясь.
Секунду Петя хотел смять свое серебро в руке – я знал это бычье выражение лица, когда в Пете просыпалось что-то свирепое, первобытное. Непостижимым образом он совладал с собой, полюбовался серебром, сунул в карман.
Двинулись вглубь, ниже, дальше от огней города. Опять я молчал – дулся и ненавидел себя за это, своего мелкого, щуплого неискоренимого недопездыша. Одну за другой я жадно выкурил две сигареты – не вдыхая дым, а заглатывая. Погони не было, сердце успокоилось, иголка в боку притупилась. Вскоре повеяло сыростью, после – гнилью, и мы вышли к болоту – в таких умирают пуховики, всюду целлофан, а из грязи непременно торчит руль велосипеда.
– Нас тут бомжи убьют… – буркнул мой недопездыш.
– Бомжи сидят по подъездам.
– …и наши тела найдут через год, случайно. Кто-то будет выкидывать старый диван и увидит в куче говна твои говенные кеды, потому что мои бомжи снимут.
– Чё, вернемся за теми «найками»? – Петя подмигнул и с хрустом отвинтил крышку коньяка.
Ну и пойло он выбрал. Мы жмурились, глотая отраву, «Фанта» не спасала.
Как шар для боулинга, по ложбине оврага прокатился ветер, подминая листву. Деревья закачались, заворчали, будто от бессонницы.
– Чё обиделся? – Петя боднул меня локтем.
Я не ответил, не придумал, что соврать, а простое «нет» не имело силы.
– Ничё, Санёк, пропердится.
Только теперь я понял, что он заранее все продумал. Мы и раньше шли мимо ларьков, и там тоже были не закрытые решетками, но не было парка поблизости – с вонючим оврагом.
– Ты уже делал такие заходы? – спросил я сквозь зубы.
– Не-а. Пиздатая будет традиция.
Берега у болота петляли, пару раз мы оступались и с чавканьем выдергивали из грязи ноги. С низких веток на лицо налипала паутина. Я снимал ее, тер щеки, лоб и всю голову, но мерзкое чувство налипало где-то внутри. Хуже всего были комары – голодные, тупые, целые орды. Сколько я их раздавил на своей шее – не счесть, а Петю не кусали. Какое-то волшебство.
Час мы брели, меняясь коньяком и «Фантой». От курева в голове звенело. Болото тянулось кривенько. Посреди него, как ирокез, стояла косматая трава, давно высохшая, – особая болотная порода, которая помирает в первый месяц городской жары и дальше лишь устрашает.
– Звезды только отсюда видны, сквозь эту природу вонючую. – Петя морщился, гнилью тянуло сильнее прежнего.
Вскоре болото усохло до лужи, ирокез поредел. В месте, где он сошел на нет, лежал диван, поверженный, на спинке, ножками вперед, довольно свежий для мебели, сосланной на кладбище.
– Похож на то кресло, что мы спалили с манекеном. Одна коллекция. – Петя улыбнулся, перевернул беднягу. С хрустом в облаке пыли диван встал на ноги.
– Еще бы торшер. – Я полез за сигаретой.
– Еще бы клопов в нем не было. – Петя пнул обивку, оглядел диван пристально, сел с краю и кивнул на другой: – Располагайтесь, граф.
Выкинули эту роскошь совсем недавно и не тащили сюда, а скатили по склону оврага.
– Надо было поджечь и скатить. – Петя закинул ногу на ногу, уставился на огни нашего района – они уже виднелись за деревьями. Закурил, колечко летело рваное.
Когда он снова достал свою коробочку, я предложил ему сделать из нее пепельницу. Петя пожал плечами, ему хотелось чего-то масштабнее, он мечтательно любовался своим серебром, а я убивал комаров десятками.
Оба мы опьянели, хоть бутылка опустела на треть. Петя уверял, что это с непривычки к коньяку. Обычно мы пили водку и уплетали макароны. Выдержать пол-литра на двоих, а то и ноль семь было доблестью. Я в такой день прогуливал школу, дожидались, пока мама уйдет на работу, и шли ко мне. Петина мать то ли не работала по инвалидности, то ли дежурила такими сменами, что всегда сидела на кухне.
– Как я не хочу домой, – сказал он не своим голосом, ласковым, тихим, – не хочу, не хочу… сидел бы тут до конца дней.
Дважды из социальных закромов мать выбивала ему путевку в спортлагерь. Оттуда Петя возвращался другим человеком, и главное – «добрым». Вся его рысь сходила на нет, все молекулы зла вымывало из Пети, но через пару недель характер брал свое.
Сейчас я услышал это «не хочу» голосом Пети, когда он возвращался из спортлагеря.
– Не хочу… не хочу… – сочилось по убывающей.
А у Пети была отдельная комната, это мы с мамой жили в одной, и если я возвращался под утро – раскладывал диван на кухне. Петя запирался у себя. Больше всего он ненавидел стук в дверь, обычно мамин: «Иди ешь», «Сделай тише», – Петя открывал дверь и закрывал, тише не делал, есть не шел. С недавних пор его мать мучил кашель, диагноз толком не ставили. Ночами она изводила Петю, не давала спать – он бесился, ненавидел ее, себя, всех.
Отец был крепкий – кровь с молоком, каленое деревенское здоровье. И спал крепко.
– Не хочу… не хочу…
Ветер потрепал макушки сосен, к нам не спустился – мы сидели как на дне реки: незримая, невесомая толща воды ходила взад-вперед, качая стаи комаров.
– Торшера не хватает. – Мне хотелось отвлечь Петю, хотелось придумать этот торшер, поставить у дивана одноногой цаплей.
Я пригубил коньяк, допил остатки «Фанты». Хлопнул себя по шее – на ладони краснели сразу два пятна с размятыми комарами. Пока тер ее о подлокотник, ясно увидел, как новенький, пьяный от голода комар обогнул Петю и спикировал на меня.
– Не хочу… не хочу…
– Еще немного, и ты протрешь дырку.
– …и этот кашель – как батя его терпит? И это моя днюха, Санёк! Не хочу… А в днюху надо хотеть! Новых традиций надо! Голову кому-то разбить, укусить кого-то за сиську, бабку через дорогу перевести. Что-то новое! Переплыву я эту лужу, чё изменится? А в днюху должно меняться, да?! Санёк, заебал молчать!
– Хочешь, ко мне пойдем. Сыр у нас точно есть. И макароны.
– Не хочу…
Как встали – не помню. Помню, как обернулись, будто по чьей-то воле, глянули в последний раз на диван с миражом торшера. Диван расплылся в улыбке. Мы благодарили его за то, что был без клопов, а он нас – за то, что поставили на ноги. В небе наметилась первая сухая заря, грелась, точно в основании земли Бог включил конфорку.
Мы уже вышли из оврага, усталые, квелые, и тут Петя поставил точку:
– Не хочу, как батя… в никуда.
Я хотел представить его родителей, увидел два больших соленых огурца с желтыми боками. Такие солила его мать в трехлитровых банках – еле достанешь, убить им можно; мы с мамой любили маленькие, в пупырышках.
Петина шестнадцатиэтажка – одинокая серая плита – стояла на пологом холме. Район застелила дымка, художник взял самые бледные краски. Деревья темнели бутафорскими глыбами, их тоже раскрасило бедно и тускло. Когда мы вышли к родным просторам, фонари погасли, не горело ни одно окно. Ветер проводил нас до выхода из парка, город встретил штилем, небо без облачка обещало пекло на весь день.
Далеко позади, на одном из пеньков, пустая бутылка коньяка осталась в память об этой прогулке. С тех пор мы лишь трезвели и потели.
– Не хочешь окунуться со мной? – спросил Петя, когда впереди заблестели воды нашего Стикса.
Галька лежала на удивление чистая, точно каждый камешек отмыли с мылом. Ни бумажки, ни окурка. Чудеса. Река казалась чужой – как в зазеркальном мире, и никого на весь берег – свежие, нетронутые декорации.
По другой стороне Стикса синими стогами громоздились ивы. Иногда, в хорошем настроении, Петя выходил на балкон и мочился на них сверху, разбрызгивая свое золото веером. Зеркало воды повторяло Петин дом вверх тормашками, но почему-то он был таким темным, что терялся на фоне неба, которое тоже гасло, вопреки рассвету. И отражение стелилось недвижно: казалось, бросишь в эту воду камень – и поползет трещина.
Но самым странным было найти у берега лодку. Черная, длинная, с острым, как игла, носом – она заплыла сюда из древнего мифа, на воде лежала тихо, будто вмерзла в реку, и мало походила на плоскодонки с соседних озер, куда мы ездили загорать и разглядывать загар девочек.
Пару лет назад Петя лишился на таком озере девственности, теперь и имени той барышни не помнил, а только татуировку на пояснице, что-то узорчатое. Я ждал его на песочке, отгоняя мух от арбуза и не зная, о чем говорить со второй подружкой, тоже и там же татуированной. Говорить-то не надо было, но я так не умел – все у меня через слова. Сколько Петя ни учил меня, дурака, – все мимо.
Мы встали у лодки, поежились, от воды тянуло холодом. Весло покоилось на корме в уключине.
– Заебись корабль, бог услышал меня. – Петя похрустел пальцами, размял плечи. – Точно не поплывешь со мной?
– Я не умею плавать.
– Она умеет.
И все же он колебался – не мог решить, в лодке плыть или по классике. Обряд считался засчитанным при двух условиях: заголиться и переплыть на другой берег. Как именно – тут возник неожиданный зазор, о котором прежде Петя не подозревал. Тогда я достал монету – десять рублей, блестящие, тепленькие. Увидев их, Петя не дождался – ударил снизу мою руку, монета подлетела и шлепнулась на его ладонь. Прежде чем посмотреть на нее, он условился:
– Орел – своим ходом, решка – в этом корыте.
Десять рублей он оставил себе, потер в пальцах, понюхал, опустил в серебристую коробочку, улыбнулся мне, точно его улыбка стоила десять рублей.
Спускаясь к лодке, Петя на ходу снял майку, расстегнул ремень, у воды стянул остальное. Его походы в качалку становились реже, но рельеф держался – Петя был добротной мускулистой машиной, загоревшей к середине лета без нелепого бледного следа от трусов. Уложив шмотки на корму, он основательно, обеими руками почесал в паху, понюхал и послал мне два воздушных поцелуя. Я ответил средним пальцем.
– Чао! Нормально прогулялись, – помахал мне, достал сигарету и сунул за ухо – думаю, он хотел заплыть на середину реки и покурить там. За ухом сигарета копила что-то, какое-то ожидание – становилась вкуснее.
В меня курево уже не лезло – я развернулся и зашагал в горку, не оборачиваясь. Небо от края до края покраснело, начало пропекаться, в окнах соседнего микрорайона уже горели солнечные блики. Да, нормально прогулялись, вспомним по осени.
Дожидаясь лифта, я тайком проверил время, но сын все понял:
– Мы опаздываем?
– Немного. – Я помедлил и признался на выдохе: – Придется бежать.
Нам предстояло одолеть квартал, небольшой перелесок до соседнего района, дорогу и пустырь – за ними уже белели четыре этажа школы. Мы с сыном в белых рубашках, с цветами. Девочки еще носят на первое сентября банты? Скоро увидим.
Ждем лифт. Букет огромный, сына за цветами не видно, только кеды и хохолок на макушке. Жене выходить через час – дочь третьеклассница, их линейка позже, – сейчас они прихорашиваются, предвкушают, для них это светлый день, они веселы и довольны. Мы не веселы, мы молчим. Я ненавидел школу, сын унаследовал это. Темным углом, носом ледокола надвигается ее пятидневка – десять лет… и это когда один детский за три моих, взрослых. Вечность. Смотрю на сына как на арестанта, я-то свое отмучился – он видит это во мне и заражается страхом. Виню себя, вздыхаю. Беспомощность.
Вдобавок опаздываем, не уследили за временем. Лифт в нашей многоэтажке, на нашем двадцатом, по утрам едет долго. Сегодня бьем рекорды – не учли дату. Приехал. Пока спускались, собрали партию собачников, доставщиков и первоклашек – да, девочки еще носят банты, к первому этажу в нашем лифте таких две… огромные белые банты, девочки-чебурашки.
Вторые роды, когда на свет появился сын, были стремительными – это медицинский термин, а не желание приукрасить. С первых схваток и до младенческого крика прошло меньше двух часов. За это время жена успела понять, что схватки не тренировочные, как прошлой ночью; я успел вызвонить крепко спящего с похмелья друга Витю, а тот протрезвел и приехал. Наконец, нам повезло не родить в машине – когда приехали в больницу, врач намерил у жены полное раскрытие – это тоже медицинский термин. Сын родился с третьей потуги. Я еще не успел доехать до дома, когда получил СМС о том, что стал отцом во второй раз.
Сын в меня – худой, астеничный. Дочь – в маму, склонная к округлости. Когда, обмытого, его принесли в палату жене, ее щипнула мысль, что врачи напутали и взяли не того – слишком отличался от новорожденной дочки. «Таракан», – подумала жена, распеленав его и увидев, как тот раскинул жилистые ручки и ножки. Он будет расти очень осторожным, опасливым ребенком, который все и всегда лишний раз переспросит. Я уверен, это до старости.
Летом, чудесным образом, сын поборол свою инсектофобию, тоже унаследованную от меня, – погладил пальцем жука-оленя. Год назад, в вечернюю прогулку, ему на плечо село что-то жужжащее – крику было… прохожие потянулись с помощью, сына трясло, проклятая букашка зацепилась лапками за его свитер. Тут надо отметить, что жук-олень по-настоящему красив, силен, огромен и еще раз красив – может, дело в этом.
Мы вышли из подъезда. По улице летел ветер. Пыль, пакеты, листья, сор – все, что мог, он вымел и теперь хотел прихватить хоть одного первоклашку, самого щуплого – унести на небо злым богам. Сын не сводил глаз с крон деревьев, те кипели.
– Ураган, как в Изумрудном городе, да, пап? Когда унесло Элли с Тотошкой. Волшебница злая наколдовала, как ее…
– Гингема.
Мы подняли воротники и побежали трусцой: сын с цветами, я с его рюкзаком – тяжелый невероятно, и все дети вокруг с такими же пудовыми рюкзачищами. За домами позвякивал троллейбус, переваливался с боку на бок. К последним классам я сменил школу на «получше» и каждое утро ездил туда на троллейбусе по дремлющему городу, любуясь туманом, и думал стать водителем троллейбуса.
Вбежали в перелесок, только на него и хватит дыхалки, несемся, старясь не поймать ногой корень. Зелень погасила ветер, раскинула над головой крышу с прорехами. Встали передохнуть. Смотрю на сына – томит его предстоящее, томит… поганая школа. Надо разузнать про экстернат, просто поинтересоваться.
Или с сыном все хорошо, а напуган я?
Вышли к соседнему району. В конце дома светофор, спешим как можем. Хорошо, некогда разговаривать.
Интересно, будет ли сыну, как мне и моей маме, всю жизнь сниться, что он сдает экзамены? Эти сны уже не пугают: какая-то область сознания натренировалась, запомнила в общих чертах, что время от времени такое бывает, но каждый раз я ничегошеньки не знаю по предмету, шпор нет, и все всё сдали – я последний… занавес, тревожное пробуждение.
Светофор не дождался нас – включил красный, а сын строго выучен чтить цвета светофора. Я-то, будь один, побежал бы.
– Ты всегда ждешь зеленого? – Он повернулся ко мне, смотрит пристально… сомневается, если спрашивает. Отвернулся со словами: – Я видел, взрослые бегают на красный.
Нет, светофор его не заботит – он глядит хрустальными глазами сквозь дома и подмосковные леса в вечность. Он впервые понимает, что есть что-то неотступное, оно приходит, и с ним надо мириться – как эта школа, этот нос ледокола. Мой мальчик становится чуть взрослее. Не надо лезть к нему с пошлым, вымученным, целиком искусственным «все будет хорошо». Он не поверит. Он потрогал пальцем жука-оленя и тут справится.
Но сейчас мой сын напуган. И я ловлю себя на странном зябком чувстве, будто он болен и эту заразу от него можно подхватить – вернуться из школы с дневником и домашним заданием.
Идем по переходу – полоса белая, полоса серая… сплошь метафоры.
Со своей первой линейки помню высоченные белые гладиолусы, которые я нес, приложив к плечу, как винтовку. И все кругом спешили такие же – вооруженные, напуганные, за руку с отцом, с мамой.
На остатках сил пробежали пустырь. Финишная прямая. Со всех сторон к школе стягивались опоздавшие. Ветер гнал их метлой в совок среднего образования. Пыльное облако поднялось над площадью, выкрасило белую плитку на стенах школы в желтоватую сепию.
Где задний двор? Придет день, сын будет драться там. Старую добрую традицию колотить друг друга за школой никто не отменит. На морозе, без шапки, отпуская шуточки с друзьями-секундантами, он будет ждать оппонента. Причина извечна – кто-то кого-то задел плечом. Московский снег оросит кровь. Кровь моего сына? Или он выбьет ее из чужого носа?
В углу парадной лестницы мы увидели рослого плечистого мальчика с желтыми герберами – зареванный, он жался к маме, умолял не отпускать его.
Линейку под открытым небом отменили, непогода собрала начальные классы в вестибюле. Часть детей уже сидела на первом уроке, таблички с нашим «1В» я не нашел – значит, искать по кабинетам. Кутерьма – все носятся, ищут своих, половина смеется, другая плачет. Дети стали крупнее – парные, упитанные. И пахнет цветами; говорят, больше всего на них зарабатывают восьмого марта и первого сентября.
Второй этаж, левое крыло – у распахнутой двери, напротив окна, две женщины с охапками цветов горячо обсуждали что-то. Одна из них, вероятно, наш будущий классный руководитель Елена Евгеньевна. На двери табличка «1В». Быстрым взглядом сын охватил дверь, табличку, теть у окна – прикусил губу и заглянул в класс.
– Подождите, пожалуйста, – попросила та, что была ближе, наверно, как раз Елена Евгеньевна.
Я кивнул, отошел с сыном к другому краю подоконника.
Она была в годах, коренастая, в блестящих черных туфлях на толстом каблуке, с очками на цепочке, с большой закрученной прической, волосы густо крашены – темные, почти бордовые, в тон пиджаку – цвет есть, но сдержанный, страсти бушуют внутри.
Тем удивительнее было вспоминать Марину Алексеевну, мою классную в начальной школе – молодую, моложе меня теперешнего, – остроглазую, остроносую, острогрудую. Словом, мечту. Говорили, наш трудовик за ней увивался; во всяком случае, курить Марина Алексеевна бегала в кабинет труда. Помню запах сигарет от нее и легкий теплый запах пота к вечеру.
Сын встал спиной к окну, отгородился от класса букетом. Эти нежные чайного цвета бутоны – его броня. В раскрытую дверь видны ряды парт. Треть детей в очках – стильных, с толстыми редакторскими оправами. Часть мальчиков в бабочках, другие при галстуках – холодные, стальные цвета. Все с мобильными, все добавлены в чат. Пределом моих мечтаний в первом классе были часы со встроенным калькулятором.
Взгляд шагает по рядам, от парты к парте, от лица к лицу… Кто-то из них, одуванчиков начального образования, маленький садист. Он, может, и сам еще не знает, что склонен к вспышкам ярости, что полюбит унижать и возможны пограничные состояния. Никто не знает. Родители его догадываются, но не примут открыто и будут пихать кровинку в общий класс. Взгляд шагает по лицам…
В эту девочку влюбится мой сын? В это личико? В кареглазую молчунью, смуглую настороженную птицу с первого ряда? Или в рыженькую, севшую на третьем, – ей уже скучно, уже пялится в окно. Даже мамины бутерброды он будет стесняться есть при ней до боли в животе. Кого-то надо выбрать – компасу нужен север.
На стене череда портретов: Пушкин, Толстой, Достоевский и мой «помещик», разумеется, – горе от ума… слышу сквозь года его смех.
– Вы наши опоздавшие? По списку не хватает. – Елена Евгеньевна шагнула к нам и на ходу помахала своей подруге, та удалялась по коридору с полными руками цветов и тоже пыталась махать.
Я назвал фамилию, и тут сын ни с того ни с сего выпалил в лицо Елене Евгеньевне:
– Мой папа писатель! – и протянул наш букет.
– Спасибо, зайчик, уже рук нету, – заулыбалась Елена Евгеньевна и сама подалась к нему с цветами. – На их все, неси на последнюю парту. Найдем вазу, поставим.
Он схватил их дрожащими руками и просиял. Эта обязанность – возложить цветы на последнюю парту – словно укрепила среди детей его позиции, просевшие из-за опоздания. Или я параноик и выдумал это?
– Писатель? Публикуетесь? – обратилась Елена Евгеньевна, когда сын ушел. Замечательная у нее улыбка – широкая, словно ребенок раскинул руки для объятий.
– Рассказы в журналах. Ничего серьезного.
– О, было время, мы выписывали журналы. – Снова улыбка – звонкая, весенняя.
Я уверен, педагогов учат так улыбаться, и зачеты сдают, и экзамены.
– Вы, Александр, как нельзя кстати. Поразительное совпадение. Вы нам пригодитесь… по доброй воле, конечно.
Она прижала руку к груди, и я понял – выбора у меня нет, буду делать, что скажет.
– Вчера на совете возникла идея. Кстати, можем собраться снова – непосредственно с вами как с участником, если найдете время… – Пауза. – Впрочем, все просто, встреча – так, наладить мосты.
«Ты мог наладить мосты и не сделал этого?!» – гневное изумление на лице жены. Часть ее всегда во мне, как самоцензура. Всякая жена помещает часть себя в своего мужа на благо семьи. И сейчас эта часть кивает за меня Елене Евгеньевне. Превосходная у нее улыбка, звенит – честное слово, звенит.
– Александр, дело такое – нетривиальное… но вы, как сейчас говорят, «на опыте». И еще оборот есть – тоже въедливый – «на позитиве». У них все сейчас «на чиле», «на позитиве», но есть градация, и «чил», насколько я понимаю, нам не подходит. Нам нужны «позитив» и «опыт».
Искрящаяся радость в глазах Елены Евгеньевны. Я стою, пытаюсь выудить из проруби бессознательного что-то уместное – пару слов.
– Нам нужен человек, который сможет написать… нет, который захочет, а ведь пишущий должен хотеть?
– Пожалуй…
– Так вот, написать немного – много не надо – про свою школьную пору без дежурного «лучшие годы жизни», а живо и все-таки… жизнеутверждающе. Понимаете, Александр. Мы это зачем делаем – мы отберем лучшее, может, еще кому-то предложим… и зачитаем в классе. Будет благой посыл – от реальных людей, от родителей. Знаете, многие очень тяжело переносят школу. Для ряда детей это настоящее испытание, оно длится все десять лет и остается в душе раной. Если можно как-то повлиять в самом начале…
Дальше я слушал вполуха. Я соглашусь, разумеется, напишу, но я шпион в тылу врага, двойной агент – это же я из того «ряда детей», у меня та рана в душе. Уж точно не я должен состряпать им лекарство «на позитиве».
На обратной дороге меня застал дождь. Когда я вышел из школы, уже моросило, а как зашел в перелесок, капли стали реже, увесистей – ненадолго все стихло, гул дождя еще не набрал силу. И тут по листьям забарабанило – есть такой восхитительный момент, когда дождь подкрался и больше не прячется, накидывается весь сразу.
Я шел и не мог поверить, что возвращаюсь из школы с домашним заданием. Я все-таки подцепил от сына эту заразу, все-таки это возможно.
Вверху, поперек низкого бетонного неба, летели три красных шарика. Почему дождь не подмял их?
Пока я брел домой, вымок, но холодно не было, будто забыл замерзнуть. Послонялся по комнатам, заглянул в холодильник, замер у окна – по белесой затуманенной дождем улице полз троллейбус, усы сверкали изредка. Покой и безмятежность. Я проверил почту, телегу… сдался – сел к столу, открыл ноут.
«…Человек, который сможет… нет, который захочет написать, а ведь пишущий должен хотеть?»
Заварил кофе – помогает хотеть. И дождь за окном очень кстати. Даже из офиса ничего не прислали по работе – это ключевое. Всё как будто на стороне Елены Евгеньевны.
Детей заберет жена. Сын будет сам не свой, сегодня от него стоит ждать фокусов: сперва притаится, умолкнет – слова не вытянешь. Потом в беднягу вселятся бесы, станет носиться по квартире, чумной, распаленный; к вечеру опять сникнет, заляжет на дно, закроется. Знаем, проходили на своем опыте.
«…А ведь пишущий человек должен хотеть…»
Я придвинул ноут, пальцы замерли над клавишами. Вечно всем кажется, что пишущий что-то должен.
«…Немного, много не надо…» – напомнила Елена Евгеньевна.
На позитиве, значит. Ох, не напортить бы.
Есть фотография: стою на линейке напуганный, гладиолусы выше головы, как винтовка со штыком. Кругом смятение… окрики, слезы, пальба, носилки, окопы… и я с гладиолусами, осваиваюсь. Из мегафонов на столбах объявляют о начале учебного года – гулко, раскатисто, точно в низком небе летят самолеты. Старшеклассники разбирают мелюзгу, ведут в классы. Смотрю на своего конвоира – выше меня вдвое, усы наметились. Он на меня не смотрит, им велели отвести нас, смотреть не велели.
Дальше в памяти бесцветное пятно, слепая зона: учителя, перемены, столовая – ничего, голая черная пустота, глубокий наркоз. В полдень мама забирает меня – дальнейшее с ее слов. Иду молча, откликаюсь неохотно: «да», «нет», невнятное «возможно». На вид я спокойный и даже сонный. Ем, сижу у телевизора, никаких эмоций. После обеда по скрипу паркета из моей комнаты мама понимает, что я хожу кругами, слышно мое бормотание. Вернула меня на кухню, напоила чаем, закормила конфетами – умял недельную порцию. Сижу на табуретке, провалился внутрь себя… осмысляю, осваиваю дневной опыт – мама уверяет, что слышит гул из моей головы, как из морской раковины.
Вдруг с приходом вечера во мне перемена – дурею, говорю без умолку, взахлеб, хохочу, ношусь из комнаты в комнату. «Черти вселились», – вздыхает мама; с началом школы за мной будет водиться такое, фраза про чертей войдет в обиход. Банку помидоров разбил – просто пробежал мимо, задел биополем. К ночи ромашка с мятой угомонили меня. Обмяк в постели, свернулся, как в гнезде. Страшный день кончился. Пережили. Теперь хоть понятно, чего ждать: смятение, окрики, окопы, пальба, носилки…
Той же осенью бывший выпускник нашей школы, ставший космонавтом, преподнес ей подарок – посадочный модуль, в котором вернулся на землю, бурый обгорелый железный шар диаметром метра три с парой круглых иллюминаторов. Казалось, голова великана с пустыми глазницами вылезла из земли около школы. Рядом поставили памятную табличку, близко к модулю просили не подходить.
К обеду стекла иллюминаторов были разбиты, к вечеру – целиком растащены. Пара мелких переливающихся радугой осколков досталась мне – я выложил крупицы космоса в ряд перед зеркалом ванной и любовался. К утру следующего дня ничего ценнее этих осколков в школе не было, они стали нашей валютой, предметом зависти, воровства и драк. Пяток таких достали из окровавленной ладони моего одноклассника – зажал в кулаке, чтобы не отдать. У посадочного модуля выставили запоздалое дежурство из старшеклассников.
Через неделю о космическом стекле забыли, как не было. Свои сокровища я хранил до последнего, вроде упавших акций, на случай если взлетят.
Что было неизменно, так это вонь паленой проводки от модуля. Когда внутри не было занято, я лазил туда, сидел, разглядывал космические потроха, пытался открутить хоть что-то – я был в космосе, земля оставалась далеко снаружи, связь с ней терялась. Дома от меня несло гарью, мама ругалась. Папа и сам бы с удовольствием залез в модуль, чтобы посмотреть на далекую землю… если бы пролез в иллюминатор.
Кому не досталось бабушки и дедушки – маялись на продленке. Картина по большей части такая: уборщица натирает полы, воняет мастикой. Из хорошего на продленке лишь Марина Алексеевна. Классная наша была молодой, худенькой, острая грудь проступала сквозь блузку. Помню чуть заметный теплый запах пота от нее – и табака, припудренного духами.
– Марина Алексеевна, проверьте, пожалуйста. – Склоняюсь, вдыхаю.
Она ведет по тетради ручкой, словно металлоискателем с высокой чувствительностью. На ручке красный колпачок, лак на ногтях Марины Алексеевны тоже красный. Сидит нога на ногу, но… на продленке уже устает от туфель, снимает и вертит ножкой. Совершенный гипноз.
– Ваш Ливенцов такой рассеянный, – роняет Марина Алексеевна в беседе с мамой.
Улыбаются, спелись.
Как-то на продленке я остался последним, стоял рядом с учительским стулом, наблюдал за красным колпачком – Марина Алексеевна придвинула мою тетрадь, черкала красным. Молчаливо, по-вечернему, зашла математичка, стала против нас, вдруг изменилась вся, свисла к уху Марины Алексеевны, и та спешно застегнула блузку на верхние пуговицы. Чувство было глупое и сильное.
Фигуристов у нас набралось полкласса. Спорткомплекс стоял через дорогу. Соревнования или подготовка к ним выкашивали школьный состав – день-два учились половиной класса, потом спортсмены возвращались за парты.
Лиза была фигуристкой. Мальчики обожали ее; если кто избежал чар, так только из протеста. Я не протестовал. Даже бутерброды мамины при ней не ел – сидел на переменах голодный, терпел муки. Мама возмущалась, почему ничего не съедено, не понимала.
Если б можно было приложить лед к воображению, я бы прикладывал, ложась на ночь в кровать. Как собирают пазл, вертя частями и приставляя друг к другу, – я стыковал себя и Лизу. Тем же грешили все остальные мальчики. Опыт самых удачных стыковок выносили на обсуждение за общим завтраком. Девочка для обожания будет нужна нам всем, как север компасу, до конца школы.
– Есть в ней масть, – соглашалась мама с пренебрежением, в котором уже угадывалась ревность.
Гоша выделялся на фоне класса – на голову выше всех и громкий, точно у него в глотке работал усилитель. Со словами он не справлялся, захлебывался. Но особенно поражали его мгновенные переходы от веселья к ярости, будто в классе было сразу два Гоши.
Пока он кидался стульями, его называли «сложным ребенком». Но одним прекрасным весенним утром Гоша чуть не выбил глаз однокласснику, и тогда заговорили о пограничных состояниях. Если есть в человеке страсть и нервное расстройство – они себя покажут.
Как-то, прощаясь со мной в раздевалке, мама сделала Гоше замечание. Вышла, пересекла школьную площадь, оглянулась – а он уже бежит на нее с палкой, из которой торчат гвозди. Я их не выдумал, гвозди – ключевая деталь. Мир не без добрых людей, и один такой скрутил Гошу. На родительском собрании все впервые лицезрели его отца. Невысокий мужчина, ростом как раз с сына, одетый хорошо, гладко выбритый – предприниматель с усталым, осунувшимся лицом.
– Вместо урока я слежу, как бы ваш сын не проткнул никого циркулем, – вступила классная.
Упомянули инцидент с палкой – фигурировали те самые гвозди. Отец Гоши не выдержал, заявил, что мама начала первой. Тогда встал мой папа. Он тоже имел пограничные состояния и достигал температур, при которых жарко делалось всем вокруг. Встал и сообщил матом, что ему безразлично, кто и что начал, но если Гоша меня еще тронет – папа начнет убивать.
В прежние годы отец Гоши встал бы на дыбы, и массу сил пришлось бы применить к нему и собрать массу подписей, чтобы изолировать Гошу от класса. Но повторюсь – его отец выглядел неважно, и причиной тому, скорее всего, был сам Гоша. «Подлечить нервную систему» медицина тогда не умела: либо ты здоров, либо – психоневрологический диспенсер и диагноз в личном деле, который портит перспективы. Отец как мог держал Гошу в узде, а как мог – лупил, и это просочилось в школьные разговоры. Неясно было, кому больше сочувствовать.
Так или иначе, возмутителя спокойствия перевели на домашнее обучение. Вернули через год, потухшего.
Безграмотность моя пугала. Поля тетради по русскому языку пестрели красными палочками, за диктант набиралось до трех десятков. Грозил второй год. Сохранился мой рисунок той поры: животное вроде прямоугольной собаки с двумя горбами, стрелочкой и подписью «Вифблут». Если есть врожденная грамотность, то у меня была врожденная безграмотность – сперва следовало преодолеть ее, выйти в ноль рядового невежества, а уж после брать высоты орфографии и пунктуации.
Зимой в пятом классе мы проходили «Ночь перед Рождеством». Нас ждало сочинение по Гоголю с невыносимыми темами вроде роли природы в повествовании или образа главного героя. Сказка мне понравилась настолько, что я прочел ее дважды, но при виде этого списка тем руки опускались. Роль природы… ёлы-палы, снег валит – родного дома не видать! Что тут прибавишь?!
На мое спасенье, в те дни фигуристы отсутствовали из-за очередных соревнований и пропустили разбор текста. Ради них в последний момент к общему списку тем приобщили еще одну – придумать сказку с чертом. Это был мой шанс, и только я им воспользовался: фигуристы, как один, покорно писали о ролях и образах, и лишь я – о чертях.
Отметки выставляли две: за грамотность и за содержание. Первой я схлопотал привычный кол, второй – пятерку. Начало моего горемычного писательства.
Михеев был новеньким, только начался седьмой класс. Красивый парень, осанистый, прямые черты лица, тихий, вежливый в первые дни. Вместе с ним в школу пришла его мама – преподаватель химии, милейший отзывчивый человек. Муж ее, отец вежливого парня, служил не в последнем чине.
К середине года Михеев стал центром притяжения, а остальные двигались по орбите, и главный закон взаимодействия между телами в нашей вселенной 7-го «А» был прост: побои и унижение – это клево, это весело и интересно. Класс распался на четыре фракции: союзники Михеева, девочки, которых трогать западло, малочисленный нейтралитет из полупрозрачных мальчиков и, наконец, притесняемые – большинство.
Вскоре Михеев спелся со старшеклассниками. На переменах отрядом в три-четыре человека они курсировали по этажам, искали жертв. На следующей перемене, уже напившись крови, он оставался в классе, травил байки – он был прекрасным рассказчиком. Слушатели – отмеченные свежими ссадинами – усаживались вокруг, просили новых историй… Каа и бандерлоги. Всем казалось, что, если наладить с Михеевым контакт, мрак рассеется, ведь этот красивый обаятельный парень был вдобавок и рассказчиком от Бога, с иронией, с огоньком. В мирное время он демонстрировал нам свои руки с набитыми мозолистыми костяшками, и мы хотели себе такие же, и такие же сапожки-казаки, как у него, и его спортивную сумку через плечо вместо рюкзака.
Венцом правления Михеева стали бои на заднем дворе школы. Никто не хотел в них участвовать, кроме нескольких непосредственных учредителей, но все боялись, шли и лупили друг друга. Сам Михеев вскоре перестал выходить на ринг и лишь комментировал.
Учителя то ли не имели на него управы, то ли допускали это мелкое штатное зло в старших классах. Для меня все закончилось переводом в новую школу – родители развелись, мы с мамой переехали на другой конец города. Удивительно было лишиться этой каждодневной беды, к которой привык, – казалось, вернулся в младшие классы. Позже школьный друг рассказал, что Михеева больше нет: схлопотал в очередной драке, вернулся домой глубокой ночью, уснул, прижав ладонь к синяку на затылке. Отек мозга.
В новой школе к концу первого учебного дня меня ждали на ступеньках школы трое ребят из нашего класса – разговорились. Как выяснилось позже, меня хотели бить, но передумали. С этими ребятами на ближайшие годы я крепко сдружусь, потом уже разлетимся.
Петю приберет героин. Сперва умрет отец, потом мать, компашка подберется та еще – оттеснит нас. Штангист, любитель книг Эдуарда Тополя, сероглазый блондин и тот еще похотливый кот – это о Пете, но… Сырым весенним днем он проглотит рюмку водки на кухне, уколется, голова закружится, Петю поведет, и в падении он налетит затылком на угол… тело найдут через пару дней по запаху.
Витя, второй дружок, был обеспечен, играл на клавишах и частенько мотался за границу. Он подкармливал нас рассказами о курортах Австрии, снабжал порнухой на кассетах, угощал хорошим заграничным сыром. Богатая жизнь освежала Витю, горнолыжный загар был ему к лицу, мы с Петей не смотрелись на фоне зажиточных благ. Через десять лет Витя повезет меня с моей беременной женой ночью на стремительные роды… успеет. Еще через десяток лет он провернет банковскую аферу и сядет, дело будет громкое.
Третий друг – Руслан. Как-то, на моем балконе, он пару часов объяснял мне политическое устройство страны – это в девятом классе, когда сфера наших интересов простиралась от того, как бы наконец снять трусы с какой-то девочки, до сдать контрольную или пройти очередного босса в игре. Его отец служил в гражданской авиации. Руслан тоже окончил летное, стал пилотом – исполнил мечту и двинулся дальше. Пару лет спустя он уже служил помощником посла – набирал высоту и скорость.
Лицо у Олега было в веснушках, глаза – небесные, голубые – сидели глубоко и избегали любого взгляда. Рыжий, одетый в неизменный пушистый свитер, Олег обитал на последних рядах парт. Для школы он выигрывал олимпиады по алгебре и физике, на уроках его не спрашивали, к доске не вызывали, если учителя хотели чего-то, общались с Олегом после занятий.
Была у него свита из таких же нелюдимых ребят, низеньких, как опята. На переменах они сидели в углу, играли в точки. Каждый день Олег приносил из дома мамины бутерброды в пакете и кормил свою свиту.
Маму его я не видел, но был наслышан, что это строгая, очень строгая, очень нервная женщина, визитов которой учителя избегали. Время от времени, вне классных собраний, она наносила эти визиты – налетала, будто японский истребитель, – внезапно, сея страх и панику.
С Олегом они жили вдвоем. Он без отца, она без мужа, он с волшебной головой, она с характером. Подробностей никто из класса не знал, но весенним вечером, накануне экзаменов одиннадцатого класса, Олег кинулся с крыши дома.
Одно занятие стоило двадцать долларов и длилось полтора часа. Александр Глебович был преподавателем с именем, дед его написал учебник по алгебре. Целью занятий ставили перевести меня в другую школу – 1741-ю, с математическим уклоном, где Александр Глебович преподавал.
Я видел, как он идет к подъезду, с балкона нашего пятнадцатого этажа, и я закусывал губу и крутил волосы, что делаю по сей день, если нервничаю. Наши занятия я ненавидел. Школьные оценки странным образом становились лучше, но сам я успехов не чувствовал, и Александр Глебович их не видел. С горечью он признавал, что я «не боец», а боец Таня – другая его ученица, вот она рубит.
Самое сильное впечатление оставил запах его ног. Мама пряталась на кухне, заскакивала к нам с корзинкой печений и чаем и убегала. Кроссовки Александра Глебовича оставались в прихожей – мама изолировала ее двумя закрытыми дверьми в комнату и на кухню. Как только он уходил, мы распахивали окна, у меня болела голова, меня мутило – мама заранее настаивала чай, и я стоял с ним на балконе, провожал Александра Глебовича взглядом.
Частно я занимался и русским языком, ездил к пожилой, тоже заслуженной – Татьяне Николаевне. С ней у нас сладилось. Она меня хвалила, подкупала этим. Два года выравнивали мою грамотность. В нагрузку я писал стихи – избыточные, длиннющие… плохие. Носил их Татьяне Николаевне, и снова она меня хвалила, и я верил.
– Разувайтесь, Саша, проходите…
Квартира номер сто тридцать три. Тапочки. Кот ее терся о ноги. Удивительным образом несколько лет спустя в руки Татьяны Николаевны попадут стихи Тани-бойца, которую хвалил Александр Глебович, и Татьяна Николаевна разнесет их в пух и прах. А стихи были хорошие. Спустя тридцать лет я помню, как в последней строчке что-то отражалось в фаре «жигулей», и эта фара давала вселенскую глубину, какой в моих каракулях близко не было.
Мои стихи были плохи, но меня хвалили и родня, и друзья, и даже родня друзей. Через знакомых на работе мама умудрилась заслать мои сочинения московской поэтессе. Тут, казалось бы, самое время для естественного отбора, но пришла рецензия – и тоже хвалебная. Абсурд. С этим листиком по протекции Татьяны Николаевны мы с мамой отправились в гуманитарную школу… где, в свою очередь, преподавала Татьяна Николаевна. Никак не перевешивала одна из чаш – гуманитарий я или технарь? Татьяна Николаевна или Александр Глебович?
В кабинете директора нас ждала тишина, покой конца лета, полумрак от задернутого тюля и портреты по стенам: Толстой, Тургенев, Достоевский – три бороды. Директор, тоже с бородкой, пригласил за стол, поделился парой слов о школе, мама предъявила мой краткий литературный анамнез. И тогда он обратился ко мне с единственным контрольным вопросом: «Кто такой Грибоедов?» – и я не нашел ничего лучше, чем ответить: «Какой-то помещик». Повторюсь, это последние классы, и я претендую на некие достоинства в гуманитарной сфере.
Директор насмотрелся на таких за карьеру, а маму было жалко. Интересно другое. Рецензия на мои стихи была такой хорошей – явная ошибка мироздания, – что директор проглотил этого «помещика» и пригласил-таки меня поступить к ним. На что мы с мамой еще раз хорошенько подумали, все взвесили и – барабанная дробь! – решили идти к Александру Глебовичу, в математическую школу, более подходящую для мальчика.
Чтобы определить меня в эту новую школу, мама закупала учебники, кто-то вкладывался в ремонт спортзала, кто-то оснащал актовый.
Каждое утро я ездил на троллейбусе и все два года, тайком от самого себя, зачисленного в маткласс лучшей школы района, мечтал стать водителем троллейбуса. Худшей из перспектив, по мнению учителей, особенно Александра Глебовича, было поступить в «заборостроительный» институт – такой была метафора неуспеха. Учреждения эти – «заборостроительный» и «троллейбусоводительный» – определенно располагались рядом.
Жизнь в матклассе не задалась – математические чакры не открылись, в коллектив я не влился. А он был сплоченный, напитанный идеей, что этот класс – элита школы, лучшие из лучших, доблесть и честь. Пару приятелей я нашел – обрел социальную нишу, но прописку в сообществе 10-го «М» не получил – каркал, хлопал белыми крыльями. К концу года я просил об экстернате в кабинете директора, но тот был хитер и подвел меня к мысли: математика – не мое, и этот жалкий экстернат решением не будет, а идти надо в гуманитарный класс. Такой имелся и номинально тоже был «элитой», на ступень ниже.
Смех «какого-то помещика» звучал лейтмотивом моих метаний.
Под них отводили актовый зал – или спортивный, если актового не было. У нас был. Между концом уроков и началом дискотеки учителя оставляли себе пару часов отдыха. Кто-то уходил домой прихорашиваться, большинство дожидалось у школы, согреваясь пивом и сигаретами. Глядя на наши ноги, на дружный строй темных гриндерсов, можно было подумать, что экзамены мы сдадим только в армию.
К началу дискотеки у входа в зал копилась груда рюкзаков, свет горел только на сцене, все держались углов, осваивались в тени, робко, как звери вблизи людей, – потом плясали взмокшие где придется. В конце часа по негласной традиции звучал медляк, и все водили друг по другу тяжелыми коровьими взглядами.
Параллельной драматургией было крепко, с фантазией напиться где-нибудь в кабинете наверху. Это память хранила беглой подборкой, кадры нечеткие:
– темень для конспирации;
– застройка из бутылок на одной из парт – тусклые сияющие высотки, рядом банка помидоров, хлеб, колбаса и в ней нож;
– за стенами грохочет актовый зал, а в кабинете – мат и сдавленный хохот;
– наружу выходим украдкой, оглядев коридор в щелку, но чем дальше, тем меньше опаски, дверь уже не закрывается, мелькают лица из параллельных классов, можно не шептаться – все свои;
– разбили шампанское, пена по полу, корчимся от смеха. Теперь курить можно тут;
– драка, разнимаем. Нет, эти морды из параллельного были лишними, пусти свинью за стол…
– кто-то блюет под парту – глубокий утробный звук;
– заедаю водку бутербродом, и на зубах скрипит стекло. Кто-то кинул бутылку в форточку, а угодил в стену выше окна над партой с закусками;
– Леха мочится на стену и шагает вбок, чтобы выкрасить ее всю;
– ближе к ночи одна из одноклассниц, захмелевшая дочь милиционера, приносит пистолет. Любуемся матовым отблеском дула. Тут предохранитель… внутри всегда патрон… пахнет маслом… Через час, совсем пьяную, заплаканную, отец увозит ее домой. Обошлось.
Ранняя весна, все в снегу, но теплеет, можно ходить без шапки – так и топчемся за школой, с красными ушами, дышим в кулаки, притопываем. Ждем. Никому не холодно.
Причин для драки не нужно, хватит неприязни, и она возникает вдруг, как вдохновение, и так же сладко пленяет. Повод – дело второе.
Стоим. Промозгло. Достаю шапку, надеваю – плевать на образ, бог знает сколько еще ждать. А, нет… показались, гордые, в дутых куртках и, кстати, на класс младше. Наш представитель готовит кулаки и курит одну за одной, ему в ожидании драки не холодно. Оппонент шагает в центре процессии, как драгоценность в оправе. Обмен любезностями, короткое напоминание друг другу о причинах разногласия – задел плечом, оскорбил даму, что-то извечное, – мало ли, будут попытки примирения?.. Нет, ничего такого, поиски истины пройдут врукопашную, правило общеизвестно: не бить в пах.
Поединок длится секунд десять, скорее меньше. Соперник, пусть и на класс младше, матерый – руками машет быстро и точно. Наш уже сидит на снегу, моська в крови, руки в крови, снег в крови – разбита губа, опух глаз. Это не ему – это нам всем наваляли.
К последнему звонку учителя организовали нас – три параллельных класса – на постановку спектакля. Моей ролью было изображать ту часть Белого дома, что обгорела после октябрьского путча. Я пришел в темном свитере, выложился как мог – стоял грозно у белой коробки от холодильника. Церемония кончалась вручением символических подарков. Все три класса разделили на группы с красивыми возвышенными названиями – моей, и подобных мне не пойми кого романтического склада, была «Табор уходит в небо».
Спектакль снимали и записывали на видеокассету, все желающие могли забрать свою в школе через неделю. Я не забрал, просто не хотелось лишний раз ехать в школу… мама до сих не может мне простить это. Несколько раз просила меня тогда еще, напоминала… нет, не забрал. Зияет крошечная черная дыра.
К выпускному заранее собирали деньги. От идеи провести его на теплоходе отказались: за год до того на реке потонуло столько разодетых, пьяных в дугу выпускников, что решили не рисковать.
Я заявил, что никуда не иду, – сразу учителям и родителям. Не спорили, не убеждали. Мама на всякий случай сдала деньги. До последнего я кобенился, изображал протест, отверженную натуру в среде обывателей. Пошел, конечно. Не жалею. Уютный до странности получился вечер: ели, выпивали, танцевали. Грани стерлись не только между классами, даже курить под козырек ресторана мы выходили вместе с учителями. Уже ночью один из ребят проглотил для куража каких-то таблеток и запил шампанским. Серовато-зеленый, он обмяк на диване, дожидаясь приезда отца.
Утром меня докинули до дома родители одноклассницы. Светало, каемка солнца уже показалась над далекой шестнадцатиэтажкой; просыпались птицы, первый утренний ветер стряхивал их с придорожных берез. Не уверен, что я понимал важность того рассвета, хотелось домой и спать.
В среду, третьего числа, дожидаясь сына у школьной лестницы в компании других родителей, я бродил туда-сюда с телефоном. Жена строчила в телегу: «Я выяснила – такое бывает. Особенно у мальчиков. Первое сентября для них жуткий стресс. Весь ваш пол – косячный)) Мама твоя говорила, с тобой та же фигня была – домой вернулся – сперва притих, потом носился – ромашкой отпаивали. Но наш дал огня – пока молчал, я терпела, а как по шкафам начал ползать, хоть в церковь иди)))».
Во вторник, второго сентября, я вручил распечатки с моими заметками сыну, он понес их Елене Евгеньевне. Можно было отправить по мессенджеру – так и следовало сделать – и начать этим чатом наводить мосты, но я все распечатал. Десять страниц. Уложил в прозрачный файл, отдал сыну. До последнего сомневался – в наличии позитива главным образом, – сомневаться в тексте я давно привык.
Сегодня – в среду, третьего числа, – короткий день, три урока. Четвертый отменили, кто-то из учителей заболел. Я не вникаю в расписание, не помню дат, фамилий, сроков – все во власти жены, я ее щупальце, одно из. Я – папа-писатель, помню, что сегодня среда, третье число, три урока – красиво совпало, художественно. Я брожу с телефоном в руке вдоль школьной лестницы.
Вскоре дети хлынули из дверей, потекли по ступенькам, как река по порогам, – бурление, гомон. Родители хватают кто кого, точно медведи рыбу, стоя посреди воды. Вижу своего, запаздывает – идем на сближение. Обнялись, и почти сразу он вырвался, чуть не рукой отстранил меня, поправил челку, огляделся. Мой мальчик стремительно взрослеет.
Протянул мне что-то.
Елена Евгеньевна тоже ответила распечаткой. Могла написать в чат – мы все в группе, но предпочла бумагу. К листу, аккуратно сложенному пополам, в таком же прозрачном файле, какой был у меня, прилагался сверток – нечто прямоугольное, довольно легкое, в черном пакете, – вероятно, книга в тонкой обложке. Известное развитие событий, когда кто-то встречает пишущего человека. Кивнул мысленно.
– Это тебе от Елены Евгеньевны. – Он отдал письмо с пакетом, а сам уставился на поток детей – долго вел взгляд по школьной площади, вдруг встал на цыпочки, замахал.
Из бурного моря ответила тонкая белая ручка.
Пока шли через школьный двор, я достал распечатку Елены Евгеньевны, раскрыл – треть заполнена, внизу постскриптум… пара абзацев и курсивом две строчки постскриптума… немного, много не надо…
«Здравствуйте, Александр! Любопытно получилось. Спасибо за старания и "опыт". Между прочим, "позитив" у Вас там тоже встречается. Обсудим.
У меня в практике бывает ставить за сочинение кол с пятеркой – не самое редкое явление, много талантливых детей, но рассеянных – этим надо заниматься. И проблемные бывают – в прошлом году собирали подписи на исключение одного. Собрали, заявление в полицию приложили – сами ушли. Самоубийца был. Умненький, золотой медалист по биологии – заикался, лицо прятал, все время руку сжимал-разжимал, со средних классов лечили, не спасли.
А Вы приходите, Александр. Обсудим Ваши заметки – только в учительской, не в классе. Приходите.
В черном пакете лежала видеокассета. Я долго разворачивал его, уронил, и ветер тут же слизнул пакет и унес, точно ждал. Коробка пожелтела от времени. На ребре кассеты, на полоске, где писали названия фильмов, было выведено черным выцветшим фломастером: «Табор уходит в небо, Ливенцов А., 11Г, 1998».
Август девяносто девятого был сухим и ветреным. Настало тридцать первое, назавтра меня ждало начало второго курса, опять институт – чувства разные, но уходящего лета жаль.
К семи вечера мама ждала меня у себя на работе, в мебельном салоне, чтобы я помог довезти до дома списанный кожаный пуфик. Брак диагностировали из-за дырявого шва обивки – залатать его для мамы пустяк, вечер у телевизора. Ее подруги везли домой торшеры, вешалки, ковры… увы, брака очень много. Всякий, кто мог урвать где-то что-то, не сомневался, что добирает свое.
Пуфик был увесистый, я примерился к нему, подержал, опустил на пол, и мама задвинула карлика обратно под стол. Сюда бы Петю, взвалить на его могучее плечо, но мой дружок и сам умел занять себя. Теперь перед встречей с ним следовало позвонить, убедиться на всякий случай, точно ли он явится. Дважды я, дурак, впустую дожидался его у подъезда – пенсия поглядывала с лавок, шепталась, подозревая, что моя девочка опаздывает. Забывчивый, говнюк.
А девочка от меня ушла.
К середине лета родители услали прекрасную Н. в деревню – она писала редкие письма, в которых все уже было ясно, но мы оба нуждались в официальной церемонии закрытия отношений. И я ждал полтора бесконечных месяца. С началом учебы прекрасная Н. вернулась, в трубке зазвучал ее голос – холодный, чужой, – отпали всякие сомнения. Встречу она отложила на день. Я согласился, повесил трубку, походил по балкону своего пятнадцатого этажа, выкурил сигарету и понял, что не выдержу и перезванивать не стану. Месяц терпел, а еще один день уже невмоготу. Поехал без приглашений… на официальную церемонию закрытия. Маршрутка, метро, маршрутка. Всю дорогу я хотел одного – эти последние наши общие полчаса держаться достойно: раскованно, с иронией. И узнал, что, если двадцать лет рос одним, другим не станешь даже на полчаса.
– Посиди тут. Есть хочешь? – Мама указала на диван с налипшим ценником. Мебель была частью экспозиции, сидеть на ней запрещалось, но к концу дня об этом забывали.
Ужинать я отказался. Смотрел, как линяют с работы мамины «девочки» возраста «опять ягодка»: переобуются, сумку на плечо и «пока-пока» – у каждой дети, всем еще в магазин.
Мама наводила последнюю быструю красоту перед зеркалом и отвлеклась только на Артура. Он появился вдруг, подмигнул мне: «Привет, студент!» Артур любил очки в толстой оправе и пиджак, вообще любил одеться строго, а вести себя по-свойски, чем сразу располагал. Многословный, благоухающий и краснолицый. Еще ярче его лицо горело, когда Артур надевал белую рубашку, а только их он и носил. Пару весьма дорогих подарила мама.
Десятый год они встречались, и на те же десять лет он был младше мамы. Хороший человек, ничем ни разу не обидел ни ее, ни меня. Помогал как мог и когда мог. Сегодня было бы очень кстати закинуть этот пуфик в багажник его «фольксвагена», но Артур заскочил лишь чмокнуть маму и вскоре растворился за стеклами салона, умчал, извинялся – дела.
На прошлых выходных мы втроем ездили к нему на дачу расстреливать из пневматики осиный улей под крышей бани. Артур шутил, что осы жалят неверных, и поглядывал на маму – она шутила, что олени скидывают старые рога, чтобы отрастить новые. Десятый год шутили. Пару раз в месяц он приезжал к нам, обычно по пятницам: ужинал, оставался, субботу проводили в хлопотах, а после гнали к нему на дачу.
Он звал меня «студент», я его – Артур и на «вы», с чем он боролся, не теряя надежд, а я не мог, не умещалось у меня во рту это маленькое «ты», и я «выкал», обижая Артура и заставляя краснеть маму.
От метро мы с мамой ехали на троллейбусе, заняли лучшие места – угол задней площадки. На стекле размашисто чернело: «Улыбнись, недопездыш!» Готов поклясться – маркер держал Петя. Мама не улыбнулась – села на пуфик, троллейбус отчалил, и мы стали покачиваться, как на волнах.
Раньше в эти дни она возвращала меня из деревни в школу, теперь вспоминала свою учебу:
– Сколько себя помню, боялась в школьный туалет провалиться. И этот мороз зимой, до судорог. – Мама поежилась.
Бабушка признавала две оценки – пятерку и остальное. На этой установке мама кончила школу с медалью. Меня с трудом вытягивали два репетитора. «Пишет как акын», – вздыхала, если я лез к ней со своими писательскими потугами.
Люблю звон троллейбуса. Колеса поймали канаву, салон качнулся лениво. Троллейбусы и прочий городской транспорт сродни крупным толстокожим животным. Душа троллейбуса легко приживется в бегемоте, и наоборот – мне так кажется.
Мама достала из кармана пиджака зубочистку, стала жевать:
– Помню, дед крутил кино о туземцах, документальное. Песок, пальмы, хижины. И всем до лампочки были эти туземцы, никто из класса не досмотрел даже, а я ходила на сеансы, пока дед не отдал бобины. Боже, как интересно было. И когда школа кончилась, никто из наших никуда не уехал. Все остались.
В окне троллейбуса тянулась набережная, по парапету расселись чайки. Мама поглядела на меня, переложила зубочистку в другой угол рта.
– Но у нас была родня в Москве, у меня одной. Двести рублей скопили на взятку, а кому давать, как, сколько – никто не знал, все темные. Но медалисты сдавали один экзамен. Я легко сдала, с первого раза.
Троллейбус завернул на перекрестке, пополз вглубь района, река сверкнула напоследок медью. Маме город казался пыльным, все и всегда она протирала. Я этой пыли не видел, привило с детства.
После вступительного экзамена мама вернулась на лето в деревню и уже к исходу августа с концами отбывала в Москву. Накануне они поругались с бабушкой, молчали до самого отъезда. В те дни бабушка часто повторяла: «Была дочь, а станут письма от дочери». Дед, чуть что, лил слезы, легче ему становилось только после вечернего стакана. На вокзале он провожал маму и плакал, шагая по перрону за поездом.
Остановка. Мы вышли последние, я выволок пуфик и лишний раз отметил, какой он тяжелый. Сумерки напустили синевы, но наши панельки стояли белые, нетронутые вечерними красками. Мама похватала остатков с полок продуктового, встала в очередь в кассу. Я ждал у выхода, стоило кому-то пройти туда-сюда, и двери послушно разъезжались – в такие моменты хотелось извиниться перед ними.
Дома мы определили пуфик под вешалку прихожей, я плюхнулся на него, стянул кеды и согласился, что так удобнее. Мама отвернула его швом к стене – это временная мера до первого свободного вечера. Вышли на балкон – весь город в огоньках, все крошечное.
Потом я взялся подбирать репертуар на центре – без музыки время стояло на месте. Мама покачала головой – ей, стало быть, идти слушать радио на кухню. Нам становилось все теснее в однушке, словно стены потихоньку сжимались. Дважды мама кричала с кухни, чтобы я сделал потише, а когда явился ужинать – прижала палец к губам.
– …На данный момент, по главной версии, в торговом комплексе «Охотный ряд» взорвалась связка петард, – торопливо озвучило радио. – Между тем очевидцы насчитали у входа в комплекс шесть машин скорой помощи, Манежная площадь оцеплена…
Я закусил губу, мама тоже. Это наше семейное – закусить губу. Петарды? Манежную перекрыли из-за петард? Шесть машин скорой помощи?! За ужином радио еще несколько раз сообщило, что скорых у входа в «Охотный ряд» становится больше.
Позже, когда я уселся за комп и напялил наушники, мама вернулась, встала у моего стола, давая понять, чтобы я снял их. Донеслась новостная отбивка радио – мы прислушалась, но все заглушил лай собак с улицы, и мама сказала:
– Я подумала… знаешь, после этих разговоров про переезд…
– Какой переезд?
– Из деревни, Саня, очнись, пожалуйста. Знаешь, я тебя не виню, но в последнее время получается, что я на этой кухне поселилась. Я там ем, читаю, шью, слушаю новости, я там и спать скоро буду. Купим туда телик, и я устроюсь на кухонном диване. – Она постучала костяшками по столу, отвернулась. – Нет, Саня, это не дело.
Я опустил взгляд, закусил губу… опять эта губа… стал ковырять пальцем коврик мышки.
– Надо что-то думать… менять эту нашу с доплатой на двушку где-то у черта на рогах. Может, Артур поможет… должен… хотя ничего он не должен, – прибавила мама удивительно спокойно и подвела итог: – Надо переезжать. Настраивайся потихоньку.
Еще раз постучала по столу, точно оставила мне этот звук в придачу к мыслям, и вернулась на кухню.
С виду все троллейбусы похожи, как бегемоты, но именно в этом месяц назад мы с мамой везли пуфик. «Улыбнись, недопездыш!» – чернело на стекле клеймо Пети.
– Мы такие маркеры продаем, перманентные. Фиг отмоешь, – посетовала мама.
Не удивлюсь, если мой дружок тут и помочился в угол, заявил о своем праве. Теперь этот бегемот исключительный, лично Петин.
Половина салона была свободна, все сидели у окон, любовались ночью. Улица лежала пустая, точно дворники вымели с нее вместе с мусором всех прохожих. Проехали мимо супермаркета, у парадного входа мужик в костюме хот-дога курил и молча раздавал листовки.
На балет я согласился ради мамы – изредка ей удавалось окультурить меня. Постановка была новаторской, столицу посетила труппа французского модерниста – Мориса Бежара. В одном из актов на сцене установили трехметровую коробку без лицевой стенки – танцор появлялся из-за кулисы, отплясывал и стоймя укладывался в коробку. Потом второй, третий… двадцать пятый… до полного наполнения.
И Артур подвергся борьбе с невежеством, ходил на ту же программу – остался в смешанных чувствах, уверял, что в Большом танцуют не хуже. От этих слов мама поскучнела, сменила тему на кино. Артур живо откликнулся, стал нахваливать Майкла Дугласа, и она упомянула, что его отец играл в «Спартаке» – имелась в виду голливудская классика. С сомнением Артур принялся вспоминать состав команды, уверял, что такого не было за все годы российского футбола.
Гаснущий город бежал за окнами старой черно-белой хроникой. Река умножала огни фонарей. Чайки спали на парапете – жирные, серые, как грязные подушки.
– Хоть немного тебе понравилось? – спросила мама о нашей культурной программе.
– Когда в коробку набивались.
– А «Болеро»?
– Тоже круто.
Она вздохнула, на стекле наросло матовое облако, и мама протопила в нем пальцем дырочку. Запахло табаком, я оглядел опустевший салон и понял, что курит водитель.
– Я тоже курила.
– Ты?
– Я рассказывала, давно уже, когда гастроскопию тебе делали. Ты забыл. Все пять лет в институте курила. Что за студент без сигареты?
Невольно я запустил руку в карман, к пачке, которую забыл выложить. Так шпионы и выдают себя.
Первую стипендию у мамы украли – сорок пять рублей. Столько лет прошло, а обида держалась, и сумма помнилась.
– Однокурсники все до одного были городские. Все. Я тут своей себя почувствовала года два назад, когда начальником стала. – Мама стерла со стекла что надышала, оставила фонари без нимбов.
Троллейбус словил канаву, скрипнул жалобно, нехотя зашел в поворот.
– Нет у тебя зубочистки? Пожевать что-то хочется. – Мама пошарила в карманах. – Помню, когда в общаге жила, достала билет в Большой театр на «Чио-Чио-сан» с Вишневской. Это был восторг! Какой-то новый масштаб. Я онемела в кресле. Чтобы вас так пронять сейчас, надо инопланетян живьем показывать.
«Чио-Чио-сан»… Вишневская… Я покивал, представил большеголового зеленого инопланетянина. Заядлой театралкой мама не стала, но театр волновал ее. И сейчас с волной фонарного света я увидел в ее лице беззвучную застывшую ноту.
– Зимой дед приехал, ходил ко мне в общагу. В деревне за лето с осенью половина моих одноклассниц замуж вышла, все с животами… дед сидит, травит сплетни, а мне скучно. Москва шлифует. Раз надо сходить в Большой, один раз.
Гуляли с ним тогда по парку. Иду, распинаюсь взахлеб о Вишневской, обернулась, а он осел на колено и прям на глазах валится, прямо в снег. Сказал, жар в голове, а нос ледяной, щеки ледяные. Как я испугалась тогда. И к вечеру ни следа – румяный, веселый, съел больше меня втрое. Так он всегда аппетитно ел. – Мама засмеялась беззвучно. – Когда уезжал, забыл запонки, а после я каждый год забывала их. Так и лежат, латунные с малахитом зеленым.
Видел я их в маминой шкатулке, никогда не понимал, зачем они. В последние годы из разговоров с бабушкой мы знали, что характер у деда портился, что он запросто мог пнуть угодившую под ноги курицу так, что бабушка уносила ее на кухню, и легче ему становилось только от вечернего стакана.
Доехали, наконец. Послушный, сонный троллейбус подождал с открытыми дверями у пустой остановки, фыркнул и захлопнул их. С каким удовольствием он улегся бы прямо тут на бок.
– Что-то я о Пете давно не слышала, – то ли сказала, то ли спросила мама, пока мы шли к дому.
Неделю назад Витьку исполнилось девятнадцать, праздновали суровым мужским составом. Под конец Петя отличился – ушел за добавкой с нашим банком и не вернулся, встретил какую-то «коробочку», как он нежно называл потенциальные объекты для совокуплений. Деньги, кстати, сберег. Петя огорчал так долго и старательно, что я перестал обижаться, нарастил мозоль от его небрежности. Обрастешь изнутри мозолями и станешь неуязвимым – приятное, надо думать, чувство.
– Давно?.. Да, пожалуй. – Я обернулся к Петиной шестнадцатиэтажке, она темнела черной плитой на пригорке, его окна выходили на другую сторону.
В прихожей, только захлопнулась входная дверь, мы сразу поняли, как устали, сняли куртки – вешалка скрипнула дважды, пуфик вздохнул под мамой. Так он и стоял дыркой к стене. Первым делом мама пошла на кухню – скоро будут салат с омлетом.
Я упал в кресло перед компом, даже свет не включил – комната дремала во мраке, не хотелось ее будить. У края стола лежали распечатки моих рассказов – мучил ими друзей и родню. Беленькие, под пошлым лунным светом, эти листики были самым ярким пятном в комнате.
Вдруг, не щадя тишины, зазвонил телефон – в первом часу ночи. Чертыхаясь, мама пошлепала в прихожую, сняла трубку: «Да-да… ничего страшного… нет, не спим…» Минуту спустя она зажгла свет в комнате.
– Сань, это Вера Васильевна, наш риелтор.
Я повернулся в кресле.
– Она звонит в любое время, я разрешила. Сань, нашелся покупатель на нашу однушку. Нашелся, представляешь?! За нашу цену!
К часу ночи мы запекли курицу и открыли пачку зефира, которую мама берегла на Новый год.
Телебашня еле виднелась – снег валил третий день, весь декабрь копился на небесах, теперь ставил рекорды суточных норм. Двор побелел. Машины, гаражи и деревья оплыли зефирными глыбами, крыши тянулись до горизонта, поросшие проволокой антенн. Последний раз я любовался видом с балкона, мама бегала, паковала, что не успела собрать за неделю. Квартиру заставили тюки и коробки, мебель жалась к прихожей.
«Газель» уже завернула во двор, фары прожгли снегопад – желтым белое. Минута, и запищал домофон.
Часть денег на обмен – необходимую доплату, чтобы обратить нашу однушку в двушку, – дал мамин директор на работе: не в долг, не под проценты – просто дал, в девяностые такие чудеса случались, ипотека это причешет. Переезжали мы в Митино – считай, пригород, в голые стены, на второй этаж вместо пятнадцатого. Сплошь убыток. Я хандрил и ни разу не соизволил даже съездить посмотреть будущую квартиру.
А еще меня по-прежнему изводило расставание с прекрасной Н., будто каждый день оно было вчера – удивительная машина времени.
Да вдобавок Петя… Выходка его очередная, последняя, дурно пахла. Говнюк… заплутавший, запутавшийся в степенях свободы. Ты заходил все дальше, ты не умещался в рамки нормальной, добропорядочной дружбы. «Нюхни газку, Мегавольт!» Ну-ну. Это со мной ты вел такие игры? Со мной, у которого гибкости, как у фарфора? Я мог только разбиться. Это ж надо додуматься пальнуть мне в лицо своими газами с девизом Черного Плаща – самой геройской утки нашего постсоветского детства.
Прости, Петя, я раскололся от этого выстрела. Мне не хватило степеней свободы. Ты позвонил через неделю – делал вид, что гроза лишь почудилась, что наша дружба цела и невредима. Ну и я тем же манером дал понять, что целое стало грудой осколков. Слова не сказав напрямую, мы обменялись невнятным сарказмом и повесили трубки. Последний наш разговор.
Первым делом грузчики расчистили путь шкафам и дивану. Мы с мамой сновали вокруг, хотели быть полезными, но только мешались. Когда дело дошло до серванта, бригада потребовала доплаты. Орех со стеклом – винтажная совдеповская роскошь – весили под двести кило, рвать спины за стандартную таксу никто не хотел. Был бы Артур – урезонил бы, сбил цену.
Сперва он перестал у нас ужинать – заедет, чаю пригубит, вертя в руке ключи от машины, и отчалит. Потом «студент» в мой адрес сменился «Сашей», сразу похолодало. Наконец, мама призналась, что в очередную пятницу неожиданно поняла – они вдвоем не строят планы на субботу: едут в машине и только о работе говорят, о растущей нелюбви к работе… а под зеркалом болтается елочка освежителя воздуха, и хочется сорвать ее и швырнуть в окно.
Как-то вечером, посреди недели, мама вернулась домой с коробкой дорогущих конфет, бутылкой мартини и тенью на лице. Я не лез с расспросами, сама она несколько раз повторила: «Давно надо было, давно», и мы умяли конфеты, говоря обо всем, кроме Артура. Пару раз он звонил, я давал маме трубку, она уходила с ней на балкон.
– Саня, возьми телефон.
Я поспешил в прихожую, вжался в стену, чтобы не стоять на проходе – одну за другой выносили тумбы. Звонил папа – знал, что мы в мыле, что на счету каждая минута, и все равно решил известить:
– Эйнштейна признали человеком века. Посмертно, – прибавил со значением.
Папа преподавал в институте Менделеева. Частно тоже учил. Сейчас готовил к вступительным девочку из Грузии. Его встречали с кавказским радушием и провожали, накормив так сытно, что он стеснялся говорить о деньгах. От этих обильных ужинов с жареным перченым мясом у него никогда не болел желудок, но стоило поесть у нас в гостях салата, и папа брался за живот.
– Мы тут переезжаем… прямо сейчас. – Я теребил провод и поглядывал на маму.
Она закипала.
– Ага, я в курсе. – И он бегло, минут за десять, досказал о единой теории поля, о том, что, в сущности, Эйнштейн ее не закончил – да, ему удалось исключить из картины мира абсолютное ускорение движения, но дальше Эйнштейн не продвинулся, и папа со вздохом отметил: – Старый был. Молодые мозги – другое дело. Нобелевские лауреаты по математике и физике почти всегда лет двадцати пяти.
Пару анекдотов напоследок, отборных, помеченных в газете папиной галочкой, – тогда уж попрощались. Еще минута, и мама вырвала бы у меня трубку.
Тяжелее всего было расставаться с балконом. Даже думать не хотелось, что там за вид со второго этажа в Митино: на козырек первого? На разметку парковки?
Снег перестал ненадолго. Двор лежал коробкой, в которую набросали игрушек и засыпали сахарной пудрой. Я покидал эту высоту, покидал… войска разбиты.
Прошлогодний дефолт по нам не ударил, поскольку и терять было нечего. В «МММ» мы оставили двумя камушками у основания пирамиды наши ваучеры – малой кровью отделались, парой капель за все эти развеселые годы. Однушку мама превратила в двушку. Грех жаловаться. Мама видела горизонт – не без туч, но видела. Десять лет назад, сотрудником НИИ, она видела лишь двери кабинетов – одну за другой. Теперь, если проснуться пораньше и лечь попозже, можно было обратить однушку в двушку – почти как свинец в золото.
Следующей целью после переезда в маминых планах оформилась дача. Неделю назад мы купили столовые приборы на эту будущую дачу, вчера – упаковали их в коробку с надписью «Хрупкое». Маме казалось, что где-то в тонком поле утверждения планов ангел уже одобрил ее желание, стукнул небесной печатью.
Сейчас она уложила в свою сумочку документы, бутерброды в дорогу и завернутые в платок дедовы запонки – латунь с малахитом. Положишь их на ладонь – глядят не моргая.
Хочу забыть тот день, но помню: ноябрь, пять пар, пиво во дворе института, хруст пакета с чипсами, жирные пальцы… Домой вернулся уже по темени, и с порога мама сообщила, что утром мы летим в деревню. Обычно ехали на поезде и билеты покупали за полгода, а сумки собирали неделю. Лицо у мамы распухло, уже выпила все таблетки, чтобы не расклеиться. Умер дед. Месяц назад он упал, поднимаясь из погреба. К вечеру его лихорадило, синяк отъел полтела – левую ногу и торс по плечо. Неделя больницы, после дом и снова больничная палата – лейкоцитам в крови числа не было.
– Все мы будем помирать в муках, – первым делом сказала бабушка, встретив нас с мамой.
Агония деда была недолгой. Но если не эти минуты и часы длятся вечно, то какие?
За день до похорон тело вернули бабушке, и деревенские потянулись проститься. На ночь остались одни плакальщицы, утром бабушка накормила их, расплатилась. К полудню гроб поставили в открытый кузов грузовика, и тот медленно покатил по улице. Люди тянулись следом – длинный черный шлейф. Когда на кладбище земля застучала о крышку гроба, бабушка рыдала, словно внутри нее рыдало три бабушки. Мама объяснила: так положено, слабыми слезами провожать нельзя, не поймут.
Десять лет мы уговаривали бабушку переехать к нам, теперь согласилась.
Дяди Толи уже год как не было. На похоронах я рассчитывал увидеть Ярика, но брат скитался по северам, зарабатывал свою непростую копейку, «продавал воздух» – вздыхала бабушка. Слово за слово она выболтала, что на том единственном уроке в музыкальной школе, который действительно состоялся, эпилептический приступ настиг не учительницу, а самого Ярика: то ли музыка, то ли луч света и волнения – что-то пробило брата насквозь.
Пару дней спустя, поплакав вдоволь и обсудив продажу деревенского дома, мы с мамой собрались назад в Москву. Напоследок бабушка улучила момент и шепнула мне на ухо:
– Что там ваш домовой?
Переживала, как он примет ее.
Когда и комната, и кухня с прихожей опустели, оказалось, что грузчики забыли пуфик. Мама сетовала на них, а я безмолвно благодарил.
Вчера, уже к ночи, закончив паковать коробки, мама отправилась в ванную, и у меня выдалось десять минут пошуршать спокойно. Днем, под видом сверхважного прощания с Витьком и Петей, я отпросился на час и побежал искать конфеты и сало – за вторым пришлось топать до метро на местный рынок. И вот настала ночь, и душ шумел из ванной, и мама напевала что-то под плеск воды – я сел у пуфика, стал пихать в его дырку сперва конфеты, а после сало, завернутое в фольгу. Уже на конфетах дырка пошла по шву – моргнуть не успел, как он разошелся снизу доверху.
Идея принадлежала бабушке. Неделю назад мы созвонились с ней, и в конце разговора она попросила меня к телефону. Уверяла, что обсудила со знатоками, и пуфик хорошая тара для перевозки домового, а «своя нечисть, прикормленная», всяко лучше новой.
И вот наша тара стояла одиноко в голой прихожей дырой к стене. Я шагнул к пуфику, склонился – дыры не было. А были уложенные под пуфик, в стопку, идеально расправленные фантики от конфет и фольга от сала. Шов снизу доверху сросся, как новенький, и главное – изнутри. Я вытер пот со лба, зажмурился, вспомнил, что третий год получаю высшее техническое образование, постигаю законы физики, осваиваю разложение Фурье. Спрятав фантики с фольгой в карман, я взвалил пуфик на плечо и застыл – пытался понять, стал он тяжелее или нет. Я прислушивался, принюхивался – ничего.
– Поставь. – Мама указала под вешалку. – Минута есть, посидим на дорожку.
Сели, я на самый край. Кожа пуфика скрипнула, а послышалось, будто он вздохнул.
Входная дверь осталась раскрытой, затворить ее, словно уже не свою, как будто и права не было. Всякая опустевшая квартира дремлет в покое, словно ребенок под простыней. Я сидел и боялся издать шорох, не узнавал эти стены – то ли наши, то ли уже чужие… опять мы с мамой угодили в слепую зону, время замерло. Без ковров, шкафов и люстр комната с кухней стали просторнее, выше. Еще объемнее смотрелся балкон, зимний свет побелил его, прибавил кубических метров. Вдали, сквозь пудру снега, миражами стояли пирамиды сталинских высоток: МГУ, гостиница «Украина», МИД – и между ними бледная игла телебашни.
– У нас там балкон будет? – Я склонился к маме, точно боялся разбудить стены.
– В одной комнате.
– Маленький?
– Обычный.
Значит, маленький.
«Куда выходит?» – мелькнуло в мыслях, но решил смолчать.
– На Елисейские Поля, Саня, прямиком на них, – отозвалась мама, встала и кивнула на пуфик.
Как раз приехал лифт. Я думал, грузчики нас торопят, но это были соседи. Пожелали удачи на новом месте. Так мы и не сдружились с ними, даже имен не знали. Эпоха дружбы с соседями откочевала в прошлое. С пуфиком в руках я вышел на лестничную клетку и привалился к стене, пока мама доставала ключи. Мысли роились прозрачные… зачетную книжку мне заполнять с января, девушку я потерял, от друга отказался, балкона лишали обстоятельства. Наконец, я окончательно и бесповоротно решил прекратить любого рода писательство – хватит.
И все равно чувство на душе было светлое – беспричинно и незаслуженно. С прижатым к груди живым пуфиком я стоял и предвкушал наш переезд, будто у подъезда нас ждала начищенная до блеска ракета для освоения внеземного рая… будто на улице лето, и все утопает в зелени. Достав ключи, мама подмигнула мне, и, прежде чем закрыла дверь, я увидел сквозь смыкающуюся щель, сквозь прихожую, сквозь кухню, балкон и крошку снега – далекий, отмеривший начало неба горизонт.
Никита сел на унитаз, подпер рукой голову. Лейка душа поблескивала в утреннем полумраке, и блестела капля, свисая с крана, и все кремы и шампуни по углам ванной взял первый слабый блик. Этажом выше уже гремела фальшивая песня – сосед намывался. «Он поет по утрам в клозете», – вспомнилось голосом Валентина Варламовича, который не уставал напоминать о важности первой фразы.
С собой Никита прихватил телефон, включил его, потолок и стены осветились бледно, и сразу же прилетело в телегу – день начался. Писал Валентин Варламович – наставник, хоть он запрещал себя так называть, поскольку привяжется намертво, что ты ученик и под чьим-то крылом. В сообщении он закрепил рукопись, хотя обычно присылал их вечером, проглядев самотек за день. Но сегодня выбрал утро, день только вылуплялся в недрах земли.
Стало быть, старик уже на ногах, семи нет – в такую рань, в его годы. И какой умище – особая порода людей, словно кто-то сам получается, а иных делают. И когда Валентина Варламовича делали, ему в голову поместили дополнительный моторчик. Никита помнил, как впервые встретил этого аскетичного, высохшего в старика мальчика с аккуратной седой бородкой и решил, что лет двадцать назад Валентин Варламович выглядел так же, а еще двадцать – примерно так же, только борода не поседела. Наставник любил дорогие ручки и дорогие, начищенные до острого блеска туфли. Ни разу Никита не видел на нем свитер – пиджак, только пиджак. «Хемингуэй отнял у русского писателя свитер», – как-то заявил Валентин Варламович и развел руками.
Стоило погасить мобильный, затолкать в тьму сознания набежавшие мысли, вернуться в кровать и с большой вероятностью провалиться в сон. Спать можно было и час, и два, поскольку на сегодня Никита выбил отгул в счет отпуска ради встречи с папой. Неделю назад Таня с детьми укатили на юг, на море поближе, и Никита полюбил оставлять дверь туалета открытой. Солнце ложилось к ногам, пылинки плыли в воздухе, счастливые, беззаботные.
И все-таки он не вытерпел – полез в чат с Валентином Варламовичем за этой новой рукописью. «Никита, приветствую! Еще один сборник по Вашей части. Надо бы за сегодня управиться, но терпит до глубокой ночи. Завтра отчетность, теперь всегда так по четвергам. Берете?»
Рукопись называлась «День поперек недели», ее сопровождали синопсис и биография автора – Ливенцова Александра Валерьевича, родившегося в 1982 году в Москве, имеющего высшее техническое образование и публикации в журналах, что выделялось особо: «Знамя», «Юность», «Урал», «Волга»… Собственно, перечисление журналов, где издали А. Ливенцова, и было его биографией.
Никита прочел название рукописи и вмиг покрылся испариной. Если бы из дома напротив кто-то посмотрел в бинокль, то увидел бы в тени ванной подсвеченное мобильным лицо с открытым от удивления ртом – изумленное детское лицо заспанного сорокалетнего мужчины.
«День поперек недели» был сборником рассказов. По уверению автора, их объединял дух девяностых, но без ужасов бандитизма, без олигархов и политики, а исключительно через внутренний мир подростка. Последнее Никита прочел вслух и не узнал своего голоса. Странно начался этот день, странно… редкое совпадение – красивое, как все творения ангелов.
Нет – это был вызов! И, учитывая сегодняшний отгул, ангелы шли навстречу – выделили окно…
Или все-таки совпадение? Мир скучен, Никита знал – чудеса объясняются совпадениями. И что это, очередное, случилось в единственный свободный день недели, поперек нее – не повод впадать в мистицизм. Совпало так. Просто очередная среда, чуть богаче на события своих бесчисленных сестер-близняшек.
Или вызов?! Его можно было и отклонить: «Простите, Валентин Варламович. Никак сегодня не получится…» Сослаться на «приболел», на «обстоятельства», на ту же встречу с папой, из-за которой взял отгул. Можно было и отклонить… Никита закусил губу. Неудобная эта мысль встала в уме, как кость в горле. Нет, ангелы мстительны. Сперва ты им откажешь, потом они – тебе.
«Здравствуйте, Валентин Варламович. Да, конечно, я возьму рукопись, управлюсь за сегодня и отпишу Вам», – выслал Никита. И легче стало, и тяжелее. Вызов принят, подпись поставлена. Ангелы довольны и топают босыми ножками по мякоти облаков. Одна галочка, две, над чатом повисло «печатает…», и уже отскочило в ответ: «Вечером, коллега. До полуночи. Утром возьму в работу. Рассчитываю на Вас!»
«Роковая полночь наметилась. – Никита перечитал дважды. – Не понимаю, если нужно утром, то можно отправлять до утра. Почему до полуночи? Средневековый романтизм».
На курсах, где Валентин Варламович преподавал основы литературного мастерства, на одной из первых лекций, черт дернул Никиту вступиться за рассказы, за всю короткую форму – мол, не хватает ей внимания, и из каждого утюга: «Пиши роман». Валентин Варламович, издавший к тому времени десяток романов, кивнул и обратился к группе: «Коллеги, оставьте рассказы – это все холостые. Работайте с большой формой». Толстую читательскую шкуру мог пробить лишь роман – об этом говорили и логика, и статистика. Но больше всего группу впечатлил быстрый, устный и очень наглядный подсчет Валентина Варламовича.
– В среднем роман пишется три года. На мои, как правило, уходило не меньше. Жить мне осталось, допустим, лет двадцать. Это безоблачные прогнозы, чаще силы преувеличивают. Итого семь романов. Думаю, пять – в лучшем случае. Скорее три. И это при условии, что никаких – никаких рассказов.
Если лекции кончались и разговор касался короткой формы, Никита продолжал защищать ее – тащило по инерции, хотя все видели, что он тяготится этой ролью и Валентин Варламович тоже. В личных беседах с Никитой он замечал, что неплохо бы крупную премию по рассказам, но премия – это бюджет, и цифры там набегают приличные. «А вы, Никита, начинайте роман», – обычно завершало беседу.
Было это позапрошлым летом. С тех пор у Никиты копились публикации в журналах – рассказов, разумеется, – редкие, долгожданные. А в начале этой зимы Валентин Варламович стал членом жюри одной молодой, но окрепшей премии. Пятый год она держалась на плаву в наших холодных водах благодаря энтузиазму команды и удаче с одним немолодым меценатом.
Называлась она «Тау Кита» в честь созвездия в Южном полушарии, где астрономы подозревали наличие жизни. О Тау Кита еще Высоцкий пел. Полвека туда летят космолеты очарованных фантастов, режиссеров и разработчиков игр. Там если и нет жизни – человечество ее наладит, слишком много вложено.
Вокруг премии держался ажиотаж, тексты слали и слали. Очень скоро Валентину Варламовичу понадобилась помощь: заявки не успевали оформить, не то что прочесть. Рост интереса к этому конкурсу и к другим симметрично компенсировал упадок интереса к литературе в целом – парадокс, который перестал удивлять. Полная гармония будет достигнута, когда число читающих сравняется с числом пишущих.
Теперь все заявки доставались команде помощников, они вычитывали тексты и отбирали лучшие для членов жюри. Полгода назад Валентин Варламович позвал Никиту в эту первую линию обороны его номинации – прозы. Послал вороне Бог кусочек сыра. Никита согласился и потерял покой. Тексты шли на все адреса, во все мессенджеры и соцсети, включая личные, учредителей, кураторов и членов жюри. Нередко в русских романах героев звали Ник и Моника, Эдриан, Марк, Пенелопа… Часть заявок включала одну первую главу – авторы опасались, что целиком их труд присвоят менее талантливые писатели, волею судеб вставшие во главе премии. Нередко приходили письма с единственным упоминанием вроде «Лауреат премии Святого Макария» и вордовским файлом, названным крупно и коротко: «ТРУД».
К концу первой недели помощники Валентина Варламовича завели чат – сами, втайне от наставника, с единственной целью – делиться «ржакой», то есть самыми выдающимися заявками. Достался тебе концентрат вроде «К письму прилагаю архив с расширенным руским языком» – отправь в чат, дай и другим выпустить пар. Назвали его с цинизмом и данью уважения к далекому именитому созвездию в Южном полушарии: «Киты и го́вна».
Китов – обороны первой линии – было шестеро, все знакомые знакомых и с багажом публикаций. Трое пришли с тех же литературных курсов, еще троих Валентин Варламович наскреб по своим закромам.
Никогда в жизни Никита не читал так много и такой туфты. Все шестеро диву давались и устали подбирать смайлики. Сама собой негласно организовалась антипремия. За расширение «руского» языка ее выдали внеурочно. Через день шорт-лист возглавил роман, на страницах которого «пчеловод Вольдемар пребывает в дурном союзе с внешним миром», – два тома.
И тут снова Никита обмолвился, что любит рассказы, – в общем чате… какое-то проклятие. С тех пор он получал изрядную часть сборников. Остальные Киты открещивались, находили «обстоятельства», хотя с охотой обсуждали рассказчиков и их заявки.
«Как поеду от папы, куплю эклеров», – решил Никита, глотая кашу. За завтраком он съедал семь пилюль из банок с разноцветными крышками – все полезное.
Помимо «Китов», не утихал и рабочий чат – всегда висел с непросмотренными сообщениями, числа доходили до трехзначных. Сегодня туда можно было не заглядывать: чтивом Никиту озадачили, а на работе все в курсе, что он отпросился. И все равно он полез в офисный, промотал до конца – избавил от навязчивого кружка с растущим числом. Увы, вся глупость заключалась в том, что и сегодня, в отгул, придется съездить на работу – взять конверт с зарплатой, положить на карту и отправить Тане.
«Даже сегодня!» Никита изнывал.
С бухгалтерией он условился, что явится до обеда, себе обещал, что уже к полудню. После визит к папе на час-другой – поболтать о всяком. Остаток дня – свобода. Три дела на сегодня: бухгалтерия, папа и нагулять себя до боли в ногах под молодым июньским солнцем.
А вечером эклеры.
Во дворе намело тополиного снега, куда ни глянь – сугробы. Выйдя из подъезда, Никита вдохнул пуха и зачихался. Взвесил еще раз в уме: «Пух, как снег… да». Валентин Варламович просил ежедневно упражняться с метафорами.
Вскоре заморосило, и пока Никита доставал зонт, разыгралась гроза. На полпути к метро встретилась неколебимая в своем деле шеренга поливальных машин – освежала городские улицы под стеной дождя. Привычная экзистенциальная картина.
«Камю и Сартр, разобраться, не забыть», – навеяло по мотивам экзистенциального. Валентин Варламович выделял этих двоих, просил освоить.
Из-за дождя и шума проезжей части Никита пропустил звонок мамы, а после она не брала. Вечно ее мобильный на беззвучном.
Зато в телегу строчила Таня, жаловалась, что отдых мог бы быть лучше: вайфай – дрянь, цены конские, народ на набережной сумрачный и разговоры об одном – однозначно все или нет? Продавцы, таксисты, экскурсоводы чуть что переходили на крик. Вдобавок уже дважды зависали банкоматы, чудом Таня вызволяла карточку и теперь каждый раз боялась, что денежный истукан уснет посреди операции.
И опять заболели дети. Проклятый кондиционер. Опять Кирилл в соплях, а у Влады миндалины и хрип по ночам, замаячила перспектива ангины. С Владой всегда как по тонкому льду – уже тридцать девять, руки-ноги ледяные, того гляди начнутся судороги. Последний раз пришлось уложить ее в больницу. И вот снова… замаячило.
Никита собирался к ним на море только через месяц, на две отпускные недели – открыть и закрыть южный сезон этого лета. Осенний отпуск из экономии – уже тут: в делах, в писанине.
«Телегу проверяй, напишу сюда», – оставила напоследок Таня. Это сулило скорый увлекательный челлендж – выкупать заказанные ею шмотки или те же банки с утренними пилюлями. Удивительно, как эта женщина могла занять делом, находясь в двух тысячах километров и с плохой связью. А все пуговичка… Была у Тани белая блузка – семнадцать лет назад – и на блузке пуговичка, красная, как то яблоко, что проворонили бестолковые ангелы.
Спускаясь в метро, Никита достал наушники, включил шумодав: звуки присели, весь вездесущий грохот – горячий, опасный для здоровья… все в этом городе губит… все, кроме пилюль из банок с разноцветными крышками. «Скоро только их будем есть», – обмолвилась Таня, закупая в начале года очередную партию – как раз пришли ее анализы, и стало ясно, что операции не миновать.
«Кому и какую жертву принести, чтобы полегче стало? – с конца зимы стыло в мыслях. – Это просто кризис или экзистенциальный?.. Камю и Сартр – не забыть, разобраться…»
Вдруг, уже на станции, вместе с грохотом отходящего поезда и наставшей взамен тишиной, Никите пришло на ум: «А может, провести наш обряд? Может, пора?.. Ударить доморощенным волшебством по бездорожью и кризису средних лет… ангелы будут довольны, они такое любят… наш невинный ритуальчик… это значит – пилить в Сокольники… Неужели все так плохо, Никит?»
В чате Китов температура поднималась. «За бесплатно я бы это читать не стала», – увидел Никита внизу ленты. Знакомое чувство. Сегодня радостная возня закипала вокруг строки из новой заявки: «Роман на острие метамодерна – концентрирует полярные смыслы в радиусе прямого действия». Орды смайликов скалились под постом.
Из тоннеля накатывал гул, фары поезда высветили во тьме изгиб рельсов, над путями качались люстры. «В Сокольники – это приличный крюк… ради нелепого ритуала… Ради чего?»
Спрятавшись в углу вагона, Никита загрузил рукопись авторства А. Ливенцова. Первый рассказ так и назывался, как весь сборник: «День поперек недели» – и начинался с распития кофе, уже банально.
– Вызов принят, слышите, ангелы? – тихо, чтобы не смущать никого рядом, прошептал Никита.
В Сокольниках до сих пор продавали чебуреки, прямо у метро, как тридцать лет назад. Запах детства. Никита оглядел бумажные тарелки и комки салфеток на стойке. Чебурек прекрасен, когда добираешься до мяса.
А еще пахло кофе, теперь везде пахнет кофе – главный парфюм городов. И в Сокольниках, стоило выйти из метро, повеяло жженой арабикой. Никита встал в очередь, твердя в уме: «Американо, пожалуйста». Полез за мобильным. На море Кирилл взялся рисовать роботов с писюнами, намалюет – хохочет. Таня прислала очередного: «Тебе, в копилку экзистенциального)))», – гласила подпись, слишком часто Никита сорил этим словом.
Облака лежали рвано, тут и там проглядывала чистая голубая высь. Тот же дождь отгулял, что застал Никиту по пути к метро. Листва блестела искристым зеленым глянцем. Таня любила этот первый час после дождя – только отгремит, тянула на улицу, не могла надышаться отмытым воздухом.
Таня…
Черная полоса тянулась негласно, подтекстом и началась в декабре, с синицей, которая залетела на кухню погреться. Мороз в эту зиму обозлился, застелил гололедом улицы. Дети окончательно разлюбили школу. Никиту не сократили, как многих в офисе, но речи о повышении не шло. А еще поплохело Тане, первые анализы пришли назавтра после этой синицы, и все взялись за телефоны – искать врача.
Черная полоса.
Холодное море, цены, банкоматы, плохой интернет, а главное – миндалины Влады… ночные хрипы, тень ангины, тень больничной палаты, и какой будет эта палата там – за две тысячи километров? Кто приедет на скорой и куда повезут? Проклятый кондиционер… Все вкупе подкатило к Никите низкой волной, даже галька как будто шуршала, скользкая.
В теории именно Таня должна была просить его ехать на пруд в Сокольники и колдовать, как повелось семнадцать лет назад. Но в последние годы Таня избегала упоминать о семейной магии, боялась усмешки Никиты. И еще больше боялась обесценить обряд – слишком часто они обращались к нему по мелочам, растранжирили. Из области волшебного он перекочевал в набор семейных традиций – безобидных и бесполезных. Никита принял эту метаморфозу, но не Таня – она до сих пор верила, что поездка в Сокольники и правильное исполнение ритуала исцеляет жизнь, и эту легенду держала при себе, как драгоценность, которая станет фамильной.
И сегодня она не просила Никиту ехать туда – сам решил, по собственной воле. В дни черной полосы магическое мышление цветет пышно, бутоны раскрываются, благоухают. Сорокалетние очень подвержены. Ангелы, ритуалы, городской фольклор, если селится что-то в душе, – это напасть, это привидение на чердаке, оно гремит цепями и рисует пятна крови.
Дождавшись американо, Никита двинулся к воротам парка. Первое правило обряда гласило: к кофе можно приступать только на пруду.
Вдоль дороги тянулся автобусный парк – маленьким Никита играл тут в прятки. Два водителя стояли у старого рейсового «Икаруса», один прикурил у другого. Никита шагнул в клуб дыма и сладко вдохнул. Изначально сигарета была частью обряда, но ввиду притязаний на ЗОЖ Таня упразднила табак.
Своим прошлым, сохранившимся и в памяти, и в ящиках тумбочки, Никита питал Таню. Она с собой – в зрелость – унесла крохи. Куда все растерялось? Кто в ее семье не уследил? У Никиты чулан с прошлым трещал по швам, у Тани – ни куклы, ни колечка, ни разговоров. Фотографий ее детских скопился десяток, Никитины лежали сотнями в бумажных конвертах – что папа любил, так это жать на кнопку «Зенита» и часами торчать в ванной под красной лампочкой.
В Сокольниках Никита жил до девятого класса. Сюда семнадцать лет назад он и повез Таню на свидание и заразил Сокольниками. То свидание после презентации в книжном нового издания О. Генри, где Таня со сцены читала «Дары волхвов», а Никита немел от яда любви, – та поездка, разобранная до минут и ставшая обрядом, кончилась постелью. Близость официально закрепила магию. С тех пор Таня ездила к пруду в Сокольниках и просила, исполняя ритуал пункт за пунктом, как другие просят, стоя у икон. За семнадцать лет это стало частью семейного мифа. Таня будет держаться за него до последнего. У нее колечка с детства не осталось, а тут целый миф.
А еще их первое свидание было тем редким случаем, когда Никита так и не понял, что случилось. Они с Таней стояли на берегу пруда, целовались… Вдруг с воды, на ровном месте, покатила волна, поднялась и замочила Тане сапожки.
– Водяной, – доложила старушка, кормившая уток неподалеку.
Всех раздражают эти слипшиеся целующиеся парочки – даже водяных.
Пришлось ехать к Тане домой, менять обувь. Никита взял такси, взял вина для глинтвейна, чтоб отогреться, мокрые ноги – не шутка. Через пару часов они с Таней разложили диван. Вечером она читала О. Генри уже ему одному. Блузка лежала на полу скомканная, и вверху, вишенкой на торте, горела красная пуговка.
Семнадцать лет назад.
По границе с парком шли трамвайные пути. Положить на рельс монету было следующим после покупки кофе пунктом обряда. Зачем они сделали это семнадцать лет назад вместе с Таней, Никита не помнил. Заплатил, наверное? Кому? Ангелам? Он порыскал в кармане, нашел пять рублей на удачу. Везло – ведь забыл про монету, бегал бы сейчас, искал это железо, никому не нужное, со своими карточками. Подышав на нее, потерев о штанину, чтобы блестела, оставил плату на рельсе и поспешил в парк.
После дождя в просеках было сыро и безлюдно, лужи дырявили землю. Вглубь чащи уходил розарий, но дымка съела его, и колесо обозрения, и шашлычную. На переднем плане ветки роняли капли, длинная, оборванная, вилась на ветру нить паутины.
Единственным, кто встретился Никите по пути к пруду, был щуплый смуглый мужичок в комбинезоне ремонтных служб и с перьями волос за ушами. Он забрался на стремянку под фонарь и выкручивал лампочку размером с голову. Было в этом мужичке что-то фольклорное, что-то от мелкой нечисти, которая если и прислуживает, то все выходит боком.
Захотелось щелкнуть его на камеру. Никита полез за телефоном и увидел непрочтенные в телеге. Киты взбивали пену хвостами, чат кипел. Две заявки, одна другой краше, спорили, какая лучше. Первый улов был от Зюзика – на его аватарке красовалась блоха. В жизни Никита его не видел, судя по профилю в сетях, это был любитель Эдгара По, тучный молчун, склонный к готике, – напечатал три рецензии и, со слов Валентина Варламовича, писал что-то объемное про гаргулий. Сегодня Зюзику достался автофикшен с короткой насыщенной биографией в нагрузку: «Пишу пару лет. Специализация – эротический автофикшен с элементами буффонады. Имеются наработки в жанре колоссального автофикшена (пока не издано). Интересуюсь нуаром».
Второй искрой чата поделилась Мальвина – с аватарки смотрели два подведенных глаза на сиреневом фоне. Никита учился с этой девочкой у Валентина Варламовича, сидели на соседних стульях и слова друг другу не сказали за весь курс, но запомнились ее маленькие круглые очки и идеальный почерк. Мальвина выложила в чат отрывок из заявки, которая пришла на общую почту премии: «Мультижанровая опера. Самоучитель духовного пути для подростков в стихах, с авторскими иллюстрациями!»
«Дались им всем эти подростки», – было общим мнением.
Между тем, пока Киты упражнялись в сарказме, в номинацию «Проза» пришло сразу девять романов одной заявкой – причалили нефтяным танкером. Кому-то из коллег крупно повезет.
Краткости текста Валентин Варламович посвящал целое занятие. Сам он держал читателя на диете из предложений в пять слов, но ложились они исключительно плотно. Ранние его романы были пышнее – с годами стиль высыхал, книжки становились тоньше, а читались дольше и даже на вес казались тяжелее – этакие спрессованные бруски. За последние двадцать лет эти бруски прошлись по главным премиям, взяли каждую по разу, и Валентина Варламовича мало заботило, что критикой его не балуют и интервью берут редко, с опаской, – всем и во всем он давался с трудом и предварительной работой. Удельный вес его романов топил их, тянул на дно, и все равно каждую лекцию он традиционно завершал парафразом слов Хармса:
– Коллеги, писать надо так, что бросишь в окно свой текст – и стекло разобьется.
Тане Никита не сказал, что поехал в Сокольники, – потом, когда станет ясно, что этот обряд – фуфло и все обряды – фуфло, тогда скажет. Вскоре он вышел к пруду, одна за другой на посадку зашли две утки – по воде расползлись белые следы. Берега окаймил камыш и кружева ряски. Серые валуны выступали над водой – с последнего визита ее убавилось на полметра… не доливали воды.
– Ну, пошли, – тихо скомандовал Никита.
Обряд вступал в главную фазу: пруд следовало обойти вокруг, «замкнуть сакральное кольцо», поясняла Таня. Уже можно было браться за кофе. Он остыл и стал кислым. Сахар спас бы положение, но, во-первых, ЗОЖ, а во-вторых, Никита забыл о сахаре.
С другой стороны пруда, словно уже закончил обряд, шел мальчик-студент – худой, сутулый: кеды, кепка, рюкзак… и вейп. Дым летел кучеряво, сказочно, будто в нем жили волшебные пони из мультика. Он мог пахнуть клубникой со сливками, яблоком с корицей, шоколадом. «Клево. – Никита проводил взглядом студента. – Захотел и приехал. Ни отгулов тебе, ни в счет отпуска». Новое облако дыма потянулось за кепкой, как за паровозом.
Обойдя пруд наполовину, Никита встал у щитка с просьбой «Не купаться и не кормить уток». Семнадцать лет назад у этого щитка он целовал Таню, и было сладко. Неподалеку одна из старушек как раз кормила уток. Совсем опьянев, Таня повернулась в объятьях Никиты, прижалась к его груди спиной, взяла из его рук кофе и поймала в стаканчик солнце. После выпила половину, а вторую отдала Никите.
Еще была сигарета… и снова целовались… а потом они надоели местному водяному.
Теперь Никита проделывал это все в монорежиме, без поцелуя, без сигареты. Таня допускала театр одного актера, уверяла, что обряд сохраняет силу, если отнестись серьезно. Словом, добро на сокращенную версию было.
И снова, как с монетой на рельсе, Никите везло, хотя с сегодняшней погодой были все шансы провалить главное: солнце для ловли в стаканчик требовалось полное, голенькое – ясный кругляш. И стало оно таким в последнюю минуту, протопило тучу, ангелы смилостивились. Никита поспешил снять крышку со стаканчика и поймал в него солнце. Желтым слепым глазом оно смотрело на пруд. Где-то в чаще пронзительно, как младенец, закричала птица.
«Какие причудливые у них голоса», – подумал Никита и, морщась, допил кофе.
Он уже покидал парк, уже шел к воротам. По дороге разлеглись лужи. Теперь, стало быть, в офис, затем к папе – наболтаться с ним, поесть, потом гулять – до боли в ногах, ноющей, тупой, восхитительной.
«Просто захотел и приехал…» Никита вспомнил кепку студента и клубы дыма, в которых жили волшебные пони, но вышел из ворот парка – и сразу миражом повисли двери метро, эскалатор, мерный неубывающий гул, мрамор, тонны мрамора. Захотелось провести рукой, как по запотевшему стеклу, и стереть наваждение. Нет, только не под землю… осторожно, двери закрываются… только не сейчас.
У перехода темнела пустая трамвайная остановка. Никита прошел мимо, вернулся, обогнул ее, из любопытства встал у табло. Следующего трамвая оставалось ждать четыре минуты.
«Куда он повезет? Надо загрузить карту».
В телефоне Никита с ходу отвлекся на рабочий чат: кого-то поздравляли с днем рождения – какое-то женское имя с отчеством. Изобилие букетиков и восклицательных знаков. Никита тоже оставил «Поздравляю!», смутно понимая кого…
Так не хотелось в офис…
Две минуты, и подадут трамвай.
Никита набрал маме. Гудки, гудки. Хоть бы сама перезвонила.
Полюбовался, как сверкают рельсы, уходя в точку. В конечном счете все трамваи ходят плюс-минус в центре. Следующий рассказ в рукописи А. Ливенцова назывался «Посидеть на дорожку», что Никита и сделал, сев на лавку под козырек остановки. Пока мобильный загружал текст, с горки полетел глухой трамвайный звон.
Иногда вагон дрожал – в детстве это пугало Никиту, он хватался за мамин карман, оттягивал его, она ругалась. И сейчас трамвай прокатился по сочленениям рельсов, капли на стекле попрыгали в стороны, Никита сжал поручень. Ребенком он полагал, что все в трамвае железное, кроме стекол и резинок по краю окна, потому он ужасно тяжелый и, если переедет тебя, это с концами, это окровавленные куски мяса. А у автобусов и троллейбусов колеса резиновые, все-таки мягче.
«Киты и го́вна» пухли от непрочитанных сообщений. Зюзик шел в атаку, собрал подборку «Автор о себе» и закрепил в чате. Обошелся четырьмя пунктами, уверял, что лучшее из лучших. Биографии случались ярче синопсисов – какие-нибудь одно-два предложения:
«Скитался по Малайзии и Мьянме. К рукописи отношения не имеет».
«Сомнолог. Релятивист. Есть сельскохозяйственный опыт, люблю землю. Награжден грамотами».
«Книга будет продвигаться в эзотерических кругах».
«Любовь к чтению мне привила улица», – было последним, и Зюзик развел ручки смайликом.
Никита честно отлайкал все.
Трамвай переполз перекресток – звенел и стукал, а слышалось, будто фыркает. Легковушки недовольно ждали, Никита разглядывал их морды, проплывая мимо.
Обогнули музыкальную школу. Огромный, этажа два, барельеф скрипичного ключа возвышался на стене у входных дверей. Раньше Никита всегда и всюду слушал музыку трек за треком, потом перестал – это совпало с выходом в офис, где круглый день играло радио.
Увидев двухэтажный музыкальный ключ, он достал телефон, позвонил маме. Снова не брала.
Мама открыла ему «Болеро». Если кто спрашивал Никиту о предпочтениях в музыке, он называл Равеля, хоть слушал его раз в год на день рождения – тоже ритуально, в тишине, в кругу тех, кто не поленился прийти поздравить. Достал уже всех этим ритуалом порядочно.
Не дождавшись, пока мама перезвонит, Никита загрузил «Болеро»: в наушниках ожил малый барабан, альты и виолончели поддержали его, вступила флейта. Первая половина мелодии в европейской традиции, вторая – Восток, Мавритания. Каждая повторится дважды, чтобы вступила другая, – пять раз по кругу и, главное, в одном темпе, на чем Равель настаивал отдельно. Неизменный до мажор длиною тринадцать минут сорок семь секунд в любимой версии Никиты.
Отец у Равеля был швейцарец, мама из семьи басков – она надышала в «Болеро» Мавритании. Всю жизнь Равель тянулся к матери, к Востоку, оставаясь истинным европейцем – французом, парижанином.
– Всю жизнь Морис разрывался надвое, и отсюда его страшная болезнь, – бормотал Никита, глядя в окно. – Ангелам за одно только «Болеро» следовало пощадить Равеля… неужели и за великие произведения искусства не дают поблажек? Даже за «Болеро»?!
После неудачной операции на мозге великий парижанин смог вымолвить лишь пару слов. Кома и смерть.
Что это были за слова?
По преданию, Архимед успел прикрикнуть на римского легионера: «Не трогай мои чертежи» – прежде, чем тот убил его. Что мог сказать Равель? «Не разгоняйте "Болеро"! Держите темп!»? Ангелы любят эти последние фразы – может, ради них они и растят человечество. Стивенсон на далеком тропическом Самоа спустился в гостиную с бутылкой бургундского развеять хандру жены, но вместо этого схватился за голову и вскрикнул: «Что со мной?!»
Вы довольны, ангелы?
Флейту сменил фагот, пошел второй круг.
Промелькнула аллея, в глубине сверкал фонтан, над ним раскаленные, ярче неба, горели купола церкви. Остановка. Вышли трое, никто не зашел – трамвай расстроенно скрипнул дверями и тронулся. Один из тех, что вышли, уже коннектился с самокатом.
Самокаты… Никита посматривал на них с опаской, а кто ненавидел их люто – так это Серёга. Старый друг гремел на тему самокатов долго, сам от себя распалялся, и ждать, пока остынет, было без толку, разговор стоило уводить к тем же мотоциклам. На них Серёга гонял с малых лет, но после армии, с безденежьем и вечными скитаниями по съемным квартирам, детская страсть ушла в загашник. Лет пять назад, встав на ноги, он купил-таки байк, или мот – другое любимое словечко. С тех пор часть жизни Серёга проводил на дорогах, насмотрелся всякого. И вот в города завезли самокаты… раздали детям.
– Жука на переходе такой сшиб недавно, – на ровном месте закипал Серёга. – Едет, чмо, в мобилу пялится. Отстреливать надо.
Было у него свойство – звать своих дружков по гаражу короткими кликухами и вводить в ткань беседы так, словно ты с этим Жуком дружишь с яслей, хотя Никита впервые о нем слышал. До Жука были Лысый, Болт, Потапов. Таковы негласные правила: Серёга с ходу бросает в тело разговора очередного «Жука», а Никита принимает, оставляя неозвученным унизительное: «Кто это?»
Вдоль трамвайных путей промчалась скорая, плеснула в салон огней, оглушила сиреной. Никита затолкал наушники глубже в уши. На шестой минуте для него начиналась вторая половина «Болеро»: вступал какой-то звонкий духовой, и музыка выдавалась вперед, словно до того бродила в тени. Громкость росла, мощь копилась, и казалось, что растет скорость, но это иллюзия. «Держать темп!» – из веков наставляет Равель. Обычно после исполнения «Болеро» дирижер жмет руку именно барабанщику, если тот удержал константу.
– Ускорения нет, но его эффект дает крещендо, – шептал Никита. – Равель понимал это и не хотел разгонять больше нужного… может, дешевило… а может, с тем же чувством боятся разгонять атомный реактор…
Эта математика восхищала Никиту. Равель все поставил на крещендо и все им объединил – музыку математикой.
«Говорят, французы прагматичнее, чем кажутся… надо обсудить эту математику с папой… странно, что никогда не говорили с ним о "Болеро". Почему?»
Вдали, куда ушел дождь, небо хмурилось, а дома на его фоне горели от полуденного солнца. Сияющие фасады под грозовым небом наводили на мысль, что кто-то наверху перемудрил в фотошопе.
Когда трамвай забрался на мост и подарил вид на реку, поспела и кульминация «Болеро». Весь оркестр включился – последние раскаты, апогей четырнадцатиминутного крещендо. Тут Равель в первый и единственный раз, за восемь тактов до конца, поднимался по тону, а после падал всем оркестром, стекал по нотам. К этой минуте на своих днях рождения, пьяный, розовый, вспотевший, Никита заканчивал дирижировать палочкой благовоний.
– Все уже? – тихо уточнял кто-то из гостей.
«Слушай, чё тут было, – писала Таня. – Дети всю ночь не спали, оба больные вдрызг, Влада уже глотать не может, горячая, мокрая – я ищу куда звонить, если что… короче, уснули только к утру, ну и я с ними. И чё ты думаешь? Снится, что мы с тобой полночи диван раскладываем, а потом трахаемся! И как вишенка, Никит, – за нами подглядывали разноцветные пони из мультика… в облаке за окном летали… наверно, и я заболела».
Никита вынул наушники, спрятал в чехол. Без шумодава мир надвинулся, мужик у остановки оглушительно громко чиркал зажигалкой.
«Разноцветные пони, – отметил Никита, – в облаке…»
Ничего не ответил Тане. Обошелся смайликом. Неужели так быстро сработало? Неужели сработало?.. Всего-то сон. Нет, нужно что-то посущественней.
Киты месили хвостами го́вна, поднимали волну. Мальвине досталась подборка короткой прозы, которая раньше ушла бы Никите. Самой губительной критикой в адрес рассказов было то, что они именно короткие, но обычно это был читательский гнев. От писателей и редакторов Никита такого не слышал. Подобные слова обезоруживали, били в какой-то нерв.
– В половой признак, – заметила Таня, когда Никита поделился с ней тоской по поводу притеснения короткой формы.
Ровно туда Мальвина и уколола: жаловалась, что стоит влюбиться в героя, проникнуться – и уже занавес. Никита не знал, что делать с такой жалобой. Ему короткая форма не несла этих неудобств. Может, он был недостаточно чутким?
Третий рассказ из сборника А. Ливенцова назывался «Золотая пыль» – простенько и как будто не ново, можно было поискать еще, подумать, в наш-то век постмодерна. Никита вздохнул, и на стекло лег матовый круг.
Впрочем, рассказ был самый короткий. Если верить карте, ближайшее метро по курсу трамвая ожидалось через пять остановок – как раз хватит. Последнее, что Никита увидел, прежде чем пойти по строке, был древний, как ископаемое, проехавший под окном мотоцикл с люлькой.
Опять визит в офис откладывался на час минимум. Опять все повторилось, как с поездкой в трамвае. Никита опять прошел мимо дверей метро. Сперва Сокольники переманили, затем стук колес, теперь и вовсе обычная отмытая солнцем улица.
Никита завернул в арку. Тут прятался бар с доской посреди фасада, где мелом было перечислено все богатство меню от светлого до темного. По пятницам вечером тут битком – народ не умещается внутри, вываливает наружу, пенится, пузырится.
– Тем, кто любит вечер пятницы, стоит приглядеться к своим будням, – как-то заметил Валентин Варламович, убирая в нагрудный карман ручку.
С тех пор Никита повторял:
– Искусство начинать понедельник в субботу, увы, утеряно.
– Счастья всем даром, и пусть никто не уйдет обиженным, – с деланым трагизмом, то есть беспощадно тролля его, откликалась Таня.
В трамвае навигатор глючило, он бесконечно долго определял положение, еще дольше рисовал карту и оставил вблизи трамвайных путей слепую зону – «туман войны», какой в играх скрывает неразведанные области карт. Никита решил разведать. Вот и вся причина отсрочить офис – дурь, которую сегодня можно было себе позволить.
– У вас шнурки развязались, – указала девочка.
Никита присел, увидел рядом с собой червяка – повылезали на дождь. Бедняге не свезло, его половины разделил след велосипедного протектора. Впрочем, обе были живы и ползли в стороны.
«Может, у него внутренний конфликт разрешился». Никита затянул узел на шнурках, вспомнил, как пару лет назад они откатали вечер на байке Серёги и успели в гараж аккурат до дождя, переждали непогоду и в ночи вышли погулять. Проклятые черви все испортили – шагу не давали ступить. Серёга осатанел, втоптал очередного в асфальт и долго, старательно оттирал о траву подошвы. Остаток вечера провели на карусели детской площадки, ждали, пока червяки расползутся. Серёга прихватил фляжку, рассказал, как нашел за городом песчаные барханы какой-то промзоны и наткнулся на стаю собак, пришлось махать палкой. Он был из тех друзей, которые всегда с историей, хоть кажется, что вы живете похожими городскими жизнями.
Тогда же Серёга вспоминал, как его отец восхищался Туром Хейердалом – норвежским путешественником. В компании пятерых смельчаков тот переплыл на самодельном плоту Тихий океан, написал об этом бестселлер, снял фильм, получил «Оскар», но Серёгу вдохновляло другое. «Единственный успех Хейердала – подтверждение экспедицией "Кон-Тики" того, что шесть скандинавов среднего класса могут позволить себе разбить плот о коралловый атолл у черта на куличках», – заявляли коллеги-исследователи. Для Серёги в этом крылось свободы больше, чем для его отца в самой экспедиции. Захотели, поплыли, расколошматили! Это жизнь.
Часами он мог сыпать фактами о всяком интересном, поражаться им, как ребенок, и заражать своей страстью Никиту. С Серёгой всегда было о чем говорить. Лет в десять Никита уверился, что дружба – это главным образом разговоры, и ничего с тех пор не изменилось.
Район уходил вглубь. Навигатор тупил, прыгал с улицы на улицу, «туман войны» так и висел штриховкой в одном месте. Вдоль дороги вытянулась длиннющая пятиэтажка – с трудом Никита отыскал ее на карте, взял за ориентир. На одном из балконов дед в спортивной форме упражнялся с гирей, белое монументальное «СССР» на его груди разделила пополам молния. Рывками он вскидывал гирю, ревел, стискивал зубы. Никита слышал, чувствовал его злость. Каждый день дед рвал железо и смотрел на пустую футбольную коробку у дома – лет десять тут никто не играл в футбол, вдоль ограды распушились кусты.
Дождя в этом дворе словно не было. Посреди коробки в теплой июньской пыли купалась дворняга: проедется по земле спиной, отряхнется, как от воды, – брызги во все стороны. Облако пыли повисло над ней, сияло на просвет в луче солнца – и собака, и тень собаки двигались внутри него, золотистые.
«Волшебный пони», – вдруг увидел Никита.
Хотелось остаться тут, побыть минуту зачарованным… но отвлекла телега. Таня слала сообщения одно за другим: «Прикинь! Мы с ротавирусом. Это не ангина, не миндалины, слава богу. Господи, спасибо! Реально, счастье – это когда скрючит, а потом отпустит… Меня рвет, дети на толчках – мерзкая желтая дрисня, явно вирусная. Хоть бы меня назад не откатило, еле вес набрала… Денег переведи, как зп заберешь! У нас копейки остались… Но это хорошая новость, Никит. Это удача! Это белая полоса, которую мы заслужили)».
Никита перечитал дважды.
«Неужели обряд?» Оглянулся за спину, где в пыли резвилась дворняга.
И от Влады подоспела весточка: «Пап, Кирилла вырвало, пока он какал. Так можно))) Бесконечность не предел!» И селфи приложила – на толчке в отражении дверной ручки.
Слепая зона на карте то подступала, то отлетала в другой угол экрана. Геолокация совсем расстроилась.
«Глушат. Все жалуются, что глушат», – на ходу размышлял Никита. Перезагрузил навигатор, тот подтягивал что-то из Сети, просил еще и еще пять минут, обещал вернуться обновленным.
Вскоре дорогу преградил забор. За ним тянулись те же хрущевки вперемешку с бетоном новостроек, и было так же безлюдно. Если верить навигатору, идти надо было вперед, но мешал забор, и Никита плелся вдоль него, уже обдумывая пути отступления, и с неловким чувством впервые допускал, что пруд в Сокольниках теперь служит одной Тане. Она питала его верой, навещала и угощала солнце глотком кофе, а Никита ухмылялся, критиковал молча.
«…Критик. Ты же ненавидишь критиков!» Он закрыл глаза, замотал головой, и в этот миг на него что-то шлепнулось.
Шкурка банана.
– Урод мелкий! Ушлепок! Тока высунись! – в сердцах выпалил Никита.
Постоял, поглазел на слепые окна и зашагал прочь. Будь что будет. Он и сам кидал эти шкурки в детстве и никого ими не убил. Будь что будет… Кончится этот забор, кончится, а лето только началось. Никита сжал кулаки, вдохнул и держал этот вдох до победного – где-то он читал, что так, перекрыв на минуту кислород, можно напомнить организму, что есть вещи поважнее меланхолии.
От мыслей Никита очнулся, когда рядом взвыла сигнализация. Оказалось, забора давно нет и навигатор обновился – все совпало: слева дома расступались и проглядывало шоссе, справа – тупик и детская площадка. Ровно то же показала и карта в черте бывшего «тумана войны» – слепая зона рассеялась, как только Никита зашел в нее. Тут, на карте, белело что-то круглое, точно ангел размером с дом обронил нимб. Никита обернулся и увидел этот нимб – старое конструктивистское здание, цилиндр по сути. Огромными прописными буквами по стене изогнулось: «ЦИРК». Внизу запыленные стеклянные двери украсил лист с отпечатанным: «НЕ РАБОТАЕТ». Бумага выцвела, покоробилась, не первый сезон висела.
Никита не любил цирк, за исключением фокусов. Давно, еще в школе, папа сводил его на представление, потом до ночи шатались по центру, и папа объяснял про устройство ящиков, в которых красивых теток протыкают ножами и распиливают без вреда для здоровья.
Что у папы ни спроси – все знал.
«А я дилетант… я самозванец, и всегда был им». Никита кивнул отражению на дверях цирка, из-под слоя пыли ответили.
Впереди гудело шоссе – четыре полосы в обе стороны. Навигатор вылетел, опять глюки. Желудок побаливал, хотелось есть, где-то по пути к метро надо купить тех же бананов. А вечером эклеры и выгулять себя до боли в ногах, десять тысяч шагов минимум.
Прежде чем убрать телефон, Никита заглянул в чат Китов. Админ закрепил новый пост, и Никита впервые залез в настройки канала, обнаружил, что его владелец – Зюзик. В будущем году положение о премии обещало измениться. Время на прием рукописей грозили увеличить, поскольку каждый год их досылали после дедлайна. Кратно возрастал срок на работу жюри, множилось число номинаций, а призовой фонд грозил сократиться вдвое. «Никаких парадоксов, – в один голос отметили сразу несколько человек, лайкая друг друга. – Диплома за глаза хватит. Писатели все бессребреники, да, народ?)))». Хихикали.
Если верить Зюзику, прибавление в семействе номинаций ожидалось таким:
– лучший роман для подростков;
– «другое» лучшее стихотворение – ирония на почве вечных споров о том, что жюри опять подвело;
– лучший литературный блог – как экспансия в смежные форматы;
– и лучший продюсерский проект – показались серые кардиналы.
Последним штрихом стало вероятное исключение из будущей премии рассказов. Прежде они падали в общий поток прозы, теперь сядут на скамью запасных – крупная форма полновластно занимала нишу.
«Печалька», – оставил Зюзик под постом о рассказах, и Никита усилил смайликом со слезой, минуту раздумывал, как высказаться, и первый раз ушел молча. Достал наушники. Говорилка прекрасно справлялась. Лет десять назад была робот роботом, теперь давала фору актерам. Подняв скорость в полтора раза, Никита загрузил четвертый опус А. Ливенцова – «Мультики по воскресеньям». Ненадолго показалось, что это строчка из телепрограммы на выходные.
«До полуночи, Никита, рассчитываю», – маякнуло в памяти голосом Валентина Варламовича.
«Почему до полуночи? Что за сказочные мотивы? Он превратится в тыкву?» Наставник беззвучно развел руками, повисел призраком в мыслях и рассеялся.
У метро Никита зашел в столовую, сверился с ценами, взял поднос. Пахло салатами. Скоро местные повалят сюда обедать из офисов, а пока ни души.
Поглядев на карбонару, Никита сглотнул, взял грудку с гречкой и проклял ту упоительную мартовскую минуту неги, когда Таня подловила его на обещании включиться в ее марафон ЗОЖ. Что называется, мелким шрифтом, читать внимательно, на эмоциях не подписывать. Таню понять можно, у нее с января жизнь вверх дном, новая – не до конца одобренная. И вместе с Таней Никита платил за ее новую, в стадии договора, жизнь хроническим сосущим голодом.
Только взялся за вилку, как от мамы пришло сообщение: «Я позвоню вечером». Удивительная экономия на словах. Папу и вовсе не удалось приучить к мобильному – таскал исключительно ради часов. Дома, сколько Никита помнил, папин мобильный лежал в чехле, в тумбочке, на беззвучном.
Над баром висел телевизор. На экране гоняли мотоциклы, или моты – поправил бы Серёга. Назойливое жужжание. Таня ненавидела этот звук с тех пор, как родилась Влада, ненавидела мотоциклистов и весь сезон покатушек. Первенцы страдают животами. Год Влада не давала спать, выхаживали ее ночами, баюкали, но к часу, к двум улицы пустели, и по ним начинали гонять моты. Один такой, и ты снова берешь Владу на руки: укропная вода, покачать, газоотводная трубка, грелка и снова качать.
Отчасти потому Таня и не любила Серёгу – за мотоцикл. А еще за то, что всё вокруг Серёги и внутри него было горячим ветром. «Он о Коку рот вытер после борща!» – помнила и не могла простить Таня. Коку, белоснежного кота, на день принесла соседка. Но больше всего Таню угнетало, что Серёга, будучи старше Никиты на пять лет – то есть на пути к полтиннику, – обходился без жены и детей и не считал себя обделенным.
Кстати, он уверял, что в шлеме шума выхлопа толком не слышно – не успевает за мотоциклом, и прибавлял:
– Стикс – река тихая. Нехуй на ней шуметь.
Стиксом он звал любую проезжую часть, поскольку чуть что – и ты в лодке Харона. Усилить такую правду полагалось зловещим хохотом, Серёга старался. И это в канун полтинника, в двадцать первом веке.
Год прошел, как Никита с Серёгой засели в том злосчастном баре. Никита взял мохито, Серёга – виски с кофе и орешки – любимый заказ, пока есть деньги, а они кончатся раньше, чем старый друг напьется, даже Серёга видел в этом благо. С деньгами у него тянулась сложная история длиной в жизнь.
Через пару часов за окном побелело от ливня, по небесам ездили колесницы богов, в кафе валил ошалелый вымокший народ, из колонок, вторя непогоде, шумел дождь, и Моррисон напевал своих ездоков в шторм. Снова унесли пустые стаканы и поставили полные, обновили пиалу с орешками, оставили меню, а Никита с Серёгой взяли и… поругались, умудрились-таки.
Последние годы все, кто рассорились из общих знакомых, выбрали поводом двадцать четвертое февраля. Сыпались без шансов на реставрацию отношения в двадцать, в тридцать лет. Институтские и школьные друзья в одночасье становились косой и камнем. Кто-то кому-то отправлял очередную горячую новость в чат… у кого-то нервы уже сдавали, сглаживать уже не хотелось… слово за слово, и черта невозврата пройдена. Сколько набралось этих пар – уставших сглаживать.
К Никите с Серёгой беда пришла откуда не ждали, с тыла. Чокнулись стаканами и взялись обсуждать важный для Никиты текст. Серёга был такой друг, что мог прочесть книгу, если Никита просил. Редкий друг. Словом, разобрали один текст, и Серёга не пощадил его и был при деньгах – измывался долго. Все достоинства разнес в щепки, по недостаткам ехал захмелевшим катком… курил, вертел зажигалку в пальцах – поднимал, прокручивал, опускал, как поршень. Никита пялился на эту зажигалку, терпел, изображал спокойное принятие чужой точки зрения, а внутри его трясло. Не выдержал, наконец, вступился за героя важного текста, за посыл и послевкусие, за то, что это были рассказы… и не справился, увяз в своих же аргументах – так на ветру мечется пламя спички и гаснет.
Еще больше напустил Никита притворного безразличия и встал на выдохе, красный, мокрый, сунул мятую наличку под стакан – видел такое в кино. Серёга облокотился о стойку, почуял неладное, наблюдал, сжимая зажигалку. Ни радости, ни печали в его лице не было. Уговаривать, успокаивать Никиту – все было лишним. Пару полагалось выйти самостоятельно.
«Зонтик у меня есть? Нет… нет у меня зонтика… – судорожно вспоминал Никита, стараясь унять дрожь в пальцах. – Зря я так, зря… буду жалеть… обиженка».
Он уже жалел, уже хотел одуматься, отменить этот позор, а руки сами пихали мобильный в карман и закидывали рюкзак за спину. Увы, нет рычагов возврата, нет навыка непринужденной беседы – соскользнул и падаешь.
– До встречи, дружище. Буду ждать, – кивнул Серёга.
Ну и Никита кивнул – зеркальные нейроны, тупые и вредные, – и, шагая к дверям, повторял в уме: «Ждать он будет… Чего?!»
Гречка кончилась первой. Пока трудился над грудкой, Никита оглядел барную полку – бутылки теснились разномастные, разноцветные, ни одна не повторилась. Их строй замыкал дуэт шампанского с водкой, белые с зеленым блики разлетелись по стене; газики с градусами – самое злое сочетание из всех.
Злость уживалась в Серёге с рассудительностью дотошного технаря, набравшего чуть не энциклопедических познаний в области оружия, авиации, автопрома – любой инженерной мысли. Серёга мог горланить похабщину, пьяным кидаться на машины, бить стекла местного ЖЭКа, где его не хотели выслушать. А мог выдать лекцию о преимуществах «глока»: «…главный ствол американских копов. И прикинь, он из пластика большей частью, тридцать три детали, и за карьеру дает триста тыщ выстрелов».
До копейки, с учетом пеней и смены тарифа, Серёга мог высчитать коммунальную плату и втолковывать за барной стойкой: «Они жлобы и мухлюют – этот сучий ЖЭК!» – требовать справедливости от Никиты, бармена, соседа с пивом. А мог гудеть тихим басом, глядя мимо всех, куда-то сквозь стены: «Тачка – это свобода, а не средство по доставке септика на дачу».
За месяц до ссоры Серёга повредил пальцы в гараже, ходил злой – боялся, что не сможет уже держать руль как следует. Чинил сам себя анальгином и зеленкой, а всех вокруг изводил, включая Никиту. Когда дошел до травмпункта, уже и пар вышел, и рука зажила, и всю накипь лишних нервов он из себя вывел. Никита так не умел. Как хорошая скороварка, он только нагнетал давление – краснел, потел, прикусывал губу и впадал в гипноз от блика на зажигалке, а после год обминал в уме все услышанное и все, чем мог ответить, но не ответил вовремя.
Понемногу столовая наполнялась, кассовый терминал довольно попискивал. Клонило к двум. Винтажные часы, вроде вокзальных, висели сбоку от телевизора; если приглядеться, было видно, как ползет секундная стрелка.
Самые ранние, самые голодные хипстеры уже одолели ланчи, стояли на крыльце с кофе, дымили вейпами, и дым несло вдоль окна – густой, молочный. Стекла машин сверкали сквозь него, и Никита подумал: «Это блеск в глазах волшебных пони».
«Дурак ты плюшевый!» – заржал изнутри Серёга.
Ужасно хотелось курить, и Никита кинул ему в ответ, вглубь себя: «Иди в жопу! И курить я не хочу – это ты хочешь. Ты!» Серёга то завязывал с сигаретами, то начинал, потом опять клеил пластыри, ел таблетки, но, если рядом курили, он жадно полной грудью вдыхал и шел стрелять.
Чат с Серёгой за этот год опустился на дно телеги, последнее сообщение не изменилось: «Чё, в нашем баре в три? Обещают ливень». Минуту Никита смотрел на экран, на безмятежность уснувшего чата, на пустую белую полосу нового сообщения – даже поставил туда курсор… минуту жевал губу, взвешивал… Убрал телефон.
К обеду в углу зала включили торшер. Не хватало дивана, низкорослая откормленная мебель умиротворяет. Никита представил призрак дивана с пухлыми подлокотниками и с пятном от кофе – наверняка заляпают.
Минуту отдал Китам. Даже учредители премии расщедрились на подборку «ржаки». Эксперимента ради они добавили в условия приема заявок такой пункт: «В чем изюминка Вашей книги?» Ответ требовался краткий, и соблюдение этого условия во многом было важнее самого ответа. Неделю продержали новинку в положении о премии. Убрали. Все, горшочек, не вари! До Китов волна изюминок еще не докатила, но Зюзик добыл их у знакомых в руководстве премии, составил список самых выдающихся и запостил в чат три лучшие:
«Исключительная телесность. Честное, влажное сладострастие. Маслянистость» – сопровождало шестисотстраничный кирпич под названием «Одуванчик». Жанр балансировал между интеллектуальным и не интеллектуальным порно.
«Вселяет надежду, учит не унывать, вызывает непроизвольные сокращения диафрагмы». Насчет последнего Зюзик пояснил: «Смех и радость мы приносим людям». Настоящая магия возникала в связке с названием романа: «Тлен и серость».
Первое место, без дополнительных усилий, держала изюминка в одно слово: «Читабельно».
«Доступно», – отметилась Мальвина и собрала урожай лайков.
Валентин Варламович признавался, что такие подборки ходят в писательских кругах вместо анекдотов. Может, от него Зюзик и принял эту посылку сверху. Чат с Валентином Варламовичем опускался в списке телеги все ниже, ждал вердикта по рукописи А. Ливенцова… к полуночи.
– Как в сказке. – Никита хмыкнул, открыл сборник. Было полчаса.
Новый рассказ назывался «Перейти на личное». Вероятно, А. Ливенцов думал схлестнуть кого-то в семейной ссоре вопреки своей извечной меланхолии, про которую мама говорила – сладкий яд ностальгии.
Кто-то нарушил негласное правило офиса – грел в микроволновке рыбу, аж с порога воняло. Из кухни доносились голоса – послеобеденный спор разгоняет пищеварение. Этаж опустел, к трем начнут возвращаться.
Никита встал у своего стола, оглядел соседние, подошел к окну. За домами сверкала река, и на другом берегу, в просвете двух высоток, белела скамейка. Всякий раз, вернувшись с обеда, Никита глядел на нее минуту, как Ассоль на море, и скамейка будто глядела в ответ. Ни разу он не дошел до нее: вечером только бы в метро нырнуть, утром – скорее бы вынырнуть, и топаешь к офису мимо всего на свете, мечтая о кофе.
Дав себе минуту, Никита смотрел на скамейку и обещал себе, что когда-нибудь дойдет до нее.
Обычно бухгалтерия обедала раньше всех и сейчас должна была пить чай в своей каморке. Когда он зашел к ним, оказалось, что конверт куда-то делся. Взялись искать. Над столом поднималась ленивая пыль, над чашками вился пар от чая. Буквально утром подписали конверт, прямо посреди стола лежал. Ноги у него выросли или что? Конфуз затягивался, и Никита ушел, оставив:
– Я зайду позже.
Просили не переживать.
Вернувшись в зал, он опустил громкость на колонке радио, прислушался. Тишина помещений, где обычно сидит человек двадцать, отличается от тишины какой-нибудь кладовой. В кладовке воздух спит. По рабочему залу он движется, как лимфа, впитывает офисные настроения и носит по этажам.
Никита сел за стол, покрутился в кресле, уставился под потолок на крест вентилятора.
Скоро все придут сытые, рассядутся, опустят жалюзи на окне, чтобы солнце не слепило. После обеда часа два в офисе безмятежное оцепенение, тела кряхтят, жалуются, что переели, опять хочется кофе. К вечеру, если невтерпеж, можно украсть чью-то еду в холодильнике; этим ты компенсируешь то, что когда-то не досчитался своих сосисок.
Чем дальше, тем больше офис проявлял в Никите интроверта. Десять лет назад он не замечал этого, теперь чуть не хвастался. Как-то у кофемашины его поправили, что он скорее мизантроп, – Никита покивал, вернулся к компьютеру, нашел определение и ужаснулся.
Так или иначе, в нем видели «странненького» – представителя малочисленной касты офисных сотрудников, которых заносит в опенспейс злым ветром, как Элли с Тотошкой в Волшебную страну. К концу своей первой недели в офисе, обвыкшись немного, Никита предложил разбавить плейлист радио и скопировал в общую папку «Болеро». Четырнадцать минут крещендо мучительно тонули в молчаливом недоумении зала и растянулись вдвое. К кульминации, когда до мажор поднялся на два тона, отсчитал восемь тактов и полетел в пропасть, у Никиты стекла капля пота по пояснице.
– Прикольно, – сказал кто-то, скрипнуло чье-то кресло, и заиграло радио.
Большинство офисных разговоров он поддержать не мог. Машины, спорт, политика – самые питательные темы, все, что можно смаковать часами, – Никиту не занимали. Десять лет назад он еще ловил тенденции, удавалось сходить за своего, теперь растерял все мотивы, располнел внутри себя и в старый камуфляж не влезал.
Мизантроп, значит. Пусть.
Повеяло сигаретой, кто-то курил у подъезда. Никита жадно вдохнул и уставился в черный квадрат экрана.
«Откуда… откуда этот неубывающий холодок, что я самозванец и дилетант во всем… что я просто заменяю кого-то на время… Откуда?» Никита сжал подлокотники, оттолкнулся ногой от тумбы, кресло нехотя откатилось.
Не верилось, что тут может быть так тихо. Потолок будто приподнялся на полметра. В воздухе кувыркалась пыль… если приглядеться к ней, можно увидеть космос – там другие законы физики, там нет времени, нет смерти. С детства Никите казалось, что пылинки счастливы.
Сегодня было чьим-то чужим, словно раз в год выдавался шанс пожить чужой жизнью, более счастливой. В такой день можно ехать на другой конец города пить кофе с видом на сонный пруд… а после час смотреть в окно трамвая, шататься по дворам, любоваться псом в облаке пыли… если к ней приглядеться, виден космос… там нет времени, нет смерти…
Никита встал, принялся ходить, жевать губу. Пройдется, остановится. Сунет руки в карманы. Снова пойдет.
Лживый уродец, он всегда просыпался в Никите в такие дни – редкие, свободные, счастливые – и начинал уверять, что, в сущности, хорошо не только сейчас, а всегда. Так хорошо, словно каждое утро Никиту ждет у подъезда начищенная до блеска ракета для освоения внеземного рая. И завтра тоже будет ждать. И сегодня лжец окреп, откормился этим отгулом посреди будней, опьянел, излучал во всю силу, что все нормально, проблем нет.
«Опасный лживый урод!» Никита сжал кулаки.
Он знал – это фуфло. Волшебная среда кончится, и настанет обычный четверг, ракеты и внеземного рая не будет, а будет вагон метро.
– Фуфло, фуфло… – зашептал Никита, запустил пальцы в волосы.
В окно залетел ветер, дыхнул табаком и выпечкой, завился вокруг человека, который стоял с руками в волосах и шептал: «Сегодня… сейчас, на душевном подъеме… Когда, если не сейчас? Когда?!»
Испугавшись этого настроения, человек вернулся за стол, упал в кресло. Минуту сидел неподвижно. Поднялся, кусая губы, уставился в черный монитор и еще дольше смотрел в окно, так же слепо. На ближайшем столе в луже света лежала тонкая золотая ручка.
«Вы не смотрите, что я люблю ручки. – Одна неизменно выступала из нагрудного кармана Валентина Варламовича. – Почерк у меня отвратительный, не всегда свои каракули разбираю».
Никита взял тонкое золото, уложил параллельно краю стола.
Уже на последнем занятии курса, подводя итог свободной темой, Валентин Варламович дал совет, которого никто не ждал. Совет по писательскому мастерству – исключительно прагматичный, из многолетнего наработанного опыта: «Коллеги, не совершайте плохих поступков. Камень на душе мешает писать», – и ручка блестела в его нагрудном кармане.
– Не совершайте плохих поступков… – буркнул Никита. – А чем он плох? Офигительный будет поступок.
Чтобы отвлечься, он достал телефон. Другого способа Никита не знал – подключил к зарядке и загрузил шестой по счету рассказ: «Смычок». Обычно давать названия – приятная работа на фоне той, какую требует сам текст. Но иногда это ужас автора, одно за другим названия либо оказываются заняты, либо сразу перестают нравиться.
«"Смычок" определенно родился легко», – подытожил Никита.
Прежде чем читать, он посидел минуту, глубоко дыша, – сейчас как никогда требовалось отвлечься, остыть и не делать глупостей.
«Какашки не тонут)», – известил Кирилл и дослал видео: плавала бледно-желтым крейсером, вокруг сосредоточился флот поменьше. Никита отправил смайлик и убрал телефон.
Рассказ не отвлек. Стоило дочитать его и проверить телегу, как маета вернулась. Не помогло.
Бухгалтерия доедала конфеты, допивала второй чай.
– Никит, мы тебя заждались. Прямо тут лежал, посреди стола. Уму непостижимо, – протянули конверт.
Вернувшись к себе, Никита открыл его, пересчитал бумажки. Телефон зарядился. Что еще? Сходить в туалет?
Слабым теплом грела мысль, что середина сборника позади – шесть рассказов из десяти, но туда же канула и половина дня. Ничего больше не держало Никиту, а он тонул в кресле, не мог встать. В густом крахмальном воздухе плыли пылинки – крохотные космические тела, абсолютно счастливые. Снова кто-то курил на улице… глубокий вдох. Подлокотники намокли. Никита вытер ладони о штаны, стал ходить, жевать ни в чем не повинную губу и бормотать под нос:
– Когда, если не сегодня? Когда?.. Боже, как хочется курить – что за напасть такая сегодня…
У окна поднялась и растворилась струя дыма. Скамейка на том берегу реки так и стояла пустая, сияла под солнцем. Никита вернулся к столу, постоял рядом с креслом, пиная колесики, притянул его к себе, обхватил, зажмурился. Где-то на улице лаяла собака.
«Опасный лживый урод… среда кончится, и волшебство вместе с ней – завтра оно не повторится… никакой ракеты… завтра будет бесконечный четверг… клацать мышкой восемь часов – вот мое завтра… А ты, сука такая, сгинешь, как не было, – сколько раз уже проходили… урод!»
За стенами хлопнула входная дверь, послышались ленивые шаги.
«Легче всего обмануться тем, во что хочешь верить, – да, пап?! Этой поганой ракетой… тем, во что хочешь верить, – твои слова, папа. Обсудим сегодня, обсудим». Додумал Никита и уловил наконец, как что-то переломилось в нем – количество перешло в качество. Удивительно: когда это происходит, оказывается, что ничего не изменилось толком, лишь с плеч ушло немного тяжести.
Минуту компьютер загружался, еще минуту Никита искал нужный файл и отправлял на печать. Нехотя, точно разбудили, из центра зала заворчал принтер. Вернувшись с листиком за стол, Никита подписал его – старался расслабить руку, выгладить почерк, но все же выдал себя: оставил ребром ладони влажный след на бумаге.
В отделе кадров продолжали пить чай.
По счастью, этот мужичок, который первым встретился Никите на улице, курил сигареты. И у него была лишняя, а у Никиты – что тоже из ряда вон – хватило духу подойти и стрельнуть. Все волнения и страхи он растратил за последний час в офисе.
Никита знал: всякая сигарета имеет страшную силу стать первой, и все равно прикурил. Дурацкий L&M, нет ничего гаже.
– Спасибо.
– На здоровье. – Мужичок спрятал спички. Спички! Где их теперь увидишь.
На другой стороне дороги в тени козырька темнела дверь офиса. По ступенькам поднимались остатки коллектива, обедавшие дольше всех. Большую часть рук Никита успел пожать – отдал дань…
«Какая дань? Дурак ты плюшевый. – Никита затянулся сигаретой. – Нормальные люди в отличие от тебя – мизантропа… экзистенциального».
Ноги подрагивали, все в теле ходуном ходило, точно там шло горячее обсуждение новостей. Табаку полагалось унять нервы – он не справился, только дремы напустил, которая сойдет через минуту, как не было. Никита помнил это липкое, очень короткое опьянение.
– Каких дров я сегодня еще наломаю? Нелепый грошовый обряд… дурацкие пони…
Он встал на переходе, смял бычок о столб светофора. В голове звенело.
Что теперь?
По-хорошему, стоило загрузить в говорилку следующий рассказ и расквитаться скорее. «Но так поступит бесчувственный человек, человек ответственный», – заключил Никита и оставил телефон в кармане. Этот час перемен следовало распробовать, запомнить глазами, расслушать, иначе будни его перемелют. Захочешь вспомнить через года, а в памяти лишь песок фактов: уволился одним днем – вот и все… слова.
Наличку можно было положить на карту у метро, сделать перевод Тане и спокойно ехать к папе. Времени было без пяти четыре. Но вместо короткого пути Никита выбрал длинный – до станции на соседней ветке через мост в чугунных кружевах и парк вдоль набережной. Нужный банкомат был и там.
Светлая суматоха царила в мыслях. Порой она утихала, и Никита вспоминал, что запасов у них с Таней от силы месяца на три, на лето – все шансы побыть стрекозой, а осенью идти наниматься муравьем хоть куда-то.
Таня, какие бы ветра ни колебали Никиту, умела его заземлить, и долг перед детьми был козырем крайних случаев, хватало упомянуть об ипотеке. Потому вдвойне удивляло, что эту последнюю новость, такого калибра, Таня приняла легко, без первой бурной реакции. Очевидно, спасал ротавирус, но это пока, день-два, – Таня окрепнет и выскажет. А еще врачи запретили ей любые волнения, так и было сказано – никаких бурных реакций, полный запрет. И Таня с ее железной волей соблюдала его. А Никита…
«…Баран, напрочь забыл об этом! – сверкнуло в уме. – Ведь мы же вместе были у врача, он мне в глаза смотрел, когда говорил это! Никаких волнений и внезапных новостей!»
А Никита как есть, добросовестно написал в телегу.
«Уволился???» – прислала в ответ Таня. После шквал изумленных смайликов и еще один последний, контрольный знак вопроса. И никаких подсчетов бюджета – простых и беспощадных, никаких ссылок на коммуналку и ипотеку, никаких «Ты все взвесил?» и «Ты уверен?». Ничего поперек.
По мосту Никита шел под крики чаек, парочка жирных сидела на парапете, десяток кружил в небе. Проплыл речной трамвай, солнце выбелило столы верхней палубы – шаль тянулась по ветру, рука придерживала шляпу.
Через парк шла аллея. Тени деревьев лежали поперек нее, Никита переступал через них, так и не избавился от детской привычки. На повороте реки стояла скамейка, которую он видел в окно с рабочего места… бывшего. Пустая. Дошел, сел на нее и различил в домах через реку свое офисное окно – крошечный черный пиксель.
В телеге скопилось порядочно. Руководство писало. Отдел кадров оповестил всех: прямого, вышестоящего, верховного, – даже этот последний, который появлялся в офисе лишь на новогодние корпоративы, к изумлению Никиты, справился о причинах увольнения, а уж прямой допытывался с пристрастием. Хотелось ответить им всем, не увиливая, но ответы приходилось выдумывать – больше их было взять неоткуда.
– Обряд, это все дурацкий обряд, – чуть слышно пояснял Никита, строча сообщения, в которых ссылался на необходимость отдыха и смены курса – правда, но такая невнятная. «Смену курса» он вообще брал в кавычки, максимально размывая границы.
Ветер клал по реке искристую рябь, кричали чайки – пронзительные тонкие голоса. Прислонив руку козырьком, Никита нашел на другом берегу пиксель офисного окна – тот побелел, опустили жалюзи.
В чате Китов обсуждали очередную заявку – с жаром, с ордами смайликов и забором восклицательных знаков. Синопсис и биография во многом были важнее рукописи – их читали первыми, продолжения могло и не состояться. Над этой частью автор работал долго, старательно и предельно сокращал ее. Графоман уже тут выдавал себя – любил прибавить что-то эдакое с намеком на личное высказывание. Отличился очередной, снабдил письмо комментарием: «Мой текст – это тезисы поперек аксиом бытия, схваченные сюжетом и скрашенные стилем. Меньшего я себе не могу позволить».
«Есть же честные объективные люди», – отметился Зюзик, и Киты взялись утюжить беднягу с его «тезисами».
На деле, чтобы получить свой заветный томик с заголовком «Роман», графоман отрабатывал у монитора те же изнурительные годы. Так же зачинал и вынашивал: сюжет, герои… структура, фактура, редактура… Сил и страсти графоман вкладывал в свою книгу не меньше, чем его успешные коллеги.
«Гадское равновесие. – Никита закинул ногу на ногу. – Лживое, уродливое равновесие! И ведь какие-то ангелы его придумали. Ненавижу».
От этой мысли веяло космическим холодом и таким же бескрайним, абсолютным цинизмом. Вся беспомощность человека умещалась в этом равновесии.
Наконец к «тезисам» от Зюзика, как салат к обеду, в чат Китов был подан свежий сборник рассказов. Люди упрямо писали их. На этот раз критик из северной столицы осветил восьмидесятые: три десятка бойких зарисовок, похожих на крупные посты из соцсетей. В синопсисе он так и презентовал книгу – «сборник коротких лонгридов». Киты начали разминаться.
«Вот чё он ниточку сквозную не пустил? – негодовал Зюзик по поводу питерского критика и его восьмидесятых. – Роман в рассказах – это не модно? Но я не вижу активного изобретения велосипеда… или хоть чего-то. Натолкал свои лонгриды кучей… А наметил бы общий контур, завязал в конце повестью, чтобы оно не было как лента фб[1]. Почему нет? Тупо в голову не пришло? Или тупо лень? Не знаю, что хуже».
Пост Зюзика на глазах оброс лайками. Свет далекой Тау Кита бил исключительно сквозь романную форму.
«Ну да. – Никита проводил взглядом палубу корабля. – В самом деле, почему нет? Тупо не пришло в голову… баран экзистенциальный… пустить сквозную нить и завязать повестью…»
С неохотой он расплатился лайком и закрыл чат. Пахло рекой. Снова летел пух, просох от жары и поднялся. Никита снял толстовку, запихнул в рюкзак. На его суету прилетела чайка, решила, что наметилась кормежка, – походила у ног, уставилась, требуя объяснений.
Хорошо, Валентин Варламович не знал о чате Китов. Весь этот яд, обильный, пусть и справедливый, наверняка расстроил бы его и совершенно точно не удивил. Хорошо, что он был вне чата… А говоря о работе над романом, Валентин Варламович не скрывал:
– Это тяжело и долго, коллеги. Это марафон. Нужна дыхалка.
Ходил слух, что, работая над последним текстом – дело было зимой, – наставник выкинул с балкона всю обувь, чтобы сидеть дома безвылазно, пока не поставит точку. Пару раз его спрашивали об этом в конце лекций, но он отшучивался очередной исторической справкой:
– Главное в работе с романом – поймать волну, пусть несет. Толкин набил трилогию о кольце на печатной машинке двумя пальцами. Ничего, справился.
На следующей скамейке сидела девочка с гитарой, пела нарочито низко, старалась, хмурилась. У чугунных перил выстроилась публика.
«Действительно, почему нет? – сетовал Никита. – Сквозная нить и завязать повестью… не рассказы, а роман в рассказах… Почему не додумался? Мизантроп убогий… писатель рассказов… сколько Варламович на тебя сил извел и времени… тупо не пришло в голову…»
Никита спрятал было лицо в ладони, но мобильный не дал ему и минуты – позвонила Таня. Голос ее раздался под шелест аплодисментов – девочка с гитарой допела, встала со скамейки, кланялась, поправляла прическу.
– Алло, Никит…
Что-то важное, иначе Таня и дальше писала бы в телегу.
– Никит, ты где?.. Переводи быстрее уже – надо в аптеку идти, в магазин…
Береза у лавки зашелестела, молодые зеленые листья понесло по ветру. Чайка поскакала за ними, другая опередила ее, уже выплевывала комок зелени.
– Никит, я чё сказать хочу… я без критики. В голове не укладывается, но я правда рада… как-то так это, наверно, и надо решать, когда допечет, а тебя допекло… ты ж там неделю без нас – может, окрылило?
Сухой смех из трубки.
– Я чё подумала, а давай… Сбоку! Сбоку от унитаза – Влада, дай ему новый рулон… я решила, Никит, мы эту новость вместе и отпразднуем… Нет, зачем ждать?.. Какая неделя, какие две? Ты же не стал ждать – пошел и уволился.
По реке бежал гудок. Один катер спешил навстречу другому с таким же спасательным кольцом на борту, точно с серьгой в ухе.
– Никит, ты пока долетишь, мы уже оклемаемся. Энтерофурил за сутки на ноги ставит… Нет, не надо искать билеты – ты только не волнуйся… Влада, скажи ему вымыть руки. С мылом!.. Никит, слушай, самолет сегодня в полдвенадцатого…
Белый, круглый, размером с футбольный мяч, ком пуха прокатился мимо лавки.
– Никит, это нереальное везение… ценник смешной, но только сегодня, только этот рейс, и сидеть у прохода, в хвосте… Нет, я не бронировала – я купила… На фиг мне твой паспорт? Все данные у меня, и денег хватило впритык – это не удача, это какое-то волшебство. Последний билет, за копейки, без глюков…
В который раз Никита вспомнил утренний ритуал, пруд, солнце, тонувшее в стаканчике кофе. Неужели придется поверить?
– В полдвенадцатого, Никит. Я пришлю… регистрация до одиннадцати… Зачем домой? Не надо. Деньги у тебя, а все, что надо, тут у нас – ты только к одиннадцати в аэропорт успей, времени вагон…
– Тань, ты помнишь, какой сегодня день? Помнишь, куда я еду? – как можно спокойнее осведомился Никита.
Паузу скрасили новые аплодисменты. Девочка церемонно прижала руку к груди, поправила локон. Самокат спал в тени скамейки.
– Блин, ты к отцу, что ли? Ё-моё, я забыла, Никит, забыла, забыла… Прости!.. Этот вирус, дети эти, и ты добавил – я вообще потерялась… Но ты же успеешь? Тебе же недолго?
По дороге вдоль аллеи с ревом промчался байк, последние Танины слова потерялись в гуле мотора.
– Никит, ты же успеешь в аэропорт?
Он уже шагал, набирая скорость. Идея выбрать длинный путь подвела, вечно кажется, что все по плечу, пока солнце в зените. Ропот байка затихал в русле улицы. Никита спешил, будто силясь догнать его. Мотоцикл поблескивал впереди, пахнуло бензином, в воздухе повис гул мотора. «Четырехтактного двухцилиндрового», – сказал бы Серёга, прислушавшись, распробовав звук, как сомелье глоток красного.
Расплескивая комья пуха и доставая на ходу наушники, Никита одолел аллею – осталось пересечь район. Последние кадры реки остались за спиной, чугунное барокко ограды, чайки, катер с серьгой спасательного круга – все доживало секунды. Напоследок Никита отыскал на том берегу малюсенькое окно офиса, махнул ему и полез за телефоном. Впопыхах он отмотал телегу до чата с Серёгой и написал, пока не передумал – пока не остыло: «Здарова. Как ты?» Смайлики были лишними.
Из метро Никита поднялся без пяти шесть. Когда встал на кассу в магазине, часы отмерили шесть ноль пять. На встречу с папой он неизменно покупал черешен, лучших, почти черных, и сушки, много сушек. Такси нашлось быстро, но плутало по развязке минут двадцать, водитель, наверно, проклял Никиту. Приехал умеренно молчаливый, мурлыкал под радио, спросил, не мешает ли музыка.
– Не мешает. – Никита влез на заднее сиденье, раскрыл рюкзак, проверил, не помялась ли черешня.
Опять кружили на развязке, пока не выскочили на МКАД, – долго, томительно, маленькая бесконечность минут.
«Дошли», – отчиталась Таня насчет денег. Кирилл обрадовал рисунком очередного робота, значит, сел за фломастеры – стало быть, полегчало. В паху железяки повисли мужские гениталии, разноцветные.
Серёга молчал, одна галочка, серая – даже не залезал в телегу. Типичный Серёга.
Вдоль МКАД тянулась стройка – монолиты человейников, а за ними до горизонта массив леса в пыльной дымке, точно главный архитектор уже примерялся, как эти просторы будут смотреться в бетоне. Пока ехал к папе, Никита никогда не мог ни читать ничего, ни смотреть, ни слушать; даже думалось с трудом, урывками.
Спустившись с МКАД, такси покатило прочь от города. Мачты ЛЭП – исполинские ярко-синие – шагали одна за другой в подступающий вечер. На радио музыку сменило ток-шоу, тему обозначили остро – сексуальное воспитание детей, и таксист поспешил переключить волну.
За окном уже блестел пруд: тут камыша было несравнимо больше, чем утром в Сокольниках, и воды налито щедро. Папа в таких прудах запросто плавал, скинет все на берегу – и вперед баттерфляем. После пруда тянулся бесконечный строительный рынок, какие-то фермы и снова человейники, снова вышки ЛЭП в широком шаге… Когда машина высадила Никиту у кладбища, часы насчитали полвосьмого. Полчаса как оно закрылось, но была калитка, если пройти вдоль ограды, а местный персонал не так рьяно следил за графиком – просили не засиживаться, но и прочь не гнали.
Таксист разговорился напоследок. Никита слушал его вполуха и так же, не вдаваясь, отвечал. Попрощавшись и пожелав хорошего вечера, он вылез из машины и услышал, прежде чем захлопнуть дверь:
– Знаешь, брат, какое слово мне всегда помогало? Это слово «нет». Запомни. Лучшее, отвечаю.
Водила засмеялся, и Никита поддержал ухмылкой – бестолковые зеркальные нейроны. На том простились. Кладбище обступили заросли – то ли низкие деревья, то ли высокие кусты. Ветки перегибались через забор и клонились к крестам большими неподвижными руками.
Первым делом Никита стянул проволокой угол оградки на могиле, железо заржавело и разошлось. После воевал с сорняком – тот на кладбище живет в полную силу. Солнце садилось и остывало, все на кладбище желтело вместе с ним, и папин памятник из черного гранита будто оделся в бронзу. Его овальная макушка дала длинную тень – острый угол, а сколько споров было, овальным делать памятник или прямым. Выбрали первое, но изнутри все равно лез угол.
«Характер берет свое». Никита покачал головой.
Под фотографией и датами в граните был выбит график гиперболы – издали он походил на крест, но вблизи становились видны и оси, и кривые, и икс с игреком.
Время перевалило за восемь, и осталось его в обрез. Регистрация на рейс до одиннадцати, итого – два с половиной часа. Это значит полчаса побыть тут, минут сорок такси будет везти до метро, час на экспресс до аэропорта и полчаса на всякую ходьбу. Впритык, но хватало. Постелив салфетки на край плиты, Никита разложил черешни и сушки.
«Поговорим?» – спросил в мыслях и поддержал вслух:
– Поговорим.
– …В декабре пол-офиса сократили. Я удержался как-то… хорошо вроде, а я не почувствовал… был сегодня на той лавке, которую из офиса видно, – рассказывал тебе про нее… впервые дошел – первый и последний раз… в отделе кадров меня не поняли, переспросили дважды… сигарету потом выкурил, первую за два года – и последнюю, обещаю…
Солнце припало к макушкам сосен, те почернели, будто обуглились.
– …«Болеро» сегодня слушал… почему мы с тобой никогда не говорили о «Болеро»? Ты бы восхитился – там такая математика… и собака в пыли купалась… Таня хочет завести собаку… чуть не развелись осенью, ходили по психологам, слили денег… мама грозит, если заведем – перестанет бывать у нас… из-за собаки… из-за Тани, конечно. Не примет ее никогда уже…
Жук пролетел, слишком громкий для кладбища.
– …в феврале Тане операцию делали… ремиссия, почти… вспоминаю ее после наркоза – как в гриме, чужая, страшная… дети ничего не знают… этот отдых сейчас должен быть для нее лечебно-восстановительным… хоть бы ее назад не откинуло… а мне так хорошо эту неделю без них. Ты не поверишь, пап, мне так хорошо… но и там, с ними, тоже будет хорошо… гадское равновесие, подлое и абсолютно естественное… и какие-то ангелы его придумали…
Черешен осталась треть, не лезли уже. В пакете с ними росла гора косточек, вокруг вились мошки. Что-то цокало, посвистывало в гуще кустов, какие-то беспокойные птички.
– …Серёге написал сегодня… день какой-то чудной… год молчали, ни слова друг другу, ни ссылочки – я обиделся, он ждал… капризное я чучело… это ж ты во мне год назад проснулся в том баре, пап. Никогда ты не выдерживал высоких температур… не гибкие мы…
Сушки хороши уже тем, что ломаются с хрустом. Трескать их в руке одно удовольствие.
– …помнишь блюдо с ними на твоем столе? Неиссякаемое… углеводы для твоих мозгов… у тебя были самые прожорливые, самые ненасытные мозги из всех – и работали на сушках…
Линии ЛЭП прогибались в гаснущем небе, трещали, будто что-то на них жарилось.
– …знаешь, я понял, моя эпоха – модернизм… Кафка опередил лет на сто… я их всех модернистами называю – Кафку, Маркеса, Лимонова… ты не любил их… ты любил Джека Лондона…
Ворона слетела на памятник, повернула головку, слушала, моргала глазом. Ее интересовали сушки. Наглая подмосковная ворона.
– …с премией этой столько мороки… помнишь, Высоцкий пел про Тау Кита?.. Так это глупо, пап, что я только сейчас додумался провести сквозную нить и завязать в конце повестью… из каждого утюга про роман, а я уперся в эти рассказы – как конвейер… опять отзывать, опять переписывать…
Ворона дождалась своей сушки, цапнула с ладони и улетела. Как это, интересно, оттолкнуться от воздуха? Как это, когда воздух – опора?
Налетел ветер, потрепал зелень, посиневшую к вечеру, выгнал птичек.
– …ты был прав, пап, – только сверхусилия, только так… зря я спорил.
Пока шел через кладбище к калитке, Никита увидел свою ворону на высоком кресте – следила, моргала глазом. Сложив руки рупором, Никита покаркал ей. Хорошо, никто не видел.
На автобусной остановке никого не было, дорога лежала пустой на сколько хватало взгляда. Первый раз Никита наблюдал, как локатор кружит по карте и не находит ни одного такси. Вдобавок после обновления пропал ряд кнопок, на их месте зияли пустые пятна. Перезагрузка ненадолго раскрасила пустоты, но стоило развернуть меню, и кнопки опять провалились. Откатывать софтину к старой версии было чревато – могла накрыться.
Между тем машина не находилась, локатор вращался, предлагалось ждать. Никита вытер рукой взмокший лоб. Время шло, уже за девять перевалило – такси не ехало, пара попуток оставили Никиту без внимания. Отчаявшись, он все же откатил приложение назад. В середине процесс схлопнулся из-за плохой связи, мобильный принес извинения за неудобства и вернул новую версию – с пятнами вместо кнопок. Хоть так. Геолокация упрямо находила Никиту в районе Шереметьево. Телефон скользил в руке, лицо горело.
Наметились звезды, точно не стертые со стола крошки, и Никита подумал, что ночью та ворона склюет их. Такие же крошки папа состругивал напильником с какой-то железки на лист бумаги, брал магнит, водил им под листом, и стружки послушно следовали за его рукой.
В полдесятого, когда это было уже бессмысленно, не спеша подкатил автобус, плавно раскрыл двери. В новых автобусах все неспешно.
«Час ехать, не меньше. Это конец. – Никита обреченно поднялся в пустой салон. До конца регистрации оставалось полтора часа. Нет, не успеть. Вспомнился обряд на пруду, кислый остывший кофе, студент в кепке, и ничего не пришло на ум, кроме: – Что ж за невезуха такая».
Сидеть не хотелось, Никита вжался в угол задней площадки, смотрел на пустые сиденья с отчаянием и злобой. Кладбище скрылось за углом, далеко впереди пунктиром фонарей наметилась трасса, и тут звякнула телега – безмятежно, лениво.
«Здарова. Мобила садится, ща пропаду. Какими судьбами?» – писал Серёга. Когда высшие силы распределяют между людьми аккумуляторы для телефонов, Серёге достаются самые паршивые.
«Жопа», – отослал Никита, сдобрив смайликом.
«Нормальное положение дел».
«Наверно. Как байк? Как сам? Что с работой?»
«Чё стряслось-то?»
«Забей. Попал под дождь, потом упал в тополиный пух».
«Красиво».
«Небо сейчас красивое».
«Погоди, ща белый глаз подъедет».
«Белый глаз?»
«Луна, Никит, ты ж писатель».
Было ощущение, что эту иголку Серёга держал про запас целый год, но Никита знал, что сам оброс этими иголками – куда ни тронь, всюду колется, и потому отправил в ответ: «Хорошая метафора».
В соседнем чате Таня строчила, как и куда ехать по прилете. Не хватало духу огорчить ее.
А Серёга допытывался: «Где ты есть вообще и чё за жопа? Большой калибр?»
«Не знаю. Завязку прошел, ща развитие. О калибре буду судить после кульминации. Прости, я ж писатель)».
«А то. Чутка метафор затарить, и будешь штопать свои рассказы, как "Большевичка"».
Автобус поймал канаву. Слева за окнами тлел закат, справа – легла синева, темнея и остывая.
«У бати твоего годовщина сегодня? Пять лет, да?» – подсчитал Серёга, и Никита подивился его памяти.
«Да, пять».
«Помню, как мы гоняли к нему».
Это было на следующий год после смерти папы. Всю субботу Серёга с Никитой болтались по центру – любовались городскими просторами, трепались, нахаживали беззаботные километры. Вечером Никита собрался на кладбище, но Серёга заявил, что не отпустит его одного, и поехал за компанию. Там они выкурили на двоих пачку сигарет, выпили фляжку Серёги и пьяные шагали бы до Москвы пешком – до настоящей боли в ногах, если б их не подобрал дальнобойщик, который боялся уснуть за рулем. И Серёга держал его своими байками – тысяча и одна ночь на тему двигателей внутреннего сгорания.
«Ясно. Не раскисай там. Был на кладбище?» – осведомился Серёга.
«Еду с него».
«Пересечемся?»
«Серёг… вообще, мне в аэропорт надо, но я не успею… первый раз в жизни не успею на самолет. Пытался такси вызвать – то ли софтина сдохла, то ли глушат – на отъебись работает. Попутка ни одна не остановилась – забыли, что люди голосуют. Еду в автобусе – еле ползет. Мне по-хорошему через час на регистрацию надо… Тане не говорил еще – не знаю, как писать. Они там ждут меня, на югах… жопа полная, пожалуй, самый крупный калибр».
И под всем этим повисла жалкая серая галочка. Даже не долетело до Серёги.
– Самый крупный калибр, – процедил Никита и сунул мобильный в карман.
Сонное, пышное, как взбитые сливки, облако висело над развязкой, по которой автобус поднялся на трассу. Впереди виднелись мачты ЛЭП, потом фермы, глыбы человейников и совсем крохотный, на горизонте, строительный рынок, но до него еще ехать и ехать.
«Дурацкие пони – вы там уснули?! Вы только днем помогаете?» С ненавистью Никита поглядел на взбитые сливки облака, дал кулаком по окну. Снаружи его облепила реклама – что-то в мелкую сетку, понятное лишь с расстояния. Никита приподнялся на цыпочках, туда, где рекламы уже не было, а только небо, – подышал на стекло, протопил пальцем в матовом островке «y=1/x» и достал наушники. Восьмой рассказ А. Ливенцова назывался «Под столом».
Когда Никита дочитал рассказ, за окнами автобуса стояла темень, и всеми цветами в ней горели витрины, фонари, фары. На дороге свободного места не было, вечерние машинки ползли впритирку. Народу в салоне прибавилось, лица уткнулись в телефоны и качались, освещенные холодком экранов. Впереди, на углу перекрестка, аленьким цветочком горело «М».
Без минуты десять затормозили у остановки. Спокойно в целом доехали, а могли бы постоять в пробке, подождать проезда кортежа – но нет, обошлось без форс-мажоров… потому что и так, на холостом ходу обстоятельств, Никита не успевал к регистрации. Час остался. На экспресс ехать поздно: он в десять отходит, а дорога до аэропорта стояла, всю ее навигатор прочертил красным – если б такси и приехало, то без толку.
С усталым шипением двери автобуса распахнулись против урны, полной доверху и дымящейся от чьего-то бычка. Нестерпимо воняло гарью. На горячих, кипяченых ногах Никита вышел из автобуса и подумал, что дай ему кто сигарету – вторую на сегодня, – он бы не отказался. Сначала позвонил бы Тане, потом закурил. Как же не хотелось лезть под землю… тянуло подышать, размять кости, походить кругами, сделать что-то – не пойми что, а уж после сдаваться – звонить, объяснять, оправдываться и топать к метро.
Он отошел от тлеющей урны, вдохнул глубоко. Только не в метро, только не в метро… На ходу вытер о грудь вспотевшие руки, поглядел на слепое небо, отказавшее ему в удаче, полез за мобильным, и тут его окликнули:
– Далеко намылился?
У обочины, облокотившись на руль мотоцикла – под фонарем, чтобы дым сигареты летел красиво, – стоял Серёга.
– Хороший кофе на вид должен быть как моторное масло.
Серёга смял стаканчик, обычно он скатывал из них шарики. Такие же Никита лепил из фольги от шоколада. От урны на остановке валили клубы дыма – Серёга наслаждался зрелищем, глаза блестели, и голос показался таким же зачарованным:
– Успеем, можно. Попробовать точно надо.
Затяжные майские дожди отложили сезон покатушек. Только сегодня Серёга отправился в гараж распаковывать байк, или мот – словечек хватало. Шел и не мог оклематься от вчерашних посиделок в том же гараже, мечтал о бутылке пива, шарил по карманам в поисках сигарет. Мобильный, как назло, садился, а в телегу написал не кто-нибудь – Никита! Год молчал, уму непостижимо… обиженка. Серёга аж проснулся и ясно понял, что колдовать с железом сегодня не в форме, а хорошо бы встретиться с Никитой – тот дозрел. На этом телефон сдох.
Вдобавок предстояла целая эпопея, поскольку прошлой осенью мот был разобран до винтика в поисках совершенства, а собирать его Серёга отложил уже на следующий год – на этот сезон, на сегодня. Вчера он наведался в гараж осмотреться и на завтра планировал приступить к работам. Но осмотр затянулся, поскольку в гараж нагрянули другие мотоциклетные «Серёги», тоже решившие проведать свои моты. Натрескались, конечно.
Сегодня он проснулся часа в три пополудни, еще пару раскачивался, выпаивал себя чаем. К вечеру добрел до гаражей – с севшим мобильным, с похмельем, без курева. Дверь ворот мучительно скрипела – Серёга отворил ее, ногой оттеснил в угол вчерашние бутылки, нашел пачку «Честера» и закурил вопреки тошноте. Вскоре стали подтягиваться дружки – один порыскал, дал зарядку для мобилы. Вспомнили вчерашнее, поржали.
Прочитав сообщение Никиты – последнее, развернутое, – Серёга прикинул маршрут и время. Шанс как будто был. Метро там у кладбища одно, туда и надо мчать. Трасса до аэропорта будет красная, но только не для двух колес.
– Парни, спасайте – срочняк нужен мот, – обратился Серёга к Серёгам.
– Докурю, поедем.
Никита покосился на сигарету в пальцах Серёги и поспешил отвести взгляд, умоляя себя: «Нет! Только если надо будет звонить Тане и объясняться!» Курить хотелось нестерпимо. Мимо прошли девочки с вейпами, благоухая корицей и яблоком, и Никита подумал вслух:
– Скоро вейпы будут сразу со вкусом шарлотки.
– Мы мелкие курили сигареты и не выебывались, – упростил Серёга.
Стаканчик кофе в его руке уже стал шариком, сигареты осталось на две тяжки. По дороге проехал огромный, в лампочках, как пароход, белоснежный мотоцикл – на всю улицу из него гремела Апина с ее бессмертным «Бухгалтером». Завидев на обочине наш байк, водила приветственно посигналил и показал козу.
– Кровать двухколесная, – буркнул Серёга, провожая взглядом «пароход», затушил бычок, и только тут Никита приметил коляску у их мотоцикла, по виду очень древнего. Прочитав в лице Никиты вопрос, Серёга усмехнулся: – Я смотрю, ты наблюдательный, как все писатели. У Жука это железо выпросил.
«Жук очередной», – отметил Никита и кивнул, дескать, знаем, помним.
– Единственный вариант был. Остальные тока вылезают из спячки, а этот верблюд на ходу. – И Серёга похлопал по коляске: – Это горб.
– Он, вообще, как в плане пробок? Там трасса красная.
– О маневренности речи нет. В межрядье ты на нем не полезешь, мот с коляской в ширину, как какой-нибудь «Дэу-Матиз». Но там рядом грунтовки – это наш шанс, будем откручивать на все бабки. – Серёга потер руки и заметил напоследок: – Кстати, еще момент: при правом повороте коляска поднимается, можно перевернуться. Так что балансируй.
Сардонический хохот.
Серёга походил вокруг «верблюда», попинал колеса, посмотрел на них пристально. Натягивая перчатки, вспомнил что-то, заулыбался:
– Посидели вчера с парнями. Жук нарезался, еле доковылял сегодня. Короче, он вчера бочку прикатил – распилили ее пополам, задолбались порядком, стенка – сантиметр стали. Спалили в ней все говно из гаражей, реально тонны хлама. Ночь торчали там, а жара у огня лютая, утром, пьяные, с голыми жопами, прыгали через эти бочки. Вот было жогово!
– Зови меня в следующий раз.
– Я-то позову – ты доедь.
Сходив к урне, Серёга скормил ей бумажный шарик и вернулся.
– Зеркало у Жука скрутили. Уроды! Убивал бы этих мудаков. – Он погладил руль, где полагалось расти второму зеркалу, завел двигатель, еще раз тщательно оглядел «верблюда». Присел у передней вилки, чуть не носом залез в колодку и спросил оттуда:
– Чё как у бати?
Вопрос не требовал ответа. Никита кивнул, Серёга принял молча и сменил тему:
– Червяки эти уродские повылазили сегодня. Хорошо я дрых. Помнишь, года два назад мы гулять пошли после покатушек и они обложили нас. Как сейчас помню это мерзкое чавканье. – Серёга поежился. Пару лет назад в подмосковном лесу он придавил сапогом гадюку и держал, пока не насмотрелся, но червяки были выше его сил. – Мы ж на детской площадке тогда зависли?
– Да, ты про «Кон-Тики» рассказывал.
– Хейердал – крутой мужик. Только ты путаешь. Я говорил о Бьюике Дэвиде Данбаре. Другой крутой мужик, которому повезло меньше: свою марку создал, заводы, сорок пять миллионов тачек гоняет по миру с его фамилией на радиаторе – и кончил жизнь сторожем на собственном заводе. Нищета, рак кишечника.
Урну у остановки уже тушили. Подъехал автобус, из него гурьбой повалили дети – мимо пожарища, улюлюкая.
– Чё они такие довольные? – подивился Никита.
– Каникулы. Школа эта поганая кончилась. Ненавидел ее, скворечник убогий. Всегда хотелось сбежать оттуда и не возвращаться.
Серёга поднял воротник, достал шлем, и тут Никита зачем-то признался:
– Я уволился сегодня.
– Тю… Чё – день итогов?
– Не знаю. Ощущение, будто не я это решаю.
– Знакомое. – В шлеме Серёга напоминал огромного черного муравья. – Никит, я сам не знаю, чё со мной происходит. Лежал тут давеча тюленем, тело ломит – каждую, сука, мышцу. На нурофене выжил. Это тревожность. Не вывозим. Каждый день такие новости, что впору калаш покупать. Я иногда просыпаюсь ночью – трясусь, аж зубы стучат. Если будет большая война, а все к тому…
Дальше он не нашел слов, склонился над коляской, порыскал и достал второй шлем.
– Я похож на большого муравья? – спросил Никита, протиснув голову в него.
– Ты похож на Никиту в шлеме. Это накинь.
Серёга протянул старую дубовую кожанку – почти латы. Было подозрение, что, если сильно согнуть руку, кожа на локте треснет. Коляска оказалась вполне просторной, места ногам хватало.
– Упаковался? – Серёга положил руки на руль, повернулся. Глаз его за стеклом видно не было, лишь огни в отражении.
– Вроде да. Ты будешь гнать? Ты все-таки аккуратнее.
Серёга выдержал паузу и, как дед внуку, со значением поведал:
– Никогда не летай быстрее своего ангела-хранителя.
«Знаю я их, твари те еще», – вздохнул Никита.
Через шлем гул мотора долетал еле-еле, висел позади в расфокусе. Казалось, байк стоит на месте, а все вокруг летит навстречу – дорога, машины, мачты фонарей, – и ручкой газа Серёга поддает им скорости. Вдали сияло колесо обозрения не больше обручального, выросло на глазах, ушло по правую руку. Фары делили дорогу на красную с белой. «Удаляющиеся рубины, приближающиеся бриллианты», – вспомнил Никита и легонько, спрятав руки, поаплодировал Набокову.
По коляске летели блики, она дребезжала, шлем провонял старьем. Ветер на скорости не щадил – только кожанка и спасала. Пара жуков уже украсила лобовое кляксами. Но самым чудным было то, что все, кто ехали вокруг в легковушках, сидели выше Никиты, будто взрослые, а он ребенком глядел снизу. Забытое чувство.
«Экзистенциальное», – подсказали ангелы.
«Пони ваши спят? Где их волшебное покровительство?» – бросил Никита.
«Они же дети, – отвечали ангелы, – они рано ложатся».
Разметка слилась в линию.
На секунду Серёга повернул голову и показал большой палец. Никита ответил тем же – зеркальные нейроны. Минут десять ехали по трассе, пока впереди не наметились плотной кладкой огни рубинов, и Серёга пристроился на съезд. Пять мучительных минут стояли. Вдали искристой нитью ползла электричка-экспресс. Успей на нее Никита – мог бы на что-то рассчитывать.
– Твоя. – Серёга указал на нее пальцем.
Съехали, и вскоре дорога сменилась грунтовкой – разбитой, жеваной, – она тянулась вдоль трассы то приближаясь, то огибая пруд или поле. Когда впереди наметилась промзона, трасса и вовсе ушла из виду, одна за другой стали подниматься трубы отопительных станций – гиганты, мельницы Дон Кихота. Из каждой валили кубические километры пара.
От грунтовки коляску трясло, задница скакала по сидушке, отбилась напрочь. В лобовое летели камни, кругом кипел мрак, и все жалось от него в середку, в дрожащее пятно света фары.
«Белый глаз», – вспомнил Никита, когда луна украсила небо.
Снова, как по пути на кладбище, тянулись фермы и трущобы строительных рынков. Дым вечера отступал в поля, ночь сгущалась, пруды стелили по земле звездное небо. Опять подступила трасса, тонким заревом по ней горели бесконечные фары – вся стояла битком. А «верблюд» то поднимался на горку, то нырял с нее, поднимался, нырял – и больше не было аэропорта, спешки, Тани, банкоматов и роботов с писюнами, были три холма от автобусной станции до деревни – голубой «Иж» несся по ним: дед за рулем, мама сзади, Никита в коляске.
Когда выскочили на трассу, уже пустую в конце пути, и мчали по ней, аэропорт сиял впереди хрустальный, а в небе места не было от огней самолетов. При взгляде на них Никита думал об астероидах в созвездии Кита: такие же, наверно, красивые, так же разноцветно мигают – убивают все на своем пути, но красивые и цветные…
…И Валентин Варламович советовал все важное в тексте наделять полярными свойствами. Стоит на столе чашка, новенькая, блестит – дайте по ней трещину. Приехала в гости тетка, мировая добродетель вроде Мэри Поппинс, – пусть поскандалит.
– Богаче палитра. – И Валентин Варламович обозначал ее руками, невидимую, округлую.
Никита опустил взгляд, полез за телефоном, за наушниками – пришлось на ходу снять шлем, опять натягивать и бороться с тряской, пока загружал в говорилку очередной рассказ. Назывался он вызывающе: «Отстой». А. Ливенцов чувствовал себя раскованно, позволял себе что-то – хотелось верить, сам понимает что. Текст был самый крупный в подборке. «Самый крупный отстой. Что вы думаете о таких названиях, ангелы? – молча осведомился Никита. – И что о таких названиях думает Валентин Варламович?»
Фонари вставали парами и уходили за спину. Серёга прибавил газ. Рядом катили легковушки, за их окнами, вверху, мелькали лица, и Никиту снова одолела его экзистенциальная щекотка – снова он сидел ниже всех, как школьник за партой.
«Верблюд» Серёги выделялся на фоне всего, что парковалось у аэропорта. Скорее, он походил на багаж, нечто антикварное, еще не упакованное для грузового отсека. Он порядком нагрелся, и обратную дорогу стоило отложить, пока железо остынет. Движок только что не светился – Серёга поднес к нему руку, поводил рядом и доложил:
– Атомный реактор.
Десять лет назад Никита обжег ногу о раскаленную трубу выхлопа, только то был мопед, а не байк, и не Москва, а Гоа. Весьма распространенная травма на том конце света – новеньких в стране слонов и махараджей опознают по белой коже и по этим ожогам на икрах.
Времени в запасе не было, стоило бежать со всех ног, несмотря на то что Серёга совершил невозможное: затормозил у дверей аэропорта без десяти одиннадцать. Десять минут запаса! На великом суде, где в счет пойдут и грехи, и заслуги, подобный байкерский подвиг компенсирует пару-тройку грехов, и этот вечер зачтется Серёге. Потому Никита чувствовал, что уже сейчас должен расплатиться с ним парой драгоценных минут.
Голова в шлеме запотела так, что с волос текло. На заднице не осталось живого места, Никита мял ее костяшками кулаков и кряхтел от удовольствия.
– Чё, отвалилась жопа? – Серёга широко улыбался.
Народ тащил чемоданы, гремели колесики, двери разъезжались, не успев сомкнуться, а Никита стоял пустой и чистый в душе, словно дорога вымыла из него всю накипь.
– Скока за бензин, Серёг?
– Забей. Я на тыщу залил, мы отъели треть, может. С тебя вечер в баре. – Он подмигнул, потянулся – то ли спина его захрустела, то ли кожанка.
– Ты в гараж сейчас?
– Ага. После такой поездки только бы кости довезти. Еще на этом верблюде ветхозаветном – у него развесовка другая, посадка выше – поясница ноет. – Серёга выгнулся животом вперед. – Ну и пожрать надо. До сих пор помню борщ у тебя и того кошака белого… вечно какая-то шелуха сидит в памяти, а имена школьных друзей забываешь. Все в жизни происходит медленно и неправильно. Кто так устроил?
– Венечка, наверно.
– Он и его ангелы. – Серёга прикурил, выдохнул сизое облако.
Оба постучали ботинками по колесам байка. Первобытный рефлекс – проявляется у особей мужского пола вблизи машин и мотоциклов. Что-то большое зашло на посадку – прозрачными иглами свист летел сквозь людей и стены. В зале аэропорта гремело объявление, народ спешил.
– Чё, как твое «Поперек недели» пишется? – спросил Серёга.
– Сегодня ангелы захотели, чтобы я все перечитал заново. Бросили вызов.
– Во вцепились. Ты ж наизусть там все знаешь.
– Наизусть знаю. А в масштабе, как оказалось, – нет.
– В масштабе, значит… Слушай, Никит, я чё сказать хотел – год назад, в том баре, я, может, перестарался… перегнул, может. Во мне деликатности – кот насрал. – Серёга сплел на груди руки. – Нормальные были рассказы, и герой нормальный. Просто я люблю, чтобы с пулеметом в атаку, а у тебя сплошь социальное и ностальгия. У тебя послевкусие важнее вкуса, а мне надо, чтоб с места рвало. Не про меня, короче. Сорян, Никит.
Обнялись, похлопали друг друга по спинам. Серёга стянул перчатку и протянул руку с классическим своим напутствием:
– Давай, веди себя плохо.
– А ты не гони по Стиксу.
В дверях Никита оглянулся, увидел, как Серёга потрогал движок, натянул перчатку и сел, повернул ключ. «Верблюд» с натугой затарахтел. Ходжа Насреддин утверждал, что в момент прощания происходит нехитрая математика: уходящий забирает четверть печали, а три четверти достаются оставшемуся. Сейчас, стало быть, отбывали оба – и Никита, и Серёга. Каждому, стало быть, только четверть. Обманули математику.
Если вы не проводите в самолетах полжизни, то знаете страх растеряться, не найти на табло нужную строку, стоять, таращиться беспомощно. Сколько помнил себя, Никита всегда боялся путаницы в рейсах и стремительного унизительного бега с чемоданами через зал аэропорта.
Сегодня обошлось без тревог. И строка, и стойка регистрации нашлись одна за другой. Очередь собралась из остатков, таких же довольных, что успели в последние минуты. Молодые муж с женой, оба с горбинками на носах, по виду айтишники, пихали в переноску щенка спаниеля; сынок наблюдал, сжав кулачки; все получали удовольствие.
«Лет в девятнадцать она родила, – прикинул Никита, глядя на худенькие плечи айтишницы. – Ни разу не пожила девочка для себя, пару лет от силы – и за пеленки… Ты не поверишь, пап, как мне было хорошо, когда все мои свалили неделю назад… но и с ними, там, будет хорошо… гадское лживое равновесие… а всего-то надо – знать, чего хочешь. Базовая вроде потребность…»
Дожидаясь очереди, Никита проверил телефон и с ходу ответил Тане: «Успел, конечно. Стою на регистрации». Двадцать семь непрочитанных от нее горели в кружочке телеги красным. Впрочем, Таня запросто паковала в пост одно-два слова. Собрать их в пару строк, в предложение было против ее натуры – сколько копий на эту тему сломали. «Или я наивна, или все выправляется», – нашлось в числе последних сообщений. «А если б ты еще в Сокольники съездил…» – прилетело итогом. Никита не выдержал, разразился нервным смехом. Семья горбоносых айтишников обернулась к нему, спаниель перестал скулить.
Пройдя контроль, Никита зашел в кафе, не удержался, взял американо за триста рублей, сокрушаясь о цене. Вспомнились эклеры, обещанные себе утром, – лежали под стеклом, опять по триста рублей штука, заколдованный фикспрайс. Никита посомневался, купил один и слопал, как пеликан рыбу.
Гейт еще не открыли, народ томился в ожидании. Никита нашел место и вспомнил, как в детстве всей семьей сидели на дорожку, но всегда второпях, считаные секунды. Если высшие силы и следили, как чтят традиции, то наверняка отмечали эту халатность, и обряд терял силу. Теперь была пара минут. Никита уложил ногу на ногу, настроился сидеть со смыслом. На соседней лавке разместилось семейство айтишников со спаниелем в переноске – она стояла на полу, а сверху сидел сынок, свесив ноги, как с пуфика.
Когда по громкой связи объявили, что рейс задерживается, Никита включил говорилку с предпоследним рассказом А. Ливенцова «Мой папа писатель». Текст был о школьных тяготах автора, снова разгорелись угольки испанского стыда, и лишь звонок мамы остудил их уже под финал рассказа. Звонок, о котором Никита совсем забыл в суматохе последних часов.
Он встал, не умел говорить сидя.
– Ты успел? – первым делом спросила мама.
– Жду посадки.
– Хорошо. А то ты можешь – всегда в облаках.
– Что могу? Я хоть раз куда опоздал? Лучше бы трубку брала – весь день звоню тебе. Сложно набрать?
– Ой, ладно. – Мама махнула рукой, Никита не видел этого, но был уверен. – Твои там все с животами. Смотри, приедешь – не схвати.
– Как получится.
– Знаю я, как получится, – снова махнула. – Слушай, ты правда уволился? Одним днем?
Все уже знала, чему удивляться. В тайне останется только обряд.
– Да, одним. Перемахнул на другой берег.
– Какой берег, какой берег?.. Ладно, молчу. Значит, так надо. В тебе давно зрело. От этого, говорят, рак бывает, если долго терпишь – оно ж копится.
– Будем считать – это моя профилактика.
– Будем. Надеюсь, у тебя есть план дальнейшего лечения.
– Какого лечения?
– Я образно, Никит. Ты же писатель.
Он сел опять, закинул ногу на ногу, стал покачивать нервно.
– Кирилл бачок сливной поломал, знаешь? – продолжала мама. Было что-то такое в числе двадцати семи непрочитанных от Тани. – У мальчиков возраст есть, когда они для всего губительны. Спок прямо по месяцам расписывал. Кирилл вступает, готовьтесь. Себе бы не отпилил ничего. Робота очередного прислал, я из-за этих писек показать никому не могу. Может, замажешь в компьютере?
– Без писек поблекнет.
– Словоблуд. У отца был? Много там сорняка?
– Во все щели лезет, все в муравьях, в жуках, вороны голодные – там жизни больше, чем тут.
– Пять лет прошло. Не верится. Кажется, вчера приезжал. Помнишь, он спрашивал диаметр свеклы для борща? Никогда не забуду.
Посмеялись, поставили точку.
– Под дождь попала сегодня. Как из ведра. Хорошо хоть пух прибило, дышать нечем. Не выношу жару в последние годы, молодая была – любила.
За окнами с места тронулся самолет, пополз неспешно. Объявляли очередную посадку, эхо летало под потолком лениво, точно давно обжилось тут. Внизу проехал мотоцикл, ненадолго его сухое рыхлое урчание заслонило свист самолетов – так тарахтят дорогущие чопперы. «Четырехтактные двухцилиндровые», – сказал бы Серёга и пошел бы к окну проверить.
– Мам, помнишь, мы с дедом от станции до деревни на «Иже» ехали?
– Помню. Голубенький, с коляской. Чего ты вспомнил? Сладкий яд ностальгии?
– Вроде того.
Махонькие квадратные машинки обслуживания забирались под самолеты, мигали лампочками, цепляли нити шлангов. Все под крылом самолета становилось игрушечным. А через зал к стойке гейта шагала пара в синей форме – народ засуетился, стал закидывать сумки на плечи.
– У тебя бутерброд есть в дорогу? Помнишь про свой желудок? – летело из трубки.
– Есть, сейчас все везде есть.
– Знаю я ваше «везде». Потом всем миром врача ищем. Ладно… самой так сладкого хочется, эклер, может… чего-то хочется, не пойму чего.
– Я привезу тебе что-нибудь. И писюны замажу.
– Оставь, с ними веселее – так отправлю, пусть думают что хотят. И напиши, что почитать. Только не рассказы.
В трансфер до самолета народ набился быстро и плотно. Две трети были одеты в худи, и половина из них – в бежевые. Современная мода самоопределилась. Сынок горбоносой семьи жался в угол напротив Никиты, мама искала салфетки, отец держал переноску – от спаниеля в ее полумраке остались одни глаза.
– Этот автобус как бегемот. – Мальчик тряс отца за локоть. – Автобус как бегемот, пап!
Секунду Никита смотрел мальчику в глаза, чтобы тот успел заметить его взгляд.
Внутри, как всегда, самолет оказался маленьким и тесным. Кто-то пихал сумку на верхнюю полку, и сумка не лезла. Ближайший иллюминатор выглядывал из-за соседних кресел, и в нем горел взлетно-посадочный пунктир.
Рабочий чат уже знал об уходе Никиты, еще днем эйчары повесили официальный прощальный пост, к ночи под ним спустилась лента пожеланий всяческих благ. Ниже, уверенным капслоком, просили забрать зимнюю резину из холла. Еще ниже, без капслока, руководство напоминало, что греть рыбу в офисе негуманно. Никита отлайкал всех, кто благословил его в добрый путь, оставил «СПАСИБО», поколебался и вышел из группы. Рука вспотела. Перед глазами искрилась река и на другом берегу белела скамейка.
К вечеру чат Китов обретал второе дыхание. «Повылазила нечисть». Никита улыбнулся, дыхнул на экран, потер о майку. Всех их, больших и малых китов, покусали в жизни, и они переродились ядовитыми монстрами, как в кино про зомби. Всех, и его тоже… свирепые, беспощадные экзистенциальные мизантропы…
«Камю и Сартр… разобраться, – сам себе напомнил Никита. – Все покусаны, все… свирепые и счастливые, как пылинки на свету… там нет времени, нет смерти…»
Темы в «го́внах» мусолили старые, а веселились как в первый раз. Пока стюардесса облачалась в спасательный жилет и исполняла пролог к полету, Никита бежал по чату, лучшим постам раскидывал огоньки, а лучшим из лучших – сердечки.
Еще в трансфере перевалило за полдвенадцатого, вылет, как водилось, запаздывал. Теперь набежало без десяти полночь, самолет неспешно поворачивался на месте.
«До полуночи, Никита, рассчитываю». Незримо, как сказочная фея, Валентин Варламович поднял палец. В чате с ним было тихо – мэтр ждал, не прибегая к напоминаниям, – давал Никите шанс успеть, не уронить лицо. Меж тем телега оповещала, что наставник заглядывал в нее «недавно». Другой бы давно напомнил о себе. Валентин Варламович молчал. Редкая порода. Встретить в жизни такого человека – везение, как увидеть в дикой природе миграцию бабочек.
Кое-как Никита уместил ноги в своем закутке, они уже затекли и ныли. Место было, как Таня и обещала, в хвосте, какой-то особой жестокой компактности. «…Ценник просто смешной…» – южным ветром пролетело в мыслях, Таня подмигнула через две тысячи километров. О чем угодно Никита был готов думать, только не о том, что пора писать наставнику. Не мог собраться с духом. Наставник… неискоренимое слово.
«Здравствуйте, Валентин Варламович. Прошу прощения, что так поздно – весь день кувырком и поперек недели. Насчет сборника, что Вы прислали… я, признаться, сам себя подвел… и Вас тоже. Столько заявок шло, даже по рассказам, ну я и добавил еще одну – свою. С таким потоком рукописей она не должна была прийти ко мне на рецензию. Я полагал, это невозможное совпадение, но совпадения, наверно, за тем и существуют, чтобы воплощать невозможное.
Словом, это мой сборник, и Александр Ливенцов – мой псевдоним, пытался придумать что-то обычное. Валентин Варламович, простите, я отзываю текст. Ведь еще не поздно? Я доработаю его, пущу сквозную нить и объединю все в конце повестью, завяжу узлом. Обидно, что не пришло в голову раньше.
Простите, Валентин Варламович. Простите еще раз».
Ушло. Одна галочка. Две. Обе синие – за минуту до полуночи. Железный старик, единичное производство.
«За мной, читатель, за мной!» – мелькнуло в уме булгаковское, когда над чатом появилось: «печатает…»
Никита привстал заглянуть в чужой иллюминатор – за ним сиял фасад аэропорта. Капитан обратился на тарабарщине, ни слова не разобрать, кроме «вас приветствует» и «температура за бортом», – в училище их учат взлетать, садиться и говорить скороговоркой.
Звякнула телега: «Никаких беспокойств, Никита. Я знал, конечно: слог Ваш, темы Ваши, на просвет видно – уверенный водяной знак. Я разве не сказал Вам, что в курсе? Дырявая моя голова. Даже смайлики разучился ставить – обновилось что-то, и я не у дел. Уж простите, Никита. Рукопись отзову – Ваша воля.
Кстати, Мальвине я Ваше "поперек недели" тоже отправил – негласные правила обязуют рассматривать тексты участников, связанных с работой конкурса, минимум двумя цензорами. Интересно, что скажет. А Вы докрутите, что считаете нужным, изобретите велосипед. Только не тяните. Умоляю, не тяните!»
Старый лис. С самого начала все знал! Смайлики он разучился ставить. Он понял все, как только получил сборник, и специально отправил…
«…мне! – Никита сжал кулаки, стукнул по коленям, но больно не было, и обидно тоже. – Это он! Клянусь, и админ чата, и Зюзик – он! И он писал про "сквозную нить", про "общий контур" и "завязать в конце повестью", про ленту фб[2] и велосипед. И писал мне, дураку, – больше некому. Три года говорил это словами через рот, а я не слышал. Почему, почему?!»
Самолет выехал на полосу. По громкой связи просили выключить телефоны. Салон перешел на шепот.
«Спасибо, Валентин Варламович, – второпях настучал Никита. – И за терпение особенно. Я все понял, кроме одного – почему именно до полуночи?»
Минуту самолет постоял, а затем поехал, набирая ход.
«Считайте, это мой узелок в финале», – прилетело почти сразу. Вместо точки красовался жирный смайлик.
За секунды нарос гул, воздух дрожал, все в салоне дрожало и дребезжало, как коляска «верблюда». Взлетно-посадочные огни побежали назад, спину вмяло в кресло. Снова по громкой связи напомнили о мобильных, но Никита только яркость убавил, ничего не выключил, загрузил последний рассказ и пошел по строке.
Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.
Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.