Павел Кренев

Художник Оксана Хейлик

Весна у нас на Летнем берегу Белого моря долгая. Месяц март за весенний даже и держать нельзя. Не зря в Средней полосе России говорят: «Пришел марток – надевай семь порток», а у нас до середины марта – чистый февраль. И вьюги, и морозы, и колотун, особенно на открытых местах. Сидят рыбачки у лунок на озерах и прячут красные физиономии от «сиверка», а тот, как будто зима во дворе, заметает порошей лежащих на льду окуней. И солнце уже высоконько висит, и дни вполне длинные, но не могут они пока, не могут совладать с холодами.

Только к концу марта начинает старичье выползать из-под надоевших хоромин.

С утра пошел по крышам светлый денек, заиграл искорками в сосульках, затенькали по ноздреватому от первого тепла снегу быстрые острые капельки, и вот, кряхтя и бурча, незлобиво, по-доброму переругиваясь, выползают на свет Божий старички и старушки (в основном – старушки), рассаживаются по своим крылечкам и, опираясь на потертые батожки, начинают с ребяческим интересом, со вниманием разглядывать распахнувшееся перед ними Божье мироздание. Как надоел им за зиму кисловатый душный запах старых жилищ! Дожили до новой весны! Опять солнышко греет старческие щеки, опять прыгают по улице и ковыряются в размякших лошадиных кучках веселые галки.

На море, что напротив деревни, лед еще стоит крепкой коркой, и белое ледяное поле бесконечной широкой полосой уходит в морскую даль.

И вот наконец в этой дали, на самом горизонте, появляется темная полоса: это сильные весенние южные ветры поднимают потеплевшую волну и разбивают ледяную кромку. Опять к уставшим от зимы людям приходит их вечный добрый сосед – море-морюшко.

Деревенским мужикам, кто помоложе да поострее глазом, не терпится сходить на «зверя» – морского тюленя – нерпу и морского зайца – лахтака.

Поэтому идет пристрелка винтовок трехлинеек. Винтовки выдал им колхоз, которому спущен план на тюленьи шкуры да тюленье сало.

Мужик ставит к морской кромке полено, сам ложится за бревно у деревенских амбаров, долго целится, наконец раздается оглушительный хлопок, который улетает за угоры, окружающие деревню, и пропадает в лесных далях.

А вокруг стрелка, пооткрывав рты, стоит стайка местных оборванцев, среди которых и автор бесценных этих строк, с замиранием сердца вглядывается во все приготовления, манипуляции с винтовкой и канючит:

– Дядя Толя, дай нам тоже стрелить.

Дядя Толя, конечно же, суров, потому как он не просто сейчас мужичок на конюшне или там на тракторе, а человек, которому Родина доверила такую великую драгоценность, как ружье! И он не дрова, допустим, колет, а готовится к зверовому промыслу!

На мальчишеское нытье он и не реагирует. Лишь позволяет кому-нибудь из нас принести с берега простреленную чурку и поставить новую. Но в конце пристрелки все же наступает счастливая минута: дядя Толя дает каждому из нас лечь за винтовку и прицелиться. При этом старательно разъясняет, как совмещать «мушку» с «целиком», наводить их на мишень, как медленно надо нажимать на спусковой крючок. Это такое блаженство!

Настоящая весна начинается с начала апреля. Солнце уже высоко и долго стоит в синем небе, все ближе и ближе подбирается к зенитной маковке, все теплее греет и, глядя на деревню, поля и лес, как бы спрашивает: «Ну вот, я так стараюсь, а когда же вы все собираетесь избавиться от вашего дремучего холода?»

И будто уступая этим настойчивым просьбам, природа медленно-медленно начинает избавляться от надоевшей ей стужи.

С теплой стороны логовин сквозь снег просачивается до земли талая вода. Скатываясь по пологим склонам, она достигает дна и попадает в мелкие ручьи, слабо журчащие, мирно себе текущие под снегом по узким ложбинам. Наплыв талой воды вспучивает ручейки, их спокойное незамысловатое течение превращается в бурные потоки. Темная, насыщенная полевой грязью вода вырывается из-под снега и, смешанная с ним, с весенним мусором, волнуется, шипит, бурлит, пенится, несется по неразломанному льду к морю. Даже никчемные ручьишки превращаются в речки.

Это надвигающийся гром весны, вступающей в свои права.

Первыми из перелетных птиц в наши края прилетают галки и чайки. Галки, не боясь людей и собак, деловито, по-хозяйски, скрипуче переговариваясь друг с дружкой, не торопясь, начинают вышагивать по деревенским подтаявшим дорогам, ковыряются в высунувшихся из-под снега черновинах, шныряют на взвозах, ворошат утоптанное старое сено, гуляют по навозным кучам. А чайки кричат там, у открывшегося моря. Их гомон, памятный с прошлого, давно ушедшего лета, манит, зовет весну.

В самом конце марта – в начале апреля прилетают долгожданные пунашки.

Веселые стайки этих вездесущих птичек обрушиваются на деревню, как радостный благовест, как долгожданное событие. Их звонкое пение, похожее на треньканье маленьких колокольчиков, звенит то там, то здесь.

Птички эти, размером больше воробья, удивительно красивы. С бело-серо-черным оперением, они отчетливо видны на фоне синего неба, но трудноразличимы на подтаявшем грязноватом весеннем снегу.

Пунашки – мальчишечья радость. Испокон веку мужское подрастающее поколение любит ловить пунашек в силки. Это подлинное спортивное состязание, это охота, это страсть! Кто поймал больше, кто оказался удачливее, кому подфартило сильнее! Это подлинная разминка после зимнего тягомотья перед веселым летом.

А чего, уважаемые сограждане, стоит сама подготовка к ловле пунашек! Увлекательнейшее занятие, скажу я вам! Занимательный процесс! Посудите сами.

Сначала надо подготовить плашки, которые и являются главным охотничьим устройством для организации пунашкового промысла.

Весь фокус в том, что у кого лучше плашки – тот на коне, с ним удача и фортуна, тот ходит промежду всеми гоголем, и в деревне бабки, тетки и мужики сказывают: «Васька, младший-от, Гаврилы-то Логиновича который, на эту весну самой удачливой в деревне. Уж четырнадцать пунашков взял, постреленок. Весь в батька! Тот-то охотник дак!»

А Таврило Логинович, местный лесник и по совместительству – лютый браконьер, имеющий от природы важную походку, еще больше важничает и ходит по деревне вперед пузом. У него ведь не только сын знаменит пунашками, он и сам не оплошал: взял в эту зиму медведя на берлоге и крупную рысь-кота из-под собаки. А сколько лося, неучтенного в лицензиях, добыл, это только ему самому известно… Да и все довольны – полдеревни в эту зиму мяско браконьерское кушало, и вот интересный факт: никто не подавился. Поэтому Гаврилу Логиновича деревня уважает. Завидует, но уважает. А теперь еще вот Васька вперед вышел… Конечно, он помог своему Ваське сделать плашки, это знают все, но от этого Васькин успех не становится менее славным. Изготовить добротные уловистые плашки – дело на первый взгляд пустяшное, незамысловатое. Какая тут хитрость – доски да конский волос. Но те, кто так считает, приходят домой пустые и грызут ногти от непонятной неудачи, сидя на печке. Грамотные, добычливые охотники десяти – двенадцати лет производят их следующим образом.

Сначала надо пойти на конюшню и выклянчить у конюхов конский волос.

Ну, это так простецки звучит: пойти да выпросить. А ты пойди и выпроси. А я на тебя погляжу, на наивного человека…

Конюх, брат ты мой, это сугубо занятой человек. Ему надо лошадь вывести, запрячь, встретить, распрячь, поставить в стойло, сани на место поставить. Ему надо упряжь содержать, чинить, хранить.

Он должен сенца подкинуть, овса трухнуть, а для этого и сено и овес надо откуда-то принести… Опять же лошадка должна быть в чистоте; она в своем стойле должна отдохнуть от тяжелой работы за день, потому что завтра у нее опять трудная нудная ходьба между оглоблями.

Да и сам он, конюх, он, как и лошадь, тоже ведь человек, и ему требуется перекурить, передохнуть. А тут ты, малолетний сын деревни, подходишь, отвлекаешь его от работы или от перекура и с наглой молокососной бессовестной физиономией заявляешь:

– Слышь, дядя Федя, мне нужен конский волос для силков – пунашек хочу ловить.

Конюхи таких бесцеремонных людей не любят.

Где уважительный подход? Где слова о его дяди-Фединой значимости как конюха и как доброго человека?

Он, может быть, тебя и не треснет (твой батька ему сам может крепко накостылять), но промолчит, скривит коню-ховскую свою образину, сплюнет на подталый лед какую-то сине-зеленую гадость и молча уйдет в темное чрево конюшни, где пофыркивают и пританцовывают в своих стойлах деревенские кони.

Еще раз к нему подходить бесполезно – дядя Федя разговаривать с тобой больше не будет.

Я такую картину однажды увидел и обратился за советом к отцу.

Папа мне сказал:

– Дак сосед-то наш, Николай Семенович, в этом годе на конюшне работает. Иди к нему. Я ему прошлым летом рюжу давал – навагу ловить. Не должен отказать.

И я поймал около конюшни Николая Семеновича, дорогого своего соседа, у которого с отцом в самом деле были хорошие отношения.

Дело было после школьных занятий. День клонился к вечеру, но еще вовсю светило апрельское солнышко, и справный конюх дядя Коля сидел на южном крылечке конюшни, на разогреве, в одной рубашке, с накинутой на плечи ватной «горбушкой», и чинил упряжь.

Толстую иглу он просовывал в дырки, протаскивал капроновую нитку, сшивал кожаные пластинки сбруи: от долгого употребления нитки в местах крепления с кольцами перетираются, поэтому нужен постоянный догляд. Хуже нет, когда в пути расползется упряжь. Особенно зимой в лесу, да с возом, да на морозе, да когда один-одинешенек. Сиди, кукуй, мерзни – некому помочь.

Дядя Коля сидел с уже раскрасневшейся от солнышка физиономией, крутил своей иглой и мурлыкал невесть какую песенку.

Когда меня увидел, обрадовался:

– Пашка, вот ёштвоюлять, ты откуда здесь?

У Николая Семеновича была странная, непонятная никому поговорка – «ёштвоюлять». Он применял ее повсеместно, при любом разговоре и в любой обстановке: хоть за чаем дома, хоть на людях. За глаза его кое-кто так и звал – Коля Ёштвоюлять. Но все его любили за незлобивость и безотказность.

– К тебе пришел, дядя Коля. Дело вот есть.

– Како тако дело? Сказывай, сосед.

Я запереминался, стал что-то мямлить – неловко было сразу просить, мол, отрежь волосьев от хвоста… Потом все же сформулировал главную задачу:

– Плашки надо бы поставить, пунашек бы наловить, дядя Коля.

Николай Семенович воткнул иглу в дырку, зияющую в деревянном настиле, отложил кожаные ремешки, поерзал на бревнышке и развернул худощавое свое тело ко мне. Красивое его лицо всеми молодыми морщинками, всей давненько небритой щетиной устремилось со вниманием к моей персоне.

– Тэк-тэк, Пашка. Стало быть, за сильями пришел?

– Ага, за сильями, дядя Коля.

Слава богу, не пришлось долго ничего объяснять. Догадливый у меня сосед.

Николай Семенович вытянул вперед правую ногу и как-то двумя руками сразу полез в карман штанов. Он пошаркал в своем кармане и вынул оттуда крепко измятую пачку «Севера», вернее, то, что от нее осталось. Мне было интересно, как в таком комке измятой бумаги может сохраниться хоть одна захудалая папироса. Но вот удивительно, он подергал в разные стороны, выпрастанный из грязнющих конюховых панталонов бумажный комок, кое-как расправил его и вытащил из какого-то боку бесформенный предметик, отдаленно похожий на папиросу. Дядя Коля, бурча какие-то слова, из которых ясно слышалось только одно несколько раз повторенное «ёштвоюлять», положил предметик на свою широкую крестьянскую ладонь, другой прихлопнул, покатал туда-сюда, приоткрыл верхнюю ладонь – и вот передо мной уже лежит обычная папироса. Прямо фокусник! Я на все это смотрел с восторгом.

Николай Семенович, как ни в чем не бывало, зажег свою папиросу, вытаращил зеленые глаза, уставил их в какую-то небесную точку и вдохнул наконец всей неширокой своей грудью, как самый изысканный и вкусный, ароматный дым неизвестно на какой фабрике сварганенных деревенских папирос «Север». Несколько секунд он не выдыхал, уставясь в небо, видимо, наслаждаясь тем, как табачный дым заполняет легкие, переваливается там с боку на бок, согревая и услаждая живую ткань. Потом блаженно, со сладким надрывом сказал: «Хо-о-о», и из его округленного рта, как из маленькой печной трубы, вырвались остатки того, что не застряло в закоулках груди.

Меня от этой картины передернуло. Однажды на повети у моего приятеля Васьки Федотова мы спрятались и тайком распечатали пачку «Севера».

Я совершил судорожную попытку сделать затяжку… Меня тогда вырвало, Ваську тоже. Кроме того, мне досталось от батьки, который все откуда-то узнал… Курить после этого мне больше не хотелось.

– У тебя плашки-то есть? А знаешь ли ты, как их делать да ставить? – задал мне такие вопросы дядя Коля.

Что мне было ответить? Теоретически я кое-что знал: и отец поднаучил кое-чему, и ребята рассказывали, но с реальным делом я еще не сталкивался.

– Конечно знаю, – сказал я бахвальски. – Что я, маленький какой?

Я боялся одного: конского волоса дядя Коля мне не даст, если поймет, что я совсем ничего не умею.

Чего на неумеху добро переводить? Или сунет то, что только взять да выбросить.

Дяде Коле на ту минуту делать было особенно нечего: кони на выгоне, все почти работают там да сям, одна только вот эта упряжь… И он стал со мной говорить.

Вообще, в нашей деревне взрослые мужики с такими молокососами, как я, особо-то и не разговаривают. Чё время зря тратить, чё рассусоливать и воду в ступе толочь? Вот если подзатыльник, если за дело, – это пожалуйста.

Но Николай Семенович отложил свои дела и стал разговаривать со мной как с равным, очень рассудительно, обстоятельно, как с таким же, как и он, мужиком.

Это меня потрясло и наполнило великой гордостью и важностью.

– Перво-наперво, каки должны быть плашки? Это досочки, каки в амбаре или дровянике найдешь. Но не длинные, а так полметра примерно. А лучше всего, Паша, смотри. – И он нарисовал пальцем на втоптанном в старый снег мусоре оконную раму. – Найди где-нибудь или выпроси у кого-нибудь, ёштвоюлять, старую раму, котора на выброс. Самолучша плашка будет, вот что я тебе скажу, Паша. А ставить ее надо так. Вот рама, а вот в этих проемах ты закапывашь еще по одной или по две плашечки, и у тебя весь этот кусок земли будет закрыт. Бери с меня пример. Я раньше все время так ставил, – пунашкам некуда деваться. Самый уловистый вариант. Всех, ёштвоюлять, облавливал. По десять штук зараз! Было время, времечко.

Николай Семенович попыхтел опять папироской. Глаза его блестели, в них прыгали огоньки азарта. Видно, что инструктаж меня, молодого бойца, ему, как бывшему сержанту Советской Армии, самому стал нравиться.

– Плашки – это дело важное, а силья – еще важнее! Вот, к примеру, ты, ёштвоюлять, знашь, как правильно сделать сило? А, знашь?

– Конечно знаю, кто этого не знает? Велика важность!

– Да не знашь ты, Паша, не знашь! Никто этого не знат, потому как знаю это только я один – Николай Семенович Майзеров, лопшеньгский мужик. А вот я сейчас тебе покажу.

И он убежал к себе, в торец конюшни, в конторку, где конюхи обычно бражничали. Это помещение знали все деревенские мужики. Они похаживали в гости к конюхам. О конторке этой знали и жены тех мужиков и самих конюхов и все обещали конторку ту спалить. Да как ее спалишь – она ведь в конюшне. Не будут же бабы палить конюшню.

Из конторки Николай Семенович принес пучок белесого конского волоса.

– Это от Поратка волос. Самолучший припас для себя. Да куда теперь, ёштвоюлять, мне за пунашками ходить! Хотя хочу, Паша, ох, темнеченько как хочу.

Он опять уселся на бревенчатый настил, отделил от пучка две волосины, остальные отдал мне.

– Забирай, пока не передумал. Лучше нету, сам убедишься. Смотри, как надо делать.

Дядя Коля взял один волос, согнул его пополам, поднял петелькой кверху и пальцами обеих рук начал екать сверху вниз. Очень быстро получилась длинная косичка с круглым ушком на конце.

Дядя Коля подтянул нижний конец косички и просунул его в ушко. Получилась самая настоящая петля.

– Вот теперь эту петлю надо приладить к плашке. Научить?

– Научить, дядя Коля, научить.

– Ни хрена, ёштвоюлять, не умеете, молодежь.

Он поднял с земли щепку, достал из ножен рыбацкий свой ножик, обстругал. Получилась маленькая острая лопатка. Потом продавил кончиком ножа поверхность бревна, образовалась маленькая щель, взял только что приготовленную петлю и спросил меня:

– Ну-ка, скажи мне, охотник, каких размеров петелька должна быть?

Вопрос был сложный. Ясно, что пунашок должен попадать в петлю головкой, но я не знал его настоящих размеров, видел птичек только в полете.

– Вот, дорогой мой сосед, на этом прокалываются все пунашочники. Они делают маленькие петли, потому пунашки в них не попадают. Они разгуливают, ёштвоюлять, по плашкам, как по Невскому проспекту, и не попадают.

Я не бывал на Невском проспекте и не знал, как по нему так разгульно можно гулять пунашкам. Николай Семенович бывал на нем проездом из Германии, где служил срочную.

– А какие должны быть петли? – Я не мог не задать этот важный вопрос.

– Иди сюда, пунашочник, следи.

Он просунул в петлю три толстенных конюховых своих пальца.

– Вот, секрет тебе показываю. Проверено, ёштвоюлять. Только никому не сказывай, это я тебе по-соседски тайну раскрываю. В самый раз. Ну-ко, давай свою пятерню.

Он просунул мою ладонь в только что отмеренную уловистую петлю. Она влезла вся.

– Вот так вот и примеривай, сосед. Наловишь больше всех, Паша. А теперь гляди, как крепить надо.

И дядя Коля заостренной щепкой вогнал конец силка в бревно, в сделанную им расщелинку, легко постучал полешком по торцу щепки, ловко качательными движениями отломил щепку от того, что осталось в бревне, и звонко прикрикнул:

– Гаттов-в-вая!

Из бревна ровнехонько и красиво торчал белесый силок, сделанный из волоса, до недавнего времени украшавшего хвост колхозного коня Поратка.

Николай Семенович сделал из двух пальцев фигурку, напоминающую чьи-то ножки, и эти «ножки» стремительно, ничего не подозревая, побежали по бревнышку прямо в раззявленную смертельную пасть петли. Перед этой жуткой пастью они остановились, вместо двух «ножек» образовался вдруг один торчащий указательный палец дяди Коли, и вот он-то, бесшабашный, рванулся в коварную ловушку.

– Этть, ёштвоюлять! – крикнул опять с детским восторгом дядя Коля, и его палец затрепыхался, завертелся в коварной петле в бесполезных попытках из нее выдернуться.

– Доставай пунашка, Пашка! Гат-товвая! – взвизгнул опять Николай Семенович и порвал силок согнутым пальцем. Потом он достал последнюю папиросу, закурил, несколько раз переменил сидячую свою позу и сказал мне очень важную вещь: – Знашь ли ты, Паша, отчего у которых-то деревенских обормотов пунашки имеются и рыба клюет, а у которых-то и нет совсем?

Я хлопал глазами, я не знал. По сути дела, это была тайна из тайн. Ключ к охотничьему и рыбацкому успеху. Добычливых людей в народе уважают, над неудачливыми посмеиваются. А мужики с удачей есть! Есть такие мужики.

Вон, возьми хоть, например, Николая Васильевича Пунанцева, по кличке Копачка. Он даже если на свой огород рюжу поставит, ему навага весь кут зальет. А на нерпу ему и в море ходить не надо – напротив дома, с берега, сколько хошь настреляет. Вот добытчик, так добытчик! Добрая за ним слава водится.

Я хотел быть таким же удачливым и иметь такую же славу. Поэтому я хотел наловить много пунашек.

Николай Семенович замолчал. Он пыхтел скукоженной папироской и, сильно сощурившись, глядел в сторону теплого солнышка, катившегося к окончанию дня. Наверно, там, в далекой-далекой сторонушке, выглядел он и разглядывал теперь в эту минутку ту самую тайну мужицкого успеха. А та, словно вертлявая бабенка, поворачивалась то одним, то другим заманчивым своим боком. Красовалась перед симпатичным дядей Колей.

Я, сидя перед ним на бревнышке, весь извертелся. Очень уж хотелось мне узнать то, чего не знаю я, а дядя Коля знает. Но задавать вопросы и канючить «скажи да скажи!» было нельзя. В деревне не любят тех, кто много болтает, уважают тех, кто много делает. Я старался расти степенным, сдержанным, как, допустим, мой отец. Если уже что сказал, так сказал, как железный столб на километр в землю загнал, – трактором не выдернешь.

Дядя Коля, видя, что папиросина догорает, сделал последние быстрые глубокие затяжки, положил ее на большой палец и ногтем указательного пальца стрельнул папиросу резко и умело. Та улетела метров на пять в голубую даль.

Он поднялся на ноги и встал передо мной во весь немаленький свой рост. От этого стал для меня еще внушительнее и загадочнее. От него пахло лошадьми и сеном – конюшней – и нашей деревней. Вдруг он полунаклонился ко мне и, приложив ладонь стенкой ко рту, проговорил вполголоса, как бы украдкой, так, чтобы никто больше не слышал:

– Воротча пройти надо, Паша, воротча. А без этого пунашков ты не поймашь. От стариков это идет, никому этого не переломить…

И заоглядывался по сторонам, мол, не сболтнул ли чего, заторопился, заторопился. Напоследок потряс мою руку, поправил «горбушку» и быстро шагнул к конюшне. Уже от дверей вернулся, наклонился опять ко мне, и страшно воняя табачиной, шепотом пропыхтел мне на ухо:

– Только ты, ето, сосед, никому, ёштвоюлять, про это не сказывай. А то, ежели, ёштвоюлять, все будут знать про ето, – всех пунашек переловят, тебе и не оставят. Понимашь аль нет?

Я не знал, что и сказать, глядел на него ошалело, только кивнул в знак понимания. Хотя не соображал ничего.

Дядя Коля опять быстро шагнул пару раз к конюшне и опять вернулся.

У него было не дыхание, а выхлопная труба плохо переработанной табачины, труба крематория, в которой не до конца небрежно сжигают табачные отбросы. И опять на лице выражение человека, выдающего государственные секреты.

– Ты вот что, сосед, понимать должон: не у всех наших старух воротча подходяшши. Таки заразины водятся, ёштвоюлять. Ты у ней воротча пройдёшь, а тебе, ёштвоюлять, ещё хуже пунашки запопадают. Выбери, каку надо, Паша, спроси у батьки, он знат.

Он позыркал по сторонам своими зелеными, будто в великой опаске сощуренными глазами и прошептал мне стратегическую информацию:

– Вопше, ты знашь, Паша, у родни твоей, у Сусаньи Петровны, воротча самолучши. Я сам какой-то год проходил у нее. Пунашки попадали, спасу нету Верна бабаня.

И ушел за дверь. На этот раз насовсем.

А я еще долгонько сидел на бревнышке и никак не мог сообразить: что это за штуковина такая – эти воротча? Почему их надо проходить у деревенских старух? Потом побежал домой делать плашки.

За ужином я извертелся весь. Хотелось у отца спросить про эти самые воротча, но сомневался, с какого боку подойти, чувствовал: есть какой-то подвох в этом вопросе.

– Ты пошто худо ешь, Пашко? – поинтересовался батя, загребая ложкой свежую уху.

Ну, случай подвернулся, надо спрашивать:

– Папа, а у кого мне воротча пройти? У какой бабки?

Отец только-только откусил от хлебного ломтя, ему надо было жевать, но жевать он не начал. Какое-то время сидел с набитым ртом и с вытаращенными глазами. Мама уже было поднесла ложку ко рту, но вдруг положила ее обратно в тарелку, задрала голову да как начала хохотать.

Отец стал оторопело на меня глядеть и быстро жевать. Потом сосредоточенно уставился в одну точку на столе. Подносил ложку ко рту, скулы его ходили ходуном.

Он ошалело глядел в эту самую точку и, видно, думал какую-то думу, и молчал. Был очень серьезен. Все же и он не выдержал момента и, глядя на смеющуюся маму, вдруг прыснул, потом себя пересилил, посерьезнел и спросил меня вполне строго:

– Тебя, Пашко, кто ето научил воротча проходить?

Да знаю я эту напускную отцовскую суровость. Брови хмурит, а в глазах доброта…

– Сосед наш, Николай Семенович. Ты же сам меня к нему послал. Он сказал, что самолучшие воротча у родни нашей – у Сусаньи Петровны. Иначе пунашки ловиться не будут и рыба клевать.

Тут отец не выдержал, плечи его затряслись, и он побежал за дверь, на поветь. Я понял – чтобы просмеяться.

А мама хохотала во весь голос. Она положила руки на стол и уперлась в них лбом. Смеялась мама звонко.

И в самом деле, я не понимал: чего это мои родители так развеселились? Про воротча эти я давно уже слыхал, знал, что проходить их надо, хотя и не понимал, что это такое.

Но для меня было совершенно очевидно: штука это важная, даже необходимая в промысловом деле. Тогда почему родители к ней так несерьезно относятся?

Отец, как ни в чем не бывало, пришел с повети и уселся на свое место – в торце стола. Начал есть рыбу, пойманную еще зимой щуку. Мы ее много тогда привезли на санях с озера Никиткина. И мама сказала:

– К Сусанье Петровне нельзя идти, я с ней поругалась.

– Когда эт ты успела? – округлил глаза папа. – Ты все время с ней ладишь.

– Лажу, да не всегда, оказывается, – ответила резковато мама, подбоченилась, поглядела в окно и фыркнула.

Она всегда так фыркала, когда говорила о женщинах, с которыми была не в ладах.

– Ну и в чем же вы не сошлись, кумушки? – хмуро поинтересовался отец, снимая «мундир» с вареной картошины. Он страсть как любил вареную картошку с соленой рыбой. Я тоже.

– Она тебя шаляком назвала. Старушка сама, а все ей обзываться надо.

– Может, я шаляк и есть. Форменный. Может, так оно и есть. Родня – она родня и есть. Может и сказать. – Все же у отца в краю глаза мелькнула искорка обиды, и он тему продолжил. – Чего эт Сусанья Петровна меня костить стала? Вроде я ей ничего худого и не делал.

– Ты, Гриша, за что-то ругнул Павлу Гавриловну, вот бабушка и осердилась.

Павла Гавриловна была дочкой Сусаньи Петровны. Жила она с большим семейством в другой половине нашего дома, приходилась нам соседкой и близкой родней. Но, по правде говоря, всяко было в наших отношениях в разные времена…

– А чего она, деинка, овец своих на нашей половине держит? Огород разгородила. Нам самим травка нужна. У нас вон пять штук своих. Ягушка ходит суягня. Траву нашу изводит, деинка. Родня родней, а каша наша, а не ваша.

Отец посмотрел на меня с видом человека, докопавшегося после долгих поисков до истины, и с треском хлопнул ладонями по коленям:

– Вот оно что! А я думаю: чего это Павла Гавриловна на меня глазами рыскат да не разговариват. Я и матюгнул-то ее маленько всего. Так, для легкой острастки. А она, гляди-ко ты, осердилась, губу выпятила.

– Не надо бы ругаться с соседями, Гриша. Вон оно как получается: ругань одна вышла, да обида. Пусть она, эта трава… Отношения дороже. А для овечек ребята из припольков травы наносят.

Отец крепко уважал своего дядю, женой которого и была Павла Гавриловна. Конечно, ему не хотелось никаких конфликтов, но что теперь поделаешь – матюги уже вылетели из его возмущенного рта. Надо теперь все улаживать. Зря он погорячился, зря. Он попил чаю и засобирался куда-то по делам. А мне наказал:

– Ты, Паша, насчет Сусаньи Петровны правильно все решил. Пойди к ней воротча проходить. Она в самом деле бабушка справная. Да и любит она тебя, я знаю… Не должна отказать. Только один не ходи – неудобно, собери ребят. Не ты один в деревне пунашочник…

На другой день в школе я собрал ватагу таких же, как я, оголтелых охотников-промысловиков из второго, третьего, четвертого классов.

Все они жаждали пройти воротча, все понимали сугубую важность этого неотъемлемого для удачной охоты дела, все осознавали совершенно твердо: воротча не прошел – дичь пролетит мимо тебя, зверь пройдет мимо, точно так же минует тебя и рыба.

После школы я повел этот отряд искателей удачи к дому Сусаньи Петровны. Она жила в центре деревни, почти напротив здания бывшей церкви, где теперь располагался сельский клуб.

Дом ее стоял на пригорке, в стороне от деревенской улицы, и мы, как и полагается охотникам, не стали туда ломиться, а остановились, спрятались за большим костром дров, что стоял на обочине улицы, и подглядывали из-за него: где же обитает Сусанья Петровна? Дома ли она? Чем занимается?

А Сусанья Петровна была около дома.

Она ходила в больших мужских резиновых сапогах, в старенькой залатанной во множестве мест фуфайке по закрайку своего огорода и собирала оттаявшие из-под снега сырые чурочки и полешки – всё дрова, и складывала их на просушку поверх кучи старых досок.

Обстановка была вполне благоприятной. Увидев такое дело, я сказал единомышленникам:

– Можно выходить.

Сам я часто дышал, мне было страшновато появляться из-за поленницы на белый свет и на глаза Сусанье Петровне. Я откровенно трусил. Так, наверно, побаивается молодой солдат вылезать из окопа и идти в первый раз в атаку на пулеметы. Но вылезать надо было, потому что ребята знали: я – родня, а родне в деревне не принято отказывать. Поэтому на пулеметы я пошел первый, отряд промысловиков нерешительно плелся сзади.

Сусанья Петровна стояла около кучи старых досок и держала перед собой двумя руками сырую чурочку, как будто играла на гармони. Увидав нас, целую ватагу человек из десяти, она сильно изумилась. Старческое морщинистое лицо ее, немного припухлое от ветра и весеннего солнышка, сейчас словно порозовело, посвежело. Обычно маленько уже скособоченная от тяжести прожитых лет, она вдруг разогнулась, вытянулась и спросила нас весело и дружелюбно:

– А куда это вы, мужики, таки красивы, путь-дорогу направляете? В каку таку сторону?

Все молчали, шмыгали носами. А я вроде за старшего: я ведь всех сгоношил воротча пройти. Мне и держать ответ. Надо было с какого-то боку начинать разговор. Сложный разговор, непонятный, но чрезвычайно важный.

– Мы это, бабушка Сусанья, по делу к тебе пришли.

– Да что ты, Паша, да что вы, родненькие вы мои! – Сусанья Петровна и всплеснула бы привычно руками (ох, умеет она руками махать!), да чурка у нее в обеих руках. Она поводила туда-сюда чуркой, запричитала: – Да чем же я, старушка така, смогу вам помочь-то, голубочки-то вы мои! Не могу я уж боле ничего. В больших уж годочках-то стала я…

И тут я назвал цель нашего прихода:

– Нам бы воротча у тебя пройти, баба Сусанья.

Сусанья Петровна как стояла, так и села на старые досочки. Посидела она на этих досочках, поглядела на нас с приветливой улыбочкой и спросила вполне радушно:

– А послал-то вас кто ко мне, окаянные?

Тут уже все вступились, загалдели, видя, что дело может и выгореть.

– Вся деревня нас послала, бабушка, вся деревня. Все говорят, что у тебя воротча самы лучши.

Сусанья Петровна еще маленько посидела на старых досочках, поохала, видно, что притворно, незлобно поругала и нас, и всю деревню: вот удумали, окаянные, изгаляются над старухой, такие-сякие… Потом она с кряхтеньем, но довольно бойко поднялась, оглядела нас с насмешливым видом, приказала:

– Ну, пришли, дак и пойдем. Заходите в избу, хулиганье. Только ноги выколачивайте. Грязно, подит-ко, на улке-то теперича.

В избе Сусанья Петровна усадила нас на длинную лавку, что стояла вдоль всей левой стены. Кому лавки не досталось – заняли табуретки, а кто-то уселся прямо на пол.

– За пунашками собрались? – поинтересовалась старушка, а сама зачем-то взяла веник, стоявший у печки в углу, и положила его в правую руку.

Примерила, крепко ли сидит он у нее в руке. Было видно, что веник держался в руке крепко.

«Зачем ей веник-то, – подумалось нам всем, – да еще такой, без листьев совсем, одни ветки голые… Если таким веником по одному месту…»

– Ну что же, детки, будут вам пунашки. Хорошо наловите. У меня воротча легки.

Она подошла к двери, настежь открыла ее, а сама встала у порога спиной к двери, лицом к нам. В правой руке – веник, левой она подобрала подол сарафана, сколько можно было, задрала подол кверху и расставила широко ноги. Между оголенных старушечьих ног образовалось что-то вроде маленьких ворот.

«Вот они какие-такие воротча! – подумалось мне. – Но теперь надо же как-то через эти воротча проходить. А как?»

– Кто первой-то будет? Давайте по очереди.

Куда мне было деваться? Я и пошел первый. Так, наверно, прыгает из самолета в ночь, в неизвестность, первый десантник. Ему труднее всего. За ним – все остальные. Им легче. Я скакнул к бабушке Сусанье, упал перед ней на карачки и так, на четвереньках, проскочил ее воротча. При этом крепко получил по заднице бабушкиным веником. Пулей вылетел из дверей на улицу Пролетел над ступеньками. Выскочил на улицу как ошпаренный. Словно из бани в снег. И страшно, и весело.

За мной на улицу стали выскакивать другие промысловики. У всех в глазах веселый азарт.

Многие почесывают свои задницы. Сусанья Петровна каждого одарила своим веничком.

Все разбежались вскоре по своим ребячьим делам, а я все стоял у крылечка Сусаньи Петровны, как будто ждал чего-то, чего – и сам не знал. Что-то держало меня.

Может быть, меня тревожила образовавшаяся трещина в отношениях между моим отцом и Сусаньей Петровной. А ведь мы родственники. Кроме того, я любил и его, и её. Я ведь знал, что она крестила меня вместе с моей бабушкой, Агафьей Павловной.

И вот она, дородная, раскрасневшаяся после проведенной процедуры, статная, выехала из дверей на свое крылечко.

– О, – сказала она с отчетливым удовольствием, – Пашко, ты чего, окаянной, здесь ишшо?

– Тебя жду, бабушка Сусанья.

– Чего же в дом тогда не заходишь, дитятко?

– Да чего-то боязно.

– Лешой-то с тобой! Разве можно родни своей страшиться? Совсем ты, Пашко, стыд потерял. Срамоток-то какой! Ох, темнеченько… – Сусанья Петровна сокрушенно закачала головой, запричитала: – Вот родня, дак уже родня, срам – да и все!

– А чего это ты, бабушка Сусанья, к нам в гости не заходишь? – задал я главный свой вопрос. Этот вопрос меня тревожил, потому что я в самом деле любил Сусанью Петровну. – И бабушка Агафья тебя давно ждёт.

Тут она подбоченилась, положила кулаки на широкие свои бедра и резковато высказала то, что тяжестью лежало на ее доброй душе:

– А как я к вам ходить буду, если твой батько шаляк? Ты че, не знашь, че он Павле, дочке моей, наговорил?

Я, конечно, знал, что там было. Там в самом деле было мало литературных слов. Но я очень хотел, чтобы они помирились, и я пошел на военную хитрость.

Я нашел нужные слова.

– Не знаю, чего уж он ей мог сказать такого… Он ведь деинку Павлу очень уважат. А че меж соседями не быват? Так ведь, бабушка Сусанья?

А потом я выстрелил из пушки в дальнюю-дальнюю десятку и попал:

– Кажинный вечер, когда ужинать садимся, папа спрашиват нас: чего это Сусанья Петровна, наша самолучшая родня, к нам в гости не захаживат? Вот бы с ней опять в «пе-тушка-та» сыграть.

Половина деревни знала бесконечную бабушкину страсть: очень уж она любила картежного «петушка» и была в этой игре всегдашним чемпионом. Мой аргумент Сусанью Петровну ошеломил. Она вздернула кверху так и не выпавшие с годами длинные ресницы бывшей первой деревенской красавицы и дрогнувшим помягчелым голосом спросила:

– Че, в самом деле меня вспоминал, дурак этакой?

– Вспоминал, бабушка, вспоминат. Да все добрым словом. Куда, говорит, родня самолучша пропала? А бабушка Агафья ему подпеват. Да и мама тоже.

Сусанья Петровна приоткрыла рот, грузно села на ступеньку и уставилась в одну точку.

– Вот окаянный, и надо ему было дочку мою ругать, – сказала она задумчиво, но уже как-то вполне умиротворенно.

– А может, и не ругал он ее совсем? Может, и она не в духе была? Мало ли чего ей показалось.

Бабушка Сусанья поглядела на меня вполне весело:

– Вот ишшо, заступник нашелся. Ждут там меня, поди ты как, нате-ко. Ладно, хорошо, што сказал. – И стала меня прогонять: – Ты, Пашко, или в дом заходи, чаи будем гонять, или побегай с Богом – пунашек ловить. У меня воротча ладны, много поймашь.

И я помчался по своим делам. На душе лежала радость от удачно проведенного разговора.

За ужином я опять весь извертелся. Сколько ведь было событий за сегодняшний день, а отца с матерью как будто ничего не интересовало.

Отец старательно хлебал уху из соленой вымоченной щуки, доставал ложкой рыбу и внимательно разглядывал приличные куски, с разных сторон их обкусывал, обсасывал кости. Они с мамой вели бесконечный разговор о хозяйстве, о том о сём, о корове, которая вот-вот отелится, о том, что, скорее всего, будет не бычок, а телушка, и ее надо будет выгуливать до следующей зимы.

Я похмыкивал и разглядывал родителей с крепкой досадой: ну о чем они толкуют? О каких-то пустяках. Тут вон какие события состоялись…

– Ты, Пашко, чего как на шиле сидишь? – наконец-то заинтересовался отец.

– Дак у него же сегодны воротча были, – хмыкнула мама и заулыбалась.

– А у кого же ты их проходил? – спросил отец, как будто первый раз об этом услышал.

– Дак у Сусаньи же Петровны. Ты же сам меня к ней направил.

Я не понял сразу, чего это отец стал таким забывчивым.

– К этой карге старой? Не мог я тебя к ней послать. Греховодница она, кокорина. Меня обзыват, страхи божьи как.

Ну и характер у моего батяни! Он ругался показушно, это было видно невооруженным глазом. Видно, что любит родню свою, Сусанью Петровну, жалеет о размолвке с ней, а норов свой выказать все равно надо. И самое главное – не знает, как снова наладить с ней отношения. Сам ведь не пойдёшь в ножки падать: прости, мол, меня, шаляка, дорогая тетя! А где гордость мужицкая? Да-а, нехорошо получилось, неладно. Отец взглядывал на меня, и в глазах его явно читалась надежда: не принес ли я какую-нибудь добрую весточку?

– Не выгнала она тебя, греховодница, родню свою? А может, и в дом не пустила?

Подробно я рассказал о том, как бригада местной шантрапы проходила воротча. Мама опять хохотала, а отец держал суровое лицо, но как-то вздрагивал и подавался вперед. Ему тоже, видно, хотелось посмеяться, но он всеми силами давил этот смех, ведь речь шла о Сусанье Петровне, а он был сейчас с ней не в ладах.

Но когда я стал рассказывать о разговоре с ней, состоявшемся на ее огороде, отец начал вращать глазами, поменял выражение лица на недоуменное и, отхлебывая из граненого стакана чай, стал таращиться на меня и спрашивать:

– Чего, так и сказала, что больше на меня не сердита? Че, так и сказала?

Сусанья Петровна так не говорила, но мне очень хотелось внести в семью лад. Почему-то мне казалось, что от этого всем будет хорошо.

И я весь изошелся в своем вранье.

– Нагольну правду сказываю. Так мне и сказала. Грит, батько твой – шаляк, но мужик он все-таки справной.

Папа вытаращил глаза на маму. Лицо его выражало растерянность от такого вот нахальства и глубоко спрятанную радость одновременно.

Какое-то время он сидел молча с полуобвисшей нижней губой, наконец пробормотал:

– Ну, не знай, что тут и делать, не знай…

– А что делать? Мириться тебе надо с ней, Гриша, – решительно высказалась мама.

– А как? – спросил после раздумья отец.

Не допив чай, он вдруг вскочил, подошел к печке, схватил быстрым движением пачку «Звездочки», что лежала на просушке на теплом надпечнике, и убежал на крыльцо. Теперь сидел там, часто кашлял и проворачивал, наверно, в голове так и этак, взад-вперед, всякие думы о внезапно изменившейся ситуации.

Потом, пропахнувший табачиной, он вернулся, плюхнулся на свой стул, стал допивать чай. Мы с мамой внимательно его разглядывали, ведь папа, наверно, что-то решил и сейчас нам объявит свое решение. И отец наконец сказал:

– Ты, Паша, если такое дело, сходил бы к бабушке Сусанье. Пусть она придет к нам в гости.

Пока он это говорил, глядел в одну точку – на маму. Говорил мне, а глядел на маму.

Он всегда так делал, когда не был вполне уверен в своей правоте. Мама была главным оценщиком его слов и решений. На этот раз решение принять было трудно, но он так рассудил, и мама ему не возразила.

Эх, как же возрадовалась тогда авантюрная моя душа! Не зря, значит, замутил я весь этот концерт.

Родители шли уверенной поступью в заданном мной направлении.

– Сейчас-то поздновато уже, пап. Может, завтра схожу?

– Кака тут спешка может быть? Кака? Пошто суету разводить? Сразу торопиться не надо. Тоже надо фасон выдержать. А то скажет Сусанья: не успела пригласить, а они уже под окошками шастают. Прискакали… Не-е, до завтра надо выждать.

Глаза у отца светились тайным светом радости: спадала с плеч тягость глупой, никчемной ссоры. В тот вечер он еще несколько раз выходил на крылечко.

Там курил и курил, и кашлял, но уже как-то весело. Так переживал он пришедшую на сердце радость.

А я на другой день после школы пришел к Сусанье Петровне. Изба ее была не на запоре, но хозяйки в ней не оказалось. Я заглянул во входную дверь, постучал прислоненным к углу батожком, покричал. Нет, ни слуху ни духу. Обошел вокруг весь дом – пусто. Куда-то убрела старушка. Пришлось применять какие-никакие охотничьи навыки. Стал изучать следы.

Около крыльца натоптано было много чего – к бабушке народец похаживает, да и я в том числе. Но метрах в трех от крылечка вроде бы обнаружился и ее след. Вот они, ее резиновые чуни, направились куда-то по огороду. Да вон куда убрели старые ножки – в дальний угол, туда, где находился погребок с картошкой да с другими прошлогодними припасами. Погребок был укрыт в чреве старенького амбарчика, приплюснутого временем и тяжелыми зимними снегами. Выстроенный лет двести назад «в лапу», с торчащими теперь в углах по сторонам неровными гнилыми бревнами, покрытый рваным от старости древним тесом, амбарчик походил на взъерошенную ворону, на которую сверху что-то упало и маленько придавило.

Сусанья Петровна в самом деле была в погребе. Она шебаршила на дне его всякими деревяшками да ведрами, чего-то там перекладывала. Кряхтела при этом и тихонько напевала какую-то старую-престарую песню.

– Здравствуй, бабушка Сусанья! – крикнул я сверху вниз.

– Ох, темнеченько, хто ето там? – заойкала бабушка и полезла по лесенке вверх.

Я сидел на корточках перед дырой погреба.

Лицо Сусаньи Петровны, окантованное серым теплым платком, не по-старушечьи зарумяненное весенней работой, оказалось передо мной.

– О, Пашко! Здравствуй-ко! Ты откуда тут, окаянной?!

Видно, что она была рада мне. Она не ждала от меня нехороших вестей.

Да и мне было радостно видеть ее. Бабушка Сусанья всегда меня привечала.

– Папа и мама приглашают тебя к нам в гости. Чаю пить.

Сусанья Петровна поднялась до конца по ступенькам, кряхтя, на карачках вылезла из амбарчика на улицу, встала во весь рост, отряхнула с одежды погребной мусор и села на порожек. Меня она усадила напротив, на чурочку, и, щурясь от весеннего солнышка, сказала:

– Чевой это, Паша, твои батько с маткой меня приглашать удумали? Я им разве нравлюсь? Я же собачусь с имя.

– Не-е, бабушка, они тебя любят.

Сусанья Петровна повернула лицо к морю и задумалась. Старые глаза ее глядели на плавающие по синей воде белые льдинки.

Она о чем-то думала, развязывала узелки памяти. Потом, будто выбросив из дома старые, уже залежалые вещи, сбросила с лица следы отжившей печали и сказала мне с широкой улыбкой:

– Вот родня, так родня! Одно названье! Чаю попить зовут! А я, может, и не согласна совсем. Кто так мирово устраиват?

– А как надо, бабушка? – я в самом деле не понимал, что это удумала Сусанья Петровна. А ведь что-то удумала!

А она поднялась с порожка, встала во весь свой высокий рост, кулаки в бока, и, хитро и едко улыбаясь, сказала мне твердо:

– Ты, Пашко, скажи им, этим, родне моей, твоим батьке с маткой, пускай они дураков-то не строят из себя. Я чаю попить и у себя могу. А ежели они хотят мирно со мной жить, с бабушкой, родней своей, пусть госьбу устраивают. – Она потянулась вся, тряхнула бойко плечами, словно молодуха, и, считай, пропела: – Давненько я, Паша, на госьбах не плясывала.

Отец, выслушав мой отчет, вытаращил глаза:

– Кака ишше така госьба? Праздника-то вроде нет никакого. С какого такого матюга петь да плясать-то будем?

Было видно, что отец радовался такому повороту дела.

Он ведь крепко уважал Сусанью Петровну и страх как хотел с ней замириться, но собирание гостей, веселье с песнями да с плясками ни с какого боку в ситуацию не укладывалось. И он стал звать на совет маму. Та, услышав такую новость, поначалу застыла в недоумении. Потом села на крылечко и стала хохотать.

– Ну, бабушка Сусанья, вот так бабушка! Ведь все в свою сторону поворотит, – выговаривала мама сквозь смех.

Потом она сказала нам:

– Садись, Гриша, рядом, и ты, Паша, садись. Будем думать, чего тут делать.

Мы посидели, подождали маминого решения.

– Вот, мужички, чего я вам скажу. Денег, конечно, нету, а делать нечего, надо в какой-то вечер людей позвать, посидеть, песен попеть. Давно песен не пели… (Эх, мама любила песни петь!) А бабушка Сусанья – человек всяко не чужой, близка родня. Помрет, не приведи Господи, и помириться не успеем. Не-ет, чего уж тут, надо посидеть, надо госьбу делать.

Папа к госьбе был готов всегда. Видно, что он обрадовался такому повороту дела.

– А в кадке и браги ишшо изрядно осталось, – бодро подхватил он начатую тему и осекся.

Зря, конечно, он про брагу и про кадку ввернул, не ко времени. Мама поморщилась и отвернулась. Для нее это был больной вопрос: брага в кадушке на печке все время почему-то неведомым образом убывала…

– Ладно, – сказала мама, – думай-не думай, все тут одно – надо обряжать госьбу. Давай, Гриша, решать, кого звать будем.

Госьба получилась знатная.

Изрядно попив винца да бражки, гости сидели на лавках, на стульях и задушевно распевали песни. И «Виноградье» исполнили, и «Хасбулат удалой», и «Называют меня некрасивою», и много чего другого.

В промежутках между песнями велись шумные разговоры, пились очередные чарочки.

И уж всегда после песни, перед очередным разлитием бражки, какая-нибудь разрумянившаяся женочка обязательно задорно-задиристо выпевала: «Песню спели до конца, кабы по рюмочке винца. А кто не пел, дак никакой, а нам налейте по другой!»

Мама сидела рядышком с Сусаньей Петровной, вместе с ней пела, о чем-то с ней ворковала.

Вдруг громко-громко, чтобы слышно было всем, мама обратилась к ней и попросила:

– Бабушка Сусанья, ну-ко, спой-ко свою любимую.

Сусанья Петровна, будто не понимая, о чем идет речь, для порядка стушевавшись, поинтересовалась:

– Каку ишшо таку?

– Да про уставшего-то солдатика, который на войне да домой хочет.

– Ой, да я и слова-то забыла все, – всплеснула руками бабушка, – да и голосу-то нету никакого уже, старуха ведь я…

Все понимали: эта скромность для порядка, так на госьбах положено маленько кобениться.

– Спой, давай уж, спой! – запричитала госьба.

Сусанья Петровна покорно потупилась, глубоко вздохнула, набрала в грудь воздуха и, глядя на какую-то точку над столом, над гостями, затянула густо-грудным, совсем не старческим голосом:

И так у нее душевно-трогательно, так нарядно получилось спеть и про то, что у солдатика кругом война и враги, что он тоскует по родителям и по любимой красной девушке, и про то, как сильно устал он воевать…

Гости долго ей хлопали, а бабушка сидела вся и впрямь растроганная, раскрасневшаяся, и на лбу ее светились мелкие-мелкие бусинки пота. Давно, видно, она не выступала так на людях, давно…

Госьба, задуманная ею, получилась знатная.

Надо было завершать мирово с моим отцом, который явно для нее расстарался. Сусанья Петровна хорошо это понимала.

Она встала, вышла из-за стола и подошла к нему, сидевшему в обнимку с гармонистом Автономом Кирилловичем, старым своим другом, тоже бывшим «военмором», и задушевно певшему с ним про то, как «дрались по-геройски, по-русски два друга в пехоте морской…».

Бесцеремонно оторвала она его от гармониста и, приказав играть «Колхозную кадриль», потащила отца в танец.

Приседать она по своей старости уже не могла, а только стояла, подбоченясь, и кружилась тихонько, держа над головой белый платочек.

Громко и озорно пела она не совсем в такт музыке частушку:

А отец, мой отец, кружился вокруг нее в матросском танце «Яблочко» и выделывал такие фортели, которых я никогда ни раньше, ни потом не видывал. А Сусанья Петровна похлопывала его по голове и выговаривала:

– Шаляк, ты, Гришка, шаляк, конечно! Да ведь люблю я тебя! Родня ведь ты мне!

А папа от этих слов еще больше входил в азарт, радостно позыркивал на Сусанью Петровну, звонко и хулиганисто покрикивал что-то и кружил, и кружил вокруг нее в матросской присядке.

Вот такими и запомнил я их навсегда на этой госьбе: радостные глаза мамы, величественную позу Сусаньи Петровны, в ярком сарафане, с белым платком в руке, папу, кружащегося вокруг нее в веселом «Яблочке», бесконечно счастливого от восстановленного в семье мира, бабушку, Агафью Павловну, почти слепую, но тоже улыбающуюся, старую подругу Сусаньи Петровны, и гармониста, папиного друга Автонома Кирилловича, подвыпившего, склонившего лысую свою голову к гармошке, неимоверно растягивавшего старые ее меха и без устали наяривавшего песню за песней, танец за танцем.

Теперь я совсем не помню, сколько пунашков поймал в ту весну. Поймал ли сколько-нибудь вообще? Скорее всего, поймал, ведь у бабушки Сусаньи были воротча ладные. Дело совсем не в этом. Оно в том, что мне удалось узнать новое дело, помирить милых моему детскому сердцу людей, увереннее войти в мир совсем не простых деревенских отношений, крепче стать на ноги.

Давно уже нету среди живых почти всех, кого я упомянул в этом рассказе. Да и на деревенском кладбище, куда они переселились, могилы не всех сразу и найдешь. Кое у кого кресты упали, вросли в мох. Сквозь гнилое дерево проросла трава. Деревня потихоньку пустеет, пустеют дома, и за некоторыми могилками больше некому приглядывать.

Скоро умрем и мы, и неизвестна долюшка и наших крестов да могил. Но пока ношу по земле бренные свои кости, не забуду их, добрых своих односельчан, не погаснет в сердце моем память о них и любовь.

Многое угасает: и чувства, и память. И только одна заботушка неустанно бередит живое пока что тело: в тот последний час, в оставшуюся предзакатную минуточку успеть добежать, дойти, доползти до того теплого, укрытого соснами, местечка, где лежат в покойном сне мои предки, папа, мама, дедушки и бабушки, крестившие меня Агафья Павловна и Сусанья Петровна, мои земляки, которых хорошо знал, и мои одноклассники.

И лечь рядом с ними.

Я знаю: они примут меня дружески.

Ведь я люблю их всех.

Ох и медведя развелось в этом году, ох и развелось! И откуда их столько взялось в один-то год? Сбежались с других мест, что ли? Как клопы, например. Их в одном доме дустом посыплешь, они в другой кидаются и кусаются, изголодавшиеся по свежей кровушке, с еще большим остервенением.

А может, просто год такой урожайный на медведя выдался? Бывают же годы урожайные на морковку, на клубнику. Почему же не может быть на медведя? Трех коров задрали, шутка сказать! Вроде и меры предпринимали всякие: перестали выгонять буренок на дальние летние пастбища, на старые пожни, стали держать их в прилесках да кулигах, навязали им на шеи колоколец, чтобы отпугивали медвежью братию. Теперь не стадо – колокольный оркестр, сопровождаемый мычаньем. Пастушьего матюга уже не слышно – все перебивает разноголосье бубенцов.

И что бы вы думали?! Не помогло. Только оплошает какая-нибудь рогатая Ласточка или Певунья, сунется в клеверный травостой, впадающий углом в лес, и пожалуйста – из-за куста на нее вываливается громадный и могучий хозяин леса. Только бубенчик последний раз звякнет – и все, нет коровенки!

А уж в лесу самом, и говорить нечего, – сплошные страхи. Особенно под осень, когда пошла, повалила ягода, грибы да прочая благодать. Народ хлынул в чащу за таежными дарами с кузовами, с пестерями. И нате вам! То тут, то там – следы медведя, помет, а то и сама морда лохматая из-за дерева высунется. Тогда крику, визгу – не приведи господи! Баба в одну сторону, мишка в другую – кто кого больше испугался? Давно известно: когда воскликнет русская женщина, в панике ретируется любое цивилизованное существо. Чего уж говорить о неподготовленном и темном лесном обитателе! А уж рассказов потом, рассказов, да приврут еще!..

Бабка Калинична кудахтала в деревенском магазине:

– Ой, женочки, вот беда-та, ведь чуть меня ушкуй-от не заломал, анчехрист.

Была бабка худа до крайности, низкоросла и костиста, и народ поэтому сомневался:

– Нужна ты ему очень, Аграфена Калинична. Он бы кого помасластей избрал для продовольствия.

Но Калинична шуток не воспринимала (видимо, и впрямь перенесла серьезную стычку с лесным хищником), рассказывала:

– За малиной вчерась пошла, женочки, в Бревенник. В куст-от залезла, копошусь в ем, а малин-та ядреняшша, хорошашша, стрась! Увлеклась я, ягоды кладу да кладу в туесок. Потомагды слышу, о! Кто-то в кусту-то, с другой-от стороны, шамкает. А я вниманья-то не обрашшаю, думаю, Васька Беляев, хто ешшо, – он намедни собирался в Бревенник-от, кладу да кладу, ем да ем.

Тут Калинична заговорила вкрадчиво, глаза зазыркали по сторонам. Народ в очереди замер, приготовился к кровавой развязке.

– А Васька-то все ко мне да ко мне, ближе да ближе… Думаю, чичас физию высунет, дак и поздоровкаюсь с ним.

И бабка замолчала, поправила платочек. Народ взвыл, народ желал кульминации. Все понимали уже, что «физия» будет не Васьки Беляева. И Калинична все сделала как надо. Она переложила матерчатую авоську на локоток, выставила вперед, как страшные когти, сухонькие свои пальчики и продолжила с леденящей душу интонацией, причем жуть в этой интонации нарастала с каждым словом.

– Ну он и высунул мордию-то свою, змей! Высунул – и смотрит на меня, глазами хлопает. Рыло – во! – Калинична расставила руки во всю ширину. – Приблазнилось сперва-та – леший-батюшка, а перекреститься не могу – руки отнялись. Нет, женочки, гляжу, у того-то, у лешака-та, физия человеческа должна быть, так кто видел, дак бают, а тут-то – эко шерсти-то, ведмедь, гляжу. Я ка-ак завижжу, женочки, – и Калинична в этом месте действительно звонко взвизгнула, отчего все еще больше напугались, и кто-то нервно хохотнул. – А он, радемой-от, как взнялся на задни лапы-то, думала – вот смертушка-та мне и встренулась.

Бабка замолчала, мелко перекрестилась, встревоженный за нее народ стал интересоваться:

– Не тяпнул он тебя, Калинична?

Хотя народ, конечно, понимал, что если бы это произошло, то беседа эта вряд ли бы состоялась, и на бабке были бы надеты не сандалеты, как сейчас, а, скорее всего, тапочки белого цвета.

– Не-е, гляжу, а уж и нету его, паразитика, только в лесу стрешшало.

Феофан Павловский в этом году работал на сальнице. Что такое сальница? Это внушительных размеров сарай, в котором принималась и обрабатывалась добытая рыбаками на тонях нерпа, морской заяц-лахтак, а когда и белуха – беломорский дельфин.

Но белуху специально не ловили, она сама иногда заскакивала в погоне за селедкой в тайники ставных сельдяных неводов.

Сальница стояла на морском берегу сразу за деревней. В деревне ее ставить нельзя было: обработка морского зверя – дело вонючее, тяжелый приторный запах всегда стоял вокруг сальницы плотной стеной.

Феофан пошел на эту работу поневоле. Еще в начале лета крепко приболела жена Зинаида, куда тут деваться, пришлось отказаться от сельдяной и семужьей путины и быть возле нее. Председатель в ситуацию вошел, сказал: «Бери сальницу», оказал таким вот образом доверие. В общем, все ничего, и Феофан не чуждался никакой работы – это подтвердит каждый, но здесь – больно уж замарашиста. Идешь по берегу домой и чувствуешь сам – воняет от тебя, как от раука – нерпичьей тушки. Но переболеет Зинаида, поднимется в конце концов – женщина крепкая, и тогда снова – вольный воздух дальних тонь, веселый и дикий морской берег, серебристая семужка… В общем, он верил во временность своего нового занятия и не унывал.

Медведи добрались и до его сальницы. Несколько раз, придя утром на работу, он замечал их следы со стороны, противоположной деревне. «Принюхиваются, заразы!» – отмечал про себя Феофан. Известное дело, морской зверь – обычное для мишек лакомство. Феофан, хоть и не был «путним», как говорили старики, то есть хорошим охотником, но в следах разбирался неплохо. Как мог, следил за медвежьей суетой около сальницы. Вот медведь лежал ночью за кустом, лежка тут его, наблюдал, выслеживал: нет ли опасности? Вот подходил к заплестку, нашел вымытые из воды старые нерпичьи кости, погрыз их.

Дальше следы вели прямо к дверям, медведь здесь долго топтался, нюхал, наверно, воздух, тянущийся из пазов. Ага, вот царапины, да как высоко-то, напротив его лица, значит, вставал на задние лапы, скреб дверь когтями. Особенно впечатляли размеры следов – огромные круглые, как тарелки, когти, словно толстые проволочные крючки, глубоко увязали в сыром песке.

«Ну и медведяра!» – думал Феофан, и ему было маленько жутковато, потому что приходил он на работу в самую рань и на берегу было безлюдно. Выйдет вот сейчас такой громила волосатый из-за куста, и привет вам – моргнуть не успеешь, как скальп снимет.

В общем, он не испытывал большой радости от того, что медведи заинтересовались сальницей: ничего хорошего ждать от этого не приходилось.

Так и вышло. Через пару дней утром замок был сорван, вернее сказать, вырван вместе с петлями и валялся под дверью, будто его зацепили и рванули трактором.

Песок был весь в медвежьих следах и утрамбован до плотности грунта. Видно, косолапому пришлось долгонько повозиться с замком.

Феофан вошел в распахнутую дверь с опаской: вдруг медведяра не убрался еще из сальницы, затаился, ждет его? Но медведя не было, зато не хватало двух свежих нерпичьих шкур из четырех, что вчера только вечером были сданы рыбаками. Остатки одной, правда, валялись на затоптанном жирном полу. Это были огрызки кожи с выеденным салом, которое толстым слоем облегало каждую нерпичью шкуру. Другой шкуры не было вовсе. Уволок, бандюга лесной.

Прибывший на место происшествия бригадир Пищихин долго разглядывал вырванный замок, трогал разогнутые петли, прицокивал языком, присвистывал:

– Это ж какую силищу надо иметь злодею!..

Внимательно проинспектировал результаты медвежьего хулиганства. Сомневался насчет второй шкуры, вероломно украденной:

– Как же это он, не понимаю, утянул-то ее?

И подозрительно при этом поглядывал на Феофана. Того это возмущало.

– Не я же ее съел, честное слово!

– Ну, я так не считаю, – мямлил Пищихин. – Я чисто технически не могу понять: что, взял в охапку и понес, так, что ли? Или на плечо закинул, интересно, черт…

Феофан терпеть Пищихина не мог, потому не спорил с ним, не обсуждал медвежьих возможностей. Только сказал:

– Если интересно, возьми да подежурь здесь ночью, он тебе покажет, как это делается.

Бригадира такая перспектива не прельстила. Он сразу засобирался, отдал распоряжение:

– Шкуры списать, на дверь приделать стягу.

Феофан стягу приделал, благо имелась в запасе.

Она легла поперек двери стальной лентой и закрыла ее наглухо.

Так ему казалось.

Но на другое же утро стальная стяга валялась у дверей, вырванная с корнем, и похожа была на измятую ленточку от матросской бескозырки.

Опять не хватало одной шкуры…

Пищихин был на этот раз более категоричен:

– Не-е, так это дело не пойдет. Этот ушкуй нас из плана выбьет. Надо пристрелить заразу!

Феофан вспомнил свою одноствольную пукалку – старенький дробовичок двадцатого калибра – и усомнился.

– Вот сам и берись за такое дело, я лично – пас!

– Брось отнекиваться, Феофан Александрович, – отрезал бригадир, – дело общественное, вишь, что творит, змей, все границы перешел. А из меня, сам знаешь, какой стрелок, целюсь через приклад…

То, что Пищихин не охотник, – это понятно. Балаболка, одно слово. Но и сам он не Робин Гуд, чего уж там…

– У меня ружья нету, – возразил Феофан.

– В колхозе карабин имеется, «Лось», десятизарядный, и пуля у него девять миллиметров, блямба! Кого хошь завалит, хоть слона. Выпишем, Фаня, не дрейфь, – чтобы умаслить, Пищихин стал фамильярничать, старый лицемер.

– Дай кого-нибудь в подмогу, одному страшновато, – честно признался Феофан.

Пищихин обрадовался: «Уломал-таки!» – и наобещал гору:

– Выделим, Феофан Александрович, лучшего охотника выделим!

«Лучшим охотником» оказался Санька Турачкин, лысый тридцатилетний долговязый парень, крикливый и немного нервный. Суета и нервозность появились в Санькином характере после выхода в свет исторического постановления о борьбе с пьянством и алкоголизмом. В тот период он сильно пострадал и до сих пор тяжело переживал появление этого правительственного документа.

«Опять надул, балаболка», – с неприязнью подумал Феофан о Пищихине, потому что никаких охотничьих подвигов за Турачкиным не знал. Кроме, пожалуй, одного. Года два назад Санька выпросил в охотхозяйстве лицензию на лося и осенью прямо за деревней подстрелил… колхозного коня Пегаску.

Оправдывался потом: «В сумерках дело было, а тот стоит в кустах, и рога на ем будто…»

Дело было до выхода упомянутого постановления, и Саньке в тот период действительно такое могло померещиться.

Он ворвался к Феофану под вечер и с порога заторопил:

– Пойдем, Фаня, жахнем твоего грабителя!

На плече у него висел карабин «Лось», десятизарядный и новый.

Феофан сидел перед телевизором в тапках и смотрел мультфильм по программе «Спокойной ночи, малыши!».

На коленях у него стояла теплая кастрюля со свежей ухой из пинагора – самолучшей ухой! Феофан хлебал уху прямо из кастрюли, протяжисто фыркал. Идти на хищника ему не хотелось.

– Вот сейчас все брошу и пойду, – сказал он и стал фыркать еще слаще, запричмокивал.

Турачкин, увидав такое дело и осознав, что его триумф может не состояться, взмолился:

– Пойдем, Фаня, а? Руководство поручило, надо сделать! А мне одному боязно, сам понимаешь.

Ясно, что не отвяжется «лучший охотник»: после безвинно загубленного Пегаски Саньке чрезвычайно необходимо было реабилитироваться перед народом. Пинагорью уху Феофан так и не доел, не торопясь оделся, снял с гвоздя в кладовке «двадцатку» и пошел с Санькой Турачкиным на медведя.

Они сделали засаду метрах в пятидесяти от сальницы, на вершине разлапистого верескового куста.

Легли прямо на ветки, поэтому хвоинки и сучки покусывали тело.

Ветер дул такой, какой надо, – вдоль берега, с севера, как раз оттуда должен был подкрасться разбойный медведь. Так что их запах был для него недосягаем. С юга ему не подойти – там деревня, с запада – пустырь – местный аэродром, с востока – море.

Один путь – с севера.

Разговаривали шепотом.

– Во сколько придет, как думаешь? – нервничал Турачкин и гладил рукавом ствол карабина – стряхивал прилипшие хвоинки.

– Ему виднее, у тебя не спросил, – Феофану разговаривать не хотелось, ему было зябко и, в общем, жутковато.

Ветер позванивал вересковой хвоей. Стояла густая прохладная ночь середины августа, наполненная всевозможными звуками и запахами. Высоко-высоко в небе, под самыми звездочками, пластался черный, весь в разрывах, дым. Звездочки вымаргивали в этих разрывах и тут же снова окунались в черные клубы. Это летели с севера на юг дальние холодные облака. Все кусты кругом казались лежащими на земле медведями.

– Интересно, он на рану силен или нет? – постукивал Санька зубами. Потом предложил: – Давай для точности глаза и руки, – и достал из внутреннего кармана флягу, отвинтил крышку.

В нос Феофану крепко ударил запах браги. Санька опрокинул флягу в рот и сделал несколько крупных глотков, передал Павловскому.

– Глотни для храбрости, не повредит. Сам делал, на чистых дрожжах, вкуснота, спасу нету… Эх, бражка-милашка!..

После браги Турачкин замурлыкал потихонечку какой-то простенький мотив, потом протяжно рыгнул и вдруг запохрапывал, уткнувшись лбом о приклад карабина.

«Охотничек, мать твою», – почти равнодушно подумал Феофан и стал глядеть на море, на верхушки волн, мерцающие звездными искрами размеренно и тускло.

Не заметил, как задремал сам. Его разбудил какой-то шорох. Открыв глаза, Феофан разглядел в малость просветлевших уже сумерках черный силуэт, медленно двигающийся по песку к сальнице.

С той стороны доносилось тихое и мерное поскрипывание песка. «Вот ты беда, медведь идет!» В висках ускоряющимися ударами застучала кровь.

Феофан сильно ударил локтем в бок Саньку:

– Медведь!

Тот со сна ойкнул, распахнул глаза, но врубился быстро, зашептал: «Где? Где?»

– Вон, балбесина, не видишь!

Турачкин увидел, засучил руками, стал выпрастывать ремень карабина, зацепившийся за ветку. При этом сильно шепотом матюгался.

Медведь, вероятно услышав посторонние звуки, остановился, прислушался. Санька меж тем приложился к прикладу, скомандовал шепотом: «Раз, два, три!»

Феофан нажал на курок, глаза ослепил огонь, и резко нахлынула тишина. Только по кустам что-то шуршало: шлеп, шлеп.

Санька Турачкин, зверски ругаясь, вскочил и, стоя, начал лупить из карабина по кустам. Потом вдруг побежал туда, куда стрелял. Скоро вернулся, сел, понурый, рядом с Феофаном, закурил.

– Ты чего вместе со мной-то не выстрелил, собирался вроде? – спросил его Павловский.

На Турачкине не было лица, и весь он выглядел как побитый пес: глаза потупленные, хвост прижат.

– Патрон в патронник забыл дослать, первый раз на медведя, волнение, только клекнул – и все. Надо же, а…

Феофан хохотал над Санькой долго, сидел на кокорине и хохотал. Турачкин спросил:

– А ты-то чего не попал, вроде ведь выцелил? Я смотрел, крови на следах нету.

– Так я же седьмым номером шмальнул, «пшенкой». Какая может быть кровь?

– У тебя что, пули даже с собой нету?

– Не-а.

Надо бы и Саньке теперь посмеяться, да не до смеха ему, все же крепко он опростоволосился. Самолучшее оружие доверили, честь, можно сказать, оказали… Надо же…

По дороге домой он сообщил, что медведь-то меченый – на левой передней лапе не хватает указательного пальца, беспалый медведь.

– То ли вырвал где, то ли с рождения так. Это бывает.

Еще он просил Феофана не рассказывать никому про их приключение. А то засмеют ведь, клички какие-нибудь приклеят, народ на язык остер.

Все же выстрелы в деревне слышали, и Пищихин допытывался: в кого стреляли, почему не попали? Ему объяснили, что стреляли на шум: медведь, мол, ходил далеко в кустах, но ворчал, в его сторону и стреляли, чтоб отпугнуть от сальницы. Пищихин был доволен.

– Ну, теперь не подойдет больше, напуганный…

Феофан считал так же. Через пару дней ударила «морянка» – сильный шторм, рыбаки выехали с тонь домой, зверя никто пока не сдавал, и он закрыл сальницу на замок, для пущего спокойствия приколотил поперек двери два толстых горбыля, крест-накрест, как в свое время делали на военкоматах, когда все уходили на фронт.

Через день к нему домой прибежала Люда Петрова, телятница. Собирала она анфельцию на берегу и увидела такое…

– Разор там у тебя, – сообщила, – двери с корнем выдраны…

Ну, двери не двери, а горбыли и замок были и в самом деле отодраны. Действительно, какая силища… В сальнице мишка набедокурил на этот раз шибче, чем раньше: изодрал три шкуры, все раскидал, а потом, зайдясь, видно, в разгульном кураже, опрокинул на пол тяжеленный чан со шкварками – все было залито вонючим суслом.

Прибежал Санька Турачкин, откуда-то узнал тоже про новое нападение. Сел рядом с Феофаном на бревно, поглядел на безобразие.

– Это он нам отомстил, падла, за испуг свой, – сделал заключение Санька. – Злопамятный, гад!

Он нашел на песке самые четкие следы, стал показывать:

– Видишь, вот левая передняя, вот пальца одного не хватает. Тот самый безобразничает, беспалый.

Действительно, когтей на лапе было четыре, а не пять, как на остальных.

Пришел и Пищихин, оценил обстановку, поматюгался.

– По миру нас пустит, так растак! На полтыщи уже убытку принес, не меньше! Это ж шутка сказать… – Потом отдал распоряжение Турачкину: – Чтобы этот ваш одноглазый, или, как там его, ушкуй этот, был немедленно отстрелян. Иначе деньги с тебя и Павловского высчитаю, как с бездельников. – И ушел, энергично бормоча что-то в смысле «трах-тах-тта-тта-тах». В общем, смысл был понятен.

– Раскомандовался, видали ево, – вяло возразил вослед ему Санька. – Сам ты одноглазый.

Посидели они, покурили, и Турачкин сказал:

– И в самом деле, «решать» надо этого медведяру. Вопрос чести. Я тут пошевелю извилиной, покумекаю…

Самокритичный он насчет своей извилины.

Через день под вечер они сидели в стоге сена на Кирил-лихиной пожне. Стратегическая задумка Саньки Турачкина заключалась в том, что пожня эта как раз на дороге Беспалого к сальнице. До нее отсюда – всего с полкилометра, а дальше начинается чащоба, ельник. Где-то там медведь залегает на день, оттуда выходит ночью куролесить.

Но главная мудрость заключалась не в этом. Охотничья гениальность Саньки воплотилась в том, что метрах в сорока от стога бродил козел по имени Валет. Козел был привязан на веревке. С другого конца веревка крепилась за кол, воткнутый в землю. Валет и служил приманкой, он расхаживал вокруг кола, тряс своей козлиной бороденкой и беспрестанно блеял.

– Затвор-то на этот раз хоть передернул? – не без основания интересовался Феофан. – А то получится, как в прошлый раз.

Санька болезненно кривился. Вспоминать свой позор не хотелось, переводил разговор:

– А сам-то пулю взял, опять «пшенкой» лупанешь?

Провинились они оба, чего там говорить.

Время летело медленно.

Санька ворочался на сене, несколько раз прикладывался опять к фляге, нервничал:

– Вдруг козла тяпнуть успеет, пока застрелим? Пищихин штаны с нас тогда снимет. Валет-то производитель, сказывают, что надо, из других деревень коз к нему приводят. Сексуальный рекордсмен…

Августовская ночь опускалась на землю плавно, с неохотой, принося с собой сыроватую зябкость, настороженность, неуют.

Окружающие предметы теряли привычные формы, становились неузнаваемыми, похожими на больших странных зверей.

В ночном лесу, в самом воздухе, началось таинственное, жутковатое движение теней. То вдалеке, то где-то рядом пронзительно вскрикивали ночные птицы.

Колхозное имущество – козел Валет, не привыкший спать в ночном лесу, видно, побаивался этих звуков и теней и частенько громко взблеивал.

Турачкин от этих взблеиваний вздрагивал, но действия Валета одобрял:

– Валяй, козлятина, валяй, подманивай зверюгу.

Ветерок, потерявший в сумерках свое направление, кидался в разные стороны. Иногда он поддувал со стороны Валета, и Санька затыкал нос, плевался:

– Воняет как от падали. Помылся бы хоть, что ли, гад такой. Как его козы выносят?

Ночь они отдежурили честно. По очереди накоротке вздремнули, но беспалый медведь так и не пришел.

Утром разом зазвенели, защебетали кругом птицы, на востоке солнце сначала раскидало во всю горизонтальную ширь густую малиновую зарю, а потом размыло ее и вскинулось над верхушками окружавших пожню елок, белесое, чистое, обещающее погожий день. Валет, подохрипший и уставший от ночных тревог, лег на траву, подогнув ноги, закемарил.

– Во обнаглел, медведяра! – жаловался Санька. – Ему мясо предлагают свеженькое, душистое, а он выламывается!

Днем, к обеду, солнце нагнало жару, сидеть в сене без долгого движения стало невмоготу. Турачкин ерзал, наконец взмолился:

– Пойдем, Фаня, перекусим, что ли? Какой сейчас медведь, посередке-то дня? Спит он где-нибудь на лежке. Днем медведи не охотятся, это точно.

– А вдруг? – засомневался Феофан. Хотя валяться на солнцепеке и ему порядком надоело.

– Не-е! Говорю – значит знаю.

Ну что спорить со специалистом? Они сползли с зарода и направились на обед.

Вернулись часа через три, размявшиеся, отдохнувшие, с запасом еды.

И Санька заорал:

– Где козел, мать его за ногу?!

Валет действительно куда-то пропал вместе с веревкой и даже колом.

Турачкин горячился, бегал туда-сюда, искал Валетовы следы, чтобы хоть определить направление его побега. Наконец нашел!

Как стоял, так и сел, прямо на траву. Снял с лысой головы кепку, шмякнул ее в сердцах оземь.

– Иди сюда, – негромко сказал Феофану.

Тот подошел.

Средь вырванной травы четко виднелся медвежий след с четырьмя когтями. Турачкин тихо, с присвистом, как бы про себя, заматюгался. Сидел он так несколько минут, шептал бессвязную ругань, покачивался, переживал потрясение. Феофан не знал, что делать: то ли горевать по козлу, то ли смеяться над Санькой и самим собой.

– Ты же сказал, что они не охотятся днем, ушкуи-то, – подначил он впавшего в прострацию Турачкина, переживающего очередной позор.

Тот даже не огрызнулся, совсем упал духом.

Через какое-то время начал соображать.

– Сидел где-то тут за кустом, караулил, когда надоест нам. Дождался, змей… Вот Пищихин-то… теперь кураж устроит. Скажет, производителя медведю скормили за здорово живешь… Козлы же мы, а…

Козла они нашли уже под вечер метрах в четырехстах от Кириллихиной пожни, в густых елках, в кокорнике. Сначала наткнулся на веревку Феофан, потом увидели козла, вернее, то, что от него осталось.

Рога и копыта в буквальном смысле.

Саньку Турачкина с тех пор зовут Медвежатником.

К Феофану никакая кличка не пристала, потому что он был у Медвежатника на подхвате, ассистентом был. Санька сдал обратно на склад карабин и сдался сам – отказался от медвежьей охоты.

А у Феофана была еще не одна встреча с Беспалым.

Однажды попался в юнды морской заяц, огромный лах-так-тюлень.

Феофан освежевал его прямо в воде: попробуй такую тушу завалить в карбас!

Да никогда в жизни, человек пять надо, не меньше. Одна шкура с салом килограммов сто весит.

Ножом с краю шкуры он сделал прорез, продел веревку, привязал к ней якорь и бросил якорь в залудье, ближе корги – каменной россыпи.

Пусть поплавает шкура день-другой, потом он пойдет на дорке в деревню и заберет шкуру, отвезет на сальницу.

После ужина, уже в сумерках, Феофан вышел к морю, сел на бревнышко и закурил.

На море был отлив, матово отсвечивал длинный заплесток, и торчали из воды камни.

Метрах в ста от него, у корги, кто-то бродил по мелкой воде и крепко ругался.

«Кто же это может быть? – предполагал Феофан. – Может, Толя Полотухин? Только что он запоздал-то так?»

Толя Полотухин сидел на соседней тоне – Спасской, километрах в двух, и иногда наведывался к нему, чтобы скрасить одиночество.

«Наверно, приехал на дорке, ткнулся в коргу, в мель, не может выбраться».

Толя кряхтел там, в темноте, ворчал, барахтался со своей доркой.

«Что ты, в первый раз? Мель эту не знаешь? В сухую воду решил протолкаться, вот дуреха!» – так размышлял Феофан о Толе и покуривал.

Толя меж тем что-то ворчливо бормотал и все приближался…

То, что это не Толя, Феофан разглядел слишком поздно и удрать не успел. Это был Беспалый, который тянул к берегу от корги стокилограммовую шкуру вместе с якорем.

Шкура и якорь здорово упирались, цеплялись за камни, и медведь крепко ворчал, был недоволен.

Удирать было поздно. Беспалый вышел прямо к нему, нос к носу…

– Васька! – крикнул Феофан, сильно струхнув. – Брось шкуру!

Они разбежались в разные стороны.

Но в сальницу Беспалый больше не полез. И не потому совсем, что образумился наконец или же оробел. В его отчаянной наглости и готовности совершить новое вероломство сомневаться не приходилось.

Просто Феофан пошел на хитрость – стал подкармливать медведя.

Он попросил рыбаков привозить к сальнице не одни только шкуры, а целых нерп, неосвежеванных. У сальницы снимали теперь шкуры, и рауки – нерпичьи тушки – Феофан бросал в кусты за сальницей.

Каждое утро это место навещал.

И почти всякий раз видел там остатки медвежьего пиршества и следы, следы…

Следы Беспалого.

Так они и жили до сентября, и жизнь эта стала привычной. А в сентябре Феофан однажды увидел на песке рядом со следами Беспалого другой медвежий след, более мелкий и тонкий, – след медведицы.

И услышал темной и теплой ночью в лесу страстный и восторженный медвежий рев.

Так ревут влюбленные медведи.

И больше никогда в жизни не видел он ни самого Беспалого, ни его следов.

Увела его любовь в другие лесные дали.

И стало немного грустно. Будто от жизни оторвалась какая-то дорогая и важная частица, упала на дорогу и потерялась, и на том месте, где она оторвалась, образовалась прохлада и пустота.

Сколько лет я себя помню, в море, на траверзе нашей деревни, всегда ходило много разных военных кораблей. Вероятно, Белое море являлось для них родным водоемом, где они резвились как дети малые, хвастались друг перед другом своими пушками, радарами, красотою боевых форм.

Иногда корабли крепко хулиганили. Однажды сын нашего председателя сельского Совета Герасим Петров шел по берегу пешком из соседней деревни Летний Наволок в родную деревню Лопшеньгу. Где-то на полпути его обстреляли орудия военного судна, что ходило в море километрах в трех от берега. Конечно, с судна никто Герасима не видел, конечно, стреляли военные по какой-то там мишени, устроенной на берегу, и, конечно, снаряды были холостые. Но, как всегда, наши доблестные краснофлотцы, понадеялись на авось и на то, что берега наши, как всегда, пустынны, боевого охранения не выставили, и хороший парень Герасим попал в серьезную заваруху. Снаряды со страшным гулом проносились у него над головой, некоторые падали довольно близко. Наш Герасим в такой боевой обстановке еще не бывал, он спрятался за огромный песчаный бугор и крепко перепугался.

Некоторые злые языки что-то рассказывали о содержимом его штанов в тот непростой момент, но я не знаю точно той ситуации и не буду наговаривать на замечательного человека и славного земляка Герасима Петрова.

Знаю только, что его отец, Степан Матвеевич, ветеран войны и председатель сельсовета, поднял по этому поводу страшную бучу. Кому-то из военных, вероятно, крепко всыпали, и орудийные обстрелы наших берегов раз и навсегда прекратились.

Еще с довоенных времен в городе Молотовск (ныне – Северодвинск), что в ста километрах от нашей деревни, началось строительство дизельных подводных лодок. Вновь построенные субмарины проходили обкатку прямо напротив нашей деревни. Ох и шумные эти создания были – дизельные подлодки! В надводном положении стук их дизелей был слышен на добрый десяток километров.

Выйдешь, бывало, в белую ночь на берег, сядешь на бревно – и слышишь, как где-то далеко-далеко над морем разносится гул работающих моторов. Ну, где же она – подводная лодка? И только с трудом увидишь, как на самом краешке сизого горизонта, над еле видимой линией морской дали, чуть-чуть возвышается маленький носик и маленькая рубка гуляющей по горизонту таинственной субмарины.

Я был совсем несмышленым тогда, но эти картинки помню до мелочей.

Когда мне было лет семь или восемь, в Северодвинске начали строить атомные подводные лодки. Для их производства потребовался большой приток рабочей силы, и множество ребят с Белого моря, окончивших восьмилетку, стали уезжать в северодвинские ПТУ – профтехучилища, готовившие слесарей, фрезеровщиков, электриков, сварщиков и специалистов всех других, необходимых для судостроения специальностей.

И вот время от времени мимо нашей деревни стали проплывать огромные китообразные черные чудовища с задранной мордой и торчащими из воды хвостами. Я украдкой разглядывал их в бинокль, а мой отец – бывший краснофлотец-североморец, меня увещевал и потихоньку шептал:

– Ты, Паша, будь поаккуратней, оттуда люди тоже на тебя смотрят. Это же секретные атомные корабли. Знаешь, какие у них приборы наблюдения? Они наверняка каждую пуговицу на тебе разглядывают.

Осознание этого несомненного факта рождало одновременно и чувство гордости за нашу военную технику, и очевидную жутковатость: а ну, если эти их приборы тебя и в бане разглядывают, и в туалете? Создавалось ощущение полной подконтрольности хитроумной военной технике. Мы, деревенская ребятня, откровенно побаивались этих вездесущих глаз военных кораблей. Хотя теперь я понимаю, что все такие легенды создавались нашими родителями с благороднейшей целью – обуздать нашу шкодливость. То, что они секретные, эти самые атомные подлодки, было понятно и так. Приезжавшие в отпуск из Северодвинска земляки загадочно закатывали глаза, когда их спрашивали, чем это они занимаются на работе, и мычали что-то вроде:

– Эт-то, брат, большой секрет.

На высоких местах берега стали возводиться маяки. Их обслуживали местные жители, которых стали называть маячниками.

И когда в августовские и сентябрьские вечера мы с отцом ходили на моторной лодке вдоль берега, кругом – то там, то тут – вспыхивали яркие огоньки маяков. И я считал, через сколько секунд зажигается вон этот маяк, через сколько – вон тот, и тот, третий.

Темнота северной ночи не казалась от этого такой уже темной, и огоньки на берегу вели нас к цели, к дому.

Однажды я совершил воинское преступление: я погасил маяк. Дело было летом, в жаркие июльские денечки. Мы с мамой и сестрой Лидой гребли сено на склоне пологого угора, распластанного напротив морского простора. К полудню все мы маленько притомились от работы и от жаркого солнышка, и мама дала заветную команду:

– Давай-ко, ребятки, пообедаем.

Эх, посреди летнего разнотравья, разогретого летним теплом, свежего дурмана высохшей травы, да рядом с костерком, на котором шкварчит кипящий чайник, да с видом на белесо-синее море, в котором на горизонте купаются белые-белые облака, так бесконечно отрадно поесть привезенной с собой свежежареной селедочки, попить холодненького молочка из-под своей коровушки… А молочко холодное потому, что оно в бутылке, положенной в струи ручья, бегущего прямо по нашей пожне…

После плотного перекуса мы лежим в тенечке под густым ивовым кустом, слушаем сердитое гудение летающих где-то рядом вечных тружеников – шмелей и дремлем.

Впрочем, безмятежно дремлют лишь мама да сестра Лида. Меня же тайно теребит, не дает авантюрной душе моей успокоения крепкая забота-заботушка. Я весь уже там – у маяка, высящегося на самой вершине угора, считай, прямо над нашей пожней. Уже много раз проплывал я вместе с отцом вдоль морского берега мимо него, разглядывал снизу. В дневное время мигающего огонька не было видно, но во время вечернее там, в вышине, над черной громадой высоченного холма, через равномерные промежутки времени вспыхивала стеклянная бочка. Северная вечерняя темнота скрывала очертания деревянного маячного строения, и эта бочка словно висела, ничем не поддерживаемая, в черноте неба.

Все равно был перекур, и я спросил у дремлющей мамы:

– Можно мне к маяку сбегать?

Мама, утомленная домашними и сенокосными работами, разогретая солнышком, лежа на теплой травке, закрыв полусогнутой рукой глаза, проморгала опасный момент. Она мне ничего не ответила, только приподняла в разморенном движении и опустила обратно на траву загорелую свою другую руку Дураку ясно, что это движение означало полное ее согласие с поставленным мною коварным вопросом. Так люди принимают опрометчивые решения. Мама продолжила дремать, вероятно, не особенно-то и разобрав, что же такое спросил у нее бедовый ее сыночек. Мать моя поступила легкомысленно.

Спустя совсем немного времени я был уже в зоне недостягаемости маминого оклика, если бы такой вдруг последовал. Еще через несколько минут я продрался через последние кусты и взобрался на вершину угора.

Передо мной возвысилась четырехсторонняя маячная громада. Доски, выкрашенные в белый цвет, уходили вверх, сужаясь там, в далекой выси. На всю высоту, снизу доверху, посреди каждой белой стороны пролегала широкая черная полоса.

Понятно каждому непонятливому гражданину, что самой первой мыслью, залетевшей в мою авантюрную мальчишечью головенку, было не восторженное созерцание деревянного шедевра, а вполне конкретное изучение таинственного маячного устройства, спрятанного где-то в его чреве. Больше всего на свете хотелось мне разобраться: как же, с помощью какой неведомой силы мигает на самом верху этой хламины ровно через каждые шесть секунд яркий огонь? Настолько яркий, что виден в каждой точке нашего бескрайнего моря.

Первым делом я проник на площадку первого этажа. Благо, деревянная дверь была совсем даже не заперта. Говоря точнее, замка на двери не было, а вместо него в металлическую дугу была воткнута простая обструганная палочка. Ну а если замка нет, значит, люди доверяют мне войти в эту дверь. Что я и сделал.

В углу на деревянном настиле стояла сколоченная из досок будка. На ней-то и висел огромный замочище. Рядом с ней лежало несколько (наверно, пустых и огромных – с мой рост) баллонов, на каждом из которых красными аккуратными буквами было написано: «Газ ацетилен. Руками не трогать! Пожароопасно!». Надпись была пугающая, и я не притронулся к этим жутковатым баллонам. Долбанет еще, в самом деле… Да и потом, не внизу же, не здесь, вспыхивает маячный огонь. Надо забираться наверх. Все интересные дела там.

Путь к маячной вершине пролегал через четыре высоченные лестницы (как я узнал потом, каждая высотой по пять метров), после лестницы шла площадка. Переходишь площадку – опять лестница. Вниз и по сторонам старался не глядеть: после третьей лестницы глянул вбок – и захотелось быстро-быстро вернуться назад. Кусты и деревья оказались где-то внизу, и еще бросился в глаза край обрыва и уходящее вниз пространство…

Но я же готовился поступать в Суворовское училище. Мне нельзя было малодушничать.

Я постоял с закрытыми глазами на третьей площадке и крепко взялся за поручень последней лестницы…

В конце ее, перед самым окончанием подъема, дорогу преградил закрытый люк.

Вдруг и на нем висит какой-нибудь замок? Попытался приподнять его руками, но сил не хватило, и я навалился спиной. Тяжелая крышка поднялась, повернулась на шарнирах и отвалилась набок. Путь к таинственному маячному свету был открыт!

Какое-то время я сидел на последней площадке и боялся открыть глаза.

Первое, что я увидел, когда со страхом приподнял веки, – это бесконечное синее пространство распахнувшегося моря. То, что оно совсем близко, маленько меня успокоило. На море стоял штиль, и далеко от берега плыл в нем маленький кит – белуха. Он поднимался к поверхности из морских глубин, глотал порцию воздуха, и опять уходил в придонные места, чтобы гоняться за любимым своим лакомством – селедкой. Отсюда, с большой высоты, странно было видеть, что силуэт белухи, уходящей вглубь, не пропадает сразу, а, ломающийся и тающий в толще воды, виден еще долго.

Но надо было осваиваться на этой жутковатой высоте. Я стал оглядываться.

Сначала нашел глазами маму и сестру Лиду. Вон они, далеко от меня, между морем и краем холма, на серо-золотистой площадке скошенной пожни. Уже поднялись от дремы, ходят по травяной стерне и что-то там делают. Мама, скорее всего, меня поругивает, спрашивает Лиду, куда же я пропал. Да ладно уж, скоро я прибегу, совсем скоро.

Передо мной на толстом красном металлическом постаменте высится огромная прозрачная бочка, вероятно, сделанная из толстого стекла. Вот это и есть объект давнего-давнего моего интереса. Что же это за штуковина такая? Что в ней спрятано такое, что светит на все море? Как же устроена эта чудесная вещь?

Очень не хотелось мне подниматься на ноги. Страшно было сделать любое движение на такой высоте. Тем более явно ощущалось, что маячное это строение – не такая уж и надежная штука: всем телом я чувствовал, что вершина маяка покачивается на ветру. Да и перила, опоясывающие верхнюю площадку, казались мне хлипкими, совершенно ненадежными. Казалось мне: обопрись на них – и полетишь вниз вместе с дощечками и столбиками, из которых они сварганены.

Но подниматься надо было, и я поднялся. И вцепился руками в стеклянную бочку.

Прямо передо мной оказалось чрево этой стеклянной громадины. Показалось мне, что в нем, этом чреве, расположено множество линз, линзочек, стеклянных уголков, других искусно сделанных прозрачных предметов. А посреди них, в самой сердцевине стеклянно-хрустальных чудес, бьется яркое крохотное сердечко: там время от времени вспыхивает тонкий, слегка удлиненный огонек. Огонек этот отражается во всех изгибах цветного хрусталя, во всех линзах и линзочках, и яркое пламя дивных огней заполняет все пространство стеклянной бочки.

Ничего подобного я никогда не видел. Это огненное волшебство было настоящим чудом!

И уж выше всяких моих сил было жгучее стремление заглянуть туда, вовнутрь, проникнуть в сказочный хрустальный мир, заполненный волшебным светом.

Все сущее на земле имеет к себе какой-нибудь доступ. Маяк – не исключение. Дверца, ведущая к таинственному огоньку, нашлась скоро. Сбоку, на стеклянной бочке, обнаружил я стальной крючок. Откинул его вверх – дверца и открылась.

Там, в глубине, посередке бочки, что-то слегка регулярно хлопало. Да это и есть тот самый огонек! Только не огромный, во всю ширину стеклянных чудес, а совсем маленький, как пламя свечки.

Он трепыхался во чреве стеклянного изобилия, его окружавшего, словно крохотное сердечко в чьем-то большом теле. «Как же он светит на все море?» – подумалось мне. В своем далеком детстве я совсем не знал законов физики, так разительно меняющих мир.

Не знал я и того, что мне ни в коем случае нельзя было открывать ту стеклянную дверцу. В ту же самую секунду дунул порыв ветра, и огонек вдруг погас.

Я не знал, что мне делать. Несколько раз распахнул и опять закрыл дверцу – результата не было, огонь не горел.

Вот тогда я и понял, что совершил воинское преступление. Хорошо мне было известно, что маяк служит для ориентации кораблей в море. Нет маяка – и корабли, как слепые котята, могут сойти с курса, заблудиться, потеряться и не выполнить боевую задачу.

А еще хуже, если, потерявшись в штормах и туманах, в отсутствие видимости они начнут ударяться друг о друга… Тут и до гибели людей недалеко.

Мысли у меня были прескверные. Вот уж натворил, так натворил!

Дома не удержался и задал отцу вопрос: что сделают с человеком, если он погасит маяк? Все же отец служил на флоте и много чего повидал.

Он ответил коротко и определенно: если на войне, то расстреляют. Потом он оторвался от газеты и уставился на меня подозрительно:

– А зачем это тебе, Паша?

– Да так, чтобы знать. Мало ли какие придурки бывают.

Вот тебе и перспектива. Ну, до расстрела, может, и не дойдет, все же не военное время, но в детскую колонию отправят, точно. Нашего брата хулигана этим пугали постоянно.

Ареста и отправки в колонию ждал два дня.

Картина мерещилась ужасная: ведут меня по всей деревенской улице промеж толпящихся односельчан два милиционера. Оба со здоровенными наганами наперевес, а люди говорят мне горькую правду:

– Эх, Паша, Паша, ты с виду парень неплохой. И поспеваешь в школе хорошо, и в клубе песни поешь славно, а на самом деле такой ты бандюган оказался! Это ж надо: весь Северный флот подвел. Вот теперь в колонии-то посиди лет двадцать. Может, там ума тебе добавят.

Мысли мои были печальны.

Через два дня к нам в дом явился уважаемый в деревне человек, Тюков Ким Иванович, начальник всего маячного хозяйства, и сел передо мной на лавку. Откуда он узнал, что это именно я натворил столько бед, до сих пор не могу себе представить. Отец и мать почему-то оказались в тот момент не на работе, а тоже дома. Теперь-то я понимаю, что они сговорились, а тогда все было как назло.

Ким Иванович какое-то время сидел молча и сердито сопел. Я думал: «Сейчас как даст по затылку!»

Лучше было бы, если бы и дал. Но он сидел, молчал и только медленно переваливался с боку на бок.

– Ну что, Павел, будешь еще так делать? – спросил он наконец тихим, но очень твердым голосом.

И тут меня прорвало. Сказались дни реальных переживаний: я ведь совсем не хотел вредить ни маячной службе, ни военным кораблям. Я был обычным деревенским шалопаем, сующим свой нос куда не следует. Я зашелся в слезах и завыл совершенно искренне и честно.

Не знаю, почему простил меня хороший человек, Ким Иванович? Может, потому, что понял меня, любопытного мальчишку, и догадался, что я никогда больше не принесу вреда его хозяйству.

Доверие его я оправдал. Мы поддерживали добрые отношения с его сыном, Сашкой Тюковым, моим одноклассником.

Как далеко теперь все это – и фосфорный шорох воды, и темные силуэты холмов, и доброе лицо отца, освещенное блеклым светлячком вечной папиросы, и эти мерцающие огоньки маяков – путеводных звездочек, плывущих в море кораблей.

Все это – картинки моего уплывающего за далекий горизонт детства.

И вот однажды напротив нашей деревни бросил якорь военный корабль.

Стояло лето, не помню, какого года, мне было тогда десять или одиннадцать лет, и я был вполне сформировавшимся молодым человеком, способным на дерзкие поступки.

По какой-то мальчишеской надобности я вышел в тот день на морской берег и увидел чудо.

В солнечной дорожке, длинным-предлинным треугольником разбросанной в колыхании мелких синих волн, на дальнем ее конце, я увидел очертания боевого корабля.

Какая картина может быть милее и желаннее для любого мальчика, чем вид корабельных надстроек военного судна? Эти строгие и точные линии хищного морского охотника, эти пушки и пулеметы, эти рубки и флаги!

Корабль стоял совсем недалеко, может быть, в километре от берега, торжественный и надменный, и блики солнечной дорожки, казалось мне, плясали по его неотразимым серо-голубым формам.

Не знаю, какая сила толкнула меня на этот шаг, но я подошел к заплестку, где стоял слегка затянутый носом на песок и лениво булькался кормой в мелкой волне карбасок соседа – Николая Семеновича. Добрейший сосед никогда не бранил меня за то, что я пользовался его карбаском, потому что всегда возвращал его на место. А еще потакал мне сосед за то, что я каждый день, увидев его около дома, кричал на всю деревню:

– Здравствуй-ко, дядя Коля!

А жене его кричал:

– Здравствуй-ко, тетушка Афия!

Они шутейно кланялись мне и отвечали:

– Здравствуй-ко, Павлушко!

И радостны были мне эти незатейливые соседские величания.

Я поднял с берега якорь-кошку, смотал цепь и аккуратно уложил их в нос карбаса. Затем веслом оттолкнулся от берега, закрепил кочетья и на веслах пошел к кораблю.

Плыл я долго. Карбас шел медленно, так как слабых моих силенок не хватало для упругих гребков. И, похоже, на корабле мою лодку никто не заметил. Я часто оглядывался, чтобы плыть точно.

И вот передо мной свинцово-стальная громада. Я сложил весла и уцепился за толстый канат, висящий вдоль борта.

– Эй, на судне, – крикнул я громко.

Сверху на меня никто не смотрел.

– Эй-е-ей! – прокричал погромче.

Ответа не было. На меня не обращали внимания. Пустой какой-то корабль. Тогда я поднял со дна карбаса плицу, которой вычерпывают воду, и стал стучать ею о железный борт.

Через некоторое время наверху показалось заспанное, молодое, веснушчатое лицо. В безкозырке.

– Ты кто? – спросило меня лицо вполне серьезно.

Я замялся. Что тут скажешь?

– Да я вот из деревни, – ответил я.

Тот, в бескозырке, замахал руками и прошептал:

– Дуй обратно в свою деревню. А то мне влетит сейчас из-за тебя. Как же это я тебя проморгал-то?

Не ждал я такого приема. Я ведь с дружбой, с миром.

Я понял, что этот краснофлотец меня сейчас точно прогонит, потому что он часовой, а меня вместе с карбасом он прозевал и хочет скрыть следы своего разгильдяйского отношения к боевой службе.

– Давай-давай, отчаливай, – стал вполголоса стращать меня матрос. – А то сейчас багром оттолкну. Разъездились тут. Это тебе, парень, военный корабль, а не пассажирское корыто.

Мне терять было нечего. Плыть домой не солоно хлебавши не хотелось.

– Вот что, – сказал я громко и твердо, – давай мне командира, с ним и буду разговаривать. А с тобой только время теряю.

Матрос прямо захлебнулся от возмущения.

– Чего ты орешь? – зашептал он сипло. – Сейчас я тебе дам командира, такого командира я тебе сейчас дам! Отчаливай немедленно!

Он стал зыркать по сторонам, ища какой-нибудь тяжелый предмет на палубе.

– Я сейчас ведро на твою башку сброшу, – пообещал он свирепо.

Вдруг послышалось на палубе какое-то шебуршание, а потом голос:

– Коробыцын, что там у тебя?

– Из деревни какой-то дурак приплыл на лодке. Я его гоню, а он не отчаливает. Может, в него ведро швырнуть, а, товарищ старший лейтенант?

– Ну и где этот дурак? – спросил голос. И тут же показалась вторая голова в морской офицерской фуражке. Вполне симпатичная голова.

– Ты чего тут делаешь, мальчик? – поинтересовался старший лейтенант.

– Военный корабль хочу посмотреть. Вот и пришел к вам.

– А на флоте служить хочешь?

– Хочу, – твердо ответил я. Честное слово, я совсем не врал.

– Ну, тогда подожди, сейчас тебя поднимем, – заулыбался офицер и приказал мне:

– Сдвинься по ходу вдоль борта на пять метров.

Не понял я, для чего это, но команду выполнил, протащил карбас вперед, держась за канат. Там меня уже ждал Коробицын, который спустил мне веревочную лестницу с деревянными ступеньками. Старший лейтенант дал команду:

– Закрепи лодку и поднимайся.

Ну, насчет лодки я и без него знал. Крепко привязал конец к канату и полез наверх. Неустойчивая лестница качалась, и я маленько струхнул: все же борт довольно высокий. На самом верху Коробицын и офицер подхватили меня за шиворот, и в их сильных руках я перелетел через край борта и оказался на палубе.

Старший лейтенант приказал мне стоять на месте, поправил повязку дежурного и пошел на доклад к начальству.

А Коробицын у меня спросил:

– У вас все в деревне такие придурки? Надрать бы тебе сейчас задницу.

Я не стал огрызаться. Я понимал, что матрос, в общем-то, прав. Да и вообще, следует себя культурно вести на чужой территории.

Старший лейтенант вернулся не один. С ним пришел какой-то важный офицер. К тому времени отец уже научил меня различать погоны, и я понял: передо мной капитан третьего ранга.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Я ответил. Потом старший поинтересовался:

– Ну что, правда хочешь служить на флоте?

– Так точно, товарищ капитан третьего ранга.

Ответ мой, вероятно, ошеломил офицера. Он заулыбался, посмотрел на старшего лейтенанта.

– Да, парень уже к службе готов. Даже звания знает. Давай, Михалыч, показывай матросу корабль.

И старший лейтенант повел меня в долгий поход по палубе, по отсекам, каютам и кубрикам боевого корабля. Впервые в жизни я потрогал руками холодную и волнующую сталь корабельных пушек, пулеметов, снарядов, в первый раз так близко соприкоснулся с людьми, которые несут реальную военно-морскую службу.

Везде на пути стояли матросы, все они улыбались, тормошили меня, о чем-то спрашивали. Честно говоря, от множества впечатлений, от обилия увиденного я, деревенский мальчишка, сильно волновался.

Потом меня отвели на камбуз – так называлась корабельная кухня, и розовощекий белобрысый повар накормил меня соленой селедкой, макаронами по-флотски и напоил чаем.

Чего-чего, а селедку я едал изрядно, но вот макароны, фаршированные мясом, произвели на меня такое впечатление, что я до сих пор обожаю это блюдо. Чай тоже оказался необычайно вкусным.

Затем я попал в большое помещение, где был посажен за огромный стол. Помещение, как мне сказали, называлось кают-компанией.

Оно вмиг оказалось набитым целой толпой матросов. Многие уселись за стол, многие стояли вокруг. Все смотрели на меня, вытаращив глаза, и от этого я нервничал. Соскучились, наверно, по гражданскому населению.

Посыпались вопросы: кто я, откуда, как меня зовут, сколько человек в семье, кто родители, как я учусь?

Ну, на этот вопрос отвечать было приятно. Третий класс я окончил даже без четверок, на одни пятерки.

Много вопросов было о нашей деревне: сколько людей и ней живет, сколько домов, чем занимается население, богатый ли у нас колхоз?

Но больше всего вопросов было о наших девушках: сколько их, какие они, как выглядят, есть ли длинноногие?

– А рыжие имеются? – громко интересовался матрос с одной лычкой на погоне.

– Была одна, да в город уехала учиться, – сказал я с сожалением.

– Эх, жалко, а то я бы с тобой вместе на берег поехал.

– Я тебе поеду, размечтался тут, – возразил матрос с двумя лычками, видно, его командир.

– А грудастые девушки есть в наличии? Это был вопрос маленького, худенького и лысоватого матросика, у которого совсем не было лычек.

Честно говоря, я мало тогда что понимал в женской красоте и крепко путался в ответах на такие вопросы, но грудастую от негрудастой отличить уже мог.

– Клавка есть Федотова, груди уже огромные! – восхищенно сказал я.

Лысоватый вытаращил глаза, запричмокивал.

– А какие у нее груди? Размер какой? Покажи, а, Паша!

Я выставил вперед треугольниками локти:

– Во такие!

Матросик вытянул и без того длинноватое лицо и прошептал:

– То, что надо. А рост у нее какой?

Мне не с чем было сравнить рост Клавки, и я попросил:

– А ты встань, и я скажу.

Худенький матросик под общие смешки поднялся.

Рост у него был невелик.

– Ты ей примерно до носа будешь.

Под общий хохот матрос схватился за сердце и воскликнул:

– Клава Федотова – это мой идеал! Это любовь на всю жизнь. Ребята, дайте бумагу, я буду писать ей письмо.

Он и впрямь двинулся к выходу.

А потом я набрался храбрости и тоже задал вопрос, который очень хотел задать.

– Я бы тоже хотел на флоте служить. Как к вам на службу попасть? – спросил я и крепко смутился. – К вам, наверно, только «отличников» берут.

Кто-то захихикал, но матрос с тремя лычками шикнул на него и, сделав серьезное лицо, сказал мне и всем:

– А как ты думал, Павел? Конечно, на флот призывают только «отличников», причем круглых. Здесь, к примеру, одни «отличники» сидят. Круглые.

Кают-компания грохнула и зашлась в безудержном смехе. Я понял: матросы шутят. Наверно, среди них есть и те, кто имел по одной-две четверки в школе.

Но моего отношения к советскому флоту и, конкретно, к эскадренному кораблю «Стремительный» это совсем не испортило.

Я понимал: шутки шутками, а боевую технику в самом деле могут обслуживать только очень грамотные люди.

Тот, с тремя лычками, мне так и сказал:

– Ты, Павел, учись на пятерки, и тогда тебя возьмут.

Потом началось самое волнующее и приятное. Кто-то спросил:

– Ну, какое желание у тебя есть?

Эх, в самую точку попал! Самым страстным, настоящим желанием моим, как и всей деревенской детворы, было носить военно-морскую форму. Я давно уже износил, истрепал, а потом и потерял бескозырку моего отца, служившего на Северном флоте. Теперь ничего не осталось.

Но как спросить? Вообще, просить что-нибудь у чужих у нас в деревне было не принято. Но и упускать такую возможность было бы глупо.

Я отважился.

– Бескозырку бы мне поносить…

Корабельная команда вытаращила глаза, и кто-то звонким голосом крикнул:

– Правильная постановка вопроса! Парня надо одеть в форму советского матроса! Где у нас каптенармус, где Клычко?

Все загалдели: «Где Клычко? Где Клычко? Давай сюда Клычко».

Кто-то за ним побежал, и вскоре появился старший матрос Клычко – крепкий парень в ладно сидевшей форменке, со спокойными и нахальными глазами.

(Уже потом, будучи взрослым, я узнал, что все военные, связанные с имуществом, имеют такие спокойные и нахальные глаза. Мимо таких муха бесплатно не пролетит.)

– Ну, чего тут галдите? – с сонным выражением лица спросил каптенармус.

– Парня одеть надо, видишь, гость у нас, – сказал матрос с тремя лычками.

Клычко глянул на меня оторопелым сонным взглядом здоровенного кобеля, которого ненароком разбудила неосторожно пискнувшая мышь.

– Вы чего, обалдели! У нас же размера на него нет! Он же маленький. Да и лишнего нет, все учтено.

Команда засвистела на него, заулюлюкала:

– Не позорь корабль перед населением. Перестань кочевряжиться, все найдешь, если захочешь.

Да и офицер его попросил:

– Найди чего-нибудь. Надо бы одеть молодца.

Клычко скуксил свирепую физиономию, развел руками, для порядка покрутил пальцем у виска, глядя на команду, и определил всю ситуацию следующим образом:

– Дети вы малые, а не доблестные краснофлотцы, едри вашу мамку!

И вышел.

На него никто не обиделся, и кто-то сказал с нескрываемым к нему уважением:

– Найдет. Если Клычко сказал, значит, найдет.

Я, правда, понял, что Клычко выразил совсем обратное, но, видимо, матросы лучше понимали друг друга.

И впрямь, совсем немного прошло времени, как дверь кают-компании открылась, и в ней появились сначала руки со стопкой глаженой военно-морской одежды, а затем вполне уже проснувшееся озабоченное лицо старшего матроса Клычко. Он обратился к офицеру:

– Вот, собрал кое-что из неучтенки, товарищ капитан третьего ранга. Конечно, ничего не подойдет, но…

Все заулыбались, сказали слова, приятные Клычко, и меня стали одевать.

Конечно, мне ничего не подошло. Тельняшка была до колен, фланелевка свисала с плеч, брюки надо было застегивать где-то в районе груди, а бескозырка крутилась на голове словно карусель. От всего этого пахло нафталином и чем-то казенно-мужским, и у меня от новых ощущений и от огромного счастья кружилась голова. Будоражило кровь само необычайно яркое и свежее понимание, что я примеряю военно-морскую форму.

Вокруг меня крутились матросы. Они то ставили меня на табуретку, то снимали с нее. С нитками и иголками они что-то загибали, подшивали, зауживали, отрезали, при этом все сильно были возбуждены, волновались и все время друг другу что-то кричали. Я почти оглох и от волнения, от переизбытка новых ощущений совершенно обалдел. Что матросы сделали с бескозыркой, я не знаю, но она мне стала вдруг подходить после многократного примерочного нахлобучивания и стаскивания с головы.

Потом кто-то крикнул:

– Ну, как будто все!

И все вдруг отпрыгнули от меня и стали разглядывать. Глаза у всех растопыренные, все цокают языками, головами крутят, то набок наклонят, то назад.

– Вроде ничего, – оценил кто-то.

– Не-е, не пойдет, – махнул рукой парень с тремя лычками. – Значков не хватает. Какой хороший матрос без значков домой явится? Если их нет – значит плохо служил.

Народ его поддержал, и несколько человек куда-то убежали. Вскоре вернулись с невесть где собранными значками.

И вот два матроса прикручивают и прикалывают мне значки: один на правой стороне груди, другой – на левой. Штуки по четыре с каждой стороны. Я искоса глядел на них и чуть не терял сознание от великой удачи. Ведь каждый значок в деревне – это целое состояние. Любой можно поменять на самую лучшую рогатку, на железный обруч с крючком из проволоки, чтобы гонять с криком по деревне, или на самолучший пугач. Да мало ли что еще может украсить боевое времяпровождение деревенского гопника!

Удача просто обрушилась на меня с неба и крепко придавила.

– Вот теперь все, – подытожил матрос с тремя лычками. – Ребята, несите зеркало.

Когда зеркало принесли, я совершенно себя не узнал. На меня таращился худенький маленький матросик и шмыгал веснушчатым носом. Форма сидела на нем балохонисто и несуразно. Руки он держал по швам. Зато грудь была украшена разноцветными блестками военно-морских заслуг.

– Тебя надо научить честь отдавать, – сказали мне матросы. – Это первое дело для любого военного.

Этому я быстро научился.

– Руку, руку не сгибай, подбородок повыше, – подсказывали мне.

– Так точно! Никак нет! – восклицал я и вскидывал к виску руку.

Это были минуты моего счастья.

Потом меня, одетого в форму военного моряка, усадили пить компот.

Пришло время прощаться.

Уже за компотом меня спросили:

– А чего ты, Паша, больше всего любишь?

Тут особо думать было нечего:

– Я люблю на удочку рыбачить и ходить в кино, – обозначил я свои любимые дела.

– А кино ведь денег стоит. Деньги-то есть на кино? – поинтересовался матрос, сидящий напротив.

Он попал в самую точку. Это была у меня бедовая проблема. В семье у нас пятеро детей. Всех надо одевать, кормить, учить. Денег у родителей все время не хватало…

А кино я любил. Столько в нем было всего, чего не было и не могло быть в нашей деревне! Интересные, захватывающие истории, сильные мужчины, красивые женщины. Другая жизнь…

Особенно нравились фильмы про войну – Гражданскую, потом с немцами. Мы с ребятами в своих играх повторяли подвиги наших солдат – устраивали битвы, ходили в атаку, ложились на пулеметы… Кино было окошком в другой, яркий, необычный, мир. Я очень любил кино. Но денег на сеансы не было. Что оставалось делать? Некоторые ребята за какое-то время до сеанса под разными предлогами проникали в зал, прятались под скамейки. Когда начиналось кино, гас свет, они вылезали и сидели, как ни в чем не бывало, среди взрослых. Те всегда помалкивали, не выдавали безбилетников. Но киномеханик (она же и кассир) Нина Владимировна скоро раскусила аферистов и перед каждым сеансом стала с позором выгонять нас, деревенскую шпану, из-под лавок.

Мне приглянулся другой вариант, которым я частенько пользовался. В противоположном углу от экрана стояла печка-голландка. Передней своей частью она согревала зал, а тыльная сторона находилась вне зала – в коридоре, откуда она и топилась.

Стенка печки и угол коридора образовывали закуток, в который можно было спрятаться и вскарабкаться на саму печку, то есть оказаться в зале.

На печке обычно устраивалось по два-три человека. И хотя зимой, когда печку сильно топили, наверху стояла жуткая жара, все равно сам просмотр фильма был дороже всего. Сидишь – перед тобой раскручивается какая-то история. А под тобой – зрители: деревенские мужики да женщины.

Нина Владимировна, конечно, знала о наших проделках и пыталась прекратить их. Как коршун подлетала она к печке с тыльной стороны и кричала нам наверх:

– А ну слезай, хулиганье! Сейчас председателя сельсовета вызову!

На печку самой ей было не залезть. Мы знали, что председатель, Степан Матвеевич, – человек солидный и такой ерундой заниматься не будет. Поэтому мы и не боялись. Как тетеревята прячутся от хищной птицы в кроне дерева, так и мы прижимались друг к дружке и сидели на печке тихо-тихо.

Об этих проблемах я и рассказал экипажу эсминца. Матросы задумались. Потом один сказал:

– Надо писать письмо Нине Владимировне.

Быстро нашли бумагу, авторучку, выбрали у кого самый лучший почерк и стали пишущему вразнобой диктовать. После множества дополнений и исправлений текст письма получился следующий:

«Уважаемая Нина Владимировна!

Экипаж эскадронного миноносца «Стремительный» обращается к Вам с нижеследующей просьбой.

Мы имели большое счастье познакомиться с жителем деревни Лопшеньга Павлом Поздеевым и при этом выяснили, что это лучший пионер деревни, «отличник» боевой и политической подготовки. Учась в школе, Павел участвует в тимуровском движении, хорошо владеет рыбацкой лодкой, по характеру обязателен и чрезвычайно общителен, тянется к знаниям. Это настоящий гражданин Союза Советских Социалистических Республик. Награжден многими знаками отличия Военно-морского флота.

Павел Поздеев, будучи патриотом любимой социалистической Родины, выражает желание в дальнейшем проходить службу в Военно-морских силах СССР. Вы, Нина Владимировна, конечно, знаете, что в ВМФ проходят службу только лучшие сыны советского народа. Павел Поздеев безо всякого на то сомнения тоже может стать таким же. Однако, для этого ему необходимо повысить свой морально-политический уровень, чтобы достойно представлять деревню Лопшеньгу на полях военно-морских сражений.

Зная Вас, уважаемая Нина Владимировна, как горячую патриотку нашей страны и проверенную сторонницу советской власти, убедительно просим Вас принять участие в формировании будущего защитника Родины, пионера-тимуровца Павла Григорьевича Поздеева. Ведь, как утверждают нам классики марксизма-ленинизма, задача воспитания бойца нашей родной партии является самой боевой задачей из всех, которые стоят.

С этой целью просим Вас беспрепятственно и бесплатно пропускать вышеозначенного пионера на все сеансы кино.

Выражаем твердую уверенность, что с этой поставленной задачей Вы, дорогая Нина Владимировна, справитесь надежно и успешно, как это Вы делаете всегда в Вашей нелегкой, но достойной и славной трудовой биографии и в Вашей так нужной советским людям работе. Как сказал товарищ Ленин, именно кино формирует достойные кадры. Будем же следовать его большевистским заветам!

С искренним уважением, экипаж гвардейского орденоносного эскадренного миноносца «Стремительный».

В составлении письма участвовали даже офицеры. Хохот при этом стоял такой, что вахтенный матрос Коробицын несколько раз протискивался в кают-компанию, но его безжалостно выгоняли обратно на дежурство.

– Но мы же не гвардейские и не орденоносцы, – сомневался кто-то.

Но матрос с тремя лычками настоял:

– Так будет солиднее.

Меня провожали до самого борта, у которого качался мой карбас.

Конверт с письмом я бережно уложил в широкий брючный карман. Перед самой моей посадкой прибежал лысенький морячок небольшого роста и протянул еще один конверт.

– Передай его Клаве Федотовой, – попросил он. – Только обязательно передай.

Я обещал.

Не зная, как надо прощаться с военными моряками, я очень смущался. Но меня похлопали по плечам, потрепали шевелюру и весело сказали:

– Прощай, брат. Спасибо, что приехал.

Уже отплыв от корабля метров на пятьдесят, я встал с «банки» и помахал рукой. Мне тоже помахали.

Я был счастлив.

А по берегу нервно расхаживала моя мама со старшей сестрой Лидой.

Конечно, в другой раз мне бы крепко перепало от той и другой. Мама, точно, стукнула бы чем-нибудь пару раз по заднице. Ведь меня не было столько времени, и я болтался где-то в море один.

Но тут на берег навстречу им из лодки вышел бравый морячок, весь в наградах и в бескозырке. Прижал руку к виску и весело крикнул:

– Есть! Так точно! Никак нет!

Это было что-то!

Мама моя стояла с расширенными глазами и всплескивала руками, а сестра Лида сказала:

– Змееватик.

Она всегда называла меня так в минуты гнева или восторга.

Я поставил на якорь карбасок и, звеня значками, вместе с мамой и сестрой пошел к дому.

Стоял теплый и ясный вечер светлого северного лета, и мне казалось, что сквозь этот прозрачный воздух меня с удивлением разглядывает вся деревня: что за моряк такой выискался?

На крыльце сидел отец, только что пришедший с работы, и курил любимые папиросы «Красная звезда». Он увидел меня, и папироса чуть не выпала у него изо рта, чудом зацепившись за краешек губ.

Вероятно, он, старый военмор, отслуживший всю войну на Северном флоте, в жизни не видел стольких значков на морской форме. Отец встал, вытянул руки по швам и, улыбаясь, доложил:

– Товарищ адмирал, за время Вашего отсутствия в нашем доме ничего плохого не случилось. – Потом добавил: – Хорошего – тоже.

Вся семья слушала мой рассказ о корабле, о пушках, о военных моряках, о компоте. А отец по этому поводу выпил две рюмки водки, и когда мама унесла бутылку и куда-то спрятала, он сходил на поветь и пришел оттуда с кружкой браги. На повети стоял деревянный ушат с недавно поставленным на брожение суслом, и хотя оно до конца не выбродило, отец бражку выпил с удовольствием.

Потом мы долго с ним сидели на крылечке, и отец с мокрыми глазами рассказывал о войне, о походах, о морских боях, о своих товарищах. Он впервые разговаривал со мной как со взрослым, как с равным.

Наутро я прямо в форме пошел искать Клавку Федотову. Нашел ее на речке, где та полоскала белье. Протянул ей конверт, на котором было написано: «Клаве Федотовой от матроса Николая Кислицына».

Клава вытерла руки о подол, недоверчиво взяла конверт и, вытаращив на меня свои голубые глазки со светлыми ресницами, спросила с зарождающимся интересом:

– Кто эт такой, Николай Кислицын? Что эт за чувырла такая?

– Сама ты чувырла, Клавка! Кислицын – это лучший матрос на боевом корабле.

– Наверно, лучший болтун. Такой же, как ты. Ишь, вырядился, – ехидно ухмыльнулась Клавка. – Прямо «варяг» какой-то.

Обиделся я на Клавку за Кислицына и за себя и ушел в деревню.

Странно, но Клава нашла меня уже часа через два на краю деревни, около рыбзавода. Она пришла одетая в нарядное платье. Глаза ее горели глубоким голубым светом.

Она взяла меня за руку, отвела в сторонку, усадила на бревнышко и, глядя мне в глаза, стала расспрашивать:

– Какой он, этот моряк? Как он выглядит? Женат ли он? Пользуется ли уважением в коллективе?

Голос у Клавки был при этом тревожный и ласковый одновременно. Видно, письмо замечательного матроса Кислицына взволновало ее девичью душу. Высокая грудь ее от дыхания поднималась еще выше.

Не знаю почему, но я стал Клавке бессовестно врать.

Я преподнес этого маленького лысоватого худенького матросика статным красавцем с густой шевелюрой.

Вероятно, непроизвольно я желал Клавке большого женского счастья.

– А какой у него рост? – с волнением в голосе поинтересовалась она.

– А ты встань, и я сравню.

Клава поднялась, задрала подбородок.

– Ты ему примерно до носа будешь, – успокоил я ее.

– Это нормально, – Клава махнула рукой и опять села.

Она какое-то время молчала, глядела на воду, потом сказала будто бы самой себе:

– Он такой красивый, Николай Кислицын, а я такая деревенская… Наверно, я ему не понравлюсь.

Такой подход меня возмутил. Федотова была настоящей красавицей, мне самому она нравилась, и я сказал вполне честно:

– Клава, ты очень красивая, правда, очень. – И совсем обнаглев, я шарахнул: – И сам бы на тебе женился, когда подрасту.

Клава вскочила, звонко засмеялась, наклонилась и погладила легкой своей ладонью меня по щеке.

– А ты ничего, матросик, славненький. Только маленький совсем, а мне замуж надо, понимаешь?

Она отвернулась и пошла по морскому берегу босиком, в новом нарядном платье. От меня. К матросу Николаю Кислицыну.

Наверно, они потом долго переписывались, верещали друг дружке всякие телячьи нежности, сю-сю там, ма-сю.

После службы Николай и в самом деле приехал к нам в деревню. Приехал за своей невестой, Клавдией Федотовой.

Они долго гуляли по морскому берегу, по полям и все время звонко над чем-то хохотали. Им было хорошо вдвоем.

Из маревой дали засыпающего моря кричали им протяжные песни полусонные чайки, качающиеся на серо-бирюзовых, гладко-покатых волнах.

И худенькая фигурка Николая Кислицына все касалась и касалась плотного поморского тела Клавдии Федотовой.

А потом они уехали. Наверно, из них получилась прекрасная пара.

Больше Клавку я никогда не видел. Есть такое свойство в природе: женщины покидают свой дом, уходят за своим избранником и никогда больше не возвращаются к родному порогу. Такова суть женщины. Мужчины так не могут. Мужчине всегда нужно умереть там, где он родился.

А в тот день вечером был сеанс фильма про Фантомаса.

Я подошел к киномеханику Нине Владимировне и отдал ей письмо от экипажа эскадренного миноносца «Стремительный».

Она долго его читала и почему-то все время посматривала на меня с большим удивлением, как на странную вещь, неожиданно перед ней появившуюся. Кончив читать, она на меня уставилась, сделала глотательное движение и смогла только сказать:

– Ну-ну, проходи, тимуровец.

Никогда я не получал такого удовольствия от кино, как в тот раз. Но надо сказать и горькую правду: этот праздник продолжался недолго.

Уже в следующий раз Нина Владимировна, как ни в чем не бывало, потребовала от меня денежки за билет, и опять пришлось мне лезть на печку. А письмо моряков сгинуло где-то в глубине билетной сумки Нины Владимировны. Может быть, лежит до сих пор там.

А значки с моей груди тоже быстро исчезли.

Какие-то на что-то обменял, другие кто-то попросил поносить и не вернул потом, какие-то просто потерял. Форма тоже быстро истрепалась.

Давно это было. Как давно!.. Но до сих пор в душе живет ощущение праздника, которое я испытал в тот летний солнечный день.

Я благодарен этому дню, благодарен военным морякам, согревшим, может быть, и мимоходом мою мальчишескую душу, благодарен Летнему берегу Белого моря, ласкавшему босые мои ноги.

Не знаю, зачем к нашему берегу приходил тот корабль. Может быть, для того, чтобы память о нем сохранилась на всю жизнь.

Топот звериных лап Глухарка слышала давно, но надеялась, что звери пройдут мимо. Так было уже не однажды. На этот раз избежать беды не удалось. Отодвинув длинной мордой хвойные ветки, Собака удивленно уставилась на нахохлившуюся птицу. Вздрагивающий черный нос ее со свистом втягивал воздух, отвисшие мокрые уши блестели коричневой вьющейся шерстью. Морда Собаки была слишком близко, и Глухарка не выдержала. Она с тяжелым треском сорвалась с гнезда и, разбрызгивая с крыльев влагу, полетела прочь. Глухарка хотела увести Собаку как можно дальше. Для этого она летела медленно над самой землей, время от времени складывая крылья и почти плюхаясь на землю. Вначале Собака, похоже, поверила в эту игру. Она стремительно мчалась за Глухаркой, делая рывки вперед и норовя схватить ее зубами, когда та припадала к земле. Потом ей это, видимо, надоело, и Собака, бросив бесполезную погоню, вернулась к гнезду Глухарка села на вершину сосны, тревожно и плачуще заквохтала. Она поняла, что гнездо погибло. Теперь яйца были совсем беззащитны.

Собака, стоя над ними, с любопытством рассматривала эти большие желто-коричневые шары. Подобных ей раньше есть не приходилось. От них дурманяще пахло крупной лесной птицей. Подстрелив такую, ее Хозяин всегда радовался. Собака была сыта, но она не могла бросить столь большого лакомства. Сунув морду в самую середину гнезда, она осторожно обхватила зубами яйцо и затем, немного запрокинув голову и слегка оскалившись, стиснула яйцо языком. Скорлупа треснула, и густая пьянящая жидкость залила всю пасть. Потом Собака точно так же подхватила второе яйцо и вновь запрокинула голову, но в этот момент услышала зов Хозяина. Так, с яйцом в пасти, размахивая в веселом галопе длинными ушами, она разом выбежала на дорогу, по которой шел Хозяин. Яйцо Собака положила перед ним, оскалив зубы и обнажив темные десны, к которым прилипли кусочки скорлупы. Хозяин, к ее удивлению, не разделил этой радости и вместо поощрения за принесенный шар, так пахнувший той самой большой птицей, сердито сказал:

– Глупая, мы этот выводок лучше осенью перестреляем. Куда он денется!

Потом он прицепил Собаку на поводок и перед тем как уходить раздраженно пнул лежащее на земле яйцо, отчего скорлупа разлетелась в разные стороны, а от желтка на черной весенней земле осталось красное пятно, похожее на кровоподтек.

Все это старая Глухарка видела с вершины сосны. Она сидела там, еще долго дрожа от страха, что Человек, самый опасный враг глухарей, и его Собака могут вернуться к ее гнезду. Мелкий частый холодный дождь все капал и капал с неба, проникал ей под перья. Глухарке было холодно, но она, съежившись и дрожа, все сидела на вершине дерева и смотрела в сторону, куда ушли ее враги.

Солнце тронуло острые верхушки растущего на дальних холмах леса, когда она вновь села на свое гнездо. После захода солнца Глухарка встала и быстро пошла к старому брусничнику. Там она недолго поклевала прошлогодние, но все еще хранящие сочность листья, подергала выбивающуюся из-под земли на южном склоне небольшого косогорья молодую зелень и вернулась к яйцам.

Ночью Глухарка почти не спала. Дрожь, вызванная появлением Собаки, уже прошла, но страх перед тем, что Собака теперь знает о ее гнезде и может вернуться, чтобы съесть остальные яйца, не покидал ее. Сквозь набегавшую иногда дрему Глухарка слышала скачущих где-то зайцев, шорох шагов лисиц и куниц, вышедших на охоту, треск сучьев, ломаемых медвежьими лапами и лосиными копытами. Глухарке было страшно. Когда шаги шуршали поблизости, она вытягивала шею и привставала над гнездом.

Перед восходом солнца она снова немного побродила по лесу и поклевала иглы молодых сосенок. Теперь ей опять надо было целый день без движения сидеть в гнезде под маленькой елкой, среди больших, шумящих на ветру деревьев, среди леса, растущего на краю Клюквенного болота, где когда-то родилась она сама.

Вставало солнце, наступал новый день конца весны. С болота доносился неуверенный звон – первые «тэкания» молодых самцов. Там пробовали свои силы петухи-первогодки. Среди них были и сыновья Глухарки. Старые самцы петь уже перестали. Они перебирались теперь в глушь, в еловые крепи, чтобы начать там линьку. Старания «годоваловиков» перебивали тетерева. Бросив свои токовища на мхах, они повсюду сидели на вершинах деревьев и, распушив белые с черными веерообразными отворотами хвосты и вытянув вперед шеи, тянули бесконечные воркующие песни, прерываемые громким чуфыканьем.

Прохладный утренний ветер шевелил ветви деревьев, по логам гомонили весенние ручьи, сквозь просветы в хвое видны были маленькие белые облака, бегущие по голубому небу Дождь кончился. Лесные птахи неумолчными трелями приветствовали подъем солнца.

Через три недели у Глухарки вывелось шестеро птенцов.

До конца первого летнего месяца Глухарка не решалась уводить свой выводок далеко от гнезда. В первые дни после появления на свет птенцы были совсем слабыми и бегали вокруг нее, спотыкаясь о мелкие коренья, увязая в негустых порослях молодой травы. Когда начинался дождь, птенцы дружно кидались к Матери и залезали ей под живот и крылья. Таким же образом они и спали. Главной проблемой была пища. Здесь, в лесной чащобе, недоставало основного корма глухаря – хороших ягодников и муравейников. Они в изобилии водились на Старых вырубках, но вести туда птенцов было еще рано. Поэтому Глухарка сначала обучила их ловить насекомых. Первой эту науку постигла Пеструха, любимая дочь Глухарки, самая смышленая и подвижная. (Мать назвала ее так за белые пятна по бокам у основания крыльев.) Она долго бегала за крупным жуком, долбила его слабеньким своим клювиком и наконец попала-таки между крыльев. В трапезе приняли участие все птенцы. Мать внимательно следила за действиями Пеструхи и тихо одобрительно квохтала. Вскоре весь выводок дружно ловил муравьев, клевал жучков и мух, выковыривал из мягкой земли личинок.

Когда птенцы окрепли настолько, что стали устраивать между собой дружеские потасовки, Глухарка повела их на Старые вырубки. По дороге случилось происшествие, которое послужило хорошим уроком для всех: произошла первая встреча выводка с хищником.

Ястреб-тетеревятник напал сзади. Глухарята, шедшие в это время за Матерью по пологому склону холма, не в меру расшалились и, несмотря на призывные квохтанья Глухарки, отстали от нее и разбрелись. Ястреб намеревался схватить птенца, шедшего позади всех, но, нападая с высоты, он задел ветви березы и промахнулся. Глухарята сразу разбежались в разные стороны и, затаившись в траве, смотрели, как их Мать бесстрашно схватилась с Ястребом. Тот не выдержал схватки и улетел прочь. В воздухе кружились его и Глухаркины перья. После этого птенцы весь путь послушно шли следом за Матерью.

На Старых вырубках еды было много. Глухарята всем выводком гонялись здесь за кузнечиками, клевали муравьев на их утоптанных дорожках-переходах, ловили червячков в старых трухлявых пнях, срывали соцветия ягод. Высокая трава вперемежку с жухлой прошлогодней растительностью, старыми бурыми листьями, густые ягодники надежно скрывали серо-коричневых молодых птиц. В июле в таких низменных солнечных местах начала поспевать морошка, и глухарята накинулись на новое лакомство. Потом поспела и черника. К концу месяца у четверых самцов выводка пробились на боках первые перья взрослого наряда, и они друг перед другом ужасно важничали и дрались по пустякам.

Вскоре Пеструха потеряла одного из своих братьев. Как к выводку подкралась Рысь, не заметила даже Мать. Пеструха вместе со всеми бродила среди длинных стеблей гоноболей, срывала крупные голубые ягоды, когда услышала какую-то возню, затем тревожное материнское квохтанье и шум ее крыльев. Вслед за нею на деревья поднялся и весь ее выводок. Уже сев на сук, Пеструха увидела прямо под собой страшную картину: Рысь терзала ее Брата. Пеструха прыгнула вниз и, хлопая слабыми крыльями над лесной кошкой, попыталась угрожающим свистом отпугнуть хищника, но Рысь подняла вдруг облепленную перьями пасть и в высоком прыжке хотела достать когтями и Пеструху. Та еле успела вернуться и снова села на дерево. Мать к тому времени отлетела далеко в сторону и теперь собирала выводок. Пеструха полетела к ней.

В последний летний месяц уже подросшие глухарята много времени проводили на брусничниках. Эта плотная вкусная ягода в изобилии водилась на чистых сосновых холмах, откуда хорошо просматривалось близлежащее пространство. Это помогало своевременно обнаруживать врагов. Иногда птицы находили на таких возвышенностях оголившийся песчаный грунт и подолгу купались в песке и пыли, набивая их под крылья и перья. Эти «ванны» спасали глухарят от мелких насекомых и паразитов, проникающих к самой коже. Однажды, в конце месяца, во время очередного такого купания выводок услышал первые резкие хлопки, гулко разносившиеся по всему лесу. Глухарка тревожно вытянула шею. В лесу опять появились Охотники.

Пеструха старалась во всем походить на Мать. Ей нравилось, что та все знает в лесу и все умеет. Она гордилась, что Мать может быстро найти пищу, вовремя предупредить об опасности, укрыть себя и выводок от дождя и ветра.

В то раннее утро Пеструха вместе со всеми бродила по травянистой просеке. На стеблях и листьях блестели мелкие капли росы. Птицы сбивали их, и позади, на травяном ковре, украшенном белым росистым покрывалом, оставались дорожки-следы. Пеструха, как и всегда, держалась поблизости от Матери и искоса наблюдала за ее действиями. Неожиданно Глухарка высоко подняла голову и остановилась. То же самое сделала и Пеструха.

Она увидела стоящего неподалеку и глядящего на них Зверя. Зверь был странный, длинная морда, отвисшие болтающиеся уши, покрытые волнистой коричневой шерстью, длинное поджарое туловище. Стоял Зверь тоже как-то нелепо: голова вытянута вперед и напряжена, одна лапа застыла в воздухе. «Так это же Собака», – со страхом поняла Пеструха. Именно такой ее описывала Мать. Тогда надо скорее улетать. Ведь Собака – верная служанка Человека и всегда ходит по лесу вместе с ним. Но Мать почему-то медлила. Наверно, она боялась подвергать выводок опасности и поднимать его, надеясь, что Собака не заметила их. Вслед за Пеструхой и Глухаркой Собаку увидели и другие глухарята и тоже остановились. Потом послышался вскрик, и Собака медленно сделала вперед один шаг, потом другой…

Мать заквохтала и, порывисто замахав крыльями, стала взлетать. Вслед за нею поднялись все.

– Старку бей, старку! – услышала Пеструха еще один крик.

Раздались выстрелы. Пеструха увидела, оглянувшись, как Мать и один из ее братьев – самый маленький из всех и меньше всех обросший черными перьями – упали на землю. Пеструха села на толстый сук высокой густой ели и смотрела оттуда, как Мать билась на земле и пыталась встать, но мешало перебитое крыло, попавшее ей под ноги.

Подняться Глухарке не удалось. К ней быстро подбежала Собака и схватила ее за голову…

Брат умер сразу и совсем не бился. Тут Пеструха впервые увидела Охотников, тех самых опасных и коварных врагов глухарей, о которых Мать подолгу рассказывала выводку Они вышли из-за кустов, огромные, двуногие, и подошли к убитым птицам.

Спрятав Мать и Брата в свои мешки, Охотники, довольные, возбужденные, переговаривались:

– Хорошо я ее срезал, а! – сказал один другому – Теперь их всех возьмем.

– Дай Бог не сглазить, – ответил тот.

После этого они долго и внимательно рассматривали близстоящие деревья, выискивали спрятавшихся там глухарят. Между стволов бегала Собака и, поднимая морду, тянула носом воздух.

Наконец раздался еще один выстрел, и на землю с негустой сосны упала Сестра Пеструхи.

Она в страхе выбрала дерево с редкой кроной и не смогла надежно на нем укрыться.

Испугавшись неожиданного и резкого выстрела, Пеструха и оставшиеся два ее брата сорвались с деревьев и полетели в разные стороны.

Раздалось еще несколько страшных хлопков, с березы, мимо которой Пеструха пролетала, посыпались листья. Она улетела далеко и забралась в самую гущу огромной ели, растущей на склоне холма неподалеку от озера.

Она сидела там, дрожа от пережитого, до самого вечера. Что случилось с ее братьями, Пеструха не знала.

Ночью ей было страшно одной, без Матери и выводка, в огромном, полном врагов лесу, и она не сомкнула глаз, прислушиваясь к звукам ночи и ежась от ветра, воющего в ветвях.

Одного из братьев она нашла лишь утром следующего дня. Тот тоже искал ее и ждал неподалеку от места гибели Матери.

Так Пеструха первый раз встретилась с Охотником.

Она запомнила эту встречу на всю свою жизнь.

Середина сентября. В безоблачную погоду перед восходом солнца появляются первые утренники – легкие, робкие и скоротечные заморозки. Поднимающийся солнечный шар быстро и властно прогоняет их прочь мощным еще теплом своих лучей.

Стоящие на открытой северной стороне березы начали одеваться в золотой наряд, и порывы сильного ветра сдувают уже с них первые листья. Наступает осень. Выводки рябчиков слетаются к лесным речкам и ручьям, где в смешанных разнопородных деревьях буйно красуются алые пятна вызревшей рябины. Зайцы-беляки, предчувствуя скорую линьку, чешут свои бока о шершавые стволы.

Пеструха с Братом, почти все время проводившие до этого на Клюквенном болоте, открыли вдруг для себя новое лакомство. Его показал им Старый Глухарь, который, как и они, подолгу бродил по болоту и склевывал большие темно-красные Ягодины, лежащие из-за своей тяжести прямо на мху.

Однажды ранним утром он повел их к высоким густым осинам. Там уже расположилось и клевало осиновые листья целая стая глухарей. Пеструха и до этого пробовала осиновые листья, но никогда они не казались столь вкусными. Мягкие, чуточку закисшие от первых тронувших их заморозков, листья были необычайно ароматными, не походили ни на какую другую лесную пищу. Вечером, перед солнечным заходом, Пеструха с Братом вновь слетели к осинам и снова отведали это лакомство. Там опять кормились и другие глухари.

На следующее утро Старый Глухарь показал молодым птицам еще одно чудесное место. Он прилетел с ними в Лиственную рощу. И опять Пеструха удивилась неожиданно приятному и нежному аромату мягких иголок лиственницы, вянущих от первых тронувших их холодов. После завтрака глухари полетели к Лесной реке. Опустились там на речной берег и, расхаживая по нему, начали склевывать мелкие камешки – речную гальку.

Пеструха поняла, что ей необходимо поклевать камешков – переход от ягод к листьям был слишком резким, и пища стояла теперь в зобе трудноперевариваемым комом.

В один из дней, когда глухари сидели на высоких осинах и щелкали срываемыми листьями, внизу раздался лай Собаки. Хотя эта и не была похожа на ту, увиденную в день гибели Матери, Пеструха узнала ее сразу по лаю. Да к тому же другого такого зверя в лесу больше не было.

Значит, где-то рядом Охотник! Значит, надо скорее улетать прочь! Но другие глухари, сидя на высоких ветках, видимо, не боялись Собаки и не улетали. Может быть, здесь, на высоте, Собака и Охотник неопасны?

Отсюда Собака казалась совсем небольшой. Бело-черной масти, с маленькими острыми ушами и хвостом, загнутым колечком, она задирала кверху голову и злобно лаяла на Старого Глухаря, который сидел на открытом толстом суку небольшой осины. Сам Глухарь сердито «цокал» на Собаку и скрипел когтями о сук. Она от этого злилась еще больше и между взлаиваниями смешно подпрыгивала вверх, словно пыталась дотянуться до сидевшей наверху птицы.

Опять, как это было недавно, в то страшное для Пеструхи время, раздался выстрел. Он прозвучал со стороны, противоположной Собаке, и никто из глухарей не заметил подкравшегося Охотника. Старый Глухарь начал вдруг заваливаться набок и сорвался с сука.

Некоторое время он пытался удержаться в воздухе, часто и неровно хлопал крыльями, потом, сделав нелепый разворот, беспомощно заколотился об осиновые ветви. Ударил еще один выстрел, и Старый Глухарь, ломая сучья, тяжело покатился к земле. К нему, все еще бьющемуся, подбежала Собака и вцепилась в него зубами. Потом из-под широкой ели вышел Охотник и отнял у нее убитую птицу Подняв Старого Глухаря за лапы, Охотник тряс его над собой и дразнил Собаку Та повизгивала от возбуждения, высоко прыгала, силясь его достать.

Все глухари, кормившиеся до выстрелов на осинах, в том числе и ее Брат, уже улетели. Потом и Пеструха, поборов страх, устремилась вслед за ними.

Так произошла вторая ее встреча с Охотником. Еще раз Пеструха убедилась в его злобном коварстве. Она не задумывалась над тем, зачем Охотнику нужно убивать глухарей, просто поняла, что его и Собаку следует бояться больше всех на свете и предупреждать всех о появлении их в лесу.

До выпадения снега Пеструха жила одна. Брата она встретила однажды на овсяном поле, куда летала клевать вызревшие длинные зерна, но никакой прежней семейной привязанности к нему не испытала.

Они стали жить порознь.

Пеструха все время обитала около Клюквенного болота, питалась там сосновой хвоей и ягодами, уже слегка размякшими от легких морозов.

Наступал конец осени. Однажды, проснувшись после холодной и долгой ночи, Пеструха не узнала леса. Вокруг, словно в молчаливом и быстром танце, вились и порхали бесчисленные снежинки, очень похожие на маленьких юрких бабочек.

Она до этого никогда не видела снега, и он показался ей удивительно красивым. Прохладный ветер кружил на угорах воронками рыжих опавших листьев, смешанных с первыми снежинками, рябил гладь лесных озер.

Последующие дни все чаще летали белые мухи и пока еще таяли на мхах. Земля отдавала последнее тепло.

По ночам все явственнее чудилось дыхание приближающейся зимы.

Снег завалил толстым белым покрывалом траву, мелкие кусты, карликовые березки, и зимняя промозглость своенравно хозяйничала по раздолью болот, по закованной в лед воде. В начале зимы была оттепель, и тяжелый мокрый снег грузным бременем осел на деревьях, облепил большими шапками ветви, пригнул их книзу, и теперь, в январе, деревья стояли придавленные и печальные, опустив в унынии руки, – спали до весны.

После того как наступили холода, Пеструха вела однообразный малоподвижный образ жизни. На ночь она забиралась в чащу и спала в разлапистых елях, на вышине, прижавшись к стволу. С рассветом вылетала на лесные опушки, на окраины болот и кормилась там сосновыми иглами, завязями шишек.

В начале зимы еще встречались плоды рябины и ягоды можжевельника, но их быстро склевали щеглы и сойки. На местах кормежки, на мхах, Пеструха часто встречала других глухарей.

Там она познакомилась с Чернышом – молодым двухгодовалым петухом – и подружилась с ним. Вместе с Чернышом она жила теперь в чаще, забираясь в пургу под снег или сидя в гуще ветвей в долгие зимние ночи.

Когда в феврале солнце уже начало, поднявшись в зенит, пригревать бока, Черныш погиб. Он вместе с Пеструхой бродил по снегу и склевывал торчащие кое-где веточки можжевельника, когда на него с дерева спрыгнула Куница.

Она вцепилась Чернышу когтями и зубами в спину, но Черныш был очень сильным и взлетел вместе с Куницей в воздух. Сначала он пошел свечкой вверх, пытаясь стряхнуть с себя хищника, потом, с кувырками и резкими поворотами, потянул над лесом. Полет его становился все слабее, и наконец Куница добралась до его шеи и прокусила ее.

Черныш упал с нею вместе в глубокий рыхлый снег лесной поляны. Когда Пеструха пролетела над этим местом, она увидела, как голодная Куница, поминутно озираясь и скалясь, вгрызалась Чернышу в грудь. Вокруг летали и весело кричали от предвкушения скорого обеда сойки – лесные сороки, вездесущие и наглые. Ветер закружил и разметал по поляне черные перья.

Потеряв Черныша, Пеструха ни с кем больше не дружила, хотя и постоянно встречалась со многими глухарями и глухарками на кормежке на краю Клюквенного болота, куда ее почему-то тянуло все больше и больше.

Пеструхе нравилось сидеть там на самой вершине ели и, покачиваясь вместе с ней от несильного ветра, смотреть на чуть розоватую белизну освещенного закатным солнцем снега, на Дальние холмы, которых касался уже опускающийся красный шар.

Когда в конце февраля с нагретых солнцем деревьев стали свисать сосульки и зазвенела о хвою первая капель, Пеструха испытала новое для нее, непонятное томление, неведомое ранее, в холодные дни зимы.

Странное это чувство требовало какого-то выхода, выплеска, и Пеструха то начинала вдруг шалить, весело подлетая к сидящим глухарям и сталкивая их с сучьев, то сидела нахохлившись, никого не замечая вокруг. Она и сама не могла понять, что с ней происходит.

Откуда ей, совсем еще юной глухарке, было знать, что с весенним теплом к ней властно приходит великая тяга к материнству.

Взрослые петухи повели себя совсем уж непонятно. На окраине Клюквенного болота они опускались с деревьев на землю и, задрав кверху головы, бороздя опущенными крыльями по снегу, бестолково и подолгу бродили, издавая время от времени «тэкающие» звуки. Словно стучали клювами по сухому и звонкому дереву.

Наступил март. К середине месяца на южных склонах холмов появились первые проталины, обнажив жесткую пониклую траву, мокрые прошлогодние листья и зеленые брусничники, крепкие и свежие на вид, будто к ним совсем не притрагивалась стужа.

Глухари и тетерева бродили по этим оттаинам, искали сладкие прошлогодние ягоды, клевали горьковатые хрусткие листья, упоенно и радостно ковыряли когтями талую землю, высматривая в ней червяков. Вновь приходило тепло.

Кое-где бежали и верещали по-весеннему ручейки, по берегам рек одевались в белый пух вербы.

Самцы-глухари все свое время проводили теперь около Клюквенного болота, на окраине которого размещался их ток – место любовных игрищ. Они улетали туда еще с вечера, ночевали там, а потом с утренних сумерек затягивали длинные песни.

Звуки этих песен, призывные и страстные, Пеструха слушала каждую зарю. Они волновали ее и манили, будоражили кровь, отнимали желание искать пищу. Она рвалась туда всем сердцем, всей сущностью проснувшейся в ней самки. Но при мысли о том, примут ли ее на току могучие красавцы петухи, понравится ли она кому-нибудь, ей становилось страшно. Она казалась себе нескладной и юной по сравнению с постоянно прихорашивающимися и важными старыми глухарками.

Лишь в апреле, когда лес от гомона птиц, от шума бегущей повсюду воды окончательно проснулся и гулко, по-весеннему, зазвенел, Пеструха решилась вылететь на свой первый в жизни и поэтому особо желанный для нее бал. Она полетела на ток, когда огромное красное солнце выкатило из-за горизонта круглый свой бок и позолотило верхушки высоких лиственниц.

Пеструха медленно и робко пропланировала вдоль окраины Клюквенного болота мимо токующих на деревьях петухов и села на вершину невысокой редкой сосенки. И произошло чудо!

Все самцы, увидавшие ее прилет, обернулись к ней и ликующе, скрипя от возбуждения когтями о толстые сучья, с еще большим азартом запели: «Тэке, тэке, тэк-тэке-тэка-тэка». «Кишшмя, кишшмя, кишшмя», – неслась над сырым лесом их волнующая песня.

Словно они говорили Пеструхе, нет, они упрашивали ее: «Выбирай! Выбирай! Выбирай!»

Она сидела ни жива ни мертва от нахлынувшего счастья. Ее признали! Один из петухов, снявшись вдруг с дерева, подлетел к другому и стал его прогонять. Они передрались. Они дрались из-за нее!

Да, это был ее бал! Первый в ее жизни бал! Ради нее сейчас задирали кверху свои бородатые головы петухи-красавцы и закатывали от страсти глаза.

Она остановила свой выбор на Глухаре, которого уже встречала раньше в Осиновой пади, очень похожем на погибшего Черныша. Он бродил по широкому толстому ответвлению сосны.

Выделяясь на фоне неба, освещенный первыми лучами восходящего солнца, сам он был удивительно красив: сероструйчатая шея его была увенчана черной головой с набухшими ярко-красными бровями, темно-коричневые крылья спадали вниз.

Заметив призывный взгляд самки, петух в волнении затряс головой и от прилива страсти начал слегка подпрыгивать, будто танцуя весенний танец счастья. Пеструха тоже негромко и радостно заквохтала. Сейчас, сейчас они спустятся с красавцем глухарем вниз…

Охотник подбирался к токующему глухарю. Прыжок, прыжок – стоп. Прыжок, прыжок – стоп. Ах, как азартно токует самец! Прелесть, а не самец. Руки у Охотника сжимают ружье и немного дрожат от напряжения и возбуждения. Прыжок, еще прыжок!

Глухарь токует как заведенный. Осталось уже немного, метров шестьдесят. Вот он и сам уже виден. Залитый выглянувшим солнцем, сидит на толстенном суку с вытянутой в песне головой и распущенным поднятым огромным черным хвостом. Ну, еще немного вперед…

В этот момент почти над головой Охотника начинает громко и тревожно квохтать глухарка.

Песня самца сразу обрывается, и он, сложив хвост и крылья, смотрит в сторону Охотника. Смолкает по сторонам и пение других петухов.

Охотник стоит теперь не защищенный, не укрытый деревьями, на виду у птиц.

Его заметили. Еще шаг – и глухари улетят. Охота испорчена. До глухаря, к которому он подкрадывался, смертельный заряд дроби не долетит. Далеко. Разве что самку…

Взгляд его обшаривает ветви стоящих поблизости деревьев и натыкается наконец на глухарку.

Та сидит всего в полутора десятках метров от него на небольшой сосенке. Ему даже кажется, что она вглядывается ему в лицо. Охотник медленно-медленно поднимает ружье…

Убитую наповал Пеструху он волочит за крыло до пригорка и бросает там на землю.

– Дрянь, – говорит он, – всю охоту испортила.

Потом Охотник долго сидит на кокорине и курит, равнодушно глядя на верхушки мокрых берез.

Это была последняя встреча Пеструхи с Охотником.

Митя Автономов – парень немного странный. Какой-то он замедленный, что ли. Ходит вразвалочку-вперевалочку и все время по сторонам смотрит, будто выглядывает что-то нужное для себя. Видно, правда, что редко находит нужную вещь: это заметно по выражению его лица – всегда равнодушного, полусонного. Ходит Митя с такой вот физиономией и по деревенским улицам, где мало находится для него чего-то подходящего, и по окрестным задворкам, куда выбрасывают всякое барахло.

Но не мусор какой-нибудь собирает Митя, совсем даже нет. Словно у коршуна, выглядывающего с громадной высоты свою добычу, его глаз высматривает только ему нужные вещички: вот кто-то выбросил куски разноцветных проводов, вот древний репродуктор, вот магнето от мотора валяется, вот фарфоровый изолятор, вполне еще пригодный, а там – мама родная! – совсем уж сокровище – вышедший из строя трофейный приемник. От такой долгожданной неслыханной удачи в глубине сонных глаз Мити Автономова загораются фиолетовые алчные огоньки, как у хищной росомахи, схватившей желанную дичь – жирного громадного тетерева. Он прижимает добычу к затрепетавшей под фуфайкой груди, с лица его вдруг слетает привычное равнодушие, он маленько приседает, быстро зыркает по сторонам своими маленькими глазками, нет ли рядом более крупного хищника, способного отнять у него добычу, выхватить ее прямо из-под носа, крепко прижимает ее и, семеня короткими, но быстрыми ножками, бежит домой, к пристройке повети, где в стародавнем чулане отец отвел ему угол для занятий «этой ерундой», как он именует сыновье увлечение. Отвел, конечно, не сам, а по железному и окончательному приговору своей жены, то есть Митиной мамы, Анны Кирилловны, женщины, смертельно уставшей от хлама, завалившего по прихоти сына весь дом.

Анна Кирилловна выдвинула ультиматум: или она, или «эти железячки»!

Ну какой уж тут выбор? Выбора не было, и Митя перенес все накопленное богатство в чулан.

Угол чулана теперь уже бесповоротно превращен Митей в громадную обитель металлического, резинового и пластмассового хлама. Но это с точки зрения дилетантского, бестолкового подхода. А с Митиной позиции – это целое богатство, у которого нет и не может быть материальной цены. Это богатство бесценно.

Представляет оно собой мотки и клубки выброшенных из домов разнокалиберных проводов всех цветов самой нежнейшей радуги, самых разных размеров и формы магниты, трансформаторы, конденсаторы, всякие там реле; раскуроченные, но все же бесконечно дорогие для Мити патефоны, транзисторные приемники; разных мастей розетки-выключатели, тумблеры; сломанные часы… Все это хозяйство уложено в коробки и коробочки, ящики и старые чемоданы.

И самое удивительное – это то, что Митя Автономов знает, где и что лежит.

Он преображается, когда садится перед своим сокровищем на притащенную откуда-то разъезжающуюся в разные стороны табуретку Он ласково жмурится, словно добреет и оттаивает наконец душой после школьной тягомотины, лицо начинает светиться, и в сонных доселе глазах зажигается смысл. Митя, словно драгоценные реликвии, словно бриллианты, золото и платину, перебирает и долго разглядывает свои проводочки и железячки, штучку за штучкой, болтик за гаечкой. И чувствует себя пиратом, скрывающим от людей в потаенном месте несметные свои богатства.

Митя Автономов отрешен от ненужного, бесполезного и не очень-то доброжелательного к нему мира. Люди не понимают его увлечения и за глаза посмеиваются над ним, считают чудаком.

«Да и ладно, пусть считают», – думает по этому поводу он. Люди вообще мало чем интересуются. Например, даже толком не знают, что такое электричество, откуда берется молния, откуда гром. А он в этом разбирается с начальных классов. Даже мало кто знает, что физика – это наука о природных законах и явлениях. А он знает это чуть ли не с рождения.

Учится он в восьмом классе, но учится совсем для меня непонятно как. Ни разу не видел я, чтобы он, допустим, делал уроки. Поэтому Митя – крепкий стопроцентный троечник. Школа его не интересует вообще. Митя нравится мне своей необычностью, отрешенностью от мира, самозабвенностью в своем увлечении.

Еще он любит мать, отца и свою домашнюю собаку, сибирскую лайку, по кличке Гром.

Всем своим сонливо-равнодушным видом и наплевательским отношением к окружающему миру Гром напоминает своего хозяина, Митю Автономова. И никого он столь подчеркнуто радушно не приветствует, как его. Когда Митя заходит в калитку, молодой этот кобель, преисполненный радости от встречи, с очевидным трудом отдирает сонное туловище от деревянного настила, с опущенной головой, с подобием собачьей улыбки кое-как становится перед ним на растопыренные в стороны лапы, чтобы, наверно, не упасть спросонок, и два раза машет хвостом. Ровно два раза. На большее у него не хватает ни сил, ни желания. Митя треплет ему загривок и заходит в дом, а собаку начинает клонить в сторону.

И вот наконец Гром заваливается набок и падает на настил, крепко стукнув костями о толстые доски. И мгновенно засыпает снова, будто и не просыпался вовсе.

Такие вот сцены повторяются всякий раз, когда Митя приходит из школы.

Я учусь на класс ниже – в седьмом – и вполне осознаю отсталость, никчемность и ущербность перед Митиным совершенным владением техническими вопросами.

– Вот они, эти придурки, тройки мне ставят, – так оценивает он уровень компетентности своих учителей, – а могут они, к примеру, электричество на поветь провести? Хрена с два! Физ-зики! А я, нате вам, взял да и провел.

В самом деле, на повети у них туалет, и теперь на входе в него висит лампочка.

Пошла, допустим, Митина матушка, Анна Кирилловна, посреди ночи туда по делам, и не надо по стенам шарить, путь искать: в коридорчике щелк тумблерочком – и вот они, пожалуйста, перед вами, необходимые удобства, и делай нужные дела при ярком освещении.

Даже газету можно прочитать при желании. Опять же не так страшно ночью на повети.

С некоторых пор я частый ходок в дом, где живет Митя.

Дело в том, что моя мама любит выписывать всякие журналы, а я люблю их листать, и в журнале «Юный техник» я нашел описание изготовления детекторного приемника. Принес журнал Мите. Вдруг это заинтересует его техническую натуру, да и поговорить будет о чем. В общем, принес просто так, без дальних планов.

Результат превзошел ожидания. Он распахнул сонные свои глаза, муть, вечно висящая в них, вдруг размылась, вспыхнула радужная оболочка, маленькие зрачки в мгновение расширились.

Митя долгонько водил пальцем по прямоугольным линиям схемы, бормотал:

– Ага, вот конденсатор, вот сопротивление… Ага, вот-вот… Тэк, тэк, тут сорок пикофарад, тут двадцать пять ом… А не маловато будет? Надо покумекать, должны где-то быть эти самые… Ага, вот и они… А вот и сам детектор, вот он, голубчик…

Он задрал подбородок и сказал потолку:

– А вот это, брат ты мой, проблема. Где же нам его найти-то, этот самый детектор? Может, на радиоузле? Да там этот злыдень сидит, не допросисся у него… Ну ладно, посмотрим…

Злыднем Митя называл, знамо дело кого, Николая Буркова, начальника деревенского радиоузла. Тот, вызнав его нездоровую страсть к радиодеталям, близко не подпускал Автономова к этому самому узлу. А там много чего имелось для Мити интересного… Бурков считал, что эти долбанутые радиолюбители – первейшие воришки, и они только и зыркают своими бессовестными глазами, что и где плохо лежит. Я думаю, он плохо знал Митю, который если и тянул что, то только с мусорной свалки.

Я стал соображать: чего же он так загорел ся-то, Митя Автономов? Неужели решил сам приемник мастерить? И что, он будет разговаривать, этот приемник, и всякие новости нам в деревню из Москвы передавать?

И я высказал сомнение, стоит ли браться за такое серьезное дело? Но в Митиных глазах уже стоял ястребиный блеск, душа его только начинала обретать смысл жизни. И он поднял на меня эти наполненные смыслом прояснившиеся глаза и сказал на выдохе:

– А чево тут такого? Делают же люди…

Вникая в хитросплетения схемы, Митя начинал порывисто дышать, технические детали его возбуждали.

– И что же, братцы вы мои, где же у нас с вами антенна? Вот она, дорогая, все правильно, – переходит в катушку, все верно, так и должно быть… Это диод…

Пухлые губы Мити то выпячивались, то втягивались обратно, шлепали друг о друга, издавая странные причмокивающие звуки. «Надо же, – шептал он громко, как бы заговорщически, – куда же наука шагнула, елки-моталки».

И вдруг Митя оторвал от схемы и переместил на меня ошалелый взгляд физика, впервые внедрившегося в миллиардную частицу нейтрона и теперь незнающего, что ему делать со своим открытием? Потом снова вгляделся в схему:

– Я не вижу здесь главного, – сказал он сдавленным шепотом, голосом человека, погрузившегося в скрытую от людей тайну. – В этой схеме не обозначен источник питания!

И Митя заволновался.

– Они что, совсем за дураков людей держат? – спросил он меня с вытаращенными глазами. – Ведь это устройство не сможет работать, в принципе не сможет!

Я глядел на Митю с интересом, на его вспыхнувшее волнение, на его загоревшиеся глаза. Передо мной подпрыгивал на стуле настоящий ученый. Правда, я никогда не видел в жизни настоящих ученых, но, наверно, так волновался бы наш земляк Ломоносов, когда что-то там открыл.

– Ты представляешь, чего они предлагают в журнальчике этом? – спросил Митя меня дрожащим голосом. – Они хотят нарушить все законы физики, абсолютно все… Охренели совсем…

Я тоже начал маленько волноваться. Ничего себе, журнал принес, показал… А тут переворот в целой науке.

– Да они, эти балбесы, приемник решили сделать без питания. Ну, придурки! Вот как народ болванят! Они не понимают, что ли, что без энергии никакой механизм работать не может? Кул-либины, елки-моталки! Опять решили вечный двигатель изобрести! Вы гляньте на этих умников! Конечно, теперь он вечно и будет работать, если им батарейки не нужны. Зачем нам теперь аккумуляторы завозить на Северный полюс, если и так можно…

Митя махал перед моим носом журналом «Юный техник», маленькие глазки его были распахнуты и искрились. А я ничего не понимал. Да и не было для меня никакой разницы в том, есть в приемнике батарейки или нет их совсем.

– Вот так, Павлик, и выращивают у нас радиолюбителей. Что из него вырастет, если сама схема – вранье сплошное! Вот так и гробим мы нашу советскую науку и страну всю гробим!

Вот такое вышло в тот вечер крупное волнение. Но на следующий день Митя сам нашел меня в школе и, потупясь и как бы оправдываясь, пробурчал:

– Не прав я вчера был. Там совсем другое решение. Все работает за счет энергии радиоволн. Заходи сегодня, обсудим.

Я, конечно, опять ничего не понял, но дома, едва перекусив, помчался к Митьке.

Нашел его в дровянике. Он складывал дрова, наколотые намедни. Поленница получалась ровная, аккуратная, линеечка в линеечку. Чтобы так сложить, мне бы пришлось долго тренироваться, да и то потом поленья торчали бы невпопад. Культурный он, Митька…

– Я тут в одной книжке ночью вычитал интересную вещь, – рассказывал он мне, похлопывая запястьем о торцы поленьев. – Оказывается, радиоволны сами обладают энергией. Вот откуда она и берется в приемнике. Это же интересно: какой-то передатчик за сотни километров, может быть, создает звуковой импульс и запускает его в эфир, как выстреливает, а тот и летит со страшной скоростью в разные стороны, как круги на воде, когда камень бросишь, и может даже Землю обогнуть. Это и есть радиоволна. А люди сидят с приемниками в разных точках планеты и ловят эту волну с помощью антенн, как мы, например. Волна в антенну ударяет, а та ее хоп – и поймала, и тут же отправила на приемник. Она же под напором летит, эта волна, вот она тебе и энергия. Значит, можно без батарейки ее ловить. И пожалуйста: «Га-ва-рит Ма-асква!»

Митька произнес это голосом Левитана. И вправду, похоже. Как будто радио включилось.

Вроде все срасталось. И просто, и ясно. Даже я теперь понял, что такое радиоволна.

Не каждый учитель смог бы так толково объяснить. Способный он, Митька. Да, далеко мне до него.

Поленница была сложена.

Митя оглядел ее с разных сторон, кое-где похлопал еще по торцам и приказал:

– Пошли в дом.

Мы прошли в переднюю горницу, там на столе лежали какие-то детали, провода, деревяшки, бумаги…

– Я ночью не спал и все продумал, – сообщил Митька. Оказывается, он всю ночь изучал схему и читал инструкцию по сборке детекторного приемника. – Если все сделаем правильно, то будет работать.

Я вглядывался в схему – какие-то квадратики, треугольники, линии. Я ничего не понял. Предстояла серьезная работа, и я робко поинтересовался:

– Митя, а ты правда во всем этом разобрался?

– Пришлось, – ответил он хмуро, и я понял, что Митя действительно вник во все тонкости. Такие, как он, слов на ветер не бросают.

– И тебе тоже придется, – сказал он, въедливо на меня взглядывая. – Ты же не попка какая-то, тоже должен соображать, что к чему.

На это я согласно закивал головой. Хоть я и не такой продвинутый, как Митя, но тоже не хотелось быть истуканом или этой самой попкой.

Перво-наперво он решил обучить меня читать схему радиоприемника. Мне это далось тяжело: я не мог представить, как эти прямоугольно-квадратные линии с какими-то вкраплениями нарисованных штучек могут быть механизмом приемника.

– Это что, провода? – спрашивал я, показывая на прямоугольники. – Они что, так и должны быть расположены?

– Да нет, это схематичное изображение устройства. Главное здесь – не расположение на рисунке, а принцип соединения частей и деталей в самом приемнике, – терпеливо толковал мне Митька. – Видишь вот эту разлапистую штучку?

– Угу.

– Это антенна. Она здесь маленькая и рядом с самим устройством. А вообще, она устанавливается на крыше и должна быть как можно длиннее. Тогда захват радиоволн будет шире. – Он вел пальцем по схеме вниз. – А вот это, брат ты мой, катушка начинается, катушечка, видишь, завиточки пошли, пошли. Это важный предмет. Считай, каждый новый виток – это и есть новая волна. Ее еще называют колебательным контуром. Ты потом сам увидишь при сборке…

Нижний контакт катушки уходит вот сюда, вниз. А куда вниз, ты и не знаешь, а уходит он под землю. Это заземление. Ты хоть знаешь, зачем заземление?

– Каждый дурак знает. Чтоб молния не шарахнула.

– Ну-с, правильно, молодец.

Вы бы посмотрели на Митю Автономова в этот момент, в этот сладкий для него час, когда он сидел передо мной и учительствовал. «Наверно, – думал я, – выйдет из него настоящий учитель, может, и ученый, а может быть, и сам космонавт». Митя важничал, и у него это получалось.

– А вот теперь, брат ты мой, Павлик, внутренность пошла приемника, техническое его оснащение.

«Где он слов таких мудреных набрался, Автономов, ума не приложу! Вроде в одной деревне живем».

– По-во-рачиваем по схеме налево, хоп! Что это такое? Как это называется? Скажи-ка мне, дорогой Павел.

Треснуть бы ему, «дорогому Мите», чтобы не выпендривался тут, умник! Да не получится: крепкий он, Митька, да и постарше. Раздухарился, аж спать на ходу перестал… Глазищами зыркает, башкой вертит…

– А это, уважаемый, не что иное, как конденсатор. А ну-ка, теперь вопросик: какие функции у конденсатора в детекторном приемнике?

– Не знаю я никаких таких функций, – пробурчал я хмуро. – Ты, Митька, взялся объяснять, так и объясняй. Не гоношись тут, а то раздухарился с вопросиками.

Но Автономов как будто и не слышал ничего. Он пел свою любимую техническую радиопесню и был глух ко всему постороннему, как лесная птица глухарь на весеннем току. Впрочем, пел вполне миролюбиво. И мне с ним совсем не хотелось ругаться, ведь он меня – простофилю – учил уму-разуму. Кроме того, он пребывал в родной стихии:

– Конденсатор накапливает электрический заряд и выдает, сколько нужно и когда нужно. Он помогает в настройке приемника. А вот это что? – Митин палец остановился на мудреном значке: треугольник упирается в палочку Откуда мне было знать? – А это и есть главная деталь, основной прибор. Называется «диод» или «детектор», поэтому и приемник детекторный. Антенна-то ловит электроколебания высокой частоты, а человеческое ухо их не разбирает, а диод преобразует их в нормальные, низкочастотные, и человек слышит в наушниках обыкновенный разговор.

Митя вдруг заволновался, аж вспотел маленько, покрутился на стуле, вскочил и пошел к окошку. За окошком шумело весеннее море, там восточный ветер доламывал, мельчил в крошку еще не растаявшие льдины. Он глядел куда-то вдаль, в уже открывшийся до горизонта синий простор, и размышлял вслух:

– Вот люди, а! Вот человечество! Сколько они напридумывали всего! Вот же накрутили, елки-моталки.

Я Митьку понял. Это он завидовал тому, что все изобретения обошлись почему-то без него. Но я был уверен, что он еще свое возьмет. Он такой детекторный приемник всем выдаст, что у самых лучших изобретателей пальцы заломит от зависти.

Он постоял еще у окошка, покачался на крепких своих ногах, повернулся ко мне и сказал:

– Надо нам антенну с тобой установить на крыше. И чем длиннее, тем лучше. Тогда захват волн будет шире. – Он нахмурил лоб, задумался. – Не знаю только, где проволоку достать. Проволока должна быть хорошая, лучше – медная.

Дома еще было много дел, и я заторопился:

– Давай, Митя, перенесем все на завтра.

Кроме того, сегодня я узнал столько нового, что надо было все это переварить в моей голове, слабо приспособленной к технике. Митя согласился, и я побежал домой.

Дома, когда готовил уроки, я задумался над создавшейся ситуацией. Получается, что Автономов доверяет мне и берет меня в напарники. Но меня грызли сомнения: у меня нет никаких знаний, и я буду для Мити «подносчиком патронов», не более того. «Принеси то, подай плоскогубцы, убери мусор…» Мне такая роль не подходила. Хотя, если уж глядеть правде в глаза… Я вспомнил, как я делал самолет. Стыдоба, да и только!

Прошлым летом из Посылторга пришла кордовая модель самолета, заказанная для меня отцом, в разобранном, естественно, состоянии. Двигателем для пропеллера служила резина, которую надо было сильно закрутить. Я собирал, собирал этот самолет, прилаживал детальку за деталькой. А потом в присутствии всей семьи запустил на огороде в воздух. Думал: ну сейчас взмоет мой воздушный корабль над деревней, над нашим домом, словно лебедь белый, поразит всех своим полетом. Я ведь долго корпел над ним, все вымерял… А самолет мой, будто подбитый немецким истребителем, сразу после старта стал заваливаться на крыло и, описав в воздухе длинную неуклюжую траекторию, врезался в старый наш амбар лоб в лоб. Будто на таран пошел, как летчик Гастелло. Амбар, конечно, эту катастрофу выдержал, а вот самолет мой… Восстановлению он не подлежал.

Ночью я плохо спал. И хоть сомневался я, но мне все-таки хотелось верить, что мы с Митькой установим связь с Москвой и со всем миром и будем слушать новости не из дребезжащего черного бумажного репродуктора, которых в деревне полно и которые включаются от и до, от стольки и до стольки.

Конечно, у некоторых деревенских жителей уже стояли дома приемники, но тут-то свой, своедельный… Это, братцы дорогие, совсем другое дело! Подошел к нему, наушники надел, тумблером щелкнул – и пожалуйста: «Передаем для вас, уважаемые товарищи, последние новости». Причем получается, что приемник сообщает все только для меня и для Митьки. Мы у него уважаемые, остальных это не касается.

И только мы первые будем знать обо всех последних событиях в нашей стране и за рубежом. Ну, там, какие надои у коров, какой спутник запустили, что с целинными землями происходит. Как зовут нового космонавта и на какую планету он полетел.

Люди, конечно, потянутся ко мне и к Митьке: «Дайте и нам послушать, ребята. Мы, мол, тоже интересуемся».

А мы будем отвечать: «Пожалуйста, пожалуйста. Только в очередь встаньте, видите, сколько народу собралось. Наушники одни, а вас много».

Правда, кое-кого я бы в эту очередь не пускал. Особенно некоторых из старшеклассников…

Я несколько раз выходил на крыльцо. Сидел на нем и мечтал. На улице стояла весенняя радостная ночь, и знобкий ветерок забивался под наброшенную на плечи фуфайку. В преддверии скорого утра уже тренькали какие-то прилетевшие в деревню птахи, в лесу, на недалеком болоте, все кряхтел и кряхтел в весеннем азарте, призывал подругу заполошенный куропоть – самец куропатки. А над самой моей головой в темно-сером небе, словно куски рваной ваты, небыстро летели легкие сиреневые облака, с запада на восток. И прямо передо мной висела в просветленном уже небе северного апреля умытая весенней благодатью яркая луна. Она помаргивала мне широким своим расплывшимся левым глазом и как будто обещала, что тоже пошлет мне свое таинственное радиосообщение.

Утром очень хотелось спать, а на уроках душа немилосердно стремилась к Митьке, к интересному делу, к приемнику.

– Че, на крышу полезем? – спросил я Митьку первым делом, когда заявился к нему после уроков.

– Полезем, куда ж деваться, – кивнул он. – Только проволоку где достать медную? У меня, точно, нет. Может у твоего батьки?

У моего отца много чего есть, да только не про нашу честь. На такие дела особое разрешение потребуется. Но я видел в сарае на толстом старинном гвозде какой-то моток проволоки, кажись, медная и есть…

– А сколько метров надо?

– Метров сорок.

Я привел Митю в наш сарай. Он схватил моток, и его толстые губы расплылись в довольной улыбке:

– То, что надо, Павлик! Нутром чую – тут как раз сорок метров. И сечение в аккурат, и ни узлов, ни связок. Ура! Пошли антенну натягивать.

Но я понимал неизбежное: если взять без спросу, будет крепкий разговор с отцом. Мне меньше всего этого хотелось. Тем более я вспомнил, что проволока эта досталась отцу тоже не за красивые глаза. Он выменял ее на полкорзины свежей наваги у городских торгашей, которые шастают по нашему берегу и меняют рыбу на все, что может пойти в ход у местных жителей. Отец хотел проволоку пустить на какое-то дело, но потом надобность, видимо, пропала, и вот она висит без толку, нас, видимо, и ждет.

– Не, Митя, надо разрешения у папы спросить.

Тут Митька загрустил: он понимал, что мой отец – переговорщик непростой…

– Не отдаст ведь твой батька, не отдаст, – пробурчал он с надутой губой. – Тот еще жадина, знаем мы.

Все достоинства и недостатки своего отца я знал не хуже Мити. Да, он бережлив, конечно, даже, возможно, и очень, но смолчать я не мог.

– Ты, Митя, молчал бы насчет своего батьки. Скупердяй почище других. В деревне-то первый будет.

Нам недосуг было ругаться. Митя это понимал. Он сказал примирительно:

– Ну, пойдем разговаривать, что ли. Все равно ведь надо.

Отца мы нашли на работе, на рыбзаводе. Он сидел в своей конторке, что-то писал и со звонкими щелчками отбрасывал круглые костяшки на огромных счетах. Шла подготовка к очередному рыболовецкому сезону.

– А, демократическая молодежь, пришли в гости, значит, – проговорил он, одновременно что-то записывая в толстенный замусоленный гроссбух. Он всегда так обращался к местной ребятне.

Мы покачивались у порога и вглядывались в туманное пространство конторки.

В ней можно было лишь с трудом что-нибудь разглядеть, потому что кругом стоял страшный табачный чад. Дымина висел такой, что казалось: сунь внутрь него рукавицу – она и будет лежать там, как на полке.

– Проходите, чего стоите, особого приглашения ждете? – И это было коронной фразой моего отца.

Мы несмело уселись за стол, положили руки на столешницу, покрытую старыми газетами, уперлись в него взглядами. А он на нас не обращал никакого внимания, он впивался глазами в очередную костяшку счетов, потом хватал ее тремя пальцами, закатывал глаза, как будто переваривал что-то в голове, а затем, словно решившись на какой-то сильный поступок, резко и уверенно отбрасывал костяшку в сторону. Поправив очки, он внимательно и как бы недоверчиво разглядывал полученный результат. И только после этого что-то записывал в своем гроссбухе.

Наконец он оторвался от своего мудреного занятия, бросил на нас пытливый взгляд, разглядел, конечно, как мы заискивающе перед ним куксимся, и, хитро усмехнувшись, спросил:

– Чего затеяли, добры молодцы? Или набедокурили чего?

– Не-не! – закричали мы в два голоса. – Мы только спросить хотим.

– Та-ак, значит, разговор, – отец взял лежащую на столе пачку «Севера» и выщелкнул из нее папиросину, помял табак, постучал торцом о стол, и вот он сладко вдыхает дым, сидит, чадит, добавляет туману и в без того прокуренное помещение.

– И об чем краснофлотцы хотят со мной разговаривать?

Митькино слово не имело для моего отца никакого значения, поэтому мне первому пришлось идти в бой.

– Пап, мы тут с Митькой приемник решили сделать, – сказал я и замолчал. Надо было ждать развития разговора. Отец может повернуть его в любую сторону. Может и вообще разговор прекратить или увести его не туда. Он такой, мой отец. Но тут его что-то заинтересовало.

– Какой такой приемник?

– Да детекторный, вот…

– A-а, детекторный, понятно.

Ни доли удивления, ноль реакции. Будто он всю жизнь только такими приемниками и занимался.

Пустяшное дело.

– Нам антенна нужна.

– Ну, какой приемник без антенны, знамо дело.

И опять молчание. Только папироса во рту чадит, и дым вокруг лица, как туманище непролазный. Не растолкать отца.

– Нам проволока нужна, медная. Из медной проволоки самолучшие антенны выходят.

– Понятно, понятно, какая же антенна без медной проволоки.

Дым коромыслом и отцовское молчание. Было ясно, что отец мой включил обычную свою тактику – подождать, посмотреть, куда разговор может вырулить и какая от него может быть польза.

Вопрос, как ни крути, надо было решать, и я поднялся в атаку под залповый огонь, под танки, с одной гранаткой, да и то с учебной.

– Пап, у тебя же моток висит в амбаре который год без дела. Как раз из медной проволоки. В аккурат под антенну сгодился бы.

Я напрягся: вот сейчас вся артиллерия вместе с «Катюшами» по мне и ударит. Мокрого места не оставит. Но в который уже раз убедился в мгновенной реакции отца, если речь идет о чем-то полезном.

Дым вокруг него вдруг развеялся, будто его разнесли ворвавшиеся в конторку свежие ветры, и нам явилось вполне заинтересованное папино лицо. Но кроме образовавшегося к нам интереса, в отцовских глазах появился и отблеск соперничества и азарта.

– Постойте, мужики, я ведь для себя храню эту проволоку. Ты, Паша, забыл разве? Я же собираюсь приемник покупать ламповый, деньги уже с матерью отложили на это дело. Мне самому антенна нужна.

Вот так разворот-поворот. Я и знать не знал, и слышать не слышал, что отец собирается приобретать приемник, да еще и антенну устанавливать.

Уж я-то знал бы об этих приготовлениях в первую очередь. А теперь получается, что и проволока не уплывет в чужие руки, и антенна на нашей крыше стоять будет, а не на чьей-то другой.

Я же говорю: мой отец из своих рук ничего просто так не выпустит. Мимо него даже таракан налегке не проскочит – обязательно на него что-нибудь нагрузят.

Митька спас ситуацию. Он, добрая душа, понял все правильно и вовремя вклинился в разговор.

– Дядя Гриша, давайте так и сделаем: антенну устанавливаем на вашем доме, и она будет работать на два приемника – на наш и на ваш, когда вы его купите.

Отец вдавил папиросину в замызганную пепельницу, представляющую собой старое расколотое блюдце, и сказал с видимым удовлетворением:

– Валяйте, ребята, начинайте. Только с условием: под моим контролем, а то мало ли чего, не дай Господи. С крыши навернетесь, а мне за вас и отвечай. Когда собираетесь антенну ставить?

– Завтра после уроков.

– Вот завтра после уроков найдите меня – и полезем на крышу все вместе. Пашка, тебе понятно? Ты первый ремня получишь, ежели самовольничать будете. Ясно вам, демократическая молодежь?

– Ясно, все ясно! – заорали мы хором. Мы с Митькой были счастливы оттого, что все удачно так вышло.

Обратно к своим домам мы с Митькой шли вдоль деревни, по морскому берегу, уже сбросившему с себя тяжеленные зимние глыбы, по твердой, как асфальт, влажной песчаной кромке, мимо притихшей после ледостава морской воды.

И мне казалось, что по всей неохватной шири морского пространства и по всему громадному поднебесью летели в разные стороны прозрачные невидимые радиоволны, одна за одной, другая за другой, и ударялись о воздух, и создавали энергию.

А потом, взбодренные удачно проведенным разговором, мы радостно загорланили боевую песню про то, как:

Мы тогда знали мало хороших песен, а эта нам нравилась, потому что она звала к подвигу наши мальчишечьи сердца.

А по синей-синей воде оттаивающего после холоднющей зимы моря плавали голубовато-белые льдины, еще не унесенные горними ветрами в морскую голомень, и на некоторых из них чернели продолговатые силуэты нерп, греющих жирные свои бока на проклюнувшемся наконец солнышке.

А на другой день… Хорошо, что он пришел тогда в нашу деревню, этот самый, завтрашний, день. Тогда я доподлинно узнал, что мой отец нуждается и в этой антенне, и в том приемнике не меньше, чем я и Митька Автономов. Оказалось, что его самого все это бесконечно интересовало, как мальчишку какого-то. А я совсем не знал его с такой стороны.

Еще когда мы находились в школе, папа приготовил кучу всяких ненужных вещей: набор гаечных ключей, два молотка разных размеров, тиски, веревки, две лестницы, ну и, конечно, тот самый моток медной проволоки… Я-то ничего все равно не понимал, а Митька позыркал своими глазками на папины приготовления, поухмылялся, и отец сделал обидный для себя, но правильный вывод: в технические детали ему лучше всего не встревать, и всей работой в дальнейшем руководил Митя. А отец и я были у него на подхвате. А Автономов принес то единственное, что и требовалось: четыре фарфоровых изолятора, найденных когда-то на какой-то свалке, и плоскогубцы.

Впрочем, устанавливали антенну они вдвоем – мой отец да Митя. Мне работы не нашлось, я был лишним. Поэтому я сидел за трубой, глядел, как они трудятся, и пел для них революционные и военно-морские песни. Отцу, как старому военмору, нравились те и другие. Папа обожал трогательно-грустную «Там, вдали, за рекой зажигались огни…» про то, как боец молодой из буденновских войск героически погиб в бою с вражьей силой. Я ее спел два раза.

Папа сидел верхом на матице крыши, будто на резвой лошадке, держал в руках проволоку и командовал мне: «А ну, давай теперь “Шел отряд по берегу”». И я звонким голосенком вытягивал новую мелодию. Я песни знал, потому что был в школе запевалой и участвовал в художественной самодеятельности.

А еще там, на крыше, я страшно завидовал Митьке Автономову, который так глубоко изучил законы физики, что понимает, как эта железяка – антенна, простая проволока, может выхватывать из воздуха не видимые никому радиоволны и передавать их на приемник. Понимал я и то, что и мой отец тоже завидует Митьке, который все знает лучше его и сидит теперь с плоскогубцами, ухмыляется и всеми командует.

Монтировал антенну Митька. Он сидел около самого «конька», почти на краю крыши, и возился с изоляторами: крепил их к боковой жерди, просовывал в отверстия и загибал проволоку, ловко работал плоскогубцами. Он разворотисто, по-хозяйски корпел над своим занятием, водил плечами и двигал туда-сюда всем своим крепеньким корпусом. Маслянисто-жирные глазки его шныряли по сторонам, вверх и вниз: ему и в самом деле за всем надо было следить. Митя старательно и умело делал свое дело.

Мой отец подавал ему инструмент, протягивал и натягивал проволоку от одного «конька» крыши к другому, и я видел, что он внимательно все высматривает и запоминает. Он ведь все это делал в первый раз.

Тут я тоже завидовал Автономову: фактически он сейчас был учителем для моего отца. Само понимание этого давалось мне непросто. Я в такой роли, как сейчас Митька, не бывал еще ни разу.

Правда, эта моя ревность к Мите изрядно компенсировалась реакцией на наше занятие соседей и других односельчан, регулярно проходящих по улице мимо нашего дома. Они все, как один, останавливались, внимательно нас разглядывали и интересовались:

– Чего удумал делать, Григорий Павлович?

Никто из них не свихнулся с ума и не обратился с таким вопросом к Мите или же ко мне. Все почтительно спрашивали у моего отца. И только он имел право давать на эти вопросы какие нужно ответы.

«Ладно, – думал я, – пусть этот умник Автономов знает, что не он тут самый главный».

Но, говоря начистоту, работали мы весело и, наверно, довольно споро, и вот другой конец антенны закреплен на изоляторах и сброшен вниз на фасадную сторону дома. Мы спустились вниз, и отец просверлил в нужном месте узкое отверстие в стене, продел проволоку насквозь, а я забежал вовнутрь и протащил ее до натяжения. Антенна была готова!

Еще я понял в тот день, что отец мой сильно зауважал Митю Автономова, как человека знающего и старательного. Мне он сказал:

– Вот, парень растет крепкий. Надо бы ему помочь. Ты, Паша, бери с него пример.

Я виду не подал, что вот сейчас сразу побегу к этому шибко умному Митьке и буду подражать ему во всем, но надо честно признать: далеко мне до него, слабоват я в технических вопросах, слабоват… И самое главное – не получается у меня, как у него, он – гений, а я кто?

На следующий день мы приступили к сборке самого приемника. Делали мы это в Митиной горнице, ведь все детали находились у него дома. Тут я опять говорю «мы», хотя всякому ясно: всю монтажную и организационную работу производил, конечно же, он, Митя.

Мне досталась лишь роль подмастерья. Если бы я взялся чем-нибудь руководить, приемник не произнес бы потом ни единого словечка. Хоть и неприятно мне это признавать, но деваться некуда: мои знания можно было оценить лишь на твердую единицу с минусом.

Уже на следующий день начал вырисовываться общий вид Митиной технической мысли.

Он отпилил пятнадцатисантиметровый кусок от абсолютно круглой и ровной сухой березовой чурки, с двух торцов шурупами прикрепил к нему круглые двадцатисантиметровые фанерные боковины, поставил это сооружение, похожее на обычную, только огромную, нитяную катушку, «на попа» и, любуясь на него своими маслянистыми глазками, ласково проворковал техническую фразу:

– Вот эта конструкция, Паша, и ляжет в основу создания нашего детекторного приемника.

В самом деле, интересно, что такую «конструкцию» Митя наверняка придумал сам – в журнале «Юный техник» ничего такого не предлагалось.

Вскоре «катушка» стала обрастать элементами самого приемника.

Мы долго раскурочивали один из хранящихся у Автономова трансформаторов, перематывали с него на бобину медную проволоку, затем эту проволоку ровно-ровно наматывали на сердцевину «катушки». Надо признать, под Митиным руководством эта работа получилась чудесно: проволока легла на чурку идеально гладко.

Потом был долгий выбор нужных деталей и их монтаж на фанерную боковину приемника. Митя корпел над паяльником, прилаживал друг к другу контакты проводков, зачищал концы сопротивлений и конденсаторов и, как всякий радиомастер, с упоением вдыхал ароматный дым жженой канифоли и припоя. Во всем этом и для меня была большая польза: глядя на Митю, я сам научился паять, и это потом сильно пригодилось в жизни.

Иногда в горницу входил Митин отец. Для меня этот человек представлял большую загадку. Круглоголовый, коренастый, на коротких кривоватых ногах, он от двери бурчал какие-то невнятные, малозначащие фразы вроде: «Привет, хульганье!» или «Как жизнь, братва?», потом не спеша подходил к нашему столу, выдвигал сбоку внутренний ящик, долго там шебуршал какими-то предметами, насвистывая при этом невнятную мелодию, что-то находил, что-то засовывал в карманы и уходил, унося за дверь и короткое свое тело, и эту самую мелодию. При этом ни разу не поинтересовался, чем это мы занимаемся. А может, мы взрывное устройство готовим прямо у него в доме, а может… Да мало ли что втихаря может готовить деревенская шпана! Я по себе знаю, что за нами нужен глаз да глаз.

А вообще, Митькин отец – это полная копия самого Митьки. Он такой же полусонный, так же спит на ходу и тоже ничем не интересуется, кроме техники. Он – главный механик колхоза. Говорят, деревня пыталась с ним скандалить по поводу его нелюдимости, неразговорчивости и равнодушия к колхозным делам, но он как обрезал: «Будут нарекания насчет техники – скандальте, а так – не мешайте работать!» А из-за чего с ним ругаться, если любая косилка, любой трактор, каждое авто у него всегда на ходу и в масле. Дерг веревку – трактор гудит, тык кнопочку – машина поехала. Председатель всех резонит:

– Я за Михалыча горло любому перегрызу! – а сам с ним не разговаривает, потому что разговаривать с Михалычем – Митькиным папашей – совершенно невозможно. Такой он бирюк. Но его все терпят, потому что он технический уникум.

Наконец дня через три Автономов поставил на стол полусобранное изделие, откинулся на стуле, закрыл глаза и сказал:

– Все, Павлик, приехали мы с тобой, дальше кони не пойдут.

– Что случилось, Митя? Вроде все нормально идет.

Автономов медленно-медленно и как бы обреченно поднялся со стула, подошел опять к окну, за которым сегодняшнее море было неспокойно. Порывистый восточный ветер нагнал с голомени волну, вздымал на корте воду, но волна не докатывалась до берега, она разбивалась о толстую шугу – мелкий колотый весенний лед, и только, потеряв силу и тяжело шурша, выбрасывала на берег полосы разноцветных льдинок. Над берегом, словно ворох поднятых ветром листов белой бумаги, бестолково кружила в воздухе стая прилетевших недавно в наши края белоснежных чаек и громко и нудно кричала. А на краешке воды стояла спиной к нам какая-то старуха и что-то бросала чайкам. Длинный подол ее сарафана развевался на ветру и был похож на силуэт колокола, наклоненного вбок усилием звонаря. Я не сразу узнал ее со спины.

– Это Агафья Федоровна, соседка наша, – сказал мне Митя, не оборачиваясь. – Она всегда чаек кормит, когда они весной прилетают. Голодные потому что.

– А почему ты, Митя, считаешь, что работа наша закончилась? Мы ведь еще не закончили приемник?

Автономов пробурчал:

– Потому что главной детали у нас нет – диода. Я вчера все хозяйство перерыл, нашел один, но он не подойдет: захват у него не тот – высоких частот, а какого надо – нету.

Я тоже стал переживать:

– Что, Митя, и в деревне ни у кого не найдется?

Он отвернулся от окна, сунул руки в карманы, склонил голову, набычился и стал ходить по горнице взад и вперед.

– Есть, конечно, у этого фраера, – проговорил он с горечью, – да разве он отдаст? Видеть меня не хочет, елки-моталки. Будто я враг ему какой…

Я понял, о ком тут речь, но имя не стал произносить, чтобы не бередить лишний раз Митькину душу. И так ему непросто сейчас. Надо же, все планы наши горят.

Дома отец сразу разглядел мою озабоченность:

– Чево, Пашка, случилось? Или с приемником чево?

Почему-то папа мой после совместной установки антенны теперь то и дело интересовался ходом наших работ.

– Застряло все, пап.

– А чево?

– Главной детали у нас нет, а Колька Бурков нам ее не дает.

– Какой такой детали?

– Диода, ну, то есть самого детектора. Приемник-то детекторный, – сказал я с великим знанием радиотехнических тонкостей.

Мы сидели на крылечке, и папа привычно смолил очередную папиросину, при этом выдыхал столько дыма, что резвый ветерок не успевал его развеивать.

– А может, у него и нет этого диода, а вы человека ругаете ни про что.

– Да нет, есть у него, у него на радиоузле все есть, но Мите он не даст – скупердяистый он. Коля думает, что Митька у него какой-то репродуктор спер, а Автономов не брал.

– Дак вы хоть просили у него, этот, как его, просили или нет?

– Нет, не просили.

Отец не смог выполнить затяжку и закашлялся.

– Ну, вы даете, едри вашу тетю, демократическая молодежь хренова! Не спросили, а уж трали-вали. А может, он сам обрадуется, когда вы ему «спасибо» скажете, да еще и «пожалуйста». С человеком поговорить надо сначала, а потом уж выводы строить всякие, обзывать его…

Отец мой занервничал, соскочил со ступеньки:

– Вот что, инженер, давай-ко прогуляемся с тобой к Буркову, к Кольке. Посмотрим, какой он такой-сякой.

Папа сбегал зачем-то в дом, и мы пошли на радиоузел.

Это техническое помещение представляло собой средних размеров комнату, вдоль стен громоздились полки, заставленные множеством раскуроченных скелетов бывших приемников, магнитофонов, раций, микрофонов, граммофонов и даже аккордеонов – всем тем, что до какого-то времени звучало, пело и издавало всякие звуки.

Коля Бурков слывет мастером на все руки, и все это богатство принесли ему люди в надежде восстановить или отремонтировать любимую технику. Не у всех эти надежды оправдались…

Сам Николай сидел за столом, также заваленным всякой всячиной, и читал какую-то книжку. А чего ему делать, если радио по всей деревне функционирует нормально, если нет никаких проблем?

– Здорово лучшим людям нашей деревни! – поприветствовал его отец. – Не будешь возражать, если мы присядем? – так он спросил, когда мы уже подвинули табуретки и уселись за столом по бокам от хозяина радиоузла. Папа не церемонился с Бурковым, потому что тот еще штаны в школе протирал и морковку тырил по колхозным огородам, когда отец уже вовсю воевал на Северном флоте. Коля приоткрыл рот и, наверно, хотел что-то сказать, но отец мой сгреб с середки стола всякие там бумажки, достал из бокового кармана наполовину выпитую бутылку водки (было бы на отца не похоже, если бы он достал полную) и уверенно выставил на стол.

– Разговор есть, – сказал папа.

– Начало разговора хорошее, – одобрительно прогундосил начальник радиоузла, и взгляд его полыхнул ласковым огнем – такой взгляд бывает у кота, близко увидевшего неосторожную мышь. В хорошем парне Николае Буркове, как и во всех деревенских интеллигентах, страдающих от безделья, жила одна, но пламенная страсть…

Сразу после первой рюмочки – а у Николая таковая посуда сразу отыскалась и для себя, и для папы, и банка килечки нашлась тоже – отец приступил к делу.

– Ты, Николай, человек сам уважаемый, а почему же ты подрастающее поколение не уважаешь?

И так далее, и тому подобное.

Коля ерзал на стуле. Когда они допили водочку, оказалось, что начальник радиоузла Николай Бурков не только уважает подрастающее поколение, но и глубоко его ценит и готов лично участвовать в его формировании и воспитании. Папа, конечно же, забыл спросить его о диоде, но я-то тогда зачем? Я и спросил напоследок, когда мы уже покидали гостеприимный радиоузел.

– Да у меня этих диодов как собак нерезаных! Вот пускай Митька завтра и заходит. Выделю, какой скажет.

– Надо же, – выговаривал громко Бурков, – такой хороший парень, а я и не знал этого. Оказывается, и репродуктор не он стырил. Надо же, а я на него думал… Это, наверно, кто-то из городских, эти проныры… Уж всяко не свой, не деревенский.

И в самом деле, на другой день Митя Автономов побывал на радиоузле, и Бурков, расщедрившись, надарил ему и диодов, и полупроводников, и деталей всяких… Митя принес это богатство домой, разложил на столе и опять долго крутил в пальцах, разглядывал.

А мне сказал:

– Все, я теперь Буркова уважаю. Кто худо о нем скажет, тот мой враг.

Потом они в самом деле даже как бы подружились, и Митя стал часто бывать у него на радиоузле. У них нашлось много общих интересов.

Между тем сборка приемника подходила к концу. Вот уже вмонтированы все детали, все прилажено, законтачено, продумано. И сам диод-детектор вписан в схему и тоже должен работать. Автономов даже признался мне, что кое-какие элементы схемы он переиначил и что теперь схема более совершенна.

– Качество звука будет теперь чище, – сказал он, таинственно закатывая крохотные свои глазки. – А наушники я вообще не понимаю, зачем стационарно монтировать в схему. Лучше, если они будут переносными. – И на фанерной крышке закрепил маленькую самодельную розетку, в которую с легким усилием входила вилка наушников.

Гений, просто гений!

Последнее, что Митя приладил, был ползунок, а точнее говоря, металлический стержень, вдоль которого тот и передвигался. Ползунок ходил параллельно чурочке, на которую была намотана проволока от трансформатора, и скользил закругленным своим концом по оголенной полоске на проводах. Митя, когда тонкой наждачной бумагой выскабливал ту полоску, выпячивал пухлую свою нижнюю губу, щурил и без того узенькие глазки и шептал мне вкрадчиво:

– Паша, имей в виду, изоляцию надо снимать только с самого верха, ни в коем случае провода не должны контачить, иначе – все насмарку! Волны перепутаются, и будет сплошной шум. Ты понял меня, Паша?

– Понял я, Митя, конечно, понял, – отвечал я твердо и тоже почему-то тихо. И надо сказать, что к окончанию работы я в самом деле стал кое в чем разбираться. Хотя, если сравнить мои знания с Митиными…

Но вот сборка закончилась. Автономов пытливо разглядывал свое произведение сверху, трогал проводки и детали. Все в порядке…

Потом поднял приемник над головой и внимательно разглядел его снизу. Не знаю, зачем, ведь там ничего не было. Он какое-то время сидел молча, не вставал. Как человек, закончивший петь песню, а попеть ему еще хотелось бы… Потом тряхнул головой:

– Ну, все. Теперь надо пробовать.

– Будем прямо сейчас пробовать? – мне не терпелось испытать технику.

– Не, – тихо сказал Митя, – давай завтра. Сейчас я не готов.

И я понял: он боится, что приемник не станет работать, что труды его напрасны, что он что-то не так собрал… Ведь все было в первый раз.

Вечером за ужином я объявил отцу и матери:

– Завтра после уроков мы с Митькой Автономовым придем к нам испытывать приемник. Будем Москву слушать.

Отец перестал обгладывать рыбью кость и заинтересованно округлил глаза:

– Что, шабашите?

– Ага, осталось только к антенне подключиться.

– А зачем обязательно к нам приходить? – маленько забеспокоилась мама. – Чего уж, больше негде ваши приемники испытывать? Обязательно у нас в передней? – Мама наша очень не любила, когда в дом к ней заявляется неизвестно кто и полы топчет «грязными сапожищами».

Но у отца, вероятно, мгновенно созрел какой-то свой план, и он сразу стал его реализовывать. Причем не абы как, а с видом человека, серьезно владеющего техническими вопросами.

– А где проводить испытания, если антенна только у нас? Только в передней и можно подключиться. Там у нас ввод антенны.

И у мамы иссякли аргументы – она ведь не была столь искушена в нюансах радиодела, как наш отец.

А папа, ковыряясь ложкой в тарелке и озирая нас возбужденными глазами, продолжал развивать свою мысль:

– Ребята сделали большое дело, эфир будут слушать. Ни-че-го себе! Эт-то когда у нас в деревне такое дело было? Да и не было никогда!

Он вдруг вскочил со своего большого стула и перешел к дивану, стоящему у входа. Плюхнулся на него и, выпрямив спину, сказал твердо нам и самому себе:

– Вот что, надо директора школы позвать на такое дело. Пусть полюбуется, чего могут наши деревенские ребята. А то все «шпана» да «обормоты». А они вон, пожалуйста вам, приемники собирают, Москву слушают за милую душу, а то и подальше чего поймают, не хуже городских…

Мама выразила сомнение:

– А вдруг да не получится у них? Техника может и сломаться. Сам знаешь.

Это был серьезный вопрос, и отец уставился в одну точку, призадумался.

– Ежели такое произойдет, – сказал он решительно и резко, – то пускай он, директор, и подскажет ребятам, что да как. Он ведь не хухры-мухры какой-то, а как-никак физику преподает на уроках. Вот и покажет нам, какой он такой физик, едри его. А мы на него, на Дмитрия Николаевича, и поглядим.

Дмитрий Николаевич Лазуткин, директор школы, в самом деле учил нас физике, и был он папиным приятелем, они вместе рыбачили на дальних лесных озерах. Кроме того, по секрету могу сказать, что частенько они с отцом сиживали в папиной конторке и выпивали там по пол стаканчика…

Не знаю, по какой причине, но Лазуткин недолюбливал Митю Автономова. Для меня это было странно, ведь Митя так любил физику.

– Пап, надо бы и Колю Буркова пригласить, он помог крепко.

– Во-во, – утвердил мое предложение отец, – и Колю пригласим.

Мама, святая женщина, так ничего и не поняла. А ведь она так хорошо знала нашего отца… Не догадывалась она, что на торжественное мероприятие по поводу начала эксплуатации приемника, кроме любителей посиделок с папой, Буркова и Лазуткина, будет приглашен и Михалыч, главный механизатор колхоза, Митин папа, старый краснофлотец. Они с моим отцом вместе уходили на войну и тоже любили посидеть, посудачить, вспомнить боевые походы и своих товарищей – Михалыч больше ни с кем в деревне так не общался. Маме, опытному человеку, можно было сразу догадаться, что это будет не просто запуск приемника в эксплуатацию…

Назавтра после обеда первым прилетел к нам Николай Бурков. Он работает рядом – его конторка в центре деревни, наш дом по соседству.

– Здравствуйте, уважаемые земляки, – возгласил он бодро и почти торжественно, потом поправил очки и сразу стал зыркать глазами по сторонам, но взгляду его не за что было зацепиться, ничего интересного нигде не стояло. Тогда он обратил внимание на приемник на столе, на нас, расположившихся вокруг него, и бодрым голосом громко спросил: – Ну и чего он молчит, творенье рук человеческих?

Автономов, как главный конструктор, промолчал, этот вопрос не дотягивал до его уровня, а мне было интересно пообсуждать с начальником местных радиосетей некоторые технические тонкости созданной аппаратуры:

– Коля, ты чего, не понимаешь? Он же детекторный, его только в наушниках можно слушать. А перед этим надо еще антенну в него воткнуть.

Бурков важно пару раз кивнул и замолчал.

Ему, главному деревенскому специалисту по радио, совсем не хотелось выглядеть дилетантом в этом вопросе среди заведомо менее продвинутых односельчан. Он немного молча посидел и наконец поинтересовался:

– Ну тогда, может быть, воткнуть в него ее, эту антенну?

Вклинился в разговор папа:

– Вот сейчас все придут, тогда и воткнем. Надо, чтобы со всеми вместе. А то неинтересно будет, одни участвуют, а других не приглашают.

Эти самые «другие» не заставили себя ждать. Буквально прошли минуты, как в дом ввалился запыхавшийся директор школы, он же физик Лазуткин.

С вытаращенными глазами он покрутил по сторонам круглой головой и по-учительски громко и твердо завыговаривал:

– Прошу меня простить, дорогие товарищи, школьные дела, понимаете ли, учебный процесс, так сказать…

– Садись, Дима, присаживайся к нам, – сказал ему примирительно папа. – Сейчас последнего дождемся и будем «пусково» справлять.

– Что такое «пусково»? – спросил с блеском в глазах Бурков Николай, и голос его дрогнул.

– Это то, о чем ты и подумал, – ответил директор школы с улыбкой быстро все понимающего человека. – Это значит пуск в эксплуатацию новой передовой техники. Правильно я понял, Григорий Павлович?

Мой отец тоже заулыбался и закивал:

– Правильно, правильно. Под звуки оркестра и с торжественным ужином.

– Эх, не зря я любимую работу на сегодня бросил и пришел на это мероприятие, – сладко потянулся на своем стуле Коля Бурков и вытянул руки по сторонам ладонями вверх. Даже в плечах у него что-то мягко хрустнуло.

Наверно, чтобы не выглядеть перед учениками – передо мной и Митей – легкомысленным человеком, директор-физик Лазуткин стал интересоваться стоящим на столе приемником, ведь по этому поводу все сегодня и собрались. И потом, он, наверно, уже несколько раз слышал в деревне звон про какой-то там приемник, который строят его ученики, и вот появилась возможность самому вникнуть в суть дела.

Он придвинулся к столу, взял в руки приемник и стал его разглядывать. А затем, как и положено, начал задавать Автономову специфические вопросы.

Не могу в точности воспроизвести их в силу большой для меня технической сложности самих выражений, но звучали они примерно вот так: «Скажи-ка, Митя, настройка на частоту радиостанции производится изменением индуктивности контурной катушки или же как?» или: «Насколько высокоомными должны быть головные телефоны при столь низкой колебательности всего контура детекторного радиоприемника?» Что тут скажешь, я сидел, открыв рот, абсолютно ничего не понимая в таких делах, а Митька Автономов, почти мой одногодок, разговаривал со своим учителем физики, да еще и с директором школы на равных. Он тоже сыпал премудрыми терминами и разъяснял устройство своего изделия абсолютно свободно.

Митька Автономов понимал толк в радиотехнике, понимал не хуже самого директора школы!

Они сидели и болтали на физическом, техническом и радиоязыке, словно два соловья, выщелкивающих чудные трели и соревнующихся друг с другом в невероятно красивом пении.

Глядя на это, сидели, открыв рты, и мой отец, и начальник радиоузла Николай Бурков, и уже пришедший в нашу компанию Митин папа Михалыч. И мой отец прервал красивый соловьиный дуэт и сказал директору школы:

– Ничего себе, ученички у тебя, Дмитрий Николаевич! Да его, этого Митьку, уже сейчас можно в институт отдавать, в этот самый, какой-нибудь там электроники, едри ее.

Митя в ответ покраснел, а отец его, Михалыч, пробурчал что-то там невнятное, но вполне одобрительное.

В разговор влез Коля Бурков, с желанной, но несвоевременной идеей:

– Коли такое дело, может, пора «пусково» отметить, все же ясно уже.

Папа мой наверняка был сердечно согласен с инициативой Николая, но все же главный повод всей встречи заключался в другом.

– А радио послушать? Может, и не заговорит совсем. Како тогда «пусково»?

Митя взялся за дело. Он был спокоен, он уже знал результат. Митя заранее все уже попробовал. И пододвинул приемник к себе.

– Тэк-тэк, – произнес он голосом профессора, стоящего на высокой кафедре и выступающего перед школярами. Маленькие глазки его при этом прыгали от приемника к нам, от нас к приемнику, а в глубине их мигали крохотные, но яркие лампочки, – сначала мы соединяем уличную антенну с катушкой и тем самым наполняем всю схему энергией радиоволн…

После этих сыновьих слов Михалыч вдруг стал маленько пыхтеть. Он как-то приосанился на своем стуле, приподнялся даже, лицо его, до этого маловыразительное, приобрело некоторую важность. Он наконец осознал значительность момента. Главный механик колхоза Михалыч вдруг понял, что его сын Митька, которого он всегда считал обормотом, занимающимся неизвестно чем, своими руками произвел на свет то, что интересно уважаемым им людям, что его сын совсем даже не обормот, потому что как с равным разговаривает с самим директором школы. И говорит его Митька языком, неведомым ему самому, не последнему в деревне механику. «Что же это происходит-то здесь такое?» – спросила удивленная его душа, и Михалыч выпрямился на стуле окончательно, стал внимательно разглядывать всех собравшихся, как будто увидел всех нас впервые.

– Затем мы с вами надеваем наушники, – Митька ловко, одним легким движением обеих рук, набросил наушники на голову, поправил их на ушах, и… Тут голос у него возвысился, стал как у воспитателя в детском саду, разговаривающего со своими несмышленышами, – и начинаем сеанс связи.

Автономов тронул ползунок и плавно-плавно повел его по катушке. Взгляд его при этом устремился в какую-то бесконечно далекую даль, куда-то сквозь нас, в туманную необозримость, где работают передатчики на радиостанциях и посылают к нам сигнал за сигналом в виде прозрачных радиоволн. Задача – только настроиться на них, поймать их с помощью ползунка на катушке, и мы услышим звуки далеких радиостанций… «Неужели это возможно? – думалось мне, – и мы прямо сейчас услышим голоса людей, летающие вокруг нас в бесконечном эфире?»

Митя какое-то время двигал свой ползунок, вращал глазами и молчал. Вдруг его пухлые губы стали шевелиться, узкие глазки расширились, и он пробормотал:

– Ага, ну вот мы и поймали Вас, уважаемый Архангельск.

Он устремил глаза в потолок, приоткрыл рот и стал бессовестно слушать какие-то голоса, без нас, один. Но это продолжалось недолго. Первым взорвался его отец, Михалыч:

– Ты, Митька, совесть-то имей! Тут не ты один сидишь! Умник хренов!

Он подбежал к сыну и стал стаскивать с него наушники. Митя и не сопротивлялся, он помог отцу правильно надеть наушники, проинструктировал:

– Сиди спокойно, слушай внимательно.

Михалыч сидел остолбенело, крутил головой, вытаращив на нас глаза:

– Не слышу ни хрена, шум какой-то, да и все.

Митя подошел к нему, оттянул наушники от ушей:

– Ты, папа, успокойся, не нервничай, прислушайся – и все услышишь.

Михалыч в самом деле присмирел.

– Да, все правильно, – сказал он, – дело новое, шуметь тут не надо.

Ему, видно, хотелось, чтобы люди убедились: приемник, который сделал его сын, работает нормально.

И вот он сидит в наушниках, с выпученными глазами, замер, как охотник перед дичью, молчит и только посапывает.

– О! – сказал он басом и до нельзя округлил свои небольшие глаза. Замер. Прислушался. И замер надолго. Потом громко и сипло прошептал нам, будто не хотел, чтобы его услышали те, кто разговаривает в наушниках: – Ледовую обстановку в горле Белого моря рассказывают. Ледоколы там работают, к навигации готовят. Ни хрена себе! – прокомментировал он всю ситуацию.

Тут не выдержал мой отец.

– Слушайте вы, грамотное семейство, наушники надели, а другим, думаете, не надо! Одни вы, что ли? – Он подошел к Михалычу и полушутливым, но не терпящим возражений тоном приказал ему, своему приятелю: – Сымай технику, другие тоже хотят!

Михалыч повиновался, но неохотно. Он, кряхтя, вылез из-за стола и уселся вместе со всеми. Физиономия у него была при этом ошеломленная.

Сцена с моим отцом повторилась, как и с Михалычем.

Но он, немного послушав Архангельск, вдруг потребовал от Мити переключить его на Москву.

– Наших-то трепачей мы слыхали уж. Ты, Митя, столицу поймал бы – интересно, чего она нам скажет.

Митя Автономов сел с ним рядом, надел наушники, прикусил верхней губой губу нижнюю, сосредоточенно наморщил лицо и повел опять ползунок по накрученной проволочной спирали.

Эфир в его ушах был полон всевозможных звуков, эфир гудел, как большая коробка с цыплятами. Митя находился внутри этой коробки, и ему трудно было найти, выделить то, что нужно.

И все глядели на него как на фокусника, который вот-вот вытащит за уши из своей шляпы нового зайца. А Митя Автономов и вытащил.

– Пожалуйста, Григорий Павлович, слушайте свою Москву, – сказал он как бы между прочим, передавая папе наушники.

Отец мой, пока слушал, рта так и не закрыл. Потом он сам снял наушники, молча положил их на стол и сообщил нам, притихшим:

– «Маяк» там говорит, радиостанция, об успехах социалистического соревнования.

Он уступил место директору школы, а сам присел на свой стул и притих.

Так после хорошего концерта люди некоторое время молчат. Не хотят лишними словами портить впечатление.

Радио прослушали все, и все глядели на Митю Автономова и даже на меня и говорили:

– Ну, Митя, ну, ребята, ну вы и учудили! Ну надо же, а!

А директор школы и одновременно учитель физики Лазуткин как-то засмущался даже и сказал Мите очень тихо, но все это слышали:

– Я, Митя, чего-то не доглядел насчет тебя… А ты и вправду продвинулся далеко, даже очень… Зайди-ко ты ко мне завтра, Митя, после уроков. Обсудим то да се…

После этого Митя по физике стал получать одни пятерки. Да и по другим предметам тоже крепко подтянулся. Наверно, в нем что-то проснулось, чего никто раньше не замечал.

А в тот вечер после сеансов радиосвязи Коля Бурков потер сладостно руки и громко, радостно сказал:

– Ну, что, дорогие вы мои! «Пусково» состоялось! Надо бы нам это дело отметить!

И все так же радостно с ним согласились и ушли на кухню отмечать хорошее событие. А мы с Автономовым не пошли – нам с ним рано еще было участвовать в таких мероприятиях. Мы остались за столом рядом с приемником.

Митя какое-то время сидел и молчал. Видно было, что к нему пришла радость. Он сегодня выдержал серьезный экзамен на техническую зрелость, занял достойное место в деревенском общественном мнении. Он был уже почти взрослый, ведь он учился в восьмом, выпускном, классе местной школы. Но он был всего-навсего мальчишкой и в тот вечер не понимал, как можно вынести такую радость на своих мальчишеских плечах. Радость придавила его, и он не знал, что с нею делать, что теперь надо сказать.

Детские мечтания тоже всегда радостны, наверно, поэтому Митя стал рассказывать мне о своей заветной мечте.

Мы сидели с ним за столом, в который раз вертели в руках свой приемник, и Митя, вероятно, потому, что речь шла о чем-то потаенном, спросил меня тихо-тихо:

– Ты знаешь, Паша, что такое дрейфующие льды?

Я представлял это очень смутно и предположил:

– Это, наверно, те, которые ветер по морю носит?

– В целом правильно, но тут есть уточнение. Практически все льды, которые вокруг Северного полюса, они все движутся, они ведь плавают на поверхности Северного Ледовитого океана. Их толкают подводные течения, да и ветер тоже. Ты согласен с этим? – Откуда мне было знать такие тонкости? Я не знал, что ответить. Но Мите не очень-то и требовалось мое согласие. Он продолжал: – А на них, на этих льдах, люди работают. Ну, там, в экспедициях всяких, на полярных станциях, да и погоду многие изучают. Годами живут. А их льдины несет куда-то и несет. Многие поэтому в беду попадают. Всяко же бывает… Занесло льдину на теплое течение, она таяла, таяла да и треснула. Или ветер опять же, штормы страшенные… Так долбанет, что елки-моталки! Люди погибнуть могут! Да и гибнут уже, в газетах же пишут… Вот тебе и дрейфующие льды! Надо, конечно, науку развивать, но люд ей-то жалко!

С кухни донесся папин запев его любимой военной песни – «Дрались по-геройски, по-русски два друга в пехоте морской…». Другие участники застолья песню дружно подхватили. Там разгоралось «пусково». Бедная моя мама…

Митя отодвинул локтем приемник в сторону, выпучил на меня глаза, полные сострадания к людям.

– Знаешь, почему так происходит, почему люди по-дурацки гибнут? – спросил он меня с глубокой горечью в голосе. И сам дал ответ на этот, в самом деле, назревший вопрос – Потому что у людей, работающих на дрейфующих льдах, нет «скорой помощи». В городах она есть, а у людей, работающих в самых опасных условиях, ее нет. Ну, это нормально?

Митя откинулся на стуле, посидел, покачался. Он только что выдал мне результат долгих своих, может быть, бессонных раздумий.

– Страна же не может так бездумно терять своих лучших людей. Надо же прекратить это безобразие. Надо, ты мне, Паша, скажи, или не надо?

Что я мог ответить? Я тоже зажегся благородной задачей – спасать полярников.

– Да, надо бы спасти людей-то, – поддержал я Митьку вполне уверенно.

Автономов перешел к конкретике:

– А если надо, тогда давай и думать, как это лучше сделать.

Тут я понял, что Митька все давно уже продумал и что он обязательно расскажет мне свой план, как выручать полярников из беды. Так оно и получилось.

– Есть такой, очень заслуженный, человек, Герой Советского Союза. Его зовут Эрнест Теодорович Кренкель. Это самый главный полярный радист всех континентов. Он участвовал во всех полярных экспедициях и умел устанавливать связь на любых расстояниях, поэтому спас многих людей, попавших в беду. Причем он работал на самодельных радиостанциях. Представляешь, государство не могло сделать надежных раций, а он делал их сам, и они получались лучше. Он даже из Арктики связь установил с Антарктикой, тысячи километров, шутка сказать… Впервые в истории… – Митя помедлил опять, помолчал. Наверно, он все же сомневался: говорить ли мне о главном, о сути своей мечты. Но день был сегодня такой необычно-радостный, и он не выдержал. Радость его возбуждала: – Я решил создать ППСП – Пункт полярной скорой помощи на дрейфующей льдине. Он будет располагаться в пространстве между Землей Франца-Иосифа, Северной Землей и северной оконечностью Новой Земли. В этих местах обитает больше всего людей. У меня там будет мощная радиостанция с приемником и передатчиком, и я буду ловить сигналы всех, кто терпит бедствие. Я их сделаю сам, как Кренкель.

С кухни доносилась любимая военная песня моряков Северного флота «Прощайте, скалистые горы…». Мне показалось, что Коля Бурков запевал громче всех, хотя краснофлотцем он никогда не был, в отличие от моего отца и Михалыча. Он, вероятно, просто любил Северный флот.

– Хорошо, – спросил я Автономова, – а вдруг кто-то гибнет очень далеко? Как ты сможешь им помочь?

– На этот случай у меня будет самолет. Он будет всегда стоять рядом, на льдине. Сел в него и полетел.

Как-то все больно гладко получалось, и я засомневался:

– Митя, но ты ведь не умеешь… на самолете. Для этого надо долго учиться…

– А зачем мне самому летать? Учат же летчиков, мне государство выделит кого-то, он и будет у меня работать. Вот ты, Паша, например, можешь выучиться на летчика, и я возьму тебя к себе. Согласен? Представляешь, мы спасем какой-нибудь ледокол, как Кренкель «Челюскин» спас, и нам с тобой присвоят звание «Герой Советского Союза»!

«Пусково» в тот вечер получилось на славу. Гости долго еще сидели и распевали военно-морские песни.

Митя увел своего отца домой. Михалыч шел по деревне, держась за сына.

Путая мелодию, он громко выводил трагическую, но славную песню «Раскинулось море широко…».

Для него это было совсем нехарактерно – ходить по деревне с песнями. Но сегодня он праздновал свою радость, он испытал гордость за своего сына, Дмитрия Автономова, своими руками сделавшего детекторный приемник.

Потом я на долгие годы потерял из виду этого незаметного, скромного и бесконечно талантливого деревенского парня Митю. Он куда-то уехал из деревни, я тоже уехал… А я ведь вспоминал его, вспоминал…

Только по прошествии многих лет узнал, что он после окончания школы попал служить на Тихоокеанский флот и проходил службу на боевых кораблях. Командир корабля, разглядев в главстаршине Автономове толкового хозяйственника, упросил его остаться на сверхсрочную, и стал Автономов мичманом, затем боцманом вертолетонесущего крейсера. Хозяйство большое… И Митя довел это хозяйство до блеска. Говорят, его фотография долго висела на Доске почета Тихоокеанского флота.

И не стал Митя начальником полярной спасательной станции, оборудованной сделанными им самим замечательными приборами. А я не стал летчиком в его большом хозяйстве. Мне жаль…

Что поделаешь, так уж устроена наша жизнь: талантливые самородки из русских деревень пока что не нужны российской державе. Они, незамеченные, неприкаянные, растворяются где-то в калифорнийских университетских коридорах да служат прапорщиками во всепоглощающей военной системе. Конечно, там тоже нужны грамотные люди, но зачем тогда скорбеть о хроническом отсутствии своих нобелевских лауреатов?

Я часто возвращаюсь из города в места, в которых бывало со мной то далекое и родное, что ушло теперь безвозвратно. Белой-белой июльской беломорской ночью я выхожу из дому, сажусь на полузамытое в песок старое бревно и вглядываюсь в серо-сиреневое белесое небо, что раскинулось над уходящей в даль морской бездной.

И воочию вижу, как в светлом ночном мареве летят и летят одна за другой в разных направлениях прозрачные воздушные волны и исчезают в размытости светлой ночи, в неясности горизонта, где сиреневое небо сливается с сиреневым морем.

И чудится мне, романтику своих мест, что каждый из этих воздушных потоков несет свою нотку, свою мелодию, свой звук, свою радостную энергию. Поэтому в поднебесье висят переливы мелодичного веселого звона. Под куполом небес звучит божественная музыка…

Всякий человек – это приемник этих волн и этих звуков. Человеческие сердца ловят их и по-разному на них реагируют, потому что у людей сердца настроены по-разному.

Они очень выборочны в восприятии тонов и мелодий и желают слышать только то, что им нравится. Поэтому и окружающий нас мир тоже разный, ведь он состоит из людей.

Мое сердце воспринимает от этих разносчиков энергии и сладкую музыку, и слова любви к родной земле, к моему далекому-далекому детству, в котором жили мои родители, жил Митька Автономов…

Когда я вместе с ним строил детский свой детекторный приемник…

Нет рассказчика и весельчака в деревне картинистее дедушки Павлина. И когда где какая собирается «госьба», толковый хозяин, даже если и не состоит с ним в родстве или друзьях, обязательно тем не менее его пригласит. Деду много ведь и не надо: поднеси ему чарочку да усади куда-нибудь на краешек, он и сидит потихонечку, ждет, когда придет его час. Дедушко очень обожает быть «в обчестве» и чувствует себя в такой обстановке как рыба в воде. Приглашают деда, конечно, с умыслом: вдруг гости попадутся мрачные и некому будет их рассмешить. Тогда какие там песни… А «госьба» без песен – это, брат, не шутки. Это прежде всего удар по авторитету хозяина дома, неминуемые пересуды на следующее утро: «У Митрохи-то на именинах и не пели!» И пойдет и поедет, и получится, что докатился Митроха в жизни своей забубённой – дальше некуда. Понимает это Митроха, очень хорошо понимает, и, дабы накрепко оградить себя от возможных козней гостей, зазывает он и потчует дедушку Павлина.

Дед знает об этой своей предназначенности и поэтому ведет себя за столом не то чтобы важно, а с особым достоинством человека, черед которого еще не пришел, но придет наверняка. И глаза его, мутноватые в такие минуты, светятся блаженной грустью: «И что бы вы тут, мол, без меня-то…» Время деда Павлина настает, когда души мужиков начинает потихонечку сдавливать некая сила, и ей требуется какой-то выход, а выходу почти ничего не препятствует, потому как мужики приняли уже крепко. Сразу начинается нечто вроде антракта, за которым должно последовать новое действие…

Дедушко Павлин наступление этого «антракта» чувствует нутром – за это его и ценят. Наступает его час.

– Н-н дак, это в ерманьску, помню… – Он всегда обычно так начинает свои выступления. Дальше может последовать что угодно: байка, анекдот, частушка. Говорит негромко, обращаясь к кому-нибудь сидящему напротив, и эти негромкие слова его почему-то неминуемо приковывают внимание – дедушко Павлин бьет в «яблочко».

Замолкают все.

– Чево, Павлин Иванович, про че ты, не расслышалось? – лезет кто-нибудь из дальнего угла с запоздалыми вопросами. Дед Павлин на это неуместное встревание с важностью не реагирует, и мужик, зашиканный и затолканный локтями, умолкает.

– Дак я турю, Трофимовна, как так быват, в ерьманьску мог, а чичас сила не берет?

– Эн он про бабку свою, Анисью, рассказывает, – предполагает кто-то. Разрождается чей-то хохоток.

Дед же, не дрогнув, серьезно беседует с Трофимовной.

– Како дело, понимаешь, песни тады мог складывать, – для скромности уточняет он. – Ну, не длинны, конешно, не народны, а припевки. Получалисись, деинка! Нагольны грамоты за них получал.

Тут уж мало кто выдерживает. Мужицкий хохот, бабий грай.

– Ох, темнеченько-о! Тогды грамот-то не было…

Все понимают, что дед начал очередную бухтину, но поддерживают ее все:

– Дак спой, чего сочинил-то, спой давай, дедушко. Только тогда дед Павлин начинает улыбаться и приглаживает усы, словно раздвигает улыбку еще шире.

– Ну-ко, Митроха, куды-т твою раскуды, где гармонь? Чичас вмажу!

Гармонь у запасливого и расторопного Митрохи, продумавшего заранее сценарий «госьбы», лежит в сенях, но он всплескивает руками:

– Вот, ядрена корень, кабы знатье!

Выбегает из избы на поиски, но возвращается быстро, чтобы не охладить в гостях тягу к песне.

Дед Павлин обращается с гармонью небрежно, как бы нарочно мнет ее и треплет. Наверно, потому, чтобы гости не обращали особого внимания на игру, а играет он плохо. Старые согнутые пальцы неверно прыгают по ладам, путая до неузнаваемости саму мелодию.

Но небрежность с инструментом скрадывает этот, должно быть, серьезный недостаток, и гармонь выступает лишь как один из элементов оформления дедушкиного концерта, как неизбежный его атрибут.

Вначале следует обычно неровный перебор, с этакой залихватистостью и претензией на удаль. Дедушко Павлин вытягивает шею и отворачивается от гармошки.

– О-о-ох! Ух та-а! Вы припевочки мои, ой вы, девочки мои! Ух та-а!

Потом пойдут сами частушки. Одна, другая, третья. Дед и поет-то, наверно, плохо, но с таким немыслимым задором и расфуфыренностью, что бабы начинают сначала повизгивать, покрикивать: «Ох, тошнехонько!», потом пойдут в пляс. Мужики таращат глаза, покрякивают, довольные: «От дает Павлин Иванович!», но пока еще сидят. Дедушко в частушках умеет вставить к месту чье-нибудь имя. Изложенная в короткой песенке ситуация становится узнаваемой, и это добавляет веселья.

Тематика чередующихся куплетов у деда тоже, видимо, продумана. В кульминации какого-нибудь частушечного сюжета, состоящего из четырех-пяти песенок, обязательно включается припевка с «перчиком»:

Но на «госьбах» такие «штучки» проходят на «ура». Дед это понимает и под одобрительный хохот мужиков и визг пляшущих баб продолжает свое сольное выступление. Вот уже в круг вступили и самые «труднозаводимые» мужики. Наяривает и выламывается в неведомых музыкальных выкрутасах гармошка, прыгает на коленях у дедушки Павлина. По лицу гармониста течет пот, он трясет редкими седыми волосами и хриплым усталым голосом выкрикивает все новые куплеты… Гуляет «госьба». Односельчане справляют Митрохины именины.

Я кручусь где-нибудь поблизости и терпеливо жду дедушку: надо проводить его домой. В иной компании бывает у него и «перебор», и тогда одному попадать домой ему трудновато. Да и без этого я бы ждал его. С ним мне всегда хорошо и интересно…

Чтобы убить время, ставлю в проулок чурбачок и кидаю в него комьями земли, рыскаю глазами: не появится ли в пределах досягаемости чья-нибудь кошка или даже собака, не очень бы только крупная, чтобы «зафитилить» и по ним – по живой-то мишени интереснее. На деревню спускается потихоньку серенький летний вечер.

Вот гармошка из последних сил звякает, смолкает топот пляски, и я вздыхаю облегченно: дедушко Павлин скоро выйдет. Он никогда не сидит долго после «заводки», устает, наверно, очень.

«Вот ктой-то с горочки спустился…» – затягивает бас, песню тут же подхватывают. Дед, получивший порцию неминуемых восторгов («От отчебучил Павлин Иванович!»), выпивает сейчас, должно быть, с важным видом чарочку «на последнюю ногу», крутит усы и потихоньку собирается… Он свое дело сделал. Вот-вот выйдет…

И впрямь. В сенях слышатся голоса, возня… Там Митроха, ошалелый от привалившего счастья, от небывалого успеха устроенной в его доме «госьбы», сыплет дедушке благодарности: «Уважил, Павлин Иванович, от уважил, любушка!.. Я завсегда…»

Открывается наконец входная дверь, и дедушко Павлин, весь довольнешенький, раскрасневшийся, появляется на крыльце. Он напяливает кепку и притопывает ногой, отдышивается. Потом видит меня и, будто мое появление тут крайне неожиданно, восклицает:

– Пашко, ты-то откуль взялся?

– Тебя жду, дедушко.

Я знаю, что для него сцена эта желанна и он всегда со старанием разыгрывает свое удивление, хотя ему приятно, конечно, что я его жду всякий раз. Потому что дедушко Павлин меня любит, как люблю его и я.

– Дак поздно ведь уже. Батько-то ремнем не ожедернет?

– Не-е, – отвечаю уверенно, – не ожедернет! Счас ведь каникулы, а я сказал, что пошел к вам в гости.

Наши с дедушкой Павлином дома стоят рядом.

Он живет там с бабушкой Анисьей Петровной, и я в гости к ним бегаю часто.

По дороге дед долго еще отходит от своего триумфа и возбужденно, разгоряченно восклицает:

– Показал, ядрена корень, как надо-то! А то расселись, как молчуны каки. Раньше-то не та-ак!..

Особенно радует дедушку реакция гостей на его выступления.

– А Степан-то Матвеич мне и… – слышь, Пашко? – Степан-то Матвеич мне говорит: «Ты, говорит, Павлин Иванович, молодых-то ишшо всех обыграешь. Куды, говорит, до тебя молодым-то!»

Идем мы с дедушкой Павлином вдоль деревни, по самому берегу моря. Мелкие волны легонько шлепают о твердый песок и силятся добежать до наших ног. Я бы непрочь, конечно, но сейчас нельзя. Я веду дедушку подальше от воды. Ему опасно в сырость, у него ноги старые. Он положил руку на мое плечо и тихонько на него опирается, чтобы я знал, что не зря дожидался, что я его помощник.

Напротив наших домов дедушко говорит:

– Давай, Паша, посидим манешенько. Чего-то в тягость по песку ходить стало.

И мы садимся на бревнышко и глядим на море.

Над нами раскинул бескрайние сероватые крылья дивный вечер первой половины северного лета, долгий и тихий. Ленивый, легкокрылый, чуточку знобкий ветер шелестит по матовой воде, будто гладит ее поверхность, отчего море, дремотное, разомлевшее за день, довольно урчит на мелких прибойных камешках.

Мы сидим и смотрим, как прямо перед нами из моря вылезает и стряхивает брызги огромная безрогая спелая луна. Вот она уже висит над водой, безмятежная, умытая, ядреная, и багрово отсвечивает как начищенный медный таз. Дедушко Павлин всматривается в луну внимательно, словно в зеркало, блаженно щурит маленькие свои старческие глаза и поглаживает ус.

– От уже благодать-то, Павлушко, – шепчет он умиленно. – Эк расфорсилась тишинка.

Воздух напоен запахами выброшенных морем на берег водорослей, ракушек, звезд, солью и горечью воды – запахами моря. Дедушко вдыхает его глубоко, как затяжки любимых им цигарок. Вдруг я слышу, как он всхлипывает.

– Ты чево это, дедушко?

– Помирать надо скоро, Павлушко, а мне рано вроде, не нагляделся ишшо.

Такого дедушко еще не говорил, и мне становится немного жутковато. Как могу я успокаиваю его, но дедушко Павлин все плачет и вытирает лицо рукавом. Потом он гладит мои волосы скрюченной своей ладонью и приговаривает:

– От красотишша-а!..

На подходе к дому дедушко наконец становится прежним и подмигивает мне заговорщически:

– Ты, Пашко, в разведку хаживал?

– Хаживал, – отвечаю.

– Тогда слушай боево поручение: выяснить надо настроенье Анисьи Петровны. А то как бы нам с тобой по костылям не схлопотать.

Я вытягиваюсь в струнку: «Есть выяснить настроение!» Боевая задача мне по душе. Дедушко прячется за поветью, а я смело поднимаюсь по крыльцу, стучу, как подобает, в дверь и захожу в избу. Анисья Петровна греет самовар.

– Здравствуйте, – говорю и как ни в чем не бывало интересуюсь: – А где дедушко-то?

– Леший унес куды-то, к Митрохе вроде, – отвечает она сердито. – Третий раз самовар калю. Ну придет, дак…

– Да нету его у Митрохи, – подливаю я масла в огонь. – Может, в другом месте где сидит.

– Как эт не у Митрохи? К ему, сказал… – начинает беспокоиться Анисья Петровна и садится на стул. – Бывал, уж лежит где-нибудь, да! Не молодой уж. Вот беда-то, беда-то! – начинает всплескивать она руками.

– Ну ладно, – говорю я важно, – пойду сейчас искать. Может, и найду где.

– Сходи уж, батюшко, подсоби… Я-то тоже чичас обряжусь да пойду. Не пропал ли дедко-то?

Под ее оханье я выхожу на крыльцо и окликаю дедушку. «Обстановка нормальная», – докладываю ему.

Анисья Петровна встречает нас восторженно, хохочет и радостно ругает:

– Вот лиходеи! Старой да малой. Омманули бабку!

Потом мы втроем пьем чай с творожными шаньгами, и дедушко, причмокивая и фыркая, возбужденно рассказывает снова, как он «уел» молодежь на «госьбе».

– Петь, понимаешь ты, не хотят! Расселись!

Когда я собираюсь домой и прощаюсь со стариками, дедушко Павлин напутствует:

– Ежели батько за ремень возьмется, скажи, что у меня был.

Я обещаю так и сделать и выскакиваю опять в немного пасмурный и свежий летний вечер.

Дедушко Павлин называет меня теперь своим крестным отцом. Называет, конечно, больше в шутку, но мне это страшно нравится, тем более, что сам дедушко уверяет, что имя это я вполне заслужил. Он даже говорит, что, будь его воля, он бы обязательно меня наградил медалью или же Почетной грамотой. Я бы и сам не против, но дедушко Павлин просто дедушка, а никакой не начальник, даже не председатель сельсовета, поэтому награждение меня ни грамотой, ни медалью не состоялось. Жаль. Зато как компенсацию за это я получил право называться крестным дедушки Павлина, и мой друг Колька Гуляев завидует мне до крайности.

Получилось все из-за младшей сестры дедушки Павлина, тетки Анны. Выйдя на пенсию, она вознамерилась вдруг заниматься рыбалкой и увлеклась этим, видно, очень сильно. То и дело видел я ее с удочкой на Белой реке, что течет рядом с деревней.

Бабы и мужики над ней посмеивались, да и сам Павлин Иванович тоже, но она чуть ли не каждый вечер шла домой через главную улицу поселка и гордо несла на кукане десяток-другой тощих ершей и окуньков. Обликом и осанкой напоминала она в такие минуты укротительницу самых кровожадных хищных зверей. В конце концов блюда из ершей, видимо, надоели мужу тетки Анны – старому усатому деревенскому фельдшеру, но больше у нее ничего не клевало, да и не водилось другой рыбы в мелководной Белой реке. Вот тогда-то и обратился ко мне Павлин Иванович.

– Сестра-то моя совсем ошалела на старости лет, – посетовал он. – Пристала: подъязков, грит, хочу поудить. От ядрена корень! Ты уж отвел бы ее куда-нибудь. Лешой с ей-то!

Забот у меня, конечно, хватало и без тетки Анны, да и, откровенно говоря, не было желания с ней валандаться, но ведь сам дедушко попросил, и я сказал:

– Хорошо, пускай собирается.

Тетка Анна примчалась на другое же утро с самого ранья. Выспаться не дала… В руке – кривое удилище из длинной березовой вицы, глаза горят. Я, как и подобает многоопытному рыбаку, со скептическим, даже чуть презрительным, посвистыванием проверил ее снасти, указал, что крючок слишком мал, что удилище не выдержит настоящей рыбы и что вообще надо накопать еще червей (пусть знает, что приходить в такую рань к порядочному человеку бестактно). И тетка Анна, охая над собственной непредусмотрительностью, помчалась устранять указанные недостатки. Я же тем временем понежился еще в постели, и только съел завтрак, как увидел в окошко тетку Анну. Что? Она уже все сделала? Я выскочил на крыльцо. Удилище было заменено, оно лежало на изгороди, длинное, легкое и, как видно, прочное.

– А червей накопала, тетка Аня?

Она открыла банку. Там кишел целый клубок навозников. «Вот дает бабуся!» – подумал я восхищенно и уже тогда заторопился тоже.

Путь на Верхнюю реку, куда мы направились, был в общем-то недлинный: километра четыре через лес, до Сенного озера. Из него и вытекает река. Там, на ровных сенокосьях, вода тихая, глубокая, с травянистыми омутами. Подъязок водится в тех краях и в вёдрую погоду клюет исправно.

Только вышли из поселка и перед заходом в лес поднялись на угор, я сглупил – похвастался тетке Анне, что недели две назад выудил на Верхней реке аж семнадцать штук!

– Во подъязины были! – отмерил на торце удилища невероятные размеры тех рыбин.

Тетка Анна, не шибко-то избалованная дарами Белой реки с ее ершами, приняла мой рассказ, конечно, на веру и раскочегарила по лесу так, что я чуть от нее не отстал. Откуда и прыть-то такая взялась! Однако, как прибыли на место, взял опять бразды правления в свои руки и уже командовал теткой Анной как учитель. Показал ей, как поприманистее, жирнее делать наживку, как осторожно надо подходить к омутку и заранее выбирать удобное место, чтобы не было сверху сучьев: на них обычно не обращаешь внимания, а как клюнет, рванешь удилище, – оно и застревает. Рыба на леске повисит, повисит, пока «ширишься», и обязательно сползет.

– Вот тогда, тетя, прыгай за им в речку-то, имай, – предупредил я тетку Анну.

Она слушала меня вроде внимательно, а сама аж зубами стучала от нетерпения. Умора!

С погодой нам повезло. Стояло безветренное, тихое, чуть сыроватое и теплое утро. Клев должен быть хорошим. От речки доносились чавкающие звуки. Там погуливали в водорослях и хватали садящуюся на воду мошкару подъязки. От каждого всплеска тетка Анна вздрагивала.

Вот и первые забросы. Я чуть не упал от изумления и – что там говорить! – зависти, когда моя подопечная уже через пару минут выволокла подъязка. Он запрыгал на траве, красноплавниковый, серебристый и ядреный. Тетка Анна бросилась его хватать, потом, видно, поскользнулась и упала на рыбу животом. Надо бы посмеяться, да мне-то не до смеха. Я-то, опытный, «стреляный» рыбак, ничего не поймал!

Через полчаса рыбалки мы подошли к старой осине, упавшей поперек реки. Тут обычно рыбаки переходят на другой берег, потому что дальше идут сплошняком кусты и удить невозможно. Радостный, что не ударил в грязь лицом (в сумке, висевшей на боку, стучали упругими хвостами три подъязка – не меньше, чем у тетки Анны), я привычно перебежал по осине на другой берег. Тетка Анна шла сзади, но я в азарте рыбалки не обратил внимания на нее: велико ли дело – перебежать речку Стал уже красться к кусту, за которым прятался уютный омуток, когда услышал сзади короткое «Ох!» и громоподобный всплеск… Оглянувшись, увидел лишь руки тетки Анны, торчащие из реки, да еще уплывающее от нее удилище…

В одну секунду взбежал я снова на осину и прыгнул вниз. И вот тут началась борьба с теткой Анной. Оказалось, что она совсем не умела плавать, и, вместо того чтобы помогать мне вытаскивать себя из воды, обхватила вдруг меня за плечи, прижала к себе и всей тяжестью грузного своего тела потянула ко дну. Я увидел лишь ее широко раскрытые от неожиданного купания и страха, ничего не видящие глаза. Хорошо еще, что успел глотнуть немного воздуха, и, достав ногами дно, сильно от него оттолкнулся. Тетка Анна оторвалась от меня на несколько мгновений, но, как только мы вынырнули, вновь на меня бросилась и стала хватать за одежду цепкими пальцами, при этом кричала что-то бессвязное и страшное. Я понимал, что, если она уцепится, мы вновь пойдем ко дну, и я отбивался от ее рук всеми силами. Мне тоже стало страшно и захотелось бросить тетку и выбраться на берег, который был совсем рядом. Но бросать было нельзя, невозможно… и я боролся с руками тетки Анны, которые хотели утянуть меня на дно, и кричал ей что-то ругательное… Пока мы так барахтались, течение занесло нас в глубокий и тихий омут, где мы только что удили подъязков. Силенки совсем уж покинули меня, и я с трудом держался на воде, тетку же Анну вдруг развернуло как-то боком, и она, потеряв меня из виду, вскрикнула протяжно и дико, и голова ее скрылась под водой. Я едва успел поймать капюшон ее легонькой брезентовой куртки.

Как доплыл до берега и вытащил тетку Анну на песок, я в подробностях не помню. Остались какие-то мучительные и бесформенные обрывки воспоминаний: как выкатывал ее из воды, вперевалку, словно тяжеленную чурку, как ритмически давил коленками на ее спину, пониже лопаток, как начала она кашлять…

Потом я, наверно, уснул и проспал довольно долго, потому что, когда проснулся, солнце стояло уже над лесом, а тетка Анна сидела рядом и гладила меня по совсем уже сухой голове. Никогда бы раньше не поверил, что смогу вот так вот посреди дня закемарить на несколько часов, да еще на рыбалке! Удить мы тогда больше не стали, не захотелось почему-то, а поднялись и пошли потихоньку домой.

Но это все не главное. Самое основное, что тетка Анна всю дорогу твердила мне, что я настоящий пионер, что я, мол, совершил подвиг и что она обязательно сообщит обо мне в «Пионерскую правду». Тут она попала в самую точку. Тогда меня только приняли в пионеры, «Пионерскую правду» я любил страшно и читал ее до последней точки, особенно нравились заметки под рубрикой «Так поступают пионеры». Читал их и думал: «Вот бы мне что-нибудь совершить такое, чтобы и про меня написали в газете: он поступил как настоящий пионер».

А тут тетка Анна подвернулась, и все, кажется, получилось, как и у тех ребят, о которых уже написали…

Все то лето и всю осень с трепетом открывал я страницы «Пионерской правды», думал: ну сегодня нет про меня, но завтра-то уж будет точно. Ложась в постель, мечтал, что о том, как я вытащил тетку Анну из Верхней реки, прочитает вся страна, и я стану самым знаменитым пионером в деревне, а может, и в целом Приморском районе, и меня будут уважать взрослые и ставить в пример… Еще я рассуждал: напечатают или нет мою фотографию? О том, что для этого надо по меньшей мере сфотографироваться, и не думалось.

В общем, не написала обо мне «Пионерская правда» под рубрикой «Так поступают пионеры». Я решил, что тетка Анна не сообщила туда ничего, но не стал спрашивать у нее, так это или не так. А может, в газете постановили, что поступок такого-то пионера из такой-то деревни не является столь уж важным, чтобы о нем писать на всю страну. Сам я больше склонялся к последнему, потому что тетка Анна хоть и зануда, но, в общем, хорошая и добрая. Так я и не стал знаменитым.

Но зато дедушко Павлин называет меня теперь своим крестным отцом. Говорит, что так полагается, если спасают от неминуемой гибели твоего родственника.

«А ты, – говорит, – Паша, спас мою родную сестру Анну Ивановну».

И мой друг Колька Гуляев страшно мне завидует.

Мне было десять лет.

Я только что окончил многотрудный третий класс Лопшеньгской начальной школы и все никак не мог дождаться, когда же стану взрослым.

На то были веские причины. Дело в том, что в деревне терпеть не могут, когда какой-нибудь подросток засиживается в этих самых подростках.

– Не-е, – говорят, – он не в деда своего пошел. Тот-то куда смышленей был.

Да еще какая-нибудь глупая кличка привяжется.

Хуже некуда.

Мне тоже батя мой уже поговаривал:

– Вот Ленька-то Петров батьку помогат как! Рюжи уж сам ставит, навагу ловит. А ты-то и не умешь!

Я таких разговоров боялся страшно. Самое плохое дело, когда не уважают твою самостоятельность и достигнутый возраст. И решился я на отчаянный шаг – сходить на озеро. Один. На ночь. Это дело авторитетное.

Стал собираться.

Мать и внимания-то сразу не обратила: подумаешь, парень на рыбалку идет! Какие тут проблемы? Хоть окуней на уху принесет. Тем более воды для обредни наносил, дров охапку принес. Но я спросил:

– Мам, мне бы еды с собой.

Никогда такого не спрашивал. Подумаешь, на Белую реку или Лопшеньгское озеро сбегать! Краюху в карман сунул – и вперед!

– Зачем это тебе? Куды ише собрался?

И побежала куда-то по своим домашним делам.

С матерью разговаривать – бедовое дело. Санкции не даст, значит – конец розовым мечтам, разрушит все планы. С другой стороны, как уйдешь без материнского разрешения? Лучше потом там и оставаться, в лесу. Значит, надо подойти с другого боку, с отца.

Еле дождался его на обед. Отец пришел, как всегда, сосредоточенный со своего рыбзавода, пахнущий пряным посолом, бензином и морским берегом.

Сполоснул руки, сел за стол. Ел отец медленно, с пониманием. Старательно нарезал хлеб, вкусно обсасывая кости, немилосердно при этом фыркал.

Я был как на иголках. Мне не терпелось обсудить с отцом свой стратегический план. Но лезть с разными суетными делами за столом не полагалось. Можно было и ложкой по лбу схлопотать.

И вот когда, попив чаю, отец вынул из печного проема пачку «звездочки», выколотил из нее папиросину и пошел на крылечко, я степенно последовал за ним для мужского разговора.

Когда батя сладко вдохнул в широкую свою грудь табачный дым, я спросил его, как о чем-то обыденном, само собой разумеющемся:

– Мне можно взять маленький топорик?

Эта фраза отца насторожила. Он посмотрел на меня, как на человека, посягнувшего на ценную в доме вещь. Маленький топорик отец любил и всегда брал его с собой, когда шел куда-нибудь по хозяйственным делам. Даже если топорик был не очень-то и нужен.

Беда же заключалась в том, что если его кто-то брал другой, то топорик обязательно где-то терялся. Потом снаряжались целые экспедиции, чтобы разыскать столь нужную вещь. Топор всегда разыскивали: под кустом, в бане, в траве. Но отца это возмущало до крайности.

Отказывать мне у него, впрочем, не было оснований: я еще ни разу топора не терял.

Он шумно выдохнул дым и посмотрел на меня подозрительно:

– Куда ише вырядился?

Я сделал торжественную, важную физиономию и объявил о своем решении:

– Хочу на ночь в лес сходить!

Отец виду не подал, но изумился крепко, перестал палить папиросу и втянул голову в плечи.

– Куда ишше… Зачем?

– Да я тут… порыбачить… Сороги на зорьке поудить.

Про сорогу я ввернул почти наобум. Витька Шамбаров, сосед наш, говорил как-то, что она здорово клюет в зорях.

– Может, ремня давно не получал, удильщик? – сурово поинтересовался батя и сдвинул брови.

Я в другой раз обязательно бы смалодушничал от такой перспективы, но сейчас проявил подлинный мужской характер:

– Да я недалеко, пап, на Заднее.

Озеро это и впрямь располагалось недалеко от деревни – в трех километрах, сразу за Лопшеньгским озером. Заблудиться на пути к нему, даже если очень захочешь, трудно.

Отец задумался. Он хорошо понимал, что сыну-малолетке совсем ни к чему одному шляться ночью по лесам. Но он смекнул главное: меня надо отпустить, потому что сын дозрел до самостоятельного в жизни шага.

– Не боисся? – спросил он едко и блеснул глазами. – Медведя ведь полно в лесу.

Я заулыбался и качнул головой.

– Ладно… Папиросы, спички, черви, удочки… Все взял?

Я и впрямь уже несколько дней как собирал в дальний поход старый пестерек. Делал это тайком и держал пестерь под крыльцом.

– Собрался уж небось? – спросил отец.

Пришлось вытаскивать пестерь из тайника.

– Выкладывай амуницию. Проверять будем, все ли правильно.

И я выложил на деревянный настил теплую рубашку, шерстяные носки, две жерлицы, крючки в железной коробке, запасную пробку, грузило, леску, смотанную на мотовило готовую удочку, свечку, два коробка спичек, кепку и рогатку.

Отец отнесся ко всему серьезно, даже к рогатке. Как же парню в лесу без оружия…

– Ладно! Еды не хватат, ножика и топора.

Он посидел, поразмышлял, потом пошел на чердак, зазвенел там ключами. Заскрипела дверь. Я знал, за какой вещью пошел отец на чердак. Он пошел за охотничьим ножиком. Это была моя мечта. Папин ножик был предметом зависти всех деревенских мужиков. Ему этот ножик привез из Ленинграда дальний родственник – Филипп Павлович. Был он выкован из какого-то клапана и практически не тупился. Когда в деревне свежевали скотину, у отца ножик просили. Он давал, но не всем, боялся, что потеряют.

Отец действительно вынес ножик, и я не поверил своему счастью. Вот удача, так удача. В моих руках оказалась эта красота – настоящий охотничий нож с ручкой из цветного стекла и дерева, в кожаных ножнах с лохматым пучком резаной кожи на конце.

Отец снял с себя узкий ремешок, приладил к нему ножны и опоясал меня, проткнув там, где нужно, дырочку.

Это был знак доверия и уважения. Чтобы носить такой ножик, надо быть настоящим рыбаком.

– Та-ак, теперь топорик. Где же он у нас?

Отец открыл скрипящую дверку чулана и взял с полки топорик. Потрогал большим пальцем лезвие, закатив при этом глаза.

– Ну, с таким топором чаю не сотрешь! Давай-ко, Паша, под наточим.

На повети стояло точило – корытце, выдолбленное из чурки. Поперек нее располагалась в пазах металлическая палка, на которой закреплен был и крутился, касаясь воды, круглый толстый диск из шершавого камня.

Отец плеснул в корытце воды из ковшика, я стал крутить точило, и мы наточили топор и нож.

Потом отец взял брусок с мелким зерном и окончательно направил оба лезвия. Каждый раз, проверяя остроту, он закатывал глаза, высовывал язык, перебирал по лезвию большим пальцем.

– Оружие к бою готово, – подытожил весело батя.

Топорик он сунул в брезентовую рукавицу – верхоньку и сам осторожно уложил в пестерек.

– Давай-ко пойдем теперь к матери, может, еды какой даст.

Мама, пока меня собирала, вся приохалась:

– Батько, ты посмотри, что с парнем-то случилось. Один в лес собрался! Тоже мне, герой выискался! Ошалел совсем!

Родители помогли собрать провиант. Мать налила через воронку в бутылку молока, заткнула пробкой, отсыпала сахарного песку, чаю, завернула в газету две картофельные шаньги, выставила на стол банку килек в томатном соусе – моих любимых.

Отец отрезал полбуханки хлеба, дал большую алюминиевую кружку, с которой сам всегда ходил в лес…

Минут через сорок я был полностью экипирован. Отец проверил обертку портянок, снаряжение удочки, одежду, четыре картошины…

Мне хотелось поймать крупную рыбу, и я сказал:

– Пап, жерлицы бы надо поставить. Без карбаска не обойтись. Поговорить бы с Николаем Ивановичем насчет карбаска.

Отец, словно ягоду кислую проглотил, скривился. С соседом Николаем Ивановичем, у которого единственного была исправная лодка на Заднем озере, отец недавно повздорил из-за нашей козы, которая, как назло, все время пехалась в травянистый садик соседа сквозь его вечно незакрытую калитку. Но карбас был всегда примкнут на замке к толстому дереву… Просто беда. Надо идти! Отец махнул отчаянно рукой и направился к соседу.

Он поднялся на высокое соседское крыльцо, покачал головой и постучал. За дверью раздался бас Николая Ивановича, и отец скрылся за дверью.

А я сел на настил и стал ждать. Думал: «Ну все! Не даст ключа сосед! Злыдня, та еще… Из-за козы шум поднял… А уж жена его Парфеновна… О той вообще говорить не стоит. Мегера мегерой. Не дадут ключа, ясно, не дадут».

Шли минуты, отец не выходил. «Ругань там идет, наверно, лютая, – думал я горестно. – Зачем сказал про карбас? Обошелся бы и без него. Щуки захотелось… Так ее и с берега поймать можно. Сейчас батя выйдет расстроенный, вообще в лес не пустит, раздумает».

Меня с дороги окликнул Борька Пунанцев:

– Привет рыбакам! – Он подошел к калитке, остановился. Внимательно посмотрел на меня, на пестерь. – Далеко?

– Тебя не спросил, – ответил я хмуро.

Борьку я терпеть не мог. Он недавно маленько меня поколотил, так как был старше на два года.

Борька был меня сильнее, и пока я ничего не мог с ним поделать.

Но думал: «Вот подрасту маленько, брат ты мой, что же я с тобой сделаю!..»

– А в лоб схлопотать не хочешь? – деловито спросил Борька.

Я промолчал, только сплюнул в сторону.

Я шел один в ночь, поэтому был выше всякого там трепача Пунанцева. Кроме того, не стал бы он лупить меня на крыльце моего же дома.

Но Борька, видимо, и не собирался со мной скандалить.

– Че, на озеро идешь? – спросил он вполне миролюбиво.

– Угу.

– Я тоже с дядей Витей на Островистое завтра двину – лещ должен пойти.

– Не-е, я ближе, на Заднее.

– Че, на ночь идешь?

– Угу.

– Один?

Я кивнул.

А Борька помолчал. Лицо и тон его переменились.

Он попереминался. Вполне одобрительно на меня глянул и пошел дальше.

Было видно, что Борька меня зауважал.

А отца все не было. Мне нестерпимо хотелось отправиться в путь.

«Крепко же они там схватились, – думал я горестно. – Все кости друг другу перемоют, и надо же, все из-за моей рыбалки».

Прибежал откуда-то наш пес Канис. Он в доме привечал только отца и только с ним держал компанию. Канис дружелюбно меня обнюхал, помахал хвостом, потом подошел к пестерю, обнюхал и его и вдруг лег рядом.

Я понял: Канис пойдет со мной! Это было признаком серьезного ко мне отношения, и это поведение бывалого домашнего пса порадовало ничуть не меньше, чем, допустим, расположение Борьки Пунанцева.

Ну вот, наконец-то заскрипела соседская дверь, и на свет Божий появился отец. Почему-то необычно шумный, раскрасневшийся и довольно веселый. Понятное дело – уже дерябнул бражки. Только с чего бы это?

За спиной отца в распахнутой двери уже гудел басом Николай Иванович. Обнимал отца за плечи. Физиономия соседа лоснилась, щеки рдели краснотой закатного солнца. Он выговаривал отцу:

– Да шоб из-за какой-то там скотины мужики ругались! Ни в жиссь… Верно, Гриша? Гриш, а это, как ее… а твоя Кланька (наша коза) пусть она в мою калитку, как домой к себе, заходит. Не жалко травы для соседки.

– Ну а как иначе промеж соседями! – радостно поддакивал отец.

А позади, в дверях, подхихикивала Парфеновна, махала рукой и что-то мелко-мелко говорила. Тоже розовенькая.

Ключ от карбаса отец, конечно, не принес.

– Забыл! – он сокрушенно помахал рукой и заметно сконфузился.

Тут уж я сделал обиженную физиономию и демонстративно надел пестерь. Надо же, сколько времени ждать, и вот объяснение: забыл.

Буду рыбачить без карбаса.

Отцу не хочется возвращаться к соседу, с которым установлены теперь мирные отношения, но деваться некуда – надо! Он качает головой и скрывается за соседской дверью.

Николай Иванович с красной мордой выскакивает опять на крыльцо и как Ленин с балкона, машет рукой и кричит мне:

– Да не надо никакого ключа! Там замок-то висит для близиру. Ты, Павлушка, отогни дужку, да и все!

А я уже выхожу за калитку Не сваришь каши с этой веселой бестолковой компанией. Столько времени потерять!..

Отец кричит вдогонку:

– Все ли взял? Папиросы, спички, черви, удочки…

– Взял, взял, – отвечаю я важно и уже шагаю, шагаю по деревенской улице, поворачиваю в проулок.

Впереди бежит Канис.

И мне уже не до пустых разговоров.

Но к Ваське Федотову я все же заглянул. К однокласснику и соседу по парте. Решил потравить ему душу, хотя и знал, что его все равно не отпустят.

– Может, вместе, Вась? А то одному страшновато.

Васька глядел на меня алчными глазами, ему невыносимо хотелось вырваться из надоевшего дома, но на нем висела обуза – полуторагодовалая сестренка Рита. Девочка ковырялась в песочке, без умолку что-то плаксиво выговаривала, а Васька вынужден был с ней нянчиться.

Рос Васька без отца, а мать – доярка – все время пропадала на работе…

Я ушел, чувствуя за спиной тоскливый взгляд приятеля.

Эх ты! Какое море новой жизни, неиспытанных доселе впечатлений распахнулось передо мной, как только я вышел за околицу!

Я спустился с отлогого зеленого холма и пошел вдоль озера.

В лицо наискосок дул теплый шелбник – юго-западный ветер, самый лучший ветер для рыбалки, гнал мелкую острую волну.

Над озером висело полуденное белое солнце, и солнечная дорожка бежала ко мне от противоположного темного берега через всю водную ширь, расплескивая, разбрызгивая по сторонам разноцветные капли света.

Я посматривал на небо, на ту часть горизонта, откуда выплывали облака, и маленько тревожился: не покажутся ли грозовые тучи? Кому понравится рыбачить в дождь! Но облаков, слава Богу, не было совсем. Только высоко-высоко в синем-синем небе висели серебристые перья – предвестники хорошей погоды.

Душа моя и радовалась и тревожилась одновременно.

Я был чрезвычайно горд от сознания того, что становлюсь взрослым, что родители доверили мне самостоятельный поход с ночевкой в лесу, что теперь никто не сможет сказать ненароком, мол, у Пашки Поздеева кишка тонка быть самостоятельным.

Мою самостоятельность признал даже боевой испытанный охотничий пес Канне, который уж точно не пойдет в лес со всякой шантрапой и который – нате вам! – бежит вон впереди и уже ищет дичь.

Но что там говорить! Я ведь был совсем еще мальчишкой, и мне впрямь было маленько страшновато.

Канне вдруг залился остервенелым лаем и рванул вправо, на угор. Там, метрах в ста, в кустах мелькнуло что-то серое и метнулось в мою сторону. Я от неожиданности присел: волк! Волков я, честно говоря, побаивался очень. Зимой от них бывало много беды. Эти серые «ребята» ходили стаями и по ночам терроризировали наши деревни. Прошлой зимой двух собак разорвали прямо напротив сельсовета.

Волк оказался зайцем. Он пулей пролетел мимо меня. Я вскочил на пригорок, сунул в рот пальцы и с восторгом засвистел ему вслед.

Боевой пес Канне, видно, быстро разобрался, что меряться скоростью с косоглазой бестией ему будет трудновато, и резко остановился, пару раз взлаяв вслед для острастки. И опять побежал впереди меня, выискивая следующую дичь.

Озеро неистово манило рыбалкой. Я вышагивал вдоль воды, в глубине которой жили окуни, ерши и сорожки. Сколько я уже выловил их в озере Лопшеньгском!

Но сейчас не мог тратить время на всякую толстопузую мелочь. Это удел деревенской пацанвы, а не меня – человека, идущего в ночь.

В озеро с противоположного конца впадала речка Верхотина. Мне нужно было пересечь ее вброд: недалеко от озера есть мелкое перекатное место. Туда и пошел, вверх от устья.

Настоящий рыбак поймет: просто так идти вдоль реки, в которой есть рыба, невозможно. Нестерпимо хочется забросить удочку.

Не смог и я. В одном месте, метрах в ста от озера, речка делала небольшой изгиб, в нее с моей стороны как бы вклинивался песчаный мысок, а на той стороне берег был высокий, там вода обмывала травянистый бугор, и место явно было глубокое.

Самое место для гарныша – пятнистой форели.

Надо было подниматься к броду, но я не смог пройти мимо.

Опять же беда – нет удилища. Его надо вырубить.

Я остановился напротив мыска и снял пестерек. Достал топорик и пошел в угор, что возвышался вдоль реки и озера. Там была рощица молодого березняка.

На подходе к угору напали вдруг вороны. Налетали сзади и каркали над самой головой. Честно говоря, струхнул я здорово. Деревенские вороны меня всегда боялись – я метко кидался в них камнями и стрелял из рогатки. А тут эти обнаглевшие твари прямо гвалт устроили надо мной.

Покидал в них сучья – и вроде отстали, но все равно расселись по деревьям и каркали, что есть мочи. Я понял: наверно, у них тут гнезда, я зашел на чужую территорию.

Среди множества молодых березок я нашел приглянувшийся ствол и топориком срубил его. Потом сел на бугорок и обтесал сучья, ножом обстругал кору почти до самой вершинки, чтобы удилище стало более легким, – этому меня научил сосед Витька Шамбаров.

На конце оставил маленькую рогатинку – развилку последних сучков, чтобы не слетала с кончика леска.

К ней я привязал удочку.

Уже на песчаном мыске насадил жирного червяка, забрел, сколько мог, в воду и забросил удочку под самый тот берег.

Течение равнодушно пронесло поплавок, пока не натянулась леска.

Раз заброс, другой, третий. Нет поклевки. Поменял глубину, поправил червя и старательно на него поплевал. Примета есть такая – на червя обязательно надо поплевать, иначе клева не дождешься.

И на тебе – р-раз! Поплавок будто зацепился за дно и плавно пошел вниз. Резко шмыганул удилище кверху…

Пусто. Только червяк маленько объеден. Мыслей азартных сразу веер!

«Может, крупная рыбина клюнула, но слабо зацепилась… Не мелочь же, в таком-то месте. Эх ты, шельма…»

От волнения не мог точно забросить удочку. Недоброе – мель. Потом сиганул удилищем и зацепил крючком траву, что свисала к воде с противоположного берега. Подергал и стянул червя. Ругань про себя страшная. Кое-как насадил нового, кое-как все же забросил удочку куда надо.

И вот тебе счастье! Опять поклевка такая же, как будто с зацепом. На этот раз постарался не рвать удилище, потянул нерезко…

Но рывка крупной рыбы не почувствовал, хотя на крючке явно кто-то сидел.

Это был ерш.

В другой раз я бы ему порадовался. Для отца нет вкуснее ухи, чем из ерша.

Но сейчас это была не добыча, а так, разминка, ведь я шел на промысел.

Ерш болтался на крючке, ощетинившись всеми колючками. Пока отцеплял, пару раз укололся. Запихал его в противогазную сумку.

– Ну ты и гад! – сказал я ершу весело и передвинулся немного вверх по течению.

Как-никак, а начало положено. Следующее место было маленько поглубже и тоже со спокойным течением.

Я встал на песчанном плесе. Речка напротив меня делала легкую дугу. Глубоко было у противоположного берега. Туда и забросил удочку.

Поклевка произошла сразу же, классическая, с резким утаскиванием поплавка на дно. И я с трудом, волоком вытянул на плотный песок крупного подъязка. Он запрыгал на песке, большой, серебристый, с черно-красными плавниками. Руки мои тряслись, когда я снимал его от крючка, сполоснул рыбу в воде и положил в сумку.

Потом начался сумасшедший клев.

Подряд я выволок из воды восемнадцать язей и подъязков. Это был восторг, это был результат не только для меня – третьеклассника, но и для любого деревенского мужика.

Клев потом закончился. Я долго закидал еще удочку в разных местах, но рыба больше не ловилась.

Канне извелся: он облазил все кусты, погонял всех мышей, пошнырял везде. Он не мог быть столько времени на одном месте – вокруг огромное пространство с множеством живности, с которой надо разобраться…

Я уложил рыбу в пестерь и понял: мне будет тяжело носить его туда-сюда. Рыба заняла половину объема пестеря, ноша оказалась тяжелой. Я решил: рыбу надо спрятать, а на обратном пути забрать.

Около можжевелового куста, на берегу, я уложил в ямку язей, набросал поверх травы, внимательно оглядел место и осознал: спрятано все надежно.

Если бы я знал, что за мной из леса внимательно следили вороны…

Я двинулся к озеру Заднему. Канне, радостно взлаивая, сделал вокруг меня несколько веселых пируэтов и умчался вперед.

Тропинка шла вдоль реки посреди пахучего летнего разнотравья. Слева в синей вышине висело огромное серебряно-золотое, уходящее к закату солнышко, проливало на меня свою теплоту и словно улыбалось мне веснушчатым своим лицом. Солнышко будто мне говорило:

– Славный ты мой рыбачок!

А душа моя рвалась вперед, к неизведанному миру самостоятельной рыбалки с ночевкой у озера.

Когда я дошел до места, солнышко уже склонилось над высоким западным угором, над темными вершинами далеких елей, похожих на неровные, но острые зубы неведомого огромного животного.

Лодку в кустах нашел почти сразу: с отцом и без отца – с ребятами, такими же, как и я, рыбачками, бывал в этих местах неоднократно.

Однажды нам с отцом в сеть на этом озере попала гагара, сильная и большая птица с острым длинным клювом. Она намертво запутала тонкую сетку, и отец долго возился с ней, выпутывая крылья и лапы из затянутых узлов.

Высвободив гагару, крепко при этом поругав ее за спутанную и порванную сеть, отец хотел птицу отпустить. Но я упросил: «Давай покажем маме».

Отец махнул рукой, и после проверки сетей мы понесли гагару домой. Отец шел впереди и нес ее на плече, держа за лапы. Голова гагары торчала сзади.

В одном месте я споткнулся и по инерции вплотную подскочил к отцу. В ту же секунду в лоб, чуть повыше правого глаза, меня словно ткнули острой палкой – это гагара, долбанула меня острым своим клювом. Хорошо еще глаз не проколола…

Лодка и в самом деле не была на замке. Он висел для проформы. На дне было много воды, пришлось долго вычерпывать ее большой жестяной банкой.

Потом я размотал удочку, торопливо насадил червяка и уже с кормы лодки, привязанной к дереву, стал делать забросы. Есть поклевка – окунек, опять поклевка – обман, еще поклевка – опять обман. Наверно, плотва. Потом в самом деле поймал плотву. Вот уже и первый десяток рыбешек плескается в лужицах на дне карбаска.

Я почувствовал, что сильно проголодался.

Сел на «банку» карбаска и огляделся.

Шелоник во второй половине дня подослаб и сейчас дул мне в лицо слабыми теплыми порывами. Ветер выкатывался из-за высокого, стоящего в километре впереди угора и падал на озерную воду, создавал мелкую волну, которая часто била о мой берег, шурша в траве и кустах.

Вода, как и небо, была ярко-ярко синей. Такая вода, наверное, бывает только в детстве. На воде плавали в огромном количестве кувшинки.

Верхушки деревьев от падающего на них солнца были в зелено-золотистых нарядах, как и вся прибрежная трава. И только нижние кроны да стволы деревьев на том берегу были темно-зелеными, темно-коричневыми да березово-белыми.

Красновато-серебристая дорожка солнца, разбитая на волнах ветром шелоником, бежала по воде почти что с запада. Она стреляла по глазам радужными искрами, и цветные лучики бегали по мне, по лодке, по ветвям.

Я вышел из карбаса, взял пестерек и на пригорке достал бутылку с молоком, шаньгу, алюминиевую кружку. Подкрепился. Греть чай решил ближе к ночи.

Сейчас надо ставить жерлицы на щуку. Раньше я это уже делал с отцом. Но это – с отцом, сейчас надо было делать все одному. Благо, что мальки уже наловлены.

Топориком вырубил в прибрежном ивняке легкие колья, десять штук, и поехал расставлять крючки.

Там, где в воде начинается глубина – метра полтора-два, – втыкал внаклонку кол, к концу привязывал жерлицу. Потом на щучий крючок насаживал малька, вымерял глубину, чтобы малек плавал над дном, а не лежал в иле. Поставил десять жерлиц.

Потом долго удил с лодки. Вскоре я понял, что при таком клеве (а рыба клевала активно, особенно в вечернюю зарю) мне ее не унести домой. Поэтому пузатую мелочь – окуньков-шпингалетов, ершей, да небольших сорожек – я стал выбрасывать обратно в воду.

А кобель Канне в это время все кого-то гонял и гонял на берегу, с шумом хлопаясь о кусты, изредка взлаивал.

К концу вечерней рыбалки на дне лодки хлопалось около пятидесяти приличных окуней да плотиц. А среди них: подъязок, подлещик и небольшая форель, клюнувшая в месте впадения в озеро ручья Гремяки.

Я дрожал от возбуждения и вечерней прохлады. Пора возвращаться к берегу, разводить костер, греть чай.

Вот и берег, где у ствола елки прислонен мой пестерек. Из лодки выходил с опаской (на воде не так страшно), вдруг из-за куста выйдут волк или медведь, которых сей год и в самом деле много.

Постоянно озираясь, я насобирал сухих кореньев, наломал сушняка, надрал бересты и, наконец, запалил костер. Воткнул сырой еловый кол над костром и подвесил на него чайник с озерной водой.

Потом я долго пил чай, заедал его хлебом и глядел на небо и воду.

Стояла северная белая ночь.

Солнце, уйдя за горизонт, оставило на северо-западе огромную, висящую над землей серебряно-золотую сиреневую полосу, в конце концов превращающую в фиолетовую, а затем белесую, просвеченную стреловидными лучами.

И хотя рядом под елкой мирно спал Канне, поскуливая и тявкая во сне, мне было страшновато. Ведь я был еще мальчиком, только что окончившим третий класс. Все мне казалось, что из леса вот-вот покажется какой-нибудь мужик с лукавой физиономией, который потом окажется лешаком, и утащит силком в дремучие дебри. Или вдруг из воды вылезет водяной с зеленой мордой и рыжей бородой, да и потянет за ногу в воду. И Канне не поможет. Сколько мы таких жутких историй слышали от старших ребят да деревенских старушек!..

Я долго озирался по сторонам и прислушивался к разным звукам.

В высоком-высоком небе, в белесом мареве, кувыркался невидимый бекас и блеял, как ягненок, трепеща перьями своих крыльев, где-то сзади в лесной чаще без устали куковала кукушка, сулила мне длинный век. Квакали и чмокали под берегами лягушки, изредка в разных концах озера хлопали хвостами по воде щуки. Да еще ухал где-то филин. Спросонок крякали в лахтах утки.

Долго я так сидел, слушая белую ночь, пока наконец сон меня не сморил.

Я растянулся на траве и под треск костра уснул.

Посреди ночи меня разбудил остервенелый лай Каниса.

Я ошалело вскочил. Канис с лаем умчался куда-то вдоль берега. Лай его удалялся, и я услышал далекий топот тяжелых ног.

«Медведь, что ли? – подумал я со страхом. – А ну сюда сейчас прибежит ошкуй… Куда же Канис-то улетел, гад! Без него совсем страшно».

Но вот на луговину, там, где впадает в озеро ручей Гремяка, вывалил из леса и мелкой рысью побежал среди высокой травы громадный лосяра. Его голова, увенчанная шапкой густых рогов, и темный бок плыли в росистом мареве над луговыми цветами.

Там же звенел и лай Каниса. Лось его не очень-то и боялся. Он останавливался и прыгал на собаку, потом опять лениво рысил в сторону леса. Наконец он скрылся в зарослях за краем пожни.

Была середка ночи. Над водой плавали облака белого пара, и в воздухе стояла сырость.

Костер давно погас, а это совсем уже не дело, ведь огонь отпугивает всяких там волков и медведей. Мне говорили деревенские ребята, что если подходят волки, то в них надо кидать головешки. И волки обязательно струсят. Я накидал в костер сучьев и поджег их берестой. Костер снова запылал, и стало теплее.

Но где же Канис? Без него казалось, что из-за каждой елки выглядывает волчья морда.

Я крутил головой и хоть пытался бороться со страхом, мало что у меня получалось.

По моему телу пробежал озноб. Мне было только десять лет, и среди ночи я в лесу был один.

В прибрежных кустах послышалось шуршанье, а затем и легкий топот какого-то зверя.

«Канис, наверное, а может, волк?» На всякий случай я взял в правую руку за необгорелый конец головешку, приготовился.

И вот уже выбегает ко мне на пригорок пес Канис. Родная псина! Я хотел его обнять, но он – весь мокрющий – растопырил лапы и шумно стал отряхиваться. Обдал меня сыростью.

Страх стал проходить, и я, приободрившись, сказал собаке:

– Гад ты, гад! Где ты был, гад?

Канис мне улыбнулся простой и широкой улыбкой деревенского кобеля. Он был преисполнен гордости за то, что отогнал от нас огромную страшную зверюгу – лося.

Канис помахал мне хвостом и подождал, не отломится ли ему краюха хлеба. Краюха не отломилась, и Канис убрел к себе под елку.

А я от пережитого долго не мог уснуть, ворочался у костра, пока белая ночь, усыпившая всех в лесу, не сморила и меня. Какое-то время я, лежа на спине, глядел, как в небо улетают отблески костра, потом глаза сами собой закрылись.

Разбудил опять Канис. Он бегал по берегу, забредал в воду и лаял на утиный выводок, который неосмотрительно заплыл на охраняемую им территорию. Утята, посвистывая, удирали от злющей собаки. Впереди плыла мама-кряква и важно крякала.

Я оторопело озирался. Это сколько же времени я спал? Солнце поднялось уже над лесом. А я мечтал порыбачить на зорьке. Какая тут зорька! На дворе – день-деньской. Проспал все Царствие Небесное. Хорошо еще никто не видит, а то засмеяли бы рыбачка хренова.

У воды я сполоснул физиономию и тут же забросил удочку. Долго ничего не клевало. Поймался только мелкий окунишка.

Конечно, какой может быть клев, если столько спать?

Нет, надо попить чаю. В деревне любая работа начинается с перекуса. Я вскипятил чайник, насыпал в него заварку и выпил целую кружку крепкого сладкого чая. Ничего вкуснее никогда не пил.

На природе все кажется вкусным. Когда я доставал из пестерька хлеб и картофельную шаньгу, Канис, невесть где до этого болтавшийся, тут же оказался рядом. Его лохматая, ошалевшая от раздолья морда была у самого моего носа, когда я стал откусывать кусочки от шаньги. Для убедительности Канис даже маленько поскулил. Пришлось по-братски с ним поделиться и половину шаньги отдать. Все же он всю ночь спасал меня от дикого зверья.

Было невтерпеж: хотелось проверить поставленные с вечера жерлицы.

Карбасок изрядно протекал. Я долго вычерпывал воду. С великим волнением подгребал к первым жерлицам. Первые три, поставленные вдоль берега, висели нетронутыми. Капроновую нить слегка покачивал ветерок.

Побелевшие за ночь, давно уснувшие мальки неподвижно висели над дном.

Решил пока жерлицы не снимать: вдруг да клюнет щука или крупный окунь, пока рыбачу на удочку.

В следующей бухточке леска с жерлицы оказалась стянутой. Рогатинка болталась почти пустой, и нитка уходила вбок, в кувшинки.

Рыбаки знают, какое это волнение – видеть размотанную жерлицу. Значит, щука схватила малька, проглотила его, теперь сидит на крючке где-то в траве. Эх, вытянуть бы ее, хватило бы сил – здоровенная наверняка! Сейчас начнет колотить, рвать из рук капрон!

Сдерживая дыхание, подтабанил к колышку, глядя на дальний конец нитки, нащупал рогатину, тронул капроновую нить, потянул ее.

Ну, бывает так, щука забилась в траве, сидит крепко, ослабив тетиву. Надо нащупать, как ее пасть воспротивится натягу и вся скользкая рыба начнет необузданное свое сопротивление тому, кто тянет за противоположный конец снасти. И начнется битва!

Я потянул капроновую нить… Сердце чуть не разорвалось, когда нитка вначале тяжело потянулась, а потом другой конец ее вообще перестал двигаться. Потянул – никакого движения. Это что, рыбина такая висит на крючке? Сейчас ка-а-ак дернет! Удержать бы только леску… Потянул еще.

Сообразил не сразу, что это простой зацеп. Вдоль лески дотянулся до другого конца и с трудом вырвал крючок из кувшинок, выдернув из воды целый пук водорослей. Живца не было, значит, щука заглотила мальца, долго билась и все же выплюнула крючок в густой траве.

– Эх, жалко.

Долго сидел я понурый в лодке и горевал, наматывал обратно леску на жерлицу.

Щука попалась только на последней жерлице.

Небольшая, но упрямая и упругая, она выскальзывала из рук, пока я норовил ухватить в воде ее скользкое тело.

Отец говорил, что нельзя поднимать щуку из воды за леску Плохо сидит – обязательно оторвется. Поэтому я все же подтащил ее из-под лодки, куда она убарахталась, и поймал пальцами поперек тела пониже головы. Жуть как приятно было глядеть, как она прыгает возле ног в лодке!

Когда щука затихла, я с большим трудом вытащил крючок из ее пасти. Маленько порезал при этом два пальца об ее зубы и жабры.

Но боли в пылу азарта даже не почувствовал. А кровь быстро перестала течь, когда сунул руки в озерную воду.

Солнышко стояло уже в зените, когда я подплыл к своему становищу. Южный ветерок разбивал водную поверхность, шелушил воду, и солнечная дорожка слепила глаза. В берег колотился легкий, теплый накат, и я, пока возился с карбасом, веслами да с рыбой, замочил по колени штанины и босыми ногами вышел на берег.

Пора варить уху. Какая рыбалка, какой поход на ночь в лес без доброй ухи! Ребята в деревне засмеют, если ты в лесу пожил, рыбы наловил, а ухи не попробовал. Надо ведь рассказать: навариста ли получилась, жирная ли рыба в озере сей год да вкусна ли? В каждом озере рыба разная.

В деревне перед походом я интересовался, кто и как варит уху. Оказалось, все варят по-разному: кто сначала рыбу кладет, кто картошку, а кто и все вместе. Опять же в какую воду кладут – в кипяток или пока вода еще холодная?

Сомнения рассеял отец, и я сделал все, как он сказал. Сначала я сварил в воде две помытые и разрезанные на части картошины. В кипящую воду выложил пять очищенных окуней и одну плотицу – для запаха – добавил четверть столовой ложки соли и немного молотого перца.

Когда у рыбы побелели глаза, аккуратно ложкой сгреб с поверхности ухи темную пену, выбросил ее и снял котелок с таганка. Отрезал два ломтя хлеба – себе и Канису. Тот прямо извертелся, глядя на мои приготовления.

Пока я хлебал из котелка уху и ел рыбу, вскипел чайник. Остатки ухи и рыбы вывалил в большую консервную банку, накрошил туда хлеба и поставил перед мордой Каниса. Тот, виляя хвостом, углубился мордой в банку и сожрал ее содержимое секунд этак за пятнадцать и опять подошел ко мне, облизываясь…

– Сукин ты сын, – сказал я, отхлебывая сладкий чай из кружки.

Потом мы с Канисом после сытного обеда, как и полагается солидным людям, развалились на траве и маленько подремали. Канис похрапывал, а я лежал на спине и глядел в небо.

По небу, широко распахнутому надо мной, синему-синему небу, плыли белые-белые облака, особенно прозрачные со стороны солнца, с легкими фиолетовыми подпалинами снизу. Между облаками, то ли снизу, то ли сверху их, парила и парила кругами большая неведомая коричневая птица.

А гораздо выше облаков синеву неба пересекала рваная полоска недавно пролетевшего реактивного самолета.

Я знал, что буду летчиком. Знал это еще до школы. Поэтому все, что связано с самолетами, воспринималось как что-то свое, почти родное. Когда-нибудь и я с поднебесной выси буду глядеть на далекую землю и пролетать над такими, как я, рыбачками.

Уходить домой было жалко.

Озеро, этот карбасок, утята, ветер, солнце стали за прошедшие сутки совсем родными.

Но надо возвращаться домой. Поставленная задача выполнена. Поход на ночь в лес с собакой завершался.

Пора собираться. Столкнул опять карбасок, снял с кольев жерлицы, намотал леску, закрепил крючки. Напоследок не выдержал и позабрасывал удочку. Кроме окуней, ничего не клевало, да и то, какая рыбалка при высоком солнце! Поймав с десяток окуней, я смотал удочку.

Подошел к ивовому кусту и осторожно разгреб крапиву, под которой лежала пойманная вчера рыба. В крапиве да на холодке рыба сохраняется лучше всего. Всю рыбу, сегодняшнюю и вчерашнюю, уложил на дно пестерька: все сырое должно быть на дне, чтобы не замочить другие вещи.

Обратная дорога всегда легче, потому что ты по ней уже проходил.

Канис, бывалый пес, смекнувший сразу, что путь лежит к дому, уже шарил по придорожным зарослям, все время кого-то гонял, деловито на кого-то взлаивал.

Выйдя на тропу, я пересек лесок и вышел на огромный луг, тянувшийся до Лопшеньгского озера. Далеко-далеко, километрах в трех отсюда, за синевой озера, на угоре, серело здание конюшни – это край деревни, а за угором темно-синей полосой распласталось к горизонту море.

Ветерок дул почти в спину, и я шел быстро, разметая босыми ногами легкую пыль полевой тропинки. На правом плече лежало удилище, левой рукой я размахивал и во весь голос горланил песню, которая мне нравилась и которую я, как запевала класса, пел и в школе:

Наверно, я так выражал детское свое счастье от всего пережитого, от того, что я не струсил и один провел ночь в лесу, а теперь возвращался домой с добычей, и мне не стыдно за себя перед родителями и перед деревенскими ребятами.

Конечно, не забыл я и своих язей, наловленных вчера, в начале похода. Они лежат там, впереди, в месте впадения реки Верхотины в озеро, под приметным можжевеловым кустом. Восемнадцать штук.

«Эх, батя, удивится! Сколько же я рыбы принесу! “Замена, – скажет, – растет”».

Метров за двести до цели меня насторожила и взволновала следующая картина: рядом с кустом сидели две вороны и чем-то занимались прямо над местом, где должны быть язи. Стрельнула мысль: «Они же жрут моих язей!»

Тогда я побежал.

Вороны поднялись и полетели.

Одна из них летела с трудом: в когтях она несла большую серебристую рыбу – моего язя.

– Ну, воровки!

Я скинул пестерь и побежал, как можно быстрее. Напоследок метнул удилище, как копье, в удаляющихся стервятников. Но рыбу вороны не бросили и полетели к лесу, что рос на горе, примыкающей к лугу. Чувствуя недоброе, я побрел к тому месту, где оставлены были язи.

Да, тут потрудилась, наверное, целая воронья стая – вокруг валялись расклеванные рыбьи тушки, потроха, ворох рыбьей чешуи. Бросился смотреть, что же осталось.

Осталось немного – всего четыре язя. Четыре из восемнадцати!

Я сел на берег речки и стал горевать. Жалко мне было потерянной рыбы, жалко украденной рыбацкой удачи, а главное – жалко того, что мало рыбы теперь принесу домой. Лучше бы мама соседским бабушкам по паре хвостов разнесла. Сказала бы: «Пашка много уловил, дак отведайте».

А те бы в ответ радовались: «Вишь, Ольга, парень-то у тебя какой растет ладный! Форменный рыбак!»

Да не получилась такая вот радость…

А воронам надо отомстить. И что же это они так распоясались, воровки проклятые!

Я уложил оставшихся язей в пестерь, прислонил его к пригорку, а сам, взяв удилище, пошел к горе, куда улетели вороны.

Я понял, что там должны быть вороньи гнезда, и рыбу они таскают для того, чтобы кормить своих птенцов.

Решил я поразорять все эти гнезда, потому что обозлился на воронье разбойничье отродье.

Удилище взял для того, чтобы отбиваться от вредных этих птиц. Они крепко защищают свои гнезда. В прошлом году чуть не заклевали Сашку Тюкова, моего одноклассника, когда тот разорял воронье гнездо на Ржисней горе.

Куда улетели птицы, я приметил, и пошел прямо туда.

Примерно полторы пришлось подниматься. Я шел и внимательно разглядывал кроны деревьев. Где-то среди ветвей, около ствола прячется воронье гнездо. Вороны всегда делают гнезда на развилках ветвей, прямо у ствола.

Но особенно искать и не пришлось. Как только я приблизился к нужной елке и стал ее разглядывать, налетела куча ворон, стала кружить надо мной и оглашено каркать. Некоторые вороны налетали сзади и каркали над самой головой.

Вот тогда и пригодилось удилище. Я стал махать им вокруг себя, и налетчики разлетелись по сторонам.

А вон и гнездо – густая кладка сучьев выше середины ствола. Лезть наверх было страшновато: и высоко, и вороны могут поклевать. Но не отступать же…

Удилище я отставил – с ним залезать на дерево тяжело. Я нашел на земле крючковатый сук и засунул его за ремень у себя на спине, так не будет мешать, а отмахиваться от крепких вороньих клювов пригодится.

Когда я полез на елку, вороны как обезумели. Летали совсем рядом, пикировали, как немецкие самолеты, и страшно галдели.

Раза три я останавливался, левой рукой обхватывал ствол, а правой – доставал из-за спины сук и отмахивался от ворон. Одна ворона спикировала и подлетела слишком близко, и я, хоть и мешали ветки, маленько ее огрел. Она растопырила когти и заорала, будто я ей выдернул хвост.

Вот и гнездо. Подползая к нему, я боялся смотреть вниз, потому что высота и впрямь была приличной, и беспрерывно отмахивался от прилетающих со всех сторон ворон.

В гнезде сидели четыре серо-черных, вполне уже подросших вороненка и моргали блестящими бусинами черных своих глаз.

Пол гнезда был усыпан чешуей и костями моих язей.

Я глядел на них и не знал, что делать. Жаль было украденных язей, но стало жаль и этих, ни в чем не виноватых птенцов. Воинственный пыл мой пропал.

Но я знал из деревенских рассказов, что вороны легко приручаются. И сам давно мечтал иметь в доме что-нибудь вроде ручной вороны или ястреба.

«Кого бы из них забрать?»

Я протянул руку, и один из птенцов крепко долбанул меня в палец маленьким своим клювом.

«Какой сноровистый!» – подумал я и сгреб этого птенца, прижал ему крылья и сунул к себе за пазуху.

Спустился уже быстрее, и вороны почему-то на обратном пути меньше меня атаковали.

…Солнышко падало уже к западу, когда я поднялся на пригорок, под которым лежала деревня.

Наверно, я маленько возмужал за прошедшие сутки, потому что выполнил поставленную перед собой задачу и провел самостоятельно ночь в лесу, не смалодушничал и не струсил, наловил много рыбы и тем самым помог своей семье.

В душе моей появилась уверенность, что я смогу преодолевать и другие трудности, что они мне по плечу.

На груди за пазухой шевелился теплый вороненок, который скоро станет моим другом.

А впереди, за деревней, распахнулось огромное бескрайнее синее море, за которое мне когда-то придется уехать в неведомую новую взрослую жизнь.

Как давно все это было, как давно… Скрылось за лесами, болотами и синевой прожитых лет. И вот я, седой человек, с вершины своего возраста гляжу в бинокль воспоминаний на свое поморское детство, на окружавших меня людей, и душа моя тихо плачет и тихо радуется. Мне хорошо от сознания того, что все это со мной было.

Уже тогда я стал понимать, как сильно я люблю свою природу, своих земляков и свою Родину.

Когда я учился в начальных классах, мама мне высказывала:

– Ну чего из тебя может вырасти путного? Ты даже коня запрячь не можешь. Вдруг отец заболеет? Как сено из леса вывозить будем? Как в колхозе будешь работать?

Это были серьезные вопросы. Все же я был из сыновей старший, а значит, после отца второй мужик в доме.

Отец, мама, бабушка Агафья, да и все семейство наше стремилось, чтобы я – старший сын – закрепился бы в доме, вырос хозяином. Бабушкины товарки – соседка, деинка Павла, Фекла Александровна, родня – бабушка Сусанья и другие, вечно пьющие в нашем доме чай, всегда понукали моих сестер, Лиду и Машу:

– Вы-то, клетны пахалки, разбежитесь по другим домам. А ты-то, Паша, – домашний якорек. Тебе в этом доме жить.

Начать запрягать коня было непросто. Во-первых, я еще довольно хлипкий, мал ростом, силенок маловато. Да и суедельное это оказалось занятие – лошадь снарядить, как положено.

Частенько я бывал на конюшне. Особенно полезно было заскочить туда перед уроками: мужики да бабы выводят лошадей, таскают упряжь, разбирают сани. С утра лучше: народ на работу попадает – кто в лес, кто по дрова. Подсматривал я, кто как запрягает.

Теорию я выучил: сначала узду надо надеть со всеми ремнями, потом хомут со шлеей, затем седелко под шлею на спину положить, а затем коня надо подвести к саням, ровно поставить между оглоблями и потом уже поочередно поднимать оглобли, закреплять оглобли и дугу гужами, крепить седелко, натягивать через сидельник, пристегивать вожжи…

Запрягая лошаденок, закрепляя упряжь, мужики незлобно покрикивали на них и вполне дружелюбно матюгались. Все эти повадки я крепко-накрепко запомнил и даже заучил все слова. Хотя слова эти использовать мне тогда не пришлось, потому что мама моя – деревенская учительница – надрала бы мою задницу со страшной силой. Это обстоятельство надо было учитывать. Хотя местные лошадки, знавшие все матюги не меньше, чем я, воспринимали их очень даже благодушно, как милые и важные слова деревенского обихода. Этот язык был им, лошадям, привычен и понятен.

Не знаю, сожалеть об этом или нет, но мамино стремление научить меня управлять лошадьми и работать в колхозе «около дома» натолкнулось на непредвиденное для нее и для меня обстоятельство.

Все дело в моей первой учительнице, Евдокии Николаевне Поповой.

Она была старой девой, и у нее не было своих детей. Может быть, поэтому она и любила меня. За что, не знаю. Может быть, за то, что я хорошо на уроках пения пел песню «Орленок, орленок, взлети выше солнца…», участвовал в самодеятельности и ходил на голове, потому что на ногах мне было ходить скучно. Еще я вполне сносно учился.

Однажды Евдокия Николаевна совершила провокационное действие, которое перевернуло мою безвекторную жизнь и повело ее в строго определенном направлении. Она рассказала мне о своем племяннике Володе.

Как-то после последнего урока она подозвала меня и показала фотографию своего племянника. В жизни я не видел такого красивого парнишки.

На меня с фотографии смотрел белокурый мальчик с нахальными глазами, одетый в военную форму. Форма была черная, пуговицы – крупные и блестящие, воротник – стоечкой с золотистыми позументами, погоны – ярко-красные.

– Это кто? – спросил я дрогнувшим голосом.

– Мой племянник Вовочка.

И Евдокия Николаевна рассказала о своем брате – полковнике, о его сыне Володе – воспитаннике Московского суворовского военного училища. Поведала о том, какой он прилежный суворовец, что любит военную службу и занимается боксом.

Ну все. Это был финал моих мечтаний о вольготной жизни в колхозе рядом с родителями, о том, как проворно я буду запрягать и распрягать лошадей и летать на санях и телегах. Я быстро позабыл даже любимого тяжеловоза Орлика, легко таскавшего непомерно огромные возы сена с дальних суземов.

Всенепременно я возмечтал быть суворовцем, носить красивую военную форму и заниматься боксом.

К воплощению в жизнь своей мечты я стремился решительно и твердо.

Во-первых, в библиотеке была прочитана вся литература, в которой хотя бы краешком затрагивалась жизнь суворовцев, и библиотекарь Римма Филипповна, когда я появлялся в библиотеке, готова была залезть на верхнюю полку, провалиться под пол, исчезнуть.

– Паша, больше у нас ничего нету о суворовцах, я все перерыла, – причитала она, и очки у нее на глазах потели, щеки меняли цвет с зеленого на красный и обратно.

Во-вторых, я изучил все воинские звания и легко мог отличить погоны ефрейтора от генерал-полковника.

В-третьих, от меня шарахались молодые мужики, недавно вернувшиеся с военной службы.

Я требовал от них, чтобы они научили меня приемам бокса и боевой борьбы. Я был уверен, что в Советской Армии всему этому учат каждого солдата. Оказалось, что это не совсем так…

Бравый, красивый, статный и вообще здоровенный парень Толя Полотухин, служивший в каких-то там спецчастях, покорявший местных девчонок рассказами о своих боевых подвигах, когда я ему сильно надоел, честно признался мне, что ни одного боевого приема не знает.

– Самое главное в бою – это первым рвануться в атаку из окопа и последним его покинуть, – объяснил он мне свою тактику и стратегию. – А драться на войне не надо. Надо сидеть в окопе и не высовываться. Это главный боевой прием. А то ведь и убить могут.

«Ничего себе воины! – думал я. – Как же они страну собираются защищать?»

Боксом я занимался сам. Старший мой приятель, Николай Ершов, спортсмен-разрядник по конькобежному спорту, привез из Северодвинска по моей просьбе боксерские перчатки, и я колотил ими все, что попадало под руку – стены, столбы, забор, теленка Федота и своих сестер, Лиду и Машу. С последними получилась промашка: Федот меня едва не забодал – крепкий оказался вредитель, едва я успел заскочить на крыльцо. А сестры сразу объединились и долго гоняли меня, боксера, по огороду. Потом отняли перчатки и настучали ими по всем местам. Особенно досталось голове.

Отец и мать долго противились моей мечте. Они всерьез считали, что я, как старший сын, должен быть всегда рядом с ними, охранять их будущую старость, вести хозяйство, держать дом.

– Не надо никуда уезжать, – наставляла мама. – Видишь, в деревне все лучше и лучше жизнь налаживается. А скоро Никита Сергеевич Хрущев коммунизм построит. Вот уж тогда благодать наступит. Ждать-то совсем уж мало осталось. Сиди дома, Паша.

Но я надоел и родителям. В конце концов отец во время поездки в Архангельск зашел в наш Приморский военкомат и привез оттуда правила поступления в Суворовское военное училище.

Это была весна, и я учился в четвертом классе. Отцу сказали, что можно поступать после четвертого или после пятого класса. Но в этом году я уже опоздал, потому что еще зимой надо было пройти медкомиссию. Теперь время прошло, документы уже не собрать. В общем, надо поступать на следующий год. Вы бы знали, как я провел этот год. Учиться я старался, спортом я занимался, родителей и учителей прилежно слушал, с сестрами дрался гораздо реже. В общем, во всех отношениях был положительным кандидатом для поступления в военное училище. В пятом классе зимой я прошел в Архангельске военную медицинскую проверку и был признан годным к учебе в военном училище. К лету стал ждать вызова для сдачи экзаменов в Ленинградское суворовское училище – именно туда могли поступать жители нашего региона.

Но вызов не пришел, а пришло разъяснение, что теперь в Суворовское училище можно поступить только после восьмого класса. Все переносилось еще на несколько лет.

Рвение в любом деле не может быть постоянным. Особенно в таком занудном, как учеба. Где-то в шестом классе окончательно иссякли старые запасы каких-то знаний, почерпнутых из дошкольной жизни и благодаря постоянному общению со старшей сестрой. Дело в том, что сестра Лида была на два года старше меня, и мой первый класс и ее третий, а потом мой второй и ее четвертый были в одном помещении и велись одной учительницей – Евдокией Николаевной. Меня крепко сбило с толку, что уже с пяти лет я бегло читал, понимал какую-то арифметику, – этому учила меня моя сестра. Будущий педагог, она училась сама и учила меня. Ей это было интересно. А я все быстро схватывал. Первые три класса я фактически не учился, а только присутствовал на уроках – я все знал. Но в пятом-шестом классах начались проблемы: пошли новые, серьезные науки – физика, геометрия, химия. Лида мне уже не помогала, так как она год не училась – занималась младшим братом Сашей, который крепко болел.

И у меня начались сбои – в шестом классе пошли трояки, а то и хуже. Но самым главным препятствием в учебе была неизбывная страсть, которую не смог я преодолеть и доныне, – это охота и рыбалка. Конечно, основную прививку этой любви сделал мой отец.

Он был прекрасным стрелком. Со своей видавшей виды малокалиберной винтовкой он творил форменные чудеса. На моих глазах «снимал» рябчиков, тетеревов и глухарей практически с любого расстояния.

В моменты привалов в лесу я всегда клянчил: «Пап, ну дай стрельнуть!» Процедура была одна и та же: отец доставал спичечный коробок, говорил мне: «Поставь вон на тот пенек». Потом доставал из кармана пачку патронов, выковыривал оттуда пульку, клал ее в патронник, щелкал затвором.

– Ну, давай, охотник хренов, целься.

Я целился долго, задерживая дыхание. Потом после выстрела дышал часто и глубоко.

Когда промахивался, отец весело ворчал:

– Вот птичка-то и улетела. Без еды семью оставишь.

Мама, часто бывавшая в наших походах, тоже очень любила стрелять. Она стреляла хорошо и, когда коробок падал, всегда шумно радовалась.

Итоги стрельбы папа подводил наглядным примером. Он вставал во весь рост и «с руки» сбивал коробок с первого раза.

– Куда еще попасть? – спрашивал он нас с блестящими глазами, в которых искрился азарт.

– Вон в ту шишку! – кричал я и показывал на вершину самой высокой елки, где на самой высокой ветке болталась от ветерка еловая шишка.

«Шлеп!» – и шишка разлетелась в клочья.

Моему и маминому восторгу не было предела.

Если бы в войну отцу довелось быть не морским сигнальщиком, а снайпером, он бы, наверное, намолотил самое большое количество фрицев и стал бы Героем Советского Союза.

Он мне рано подарил ружье 32-го калибра (самый маленький калибр) и учил меня стрелять. В нашем море полно морских уток: аулеек, морской чернети, гаг, перелетных гусей. Отец и я стаскивали в воду с берега наш карбас, папа заводил шестисильный мотор «топногу», садился за руль, а я занимал место на самом носу, держа на коленях ружье. Никогда не забуду отцовскую науку: он филигранно выставлял мне мишени – вел лодку как бы мимо утиной стаи, не пугая птицу, а затем, зайдя с ветра, шел на уток. Птица всегда взлетает на ветер, поэтому уткам приходилось взлетать прямо на нашу дорку. Я стрелял, стоя на носу качающегося на волнах моторного карбаса. Условия были тяжелые, но вскоре я привык и стал попадать чаще. А со временем отец разрешил мне стрелять из своей двустволки…

Но уж совсем сбивали меня с толку и отрывали от учебы глухариные и тетеревиные тока. Брат ты мой! Что за счастье, что за азарт глядеть как чуфыкают, подпрыгивают и дерутся рядом с шалашом-караулкой краснобровые петухи-тетерева, как бродят они в размытом воздухе утренней зари по выталинам болот, распушив белые хвосты в обрамлении лирообразных перьев.

А как поют на толстых сосновых да еловых сучьях упоенные весенней страстью громадные глухари, вытянувшие шеи навстречу занимающемуся дню…

Марево болот, звон капели в лесу, песни вернувшихся птиц, посиделки у костра, чаек на чаге да с шанежками – мне кажется, уже тогда я реально стал понимать глубину красоты северной природы.

Охота не давала мне покоя. Я поневоле был растворен в ней больше, чем в скучных уроках.

Дошло до того, что даже во время выпускных экзаменов за восьмой класс я опаздывал на эти самые экзамены из-за того, что все ночи проводил на токах. Сдавал экзамены полусонный и неподготовленный. Как я их сдал, до сих пор не пойму. Может быть, меня пожалели учителя – ведь мне предстояло поступать в Суворовское училище.

Конечно, за последний год я подтянулся в учебе: восьмой класс окончил без троек. Все-таки я осознавал, что конкурс в Суворовское училище большой – это не в ПТУ поступать. Но, говоря честно, я изрядно трусил и не очень-то верил в свои силы.

К тому же я знал, что одним из вступительных экзаменов будет английский язык. А его в последние два года у нас вообще не было – учительница Александра Алексеевна ушла в декрет…

Пытался я изучать сам этот проклятый иностранный язык, но ничего из этого не вышло. Сразу и безоговорочно я запутался в этих суффиксах, дифтонгах, транскрипциях. К тому же, представьте, в целой деревне не нашлось ни одного человек, мало-мальски разбирающегося в английском. Если бы нашелся такой, я бы с него не слез!

Я и хотел уехать, и побаивался отъезда в Ленинград. Толком подготовиться к экзаменам не удалось – все делалось вперемежку с рыбалкой, домашними делами. Тем не менее я всей душой хотел быть суворовцем и надежды на то, что поступлю, не терял.

И вот он настал – день отъезда. Из Архангельска до Соловков и обратно еженедельно курсировал теплоход «Мудьюг». Он развозил по деревням и забирал в город деревенских пассажиров. Пристаней в деревнях не было, теплоход вставал напротив деревни на рейд, и дорки, и весельные карбасы устремлялись к нему наперегонки. Это если не было шторма. Случалась непогода, и теплоход, уныло гудя, проходил мимо деревни, сверкая над хмурым морем разноцветными огоньками.

Из военкомата письмом оповестили: сбор всех кандидатов тогда-то, там-то. Просили не опаздывать. Все поедут единой командой на поезде «Архангельск – Ленинград».

Отход поезда тогда-то. Теплоход должен был прийти к деревне часов в восемь вечера. Деревенские, кто хотел уезжать, время от времени выскакивали на берег: не показалась ли из-за дальнего мыса белая светящаяся точка?

Мои скромные вещички были собраны в чемоданчик, отец подготовил дорку – все, казалось бы, в ажуре. Мама напекла пирогов-подорожников…

Но с середины дня пошел восточный ветерок, который дует с моря. Народ встревожился. Меня пришли провожать школьные товарищи – Ленька Петров и Колька Майзеров. Мы зашли в пустовавшую на тот момент рыбацкую тонскую избушку Турку, что стояла на берегу посреди деревни, болтали и ждали у моря погоды.

Потом мы вспомнили железный обычай: «погоду надо править», кто-то из нас сбегал и принес бутылку портвейна. И я впервые в жизни выпил вина. Выпил как взрослый, потому что проводы, потому что «погоду надо править», потому что так положено. Но погода не направилась. Около восьми часов вечера бушевал настоящий шторм, и теплоход «Мудьюг», даже не привернув к деревне, прошел мимо, блестя своими далекими огоньками и несколько раз густо прогудев в знак искреннего сожаления.

У меня сложилась критическая ситуация: я опаздывал. В доме нервничали все. Столько времени мечтал, а тут…

Как всегда, выручил отец. К нему на рыбзавод на другой день приплыл за рыбой какой-то сумасшедший МРС – малый рыболовный сейнер. Разудалый капитан этого суденышка вместе со своей ненормальной командой в штормовую погоду погрузил в трюм бочки с рыбой. Команда, как положено, гульнула на берегу и отправилась в ночь в обратное плавание в город Архангельск.

Я, естественно, оказался на борту этого славного бесстрашного сейнера. Сейнер действительно оказался малым сейнером. Маленький его корпус болтало на волнах как пушинку. Шторм делал с ним все, что хотел. Раньше мне казалось, что я уже не страдаю морской болезнью, так как в шторм попадал регулярно. Но в ту ночь меня вывернуло наизнанку. Честно говоря, та ночь была и в самом деле довольно тяжелой и довольно страшной. Я в таких штормах еще не бывал. Но бесстрашное суденышко, невесть откуда взявшееся на мою удачу, все чапало и чапало, и утром причапало-таки в Архангельск.

Из порта сразу рванул в военкомат. Но там развели руками: опоздал, парень, твой поезд ушел. Я загрустил. Положение – хоть реви. Сижу в коридоре на стульчике, не знаю, что делать. И надо же! По коридору идет майор, который приветлив был ко мне, когда я приезжал зимой на медицинскую комиссию. Я его еще на рыбалку к нам в деревню приглашал.

Он меня узнал!

– Ну что, суворовец? Чего грустный такой?

Уже со слезами, искренними слезами, я сбивчиво рассказал о своей беде.

– Эх ты, времени у меня нет совсем, дела! – он махнул рукой. – Ладно с делами! Пойдем ко мне, подумаем.

Он привел меня в свой кабинетик, стал снимать телефонные трубки, что-то выяснять.

– Да, команда твоя вся уехала. Там сбор по времени. Позже отправлять нельзя.

Он стал думать. Стал опять куда-то звонить.

– Во сколько последний рейс?

После всех разговоров он сказал:

– Есть вариант: улететь самолетом. Прилетишь раньше всех, эти-то больше суток поедут на поезде. Но, – голос его споткнулся, – на самолет надо доплачивать.

И он стал объяснять мне, что я еду по воинскому требованию, мою поездку оплачивает Министерство обороны, но платит только за поезд. Если самолетом, то разницу надо оплачивать самому.

– У тебя деньги есть? – спросил майор прямо.

– Есть.

– Сколько?

– Пять рублей.

Лицо у майора вытянулось, глаза округлились.

– И это все деньги, которые родители тебе дали на дорогу?

– Да, все, – сказал я честно. – Откуда у моих родителей деньги? Нас пятеро детей.

Майор опять помолчал, глядя куда-то в окно, в какую-то даль. Потом он улыбнулся мне той улыбкой, которую я не забыл до сих пор. Светлой улыбкой.

– Ладно, – хлопнул он по столу ладонью. – Кто тебе сейчас поможет, если я не помогу. Я ведь тоже из деревни. Был таким же, как ты, упорным. Поехали в аэропорт!

И он повез меня в аэропорт Талаги. Посадил на самолет, оплатив мой билет. А на прощанье сказал:

– Двигай парень, по жизни, буду рад, если у тебя все получится.

Потом, уже суворовцем, я приезжал к нему, в его кабинет. Он и в самом деле искренне за меня радовался. Я хотел вернуть ему деньги за самолет, но он их не взял.

Я вспоминаю его и уважаю, как родного отца. Хотя не помню ни имени его, ни фамилии.

В аэропорту Пулково, тогда еще находившемся в другом месте, меня, естественно, никто не ждал и не встречал. Я, деревенский мальчик, впервые оказался в столь огромном аэропорту, со множеством зданий, людей, ярких огней, в мире неведомых доселе звуков. Все люди жили своей жизнью, никому до меня не было дела. Со своим чемоданчиком я долго бродил, не зная, на что сесть, чтобы доехать до Суворовского училища.

Поначалу я не понял, что аэропорт – это еще не Ленинград, что город находится в другом месте.

Выйдя из здания аэропорта, я сидел на чемоданчике и смотрел, как люди садятся на какие-то автобусы и куда-то уезжают.

Ко мне подошел здоровенный дядька.

– Тебе куда, парень?

– Мне в Ленинградское суворовское военное училище, – доложил я по всей форме.

Мужик почесал затылок.

– А это где? Адрес знаешь?

– Улица Садовая, дом двадцать шесть.

– Ну, так бы и сказал. Поехали, довезу.

Я уже пошел за ним, когда он обернулся и строго спросил:

– Деньги есть?

– Знамо дело, есть, – вполне важно ответил я. Вопрос правильный: без денег кто же повезет?

Здоровенный мужик оказался водителем грузовика. Он потом объяснил, что привез какой-то товар, а пустому обратно какой резон ехать? Тоже надо подзаработать. И это было понятно: мужику надо семью кормить, вот он и зарабатывает. Я сидел рядом с водителем на пассажирском месте. Грузовик почти не трясло. Странно, у нас в деревне грузовики крепко трясет. Я сказал об этом водителю.

Тот расхохотался так, что я испугался: вдруг он баранку выпустит из рук?

– Так мы же по асфальту едем, а не по проселку. Ты сам-то откуда?

И я рассказал ему о своей деревне.

Мужик заинтересовался и стал выспрашивать о родителях, о том, как я учился, о семье. Особенно ему понравилось, что у нас хорошая рыбалка.

– Эх, сейчас бы на рыбалочку, с костерком да с ушкой! – Он отрывал руки от руля, всплескивал ими, хлопал в ладоши. Мне было маленько страшновато: таких фокусов я еще не видел.

– Ay меня вот дочка, – мужик расплылся в улыбке во все свое широкое лицо. – Школьница уже… Растет человек. – Он опять всплеснул руками: – Вот ее бы замуж потом хорошо отдать, хорошего человека бы ей найти. – Он резко ко мне повернулся, серьезно и внимательно на меня глянул. – Вот ты бы взял мою дочку замуж, а, взял бы?

Я сконфузился: такие вопросы решать еще не приходилось.

– Может, она сама за меня не пойдет. Она, может, красивая, а я – ничего особенного, сами видите.

– Ничего, не робей, брат. Ты же офицер. За офицера – любая девка рада.

Так мы и доехали.

– Вот оно твое училище, получай, – весело пробасил водитель. Вопросительно и сосредоточенно на меня посмотрел. – Дорога дальняя. Сколько бы мне с тебя денег взять? – Он махнул рукой. – Ладно, рубля два – и хватит. Со взрослого больше бы взял. Давай два рубля.

Я протянул ему свою единственную «пятерку».

Мужик полез за сдачей, отсчитал три рубля, протянул мне и стал рассуждать:

– Ну а не поступишь если, на обратную дорогу у тебя деньги-то есть? Да и покушать в дороге надо, то, се.

– Сдача же осталась. Как-нибудь доеду.

Мужика аж передернуло всего.

– Это что, все твои деньги?

Он ошалело забрал у меня три рубля, протянул мне обратно мою «пятерку» и прогудел то ли возмущенно, то ли восхищенно:

– Это как же родители мальчишку в дальний город отправляют с такими грошами… К чужим людям! Так же погибнуть в дороге можно. – Он замахал на меня рукой: – Иди, парень, с Богом. Иди с Богом!

Я уже перешел Садовую, а он с другой стороны, от Гостиного Двора, прокричал мне в окно:

– Дочку мою встретишь, женись на ней. Не пожалеешь.

Я не знал, что сказать, только прокричал в ответ, превозмогая трамвайный шум:

– Спа-си-бо! – и помахал ему рукой.

Майор оказался прав: я приехал самый первый! На КПП училища дежурный, старший лейтенант, долго читал мое предписание, таращился на меня и размышлял:

– Что мне с тобой делать-то? Никого еще нет, все прибывают завтра. Казармы закрыты, команд никаких. Откуда ты, ранний такой, выискался?

Он дал мне подушку, одеяло и уложил меня на топчане в комнате для приема посетителей.

Я заснул как убитый.

День был тяжелый.

А потом сразу же начались отбои, подъемы, зарядки, строй и смех счастливчиков и слезы первых кандидатов, проваливших первые вступительные экзамены.

Так получилось, что я едва не грохнулся даже не на экзамене, а на медицинской комиссии. Для меня это было странно, так как я прошел уже несколько медкомиссий, и нигде не было вопросов. Врачи Суворовского училища пришли в недоумение от несоответствия моего возраста, роста и силовых показателей, которые я продемонстрировал. Кистевой силомер на той и другой руке чуть не зашкалил, я крепко рванул от пола какую-то цепь и сделал еще что-то сильное. Врачи сказали, что это показатели взрослого мужчины, а не пятнадцатилетнего мальчика. И они даже думали меня на всякий случай отправить обратно: вдруг я какой-нибудь ненормальный экземпляр?

По результатам медкомиссии собрался консилиум, меня на него вызвали и долго пытали: откуда в таком хилом тельце такая силушка?

Там я и рассказал честно, что в деревне труд тяжелый, без силы – никуда, что я и бочки с рыбой катал и грузил, и мешки с мукой носил, и стога метал… Комиссия качала головой и цокала языком, потом решила пока меня не выгонять и подождать, как я сдам экзамены. Чего же выгонять, если я и так на чем-нибудь могу провалиться.

Конкурс был около пяти человек на место.

Я глядел на гладких мальчиков, приехавших из разных мест, на генеральские и полковничьи машины, их привозившие, и думал: «Куда же ты, деревенщина, со свиным рылом да в калашный ряд?»

Первым экзаменом была физподготовка. Это испытание было несложным – я подтянулся на перекладине и пробежал стометровку лучше, чем требовалось. В школе у нас это было поставлено хорошо. Турник стоял прямо на входе в школу, и я с него не слезал.

Очень серьезными были остальные экзамены – русский язык, математика и английский язык. Конечно, бесконечная благодарность нашему директору школы – Тихоненко Вангелине Викторовне, которая одновременно вела русский и литературу. Она ставила мне ужасные оценки, а за четверти ставила пятерки. Она меня воспитывала. Как она знала свой предмет! Как она мордовала нас, деревенских оболтусов. Однажды мое сочинение она отправила в районную газету. И там его опубликовали. Я купался в славе. Это была первая моя публикация.

Экзамен по русскому языку я сдал на пятерку. И это, конечно, решило все! Отсеялось сразу же около половины абитуриентов.

Тех, кто сдал на пятерку, было всего несколько человек, и на меня офицеры, внимательно следившие за ходом экзаменов, стали уже благосклонно посматривать.

Математики я боялся страшно. Она всегда мне тяжело давалась, в школе еле-еле сдал на четверку.

Рассадили по столам. Написали на доске два варианта задач. Мне достался второй, три задачи.

Одну из них я кое-как решил. Но одной недостаточно – это двойка. Сидел, сидел, ничего не высидел. На мое счастье соседом оказался Женька Гаврилов – круглый отличник по математике. Он свои задачи решил минут за пятнадцать. Сидел, скучал. Я жалобно на него посмотрел… Женька сосредоточился, минут пять покорпел и придвинул мне листочек со второй, решенной, задачей.

– Дальше сам решишь, немаленький, – сказал он мне и пошел сдавать свои наработки.

Я остался корпеть над третьей задачей, но так ее и не одолел. В результате мне поставили «четыре» и сказали, что третью задачу я решал в правильном направлении, и выразили сожаление, что не завершил работу. А так бы «пять» поставили. А как тут завершить, если математика меня всю жизнь клинит? В результате перед последним экзаменом – перед английским – отсеялось очень много ребят, и конкурса уже почти не было.

Но я боялся этого экзамена, так как по-английски вообще ничего не знал, кроме, может быть, «хенде хо!». На экзамене в самом деле произошел цирк. Члены комиссии долго, с нескрываемым удивлением, внимательно слушали мои «бе» и «ме», задавали какие-то дополнительные вопросы. Переговаривались, опять смотрели на оценки, уже мною полученные, вглядывались в меня.

– Послушайте, молодой человек, – сказала наконец председатель комиссии. – Вы же нас ставите в дурацкое положение. Ведь мы же даже единицу вам поставить не можем. Вы же не тянете даже на единицу.

Я только расстроенно хлопал глазами.

– А с другой стороны, у вас хорошие оценки. Конкурса уже нет, вы уже, можно сказать, поступили. Может быть, вы нам объясните, в чем дело? Вы не способны к языкам?

В школе вы как учились? У вас что, двойки были по английскому языку?

Я чуть не разревелся.

– Да у нас вообще уроков по английскому языку в школе не было!

И тут я рассказал и про учительницу в декрете, и про то, что самостоятельно хотел изучить, но самостоятельно не получается. И в деревне никто языка не знает.

Комиссия облегченно вздохнула. Комиссии стало весело. Но все они просто захохотали, когда спросили меня:

– А как переводится «Хау ду ю ду»?

И услышали мой ответ. А я сказал почти уверено:

– В этой английской фразе явно что-то про еду.

– Ну, почти правильно, – сказали они весело и поставили мне «тройку». Только попросили хорошо заниматься. Но предупредили: если за первую и вторую четверть оценки по английскому будут плохие, они будут ставить вопрос о моем отчислении.

Так я поступил в Суворовское училище.

Но комиссию я не подвел: окончил училище, получив диплом военного переводчика.

Прошло много лет с тех пор.

Но, странное дело, лишь недавно я обратил внимание на то, что тогда я прошел через целую цепь вроде бы случайных событий, каждое из которых напрочь разрушило бы путь поступления в Суворовское училище, если бы это событие не совершилось. Согласитесь: случайно ли то, что у первой моей учительницы племянник оказался суворовцем, и она показала мне его фотографию? Да, случайность.

Случайно ли то, что директор школы, Тихоненко Вангелина Викторовна, привила мне любовь к русскому языку и литературе и научила меня писать грамотно? Ведь полученная в результате пятерка очень сильно мне помогла.

Да, это случайность.

Случайно ли то, что тогда, в шторм, пришел за рыбой сумасшедший МРС и забрал меня, и я уехал, что называется на «падающем флажке»? Ведь такие суденышки в штормы за грузом никогда не ходят.

Да, это большая случайность.

Случайно ли то, что, не успев на поезд, я встретил в коридоре военкомата того майора, который и не должен был там быть из-за обилия других дел. И майор сам отложил свои дела и отвез меня в аэропорт, оплатив мой проезд. Он ведь ничего этого не обязан был делать.

Да, это чистая случайность.

Случайно ли то, что в аэропорту меня, потерявшегося мальчишку, забрал и отвез к училищу на каком-то грузовике какой-то, не знающий меня, человек и тоже не взял с меня никаких денег?

Конечно случайность.

Случайно ли то, что на экзамене по математике со мной рядом оказался уникальный отличник Женя Гаврилов, который сам взялся решить и решил для меня трудную задачу, без которой я точно не прошел бы конкурс.

Безусловно – случайность.

Не случайно ли то, что меня на всякий случай не выперли из-за глупых медицинских показателей на медкомиссии, или то, что комиссия на экзамене по английскому языку меня просто пожалела?

Могла бы ведь отнестись формально, и тогда бы все… Что им каждого жалеть? Меня будто кто-то твердо и уверенно взял за руку и привел из деревни в Ленинградское суворовское военное училище.

Теперь я знаю, Кто это сделал, и я Ему благодарен за все. И нет у Него случайностей, а есть Божий промысел.

Наверное, с годами становишься сентиментальным. То шершавыми, то шелковистыми прикосновениями трогает сердце то, что раньше пролетало мимо, а если и трогало, в сердце не поселялось. К сожалению, Евдокию Николаевну Попову уже больше не встречу: ушла она от нас недавно. Слава Богу, успел ей сказать какие-то хорошие слова.

А вот Женьку Гаврилова, директора школы Тихонен-ко, капитана МРС, того майора и того водителя грузовика хотелось бы встретить. Посидеть рядом, попить чайку или чего-нибудь другого, рассказать о своей жизни, узнать, как сложилась судьба у них, у дочки водителя.

Главное, что хотелось бы сделать – снять с себя груз, который меня тяготит, – груз невысказанной благодарности. Они обо всем, конечно же, забыли.

А я – помню.

Феофан вышел из дому рано. Солнце только-только привзнялось багровым диском на горизонте и еще не успело подогреть утреннюю стылость.

Но надо было поспешить: охота – дело кропотливое, неожиданное, неизвестно, что может задержать, а по хозяйству дел невпроворот, за выходные надо многое поспеть. Когда вышел за околицу и поднялся на угор, остановился, присел на бугорок, закурил.

На траве, подсвеченной солнцем, посверкивали красные искорки инея. Посреди озера Середнего, что раскинулось сразу за угором, плавало длинное облако тумана, похожее на белый дым.

Сквозь него тускло просвечивали бесформенные очертания маленького островка с двумя растущими на нем корявыми соснами.

Островок казался отсюда, с угора, пароходом, севшим на мель, и оттого чрезмерно и надсадно дымящим.

По бокам дорожки, что вела вниз, к озеру, росли редкие и низкие осины. Ветер да холод раздели их донага. Но у каждой кое-где висели на концах веток кучки огненно-красных листьев. Осины долго сопротивляются морозам. Уже совсем засыпая, уже заметенные снегом, они сжимают в своих руках-ветках эти красные лоскутья как доказательства своей стойкости и верности жизни.

Стылый воздух был прозрачен и безмолвен, только будто позванивал слабо и тонко неизвестно в какой стороне.

– Красота, надо же! – сказал Феофан сам себе с невольным восхищением. – Жалко, зараза эта не видит.

Заразой он называл Зинку, свою жену.

Та ушла от него этой весной, и Феофан теперь, когда восхищался чем-то или же, наоборот, горевал, всегда жалел, что Зинки не было рядом. Она умела и восхищаться, и горевать, и Феофану это нравилось.

Он отбросил папиросу, поднял ружье, лежащее на коленях, поставил его прикладом на землю, вздохнул, поднялся. Но перед тем как тронуться, невольно еще раз прислушался к распростертому над землей утру.

Ему показалось, что висящий где-то в воздухе звон усилился. Феофан стянул с головы кепку, замер, прислушиваясь, даже приоткрыл рот. Долго вглядывался в северный горизонт, откуда доносился звук.

Наконец увидел.

Далеко, над голыми полями, на белесом крае утреннего неба, обозначился пунктир темных крохотных точек. Там летела стая каких-то крупных птиц.

«Клин-н, клин-н, клин-н!» – звенели в воздухе гулкие серебряные колокола их прощальной песни.

Всякий раз, когда улетали на Юг птицы и оглашали землю своими криками, Феофану казалось, что они осыпали землю печалью и вестью о том, что по их караванным следам летит с северных широт зима. Душа его в такие минуты наливалась неизбывной тоской, звучала в унисон с колокольными песнями птичьих стай, рвалась улететь куда-то вместе с ними.

Вот и полетели опять… Лебеди…

Над острозубыми елками, утыкавшими холмы окрестных лесов, в холодном голубоватом небе летели большие белые птицы.

Они казались розовыми, потому что на них пролило краску своих лучей бледноватое солнце раннего сонного осеннего утра, потихоньку наползающего на землю с восточной стороны.

На обход всех капканов потребовалось часа полтора. Попало четыре ондатры. Негусто, конечно, все же установлено восемнадцать капканов на верных местах – все в жилых, посещаемых ондатрами норах. Но осталось взять не так уж много, двенадцать. Это из предписанных ему сорока штук. (Летом Феофан заключил такой договор с архангельской заготконторой.)

У последнего капкана он зашел на бугорок, привычно сел на давно облюбованную кокорину, достал нож и снял с ондатр шкурки, сунул их в целлофановый мешок, положил в рюкзак.

Тушки тоже забрал: зимой пригодятся для приманки, когда настанет пора ловить куниц.

Феофан был удачливым охотником. Он не сам так считал, так считала деревня, и не кичился он этим, просто было приятно, что получается это у него, может быть, маленько получше, чем у других. Кое-кто расспрашивал: что да как, в чем секрет? Да черт его знает, в чем он, его секрет! Феофан не ведал об этом сам, просто он долго наблюдал лесную жизнь, всматривался в нее, изучал ее книгу. Вон перед прошлой весной взял в капкан росомаху. Кто может этим похвастать? Да никто. Ну, может быть, мало кто, очень мало. Росомаха – зверь хитрющий.

Обратный путь с Долгого озера, на котором стояли капканы, до Середнего он шел по речке, которая их и соединяет. Расстояние короткое – метров восемьсот, но осенью в тенистых ее омутах, спрятавшихся меж высоких берегов, поросших ивняком, неизменно жили утки. В эту пору большинство их подалось на юг, но то запоздалый какой селезень, то подранок, то утиная пара, не накопившая, видно, жира для длинного перелета, подолгу засиживались на этой укромной речке, и Феофан все время шел с двустволкой на изготовку. Но утки куда-то попрятались. В одном месте только выпорхнул чирок, короткой свечкой подпрыгнул над водой и сразу скрылся за кустами.

Феофан выстрелить не успел. Так и подошел к Середнему, не испытав в этот раз руки, не утолив азарта.

И все же испытать несколько острых мгновений ему довелось.

С дугообразной полосы песка, намытой рекой на самом устье, неожиданно выросшей из-за прибрежного невысокого обрыва, в озеро плюхнулись и тяжело заколотили крыльями по воде грузные серо-белые птицы. Что за птицы, он в азарте разбирать и не стал, привычно вскинул к плечу тозовку, ударил раз и второй. Из-за неблизкого расстояния – метров пятьдесят, не меньше – дробь сильно «раскидало», и она вспенила воду маленькими бурунчиками, разлетелась широкой, убегающей вдаль полосой.

Ни одна из птиц не упала.

Феофан торопливо выбросил из стволов латунные гильзы прямо на землю: некогда подбирать, когда перед тобой невзятая дичь, судорожно распахнул патронташ, мигом отыскал патроны с «нолевкой» – крупной дробью (они были в ячейках с краю, слева, перед двумя «жаканами»), выцарапал их, загнал в стволы, вскинул опять ружье…

И очнулся. От него суматошно, помогая для скорости крыльями, отплывала стая лебедей. Взлететь они не могли, потому что ветер дул с его, Феофана, стороны, а для взлета нужен ветер в грудь. Поэтому лебеди просто отплывали.

«Что же я, озверел совсем?» – подумал он и опустил ружье. Постоял так маленько, разломил дробовик, вынул патроны, сел на траву.

«Промысловик, едри твою! Открыл пальбу! Жрать нечего, что ли? По лебедям канонаду устроил!» – так ругал он себя, пока сидел и курил.

На середине озера лебеди сбились в кучу, плавали там и громко переговаривались. Наверно, обсуждали пережитый страх и ругали друг друга, что подпустили охотника так близко.

«Хорошо хоть не подстрелил никого», – подумал Феофан, когда уходил домой.

Ночью он спал плохо.

Под утро ему приснился лебедь, почему-то серый, с темным хвостом и красными лапами. Лебедь открыл грудью дверь; тяжело шатаясь, подошел к кровати и положил мокрую холодную голову ему на ухо.

Феофан вскрикнул и проснулся.

Сон был настолько отчетливым, что он приложил ладонь к уху

На нем и впрямь еще сохранился какой-то холодок. Будто действительно от прикосновения лебедя.

– Приснится же хреновина! – ругнулся Феофан, но уснуть больше так и не смог.

Больше чем полгода тому назад, весной, от Феофана Павловского ушла жена Зинаида. Она и раньше за пятнадцатилетний срок совместного их проживания уходила уже не раз. Но то были просто ссоры, у кого их не бывает в семейной жизни? Тем более далеко идти не надо: Зинаидина мамаша, то бишь драгоценная теща его, жила через пять домов по деревенской улице – воду брали из одного колодца.

Феофан подходил утром к тещиной калитке, покашливал и требовал:

– Зина, выдь!

Зинаида пару минут помалкивала, выдерживала паузу, мол, поклянчь подольше, поклянчь! Затем выглядывала с недовольным видом в окошко.

– Ну что, не обшалелась еще? – спрашивал ее Феофан.

Зинаида махала на него рукой, совсем уже незлобно ругалась и возвращалась.

На этот раз она не вернулась, и Феофан запил.

Получилось все до того обидно, что зазывать жену обратно ему и самому не захотелось.

Той весной Феофан построил самолет. Он строил его долго, всю зиму. Таскал в сарай фанеру, алюминиевые трубки, гайки… разобрал мотоцикл. Якобы временно снял мотор, объяснил, что потом поставит на место, но Зинаида знала: все, нету у них больше мотоцикла, раскурочен.

– Да восстановлю я эту хламиду, наездисся, не возникай ты, – заверял Феофан.

Но больше всего ее раздражали разговоры и возня супруга вокруг самого самолета.

Каждый вечер после работы на кузнице Феофан часов до десяти-одиннадцати ковырялся в сарае. Доносились оттуда то скрежет, то визг дрели, то тюканье топора. Не говоря уж о выходных.

Надо бы то, другое по хозяйству, а мужик все там, в сарае. Перед сном хлебнет ложку супа – и нет, чтоб о чем деловом, семейном, так нет:

– Зина, скоро в Архангельск полетим! Полетим, а?

– Я вот шарахну сейчас, ты и полетишь с кровати, змей, – злилась Зинаида. – Летчик тоже выискался!

Феофан держался миролюбиво, скандального тона не поддерживал.

Еще Зинаиду раздражало всеобщее внимание, все сильнее с каждым днем стискивающее их дом.

Куда ни сунься – в магазин ли, на ферму ли, бабы лезут с вопросами: «Как там летчик-то твой? Не улетел ешшо? Гляди, Зинка, махнет крылами…»

Кличка Летчик крепко прилипла к Феофану как только деревня узнала, что он строит самолет. Его и в глаза так называли, а он и не обижался, ковырялся в сарае и никого туда не пускал, даже Зинаиду. Ее это бесило.

А народ, в особенности мужики, на рабочих перекурах да вечером в клубной бильярдной, схожей из-за табачного сумерку с крутой парилкой, терзали и мусолили один и тот же вопрос, хотя и по-разному поставленный: что же будет дальше?

И сходились все тоже в одном: у Павловского хоть и, точно, сидит гвоздь в одном месте, отчего ему самому и не сидится, отчего и прыгает он от одного дела к другому, но руки у него растут именно оттуда, откуда нужно, да и голова работает справно.

Дождались. В один мартовский вечер Феофан заглянул к своему старому дружку, трактористу Пашке, и попросил подогнать на следующее утро трактор к его сараю, да чтоб с пекой – прицепом в виде листа железа. Как вышло – неведомо, но об этом сразу стало известно всей деревне, и на другое утро народ вывалил на морской берег. Туда трактор и привез Феофанин самолет.

Впрочем, назвать так это сооружение человеку, мало знакомому с авиацией, было бы сложно, самолет был необычен: продольные и поперечные алюминиевые трубки, непомерно широкие и размашистые фанерные крылья, внизу, под крыльями, висел мотор с выкованной самим Павловским лопастью. Кабины как таковой не было. Спереди, средь трубок, закреплены были фанерное сиденье да руль, да ветровое стекло, снятые опять же с вышеупомянутого мотоцикла.

Утреннее солнце всходило над белым льдом, сковавшим море почти до самого горизонта. В воздухе летали и искрились острые хрустальные иглы.

Морозец разбил, расшершавил снежную поверхность на миллиарды кристалликов, солнце отражалось в них множеством разноцветных лучиков, которые стреляли по лицам людей. Те щурились и глядели из-под ладоней на самолет и Феофана.

Среди толпы была и Зинаида. Самолет и вся эта возня вокруг него были у нее как кость в горле, она и видеть его не хотела. Но по странной, никем не понятой и не объясненной пока женской логике все же пришла. Ей не хотелось, чтобы ее суматошный муж куда-то взлетел, – это было бы уже слишком… Ну а случись взлететь… Кто знает, может, прощены бы ему были и расхристанный мотоцикл, и многое чего другое…

Он завел мотор, сел в «кабину» и взялся за штурвал. На толпу и не глянул, только прихлопнул правой рукой шапку и втянул голову в плечи.

Мотор стучал какое-то время ровно, потом взревел, как остервеневший псина, отчего несколько оробевший передний ряд отпрянул назад, и самолет побежал по льду. Все скорее, скорее. Двадцать саженей, пятьдесят…

Пора бы взлетать.

Но самолет не взлетел.

Он добежал до первого же ропака и врезался в него левым крылом. Его резко развернуло, качнуло, правое крыло отломилось… Феофана отбросило метров на пять, и он зарылся в колючей снежной замяти.

Толпа ахнула и ринулась к нему. Но Павловский встал сам, поднял со снега и нахлобучил на голову шапку; ни на кого не глядя, побрел к дому. Там, не раздеваясь, бухнулся на кровать и молча слушал Зинаидины причитания и сборы. Она опять уходила. Феофан не стал уговаривать ее, зная, что бесполезно. Но вечером предпринял попытку наладить отношения.

На случай мирного исхода купил «маленькую» и потопал к тещиному дому. В дом заходить не стал, звякнул щеколдой на калитке.

– Зина, выдь, – попросил.

Жена на этот раз не заставила себя ждать, через полминуты уже была на крылечке: видно, знала, что разговор предстоит.

– Уйди, заразина, чтоб духу твоего… – крепко повысила она голос, и Феофан попытался сразу встрять, чтобы расслабить обстановку.

– Понимаешь ты, элероны у меня не сработали, да и угол у крыльев не так немного рассчитан, высоту не набрать было…

– Башка у тебя не сработала, а не эти, как их… – Зинаида мало разбиралась в авиационных терминах и поэтому перешла на более привычные, бытовые. Сделала скорбное лицо и закачала головой: – Это я сколько годиков с дуриком маюсь, а?! Верно говорят, гвоздь у тебя в этой самой!.. Посмешище из меня сделал… Где мотоцикл, зараза, а?

– Он же старый был, Зина, все равно…

– Лучше бы ты пропил его, чем вот так кокнуть!

– Чем же лучше-то? – удивился такому повороту Феофан.

– Меньше бы люди смеялись.

Зинаида схватила пустое ведро, стоявшее тут же, рядом, на крыльце (видно, припасенное), и кинула им в Феофана. Ведро не долетело, но забренчало на всю деревню.

– Уйди с глаз! – крикнула жена вслед.

Разговор не получился.

И Феофан крепко запил.

Считай, всю неделю над деревней, вдоль морского берега, тянулись серые и белые клинья, шеренги, нити птичьих стай. Феофан видел их всякий раз, когда шел на работу в свою кузню, когда возвращался обратно. Всякий раз он подолгу стоял и глядел на небо.

Пронзительно, словно горько обиженные маленькие дети, плакали, улетая к югу от моря, расставаясь с ним, полярные гагары.

«Ага-ага», – соглашались друг с другом, покидая родные, но остылые края гуси-гуменники.

«Кырлыган», – потерянно-прощально горланили запоздалые журавли.

«Клин-клин-н», – меланхолично звенели колокола лебедей.

А на море густой черно-белой россыпью плавали казарки, ссорились там из-за корма и не торопились никуда улетать. Этим самым они обещали долгую осень.

В субботу Феофан опять пошел на капканы.

Тропинка юлила по неровному бугристому берегу Середнего озера, то резко вскидывалась вверх, то ныряла в холодные мелкие ключи, густо изрезавшие своими прозрачными струями спуск к воде.

Он не любил ходить по этой тропинке: поневоле прыгаешь на ней, как козлик, вверх-вниз, с бугорка на бугорок. Обычно он обходил озеро по верхней тропе, идущей по вершине угора, растянувшегося вдоль всего берега.

Там, на угоре, рос лес, веселый, разноцветный, березовоеловый. В нем обычно жировали рябчики и всякий раз высвистывали свои немудреные песенки, очень схожие со свистками пацанвы, вызывающими сверстников из дому на улицу.

На этот раз нашлась причина прошагать низом, вдоль озера. Третьего дня к нему в кузню заглянул сосед, Витька Шамбаров, просто так зашел, потрепаться, и наряду с прочими новостями рассказал, что видел на Середнем лебедя.

– Плавает одиношенек под тем берегом, – удивлялся Витька, – на юг не улетат. Че он, сдурел, че ли? Зима же скоро…

Этот рассказ неизвестно по какой причине задел Феофана, какая-то глубинная струнка тихонько ойкнула в нем и после того еле заметно, но неизбывно заныла, заныла. Чтото растревожилось в нем.

Смутно еще, неоформленно, легла на душу тень его, Феофана, вины за одинокого лебедя, отбившегося от своей стаи. Ведь он стрелял… Стрелял же!

Стрелял.

Он перестал уже верить Витькиному рассказу, когда все же увидел лебедя.

Тот плавал на другой боковине озера – там, где лес спускался с высокого угора к самой воде.

Угор и лес вырисовали на ней длинную темно-коричневую тень, и лебедь, хотя до него было далеко – метров семьсот-восемьсот, – резко выделялся на ней белым, фигурно вырезанным пятном. Туловище, длинная прогнутая шея… Точно, лебедь!

– Че он, сдурел?! – тихо, но с возмущением сказал сам себе Феофан. – Замерзнуть тут решил? Не улетает…

На Долгом он опять проверил капканы. На этот раз почему-то суетился, нервничал, что ли, черт его…

Пойманных ондатр шкерить не стал: «обжегся» на первой же – второпях сделал порезы на шкурке. Остальные пять побросал в рюкзак. Решил все сделать дома, в бане. Там, в предбаннике, еще лучше: тепло, электричество, готовы пяльцы…

«Странно все же, что он не улетел вместе со всеми. Может, оголодал да силенок набирает? Бывает такое… Неужели подранок?!»

Вот эта мысль, старательно загоняемая Феофаном в самые дальние уголки его души, всячески выбиваемая из самого себя с того момента, когда Шамбаров рассказал об одиноком лебеде, опять выпросталась из своего ухорона, разрослась, раздулась, легла свинцовой тяжестью на сердце, обвила его мерзкими липкими лапами. Всякое может быть, ведь он стрелял по стае.

Стрелял.

Обратный путь его пролег по той стороне озера Середнего, где он видел лебедя.

Высокий угор, набычившийся справа, не пускает сюда солнце. Здесь холодно, куда холоднее, чем на другом, южном, берегу, и темновато.

Но здесь почти не стаял снег, выпавший три дня назад.

Он лежал широкими белыми пластами на земле, рыхлой ватой – на ветках и просвечивал воздух свежим ровным светом.

Лебедя Феофан нигде не нашел. Не было того ни на воде, ни на берегу. Он прошел почти уже весь берег, впереди открылось ровное место: покатый луг с жухлой, посеребренной снегом травой, дальше – маленькая лахта, тоже открытая отсюда, с гнилым чахлым берегом. Там никакого лебедя не было.

Поначалу он обрадовался. На какие-то мгновения упал с плеч груз, давивший эти дни: улетел, слава богу, улетел, не иначе! Феофан сел на корягу, закурил, поглядел на синюю стынь воды…

Потом поднялся и пошел назад.

Что-то не отпускало.

Примерно напротив того места, где он видел в воде лебедя, на снегу ступенчатой цепочкой отпечатался след большой птицы. Новехонький, настолько резко очерченный, что Феофан различил на отпечатках перепонок узоры складок, он вел почему-то на угор.

«Зачем ему туда? Там же зверье всякое… Сожрут в два счета…» – недоуменно прикинул про себя Феофан и заторопился туда же, на угор.

По правой стороне следов по снегу пролегла какая-то черточка. Он сначала не обратил на нее внимания, потом разглядел и от нахлынувшей догадки остановился, обомлевший.

«Подранок! Это у него крыло волочится!»

И тогда он побежал.

Угор был сырой и крутой. Феофан несколько раз поскользнулся, падая на вытянутые руки, по спине хлопал рюкзак с лежащими в нем ондатрами. Когда забежал на вершину угора, запутался в низком коряжистом кустарнике, снова упал. Какое-то время лежал на земле, отдышивался, положив голову на согнутую руку, потом сообразил, что снега здесь, на вершине, нет, здесь он стаял, а значит, следов больше нет, они кончились. Он вскочил, побежал вперед, пробежал метров двести – кругом земля, следов нет, лебедя тоже… Бросился направо, полубегом дал по лесу круг, другой. Лебедя не нашел.

Он остановился, огляделся, стал соображать, что же делать дальше. Решил начать все сначала, вернулся к тому месту, где оборвался след.

Короткий осенний день затухал. Серым туманом на лес наползали сумерки. Феофана это волновало больше всего. В висках ритмично стучало: «Не успею – опоздаю, не успею – опоздаю…»

Он понимал, что если лебедь останется на ночь в лесу, до утра он не доживет. В этом году развелось лисицы как никогда. Жируют напоследок, перед зимой. Какая-нибудь да натолкнется на следы, найдет по запаху… Да мало ли. Рыси вон шастают, еноты, волки – прорва этих зубастых. А тут птица беспомощная, с перебитым крылом, не отбиться, не улететь… Чего стоит горло перехватить…

«Почему он в лес пошел, лебедь-то? Раненый, ему на воде только спасение, не в лесу же… Стоп! Там же, впереди, Кривое озеро! Далеко до него, правда, с километр, не меньше, но, может, туда лебедь-то двинул?»

Остальные мысли приходили в голову уже на бегу.

«Ну да, Кривое, оно же глубже, корма там больше, это точно! Может, из-за этого?»

Кривое уже просвечивало между сосен, когда впереди, немного справа, он увидел переваливающееся меж кустов белое пятно.

Лебедь шел, не особенно спеша. Идти ему, видно, сильно мешало волочащееся по земле крыло.

Крыло то и дело цеплялось за можжевелины, за высокий черничник, и птица дергалась, припадала, выпрастывала крыло, шла снова вперед.

Заметив человека, лебедь остановился, вытянул шею, замер. Замер и Феофан. Так они стояли с минуту, вглядываясь друг в друга.

Первым не выдержал Феофан. Он сделал шаг вперед. Лебедь тут же сорвался, замахал здоровым крылом, собравшись, видно, улететь. Но улететь на одном крыле разве можно? Тело его потеряло равновесие, и он завалился на правый бок. Но немедленно вскочил и резво побежал к озеру, махая здоровым крылом.

Феофан догнал его лишь перед самой водой. Да и то случайно. Лебедь с маху влетел в густой вересковый куст и запутался в нем, зацепился сломанным крылом. Феофана же долго не подпускал, шипя на него, пытаясь долбануть клювом в лицо, ущипнуть.

Поняв бесплодность прямых попыток пленить лебедя, Феофан отпрянул, отступил на шаг.

«Что же делать-то?»

– Чего упрямишься-то, змей? – сказал он хрипло и добродушно. – Добра ведь желаю. Брось-ка кусаться-то, а?

Как завороженный смотрел Феофан на крыло, вывернутое, плашмя раскинутое.

Примерно посередке его темнело пятно. В центре черное, по бокам красное.

Как раз в это пятно и уперлась толстая ветка, не дававшая лебедю возможности двигаться, убежать от него, Феофана. Это и был перелом.

Что-то подкатилось к горлу… Феофан то ли вскрикнул, то ли прохрипел:

– Да тебе же больно, дурень ты! Больно ведь!

И пошел на лебедя.

Он вытянул вперед правую руку и, не замечая ударов по ней тяжелого сильного клюва, перехватил левой шею птицы около головы, правой обнял лебедя за туловище, осторожно примял крылья, оторвал его от земли.

Фельдшерица Клавдия Минькова со сна долго не могла сообразить, чего от нее хотят.

Она была моложе Павловского года так на четыре и в общем-то всегда, еще со школы, признавала в нем толкового мужика, за исключением, конечно, некоторых странностей, и по старому обыкновению называла его на «вы».

Но тут такой поздний звонок, да и пустой вроде бы. Поначалу она попыталась разрешить пустяковый этот вопрос по телефону.

– А Вы выпейте димедролу, Феофан Александрович, и ложитесь, голова у Вас обязательно пройдет. Может, и не стоит мне к Вам…

– Откуда у меня димедрол, Клава? – голос у Павловского был страдальческий, с подвывом. – Приходи скорей, Христа ради, жар несусветный, голова счас треснет.

– Ну, если не димедролу, так чего другого: пенталгину, аскофену, выпейте горячего чаю – и под одеяло, пройдет, обещаю…

– Слушай, Клавдия, – возмущался Феофан, – ты эту клятву Герострата, или как там его у вас, принимала? Тебя больной вызывает! Больной! А ты кочевряжисся. Давай, быстро дуй сюда, жалобу хошь чтоб накатал? Помру, будешь знать…

– Вот что, Феофан! – взорвалась наконец интеллигентная Клавдия. – Я сейчас Леню позову, он тебе покажет «дуй». Ты зачем меня зовешь, на ночь-то глядя? Что, я не вижу, что притворяешься! Без Зинки заскучал небось…

С Клавдиным мужем, Леонидом, Павловскому никак не хотелось связываться: здоровый, черт… Легенда с больной головой не прошла, надо теперь выпутываться, придумывать что-нибудь понадежнее. Не скажешь же про лебедя, вовсе сочтет за дурика.

– Ладно, не пугай своим, оглоблей этой… Видали мы…

– Видали не видали, а голову он быстро выправит, быстрее пенталгина…

– Да поранился я, понимаешь ты, крепко причем…

Фельдшерица замешкалась, судя по шелесту в мембране, заперебирала в руках трубку – не знала, видно, что сказать.

На этот раз Феофан как будто не врал.

Да и то: не зря же, в самом деле, позвонил, мужик-то серьезный, не гуляка какой.

– Так, а что за ранение? Порез, ушиб? – поинтересовалась она уже деловым, серьезным тоном, каким медики всегда разговаривают с пациентами.

Павловский бухнул так, чтобы ей уже было не отвертеться, чтобы, точно, пришла со своими бинтами-ватами.

– Перелом у меня, понимаешь ты, хреновое дело…

– Перелом чего? – забеспокоилась Минькова и часто задышала в трубку.

– Да руку тут… Треснула, зараза, как спичка…

– Кха, да что ж вы сразу-то не… – голос у Клавдии задрожал, перешел в жалостливый, плачущий. Таким голосом женщины разговаривают, когда чувствуют свою вину. – Про голову мне голову морочите.

– Это я от боли, – тихо сказал Павловский. – Посмотрел бы я на тебя, Клава, в таком состоянии. Всякая дребедень в голову лезет. Да и пугать не хотел, думал, так придешь…

– Да, а диагноз-то разный, одно дело таблетки, другое – шины накладывать.

– Во-во, шины не забудь, – наказал ей Феофан, – да лекарств побольше…

Клавдия чуть не с порога попыталась оказать Феофану первую медицинскую помощь.

Запыхавшаяся, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, скинула с себя пальто, сполоснула руки, вытерла принесенным с собой полотенцем, торопливо подошла к Павловскому. Тот сидел на стуле рядом со столом в сером шерстяном свитере и почему-то улыбался. На эту улыбку Минькова внимания не обратила. Она знала, что у больных, а тем более у серьезно травмированных, это бывает. Своего рода шок.

– Ну так что с рукой, Феофан Александрович? Показывайте.

Павловский молчал и все улыбался.

Клавдия стояла, ничего не понимая, потом в поведении Феофана все же распознала некое коварство. Она не знала, что ей делать дальше.

– Где болит-то? – в ее голосе начинало звенеть возмущение.

– Вот здесь, – Павловский положил свою костистую ладонь на грудь.

Клавдия резко фыркнула, словно ей дали нашатыря, круто развернулась и бросилась одеваться.

– Погоди, Клавушка, погоди Христа ради! Не зря же я тебя позвал, ей-богу, – взмолился сначала Феофан, а потом спокойно, со значением, сказал слова, к которым хочешь не хочешь, а прислушаешься. – Понимаешь ты, это, птицу красивую кто-то поранил… Вылечить ее надо.

Клавдия остановилась. Повернулась:

– Долго еще врать-то будешь? Нашел дуру! Ну, я Леньке расскажу…

– Не-е, Клава, я серьезно. Помоги, а? Надо вылечить… Век не забуду, Клава.

Минькова не знала что и ответить: не поймешь этого Павловского. Не зря Зинка за чокнутого его держит.

– И где этот фазан твой? – спросила она так, будто точно знала: сейчас Павловский опять что-нибудь соврет.

– Почему эт фазан? – удивился Феофан.

– Ну он же вроде самый красивый, с хвостом…

– Нее, у меня лебедь…

И Феофан повел Клавдию на поветь. Включил свет.

Там, в старом обшарпанном курятнике, находилось нечто большое, белое и бесформенное.

Клавдия не сразу поняла, что это действительно лебедь, потому что странное существо никак не отреагировало на пришедших людей. Только потом уж разглядела тонкую шею, черную бусинку глаза да желто-черный клюв, уткнутый в пол.

– Че он как мертвый? – спросила она вполне уже заинтересованно.

Феофан стоял почему-то бледный, растерянный, будто провинившийся ребенок.

– Не мертвый он, а раненый, – сказал он тихо. – Я, Клава, и позвал тебя, чтобы вылечила его.

Минькова вздохнула и приказала:

– Дак доставай его, я же не могу прямо тут, в курятнике…

Феофан болезненно сморщился, вытянул из кармана рукавицы-верхоньки, надел их и полез доставать.

Лебедь сразу же приподнялся на лапах, запереваливался, вытянул шею, изогнулся, зашипел и сильно клюнул Павловского в левую руку.

– Да не кусайся ты! – охнул тот и, обхватив лебедя за бока, стал вытягивать из курятника.

– Клаша, держи голову Христа ради, заклюет ведь, змей!

Клавдия помогла. Вдвоем они кое-как затащили лебедя на кухню. Тот неистово сопротивлялся, несколько раз больно царапнул Павловскому руку. Тот даже не вскрикнул. Было некогда.

– Принеси мешок! – прошипел Павловский.

– Какой еще? – Минькова заозиралась, выискивая его глазами. Шею лебедя при этом держала обеими руками.

– Вон, на лавке, черный! Да быстрее, Клаша, вырывается, зараза!

Клавдия бросилась за мешком, отпустила шею… Лебедь тут же развернулся и прямехонько ударил Феофана в лоб.

– Ой! – вскрикнул тот и уткнулся в перья лицом, руки все же не разжал.

Пока Минькова обернулась с мешком, Павловский получил еще два прямых тычка клювом в плечо и руку. Клавдия перехватила опять шею.

– А мешок-от зачем?

– Да на голову ему, на голову! Трудно понять, что ли?! Напяливай!

– А ты на меня не кричи! Вытащил ночью, а еще и орет, авантюрист! – огрызалась Клавдия, всовывая голову птицы в мешок.

– Тебя бы так в лоб долбануть!

С мешком на голове лебедь затих, сжался, лишь вяло ворочал лапами.

Кость была сломана чуть повыше срединного сустава. Кровь на этом месте запеклась, почернела, перья слиплись.

Она обрезала их по краям перелома, промыла рану перекисью водорода. Лебедь при этом резко задергался, опять зашипел.

– Не кувыркайся ты, дурень, – уговаривал его Феофан, с трудом сдерживая, – лечат ведь.

В качестве шин Минькова хотела использовать металлические пластинки, которые вытащила из сумки. Но Павловский спросил:

– Может, вот эти подойдут?

Рядом, у плиты, лежали гладко выструганные короткие и узкие дощечки, закругленные с одной стороны вовнутрь.

Клавдия примерила к крылу. Получилось как раз.

– От железа все же холодит, – пояснил Феофан, – а эти из березы и тоже прочные.

– Голова ты, Феофан Александрович, – отдала ему должное фельдшерица.

Она еще какое-то время поработала над раной: пинцетом и крохотными щипчиками выковыряла из нее все лишнее, прилипшее, чем-то еще раз смазала, наложила с двух сторон деревянные брусочки, туго перебинтовала; лебедь тяжело ворочался в руках Феофана, шумно, со свистом, дышал.

– Хорошо, что заражения нет, – сказала она с удовлетворением. – Ну и не должно: сейчас холодно, а он в воде, ополаскивался все же. Давно его стрелили-то, как считаешь?

– Откуда мне? – опустил глаза Павловский.

– Живодеры вы, охотники! Что сказать? На такую красоту ружье поднять!

Феофан сидел на полу с лебедем в охапке, как торговка на рынке. Вид у него был растерянный и довольно жалкий.

– Клаша, а заживет у него, как считаешь?

– Должно зажить, если, конечно, сам не помнется.

– Не-е, я его обратно, в курятник…

Клавдия сноровисто одевалась, торопилась, видно, к своему Леньке, досыпать.

– Клаша, а ты заходи, а? – канючливо попросил Феофан. – Вдруг чего…

– Зайду, ладно, – сказала Минькова и хлопнула дверью.

Первые три дня к нему в дом никто не заявлялся, хотя Феофану очень хотелось поговорить с кем-нибудь о появившихся новых хлопотах.

Хлопот было достаточно.

Первым делом беспокоило то, что лебедь ничего не ел. От этой проблемы Феофан прямо-таки извелся. Предлагал рубленую картошку, червей, хлебные крошки, мелкую свежую наважку, только-только пойманную в рюжу, еще живую. Лебедь сидел в курятнике, нахохлившийся, недвижимый. Безучастно глядел, как перед самым клювом прыгали в миске мелкие рыбки. Феофан не вытерпел, взял одну, попытался всунуть в клюв. Лебедь вяло отвернул голову.

– Ну что дурью-то маешься? – шумел Павловский, крутясь вокруг да около курятника. – Силы тебе нужны, помрешь ведь, вредина!

Позвонил Миньковой, спросил: что да как, почему, мол, такое дело? Та объяснила: «Бывает, реанимационный период, адаптация, пройдет, мол». Слов мудреных натрещала… Легче от этого не стало.

Побежал к соседке. Анна Яковлевна была толковой старухой, разбиралась в каких-то травах.

– Помоги, Яковлевна, а? Подохнет зверюга, жалко…

– Вот что, – посоветовала соседка, – размочи-ко, Фанюшка, свежий веник да попотчуй, должно понравитца.

Хрена с два. Даже не понюхал. Еще больше втянул шею куда-то в перья, скукожился, да и все.

– Привереда, так твою!.. – нервничал Феофан.

Вечером в гости пришел Витька Шамбаров, старый кореш. Без особых разговоров перешел к делу: достал из нагрудного кармана новенькой фуфайки «малька», поставил на стол, разделся, придвинул к столу табуретку, сел.

Павловский строгал обрубком косы лучину, наставлял самовар. Был он мрачен и неразговорчив.

– Ну дак, присаживайся, что ли, хозяин, – сказал с равнодушием в голосе, как о чем-то само собой разумеющемся, Шамбаров, откручивая у «малька» головку.

Феофан зажег пучок лучин, спустил его в самовар, положил сверху пару углей, поставил трубу. Потом молча, привычным движением сграбастал с полки два стопаря, хлопнул их на стол, присел.

Молча выпили. Шамбаров крякнул, захрустел свежепросольным огурцом.

– Ты, говорят, Фаня, хозяйством обзавелся, птицу домашнюю завел, али что?

Павловский тяжело махнул рукой, уставился в одну точку Ему, видно, не хотелось выруливать на эту тему.

После второй Виктор вытер рукавом губы и вдруг заканючил:

– Фань, показал бы, а? Интересно, спасу нету. Это я ж тебе подсказал, что он на озере. Фань, а?..

Павловский не стал упираться. Лебедь волей-неволей вошел в его жизнь, появились проблемы, которые вырастали на душе, как нарывы. Вылечить их можно было только общением с людьми. Шамбаров как раз из тех, с кем можно…

Они присели перед курятником на корточки, и Виктор заприщелкивал языком.

– От ты, надо же, красавец!

Лебедь сидел в прежней позе, неподвижный, нахохлившийся. Перед ним, как всегда, – миска с наважкой и хлебным мякишем.

Шамбаров стал вдруг возмущаться:

– Что ж ты, Фаня, его в курятнике-то держишь? Ему же простор требуется, такой птице. Кто же жрать в такой тесноте будет? Ты бы стал?

– Крыло у него заживает. Снова поломать может, если выпустить.

– Связать крылья-то, да и все, вот и не поломает.

Это была идея. Феофан даже улыбнулся.

– Слушай, – сказал он Шамбарову, – ты когда это (он звонко щелкнул себя по кадыку)… у тебя мысли светлыи-и. Тебе надо каждый день по маленькой, как минимум Эйнштейном сделаесся али там Кулибиным.

Шамбаров, довольный, хмыкнул, что-то пробурчал. Они прикинули, чем бы лучше связать лебедю крылья. Веревкой нельзя – резать будет. Решили: куском сетки. Феофан сбегал на подволоку.

Поковырялся там, выбрал дырявую пинагорью сетку из обычного прядена, примерил, какой нужен кусок, отрезал.

Из этого куска они сделали своего рода рубашку, которая плотно прижала крылья к туловищу.

Сверху Феофан сшил «рубашку» капроновой ниткой.

Получилось, кажется, неплохо.

Лебедя после этого поднял на руки и перенес на середку повети.

Поставил рядом с кучей клеверного сена.

Тот сначала, как обычно, присел, затем вдруг приподнялся, сделал несколько тяжелых, переваливающихся шагов и присел снова, но голову на этот раз не втянул, так и остался сидеть с вытянутой шеей.

Феофана это обрадовало: все же лебедь немного ожил. Миску с едой сразу же вынули из курятника и приставили поближе к нему.

Шамбаров, заметив перемену в настроении приятеля, хлопнул в ладоши, засуетился:

– Фаня, продолжим, а? За первые шаги… «Топ, топ, топает малыш…»

Когда сели опять за стол и опорожнили «малька», Феофан склонил голову и произнес то, что наболело, что надо было когда-то кому-то высказать.

– Ты понимаешь, какое дело, – это ведь я его… Ну, поранил-то. Стрелял по стае, одного, видно, зацепил. Стая улетела к теплу, а он не смог.

Шамбаров занимался привычным делом: придвинул поближе стопку, нарезал огурец, наколол кусок на вилку.

– А мот, и не ты, откуль знать? Ты ж не видел: попал – не попал.

– Да я, кто еще… – тихо сказал Феофан. – Из-за меня он…

Шамбаров понял: успокаивать бесполезно, и сказал первое, что пришло в голову:

– Вообще-то, Фаня, за это по головке не погладят, штраф, как минимум… Если ты, конечно, всем звонить про это будешь.

Феофан тяжело взглотнул, будто справился с чем-то, крепко и громоздко сидевшим в горле.

– А и отвечу, Витя, что сделаешь… Сам виноват: никто дробовку мне к плечу не прикладывал… Сам все… – Он горько поморщился: – Вылечить бы его только да на крыло поставить. С души бы камень. Пусть летит на все четыре… со своими…

Было ясно: Феофану тошно. Надо было его расшевелить, что ли…

Виктор схватил стопку, чокнул ее о приятелеву, тряхнул головой, раскинул, какую мог, широкую улыбку.

– Да ла-а, че ты, Фанька! Вот хандреж надумал! Делов-то: в дичь пальнул! Не охотник, что ли?!

Но Феофан расшевеливался слабо.

Разговор, как Виктор ни старался, толком не получался. Ну что делать? Шамбаров засобирался домой.

Перед уходом решил заскочить на поветь по делу. Там, за ней, дальше по проходу, был туалет.

Феофан услышал за стеной крики, шум и выскочил из кухни.

– Уйди, зараза! – кричал Шамбаров. – Отстань ты, ну!

Он стоял на проходе, прижавшись спиной к стене. Перед ним в боевой стойке вытянулся лебедь.

Тело его было напряжено, голова задрана на прямой шее вперед и вверх. Шамбаров держал в руках сапог и отмахивался голенищем.

– Счас, подожди! – крикнул Феофан. Он открыл дверь на кухню, нащупал рукой выключатель и потушил на повети свет. – Теперь смывайся!

Шамбарова не надо было упрашивать. Вылетел на кухню как оглашенный, захлопнул за собой дверь.

– Во дает, зверюга! Во дает! Два раза клюнул. Чуть глаза не выстегнул! – Он был бледен, глаза сверкали.

Феофан прижал к животу руки, перегнулся через них и хохотал что есть моченьки.

– А как… как получилось-то? – спрашивал он сквозь смех.

– Как да как! – разъяснял Шамбаров. – Когда вперед шел, вижу – разлегся у прохода. Отойди, говорю, так перетак, мешаешь, мол, и ногой его маленько отодвинул. А он каак набросился, змей! – Виктор растопырил пальцы, сделав из них хищные когти, чтобы нагляднее продемонстрировать, какой опасности он подвергался. – Два раза клюнул, падла!

– А куда, ку-куда он тебя? – Павловский форменным образом зашелся в хохоте. Вот-вот упадет на пол и закатается.

– В живот, подпрыгнул – и в живот, представляешь? А еще куда, не скажу – неудобно.

Феофан в безудержном хохоте, весь содрогаясь, еле доплелся до стула, плюхнулся.

– А, а сапог-от, Витя, когда успел сдернуть?

– Когда приспичит, Фань, не только сапог сдернешь, а и чего другое…

Кое-как просмеявшись, Павловский стал провожать приятеля. Не удержался от подначки:

– Ты, Витя, в туалетто сходил бы все же.

Шамбаров вздрогнул и сказал со всей серьезностью:

– Не-е, я лучше в другом месте.

Феофан сидел на крыльце и вдыхал в себя осень.

В такие минуты ему хотелось, чтобы кто-то посидел с ним рядом, поглядел на все это…

Красиво же, черт!

Позвал как-то Зинку, та послала его, как обычно, сказала, что только и дела ей, как до его закидонов.

«А что же жилец-то?! Он тут рассиживает, посматривает да покуривает, а тот, бедняга, там, в темноте, на повети. Ох ты ж, боже мой! Несправедливость! Так, а не удерет он, если выпустить на волю? Удрать не удерет, но попытку сделает, это уж точно! С характером, стервец!..»

– Эй, Фаня, ты чего, новую скотинку завел?

За забором стоит и смотрит на лебедя в огороде из-под козырька ладони колхозный радиомеханик Автоном Кириллович Петров, шестидесятипятилетний мужик, донельзя словоохотливый и шебутной. С ним в беседу вступать нельзя – заговорит до полусмерти.

– Пасешь? – начинает словесный разгон Петров и улыбается. На давненько бритом лице выстраиваются косыми резкими лучами глубокие морщины.

– Угу, – не поддается Павловский и смотрит на облака.

– Мда, – Петров, видно, размышляет: с какого же боку подступиться? – А где же ты, Фаня, ее приобрел-то?

– Да так вот случилось… – больше Феофан ровным счетом ничего не разъясняет, и Автоному это крепко действует на нервы.

Он переминается с ноги на ногу, ищет про себя варианты прояснения ситуации и находит один.

– На меня ведь, Фаня, на самого рысь скакнул в тридцать шестом годе. От беда…

Тут Павловский начинает хлопать себя по карманам, вроде бы ищет курево.

Как видно, не находит, привстает и кричит, перебивает сто раз слышанный рассказ-байку про то, как Петров голыми руками победил хищную зверюгу.

– Закурить не найдется, Кирилыч?

Тот понимает, что благодарной аудитории здесь ему не найти, и уходит.

Прошли две бабы-доярки, поздоровались, долго стояли у забора, глядели, обсудили здесь же все свои проблемы.

Потом подвалила ребятня, повисла гроздьями на изгороди, навела треску, засыпала расспросами.

Что за птица? Как зовут? Почему крылья связаны? Будет ли летать?

Лебедь на детвору пошикивал.

Вечером пришел Шамбаров.

Привычно разделся, как обычно, хлопнул на стол «что полагается», при этом возбужденно крякнул. Сполоснул руки и, вытирая их, вгляделся в Феофана.

Старый друг сидел в странной позе, никак не приличествующей моменту. Он читал книгу.

– Фанька, ты что эт? – спросил Виктор, изумившийся тому, что тот никак не отреагировал на всегда их обоих волновавшую ситуацию.

– Мте-мте, – промямлил Феофан и ничего не ответил. Он был занят.

Шамбаров сам достал из шкафчика, что попалось под руку: картошку в мундире, масло, селедку пряного посола, отрезал хлеба, снял с полки два стопаря, все деловито расставил на столе.

– Пододвигайся, – отдал он привычное распоряжение.

Павловский махнул рукой и не двинулся с места. Накрытый стол почему-то его не притягивал.

Виктор решил: разохотится, куда денется. Налил в обе стопки, поднял свою, смачно звякнул о другую, предназначавшуюся для друга, и после того, как выпил, закатил глаза, страстно втянул носом воздух, приставив к нему краюшку хлеба, аппетитно закусил селедочкой, запостанывал как бы от удовольствия.

Феофан, будто его ничего не касалось, сидел и молчал, читая свою книгу.

Шамбаров смотрел на него так, как глядят на немощных, хромых, уродцев и других обиженных жизнью людей – безнадежно и печально.

– Ты, Фаня, случаем того, не шизанулся? – он вертанул у виска большим пальцем. – Не поплохело тебе?

– Витя, ты извини, я тут занялся… Давай в другой раз.

«Ну наконец-то заговорил, залепетал… Теперь пойдет…»

Шамбаров с готовностью поднял бутылку, плеснул себе, глянул на друга радостно:

– Ну, давай, Фанька, давай, поднимай свое… А то ты будто не в себе, жутко смотреть.

– Не, я, правда, не буду, Витя, прости уж… Дело тут… Ты давай один, а? – в глазах Феофана мольба.

Так, наверное, смотрят мухи, когда на них нападает паук. Шамбарову стало не по себе.

– Что я, алкаш распоследний, по-твоему, один буду глотать, да? – обиделся он. – Он помолчал, недоумевая, что же делать дальше. Раньше такого не бывало… – Что, правда не будешь? – спросил неуверенно.

– Не буду, – уверенно ответил Павловский и махнул рукой.

– Во дает! – вздохнул Шамбаров, встал и начал одеваться. Вечер не получился. – Эхма!

– Чего хоть читаешь-то? – спросил перед уходом.

Феофан закрыл книгу. На обложке было написано: «Жизнь утиных».

– Тебе-то эт зачем? – искренне удивился Виктор.

Павловский оживился, глаза заблестели.

– Так у меня-то кто? Лебедь! А он и есть из утиных. Семейство такое… Насчитывает около 180 видов. И лебеди там, и гуси, и селезни, много всяких… Интересно, спасу нет!

– Да знаю я этих селезней, стрелял навалом, – Виктор шваркнул в воздухе кепкой. – Подумаешь…

– Да нет, ты послушай, одних лебедей десять видов: шипун, беляк, кликун, черношеий, малый… Мне же надо знать, как своего-то обихаживать.

– Не-е, ты точно тронулся, к бабке не ходи! Ну ладно, сиди тут со своими селезнями, покеда.

Шамбаров хлопнул дверью, ушел, обиделся.

Феофан остался читать.

Снова тихонько айкнула на веранде входная дверь, запоскрипывали по половицам чьи-то негромкие шаги. В сенях шаги стихли.

Кто-то пришел, но заходить в избу медлил. Феофану такое поведение людей никогда не нравилось. Он любил, когда все открыто и честно: пришли, значит, заходи, не скребись под дверью.

– Заходите, дверь открыта, – поторопил он неизвестного гостя.

Дверь тут же распахнулась.

На пороге стояла Зинаида, его супруга, ушедшая от него этой весной.

– Не понукай, не запряг покудова, – сказала она одну из своих излюбленных фраз и зашла. Остановилась, не зная, видно, что делать, что говорить дальше.

У Феофана отлегло от сердца: пришла наконец-то! Зинаиду давно он ждал.

«Пришла! Значит, теперь все пойдет постарому. Слава те осподи», – сказал Феофан про себя.

– Проходи, Зина, проходи да раздевайся. В ногах правды нет, – проговорил он миролюбиво, но в то же время сдержанно, чтобы не демонстрировать до поры до времени свою радость. Это уже будет суета, а Зинаида суеты не любит.

– Че, все пьянствуешь, галюзина? – сказала жена вторую из любимых фраз и села на деревянный диван: не на табуретку же садиться хозяйке, обладающей всеми законными полномочиями.

– Не, Зина, что ты, это дело я бросил – некогда…

– Некогда ему, – хмыкнула супруга, – дуру из меня он делает, видали? А что это, водица святая у тебя на столе-то?

Феофан внутренне поежился: вот приперся Витька некстати. Действительно, водка на столе…

Как тут отвертишься?

– Ей-богу, в рот не взял, – сказал он чистосердечно, и Зинаида как будто поверила. Разве соврешь ей, коли насквозь видит?.. Бесполезно, проверено тыщщи раз.

– Ладно, посмотрим-поглядим, чего из тебя дальше попрет. Время у нас имеется, посмотрим… – Она встала, поправила куртку, пошла уверенной и валкой походкой по избе. Когда проходила мимо, Феофан почувствовал запах духов. Зинаида душилась редко, только в самых торжественных случаях. Значит, готовилась перед тем, как идти к нему. Хорошшоо!

– Ну-ко, порасскажи, дорогой супружничек, как ты без меня жил да поживал, с какими зазнобами кувыркался? – пропела Зинаида с той интонацией, с какой обычно начинала крупную ссору.

Феофан не счел нужным на это отвечать, промолчал. Иначе пришлось бы доказывать, что не верблюд.

Жена тем временем внимательно проинспектировала комнату, не нашла, вероятно, следов присутствия соперниц, присела к столу, оглядела Феофана прямым и твердым взглядом. С ее мужем, этим чудаком и довольно безвольным, на ее взгляд, человеком, что-то происходило. Вот сейчас, к примеру: сидит трезвый, держит в руках какую-то книгу, взгляд не отводит. Зинаиду это даже обеспокоило.

– Овец-то всех небось заморил? – спросила она так, будто разговаривала с последним разгильдяем. Хотя знала, конечно, – с овцами все в порядке.

– Целы твои овцы, чего там, даже приплод имеется, – заулыбался Феофан.

– Так-таак… – Зинаида побарабанила пальцами по столу, не зная, наверно, к чему бы еще прицепиться, не зря же она столько времени у матери прожила. Прицепиться было не к чему, это точно. Что такое с мужиком? Неужели из-за лебедя все? Ведь даже пить бросил…

– Ну ладно, – сказала она небрежно, – посмотрим, что ты за фрукт такой стал. Книжки вон читаешь, ворону какую-то завел… В деревне про нее звону…

Феофан поднял голову, глаза его посветлели.

– Не ворону, Зина, а лебедя!

– А что, большая разница?

– Да есть маленько…

– Ну и где подобрал ты его, дохляка этого?

– Ранил я его, Зина, теперь вот вылечить хочу.

– Хым, – сказала жена с едкостью, – сначала калечит, потом лечит. Только ты так и можешь, все у тебя через одно место.

Феофан сморщился и отвернулся, вздохнул:

– Да вот, дернуло меня, по глупости как-то вышло…

Зинаида обрадовалась: разговор пошел так, как ей хотелось.

– А у тебя все так и выходит, по глупости. Вспомнить, что ли?

Феофан не ответил, только рукой махнул – и все.

– Ладно, – сказала жена, – черт с тобой! Все равно тебя не изменишь теперь. – В голосе ее звучали примиренческие нотки. – Иди, показывай, что ли, своего калеку.

Феофану Павловскому эта зима принесла не холод (его он как-то и не замечал совсем), а необычную, насыщенную жизнь, наполненную неведомыми раньше ощущениями.

В ней было многое, в этой жизни: радость познания нового, не испытанные прежде заботы, в ней было больше светлых дней.

А главное, с ним в эту зиму жили два существа, которых он любил: жена его Зинаида и лебедь. Появился интерес, даже азарт к жизни.

В кузницу к нему в последнее время все чаще стали захаживать мужики. Кто с поводом, кто без, а больше так, почесать язык. Феофан рассказывал мужикам много интересного. Садились в круг, закуривали, и Павловский задавал вопрос:

– А вот, хоть к примеру, мужики, где, вы думаете, лебеди зимуют?

– Твой-то знаем где, – усмехались мужики.

Феофану это нравилось, но он забирал глубже, чтобы мужиков же и просветить.

– Да не, ну куда они на юг-то летят? Все же видали: летят, летят, а куда – и не знаем.

Мужики посмеивались, предполагали:

– В Крым, наверно, туда все летят. Вон у меня женка, замучила, хочу, говорит, в Крым, зараза…

Феофан веселье поддерживал, но разъяснял все толком, как полагается человеку сведущему:

– Лебеди, ребята, зимуют в Северной Африке, например в Алжире, Тунисе, Марокко. Собираются их там мильоны. Там корма много и тепло.

– Вот где с дробовкой-то посидеть, – мечтал Васька Небоженков, азартный, почище вязкого гончака, охотник. – На заряд штук пять положишь, не меньше.

– Так тебя и пустили в Африку, – сомневались мужики. – Там, считай, одни миллионеры и охотятся. Ты что, миллионер?

– Не, не скопил еще деньжат, но…

– Вот и сиди со своей пукалкой, африканец, – зубоскалили над Небоженковым.

Васька и сидел. Курили дальше.

– Ты своего-то как назвал? – спрашивали у Феофана в который уж раз.

И Павловский охотно отвечал:

– Да Сваней, – и радостно посмеивался.

Кое-кто недоумевал: что за имя такое? Ну Ваня – понятно. Но Сваня? На этот вопрос отвечать было особенно приятно, и Феофан оживлялся.

– На европейских языках, ребята, почти, можно сказать, на всех, я проверял, лебедь называется «сван». Почему? Черт его знает, почему! Но сван – и все! Хоть тресни. Ну что, назвать Сван? – Феофан тут разводил руками и делал пренебрежительно-недоумевающее лицо. – Так это всем уж приелось в Европе. А Сваня – все же больше по-нашему. Правильно, мужики?

Мужики соглашались и изумлялись полиглотству и европейской широте познаний Феофана Павловского, родного их односельчанина.

По вечерам с женой было то же самое. Зинаида привыкла к Сване, привязалась к нему, как к собаке, и ее интересовало все.

– Фань, – просила она растолковать, – почему эт у лебедей ноги сзади? Так же ходить тяжело. Вон как переваливается… Что, нельзя посередке было отрастить?

– Понимаешь, – терпеливо разъяснял Феофан, – это чтобы в полете ноги не мешали, не тормозили полет. Вишь, как они далеко летают. Сколько сил-то нужно! А ходьба – это же неглавное. Плавать тоже легче, когда ноги сзади.

Что-то в этих объяснениях Зинаиду устраивало, что-то – нет.

– Слышь, Фань, – интересовалась она, – а правда, что если подругу в полете убьют, то и друг ее тоже на землю сиганет, разобьется, значит?

Феофан ничего тут не придумывал, аргументировал данными науки.

– Последние изыскания ученых, – констатировал он, – свидетельствуют, что это не так.

Зинаида не верила.

– Много они понимают, твои ученые! Сидят там, зады протирают, кабинетчики… Наш бы Сван точно сиганул.

Феофан не спорил. Он к лебедю относился так же, как и жена. С уважением.

Стоял февраль, веселый хлестатый месяц.

– А летать-то он не разучится у нас? – начала вдруг волноваться Зинаида как-то вечером. – Весна уже вотвот, а он вдруг не заможет?

– Чего эт не заможет? – не соглашался Феофан. – Что он у нас, рахитный какой? Заможет, по всем статьям. Завтра проверим.

На другой день прямо с утра он выгнал Сваню с повети и пошел с ним на море. Здесь больше года назад сломалась об лед его мечта взлететь.

С востока поддувал знобкий неровный ветерок.

Зинаида на лед не пошла, остановилась у бани, стала смотреть.

– Ну, давай, Сваня, не подведи хоть ты.

Феофан обхватил лебедя, поднял на вытянутые руки и побежал против ветра, будто запуская змея.

Пробежал метров десять и подбросил Сваню в воздух. Тот расправил крылья, часто ими замахал и стал падать.

У самого льда все же выправился, какое-то время летел над самым льдом, начал потихоньку набирать высоту и вдруг как-то резко взмыл вверх. Сделал маленький круг, потом побольше.

– Аа-а! – завизжала Зинаида от великой радости.

– Уря-аа! – закричал Феофан, сорвал с головы шапку, замахал ею над головой.

Сваня летал недолго. Наверно, ему было холодно там, в вышине.

Он вскоре длинно спланировал и сел на лед метрах в ста пятидесяти.

– Сваньк, сваньк! – начали приманивать его Зинаида и Феофан.

Но он пошел к ним не сразу. Некоторое время сидел неподвижно. Видимо, отходил от восторга полета, которого так давно не испытывал.

– Сванюшка-а!

Лебедь потихоньку заковылял к хозяевам. Шел он враскачку, но степенно и твердо, как ходят победители. Голову нес гордо на вытянутой вертикально шее. Таким гордым он еще не бывал.

– А я те што, Зинка, а?! А ты все: крыло-о сломается, да не смо-ожет он! Эт Сванька-то и не сможет?!

Рот у Феофана маленько кривился. Он наелся своей радости вдосталь, через край, радость его распирала.

Феофан в этот момент похож был на человека, который крепко верил во что-то светлое, сильно нужное всем. Верил, когда остальные уже разуверились, наломался, намучился в этой вере, наспорился с другими и с самим собой, а потом все же победил, хлопнул об землю шапкой и заявил всему миру: «Ну что, так, мол, и перетак, говорил же я…»

И никто не возразил ему: человек выстрадал свою правду.

Зиму прогоняют три ветра: южный, западный да шелоник. Теплые, порывисто-сильные, уверенные в своей побеждающей мощи, они осеняют покрытую снегом землю благодатью южных краев, размывают мертвенную стылость зимы, ломают и растапливают морской лед, прогоняют его от берега. И море, освобожденное, распахнутое, шуршит и рокочет острыми молодыми валками, будоражит людей густотой и яркостью обретенных вновь красок.

И повсюду – в полыньях, в любом синем лоскуте воды, свободном от льда – плавают серые меланхоличные гаги и их бравые красавцы мужья гагуны, белочерные, громадные, с туго набитыми зобами, и драчливые.

И вот уже прилетели с юга первые птицы. Запели на амбарах, на рыбацких вешалах пересмешники-скворцы, по не оттаявшему еще до конца песку морского берега забегали красноногие и долговязые кулики-сороки, изысканнонарядные, словно столичные франты.

В оттепель по высокому небу проплыли самые первые гусиные караваны.

С Юга на Север прилетела Весна.

В морской воде рядом с берегом плавал лебедь.

– Сванька, Сванька! – кричала ему ребятня и кидала хлебные крошки.

Лебедь играл с ребятишками, хлопал окрепшими крыльями, шумно плескался и ловил крошки на лету. Феофан сидел на бревне поодаль, покуривал папироску и глядел на ребятишек и на море.

С приходом весны у него появилась большая забота. Надо было решать: как быть дальше с воспитанником?

Зинаида говорит: нельзя ему на волю, ручной он, где-нибудь подлетит к человеку, а люди разные. Что правда, то правда.

С другой стороны, дикая птица – не курица же, не пристало ей в навозе червяков ковырять. Ей нужен простор и воля, перелеты на юг и на север, нужна подруга, чтобы где-то на самых дальних, потаенных, озерах построить свое гнездо и продолжить лебединый род…

Так назначено самой природой, и не Феофану с Зинаидой переиначивать.

На другой день с самого утра Феофан пошел на Долгое ставить капканы на ондатру. Первый раз в этом сезоне. Сваню взял с собой.

– Ты только покорми его там, – все утро напоминала Зинаида.

– Сам наестся, – усмехнулся Феофан, – што он, маленький?

Но корм прихватил.

Сваню они укладывали вместе. Кое-как поместили в корзину «нагрузку», глубокую и новую. Сваня огрызался, не хотел туда лезть, отрывисто гагакал и отводил шею, будто прицеливался долбануть хозяев в их физиономии, растопыривал крылья.

– Вот ты у меня поупираиссе! – шумел на него Феофан. – Враз мешок на голову…

Но все обошлось, и Сваня сидел в «нагрузке», укрытый марлей, торчала наружу только голова – точь-в-точь гусак, которого повезли на базар.

Зинаида ни с того ни с сего обрядилась вдруг провожать, дошла до калитки, там погладила Сваню по голове. Стала печальной.

– Ты чего эт? – удивился Феофан.

Жена махнула рукой, провела пальцами по глазам, будто убрала что-то, что мешало.

– В лес ведь несешь, а там неизвестно… Жалко его…

Феофан чуть было не взъерепенился: как на поминках! Куда же нести-то?

Около дома лебеди не летают и не гнездятся.

Не стал все же заводиться, вздохнул да пошел.

На озере Середнем стоял еще лед. Ходить по нему было, конечно, уже нельзя, потому что был он темен, ноздреват, пробит промоинами, а от берега метра на два-три и вовсе оттаял. Но лежал по всему озеру, кроме разве что одного места – устья реки, впадающей на другом, противоположном от деревни, конце. Там разбухшая от половодных стоков Верхотинка раскромсала озерный лед, выдолбила в нем просторную полынью. Там и выпустил Сваню.

Освободившись от корзины и марлевых пут, Сваня вытянул шею, резко и возбужденно крикнул «Ган-н!», замахал крыльями и побежал к полынье, с лету бухнулся в воду.

Быстро поплыл вдоль ледяной кромки. Затем в восторге задрал кверху клюв, приподнялся над водой, шумно заколотил себя крыльями по бокам.

– Клин-клин-клин-н-н! – разнесся над озером Середним ликующий его крик.

Феофан сидел на кочке, приминал пожухлую прошлогоднюю траву, курил и то ли глубоко вдыхал табачный дым, то ли вздыхал.

– Вот дает, крикун, мать его! – приговаривал он, щурясь.

Что-то волновало его. И было в этом волнении что-то нехорошее, тяжелое.

На душе, кроме восприятия новой, радостной для него весны, законного удовлетворения, что смог он все же поднять Сваню на крыло, поправить свою ошибку, лежала и ворочалась смутная тревога.

Скоро он понял, что тревогу эту приносит память о недавнем его поступке, худом, постыдном до конца его дней.

«Надо же! – Он поймал себя на мысли, что сидел как раз на том самом месте, откуда стрелял. Стрелял по нему, по Сване. Прошлой осенью. – Вон оно что…»

Феофан рывком поднялся, отошел быстрым шагом от проклятого места.

Покрутился, попримеривался перед тем, как сесть снова. Как собака, когда ложится на снег.

Капканы он так и не поставил. Долго просидел перед полыньей, где булькался в воде Сваня.

Идти никуда не хотелось…

Перед уходом высыпал на край полыньи еду, которую принес: хлебные крошки, вареную рыбу, мелкие ракушки, собранные на морском берегу.

В полынью к Сване подсаживались утки, и он нещадно гонял их, покрикивал, давал понять, что здесь он хозяин. Домой Феофан ушел один.

В лесу пели дрозды.

Небо тут и там прошили строчки гусиных стай…

Вот-вот прилетят и лебеди.

И заберут с собой Сваню.

На другой день была суббота. Открытие охоты.

Феофан подготовился с вечера: набил патроны – зарядил их «четверкой» – самой универсальной дробью, снял с гвоздя ружье, дунул в стволы, затем щелкнул курками и нацелился в стену.

Все это он проделал почти машинально, потому что так было уже много-много раз, каждый год, перед каждой охотой осенью и весной.

А утром, уходя в лес, ружье не взял.

Зинаида кухарничала у печки, гремела противнями, возмущалась:

– Делов дома – спасу нету, а он воздухом идет дышать! Дробовки и той не берет. Че без дробовки-то?

– Капканы же надо проверить, мешать только будет.

Жена удивлялась:

– А ты разве выставил их? Рюкзак-от полон имя. С имя ведь и вернулся вчерась-от.

Феофан вяло врал, вынужден был:

– Выставил, да не все, все не успел.

– Пирогов хоть возьми, охотничек.

Пироги он взял, а капканы вытряхнул, спрятал на повети в сено, чтоб Зинаида не уличила.

Он пошел к Сване.

С утра немного подморозило, и земля была твердой. Каблуки ударялись о нее, как о деревяшку, не оставляли на ней вмятин.

Лишь на желтой прошлогодней траве, забрызганной поверху заледеневшими крохотными каплями инея, оставались от сапог темные борозды.

В лесу бухнуло несколько дуплетов. Самые азартные местные мужики уже испытали охотничью удачу.

Вдоль озера незадолго до Феофана прошли двое. Один в сапогах примерно такого же, как у него, размера. Другой – в необычайно больших. Феофан поставил ногу в его след. Сапог «утонул» в нем, просто потерялся: номера на три переплевывает, не меньше.

«Кто из наших такие сапожищи напялил? – думал Феофан. – В деревне и мужиков столь крупных нет».

Он знал, что деревенские не тронут Сваню. Лебедя знали все. И все же сегодня день особенный: мало ли кто сорвется, обознается? Всяко бывает… Лучше побыть у него, хотя бы с утра.

Он увидел лебедя издалека. Толком, конечно, не разглядел, высмотрел только белое пятно на темно-синей воде полыньи. Но это он, кто еще… Не улетел, значит, не прибился к какой-нибудь стае, здесь Сванька, слава богу, здесь. Можно еще побыть с ним, посидеть рядом да покормить.

Был он уже на подходе, когда хлопнул выстрел.

Феофан и не понял сразу, где, потому что зашел как раз в вымоину: спереди крохотный обрывчик, справа кусты. Показалось: где-то на угоре в лесу, но совсем близко. Вскочил на обрывчик и глянул направо, на угор. Да что увидишь? Лес там – и все. По рябчикам, что ли, кто-то саданул?

Потом уже посмотрел вперед.

У полыньи, на бережной кромке стоял какой-то долговязый и толстый мужик, держал ружье и целился куда-то в полынью. Перед ним колотилась в воде большая белая птица.

– Ты че это? – спросил у мужика Феофан, но тот не услышал его и не оглянулся: стоял он далеко, метрах в семидесяти, а Феофан и не говорил ничего, только выдохнул свои слова. Не мог в первую секунду ничего сказать. Потом очнулся.

– Сто-о-ой! – заорал он с визгом, с надрывом, выложился в этом гортанном крике весь, даже задохнулся – не хватило воздуха.

Крик потонул в хлопке другого выстрела. Дробь стеганула по воде, по телу птицы. Она перестала биться, застыла, распластав большие крылья.

– Свала-ачь, – прохрипел Феофан, дернулся к старой огороде, рванул кол. Тот сразу не поддался, Феофан его обломил…

Мужик повернулся к нему, с испугом и недоумением глядел, как приближался, бежал с колом наперевес кто-то страшно злой. Но приготовиться успел.

Удар кола пришелся по ружью, которое верзила выставил над головой на руках. Второй замах был коротким: Феофану хотелось скорее искромсать, уничтожить того, кто на его глазах убил Сваню. Он ткнул мужика колом в грудь, тот страшно и дико вскрикнул, отпрянул назад, в воду.

Больше ударить не удалось. На Феофана навалился кто-то сзади, обхватил руки, повис тяжелым кулем. Феофан рванулся, пнул того, заднего, каблуком. Напавший охнул, матернулся, ослабил руки…

Но верзила шагнул к нему, выбросил вперед приклад, ткнул им в лицо… Перед глазами у Павловского поплыли красные круги…

Феофан очнулся от нестерпимой боли в голове. В нее будто насыпали угольев, и они жгли, жгли… Особенно пылал лоб. Лицо покрыла какая-то жесткая пелена.

Он, со стоном и кряхтя, поднялся с земли, проковылял к воде, забрел в нее и смыл с лица запекшуюся кровь.

Потрогал лоб. Даже на ощупь было понятно, что тот был рассажен от волос до носа и крепко саднил. Те двое незнакомых мужиков куда-то исчезли. Убитого ими Сванн тоже не было. В полынье плавали лишь белые перья и качались, как крохотные детские кораблики.

Феофан застонал…

Он добрел до дому еле-еле. Шел и шатался, в голове стоял горячий неотвязный шум. Ничего и никого не видел и не слышал. Только у самой околицы остановил его крик, летевший с неба:

– Клин-клин-клин-н…

Развернувшись на звук и глянув в небо, он увидел низко летящий белый клин, подсвеченный розоватым светом высоко стоящего солнца, сел на землю и заплакал, уткнув в колени голову.

Зинаиде он сказал, что ударился о камень, поскользнулся и ударился. Больше не сказал ничего.

Жена вызвала фельдшерицу Минькову, и та обработала рану, наложила швы.

Феофан лежал теперь на кровати лицом вверх, перебинтованный, а Зинаида, пережившая какойникакой испуг, крепко его пилила. Феофан лежал и молчал.

А потом, уже вечером, пришла сельсоветская председательша Валентина Кашутина, почему-то сердитая, посмотрела на Павловского, видно, немного смягчилась, но пообещала твердо:

– Придется с тобой разбираться, Феофан Александрович.

– Что такое? – заволновалась Зинаида.

– Человека он чуть не убил, вот что. Даже двух.

Зинаида прямо задохнулась.

– Как двух? Когда?

– Сегодня утром, двоих охотников из Северодвинска, гостили у нас…

Феофан лежал и молчал, отвернувшись к стене, а Зинаида все допытывалась:

– А за что он их, Валя?

– Они его задержали при факте браконьерства, а он на них и напал с ружьем. Стукнул одного стволом в грудь, синяк страшный…

– Ничего не понимаю, – Зинаида опустилась на табуретку. – Какого такого браконьерства? Ондатра эта, дак у него же разрешение…

– Какая ондатра, Зина! Он лебедя застрелил на перелете. Лебедя! У меня в сельсовете и лежит, принесли как доказательство.

– Ты что, с ума сошел? – спросила Зинаида мужа.

Феофан не ответил, только скрипнул зубами.

– Ой, – сообразила Зинаида, – а как он мог убить? Он ведь без ружья в лес-то ходил.

– Как это без ружья? На охоту и без ружья?

– Не брал сегодня, ей-богу! – Зинаида хлопнула ладонями себя по коленям. – Вот и люди подтвердят, кто видел. Ты разберись-ко, Валя.

Но Кашутину сомнение не тронуло. Она встала и перед уходом сказала:

– Товарищи жалко что уехали, но сказали, что в случае чего все письменно подтвердят, хотя пока не будут в суд… Люди благородные, власть, так сказать… Кому я больше верить должна? Им или Фаньке вашему? Будем прорабатывать!

Через два дня Феофан поднялся и первым делом похоронил Сваню на берегу, напротив своего дома. Еле выпросил в сельсовете. На могиле лебедя Феофан поставил маленький белый столбик, на котором аккуратно вырезал одно только слово – «Сваня».

Через неделю его вызвали в сельсовет на заседание исполкома и проработали. Ругали вяло, но единодушно. Встрял только Петр Григорьевич, бухгалтер.

– Нет доказательств вины товарища Павловского, – сказал он, – ружья при нем не было, это зафиксировано. Может, зря ругаем?

Председательша Кашутина так взъелась, что бухгалтер, наверно, не возрадовался.

– Я тебе, Петр Григорьевич, не говорила разве, от кого поступил сигнал? Они же власть наша, советская! Не позволю ее охаивать!..

Бухгалтер больше не возражал. Феофан Павловский опять крепко запил, и жена его Зинаида снова от него ушла.

Толстый звонкий ельник здесь господин. Дерева-гиганты, неприступные и мрачные, молчаливые, веками держатся друг за друга руками густой хвои и никого к себе не подпускают. Не пройти здесь человеку.

Зацарапают его деревья, обдерут и изнурят. Завязнет, потеряется его крик в непроходимых еловых дебрях, под черными вековыми кронами, запутается в игольчатой паутине сине-седого лапника. Боится заходить сюда лось. Отхлещут его елки по глазам и животу, настегают и ничем не накормят, прогонят.

Здесь живет рысь. Это ее владения.

По брусничным угорам, по канабристым буреломам проходят никому не видимые ее охотничьи тропы. В вечерние сумерки, когда зубья елок на западной стороне проглотят последние солнечные блики, в черной хвое зажигаются ее кошачьи глаза. В них отраженье последнего трепета птичьих крыльев, быстрых теней зайцев, белок и куниц. Встреча с тускло-зеленым немигающим гипнотическим светом рысьих глаз – неминуемая смерть для них.

Любимый вид ее охоты – это засада. Часами может она неподвижно лежать на суку над оленьими водопойными тропами, поджидая отставшего от матери детеныша, старого, уставшего от жизни или изнуренного болезнью оленя. Быстрый упругий прыжок, короткая борьба – и животное с прокушенной шеей в смертных судорогах рвет копытами молодой можжевельник.

Линяющие в начале лета в крепях глухари – особое лакомство для рыси. Немогущие летать из-за вылезших из крыльев самых сильных маховых перьев, ослабшие в ликовании и драках на весенних токах, они скрываются в уединенных, непроходимых для человека таежных урочищах.

Но от рыси им не скрыться. Из-за непросветных елок она подкрадывается бесшумно, ее мощные длинные лапы не издадут и малейшего звука: когти спрятаны в толстые подушки. Все тело вытянуто и напряжено, голова плывет над самой землей, уши насторожены, глаза блестят – кошка крадется.

Последнее, что видит безмятежно кормящийся глухарь, – это огромная серая молния, метнувшаяся в него из-за дерева. Самая легкая зимняя добыча рыси – косачи. В предвечернее время они собираются стаями на березах, растущих по краям полян и опушек, и, шумно хлопая крыльями, ссорясь друг с другом, набивают зобы отвердевшими от мороза почками.

Полузарывшись в снегу, рысь смотрит на их игры и драки из леса, глаза ее умиленно жмурятся в предвкушении скорого ужина. Когда настают сумерки, косачи затихают, некоторое время сидят нахохлившись, а потом один за другим срываются с берез в рыхлый глубокий снег.

В снегу они ночуют.

Рысь подходит к косачиным лункам, когда на лес упадет темнота. Света ей не нужно. Она подойдет «с подветра» и найдет птиц по запаху. Косач-жертва спит в снегу безмятежно, чувствуя себя в полной безопасности. Услышав над собой шорох, он проклевывает головой снежную замять, и тут же на нее неотвратимо-молниеносно опускается мощная звериная лапа с растопыренными когтями-крючьями.

Еще рыси нравится зимними ночами караулить зайцев-беляков. Глупые, они ходят к кормовищам по натоптанным тропам, и выследить их несложно. Чтобы не отпугнуть зайцев своим запахом и следами, рысь подбирается к тропе верхом, со стороны, противоположной ветру, по веткам близстоящих деревьев и затаивается на крепком суку над самой тропой. Опять горят вожделенным охотничьим блеском в темени леса рысьи глаза. Вот и заяц, настороженный, прядающий ушами, стремительный. Рыси остается только прыгнуть на глупышку с двух-трехметровой высоты. И опять раздается и теряется в путанице ночного холодного леса короткий плачущий крик.

Иногда рысь промахивается, и ошалевший от страха заяц, петляя и кувыркаясь, уходит из-под ее когтей, но кошка и не гонится за ним. Она переходит на другую тропу и вновь затаивается. Придет к ней и другая добыча.

В конце зимы у рыси был гон. Из Кряжистого бора к ней приходил старый ее друг, кот, и они прожили бок о бок целый месяц. Вместе охотились, играли, ласкались. По вечерам, испытывая необычайную нежность к коту, рысь, сладострастно урча, лизала горячим языком его шкуру, ластилась и старалась всячески ему угодить.

Кот отвечал ей тем же. Потом привязанность к коту прошла, и рысь его прогнала. Кот старался продлить дружбу, пытался заигрывать, мурлыкая; терся боком о дерево, под которым лежала охладевшая к нему рысь. Ему не хотелось ее покидать. Но рысь дружбу отвергла и даже дала коту взбучку. Кот обиделся и ушел, не дав ей сдачи. В природе самцы редко обижают самок. Чаще бывает наоборот.

В мае у рыси родилось двое котят.

Первые дни мать никуда не отходила от них, слепых и беспомощных. В логове, под выворотом огромной, уроненной ураганом сосны, она вылизывала их тоненькие шкурки, согревала маленькие тельца своим теплом, кормила молоком. Наевшись, рысята подолгу спали, уткнувшись мордочками в материнский живот и прижавшись друг к другу, поэтому рысь не могла никуда отойти, чтобы поохотиться и поесть самой. После рождения детенышей она сильно похудела и ослабла, вместе с молоком рысята высосали из нее много сил.

На одиннадцатый день у маленьких рысят прорезались глаза, и рысь смогла наконец уходить от них, чтобы подкормиться хотя бы мышами. Но уходить можно было лишь ненадолго. Открыв глаза, ее дети увидели распахнувшийся перед ними мир, этот мир увлекал их от логова, и за ними требовался настоящий присмотр.

Познавание мира скоро кончилось бедой для одного из рысят. Когда мать была на охоте, его, отошедшего от логова, придавило комлем упавшего с сосны тяжелого сука, сорванного порывом верхового ветра. Когда рысь нашла его, детеныш уже не дышал. Второй рысенок бегал вокруг матери, тормошил погибшего братишку, приглашал поиграть с принесенной матерью еще живой мышью. На берегу лесного ручья рысь выкопала яму, бросила в нее детеныша и завалила землей.

Звери не умеют считать. О погибшем сыне рысь скоро забыла, ведь у нее оставался рысенок, ее дитя, его нужно было кормить, натаскивать, растить, а значит, вековечный закон материнства не был истреблен.

Ах, как красив, грациозен и смышлен был ее сын! Длинноногий и сильный, он, одномесячный, уже сам поймал первую мышь и принес ее, задушенную, к матери. Та, обнюхав и убедившись, что минуту назад мышь была живой, одобрительно потрепала рысенка по загривку и легко ударила мягкой лапой в бок. Рысенок упал и в детском восторге закатался по брусничнику, смешно выгибая длинное плотное тельце. Еще через месяц мать научила рысенка искать гнезда птиц, и он освоил эту сложную лесную науку быстро. Черные кисточки его длинных ушей, словно маленькие молнии, мелькали средь летней зелени, и молодые нерасторопные птенцы то и дело оказывались у него в пасти.

В конце лета рысь решила, что пришла пора показать сыну охоту на заячьих тропах.

Азартная и, как правило, успешная, она должна была понравиться сноровистому рысенку.

Рысь отвела детеныша на клеверные луга, где после июльских сенокосов стояли наваленные людьми высокие кучи сухой травы. Эти кучи, утыканные длинными жердями, развевали по лесу дурманный запах вяленого разнотравья и привлекали к себе множество зайцев. Пьяные от хмельного клеверного аромата длинноухие зверьки забывали об опасности и были легкой добычей.

…Рысенок сидел на суку над заячьей тропой вместе с матерью и немного дрожал от возбуждения. Но когда появился первый заяц, весь напрягся, вытянул шею, подобрал передние лапы, будто сам намеревался прыгнуть за добычей. Мать, испугавшись, что в охотничьем азарте сын и в самом деле прыгнет и поранит себя в борьбе с зайцем, едва слышно, но грозно мурлыкнула на него и прыгнула сама.

Рысь промахнулась.

Заяц, почуяв что-то, резко скакнул в сторону и заметался по кустам. В другой раз рысь не стала бы его преследовать, чтобы не тратить впустую силы, но сейчас на нее глядел ее сын, будущий сильный и ловкий кот, которого надо было научить искусству охоты. Рысь бросилась за зайцем, петляющим, вертким, и, хотя тот, видно, хорошо умел уходить от погони, настигла его в мелком березняке перед болотной ручьевиной. Она вовремя разгадала маневр зайца, перекинулась через завал и, прыгнув наперерез, перехватила зверька прямо на лету: когда тот был в воздухе, ударила лапой и подмяла под себя. Жаль, что этого не видел ее сын, он восхитился бы матерью…

Когда рысь с зайцем в зубах двинулась в обратный путь, в стороне, где остался ее сын, раздался сильный грохот, и она бросилась вперед что было сил.

Охотника она почуяла еще на подходе. Двуногий стоял под деревом, где она с рысенком караулила зайцев. Рысенок лежал теперь на земле. Охотник поднял его и положил в корзину. Он постоял немного, забросил корзину за спину и пошагал прочь.

Рысь стояла за елью. Пахло едким и вонючим дымом, охотником и кровью.

На море – погодушка. «Полуночник», нагулявший на просторе силу, буянит уж второй день: рвет на мелководьях водоросли и кучами вышвыривает на берег, ломает на семужьей тоне колья, замывает песком залудье. Сейчас отлив. Несмотря на прибойный ветер, вода, как и полагается в новую луну, крепко оголила песок, и ветер не в силах донести ударные волны до кромки берега. Он в злобе бьет взводни об оголившиеся песчаные «кошки», об обнажившиеся рогастые гранитные бакланы. А на самом берегу – тишь и бескрайняя широченная полоса гладкого мокрого песка, утрамбованного морем до асфальтовой плотности.

Шурка Юдин дожидался этого отлива со вчерашнего вечера. Утром, когда вода «запала», он аккуратно положил в длинный, специально приспособленный пестерь две бело-серебристые рыбины, повесил на плечо дробовик и пошел к Лизке. Лизка работала мастером рыбообработки на приемном пункте в двадцати с лишним километрах от деревни, и рыбаки пойманную семгу относили ей. Была она пятидесятитрехлетней старой девой, рябой, угловатой и неказистой лицом, жила на пустынном морском берегу в отрыве от людей как бы даже с охотой.

Вместе с ней выезжали каждую весну на рыбоприемный пункт две маленькие собачки-сучки какой-то малохольной тощенькой породы, вредные, крикливые и недоброжелательные к рыбакам. Лизка по какой-то причине не подпускала к своим собачкам кобелей, когда приходила к ним пора, закрывала сучек в избу и кидала в кобелей каменьями. Это обстоятельство было популярной темой бухтин рыбаков Летнего берега Белого моря и передавалось из рассказа в рассказ с новыми интерпретациями. Но все мужики были единодушны в одном: «Вот зараза, ни себе, ни другим…»

От всех подковырок Лизка отъедалась бойко, всегда к месту вворачивала какую-нибудь байку относительно самого подковырщика или его жены, и рыбаки остерегались связываться с Лизкой. Но Шурку она побаивалась: был он верток, ухватист, отчаян и удачлив. А словесную перекидку вести с ним было просто невозможно: ему слово, а он – пять, да все едкие, занозистые, острые, как тройники на тресковых переметах.

Вот опять… Собачки, издалека увидев Шурку, злобно залились лаем, бросились к нему навстречу Лизка, собиравшая водоросли, выпрямилась, поглядела на приближающегося мужика из-под ладони-козырька: «Лешой несет опять шалопута!»

Не уделив собакам никакого внимания, Шурка уже на подходе начал ерничать: стянул с головы замызганную, неопределенного цвета кепку, прямо с пестерем на плечах бухнулся на колени, криво склонил раннюю, всю в белых редких волосиках, лысину, заприплакивал:

– А и матерь ты наша, иже еси на небеси, Лизавета Сазоновна, не дай ты сгинуть в нечистоте, окоростилось тело мое младое…

Шурка положил на песок ладони, поднял худое, в рыжей щетинке, лицо, скорбно глянул на Лизку. Та не выдержала, отвернулась, сплюнула:

– Заприхилялся опять, галюзина!.. Дак чего надоть-то ишо?

– Пусти в баньку, Лиза, запаршивел не то.

– Всю жись такой… – попыталась взять инициативу Лизка. Шурка этого выпада будто не заметил.

– Младая жена, боюсь, в постельку не пустит.

Лизка всплеснула руками, развеселилась:

– Хто тебе рад-то? Хто жена така красава?

Маленькие, избитые ветрами глазки Шурки заблестели.

– Дак ты же ето, ты ж, Сазоновна, радема ты моя! По тебе скучаю ноченьки-и длинны-и-и. Дай поцелую, а?

И впрямь полез к ней целоваться. Лизка сгребла с песка пук мокрых водорослей и кинула в подступающего Шурку, побежала к складу, запричитала вроде бы с обиженной, но явно одобряющей Шурку интонацией:

– Срамник ты проклятой, не стыднова ему, а?

Негромко, про себя, хихикая, она открыла дверь рыбного склада и приняла у Шурки рыбу.

И все время, пока взвешивала и определяла сортность, выписывала квитанцию, была в хорошем настроении и называла Шурку «галюзой». У одной рыбины около спинного плавника была сбита чешуя, и в другоразье Лизка обязательно придралась бы к этому, приняла бы вторым сортом, Шурка и его напарник по тоне Мишка Колюха были уж готовы к этому, но рыба вдруг получила первый сорт… Кто их разберет, этих женщин?..

Обратно Шурка решил возвращаться не берегом, а лесом: не зря же таскал ружье, вдруг да встретятся рябишки. Можно будет на вечер куснуть мясца. Рыба, как ни свежа, а приелась уж.

Дорожка шла вдоль пологого невысокого угора по цветастому разноликому лесу. Ветер пошумливал где-то сверху в вянущих к осени листьях, но сквозь не обдутые еще пустые кроны к земле пробиться не мог, внизу было тихо.

Вскоре справа показались Кирилловы пожни, которые в этом году косила Шуркина соседка, тетка Клавдия, и Шурка, по обычности, свернул туда: посмотреть, как стоят зароды, проверить, не порушили ли их лоси, не горит ли сено, потом при случае доложить соседке: был, мол, проверил, все нормально. Тетка оценит, угостит, как полагается. А как же!

Зароды были в порядке. Лишь снизу подтыкали зайцы. Ясное дело – пожни-то клеверные, для ушастых любимое дело. Вокруг в траве темнели коричневые шарики.

Из-под ольхи, что росла за вторым стогом, будто ударил неожиданно взрыв – взлетел на деревья выводок рябчиков. По виду все нагулянные уже, взматеревшие.

«Вот вы где!» Шурка четко выследил, куда сел один из них, на какую елку, взвел курок «ижевки», стал подкрадываться. Но рябчик, маленькая пестрая курочка, – это же хамелеон какой-то! Только отвел глаза, он и исчез. Вытянулся в густоте веток, сам стал как неприметный сук. Ищи его опять, разглядывай…

Взгляд Шурки натолкнулся на какое-то округлое утолщение, которое было, правда, на другой елке, но и ближе. Разглядел и обомлел: на него исподлобья настороженно глядела в упор большая серая кошка, положившая голову на вытянутые по суку передние лапы. «Во котяра! Откуда он здесь?»

Уши у кошки, сложенные, загнутые в стороны, заканчивались длинными черными кисточками, и Шурка, вспомнив наконец, у кого могут быть такие кисточки, сообразил: рысь! Сомнений, стрелять или не стрелять, не было, мелькнула только мысль: заберет ли дробь? Мелковата все-таки. Не прыгнула бы, зараза, подраненная-то!

Но когда он выстрелил, рысь, как мешок, свалилась и в конвульсиях замолотила по воздуху лапами.

«A-а, крепко зацепило», – обрадовался Шурка, но подходить сразу не стал, быстро перезарядил на всякий случай ружье. Наставил опять на зверя: вдруг оживет да прыгнет? Однако рысь вскоре затихла, и Шурка осторожно, вглядываясь в неподвижного зверя («Эк, когтищи!»), приблизился вплотную, тронул стволом его живот.

«Кажись и правда каюк ей!» – подумал Шурка, но притронуться долго еще не решался, вглядывался в оскаленную пасть: вдруг да шевельнет зубьями?

Наконец, опираясь на ружье, наклонился, вытянул руку и двумя пальцами рывком дернул рысь за шерсть. Как от угольев, откинул руку назад. В щепоти остались длинные темные волоски.

«Линяет», – разочарованно и с невольным возмущением пробормотал Шурка и только теперь разглядел вдруг, что рысь-то вроде маловата по размерам, чересчур угловата и тоща. Раздражения у него прибавилось: «Рысенок!.. Шкет, а тоже по деревьям надо лазить, на человека прыгнуть хотел, может… Сидел бы где-нибудь в яме да сиську сосал, а тоже – надо…»

Мысль о том, что где-то рядом может таиться мамаша этого зверёныша, будто плеснула на спину ковшик холодной воды. Он пополз струйками, пузырчатый, корежисто-гадкий. Почудилось, что хищные ненавидящие глаза вцепились ему в спину. Шурка невольно резко оглянулся, прошарил взглядом обступившие его деревья…

«Да не-е, выстрел был, с ружьем я, не подошла бы она, боится… зверь ведь», – успокоил себя маленько Шурка и подумал: «Дак я шкета-то куда? Ни шкуры, ни мяса…»

С другой стороны, бросать тоже было жалко. «Колюху удивлю… А и кто в деревне рысь убивал, а? Кроме Шурки Юдина! Всех удивлю…» Последняя мысль ободрила и просто-таки взволновала, Шурка поднял рысенка за заднюю лапу, бросил в пестерь и пошагал на тоню.

«Зачем двуногому ее сын? Зачем он унес его с собой? Почему рысенок не сопротивлялся? Что случилось с ним?» – Рысь, встревоженная, вся в мелкой дрожи, глядела на уходящего охотника, затем подошла к месту, где лежал рысенок, и отпрянула от острого запаха крови.

Это была кровь ее сына!

«Рысенок ранен! Куда унес его охотник?»

Рысь никогда не отважилась бы бежать по следам двуногого. Страх перед его запахом передался ей от предков. Такая встреча всегда несла великую опасность.

У живущих в лесу диких кошек, самых ловких хищников, совершенных по совокупности великих качеств – красоте, быстроте и силе – не было достойных врагов – так предназначено самой природой. Сильнее только росомаха, волк и медведь.

Но никто из них в самый лютый голодный час не отважится напасть на рысь.

Загнанная в угол, полуживая, лишенная надежды на спасение, она не сдастся, не предаст звериную свою честь и до последней смертной минуты будет рвать соперника своими страшными когтями.

Двуногий сильнее, хитрее и коварнее всех их – и медведя, и волка, и росомахи; он может победить любого зверя, с ним нельзя встречаться в лесу – рысь знала это от предков. Но она побежала за охотником, позабыв о страхе. Рысенок, ее детеныш, совсем еще глупый и несмышленый, ничего еще не знающий об охотнике, о его повадках, не уберегся и попал в беду «Что с ним?»

Некоторое время рысь бежала позади охотника, и в чуткий ее нос бил его запах, мучительно-острый, мутящий сознание оттого, что, страшный и отталкивающий, он был смешан с родным для нее, теплым и живым, запахом рысенка.

Охотник ни разу не заметил ее, хотя часто и резко оглядывался: она держалась в отдалении, а глаза у двуногого были слабее.

Чтобы все же не быть обнаруженной, рысь побежала вдоль тропинки по лесу, но, когда охотник скрывался за поворотами, выбегала опять на дорожку и внимательно все обнюхивала: проверяла, не освободился ли от охотника ее детеныш?

Рысенок почему-то не мог выскочить из корзины, в которой его нес двуногий, и рысь решила заглянуть в эту корзину, чтобы помочь как-нибудь сыну или дать ему сигнал опасности. Решение было связано со страшным риском, но, движимая материнским инстинктом, она поборола страх…

…Рысь еще больше вытянулась на суку осины, когда охотник вышел из-за поворота, и, напрягшись, затаив дыхание, глядела, как он приближался, постоянно поворачивая голову в разные стороны. Это было хорошее место для наблюдения: дорожка, по которой двигался двуногий, пролегала прямо под ней.

Но рысенка она так и не увидела.

Двуногий на подходе ее все же заметил, резко остановился, что-то по-своему закричал, поднял вверх какую-то палку, из нее вылетел огонь.

Опять раздался страшный грохот…

Рысь спрыгнула на землю и метнулась в лесную чащу.

В рыбацкую избу Песчанку Шурка влетел как очумелый. Весь взъерошенный, встревоженный и загнанный, он скинул в сенях пестерь и, не снимая ружья, ввалился в дверь разом, будто клуб морозного воздуха. Так, с ружьем на плече, бросился к койке, сел на край и уставился на дверь. Разбуженный им Мишка Колюха приподнялся на локте и, полусонный, ничего не понимающий, глядел со своей койки то на Шурку, то на дверь. Вид у Шурки был совершенно растерянный и испуганный, словно в дверь должен был вот-вот ворваться кто-то злой и враждебный, чтобы наделать беды. Сейчас напарник его явно не разыгрывал, и Мишка заволновался и прямо-таки струсил.

В дверь никто не врывался. Но Шурка не успокаивался. С ружьем в руке он подошел, как бы даже подкрался к окошку, что глядело в лесную сторону, сначала направил в него ружье, потом выглянул сам.

Мишка заволновался еще сильнее…

– Ты чево, Саша, а?

Шурку он в жизнь не называл Сашей из-за чрезвычайной его вредности и въедливости, но тут выскочило…

Шурка ответил не сразу, оторвался от окна, поставил в угол ружье, сел за стол, но тревожного взгляда от окошка долго не отводил. Сказал вдруг, как оглушил:

– На меня рыси напали.

Разлеживать на койке Мишка больше не мог, от Шуркиных слов он вскочил, плюхнулся на лавку,’ аж заикнулся:

– Ни-ни хрена себе…

– Вот и ни хрена. Убил одну… В сенях вон…

Мишка почему-то на цыпочках подобрался к двери, выглянул, ошалевший от таких дел, увидел зверя в пестере, дернул к себе ручку, отшатнулся, заохал осипшим вдруг голосом:

– Ой, Саша, ой ты! А не живая, а?

– Да не, говорю, кокнул, – устало ответил понурый Шурка и махнул рукой.

Мишка отдышался, взял на всякий случай топор, отрывисто глотнул воздуха и вышел в сени. Какое-то время он повозился там, потом зашел в избу, присел на чурбан у печки, помолчал. Успокоился.

– А сколько их было-то? Этот-то кабуды котенок.

– Ничего себе котенок! – Шурка возбужденно хмыкнул. – А с дерева на меня прыгнуть хотел. Пришлось стрелять. Потом иду, зырюсь на деревья с перепугу-то, а ишшо одна, как собака здоровишша, на суку сидит, чуть не над самой башкой, тоже скакнуть хочет.

Колюха чувствовал, что Шурка в чем-то врет. «Надо же, рыси на него напали! Сроду такого в деревне не было. Но страх у Шурки неподдельный, это точно, да и рысенок в пестере. Что-то произошло, значит».

– Дак что ж ты другую-то не подстрелил?

– Ишь смелой какой! «Не подстрели-ил», – Шурка до обидности похоже умел передразнивать Колюху. – Сам-то стал бы пулять «пшенкой», когда она, как теленок, а когтяры – во! – Для убедительности Шурка растопырил свои граблистые толстые пальцы. – Стрелял, конечно, да только в воздух.

– А рысь чего? – не без сомнения поинтересовался Колюха.

– Пугнулась, в лес ускочила, зараза.

Михаил представил, как потом шел по лесу Шурка, как боялся, что из-за любого куста на спину может прыгнуть рысь, и испытал к нему невольное сочувствие.

Когда попили чаю и сидели, откинувшись, на койках, Колюха вдруг спросил у успокоившегося Шурки:

– А другая-то, случаем, не мамаша того, что в сенях лежит?

– Какая другая?

– Дак которая прыгнуть-то, говоришь, хотела.

– Не-е, она в другом месте встренулась, километра полтора. – Голос у Шурки дрогнул.

– Ну и што – полтора… Обошла да подкараулила, только бы мильнул Шурка… С еёнными-то зубьями…

– Типун тебе на язык да второй под язык! Ты што? Она ведь не отвяжется теперь!

– А я про што… – поддержал его тревогу, вместо того чтобы успокоить, Мишка Колюха. – За котенка и подкараулить может. Рыси, они злопамятные, читал я…

– «Читал»! – особенно едко передразнил его Шурка. – Ты книжку-то хоть раз видел?

Ночь была лунной. Шурка долго слушал тяжелый, давно уже привычный, но сегодня изнуряющий храп напарника и не спал: ему надо было сходить на улицу.

Но снаружи была ночь, там где-то ходила и искала убитого им рысенка его мать, хищная, огромная, полная желания отомстить…

«Зачем он убил его? Блажь какая, дернул же черт! Сейчас бы спал давно. Смешно! За дверь теперь не выйти…»

По окошкам и стенам гулял немного подтихший «полуночник», посвистывал в щелях, шуршал выбитым из пазов мхом, будто кто-то тихонько скребся и стонал. Жуть!

– Миша, встань, а? До ветру надоть. – Шурка еле растолкал его. Тот наконец поднялся, чертыхаясь и бранясь.

Вместе с ним Шурка вышел на улицу, спустился на берег и устроился в бревнах, Михаил остался на крыльце. Было слышно, как он переминался там и постукивал со сна зубами. Скоро озябнув, крякнул и стукнул дверью – ушел в избу. Шурка остался один.

Над ним выгнулся густо пересыпанный звездными искрами черный августовский небосвод. С юго-востока к нему приклеилась обдутая ночным свежим ветром четко вырезанная двурогая яркая луна. Ущербная, она давала меньше, чем обычно, света, лунная дорожка на море из-за шторма кривлялась и дробилась. Но когда на небе луна, все веселее, и Шурке стало не так страшно.

Он уже собирался уходить, когда на бревно метрах в десяти от него выползла тень.

Ее очертания исковеркала разбитая лунная дорожка, она как раз оказалась фоном, но Шурка на этот раз распознал бы ее и в полной темноте.

Рысь!

Ноги понесли сами, одеться он не успел.

Так и вбежал в избу. Колюха насмерть перепугался и, услышав слово «рысь», вскочил с койки, Шуркиного вида будто и не заметил.

Рысь дала о себе знать почти сразу – заскреблась в дверь. Колюха прибавил в керосинке фитиль и от возбуждения задышал глубоко и часто, Шурка трясущимися руками разломил ружье, вставил в него патрон с пулей, припасенный еще днем. Затаились. Рысь мягко топталась на крыльце и царапала дверные доски.

Михаил и Шурка не поверили своим ушам и переглянулись, когда с крыльца донеслось мяуканье, отчетливое и настойчивое.

– P-разве они, ето, как и к-коты? – от нервного перенапряжения Колюха опять стал заикаться.

– Не-не знай, – не получилось и у Шурки.

Помолчали. Мяуканье стало совсем жалостным. «Мя-а-ай, ма-а-ай…» – вытягивал зверь на крыльце.

– На нашего Левонтия походит вроде, – неуверенно предположил Колюха.

Знаменитый своими размерами сибирский кот Левонтий, принадлежащий Колюхиной тетке Федоре, и впрямь повадился разгуливать по тоням и выклянчивать у рыбаков свежую рыбу. Наведывался в прошлом году и на Песчанку.

…Когда впущенный в избу Левонтий захрумкал в углу рыбными костями, Михаил начал кататься по койке и хохотать над происшедшим, над Шуркиным видом, с которым тот влетел в избу.

Шурка смеялся тоже. Нервное напряжение спало.

С утра «полуночник» слег, уступил море «западу», тот вылизал и утихомирил воду, погнал от берега мелкую рябь. Рыбаки опять заметали семужий невод. С дальней тони в деревню шла «дорка», и Шурка бросил в нее мешок с рысенком. Попросил передать отцу, может, что-нибудь сообразит со шкурой. Поначалу он хотел закопать рысенка в песок, но Михаил отговорил: рысь, говорит, повадится, будет раскапывать. А так: увезли – и концы, стало быть, в воду.

Ночь, звездная, высокая и ветреная, обдала прохладой ранней осени, выветрила острый страх, который породила встреча с человеком. Страх уступил место страсти, неуемному стремлению увидеть сына. Рысь всю ночь провела в логове, где стоял густой, живой запах рысенка, запах их семьи. От нелепости и вероломства произошедшего накануне она не смогла заснуть, только дрожала и в полузабытьи бесцельно бродила вокруг пустого логова.

Утром рысь пошла искать своего сына. Она верила, что сможет освободить его из плена охотника.

Запах двуногого и запах рысенка за ночь выветрился и уже не стоял в воздухе такой терпкой стеной, как это было вчера, но у самой земли, в переплетении листьев, травы и кореньев, он остался таким же сильным и бил по обонянию острой настоянностью, ужасным осознанием того, что родной запах сына и враждебный – охотника, оказались столь близко друг от друга, что смешались.

Потом запах рысенка исчез, остался дух человечьих следов, торопливых, широких, ясно видимых на забрызганной росой тропинке. Дух этот отталкивал и пугал. Рысь старалась бежать не прямо по следам, а вдоль них, боясь только пропустить следы рысенка – он мог вырваться, ускользнуть от охотника и прыгнуть куда-нибудь за кусты…

Следы вывели к морскому берегу. Лес вдруг распахнулся, и рысь невольно отпрянула назад, втянулась в можжевельный куст, притаилась. Неподалеку, у самого моря, стояла изба. Оттуда пахло людьми, жженой смолой, рыбой и нерпой. Эти запахи были здесь самыми сильными, они висели над землей, и даже ветер, дующий из леса в море, не мог их отогнать. Людей не было видно, их шаги и голоса не доносились из избушки.

Вскоре рысь все же разглядела их. Они плавали в лодке неподалеку от берега и были чем-то заняты. Это прибавило рыси решительности. Обойти дом, чтобы попасть на подветренную его сторону и выяснить, там ли рысенок, она не могла: ей пришлось бы выйти на открытый берег, просматриваемый с лодки, поэтому она осторожно выбралась из куста и подползла ближе к избе.

На нее дохнуло запахом сына, отчетливым и долгожданным. Ее рысенок был там, в избе!

Забыв об опасности, забыв обо всем, движимая только неуемной жаждой встречи с сыном, рысь бросилась к избе. Запах рысенка струился из щелей входной двери. Она ударила ее телом, но дверь, упругая и скользкая, только заскрипела. Рысь, призывно, с пристонами, урча, стала царапать и бить дверь лапами, но та не поддавалась. Сознание рыси мутил и снова кидал ее на преграду запах рысенка, такой родной и такой сильный… Дверь не поддавалась.

Распаленная этими прыжками, рысь вдруг резко остановилась, когда за дверью ей почудились шорох и… мяуканье. Она замерла. Мяуканье, жалобное, ударило по ушам.

Это мяукал не ее сын! Он плакал не так. Но кто же это там, за дверью, рядом с рысенком?

Рысь узнала, чей это голос. Там, в избе, прятался кот, который живет с двуногим. Что он сделал с ее сыном? Рысь бросилась опять на дверь. Сейчас она изорвет его…

Но со стороны берега раздались звуки, которые заставили ее опомниться и отступить. К избе подплывала лодка, в ней сидели двое людей.

Когда они вышли на берег, рысь огромными махами добежала до первых кустов, легла за одним из них и оттуда стала следить за людьми.

Теперь она знала точно, где находится рысенок.

– Шурка! Не стыднова ему, а? Тёту так стречать!..

Шурка и в самом деле не слышал из-за навалившейся дремы, как подкатила к тоне легкая трехсильная дорочка. Михаил его не разбудил: ушел, видать, в лес за кольями. И вот! Пересуду теперь будет…

«Родну тёту сын-от твой не стретил, Матвейч, икотник…» Ну и так далее… Да и действительно, время-то, па-ужна скоро…

Он вскочил с койки, подраил глаза рукавом, а тетка, родная сестра его отца, уж к избе подходит. Как подкралась. Шурка скакнул на крыльцо, изобразил на сонном лице, какую мог, радостную улыбку, притворно-дружелюбно завыплакивал:

– Зра-а, тёта, здра-аст!

У самого крыльца Оксенья Матвеевна, хоть и не больно-то нагруженная (две корзины-нагрузки в локтях, считай, пустые: в одной – ручка-ухватка для сбора брусники, в другой – белый узелок с хлебом), заступала тяжело, запереваливалась, будто только-только выкарабкалась из бесконечных канабристых болот. Устала, мол, сил нет, а племянник-то и не поможет.

И Шурка, поддержав эту нехитрую игру, еще больше заторопился, шаркнул сапожищем, стал спускаться к тетушке.

Он сделал шага два, не больше, как в дыре под нижним венцом что-то шумно зашабарчало, заколотилось, и, когда он и Оксенья Матвеевна поглядели разом на дыру, оттуда выметнулась и пронеслась между ними огромная рыже-белая молния.

Шурка и тетушка непроизвольно глянули ей вслед и увидели, как на некотором расстоянии молния оформилась в скачущего от них зверя: то ли собаку, то ли кого-то еще. Зверь скоро нырнул в кусты и исчез.

Оксенья Матвеевна оторопела. Лицо ее вытянулось, на нем застыло выражение крайней растерянности и… возмущения. «Ничего себе, встречает племяш!»

– Это хто? – спросила она Шурку. Поставила корзины на настил и тяжело села на крылечную ступень.

– Не знай, тёта, – Шурка тоже растерялся. – Вроде не собака. Но кто же тогда?

Догадка стрельнула по глазам красной вспышкой. «Да рысь же это! Та самая…»

И всё! По телу свинцовой холодной лавой опять растекся страх, налил тяжестью руки и ноги, придавил к земле. «Пришла все-таки мамаша того… Думал, пронесет… Пришла…»

Когда вялый и отрешенный Шурка проводил тетку Оксенью в избу и стал затапливать печку, чтобы подогреть чайник, родственница разглядела резкую перемену в настроении племянника. Она долго наблюдала, как Шурка дрожащими руками ломал спички, бестолково перекидывал дрова.

– Ты, Саша, буди не в себе, – сказала Оксенья.

Шурка ничего не ответил, только вдавил голову в плечи, съежился, еще рьянее зачиркал спичками. Дрова наконец разгорелись.

– Дак чего молчишь-то? – допытывалась тетка.

Оторвавшись от печки, Шурка тяжело плюхнулся на лавку напротив Оксеньи, брякнул локти на стол, вытянул шею и, вытаращив глаза, прошептал:

– Это она меня караулила.

Тетка ничего не поняла, но все же испугалась, отшатнулась и замахала рукой:

– Типун те!.. Ты что, Саша? Окстись…

И Шурка ей рассказал все. И про рысенка, и про то, как на него хотела уже с дерева прыгнуть рысь. В конце рассказа Оксенья сидела уже как на иголках.

– А я думала, каку таку зверюгу Матвеич намедни за баней закопал? Тебя, Саша, матюгал. Послал, грит, а без надобности, шкура, грит, лезет, спасу нет.

Едва хлебнув чаю, тетка вдруг засобиралась обратно в деревню.

– Да куда же ты, тетка? За ягодами же приехала.

– Каки таки ягоды, Саша? Не-е! Прыгнет еще с лесины. Зла она сейчас, рысь-то!

Когда скидывала пожитки в лодку и ковыряла мотор, все сетовала, что «брусничка тут-то самолучша, да уж ладно, пособирал в других местах. Рысь – зверь страшной, да ешшо матерь рассержена… Не-е-е…»

И укатила на своей дорочке.

Прошло два дня.

Колюха растолкал Шурку посреди ночи. Вскинувшись на локоть, Шурка спросонок долго не мог понять, что произошло и чего Михаил от него хочет. А случилось, видать, что-то необычное.

Худое лицо Колюхи, бледное, как белая тряпка, тускло отсвечивало в темноте на уровне разбуженного Шурки: Колюха стоял перед его кроватью на коленях. Маленькие, посаженные близко к длинному тонкому носу глаза его были распахнуты и лучили крайнюю тревогу.

– Ты это… чего, Ми-миша? – прерывисто и хрипло зашептал перепуганный Шурка.

– Хотел на улицу выйти, а тут Левонтий завыл… Ну, я в окошко глянул…

В душе у Шурки будто кто-то повернул заводной ключ. Сердце вдруг сильно стукнулось раз-другой – замолотило на полные обороты, отдаваясь в висках ритмичными горячими ударами. Он спросил:

– Ну и чего там… в окне?

– Да эта, ну, твоя зверюга, ходит.

– Рысь? – Шурка непонятно зачем скользнул с койки и сел на корточки рядом с Колюхой.

Вдвоем на четвереньках они подкрались к окошку и осторожно, словно опасаясь, что рысь может царапнуть в лицо, выглянули из-за боковых косяков на улицу

Снаружи опять разлит был тихий желтый лунный свет, жуткий и мертвый.

– Вон она, на помойке, – зашептал Колюха.

Рысь Шурка разглядел не сразу, потому что она не шевелилась и сливалась с можжевеловыми кустами, тоже неестественно желтыми, как все под луной. Зверь стоял на прямых длинных ногах, вытянутый и увеличенный полумраком, высоко задрав морду, как бы кого-то выискивая в ночи. Потом голова рыси повернулась к избе, и на ней зажглись два маленьких ярко-зеленых фонарика, направленных прямо на Шурку и Колюху. Оба они, будто застигнутые врасплох светом рысьих фонариков, выслеженные, разом отшатнулись от окошка, сели на пол.

– Это она меня ждет, зараза, – сказал Шурка тоном человека, которому перед казнью дали последнее слово.

– А может, меня? Почем знать?

– Да не, меня! Счеты свести хочет.

Колюха вдруг встрепенулся и, не вставая с карачек, пополз к углу, в котором стояло ружье. Быстро с ним вернулся и протянул Шурке:

– Саня, ожедерни, а, не робей, вмаж. Не отстанет не то. Мне не попасть…

Шурка заблестел на напарника возмущенными и испуганными глазами.

– С этой пукалкой?! Что, не видишь котяру?! А подраню?.. Она избу по бревнышку разнесет, обоим пуза вскроет. Пулемет тут нужен…

До утра рыбаки не спали. Постанывали и скрипели кроватями. У двери жалостно и тоскливо выл Левонтий.

Утром в невод попали три десяти-двенадцатикилограммовые рыбины. Семга опять пошла.

На другой день пропал Левонтий. Отсутствие его сразу было замечено. Кот мог где-то пропадать, но в полдень, когда чистилась и скоблилась свежая рыба и с треском разлеталась в разные стороны серебристая чешуя, и в изобилии были ароматные рыбьи потроха и головы, когда избу наполняли запахи кипящей ухи, Левонтий, как бы ни был сыт, всегда крутился где-то поблизости, терся о ноги, демонстрируя полное расположение к рыбакам, ныл и клянчил еду.

Сегодня он куда-то запропал.

Когда наелись ухи, Колюха сгреб кости в пустую миску, вынес на крыльцо и вывалил в корытце, выдолбленное из куска толстой доски специально для Левонтия. Позвал кота, даже покричал, но впустую.

Пока пили чай, все удивлялись: что такое с котом? Рыбу никогда не пропускал. Колюха и Шурка вида не подавали, но у обоих было нехорошее предчувствие, что с Левонтием что-то случилось.

После обеда Колюха не прилег, как обычно, а вдруг засобирался, взял топор и пошел на берег: мол, зачет глянуть не выбросило ли на заплесток пару-тройку строевых лесин, мол, баню надумал тюкать…

Шурка знал, что Колюха пошел искать Левонтия. Он пошел бы и сам, но не хотел лишний раз бередить душу напарника. И так тот уже поговаривать стал, что рысь одолела, что за порог озарко выйти теперь…

Колюха нашел кота около вешал, на старом, поросшем травой деревянном настиле, пробитом кореньями. Под настилом были мышиные гнезда, и Левонтий туда повадился бродить. Колюха это еще раньше заметил.

Левонтий лежал на спине с вытянутыми лапами, в лужице крови. Пасть оскалена, он был весь изодран. Вокруг на песке отпечатались огромные рысьи следы.

Колюха собрался съезжать с тони. Он демонстративно громко бухал сапожищами, бегал из угла в угол, складывал пожитки в пестерь, нервничал. Шурка нервничал тоже. Ему не хотелось оставаться на тоне одному. Но, чтобы не унижаться, виду не подавал, сидел на лавке у печки и вырезал из бересты плашки для ножен. Колюху он не уговаривал: знал, что бесполезно. И все же, когда тот забренчал посудой и присел глотнуть на дорогу чайку, Шурка попробовал:

– Может, надумаешь остаться-то, Миша?

Мишка Колюха аж закашлялся:

– Шутишь, а? Сегодня вон опять следы. Вкруг дома всю ночь шлялась! Хотел мамане вересу нарубить на помела, к кусту подошел, а там лежка.

– Нужон ты ей порато…

– Нужон не нужон, а караулит она нас. В лес не отойти стало… Затряхнет, как Левоху. Когти, как крючья шшучьи… Затряхнет. Из-за тебя все, паразита, навел беду…

Колюха чай пил вприкуску. Окунал в остывшую кружку куски сахара, подолгу промокал их там, потом хрумкал и злился.

– Поживи, ладно, поживи тута один. Скоро она тебе на шкирку-то с лесины али откуда скочит, ско-оро! Вытрясет опилки-то с башки, вы-ытрясет!

Шурка попытался козырнуть еще кое-чем:

– Заработки-то, Миша, пошли какие!.. В каку осень видели? Семга, смотри, прет, как прорвало, спасу нету…

Колюха это и сам понимал, но аргумент на него не подействовал.

– А нужны они мне больно будут, ежели я с прокушенным брюхом на бережку буду стыть. Не-е!

И Колюха допил чай. Сейчас уйдет… Шурка высказал главное, наболевшее:

– Дак что, я ей сдаваться должен, зверюге этой?

Колюха пристукнул об стол пустой кружкой, нервно хохотнул и посмотрел на Шурку, как на человека, у которого явно не все дома и которого ему жаль.

– Борец! Сражаться с ей задумал! Погляди… ха!.. Да она с тобой легше, чем с Левонтием, – это ж матерь! Ты же сынка у ей сгубил, балбесина, почто-то! Борец… – Уже встав и набросив на спину пестерь, Колюха, чтобы расстаться хоть более-менее мирно, добавил напоследок: —Я вот про тебя, борца, Матвеичу расскажу, он тебе задаст!

И ушел. И Шурка остался один.

Темень непроглядная. Низкие черные тучи плотной, толстой фуфайкой застегнули все небо. Тучи несутся почти над самой крышей, их царапают елки, что растут на угорах, подступающих к морю. С северо-запада задувает сырой и холодный «побережник». «Облизывая» холмы, он падает в пологое ущелье – ручьевину, разгоняется по нему и высвистывает рваные воздушные потоки прямо на избу, прижавшуюся к открытому морскому берегу.

Шурка стоит на крыльце, держится за расшатанные и подпорченные временем дощатые перила и смотрит на темный шумный лес. Ворот фланелевой клетчатой рубашки у него расстегнут, по лицу ударяют мелкие злые дождевые капли, редкие волосы слиплись и мотаются на ветру тонкими кисточками.

Но Шурке нехолодно сейчас и нестрашно: за сегодняшний вечер он выпил полбутылки портвейна. Шурка, конечно, знает, что страх снова вернется. И он опять не будет спать ночами, станет вздрагивать от каждого шороха за стенами, а утром, прежде чем выйти на улицу, долго выглядывать в окна и, приоткрыв входную дверь, сначала просовывать в нее ружье… Тогда снова придется пить…

Сейчас страха нет, есть только выворачивающее душу отчаяние, и Шурка разговаривает с лесом. Он даже и не разговаривает, а будто бы приплакивает, как деревенские старухи на проводах покойника, подвывает тихо и обреченно в конце каждой фразы. Ветряная рвань разбрасывает его слова, и они улетают к морю, не услышанные лесом, растрепанные.

– Ну отстань ты от меня, а-а… Слышь ты, а… Христа ради, мамка-а… Не хотел я его… Подвернулся он… Вот беда-та-а… Послушь ты, а-а… Жениться ведь мне надо сей-год. Невеста и все ето есть уж… Не злобься ты на меня, мамка-а!.. Рыба-та прет, спасу ведь нету-у. Деньги-то нужны, али нет… Понимать должна-а… Ну не хотел я… Прости ты, Христа ради, мамка-а…

Рванина-ветер уносит слова в море, и лес ничего не слышит.

Шурка вернулся от Лизки под вечер. Чтобы не топать по берегу и не шарахаться от каждого куста, он сходил к ней на карбасе с подвесным мотором и сдал рыбу. Обратно на тоню возвращаться смертельно не хотелось – обрывки воспоминаний о ночных кошмарах рождали бегающих по коже шершавых мурашей.

Лизавете Шурка всегда, хоть и отдаленно, но нравился. Ершистостью, мужской удалью, что ли? Сегодня он был до необычайности пришибленным, вялым, поблекшим и скоро наскучил. Так и сказала ему, что не до него ей, и, хоть и не очень-то надо было, пошла сбирать бересту. Шурка посидел, посидел около склада и, взяв себя в руки, решил: пора! Надо было возвращаться, ведь в море стояла снасть.

У своей тони поставил дорку на рейд и только вышел на берег, как увидел рысьи следы. Они подходили к воде как раз в том месте, где он садился в карбас, когда повез к Лизке рыбу, словно рысь искала его здесь. Шурка остановился, будто споткнулся об эти следы. Идти к избе не хватало духу. Но не жить же в карбасе! И Шурка медленно, озираясь и оглядываясь, сгорбившись, побрел к тоне. Ружье со взведенными курками держал, как будто подкрадывался к зверю, спрятавшемуся за избой.

Рысьего следа около крыльца не было, не вел он и в дыру под пол. Входная дверь была почему-то приоткрыта. Прежде чем войти в нее, Шурка постоял и повспоминал: да нет, вроде закрывал. Может, ветер…

В сенях ему на плечи упал кто-то тяжелый, сбил с ног. Шурка дико закричал и, падая, инстинктивно нажал на оба курка. Мгновения слились в грохоте выстрела и в боли от удара затылком о дверной косяк.

Придя в себя, он зашел в избу, сел на койку, потом лег на нее со стоном. Уснул только под утро, забылся в коротком и тревожном сне.

Утром Шурка выбрал невод. Сложил на дно карбаса мокрую снасть, расшатал и выдернул из воды колья, положил их аккуратно на «банку» – он выбрал невод насовсем.

Подъехал к берегу.

Зайдя в избу, чай кипятить не стал. Плеснул в кружку вчерашний холодный кипяток и выпил пустую воду с куском черного хлеба.

Перетаскал в карбас небогатый скарб: бензин, продукты, постель…

Оттолкнул лодку от берега.

Перед тем как завести мотор, он долго сидел, курил, внимательно и задумчиво вглядываясь в кусты и лес, будто хотел напоследок увидеть зверя, который заставил его покинуть эти места. Потом поднялся, снял зачем-то кепку и сказал:

– Ты, это, не помни худо. Понял я всё… Успокойсь…

И завел мотор.

Исхудавшая, выбившаяся из сил рысь ушла, когда в памяти стерся запах ее сына рысенка, отнятого у нее охотником. Она вернулась в дикие, глухие и свободные таежные крепи, где испокон веков господин лишь толстый, звонкий ельник. Опять в ясные короткие ночи горели на укромных, не видимых никому охотничьих тропах кошачьи ее глаза.

Опять раздавались и терялись в паутине серебряной от мороза хвои последние крики попавшихся ей в когти зайцев, куниц и глухарей.

А над дремотно-молчаливым старым лесом из темной, фантастически-бездонной глубины мигали и глядели на мир вечные желто-зеленые звездочки, удивительно похожие на глаза рыси, вышедшей на охотничью тропу.

Рыба не клюет совершенно. Ветер, резвый и игривый в утреннюю зорьку, к полудню стих. Полный штиль. Полуденный зной, отражаясь от зеркальной прохлады вод, висит в воздухе тягучим сладким маревом. Кругом царство лености и бессилия. Заспанное белесое солнце нехотя играет бликами на еле заметной гладкой накатной волне.

Николай, полураздетый, в трусах и льняной рубахе, сидит в лодке, упершись босыми ногами о шпангоуты. По бокам, на «банке», лежат прислоненные к бортам «морские» удочки. Николай уныло глядит на их чуткие, недвижимые уже около часа «кивочки», потом переводит взгляд на небо. Там, в чистой синей вышине, плывут с юга на север вытянутые, размытые, словно пена на воде, пузырчатые облака. «Странно, – думает Николай, – там ветер, а здесь тишина».

Рыба не клюет, но ему нравится сидеть так в безделье, подставив солнцу лицо, безвольно положив на борта руки.

Где-то на острове, синеющем сквозь марево ломкими очертаниями, его жена Ольга и шестилетняя дочурка Катя собирают чернику, которой тут великое множество. Николай давно собирался приехать сюда с семьей на своей моторной лодке. Место это, спокойное, удаленное от городской сутолоки, в стороне от туристских маршрутов, Николай и Ольга открыли для себя в прошлом году случайно, когда поехали испытывать только что купленную лодку. От города, правда, далеко, но что там расстояния, когда «Вихрь» несет со скоростью под сорок и лодка, играючи, подпрыгивает на бугорках волн! Николай вспомнил сейчас, как в прошлом году Ольга нерешительно ступила на землю острова, осторожно, глядя под ноги, словно боясь змей, сделала несколько шагов, а потом вдруг в совершенном восторге воскликнула: «А грибов-то, грибов-то сколько!..» Когда уезжали, в километре от острова мотор вдруг забарахлил, и Николай бросил якорь, совсем не надеясь, что он достанет до дна. Капроновая веревка упруго застучала о борт и вдруг ослабла. «Баклан», – понял Николай и не удержался, забросил удочку: тут должна быть треска. Рыба и в самом деле сразу стала брать, и Николай с Ольгой в азарте надолго тогда забыли о поломке в моторе, о том, что надо ехать домой. А треска, гибкая, коричневая, пружинисто металась по дну лодки.

Сегодня на восходе повторилась та же торопливая, сладкая радость хорошего клева, но к полудню все уснуло под вялящими солнечными лучами. Надо бы идти к острову, помочь жене и дочке развести костер, приготовить обед. Он сматывает веревку, привязанную к бую – указателю баклана, установленному им сегодня, и заводит мотор. Уже на подходе к острову замечает бегущую по воде навстречу лодке рябь: подул шелоник.

Николай выносит из лодки рыбу, прячет ее в тень, укрывает травой. Вокруг царство ягод. Он ползает на четвереньках, собирая в пригоршни чернику и голубику, затем закидывает голову, сыплет ягоды в рот и медленно их жует, постанывая от удовольствия.

Перед тем как идти в глубь острова, Николай оглядывается на залив и замирает, увидев свою лодку: она мерно раскачивается на волнах вдали от берега в темно-синей ряби раздувающегося шелоника. «Как же это?! – оторопело соображает Николай. – Неужели якорь забыл выбросить? Как же мы без лодки? Остров… Катя… Без лодки…» – И, сбрасывая на ходу сапоги, он бежит к воде.

Глубина начинается сразу, у берега. Холода он не чувствует, хотя совсем недавно с ознобом входил в воду босыми ногами. Николай плывет быстро, «саженками». Руки размеренно, поочередно выбрасываются вперед, голова вращается в такт, ноги напористо взбивают пенистый бурунок. Лодка приближается. Наконец шея и руки устают. Николай переворачивается и плывет на спине. Ориентируется по солнцу, которое светит прямо от острова. Перевернувшись на грудь, Николай с тревогой замечает, что лодка совсем не приблизилась, и опять он быстро работает руками, опять пенит ногами воду. Лодка уже метрах в пятидесяти, но руки с каждым разом поднимать из воды труднее и труднее, начинает сильно ломить шею. Николай ложится на спину и, стараясь держать себя в руках, начинает понимать, что лодку ему не догнать: «Черт с ней, потом найдем с ребятами… На остров надо… Приедет кто-нибудь…» В лицо ему плещет вода. Он поворачивает к берегу и тут же встречается с ветром. Шелоник дует в глаза, хлещет по ним брызгами, заплескивает ноздри. Николай задыхается, глотает жидкую горечь, перед ним стоит густая пелена воды и пены, сквозь которую красным пятном рдеет размытый, огромный шар солнца. Николай с ужасом осознает, что совсем не движется вперед, что до острова ему тоже не доплыть…

…Здесь, на просторе, ветер, словно уверовав в свою силу, дует напористо, ерша и взбаламучивая тугую темную воду. Среди чешуйчатых зыбких волн, как поплавок, качается голова Николая. С остекленелыми от страха и беспомощности глазами он что-то кричит, а ветер уносит его крик в море, разбрасывает там среди волн…

Постепенно Николай приходит в себя, но страх сидит внутри, цепляясь острыми коготками, не дает думать, тянет за ноги вниз свинцовыми колодками, давит на плечи.

«Надо подумать! Надо подумать! – бормочет он синими губами. – Надо взять себя в руки… Нельзя же так, за здорово живешь…»

Но страх держит за горло, мешает дышать, мешает… Не прогнать его…

«Сволочь! – кричит Николай, – подохнешь тут, как собака! Распустил нюни! Бороться надо, гадина!» – Он бьет себя по скуле, трясет головой, потом ложится на спину.

Мысль скачет лихорадочно: «Шансов нет, шансов нет! Берег – бесполезно. Берег – бесполезно! Лодка далеко… Не доплыть, не доплыть!..»

Захлебываясь и неуклюже перебирая ногами, Николай пытается стянуть с себя рубаху. Она прилипла, срослась с телом. Самое трудное – высвободить руки из рукавов. Потом, когда это удается, он несколько раз безуспешно пытается сделать из нее пузырь, для чего резко взмахивает рубашкой над головой, держа ее за края. Пузырь, тощий и кривой, все же в конце концов получается. Николай ложится на него животом. Уже осмысленно и устало он смотрит на лодку. До нее метров семьдесят. Мозг, как наковальню, долбит мысль: «Надо догнать…»

Из рубашки, крадучись, предательски убегают пузырьки воздуха. Николай вытягивает рубашку со сморщенным, раздавленным уже пузырем и, держа ее в левой руке, начинает правой грести по направлению к лодке. Движения почти не получается, пузырь только мешает, и Николай отбрасывает его в сторону. Стараясь экономить силы, он равномерно, без рывков, работает руками, переворачивается на спину, плывет на боку, плюхает саженками, гребет «по-собачьи». Со временем его движения сами по себе приобретают системность: саженки – на боку – спина – саженки – на боку – спина… Плыть на спине становится все труднее: вдали от берега накатистые волны все чаще хлещут в лицо. Николай горько кривится и с кашлем выхаркивает попадающую в горло соленую воду.

Иногда он смотрит на лодку. Эти мгновения доставляют ему настоящую муку: казалось, отдал уже все силы, а она почти не приблизилась. В конце концов Николай заставляет себя реже поднимать голову и плывет только по ориентиру – попутному ветру. Ему невыносимо хочется отдохнуть – лечь на спину и закрыть глаза, но за каждую секунду остановки придется потом расплачиваться долгой и тягостной работой рук.

Надо экономить силы. Николай вспомнил, как тренер учил его в легкоатлетической секции расслабляться во время бега на длинные дистанции: работать должны только те мышцы, которые толкают вперед. Плыть еще много, страшно много, и Николай старается «успокоить» тело, руки его безвольно поднимаются и плюхаются в воду, концентрируясь потом в гребке. «Напрасно все, сдохнешь…» Николай напрягается, трясет головой и, стискивая зубы, шепчет: «Хрена с два возьмешь! На тебе…»

Перед глазами встает Катькино лицо: то улыбающееся, то оцепеневшее от страха. Это совсем для него невыносимо, и тогда он хрипит на выдохе: «Не меша-а-ай!..»

Он страшится отчаяния, его мертвой хватки, которую, наверно, уже не выдержать в этой непосильной борьбе с ветром и волнами. Он гонит его, стараясь думать только о лодке, о том, что надо беречь силы. Все же расстояние до лодки сокращается, ее развернуло и несет боком. Но руки будто залило холодным свинцом, они совсем не гнутся, отказываются работать. Ветер раздувает на кончиках волн белые гребешки, бьет водой по затылку. Неожиданно Николай замечает на носу лодки то, на что раньше не обратил внимания, – якорь. Якорь!

Он лежит на самом кончике борта, Николай отчетливо вспомнил, как поднял его с днища, когда подъехал к острову, положил на нос и намеревался вытащить на берег, но дно оказалось глубоким, и он стал разгибать голенища…

«Если бы он упал, если бы упал! Ведь он же может упасть! Волны! А доска на носу совсем гладкая!»

Николай вдруг как-то ослаб, стал грести «по-собачьи», вцепившись взглядом в якорь.

«Нет, не падает, даже не шевелится как будто».

За лодкой, с левой стороны, что-то зажелтело и пропало. Искрой промелькнула догадка – буй, его буй на баклане! Желтое пятнышко появилось снова, все расцвеченное вокруг белыми полосами пены. «Баклан! Да там же мелко, а значит, и волны круче! Ну упади, якорь, ты же мой! Ты не должен меня подвести», – чуть не плачет Николай в последней надежде, еле держась на воде.

На баклане лодка, как поплавок, то ныряет, то вновь выпрыгивает на поверхность. Показалась… Якорь на месте. Исчезла. Вновь показалась. Якорь сместился, как почудилось Николаю, к центру лодки.

В голове взрывается мысль: «Неужели свалится в лодку?» С отчаянием и обреченностью он думает: «Тогда все… Больше не смогу…» Он уже не плывет, а лишь вяло перебирает руками и, как приговора, ждет очередного появления лодки. Якоря нет!

Лодка продолжает двигаться, как и прежде, боком. Волна неожиданно наваливается сзади на голову, и он некоторое время идет ко дну. Потом выныривает и долго, ничего не соображая, оторопело смотрит перед собой. Лодка стоит носом к нему. От кольца на носу тянется в воду белый шнур.

Николай стискивает зубы и плывет медленно, останавливаясь, тяжело и хрипло дышит. Подплыв к шнуру, он пытается на него лечь, но шнур расслабляется, и он скользит по нему вниз. Высоту борта ему не осилить, надо отдохнуть, но руки не держат шнура. Он устал…

Он обвивает шнур руками, ногами, стискивает зубами и висит, висит… Потом подплывает к середине борта, рывком поднимает тяжелые руки и висит снова. Бросить тело на борт ему удается лишь с четвертой попытки, когда проходит много времени.

Он медленно заваливается вовнутрь и теряет сознание…

Солнце медленно спускается к закату, когда Николай глушит мотор и причаливает к берегу. На заплестке у костра сидят Ольга и Катя и пьют черничный чай.

– Ну так что, рыбачок, – подтрунивает над ним Ольга, – где рыба? Смотрю, лодка качается и качается, а рыбака-то и не видно. Уснул, наверное, от безделья? Иди-ка лучше чай пить…

– А наш папка рыбалку проспал, – поддерживает ее Катерина. И все трое смеются.

Палатки мы с собой не взяли, и если бы не предусмотрительность Виктора, захватившего в последний момент легкий брезентовый тент, мокнуть бы ноченьку напролет под небесной водичкой.

Так всегда бывает: неделю на небе, кроме солнышка, ни одного пятна, а как на охоту – то дождь, то снег, то ветрище. А ты одет, как на пляже. Я едва успел разжечь костер, а Виктор уже охапку дров несет. И сухие, аж звенят. Где он их достал?

Честно говоря, завидую я своему другу. Ладный он какой-то и спокойный. Если что сделает, можно не проверять: надежно.

Вот как сейчас дрова на ночь заготовил – быстро, много и как порох.

А стреляет как! Сегодня так красиво четырех вальдшнепов срезал, что двое молодых охотников с «пятизарядками», которые стояли на другом конце поляны, аж палить своими очередями перестали.

Все бегали к Виктору и клянчили:

– Слушай, шеф, добудь парочку! А то друзья засмеют, а жены на охоту больше не пустят.

Виктор нежадный, я знаю, но терпеть не может пятизарядок: говорит, не спортивно. Поэтому, чтобы отстали от него начинающие, картинно снимает с огромной высоты очередного вальдшнепа и, пока тот падает, ворчит:

– Хватайте и дуйте на свой угол! Хватит женам и одного!

Старенькая «вертикалка» – «тозовка» Виктора висит теперь на суку рядом с моей, видавшей виды «тулкой», и дым костра сушит капельки дождя, падающие на их стволы.

Так висят наши ружья на охотах вот уже восемь лет, с тех пор как мы встретились с Виктором на работе и подружились. Нам нравится быть вдвоем, понимать друг друга с полуслова, нравится сидеть и сквозь треск пылающих дров слушать, как стучит дождь по веткам полуголых еще весенних деревьев.

Мы сидим у огня, разогреваем консервы, пьем чай.

Потом я прислоняюсь к стволу ели, под которой мы сидим, и блаженствую. Виктор ворошит головни, печет картошку в золе, и я опять замечаю большой рваный шрам на тыльной стороне его ладони.

– Витя, – спрашиваю я его, – с каких пор у тебя эта болячка?

– С давних, – отвечает он мрачно, бросает мне картошку и… молчит.

– Интригуешь, дружище, – подначиваю я. – Давно уже интересуюсь про себя: откуда да откуда, а ты инициативы не проявляешь.

Виктор как-то ежится, вперив взгляд в черный обожженный клубень, старательно его чистит и опять молчит. Я вижу, что невольно затронул что-то больное. Мне неловко, и я уже хочу что-нибудь сказать, чтобы смягчить свою настырность, но Виктор вдруг начинает рассказывать… Потом, когда мы устраиваемся под елью на рюкзаках и прижимаемся для тепла друг к другу, я не могу уснуть, все ворочаюсь и кряхчу. У меня стоит перед глазами рассказанное Виктором.

…Та голодная безотцовская послевоенная пора была форменным раздольем для деревенских мальчишек. Летом матери с утра до ночи маялись в поле, и они, родившиеся в предгрозовую пору, босоногие, в рваных запыленных рубахах, жили своей галдящей вольницей, предоставленные самим себе.

Псковская деревня, где родился Витька Большаков, стояла на перепутье военных дорог, и поэтому в сорок первом и в сорок четвертом в округе гремели бои, леса и поля были изрезаны траншеями, воронками и окопами.

А еще окрестная земля была крайне замусорена колючей проволокой, неразорвавшимися гранатами, минами, брошенными винтовками – неизбежными отходами прошедших здесь сражений. После боев проходили саперы – усталые санитары ратных полей. Да разве весь тот мусор собрать им было?! Мальчишки – вот кто лучше всего справлялся с этой задачей. Сколько их изранено и покалечено в то проклятое время, сколько погибло!

Матери пробовали запирать сыновей дома, брали с собой на работу. Да разве удержишь! А потом опять где-нибудь за речкой раздавался взрыв гранаты, разорвавшейся в чьих-то детских руках, и ребятишки, кто бегом, кто ползком, оставляя красные капли на траве, сыпали в разные стороны… А потом опять, как в войну после похоронки, воют по деревне бабы, и не было, казалось, конца тому плачу.

Витьке и его брату долго везло, хотя уже не один осколок просвистел мимо их растопыренных ушей.

Мать после работы кричала: «Поранитесь, паразиты, убью! Намучилась я с вами!»

Долго сходили им с рук ковырянья в старых траншеях, да однажды кончилось это плохо. Соседский парнишка рассказал по страшному секрету, что видел прошлой осенью на Красном болоте упавший самолет. Клюкву они там искали с матерью. Хотел один сходить и обшарить, да боится – вдруг там немец сидит? Пошли, говорит, посмотрим.

Выбрали момент, пошли. Санька, младший Витин брат, увязался за ними. Стали его гнать, а он ультиматум: тады мамке расскажу! Пришлось взять.

Самолет они действительно нашли. На краю болота, задрав хвост, торчал вполне уцелевший остов нашего И-16. Позади стояла сосна со сломанной верхушкой. Летчика не было.

«Наверное, с парашютом прыгнул», – решили мальчишки. Они облазили весь самолет, сунули нос во все дыры и щели, но ничего интересного, кроме множества крупнокалиберных патронов, не нашли.

Сам пулемет никак было не вытянуть. Он вместе с двигателем прочно осел в болото. Тут же, в лесочке, разожгли костер, высыпали в него кучу патронов, легли за деревья и стали ждать.

Больше всего их интересовало, есть ли среди патронов «трассеры» – патроны с трассирующими пулями. Ох и салют получился! Бах! Трах! Скачут головешки, летят искры, а «трассеров» – множество. С визгом выскакивают и кружатся в воздухе с огненными хвостиками. Потом стихло. Лежали, лежали.

«Конец фильма», – сказал Витька и первый встал, робко вышел из-за дерева. Не стреляет.

Тогда он подошел к костру и стал ковырять в нем палкой: действительно ли все патроны уже пульнули?

Сосед и Санька тоже осмелели, подкрались (сосед спрятался за Виктора) и смотрели на огонь широко раскрытыми от страха и восхищения глазами.

И тут выстрелило! И еще раз, и еще!

Санька заорал и схватился за лицо руками. Витька тоже прикрыл глаза, и его ударило в руку.

Он толкнул Саньку и упал на него. Давно уже все стихло, а брат все кричал и кричал, и из-под пальцев у него текла кровь. Саньке выбило правый глаз.

Свою рану Витька обмотал только дома, когда принес туда братишку.

Страшно сказать, но и после этого Витька, да и Санька тоже не бросили этого опасного и любимого занятия. Едва затянулись их раны, как они вновь начали шастать по старым окопам и блиндажам. Опять они взрывали, стреляли, снова летели вокруг осколки.

Раздолье для ребятишек продолжалось, пока в деревне не появился дядя Вася, Василий Кошелев, – один из немногих мужиков, вернувшихся с войны…

Дядя Вася открыл настоящую охоту на любителей трофеев. Если кого-то ловил на месте преступления, бил смертным боем, при этом назидал:

– А-а-а, кричишь, змей! А башку бы оторвало? Не так бы закричал! А-а-а! Мало тебе батьки убитого! Н-на-те еще по жопени, н-на! Увижу снова, сам башку оторву. Н-на!

И как он все вызнавал, непонятно. Налетит как коршун вечером к кому-нибудь, мальчишку за шиворот сгребет:

– Вымай мины, змей!

А тому деваться некуда: все равно дядя Вася дознается. Да мать еще за ухват:

– Домишко, ирод, взорвать хочешь?

И вынимает парнишка сокровенный склад свой откуда-нибудь из-под печки. А там – мины, лимонки, иногда и винтовка.

Крепко стала бояться дядю Васю деревенская шантрапа. Казалось, он караулит мальчишек повсюду. Кончилась их отчаянная вольница.

Деревенские бабы очень зауважали дядю Васю, хотя иногда и ругались с ним, что мальчишек больно лупит.

– Жалейте, дуры, жалейте! Потом сами же меня добрым словом помянете! – кричал в ответ дядя Вася.

Витька всегда с опаской встречался с Василием Кошелевым, но в общем относился к нему хорошо. Главным образом из-за того, что дядя Вася почему-то очень уж вежливо обращался с его матерью.

Однажды вечером, когда они с Санькой лежали на печке и Санька вовсю уже сопел и всхрапывал, пришел дядя Вася и сел с матерью за стол.

Витьке очень хотелось услышать, о чем они судачить будут, но у них пошли разговоры про «нонешний захудалый урожай» да про то, как зиму протянуть, а после сегодняшней косьбы ныли спина и руки, и голова как-то отяжелела, отяжелела…

В другой уже вечер, когда произошло то событие, он проснулся от громкого разговора.

В избе пахло махорочным дымом и самогонкой, и на печке, под потолком, было жарко и душно.

Мать сидела в торце стола, там, где всегда теперь сидит Витька (отцовское место), голова ее была опущена, руки вниз ладонями устало лежали на столе.

– Всю-то душу ты мне измотала, Нина, всю, – говорил дядя Вася. Голос его вздрагивал, слова вылетали как всхлипывания, как причитания. – Всего-то ты меня наизнанку вывернула. Всего! – При этом дядя Вася мотал головой, и щетинистое лицо его морщилось.

– Ну уж и всего, – вяло отозвалась мать.

– Д-а-а, всего-о-о! – пьяно загундосил дядя Вася и забодал воздух, как будто хотел брыкнуть какую-то помеху. – Ты что, думаешь, я не помню, как мы с тобой гуляли, как цветы вместе нюхали? Все как у людей, все на мази уже было. А ты-то с Колькой спелась. – Дядя Вася скрипнул зубами, замолчал и хмуро добавил: – И чево ты в нем нашла, Нина, чево? Кожа да кости, шкет, а не мужик. По сравнению со мной-то, а, Нина?

– Ты, Вася, не ходил бы к нам больше. А то люди чего-нибудь подумают, да и перед ребятами стыдно уж.

– Стыдно! – дядя Вася пристукнул кулаком по столу, от чего звякнули миски. – А мне не стыдно за тобой с сосунков бегать?! Нюрку свою ненавижу. К тебе ехал с войны, к тебе, а не к ней! Понимаешь? У меня с ей, заразой, детей даже нету. Ненавижу-у-у!

– Ну а что я поделаю? – как-то опустошенно, устало сказала мать. – Не люблю я тебя, Василий. А его люблю, хоть и покойник он теперь, наверно. Люб он мне, всю жизнь люб. Вот и все тут.

Дядя Вася вымученно и брезгливо поглядел на недопитую бутылку с самогонкой, обхватил ее огромной волосатой пятерней. Потом медленными бульками наполнил граненый стакан, вылил одним махом в рот, судорожно и брезгливо глотнул.

– Не любишь, значит? – Кошелев ссутулился, съежился, сунул меж коленей свои ладони. – Знаю, что не любишь. Всю жизнь знаю. – Помолчал и, набрав в грудь воздуха, как перед нырком, жестко добавил: – Вот за это я и рассчитался с твоим Колькой.

– Ты чего это, Вася, говоришь такое? Где ты это с ним рассчитался?

– Свела судьба. Вместе воевали в одной части, вместе и в плен попали.

– А чего же ты раньше-то молчал? – губы у матери затряслись. – Ну и что же далыне-то?

Дядя Вася склонил голову набок, как-то выпрямился, подбоченился даже, зло схватил бутылку и прямо из горлышка плеснул в себя остатки.

– А то и было дальше, что хорохорился он там много. Все сидят и не рыпаются. Я, Васька Кошелев, – дядя Вася стукнул кулаком по груди и отбросил руку назад, – сижу, как клоп в щели. Головы не поднять: расстрелы сплошные да крематории, с голодухи дохнем. А он самый хитрый кабудто: бежать надо, бежать! Куда бежать, когда – Франция? А он по ночам мне талдычит: «Сопротивление, мол, партизанить будем!» Вот, думаю, шкет, петушится. И тут первым быть хочет! Потом, гляжу, сбил он с панталыку еще двоих – чеха и болгара. Братья славяне, мать их в коромысло! Поотговаривал я их сначала, а потом думаю: нет, славяне, ни вам не бывать, ни мне. Ну и шепнул одному человечку. Тот уж сообразил, что к чему. Тепленькими их и взяли, пикнуть не успели.

Мать уронила голову на руки и начала тихо плакать.

– A-а как ты думала! – дядя Вася раскурил новую цигарку. – Там, брат, или тебя, или ты. Волчий закон!

Мать подняла от стола красные, вытаращенные, ничего не видящие глаза и что-то, наверное, хотела спросить, но только шевелила губами.

– Поинтересоваться, наверно, хошь, чего дальше было? А что, как обычно: поставили всех троих перед строем и в назиданье всем, как говорится… А после – известно куда, в печку. – Дядя Вася после глубокой затяжки поперхнулся, протяжно и сипло закашлялся. – Выходит, что не на чего тебе надеяться, Нина. И пепла не осталось… А я, как видишь, сижу перед тобой… Живой… – Он поднял голову и уставился в глаза Витькиной матери. – Подумай, Нина, не поздно пока ничего, ребят твоих я приму…

Витька воспринимал происходящее как кошмарный нелепый сон. Вот как погиб батя… Перед ним сидел его убийца…

Дядя Вася еще что-то назидательно толковал плачущей матери, крутил цигаркой. Витька, как в мучительном тяжелом сне, с болью в голове и во всем теле, слез с печки, с трудом нашел ногой привычный ранее приступок.

Дядя Вася смотрел на него молча.

Витька, не глядя, нашарил у плиты полено, гортанно взвыл и побежал.

Удар пришелся по табуретке, которую дядя Вася выставил перед собой. В следующее мгновение Витька, получив удар под дых, лежал на полу.

– Не тронь парня, ирод! – вскочила мать.

– Да не трону я, не трону! – нижняя челюсть дяди Васи тряслась как в лихорадке. – Ишь, набросился, змееныш! Весь в Кольку, сучий потрох! – И, не оглядываясь, качающейся, но уверенной походкой пошел к двери. Уже открыв ее, оглянулся: – Вот что, семейство, я того человечка сам убрал перед приходом американцев. Так что свидетелей нету. Не доказать вам. А ежели что, силенок у меня на вас хватит. – И, взглянув на мать, пьяно скривился: – «Не люблю-ю-у!» Ах ты!.. – и хлопнул дверью.

Мать упала на пол и затряслась в рыданиях. С печи таращил свой глаз Санька и выл что было мочи.

Для Витьки не стояло вопроса – что теперь делать. Он сразу все решил бесповоротно. В Ольгиной роще у него был припрятан пулемет, настоящий, ручной, «дегтяревский», с набитым до отказа диском. Он лежал там в надежном месте, завернутый в промасленную тряпку, еще с прошлой осени. Пулемет работал что надо. Витька проверял его на лягушках в болоте.

После очереди из воды полетели фонтаны брызг, лягушки с полчаса больше не высовывались, а в ушах целый день стоял потом звон.

Однако сходить в Ольгину рощу прямо с утра не довелось. Спозаранок только вышел за калитку, а навстречу – дядя Вася. Как что почувствовал. Стоит Витька перед ним, кулаки сжал, бледный весь, на лице ненависть смертельная.

– Ты, Витька, это… Я тут наговорил, вчера…

А Витька уже шарит глазами и руками по траве, ищет булыжник. Нашел, выцарапал из земли ногтями, но удар сапога снова опрокинул его на землю. Витька корчится и кричит:

– Все равно прибью гада!

Дядя Вася уходит. Идет опять медленно, уверенно, не оглядываясь. Знает свою силу.

Витька весь день промаялся дома. Боялся выходить, знал, что Кошелев следит за ним, потому что тоже боится. И он решил – вечером еще лучше, страшнее будет тому помирать. Сидеть в избе было тяжело. Мать не пошла на работу и весь день проплакала. Санька тоже выл, но больше с перепугу, он толком ничего не понял.

Место, где зарыт пулемет, Витька нашел сразу, хотя стояли сумерки и в лесу плавала темень. Вынул из-под куста припрятанную саперную лопатку и откопал.

А когда развернул из тряпки и погладил вороненый ствол, все страхи окончательно покинули его, вернулись спокойствие и уверенность.

Напротив дома Кошелева лег в траву, чтобы успокоиться после бега и убедиться, что хозяин в избе.

«Точно, дома! Вон тень его носатая на занавеске. Сидит, чаевничает…»

Витька не стал красться к избе.

Уверенно, как долгожданный гость, поднялся на крыльцо, повернул заложку, вошел в сени, сразу нащупал ручку и распахнул дверь…

Дядя Вася сидел с поднятой чашкой, Нюрка – напротив. Как увидели Витьку в дверях, Нюрка – в визг, а у хозяина глаза полезли на лоб.

– Ты чего это? Чего это?

– Прощайся с жизнью, гад!

Витька передернул затвор.

Дядя Вася вдруг швырнул свою чашку в Витьку и бросился на него. Но Витька дал очередь…

Кошелев хрястко стукнулся локтями об пол и замер.

Нюрка вжалась в стенку, бледная как полотно.

Все.

Пулемет Витька спрятал под хлев и устало вошел в избу.

Мать лежала на кровати в углу и тихо всхлипывала. Санька сопел на печке.

Витька сел на лавку и уснул сидя…

Утром к ним приехал милиционер и велел отдать пулемет. Витька не сопротивлялся, был тих и послушен.

Мать, видя, что сын опять что-то натворил, дала на всякий случай пару затрещин и устало проговорила:

– Ну сил нету тебя лупить, ну нету больше сил!

Витьку повезли в район, но он был к этому готов. Однако, когда телега проезжала мимо дома Кошелева, ему стало страшно и обидно: дядя Вася стоял у калитки и курил цигарку, молча глядя на телегу. На голове у него была кепка, из-под кепки белел бинт.

В районном отделении его продержали трое суток. После первого дня тамошних мыканий Витька проворочался на замусоленном топчане и полночи проревел.

Где справедливость? Предатель ходит на свободе и злорадствует сейчас, конечно, а Витьку допрашивает хмурый, недоверчивый лейтенант. Все интересуется: какое еще оружие прячешь? Что видел у других? И на каждый ответ: «Врешь! Врешь ведь!» В конце концов Витька разревелся, озлобился и замкнулся: ничего не знаю. А лейтенант грозил колонией, говорил, что школы Витьке больше не видать. Вот это Витька выносил с трудом. В школу ему очень хотелось.

Когда лейтенант отвел его на топчан, Витька все же огрызнулся: «Все равно пришью, гада!».

Лейтенант мрачно пообещал: «Поговорим еще».

Где справедливость?

На другой день его отвели в кабинет, на котором было написано: «Начальник отделения». Витька совсем струхнул. За столом сидел пожилой капитан, седой, с усталыми глазами. На кителе пестрели орденские планки.

Когда они остались вдвоем, капитан хмуро посмотрел на Витьку и спросил:

– Чаю хочешь?

Витька шмыгнул распухшим за ночь носом и отрицательно тряхнул головой.

– Ладно, знаю я твои харчи. Ишь, обиделся. Молчит, как партизан в гестапо на допросе. – Капитан вдруг улыбнулся. – Тоже мне, народный мститель выискался! – И стал разливать кипяток в две железные кружки.

Потом они пили ядреный красный напиток, которого Витьке не доводилось пробовать. Пошли какие-то разговоры о том о сем, о сенокосе, о рыбалке. Как-то само собой вышло, что рассказал Витька капитану и о своем пулемете, и о дяде Васе, и об отце.

Капитан внимательно все слушал, ходил по кабинету. Потом подошел к Витьке и пригладил его вихры.

– Понимаешь, парень, если все так, как твой дядя Вася подает, тут и впрямь ничего не докажешь. Хотя мы проверим, конечно, – сказал это капитан не очень уверенно и убедительно.

А Витька как отрезал:

– Тогда я его все равно пришью. Сам за батьку отомщу, если вы не можете… – И даже кружку от себя отодвинул демонстративно.

– Да, парень, задал ты нам задачу. – проговорил капитан задумчиво и как-то извинительно добавил: – Ну ты, Витя, побудь у нас еще немного. Мы тут решим.

И Витька пошел на свой топчан.

А на другой день та же телега повезла его в деревню.

Капитан сам усадил его, опять пригладил волосы и почему-то сказал:

– Хороший ты парень, надежный. – Помолчал, потом добавил. – А с Василием Кошелевым мы разберёмся.

В деревне он увидел дом Кошелева с заколоченными окнами. Ему сказали, что дядя Вася и Нюрка срочно собрались и уехали неизвестно куда.

Вот такая история, рассказанная моим другом. Думал, лежа на земле, что не усну, и надеялся поднять Виктора, как только забрезжит первый свет. Получилось наоборот, он меня растолкал, обозвал засоней. Как всегда.

Он признанный лидер нашего дуэта. Я это и не оспариваю. Я им горжусь.

Утренней тяги не получилось. Прохоркало только два. Одного Виктор «снял». Кто их поймет, этих вальдшнепов? Птица – она же не человек, она же не расскажет.

Но мы не внакладе и не в обиде. Мы побыли опять на охоте, вдохнули запахи весенней прели, услышали, как просыпается природа, посидели ночь у костра. Мы отдохнули.

На обратном пути Виктор, сидя за рулем, все вспоминал свою дочурку, крохотную совсем и смешную. Я его слушал, улыбался вместе с ним, но не мог не думать о вчерашнем его рассказе, сидевшем во мне острой занозой.

Наконец я не выдержал и, круто повернув разговор, сказал, что это несправедливо: неужели дядя Вася остался в жизни без наказания? Без суда Божьего или человеческого?

Виктор сразу помрачнел, умолк, но все же рассказал мне, как долго искал он следы Василия Кошелева и как совсем недавно узнал, что судьба обошлась с ним закономерно беспощадно: Кошелев окончательно спился (да он и раньше временами впадал в дикий, необузданный запой), Нюрка его бросила. Сам он поначалу шабашничал по деревням, пока совсем не опустился: стал бродягой, последним побирушкой, и однажды сунул голову в петлю на чердаке у какой-то горькой вдовушки.

Неохотно и трудно закончив свой рассказ, Виктор прибавил газу, и наша машина полетела в город по бетонке посреди безбрежного березняка. Мелькали по сторонам и убегали назад белые, в зеленом весеннем пуху, деревья.

По ветровому стеклу растекалась роса прозрачными струйками.

На горизонте становилось светлее.

Бабка Евдокия прямо в шлепанцах побежала к остановившемуся у калитки «газику».

– Ой, робятки, – запричитала она вылезавшему из машины молодому офицеру, – может, не надоть, а? Подиев, дом сломает. Куды же мне тады, робятки?!

Лейтенант поправил фуражку и солидно сказал:

– Почему сломает? Мы не в первый раз.

Пройти к дому он, однако, не решался. Полная и, видно, крепкая еще баба загораживала вход во двор. Не зная, как быть в таких случаях, лейтенант спросил:

– А зачем тогда вызывали?

– Никто вас, робятки, и не звал, – ласково, но решительно ответила бабка Евдокия, стараясь говорить тише, чтобы не разбудить зятя. В ней затеплилась надежда: может, не услышит, окаянный. Сзади все же хлестко стукнула дощатая дверь веранды, и сапоги зятя загрохотали по настилу.

– Здравствуйте, – сказал он, отстраняя Евдокию и протягивая руку лейтенанту, – Петр Иванович, будем знакомы.

Жду вас с утра, да в последний момент вздремнул малость. Сами понимаете, отпуск.

Лейтенант сообразил, что в лице Петра Ивановича приобрел решающую опору. Обернувшись к машине, он негромко, командирским тоном бросил:

– Петров, Ибрагимов, приготовиться к разведке.

Из «газика» бойко выскочили двое солдат, держа в руках продолговатые ящики зеленого цвета. Разложив эти ящики на земле, они достали из них какие-то трубки и стали всовывать их одну в другую.

Получилось два стержня с широкими цилиндрами на концах. На голову солдаты надели наушники. Бабка Евдокия смотрела на эти зловещие, с ее точки зрения, приготовления, а в душе шевелилась тревога: сломают! Ох, сломают домишко!

Она подошла к зятю и вполголоса попросила:

– Ты уж посмотри за ними, Петенька. Как бы не натворили чего. Им-то не жалко. А куды мне тады?

Зять, подмигивая солдатам и офицеру, нарочито громко возразил:

– Ну, Евдокия Терентьевна, ну почему вы так не доверяете советским воинам?

– Мы готовы, – сказал офицер. – Ведите, Петр Иванович, показывайте.

Когда солдаты и зять направились к дому, бабка Евдокия тронулась было за ними, но лейтенант остановил ее:

– Извините, вам нельзя, неположено.

– Как нельзя? – возмутилась Евдокия. – Мой дом, и нельзя?

Она хотела сказать еще что-то резкое и решительное, но, увидев, как у лейтенанта нахмурились брови, благоразумно замолчала. «Лучше не перечить, – подумалось ей, – а то специально испортят чего-нибудь. Понаехали тут с трубками!».

Она еще потопталась в раздумье у калитки: куда же ей-то податься? Может, пойти пожалиться к соседке Нестеров-не? Потом вспомнила, что та угреблась спозаранок в лес за клюквой. Евдокия пошла на речку Было здесь у нее укромное место, на склоне крутого травянистого берега, между двух старых разлапистых лип. Место это показал ей Федор. Здесь они целовались с ним в теплые летние ночи того далекого предвоенного года. С тех пор в минуты радости и печали приходит сюда Евдокия, чтобы поговорить с Феденькой, посоветоваться, излить душу. Сев под липами на дощечку и глядя на воду, она вернулась мыслями к дому.

Построил его Федя перед самой войной. Построил за малый срок. Он словно торопился, боялся, что не успеет. Времени у него было мало и без того.

Работал Федор бригадиром в колхозе, днями пропадал в поле, домом занимался до глубокой ночи. Молодая жена его Евдокия вначале помогала, как могла, а потом, когда дите ждали, Федор всю тяжелую работу по строительству взял на себя – «Один управлюсь…»

Евдокия сокрушалась:

– Отдохнул бы, высох весь. Куда торопишься-то?

Федя только улыбался:

– Вот нарожаем с тобой ребятишек с дюжину, куда девать будем?

Крышу он крыл уже в начале июня 1941-го года. Тогда и перебрались в новый дом. Внутренние работы Федя так и не закончил, ушел на фронт. Осталась его задумка: прорубить окошко из светлицы на речку, на заречные дали…

Он потому и приберег напоследок эту работу: хотел смастерить оконце красивее других, с фигурными, резными наличниками.

Осенью родилась Люська, и для Евдокии настали самые тяжелые дни: впереди – зима, а у нее и в подполе пусто, и денег ни гроша. Все силушки на дом этот проклятущий ушли. Если бы не добрые люди, не выдюжить бы ей с грудным ребенком на руках.

В первые месяцы от Федора приходили письма. В них он утешал жену, обещал: скоро одолеют немца, и он вернется. Еще мечтал он, что новое окно в светлице прорубит. Потом началась оккупация, и письма перестали приходить.

Село, в котором жила Евдокия, стояло вдали от больших дорог, наверно, поэтому немцы бывали здесь редко. Делами заправляли полицаи и старосты. Иногда приходили партизаны и вышибали полицаев из деревни.

Однажды партизаны остались заночевать, тут-то и налетели каратели. Они били по домам из минометов и пушек прямой наводкой. Евдокия помнит, как лежала на полу, закрыв телом плачущую дочь, и причитала: «Пронеси, Господи, пронеси, Господи…»

Кругом гремели взрывы. От сильного удара в стену содрогнулся весь дом. «Вот и все», – подумала Евдокия и крепко прижала к себе Люську. Однако ничего не случилось. Потом и минометы стихли.

Мину первыми увидели немцы, обшаривающие после обстрела деревню в поисках не успевших уйти в лес партизан. Евдокия услышала за стеной гогот, затем в дом ворвался здоровенный фриц и, что-то гортанно выкрикивая, потащил ее на улицу. Там ее подтолкнули к стене и показали на торчащий из паза хвостовик мины. Один из фрицев многозначительно задрал подбородок, пощелкал ро стене ногтем и предупредил: «Бах-бах!» Остальные хохотали, выходя за калитку и оживленно обсуждая что-то.

«Повезло тебе, дура», – сказал на прощанье полицай.

Вбежав в комнату, Евдокия первым делом осторожно отодвинула от стены, в которую попала мина, кровать, стол, лавку. Потом подвела к ней двухлетнюю дочь и несколько раз повторила:

– Не трогай эту стеночку, Люся. Будет бабах!

В ту ночь она так и не заснула. Все ей казалось, что взорвется эта чертова железяка и убьет их с Люсенькой. А еще ей было жаль нового дома, построенного руками дорогого сердцу Феденьки, в котором они не успели нажиться-нарадоваться. Спозаранок, пока совсем не рассвело, Евдокия выскочила на улицу и, полузажмурившись от страха, каждую секунду ожидая взрыва, стала затыкать тряпьем торчащие из стены железки: вдруг ребятишки увидят и начнут выковыривать? Получилось неплохо. Пройдешь рядом и не заметишь – болтаются тряпки, да и все.

С тех пор для Евдокии началась вдвойне тяжелая жизнь. Где бы она ни находилась: полоскала ли белье на речке, работала ли в поле, косила ли сено, все ей думалось: «Не случилось бы какой беды дома». И еще ей казалось, что если кто-нибудь ударит по стене, то мина обязательно взорвется. В этом она почему-то не сомневалась.

И однажды едва не лишилась рассудка, когда, зайдя в избу с полными ведрами воды, увидела, как Люська разбегалась на слабых своих босых ножонках и била ручками в стену, победно восклицая при этом: «Бы-бых!» Больше она дочку дома одну не оставляла.

Еще был случай уже в самом конце войны. Евдокия стряпала на кухне, когда услышала резкие удары в «ту» стену. Не помня себя, она выбежала на улицу и увидела двух мальчишек, деловито кидающих снежки в фанерный щит, повешенный на гвоздь.

Вспоминая сейчас этот случай, Евдокия улыбнулась: кто же тогда больше испугался? Она или мальчишки, на которых неизвестно почему вдруг набросилась баба с искаженным от ужаса лицом.

Федя с войны не вернулся. О том, что он «геройски погиб в тяжелых боях под Сталинградом», Евдокия узнала из письма, полученного из райвоенкомата. Так, вдвоем с маленькой Люськой да еще, пожалуй, с миной, с которой волей-неволей тоже пришлось уживаться в одном доме, и мыкала свое послевоенное горе Евдокия. К злополучной стене она не прикасалась все эти годы. Запрещала и Люське это делать, не объясняя, впрочем, почему: разболтает по деревне, а это все равно добром не кончится – хоть мужики, хоть солдаты начнут ковырять, сами погибнут да и дом порушат. А так, сидит эта проклятая мина в стене и сидит, есть не просит.

Люська росла проворной, сообразительной, но долго не могла взять в толк: отчего мать так бережет стену? Потом успокоилась, отстала, наверно, решила: прихоть это материнская.

В деревне дочь жить не захотела, окончила семь классов – и в город. Поступила в торговый техникум. Евдокия загоревала, когда Люська уехала из деревни: чего уж хорошего, когда человек уходит из родных своих мест? Но училась дочь с охоткой, приезжала на каждые каникулы, письма писала. В общем, не забывала мать.

Однажды она тронула сердце Евдокии тем, что написала: «Как вы там живете, мои мама и минуша?» Евдокия долго не могла понять, кто же такая «минуша»? Вроде и имен-то таких в деревне не водится. Потом сообразила: да ведь мина же это! Вот Люська! Вот хитрунья! Значит, знала, а молчала. Не захотела, значит, матери волнение доставлять. И еще больше зауважала она дочь.

С годами Евдокия привыкла к мине, хотя, конечно, как и прежде, боялась. А однажды поймала себя на мысли, что все думы о ней – теплые и задушевные, потому что связывают они ее с ушедшей, безвозвратной молодостью, с той далекой порой, в которой жили она и Федя, были вместе…

Жить понемногу становилось легче. Люся окончила техникум, устроилась работать товароведом в универмаг. Помогать ей отпала необходимость. Да чего там помогать! Люся сама теперь стала регулярно присылать из города хоть небольшие, но все же денежки, а на праздники уж всегда – нате вам! – платочки да сарафанчики разные, баловала маму. Появился какой-никакой достаток. Все, казалось, входило в свою колею.

И тут дочка вышла замуж.

Вскоре Петр, муж ее, нагрянул к теще в гости – на природу, видишь ты, ему захотелось. Дочь-то не смогла приехать: отпуск в другом месяце. А он тут как тут. Ну, первый день туда-сюда, удочки, речка, знакомство с соседом, а на другой день пришел от соседа выпивший, и занесло его, окаянного, прямо на эту стену. Уцепился он руками за бревна и лбом в них тычется. Сразу, бедолага, протрезвел, когда Евдокия его с бранью от этой стены к противоположной отбросила. Ни слова, правда, не сказал, но наутро стал допытываться:

– Почему это вы, мама, не дали мне вчера к стеночке прислониться? У вас ведь, мама, не музей тут.

Евдокия промолчала, но интерес его взял… Зять нашел мину за считаные минуты. Зато как нашел, вбежал в дом весь бледный, глаза выпучены.

– Я, – говорит, – не собираюсь жить в заминированном помещении! Тем более в мирное время. И вам, мама, не советую.

Как ни просила его Евдокия никуда не сообщать, не помогло. Вызвал вот саперов.

Сидела теперь Терентьевна на берегу реки, и сердце ее ныло: «Сломают дом, окаянные, сломают!»

Раздавшийся взрыв на какое-то время будто парализовал ее. Евдокия несколько секунд остолбенело смотрела на воду, потом вскочила и что было мочи заспешила к дому. Ноги совсем ее не слушались, они путались в траве, скользили, спотыкались. Евдокия не почувствовала, как потеряла шлепанцы, как слетел с головы платок. Запыхавшаяся, вконец растерянная, она вбежала на обрыв…

…Дом стоял на месте. Машины не было. Там, где она останавливалась, мирно копались в земле куры, мимо них лениво брела собака. Терентьевна только теперь поняла, что взрыв был совсем в другой стороне – за полями, у леса.

Уставшая, она переступила порог и услышала в светлице стук молотка. Сидя на корточках, Петр старательно обрабатывал стамеской края широкого четырехугольного отверстия, выпиленного в стене в том месте, где раньше сидела мина.

– Посмотрите, мама, какой красивый вид из окна будет, – сказал он подошедшей Евдокии. – Из светлицы будем любоваться с вами. Вы сами-то гляньте, мама, на красоту – луга, цветы, лес! А речка-то, речка-то!

Он еще что-то возбужденно и весело говорил, работая стамеской.

Евдокия сидела позади него на стуле, положив руки на колени. По щекам ее текли слезы. Губы тряслись и шептали: «Феденька, Феденька…»

Потом она поднесла к лицу край передника и зарыдала.

Монотонный гул заполняет все вокруг. Старый шестисильный стационар – «топнога» – стучит с надрывным, но ровным напрягом. Из стоящего торчком глушителя выхлопывается дым, и набегающий сзади порывистый ветерок уносит его вперед, стелет перед лодкой. Тяжелый, набрякший от многократной просмолки карбас медленно идет вдоль берега.

Мимо проплывают огромные, всосанные в песок валуны, на которых белеют пятна чаек; громоздятся холмы, поросшие густым лиственным лесом, вылизанным и придавленным к земле холодными морскими ветрами.

Сейчас карбас огибает высокую гору, на которой стоит маяк.

Костя, плотный пятнадцатилетний парнишка, сидит на передней «банке» и, задирая голову так, что кепчонка его чудом держится на затылке, смотрит, как через равные промежутки на самой макушке маяка вспыхивает маленький бледный огонек.

– Шесть! – кричит он радостно Мишке.

А того глушит грохот мотора. Мишка примостился у самого глушителя. Морщится от выхлопного дыма и озабоченно посматривает на движок, трогает крышку цилиндра: не перегрелась ли?

– Чего-о? – затыкая уши и щурясь, горланит Мишка.

– Через шесть секунд, говорю, вспыхивает!

– А-а-а, – понимающе трясет Мишка головой, ничего, конечно, не разобрав в крике напарника, а так, чтобы не приставал со всякой чепухой.

Они едут на форель. Едут далеко. За тридцать километров от поселка, на знаменитую Усть-Яреньгу. Форель водится, конечно, и в окрестных речках, и Мишка с Костей бывали и там, но что они по сравнению со знаменитой Усть-Яреньгой, бурной таежной Усть-Яреньгой, впадающей в море, где на перекатах ловит беспомощных мальков хищная кумжа, куда из моря идет на нерест семга.

Только там, в круговерти быстрой реки, рыбак может испытать себя, сдать экзамен на право ловить форель. И Костя и Мишка раньше уже приезжали сюда с отцами, но это было давно, лет пять назад, и тогда они почти ничего не поймали, а лишь прыгали вокруг родителей, дрожа от восторга…

Вот и Банный наволок – гряда высыпанных в море огромных валунов, словно стояла когда-то на берегу высоченная гранитная башня, а потом упала далеко в море и разбилась на куски. Здесь живут тюлени и нерпы. Вот и сейчас они, завидев людей в море, нехотя сползают в воду с нагретых камней.

Мишка заводит нос карбаса в море и, старательно держа лодку подальше от камней, огибает наволок. Он знает: огромные валунищи рассыпаны и на глубине, и их острые вершины едва скрывает вода.

За Банным наволоком открылась Семужья лахта, а на берегу – старый рыбный склад с провалившейся крышей. Склад стоит в устье реки.

На море в это время отлив, и карбас, прежде чем достичь береговой кромки, застревает на каменистой отмели. Приятели отгибают голенища отцовских сапог и протаскивают лодку между камнями. Косте уже совсем не терпится. Он сопит и с подвыванием, нервно подпрыгивая, словно его тело пронизывает некий зуд, помогает Мишке выгрузить и перенести в склад вещи, поставить карбас на рейд. Потом Костя лихорадочно, путаясь и проклиная неизвестно кого, разматывает лесу, привязывает к длинному сухому удилищу и, укалываясь и злясь при этом, насаживает червяков на большой форелевый крючок.

– Ты чего это? Совсем обалдел? – наблюдая за его суетой и хохоча, спрашивает Мишка.

Но Костя уже бежит к Усть-Яреньге и, смешно скрючившись, подкрадывается из-за бревен к воде. Затем осторожно, пятясь, делает заброс в плавное течение. Мишка у склада сидит от хохота на корточках, потом падает на четвереньки и, задирая голову, сквозь смех кричит:

– Ну какая рыба на заплестке да на солнце клюнет?! Дохлая разве!

Но Костя молча грозит Мишке кулаком и делает заброс за забросом.

Мишка тоже готовит снасть и, сунув в карманы банку с червями, забросив за плечи рюкзак, идет по протоптанной многими поколениями рыбаков тропинке к старым пожням, туда, где Усть-Яреньга в тени высоких трав и кустов делает крутые буйные повороты, чередующиеся с глубокими тихими темными омутами.

За Мишкой бежит Костя.

Ах, форель! Золотая форель! Огненно-быстрая, в темных радужных пятнышках, скользкая, осторожная, сильная хищная рыба, маленький лосось. Уметь ловить ее – значит быть настоящим рыбаком. Как молния бросается она на приманку, если рыбак смог перехитрить ее, если он ее достоин.

Но когда с ней состязается новичок или небрежный рыбак, труд его напрасен.

Солнце уже уронило в небо последние лучи с верхушек самых высоких деревьев, когда Костя и Мишка оторвались от форели и пошли, почти побежали, на берег. Их рыбалка не прошла напрасно, рюкзаки были увесисты, и в спину каждого ударяли упругие хвосты еще не уснувших рыб. У старого склада они разожгли костер и сварили уху из форели, с перцем и с картошкой, прихваченной с собой из дома. И долго еще в темное небо августовской ночи вместе со струйками искр летели их громкие восторженные мальчишечьи голоса.

С раннего утра Костя и Мишка вновь были на реке и опять с дрожью в руках смотрели на поплавки, стараясь не пропустить момента, когда бегущий по бурунам поплавок резко прыгнет вниз. А поплавки прыгали все чаще и чаще, и ребятам, захваченным азартом хорошей рыбалки, совсем не хотелось возвращаться домой. Но над каждым из них, как дамоклов меч, висел неукоснительный материнский наказ: вернуться домой сегодня к вечеру. Поэтому, когда солнце стало приближаться к зениту, они обреченно поняли: пора собираться.

После долгой возни у мотора, безуспешного ковыряния в свечах, трубках, магнето, карбюраторе, проклятий в адрес «старой развалины» движок, в силу только ему ведомых процессов и тайн изношенного устройства, наконец обнадеживающе стреляет несколькими дробными тактами и вот уже сгоняет чаек с ближних валунов громким треском. Карбас уверенно и ходко движется теперь в обратном направлении. На море стоит почти полный штиль. Ветерок, дувший с утра от берега, к полудню совсем зачах и словно уснул в подогретом воздухе. Костя опять сидит на передней «банке» и, завернув края полиэтиленового мешка, в котором лежит форель, завороженно и с умилением на нее смотрит. Сколько дома теперь будет рассказов, преувеличенно похвальных оханий матерей («Вырастила кормильца!»), отчаянной зависти сверстников! Оправдала Усть-Яреньга мальчишечьи мечты.

Мишка регулировал трубку водовыбрасывателя, когда услышал сквозь гул глушителя Костин крик. Тот с выпученными глазами показывал пятерней на море, куда-то вдаль.

Мишка посмотрел туда и ничего не разглядел. «Опять с дурью какой-то лезет», – подумалось весело, но встревоженные глаза приятеля заставили его еще раз глянуть на море. То, что он увидел, вызвало озноб.

Линия моря на горизонте ломалась, над ней вырастали длинные темные прямоугольники, словно там, вдали, от иссушающего зноя играл мираж. Но то был не мираж и не зной. И Мишка и Костя – поморские мальчишки – с ужасом поняли: на них с моря идет шквалистый ветер, этот «мираж» – первый его признак. Костя, не зная, что делать, растерянно засуетившись, стал натягивать фуфайку, а Мишка часто и глубоко засопел и уставился на мотор, потом дожал рычажок газа до самого нижнего притыка, что отец разрешал делать только в исключительных случаях: быстрее изнашиваются кольца у поршня. «Топнога» загудела протяжно и надрывно, как загнанное животное, но обороты заметно прибавились, и карбас пошел ходче.

«Только бы успеть завернуть за Вороний мыс», – думал Мишка. А кругом – голубой бездыханный штиль, прозрачный воздух медленно покачивает свое ленивое прогретое тело на водной глади. Ничего еще не кричит, не сигналит о приближающемся шторме. Ничего, кроме миража и черной тучи, которая уже начинает вылезать из-за горизонта. Приятели сидят обреченно нахохлившиеся, тревожно посматривая в даль, которая темнеет на глазах.

И вот оттуда, из этого чернеющего далека, как первый вестник нападения, словно первая стрела, пущенная самой сильной рукой, море прорезала острая темно-синяя полоса ряби.

«Только бы успеть за Вороний мыс!»

Через несколько минут «стрелы» пошли уже стаями. Мишка, вдруг сообразив, круче повернул нос лодки в море: надо держать подальше от берега, здесь мелко, каменисто, на волне тут разобьет. Надо на глубину.

Боковой ветер стал налетать порывами, постепенно набирая мощь, раздувая гигантские мехи. Пошла первая зыбкая неровная волна, вся в густой темной ряби, словно крокодилья спина. Костю, бледного, вконец растерянного, стало на носовой «банке» плюхать и покачивать, он пересел прямо на днище и взялся за борта обеими руками.

У Мишки в голове колотится мысль-вопрос: «Стоит ли ему или нет приставать к берегу? Ведь еще вполне можно успеть. Но как назло здесь сплошные каменные гряды. Карбас негде спрятать, разобьет вдрызг. А до берега, чтоб лодку вытянуть, не добраться. Мелко. Нет, надо за Вороний мыс. Там глубина и бухты удобные. Скорее туда!»

Но карбас плетется черепашьим ходом, и уже подступают волны, нагулявшие на просторе силу, бьют в борт, в провалах между ними валы закрывают берег Мишке страшно, но он замечает, что Костя совсем «сдрейфил»: схватился мертвой хваткой за ручку пустого бачка из-под бензина и сидит на днище скрючившись.

«Соображает, за что держаться надо», – зло думает Мишка (пустой бачок – проверенное спасательное средство) и криком и знаками подзывает Костю к себе. Тот кое-как подползает, смотрит остолбенело.

– Приготовь черпак лучше, балбес, готовься воду выкачивать! – кричит Мишка, срываясь на визг.

И Костя послушно шарит и под брезентом находит черпак. Но, взяв его как-то рассеянно, машинально, из второй руки не выпускает бачка.

«Совсем скис», – думает, глядя на него, Мишка, но ему сейчас не до Кости. Началось то, чего Мишка боялся больше всего: пошли валы с барашками. Барашки – это гибель для лодки, если подставишь под них борт. Они не качают, они захлестывают. И Мишка – весь внимание. Как только сбоку вдали появляется белый гребень, он резко тянет руль назад, и карбас встречает коварную волну носом. На эти галсы уходит время, и карбас вроде и не движется вперед, а только крутится. Когда лодку подбрасывает, вдали уже виден маяк: там Вороний мыс. Значит, все же движется.

Еще Мишку страшит мотор. Как молитву он шепчет: «Ну давай, развалюшечка, потяни еще чуток!» Мишка знает, что движок сразу заглохнет, если на магнето попадет вода. А брызги все летят в лодку от барашков, и магнето, кажется, торчит и выступает из мотора прямо под брызги…

Мишка пытается закрыть мотор собой, но тогда он не успевает следить за волнами. Один раз плеснуло очень сильно, и его окатило всего: гребень возник перед самым бортом, но «топнога» чудом не заглохла, только зашипела.

«Заглохнет – пропали!» – понимает Мишка. В такой шторм в открытом море не спастись. Сейчас очень бы помог Костя, но он сидит оцепенелый, бледный, ничего, видно, не соображает. И Мишка один, с огромным трудом, неимоверно ругаясь, балансируя и постоянно дергая руль туда-сюда, напяливает-таки край брезента на мотор.

Так проходит, наверно, много времени, но Мишка ничего не замечает, кроме волн и барашков, которые надо встречать носом карбаса.

Но вот по курсу уже видны гряды белых россыпей волн. Это Вороний мыс. Его надо обходить стороной, потому что напрямик через эти белые волны не прорваться, и Мишка идет на ветер…

Когда казалось, что главные трудности остались позади, когда обошли уже Вороний, откуда-то сзади, из-за кормы, внезапно выдернулась «ладонь» гребня и шлепнула по мотору всей «пятерней». Мотор заглох, и стало до ужаса тихо.

Мишка, не раздумывая, что надо делать, и перемахнув через движок, бросился к веслам. Отбросив отяжелевшего Костю от сиденья, чтоб не мешал, он быстро вставил весла в уключины и стал разворачивать нос опять на ветер. Но карбас почти не двигался. Сил у Мишки явно не хватало. На его глазах властно и как-то хладнокровно подошла огромная волна с барашком наверху, безжалостно перелезла через борт и залила все, что лежало на дне. Карбас сразу огруз и совсем перестал подчиняться.

«Все, следующая волна будет последней», – мелькнуло у него в голове, и он что было силы тряхнул Костю за плечи:

– Помогай! Потонем!

Тот не сопротивлялся и равнодушно сидел прямо в воде. Мишка развернул его за волосы и влепил такую затрещину, что Костя откинулся набок и сразу же проснулся:

– Ты чего, сдурел?

– Хватай весло! Сдохнем!

Скрипя уключинами, корчась и охая от усилий, они все же под самый очередной гребень развернули карбас против ветра и держали так долго, пока ветер и волны гнали их к берегу. Метрах в семидесяти от него, там, где начинаются россыпи, их подхватил огромный вал и, держа на своем высоченном, кипящем хребте, добросил почти до самого берега. Потом, подождав короткой передышки между волнами, они кое-как развернули лодку носом к берегу и наконец уткнулись в прибрежные камни. Но пока выскакивали, выбрасывали принадлежности для вытаскивания лодки на сушу, ее все же сместило немного назад, и накатная волна залила карбас до бортов. Он осел на морское дно и крепко за него зацепился всем своим тяжелым корпусом.

Теперь начиналась работа, требующая затраты еще больших сил. Необходимо было поднять перегруженный мокрой поклажей и забортной водой карбас из морского плена на берег. Мишка понял, что с этой задачей им не справиться, если хоть маленько не передохнуть. Лодку все равно уже не унесет, она стоит вся в воде, и прибойный ветер и волна прижимают ее к берегу. Приказал Косте:

– Садись, перекурим.

Сам сел прямо на мокрый скользкий валун. Костя тоже. Какое-то время они, уставшие, поникшие, молча глядели, как разбитые в каменьях волны переваливаются через верх старого карбаса, гуляют над ним, не замечая никаких преград, а потом тяжело плюхаются о камни, сгрудившиеся на берегу, шипят, словно погибающие змеи, и теряют свою недюжинную силу. Видеть свой карбас погруженным в морскую воду мальчишкам еще не приходилось: на любого помора такое зрелище нагоняло жуть. Что-то с этой жутью надо было делать, как-то ее прекратить. И Мишка с Костей, посидев на каменьях, решительно поднялись. Нельзя же долго глядеть на гибель.

За считаные минуты они заострили топором и вколотили в берег прочную короткую слегу, уперев ее в лежащее поперек тяжелое, всосанное в мокрый песок бревно. Изготовили воротной кол, надели на слегу бадейку – полую чурку, и вот уже Мишка бежит к карбасу, на ходу разматывая веревку – шейму, и кричит:

– Готовь кол воротить!

Костя вправляет кол в петлю и сначала бегом, потом медленно, с напрягом, начинает ходить вокруг бадейки. Веревка натягивается, сбрасывая налипшие водоросли. Костя наклоняется вперед, упирается скользящими по сырости сапогами в камни и бревна и что есть моченьки толкает грудью и руками упругий воротной кол. Карбас, уже всосанный в песок, не хочет никак шевелиться и поначалу почти не двигается.

Но вот упрямая сила все же чуточку, на несколько сантиметров, двигает его вперед. Карбас, вылезая из глубины, вздымает сначала один борт, потом другой. А Мишка в это время рыщет в поисках катков. Нашел один, подбежал, сунул в воду под киль. Карбас подмял его под себя, и, пока полз по нему, Мишка принес второй каток…

Когда над волнами, над водой оголились оба борта, когда нос лодки вылез на берег, мальчишки с двух ее сторон поставили подпорки из валяющихся на берегу обрезков бревнышек, отчего карбас перестал переваливаться с боку на бок, и черпаком попеременно выкачали забортную воду…

Ветер все не унимается, свищет и лютует на просторе. Волны, раскрывая белые пасти, набрасываются на прибрежные камни, словно норовят их сожрать.

Мишка и Костя, понурые, сидят на бревне рядом с вытащенным на берег карбасом. Продрогшие, они страшно довольны, что карбас и мотор остались целы, что отец и мать не очень сильно будут ругаться.

Над ними на высоченной горе через равные промежутки – через шесть секунд – вспыхивает маяк. Море, вылизывая гальку, выбрасывает на берег золотистых, в пятнышках, рыбок – пойманную ими форель.

В самом центре города Архангельска горит Вечный огонь. В короткие белесые северные ночи пламя его, бледное и желтое, тускловато помаргивает средь серого гранита и совсем почти не освещает прозрачную ширь середки северного лета. Разве можно осветить маленьким огнем бесконечную светлость белых ночей? В эту пору Вечный огонь заметен лишь вблизи. Зато зимней холодной черной ночью огонь раздувается прилетающим с полуночных краев северным холодным ветерком – сиверко, который шквальной своей рванью расплескивает пламя в разные стороны. И отблески огня прыгают по площади, залетают в окна окружающих домов, улетают далеко в небо и красят в розовый цвет падающие на город снежинки. Рядом с Вечным огнем стоит странный памятник. Вряд ли кто-нибудь из российских граждан видел что-нибудь подобное в других городах мира.

Это памятник гренландскому тюленю. Он словно бы только что вышел из Северной Двины, которая течет за его спиной, прополз, опираясь на ласты, через пляжный песок и вскарабкался на высокий камень-постамент. Громадный, бронзовый, он поднял высоко голову и глядит с обелиска на город, на людей. Глядит внимательно, пронзительно и придирчиво. Он словно всматривается в лица горожан, в их сердца и задает очень важный для них и для себя вопрос: правильно ли он поступил, отдав за живущих в этом городе людей столь невозвратимо много? Взгляд его и тревожный и требовательный, ведь он отдал за этот город свою жизнь.

Ему хотелось бы, чтобы это было совершенно ненапрасно, чтобы люди оценили его жертву и помнили о нем.

Многие, особенно приезжие, удивляются совсем ненужной с их точки зрения сентиментальности жителей Архангельска.

– Причем тут тюлень? Не лучше ли было поставить памятник собаке или, например, кошке, или какому-нибудь там оленю. Они, эти животные, намного полезнее для человека, чем это ластоногое существо.

Я сам слышал такие разговоры.

Давайте простим их. Люди просто не знают предмета, о котором судят. Они не ведают сути событий, происходивших, впрочем, совсем не в такие уж давние времена…

Девочка Аня Матвеева приехала в заполярный город Мурманск. Приехала она на поезде, конечно же, не одна: кто бы отпустил ее, подростка, в дальнюю дорогу без надежного сопровождения? Время военное, лихое, в разоренной беспощадной войной стране всякое случалось на дорогах. Бывало, что и взрослые люди пропадали ни за понюх табаку, попав ненароком в какую-нибудь случайную дорожную заваруху. А тут деревенская девчонка, нигде еще не бывавшая сиротинка – безотцовщина. Ее облапошить – любому жигану в радость, раз плюнуть.

Стоял март 1945 года. Война шла уже к завершенью. Смертельный ее вихрь, покружив над российским северо-западом, разметав деревни, спалив лес, унесся на Запад и крушил теперь города Польши и Германии, коверкал людские судьбы и везде оставлял после себя только выжженную землю и незаживающие язвы неизбывного человеческого горя.

В почти совсем разрушенный и малолюдный Мурманск Аня приехала через притихшую и обугленную Карелию. Весь этот город, раскиданный по черным, опаленным пожарами сопкам, всего полгода назад сотрясали взрывы снарядов и бомб, и теперь он был похож на погашенный гигантский костер с еще теплыми, раскиданными по земле головешками – недогоревшими остатками бывших человеческих жилищ. Ане показалось, что прямо через город проехал тяжелый гигантский, размером до небесной выси, сокрушительный каток лютой войны. Проехал и раздавил все, что жило в нем раньше.

На улицах, посыпанных углями и пеплом, почти не было людей. Только кое-где сновали, подгоняемые резкими командами охранников, безликие худые фигуры, одетые в серые лохмотья, – немецкие пленные. Разрушив город, они теперь его восстанавливали. Но мурманский морской порт работал. Он снабжал возрождающийся город, корабли и воинские части всем необходимым, через него переправлялись в глубину России товары по ленд-лизу, отсюда уходили на рыбный и зверобойный промысел суда морского пароходства.

Аня приехала с бригадой зверобоев. Ей самой, ее маме и их родне – дедушке Илье – стоило больших хлопот, чтобы она попала в эту бригаду. Входило в нее всего-то пятнадцать человек, а желающих участвовать в зверобойном промысле от деревни набралось человек двадцать пять. На колхозном собрании долго судили-рядили, привередливо обсуждали каждую кандидатуру Это потому, что зверобои испокон веку хорошо зарабатывают, а всякая семья хочет, чтобы и в их дом пришла копеечка.

– Почему эт Аньку зуйком посылать? – допытывались односельчане. – Лучше парня какого. У ей силенок не хватит шкуры по льду таскать да туши. Парня надо!

Аня с мамой сидели среди односельчан, волновались. Мать рвалась выступить и сказать хоть пару слов, да понимала: бесполезное это занятие. И слушать не станут: знамо дело – мамка за дочку хлопочет. Хуже только будет. Но сказал веское слово дед Илья, уважаемый в деревне человек.

– Я вам так скажу, селяне, эта девка мужика хорошего стоит. Я в прошлом годе сиживал с ей на Никольской тоне, дак знаю. И на веслах гребет в погодушку, и кашеварит не хуже наших женочек. Труженица она, надо брать ее.

Сопротивлялись некоторые. Выступала Калинична, самая напористая деревенская крикунья:

– Ты, Илья, хоть и рыбак самолучший, а не прав ты! Родню свою ташшишь. А другим ведь тоже надо рублик да другой заработать.

Дед Илья был родным дядей Аниной матери – братом ее отца, и крыть ему было нечем. Так бы, наверно, и заклевали девочку, и не поехала бы она на зверобойку, но слово взял председатель колхоза Майзеров. А его мнени – чего уж там – самое авторитетное.

– Тут надо по-хорошему, по-человечески подойти. Все же знаем, что у Анны нашей Матвеевой год назад похоронка на отца пришла, и она, девочка эта, младших братишек своих вытягивает. Как взрослая женщина, работает в колхозе все лето, все каникулы. Мать у нее с туберкулезом – это всем известно, а Анна всего-то в седьмом классе, вы же знаете. Надо бы помочь семье этой. – Председатель, сидя в президиуме, опустил голову, спрятал покрасневшие глаза, помолчал. Потом рывком голову поднял и уже с улыбкой сказал притихшему залу: – А кроме того, надо бы поддержать будущего нашего зоотехника. Матвеева Анна летом будет поступать в сельхозтехникум по нашей путевке, а потом, значит, к нам и вернется, в наш колхоз.

Все дружно захлопали, и Аню включили в бригаду, которая отправлялась на промысел гренландского тюленя в район Зимнего берега Белого моря.

В мурманском порту бригада погрузилась на транспортное судно «Лена». Этот гигантский трофейный корабль на период тюленьей охоты специально переоборудовался для перевозки промысловиков, тюленьего сала, мяса и шкур. Один из трюмов предназначался для жизни в нем людей. Там стояли застеленные койки, тумбочки, столы. Питание в большой кают-компании организовывалось по очереди, по-бригадно.

Ане на судне понравилось все. После деревенской обыденности, где на море плавают всего лишь карбасы и все давно уже кажется однообразным, здесь была другая жизнь.

На палубе работали матросы. Они перематывали и перекладывали канаты, приводили в порядок корабельный такелаж, шаркали по доскам длинными березовыми «голиками», смазывали мазутом черные стальные лебедочные тросы. Аня смотрела и думала: «Наверно, лебедкам предстоит большая работа, вот они о них и заботятся».

Она стояла на палубе, прислонившись к борту. Ей было холодно, потому что корабль шел по морю, а на море всегда ветры. Голова ее была укутана в старый шерстяной, но, в общем, теплый платок, тельце прикрывал поношенный мамин свитер и видавшая виды мамина же фуфайка. Холодный восточный ветер продувал насквозь всю эту одежду, но Ане совсем не хотелось спускаться в трюм. Ей нравилось разглядывать летящих за кораблем чаек и далекий берег, тянущийся бесконечной неровной полосой за правым бортом. На нем, словно тупые зубья огромного чудища, высились полярные сопки, выкрашенные в белый и коричневый цвета.

Между темным берегом и серо-синим морем постоянной белой полосой пролегал прибрежный лед. От него в море отплывали отколовшиеся льдины. Словно белые пароходики, отправившиеся искать приходящую из-за синя моря Красную весну. На некоторых таких «пароходиках» посиживали вальяжные «пассажиры» – тюлени. Они плыли на льдинах и грели свои толстые бока на солнышке. Они уплывали из надоевшего холода навстречу весне… Ане совсем не хотелось в трюм.

– Эй, пассажирка, ты чего тут зябнешь? – Аню кто-то окликнул. – Вот помрешь, тогда будешь знать.

На трапе, ведущем к капитанскому мостику, стоял и улыбался молоденький морячок. Фуражка – набекрень, козырек закрывает правый глаз.

Аня сразу решила, что так могут носить фуражки только хулиганы, хвастуны и, вообще, несерьезные, а может быть, и нахальные люди. И она ответила так, как и должна была ответить скромная деревенская девушка, «отличница» и комсомолка:

– А вам-то какое до меня дело? Хочу и стою.

Морячок, видно, не знал, что и сказать. Он маленько опешил: только выскочил из каюты – и сразу замерз, а тут стоит какая-то ненормальная, видно, что продрогла вся, да еще и хамит.

– Да ты же в самом деле заболеешь. А у тебя работа впереди. Не на курорт ведь отправилась.

Аня понимала, что он прав, что давно пора идти в тепло, но не могла же она вот так, сразу, по команде этого хвастунишки, взять и куда-то бежать. Она только фыркнула и отвернулась, стала смотреть на небо и на чаек.

– Ладно, – примирительно произнес морячок, – вижу я, что ты решила закончить свою молодую жизнь самоубийством. Но я лично не считаю, что это правильно. Комсомольцы должны умирать ради чего-то, например за Родину. А просто так нельзя. Комсомольский устав это не разрешает.

Аня еще раз фыркнула и спросила:

– Откуда вы знаете, что я комсомолка?

– Да по тебе сразу видно. Ты же не нормальная. Комсомольцы все такие.

– И вы тоже такой?

– И я такой же.

Он попереминался, поежился и вдруг заявил:

– Я знаешь чего решил?

Аня промолчала. Она не могла и не хотела долго разговаривать с посторонним незнакомым человеком: какая в конце концов разница, чего он там решил?

– Я буду стоять здесь, пока ты не уйдешь с палубы в тепло. Умру вместе с тобой.

И он втянул голову в куртку, как будто ему стало ужасно холодно, и что он в самом деле приготовился к самому худшему. В глазах его возникла решимость. Аня понимала: шуточная, конечно.

Потом он сказал:

– Мне как-то неудобно стоять рядом с тобой одетым, когда ты мерзнешь. Хочешь, я отдам тебе свою куртку. Она теплая.

Быстрым и уверенным движением он сбросил с себя форменную куртку и набросил на Анины плечи.

– Так будет лучше, – сказал он.

Аня не знала, что и сказать, не знала, как реагировать. Все это было впервые… Но парень явно не был бесстыжим нахалом.

– А вообще, – сказал он, – давай знакомиться. Меня зовут Михаил Плотников, я четвертый помощник капитана, штурман.

– Чего-то я сомневаюсь, – сказала Аня. – Такие молодые штурманы разве бывают?

– Ну зачем мне врать? – стал серьезно возражать Михаил. – Семь классов – это четырнадцать лет, затем мореходка три года, штурманский факультет – это семнадцать. Я год как работаю четвертым штурманом, и мне сейчас восемнадцать. Все реально.

В Ане шевельнулось какое-то чувство, похожее на уважение, к этому живому веснушчатому парню в лихой фуражке.

– А меня зовут Анна, Аня Матвеева. Я учусь в седьмом классе.

– Наверно, «отличница»?

– Есть такое дело, но я этим не горжусь, просто так получается.

– А как же, дорогая моя, тебя отпустили на зверобойку? Уроки же идут. Ты что, отпетая прогульщица?

– Ничего, я наверстаю. Меня директор отпустила. Просто у меня в семье очень трудно сейчас. Мама болеет, работать не может.

– А отец на фронте?

– Мой папа погиб год назад на Карельском фронте.

Плотников покачал головой, помолчал.

Он спустился по ступенькам на палубу, решительно взял Аню за руку и повел по лестнице вверх.

Она не понимала, куда и зачем ее ведут, сопротивлялась.

– Слушай, ты, комсомолка! Голоднющая вся, замерзла совсем и еще упирается. Давай, двигай! Мы тебя хоть отогреем немного.

Он привел ее в командную рубку, где находились капитан и его старший помощник. Там Аню накормили американской тушенкой и напоили чаем с печеньем. Тушенку Аня никогда в жизни не ела, и она показалась ей невероятно вкусной. Потом ей дали корабельный бинокль, и она долго разглядывала море, расстелившееся по бескрайним просторам вокруг корабля, небо и облака, летящих над водой чаек, белые льдины на темно-синей и свинцово-серой воде, далекий берег… Близость дальних предметов потрясла Аню, и она все глядела и глядела в прохладные окуляры. А четвертый штурман Плотников стоял рядом и подсказывал, как надо пользоваться оптическим прибором под названием «бинокль».

А потом, когда прошли опасное ледяное поле, капитан отдал штурвал старшему помощнику и долго беседовал с Аней о деревне, о колхозе, о поморской жизни. У него самого осталась дочка в Архангельске, он ее редко видел, потому что все время был в море, и, видно, сильно по ней скучал.

Плотников явно не хотел уходить из рубки, и капитан его прогнал. У четвертого помощника было много обязанностей в корабельном хозяйстве. Аня, разморенная едой, теплом, добрым разговором с капитаном, уставшая от дороги и впечатлений сегодняшнего дня, уснула прямо в кресле.

Капитан отнес ее на руках на топчан, стоящий в углу капитанской рубки, и накрыл своей шинелью.

Ранним утром следующего дня транспортное судно «Лена», ведомое ледоколом «Капитан Мелехов», преодолело горло Белого моря и вошло в морскую акваторию. Лежал недолгий путь к лежкам гренландского тюленя, испокон веку расположенных в одних и тех же местах – напротив Зимнего берега Белого моря. Этот коренной полярный житель – гренландский тюлень – извечно живет в холодных водах северных морей и Ледовитого океана. Из-за лютых штормов, разбивающих любые льды, там невозможно выращивать детенышей – их убьет океан. Поэтому Белое море, более спокойное и мелкое, загороженное со всех сторон сушей, гренландские тюлени рассматривают в качестве родильного дома для своих детенышей и собираются здесь каждую весну, чтобы продолжить свой тюлений род.

Кроме того, в Белом море очень долго не тают ледяные поля. На их кромках, около самой воды, самкам удобно рожать тюленят и нянчить их первое время. Потом тюленята очень быстро растут и становятся самостоятельными. Рядом с самками много взрослых самцов.

Они почему-то воюют друг с другом и постоянно дерутся. Так создаются лежки – места скопления тюленей. Здесь всегда стоит рев дерущихся бойцов.

Судно «Лена» пришвартовалось прямо к ледяной кромке, к краю огромного ледяного поля, упирающегося дальним своим концом прямо в Зимний берег. Примерно в километре от места швартовки вдоль края льда чернела толстая полоса тюленьей лежки.

Все шесть бригад зверобоев, представителей колхозов всех беломорских берегов, каждая по двенадцать – пятнадцать человек, сошли на лед.

Бригадир коллектива от колхоза «Промысловик» Петр Зосимов по-военному построил своих колхозников, разделил на группы и всех проинструктировал. Сержант в отставке, на войне он был тяжело ранен осколками вражеской мины в лицо и в легкое и поэтому говорил плохо, с трудом выговаривал слова, задыхался. К такой его манере все привыкли еще в деревне, и поэтому его речь была для всех понятна.

– Задачи у нас простые, – сказал он, – добыть и сдать на транспортное судно как можно больше морского зверя. От этого зависит общий заработок. Устраиваем соревнование: стрелок, занявший первое место, сверх зарплаты получает премию, равную заработку. Кто окажется на последнем месте, тот в следующий сезон на зверобойку не поедет. Всем понятно?

– Поня-ятно, – заголосили зверобои.

– Имейте также в виду, что среди колхозных бригад организовано социалистическое соревнование. Лучшие бригады будут отмечены грамотами профсоюза области. Это большая честь для нашего колхоза и для нас с вами. Надо бы побороться, товарищи за эту высокую награду. Согласны, товарищи?

– Со-о-гласны! – прогудела бригада, и все пошли по своим местам.

Речь бригадира, короткая и понятная, всем понравилась. Работа началась.

Стрелки от колхозных бригад заняли выделенные им сектора и пошли вперед, к тюленьей лежке. Все они были вооружены трехлинейными винтовками системы Мосина калибра 7,62 мм и тяжелыми дубинами. Приблизившись к лежбищу метров на двести, они сбавили ход, стали ступать медленно, а затем пошли вовсе внаклонку, крадучись. Шли так, пока наблюдавшие за ними самцы не стали один за другим скользить по снегу и нырять со льда в море. До стаи оставалось 50–60 метров. Стрелки все как один попадали на лед, подползли к ближайшим ледяным ропакам и, положив на ледяные выступы свои винтовки, открыли по тюленям бешеную стрельбу.

Стреляли не по головам, а по силуэтам. Так надежнее: легче прицеливаться, а разрывная пуля, выпущенная из мосинской трехлинейки, обладает страшной начальной скоростью: попав даже просто в корпус, не оставляет никакому живому существу шансов на выживание.

Отстреляв по двадцать патронов (по четыре обоймы), стрелки поднялись, подхватили винтовки и дубины и побежали к тюленьему стаду. Основная часть близлежащих тюленей была неподвижна. Звери лежали, уткнув морды в окровавленный снег, некоторые валялись на боку, безвольно опустив на живот ласты и откинув назад голову.

Часть билась в предсмертных судорогах, и стрелки к ним не подходили: зачем тратить патроны и силы, если зверь сам скоро подохнет.

Но многие тюлени с окровавленными боками, раненные, но еще живые, кидались с разъяренными пастями, полными острых клыкастых зубов, на людей, и стрелки или убивали их в упор из винтовок, или глушили дубинами.

Забой гренландских тюленей – дело очень кровавое. Стрелки шаг за шагом продвигались вперед среди мертвых тюленьих туш, не оставляя за собой ничего живого. Под ноги им часто попадались тюленьи детеныши – бельки, доверчивые, любознательные существа в белоснежных шкурках, с черными бусинками глаз. Но на этой зверобойной кампании плана по их добыче и сдаче не было, и стрелки не обращали на них внимания, а уж совсем докучливых просто отпинывали в стороны.

Но лежка гренландского тюленя и широкая и длинная. Она протянулась вдоль морской кромки на километры. И вот группа других стрелков, «отработавших» свою территорию, обходит справа и идет вперед к еще не отстрелянному зверю. И там начинается новая бойня.

И повсюду посреди ослепительно-белого снега в красных от крови полыньях лежат туши убитых и раненых тюленей, и растекаются от них кровавые ручеики, раскрашивая снежную белизну в ярко-алый цвет. И повсюду ходят люди с дубинами и винтовками, и над всем ледяным пространством далеко вширь и высоко в небо разносится предсмертный рев убиваемых людьми животных.

Сразу за стрелками идут и принимаются за свою работу обелевщики, свежеватели тюленьих туш. Каждый подходит к убитому зверю и своим острым ножичком разделяет его на две части – на шкуру с приросшим к ней толстым слоем жира и на мясо. И уж потом в работу включаются волочильщики. Их задача – подтащить мясо и шкуры к месту погрузки на транспортное судно. Те и другие ходят по красной жиже – по насыщенному кровью снегу.

Аня еще в деревне была назначена волочилыцицей. Ей, как и другим, выдали стальные крючья. Здесь в обиходе их называли гаками. Вообще Аня скоро убедилась, что в зверобойном деле много специальных терминов, странных, словно иноземных, слов. Здесь тюленьи ласты называют катарами, ледяные торосы именуют ропаками, а стальной трос – это финш. Здесь тюленью тушу называют рауком, ошкуривание тюленя – обелевкой, а роды самки тюленя – это вам совсем и не роды, а говорят: утельга ощенилась. Аня недоумевала: «Тюленята – это же не щенки. Почему тогда “ощенилась”»?

Она уже стояла на льду вместе с другими волочильщиками, крутила в руках свой тяжелый гак, примерялась, как станет подцеплять им шкуры убитых тюленей, как будет тащить их по льду. А как же, везде требуется сноровка.

Ее окликнула ледокольная повариха Варвара, с которой они познакомились еще в Мурманске. Оказалось, что та давно работает на судне, знает многих поморских рыбаков и зверобоев. Знала она и отца Анны: тот не однажды бывал на тюленьем промысле до войны. Искренне опечалилась, когда узнала, что хороший человек погиб.

– Анечка, погоди маленько, я тебе сказать хочу. – И побежала по трапу к ней.

Подошла без накидки, без телогрейки, в одной кофтенке, – мороз ей не мороз. Голова в тоненьком платочке. Отвела за локоток в сторонку.

– Предупредить хочу тебя, девка. Сейчас ты много кровушки увидишь. Сможешь или нет выдержать такое? Дело-то страшенно. Быват, что, которы и не выдерживают, назад убегают. Девки-то молоды – особенно. Сидят потом в уголке, глаза прячут.

И она, наклонившись вперед, выгнула голову, вытаращила глаза, рассматривая Анино лицо.

Аня съежилась: она уже слыхала и в деревне и на судне о том, что картина будет тяжелая. Но куда ей было деваться?

Какими глазами придется ей смотреть на голодную семью, если она не привезет хоть немного деньжат? Она приехала на заработки, а деньги – это она хорошо знала с измальства – никто в карманы просто так не накладывает. Их все тяжким трудом зарабатывают.

– Я постараюсь, – сказала она просто и посмотрела поварихе в глаза. – Мне надо денег домой привезти, у меня семья дома голодает. Куда мне теперь бежать отсюда?

Она пошмыгала носом и как будто даже приободрилась.

– Я, тетя Варя, видала, как овцу соседи резали. Не умерла же со страху, и сейчас, наверно, тоже не помру.

– Сравнила, овцу-у! – едко передразнила ее повариха. – Тут не одна овца, там страхи Божии что учиняется: по кровушке вышагивать будешь, дева. Видала я ето дело ко-егодни… Форменны страхи Божии. – Она совсем скукожилась от холода, тяжело подпрыгнула пару раз на скрипучем снегу, заторопилась обратно в корабельное тепло. – Ладно, девка, прозябла я чево-то, пойду-ко я. – Варвара резко развернулась, шагнула к ледокольному трапу, остановилась, повернулась опять к ней со скрещенными на груди руками, озябшая, со сморщенным лицом. – Жалко мне тебя, Анька. Вот ведь как тебе приходится, сиротинке. Держись уж как-нибудь Христа ради.

Скрюченная, вдруг сгорбившаяся то ли от холода, то ли от жалости, она шла по трапу наверх. Что-то вытирала ладонью на своем лице.

Увиденное потрясло ее. И она подумала: это белое поле в огромных кривых пятнах красного цвета, лужи крови с тушами тюленей, кучи из мяса, тюленьих внутренностей и лежащие повсеместно желтые пласты снятых шкур, еще дымящихся, будут приходить к ней во сне теперь постоянно, всю жизнь. И хмурые деловые лица мужиков, несущих в руках окровавленные ножики, переходящих от туши к туше…

Аня отвернулась от этой чудовищной картины, подошла к ближайшему ледяному ропаку и тяжело на него села, наклонилась.

Ее рвало на лед, она никак не могла откашляться.

Подошел бригадир Зосимов, сел рядом, обнял за плечи.

– Некогда нам с тобой рассиживать, Анна, надо план выполнять. Нельзя колхоз подводить.

И заторопился куда-то, ушел.

Анна Матвеева встала и пошла работать. У нее не было возможности опустить руки и уйти куда-нибудь от этого страшного места. Дома ее ждала семья, находящаяся в беде.

Любая поморская девочка, привыкшая к тяготам быта, к суровым условиям жизни на Севере, быстро ко всему приноравливается. На Аню обрушилось так много работы, что ей некогда было лить девичьи слезки.

Поначалу она боялась оглядываться по сторонам, страшилась наступить ногой на что-нибудь мягкое и скользкое, но жизнь заставила быстро привыкнуть к новой обстановке. Надо было выполнять план!

Работа у Ани Матвеевой была несложная, но тяжелая. Главная хитрость заключалась в том, чтобы среди ропаков и снующих туда-сюда людей выследить, не потерять обелевщика: рядом с ним – шкуры и туши, которые надо было подтащить к общим кучам всей бригады, к кромке льда, где стояло судно. Народу много, а искать своего постоянно перемещающегося обелевщика некогда: надо было поторапливаться. Выход нашел бригадир Зосимов. Раздобыли где-то красную материю и нитками закрепили красные полосы на шапках обелевщиков своей бригады. Теперь их было видно издалека, теперь зосимовская бригада напоминала боевой партизанский отряд.

Аня приноровилась работать с обелевщиком Леонидом Петровым. Молодой этот ухватистый парень был чем-то вроде автомата. Он со своим шкерочным ножичком подбегал к только что подстреленному тюленю и полосовал его за несколько минут. И как будто не мерзли у него руки и не брала его усталость. А лицо Леонида горело под стать красной повязке на шапке – такое же алое. От мороза, от азарта работы и просто от здоровья.

– Аню-ютка! – кричал он всякий раз радостно, когда очередная ноша была готова, и махал обеими руками, и ножик в его правой руке сверкал на солнышке так же радостно.

Видно было, что Аня Матвеева ему нравилась, и она это понимала. Просто понимала – и все.

В своей непростой жизни ей было некогда думать о чем-то постороннем, кроме учебы, младших братьев и матери, которые нуждались в ее помощи.

Кроме того, Леонид был уже женат. Совсем недавно он сыграл свадьбу с хорошей деревенской девушкой, Зиной Худяковой. Просто ветер у него в голове, у Леонида, не нагулялся он, вот и все.

Но сейчас была зверобойка, и обелевщик Петров радовался встречам с Аней Матвеевой и учил ее правильно таскать по льду рауков – тюленьи туши и тюленьи шкуры.

– Анечка, крюк надо цеплять сюда. Так волосы на шкуре будут лучше скользить по льду, и тебе будет легче ее волочь. Понятно?

– Понятно, понятно, – улыбалась Аня в ответ.

Иногда он распрямлял молодое свое гибкое тело, весело глядел ей в лицо и, видимо, понарошку сокрушенно выговаривал:

– Вот дурак я, дурак! Рано женился, дурак. Надо было мне тебя маленько подождать.

И неясно было, шутит Леонид или нет.

Аня смеялась в ответ и старалась поскорее уйти подальше от этих шуточек.

На другой же день зверобойки на свидание с Аней с «Лены» удрал четвертый помощник Плотников.

Он обрадовался встрече с ней, подарил свои теплые рукавицы, обшитые с внешней стороны брезентом.

– Это тебе от меня на долгую память. Носи на здоровье, – сказал, – чтобы больше не замерзала. – Лицо его в крупных веснушках было слегка обожжено весенним солнышком и сильно разрумянилось.

Аня ему тоже почему-то обрадовалась. И сама не понимала, почему.

Она до сих пор старалась не обращать внимания на мальчишек и на взрослых ребят тоже. Все они казались ей придурками, с которыми и разговаривать-то не о чем. А тут обрадовалась.

– Можно я тебе помогу маленько? – спросил он, сверкая восторженными глазами и поправляя рукава какой-то задрипанной куртки, явно не со своего плеча. Аня хотела было поинтересоваться, откуда такая странная одежда, но Михаил вопрос опередил:

– Это я для маскировки надел, чтобы меня капитан не нашел.

– Можно, конечно, можно, – отвечала Аня, пряча глаза и слегка отворачиваясь. Она хотела скрыть от Миши Плотникова свою радостную улыбку и свое смущение, такие новые для нее…

Потом они вдвоем таскали по льду шкуры, держась за один крюк. И Миша Плотников о чем-то веселом болтал… А Аня ему поддакивала. Уже открыто улыбалась, а иногда даже смеялась. Им хорошо работалось вдвоем. Аня в тот день выполнила полторы рабочих нормы.

Капитан судна тем временем потерял своего четвертого помощника, но быстро нашел, догадавшись, где он может быть. Капитан взял медный свой мегафон и гаркнул в него в адрес Плотникова такие нужные слова, что того как ветром сдуло из зосимовской бригады.

Все же, убегая, он попросил Аню выйти вечером на палубу.

И она вышла. И они опять пили с ним чай в кают-компании. И опять долго проболтали.

А когда прощались и стояли на палубе, Аня вдыхала всей грудью морозный морской воздух, вглядывалась в темное пространство ледяного поля и невольно думала о том, что в этой холодной темени на снегу ползают беззащитные, одинокие тюленьи детеныши – бельки, плачут, как маленькие щенята, и разыскивают своих матерей. И не могут найти, потому что их отняли у них люди.

Такие мысли будоражили теперь и терзали ее сердце, и она, как и эти маленькие тюленята, чувствовала себя беззащитной перед своими думами, ведь все это было правдой. Но ей некуда было бежать от этого ледяного поля со множеством убитых тюленей и от своих мыслей тоже.

Однако человек – существо безграничное в своем мировосприятии и в своих чувствах. Теперь, когда Аня видела четвертого помощника Плотникова, когда разговаривала с ним, в душе ее, в самом дальнем ее уголочке, вдруг оживал и начинал шевелиться теплый комочек, который стал ее постоянно согревать.

И она стала думать о нем и заботиться, чтобы он не остыл, а чтобы жил в ней, в Ане, всегда жил.

Трагедия самки гренландского тюленя – утельги заключается в том, что она ни в коем случае не может бросить своего детеныша. Даже когда ей самой грозит смертельная опасность. Если на ее маленькое дите посягает посторонний тюлень – неважно, самка это или самец, она с лютым ревом бросается на обидчика и терзает его острыми зубами, пока тот не сдастся, не отступит.

Когда к детенышу или к ней самой подходит человек, утельга до последней минуты будет защищать себя и свое чадо, но не отступит, не убежит к спасительной морской кромке. Самка гренландского тюленя – раба и жертва материнского инстинкта, который люди называют материнской любовью. В этом и заключается промысел морского зверя на тюленьих лежках. В то время, как самец при первых выстрелах промысловиков, при первой же опасности, бросает своих самок и детенышей и убегает со льда в море, утельга не может покинуть своего ребенка. Она остается с ним рядом до конца, и поэтому она – легкая добыча.

Вот она, простая и неминучая правда, – среди убитых на зверобойных промыслах гренландских тюленей практически нет самцов. Это все утельги.

Мясо и сало ее спасли в военное время от голодной смерти города Архангельск, Северодвинск и, во многом, блокадный Ленинград. Тот памятник в центре Архангельска стоит не зря.

Это памятник утельге.

Это памятник всем тюленьим матерям, погибшим за то, чтобы жили люди. Их были многие сотни тысяч.

Я прошу горожан приходить к памятнику и возлагать к нему цветы.

Утельга это заслужила. Она совершила подвиг материнской верности.

Работа на льду продолжалась четверо суток. Это был срок фрахтовки поморскими колхозами транспортного судна «Лена» и ледокола «Капитан Мелехов». На больший срок эти суда не могли оставаться в распоряжении колхозов. У них было еще много других задач в акватории северных морей.

Вот и промелькнул последний рабочий день. Наступил последний вечер зверобойного промысла. Началась погрузка использовавшегося оборудования, саней, винтовок, топоров, веревок… Каждый проверял свое хозяйство: все ли поднято на судно, не забыто ли чего? Стояла суета, которая вечно стоит перед отправкой в дорогу.

Аня проверила все: и свое и чужое. Она стояла на льду возле трапа, глядела на снующих туда-сюда людей, на огромный корабль. Была тяжелая работа, но уезжать не хотелось. Здесь останутся ее переживания, ее успехи в работе, первое в жизни зарождающееся серьезное чувство… У каждого члена бригады было плановое задание. Свое она выполнила и перевыполнила. Она не подвела никого: ни себя, ни бригаду, ни колхоз. Этой осенью ей надо будет уезжать в город на учебу, и теперь Аня знала, что заработала достаточно денег, чтобы купить для себя обновы, – будет что надеть, и она в новой одежде не будет выглядеть хуже других, и что теперь можно приобрести новые обувки для братишек, а то ходят в таком рванье… Не зря она съездила на эту зверобойку.

Уже под самый конец сборов бригадир Зосимов мимоходом сказал ей:

– Сбегай-ко, Аня, в бригадный урез. Чего-то у меня душа болит. Все ли мы там собрали?

В бригадный урез – значит в дальний конец выделенного бригаде участка.

Сказал, а сам аж трясется весь, зубы у него стучат. Стукоток стоит такой, что и Ане слышно.

Простыл он вчера крепко: пропотел в работе, а потом продрог, так уж получилось, и теперь его всего корежит. Видно, что надо бы ему в тепле побыть да отогреться, а как тут уйдешь со льда, когда сборы, и за всем нужен пригляд.

И Аня побежала.

А Зосимова окликнул с борта «Лены» боцман Новоселов – неунывающий веселый хлопотливый человек, которому до всего есть дело.

Он Петра приметил в работе и зауважал.

– Петруша, а чего ты не в себе как будто? Белый весь и качает тебя. Не прихворнул случаем, Петруша?

Зосимов только махнул рукой и признался:

– Худо мне в самом деле. Простыл вчерась. Скорей бы дело закончить, на ногах еле стою…

– Ты это, чево? Ты геройство свое брось показывать, не удивишь им никого. Один недавно так же выказывал тут, помер на обратном пути в дороге – гортань у него замерзла вся. Не откачали. Так же хочешь?

Боцман, держась за круглую окантовку борта, потоптался, повертел головой туда-сюда, видно, размышлял, отважиться ли ему на решительный шаг, потом все же отважился, дернул головой и приказал:

– Давай-ко ты, Петя, шагай сюда, ко мне. Я тебя лечить сейчас буду, быстро вылечу.

– Да у меня пока тут заботушка есть, всех обрядить бы надо.

– Уже обряжены все. Сам не видишь? Отходим через час. Сборов-то и не осталось уж. Сам на ногах не стоит, а тоже ему надо думать за всех. Обряжальщик, едри тя!

И он проводил Зосимова в свою каюту. Там заставил выпить стакан едва разбавленного спирта. Считай, без закуски, только кусочек хлеба и дал. Уставшего, задерганного в хлопотах и полуголодного, ослабленного сильной простудой Петра Зосимова от такой дозы крепко развезло. Так сильно, что он уснул мертвецким сном прямо в каюте боцмана.

Через пару часов Новоселов его кое-как разбудил и помог добраться до койки в трюме. Боцману ведь тоже надо было отдохнуть в своей каюте после трудового дня.

А Зосимов упал на койку и ушел в болезненное забытье.

Разве это расстояние – километр туда да километр обратно? Снега на льду уже почти нет, его выело пусть и нежаркое совсем, но довольно въедливое мартовское солнце. Под ногами плотный и гулкий лед. Туда-сюда можно обернуться за двадцать минут.

Прибежав к дальней границе участка, Аня обомлела: вдоль всей трехсотметровой кромки моря лежали тюленьи шкуры. Туш не было, а вот шкуры лежали. Вероятно, волочильщики, справившись с тушами, просто отвлеклись на другие дела да позабыли, что недокончили свою работу…

Сейчас некогда было рядить, кто прав, кто виноват. Надо было срочно сволочить эти шкуры в одно место, в кучу, и начать переправлять на судно. А там подключится вся бригада. Нельзя же бросить такое богатство.

Так она решила.

И Аня взялась за дело. В первую очередь пошли в ход шкуры, лежащие подальше. И надо было делать все быстро, ведь она может задержать отправку судна и подвести не только свою бригаду, но и все колхозы, и само судно, и капитана, такого доброго к ней человека.

Но, перетащив бегом по льду первые пять шкур, она поняла, что уже сильно устала. Ладно, еще надо бы пять, и она отдохнет. Вот наконец она присела, чтобы хоть немного отдышаться. Но почти сразу вскочила: сколько можно отдыхать! Ведь ее ждут люди, она всех задерживает!

И Аня опять бросилась таскать эти тяжеленные тюленьи шкуры с толстым слоем сала каждая. Она волочила, волочила по льду стокилограммовые тяжести, эта деревенская девочка, пока не устала совершенно, пока совсем не выбилась из сил. И она сказала себе: «Ладно, я чуточку отдохну, совсем чуточку, и пойду звать людей. Только чуточку…»

Силы ее оставили, но ведь не на лед же ложиться?

Кое-как, унимая сильную дрожь в локтях, она подцепила крюком одну из шкур за край, протянула ее так, чтобы шкура лежала мехом кверху, и упала на нее.

И потеряла сознание. Она очень устала, ученица седьмого класса Анна Матвеева.

Две недели назад, в начале марта, самка гренландского тюленя, утельга, родила двоих малышей. Она долго, очень долго (целых одиннадцать с половиной месяцев) готовилась к этому важному для любой матери событию.

Жившие в ней зародыши все это время купались вместе с ней в водах Карского, Баренцева и Печорского морей, гонялись за косяками сайки, трески, мойвы и сельди около побережий Шпицбергена, Новой Земли и Земли Франца-Иосифа. Утельга набирала жир, который потребуется ей для рождения и вскармливания детей, для последующего сразу за этим нового принятия в себя зародыша, для начала очередного этапа материнства длиной в одиннадцать с половиной месяцев.

В начале марта утельга вместе со своим самцом выбралась из воды на льдину, где уже собиралась колония из множества таких же тюленей. На этом месте вековечно, из года в год, из столетия в столетие, живет, рычит и пищит гигантский «родильный дом», продолжающий существование так называемого «беломорского стада» гренландского тюленя численностью в сотни тысяч голов.

Над «родильным домом» с февраля по апрель гремит многоголосый гомон зверя: рев самцов, дерущихся друг с другом, грозный рык самок, защищающих своих детенышей, жалостливое повизгивание тюленят, схожее с плачем щенят, потерявших свою мамку.

Утельга выбрала место для своей лежки в заветерье от северного ветра – под наклоненной глыбой широкого ропака. Она несколько раз переваливалась с боку на бок – приминала снег, чтобы будущий ее детеныш не запутался в рыхлой замяти, не задохнулся.

Ей не пришлось долго ждать своих родов.

Спустя пару часов она уже облизывала мордочки двоих тюленят. Их запах совпадал с ее собственным запахом, и она узнала бы своих детей среди миллионов других щенков.

Самка гренландского тюленя редко рожает двоих детенышей. Как правило, только одного. Но сейчас их было двое. И как только утельга сорвала с них прозрачные родовые пленочки, сыночки ее, одетые в розовые шубки, поползли к ней под брюхо искать молочные соски.

Их мамка повернулась на бок, откинула свои ласты, и щенятки быстро нашли то, что требовалось. Чмокая и урча, они бойко и деловито принялись сосать жирное тюленье молоко. А утельга лежала на боку и жмурила глаза.

Самец лежал поодаль, ревниво поглядывал на свою самку и тревожно порыкивал во все стороны.

Наверно, он остерегался, что другие самцы нападут и разрушат его семью.

Детеныши росли быстро. Утроенные жизненные силы им дает необычайно жирное и питательное тюленье молоко. Уже вскоре с трудом поначалу ползавшие «зеленцы» превратились в крепенькие белоснежные тугие бочоночки – в бельков, которые начали заводить друг с другом и со своей мамой утельгой боевые игры.

Дети были совершенно белоснежные, как и подобает всем белькам, но у одного из них над черным глазом выделялось серое пятнышко. Как будто на лбу у сыночка темнел еще один глаз. Утельга своим языком пыталась слизнуть эту темную точку. Но точка осталась там, где и была.

Скоро уже, совсем скоро утельга, повинуясь древнему инстинкту, должна была покинуть их, своих детей, и начать новую игру со своим самцом. Властная Природа требовала, чтобы она вновь зачала в себе новую жизнь и снова стала матерью.

На льдине, рядом с кромкой бесконечно синего моря, лежала со своими детенышами утельга – самка гренландского тюленя. Всходило над ней солнышко, разгорался и угасал закат, и висел над ее головой огромный черный небесный купол, утыканный хрусталиками ярких звездочек.

Трескались где-то льдины, и грохот этот пролетал над ее головой, над ее бельками, уносился к горизонту и исчезал в морской дали.

Иногда матери надоедало лежать долго без движения, и она отползала от своих щенков, двигалась к находящейся рядом морской кромке.

Там она наклоняла голову в воду и соскальзывала со льда в привычную для себя глубину. В погоне за быстрой сайкой она выгибала уставшее от неподвижности тело, резвилась в родной стихии.

Но это не могло продолжаться слишком долго, ведь она была матерью. Через короткое время Природа звала ее обратно, на лед, где утельгу ждали ее дети.

Иногда она приносила своим белькам из морских глубин каких-нибудь рыбок и стелила их перед их мордочками.

«Смотрите, детки мои, каких вкусных селедочек принесла вам ваша мама из морской глубины», – как бы говорила она. Но детки на ту пору еще не кушали рыбу. Они предпочитали всем деликатесам мамино молочко. С принесенной им рыбой они предпочитали играть и вырывать рыбок друг у друга из пасти.

Наигравшись, детеныши опять сосали материнское молоко и снова лежали с двух сторон у своей матери, прижавшись к теплым ее бокам, слабо при этом похоркивая и посвистывая во сне, то и дело ворочаясь и тихо урча что-то свое, детское.

Утельга лежала на льдине рядом со своими детьми. Она выполняла извечный свой материнский долг.

Однажды утром дремлющую с детенышами утельгу и лежащего рядом лысуна – ее самца, разбудили звуки выстрелов и гортанно булькающие, всегда страшные для тюленей голоса людей – их извечных врагов. Ее самец рявкнул и, подпрыгивая на сильных ластах, умчался к морской кромке. Раздался громкий всплеск. Это лысун шлепнулся в воду и исчез в глубине.

Утельга не сдвинулась со своей лежки. Ее приковал ко льду материнский инстинкт, не позволяющий бросать детеныша в момент опасности.

Пока ее детеныш – белек не наберет достаточный вес, чтобы начать самостоятельную жизнь, и пока сам не станет добывать себе корм, она будет находиться рядом с ним, какая бы угроза над ней ни нависла, пусть даже и угроза гибели.

У утельги было два детеныша, и, когда пришла к ней смертельная опасность, она их не бросила.

Грохот выстрелов был все ближе и ближе. И когда человеческие шаги зазвучали совсем близко, утельга высоко подняла голову. К ней шел коренастый человек с равнодушным красным лицом. Он нес в руках какие-то длинные предметы. Утельга поняла, что ее детям грозит смертельная опасность. Она приподнялась на ластах и ринулась на врага с оскаленной пастью, со всей материнской решимостью защитить своих детей.

Коренастый человек равнодушно выругался и, почти не целясь, привычно, из-под локтя, выстрелил Утельге в голову.

Человек выполнял обычную свою, рутинную работу.

За ним шел обелевщик с острым как бритва ножичком. Для него это была тоже самая обычная тюленья туша, которую надо было разделить на три части. Он уже сбился со счета, которая на сегодняшний день. Кажется, где-то из третьего десятка.

Два маленьких белька лежали поодаль и смотрели на людей черными маслинками широко открытых глаз.

Стояла северная мартовская ночь, морозная и звездная. Ледокол «Капитан Мелехов» шел полным ходом курсом на Архангельск. Толстым и упрямым своим корпусом он проламывал смерзшуюся за холодную ночь шугу, долбил и отгонял прочь плавающие тут и там льдины. Ледокол расчищал путь транспортному судну «Лена», следующему в кильватере. Транспорт – крупнотоннажный трофейный корабль – был огромен, тяжел был и груз, лежащий в трюмах, но мощные немецкие дизели давали хороший ход. И все шло по графику.

В девять часов утра следующего дня «Лена» должна доставить свой груз в порт «Экономия» Архангельского пароходства. Пассажиры «Лены» – зверобои из поморских деревень – долго не спали.

Все обсуждали удачный для всех промысел. Все выполнили плановые задания, были довольны, что не подвели свои деревни, что будет прибыток в домах.

Русский мужичок не может без заначки. И вот стали из пестерьков, из мешочков доставать сокровенные припасы: кто-то – бражку, кто-то – невесть что намешанное, но тоже с градусами, а кто-то припрятал для такого случая бутылочку драгоценной водочки.

– И-и, эх-х! – зазвенели песенки да прибауточки.

Народ пережил тяжелейшие военные времена. Многие из этих мужичков – раненные да покалеченные, списанные по причине военной негодности, а в основном – пожилые все люди, для которых прошел срок воевать. Но сейчас на этом судне их всех объединила удача хорошей добычи. И есть повод, чтобы гульнуть, пошуметь на радостях.

А женщины спали. Скажите, кто может быть практичнее русской женщины? Ни в жизнь не найдете! И, если выпадает хоть одна минутка, свободная от детей, мужа или работы, русская женщина вмиг засыпает. И это справедливо, потому, что женщина наша непомерно много работает.

Аня открыла глаза. Ее бил тяжелейший озноб. Все тело пронизывала ледяная дрожь. Мертвящий холод проник в каждую клеточку тела, лежащего на льду посреди морозной ночи, и тело перестало слушаться ее. Тряслись ноги и руки, громкой барабанной дробью стучали зубы. Замерз язык и холодил рот неподвижной льдинкой.

«Надо двигаться! Я ведь могу умереть! – Эта мысль пронзила Аню. – Надо попытаться подняться. Надо встать, встать!»

И она начала подниматься. Но не хватило сил оторвать плечи от лежащей на льду шкуры. Плечи и руки будто были прибиты гвоздями к ледяной корке.

Ей стало страшно.

Потом она постаралась взять себя в руки. Поморская девочка, она слышала сотни историй о том, как люди погибали из-за того, что не смогли совладать со своим страхом в трудных ситуациях, будь то на море, на льду или в лесу. «За свою жизнь надо бороться до конца» – так учил ее отец. Так же говаривали опытные люди, бывавшие в разных переделках.

– Со страхом в море не суйся, – судят поморы, – он тебя вглубь и утянет!

Аня полежала, собралась с силами и стала раскачивать, приподнимать плечи попеременно. Тело стало совсем чужим, и каждое движение давалось ей с великим напряжением всех сил. Затем рывком перевалилась на бок и поджала, подтянула к животу колени.

Из этого положения ей легче было встать на четвереньки, а потом попытаться подняться.

На четвереньки она встала… Стукнула кистями рук друг о друга, но ничего не почувствовала. Руки стали совсем чужими, будто деревянными.

Но ей надо, во что бы то ни стало надо встать на ноги и начать шагать, чтобы согреться, оживить продрогшее тело.

Предприняв неимоверные усилия, Анна все же поднялась на ноги, медленно-медленно распрямила тело. Это трудно ей далось, потому что трясущиеся плечи необоримая сила водила из стороны в сторону.

Она попыталась сделать шаг.

Аня сделала его. Но шагнула она с превеликим трудом, потому что ноги ее совсем не слушались. На них невозможно было удержать равновесие. Качаясь из стороны в сторону, она сделала два шага по окровавленному ледяному полю, но не устояла и упала на бок, сильно ударившись плечом и головой о лед.

Впала на секунду в забытье, немного полежала, но скоро взяла себя в руки. Она осознала, что здесь, на голом льду, оставаться надолго нельзя, что тут она замерзнет очень быстро. Тогда, собрав остаток сил, Аня поднялась на колени и, опираясь на трясущиеся, непослушные руки, кое-как доползла до спасительной шкуры. Встала на коленях на ее край, потом повалилась на бок и, наконец, тяжело перевалилась на спину. Аня понимала: так она сохранит в своем теле хоть на чуточку, но все же больше тепла.

И еще она поняла, что сделав попытку встать на ноги, потеряла последние силы.

Тело ее не двигалось, только судорожно тряслось от мертвящего холода. Одежда, мокрая от изнурительной работы, лежала на ней мерзлой коркой и совсем не согревала. Ноги были обуты в бахилки, совсем новые, старательно смастеренные дедушкой Ильей из хорошей кожи. Но и они за прошедший в беготне день по сырому льду тоже насквозь промокли и промерзли и сейчас стягивали ноги, как тяжеленные колоды.

Она поняла, что нигде рядом нет людей, что она одна.

Никто за ней не пришел, даже бригадир, который ее сюда направил.

«Наверно, что-то случилось… Не могли же ее бросить односельчане, хорошие все люди. Что-то случилось…»

Кругом только ночь, мертвящие сполохи холодного северного сияния и еще мороз, сковавший тело. И одиночество посреди жуткого мерцающего света…

Ее клонило ко сну. Аня подумала: «Я, наверно, сейчас умру». Живущая на Севере, она уже много раз слышала, что людей, умирающих от холода, тянет ко сну.

Она лежала и глядела на звезды. Раньше она любила их разглядывать. Она знала, где Малая и Большая Медведица, где Полярная звезда.

Сейчас Полярная звезда висела прямо над ней и мерцала ярким, равнодушным, мертвящим светом.

Аня Матвеева в самом деле умирала, и маленькому беззащитному ее сердцу оставалось стучать совсем недолго.

Четвертый помощник капитана Михаил Плотников спустился в пассажирский трюм и начал шарить между коек. Он не дождался на палубе человека, с которым уже привык проводить вечера – Аню Матвееву, потерял терпение, заволновался и начал ее искать.

Он не мог поверить, что девушка, которая так ему понравилась и которой он вроде бы тоже стал небезразличен, вдруг просто так, без объяснения причин, не захотела с ним знаться. Ведь он не дал для такого к себе отношения никакого повода.

Он уже знал, где расположена койка Ани, но к своему изумлению самой ее там не обнаружил.

В голову, само собой, лезли всякие глупые мысли: где она и с кем? Но Плотников их решительно отверг.

И стал орать:

– Эй, вы что тут, обалдели все?! Где Анна Матвеева из колхоза «Промысловик»?

Люди стали просыпаться и недовольничать. А обелевщица Парасья Житникова, крепкая и грузноватая женщина, с которой Михаил уже успел познакомиться, села на койку в длинной толстой сорочке, потрясла головой, чтобы стряхнуть сон, и пробурчала:

– Капитан, ты че тут орешь? Людей будишь.

– Публика, вы чего, охренели? Где Анна Матвеева из вашей бригады? – с искаженным от гнева лицом продолжал голосить Плотников.

– Как это где? – Парасья начала просыпаться. – Она с тобой должна быть. Болтаете вы с ей допоздна каждый вечер, знамо дело.

– Вот я, здесь, перед вами. А где Анна?

Проснулись все.

В самом деле, где она, Анна? Где? Народ заволновался.

– Да где она может быть? С нами же была. Все ее видели, с нами была.

– Когда была?

И вот на этот вопрос толком не ответил никто. Все вдруг осознали: последний раз видели ее на льду.

Бригадира Зосимова пришлось долго расталкивать. Он сидел, тряс головой и наконец вспомнил:

– Дак я же посылал ее на край участка: проверить, не осталось ли там чего неприбранного.

Он округлил глаза, перекошенное израненное лицо его задергалось в нервном тике. В глазах вспыхнул ужас.

– Разве она не вернулась?

И склонил резко голову. Плечи его скукожились, руками он схватился за столешницу, пальцы затряслись… Потом он схватил штаны, начал совать ногу в штанину, никак не мог попасть…

Охваченная тяжелым сном Аня едва почувствовала, как в левый бок ее ткнулось что-то мягкое и тяжеленькое, прижалось к ней и стало потихоньку греть.

Потом она расслышала постанывания и всхлипывания. Так плачет проголодавшийся грудной ребенок, тянущийся к маминой груди. Этот кто-то прижимался к ней всем тельцем и как будто искал ласки и еды. От тельца веяло слабым, но глубоким теплом.

«Наверно, это мне так блазнится, – подумалось ей среди тяжелой полудремы, – но это значит, что я еще жива?»

Ане захотелось повернуться к нему и понять, кто это. Но тело ее не слушалось.

И вот, надо же! С другого, правого, бока к ней тоже прильнул кто-то такой же плотный и упругий и тоже стал потихоньку согревать. До этого она боялась уснуть, боялась, что никогда больше не проснется. Теперь же, пусть и совсем немножко, но все же обогретая неизвестными живыми созданиями, она уснула, уже не опасаясь умереть во сне.

Ночью к ней пришел ее отец, Федор Северьянович Матвеев. Пришел из ночного мрака со стороны моря. Он был без шапки, в линялой гимнастерке, и ветер пошевеливал седые его волосы. Шел к ней и шаркал о лед каблуками кирзовых сапог. И это гулкое шарканье разносилось далеко над ледяным полем.

Он подошел к дочери совсем близко, и от него повеяло бесконечно родным с детства отцовским запахом. В нем было намешано так много памятно-домашнего, что у Ани перехватило дыхание. И аромат дома и сенокоса, и запахи морских водорослей и всей деревни, и ароматный дух отцовских густых волос, в которые маленькая Аня любила прятать свое лицо, и многое другое, родное, связанное с ее детской беззаботной жизнью, когда все были дома, были здоровы и когда не было войны…

Он сел на колени совсем рядом с ней, сел прямо на лед. На груди его висела медаль, а рядом с медалью виднелась дырочка, отчетливо сквозная, через которую Аня видела далекую маленькую звездочку, мерцающую на небе за отцовской спиной.

– Почему ты седой, папа? У тебя ведь были такие красивые черные волосы.

– Бой был тяжелый очень. Я в нем поседел. Людей много погибло.

– Зачем ты стоишь на коленях на льду? Ты ведь простудишь ноги! И без шапки! Ты же можешь заболеть.

– Доченька моя, тебе тяжело сейчас, но я с тобой. Я все время с тобой. Хочу, чтобы ты это знала.

Аня хотела протянуть руку к его лицу, но рука была непомерно тяжела…

– Мне нехолодно, мне хорошо с тобой, доченька. Я попрошу, чтобы ты не умерла сейчас. Ты должна жить, чтобы выжили мои сыночки, твои братики, чтобы мама наша поправилась. Ты за меня в семье осталась, все на тебе… Думаю, меня послушают, я ведь погиб за матушку нашу, за Россию…

Он поклонился своей дочери низко-низко, коснулся лбом льда и словно растворился в воздухе.

Сквозь мрак ледяного сна услышала Аня, как ее зовет к себе родная деревня. Послышался ей перезвон весенних сосулек, свесившихся с летнего ската крыши, теньканье прозрачных капелек, падающих с них.

Ей промычала Зорька, любимая корова, которая стоит в хлеву и ждет не дождется прихода настоящего тепла. Поднадоело Зорьке коротать длинную северную зиму в тесном стойле. Аня узнала ее призывное мычание.

Горланисто и отчетливо звонко пропели для Ани крикливые свои песни деревенские петухи. Разбудили, наверно, всю деревню. Их голоса тоже давно знакомы Ане.

Она услышала лай соседского пса Буянка, своего любимца. Буянко, когда видит Аню, радуется, весело взлаивает, растягивает в «улыбке» свою клыкастую пасть, несет ей изгрызенную до невозможности, но всегда одну и ту же палку и требует, чтобы Аня с ним поиграла. Та игру поддерживает и старается вырвать палку из Буянковой пасти. Пес старается тоже. Он страшно и люто рычит, будто жутко злится на Аню, вертит рыжей своей башкой и делает вид, что хочет палку отнять. Так они играют. Сейчас Буянко очень ждет Аню. Ждет и зовет.

Ждет ее и скворец, который каждый год селится в скворечнике, выструганном отцом и установленном на вершине телеграфного столба прямо напротив их крыльца. Анин отец, взгромоздив скворечник на столб в конце зимы, никак не мог дождаться, когда же прилетит скворец. Нервничал: «К тому прилетели, к этому – тоже, а у нас никто не селится».

Однажды утром отец разбудил Аню, крадучись подошел вместе с ней к окошку и завороженно громко прошептал:

– Гляди-ко, Анютка, гляди!

Прямо на крыше скворечника, выгнув в сказочной позе кверху голову, широко раскрыв клюв, растопырив крылья, щебетал дивные песни наконец-то прилетевший скворец. Аня помнит, как они с отцом сидели у окошка, ошеломленные, восторженные, радостные…

Сейчас до Ани вновь донеслась весенняя, зовущая ее домой песня того самого, их с отцом, скворца.

Где-то на краю деревни стучит и стучит топор. Это рубит баню вернувшийся домой без ноги Ефим Федотов, сорокалетний деревенский конюх. И стукоток этот доносится досюда, до этой холодной льдины.

А на самом морском берегу, на ледяной корке, у воды, стоят трое: ее мама, Наталья Александровна, и братишки – Сашка с Сережкой.

Они внимательно и пристально всматриваются в морскую даль и кричат в сумрачный, далекий простор, в голомень что-то родное и нежное. Аня не может разобрать их слова, но она понимает: они зовут ее домой.

Капитан «Лены» был опытным моряком. Когда судно было на переходе, он никогда не уходил в свою каюту, а спал прямо в капитанской рубке. Вот и сейчас второй его помощник стоял у штурвала и вел корабль по Белому морю. Курс – Архангельск. А капитан отдыхал на топчане, на котором недавно ночевала Анна Матвеева.

И тут в капитанскую рубку ворвались двое совершенно ошеломленных чем-то людей: четвертый штурман Михаил Плотников и какой-то взвинченный косноязычный мужик (как потом оказалось, колхозный бригадир Петр Зосимов).

– Человека бросили! – заорали они благим матом. – Человек на льду остался!

Капитан давно не просыпался в таком кошмаре. На него таращились два взбешенных, потерявших нормы приличия субъекта. Они стояли перед ним, еще не проснувшимся, и выкрикивали какие-то несуразные слова.

– Мы человека бросили! Скорее всего, она уже погибла!

И что-то еще, совершенно не укладывающееся в голове. Впрочем, такие слова в основном выкрикивал его помощник Плотников. Хороший парень, но тут прямо паникер какой-то.

Капитан сидел на топчане в кальсонах и в белой рубахе и совершенно ничего не мог понять. Наконец он проснулся и сказал, насколько мог, спокойно:

– Миша, ты помолчи, прошу тебя.

И приказал Зосимову:

– А ты говори.

Зосимов заплетающимся языком, как мог членораздельно, сказал, что на месте промысла случайно осталась член их бригады Анна Матвеева.

Капитан ничего не понимал:

– Как это случайно? Это можно молоток случайно забыть или там плоскогубцы, а тут человек.

– Бросили мы ее, бросили, – вот и все! Погибает она там одна, мороз там! Девчонка же! – вопил Плотников.

Капитан вспомнил ее.

– Это та Матвеева, которая чай у нас пила?

– Та самая, та самая, – орал помощник, – спасать ее надо, срочно спасать! Возвращаться надо.

– Информация проверена? – спросил капитан, натягивая на кальсоны форменные брюки. – Тут нет никакой ошибки, товарищи?

– Да какая тут ошибка, человек погибает! Одна на льду, мороз, Вы это понимаете? – продолжал кричать четвертый помощник.

– Витя, стоп машина! – твердо сказал капитан старшему помощнику, стоящему у штурвала. – И вызови мне по рации «Мелехова».

Радиосовещание между капитанами транспортного судна «Лена» и «Капитан Мелехов» состоялось на траверзе поморской деревни Летний Наволок. Было решено «Мелехова» отправить обратно на поиски Анны Матвеевой. С этой целью на борт ледокола был пересажен бригадир зверобоев Петр Зосимов. А транспорт «Лена» со своим ценным грузом продолжил путь в Архангельск.

Четвертый штурман «Лены» Михаил Плотников всеми силами тоже рвался пересесть на «Капитана Мелехова». Его с трудом удержали. И, наклонившись через борт транспорта, он кричал вслед уходящему ледоколу:

– Передайте Ане, что я ее жду! Жду я ее!

Но ветер, волны и шуршание льда о борта судна заглушали его крик.

А уплывающий обратно отставной сержант, а ныне – бригадир Петр Зосимов, знал, что нельзя ему возвращаться в деревню без живой Ани Матвеевой, что деревня не простит ему, если с ней случится что-нибудь плохое. Он ведь старший, а это значит, что отвечает за все.

Медленно вылезающее из-за моря, из-за дальних льдов солнце, приподнявшись над горизонтом, из огромной своей полости вылило желто-красную краску на белый ледяной простор, на торосы.

Краска эта залила все бескрайнее синее морское пространство и белое безмолвие, бесконечно раскинувшееся вдоль побережья. И на схваченной ночным и утренним крепким морозом ледяной поверхности образовались миллиарды похожих на снежинки хрусталиков. Разбросанные на льду, они выстреливали в воздух, в пространство яркие разноцветные брызги солнечных лучиков. И лед на многие километры был похож на сказочно-роскошный, тончайшей работы, дивный ковер, усыпанный драгоценными каменьями.

Аня открыла глаза. Первая пришедшая мысль была: «Я все еще жива».

Все тело было как деревянное и почти не двигалось. Очень болели ступни и пальцы ног, страшно ныли колени, стали ледяными ладони. Гортань будто залило свинцом.

Она понимала: ее спасало то, что она лежала на тюленьей шкуре, которая не пропускает холод, идущий ото льда. Кроме того, по бокам к ней прижались и отдавали ей свое тепло какие-то живые существа.

«Кто же это?»

Аня с большим трудом повернула голову налево и обомлела: к ней прижался и, закрыв глаза, посапывал маленький тюлененок. Он был совершенно белый.

«Значит, возраст его около двух недель, – подумала она. – Это белек. Скоро детеныш гренландского тюленя начнет покрываться серыми пятнами и станет именоваться хохлушей. А кто же присоседился с другой стороны?»

Ане тяжело дался поворот головы в правую сторону – шея, перехваченная морозом, совсем не слушалась. Справа, тесно к ней прижавшись, спал богатырским сном другой тюлененок. Только не совсем белый. Этот уже начал свою перекраску: на его лбу выше глаза серело маленькое серое пятнышко.

Она поняла, что в кромешной темени они приняли ее за свою маму, прильнули к ней и укрылись под ее надежной защитой.

Аня совсем не знала, да и не могла знать, что шкура, на которой она лежала, была шкурой матери этих тюленят – утельги. И бельки пришли сюда на запах своей матери.

Она хотела сказать им что-нибудь ласковое, ободряющее, но горло ее замерзло. И рот, и губы тоже не двигались. Тогда она стала говорить с ними. Беззвучно, про себя.

– Я теперь буду вашей мамой, дорогие мои дети, – говорила она, глядя по лузам ерзшими глазами в небо. – Во-первых, спасибо вам за то, что вы спасли мне жизнь. Я теперь буду вам благодарна всегда. Во-вторых, как любящая мама, я обязана дать вам имена. Ты, беленький, получишь красивое имя и будешь называться Беляком. – Тут она маленько подумала, – а ты, с пятнышком, получишь не менее красивое имя. Ты теперь будешь Пятнышком. Согласны, дети мои? Ну, чего вы сразу загалдели, заперебивали друг дружку? Вижу, что согласны. Вот и хорошо, вот и молодцы.

Аня попробовала пошевелить ногами. Ничего у нее не получилось.

– А теперь, в-третьих, – продолжила она разговор со своими малыми детками, – вы должны твердо знать, что я, ваша мама, никогда не дам вас в обиду. Я же вас люблю, как же я могу допустить, чтобы моих деток кто-то обижал…

Солнце приподнялось над горизонтом.

Легкое мартовское дыхание Природы вызвало испарину схваченной ночным морозом ледяной поверхности, и над белым пространством повис холодный искрящийся туман. Воздух от этого стал еще более промозглым.

– Знаете, дети мои, чего я хотела бы больше всего на свете? – беззвучно разговаривала с Беляком и Пятнышком Аня. – Я очень хочу, чтобы выздоровела моя мама. Чтобы она играла опять со мной, пела своим замечательным голосом песни, чтобы ходила со мной в лес. А она только слабеет и слабеет. Это меня очень беспокоит, дети мои.

Из глаз ее вытекли слезы, но она их не вытерла со щек, потому что не смогла поднять одеревеневшие руки. И слезы хрустальными стеклышками застыли на ее щеках.

Тюлененок, который был слева, зашевелился. Аня с трудом повернула голову к своему Беляку. Тот лежал, держа мордочку у нее под мышкой, и глядел ей в лицо немигающими черными глазами, похожими на черные маслины.

– Ну вот, сыночек мой Беляк, ты проснулся и слушаешь мамин рассказ. Наверно, Пятнышко тоже не спит. Тогда не перебивайте меня и лежите тихо. А я буду с вами разговаривать… Еще я очень хочу, чтобы поскорее подросли мои братья. Они совсем меня не слушают, даже маму нашу слушают не всегда. Нам с ними трудно справляться. Уж скорее бы они стали серьезными. А вы, сыночки мои, что на это скажете?

Аня попробовала пошевелить пальцами рук. И не поняла, получилось у нее это или нет, потому что пальцев она не чувствовала. В ее ладонях, как и в ступнях ног, стояла неизбывно тяжелая боль.

И еще были вопросы, которые совсем недавно стали ее сильно волновать.

Беззвучно, не шевеля ни губами, ни языком, она высказывала своим детям наболевшие эти вопросы:

– Серьезно ли относится ко мне Михаил Плотников? Не шалопут ли он какой-нибудь, не бабник ли? Я так боюсь в нем ошибиться… Нравлюсь ли я ему? Или это все шуточки для него? В фуражечку вырядился, видите ли… А он, сыночки мои, мне нравится, даже очень. А может быть, и больше того. Волнуюсь я и почему-то тревожусь. Не было со мной такого никогда…

А дети ее, Беляк и Пятнышко, ворочались с двух сторон, прижимались к ней, хлопали своими черными глазками и что-то там попискивали, словно щенята рядом со своей мамкой.

Совсем закоченевшая Аня Матвеева не сомневалась, что люди к ней вернутся, что ее найдут. Еще ей хотелось, чтобы за ней пришел, чтобы нашел ее четвертый помощник капитана Михаил Плотников. В своей фуражечке.

Она с трудом сдерживала смыкающиеся веки, но ей нельзя было спать, это она хорошо понимала.

Мысли ее вдруг ушли к Тому, Кого все чаще и чаще вспоминала ее мама. Она обращалась к Нему обычно по ночам, когда все спали, и шепотом называла его то Господи, то Боженька. Мать упрашивала Его пожалеть ее доченьку и ее сыночков. Просила, чтобы вернулся с войны муж, хотя на него пришла уже похоронка. «Но Ты верни его мне, верни, Господи, ведь я люблю его очень. Не нагляделась я на него, не надышалась. Хоть и прожили с ним изрядно, а все как один день. Не хватило мне… Да и семье-то как без отца, без кормильца? Не выжить ведь нам без него».

Еще она просила продлить ей хоть ненадолго жизнь. «Знаю я, – шептала она в ночную тишину, – что умру я скоро, лихоманка у меня неминучая, съела меня совсем, но Ты, Боженька, продли хоть на годик-другой денечки мои. Надо мне ребятишек своих поднять. Малы ведь совсем да глупы. Не в приют же их отдавать? А Анечке моей надо учиться. Она умница у меня, в школе успевает на «отлично». Но ведь избилась она совсем в трудах немилосердных. Девчонка еще малая, подросток, а работает больше всех. Не надорваться бы ей… Помоги нам, Господи, помоги и помилуй».

И мама тихо плакала в подушку. И Аня тоже плакала. Ей было нестерпимо жалко свою маму.

Сейчас, первый раз в своей жизни, она тоже стала думать о Боге.

«Я Тебя совсем не знаю, Боженька, и не могу разобраться точно, есть Ты или нет на белом свете? Я ведь комсомолка, а наш комсомол не верит в Тебя. Но в Тебя верит моя мама, а ей я доверяю больше всех на свете».

Потом она подумала и белыми беззвучными губами сказала Богу со всей решимостью: «Теперь я тоже буду жить с верой в Тебя, как моя мама. Так мне легче будет жить, я это точно знаю».

Аня попробовала пошевелиться. Движения не получилось. Тело совсем ее не слушалось. Только с боков ее подталкивали, пошевеливали ее тельце и отдавали часть своего тепла два живых существа, ее сыночки, Беляк и Пятнышко.

«Я прошу Тебя, Боженька, выручи меня, помоги мне. Мне совсем не хочется умирать. Рано ведь еще. Я в жизни ничего не видела… Пусть за мной придут».

Силы совсем оставили ее. Она обратила к Боженьке последнюю свою мысль: «И помоги сыночкам моим, Беляку и Пятнышку. Они ведь тоже остались без матери».

И потеряла сознание.

Было десять часов восемнадцать минут утра.

15 марта 1945 года.

Ледокол «Капитан Мелехов» причалил к ледовой кромке как раз в том месте, откуда вчера отходило транспортное судно «Лена». Бригадир зверобойной команды Петр Зосимов сам выбросил за борт и закрепил деревянный слип. Он буквально сбежал с трапа и быстрым шагом вперемежку с трусцой посеменил туда, куда вчера ушла отправленная им Анна Матвеева. За ним еле поспевал один из матросов ледокола, Шостак, выделенный ему в помощь боцманом.

Зосимов торопился и изнывал от своей малой скорости. Но быстрее двигаться он не мог – мешала одышка. Дышать полной грудью не давало пробитое осколком легкое. Он страшно клял себя: как же, как же потерял он Аню? Не доглядел, вернулась ли она, зашла ли на борт? Сам послал, а не проверил, пришел ли человек обратно? Конечно, оправдание имеется: спешка, погрузка, суета, простуда эта… А он главный. За всем и за всеми разве уследишь? Заботушки в такие минуты много… Но ведь сам же отправил девчонку! Сам! И фактически оставил ее одну. Считай, что бросил.

И когда шли на ледоколе, и сейчас его терзала, разворачивала ему душу еще одна зловредная мысль: что бы сказал ему в эту вот минуту Федор Матвеев, мастеровой мужик, уважаемый в колхозе человек, который еще в предвоенные годы учил его рыбодобыче и зверобойке и который лежит где-то в карельской земле? Отец Анны. Ничего хорошего он не сказал бы, а может быть, и рожу ему набил. И правильно бы сделал.

…Аня лежала на тюленьей шкуре неподвижная, с мертвенно-белым лицом и, как показалось Зосимову, бездыханная. Он рванулся к ней, прильнул к лицу, ко рту: дышит или нет? Нет, дыхания не слышно. Не дышит! Сердце тоже молчало. Эх ты, беда! Он понимал, он знал, что у умирающего на морозе человека дыхание как бы замирает, его трудно обнаружить, даже если человек еще дышит. И тогда он встал перед ее лицом на колени и сбоку уставился на едва открытый рот. Должен быть парок, если человек дышит.

Ничего не видно.

Зосимов замер, распахнул широко глаза, вгляделся в белые губы, в темную извилинку между ними… Ему показалось, что в какое-то мгновение между Аниных губ промелькнула полупрозрачная, тоненькая, невесомая полоска морозного пара. Может, и показалось, но в ожесточенно стучащем от волнения сердце его родилась крохотная нотка надежды, родилась и подала свой слабенький, но радостный голосочек. Она зазвучала, эта нотка.

И Зосимов скинул рукавицы, стал теплыми ладонями растирать лицо Ани, ее руки, ноги, тело.

– Жива ты, Аня, жива! Теперь не умрешь! Мы тебя выправим! Оживай, девочка, оживай! Ишь, помирать удумала! Рано тебе помирать! Ты сперва внучат нарожай Федору…

Он не говорил, а кричал. Наверно, подспудно ему казалось, что его крик может пробудить Анну Матвееву от тяжелого сна.

Он что-то еще выговаривал, кричал, растирая Анино тельце. Пока его умоляющий вопль не разбил препоны, загородившие ее от живого мира, пока она в самом деле не услышала его спасительный крик и не открыла с трудом веки.

Только после этого обессилевший Зосимов перевалился набок и зашелся в судорожном кашле. Изо рта выплескивались маленькие капельки крови.

– Ничего, – хрипел он, – это легкое хандрит, едри его корень, пройдет оно, ничего.

Только теперь разглядел он, что его каблук на сапоге пытается в клочья разорвать белый маленький тюлененок. Справиться с каблуком у него не хватало силенок, но он урчал, посвистывал и крепко с ним воевал.

– Ну ты, брат, даешь! – сказал бригадир, отталкивая тюлененка другой ногой. – Чем же я тебе насолил?

Со вторым тюлененком, что был на другой стороне от лежащей на льду Ани, воевал матрос Шостак. Белоснежный малыш нападал на него и старался цапнуть за ногу.

– Эх, жалко я багра не взял, – возмущался тот, – сейчас бы тюкнул, да и все.

– Не трогай их, – прохрипел ему Зосимов, – видишь, они нашу девочку обороняют. Они, наверно, спали рядом с ней, за мамку приняли. А тут мы пришлепали. Вот они и гонят нас от своей мамки.

– Такие клопы, а туда же, нападать, – возмущался и весело шумел Шостак и кое-как все же отодвинул тюленят в сторонку.

Те лежали теперь в трех метрах от людей, помаргивали черными круглыми глазками, хоркали и посвистывали. Наверно, они возмущались нашествием людей на их обжитую территорию.

Аня лежала, открыв глаза, и молчала. Теперь ее оттирал Шостак. Наконец она тяжело-тяжело повернула голову к Петру Зосимову и едва различимо ему улыбнулась.

– Ну, все, – расплылся в радости бригадир. – Стала улыбаться – теперь не помрет. Давай, матрос, понесем ее на судно.

Они ушли и унесли на руках Аню. А ее сыночки, Беляк и Пятнышко, лежали рядышком и глядели им вслед.

И эта мама от них ушла.

Аня пролежала в больнице долго – целый месяц. С трудом восстанавливались сильно обмороженное лицо, руки, ноги, тяжело залечивалось сильнейшее двухстороннее воспаление легких.

Но какую хворь не одолеет юный крепкий организм?

И вот она, с перевязанными руками и ногами, уже выходит из палаты, прохаживается по больничным коридорам, воркует с нянечками и медсестрами.

Ее тут все уже знают, все именуют ее с ласковым уважением – Анечкой. Всем известно и об Анечкиных страшных приключениях. Все хотят с ней поговорить, познакомиться. И она – добрая душа – общается с людьми с открытым сердцем.

В крепких ее снах возникают перед ней картины страшной той ночи. И в укутанные бинтами ее ноги ложатся два белых ангелочка с черными глазками, ее сыночки, Беляк и Пятнышко.

Они снова прижимаются к ней теплыми бочками, от этого и ногам ее и телу становится тепло-тепло. Аня давно уже знает, что ангелочков этих послал ей Тот, к Кому она обращалась за помощью, к Кому обращался и ее отец. Она знает, что помощь Его спасла ее.

А кисти рук, сильно обмороженные, спасли от ампутации теплые варежки, подаренные четвертым помощником капитана транспортного судна «Лена» Михаилом Плотниковым. Об этом ей сказали врачи. Уже три раза прибегал к ней в больницу и он сам.

У судна «Лена», как и у любого, задействованного в каботажных перевозках, короткие рейсы: снабжение поморских деревень и воинских частей всем необходимым, доставка и выброска геологических партий, перевозка грузов и специалистов на Новую Землю и в другие точки Белого и Баренцева морей. Да мало ли чего еще потребуют нужды народного хозяйства. А возвращение – всегда в родной город, в порт приписки, Архангельск. Этого возвращения Михаил с некоторых пор ждет особенно…

Когда он встречает Аню Матвееву, у всех возникает ощущение, что не может Михаил надышаться самим ее присутствием, тем, что она рядом.

И люди радуются его приходу, потому что этот парень всегда приносит с собой праздник любви. Скажите, кто не рад такому празднику?

Аня тоже его всегда ждет, очень ждет.

День выписки из больницы счастливо совпал с приходом «Лены» в родной порт.

Плотников ворвался в больницу с букетом гвоздик, возбужденный и счастливый оттого, что не опоздал. Аня ждала его в вестибюле.

Сидела и ждала неизвестно чего и была уверена: он придет. И он пришел!

Потом они долго-долго, до самой ночи, просидели у маминой тети, Павлы Андреевны, живущей в Соломбале, говорили, говорили и не могли наговориться.

Мише нельзя было опаздывать на вахту, и он умчался на свое судно. Аня на другое утро уехала в свою деревню.

Перед тем как расстаться, они обещали писать друг другу письма, и обещание свое сдержали. И подружились крепко-крепко.

На всю жизнь.