Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Марина Вторникова

Редактор: Мария Бутикова

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Деркач

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Алина Шевкопляс

Корректоры: Елена Биткова, Евгений Яблоков

Верстка: Кирилл Свищёв

© 2022 by Tilar J.Mazzeo

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Это книга о моральном лабиринте, о нескольких людях – и нескольких странах, – заблудившихся во тьме.

Я написала много книг о женщинах, о Сопротивлении и войне. Некоторые из них – истории о вдохновляющих личностях, например о таких, как польская героиня Ирена Сендлер, которая спасала еврейских детей из Варшавского гетто во времена Второй мировой войны, или американка Бланш Рубинштейн-Аузелло, помогавшая французским партизанам, одним словом, о людях, которые с ослепительной ясностью видели прямой путь и просто следовали ему. Эта книга совсем о другом, и ее герои также отличаются от тех, о которых я писала раньше (исключение – жена банкира, светская львица в неудачном браке, которая в середине жизни обрела нечто настолько важное, что все последующее уже не имело для нее значения).

Это история об отваге и о том, как люди, которые порой, пройдя свой жизненный путь до половины, понимали, что свернули не туда, находили в себе смелость измениться и бороться с тьмой. Например, немецкая шпионка, дочь Муссолини, фашистский дипломат. В центре этой истории – зять Муссолини: плейбой и министр иностранных дел Италии, который нашел в себе силы отречься от фашизма и посмотреть в глаза своим палачам. Это также история о его откровенных записях, о мужчинах и особенно о женщинах, которые рисковали собственными жизнями и своими семьями, чтобы сохранить правду и свидетельства преступлений, описанных в «Дневниках Чиано».

Документ, известный историкам как «Дневники Чиано», написанный в то время, когда Чиано («Чано» – так звучит его фамилия по-итальянски) был вторым человеком в Италии после Бенито Муссолини и входил в ближний круг Адольфа Гитлера, представляет собой «самый важный из существующих политических документов, касающихся иностранных дел Италии последних лет». Дневники рассказывают о столь безумном и запутанном пути, что ужасается даже их автор. Галеаццо Чиано, при всех своих грехах, в середине войны осознал ее безумие и нашел в себе мужество поступить правильно. Так же сделали и женщины, которые спасли часть его записей от уничтожения нацистами. Дневники, которые сохранили героини истории, после Второй мировой войны послужили доказательствами на Нюрнбергском процессе. Они остаются одним из самых важных исторических свидетельств преступлений Третьего рейха и планов его вождей.

Герои этой книги в большинстве случаев не поддаются четкому разделению на хороших и плохих. Когда пишешь о событиях 1939–1945 гг., велик соблазн рассказывать о борьбе добра и зла, белого и черного, света и тьмы. Проблема в том, что история, в том числе история человеческой души, по большей части скрыта в тени и состоит из полутонов. Приходится очень тщательно подбирать слова. Как рассказать о мужестве нацистской шпионки или дочери диктатора, не превратив их в положительных героинь и не оскорбив память 6 млн человек, которых Третий рейх целенаправленно уничтожил, или 40 млн мирных жителей, погибших во время войны? Что значит в книге о фашизме и нацизме говорить не только об ужасах, но и о хорошем, подобно Данте, спустившемуся в ад и даже там сумевшему найти добро, а также писать о людях, совершавших преступления и виновных в тяжких грехах, но в какой-то момент выбравших другой путь?

Я не призываю простить этих людей – сделать это могут только их жертвы. Однако эта книга заставляет читателя задуматься о честной и глубокой человеческой драме – о том, что люди, а как утверждал Галеаццо Чиано, и целые народы способны признавать свои ошибки, раскаиваться в них и пытаться загладить вину. История о спасении дневников Чиано похожа на захватывающий шпионский триллер, где мужчины и женщины стремятся сберечь пачку страниц – свидетельства страшных преступлений, которые не должны остаться нераскрытыми. Также это история о том, как герои пытаются спасти прежде всего самих себя.

Где же Чиано? Ужин подошел к концу. Гости с бокалами в руках томились в ожидании Галеаццо Чиано. В последнюю ночь августа 1939-го воздух был горячим и неподвижным, даже несмотря на позднее время. Как всегда в Риме в конце лета.

Но город за стенами виллы уже мало напоминал прежний Рим. Кофе с весны продавался только по карточкам. Рабочие в перерыв пили caffè corretto – горький эрзац-кофе из цикория, «подлеченный» граппой. Раздраженные домохозяйки, выстояв длинные очереди только для того, чтобы услышать, что мяса и масла нет, бормотали слова, граничившие с государственной изменой. Пользоваться личными автомобилями запретили, и скрип велосипеда, проезжающего ночью по пустой улице, заставлял любопытных соседей выглядывать из-за штор. Что-то тревожное витало в воздухе. Собравшиеся в эту ночь в салоне бизнесмены знали, что их секретарши прячут в ящиках своих столов противогазы рядом с пудреницами и губной помадой. Люди перешептывались, что настоящие перебои с продуктами еще впереди.

В Риме все, кроме немногих самых удачливых, чувствовали холодок наступающей беды и экономили как могли. У богатых и знатных людей, вхожих в коридоры власти, необходимости экономить не было, но настроение в их роскошных особняках оставалось столь же мрачным. Гости были угрюмыми и нервными и думали только об одном: что же скажет Чиано.

Все в Италии знали, кто такой Чиано.

Граф Джан Галеаццо Чиано – брюнет с напомаженными волосами, элегантный, тщеславный и в конечном счете недалекий человек – был вторым по важности лицом в фашистской Италии: зятем дуче и его наиболее вероятным преемником. Сегодня же, когда страна все ближе подходила к краю пропасти, за которым ждала война, Галеаццо Чиано все еще оставался человеком, отвечавшим за пошатнувшиеся международные отношения: министром иностранных дел.

Вся Италия, затаив дыхание, думала об одном и том же: начнется ли утром война? Чиано должен знать.

Только Бенито Муссолини обладал большей властью, чем Чиано, и войны он не хотел, хотя из его речей это не следовало. Муссолини поддержал гитлеровский Третий рейх, и сейчас, если Франция и Великобритания, заключившие союзные договоры с Польшей, не дрогнут, Италия рискует оказаться втянутой в развязанный Германией конфликт. Муссолини знал, что этого конфликта итальянцы не хотят и что армия к нему не готова. Тем не менее Муссолини был настроен оптимистически. Франция и Великобритания будут сотрясать воздух, охать и ахать. В конечном итоге они не сделают ничего. Они бездействовали, когда Гитлер присоединил Австрию, а потом оккупировал Чехословакию. Не станут они сражаться и за Польшу.

Галеаццо Чиано не был в этом так уверен. На самом деле и война, и Третий рейх вызывали у Галеаццо серьезные сомнения.

Чиано вел дневник. На его страницах он, не выбирая выражений, откровенно отзывался о тесте и о немцах. Особую неприязнь Галеаццо испытывал к своему германскому коллеге, министру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу – тощему, неприятному человеку с пугающе бесцветными глазами, чьи жажда власти и подхалимство вызывали презрение почти у всех, кто с ним встречался. Американский дипломат Самнер Уэллес не слишком дипломатично отозвался о Риббентропе: «Напыщенность и нелепость его манер невозможно преувеличить». Один из германских министров заметил, что «с Риббентропом невозможно разговаривать, он слушает только себя»; другой назвал его «пустым орехом». Это был человек, который замышлял месть только потому, что какому-то лейтенантику не повезло быть упомянутым в приказе строчкой выше него.

Многие в окружении Гитлера уже с нетерпением ждали, когда Риббентроп оступится и его падение будет встречено с ликованием. В своем дневнике Галеаццо охарактеризовал Риббентропа двумя словами: «мерзкий прохвост».

Риббентроп в свою очередь ненавидел Галеаццо Чиано. Ему претили небрежный аристократизм графа и его неприкрытая англомания. Он ненавидел Галеаццо за то, что тот не притворяется почтительным и нахально ставит под сомнение мудрость фюрера. Когда придет время мстить, – а мстить он любил, – о, Иоахим фон Риббентроп с наслаждением уничтожит итальянского министра иностранных дел.

Если Риббентроп, по мнению министра иностранных дел Италии, был дураком и подхалимом, то и в отношении Гитлера иллюзий у Чиано к лету 1939 г. уже не оставалось. Всего несколько недель назад он встретился с фюрером и вернулся, согласно опасно откровенной записи в дневнике, «совершенно разочарованным немцами, их вождем <…> они втягивают нас в авантюру, которой мы не хотим <…> Я не знаю, пожелать ли Италии победы или Германии поражения <…> Я, не задумываясь, всеми средствами, бывшими в моих силах, возбуждаю в [Муссолини] антигерманские настроения. <…> …Они – предатели, и мы не должны чувствовать угрызения совести, отворачиваясь от них, но Муссолини еще чувствует эти угрызения совести»[1].

Муссолини колебался. То он твердил о войне и чести и был полон решимости доказать Гитлеру, что им движут те же имперские амбиции, что и немцами. Как-никак, итальянцы были наследниками Римской империи, и дуче мечтал возродить былое величие Рима. Но уже в следующее мгновение реальность напоминала о себе. Италия не была подготовлена к такой войне, и Муссолини протестовал против давления, оказанного на него нацистами. Весь тот день Галеаццо лихорадочно работал в кулуарах, чтобы предотвратить катастрофу и не дать разгореться конфликту в Европе. Согласие Британии на проведение мирной конференции с немцами удалось получить в последнюю минуту. Конференция ничего бы не решила, но дала бы какое-то пространство для маневра.

Когда Галеаццо наконец появился в дверях салона, все гости с нетерпением обернулись к нему. Чиано широко улыбнулся. Он был шоуменом, и сцена принадлежала ему. «Можете спать спокойно, – смеясь, заверил он собравшихся. – Не переживайте… Франция и Англия приняли предложения дуче». Британцы все-таки дрогнули. Иначе и быть не могло. «Умиротворение» снова стало словом часа. Сегодня ночью война не начнется. Успокоенные гости наполняли бокалы, перед тем как разбрестись по спальням.

Облегчение, которое в тот вечер Галеаццо почувствовал вместе со всеми присутствовавшими в салоне, было недолгим. К полуночи мирные перспективы снова оказались под угрозой. За Галеаццо прислали машину, и водитель в элегантной форме помчал его по узким римским улицам в министерство на легендарной площади Пьяцца ди Колонна. Там министру вручили телефонограмму. Информация пришла по дипломатическим каналам: Гитлер не собирался участвовать ни в каких мирных конференциях. В берлинских типографиях уже печатались утренние газеты, объявлявшие о вторжении Германии в Польшу. На рассвете пришло сообщение, что войска рейха пересекли польско-германскую границу.

Галеаццо знал, что это значит. Муссолини не присоединится к союзникам. Его дружба с Гитлером не позволит Италии участвовать в военных действиях против Германии. Но, возможно, удастся убедить Муссолини остаться в стороне. В надвигавшейся трагедии единственной надеждой было каким-то образом сохранить нейтралитет Италии.

Еще почти год – до июня 1940 г. – Галеаццо Чиано и его единомышленники в Риме смогут справляться с этой задачей. Гитлер прекрасно понимал, кого винить в пассивности Рима. Позднее он скажет о Галеаццо Чиано: «Не понимаю, как Муссолини может вступить в войну при таком министре иностранных дел, который не хочет воевать и который ведет дневник, в котором пишет гнусные и оскорбительные вещи о национал-социализме и его вождях». Эти дневники уже серьезно раздражали Гитлера.

В итоге Муссолини не удалось удержать. Он был слишком слабым и слишком гордым. Агрессивность сидела в характере Муссолини очень глубоко. В 10 лет Бенито исключили из школы за то, что он по-бандитски, в спину, ударил ножом другого ученика. В 20 он пытался зарезать одну из своих подружек. В 36 создал «Итальянский союз борьбы», который быстро вырос в Национальную фашистскую партию. Партия пришла к власти благодаря простой стратегии – систематическим убийствам тысяч политических оппонентов, продолжавшимся, пока не осталось никого, кто мог бы составить оппозицию. К 40 годам Бенито Муссолини вырвал власть у короля Италии Виктора Эммануила, после того как продемонстрировал свою силу, организовав поход боевиков Национальной фашистской партии на Рим. Этот поход вдохновил Гитлера, который был моложе и восхищался Муссолини, на попытку «пивного путча»[2] в Германии. Еще через пару лет, в 1925 г., Муссолини отбросил всякие условности и стал править как фашистский диктатор, оседлав волну народной поддержки и опираясь на вульгарную и напыщенную риторику. Он играл на струнах национализма и ностальгии, воодушевлявших его сторонников и ужасавших его критиков.

Власть Муссолини была основана на мачизме. В мире, который создал диктатор, «настоящие мужчины» не уходили от драки, а «настоящие итальянцы», те, кто завоевал мир и являлся наследником Римской империи, не уступали никому. Это породило политическую дилемму, которую он не мог не понимать: «Итальянцы, слушая в течение 18 лет мою воинственную пропаганду, не могут понять, ка́к я превратился в глашатая мира сейчас, когда Европа объята пламенем. Нет никакого иного объяснения, помимо военной неподготовленности страны. Но даже и за это ответственность возлагают на меня». Муссолини не хотел войны. Но потерять лицо он тоже не хотел.

Галеаццо Чиано всеми доступными ему способами боролся за то, чтобы удержать Италию от вступления в войну на стороне Германии. В ретроспективе, глядя на события из XXI в., его поведение можно, пожалуй, назвать доблестью. Но при всем том считать Галеаццо Чиано героем можно только с большой натяжкой. Он ответственен за другие войны, со странами, гораздо более слабыми, чем Франция или Британия; его, как и его тестя, многие (вероятно, справедливо) считали причастным к внесудебным расправам над политическими противниками; он богател на своей должности, в то время как большинство итальянцев голодали; его политическая деятельность, даже когда была антигерманской или антинацистской, все же не была антифашистской. Чиано был, по мнению большинства современников, легкомысленным, бесцеремонным, любителем посплетничать и неисправимым бабником. В 1938 г. Джозеф Кеннеди, в то время посол Соединенных Штатов в Риме, написал о нем: «Я не встречал второго такого напыщенного и самовлюбленного болвана. Бо́льшую часть времени он болтал о женщинах и ни с кем не говорил на серьезные темы, боясь упустить из виду двух или трех девиц, за которыми волочился. Я ушел с убеждением, что мы бы добились большего, прислав к нему десяток хорошеньких девушек, а не группу дипломатов». Не только американцы пришли к такому выводу. Слабость Галеаццо Чиано к красивым женщинам привлекла внимание и немцев.

Рассказывая эту историю, назвать героиней жену Галеаццо Чиано, Эдду, можно только с еще большей натяжкой. Хотя, безусловно, это книга о ней и о поразительном мужестве, уме и решимости, которые Эдда Чиано продемонстрирует в грядущих событиях.

Эдда тоже была известна каждому итальянцу, по крайней мере, все 18 лет правления Муссолини – сначала как любимый первенец дуче, маленькая проказница, затем как дерзкая представительница золотой молодежи, а после звездного брака с Чиано в 1930 г. – как гламурная графиня Чиано. К 28 годам – 29 лет Эдде исполнялось как раз 1 сентября 1939 г. – ее репутация была далека от безупречной, и дипломаты разных стран следили за ней так же пристально, как за ее мужем.

Посол Великобритании в Риме сэр Перси Лорейн весной 1939 г. докладывал премьер-министру Невиллу Чемберлену, что Эдда «превратилась в нимфоманку и в алкогольном угаре весьма неразборчива в связях». Она пила слишком много джина, играла в покер по излишне высоким ставкам и часто проигрывала. Галеаццо говорил в нос высоким, почти женским голосом и мог бесконечно рассказывать о своей любви к старинному фарфору – едва ли это соответствовало представлению Муссолини о мачизме. Эдда любила эпатировать публику: носила мужские брюки, курила, ярко красилась и водила спортивную машину, в которой ее мужу доставалось пассажирское место. Исповедовавший принцип «поиметь и бросить», Галеаццо уложил в постель столько аристократических подруг своей жены, что в Риме их называли просто «вдовушки Чиано». Эдда предпочитала спортивных и подтянутых мужчин помоложе, таких как маркиз Эмилио Пуччи, 24-летний член лыжной олимпийской сборной Италии и страстный автогонщик. Неизвестно, когда начались их отношения, то затухавшие, то разгоравшиеся, но, вероятно, это случилось в 1934 г. на лыжных склонах Кортина-д’Ампеццо. В 1939 г. Эмилио Пуччи вернулся в Рим из Америки, где два года проучился в университете, и снова начал встречаться с Эддой, хотя никто не предполагал, что Эмилио был ее единственным любовником.

Почему иностранных дипломатов так интересовала бурная личная жизнь жены министра иностранных дел Италии и дочери Муссолини? Ответ очень прост: ее влияние на отца. Диктатор обожал свою старшую дочь, а Эдда, в отличие от мужа, с энтузиазмом заняла провоенную и прогерманскую позицию. Весной 1940 г., в критический момент накануне вторжения Германии в Бельгию и Голландию, Галеаццо записал в дневнике:

10 июня 1940 г. Италия наконец вступила в войну, связав свою судьбу с гитлеровской Германией. Галеаццо Чиано понимал, что это может закончиться только катастрофой. Эдда соглашалась, что игра рискованная, но опасность ее возбуждала. Кроме того, поздней весной 1940 г. для Эдды и ее отца все выглядело так, будто Италия ставит на очевидного победителя: Гитлера.

Война казалась Эдде дерзкой авантюрой. Только когда стало уже поздно, она начала понимать, что ставки были выше, чем она воображала, и что доверять Гитлеру было безумием.

То, что Германия может проиграть, было далеко не очевидно. В следующие два с половиной года все выглядело так, будто правы были Эдда Чиано и Бенито Муссолини, по крайней мере если рассматривать ситуацию в целом. Территории Германии и Италии неуклонно росли. К концу 1942 г. Муссолини контролировал значительные территории в восточной Адриатике, на севере Африки и в Средиземноморье, включая территории, захваченные у соседней Франции после того, как в 1940 г. она капитулировала перед странами Оси.

Гитлеровский рейх к 1942 г. достиг своего максимального размера и простирался от Восточной Европы до Норвегии и Парижа. Континентальная Европа, за символическим исключением «Свободной Франции», была фактически поделена между тремя диктаторами: Гитлером, Муссолини и, на Пиренейском полуострове, Франко.

Но Галеаццо Чиано видел, что ситуация меняется. Он понял еще в 1939 г., что, присоединившись к Гитлеру, Королевство Италия может получить только позор и поражение. Год 1942-й был нелегким для стран Оси. Соединенные Штаты вступили в войну, и Гитлеру пришлось столкнуться с неудачами и разочарованиями. Галеаццо по-прежнему был убежден, что Муссолини ведет страну к катастрофе, но свою тревогу он теперь доверял в основном дневникам. У него уже хватало ума не высказывать свои мысли слишком открыто или слишком часто – перед глазами был пример другого ярого скептика, Пьетро Бадольо.

Галеаццо и Пьетро Бадольо соперничали более 10 лет, борясь за власть и влияние, и каждый не задумываясь воткнул бы стилет в спину другому. Взаимная ненависть не достигала уровня той, которую Галеаццо сберегал для Иоахима фон Риббентропа, но вражда была сильна. Галеаццо использовал возможности тайной полиции, чтобы собрать неудобную и компрометирующую информацию о Бадольо. Бадольо об этом знал. Придет день, и он сможет свести счеты.

Галеаццо Чиано и Пьетро Бадольо не выносили друг друга, но в одном соглашались: Муссолини отдает идиотские военные приказы и ведет войну, которая была проигрышной и недостойной с самого начала. Бадольо неосмотрительно и слишком часто говорил об этом Муссолини и в декабре 1940 г. был отправлен в отставку с поста начальника Генштаба. До середины 1943 г. он фактически пребывал под домашним арестом на своей роскошной загородной вилле в компании любимого пуделя. Галеаццо же делился своими мыслями только с дневником и прятал его под замок каждый раз, когда покидал кабинет. Самая разумная тактика: просто молчать.

Однако в своих записях Галеаццо был беспощаден. Как министр иностранных дел с доступом к государственным тайнам, он из первого ряда наблюдал за разворачивающейся трагедией своей страны и четко видел слабости и нацистской верхушки, и своего тестя. Герман Геринг появляется на страницах дневников Чиано как пафосный, инфантильный тип, отчаянно нуждающийся в восхвалениях и побрякушках, но единственный из нацистов, в ком была «человеческая черта». В феврале 1942 г. Чиано писал в дневнике о Геринге: «Чтобы ехать на вокзал, он надел соболью шубу – нечто среднее между тем, что носили шоферы в 1906 г., и тем, что дорогие проститутки надевают, отправляясь в оперу. Если бы кто-нибудь из нас надел такую штуку, нас бы забросали камнями на улице. А в Германии его не только не осуждают, но, может быть, даже любят за это. Это происходит потому, что в нем есть человеческая черта». Гитлер в дневниковых записях Чиано – не только диктатор, но и нудный хвастун, чьи бесконечные, полные самолюбования речи утомили всех: «Гитлер говорит, говорит, говорит. Муссолини страдает – он привык говорить сам, но вместо этого фактически вынужден молчать. <…> Бедняги немцы, им приходится слушать это каждый день». Главный недруг Чиано Иоахим фон Риббентроп – выскочка, подлый подхалим, который своим поведением выставляет Гитлера идиотом. Но в самом нелестном свете на страницах дневников предстает Муссолини: марионеточный диктатор, боящийся возражать человеку, который в молодости считал Муссолини героем, а сейчас относится к нему как к пешке в большой политической игре – к пешке, которой можно пожертвовать.

Но самое главное – в своих дневниках Галеаццо методично документировал политические интриги в верхах Третьего рейха, соперничество Гиммлера, Геббельса, Геринга и Риббентропа за власть и влияние на Гитлера. В руках любого из этих нацистов дневники Чиано стали бы грозным оружием. В руках Гитлера они способны были бы нанести смертельный удар и Муссолини.

Ведя свои записи, Галеаццо Чиано не осознавал опасности. Не хватало у него и благоразумия скрыть сам факт ведения дневника. Он был завзятым сплетником, неспособным сохранить секрет, особенно от хорошенькой женщины. Чиано беззаботно рассказывал о своих дневниках всем – от иностранных дипломатов до тестя. И даже когда без того напряженные отношения между Италией и Германией достигли своего пика, он продолжал писать.

В канун 1943 г. Гитлер, обращаясь к армии в новогоднем выступлении, признал, что уходящий год был непростым и что военных еще ждут трудности. «Год 1943-й будет, вероятно, тяжелым, но определенно не тяжелее года уходящего», – признал он, уверенно предсказывая скорую и решительную победу стран Оси.

Одним из шагов на пути к «скорой и решительной победе» стала кадровая ротация в германской службе безопасности, проведенная в конце 1942 г. Организационная структура нацистского государственного аппарата печально известна своей сложностью, но если говорить просто, за национальную безопасность отвечало прежде всего Reichssicherheitshauptamt – Главное управление имперской безопасности, или РСХА. Первым руководителем созданного в сентябре 1939 г. РСХА был Рейнхард Гейдрих. Ликвидированного в результате покушения в мае 1942 г. Гейдриха сменил Гиммлер. Глава РСХА контролировал деятельность нескольких управлений, в том числе Sicherheitsdienst (Служба безопасности, или СД) и гестапо. СД выискивала врагов Третьего рейха, гестапо – нацистские «силовики» – занималось следственной деятельностью – арестами и допросами, включавшими пытки. В конце 1942 г. Гиммлера повысили до министра внутренних дел и главы органов государственной полиции, и он передал руководство РСХА Эрнсту Кальтенбруннеру, австрийскому юристу, выбравшему карьеру в СС. В январе 1943 г. Кальтенбруннер продвинул по службе одного молодого агента, которого в свое время американская разведка назовет «одним из самых выдающихся оперативников РСХА за всю войну». Этому молодому агенту, повышенному до административного руководителя римского отдела службы внешней разведки (Amt VI, или VI управление), вскоре будет поручено заняться Галеаццо Чиано.

Звали агента Хильдегард Буркхардт. Ей было 23 года. Она более известна как Хильде Битц, под фамилией мужа, высокопоставленного немецкого офицера люфтваффе Герхарда Битца, за которого вышла весной 1943 г. Хильде была очень умна и вдобавок красива, хотя ее внешность и отличалась от принятых в то время стандартов красоты. В личном деле записано, что у нее голубые глаза, темно-русые волосы и рост 163 см. В отличие от большинства немецких девушек до войны, Хильде была хорошо образованна. В гимназии ее родного Веймара, где училось всего несколько девушек, она особенно преуспела в изучении иностранных языков. Хильде бегло говорила на итальянском, прекрасно знала английский и была членом НСДАП[3].

Хильде пришла на службу в разведку два года назад и работала сначала почтовым клерком, а затем переводчиком. Она быстро продвинулась по службе до ответственного секретаря Гельмута Лосса, специального помощника полицейского атташе[4] в Риме, отдел которого входил в секцию, занимавшуюся шпионажем в Ватикане. Часть католических священников, включая отца Гвидо Панчино (духовника Эдды Чиано и Муссолини), в свою очередь, входили в сеть информаторов СД. Отдел Лосса прослушивал все входящие и исходящие телефонные звонки в папском городе-государстве.

Гельмут Лосс обладал репутацией исключительно эффективного офицера разведки и куратора агентов, и он первым понял, что из Хильде, с ее невинной внешностью и острым умом, получится отличная шпионка. По его рекомендации «большой босс» Эрнст Кальтенбруннер официально перевел Хильде на разведывательную работу, возложив на девушку ответственность за систематизацию всех входящих и исходящих особо секретных документов в римском отделении внешней разведки, как раз в то время, когда Галеаццо Чиано начал вызывать у немцев серьезное беспокойство.

Первые документы с намеками на то, что Галеаццо Чиано становится проблемой, появились на столе Хильде практически в первые дни ее работы в новой должности. Поговаривали, что министр иностранных дел Италии отказывается приветствовать германских офицеров нацистским салютом. С осени 1942 г. ходили неподтвержденные слухи о заговоре с целью свержения Муссолини и о том, что Галеаццо Чиано как-то замешан в нем. Поступавшие сейчас отчеты содержали более существенную информацию: агенты слышали, что Галеаццо тайно сотрудничает с коалицией внутри Национальной фашистской партии, чтобы сбросить своего тестя и заменить его новым лидером, который предложит союзникам заключить мир.

Информация, которая расставила все точки над i, попала в отдел Хильде в последнюю неделю января или в первые дни февраля. Перехваченная немцами телеграмма, отправленная по американскому дипломатическому каналу, содержала особо секретные разведданные и подтверждала подозрения немцев в отношении Галеаццо Чиано. Ее отправил жизнерадостный 40-летний дипломат по имени Аллен Даллес, прибывший в Швейцарию в начале ноября 1942 г., – убежденный республиканец, имевший за плечами успешную карьеру юриста и неудачную кампанию по выборам в Конгресс. Аллен Даллес официально занимал пост специального помощника американского посла, хотя швейцарские газеты вскоре написали, что он находится в стране в качестве личного представителя президента Рузвельта. Ни то ни другое не соответствовало действительности. Даллес работал под прикрытием и был главой только что созданного американского Управления стратегических служб (УСС), предшественника современного Центрального разведывательного управления. Располагалось УСС в арендованной квартире на первом этаже в живописном средневековом квартале Берна.

Немцы узнали о существовании УСС только в 1944 г., но они знали достаточно для того, чтобы с подозрением отнестись к новому человеку в Берне. Даллес излучал авторитет, и, исходя из его манер и циркулировавших в Берне слухов, немцы быстро признали в нем агента, за передвижениями и контактами которого стоит проследить. Слежка быстро принесла плоды. В январе 1943 г. немцы взломали шифр, который Даллес использовал для трансатлантических сообщений. Увы, прошли месяцы, прежде чем Даллес понял, что все его секретные сообщения в Вашингтон читали нацисты. К тому времени для Галеаццо Чиано уже было слишком поздно. Впоследствии Аллен Даллес, узнав, что его шифр был взломан, будет задаваться вопросом, в какой степени он ответственен за то, что случилось в дальнейшем – хорошее и плохое.

В перехваченной телеграмме, отправленной в Госдепартамент США, Даллес уверенно подтверждал, что группа антигермански настроенных активистов, близких к Муссолини, действительно поддержит переворот и потенциально может присоединить итальянскую армию и флот к силам союзников.

Галеаццо Чиано, вместе с его опальным соперником Пьетро Бадольо, министр юстиции Дино Гранди и еще несколько высокопоставленных военных, настроенных против участия Италии в войне, как говорилось в телеграмме, входили в число членов фашистской партии, замышлявших отстранение Муссолини от власти и выход Италии из войны. Галеаццо действительно тайно контактировал с американцами еще в 1941 г., после вступления Италии в войну, предлагая союзникам «свержение дуче и сепаратный мир». В начале февраля 1943 г. Гитлер приказал послать Муссолини копию расшифрованной телеграммы. Прочитав ее, Муссолини сразу понял, что Гитлер ожидает от него действий.

5 февраля 1943 г., через день или два после того, как Муссолини получил перехваченные разведданные американцев, он вызвал зятя к себе в кабинет и без предисловий объявил, что проводит чистку в кабинете министров. Все министры под подозрением. Все должны уйти. «Что ты теперь собираешься делать?» – вот и все, что сказал Муссолини. Галеаццо сразу понял, что его отправляют в отставку.

Ради дочери Муссолини предложил зятю на выбор любой государственный пост рангом пониже, в идеале в какой-нибудь другой стране. «Я выбираю пост посла при Святом престоле», – записал в дневнике упрямый Галеаццо. В конце концов, Ватикан – тоже другая страна. «Покинуть министерство, которому в течение семи лет – и каких лет! – я отдал лучшее, что было у меня, – да, это тяжелый и печальный удел».

Галеаццо Чиано не отличался острым политическим чутьем. В противном случае ему бы хватило ума воспользоваться советом тестя и тут же покинуть Италию. Но, по крайней мере, Галеаццо хватило здравого смысла, чтобы встревожиться.

Одним из его самых верных друзей была 21-летняя девушка по имени Сузанна, которую все звали просто «Суни». Семью Сузанны знал в Италии каждый – она была дочерью промышленника Джованни Аньелли, основателя концерна Fiat и одного из богатейших людей Европы. После того как Чиано лишился своего поста, многие из его приятелей словно растворились в воздухе, но только не Сузанна. Она оставалась верной и потом, когда помогать Галеаццо и Эдде стало опасно. В своих воспоминаниях Сузанна Аньелли писала, как той зимой и весной навещала семью Чиано в их роскошной римской резиденции: «Галеаццо впал в немилость и лишился поста министра иностранных дел, – вспоминала она. – Он был встревожен, нервничал и вынашивал какие-то планы, как и любой на его месте».

Спустя несколько дней после отстранения Чиано Муссолини снова с ним встретился. Он хотел получить от зятя ответ на другой вопрос, звучавший еще более зловеще, чем вопрос о планах на будущее. Он хотел знать: хранит ли еще граф свои дневники (Муссолини назвал их «документами») и в порядке ли они?

«Да, – ответил Галеаццо, – они у меня все в порядке, и помните: когда наступят тяжелые времена, – а теперь ясно, что они наступят, – я смогу документировать все предательства, совершенные немцами по отношению к нам».

Этот ответ мог бы успокоить Муссолини, но только не того человека, который на самом деле интересовался дневниками: Гитлера.

Когда Галеаццо Чиано отстранили от должности, он перестал делать записи в дневнике.

Чиано вел дневник с 1937, а возможно, и с 1936 г., когда его назначили министром иностранных дел. В дешевых, хлипких блокнотах, украшенных эмблемой Красного Креста, он каждый день записывал свои наблюдения и мысли о заседаниях правительства и о других дипломатах и каждый вечер запирал блокноты в маленьком сейфе у себя в кабинете.

Последнюю запись Галеаццо сделал в понедельник 8 февраля 1943 г., через три дня после того, как Муссолини его уволил. Спустя 10 месяцев, за два дня до Рождества, в дневнике появится еще одна запись, своего рода эпилог, написанный для нас, его будущих читателей. К этому моменту у Галеаццо Чиано уже не осталось никаких иллюзий.

К лету 1943 г. стало ясно, что Галеаццо был прав в своих оценках войны: оптимистические новогодние обещания Гитлера не выдерживали проверки реальностью. Германия была занята войной на Восточном фронте; Муссолини в одиночку пытался контролировать Средиземноморье, но Италия не могла победить на этом театре военных действий – ни по ресурсам, ни тактически. Муссолини, столкнувшись с неизбежным, нуждался в подкреплениях, но не мог убедить Гитлера, который с маниакальной одержимостью сосредоточился на Восточном фронте, обратить внимание на то, что война стоит у дверей Италии.

10 июля 1943 г. по Риму поползли слухи, что союзники высадились на Сицилии, – оттуда они начнут медленно и упорно продвигаться на север, вверх по итальянскому «сапогу». 16 июля итальянские послы, надеясь на какую-нибудь реакцию, передали японцам секретное послание от Муссолини: «Италия находится на грани катастрофы». Муссолини отчаянно требовалось убедить страны Оси в том, что его власть под угрозой. Ему также нужно было как-то убедить Гитлера, что без переброски немецких войск – и без перемирия на Восточном фронте, без которого такая переброска была бы невозможна, – Италия падет и союзники захватят Средиземноморье.

Поэтому Муссолини решил пойти на безумную авантюру, рассчитывая, что его стратегия заставит Гитлера прийти на помощь. Это будет, надеялся он, последний тревожный звонок, сигнал к действию, в котором нуждается фюрер. Последствия у его плана будут катастрофическими, а Галеаццо Чиано, какие бы моральные сомнения он ни испытывал в отношении своего тестя и фашистской идеологии, придется решить – высказаться или отмалчиваться в тени.

Строго говоря, на протяжении всего периода пребывания фашистов у власти Италия оставалась монархией с королем Виктором Эммануилом III во главе. Впрочем, король был ярым сторонником фашизма и в 1922 г. назначил Бенито Муссолини своим премьер-министром. В 1930-е Муссолини правил железной рукой, а королю отводились лишь декоративные функции. К началу войны в Италии существовала только одна политическая партия – Национальная фашистская партия. Короля в знак уважения все еще просили одобрить указы Муссолини, и фактически у Виктора Эммануила был единственный способ ограничить своего премьер-министра: право (но не обязанность) отстранить его от должности, если – и только если – так называемый Большой фашистский совет на голосовании рекомендует такое решение. А пока совет сохранял право выбирать партийного лидера, только Муссолини мог созвать заседание. Проще говоря, если Большой совет не соберется, он не проголосует. Если Муссолини пожелает править вечно, никто не сможет ему помешать.

Эти политические реалии делали еще более удивительным созыв заседания Большого совета, назначенного Муссолини на 24 июля с целью обсудить ход войны. Он, очевидно, был неблагоприятным. Муссолини знал, что Большой совет может вынести на голосование вопрос о его руководстве. Он знал, что его решения могут подвергнуться критике и, возможно, даже прозвучат призывы заменить его на посту лидера партии. Муссолини предупредили, что внутри партии зреет заговор; диктатор также видел перехваченную секретную телеграмму Аллена Даллеса. И все же Муссолини, проигнорировав все это, пошел напролом, не видя никаких альтернатив. Это была последняя, безрассудная авантюра.

Муссолини считал, что заседание Большого совета было не чем иным, как спектаклем для единственного зрителя – Гитлера, и не верил, что Большой совет осмелится на что-то большее, чем политический жест. Кто-то из министров будет многословно возмущаться, но потом и они согласятся со стратегией умиротворения. Когда же в Берлин доложат о бурлящем внутреннем недовольстве, то, по расчетам Муссолини, вотум недоверия наконец «испугает [Гитлера] надвигающимся крахом фашизма и <…> обеспечит преимущество японцам в их усилиях по достижению мира» – так один историк резюмировал стратегию Муссолини.

Диктатор был абсолютно уверен в том, что сохранит власть. Большой совет может хоть всю ночь твердить о смене лидера партии, но, пока король на стороне Муссолини (да и как иначе – Виктор Эммануил десятилетиями был марионеткой и поддерживал фашистскую партию), положение дуче непоколебимо. Он знал это и то, что Большому совету также это известно. Кроме того, Большому совету было известно и о том, что́ случается с противниками Муссолини.

Заседание Большого совета было назначено на вечер субботы 24 июля 1943 г. Рим изнывал от жары и духоты. Брак Чиано переживал очередные трудности. Впрочем, он всегда был неустойчивым. Эдда с тремя детьми сбежала из столицы на побережье Лигурийского моря. Старшему мальчику, Фабрицио, было 12 лет, дочке Раймонде – девять, крепышу Марцио – пять. Семья недавно получила во владение просторную новую виллу в коммуне Антиньяно, в 10 минутах езды от Ливорно, где было прохладнее, чем в Риме. По расовым законам от 1938 г., лишавших евреев итальянского гражданства, вилла была конфискована у богатой еврейской семьи – это обстоятельство не беспокоило ни Галеаццо, ни Эдду. Эдда запланировала несколько вечеринок на пляже и развлекалась с загорелыми спортсменами, абсолютно равнодушная к римским похождениям мужа.

От Галеаццо не требовалось находиться в Риме. Тесть уверял, что его присутствие на Большом совете, с учетом того, что пост Галеаццо являлся синекурой, не было необходимым. Пожелай Галеаццо облегчить себе жизнь, он бы просто присоединился к семье и провел выходные на пляже, оставив свое мнение при себе. Но он уже давно чувствовал тревогу. Чиано не поддерживал ни войну, ни Гитлера, даже когда занимал пост главного дипломата Италии. Он оставался убежденным противником войны и понимал, что она обернется катастрофой для Италии. Сейчас он был уверен, что Муссолини представляет угрозу, и чувствовал, что больше не может оставаться в стороне. Большой фашистский совет состоял из 28 членов, и Галеаццо Чиано был одним из них. Он уже принял решение, что будет присутствовать на заседании в Палаццо Венециа.

И снова, необъяснимым в свете обстоятельств образом, Галеаццо беспечно проигнорировал тот факт, что у его действий будут опасные последствия. Его выступление стало актом мужества – Чиано сделал то, что сделал, из чувства морального долга. Возможно, еще больше мужества потребовалось бы от него, знай он, какую последовательность событий запускает.

Не все члены Большого совета были столь оптимистичными или столь уверенными. Один из самых яростных критиков Муссолини 48-летний Дино Гранди, главный организатор планируемого переворота, пришел на заседание, спрятав под пиджаком две ручные гранаты, на случай если Il Duce попытается его арестовать. Дино Гранди не всегда был оппонентом Муссолини. В молодости он был активным чернорубашечником[5] и сохранил преданность идеологии фашизма. Но, как и Галеаццо, в феврале в ходе чистки кабинета министров его отправили в отставку за то, что он осмелился намекнуть: Италия сделала ошибку, присоединившись к военным действиям немцев.

Муссолини открыл заседание сразу после пяти часов вечера, выступив с речью. Он перескакивал с темы на тему, говорил банальности и был очень театрален. Поначалу ничего нового в словах Муссолини не было, но, когда он попытался оправдать решение Германии отдать Южную Италию союзникам, в зале послышался гневный ропот. Лояльные члены совета тут же начали поддакивать дуче, и Дино Гранди понял, что заседание уверенно движется в одном направлении: в никуда.

Взбешенный Гранди, веря, что он сражается за Италию и за фашизм, взял слово. Его страстная речь наэлектризовала комнату. Ему было мало обвинять Муссолини – он требовал действий: передать Виктору Эммануилу функции главнокомандующего и начать переговоры с союзниками. Гранди призвал Большой совет рекомендовать королю отстранить Муссолини от руководства партией – что в стране с однопартийной системой означало и отстранение от власти. Все в зале ахнули. Гранди призвал к перевороту, по-другому это назвать было нельзя, – и сделал это лицом к лицу, mano-a-mano с Муссолини. Такой поступок требовал смелости, даже от человека с гранатами за пазухой.

Выступление Дино Гранди, однако, не возымело того эффекта, на который он рассчитывал. Вместо немедленных действий его призыв к оружию вызвал многочасовые ожесточенные и утомительные дебаты. Муссолини терпеливо слушал, как пререкаются члены совета, уверенный в том, что достиг своей цели: высказанного членами совета должно хватить, чтобы заставить Гитлера действовать. Теперь-то фюрер поймет, что должен поддержать своего друга, которого во многом считал своим учителем, и пошлет в Италию войска.

К полуночи Муссолини решил, что сказано уже достаточно для того, чтобы подтолкнуть Гитлера к действиям. В его планы не входил отказ от власти. Рассчитывая на то, что утро остудит горячие головы, он предложил уйти на перерыв и закрыть заседание до следующего дня. Зашелестели бумаги, и члены совета в нетерпении начали поглядывать на двери. К рассвету все жесткие слова будут забыты, и Муссолини – по-прежнему Il Duce – позаботится, чтобы преданные ему партийцы были вознаграждены.

Дино Гранди это не устраивало. Он не питал иллюзий относительно того, что принесет ему холодный свет утра. Отступать было некуда. И он поступил просто, радикально и беспрецедентно: потребовал, чтобы Большой совет проголосовал по его предложению перед тем, как уйти на перерыв. Никто и никогда еще не предлагал голосовать против Муссолини. Дино Гранди выдернул чеку из той единственной гранаты, которая имела значение. Его предложение спровоцировало новый виток ожесточенных дебатов, но теперь они должны были закончиться открытым голосованием. Голосование началось в два часа ночи.

Один за другим члены Большого фашистского совета делали свои ставки. Ибо, хотели они того или нет, все понимали, что в этот момент повернется колесо политической рулетки. Устоит Муссолини или падет, последствия того и другого будут расти как снежный ком. Дино Гранди гордо и с вызовом проголосовал против – против Бенито Муссолини как вождя итальянского фашизма и как главы правительства. Глухой и обескураженный старенький генерал Эмилио де Боно, когда-то один из отцов-основателей фашистской партии, тоже проголосовал против, хотя было уже очень поздно и он не вполне понимал, за что голосует.

Галеаццо встал. Когда он объявил, что тоже не может поддержать своего тестя, зал затих.

Одно дело – голосовать против лидера партии. Но у любого итальянца мужчина, предающий патриарха, даже если этот pater familias – Бенито Муссолини, вызывал не самые теплые чувства. Галеаццо же был уверен в собственной правоте. Он шел к своему решению еще с 1940 г., когда процитировал в дневнике слова из «Божественной комедии» Данте, описывавшего мучения «тех жалких душ, что прожили, не зная ни славы, ни позора смертных дел»[6]. (В свое время этот эпизод у Данте, посвященный участи нерешительных людей, всю жизнь избегавших выбора между добром и злом и потому не заслуживших ни ада, ни рая, вдохновит Джона Ф. Кеннеди на знаменитую фразу: «Самые жаркие уголки в аду оставлены для тех, кто во времена морального кризиса сохраняет нейтралитет».)

В итоге 19 членов Большого совета из 28 – явное и решающее большинство – утром проголосовали за отстранение Муссолини от власти. Ошеломленный диктатор воспользовался единственным доступным выходом: отмахнулся от результатов, просто объявив голосование «совещательным». Уловка не была такой уж жалкой, как могло показаться: рекомендация Большого совета королю не носила обязательного характера, а король был лоялен своему премьер-министру.

И хотя Муссолини, радуясь, что удержал власть, горделиво вышел из зала заседаний навстречу рассвету, публичная критика нанесла ему непоправимый ущерб. За его спиной уже разворачивалась сцена, достойная драмы эпохи Возрождения, – министры боролись за портфели в новом правительстве. Вернувшись в свою огромную резиденцию на вилле Торлония, Муссолини сразу позвонил одному из немногих советников, которым полностью доверял: любимой дочери.

Эдда пропустила звонок от отца. Тем утром союзники совершили налет на цели в центре провинции Ливорно, и, наверное, она с детьми пряталась в бомбоубежище, когда он позвонил. Эдда подозревала худшее – что вызов был заблокирован теми в правительстве, кто уже бросился заполнять возникший вакуум власти.

Воскресным утром 25 июля Эдда, не имея возможности связаться с отцом, в тревоге позвонила Галеаццо, чтобы узнать о результатах заседания Большого совета. Услышав о голосовании, она предположила, что отец, должно быть, взбешен. Галеаццо это не тревожило. «Через несколько часов Муссолини должен будет меня арестовать, – согласился он, – но потом король лишит его власти, и меня отпустят». В душе Чиано надеялся, что сменит тестя на посту премьер-министра и первым его действием станет установление официальных контактов с союзниками. В конце концов, он оставался зятем Муссолини и наиболее вероятным его преемником. Галеаццо ожидало жестокое разочарование.

Муссолини предстояло столь же неприятное столкновение с реальностью. Он попросил об аудиенции у Виктора Эммануила в воскресенье днем, чтобы информировать короля о заседании Большого совета. Король, разумеется, должен был отреагировать на голосование. Муссолини прибыл на аудиенцию взъерошенный, небритый и беспечно уверенный в поддержке короля. Спустя 20 минут он вышел, и в его походке уже не было прежней уверенности.

«Мой дорогой дуче, – без обиняков сказал ему король, – дела совсем плохи. Италия разорвана на куски. Армия полностью деморализована. Солдаты больше не хотят воевать <…> Голосование Большого совета – это ужасно <…> 19 голосов за предложение Гранди. У вас не должно быть иллюзий относительно отношения Италии к вам. В данный момент вы – самый ненавидимый человек в стране». Виктор Эммануил не видел иного выхода, кроме как назначить нового премьер-министра. Муссолини был отправлен в отставку – вот так просто закончились почти 20 лет авторитарного правления.

Муссолини спустился по ступеням виллы Савойя к ожидавшему его автомобилю. Король, вспоминал впоследствии Муссолини, «был мертвенно бледен… он пожал мне руку, не глядя в глаза». Мысли вихрем пролетали у диктатора в голове. Шестеро жандармов ждали за воротами. Откуда-то появился капитан карабинеров, отсалютовал Муссолини и предложил ему пройти в карету скорой помощи. Только когда двери машины захлопнулись, Муссолини понял, зачем этот маскарад, и осознал, что теперь он пленник короля и нового правительства, кто бы его ни возглавлял. Никто не ожидал, что Муссолини спокойно примет свое поражение. В первый месяц ареста его тайно перевозили из одного места в другое – сначала на небольшие острова, а затем в отель «Кампо Императоре» на горнолыжном курорте на вершине Монте-Портелла, откуда через две недели в результате дерзкой спасательной операции, подготовленной по приказу Гитлера, он был вывезен в Германию.

Муссолини и не подозревал, что Виктор Эммануил уже какое-то время искал возможность сместить своего авторитарного премьер-министра. Король предполагал, что́ произойдет на Большом совете, и за неделю до него встретился с Пьетро Бадольо, дав ему понять, что, если члены совета проголосуют против Муссолини, Бадольо заменит Il Duce. Бадольо был против итало-германского военного сотрудничества, но являлся сторонником жесткого военного курса и преданным членом партии, а королю нужен был прежде всего решительный фашист.

Для Галеаццо Чиано приход Пьетро Бадольо к власти был настоящей катастрофой. Больше, чем самого Муссолини, Бадольо ненавидел его зятя, который не только сколотил огромное состояние на посту министра иностранных дел, но и владел кое-какими личными документами, компрометировавшими Бадольо, который и сам был, по общему мнению, нечист на руку. Эти документы висели над головой Бадольо как дамоклов меч, пока тесть Галеаццо возглавлял правительство. Теперь Бадольо мог отплатить Галеаццо – и, благодаря голосам в Большом совете, в числе которых был и голос Галеаццо, у Бадольо были все средства для этого. Какая восхитительная ирония! Новый премьер не мог ее не оценить. Но Галеаццо Чиано пока лишь смутно осознавал, что ему грозят очень серьезные неприятности.

Заседание Большого фашистского совета закончилось в ночь на воскресенье. В воскресенье в доме Чиано было тревожно. После полудня стало известно о восхождении Бадольо и об аресте Муссолини. Галеаццо впервые почувствовал страх. Он знал, что Пьетро Бадольо – его враг. В любой момент в дверь могли постучать полицейские и перерыть дом в поисках документов, компрометирующих нового премьер-министра. Галеаццо сомневался, что переживет этот визит.

Он впервые всерьез обеспокоился судьбой своих дневников. В его блокнотах встречались легкомысленные и – учитывая новую благосклонность короля к Бадольо – смертельно опасные намеки на «педерастию кронпринца». Много лет ходили слухи, что принц Умберто предпочитал общество молодых военных обществу жены, принцессы Марии Жозе Бельгийской, убежденной антифашистки. Поговаривали, что он испытывал столь сильное нерасположение к объятиям супруги и, возможно, к ее политическим взглядам, что их четверо детей были зачаты с помощью искусственного оплодотворения.

Галеаццо спешно собрал свои блокноты. Здесь были и дневники, которые он вел, когда был министром иностранных дел, и отдельные меморандумы с изложением его бесед с функционерами НСДАП, и личные записи, включая те, где упоминались склонности принца Умберто. Бог знает, скольких влиятельных людей могли скомпрометировать эти документы. Галеаццо сжег почти четверть своих бумаг и впервые серьезно задумался о том, что́ теперь делать с оставшимися. Он очень не хотел их уничтожать. Да, они были опасны. Но, с другой стороны, они могли бы стать мощным козырем, имея который на руках можно торговаться.

В воскресенье Эдда с детьми все еще находились на вилле, и беспокойство Галеаццо за свою семью продолжало расти. Новости о перевороте еще не были обнародованы, но скоро это должно было случиться. Чиано не был уверен, что семья Муссолини будет в безопасности, хоть и предполагал, что основная волна народного гнева будет направлена на его тестя. Вечером он позвонил Эдде. Звонок застал ее в разгар званого ужина на вилле, беззаботную и ни о чем не подозревающую. «Разговор был очень коротким», – вспоминала Эдда.

Чиано предупредил ее: «Здесь дует трамонтана, но нас это особо не касается. Завтра утром я пришлю за вами машину. Позвони моей матери и заставь ее уехать с вами». Трамонтана – так в Италии называют обжигающе холодный ветер с севера – было их кодовое слово, означавшее плохие новости. Как позднее поняла Эдда, «он уже наверняка знал, что король отстранил моего отца от власти», но не мог сказать об этом прямо, ибо имел все основания полагать, что его телефонные разговоры прослушиваются. Но Эдда знала своего мужа – и знала Пьетро Бадольо. Звонка было достаточно, чтобы ее насторожить.

Когда ужин закончился, Эдда, встревоженная зашифрованным посланием Галеаццо, поспешила выпроводить засидевшуюся подругу и поздно вечером позвонила его матери, Каролине Пини-Чиано. Эдда недолюбливала свекровь. Глубоко религиозная Каролина в свою очередь свысока смотрела на непутевую невестку.

Романо, младший брат Эдды, описывал ее так: «Эдда была необыкновенной женщиной. Из всех детей [Муссолини] она больше всего походила на отца. Ей достались отцовский темперамент (энергичный на грани суетливости), его аналитические способности и его бешеная эмоциональность. Напоминала она отца и внешне, унаследовав его пронзительный взгляд». Таким взглядом она часто удостаивала свекровь. «Прекрати смотреть на меня этими муссолинистыми глазами!» – в раздражении восклицала Каролина Чиано. Однако даже Каролина не могла отказать Эдде в смелости. Эдда не играла никакой официальной роли в правительстве своего отца и не принимала политических решений. Заставить ее что-то делать против ее воли было невозможно – не тот у нее был характер и не то положение. И все же, несмотря на наличие трех маленьких детей, она в 1941 г. добровольно вступила в ряды итальянского Красного Креста и несла службу в районе боевых действий у берегов Греции, а затем на Восточном фронте. Госпитальный корабль, на котором она была медсестрой, торпедировали британцы, но Эдда спаслась – она провела пять часов в ледяной воде, держась за спасательный круг. Газеты взахлеб писали об этом эпизоде. Кстати, не только Галеаццо вел дневник: Эдда вела записи о своих военных приключениях, возможно, надеясь их когда-нибудь опубликовать.

Фактически Эдда только в 1943 г. закончила службу в Красном Кресте и смогла позволить себе провести лето с детьми на море. Мысль о том, что ей придется позаботиться о свекрови, не радовала, но Эдда послушно позвонила Каролине и сообщила, что нужно быть готовой к отъезду. Как обычно, Каролина Чиано упрямилась и устроила сцену. «Стоило некоторого труда донести до нее, что предстоящая поездка носит не вполне увеселительный характер и ей лучше не ставить себя и других в неудобное положение огромными чемоданами, личными горничными и прочими предметами роскоши, необходимыми в обычное время», – иронично заметила Эдда. Затем она решила, что лучше, не откладывая, рассказать детям о том, что их дедушка лишился власти и что́ это значит для их семьи. Читая воспоминания Эдды об этом разговоре, невозможно не пожалеть детей Чиано.

«Что теперь с нами будет? Нас всех убьют?» – спросили дети, когда поняли, что дедушка больше не премьер-министр. Эдда не стала подбирать слова. «По крайней мере пока – нет, – хладнокровно ответила она, – но мы должны быть ко всему готовы. В лучшем случае ваш отец потеряет работу, его состояние отберут и мы станем простыми гражданами. Но гораздо вероятнее, что все пройдет по обычному сценарию: тюрьма, смерть или, если повезет, изгнание». Эдда убеждала себя: «Дети все поняли. Они умные… Надежду очень трудно убить. Но у меня не было иллюзий. В мой дом пришла беда… Мы были обречены». «Я легла спать, – вспоминала она позже, – и еще одну ночь, в блаженном неведении, оставалась дочерью диктатора».

До уединенной приморской виллы Чиано не доносился шум, который в тот вечер стоял по всей Италии. В противном случае Эдда вообще не смогла бы заснуть. В 21:45 по национальному радио передали обращение короля, сообщившего итальянцам, что Бенито Муссолини низложен и арестован. 20 лет диктатуры закончились, Италия ликовала. Из каждого открытого окна доносились звуки радио, создавая изумительный стереоэффект. Люди вышли на улицы, целовались, пели, танцевали. Отовсюду слышался смех. Для итальянцев это был день освобождения. Через год, когда союзники освободят Париж, так же будут ликовать французы.

Рано утром Эдду разбудил телефонный звонок. Звонила одна из сестер Каролины Чиано. Она была в панике и надеялась, что ее тоже заберет машина, которая придет за Эддой и детьми. «Мне страшно, – сказала она Эдде, – какие-то люди на улице кричат, что все разгромят». Галеаццо, наблюдая бурное веселье на улицах Рима и слыша, как яростно итальянцы ругают режим, впервые подумал, что трамонтана, похоже, дует прямо в лицо.

Последовавший период с 25 июля 1943 г., когда Муссолини был свергнут, до 8 сентября 1943 г., когда он вернулся к власти в качестве марионеточного диктатора, получил у историков простое название «45 дней». По иронии судьбы последнее политическое желание Муссолини исполнилось: теперь Германии пришлось направить ресурсы на средиземноморский театр военных действий, хотя это был не тот результат, которого он ожидал.

Одну славную ночь и утро следующего дня итальянцы праздновали избавление от Муссолини и, как все говорили, окончание войны. Впрочем, не только итальянцы отмечали надежду на близкий мир. По другую сторону Атлантики номер The New York Times вышел с сенсационным заголовком: «Муссолини отправлен в отставку. Его враг Бадольо назначен королем на пост премьера. Полагают, что перестановка в верхах – первый шаг к миру». На бейсбольных стадионах по всей Америке зрители, услышав новость о том, что Муссолини «выбит в аут», аплодировали и кричали: «Ура!», а игроки, остановив игру, обнимались.

Машина, которую Галеаццо послал за Эддой, матерью и детьми, так и не приехала. Больше за дочерью Муссолини не приедет ни один автомобиль. Вместо этого в понедельник утром в двери виллы постучали полицейские с приказом: семья должна вернуться в Рим на поезде, как обычная итальянская семья. Было почти два часа дня, когда они добрались до вокзала, и там, проходя мимо стенда с газетами, Эдда увидела заголовки, объявлявшие о падении режима ее отца. С большим трудом ей удалось успокоить детей, заметивших стоявшие на путях товарные вагоны со свежими надписями: «Долой Муссолини!».

Эдда, ее свекровь и дети прибыли в столицу около полуночи, с четырехчасовым опозданием, и к тому времени настроение у людей начало меняться. До итальянцев стало доходить, что ничего, собственно, не произошло. Лидер был новый, но режим остался старый. Пьетро Бадольо, столь же непоколебимо преданный фашизму, как и король, в своем первом выступлении на радио в качестве премьер-министра обратился к нации со словами, которые оглушили всех: «La Guerra continua» – «Война продолжается». Сузанна Аньелли, приятельница Галеаццо и Эдды, в тот день находилась в Риме и язвительно заметила: «Эти люди думали, что, если избавиться от фашистов, война закончится. Но, похоже, они забыли про две вещи: что именно фашисты проголосовали против Муссолини и что немцы, наши союзники, могут за несколько дней занять всю Италию».

Люди знали, кого винить в этом бардаке: Муссолини и его семейство. Эдда была потрясена, увидев, как толпы римлян празднуют арест ее отца. Трое вооруженных полицейских сопровождали их от вокзала до дома – необходимая мера безопасности, – но делали это без уважения и всю дорогу ругали Эдду за то, что она не говорила отцу, что итальянцы не хотели воевать.

«У нас ни одного шанса выжить, если мы останемся в Италии», – сказал ей при встрече Галеаццо. Эдда знала, что он прав. Им нельзя оставаться в Италии, когда Бадольо у власти, а народный гнев направлен на семейство Муссолини. Ее отец в тюрьме, в неизвестном месте, и никто из членов фашистской партии не готов и пальцем пошевелить, чтобы освободить его. Ее старший брат Витторио Муссолини лихорадочно строил планы побега в Германию. На следующий день, 27 июля, семья Чиано обратилась к другу в посольстве Испании за визами и запросила паспорта для выезда из Италии. Галеаццо уже отдал своим банкирам распоряжение о выводе его средств из страны. Семья планировала, не задерживаясь в Испании, ехать в Южную Америку.

Эдда и Галеаццо рассчитывали, что получение паспортов займет несколько дней, самое большее – неделю. Но время шло, а ситуация в Риме ухудшалась быстрее, чем они могли представить, и это добавляло напряжения в их и без того непростые отношения. Праздничное настроение собравшихся на улицах итальянцев сменилось отчаянием, а затем яростью. По приказу нового правительства армия открыла огонь по протестующим. За несколько дней по всей Италии было убито почти 100 человек и более 1600 – арестовано. Противники фашизма и его сторонники, считавшие предательством устранение Муссолини, сходились в одном – в ненависти к Галеаццо. Каждый итальянец ненавидел Чиано – он одновременно олицетворял и диктатуру, и предательство.

Начался август. Обещанных паспортов так и не было. Без них нельзя было на законных основаниях выехать из Италии. У страхов Эдды появились основания. Друзья семьи, испытывавшие те же опасения, настаивали на том, чтобы Галеаццо любым способом покинул страну. Реальная опасность грозила ему, а не Эдде или детям. По крайней мере пока. Пьетро Бадольо запустил в прессе кампанию по очернению Галеаццо, обвинив его в коррупции и незаконном обогащении. Началось расследование. Арест и суд были неизбежны, и, даже если суд был бы справедливым – что вряд ли, – Галеаццо, по правде говоря, почти наверняка был виновен. Супруги фактически оказались под домашним арестом в своих апартаментах в доме 9 на Виа Анджело Секки и яростно ссорились.

В числе прочего разногласия возникали из-за разной оценки угрозы. Эдда ясно понимала, чем они рискуют, оставаясь дома: «Единственный способ избежать ареста или даже физического уничтожения – найти убежище за границей или на территории Ватикана», – убеждала она Галеаццо. Они попытались получить статус беженцев в Ватикане. Святой престол, не желая портить отношения с новым лидером фашистов, отказался их принять. Эдда хотела немедленно покинуть Италию, даже если это значило ехать без паспортов. Галеаццо, уверенный, что непосредственной угрозы нет и документы на подходе, хотел еще немного подождать.

Летом 1943 г. Сузанна Аньелли обручилась с сицилийским аристократом и плейбоем Раймондо Ланца – общим другом ее и Чиано, и в начале августа они отправились навестить Галеаццо. К тому моменту Эдда и Галеаццо уже вторую неделю ждали паспортов. Их семейная жизнь и без того никогда не была безоблачной, и напряжение, вызванное задержкой с документами, давало о себе знать. Запертые в доме под надзором полиции, они упорно избегали друг друга, принимая и друзей, и любовников в разных комнатах. Галеаццо утверждал, что сейчас они с Эддой близки как никогда. Но Сузанна, которая была в дружеских отношениях с любовником Эдды Эмилио Пуччи, могла, по крайней мере, догадываться о драме, разворачивавшейся за закрытыми дверями. Гостям, по словам Сузанны, в квартире Чиано «было неловко и неудобно».

Сузанна и Раймондо переживали за Галеаццо, и Сузанна надеялась, что он найдет способ убраться из страны. Предвидевший неизбежное Дино Гранди уже ускользнул из Италии. Раймондо и сам находился в шатком положении, «по уши впутавшись в переговоры с союзниками, попытки заключить перемирие, скинув фашистов, и выступить против немцев», как без обиняков выразилась Сузанна. Они обсуждали, не нужен ли паспорт самому Раймондо. Когда они пришли к Чиано, Галеаццо был напряжен и нервничал, но обрадовался друзьям. Мало кто из старых приятелей приходит его сейчас навестить, признался он Сузанне.

Сузанна, умная и начитанная девушка, хотела стать врачом и в высшем обществе славилась безжалостной честностью – это было необычно для богатой наследницы и героини светской хроники. Друзья звали ее «Суни», и Галеаццо решил спровоцировать ее, как бы в шутку спросив: «Послушаем, что скажет наша честная Суни. Как думаешь, они собираются меня убить?»

Сузанна помедлила с ответом. Галеаццо не слишком хорошо разбирался в людях – он окружил себя льстецами, и все они говорили то, что он хотел услышать: что его жизни ничего не угрожает, что его деньги можно спасти, что выход есть… Что ему следует дождаться паспорта.

«Я улыбнулась, чтобы то, что я скажу, прозвучало не так ужасно, – вспоминала Сузанна. – Да, Галеаццо, думаю, да».

«И кто, думаешь, меня прикончит, немцы или союзники?» – он по-прежнему шутил.

«Боюсь, что не те, так другие», – медленно ответила она и тут же пожалела о своих словах, увидев, что лицо Галеаццо стало пепельно-бледным. Чиано отвернулся. Было видно, что слова Сузанны его задели и он злится. «Запомни одну вещь, Суни, – сказал он с горечью, – если они убьют меня, они и тебя убьют». «Возможно», – спокойно согласилась Сузанна. Ее семья уже втайне планировала бежать в Швейцарию.

Сузанна крепко сжала руку своего друга. Отправляйся в Испанию, умоляла она. Сегодня. Галеаццо в свое время служил в итальянских ВВС. У него остались друзья-пилоты, готовые доставить его в безопасное место, с паспортом или без. Испанский посол в Риме обещал помочь.

Когда они остались наедине, Галеаццо признался, что не хочет лететь без Эдды и детей. Что, если он уедет и больше никогда их не увидит? Что, если они не смогут выбраться из Италии? Они с Эддой часто яростно ссорились, ругались до хрипа, доводили друг друга до бешенства, но Галеаццо любил жену и детей. Взаимные измены могли вызывать бури и ревность, но в этом отношении их брак ничем не отличался от браков подавляющего большинства их друзей-аристократов. Галеаццо был очень заботливым отцом. Как человек чести, он не мог бросить свою семью. «Все будет хорошо, вот увидишь», – сказал он Сузанне на прощание. Она грустно улыбнулась.

Выйдя на улицу, Сузанна взорвалась: «Какого черта он не уедет, пока еще может?» Раймондо только беспомощно пожал плечами. «Я так хотела помочь ему, – позднее вспоминала Сузанна. – Он столько раз помогал людям, за которых я просила его заступиться, когда одно его слово могло их спасти. А сейчас его окружали люди, которые <…> уверяли, что все его любят и что, конечно же, его жизни ничего не угрожает». Умница Сузанна все понимала. Беда нависла над всеми.

Прошла еще неделя. Наступила середина августа. Газеты все громче требовали расследовать финансовую коррупцию Галеаццо – и арестовать его. Сейчас, когда Муссолини ушел на второй план и никто не знал, где его держат, гнев со всех сторон политического спектра был направлен на Галеаццо. Паспорта до сих пор не пришли. Вывод напрашивался только один: правительство Бадольо тянет время. У Пьетро Бадольо были свои счеты с Чиано. Он долго ждал подходящей возможности. Никаких паспортов не будет. Условия, в которых семья Чиано содержалась под домашним арестом, стали более суровыми, и Бадольо подумывал перевести ее в более изолированное место, на какой-нибудь остров в Средиземном море, пока будут обсуждаться политические детали будущего показательного процесса.

Сам Галеаццо мог бы тайно покинуть Италию, с помощью друзей в ВВС или сочувствующего коллеги в иностранном посольстве. Но чтобы уехать всей семьей, понадобилась бы помощь немцев. Только организованная немцами секретная операция могла спасти Эдду и Галеаццо от мести Пьетро Бадольо. Эдда надеялась на свои личные отношения с Гитлером, которого считала старым другом семьи, и осторожно навела справки. Когда приятель в рейхе узнал о плане Эдды, он попытался ее отговорить. Галеаццо, к немалому раздражению Гитлера, с 1939 г. препятствовал военным планам Германии, так что у нацистов были с ним свои счеты. «Предупреди Галеаццо, что ему нельзя попадать немцам в руки, – убеждал Эдду ее приятель, – если они его поймают, то убьют».

Но было уже поздно. Друг Галеаццо, летчик, который предложил переправить его в Испанию, был убит по приказу правительства. Сомнений не было: у Бадольо был черный список, и там наверняка значилось имя Галеаццо. Загнанные в угол, Чиано отбросили осторожность. Эдда попросила немцев помочь им бежать из Италии.

Подполковник Ойген Доллман был весьма популярен в светских кругах Рима. Это был руководитель римского отдела СС, щеголеватый и подтянутый блондин с серыми глазами, 40 с небольшим лет. Он разъезжал по городу в «Мерседесе» в сопровождении злобной овчарки Куно и был известен как один из самых жестоких и циничных силовиков Генриха Гиммлера. Прикомандированный к посольству Германии в Риме, Доллман прекрасно говорил по-итальянски. Хотя его сложно было назвать красавцем – у него был крупный нос, оттопыренные уши и впалые щеки, – Ойген пользовался большим успехом у женщин в тех аристократических кругах, куда входили Эдда и ее муж. По слухам, он был в особенно тесных отношениях с матерью Сузанны Аньелли – княгиней Вирджинией Бурбон дель Монте. Эдда решила, что Ойген Доллман – тот, кто поможет им бежать из Италии. «За этим последовало, – игриво писал Доллман в послевоенных мемуарах, – бурное летнее приключение, в котором Эдда выступала в роли Марии-Антуанетты, а я – человека, который пытался ее спасти».

По воспоминаниям Доллмана, они встретились в середине августа. Эдде запомнилось, что это было 21 августа или около того. Так или иначе, Доллман вспоминал: «Меня посетил хорошо одетый человек, чей штатский костюм, однако, не мог скрыть офицерскую выправку. Он протянул мне записку: “Дорогой Доллман, подателю сего, другу нашей семьи, велено передать Вам мой привет и одну просьбу. Если Вы выполните ее, я буду Вам очень благодарна. Искренне Ваша, Эдда Чиано-Муссолини”»[7].

Позднее Ойген Доллман настаивал, что тоже старался предупредить Эдду, возможно, даже просил ее хорошенько подумать, прежде чем планировать побег в Германию. В своих мемуарах Доллман старался выставить себя в лучшем свете, подчеркивая слепое упрямство Эдды. «Вы должны знать, графиня, что граф Чиано не всегда был сторонником Германии», – намекал он. Гитлеру нравилась Эдда, но Ойген предупреждал ее: «Я не знаю, что́ фюрер решит в отношении него».

Эдда отмахнулась. Они с Гитлером нравились друг другу, она доверяла ему и людям из его ближнего круга и была уверена, что Гитлер никогда не предаст дочь старого товарища. Доллману оставалось только пожать плечами. Они договорились о том, что 23 или 24 августа встретятся, чтобы обсудить детали побега.

Первой заботой Эдды было вывезти часть семейных ценностей. Часть ее украшений вынес из квартиры во вместительных карманах плаща переодетый в доставщика цветов сотрудник полицейского атташе. Помощник Галеаццо выехал из страны, тайно провезя через границу еще кое-какие драгоценности. Одна из подруг Эдды вынесла из их римской квартиры несколько шуб, надев одну на другую и стараясь выглядеть при этом настолько элегантно, насколько это возможно было в конце августа.

Подсчитывая свои активы, Эдда и Галеаццо знали, что один из них, как никакой другой, может обеспечить им финансовую независимость и свободу: дневники. Как им обезопасить дневники? Они не могли просить Доллмана помочь их спрятать. Каким бы ни был их брак, но, когда дело касалось семьи и детей, Эдда была беззаветно предана семье, и дневники были сугубо семейным делом.

Везти дневники с собой было нельзя – блокноты были слишком большими, чтобы их легко было спрятать, и слишком ценными, чтобы их потерять. Нужно было найти место в Италии, где они могли бы годами оставаться в сохранности, но при этом надежный друг мог бы до них добраться. Эдда и Галеаццо уже начали думать о дневниках как о своего рода страховом полисе, о чем-то, что в самом худшем случае можно будет обменять на жизнь и свободу.

Дневники содержали чрезвычайно конфиденциальную информацию. К 1943 г. группа высокопоставленных офицеров рейха видела, что перспективы Германии на победу в войне ухудшаются, и винила в опасной изоляции Третьего рейха агрессивную и ошибочную дипломатию Иоахима фон Риббентропа. Приближенные Гитлера – Генрих Гиммлер и Эрнст Кальтенбруннер – особенно презирали Риббентропа и были бы очень рады увидеть, как слабеет его влияние на фюрера. Галеаццо ненавидел Риббентропа, и записи в его дневнике, как полагали, выставляли германского министра иностранных дел в особенно нелестном свете. Но в своих дневниках Чиано также годами фиксировал секретные разговоры в верхах, в которых немцы раскрывали свою военную стратегию. В руках союзников эти откровения были бы очень опасны. Как сказала Эдда тем летом: «Исключительная важность этих блокнотов была очевидна для немцев».

Галеаццо и Эдда, решив спрятать дневники в безопасном месте в Италии, втайне оставили на хранение большой пакет с блокнотами матери Галеаццо Каролине Чиано. После этого они добровольно отдали себя в руки врагам.

Будь у пары больше времени на планирование операции, она, возможно, передумала бы. Но события развивались стремительно. Даже немцы чувствовали, что политическая обстановка в Италии очень нестабильна. Союзники медленно продвигались на север, и в третью неделю августа всех женщин из оперативного состава и штатского персонала министерства иностранных дел поспешно эвакуировали из Рима. Хильде Битц перевели из отдела внешней разведки в Риме в мюнхенское отделение, понизив в должности. Теперь она работала секретаршей и переводчицей у австрийца по имени Вильгельм Хёттль.

24 августа 1943 г. по тайному распоряжению Бадольо был убит Этторе Мути, старый друг и второй пилот Галеаццо. Чиано поняли, что должны бежать. Никто из них не сомневался, что, если они останутся, Галеаццо тоже будет убит. В четверг 26 августа поздно вечером Раймондо Ланца без предупреждения пришел к Чиано и сообщил, что из надежного источника узнал о выдаче ордера на арест Галеаццо и завтра за ним придут.

Галеаццо и Эдда в спешке обсудили, что делать, и решили, что если бежать, то завтра утром. Уже ночью они связались с Доллманом, прося немцев об экстренной эвакуации. Доллман обратился к своему начальнику Герберту Капплеру, шефу СД в Риме. Капплер связался с коллегой в Германии Вильгельмом Хёттлем – разрешение на операцию такого рода требовалось получить в Берлине. Невысокий, с детским лицом, Хёттль был абсолютно аморален и очень умен. К 30 годам он быстро продвинулся по служебной лестнице, отказавшись от карьеры ученого-историка ради службы в Главном управлении имперской безопасности под непосредственным руководством Кальтенбруннера и Гиммлера. Семья Чиано хочет сбежать из Италии? Вильгельм Хёттль может это устроить. У него как раз появилась новая секретарша, которая прекрасно говорила по-итальянски.

Операцию одобрили. Немецкие спецслужбы переправят семью Чиано в Испанию. Для начала необходимо было под носом у итальянской полиции забрать семью из римской квартиры. Вывести Эдду и детей удалось относительно легко, вспоминал потом Доллман: Эдда только формально находилась под домашним арестом, и ей по-прежнему разрешалось посещать друзей и гулять по окрестностям. Бадольо был нужен только Галеаццо, за ним велось постоянное наблюдение. Помогла хорошенькая горничная Эдды, согласившаяся отвлечь одного из дежуривших карабинеров, пригласив его прогуляться в соседний парк.

Эдда, запихав как можно больше из остававшихся у нее драгоценностей в сумку, отправилась с детьми на раннюю утреннюю прогулку. За ними следовал соглядатай на велосипеде. Чтобы не вызвать подозрений, Эдда и дети были легко, по-летнему одеты. Раймонда отказалась оставить дома игрушечного утенка и захватила его с собой. «Ведите себя нормально. Притворитесь, что мы идем на прогулку», – проинструктировала Эдда детей. Побег был четко спланирован: Эдда, как и было решено, прошла немного на запад по улице Николо Тартальи, свернула направо на площадь Сантиаго-дель-Чиле, и там рядом с ней остановился американский автомобиль с агентом VI управления Отто Лехнером за рулем. Услышав кодовое слово, Эдда с детьми нырнули в автомобиль, агент Отто рванул с места, и машина, визжа шинами, мгновенно оторвалась от полицейского, яростно крутившего педали в попытке их догнать.

Галеаццо Чиано должен был покинуть дом спустя всего несколько минут, и точное время играло решающую роль. Как только полицейские поймут, что он направляется к выходу или что Эдда сбежала, они попытаются задержать Галеаццо. Его единственным преимуществом была внезапность. Когда момент наступил, Галеаццо, с удовольствием играя свою роль, сдвинул на нос солнечные очки-авиаторы и распахнул парадную дверь. Как только он вышел наружу, щурясь от яркого света, большая черная машина, за рулем которой сидел Герберт Капплер, притормозила у крыльца. Дверь машины открылась, Галеаццо забрался внутрь, и они рванули с места, пока итальянские секретные агенты в панике топтались на пороге.

Обе машины направились в Accademia Tedesca – официально немецкий культурный центр – в нескольких минутах езды. Когда они одновременно подъехали к зданию, ворота на мгновение распахнулись, пропустив их, и тут же закрылись. Как только машины скрылись от посторонних глаз за забором, воссоединившуюся семью Чиано встретил прилетевший в Италию из Берлина руководитель операции – Вильгельм Хёттль. Он быстро посадил их в немецкий военный грузовик с крытым кузовом и помчал на маленький аэродром Чампино, к югу от Рима. Дети чуть не сорвали всю операцию, захихикав на одном из дорожных постов. В Чампино ждал транспортный самолет «Юнкерс» Ju–52, с работающими двигателями и открытым грузовым люком. Грузовик задом подъехал к грузовому люку, чтобы никто не увидел, как семья поднимается на борт. В последнюю минуту Хёттль попросил Отто Лехнера, агента, который привез Эдду с детьми, лететь вместе с ними в качестве переводчика.

«Первым делом, – вспоминала Эдда, – мы снова нацепили на лацканы наши фашистские значки». Галеаццо наскоро составил опись их ценностей: кольца и браслеты Эдды, золотой портсигар, который он незаметно сунул в карман, несколько золотых вещичек, спрятанных в детской сумочке дочери, фляжка с коньяком – успокаивать нервничавшую Эдду и детей. Он допускал возможность обыска и хотел иметь под рукой список имущества.

Глядя на Рим из иллюминатора, они не знали, вернутся ли когда-нибудь в страну, которая когда-то принадлежала им – дочери диктатора и его зятю. Впереди был мучительный полет. Чтобы незамеченным покинуть воздушное пространство Италии, самолету пришлось лететь над Альпами на высоте 5500 м, и Чиано, одетые по-летнему, ужасно мерзли, когда температура за бортом упала.

Эдда не могла точно вспомнить, когда к холоду в самолете прибавилось леденящее осознание того, что, возможно, они с мужем допустили страшную ошибку. Видимо, это произошло еще в начале полета. Они должны были лететь на запад, в сторону Атлантики, но вместо этого самолет отклонился на северо-восток.

Немцы заверили, что доставят семью прямо в Испанию, где им были обещаны комфортабельное убежище и быстрая выдача виз в Южную Америку. Немцы лгали. Гитлера уже убедили, что нельзя допустить попадания дневников Чиано в руки союзников, и немцы должны были предположить, что семья захватила дневники с собой. Даже если и не так, пока семья находится в Германии, для Галеаццо будет слишком рискованно пытаться что-то сделать с бумагами. Как писал в своем дневнике Йозеф Геббельс, политтехнолог, как бы мы сказали сегодня, и министр пропаганды: «Фюрер справедливо предполагает, что такие мемуары могут быть написаны только в оскорбительной для нас манере <…>. Поэтому и речи быть не может о разрешении Чиано покинуть рейх: он останется у нас под стражей».

«Не знаю, что там было у него в голове, – писал впоследствии Ойген Доллман, – но Галеаццо Чиано явно не думал о последствиях своего решения, иначе никогда бы не отправился на территорию Риббентропа, который был его смертельным врагом, и Адольфа Гитлера, который его презирал».

Их везли в Мюнхен.

Пилот «Юнкерса» Эрих Прибке, один из людей Герберта Капплера в Риме, источал уверенность и радушие, уверяя Чиано, что они приземлятся в Мюнхене только пообедать и дозаправиться. Нужно будет сделать остановку, чтобы получить паспорта с новыми именами. Потом, разумеется, прямо в Испанию, как и было обещано. Тревожиться не о чем.

Эдда слишком тяжело переносила пятичасовой полет, чтобы задуматься обо всем этом. Она глотала бренди, стараясь согреться в летнем платье, но алкоголь вместе с таблетками от воздушной болезни вызывал у нее головокружение и дезориентацию.

Галеаццо даже не притронулся к бренди. Он очень нервничал. Они допустили катастрофическую ошибку. (Ракеле Муссолини позднее назовет их решение «просчетом» – поразительно мягко сказано.) Он оказался таким идиотом. Теперь нужно быть начеку.

Когда самолет остановился на взлетно-посадочной полосе военного аэродрома в Германии, их уже ждала машина с работающим мотором. Семью Чиано и их опекуна умчали на виллу Алмансхаузен на берегу озера, формально замок, принадлежавший князю Зайн-Витгенштайну, километрах в 30 от Мюнхена. Там им предстояло оставаться в качестве «почетных гостей» фюрера на время непродолжительного, как им обещали, хотя и сопряженного с риском визита. Только когда Вильгельм Хёттль вручил Галеаццо месячный набор продуктовых карточек на всю семью, Чиано наконец все понял. «О Господи! Похоже, они рассчитывают продержать нас здесь еще какое-то время», – шепнул он Эдде.

Эрих Прибке, эсэсовец, доставивший семью Чиано из Рима в Мюнхен, рассказывая впоследствии об этом полете, говорил, что «взял под арест графа и графиню Чиано». Вылетая из Рима, Прибке прекрасно понимал, что никто не собирается переправлять семейство в Испанию ни в тот, ни в любой другой день. Условия домашнего ареста в сельском замке поначалу были комфортными, и «принимающая сторона» поддерживала видимость светского визита. Отто Лехнеру, найденному в последнюю минуту переводчику, прилетевшему вместе с Чиано из Италии, было приказано остаться при семье на несколько недель, и первые недели были очень занятыми – послания и посетители шли потоком. Сначала с букетом явился начальник Главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер, следом прислали записку от Иоахима фон Риббентропа, в галантных выражениях просившего «своего старого друга Эдду» о встрече, и, наконец, Эдде передали от Гитлера персональное приглашение встретиться. С Галеаццо никто не разговаривал. Он явно был persona non grata. «Я была поражена, – призналась Эдда. – Немцы обращались только ко мне и, похоже, игнорировали существование моего мужа».

Возможно, именно в эти первые дни комфортного заточения, когда опасность сложившейся ситуации начала доходить до Галеаццо Чиано, он сделал Вильгельму Хёттлю отчаянное предложение. В борьбе за власть в высшем руководстве нацистской Германии Хёттль был лоялен Кальтенбруннеру и Гиммлеру, и это означало, что Хёттля и Галеаццо объединяло презрительное отношение к Риббентропу. Галеаццо уверил своего надсмотрщика, что его дневники дискредитируют Риббентропа. Отто Лехнер отметил, что в первые недели пребывания семьи Чиано в Германии Эрнст Кальтенбруннер на удивление часто наносил им визиты, – возможно, это косвенное доказательство того, что переговоры начались вскоре после прибытия семьи. К этому моменту Галеаццо уже понял, что для того чтобы выбраться из Германии, ему понадобится помощь кого-то из нацистского партийного аппарата. Что, если, предложил Галеаццо, заключить сделку: его дневники, способные привести к падению Риббентропа, в обмен на свободный переезд семьи в Южную Америку? Вильгельм Хёттль хотел убедиться, что Галеаццо не переоценивает важность своих дневников, и узнать, нет ли еще каких секретов, которые можно было бы выманить у него. Вдруг какие-то документы он вывез с собой? Хёттль незамедлительно привлек к работе переводчицу с итальянского, которую только что перевели к нему в отдел из Рима, – симпатичную девушку как раз того типажа, к которому граф питал слабость: Хильде Битц.

Этим летом жизнь Хильде Битц круто изменилась. В Италии она была в основном сама себе начальницей – административной руководительницей отдела внешней разведки. Теперь, после перевода в Берлин, она привыкала к новой, и менее самостоятельной, позиции секретарши и переводчицы Вильгельма Хёттля в итальянском секторе Главного управления имперской безопасности. Хильде была честолюбива, и для нее это был определенно шаг назад в карьере. Привыкала она и к счастливой семейной жизни – в июне Хильде вышла замуж за капитана Герхарда Битца, который, как оказалось, был знаком с Галеаццо и Эддой Чиано.

Во время службы в Риме Хильде никогда не видела знаменитого графа Чиано, и ее первое впечатление от Галеаццо, когда его представили ей на вилле, оказалось нелестным: «Он был высоким, хорошо сложенным, физически привлекательным, уверенным в себе… Но мне он показался слишком самовлюбленным, слишком тщеславным и легкомысленным». Вероятно, эта оценка была не такой уж несправедливой.

Для начала Хильде поручили работать переводчицей. Она прекрасно владела итальянским и, что требовало особого таланта, могла переводить синхронно. Она быстро подтвердила в отчетах начальству, что Вильгельм Хёттль правильно понял предложение Галеаццо. Он обменял бы свои дневники, которые гарантированно скомпрометируют Риббентропа, на безопасный проезд всей семьи в Испанию. Испанцы обеспечили бы семье дальнейший переезд в Южную Америку, куда Галеаццо уже перевел кое-какие средства. Семья хотела только одного: покинуть Европу и жить тихой жизнью.

Предлагаемый обмен – дневники на безопасный проезд – вызвал оживленную дискуссию между Хёттлем и его начальством, прежде всего Кальтенбруннером и Гиммлером. Никто из них не питал особой симпатии к Галеаццо Чиано, но и особой враждебности тоже. А возможность подставить Риббентропа, которого они ненавидели, была слишком заманчивой, чтобы ее упускать. Кроме того, если они смогут сами найти дневники, то и сделки никакой не понадобится. При прочих равных получить компрометирующие Риббентропа дневники и сохранить контроль над графом было бы идеальным вариантом. Но если единственным способом заполучить документы было переправить семью Чиано в Южную Америку, ни один из ключевых игроков в Мюнхене не возражал, и решение было принято. Единственный, кто был не в курсе, – Гитлер. Невозможно было представить, что фюрер поддержит внутреннюю борьбу с Риббентропом, но Гиммлер и Кальтенбруннер рассчитывали, что дневники убедительно докажут их правоту.

Дела, казалось, двигались. Немцы уже знали, что на вилле дневников нет, агенты рыскали по Риму, пытаясь выяснить, где Галеаццо мог спрятать документы. В понедельник 30 августа, видимо, чтобы успокоить семью, пока в Италии шли поиски дневников, а может, и без всякой задней мысли, всех членов семьи сфотографировали для фальшивых паспортов и новых удостоверений личности. Галеаццо должен был стать итальянским бизнесменом аргентинского происхождения и щеголял в накладных усах, чем очень смешил детей. Эдда превратилась в Маргарет Смит, англичанку, родившуюся в Шанхае. Они старались не показывать детям свой страх, но в начале сентября ситуация стала скверной. Чиано обещали, что самолет доставит их в Испанию не позднее 5 сентября, но наступило 5-е, потом 6-е… Эдда начала думать, что, возможно, Галеаццо был с самого начала прав: немцам нельзя доверять. Галеаццо подозревал двойную игру. В конце концов, им уже обещали перелет из Рима прямо в Испанию, и вот чем это закончилось. Немцы их предали.

В это же время немцы обвиняли в предательстве итальянцев. Страны Оси перехватили сообщения, позволявшие понять, что новый итальянский премьер-министр Пьетро Бадольо тайно вел с союзниками переговоры о заключении сепаратного мира. Когда 8 сентября о перемирии сообщили по радио, положение Эдды и Галеаццо стало несравнимо более сложным. Рим был объявлен открытым городом. Гитлер приказал оккупировать Италию. Оккупационный режим был крайне жестоким. Все итальянцы стали врагами рейха, но Галеаццо был врагом особого сорта. Многие винили его в подстрекательстве к свержению Муссолини и в том, что Германия лишилась Италии как стратегического партнера. Романо, брат Эдды, говорил, что арест Муссолини «ознаменовал конец фашизма» в Италии, и Галеаццо, как бы то ни было, был одним из ответственных за это.

После объявления перемирия положение вещей на вилле приняло тревожный оборот. Надзиравший за семьей Вильгельм Хёттль выполнял роль заботливого хозяина, но в конце второй недели сентября его сменил некий Отто, фамилию которого Эдда в своих воспоминаниях не упоминает. Возможно, это был тот самый Отто Лехнер, который сопровождал семью из Рима в качестве переводчика. Отто вел себя как комендант концлагеря. Он издевался над детьми Чиано, застрелил у них на глазах кошку и каждый вечер отправлял их в кровать под дулом пистолета, заставляя маршировать гусиным шагом. «Я никогда не испытывала ни к кому настоящей ненависти, – сказала впоследствии Эдда, – пока не встретила Отто». Няня, которую поначалу предоставили семье, уволилась (что неудивительно), и тогда 10 сентября на вилле появилось новое действующее лицо.

Все знали, что Галеаццо питает слабость к женщинам, а новая обитательница виллы была хорошенькой, с кукольным невинным лицом, и всегда в отличном расположении духа. Ее задание состояло в том, чтобы очаровать Галеаццо и выманить у него информацию о содержании дневников, «включая все подробности в самой конкретной форме <…> прежде всего каждое высказывание, направленное против Германии и в особенности против Рибб[ентропа]». И конечно же, ей нужно было узнать, где спрятаны дневники. Разумеется, новым действующим лицом была Хильде. Из секретарш ее перевели в активные агенты разведки. О таком карьерном росте она мечтала – девушка была умна и честолюбива и хотела быть шпионкой. То, что она работала на Третий рейх, нимало не беспокоило 23-летнюю немку.

Эдда, женщина далеко не глупая, была не в восторге от такого поворота. Она давно дала мужу прозвище Галло[8] и сейчас прекрасно видела, к чему все идет, хотя Хильде старалась казаться эмоционально отстраненной и официальной. Ей и не нужно было выглядеть как соблазнительница: Галеаццо любил завоевывать женщин, а она позволяла ему побыть завоевателем. «Теперь мы мирились с равнодушной вежливостью хозяйки – фрау Битц, которая оставалась с нами до конца», – сухо написала Эдда. Стратегия сработала: Галеаццо не смог устоять.

Это было первое задание Хильде Битц в качестве полевого агента, и сейчас, во второй раз встретившись с Галеаццо, она составила о нем более благоприятное мнение. Галеаццо к этому моменту мучился от сознания собственной вины. Он прекрасно понимал, каким катастрофическим было решение отдаться в руки немцам, и винил себя. «Он утратил свою самоуверенность, был подавлен и унижен», – писала Хильде. В глубине души она ему даже сочувствовала: «Инстинктивно я ощутила солидарность с ним, – вспоминала она первые дни своего задания, – и понемногу он стал понимать, что может мне доверять. Он начал открываться передо мной, облегчать душу. Наши беседы становились все более откровенными. Для меня было естественным постараться ему помочь, вселить в него мужество». Ну и, само собой, выполнить задание.

Тем временем Рим погрузился в хаос. Итальянцы перешли на сторону врага, и немцы были в бешенстве. Когда германские войска вошли в Рим, король, королева и новый премьер-министр бежали, спасая свои жизни. Сузанна Аньелли и Раймондо Ланца, все еще остававшиеся в Риме, оказались в самом сердце национальной трагедии. Немцы занимали казармы и расстреливали итальянских солдат. «Я пришла домой и обнаружила, что в доме полно карабинеров, их казарма была на дальнем конце улицы. Они перелезли в наш сад через забор, – вспоминала Сузанна. – Просили дать им гражданскую одежду, чтобы не попасть в плен». За несколько дней еврейский квартал на правом берегу Тибра был окружен и его обитатели отправлены в Аушвиц. Горстке счастливчиков удалось бежать, перепрыгивая с крыши на крышу, и осколки глиняной черепицы дождем сыпались на узкие улочки.

Жених Сузанны князь Раймондо входил в группу итальянцев, тайно работавших над заключением мира с союзниками. Он не любил фашистов и не скрывал этого, хотя это и было опасно. Сейчас гестапо могло в любой момент его арестовать, и он отчаянно искал возможность выбраться на юг и присоединиться к союзникам. Сузанна нашла ему укрытие в больничном подвале. В это же время ее мать, княгиню Вирджинию Аньелли, наполовину американку, несмотря на ее давнюю дружбу (а возможно, и более близкие отношения) с Ойгеном Доллманом из СС, арестовали как дочь подданной враждебного государства. Сузанна вместе с сестрами бежала в Швейцарию всего за несколько дней до того, как немцы в результате дерзкой операции освободили Бенито Муссолини, с тем чтобы вернуть его к власти в качестве марионеточного диктатора.

В Швейцарии, несмотря на огромное богатство семьи Аньелли и связи с королевскими особами, Сузанна и ее сестры оказались в суровых условиях. В ту зиму, вспоминает Сузанна, «мы обедали в основном кукурузными хлопьями и молоком – все, что можно было купить без продуктовых карточек, а по ночам ужинали обжигающе горячим супом, чтобы согреться». Единственным светлым пятном для Сузанны оказалось то, что она, не оставлявшая своей мечты стать врачом, получила разрешение посещать медицинский факультет швейцарского университета.

Она так и не вышла замуж за князя Раймондо.

Во вторую неделю сентября немцы все еще разрабатывали план по освобождению семьи Чиано в обмен на дневники, которые могли бы свалить Риббентропа. Но тут Эдда совершила фатальную, глупейшую ошибку. Ее предупреждали не поднимать эту тему в разговоре с Гитлером и предоставить решение вопроса его подчиненным. Но Эдда, полагаясь на дружеские отношения с фюрером, пошла напролом и настояла на том, чтобы просить его личного разрешения на выезд из Германии. Гитлер, застигнутый врасплох и взбешенный, вызвал руководство службы безопасности и запретил любое рассмотрение вопроса о побеге Галеаццо Чиано. Муссолини был уже на свободе и под защитой Германии. Вскоре он должен был вернуться к власти в Италии, возглавив фашистское марионеточное государство, и Гитлер считал, что, когда это произойдет, его вероломного зятя тоже нужно отправить в Италию – пусть Муссолини сам с ним разбирается.

Когда Чиано поняли, что сделка сорвалась, Галеаццо пришел в отчаяние. Он открыто заговорил о самоубийстве. Эдда, всегда отличавшаяся импульсивным поведением, была потрясена отказом Гитлера и последствиями собственной ошибки и находилась на грани нервного срыва. Отто продолжал их терроризировать. Хильде, чье прикрытие в качестве личного секретаря и переводчика никого не обманывало, не переставала аккуратно обрабатывать Галеаццо. По ночам Галеаццо и Эдда шепотом делились друг с другом своими тревогами. Их особенно беспокоило то, что итальянский тайник с дневниками был ненадежен, особенно сейчас, когда немцы контролировали столицу. Пока дневники не попали к нацистам, у семьи оставался шанс, оставалось что-то, с чем можно торговаться. Никто не сомневался, что, если дневники найдут, Галеаццо будет казнен – или убит без суда и следствия.

Оглядываясь назад, они понимали, что оставлять документы у матери Галеаццо было слишком очевидным решением. Галеаццо боялся, что сейчас, когда немцы активно ищут дневники, Каролина Чиано в опасности. Эдда не питала к свекрови особой симпатии, была невысокого мнения о ее интеллекте, и ей было бы спокойнее, если бы бумаги находились в более надежном месте. Оставалось только одно решение: Эдде придется вернуться в Рим, так как Галеаццо не выпустят. Супруги уже поняли, что фактически он под арестом. Но у немцев не было оснований отказывать Эдде в возвращении в Италию, особенно теперь, когда Италия была оккупированной территорией рейха. На этот раз Эдда тщательно спрячет дневники – она уже обдумывала, как это сделать.

Эдда и Галеаццо пришли в отчаяние, когда запрос Эдды на поездку домой был категорически отклонен. Ее родителей перевезли в Германию, пока в Италии шла подготовка к возвращению Муссолини к власти. Эдда закатывала отцу бешеные истерики, требуя, чтобы он повлиял на Гитлера. Когда это не помогло, она объявила голодовку. Наконец немцы, устав от ее припадков и убежденные в том, что она сошла с ума, согласились отослать ее домой.

К этому моменту у немцев появился еще один повод избавиться от Эдды: ее влияние на Муссолини. Гитлер и Риббентроп хотели, чтобы Муссолини был максимально зол на Галеаццо Чиано, а Эдда решительно и рационально защищала своего мужа. Кое-кто в ближнем кругу Гитлера втайне относился к ее аргументам с пониманием. Даже ее отец начал поддаваться.

Йозеф Геббельс записал в своем дневнике, что, находясь в Германии, Эдда «изменила мнение Дуче о Чиано <…>. Значит, этот ядовитый гриб снова подсажен в центр новой Республиканской фашистской партии». Муссолини, в качестве номинального главы правительства Республики Сало́, марионеточного государства в оккупированной германскими войсками Северной и Центральной Италии, будет жить в городке Сало на озере Гарда. Отослать Эдду в Рим, за 500 с лишним километров от отца, внезапно оказалось неплохой идеей.

Но, вероятно, более важную роль сыграл тот простой факт, что Хильде Битц будет проще выполнить задание, если жена Галеаццо окажется в другой стране. И 27 сентября 1943 г. Эдда получила разрешение на выезд из Мюнхена на военно-транспортном поезде. Она ехала с фальшивым удостоверением личности на имя графини Эмилии Сантос, сопровождаемая тремя агентами СС, переодетыми в католического священника и двух монахинь. Галеаццо выехать не разрешили. Не разрешили выезд и детям, которых Гитлер намеревался держать в качестве заложников, на случай если Эдда поведет себя неподобающим образом. Галеаццо безумно любил своих детей. Дети – это был очень сильный козырь в руках врага.

Эдда вернулась в оккупированный Рим и устроила отличное представление для слежки, играя роль светской прожигательницы жизни и встречаясь с подругами из высшего общества. Встретилась она и со старой подругой Делией ди Баньо. Ходили слухи, что гламурная красавица Делия была любовницей Галеаццо в то самое время, когда Эдда завела связь с мужем Делии маркизом Галеаццо ди Баньо. Мать Эдды Ракеле Муссолини, женщина старой закалки, была в бешенстве, когда до нее дошли слухи об обмене партнерами. Если слухи и были верны, ни Делию, ни Эдду не волновали измены их мужей. Сейчас Галеаццо был в беде, и Эдда доверилась подруге. Делия и ее мать, герцогиня Антония Лауренцана, согласились помочь Эдде достать дневники и перепрятать их в более надежном месте. Потянув за кое-какие ниточки, Делия совершила почти невозможное: раздобыла автомобиль и бензин. Подруги, оторвавшись от соглядатаев, отправились забирать дневники у Каролины Чиано.

Однако Каролина Чиано ухитрилась потерять документы сына.

Эдда была невысокого мнения о свекрови, но такого не ожидала. Она была вне себя и орала на Каролину, не выбирая выражений. Каролина пыталась оправдаться: она боялась, что ее дом обыщут, и, не вполне понимая важность вверенного ей пакета, передала дневники дяде Галеаццо, Джино Чиано. Тот догадался, что они представляют ценность, и закопал большую часть дневников под деревом в саду своего деревенского дома в окрестностях Лукки. К несчастью, объясняла Каролина, «кто-то увидел его за этим занятием, решил, что он прячет деньги или золото, и выкопал пакет». Благо деревня была небольшая, и Каролина, поняв, что от этих бумаг зависит жизнь ее сына, шепнула кое-кому, что важные семейные документы «потерялись» и любой, кто их найдет, будет щедро вознагражден. Спустя пару дней недостающие блокноты подбросили за ворота сада. Остальные документы, включая самый важный – блокнот с записями бесед Галеаццо с Риббентропом, – подруги забрали из второго, к счастью, более надежного, тайника дяди Джино в Риме.

Строго говоря, не все так называемые дневники Галеаццо представляли собой дневники в обычном понимании слова. Это была смесь семейных и деловых документов. Собственно дневники – ежедневные отчеты Галеаццо о его работе на посту министра иностранных дел, которые он вел в дешевеньких ежедневниках с эмблемой итальянского Красного Креста, – состояли из семи блокнотов, по одному на каждый год с 1937 по 1943-й. Возможно, существовал и дневник за 1936 г., год, когда Галеаццо получил пост министра.

Был еще комплект документов, которые Галеаццо и Эдда назвали Colloqui – «Переговоры». Он состоял из пяти, возможно шести, томов, переплетенных в дорогую зеленую кожу и содержавших отчеты Галеаццо о дипломатических переговорах с 1938 по 1943 г. – как копии официальных документов, так и личные записи.

И наконец, был третий комплект, который супруги назвали Germania – «Германия»: записи Галеаццо и сопутствующие документы, относившиеся к итало-германским отношениям. В этот пакет они добавили пачку личных и семейных писем и военный дневник Эдды, местами напоминавший приключенческий роман. И Эдда, и Сузанна Аньелли служили медсестрами на госпитальных кораблях, и обе спаслись с тонущих кораблей. Да и без того дневники дочери диктатора представляли уникальный исторический документ.

Всю эту совокупность документов Галеаццо и Эдда называли «дневниками». Собранные вместе, они составляли увесистый, громоздкий груз. Перевезти его незаметно было бы нелегко. Бо́льшую часть бумаг оставили у Каролины Чиано. Порцию поменьше – у друга Чиано в испанском посольстве. Остальное Эдда с помощью Делии ди Баньо тайно доставила на новое место, по одним источникам – в римский банк, которому доверяла, и поместила в банковскую ячейку на придуманное имя, известное только ей и Делии. Другие – возможно, более надежные – источники утверждают, что бумаги были заложены кирпичами в стене банка с помощью друга семьи, там работавшего. Миссия была выполнена, Эдда сердечно простилась с Делией и отправилась на север, во Флоренцию, чтобы встретиться с Эмилио Пуччи в его роскошном поместье. Это было страстное воссоединение давних любовников.

Маркиз Эмилио Пуччи, родившийся в 1914 г. в одной из самых известных аристократических семей Флоренции, был пилотом бомбардировщика. Эмилио шесть раз получал награды за храбрость, являлся членом олимпийской лыжной команды Италии и известным автогонщиком-любителем. Сейчас он восстанавливался после едва не убившей его тропической лихорадки. Старые друзья и любовники, Эдда и Эмилио возобновили свой роман на Капри в начале 1943 г., сразу после окончания двухлетней службы Эдды в Красном Кресте, и сейчас Эдда, на грани нервного срыва, измученная пребыванием в положении заложницы и хлопотами с дневниками, обратилась к Эмилио за утешением. Она рассказала об опасности для Галеаццо и о дневниках. Ей нужна была помощь. «Выслушав ее историю, – сказал впоследствии Эмилио, – я решил, что мой долг как офицера и итальянца сделать все, что в моих силах, чтобы ей помочь <…> мой долг как джентльмена был сделать все возможное».

Сейчас Эдде были нужны безопасное место и – чего не мог не заметить Эмилио – медицинская помощь. Эдда с июля жила в обстановке ежедневного страха за свою жизнь и жизнь своей семьи и сейчас разваливалась на части. О ее возвращении в Германию не могло быть и речи – первым делом ей нужно было восстановиться. В середине октября 1943 г. Эдда и Эмилио легли в фешенебельную частную клинику в маленьком городке Рамиола недалеко от Пармы – вместе, но, судя по всему, в разные палаты. Здоровьем Эдды занялись два брата, доктора Эльвезио и Вальтер Мелокки. Оба помогали партизанам – об этом не знали ни Эдда, ни Эмилио.

Клиника размещалась во внушительном уединенном особняке на холме, окруженном тенистым парком. Из огромных окон открывался вид на поля и виноградники… Эдда – под вымышленным именем графини Эмилии Сантос – с признательностью отдалась в руки специалистов. Ей понадобятся новые силы, поскольку худшее еще было впереди.

Пока Эдда и Эмилио обживались в клинике, Галеаццо оставался под стражей на баварской вилле – вместе с Хильде. Теперь, когда Эдда вернулась в Италию и, как он предполагал, благополучно перепрятала документы, Галеаццо стал спокойнее и жизнерадостнее. Он был уверен, что, пока немцы не получат дневники, от него не избавятся как от расходного материала. Сейчас, когда Муссолини вернулся к власти, Гитлер наверняка не станет вредить дочери Il Duce или ее семье. Хильде в своих отчетах с удовлетворением отмечала, что Галеаццо «смирился с тем, что ему придется остаться в Германии надолго. Он больше не заговаривал о побеге за границу». Галеаццо ожидал, что Эдда скоро вернется, и, успокаиваемый Хильде, начал строить планы о приобретении дома, чтобы вместе с семьей поселиться где-нибудь в Германии.

Но не успел он освоиться с мыслью, что его пребывание в рейхе будет долгим и что угроза, ежедневно висевшая над ним, Эддой и детьми, миновала, как 16 октября, всего через пару недель после отъезда Эдды, получил сообщение о том, что ему разрешено вернуться в Италию. Согласно сообщению, «Дуче желает побеседовать с ним». Странное желание. Муссолини еще совсем недавно, в сентябре, находился в Мюнхене. Мать Эдды, Ракеле, оставалась в Германии, чтобы быть рядом с внуками и другими членами семьи, бежавшими после прихода Бадольо к власти. Галеаццо уже успел побеседовать с Муссолини после июльского переворота, настаивая, что «события после Большого совета полностью противоречили его намерениям и намерениям его единомышленников по голосованию». Вполне справедливое заявление в сложившихся обстоятельствах: Галеаццо вот уж точно не хотел видеть Пьетро Бадольо у власти. Но Галеаццо хотел добиться отставки Муссолини с поста премьер-министра и сделал все для этого вместе с королем и с другими членами совета. Муссолини его, возможно, и простил, но теща Галеаццо, Ракеле, – никогда. Она редко удостаивала его своим вниманием, а взглядами, которые она на него кидала, можно было убить. Спустя годы она издаст свои воспоминания и, что интересно, не найдет ни одного доброго слова для мужа своей старшей дочери.

Стоило Галеаццо в ответ на «приглашение» заикнуться, что он примирился с тихой семейной жизнью в Германии и больше не желает возвращаться в Италию, как все изменилось. На следующий день, в воскресенье, на виллу прибыл Вильгельм Хёттль и объяснил графу, что тот не вполне понимает, что такое Führerprinzip. Жизнь в Третьем рейхе основывалась на одном фундаментальном законе, так называемом Führerprinzip – принципе фюрерства, означавшем, что «воля вождя – высший закон» или, как однажды сформулировал Геринг, «фюрер – это и есть закон». Фюрер решает все. Фюрер решил, что Галеаццо отправляется в Италию, и это не обсуждается. Когда Хёттль сообщил Галеаццо и Хильде, что во вторник утром графа будут сопровождать два полицейских, на случай если в поездке у него возникнут какие-нибудь «проблемы», Галеаццо сразу понял, что теплого отеческого приема от Муссолини можно не ждать.

Галеаццо возвращают в Италию, где с ним смогут свести счеты Муссолини и восстановленная фашистская партия. Дети остаются в Германии, с бабушкой. Гитлер уже знал, что Галеаццо никогда не попытается бежать в Испанию или Южную Америку, оставив своих детей нацистам. В понедельник перед отъездом Чиано собрал детей в главном зале замка. «Чао, дети, мы на какое-то время расстанемся», – запомнил его слова старший сын, Фабрицио. Ракеле молча наливала чай и, на случай если Галеаццо еще не понял, как сильно она его ненавидит, кидала на него убийственные взгляды. «Всегда веди себя с честью», – серьезно сказал он Фабрицио. «Никогда не забывай, что мы итальянцы» – так он напутствовал Раймонду. Младшего сына, непоседу Марцио, Галеаццо просто поцеловал. Эдду и Галеаццо восхищали непоседливость и любопытство Марцио, напоминавшего им героя «Книги джунглей», и они дали ему ласковое прозвище Маугли. Эдда обожала экзотику – однажды ей даже подарили ягуара.

После чаепития Галеаццо отправился в Мюнхен по делам. Когда он вернулся, дети и Ракеле уже уехали, и, за исключением Хильде и эсэсовцев, замок был пуст.

Теперь Галеаццо и Хильде были неразлучны. Осенью 1943 г. Битц доложила своему начальству, что Галеаццо не на шутку ею увлекся и планирует их совместное будущее. Была ли Эдда в курсе, неизвестно, но Галеаццо пришла в голову идея, что Хильде будет жить у них в доме в качестве его личного секретаря. «Если он получит возможность свободно жить в Италии, на что он не надеется, – писала Хильде в отчете Вильгельму Хёттлю, – он незамедлительно заберет к себе детей и попросит меня их сопровождать». Галеаццо и Хильде вместе занялись бы подготовкой его дневников к послевоенной публикации. Хильде внушала ему, что дневники станут бестселлером, и хотела все знать о самых захватывающих моментах из них.

Галеаццо имел репутацию завзятого сплетника, неспособного хранить секреты. Как и следовало ожидать, он уже выболтал Хильде, где́ они с Эддой спрятали дневники перед тем, как покинуть Италию. «Он уже рассказал мне, до того как пришло уведомление о его отъезде, – докладывала Хильде начальству, – что документы разделены на три части (изначально на четыре, одну часть он хранил дома в Риме и сжег 26 июля) <…> Одна часть хранится у его друга из посольства нейтральной страны в Риме, две части зарыты в Тоскане». Речь шла о документах, которые находились у бывшего посла Испании, и тех, что спрятала Каролина Чиано.

Конечно, Эдда уже перепрятала эти бумаги в надежное место с помощью Делии ди Баньо, и можно сказать, что Галеаццо делился с Хильде информацией, которая, как он надеялся, уже устарела. Но сам факт, что он вообще был столь разговорчив, просто подтверждает, что случилось неизбежное: Галеаццо Чиано потерял голову и не мог удержаться от того, чтобы не выбалтывать тайны. Влюбилась ли Хильде Битц в свой «объект»? Она была новичком в разведке, выполняла первое настоящее задание, а Галеаццо был, бесспорно, галантен и красив. При первой встрече он не произвел на нее впечатления, но сейчас она чувствовала к впавшему в уныние графу что-то, что́ он воспринимал как по меньшей мере дружескую симпатию и сильное сексуальное влечение. Были ли эти чувства со стороны Хильде настоящими или флирт был частью игры, необходимой, чтобы завоевать доверие Галеаццо и выполнить свою миссию? Узнать, ка́к все обстояло в самом начале, не представляется возможным. Вероятно, имело место и то и другое. Впоследствии Хильде говорила, что еще до того, как их пребывание в Баварии закончилось, она «почувствовала сильную симпатию к Галеаццо и работала, чтобы спасти ему жизнь». В то же время Хильде Битц была профессионалом и карьеристкой, она только что вышла замуж и, по всей видимости, была влюблена в своего мужа, а ее карьера зависела от того, добудет ли она дневники графа Чиано. Удержать его от самоубийства и влюбить в себя было лучшим способом добиться этого.

Во вторник 19 октября, как и было запланировано, из Мюнхена вылетел немецкий транспортный самолет, направлявшийся в Верону, город, прославленный трагической историей любви Ромео и Джульетты. На борту находился Галеаццо Чиано в сопровождении двух мрачных, вооруженных пистолетами охранников СС. Он был одет в серый костюм и легкий плащ. Багажа с ним не было, только фотография Эдды и детей в нагрудном кармане и иконка Мадонны русской работы, которую дуче подарил Эдде на свадьбу. Хильде Битц разрешили лететь вместе с Галеаццо, с тем чтобы полет прошел без эксцессов, но она должна была вернуться в Германию обратным рейсом.

Пока самолет снижался для захода на посадку, Галеаццо мог разглядеть извилистую реку Адидже, протекающую через город, красные черепичные крыши домов и каменную скорлупку древнеримского амфитеатра. Самолет приземлился. Сопровождающие кивнули в сторону выхода. Верона в 1943 г. находилась под прямым управлением Муссолини, являясь частью так называемой Итальянской социальной республики, или просто Республики Сало – по названию города на берегу озера Гарда, в котором располагалась одна из правительственных резиденций. Как только Галеаццо, щурясь от солнца, шагнул на летное поле, сотрудник итальянской военной полиции положил ему руку на плечо: «Галеаццо Чиано, вы арестованы».

«Я знаю», – холодно ответил Галеаццо.

Он старался не показывать, как нервничает. Но он очень нервничал.

Нервничала и вернувшаяся в Мюнхен Хильде. Ей нужно было придумать, как перевестись в Верону и воссоединиться с Галеаццо. Может, она испытывала искреннюю симпатию к графу. Но реальность была такова, что, если Хильде не удастся убедить свое руководство в том, что ей нужно еще немного времени рядом с Галеаццо, чтобы добыть дневники, ей придется вернуться к работе секретарши. Хильде не собиралась упускать свой шанс на повышение из-за того, что ее первое задание сорвалось.

Галеаццо рассказал ей о трех комплектах документов, спрятанных в Италии. Хильде увидела в этом свой шанс и 23 октября представила Вильгельму Хёттлю рапорт с обоснованием необходимости продолжения миссии. «Я полна решимости даже теперь узнать больше о документах, – давила она на Хёттля. – Граф не удивится моему прибытию в Верону. <…> Он обязательно поделится со мной своими планами». Хёттль, отметив азарт молодой разведчицы, одобрил предложенный Хильде план. 3 ноября 1943 г. Хильде вылетела в Верону на одном самолете с Ракеле Муссолини.

Аппаратные интриги в НСДАП сыграли главную роль в решении вернуть Хильде Битц в Италию. Началась охота на дневники графа. Риббентроп беспокоился о том, что́ может рассказать Галеаццо Чиано, если ему удастся сбежать из Италии с дневниками, и настаивал на скорейшей казни как на окончательном решении проблемы. Шеф Хёттля Кальтенбруннер по-прежнему хотел скомпрометировать Риббентропа перед Гитлером, а Риббентропа явно тревожило что-то в этих дневниках. Кальтенбруннеру было очень интересно, в чем тут дело. Поэтому, как объяснял Хёттль в своих мемуарах[9], получив одобрение Кальтенбруннера на сделку, ему «удалось пристроить к Чиано в качестве переводчицы свою римскую секретаршу Хильдегард Битц». Хильде получила простые инструкции: достать дневники.

Холодное каменное здание, по которому гуляли сквозняки, не всегда служило темницей. Построенная в XVII в. церковь Санта-Тереза-дельи-Скальци принадлежала ордену кармелиток. В XIX в. здание церкви вместе с монастырем реквизировали и использовали как казармы, а затем – как тюрьму. Расположенная в сердце старой Вероны, недалеко от Кастельвеккьо, или «старого замка», тюрьма Скальци, как ее теперь называли, в 1943 г. имела печальную славу тюрьмы для политических врагов фашизма. К таковым новая фашистская партия Италии относила Галеаццо Чиано.

Галеаццо был не единственным из членов Большого совета, оказавшимся в тюрьме Скальци. Все 19 человек, проголосовавших против Муссолини, были объявлены в розыск как предатели фашизма. Цокольный этаж монастыря освободили от старой мебели и поделили на камеры для тех из заговорщиков, кого смогли выловить. Кому-то удалось сбежать в безопасные страны или залечь на дно в Италии. Шестерым не повезло, в том числе Галеаццо Чиано и 77-летнему Эмилио де Боно.

Предстоявший процесс над «изменниками из Большого совета» изначально был политическим и показательным. Новый Совет министров марионеточного правительства Муссолини создал специальный трибунал для суда над членами фашистской партии, проголосовавшими против Муссолини и обвинявшимися в государственной измене. Галеаццо был одним из обвиняемых, но, как зять Муссолини, вызывал особую ненависть. На конференции фашистской партии, состоявшейся в ноябре, делегаты топали ногами и скандировали: «Смерть Чиано!» Трудно было представить, ка́к удастся Муссолини удержать власть над партией, если он помилует Галеаццо. Исход суда над Чиано не вызывал сомнений: это был не суд присяжных, а театр политической мести.

6 ноября, в субботу, Хильде Битц появилась на пороге тюрьмы Скальци с приказом в руках, разрешавшим ей допуск к заключенному Чиано в качестве «переводчика». Всем было понятно, что́ подразумевалось под «переводчиком». Хильде, вне всяких сомнений, была агентом германской разведки, присланным, чтобы следить за этим пронырой в камере 27. Глава провинции Верона префект Пьеро Козмин, в чьем ведении находилась тюрьма, охотно согласился предоставлять Хильде ежедневный допуск к Галеаццо в полуденные и вечерние часы. Галеаццо радовался. Он не был дураком и тоже понимал, что девушка работала на немецкую разведку, но верил, что Хильде не играет с ним, и чувствовал, что притяжение между ними было взаимным. Похоже, ему никогда не приходило в голову, что Хильде может одновременно находить его сексуально привлекательным и оставаться преданной нацисткой, передававшей начальству все его слова.

Галеаццо признался, что очень мучается от невозможности узнать, что Эдда в безопасности и дневники надежно спрятаны. Он еще в Германии поспешил разболтать Хильде, что дневники в Италии и только Эдда знает, где они. Галеаццо не разрешали отправлять письма из тюрьмы, и он не знал, в курсе ли Эдда вообще, что он в Вероне и арестован по распоряжению нового правительства ее отца. Хильде предсказуемо тут же предложила себя в качестве связного – она будет лично передавать Эдде все сообщения о дневниках, которые Галеаццо захочет ей отправить. Галеаццо доверился Хильде.

На следующей неделе Хильде отправилась на север, в Рамиолу, где Эдда и Эмилио Пуччи восстанавливали силы в клинике. С собой она везла первую весточку от Галеаццо. Эдда была удивлена и встревожена, увидев немецкую переводчицу. Она сразу догадалась, что Хильде – шпионка. Других причин для появления фрау Битц на баварской вилле не было. Эдда знала и то, что немка и Галеаццо несколько недель провели фактически наедине, и то, что ее муж не в состоянии хранить секреты. Она быстро заключила, что Хильде Битц уже, должно быть, новая любовница Галло.

Доверчивость Галеаццо всегда тревожила Сузанну Аньелли, но о его жене этого сказать было нельзя. Эдда – дочь диктатора, и это многому ее научило. Она не сомневалась, что хорошенькая немочка будет счастлива узнать, где находятся дневники, и передать Галеаццо добрые вести – сразу после того, как дневниками завладеет гестапо. Эдда не собиралась ни с кем делиться информацией о местонахождении документов, даже с Галеаццо. Она знала о слабостях своего мужа, и одна такая слабость сейчас сидела прямо перед ней.

Эдда потребовала, чтобы ей разрешили увидеться с мужем. Она не собиралась передавать никаких сообщений и не намеревалась вести переговоры с Хильде. Официально главой фашистской Италии был Муссолини. Эдда находилась в его юрисдикции. Галеаццо был арестован по его приказу, и свои вопросы Эдда будет решать со своим отцом.

Муссолини, марионетка Гитлера, в действительности не обладал реальной властью. Ракеле была потрясена, когда вернулась в Италию и увидела, что эсэсовцы хозяйничают у Муссолини в доме. «Я остолбенела, когда узнала, что в своем собственном доме он уединился в скромной комнате, в то время как немецкие офицеры, назначенные, чтобы его обслуживать и охранять, демонстративно заняли бо́льшую часть дома», – с возмущением вспоминала Ракеле много лет спустя. Но, отчаянно надеясь на примирение с дочерью, Муссолини приказал, чтобы Эдде разрешили свидание с Галеаццо. Ее брат Витторио, вернувшийся в Италию, раздобыл частный автомобиль, чтобы отвезти Эдду из клиники в Рамиоле в Верону.

Когда Эдда прибыла в Скальци и потребовала, чтобы ее отвели к Галеаццо, начальник тюрьмы встретил ее с нескрываемой враждебностью и грубостью, что ее поразило. Для начальника тот факт, что Эдда была женой гнусного предателя, значительно перевешивал уважение к ее отцу. Эдда проигнорировала хамство, но сердце у нее заныло. Да, дует трамонтана – плохой ветер. В камере Эдда встревожилась еще больше, увидев, что за их разговором с Галеаццо открыто наблюдают. Не было никакой возможности поговорить наедине и узнать, что произошло за время их разлуки. Вскоре охранник объявил, что свидание закончено. Эдда наклонилась, чтобы поцеловать мужа на прощание, и успела шепнуть три слова, которые больше всего хотела ему сказать: «Они в безопасности». Она спасла дневники. Галеаццо долго держал ее в объятиях.

Эти три слова дорого ей обошлись. Эдде несколько недель не давали разрешений видеться с мужем, как бы она ни умоляла и ни проклинала отца. Тем временем Хильде поступила в прямое распоряжение генерала Вильгельма Харстера, начальника полиции безопасности в Вероне. Харстер приказал, чтобы Хильде предоставили неограниченный доступ к графу Чиано. С середины ноября Хильде постоянно находилась рядом с Галеаццо. Поздними вечерами они играли в шахматы, удобно устроившись в камере, куда любимый ресторан Галеаццо доставлял изысканные блюда. Любой, кто мог увидеть эту сцену, назвал бы ее романтичной.

Действительно, к этому времени Галеаццо и Хильде почти наверняка стали любовниками. Марио Пеллегринотти, охранник, с которым у Галеаццо установились хорошие отношения, вспоминал, что как-то в конце ноября или начале декабря случайно застал Галеаццо и Хильде «в недвусмысленной ситуации». Возможно, они стали любовниками еще в Германии, когда Эдды уже не было на вилле и Галеаццо впервые заговорил о совместном будущем и о том, чтобы привезти Хильде жить в их доме вместе с ним и Эддой. Позднее Хильде настаивала, что не очаровывала Галеаццо и не была его любовницей. Возможно, так она хотела подчеркнуть, что, хотя в задание агента VI управления входило не только шпионить за Галеаццо, но и соблазнить его, на самом деле это он ее соблазнил. Так или иначе, к концу ноября было совершенно ясно, что Хильде влюблена в Галеаццо Чиано.

Тюремный роман Галеаццо не мешал ему скучать по жене и слать ей искренние и нежные письма. Супружеская верность никогда не была сильной стороной ни Эдды, ни Галеаццо, но в 1930–1940-х гг. в аристократических кругах Европы она и не была чем-то общепринятым. Для Эдды и Галеаццо верность брачным узам не равнялась верности семье. Галеаццо был искренне благодарен Эдде за ее яростную преданность ему и детям в трудные времена, особенно сейчас. «Жизнь печальна, – писал он ей в ноябре. – Я читаю, читаю, читаю… Я много думаю о тебе. С надеждой и печалью, в зависимости от момента, но всегда с бесконечной тоской. Поцелуй наших дорогих детей, если они с тобой, и прими самый нежный поцелуй от твоего Галло».

Эдда тоже не винила Галеаццо и Хильде, хотя к ноябрю уже прекрасно понимала, как обстоят дела. (Да и как бы она ревновала мужа, когда рядом с ней был Эмилио?) «Люди утверждали, что фрау Битц вела себя так, как вела, потому что была влюблена в Галеаццо, – объясняла впоследствии Эдда. – Конечно, но какое значение имели чувства – или моя реакция на них, – когда на карту была поставлена жизнь моего мужа? Фрау Битц была такой, какая она была, но она никогда не предавала меня. Она передавала моему мужу письма, которые я ему писала, и доставляла мне те, которые он писал мне».

В свою очередь Хильде описывала ситуацию так: «Граф и графиня доверяли мне с самого начала и часто жаловались на то, как их вывезли из Рима в Германию и как с ними обращались в Алмансхаузене, где они официально были гостями, но на самом деле – бесправными заключенными. <…> Но Галеаццо, в отличие от своей жены, с самого начала не доверял немцам и принял меры, чтобы, по крайней мере, отомстить за себя». Местью должна была стать публикация дневников.

По словам Хильде, Эдда, вернувшись ранней осенью в Рим, не только перенесла оригиналы документов в более безопасное место, но и передала копии дневников Галеаццо и, возможно, оригиналы нескольких важных документов друзьям, в том числе нескольким людям «в посольствах нейтральных стран». К 1943 г. нейтральных стран почти не осталось, так что несложно предположить, о каких посольствах идет речь. Среди доверенных получателей почти наверняка были анонимный друг-дипломат из испанского посольства, тот самый, что в августе предлагал помощь в побеге, и бывшие коллеги по дипломатической службе в Ватикане. И сейчас, когда Галеаццо сидел в тюрьме и суд над ним приближался, Эдда разослала друзьям инструкции, опять же по словам Хильде, «уполномочивающие их опубликовать эти документы, если в дальнейшем они ничего не услышат о нем».

Было ли это правдой? Трудно сказать наверняка, действительно ли Эдда сделала копии и оставила их в разных местах. Документы насчитывали тысячи страниц, и, хотя электрофотографию, или фотокопирование, уже изобрели, эта технология не получила широкого распространения. Однако Эдда могла сфотографировать дневники и передать фотопленки в кассетах. Однако, возможно, вся эта история – блеф. Галеаццо и Эдда могли пустить слух, что дневники находятся в надежных руках, в нескольких местах, готовые к публикации, чтобы убедить нацистов, что жизнь Галеаццо – плата за молчание.

Имеется интригующий намек на еще одного друга в посольстве нейтрального государства, который, если информация верна, мог той осенью получить от Эдды копии дневников графа. Ходили слухи, что Делия ди Баньо и ее мать герцогиня Лауренцана не просто помогли Эдде спрятать документы в октябре. Возможно, они также помогли ей связаться с польской аристократкой, ставшей агентом союзников, которая тогда жила у герцогини под именем Кристины Гранвиль и могла сыграть роль в драме Чиано. Достоверность этих слухов невозможно подтвердить, как это столь часто бывает с секретными документами разведки.

Кристина Гранвиль, больше известная как Кристина Скарбек, стала одной из самых знаменитых агентов британского Управления специальных операций. Официальные подтверждения того, что она осенью 1943 г. находилась в Риме, отсутствуют. Собственно, их и быть не может. Ее личное дело либо не найдено, либо остается засекреченным, однако в открытых источниках встречаются некоторые странные намеки. Кристина изучала итальянский язык и ожидала, что в 1943 г. ее отправят в Италию с секретным заданием, возможно, для связи с ячейкой польского Сопротивления под руководством подполковника Рональда Хейзела, бывшего члена Британской военной миссии в Польше. В рассекреченных файлах упоминается, что ее любовник, тоже британский агент, был отправлен в Италию еще в январе 1943 г., и, возможно, их забросили вместе. Разумеется, ни Британия, ни Польша не относились к нейтральным странам, но что, если Эдда передала копии некоторых дневников друзьям в дипкорпусе с помощью Кристины Гранвиль? Подтвердить или опровергнуть эту версию мы не можем, разве что когда-нибудь в архивах секретных служб обнаружится личное дело Гранвиль. Но если версия верна, это объяснит любопытную деталь в истории, которая развернулась в следующем году: Галеаццо и Эдда независимо друг от друга, предчувствуя, что могут не выжить, в последний момент предприняли попытки передать англичанам сообщение о дневниках.

К середине декабря 1943 г. Галеаццо пробыл в тюрьме более шести недель, а политическая обстановка продолжала накаляться. Показательный политический процесс продвигался вперед. Государственная измена означала смертный приговор. Супруги Чиано понимали, что для спасения Галеаццо необходимо использовать дневники. Хильде была заинтересована в сделке не только как агент, но и как любовница графа. К этому моменту ее чувства к Галеаццо стали совсем сложными. Она пыталась усидеть на двух стульях: спасти его и при этом доставить его дневники своим нацистским начальникам.

В ходе переговоров между Галеаццо, Хильде и Эддой родилась идея: заключить с немцами новую сделку, чтобы завершить сорвавшийся в Мюнхене обмен дневников на жизнь Галеаццо. Но дети Чиано до сих пор оставались в Германии в заложниках у нацистов, и теперь необходимо было вывезти детей в безопасное место.

«Мой отец питал слабость к Эдде, – откровенно отметил один из ее братьев, – которую не пытался скрыть», и Эдда, зная, как сильно Муссолини ненавидел отказывать ей в чем-либо, с ноября настойчиво требовала от отца освободить Галеаццо из тюрьмы. В ответ Муссолини прямо предложил ей хорошенько подумать о последствиях: гестапо убьет детей, если он хоть пальцем шевельнет, чтобы спасти их отца. Эдда помнила, как садист Отто походя мучил детей, когда они находились под личной защитой Гитлера, и ей было невыносимо думать о том, что́ случится с ними, если эсэсовцы получат карт-бланш. Она приняла решение, что заберет детей, затем переправит их в Швейцарию и после этого займется спасением Галеаццо и обменом дневников на свободу.

Первым делом нужно было вытащить детей из Германии. Кто смог бы устоять перед материнской мольбой? Ее младшему сыну еще не было и шести. Мать, умоляющая вернуть детей, отвечала нацистскому идеалу женщины. Эдда со слезами просила своего брата Витторио заступиться за нее перед отцом и фюрером. Витторио, тронутый искренним отчаянием сестры, смело потребовал вернуть детей Эдде и предложил сам перевезти их из Германии в Рамиолу. Гитлер не мог отказать в возвращении внуков Муссолини, ведь это разрушило бы даже видимость итало-германского партнерства, и в конечном итоге разрешение на выезд детей было получено. К середине декабря дети Чиано воссоединились с матерью в клинике Рамиолы.

Фабрицио, Раймонда и Марцио не видели мать больше двух месяцев. Эдде нужно было подготовить их к новой и, вероятно, значительно более продолжительной разлуке. Она тщательно продумала план побега. Окно возможностей было очень узким: Эдда рассчитывала, что дети смогут побыть с ней всего пару дней. Их нужно было переправить через границу незамедлительно и тайно, пока немцы или итальянцы не додумаются установить за клиникой слежку. Полиция до сих пор не вела за Эддой наблюдение просто потому, что никто не ожидал, что мать решится расстаться с детьми всего через пару дней после того, как ей их вернули. Но именно это планировали Эдда и Эмилио.

Если их план провалится, второго шанса не будет. Эдда знала: если план удастся, ей придется заплатить за это высокую цену. Они постараются как можно дольше скрывать отсутствие детей, а значит, Эдда не сможет проводить их до границы. Побег запланировали на 9 декабря, меньше чем через двое суток с того момента, как детей вернули их матери. Эдда и Эмилио договорились с двумя старыми друзьями, Танино Пессиной и Джерардо Джерарди, что те помогут переправить детей через швейцарскую границу. Есть любопытные предположения – неподтвержденные и на сегодняшний день неподтверждаемые, – что Кристина Гранвиль тоже участвовала в этой операции. Кристина славилась своим умением нелегально переходить границы – настолько, что одно время британцы даже подозревали, что она двойной агент.

Эдде нужно было остаться в клинике и создавать видимость, что дети с ней. Эмилио Пуччи, под предлогом вызова на службу, организует перевозку. 9 декабря, в четверг, Эмилио украдкой посадил детей в ожидавший их автомобиль и поехал на север, в Милан, где у Джерардо Джерарди была квартира. Оттуда они 11 декабря отправились в условленное место – небольшой городок на границе. Там их встретил Танино Пессина, чтобы вместе с детьми Чиано перейти горный перевал между Италией и Швейцарией. Танино подкупил итальянского пограничника, чтобы тот пропустил их, заплатив ему, по словам Эдды, «бриллиантовой брошью, подаренной мне королем и королевой Италии на свадьбу, рубиновым браслетом и кольцом с крупным бриллиантом». Все это время Эдда в Рамиоле делала вид, что дети с ней, заказывая для них еду и громко разговаривая за закрытыми дверями.

Трое маленьких детей должны были пересечь горный перевал, отделяющий Италию от нейтральной Швейцарии, до рассвета. Стояла полная луна, и они брели по плотно слежавшемуся снегу, держась края леса. Было холодно, и дети понимали, что не увидят своих родителей, пока война не кончится. 12-летний Фабрицио был достаточно взрослым, чтобы осознать, что разлука может продлиться гораздо дольше. Маленький Марцио быстро устал и с трудом поспевал за старшими. Пару часов дети отдохнули в пастушьей хижине, но им нужно было перейти границу до утра и последнюю часть пути пройти самим, без Танино.

Когда дети наконец прошмыгнули в прорезанное контрабандистами отверстие в колючей проволоке, их встретила швейцарская полиция из деревни Неджо, которую предупредили, что дети пересекают границу в одиночку. Когда добрый швейцарский пограничник предложил им по кусочку шоколада, Марцио широко раскрыл глаза. Во время войны, когда продукты были по карточкам, шоколад было невозможно достать.

Швейцарской полиции сообщили, что они встретят бежавших членов Савойской королевской династии. Полицейские были неприятно удивлены, узнав, что границу пересекли дети Чиано. Швейцарцы не стали бы связываться с политическими сложностями, связанными с укрывательством внуков Муссолини, будь у них выбор, и дипломаты в Берне пришли в ярость. Но нельзя же было отправлять детей назад, к фашистам.

Эдда внушила детям, что им необходимо таиться даже в Швейцарии. Когда побег раскроется, за ними будут охотиться и их дедушка, и гестапо. В Швейцарии было безопаснее, чем в Италии, но Эдда, как никто другой, знала, насколько длинные руки у полиции и разведслужб. Швейцарцы строго предупредили детей о том же. «Вы теперь должны забыть вашу фамилию, – напутствовали они. – Вы испанцы, и ваша фамилия Сантос». Эдда уже пересекала границу под именем Эмилии Сантос – косвенное указание на то, что она успела раздобыть фальшивые документы для всей семьи.

Эмилио ждал до утра на итальянской стороне границы. Ничего не произошло – это был хороший знак, – и он поехал в Рамиолу, чтобы сообщить Эдде, что, предположительно, дети в безопасности. Эдда продолжала создавать видимость, что они спокойно живут с ней в Рамиоле. Пока никто из родственников не навестит ее, обман вряд ли может раскрыться. 12 декабря Эдду, с помощью Хильде, тайно доставили в тюрьму и провели в камеру Галеаццо для краткого визита. «Все сделано, дети в безопасности», – прошептала она на прощание.

Теперь Эдда займется спасением отца своих детей.

Отношения между Эддой и Хильде нельзя было назвать дружескими, но и враждебными они не были. Обе женщины явно не доверяли друг другу. Хильде, хладнокровную и стратегически мыслящую, тревожило, что Эдда слишком импульсивная, слишком «итальянская». Горячность и бесстрашие Эдды уже создали массу проблем в Мюнхене. Эдда в свою очередь не до конца верила в мотивы немки. Хильде была агентом немецкой разведки, и не требовалось быть гением, чтобы догадаться, что ее задача – получить так необходимые немцам дневники. На чьей стороне она на самом деле? И что для нее важнее: Галеаццо или его дневники? Эти вопросы не давали Эдде покоя. Но к середине декабря у обеих женщин кончились варианты спасения Галеаццо, кроме одного, который Эдда сформулировала так: «…побег моего мужа в обмен на его блокноты».

Хильде, которую один из очевидцев описывал как «истинно германскую девушку с фарфоровой кожей», видела в этом обмене дневников на жизнь Галеаццо беспроигрышное решение проблемы, неразрешимой для нее самой. Ее миссией как агента было получить эти документы и передать их начальству. Иерархия командования в ее случае выглядела следующим образом: Харстер, Хёттль, Кальтенбруннер и на самом верху – Гиммлер. У этой четверки была общая цель – политическая смерть Риббентропа. Этот проект Галеаццо поддержал бы и сам, даже если его жизнь не висела бы на волоске. Но в остальном он не был солидарен с руководством Хильде – ведь оно желало помешать скандальной публикации дневников графа. Хильде по-прежнему намеревалась выполнить свой долг. Во время первой встречи с Галеаццо она все еще была членом НСДАП и майором СС.

Хильде стремилась успешно выполнить свою миссию. Но ее задание не включало ничего, что требовало бы пребывания Галеаццо в тюрьме. Показательный процесс был внутренним итальянским политическим фарсом, а не вопросом государственной безопасности Германии, и Хильде работала на Берлин, а не на Республику Сало. Не было в ее задании и ничего, что требовало бы казни Галеаццо, к которой, как она уже поняла, все шло. Кстати, Гитлер не особо верил, что Муссолини хватит мужества казнить отца своих внуков, хотя сам он, безусловно, казнил бы Галеаццо, будь граф немцем.

Хильде всю осень отправляла отчеты своим начальникам и готовила почву для операции по получению дневников и одновременному освобождению Галеаццо. Обмен можно было бы провести еще в сентябре, в Мюнхене, если бы Эдда не влезла со своей инициативой и не оповестила Гитлера. Эдда хорошо усвоила урок. Галеаццо намеревался опубликовать свои дневники уже после войны, чтобы поправить финансовое положение семьи (все их средства были конфискованы). Хильде проинформировала Хёттля, что Галеаццо, уже в тюрьме, принял меры, чтобы обеспечить в случае своей казни немедленную публикацию дневников через американское информационное агентство United Press International. Дневники были в руках друзей Галеаццо из дипкорпуса, готовых действовать. Это было смелое заявление и, возможно, не более чем дерзкий блеф, хотя в целом факты свидетельствуют о том, что в начале осени Эдда передала по крайней мере часть документов, либо оригиналы, либо копии, дипломатическим работникам. Блеф или нет, но цель Хильде, когда она сообщила об этом своему руководству, заключалась в том, чтобы устранить любой мотив для тихого избавления от Галеаццо до того, как будет обнаружено местонахождение дневников.

Зачем его убивать, убеждала она своих начальников. Он готов продать документы немцам, писала Хильде в отчетах. Все, чего хочет Галеаццо, – безопасный проезд для него и его семьи и достаточную для нормальной жизни сумму. «Фактически у нас два варианта, – писала она, – настаивать на его казни [или] заключить с ним соглашение. <…> Если мы хорошо заплатим за дневники и получим [от него] необходимые гарантии, мы сможем воспрепятствовать распространению такого рода пропаганды и получим ценную для нас информацию». Она заверила своих кураторов, что дневники, хотя и полны «забавных эпизодов [о Риббентропе], которые не всегда свидетельствуют о наличии у него интеллекта выше среднего», не содержат критики Гитлера или Гиммлера. Насмешки над Гитлером или Гиммлером поставили бы крест на сделке.

Куда бы отправился Галеаццо – это был щекотливый вопрос. Побег подразумевал пересечение сухопутной границы. Улететь в Испанию, а оттуда в Южную Америку больше не представлялось возможным. Сначала Хильде думала, что после обмена Галеаццо мог бы остаться в Третьем рейхе, и в первых обсуждениях плана даже фигурировал тайный вывоз в удаленное имение одного аристократа в Венгрии, симпатизирующего Чиано. Но Венгрия входила в состав Третьего рейха, и там Риббентроп, который бы наверняка пришел в бешенство, узнав о содержании дневников, мог легко достать Галеаццо. В конечном итоге решили, что Галеаццо должен бежать в Швейцарию.

К декабрю 1943 г. план в общих чертах – дневники в обмен на побег, организованный германской разведкой, – начал складываться. Хильде была посредником и главным архитектором плана. «Говорят, – позже писала Эдда, – что самым активным участником этой операции, организованной Кальтенбруннером и Гиммлером с целью свержения Риббентропа, была фрау Битц. Это верно».

В декабре, примерно в то же время, когда дети Чиано воссоединились с матерью, Хильде полетела в Берлин, чтобы напрямую обсудить предварительные условия обмена с Вильгельмом Хёттлем. Хёттль одобрил план. Он попросил Хильде подготовить официальный меморандум, который он мог представить Кальтенбруннеру, с подробным описанием «возможностей использования дневников Чиано для разоблачения недостатков Риббентропа». Хильде быстро представила меморандум и 9 декабря вернулась в Италию, чтобы дожидаться решения руководства. В этот день Эмилио и Эдда тайно отправили детей Чиано в Швейцарию.

Впоследствии Хильде говорила, что чувствовала к Галеаццо нечто «более сильное, чем простое сочувствие, что-то, что шло прямо из моего сердца». Она постоянно заходила к нему в камеру, часто оставаясь там надолго. Хильде влюбилась. Это все осложняло.

Хильде призналась Галеаццо, что она агент германской разведки, и Галеаццо, о чем не подозревало руководство Хильде, составлял для нее отчеты, отправлявшиеся в Берлин и Мюнхен. Они часами обсуждали, как лучше всего преподнести Кальтенбруннеру идею о том, что дневники стоят всех этих хлопот. Пока Галеаццо считался врагом итальянской фашистской партии, а не Третьего рейха, Хильде не приходилось выбирать между любовью и фатерландом. Каким-то образом в этот момент морального кризиса Хильде все еще надеялась сохранить нейтралитет.

Однако в Скальци определенную «недвусмысленность» в отношениях между Галеаццо и Хильде заметил не только дружелюбный тюремный охранник Марио. Их близость стала вызывать подозрения, и за две недели до Рождества пара решила с этим что-то делать. На досудебном слушании Галеаццо устроил целое представление, требуя, чтобы судья объяснил, «кто эта женщина, которую они ко мне приставили? Она постоянно у меня толчется. Утром готовит мне кофе и убирает у меня в камере, периодически надолго прерываясь, чтобы поговорить. Днем она опять приходит, приносит мне чай и остается поиграть в шахматы или шашки. Короче говоря, я не могу от нее избавиться. Она преследует меня словно тень». Судья довольно улыбался и явно был рад тому, как досаждает Галеаццо надзор немцев, который, надеялся судья, не ослабнет.

Друг Галеаццо Дзеноне Бениньи был в курсе их тайны, но не совсем понимал, как относиться к Хильде. Однако в декабре он пришел к выводу, что Хильде по меньшей мере «слегка влюблена» в Галеаццо. Дзеноне был одним из самых старых друзей Галеаццо – они подружились еще в школе в Ливорно. Во время своего восхождения к власти Галеаццо помогал Дзеноне устроиться на хорошие места в государственных структурах, включая пост своего помощника. Теперь Дзеноне оказался в тюрьме – во многом из-за этой дружбы. Не будучи членом Большого совета, он не имел никакого отношения к голосованию 24 июля. Тем не менее Дзеноне арестовали и на допросах с пристрастием интересовались, кому он верен – своим дружкам, таким как Галеаццо Чиано и Дино Гранди, или фашистской партии.

Проскользнув в камеру Галеаццо с помощью доброго Марио, который иногда позволял старым друзьям поговорить вечерами, Дзеноне был удивлен, застав в камере «хорошенькую, улыбающуюся молодую женщину <…> разговаривавшую с легким немецким акцентом, но на прекрасном итальянском».

– И кто эта женщина? – спросил Дзеноне, когда она ушла.

– Шпионка, – ответил Галеаццо, пожав плечами, – но ей можно доверять.

«Не считая фрау Битц, которая действовала из корыстных побуждений или, может, потому, что была слегка влюблена в Галеаццо, – писал позднее Дзеноне, – единственным человеком, пытавшимся смягчить положение Чиано» был дружелюбный охранник Марио Пеллегринотти.

Тем временем политический процесс продолжался. Все участники оказались втянуты в паутину интриг, особенно Галеаццо. Некоторые политические группировки в Вероне хотели убрать графа. И немецкий посол в Республике Сало, и итальянское отделение СС настаивали на продолжении судебного процесса. Сегодня можно с уверенностью утверждать, что за возвращением графа в Италию стоял Риббентроп, который с нетерпением ждал казни своего врага. Дневники могли доставить Риббентропу проблемы, и если они исчезнут вместе с Галеаццо – прекрасно! С другой стороны, руководство Хильде, особенно Кальтенбруннер, нашло оскорбительной для себя идею политической казни Галеаццо какими-то итальянцами и очень не хотело, чтобы Риббентроп остался чистеньким. Это заставило СД и ее родственную структуру, гестапо, осторожно обсуждать секретную сделку по освобождению Галеаццо, столь настойчиво продвигаемую Хильде. Муссолини говорил то одно, то другое и явно не хотел давать окончательный ответ. Переговоры об освобождении требовали деликатного подхода.

Указ о помиловании за подписью Муссолини был очевидным решением проблемы. В середине декабря Эдда в последний раз отправилась на озеро Гарда, чтобы умолять отца о помиловании. Муссолини небрежно заверил ее, что Галеаццо вскоре окажется на свободе, но настаивал, что в данный момент он бессилен остановить судебный процесс. Возможно, Муссолини действительно не мог ничего сделать, чтобы помочь Чиано. Он и сам в известном смысле был политическим заключенным в своей вилле на берегу озера. Но более вероятно, что Муссолини просто взвешивал свое политическое выживание и жизнь Галеаццо. Что он мог предложить своей дочери? Галеаццо написал Эдде трогательное письмо. «Я подхожу к Рождеству, чувствуя себя очень несчастным, без [детей], без тебя», – писал он. Эдда хотела, чтобы отец разрешил ей увидеться с Галеаццо на Рождество. Муссолини обещал выполнить ее просьбу.

23 декабря Эдда написала мужу, упомянув про отцовское обещание. Они смогут устроить маленький праздник! «Откровенно говоря, бывают моменты, когда мне кажется, что я схожу с ума, – писала она. – Я грущу, я очень люблю тебя, и ты как никогда близок мне».

Галеаццо знал, что не стоит доверять тестю, и уже смирился с неизбежным. В ту же ночь, оставшись один после ухода Хильде, он написал три письма: итальянскому королю в изгнании Виктору Эммануилу III, британскому премьер-министру Уинстону Черчиллю и письмо-предисловие к дневникам, адресованное нам, его будущим читателям.

В письме королю Галеаццо назвал своего тестя единственным виновником трагедии, постигшей Италию. «Один человек, всего один», – писал он, нес ответственность за войну, которая разрушила страну.

Обращаясь к Черчиллю и ко всему миру за пределами Италии, Галеаццо возложил равную ответственность на Муссолини и немцев. «Я никогда не был соучастником Муссолини в этом преступлении против нашей страны и человечества, в этой войне, в которой он сражался бок о бок с немцами», – написал Чиано британскому премьер-министру. Галеаццо попытался объяснить, что увидел и познал адскую тьму и дневники – единственное искупление, которое он может получить. «Преступление, которое я готовлюсь искупить, – писал Галеаццо, – состоит в том, что я был свидетелем и испытывал отвращение к холодной, жестокой и циничной подготовке Гитлера и немцев к войне. Я был единственным иностранцем, который вблизи видел эту отвратительную банду, готовящуюся втянуть мир в кровавую войну. Сейчас, согласно закону бандитов, они собираются устранить опасного свидетеля». Галеаццо уже знал, что его казнят, но хотел, чтобы его дневники попали к Черчиллю.

Прежде всего Чиано желал объяснить Черчиллю и союзникам важность этих дневников, публикацией которых он был одержим и которые должны были стать его свидетельскими показаниями:

Нам, будущим читателям его дневников, Галеаццо написал: «Через несколько дней бутафорский трибунал объявит мне приговор, который уже вынес Муссолини <…> Я спокойно принимаю свою бесславную участь».

Галеаццо Чиано нес ответственность за многие преступления, но, насколько можно было судить по письмам, на каждом шагу боролся против вступления Италии в войну на стороне Гитлера. Чиано заплатил свободой – и, как он знал, жизнью – за то, что проголосовал за сепаратный мир и отстранение Муссолини от власти. Он надеялся, что дневники оправдают не только его, но – и это еще важнее – оправдают итальянский народ.

Письма представляли для немцев не меньший интерес, чем дневники. Насколько уверен был Галеаццо в том, что может доверять Хильде, показывает то, что на следующий день он отдал ей все три письма, поручив передать их Эдде. И Хильде добросовестно их передала.

Эдда немедленно отправила письма для короля и Черчилля в Швейцарию, попросив Массимо Маджистрати, итальянского посланника в Берне и мужа сестры Галеаццо, организовать их личное вручение адресатам. Письмо Галеаццо его будущим читателям она добавила к дневникам. Если Чиано пришел к моральному осознанию войны и в своем письме сделал неуверенные шаги к искуплению, то отношение Эдды к ситуации с письмом было очень личным: она просто хотела спасти мужа. Если немцы отпустят Галеаццо, они получат дневники вместе с письмом. Если немцы ее обманут, весь мир прочтет последнее, горькое обвинение Галеаццо.

Утро Рождества 1943 г. в Рамиоле было холодным и солнечным. Эмилио и Эдда отправились на армейском автомобиле в Верону, чтобы она смогла, как и обещала, навестить Галеаццо. Эдда скучала по детям, но была в хорошем настроении. По пути они остановились пообедать в маленьком ресторанчике, и во второй половине дня Эмилио высадил Эдду у ворот тюрьмы Скальци. Эдда была в красивом платье и несла корзину с подарками для Галеаццо – флакон его любимого одеколона, букет цветов и коробку конфет. В тюрьму ее не пустили. Ничего не поделаешь, бесстрастно объяснил охранник, это приказ Муссолини. Отец Эдды лично распорядился, чтобы ей не разрешили видеться с Галеаццо. Такое предательство стало сокрушительным ударом для нее.

Хильде вышла на холод и, как могла, постаралась объяснить Эдде, что ситуация еще хуже, чем той казалось, – немка и сама была потрясена. Муссолини решил, что процесс над Чиано нужно немедленно заканчивать. Утром Галеаццо приказали назначить своего адвоката. Казнь – сомнений в приговоре не оставалось – должна была состояться утром 28 декабря. Отец не хотел, чтобы Эдда терзала себя последним свиданием. Это бессмысленно, ведь она больше никогда не увидит Галеаццо. Так Муссолини поздравил ее с Рождеством.

Эдда рухнула на землю в истерике. Но ни слезы, ни проклятия не могли бы изменить решение Муссолини. Его даже не было в Вероне. Эмилио с помощью Хильде поспешно усадил Эдду в машину. Ему ничего не оставалось, кроме как отвезти Эдду назад в клинику, где ей дали успокоительное. Хильде не стала рассказывать Эдде о том, что́ больше всего тревожило ее в тот момент: накануне ночью трое пьяных немецких офицеров в сопровождении столь же пьяных проституток ворвались в тюрьму с требованием «показать им Чиано». Стоя у дверей его камеры, они размахивали пистолетами и осыпали его оскорблениями. Хильде, опасаясь, что следующей ночью Галеаццо могут подвергнуть пыткам и линчевать, отказалась покидать тюрьму даже на минуту. Когда Эмилио уехал, она вернулась в тюрьму с корзиной от Эдды. Увидев подарки от жены и поняв, что им отказали в последней встрече, Чиано закрыл лицо руками и заплакал.

Единственной надеждой теперь оставался побег из тюрьмы, который должны были организовать немцы. План по обмену дневников на свободу все еще находился в стадии разработки, но Хильде требовалось больше времени на подготовку операции. Решение Муссолини ускорить судебный процесс поставило все под угрозу. Хильде на ум пришел только один человек, который мог бы убедить Муссолини помиловать отца его внуков. Она решила написать любовнице дуче Кларе Петаччи и просить ее помешать казни. Клара, тронутая этой мольбой о помощи, сделала что могла, написав Муссолини: «Мой Бен, я провела ужасную, тревожную ночь. Кошмарные сны – кровь и развалины, какие-то люди, знакомые и незнакомые, появлялись, окутанные багровым туманом, и среди них был Чиано. Бен, спаси этого человека! Покажи итальянцам, что ты по-прежнему хозяин своим действиям. Может быть, тогда судьба будет к нам милосерднее». Сон Клары оказался вещим – судьба не будет милосерднее ни к ней, ни к Муссолини.

Всю долгую дорогу в Рамиолу Эдда плакала, прижавшись лицом к окну. Однако к тому времени, когда они с Эмилио вернулись в клинику, она уже взяла себя в руки. Если отец не уступит и Хильде не сможет помочь – план освобождения Галеаццо из тюрьмы, казалось, застопорился, времени оставалось все меньше, – то, видит бог, Эдда сама организует спасательную операцию. Она решила шантажировать отца и Гитлера. «Я поняла, – вспоминала Эдда, – что в Италии больше ничего нельзя было сделать и что мне нужно бежать из страны, чтобы разыграть мою последнюю карту – шантаж – на нейтральной территории».

Итак, она бежит с дневниками в Швейцарию, где скрывались ее дети, и оттуда, используя Эмилио в качестве посыльного, будет сама договариваться об освобождении Галеаццо. Времени оставалось очень мало. И если ее обманут, она заставит всех заплатить. Поздно вечером Эдда и Эмилио вернулись в клинику. Завтра, 26 декабря, должен был начаться суд над Галеаццо, с оглашением окончательного вердикта и вынесением приговора 28 декабря. Казнь, предположительно, состоится утром следующего дня, 29 декабря. Чтобы ее угрозы подействовали, Эдде необходимо добраться до швейцарской границы вовремя. Ехать надо было немедленно.

Также необходимо было принять стратегическое решение – какие из дневников взять. Эдда не смогла бы одна унести все огромное количество дневников и документов. Нужно было не только спрятать их, но и пересечь с ними охраняемую границу. Еще одна проблема заключалась в том, что часть бумаг Эдда взяла с собой, а другая часть оставалась спрятанной в Риме, в 500 км от Рамиолы.

Времени ехать в Рим и рыться в бумагах, спрятанных в банке за кирпичами, не было. Выбрав самые важные и компрометирующие блокноты из тех, что Эдда захватила с собой в клинику, Эмилио и Эдда рано утром на машине отправились в Комо, по пути сумев оторваться от агента гестапо – Эмилио не зря увлекался автогонками. Пара доставила бумаги Танино Пессине, обещавшему спрятать их недалеко от границы, где Эдда смогла бы их забрать перед переходом.

Некоторые источники осторожно утверждают, что Кристина Гранвиль участвовала в организации побега – она вместе с Делией ди Баньо встретила Эдду и Эмилио в квартире Пессины. Как минимум в одном докладе разведки говорится, что Эдда отдала Кристине копию предисловия Галеаццо к дневникам и разрешила ей сфотографировать документы, предназначенные для союзников. Даже если это правда, подтверждения нет – негативы никогда не были обнаружены. Хотя этим можно объяснить удивительное отсутствие интереса британской разведки к получению впоследствии документов Чиано. Пока не будет найдено личное дело Кристины Гранвиль военного времени, нельзя знать наверняка.

Эдда и Эмилио пробыли в Комо очень недолго и почти сразу отправились назад в Рамиолу. Никто не должен был заподозрить, что Эдда планирует побег. Ей нужно было продемонстрировать, что ночь она проводит в клинике. Танино Пессина тем временем согласился договориться со знакомым контрабандистом о помощи. Переночевав в Рамиоле, Эдда и Эмилио рано утром собирались поехать в Верону, чтобы встретиться с Хильде. После встречи она передаст Галеаццо, что Эдда бежит и собирается поставить ультиматум Гитлеру и своему отцу. Далее начиналась самая опасная часть плана: Эмилио, не останавливаясь, отвезет Эдду к швейцарской границе, где она заберет из тайника дневники и ночью 27 декабря покинет Италию. Затем Эдда будет шантажировать Гитлера.

Поначалу все шло гладко. Они вовремя выехали и к полудню были в Вероне, где собирались пообедать с Хильде, затем отправиться в Комо, а с наступлением темноты – к границе. Но в Вероне Эдда и Эмилио обнаружили, что Хильде решительно против их плана.

Хильде объяснила, что, если Эдда сейчас исчезнет, они все испортят.

Сделка по обмену дневников на организацию побега из тюрьмы получила официальное одобрение. Хильде тянула за ниточки и давила на рычаги по всей цепочке вплоть до Кальтенбруннера и Гиммлера и наконец получила одобрение на высоком уровне. От Эдды и Эмилио требуется только придерживаться первоначального плана, настаивала она. Если Эдда сбежит, немцы никогда не согласятся на обмен, и результатом будет неизбежная казнь Галеаццо. Operation Conte – операция «Граф» – получила в Берлине зеленый свет. На итальянцев надавят, чтобы обеспечить отсрочку суда над Галеаццо еще на несколько дней, и это даст время команде, которая прибудет на самолете, для предварительного планирования побега. Процесс был запущен, и от Эдды требовалось только сидеть на месте и довериться Хильде.

Эдда настороженно смотрела на Хильде. Если немка ошибалась – или, что хуже, если она играла роль, – другого шанса вовремя добраться до Швейцарии уже не будет. Хильде, понимая, что Эдда колеблется, передала ей письмо от Галеаццо, подтверждающее, что он хочет, чтобы она согласилась с планом Хильде. Эдда не знала, что Хильде давила на немцев, предупредив свое руководство, что «если [Галеаццо] расстреляют, что́ на данный момент является неизбежным [если его не освободят], его дневник и другие немецкие документы, которыми он владел, будут незамедлительно опубликованы в Америке и Англии».

Но была еще одна неприятная деталь, которая, по крайней мере для Эдды, была очевидна. Хильде, конечно, хотела спасти жизнь Галеаццо – Эдда уже не сомневалась в том, что немка влюблена в ее мужа. Но, убеждая Эдду отказаться от побега в Швейцарию, агент Битц также выполняла прямые указания немцев.

Как вспоминала Эдда, Хильде «сказала мне, что немцы решили освободить Галеаццо в обмен на дневники, и при этом настаивала, что инициатива была ее собственная». Эдда не была в этом так уверена. «Позднее я узнала, – говорила она, – что генерал Харстер, руководивший СС в Вероне, получил зашифрованную телеграмму от Кальтенбруннера, своего непосредственного начальника, отправленную от имени Гиммлера» с инструкциями по проведению операции «Граф». Супруги вновь вручали свои жизни в руки нацистов. Это очень насторожило Эдду.

Всю обратную дорогу в Рамиолу Эдда спорила с Эмилио. Она по-прежнему склонялась к побегу в Швейцарию, пока у нее еще был шанс. Она уже раз поверила немцам, обещавшим отвезти ее семью в Испанию, и в результате вся семья оказалась пленниками в Германии. Больше она немцам не доверяла, что бы там ни обещала Хильде. Эдда встречалась с Гитлером и Гиммлером, знала их семьи, поговаривали, что Геринг даже назвал младшую дочь в ее честь. Хильде молода; Эдда не была уверена, что ее действия основаны на жизненном опыте.

Галеаццо сам разделял опасения жены. Он сказал Хильде: «Бесполезно, ничего из этого не выйдет. Впрочем, игра забавная. Давай продолжим». Если бы супруги могли поговорить свободно, Эдда, возможно, бежала бы той же ночью. Но лично высказать друг другу свои опасения они не могли. Единственным посредником между ними была Хильде, и то, с каким энтузиазмом она работала над обменом, несомненно, отражало ее конфликтующие мотивы – любовницы Галеаццо и агента Гиммлера. Она хотела спасти Чиано – за месяцы, проведенные с ним, она искренне его полюбила. Но Хильде также желала доставить дневники руководству и выполнить свое задание.

В конце концов Эмилио, а не Хильде удалось уговорить Эдду ничего не предпринимать. Он понимал, что Эдду при переходе границы могут застрелить или арестовать, – сама она об этом думать отказывалась. Эмилио убедил ее, что можно сначала попробовать план Хильде как менее рискованный. Сейчас его беспокоили не Галеаццо и не Хильде, а сама Эдда. Эмилио не сомневался в ее храбрости, но он знал, что люди постоянно гибли, пытаясь бежать в Швейцарию. Кроме того, они уже все равно выбились из графика – план побега, по крайней мере в эту ночь, сорвался, и Эмилио смог убедить Эдду, что лучше будет обсудить ситуацию утром. Они вернулись в Рамиолу. На рассвете Эдда сдалась: она будет сидеть и ждать новых инструкций от Хильде.

Хильде тем временем активно действовала на немецкой стороне. Суд, как и было обещано, отложили на короткое время. На следующий день, 28 декабря, она обратилась напрямую к генералу Вильгельму Харстеру, который подтвердил, что операция «Граф» определенно движется вперед.

Люди, на которых работала Хильде – и, надо сказать, работала старательно, – не относились к второстепенным фигурам гитлеровского режима. Генерал Харстер до своего назначения в Италию руководил массовым уничтожением евреев в Голландии, и среди жертв, приписываемых ему, были Анна Франк и ее семья. Кальтенбруннер и Гиммлер, руководившие Главным управлением имперской безопасности и тайной полицией соответственно, являлись организаторами холокоста, развернувшегося в Европе. Вместе они непосредственно контролировали немецкие разведслужбы, гестапо и СС. Этих людей совершенно не интересовала судьба Галеаццо Чиано – им требовались дневники графа и нужно было уничтожить министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа, чье влияние на Гитлера им не нравилось. Но поскольку операция «Граф» отвечала их интересам, Харстер, Кальтенбруннер и Гиммлер дали ей зеленый свет. Это все, чего хотела Хильде.

Следующие несколько дней Эдда провела в мучительном бездействии. Эмилио отправился во Флоренцию, чтобы встретить Новый год с семьей, и графиня осталась в Рамиоле одна.

На немецкой стороне процесс шел, но медленно. Суд перенесли на 8 января 1944 г. 2 января Хильде отправилась в Инсбрук, чтобы лично встретиться с Кальтенбруннером и Харстером и закрепить соглашение в оперативном меморандуме. Стороны не доверяли друг другу: Галеаццо не хотел отдавать дневники, пока не окажется в Швейцарии, а немцы не верили, что, оказавшись в безопасности, он выполнит свое обещание. Обмен должен был происходить поэтапно, что усложняло план побега.

В Инсбруке Хильде удалось выработать условия сделки. Галеаццо передаст часть своих бумаг в качестве депозита. Решили, что это будет часть его личных записей, сделанных во время работы в министерстве иностранных дел и наиболее компрометирующих Риббентропа. Эти документы Эдда и Галеаццо назвали «Переговоры». После того как «аванс» будет получен и подлинность документов подтверждена, офицеры СС, переодетые в форму итальянских фашистов (чтобы было на кого свалить вину), вытащат Галеаццо из тюрьмы и доставят его и Эдду в Швейцарию. Их будет сопровождать Хильде, которая убедится, что они выполнят свою часть соглашения. После пересечения швейцарской границы Галеаццо сообщит Хильде местоположение остальных документов, и она вернется в Италию, чтобы забрать их и передать своему руководству. Побег был запланирован на 7 января.

Вернувшись из Инсбрука, Хильде сразу отправилась сообщить новости Эдде, прибыв в Рамиолу 3 января к обеду. Галеаццо предупредил Хильде, что Эдда заподозрит двойную игру, и передал для нее два письма. Одно было написано из расчета, что немцы его прочтут. Чтобы не вызвать подозрений, Хильде регистрировала корреспонденцию Галеаццо в своих отчетах. Второе письмо она не показала руководству – это было личное послание Галеаццо, в котором он просил Эдду быть настороже и на всякий случай придержать кое-какие документы. Хильде, к ее чести, письмо не вскрыла.

Эмилио вернулся в Рамиолу вечером того же дня, когда Хильде уже уехала, и застал Эдду за лихорадочными сборами. Она планировала ночью перейти границу. Что-то в немецком плане казалось ей подозрительным, и письмо Галеаццо с просьбой опасаться двойной игры подтвердило ее опасения. Эдда была уверена, что нужно немедленно бежать с дневниками. Шантаж, она была в этом уверена как никогда, был единственным хорошим вариантом, единственным языком, который понимали Гитлер и ее отец.

Эмилио во второй раз смог убедить Эдду успокоиться и не впадать в паранойю. Он настаивал, чтобы она доверяла Хильде и Галеаццо. Несколько часов они ругались и спорили, и наконец, вымотавшись, Эдда сдалась. Она согласилась ждать в Рамиоле и участвовать в операции, которая, как она подозревала, обречена на неудачу. В любом случае выдвигаться в Швейцарию снова было поздно. «Я следовала указаниям [Галеаццо], – писала позднее Эдда, пытаясь примириться с принятым решением, – когда согласилась на контакты с немцами, и, в частности, с фрау Битц, специальным агентом Гиммлера. Так мы пытались организовать обмен блокнотов и других документов на жизнь моего мужа». Она выполнит просьбу Галеаццо. Но ей это не нравилось.

Неудивительно, что Эдду мучили сомнения. План, разработанный немцами, главным образом Хильде, предполагал полномасштабную шпионскую операцию, которая даже агенту 007 показалась бы сложной. Согласно инструкциям, содержавшимся в официальном письме Галеаццо, на следующий день Эдда должна была вместе с Хильде и гестаповцами отправиться в Рим и достать из тайника документы, относившиеся к работе Галеаццо в министерстве иностранных дел. Эти документы и должны были стать авансом. Немцы получали все бумаги, за исключением собственно дневников, которые будут доставлены им, как только пара прибудет в Швейцарию.

Второе письмо Галеаццо, однако, содержало более подробные указания. Он просил Эдду отдать немцам только те бумаги, которые супруги называли «Переговоры», – несколько блокнотов, переплетенных в зеленую кожу. Хранившийся в том же тайнике пакет «Германия», содержавший непереплетенные рукописи и записки по вопросам германо-итальянских отношений, отдавать не следовало. Этот пакет нужно было придержать, на случай если немцы будут вести двойную игру. Галеаццо сам подозревал, что немцы могут обмануть, и просил Эдду бережно хранить эти документы и передать их союзникам, если его не освободят. О самих дневниках он не упоминал, вероятно, опасаясь, что письмо могут прочесть немцы.

К полуночи Эдда чувствовала себя полностью разбитой после яростных споров с Эмилио, и было понятно, что она не в состоянии через несколько часов выезжать в Рим. Решили, что вместо нее поедет Эмилио с Хильде и гестаповцами. Он выехал из Рамиолы 4 января в 3:30, намереваясь через час встретиться с Хильде и двумя агентами на обочине дороги за Пармой. Одним из агентов был Вальтер Сенья, помощник непосредственного начальника Хильде в Италии генерала Харстера. Оттуда они должны были, не останавливаясь, ехать в Рим, что в итоге заняло 10 часов.

Эдда спрятала бумаги в нише за кирпичами в арке дверного проема – по одним источникам, в каком-то из римских банков. Вынимая бумаги, Эмилио украдкой положил в тайник завещание Галеаццо. Один из вынутых пакетов – «Переговоры» – он продемонстрировал Вальтеру Сенье и второму агенту. Другой пакет, «Германию», Эмилио ловко спрятал под своим кожаным летным пальто.

День шел к концу, когда бумаги забрали и тайник снова заложили кирпичами. Эмилио, Хильде и гестаповцы пообедали и были готовы возвращаться в Рамиолу; стемнело, и повалил снег. По дороге из Рима машина, двигаясь с черепашьей скоростью и практически на ощупь, съехала в кювет. Эмилио, старавшийся не выронить спрятанный за пазухой пакет, вместе с гестаповцами изо всех сил выталкивал машину на дорогу – это удалось сделать уже глубоко за полночь. Но когда они попытались завести двигатель, машина заглохла.

Ждать попутку не имело смысла – других желающих ехать в снегопад не нашлось. Эмилио боялся, что спрятанные у него дневники могут заметить. Он был одет теплее всех, в летное пальто на меху, рассчитанное на низкие температуры, поэтому решили, что он отправится на поиски другой машины, оставив пакет с документами у Хильде и Вальтера Сеньи. Следующие 18 часов, с ночи до вечера 5 января, Эмилио брел по колено в снегу, стараясь не потерять и не промочить спрятанные документы. Наконец его нагнали Хильде и гестаповцы, которым все-таки удалось завести машину. Хильде решила, что нужно ехать прямо в Верону, чтобы не провалить операцию, и 6 января, после еще нескольких поломок, четверка прибыла на место.

В Вероне Хильде лично вручила генералу Харстеру документы, предназначенные служить задатком. Для молодой разведчицы это был невероятный успех, и ее ожидала хорошая награда.

В пакете находились восемь томов, переплетенных в зеленую кожу. Записи, часть из которых была напечатана на машинке, а часть сделана от руки, охватывали период с 1939 по 1943 г. Среди этих хроник дипломатических переговоров, как и обещал Галеаццо, особое место занимали отчеты о беседах с Риббентропом, сокрушительные для его репутации. Генерал Харстер пришел в восторг, приказал немедленно сфотографировать все страницы и поручил двум молодым лейтенантам СС за ночь перевести документы на немецкий и подготовить конспект для Берлина. Утром Харстер запер копии и конспект в сейфе и отправил Сенью на самолете в Берлин – лично вручить оригиналы Кальтенбруннеру. Тот был восхищен увиденным и телеграфировал Харстеру приказ приступить к освобождению Галеаццо Чиано. Кальтенбруннер с нетерпением ожидал второй половины документов, которая должна была попасть к нему в руки, когда семья благополучно доберется до Швейцарии.

У Хильде стало легче на душе. Операция «Граф» пока что шла по плану, и перед Хильде, взволнованной от своего первого большого успеха на шпионском поприще, замаячил шанс одновременно и спасти жизнь мужчины, которого она любила, и честно выполнить долг перед рейхом. Теперь оставалось только вытащить Чиано из тюрьмы, тайно переправить его и Эдду через границу и забрать остальные документы. После войны они с Галеаццо найдут возможность опубликовать дневники и быть вместе, как планировали в своих ночных разговорах. Хильде осмелилась поверить, что счастливый конец все-таки возможен.

Эдда в Рамиоле ждала Эмилио с новостями. Он задерживался уже на сутки, и Эдда не находила себе места. Она боялась, что немцы ее обманули и Эмилио арестован. Весь день 6 января она кружила по комнате, пытаясь решить, ждать или бежать, но, поскольку машины у нее не было, ей оставалось только рыдать. Тем временем первая часть документов Галеаццо уже летела в Берлин.

Только поздним вечером 6 января или уже ранним утром 7 января Эмилио – его машина еще несколько раз глохла по пути – наконец смог добраться до клиники. Эдда была уже вне себя, но Пуччи принес хорошие новости. Он сумел пронести на себе папку «Германия». Несмотря на проблемы с машиной, все шло по плану. Два агента СС – в немецких документах можно найти их имена, Иохансен и Тито, – прибыли, чтобы устроить побег из тюрьмы. Два итальянца-охранника участвовали в операции. При их содействии сегодня Галеаццо должен бежать. Возможно, он уже на свободе. На данный момент у немцев только первая часть документов, и скоро Эдда увидит Галеаццо.

Эдде нужно просто сохранять спокойствие, убеждал ее Эмилио. Все, что ей необходимо сделать, – встретиться с агентами СС в 20:00 у дорожного столба со знаком «10-й километр» на дороге из Вероны в Брешию. Там она воссоединится с Галеаццо, и эсэсовцы вместе с Хильде довезут их до швейцарской границы. Оставалась только одна проблема: Эдда и Эмилио оставили важнейший пакет с дневниками Галеаццо на севере, у Танино Пессины, – они рассчитывали, что Эдда заберет пакет и одна перейдет границу в конце декабря. Придется теперь спешно и тайно ехать в Милан, чтобы забрать эти документы до встречи с Хильде и эсэсовцами в условленном месте.

Времени было в обрез. Нужно немедленно выезжать, чтобы успеть доехать до Милана и вернуться к 20:00 в точку встречи недалеко от Вероны. Это означало тяжелый день за рулем. Эдда и Эмилио покинули Рамиолу около полудня 7 января, взяв с собой в чемодане документы «Германия», которые Эмилио забрал в Риме. Нацисты не знали о существовании этих документов: это была последняя страховка. Эдда собиралась спрятать их под одеждой.

После полудня они добрались до Танино Пессины и забрали семь блокнотов, спрятанных у него после Рождества, – дневники Галеаццо, составлявшие вторую часть документов для обмена с немцами. Эти документы они положили во второй чемодан. Дневники, которые Эдда вела во время службы в Красном Кресте, и семейные документы упаковали в третью сумку и немедленно отправились назад, в Верону, прибыв туда около 18:00. Можно было вздохнуть с облегчением. Времени до встречи оставалось достаточно. До дорожного столба со знаком «10-й километр» можно было доехать за час. Там будут ждать Галеаццо, Швейцария и свобода.

Вечер был очень холодным, случайные машины на шоссе были редкостью. Во время оккупации владение личным автотранспортом запрещалось под страхом смертной казни, и Эмилио смог достать машину только потому, что был офицером ВВС. Эдда зябко куталась в шубу. Осталось 10 км… 9 км… Скоро она увидит Галеаццо… Громкий хлопок, и руль резко дернулся в руках Эмилио. Звук шлепающей по дороге резины ни с чем не спутать: лопнула шина. Взгляд Эмилио, полный паники, сказал все. Эмилио посмотрел на часы. Оставалось чуть меньше часа. Никакой возможности поменять колесо, чтобы успеть к точке встречи.

Эдде придется ловить попутку. Эмилио останется с машиной; если ему удастся каким-то образом починить ее, он догонит Эдду. Если не удастся, Эдде придется рассчитывать только на себя. Она захватит с собой дневники – и будет прятать их от немцев, пока они с Галеаццо не окажутся в безопасности в Швейцарии. Эдда была умна и понимала, что, если немцы получат свой приз прямо у дорожного столба, ни у нее, ни у Галеаццо не останется ни одного шанса добраться до границы. Она делала ставку на то, что немцы не подумают, что она настолько безумна, чтобы иметь дневники при себе.

Захватить все документы Эдда никак не смогла бы – они были разложены по трем чемоданам, и кроме документов необходимо было взять с собой личные вещи. Эмилио и Эдда, стоя на обочине, рассортировали документы по значимости и дневники примотали Эдде вокруг талии. Выглядело это комично. Блокноты были большими, но тонкими, и можно было надеяться, что под объемной шубой никто ничего не заметит. Затем последовало поспешное и полное тревоги прощание двух любовников.

Когда информация о побеге Эдды и Галеаццо выйдет наружу, Эмилио придется отвечать на неприятные вопросы, и Эдда боялась за него. Эмилио же боялся, что Эдда может попасть в ловушку, и хотел быть рядом с ней в момент встречи с немцами, чтобы хотя бы убедиться, что Галеаццо действительно с ними. Конечно, ничего не мешало немцам застрелить Эдду и Галеаццо и просто забрать дневники – ничего, кроме невозможности представить, что Эдда будет настолько дерзкой, что захватит дневники с собой.

Эдда, увязая в снегу, пробиралась во тьме, постоянно оглядываясь. Вскоре она увидела свет фар и стала махать руками. Когда машина остановилась, чтобы подобрать Эдду, она в ужасе поняла, что в машине едут два министра из фашистского правительства. Если они ее узнают, то отвезут прямо в полицию. Секретные службы Италии наверняка уже обнаружили ее отсутствие в клинике и выдали ордер на ее арест. Сев на заднее сиденье, Эдда повыше подняла воротник шубы, опустив голову и стараясь разговаривать как можно меньше. Когда фашисты подвезли ее до Брешии и высадили на обочине, так и не поняв, что их пассажиркой была пропавшая дочь Муссолини, Эдда с облегчением вздохнула. Она постояла несколько минут, надеясь, что появится еще одна попутка, но решила, что надо продолжать двигаться. «Я побежала по дороге, – вспоминала Эдда, – спотыкалась о камни, подвернула лодыжку, несколько раз падала, но ни разу не выронила блокноты».

Наконец, задыхаясь, она услышала шум моторов. Это был немецкий транспортный конвой, и Эдда, испугавшись, что они не остановятся, чтобы подобрать женщину в гражданской одежде, выбежала на середину шоссе и раскинула руки. Водителю головного грузовика не оставалось ничего другого, кроме как затормозить перед этой сумасшедшей. Эдда бросилась к водителю, и что-то в ее лице заставило его подвезти ее. Последние пару километров ее подвез какой-то мужчина на велосипеде, всю дорогу похотливо к ней жавшийся. Эдде уже было все равно. Она знала, что опоздала на встречу с Галеаццо, и все же, вопреки всему, надеялась увидеть у дорожного столба машину с работающим мотором, в которой ее ждут. Но там никого не было.

Эдда опоздала на два часа. Начался комендантский час. Арест, особенно с документами под одеждой, был бы катастрофой. Оставалось только надеяться, что немцы найдут способ вернуться за ней. Девять часов на пронизывающем холоде Эдда просидела в кювете за дорожным столбом. «Каждый раз, заслышав шум мотора, я поднимала голову с безумной надеждой и каждый раз чувствовала горькое разочарование», – вспоминала Эдда. 8 января в 5:00, когда комендантский час кончился, она, промокшая и грязная, поймала попутку. Двое мужчин согласились отвезти ее обратно в Верону. На этот раз, когда один из мужчин положил ей руку на колено, Эдда просто посмотрела на него тяжелым взглядом Муссолини и сказала, что слишком устала.

В Вероне Хильде сходила с ума от беспокойства. И она была в бешенстве.

Эдда еще не знала об этом, но немцы действительно ее обманули. Никто не посылал машину встретить Эдду на 10-м километре. Нацисты переиграли всех. И на этот раз Хильде чувствовала, что обманули и ее.

Винить в двойной игре генерала Харстера оснований нет. Проблемой в очередной раз был Гитлер.

6 января 1944 г. Вальтер Сенья с авансовыми документами летел в Берлин. Эмилио ехал в Рамиолу, спрятав под пальто пакет «Германия». В Германии Кальтенбруннер официально дал добро на проведение операции «Граф»; задействованные в операции эсэсовцы уже прилетели в Верону и были готовы. Вильгельм Харстер руководил рейдом, и уже завтра Галеаццо Чиано должны были вытащить из тюрьмы.

И тут в штаб-квартире СД в Вероне зазвонил телефон. В это время Эмилио и Эдда ехали в Милан, чтобы забрать спрятанные дневники у Танино Пессины. Харстер побледнел, когда его соединили со звонившим. На линии был Адольф Гитлер. Он лично дал понять генералу: если Галеаццо Чиано исчезнет из тюрьмы, казнят уже самого Харстера. Вальтер Сенья позднее сказал: «В последнюю минуту Гитлер наложил вето на освобождение Чиано». Führerprinzip. Генерал Харстер не собирался оспаривать столь четкие инструкции. Он знал, ка́к Гитлер поступает с теми, кто ослушивается его приказов, – обычно речь шла о мясных крюках и рояльных струнах. Генерал немедленно отменил спасательную операцию.

Откуда Гитлер узнал о планах по освобождению Чиано, неизвестно. Кто-то считает, что Кальтенбруннер и Гиммлер в последнюю минуту решили просить разрешения у фюрера, повторив таким образом ошибку Эдды в Германии, кто-то утверждает, что об операции пронюхал Риббентроп и сообщил Гитлеру. Судя по некоторым берлинским источникам, Кальтенбруннер и Гиммлер могли попытаться выиграть еще немного времени. Суд над Галеаццо должен был начаться в субботу 8 января. Никто не сомневался, что приговор будет скорым и столь же скорой – казнь. 7 января, сразу после того как сорвалась операция «Граф», кто-то из германского посольства связался с функционерами Республиканской фашистской партии и спросил, нельзя ли отложить суд еще на несколько дней, хотя никто не мог понять зачем. Озадаченные функционеры из Республики Сало обратились к Муссолини, который был также удивлен. Так или иначе, для него к настоящему моменту проблема с Чиано уже была решена. Повернувшись к своему секретарю, Муссолини бросил: «Никакое вмешательство не может остановить ход событий! Для меня Чиано уже мертв. Он больше не сможет мутить воду в Италии, красоваться на публике, козырять своим именем. Все, кто голосовал за резолюцию Гранди, должны быть осуждены».

6 января или, возможно, днем позже Хильде узнала, что сделка отменена – и что немцы, разумеется, остались с документами, полученными в качестве задатка. Она потребовала объяснений от генерала Харстера. Харстер ответил, что ничего не может сделать: приказ исходил от фюрера. Хильде написала Кальтенбруннеру письмо, в котором выражала свои претензии: она выступала добросовестным посредником в сделке, и теперь Галеаццо подумает, что она его обманывала. Он все время сомневался, а она настаивала на сделке, желая и его спасти, и выполнить свою миссию. Кальтенбруннера меньше всего волновало, что́ подумает Галеаццо Чиано. Хильде выполнила свое задание и должна радоваться. Наиболее компрометирующие Риббентропа документы теперь в руках его недоброжелателей. Кальтенбруннер и Гиммлер в восторге. Судьба Галеаццо их не интересует. Вместо ответа на эмоциональное письмо Хильде Кальтенбруннер послал ей большой букет роз и записку с поздравлениями.

Она выполнила задание. Почему же так тяжело на душе? «Я тогда была немного наивной», – скажет Хильде позднее.

Хильде еще предстояло сообщить Эдде, что нацисты второй раз ее обманули. Хильде это страшило особенно потому, что Эдду также нужно было убедить вести себя тихо. Ей нельзя было привлекать к себе внимание, иначе серьезных проблем не избежать. Операция «Граф» была секретной миссией и, окажись она успешной, сделала бы из итальянских фашистов посмешище. Разговоры о провалившейся операции только повредили бы остававшемуся в тюрьме Галеаццо.

Эдда еще не знала о том, что ее ждет. Утром 8 января она возвращалась в Верону после холодной ночи, проведенной в кювете. Машина так и не пришла, но Эдда надеялась, что она просто опоздала на встречу и Галеаццо уже на свободе. Должна же быть причина, по которой ее не смогли дождаться. Может, Галеаццо уже в Швейцарии.

Измученная и мокрая, но сохранявшая надежду, что Хильде поможет ей воссоединиться с Галеаццо, Эдда направилась прямо в комендатуру СД. Там она назвала караульным свое вымышленное имя, Эмилия Сантос, но на нее посмотрели с недоумением и отказались пропустить к генералу Харстеру. Эдда вышла из себя, объявила, что она – Эдда Чиано-Муссолини, и приказала отвести ее к генералу. Ее впустили. Дежурный, не зная, что делать, позвонил Хильде. Та выбежала из своего кабинета и бросилась вниз, где ждала Эдда. «Она уставилась на меня с недоверчивым и испуганным видом», – вспоминала Хильде. Сцена, которую она устроила на входе, не сулила ничего хорошего. И что еще хуже, можно было догадаться, что Эдда что-то прячет: грязная шуба топорщилась у нее на животе, там, где были дневники.

Хильде приказали добыть документы, и сейчас второй комплект стоял прямо перед ней. Дневники обеспечили бы ей награду посерьезнее букета роз, а также повышение по службе. Муж Хильде служил на Восточном фронте, и она смогла бы обеспечить ему более безопасное место. Требовалось только слово сказать. Харстер прикажет обыскать Эдду. Гитлер получит дневники. «Фрау Битц могла бы забрать блокноты тогда, если бы захотела, потому что знала, что они у меня», – вспоминала об этой минуте Эдда.

Хильде знала и о том, что последует дальше: Эдду арестуют, судьба Галеаццо будет окончательно решена. У немцев не останется причин откладывать его казнь. Хильде выполнит свою работу, и ее начальство получит документы, с помощью которых недоброжелатели смогут серьезно пошатнуть позиции Риббентропа. Начальство будет довольно. Хильде стоило бы радоваться, но она чувствовала себя ужасно. Она оказалась частью грязной игры немцев против Эдды и Галеаццо – уже во второй раз.

Кроме того, в последние недели Хильде поняла кое-что еще: она любит Галеаццо. Это не простая симпатия или мимолетная влюбленность и не только физическое влечение. Они много часов провели наедине в тюрьме, вдвоем против ужаса, смерти и горя. Галеаццо открыл свое сердце, и сердце Хильде откликнулось.

В дверь заглянул Харстер. Хильде загородила Эдду в ее нелепо топорщившейся шубе. Хильде оказалась в моральном лабиринте, и она выбрала путь, который казался ей единственно правильным. Решение изменило весь ход ее жизни, хотя Хильде еще не могла этого знать. Она просто промолчала.

Подав Харстеру знак, что ситуация под контролем, Хильде схватила Эдду за руку и силком вытащила на улицу. «Вы сумасшедшая, зачем вы сюда пришли», – шипела перепуганная Хильде. Эдда требовала ответа – где Галеаццо? Хильде заставила себя посмотреть ей в глаза и призналась, что руководство отменило операцию. Эдда взорвалась.

Хильде уговаривала Эдду замолчать и обещала все рассказать, но если та сперва найдет безопасное место, снимет комнату в отеле и останется там. Страх в глазах Хильде наконец убедил Эдду в том, что с улицы действительно следует убраться. Потом, в номере неприметного веронского отеля, Хильде попыталась объяснить Эдде, что выхода не было. Эдда не хотела слушать никаких оправданий. «Вы обманули нас самым гнусным образом, и я готова поклясться, что обманете снова. Вам нельзя верить, даже если речь идет о человеческой жизни!» – бушевала Эдда. Хильде нечего было возразить. Она знала, что Эдда права. Немцы поступили низко, и она не смогла вызволить Галеаццо.

Хильде старалась объяснить, что генерал Харстер спасал собственную жизнь, так как приказ исходил лично от Гитлера. Конечно, Эдда понимала, что Харстер не мог не подчиниться фюреру. Führerprinzip. И в основе фашизма лежал тот же самый принцип – вождь всегда прав. Когда у Эдды кончились слезы, она взяла Хильде за руку, кивнула и поблагодарила за то, что та попыталась помочь.

Но Эдда должна была узнать и все остальное. В тот день, сказав всего несколько слов в номере отеля, Хильде перешла точку невозврата. Промолчать – одно дело, грех недеяния. Помочь Эдде – то есть помочь ей совершить преступление – это государственная измена. Шеф американской разведки Аллен Даллес впоследствии скажет, что в этот момент немецкая шпионка Хильде Битц сама назначила себя двойным агентом союзников.

Немцы, откровенно призналась она Эдде, решительно настроены найти оставшиеся дневники. Они не подозревают, что дневники у Эдды, но думают, что ей известно их местонахождение. За Эддой будут следить и в конце концов арестуют. Сейчас нужно вывезти ее и дневники из страны. Эдда должна бежать. Швейцария оставалась единственной надеждой, если Эдда хотела спасти себя – и, может быть, использовать последний, отчаянный шанс спасти Галеаццо.

Хильде поможет ей бежать вместе с дневниками. «Я чувствовала, что обязана искупить зло», – объяснила она впоследствии. Другого пути искупления она не видела.

Для организации побега Эдды теперь нужна была целая команда. Всего двое суток назад перебраться через границу было в сто раз проще. Эдде и Хильде потребуется помощь. Они знали, что могут рассчитывать на Эмилио Пуччи. Эмилио в ту ночь смог поменять колесо только утром и приехал в Верону около полудня, ненамного позже Эдды. Хильде, ожидавшая его прибытия, быстро его перехватила.

С этого момента он и Эдда, объяснила им Хильде, окажутся под постоянным надзором гестапо. Генерал Харстер лично отвечает за то, чтобы Эдда не сбежала, и он не собирается рисковать головой из-за взбалмошной дочки Муссолини. Если побег удастся, Харстер окажется в очень незавидном положении. Если роль Хильде будет раскрыта, нацисты применят древний принцип германского права, возрожденный при Гитлере, – Sippenhaft, или принцип коллективной ответственности. Хильде и ее семью в Германии казнят как изменников.

Встретив Эдду в тот день, Эмилио едва узнал ее. Он и подумать не мог, что человек может так измениться всего за 24 часа. События последних суток потрясли и опустошили Эдду. Она выглядела загнанной, старой и больной. Эмилио обнял ее и ничего не сказал.

На данный момент, инструктировала их Хильде, Эдде нужно сдаться гестапо, и ее, в соответствии с приказом генерала Харстера, препроводят в клинику. Машина уже ждала. Эмилио разрешили последовать за Эддой. В Рамиолу их сопровождал целый конвой – 14 вооруженных до зубов агентов СС и группа итальянских полицейских на мотоциклах, готовых стрелять, если кто-то попытается освободить пассажиров. Клинику обыскали, перевернув все вверх дном, а Эмилио и Эдде запретили покидать свои палаты, пока поиск документов продолжался по другим адресам. Гестаповцы не подозревали, что документы, за которыми шла охота, они сами доставили в клинику. Не будь ситуация такой страшной, она показалась бы забавной.

Еще в гостинице Хильде передала Эдде последнее письмо от Галеаццо, которое он написал, когда понял, что операция «Граф» сорвалась. Только оказавшись в своей палате и заперев дверь, Эдда осмелилась его прочитать. «Эдда, любовь моя, пока ты по-прежнему пребываешь в прекрасной иллюзии, что через несколько часов я буду освобожден и мы снова окажемся вместе, я уже нахожусь в агонии. <…> Благослови Господь наших детей; воспитай в них уважение и почитание того, что правильно и почетно в жизни». Этого Эдда уже не могла вынести. Она так долго жила в страхе, но не теряла надежду, что вся семья наконец окажется вместе. Теперь надежда, которая заставляла ее двигаться вперед, исчезла. Суд над Галеаццо продолжался. Ей нужно было попасть в Швейцарию до того, как объявят приговор. Хильде права: когда немцы не найдут дневники, ее арестуют.

Эдда хотела разрушить весь мир вместе с собой: следующие несколько минут она громила палату, швыряя в стены и двери все, что попадалось под руку, – зеркала, фотографии в рамках, лампы, стаканы для виски. На шум прибежали Эмилио и врачи. Они попытались сделать Эдде укол, но она отказалась от успокоительного. Только Эмилио резкими и грубыми словами смог привести ее в чувство: им нужно перебраться через границу; у них остался только один маршрут; у нее дети. И бо́льшая часть документов все еще при ней. Времени на истерики нет; если Эдда не придет в себя, ее арестуют, и тогда побег будет невозможен. Она понемногу успокоилась. «Я решила бежать в Швейцарию, – позднее рассказала Эдда, – и поставить на карту все, что оставалось. Я написала письма моему отцу и Гитлеру, которые мой друг Эмилио Пуччи отослал бы после того, как я пересеку границу». Она решила шантажировать Муссолини и Гитлера: если они не сохранят жизнь ее мужу, она заставит их заплатить за это.

Решение было принято, и Эмилио и Эдда немедленно начали обдумывать детали. Нужно было покинуть клинику в ближайшие часы. Для начала – выбраться из здания незаметно для полицейских, карауливших под окнами палаты Эдды, проехать несколько часов в северном направлении, потом пересечь границу, которую усиленно охраняли. Нужно было выбрать самые важные документы, которые Эдда захватит с собой, и найти надежное место, чтобы спрятать остальные, поскольку сейчас перейти границу с тремя чемоданами было нереально.

Эдда и Эмилио выбрали из семи дневников пять самых «опасных», которые Галеаццо вел во время работы в министерстве иностранных дел. Эмилио зашил их в самодельный пояс из штанин от пижамы и закрепил у Эдды на талии. Эльвезио Мелокки, директору клиники, передали запечатанный воском пакет, в который были упакованы два оставшихся дневника вместе с документами под названием «Германия», личными записями Эдды и ее военными дневниками периода службы в Красном Кресте. Также в пакете были кое-какие драгоценности и несколько патефонных пластинок с записью голоса Муссолини. Мелокки, как они уже знали, работал на итальянское Сопротивление. Он спрятал пакет за электрический распределительный щит в подвале здания. Щит был под напряжением, что отпугнуло бы праздных любителей совать нос куда не надо. Если Эдду и Эмилио поймают и казнят, доктор передаст пакет американцам или британцам.

Так называемые дневники Чиано сейчас состояли из трех частей: оставленный в клинике пакет, блокноты, отправленные в Берлин в качестве «авансового платежа», и блокноты, которые Эдда заберет с собой. Возможно, какие-то документы, оригиналы либо копии, все еще хранились у друзей Галеаццо из дипломатических служб. Пакет, оставленный в клинике, получил название «бумаги из Рамиолы», а в дальнейшем просто «шоколадки».

Эдде нужно было спешить, чтобы использовать последний шанс спасти Галеаццо. Тем временем петля вокруг нее затягивалась. В воскресенье 9 января в 7:00 лейтенанта СС Роберта Хуттинга разбудил звонок начальника, генерала Харстера. Генерал получил телеграмму от Кальтенбруннера, в которой подтверждался приказ Гитлера и развернутым в Вероне силам СС предписывалось «внимательно следить за дочерью г-на Майера[10]. Она может передвигаться и ездить, куда хочет, но не должна попасть в Швейцарию. Любая ее попытка покинуть страну должна быть пресечена, вплоть до применения силы. Дневники зятя г-на Майера должны быть найдены. Продолжайте поиски». Харстер назначил лейтенанта Хуттинга ответственным за выполнение приказов из Берлина и особо приказал проследить, чтобы Эдда Чиано не приближалась к швейцарской границе.

Лейтенант Хуттинг немедленно отправился в Рамиолу в сопровождении еще семи агентов СС, в число которых входили Хильде Битц и Вальтер Сенья в качестве координаторов операции. В задачу группы входило обеспечить пребывание Эдды в клинике. На месте они узнали, что Эмилио Пуччи, все еще числившийся в рядах итальянских ВВС, получил разрешение посетить врача на военной базе в Ферраре и рано утром отбыл, одетый в летную форму. Хуттинг занервничал.

Так или иначе, целью операции была Эдда, а не маркиз Пуччи. Гестаповцы, дежурившие ночью, заверили лейтенанта СС, что Эдда все еще крепко спит в своей палате. Врачи подтвердили, что вечером она попросила снотворное и повесила на дверь записку: «Я очень устала и плохо себя чувствую. Прошу ни в коем случае не беспокоить». Успокоенные эсэсовцы вернулись на свои посты, получив инструкции сообщить Хильде и Вальтеру Сенье, как только Эдда проснется.

Хильде, разумеется, знала, что Эдды в клинике уже нет. По крайней мере, она надеялась, что Эдда и Эмилио сбежали. В противном случае для них было бы уже слишком поздно. Но на этот раз пара не теряла времени. В начале четвертого, когда в клинике стояла тишина и соглядатаи расслабились, Эдда проскользнула в больничный подвал и через маленькое окошко вылезла наружу. В темноте преодолев поле и лес, она вышла к узкой проселочной дороге и стала ждать Эмилио. В 7:00 он притормозил на обочине, Эдда выскочила из своего укрытия в зарослях и прыгнула в машину. Через несколько минут они уже были далеко.

Беглецы не знали, как скоро побег обнаружат, а впереди их ждал долгий и опасный путь. Каждая минута, которая отделяла их от эсэсовцев, имела значение. Они ехали по проселочным и объездным дорогам, стараясь не привлекать внимания. Хильде в клинике делала все, что могла, чтобы Эдду не отправились будить раньше времени, – это обеспечивало беглецам преимущество на старте.

Они направлялись в Комо, к югу от Лугано, где швейцарская территория глубоко врезается в итальянскую. Проживавшие в Комо Танино Пессина и его жена Нора снова пришли на помощь Эдде и ее семье: Танино договорился со знакомым контрабандистом, чтобы тот перевел Эдду через границу. Но до Комо еще предстояло добраться. По пути были контрольно-пропускные пункты. Эдда и Эмилио знали, что, когда побег будет обнаружен, полиция по всей Северной Италии будет их разыскивать.

По прямой до Комо было меньше 120 км, но они пробирались по самым заброшенным проселочным дорогам. Эмилио вел, Эдда искала обходные маршруты на карте. Они не могли рисковать, выехав на шоссе. Пара проехала через бесчисленные маленькие деревни, объезжая Милан. Дочь Муссолини узнали бы сразу, и Эдда всегда старалась небрежно надвинуть платок на лицо, завидев грузовик или фермера на обочине.

Уже смеркалось, когда Эмилио и Эдда въехали в Комо, стараясь не привлекать внимания. У Танино и Норы они смогли себе позволить несколько часов передохнуть, поели и оставили небольшую сумку с драгоценностями (а по другим источникам – и сумку с документами), которые потом смогли бы забрать Эдда и Галеаццо. Когда стемнело и движение на улицах стихло, беглецы вместе с Танино снова отправились в путь, пристроившись к маленькой колонне грузовиков, направлявшейся на запад, к деревушке Лигурно-ди-Кантелло, в паре километров от Варезе. От Лигурно-ди-Кантелло они продолжили путь на север, двигаясь параллельно границе с Швейцарией, и наконец добрались до городка Виджу у подножия Пончионе д’Арсо – горной вершины на границе Италии и Швейцарии.

В 22:30, согласно составленным в дальнейшем отчетам немецкой полиции, Танино, Эдда, Эмилио и Джерардо Джерарди, которого они называли «дядя Пьеро», заехали в гостиницу Madonnina, где договорились с местным проводником-контрабандистом о сопровождении Эдды через границу. Она могла бы пересечь границу тогда же, в ночь с субботы на воскресенье, что было бы гораздо безопаснее. Но когда проводник узнал, что ему придется рисковать головой ради Эдды Чиано, он в последний момент резко поднял цену за свои услуги. Дяде Пьеро пришлось задействовать все свои контакты на черном рынке, чтобы за ночь достать мешок риса, затребованный проводником в качестве дополнительного вознаграждения.

Задерживаться на день в маленьком пограничном городе было очень опасно, но другого выхода не было, и беглецы просидели весь день в гостиничном номере, прислушиваясь к каждому звуку. Они предполагали, что к этому моменту немцы уже рыщут в городах вдоль швейцарской границы и, если их следы обнаружат, все будет кончено.

Тем утром в гостиничном номере Эдда дописала три письма. Эмилио должен был вручить их Хильде, как только Эдда благополучно пересечет границу. Все письма были датированы завтрашним днем. Это была ее последняя попытка спасти Галеаццо. Одно письмо предназначалось генералу Харстеру, второе – Гитлеру и третье – ее отцу. Никто и никогда не писал диктаторам столь бесстрашных и безрассудных писем.

Все воскресенье заговорщики старались не привлекать к себе внимания и вести себя тихо. Ожидание было мучительным; день тянулся медленно, смеркаться начало в 17:00. Когда наконец стемнело, Эмилио и Эдда выдвинулись к границе. Эмилио ехал, не включая фар, и остановил машину в нескольких сотнях метров от усиленно охранявшегося пограничного перехода. Там он в последний раз обнял Эдду, потом пристально посмотрел ей в глаза и вложил ей в руки свой револьвер.

Если ее остановят, она должна попытаться защитить себя. Если поймают, ее будут пытать. Она понимает это? Эдда кивнула. «Когда я прощался с ней, – вспоминал Эмилио, – она была очень спокойна и решительна. Я дал ей револьвер, чтобы она стреляла, если немецкие или итальянские пограничники попытаются ее остановить, и чтобы она застрелилась, если они ее поймают. И она ушла».

Проводник поджидал Эдду в маленькой рощице у дороги. Ярко светила луна – скверно, но выбора не было. Припав к земле, Эдда и контрабандист ждали, стараясь не шуметь. В промежутке между двумя патрулями, по сигналу контрабандиста, Эдда должна, держась как можно ближе к земле, пересечь открытое пространство. Если ее заметят, то начнут стрелять, тогда нужно будет бежать зигзагами и постараться не напороться на колючую проволоку. Как только она ступит на нейтральную полосу, обратной дороги уже не будет.

Когда немецкий патруль удалился на достаточное расстояние, проводник прошипел Эдде в ухо: «Пошла!» Она знала, что нужно пригнуться, но выпрямилась во весь рост. Она устала бояться и отчаиваться и, возможно, от пережитого была немного не в себе. «Не знаю почему, но в этот момент меня не волновало, что́ может со мной случиться», – вспоминала она. Выпрямившись, Эдда Чиано неспешно и гордо пересекла нейтральную полосу и ступила на землю Швейцарии.

Швейцарского таможенника на контрольно-пропускном пункте предупредили, что границу пересечет беженка. Он не удивился появлению Эдды, хотя не мог не восхититься ее самообладанием, каким бы безрассудным оно ни было. Но ранее швейцарцам сообщили, что эта беженка, которой угрожает гитлеровский режим, – герцогиня Аоста из итальянской королевской семьи. «Он был удивлен и раздражен, услышав, что на самом деле я Эдда Чиано», – рассказывала Эдда. Одно дело – принять члена итальянской королевской семьи в изгнании, и совсем другое – дать убежище дочери Муссолини. Швейцарцев уже однажды обманом вынудили приютить детей Чиано, и Эдда понимала, что рассчитывать на теплый прием ей не приходится. Ее презирали так же, как ее отца, и ее присутствие могло поставить под угрозу шаткий нейтральный статус Швейцарии. На сотрудников пограничной службы свалился серьезный дипломатический инцидент.

Проблему пришлось решать всю ночь. Телефонные линии между пограничным постом и Берном раскалились, дипломатов вырывали из сна для срочных консультаций, министры пытались решить, что́ делать с весьма нежеланной гостьей. Эдда сидела на скамейке под ярким светом мигающей лампы, решительно и неподвижно глядя перед собой.

В конце концов информация дошла до Аллена Даллеса – главы американского Управления стратегических служб в Берне, который уже слышал о так называемых дневниках Чиано. «После прибытия Эдды, – записал он в своей картотеке, – я обратился с запросом к Маджистрати». Массимо Маджистрати, итальянский дипломат в Швейцарии, был мужем сестры Галеаццо – Марии Чианo, к тому времени покойной. Ему Эдда переслала письма Галеаццо от 23 декабря, адресованные Уинстону Черчиллю и Виктору Эммануилу III. «Он был, я полагаю, откровенен, – писал Даллес, – и у меня сложилось впечатление, что дневники по-прежнему находятся в Италии». Для Эдды это была хорошая новость – если бы ее заподозрили в хранении дневников, ее положение было бы опасным даже в Швейцарии. Но это также значило, что Аллен Даллес не спешил заняться вопросом дневников Чиано, о чем впоследствии сожалел.

Утром 10 января швейцарцы решили, что им так или иначе придется скрыть присутствие Эдды, поскольку вернуть ее в Италию не получится: на нее охотится гестапо, и, если ее депортируют, по возвращении на родину ее, безусловно, казнят. Так что швейцарцы сдались и оформили заявление о предоставлении Эдде статуса беженца. Затем отвезли в соседний городок Неджо, где она наконец встретилась со своими детьми.

Старший сын, Фабрицио, не видевший мать почти два месяца, так описывал Эдду: «…маленькая, очень худая, измученная, в ужасном состоянии. На ней было короткое темно-синее пальто. Дневники она примотала к талии». Пальто сильно топорщилось на животе, и все, кто видел Эдду в тот день, немедленно делали вывод о ее беременности. Это «деликатное положение» было единственной причиной, по которой ее не обыскали на швейцарской границе. Никто не догадался, что Эдда под сердцем прячет не менее ценный груз, а точнее, последний шанс спасти Галеаццо.

Утром в субботу 8 января суд над Галеаццо, точнее, плохо подготовленный политический спектакль наконец двинулся к финалу. В это время Эдда в мокрой шубе стояла у кабинета Харстера. Местом проведения процесса выбрали веронский замок Кастельвеккьо, в Средние века служивший крепостью. Галерею для публики заполнили немецкие офицеры и самые яростные враги Галеаццо – фашисты в черной униформе. Члены трибунала сидели за столом на возвышении, на фоне черных полотнищ с вышитыми красными фасциями – принятыми Муссолини в качестве эмблемы фашистской партии пучками дубовых прутьев – и распятия. Галеаццо, одетый в спортивный плащ и старавшийся сохранять спокойствие, вынужден был сидеть на расшатанном деревянном стуле и с трудом удерживал равновесие.

Процесс, который называли «судом над предателями фашизма», был одновременно и экстраординарным, и абсолютно предсказуемым. Перед началом суда Галеаццо сообщили, что выбранный им защитник отказался от участия в процессе (Чиано не сомневался, что под давлением) и ему назначили до смешного некомпетентного государственного защитника. Впрочем, и самый лучший адвокат не изменил бы ситуацию. Процесс представлял собой, как Галеаццо сообщил королю в своем письме от 23 декабря, «не что иное, как преднамеренное убийство». Голосование в Большом фашистском совете было абсолютно законным образом разрешено Муссолини; соответственно, юридически состава преступления и правовых оснований для судебного дела нет. Обвинения были местью врагов Галеаццо, а сам суд – испытанием для Муссолини, которое немцы устроили, чтобы проверить его характер и дать ему возможность продемонстрировать измученным войной итальянцам свою верность фашизму.

Одна деталь процесса вызвала много пересудов и сплетен в Вероне. На протяжении всего суда во время каждого перерыва рядом с Галеаццо появлялась молодая немка и что-то ему шептала, от чего у него явно повышалось настроение. Как только побег Эдды и Эмилио из клиники раскрылся, Хильде вернулась в Верону к Галеаццо, и они больше не старались скрыть свои отношения.

Весь день 9 января, пока «бесславная участь» Галеаццо становилась все ближе, Хильде с нетерпением ждала известий от Эмилио Пуччи. Она надеялась услышать, что 8 января Эдда успешно перешла границу. Когда вечером 9 января Хильде пришла в гостиницу Gabbia d’Oro, где жили сотрудники гестапо и СД и где она делила комнату с другими женщинами-агентами, она начала серьезно беспокоиться. Предполагалось, что Эмилио придет и передаст ей письма Эдды. Хильде прождала весь день и поняла, что, должно быть, что-то случилось. Ей с трудом удалось заснуть около полуночи.

Долго спать Хильде не пришлось. Прошлой ночью Эмилио провел на границе час или два, чтобы убедиться, что Эдда благополучно перебралась на швейцарскую сторону, и повернул на юг, в Верону. В начале второго ночи 10 января он подъехал к Gabbia d’Oro. Он знал, в какой комнате живет Хильде, но от усталости перепутал номер и тихо постучал в комнату на другом этаже. Эмилио вспоминал: «Я зашел в комнату, где спали две девушки <…> Одна из них сказала, что Хильде живет в номере 70. Я поднялся на другой этаж и постучал. [Фрау Битц] вышла из комнаты, я отдал ей письма и сказал, что графиня Чиано добралась в Швейцарию, захватив с собой документы. Необходимо сообщить графу Чиано, и письма нужно передать как можно быстрее, чтобы предотвратить казнь».

Эмилио предстояло заплатить непомерную цену за то, что он стал гонцом, доставившим вести, которые наверняка вызовут ярость всех адресатов. Эти письма были рассчитаны на то, чтобы разжечь бурю. Каждый из адресатов достаточно хорошо знал Эдду, чтобы понимать: она не блефует. Если бы она могла, то вдребезги разнесла бы их режимы, разрушила бы все, как свою комнату в клинике. Как дочери диктатора, ей было известно много секретной информации; кроме того, у нее были дневники.

Генералу Харстеру Эдда написала:

Гитлеру она написала:

10 января 1944 г.

И своему отцу:

10 января 1944 г.

Эмилио передал Хильде три запечатанных письма в большом конверте, на котором Эдда написала: «Генералу Харстеру». Стоя в коридоре, Эмилио и Хильде шепотом заспорили – Хильде считала, что с передачей писем Харстеру нужно подождать. Суд над Галеаццо еще идет; возможно, в последний момент Муссолини помилует своего зятя, и угрозы Эдды окажутся не нужны. Если же письма отдать сейчас, обратной дороги уже не будет. Кроме того, напомнила Хильде, Эмилио нужно бежать и немедленно ехать к границе, чтобы успеть покинуть Италию. Письма послужат поводом к его аресту и допросу в гестапо. Она хотела дать ему запас времени. Эмилио в конечном счете согласился с доводами Хильде и ушел, намереваясь отправиться в Комо, а оттуда, как он надеялся, в Швейцарию и к Эдде.

Когда Эмилио, стараясь не шуметь, спускался по лестнице, удача ему изменила: его заметил один из проживавших в гостинице агентов и спросил, кто он и что делает в здании. Эмилио ответил, что приходил передать письмо Хильде, и агент его пропустил. По пути в Комо Пуччи думал, что чудом избежал опасности, но в гостинице он невольно запустил цепь событий, которые нарушили планы Хильде задержать передачу писем и едва не погубили его самого. Позже Хильде будет винить себя в этом.

Агент увидел, как Эмилио отъезжает от гостиницы, и побежал на этаж к Хильде, чтобы узнать, в чем дело. Услышав шаги, Хильде бросила конверт с письмами на пол. Агент решил, что здесь имеет место тайный роман, и потребовал от Хильде сообщить, кто приходил. Она солгала, что ничего не слышала. Агенту это показалось неубедительным, и он зажег в комнате свет, чтобы рассмотреть Хильде. На полу он заметил пакет с надписью «Генералу Харстеру». Хильде попыталась выкрутиться, заявив, что, наверное, этот пакет кто-то принес и оставил здесь, пока она спала. Агент заявил, что немедленно доставит пакет Харстеру.

Хильде схватила пакет. Посылку доставили ей; она сама вручит ее адресату, вот только оденется. Пока недоверчивый агент ждал за закрытой дверью, Хильде старалась одеваться как можно медленнее, чтобы выиграть время. Лучшее, что она могла сделать сейчас для Эмилио, – дать ему время уехать подальше. Но эти 10 или 15 лишних минут не приблизят его к Швейцарии; скоро начнется настоящий ад, и Хильде это знала.

10 января, еще до рассвета, адъютант разбудил Харстера со словами, что у фрау Битц срочное сообщение для генерала и Вальтера Сеньи. Хильде отдала Харстеру запечатанный конверт с письмами, объяснив, что конверт доставил ей в гостиницу Эмилио Пуччи. На словах он сообщил, что прошлой ночью Эдда устроила побег из клиники и направилась к швейцарской границе. Вероятно, она уже на той стороне. К удивлению Хильде, генерал рассмеялся. «Так я и думал!» – воскликнул он.

«Впрочем, она поступила правильно, – продолжил он уже серьезным тоном, читая письмо и с сожалением качая головой, – иначе к этому времени уже попала бы в серьезные неприятности». Письмо для Муссолини передали курьеру с приказанием доставить немедленно. Кто-то должен был информировать Гитлера, и генерал Харстер, нервничая, тогда же прочитал ему письмо по телефону. Гитлер приказал немедленно начать поиски Эдды. Муссолини тоже получил письмо до рассвета. Утром он вызвал своего личного секретаря Джиованни Долфина, который позднее записал слова дуче:

Эдда горько рассмеялась, если бы услышала эти слова. Она знала, кто здесь настоящий предатель: ее отец.

В последние дни пошли слухи, что в любой момент суд над Галеаццо будет приостановлен, и 10 января дело вступило в завершающую стадию. Хильде, которая не могла спать и нервничала, в глубине души продолжала ждать, что произойдет чудо. Гитлер и Муссолини получили письма Эдды в четвертом или пятом часу утра. Хильде осмелилась надеяться, что, пока два диктатора взвешивают серьезность проблемы, будет объявлена какая-то амнистия.

Утром Хильде, как обычно, пришла в камеру к Галеаццо и сказала, что Эдда бежала. Хильде с Эмилио предполагали, что она уже в безопасности, но подтверждения от немецкой полиции пока не поступило. На самом деле Эдда в это время еще сидела на пограничном пункте, ожидая, когда швейцарские дипломаты и полиция решат вопрос о предоставлении ей убежища. Галеаццо заплакал от облегчения, когда Хильде сказала ему о побеге Эдды. Он отчаянно надеялся, что все получилось, и очень тосковал по детям.

Галеаццо занял свое место на скамье подсудимых. Он, как и Хильде, надеялся, что суд затянется еще минимум на день. Пара с нетерпением ждала каких-то признаков того, что письма Эдды подействовали и суд отложат или даже изменят обвинения. Вместо этого после перерыва на обед судьи вернулись в зал и объявили вердикт: «Виновны». Никто в зале суда не был к этому готов, и меньше всего – Хильде и Галеаццо. Хильде потеряла самообладание и разрыдалась в глубине зала. Ее слезы больше всего говорили о том, что она была не просто рядовым агентом немецкой разведки.

Галеаццо сидел неподвижно, ошеломленный неожиданным объявлением приговора. Пять из шести подсудимых – все они на Большом совете проголосовали против Муссолини – приговаривались к смертной казни за измену: Эмилио де Боно, Лучано Готтарди, Карло Парески, Джованни Маринелли и Галеаццо Чиано. Смерти избежал только один из обвиняемых, Туллио Чанетти. Он был приговорен к 30 годам тюремного заключения – награда за то, что сразу после заседания Большого совета он написал Муссолини письмо, в котором униженно извинялся.

В действительности суд не мог прийти к другому решению, как бы ни надеялись Хильде или Эдда. Проголосуй восемь судей за оправдание Галеаццо, их бы расстреляли из пулеметов вместе с подсудимыми прямо в зале суда. Майор Никола Фурлотти, шеф фашистской полиции, курировавший процесс, спустя 20 лет признался, что за любой попыткой помилования последовало бы линчевание подсудимых: «Мы были полны решимости не дать Чиано возможности выйти сухим из воды». Фашистская полиция была готова к внесудебной расправе. Убийство или казнь – другой исход был невозможен.

Решение суда огласили в 14:00. Подсудимые приговаривались к смертной казни через расстрел. Казнь состоится следующим утром. После оглашения приговора заключенных вернули в их камеры, а за кулисами начались отчаянные попытки добиться от Муссолини смягчения приговора. Старый друг Галеаццо Дзеноне Бениньи, сидевший в тюрьме как сторонник смещения Муссолини, получил разрешение на свидание с Чиано. Когда Галеаццо вошел в его камеру, Дзеноне не смог сдержать слез.

«Ах, я пришел, чтобы ты меня подбодрил, а ты рыдаешь!» – пошутил Галеаццо.

«Садись», – Дзеноне вежливо предложил Галеаццо единственный в камере стул.

Но чувство черного юмора не изменяло Чиано: «О нет, садись ты, у меня впереди все время мира, чтобы отдохнуть».

Дзеноне вспоминал, что Галеаццо «говорил о своих детях, о жене, которая испробовала все возможности, чтобы его спасти». Галеаццо говорил и о своей любви к Хильде, «благородному созданию, которое немцы подослали шпионить за мной». Чиано признался: «Ей я доверил мое политическое завещание и другие письма огромной важности».

Хильде взяла себя в руки и вечером пришла в камеру к Галеаццо. Она принесла ему единственный новогодний подарок от Эдды: флакончик с цианистым калием. Эдда решила, что если не может спасти мужа, то даст ему хотя бы возможность спокойно уйти. Галеаццо был готов. Он примет яд, а Хильде будет рядом с ним.

Галеаццо снял с руки часы и вытащил из-под подкладки пальто кольцо с бриллиантом, которое там прятал. Часы, кольцо и свою авторучку он передал Хильде, попросив сохранить эти вещи для его жены и детей. Галеаццо лег на узкую тюремную койку, помолился вместе с Хильде и выпил яд. Немка тихо плакала. Они взялись за руки и стали ждать.

Сначала сердце Галеаццо бешено заколотилось: яд начал действовать. Но через какое-то время он осознал, что что-то идет не по плану, и сказал своим друзьям: «Сердце бьется нормально. Я умираю? Нет, я жив, очень жив». Что-то было не так с составом яда: он вызвал тошноту и слабость, но оказался недостаточно сильным, чтобы убить. Галеаццо был опустошен – и этот побег не удался.

Так началась, по словам Хильде, «самая ужасная ночь в моей жизни». Она и Дзеноне просидели с Галеаццо в его камере весь вечер и всю долгую ночь. (Впоследствии немцы, подозревая, что перед смертью Галеаццо рассказал Дзеноне про местонахождение дневников, жестоко его допрашивали.)

Хильде и Дзеноне говорили о милосердии, все еще надеясь, что письма Эдды или любовь Муссолини к дочери могут что-то изменить. С наступлением ночи пятеро приговоренных подписали коллективное прошение о помиловании, которое должно было быть доставлено Муссолини. Конечно же, он не допустит, чтобы отца его внуков казнили. Галеаццо, слабый после неудавшегося отравления, отмахнулся: «Забудьте об этом прошении. Давайте поговорим о серьезных вещах. Когда вы вернетесь к людям, когда эта проклятая война закончится – а она скоро закончится, – не бросайте моих детей и жену: это единственное, что у меня есть. Эдда поддерживала меня как никогда». Как подозревали немцы, он говорил с Дзеноне и о дневниках: «Они отобрали у меня все, я нищий. Но есть одно сокровище, которое им не досталось и которым я дорожу больше всего: мой дневник, который сейчас в руках моей жены».

Единственным светлым моментом в этой мучительной ночи стало полученное уже перед рассветом подтверждение успешного побега Эдды. Незадолго до 6:00 начальник тюрьмы Серджио Олас принес из префектуры новости для Хильде: немецкая разведка получила доказательства того, что Эдда в Швейцарии и ей дали статус беженца. «Снова пришла эта немецкая фрау, – рассказывал Дзеноне, – и Чиано засветился от удовольствия, узнав новость». Они провели оставшиеся часы, разговаривая и читая Сенеку. Галеаццо перестал надеяться на чудо, а вскоре перестал и бояться.

И Муссолини, и мать Эдды, Ракеле, в эту ночь тоже не спали. Ракеле вспоминала, что всю ночь видела полоску света под дверью комнаты мужа и слышала, как он ходит из угла в угол. Яростное письмо Эдды, ее угрозы и слова о предательстве тревожили дуче. Нужно было не допустить, чтобы она опубликовала документы графа, ведь их обнародование повредит отношениям Муссолини с Гитлером. Но больше всего Муссолини волновало другое: он отчаянно хотел помириться со своей любимой дочерью. Эдда никогда не простила бы ему смерть Галеаццо.

В ту ночь Муссолини ждал, что ему принесут прошение о помиловании. 11 января, сразу после 1:00, он спросил у секретаря, есть ли какие-нибудь новости. Это породило слух о том, что дуче созвал заседание правительства, чтобы обсудить возможное помилование. Но информация не подтвердилась. Секретарь ответил, что никаких сообщений не поступало.

Получи Муссолини в тот момент прошение о помиловании, он, возможно, и подписал бы его. Его раздирали противоречивые чувства. Он позвонил генералу Карлу Вольфу, главе итальянского отделения СС, чтобы прозондировать тему помилования. Генерал Вольф ответил, что, согласно инструкциям Гитлера, этот вопрос является «исключительно и абсолютно внутренним делом Италии», но лукаво намекнул, что фюрер не верит, что у Муссолини хватит решимости привести приговор в исполнение. Муссолини это задело. «Повредит ли моей репутации в глазах фюрера отсрочка приговора?» – спросил он. «Да, и очень существенно», – ответил Вольф.

В этот момент Муссолини решил, что не станет вмешиваться. Или, может быть, станет… В любом случае еще есть время, чтобы обдумать лучший вариант действий. Он ожидал в любой момент получить прошение о помиловании и полагал, что тогда примет решение по существу. Но Муссолини не знал, что прошению, поданному несколько часов назад, не дали хода. Оно попало в руки министра Алессандро Паволини, непримиримого фашиста, и тот не собирался подвергать дуче такому искушению. Министр Паволини одобрял казнь Галеаццо и намеревался проследить, чтобы она прошла без каких-либо помех.

Звон монастырских колоколов сообщил Галеаццо и Хильде, что уже 6:00. На прошение о помиловании ответа не пришло. Галеаццо ожидал, что его расстреляют на рассвете. Солнце взошло в 7:30. Еще полчаса Хильде осмеливалась верить, что исполнение приговора отложили. В 8:00 надежды перечеркнул префект, подтвердивший, что казнь состоится.

Пятерых приговоренных везли по пустынным улицам к местному стрельбищу. Оно было расположено за городом, во дворе форта XIX в. в Сан-Проколо. Этим холодным и сырым утром Галеаццо всю дорогу проклинал вероломство своего тестя. Но, выйдя из тюремного фургона, он гордо поднял голову. Он не позволит им увидеть, как он умоляет или унижается. «Я не доставлю тем, кто желал моей смерти, удовольствия наблюдать, что я умираю как трус», – сказал он Дзеноне ночью, когда они читали Сенеку. Хильде плакала в коридоре крепости, отвернувшись к стене, и гладила золотые часы Галеаццо, которые надела в то утро. Во дворе немецкие журналисты толкались, занимая выгодные места и настраивая камеры, а солдаты расстрельной команды выстроились в два ряда: первый стрелял с колена, второй – стоя. Командовавший ими Никола Фурлотти, один из самых непримиримых врагов Галеаццо, спокойно расхаживал перед строем. Среди 20 с лишним свидетелей казни были начальник тюрьмы Серджио Олас, священник дон Киот и доктор Каретто, который должен был констатировать смерть осужденных.

Сразу после 9:00, когда Муссолини еще ждал прошения о помиловании, осужденным связали руки. Отец Киот сопроводил их на стрельбище, где перед земляным валом стояло пять хлипких деревянных стульев. Первым вывели де Боно, за ним – Чиано и потом – Маринелли, находившегося в полуобморочном состоянии – его пришлось тащить. Галеаццо, который еще чувствовал слабость после неудачной попытки самоубийства, слегка пошатывался. Он медленно снял плащ и шарф и попросил начальника тюрьмы проследить, чтобы вещи передали его сыну. Когда Чиано сел, ножки стула скользнули по мокрой земле, и он упал. Галеаццо подняли и вновь усадили. Солдат крепко привязал его к стулу. Осужденных за измену полагалось расстреливать в спину. Когда солдат попытался надеть Галеаццо повязку на глаза, тот гневно мотнул головой. Солдат пожал плечами. Граф может умереть, глядя на стену, если ему так хочется.

В наступившей тишине щелчки патронов в патронниках показались оглушительными. За мгновение до выстрелов де Боно с вызовом воскликнул: «Да здравствует Италия! Да здравствует дуче!» Маринелли в ужасе крикнул: «Не стреляйте!» Галеаццо промолчал.

Чиано в своей жизни видел – и делал – ужасные вещи. Он был свидетелем работы адской машины фашистских режимов, сеявших смерть по всей Европе, и был частью этой машины. В июле 1943 г. он попытался найти выход из сердца тьмы, когда отрекся от Муссолини и проголосовал за его смещение с поста. Галеаццо позаботился о том, чтобы дневники – его свидетельства – сохранились, заплатив за это высокую цену. И сейчас Галеаццо принял свое последнее решение. Он дернулся всем телом и повернул голову, чтобы посмотреть в глаза своим палачам. Этот страшный момент навсегда запечатлен на фотопленке. Возможно, горящий взгляд осужденного на смерть испугал его молодых палачей.

Де Боно повезло умереть мгновенно. Четверо остальных были только ранены. Галеаццо получил пять пуль в спину, но оставался в сознании. На лице офицера СС, наблюдавшего за казнью, читалось презрение к вопиющей некомпетентности итальянцев. «Выстрелы были произведены так неаккуратно, что раненые люди корчились на земле и кричали», – написал он в отчете. Расстрельная команда перезарядила винтовки, и спустя мгновение раздались новые выстрелы.

Еще одна пуля задела шею Галеаццо, кровь забила пульсирующим фонтаном. Из всех осужденных он последний был еще жив и стонал, лежа на земле. Солдаты не решались стрелять в третий раз. Доктор Каретто и Никола Фурлотти подошли к нему. Фурлотти нагнулся и выстрелил из револьвера Галеаццо в висок. Галеаццо еще жил. Фурлотти второй раз выстрелил в упор. Только после этого выстрела все было кончено.

Этот суд получит в истории Италии название processo di Verona – «Веронский процесс». Но те, кто наблюдал в то утро казнь, знали, что стали свидетелями убийства, а не правосудия.

В 9:25 все было кончено. Присутствовавший на казни немецкий дипломат с отвращением заметил: «Забили, как свиней». Уинстон Черчилль впоследствии назвал произошедшее актом «расчетливого мщения» и семейной вендеттой «в духе трагедии эпохи Возрождения».

В 10:00 Муссолини узнал, что его зять мертв. Спустя пару часов стало известно, что прошение о помиловании, которого он ждал, ему так и не доставили. Романо, его сын, вспоминал, что отец заплакал. Муссолини был потрясен, когда понял: его будут обвинять в том, что он отказался смягчить приговор. Американская монахиня, которая всю войну провела в Риме, написала в своем дневнике на следующий день: «Чиано мертв. Вчера утром они расстреляли его как предателя <…> Какое бы неодобрение ни вызывала его чрезвычайно яркая карьера, сейчас все испытывают только сочувствие к нему и его семье; сочувствие вместе с растущим возмущением, которое вызывает поведение его тестя и фашистов. Жена Чиано сделала все возможное, чтобы убедить отца сохранить жизнь мужу, но Муссолини был непреклонен».

Страдания Галеаццо Чиано закончились. Страшные испытания Эмилио Пуччи только начинались. 10 января незадолго до 2:00 Эмилио вышел из гостиницы Gabbia d’Oro и, как настоятельно советовала Хильде, отправился в сторону границы.

Он надеялся перейти границу в районе Сондрио, в горах в 200 км к северо-западу от Вероны. Но Эмилио был обессилен. «Я направлялся в Сондрио, где надеялся договориться с проводником и перейти границу. Но я со 2 января был за рулем, не спал и после болезни чувствовал себя очень слабым, – рассказывал он впоследствии. – Поэтому остановился на обочине и заснул. Проснулся я незадолго до 4:00». Когда Эмилио попытался завести машину, двигатель заглох. (Проблемы с автомобилем преследовали его на протяжении всего этого печального приключения.) Некоторое время назад он проехал мимо небольшого дома, и ему ничего не оставалось, как вернуться пешком и попросить хозяина помочь завести машину. Хозяин согласился, и Эмилио уже собирался ехать дальше.

Но немцы следили за границей. Гестапо охотилось за Эддой и Эмилио, и утром 10 января немцы еще не знали, что Эдда уже в Швейцарии. Мимо проезжал немецкий патруль, машина остановилась, и у Эмилио потребовали документы. Увы, он не смог достать фальшивые документы и ехал с настоящими. Немец увидел имя, и в ту же минуту, по словам Эмилио, «четыре автоматных дула уперлись мне в горло, и меня прижали к машине. От меня потребовали ответа, где графиня».

Пуччи задержали. Немцы орали на него, требуя ответов, но Эмилио боялся, что, если он что-нибудь скажет, это может навести их на след Эдды. Он знал, что она попыталась перейти границу, и предполагал, что успешно. Но если ее еще официально не признали беженкой и не разрешили пребывание на территории Швейцарии, политического давления Германии могло хватить для того, чтобы отклонить прошение о предоставлении убежища. Действительно, в то утро, когда Эдда сидела на скамейке на пограничном пункте, швейцарцы могли с радостью воспользоваться возможностью избавиться от незваной и политически проблемной гостьи. Эмилио не сомневался, что если Эдду депортируют, ее убьют.

Блефуя, Эмилио сказал, что ехал в Сондрио, чтобы встретиться с Эддой. Нужно было, чтобы немцы поверили, что она все еще в Италии. Гестаповцы затолкали его в свою машину и помчались в Сондрио. Там они прождали несколько часов, но Эдда, разумеется, так и не появилась. Немцы взбесились. Приставив к голове Эмилио дуло автомата, они дали минуту на ответ, где графиня, и начали отсчитывать секунды. «Я замер, ожидая выстрела, но его не последовало. Меня избили и отвезли в комендатуру гестапо в Вероне».

Хильде узнала об аресте Эмилио 11 января, незадолго до начала казни. Когда все было кончено, она бросилась в комендатуру. Эмилио рассказывал, что тем утром увидел Хильде «спустя несколько минут после того, как граф Чиано был расстрелян». Хильде была так же бессильна и не могла помочь Эмилио, как не смогла спасти Галеаццо. Она надеялась, что Пуччи сохранит все их тайны. Если Эмилио сломается на допросе, жизнь самой Хильде окажется под угрозой – стоит немцам узнать о том, что она помогла Эдде бежать с дневниками, для нее сразу же распахнутся двери тюремной камеры. Хильде оставалось только надеяться на лучшее, но она очень хорошо представляла, что́ ждет Эмилио в гестапо, – рано или поздно большинство людей там начинали говорить.

Сначала гестаповские дознаватели попробовали разговорить Эмилио «по-хорошему», используя психологическое давление: его отправили в камеру, где он просидел несколько часов, – тактика, направленная на то, чтобы заставить человека нервничать. В 16:00 караульные сопроводили Эмилио к генералу Харстеру, который вежливо посоветовал ему сотрудничать со следствием. Но Эмилио все еще боялся, что любые его слова могут уменьшить шансы Эдды на убежище в Швейцарии. Он упорно молчал.

Гестаповцы отвезли Пуччи в клинику в Рамиоле и допросили в присутствии доктора Мелокки. Тот, желая продемонстрировать лояльность, сказал, что Эмилио проявлял антифашистские и антигерманские настроения. К чести доктора, он промолчал про документы, всего несколько дней назад переданные ему на хранение и спрятанные за электрическим щитком. Эмилио снова ничего не сказал, хотя генерал Харстер был уверен, что маркиз знает, где найти графиню и дневники.

Немцы решили действовать «по-плохому». Эмилио перевезли в штаб-квартиру гестапо в Милане, разместившуюся в отеле Regina. Там его показали хозяину гостиницы Madonnina, который опознал в нем спутника Эдды. Эмилио молчал. Его отвели в комнату для допросов, где находились полковник, его адъютант и майор.

«Что поразило меня [в полковнике] – это его маленькие ухоженные руки с маникюром. Казалось, что такими руками он даже муху не сможет прихлопнуть. Однако обстановка в комнате ясно говорила о том, что эти руки в ответе за самую грязную работу». В углу комнаты за пишущей машинкой сидела пожилая женщина. Эмилио заметил, что она старательно не отрывала глаз от листа бумаги. Полковником с изящными руками был Вальтер Рауфф, возглавлявший полицию безопасности на севере Италии и известный своей холодной жестокостью и «политическим бандитизмом». К его бесславному вкладу в нацистскую военную экономику относится участие в разработке мобильных газовых камер. Пуччи не говорил по-немецки, поэтому допрос велся на ломаном английском, потом на ломаном французском, но Эмилио все так же молчал.

Наконец у полковника Рауффа закончилось терпение, и он что-то сказал майору. Машинистка вскочила и бросилась вон из комнаты, явно не желая видеть того, что сейчас произойдет. Это испугало Эмилио. Полковник Рауфф нарочито медленно подошел к шкафу в углу комнаты и достал три кожаных стека для верховой езды, по одному для каждого из офицеров. Все трое начали яростно хлестать Эмилио по лицу и по голове, выкрикивая оскорбления. «Хуже всего была не боль, а ужасное чувство унижения».

Избиение продолжалось, пока Эмилио не потерял сознание. Когда он очнулся, то обнаружил, что его прислонили к стене. Голоса немцев доносились до него словно издалека, и он не мог понять, что происходит. Кровь из разбитого лба заливала ему глаза. Неожиданно все происходящее показалось ему очень забавным, и Эмилио истерически захихикал. Когда полковник Рауфф приказал ему привести себя в порядок, Пуччи достал носовой платок, элегантно промокнул кровь и пригладил волосы. «Та́к сойдет?» – спросил он, продолжая хихикать. Полковнику это не понравилось.

После этого Эмилио привязали к стулу и стали зажимать пальцы и запястья в металлических тисках. «Я чувствовал, что кости сейчас треснут, по спине бежал холодный пот». Эмилио снова потерял сознание. Когда он очнулся, его снова стали избивать стеками. Так продолжалось до полуночи: Эмилио приходил в себя и каждые несколько минут снова терял сознание, решительно отказываясь говорить, даже с дулом у виска.

В какой-то момент он очнулся на холодном полу в одиночной камере. В маленьком окне можно было разглядеть звезды в чистом зимнем небе. «Я вспомнил ясные ночи в Африке, когда летал над пустыней, и постарался снова почувствовать, что такое быть свободным человеком». Потом Эмилио вновь провалился во тьму.

На следующее утро, 12 января, он пришел в себя в тюрьме Сан-Витторе. Оттуда его вновь доставили в комендатуру гестапо, где пытки возобновились. Избиения становились все более жестокими. К концу дня у Эмилио треснул череп в нескольких местах и открылось внутреннее кровотечение. В ту ночь Пуччи решил, что у него нет выбора, – он больше не мог выносить боль и знал, что все кончится тем, что немцы его убьют. Лучше закончить все быстро. В Рамиоле, перед тем как отправиться с Эддой к границе, он спрятал в нижнем белье лезвие бритвы, решив, что свой револьвер отдаст Эдде. Полуослепший, в наручниках, впившихся в распухшие запястья, надолго замирая от боли, которая волнами прокатывалась по всему телу, он наконец сумел достать лезвие.

Зажав в зубах холодный кусочек металла, Эмилио не колебался. Он надеялся, что Эдде все удалось, ведь он сделал все, что мог, чтобы ее спасти. Он попытался вскрыть вены, но в наручниках сделать это было невозможно, и он только порезал губы и язык. Тогда Эмилио зажал лезвие в пальцах и поднес скованные руки к лицу. «Я пытался перерезать вены на шее, но был слишком слаб». Из-за перелома черепа у него кружилась голова, и он опять потерял сознание. В себя Эмилио пришел, услышав тяжелые шаги охранников. Впереди был еще один день пыток.

Эмилио пережил этот день, 13 января, и вечером его бросили в камеру. Голова и лицо у него распухли до неузнаваемости. 14 января за ним никто не пришел. Новости о казни Галеаццо и побеге Эдды дошли до Берлина. Шеф Хильде Вильгельм Хёттль утром прибыл в Верону, чтобы лично контролировать охоту за дневниками, которые, по мнению гестапо, находились в Италии. Немцы были полны решимости заставить Эмилио говорить любой ценой.

Хильде, конечно, была в курсе, что Эдда сбежала с дневниками, за которыми охотился ее отдел. Они охватывали период работы Галеаццо в министерстве иностранных дел. Немка не знала, что Эдда и Эмилио спрятали еще один пакет с документами – «шоколадки» – у доктора Мелокки в Рамиоле, но ей хватало информации, чтобы подозревать, что часть бумаг могла оставаться у семьи Пессина. Однако Хильде об этом умолчала; более того, она доложила руководству, что дневники окончательно пропали.

Чтобы не подвергать риску Эдду или детей в Швейцарии, Хильде рассказала новую историю, которую они с Галеаццо придумали в последние дни в тюрьме. Дневники, доложила она Харстеру и Хёттлю, находились в Швейцарии. Но не у Эдды. Их ранее поместили в банковский сейф на имя одного дипломата, друга Галеаццо, с тем чтобы он занялся вопросами их публикации после казни. Эдда, возможно, еще этого не понимала, но Хильде уже была уверена, что гестапо будет искать Эдду в Швейцарии, чтобы допросить, а затем ликвидировать.

Уловка Хильде могла бы немного защитить Эдду, но немцы были полны решимости любой ценой помешать публикации дневников и незамедлительно начали планировать операцию в Швейцарии. Хёттль дал Хильде новое задание: она должна под прикрытием отправиться в Швейцарию и разыскать документы, а также этого друга-дипломата. Также ей нужно установить контакт с Эддой и убедить ее молчать о содержании дневников графа и о том, как ее обманули. Немцы полагали, что решение о публикации документов зависит от Эдды. Кальтенбруннер боялся, что если Эдда узнает, где документы, и сможет связаться с неизвестным другом Галеаццо, она их опубликует и сделает это без всяких раздумий, так же как угрожала в письмах Гитлеру и своему отцу.

Хильде согласилась, но при одном условии – она хотела, чтобы Эмилио Пуччи отправился вместе с ней. Эмилио и Эдда были любовниками, объясняла шефу Хильде, и Эдда скорее доверится ему, чем немке. Пуччи был необходим, чтобы узнать, что́ известно Эдде, и убедить ее молчать. Хёттлю это показалось логичным, и он согласился с предложенной стратегией. Он приказал приостановить допросы Эмилио, и это единственная причина, по которой маркиза не пытали 14 января.

В действительности Хильде мучило чувство вины. Она слишком рано передала генералу Харстеру письма, не дав Эмилио достаточно времени для того, чтобы перейти границу. Теперь она жалела, что не потянула время, даже если бы это имело последствия. Взять Эмилио с собой в Швейцарию было единственным способом не дать гестапо его убить. Кроме того, та́к она не допустила бы, чтобы он сломался под пытками и заговорил. Хильде могла таким образом спасти и его, и себя.

Но, прибыв в Милан, она узнала, что есть проблема: Эмилио больше не хотел иметь ничего общего с красивой немецкой шпионкой и не желал работать на нацистов.

Эмилио держали в печально известной миланской тюрьме Сан-Витторе, которую регулярно использовали в качестве перевалочного пункта во время транспортировки евреев в комплекс лагерей смерти Освенцим. Она была местом самых бесчеловечных пыток, и Хильде это знала. Но когда тяжелая дверь в камеру Эмилио со скрипом открылась, немка не смогла сдержаться и охнула. Окровавленное, опухшее лицо маркиза было неузнаваемым. Он попытался встать на ноги. Последние несколько дней Хильде много плакала и, увидев, что́ сделали с Эмилио, снова не смогла сдержать слез.

Хильде села рядом с маркизом и сказала, что она агент VI управления и, чтобы спасти его, потребуется его сотрудничество. Эмилио нужно согласиться на переправку в Швейцарию; чтобы ему сохранили жизнь, он должен передать Эдде предупреждение от гестапо: если она заговорит о дневниках Чиано либо предпримет попытку их опубликовать, гестапо ликвидирует и ее, и детей. Эмилио вежливо, но решительно отказался. Немцам помогать он не собирался, так как это могло бы навредить Эдде, и в операции принимать участия не желал. Но ведь немцы убьют его, умоляла Хильде, в отчаянии схватившись за голову. Эмилио молча смотрел на нее в ответ заплывшими от синяков глазами.

Хильде «сказала, что ее не волнует, что я буду делать в Швейцарии. Она только хочет вытащить меня из тюрьмы и переправить через границу, поскольку чувствует себя лично ответственной за мою жизнь, ведь меня арестовали из-за того, что она слишком рано передала письма». Наконец Эмилио согласился передать Эдде послание от гестапо. Он понял, что жизнь Эдды уже в опасности и, если так, кто-то должен ее предупредить.

Эдда смирилась с реалиями своей новой жизни в Швейцарии. Ее приняли как беженку, при условии, что она не будет привлекать внимания к своему пребыванию в стране и согласится жить инкогнито. Сотрудники пограничной службы строго предупредили, что, если она будет создавать проблемы, ее вышлют из страны обратно в Италию. Понятно, что высылка стала бы смертным приговором. На весь период пребывания в Швейцарии Эдда будет помещена под строгий домашний арест. В первые дни пребывания в стране ее фактической тюрьмой стал монастырь в деревне Неджио. Там поселили Эдду с детьми, дав указания не допускать никаких контактов семьи с внешним миром. Местному магазинчику даже запретили продавать ей газеты.

Тем не менее утром 14 января Эдде позволили встретиться с посетителем, итальянским консулом в Лугано. Франко Беллиа был старым приятелем Галеаццо и вызвался сообщить Эдде новость, которую ей не разрешали прочесть в газетах: Галеаццо казнен. Эдда сидела за маленьким столом, покрытым скатертью в бело-розовую клетку, и водила кончиком пальца по узору. Когда консул кончил говорить, она поблагодарила его за то, что он взял на себя труд лично сообщить ей о смерти мужа. В тот момент ее лицо не выражало никаких эмоций, но, вернувшись в свою комнату, Эдда закричала от боли и ярости. Никто из обитателей монастыря не увидел ее горя. Она больше никому не доверяла.

Придя в себя, Эдда позвала детей. «Пойдемте гулять», – сказала она. Раймонда заметила, что мать плачет. Несмотря на жгучий холод, дети вместе с Эддой дошли до вершины холма, на котором стоял большой деревянный крест, отмечавший территорию монастырского санктуария. Фабрицио было 13 лет, Раймонде еще не было 11, Марцио той зимой исполнилось шесть. «Папа умер, – просто сказала Эдда, глядя на горы. – Они его расстреляли».

Дети тихо шли назад. В монастыре Раймонда заперлась в ванной. Брат вспоминал, что «она кричала с невероятной для десятилетней девочки силой. Слов было не разобрать, она захлебывалась слезами и билась головой о стенку». Эдда умоляла дочку открыть, но та не отзывалась. Пришлось звать монастырского садовника, чтобы он выбил дверь. Спустя много лет Фабрицио сказал о той зиме и о роли своего деда в смерти отца: «Все смешалось, переплелось и боролось – ненависть с любовью, очевидное с необъяснимым, вера с сомнением <…> Я плакал много ночей подряд. Как и Эдда».

Эдда еще не понимала, какая опасность исходит от гестапо, однако швейцарская полиция уже была всерьез обеспокоена. На следующей неделе, 18 января, Эдду и детей под полицейской охраной перевезли в новое место в Лугано, где наблюдение было более строгим. В феврале их снова перевезли, подальше от границы с Италией, и разместили в женском монастыре ордена францисканцев Санта-Кроче в Ингенболе.

Старая подруга Галеаццо Сузанна «Суни» Аньелли узнала из швейцарских газет, что не ошиблась, предсказав будущее Галеаццо тем летним днем в Риме, когда навещала его вместе с князем Раймондо. Сузанна училась на медицинском факультете университета в Лозанне. Она и ее сестра Клара осенью 1943 г. сумели перебраться в Швейцарию. «Пришел тот день, когда Галеаццо судили, приговорили и застрелили, привязав к стулу во дворе веронской тюрьмы <…> Я не могла поговорить с однокурсниками о том, как меня потрясла смерть Чиано. Они все его ненавидели; для них он был символом фашизма; они все говорили, что так ему и надо. Для меня он был просто Галеаццо, друг, слабый и добрый, доверчивый и по-детски тщеславный. Я представляю, как он до последней минуты не верил, что умрет, надеясь, что какое-то волшебное заклинание его спасет».

В Вероне тела казненных выставили на всеобщее обозрение. Затем изломанное тело Галеаццо положили в гроб и похоронили в Вероне. Местные жители гадали, кем была таинственная молодая женщина с закрытым вуалью лицом, которая положила на могилу букет красных роз. «Пока его могила оставалась в Вероне, на ней всегда были цветы – а ведь трудно было раздобыть цветы зимой во время войны», – вспоминали они.

Перед тем как отправиться вместе с Эмилио в Швейцарию, Хильде выполнила последнюю просьбу Галеаццо – передать семье его часы, ручку и плащ – и доставила их его матери Каролине Чиано, которая в то время лежала в больнице в Варезе из-за проблем с сердцем. Было разбито и сердце Хильде. «Госпожа Чиано, я любила Галеаццо. И я люблю его до сих пор, – со слезами на глазах призналась она Каролине. – Это была любовь всей моей жизни». Она поняла это, когда спасать Чиано уже было поздно. Но, как и Эдда, Хильде была полна решимости хотя бы добиться справедливости и воздаяния. Галеаццо хотел, чтобы его дневники были переданы союзникам и опубликованы. А она поклялась ему, что будет стараться защитить Эдду и его детей. Хильде собиралась сделать все, чтобы сдержать оба обещания. Она сделает это ради Галеаццо.

VI управлению потребовалось несколько дней, чтобы согласовать детали миссии Хильде и переправить Эмилио в Швейцарию. Вильгельм Хёттль прибыл в Верону, чтобы контролировать операцию на месте, а немецкий консул в Швейцарии уже к 15 января подготовил Хильде легенду – она отправится туда в качестве работника дипломатической службы и секретаря немецкой миссии в Лугано. Двумя днями позже Эмилио Пуччи, живого, но в ужасном состоянии, немецкая разведка перевезла на север. На следующий день его тайно переправили в Швейцарию – ночью на лодке через озеро Лугано. В 4:00 19 января Пуччи высадили на берег. Позже в тот же день Хильде с дипломатической визой въехала в Швейцарию.

19 января Хильде зарегистрировалась в отеле Alder, вилле с видом на озеро. По плану она должна была встретиться здесь с Эмилио сразу после приезда. Она не рассчитывала увидеться с Эддой лично – это разрушило бы легенду, – но должна была помочь Эмилио выполнить роль посредника в Лугано, куда, как знала немецкая разведка, днем раньше перевезли Эдду с детьми. О присутствии Эмилио в Швейцарии не знал никто, кроме сотрудников VI управления. С помощью Хильде он должен был тайно связаться с Эддой в Лугано и лично передать ей послание от немцев.

Эмилио, однако, был не в том состоянии, чтобы легко перенести тайное путешествие на лодке. Из-за серьезных переломов черепа он страдал от страшных головных болей и тошноты. После побоев его лицо было сине-черным и опухшим. В первый же день в Швейцарии он, не дойдя до отеля Alder, потерял на улице сознание. Его доставили в больницу в Беллинцоне, небольшом городе на севере от Лугано, и положили в отделение неотложной помощи. Там быстро выяснилось, что он является итальянским офицером на действительной службе и у него нет документов, объясняющих его присутствие в Швейцарии.

Нелегальный статус Эмилио стал для американской разведки первым официальным подтверждением того, что Эдда въехала в страну, и в Берне засуетились. Аллен Даллес немедленно отправил в Вашингтон телеграмму: «Мы узнали из одного источника <…> что Эдда Чиано <…> получила разрешение на въезд в Швейцарию с ее детьми. Мы пытаемся проверить данную информацию». Спустя несколько часов он отправил в Госдепартамент второй доклад: «Новость о прибытии Эдды поступила к нашим журналистам, которые, однако, говорят, что им категорически запретили распространять эту информацию».

Роль Эмилио Пуччи как агента немецкой разведки кончилась, не успев начаться. Следующие несколько месяцев он провел в больнице. После выписки его интернировали и поместили под надзор полиции. Интернирование являлось частью швейцарской политики по контролированию рисков, связанных с иностранными гражданами. Швейцария, маленькая нейтральная страна, со всех сторон окруженная войной, оказалась в сложном положении, столкнувшись с такими беженцами, как Эмилио и Эдда.

Эдда, как дочь номинального главы итальянского государства и как вдова недавно казненного политика и дипломата, была явно политической проблемой, а также угрозой для безопасности. Не было никаких сомнений в том, что ей придется оставаться под домашним арестом в монастыре и под постоянным наблюдением полиции. Во внутренней переписке дипломатической службы США отмечено, что «меры [были] приняты для интернирования графини Чиано в монастыре, с тем чтобы она не могла создать проблемы для Швейцарии или вызвать разговоры о себе». Но даже помещение графини «под строгий надзор в монастыре в Ингенболе» не помешало прессе возмущаться, что графине Чиано предоставили убежище, которого, по мнению многих, она не заслуживала.

Эмилио Пуччи, с другой стороны, был действующим офицером ВВС Италии, и законы об интернировании военных были очень строгими. Нейтралитет Швейцарии требовал интернирования всех беженцев-военнослужащих. В случае с Эмилио Пуччи власти трактовали правила настолько широко, насколько могли, учитывая титул маркиза и перенесенные им пытки в гестапо, и в конечном счете предложили компромиссное решение. По окончании пребывания в больнице, до которого в январе 1944 г. было еще далеко, с Эмилио могли снять статус интернированного после внесения залога, гарантирующего, что он не будет пытаться вернуться в Италию до окончания войны и не будет участвовать в каких-либо военных или политических действиях. Размер залога, 14 000 швейцарских франков, не был огромной суммой для Эмилио, но, бежав из Италии, он потерял доступ к своему состоянию. Хильде, разумеется, не могла его проведать, не разрушив свою легенду, но была полна решимости собрать деньги на залог и освободить Эмилио. Он был необходим для взаимодействия с Эддой, он был частью команды. Нужно было передать часть дневников союзникам, как хотел Галеаццо.

Эдда той зимой была совсем плоха и не могла даже позаботиться о себе – запертая в монастыре, она пыталась пережить смерть Галеаццо и предательство отца. Конечно, она не смогла бы помочь Хильде, даже если бы Хильде смогла с ней связаться. Но к Эдде никого не пускали, кроме священников и ее детей. Фабрицио жил в одной комнате с матерью и был свидетелем ее бедственного состояния. «Слезы у нее текли рекой; казалось, она никогда не перестанет плакать, – вспоминал он, – и плакала беззвучно, только плечи тряслись. Бедная Эдда, в то время она была совсем прозрачной – кожа да кости».

Вскоре до швейцарских властей дошли тревожные сообщения: Эдда спит до полудня, проводит все дни в постели, курит без перерыва и пьет коньяк, пока дети Чиано бегают как беспризорники. Инспектор, который пришел побеседовать с детьми, был потрясен, когда Фабрицио на вопрос о смерти отца просто пожал плечами и без намека на эмоции ответил: «Что поделаешь, это судьба». Никто из детей не ходил в школу. Эдда не заботилась о том, чтобы их одевать. Полиция забрала Раймонду и Марцио из-под опеки матери и поместила в школу-пансионат «Терезианум», которая находилась в нескольких сотнях метров от монастыря. По выходным дети могли навещать Эдду.

Фабрицио отправили в гимназию в соседнем кантоне Швиц. Переживая, что мать осталась одна, он сразу по прибытии в школу съел пачку табака, чтобы его увезли обратно. Ему стало плохо, но, вместо того чтобы отослать его к матери, его положили в лазарет. Ночью Фабрицио вылез в окно и как был, в одной пижаме, побрел по снегу к Эдде. Полицейские сдались и разрешили ему остаться с матерью. Семья была явно слишком убита горем, чтобы беспокоиться об образовании подростка.

До конца января Хильде не удалось ничего добиться, и она была встревожена. Не было никакой возможности связаться с фактически изолированными Эддой или Эмилио, не разрушив при этом ее легенду. За 10 дней пребывания в Лугано Хильде как-то ухитрилась один раз ненадолго навестить Эмилио в больнице, но он был слишком слаб для выписки и находился под постоянным наблюдением. Она продолжала работать над снятием с маркиза статуса интернированного лица и отмены залога после выписки из больницы, но пока безуспешно. И что самое скверное, в Швейцарию уже были заброшены другие агенты гестапо, получившие задание найти Эдду и дневники. Сейчас немецкая разведка была уверена, что Эдда знает, где спрятаны документы, и Хильде утратила контроль над операцией. Эдда и дети оказались в смертельной опасности.

Хильде попыталась предупредить Эдду. Она написала письмо, в котором убеждала ее затаиться и постараться как можно быстрее перебраться с детьми в Британию. Хильде считала, что сейчас, когда гестапо активно пытается заставить Эдду замолчать, Швейцария перестала быть безопасным местом. Эдда была разбита, в депрессии и стала поговаривать, что хочет умереть в Италии. Хильде хотела убедить Эдду в том, что Италия станет для нее смертным приговором. Но немка не могла писать Эдде напрямую – кто-то должен был передать письмо. Эмилио пообещал, что попробует найти приятеля, который мог бы отнести письмо в монастырь, а если это невозможно, найдет способ подложить письмо от Хильде в одно из своих.

Некоторые из писем Эмилио дошли до адресата. Сам факт того, что он пишет любовнице, не должен был вызвать подозрений у любой разведслужбы, к тому же Эдда с Эмилио находились в Швейцарии официально. Тем не менее, как видно из полицейских архивов, переписка Эдды находилась под пристальным наблюдением, и властям докладывали обо всех ее посетителях и действиях. Догадываясь об этом, Эмилио писал Эдде тщательно продуманные письма, полные обобщений и иносказаний.

В Швейцарии Эдда использовала как минимум две фамилии: Пини, девичью фамилию матери Галеаццо, и Сантос. Можно с уверенностью утверждать, что либо Эмилио, либо Хильде рискнули отправить Эдде по крайней мере одно из сообщений сразу после прибытия в Лугано. 21 января 1944 г. женщина, подписавшаяся как Эмилия Сантос – вымышленное имя, которым Эдда назвалась, перейдя границу Швейцарии, и в клинике в Рамиоле, – прислала Хильде любопытное и явно зашифрованное письмо. «Моя дорогая, – гласило оно, – шлю вам кусок мыла, о котором вы просили. Если вам еще что-нибудь нужно, пожалуйста, дайте мне знать. Дети здоровы, и я тоже в полном порядке. Я благодарю ваших [sic] за все, и с сердечными пожеланиями Эмилия Сантос». Был ли «кусок мыла» поводом для письма или вместе с посланием Хильде получила какой-то пакет, уже никто не скажет. Но существование письма убедительно свидетельствует о том, что Хильде и Эмилио отправили Эдде по крайней мере одно сообщение с предупреждением.

В конце января, беспокоясь о безопасности Эдды и сохранности дневников, Хильде и Эмилио решились на новый план – Эдде нужно бежать в Лондон, где немецкая разведка ее не достанет. Гестапо представляло постоянную и реальную угрозу для Эдды, и они пытались связаться с британской разведкой, надеясь теперь обменять дневники на безопасную эвакуацию Эмилио, Эдды и детей из Швейцарии.

Галеаццо хотел, чтобы его дневники передали союзникам, и, хотя ему было все равно, британцы это будут или американцы, в Великобритании его дипломатические связи были прочнее; свое последнее письмо он адресовал непосредственно Уинстону Черчиллю. Новый план состоял в том, чтобы продать дневники правительству Черчилля и использовать вырученные средства на то, чтобы Эдда и дети обустроились в Соединенном Королевстве. Возможно, британскую разведку выбрали для контакта из-за того, что осенью 1943 г. Кристина Гранвиль помогла Эдде сберечь некоторые документы Чиано (если, конечно, слухи о Гранвиль верны).

27 января Хильде связалась с Ланселотом де Гарстоном, агентом британской разведки в Швейцарии. Официально Гарстон был вице-консулом в Лугано, в действительности – оперативником МИ–6 и, как Хильде не могла не знать, находился под пристальным наблюдением гестапо. Хильде передала Гарстону письмо, которое от имени Эдды написал Эмилио. В письме Эдда предлагала союзникам купить дневники для публикации. Положение Хильде было крайне сложным, поскольку она знала, что вся корреспонденция перехватывается и перлюстрируется. Немка отсылала руководству всю свою переписку с Эмилио и Эддой, чтобы не вызвать подозрений в том, что она работает на вражескую разведку. Хильде информировала Хёттля в своих отчетах и о попытке связаться с Ланселотом де Гарстоном, преподнося это как попытку завоевать доверие Эмилио и Эдды и выяснить местонахождение дневников. Она играла на столько сторон, что швейцарская и союзническая разведки начали задаваться вопросом, не работает ли Эмилио на VI управление: люди из МИ–6 не хотели рисковать. Операция разваливалась.

Впрочем, знала об этом только Хильде. 31 января Хёттль в сообщении куратору Хильде отзывался об операции исключительно позитивно. Немцы по-прежнему считали Хильде первоклассным агентом. «Сообщите Фелицитас [кодовое имя Хильде], – писал Хёттль куратору, – что она хорошо себя проявила и что ее главная задача – убедить фрау Р. [Рио ди Савойя, кодовое имя Эдды] не проявлять политической активности <…> Эмиль [Эмилио] должен повлиять на фрау Р. и не дать ей вступить в контакт с другой стороной. Если у Фелицитас есть возможность действовать, не подвергая себя риску, для нас по-прежнему представляют интерес местонахождение дневников и техническая возможность их получения». «Другой стороной», по всей видимости, были британцы и американцы.

Прошла неделя, потом еще две. Ничего. Британскую разведку, казалось, совершенно не интересовали дневники Галеаццо Чиано. Если Кристина Гранвиль действительно сумела – без ведома Хильде или Эмилио – получить у Эдды копии, это могло объяснить молчание британцев. Возможно, все было гораздо проще – Ланселот де Гарстон насторожился и заподозрил в хорошенькой немецкой «секретарше» приманку от гестапо.

В начале февраля больше было нельзя ждать, что британская разведка пойдет на контакт или что Эмилио выпишут из госпиталя. До Хильде дошла новость, которая ее напугала и изменила все планы. Муссолини, желая убедить Эдду вести себя тихо и, может быть, даже вернуться в Италию, обратился к ее духовнику, римскому священнику по имени Гвидо Панчино. Духовник, как также было известно Хильде, работал на ее отдел и докладывал, как и она, генералу Харстеру. Муссолини почти наверняка об этом не подозревал, и Хильде сразу поняла, какую опасность представляет для нее и Эдды священник, работающий на немецкую разведку.

Отец Гвидо Панчино – персонаж непонятный, и неудивительно, что его версия событий и версия Хильде Битц различаются. Точно можно сказать одно: отец Панчино не отличался физической привлекательностью. Согласно документам УСС, это был лысеющий мужчина в толстых круглых очках, ростом всего 163 см и весом 66 кг. Хильде не сомневалась, что Эдда доверится священнику. Семьи Панчино и Муссолини в 1920-е годы были соседями, и отец Панчино впоследствии вспоминал: «Я дружил с детьми [Бенито Муссолини], особенно с Эддой, которая была на три года младше меня. Это была тоненькая, нервная девочка с огромными глазами. Я хорошо с ней ладил, мы играли и радовались обществу друг друга». Дружба возобновилась в 1941 г., когда Эдду и отца Панчино отправили служить в один полевой госпиталь в Албании.

Теперь, в первые месяцы 1944 г., Муссолини хотел любой ценой помешать немцам найти дневники Галеаццо. Его власть была шаткой, и он не мог позволить себе потерять лицо перед Гитлером, который давно считал, что дуче нужно более жестко обращаться со своей непослушной дочерью. Муссолини скучал по Эдде и внукам и чувствовал перед дочерью вину. Муссолини обратился к отцу Панчино как к надежному посланнику, попросив его отправиться в Швейцарию, убедить Эдду вернуться домой и помалкивать о дневниках. В середине февраля по просьбе Муссолини и при содействии Геббельса Ватикан начал готовить документы, разрешающие Панчино поездку в Швейцарию. Генерал Харстер поручил своему адъютанту Вальтеру Сенье лично сопроводить отца Панчино и обеспечить безопасную перевозку через границу 4 млн лир – подарка Эдде от Муссолини.

Для Хильде это были очень скверные новости. Что, если Эдда, уверенная в тайне исповеди, расскажет старому другу и своему духовнику, что дневники у нее? Еще хуже – что, если Эдда расскажет, как ей помогла Хильде? Теперь в опасности оказалась жизнь не только Эдды. Если Хильде раскроют, ее казнят за измену. Фрау Битц нужно было как-то добраться до Эдды. И быстро.

Хильде необходимо было предупредить Эдду: отец Панчино – немецкий шпион. Проблема заключалась в том, что способы передать ей тайное послание до сих пор отсутствовали.

Хильде с ума сходила от беспокойства. В голову ей пришел отчаянный ход – если продемонстрировать руководству, как ее возмущает вмешательство другого агента в ее операцию, Хёттль может отменить задание отца Панчино. Она направила холодное письмо шефу, в котором написала, что, по всей видимости, утратила доверие руководства, иначе они не посылали бы Панчино, и попросила отозвать ее из Швейцарии.

Гамбит сработал. 15 февраля Вильгельм Хёттль ответил Хильде на письмо, призывая ее успокоиться и мыслить стратегически. Панчино прибудет по настоянию Муссолини, чтобы попытаться убедить Эдду вернуться в Италию под контроль своего отца. Эта миссия обречена на провал – Эдда будет идиоткой, если вернется в Сало после того, как ее отец казнил Галеаццо и уже объявлял награду за ее голову. Миссия Хильде, убеждал он ее, совсем другая, и Хильде по-прежнему руководит операцией. Хёттль заверил ее, что поговорил с шефом и убедил Кальтенбруннера дать генералу Харстеру конкретное указание: оставить Хильде ответственной за операцию в Швейцарии. Он описал Кальтенбруннеру Хильде «в самом радужном свете», удивлялся Хёттль, а тут она вдруг просит снять ее с операции? Он настоятельно рекомендовал Хильде подумать о ее репутации как агента: «Используй этот шанс, ты же можешь управлять всеми мужчинами, и загони под свой каблук этого божьего человечка».

Письмо должно было ее успокоить, но ситуацию это не меняло: отец Панчино скоро приедет. Хильде понимала, что над ней нависала еще одна проблема: ее швейцарская виза вот-вот закончится, и нет никаких гарантий, что ей позволят находиться в стране, даже если генерал Харстер оставит ее руководить операцией. Тут все зависело от швейцарцев, а у них уже вызвали некоторые подозрения ее регулярные контакты с Эмилио Пуччи, выписка которого из больницы была теперь неизбежна. Эмилио мог лично поговорить с Эддой. Он мог предупредить ее. А это значило, что Хильде очень нужно достать деньги для залога, чтобы Эмилио из больницы не отправили прямиком в центр содержания интернированных беженцев. Надо было спешить.

Кого, допытывалась Хильде у Эмилио, можно попросить помочь с деньгами? Эмилио вспомнил о Сузанне Аньелли, его старой подруге и подруге Эдды и Галеаццо, которая сейчас изучала медицину в Лозанне. Сестры Аньелли сбежали в Швейцарию в 1943 г., вместе с большинством членов итальянской королевской семьи и других аристократов. Сейчас Сузанна и ее сестра Кристиана жили в крайней бедности в маленькой квартирке по адресу авеню де Грамон, 11, несмотря на то что их третья сестра, Клара, недавно вышла замуж и стала принцессой фон Фюрстенберг. Их мать Вирджинию Аньелли, чей отец принадлежал к итальянской знати, а мать – к американскому высшему свету, арестовали в Риме после падения режима Муссолини как американскую подданную. После дерзкого побега из-под домашнего ареста Вирджиния прибыла в Швейцарию как беженка, но ее убедили добровольно вернуться в Италию, где семья оставила огромные активы. Это была трагическая ошибка – и хорошее предупреждение для Эдды.

Эмилио позвонил Сузанне и спросил, сможет ли она приехать, чтобы с ним увидеться. Он сказал, что был в тюрьме, что немцы его пытали и что у него треснул череп. Еще он сказал, что пытался доставить дневники Галеаццо в Швейцарию. Как раз когда Эмилио собирался сказать больше и попросить Сузанну о помощи, в трубке что-то зловеще щелкнуло, и связь оборвалась. Сузанна не сомневалась, что их разъединили полицейские, прослушивавшие разговор. Она несколько дней ждала, что Эмилио перезвонит, но тот так и не сделал этого.

Спустя несколько дней она получила письмо. Эмилио писал, что ему больше не разрешают пользоваться телефоном. Его выписали из больницы и перевели в загородную реабилитационную клинику. Ему нужна была помощь. «Он спросил, могу ли я получить разрешение на свидание с ним. Он был в отчаянии», – вспоминала Сузанна. Используя все свои связи и немалое обаяние, Сузанна ухитрилась получить разрешение на поездку к Эмилио. О чем говорили старые друзья, осталось неизвестным, но с этого момента клан Аньелли – Сузанна, ее сестра Клара и вернувшаяся в том же году в Швейцарию после долгих мытарств Вирджиния – стали частью круга заговорщиков, старавшихся защитить Эдду и дневники. Им предстояло перехитрить нацистов. А вскоре в этот круг войдет еще одна женщина, американка по имени Фрэнсис де Шолле.

Эмилио не предупредил Сузанну о необходимости остерегаться гестапо. В понедельник 21 февраля, выходя из здания университета после лекций, Сузанна столкнулась с какой-то женщиной. Смеркалось, в вечернем воздухе висел туман, отчего все казалось серым и печальным. «Ко мне подошла круглощекая молодая женщина с бледным, испуганным лицом», – вспоминала Сузанна.

«Вы Суни Аньелли?» – спросила женщина, запинаясь. «Да», – ответила Сузанна, поколебавшись. «Я должна поговорить с вами, – напирала женщина, – это важно, это срочно. Мы не можем разговаривать посреди улицы. Скажите, где вы живете, я приду». Сузанна с опаской сказала свой адрес, и женщина скрылась в толпе студентов. «Я немного волновалась, пока ждала эту странную женщину», – вспоминала Сузанна. Женщина скоро пришла в их маленькую квартиру, неловко присела на стул и крепко сцепила руки, чтобы незаметно было, как они дрожат. Она начала без предисловий: «Меня зовут Хильде Б. Я немка. Я работаю на СС». Пугающее начало для разговора. Сузанна покрылась холодным потом.

«Я отвечала за Галеаццо Чиано до самой его смерти, – рассказывала Хильде сквозь слезы. – Я дала ему флакон с цианистым калием. Мне обещали, что яд подействует. Галеаццо не умер, только ослабел, им пришлось практически нести его к месту казни». Хильде разрыдалась. Немного успокоившись, она продолжила: «Галеаццо рассказывал мне о вас. Я была рядом с ним все время, пока он сидел в тюрьме в Вероне. Предполагалось, что я его разговорю; вместо этого я почувствовала к нему симпатию. Я хотела помочь ему, попытаться устроить побег – по крайней мере помочь ему уйти из жизни. Я не смогла даже этого». Хильде опять заплакала: «Вы должны мне помочь». Немного помолчав, Сузанна просто сказала: «Хорошо, что я могу сделать?»

«Достаньте мне настоящий цианид, такой, чтобы убил меня сразу, гарантированно убил. Я должна вернуться в Италию. Если меня раскроют и убьют, не страшно, но если они будут меня пытать – я знаю, что не выдержу. Вы изучаете медицину. Я знаю, что вы сможете достать цианид. Прошу вас, сделайте это для меня, сделайте это для Галеаццо».

Сузанна растерялась. Это какая-то ловушка? Но в чем смысл? «Но почему ты не попросишь убежища у швейцарцев? Ты уже здесь, они не откажут тебе, если ты все объяснишь», – удивилась Сузанна.

Хильде покраснела. «Из-за мужа. Мой муж – офицер люфтваффе, он на Восточном фронте». Сузанна достаточно хорошо знала Галеаццо, чтобы догадаться, что «симпатия» была взаимной. Хильде только что вышла замуж, когда ее послали на первое задание – шпионить за Галеаццо на вилле Алмансхаузен. Герхард Битц, конечно, знал, что его жена – агент управления VI. Но, вероятно, он не был осведомлен, что Хильде влюбилась в графа. И уж точно не предполагал, что она подвергает риску жизни их обоих, решив стать двойным агентом. Если Хильде станет перебежчицей, немцы отомстят ее семье. Она не может так поступить с Герхардом, со своей матерью и с младшим братом в Веймаре. Сузанна признала, что тревога Хильде обоснованна, и согласилась достать яд.

У Хильде была и вторая просьба. Сможет ли семья Аньелли дать денег на залог, чтобы освободить Эмилио, старого друга Сузанны, от интернирования? Но тут Сузанна мало чем могла помочь: оказавшись в Швейцарии на положении беженцев, Аньелли жили очень бедно. Правда, она пообещала обратиться к другу, который мог бы раздобыть какие-то деньги.

И еще об одном одолжении попросила Хильде. Она очень хотела передать Эдде письмо, в котором сообщала о последних словах Галеаццо и умоляла ее в целях безопасности не публиковать дневники до окончания войны. Ей нужно было предупредить Эдду, чтобы та никому не говорила о дневниках. Сузанна пообещала, что сможет это сделать. «Ваш муж умер со спокойной душой, – писала Хильде. – Он хотел, чтобы мир узнал правду о нем, но еще больше хотел, чтобы вы и дети были в безопасности. Поэтому он просил передать вам, чтобы до конца войны и начала мирной жизни вы не предпринимали ничего, что́ могло бы осложнить ваше положение».

У Хильде были все основания считать, что Эдда в опасности. За ее голову назначили цену. Когда Эдда сбежала в первый раз, Муссолини объявил награду за ее возвращение и послал Витторио, чтобы тот уговорил сестру вернуться. К весне 1944 г. гестапо активно строило планы похищения Эдды и детей из монастыря. Она и дети находились под защитой швейцарской полиции, но похитить кого-то из них во время прогулки было вполне осуществимо. Немцы полагали, что, если удастся просто отвезти ее за несколько километров от монастыря, они смогут надавить на нее, чтобы получить нужную информацию. Любая поездка Эдды на машине предоставила бы им удобную возможность. О том, как поступить с Эддой после того, как информация будет получена, нигде не оговаривалось.

С одной стороны, Хильде, прося Эдду хранить в тайне информацию о дневниках, действовала в интересах Эдды и детей. Но при этом молчание Эдды и было целью Хильде – для этого ее и послали в Швейцарию.

В конце февраля ситуация стала критической. Сузанна Аньелли попыталась встретиться с Эддой, чтобы передать ей письмо, но ей отказали. Виза Хильде заканчивалась через несколько дней, и швейцарцы тянули с продлением – что-то в поведении секретарши германского консульства их насторожило, и от нее вот-вот потребуют покинуть Швейцарию. Отец Панчино тем временем уже списался с Эддой и вскоре должен был получить разрешение на посещение монастыря, поскольку за него хлопотал Ватикан. Монахини не стали бы препятствовать встрече священника с прихожанкой.

Хильде предприняла последнюю попытку увидеться с Эддой и, потерпев неудачу, смирилась с неизбежным. Ей оставалось только положиться на Эмилио и Сузанну. 27 февраля Хильде написала Эмилио, чтобы он подготовил план действий на случай непредвиденных обстоятельств.

Возможно, стоит упомянуть еще один нюанс. Вильгельм Хёттль, шеф Хильде, не шутил, когда писал: «…ты же умеешь управлять мужчинами». К февралю 1944 г. Эмилио влюбился в Хильде. Как потом сказала Хильде, «его чувство признательности за помощь в освобождении быстро сменилось на чувство симпатии и любви». И хотя Эдда в своем монастырском заключении еще не догадывалась об этом, их роман с Эмилио закончился. Бедная Эдда: сначала муж, потом любовник, и оба отдали сердца Хильде.

Хильде не была полностью откровенна в своем письме Эмилио. Она спросила, что́ он знает об отце Панчино, не поделившись информацией, которой уже владела: отец Панчино был шпионом на службе у генерала Харстера. Хильде знала, что ее переписку читают в управлении VI, знала, поскольку к сводкам для начальства прилагала копии всех своих писем. Работать с Эмилио, чтобы получить доступ к Эдде, входило в ее миссию. Раскрытие коллеги-шпиона было бы непростительным. К несчастью, последствия это имело катастрофические. Эмилио, ни о чем не подозревая, полагал, что у него с отцом Панчино общая задача – обеспечить безопасность Эдды, и быстро ввязался в неприятности, подвергнув Хильде смертельной опасности.

Кому и насколько был предан отец Панчино – вопрос сложный. Муссолини послал его к Эдде – соответственно, Панчино выполнял задание дуче. Именно поэтому генерал Харстер счел хорошей идеей отправить вместе с Панчино в Швейцарию Вальтера Сенью в качестве сопровождающего, охранника, а точнее всего – надсмотрщика, призванного напоминать об обязательствах перед германской разведкой. Священник работал на два государства, и там, где интересы Муссолини совпадали с интересами Гитлера, все шло гладко. Но это не всегда было так, и генерал Харстер прекрасно понимал: отец Панчино был лоялен только одному человеку – себе самому. Следовательно, с ним всегда можно было договориться.

Прибытие человека с такими гибкими принципами обрадовало находившихся в Швейцарии агентов немецкой разведки и службы безопасности – за исключением Хильде, разумеется. Всем были нужны дневники Чиано, но мотивы у всех были разные. Муссолини, боявшийся гнева Гитлера, хотел их уничтожить. Немцы опасались, что дневники попадут в руки союзников. Риббентроп, который больше всех потерял бы от этих дневников, с радостью бы их сжег. Кальтенбруннер и Гиммлер, все еще надеявшиеся уничтожить Риббентропа во внутриполитической борьбе, хотели положить документы фюреру на стол. И все они послали своих людей в Швейцарию на охоту за Эддой и дневниками. И вот появляется отец Панчино: слуга всех господ. Какую же из сторон он предпочтет?

Отцу Панчино, в отличие от Хильде или итальянских друзей Эдды, легко удалось получить к ней допуск. Он был ее духовником и прибыл, чтобы убедить ее вернуться под защиту отца. Швейцарцы были бы только рады избавиться от политической проблемы, которую представляла Эдда с детьми. Однако сначала отец Панчино посетил Эмилио, чтобы услышать от него историю побега из Рамиолы и, возможно, выведать судьбу документов. Эмилио, застигнутый врасплох и не подозревавший о двойной роли Панчино, был слишком разговорчив. Хильде, что было неблагоразумно, как-то сказала Эмилио, что делала выписки из дневников Муссолини, находившихся у Эдды. Эмилио мельком упомянул про них священнику.

Отец Панчино нашел эту информацию крайне любопытной. Выходит, фрау Битц видела документы, которые, как она знала, находились в распоряжении Эдды, и не конфисковала их? Немцы активно искали не только дневники Галеаццо, но и военные дневники Муссолини. Почему Хильде не раскрыла эту информацию генералу Харстеру? Священник задал Хильде прямой вопрос. Хильде пожала плечами, сказала, что Эмилио ошибся и вообще она думает, что его мозг пострадал после пыток.

Отца Панчино этот ответ не убедил. Он промолчал, но начал подозревать, что фрау Битц ведет в Швейцарии двойную игру. Эта молодая особа ему не нравилась, и, как только у него появятся доказательства, он сдаст ее генералу Харстеру.

Впервые отец Панчино посетил Эдду в начале марта 1944 г. К тому моменту Эдда почти два месяца не видела никого, кому могла бы доверять. Фактически она находилась в Швейцарии на положении пленницы. Она исхудала, болела и была в депрессии. Рассказать все старому другу – более того, исповеднику – было огромным соблазном. «Эдда находилась в Ингенболе, в монастыре Святого Креста, – писал отец Панчино. – Я принес с собой последние письма от Галеаццо Чиано, его личные вещи и длинное письмо от Муссолини. Это было искреннее, человечное, доброе письмо, письмо отца, который боится потерять любовь своей дочери. Эдда была в полном отчаянии. Каждым своим словом она обвиняла отца и угрожала отомстить ему. Если бы я попытался сказать ей, что Муссолини просит у нее прощения, ее ненависть обратилась бы на меня. Я приходил к ней в течение 20 дней, пытаясь утешить ее, но не добился ничего из того, о чем просил меня Муссолини».

Эдда была сломлена духом. Ее финансовое положение тоже было ужасно. Отец Панчино привез щедрую денежную помощь от ее отца. «Что еще отец сможет сделать?» – спрашивал он. Эдда смягчилась. У нее действительно была просьба к Муссолини: перевезти тело Галеаццо из Вероны в фамильный склеп Чиано в Ливорно. Отец, обрадовавшись возможности проявить великодушие, быстро согласился. Но Эдда была настороже и не отдала священнику дневники. Отец Панчино был терпелив. Он подождет.

В начале марта пришла неприятная, но ожидаемая Хильде новость: срок действия ее швейцарской визы закончился. Визу продлили до 20 марта – на время, достаточное для того, чтобы спланировать выезд из страны и вернуться в Италию. Она могла бы попробовать убедить начальство в Германии продлить визу и отправить ее обратно в Швейцарию, но начала сомневаться, стоит ли это усилий – или риска. Отец Панчино постоянно навещал Эдду в монастыре и уже расспрашивал Хильде о документах Муссолини. Она не сомневалась, что в конце концов он выманит дневники у Эдды.

Дневники, однако, были наименьшей из проблем Хильде. Она помогла Эдде бежать из Италии вместе с документами, нарушив приказы. Ее жизнь теперь зависела от одной из двух вещей: либо Эдда сохранит ее секрет, либо руководство сочтет, что Эдде нельзя верить. Хильде, посчитав первый сценарий маловероятным, призналась Вильгельму Хёттлю в своих отчетах, что она не уверена, имеет ли смысл тратить еще больше времени на попытки увидеться «с истеричкой, которая временами ведет себя как ненормальная».

Хильде вернулась в Италию в последнюю неделю марта и получила приказ ждать, пока руководство не рассмотрит ее отчет об операции. На конспиративной квартире, принадлежавшей немецкому банкиру, в Черноббьо, недалеко от озера Комо, она вернулась к бумажной работе. В своем отчете Хильде честно написала, что миссия в Лугано не принесла результатов. Она не смогла встретиться с Эддой, которую швейцарские власти держали практически в изоляции. Эмилио Пуччи выздоравливал, но оставался в статусе интернированного лица и под наблюдением. Сузанна Аньелли все еще пыталась увидеться с Эддой и найти деньги на залог для Эмилио.

С другой стороны, рассуждали ее шефы, – Хильде добыла значительную часть дневников Чиано, включая, видимо, материалы, наиболее компрометирующие Риббентропа. Командная цепочка Хильде в управлении VI выглядела так: Харстер, Хёттль, Кальтенбруннер, Гиммлер, и во внутренней борьбе Хильде играла в команде против Риббентропа. Она хорошо справилась со своим первым секретным поручением и была награждена месячным отпуском, начиная с 7 апреля, совпавшим с отпуском ее мужа.

Но, выйдя из отпуска, Хильде обнаружила, что ей угрожает смертельная опасность. Отец Панчино вернулся в Италию, убежденный, что Хильде Битц – двойной агент. Он немедленно доложил о своих подозрениях немецкому начальству. По его расчетам, он подписал Хильде смертный приговор.

После войны нашлись желающие обелить священника. Некоторые до сих пор доказывают, что он не был немецким агентом. Те, кто хочет реабилитировать отца Панчино, утверждают, что в конце войны, в 1945 г., будучи сельским священником, он вместе с партизанами боролся с немцами и спасал односельчан. Однако события весны 1944 г. говорят только об одном: Гвидо Панчино, зная, что Хильде работала над спасением семьи Чиано, и зная, что́ с ней произойдет, если ее раскроют, сдал ее гестапо. Пока Хильде отдыхала в Германии, Эрнсту Кальтенбруннеру доложили, что, согласно информации отца Панчино, Хильде Битц помогала своим «объектам» и сорвала операцию немецкой разведки. Измена, как всем было известно, каралась смертью.

Отпуск Хильде закончился 4 мая. На следующий день она вернулась на работу в штаб-квартиру управления VI. А 6 мая Хильде вызвали к Эрнсту Кальтенбруннеру.

Эрнст Кальтенбруннер выглядел пугающе. Высокий, 193 см ростом, с длинным, худым, костлявым лицом, он был известен жестоким нравом, подчинялся только Гиммлеру и Гитлеру, и его власть была практически неограниченной. Жизнь и смерть миллионов людей полностью зависели от его воли. Лицо Кальтенбруннера было изуродовано глубокими шрамами, и, когда он говорил, эти шрамы делали его мимику еще более пугающей. Ходили слухи, что он получил эти шрамы в молодости на студенческих дуэлях в австрийском университете, где обучался юриспруденции.

Сердце Хильде тревожно колотилось. Перед ней стоял руководитель Главного управления имперской безопасности, сверлил ее глазами и спрашивал, не предала ли она рейх, помогая Эдде Чиано бежать из Италии с дневниками графа. Собственно, так все и было, и Хильде не могла знать, какая часть истории уже известна ее руководству. Быть пойманной на лжи стало бы худшим из всех вариантов. Но даже малой доли правды хватило бы, чтобы коллеги ее уничтожили.

Ей ничего не оставалось, кроме как полностью отрицать все обвинения. В полученном Кальтенбруннером рапорте нет ни слова правды – она никогда не работала в ущерб интересам управления VI. Все, что говорила Эдда, недостоверно. У Эмилио поврежден мозг. Риббентроп заслал в Италию своих агентов, которые, разумеется, стараются ее подставить. Ей удалось получить от Галеаццо Чиано несколько томов его дневников. Если кому-то могло показаться, что у нее возникла эмоциональная связь с «объектом», то только потому, что ее задачей было соблазнение Галеаццо. Она продолжала попытки войти в контакт с Эддой в Швейцарии. Эмилио был влюблен и делал все, что она говорила. Разумеется, Хильде притворялась перед Эддой и Эмилио, что она на их стороне и старается им помочь. А как иначе добиться их доверия? Обо всем этом она докладывала начальству. И если бы не травмы, полученные Эмилио в Милане, она всенепременно выполнила бы задание.

Эрнст Кальтенбруннер внимательно смотрел на фрау Битц. Хильде была, без сомнения, смышленой и хорошенькой девушкой. Она говорила спокойно и держалась уверенно, ничего в ее поведении не указывало на ложь. У нее было открытое, честное лицо, и она очень хотела работать в управлении VI, когда началась война. Кальтенбруннер мог понять, почему его заместитель Вильгельм Хёттль так страстно ее защищает, несмотря на серьезность обвинений и внутреннее расследование.

Конечно, Кальтенбруннер не знал, что в письмах Вильгельма Хёттля к его агенту порой встречались обороты, нехарактерные для отношений «начальник – подчиненная». Так, в декабре 1943 г. к одному из писем от руки было добавлено: «Милая девочка, у меня очень много дел, но я все равно буду заботиться о тебе, поэтому не хочу слышать никаких обвинений в том, что я тобой пренебрегаю». Важная деталь: он обращается к Хильде на «ты», du на немецком – это местоимение, которым пользуются при общении с близкими людьми. Хильде определенно манипулировала своим шефом.

Кальтенбруннер захлопнул папку. Что ж, Хёттль ручается за девушку. Она хорошо выполнила работу. Кальтенбруннер просмотрел все отчеты. Ее обвинитель хотел сам руководить операцией, но получил по носу. Кальтенбруннер был уверен, что обвинения были ложными, «мотивированными личной завистью». Какой-то попик, второсортный агент, злится на красивую женщину с внушительным послужным списком. Вопрос решен: фрау Битц приказано явиться в управление для получения нового задания. Rührt euch![12]

Новое задание, однако, оказалось не менее рискованным: ей приказали вернуться в Комо, связаться с агентом Панчино и, используя его влияние, продолжить искать прямой контакт с Эддой. Хильде еще не было известно, кто на нее донес, но, даже если бы она это знала, единственное, что ей оставалось, – надеяться, что Эдда и Эмилио будут молчать.

Отец Панчино не дал себя провести. Он будет внимательно следить за фрау Битц. Очень внимательно. Если она допустит хоть какой-то промах, он с радостью об этом донесет. Во второй раз Кальтенбруннер не будет таким доверчивым. Священник твердо намеревался выманить у Эдды дневники, и у него это уже почти получилось.

Реакция Кальтенбруннера на обвинения против Хильде отражала общее недоверие немцев к священнику, и для этого у них были определенные основания. Немцы не были полностью уверены в надежности священника, и это сыграло на руку Хильде. «Моя миссия, – вспоминал отец Панчино, – становилась все сложнее». Описывал он свое задание так:

Формально отец Панчино, вразрез с инструкциями Муссолини, работал на управление VI, то есть на Кальтенбруннера и Гиммлера. На деле же никто не знал, на чьей он стороне – Гиммлера или Муссолини. Муссолини хотел получить дневники не менее страстно, чем Гиммлер. Немцы опасались, что священник может утаить документы – или их часть, – если их содержание компрометирует итальянский режим.

Люди Гиммлера попытались переманить Панчино, предложив ему, во-первых, кругленькую сумму – 100 млн лир – и билет в любую точку земного шара, если он доставит дневники непосредственно им. Деньги плюс свободный выезд из охваченной войной Европы – это было соблазнительно. Когда отец Панчино настоял на том, чтобы остаться в Швейцарии и продолжить поддерживать контакт с Эддой, заняв выжидательную позицию, агенты гестапо установили за ним слежку, в надежде, что он приведет их к дневникам. Их инструкции включали похищение Эдды, если такая возможность представится.

«Однажды я, чтобы избежать слежки, – рассказывал отец Панчино, – пробрался поздно вечером в монастырский сад, влез на дуб, который рос под окном комнаты Эдды, и позвал ее, использовав секретное прозвище из детства. Она выглянула в окно, и так нам удалось поговорить. У нас был свой шифр, чтобы договариваться о встречах». Старался ли отец Панчино таким образом убедить Эдду, что он на ее стороне, или же это доказывает, что он вел двойную игру, в которой его подозревал Кальтенбруннер, неясно. Но ощущение, что она вместе со священником обманывает немецкую разведку, укрепило доверие Эдды к своему духовнику.

К концу весны Эдда была готова открыться отцу Панчино – или так он излагал эту историю после войны. 15 мая они встретились на холме у монастыря, и Эдда, согласно отцу Панчино, передала ему по крайней мере часть рукописных оригиналов дневников. Священник несколько дней прятал их в своем гостиничном номере.

«В вашем распоряжении находились дневники Чиано?» – спросили у Панчино после войны. «Да, в течение нескольких дней эти знаменитые блокноты были у меня. Эдда отдала их мне в монастыре Heiliger Kreuz [Святой Крест], чтобы я перенес их в безопасное место. Я какое-то время хранил их в своей комнате, а когда представилась возможность, поехал в Берн и положил их в ячейку в банке Credit Suisse. Только тот, кто мог назвать код из трех цифр, составлявших дату рождения Эдды Муссолини, мог забрать их из ячейки». Ячейка была зарегистрирована на Гвидо Панчино и Эмилию Конте Марчи. Панчино пообещал Эдде, что, если ее убьют, он после войны опубликует эти документы и использует полученные деньги на поддержку осиротевших детей Чиано. И если Панчино был не дурак – а дураком он, безусловно, не был, – он наверняка сделал копии дневников за те несколько дней, что они находились у него.

Отдала ли Эдда отцу Панчино все дневники или только небольшую, ныне утерянную часть документов? Никто не может ответить на этот вопрос. Сегодня считается, что какие-то из личных дневников Галеаццо Чиано так и не найдены, – возможно, он сжег их в Риме после голосования в Большом совете, или, вероятно, Эдда оставила их у семьи Пессина либо отдала часть бумаг своему духовнику. Отец Панчино утверждал, что документы, которые он оставил в Credit Suisse, оставались там, пока их не забрали – Эдда или кто-то, кому она это поручила. «Эдда забрала их», – настаивал он. Как мы увидим, и в этом нельзя быть уверенными.

Ничего этого Хильде в мае не знала. Она установила контакт с отцом Панчино, как инструктировал ее Кальтенбруннер, но возвращение в Швейцарию откладывалось из-за проблем с визой. Что-то в Хильде показалось швейцарцам необычным, и выдачу ей визы для повторного въезда задерживали, а потом и вовсе отменили. Теперь у Хильде не осталось никаких шансов увидеться с Эддой лично. На первый взгляд могло показаться, что отец Панчино победил: руководство операцией перешло к нему. Но в начале июня и отец Панчино пал жертвой швейцарской бюрократии и был вынужден вернуться в Италию без визы. В Италии он продолжал доставлять Хильде неприятности: донимал ее расспросами о побеге Эдды через границу, многозначительно заявлял, что знает о том, что Хильде в курсе подробностей побега, и намекал, что хорошо бы им собраться втроем и поговорить. Но тут вмешалась судьба: священник, приехав в свой приход на севере Италии, так и застрял там, когда итальянские партизаны перекрыли дороги.

Хильде получила кратковременную передышку. Гвидо Панчино твердо решил ее уничтожить, и Хильде знала, что рано или поздно он наверняка получит визу и вернется в Швейцарию. Она была уверена, что Эдда разговорится, ведь она была не из тех людей, что никогда не совершают опрометчивых поступков.

Эдда не все документы захватила с собой в Швейцарию. Эмилио, влюбленный в Хильде и полностью ей доверявший, открыл ей в Лугано секрет, который знали только он и Эдда: часть документов и кое-какие драгоценности Эдды спрятаны в Рамиоле. Что, если Эдда рассказала об этом отцу Панчино?

В следующей истории Хильде выглядит не лучшим образом. Но она была очень молода, и ей было очень страшно. Хильде решила, что будет лучше, если она разыграет спектакль с обнаружением документов и драгоценностей в Рамиоле до того, как отец Панчино узнает про них от Эдды и использует эту информацию против Хильде. Фрау Битц и хотела бы остаться верной Галеаццо и сохранить все документы, но ей отчаянно требовалось чем-то доказать, что она по-прежнему преданный агент.

Ей не вынести допрос, подобный тому, что пережил Эмилио. Передача этих документов никому не повредит. У Эдды все еще оставались для публикации дневники Чиано – министра иностранных дел. Хильде была уверена, что сейчас на весах ее жизнь.

Хильде требовалось хорошо разыграть спектакль с получением новых материалов, поскольку всего лишь в марте она убедила Хёттля, что в Италии никаких документов Чиано не осталось, а те, что оказались в Швейцарии, уже находились в руках нейтральных третьих сторон. Проблема заключалась в том, что ее защитник Хёттль больше не был ее начальником. Хёттля перевели в Будапешт, и его место занял доктор юридических наук Клаус Хюгель. На доктора Хюгеля женская магия Хильде не действовала.

Хильде придумала, что 22 июня информатор сообщил ей, что в Рамиоле спрятаны какие-то документы. Она тут же доложила Сенье о наводке и запросила разрешение на проведение дальнейшего расследования. Запрос был одобрен, и Хильде задумалась. Ей нужен был в качестве напарника самый глупый агент в управлении, кто-то, кто был бы слишком туп, чтобы замечать очевидные нестыковки. Она остановила свой выбор на нерасторопном итальянском офицере по фамилии Радиче.

В тот же день Хильде и агент Радиче поехали в Рамиолу и следующий день провели в поисках зацепок, связанных с клиникой. Впоследствии Хильде призналась, что ей стоило большого труда создать видимость «сложной работы». Предсказуемо наводка оказалась надежной. Хильде лично сообщила хорошие новости генералу Харстеру 24 июня, а через два дня, 26 июня, отправила ему отчет.

Казалось, все идет гладко. Но 27 июня Хильде допустила серьезную ошибку. О документах и кодовом слове ей рассказал Эмилио. Хильде знала, что Эдда использовала псевдоним «графиня Сантос». Но Эмилио не предполагал, что Хильде попытается получить документы, и не сказал ей, что Эдда и доктор Мелокки заранее договорились, что любой запрос на документы с кодовым словом будет действителен только в письменном виде.

Сотрудники клиники узнали бы в Хильде агента гестапо, поскольку она там уже бывала, поэтому за документами отправился Радиче. Он представился племянником известного миланского гинеколога профессора Фоссати и другом Эдды. Когда Радиче от имени графини попросил у доктора документы, Мелокки, застигнутый врасплох, захотел увидеть письмо. Радиче удивился, и доктор сразу понял, что совершил колоссальную ошибку.

Спустя несколько дней Хильде и Радиче предприняли еще одну попытку. На этот раз Радиче принес письмо якобы от Эдды. Доктор, теперь понимая, с кем имеет дело, притворился, что верит Радиче, заговорщическим шепотом объяснил, что документы уже не в Рамиоле, и попросил передать графине, что Эмилио перевез их в пустующий дом семьи Пуччи во Флоренции.

Хильде не могла не восхититься хладнокровием доктора. Она прекрасно понимала, что это выдумка и документы спрятаны за электрощитом, куда доктор Мелокки их положил перед тем, как Эдда и Эмилио бежали из клиники. Задача Хильде состояла в том, что документы необходимо было «обнаружить». На Мелокки требовалось надавить. Хильде потратила еще несколько дней, чтобы составить досье на доктора, в котором говорилось о его связи с партизанами. На этот раз Вальтер Сенья решил, что должен сам поехать с Хильде.

30 июня Сенья, Хильде и дознаватель СС прибыли в клинику. Эльвезио Мелокки и его брату и бизнес-партнеру Вальтеру посоветовали хорошенько обдумать свое положение. Хильде заявила братьям, что она агент немецкой разведки, и, придерживаясь легенды, добавила, что посланца графини, племянника доктора Фоссати, уже арестовали и допрашивают. Братья заколебались. В сопровождении гестапо их отправили в Парму.

Этого хватило, чтобы оба Мелокки поняли, что хватит с них геройства. Доктор Эльвезио быстро вернул документы, включавшие дневники Муссолини за 1914–1918 гг., дневник, который Эдда вела во время службы в Красном Кресте, несколько писем Муссолини дочери личного характера, но содержавших конфиденциальную политическую информацию, и большой пакет с дипломатическими материалами, документирующими подготовку к войне в Европе. Все это – в обмен на обещание, что доктора не будут преследовать за его связи с партизанами. «Я что, должен был подвергаться пыткам, чтобы защитить бумаги человека, к которому не испытывал никаких симпатий и перед которым не имел никаких обязательств?» – объяснил Эльвезио Мелокки. Он ничего не должен был Галеаццо Чиано.

Хильде, уже заработавшая репутацию отличного агента, могла записать на свой счет еще одну победу. Она отыскала второй большой пакет с бумагами Чиано и доставила его своему руководству. Но когда она поняла, что́ именно находилось в пакете, она опешила. Из протоколов послевоенных допросов Хильде в американской разведке следует, что «фрау Битц полагала, что документы из спрятанного в Рамиоле пакета были наименее значимыми; позже она, к своему ужасу, поняла, что это были самые важные документы, поскольку содержали информацию, относившуюся к Германии».

Теперь в распоряжении немцев оказалось больше двух третей документов Чиано – и это была почти полностью заслуга агента Хильде Битц. В январе, прежде чем операцию «Граф» отменили, она передала руководству в качестве задатка пять, возможно шесть, томов – комплект, который Эдда и Галеаццо называли «Переговоры». Сейчас немцы получили спрятанные за электрощитом в Рамиоле два дневника Чиано, за 1937 и 1938 гг. – документы, которые Эдда и Галеаццо называли «Германия», а также семейные документы Муссолини и драгоценности, на деньги от продажи которых Эдда рассчитывала в будущем жить. Из-за того что Галеаццо и Эмилио, оба влюбившись в Хильде, ей доверились, все это теперь досталось немцам.

Хильде, как блестящему агенту и первоклассной переводчице, поручили подготовить краткое резюме документов. Результат вызвал у немцев огромный интерес. Агент Битц должна была немедленно доставить документы в Цоссен, городок в 30 км от Берлина. На основе подготовленного ею резюме немцы сделали вывод о связи между Эддой и ее друзьями, Танино и Норой Пессина. Через пару недель после обнаружения документов из Рамиолы Вальтер Сенья вместе с двумя агентами нанес визит семье Пессина. Испуганные супруги упорно отрицали, что им что-нибудь известно о дневниках, и, хотя остались на свободе, попали под пристальное наблюдение гестапо. Если Эдда и оставила у Танино Пессина какие-то документы перед побегом, они так и не были обнаружены. Можно простить семью Пессина за то, что они, возможно, сожгли все бумаги в 1944 г. Впрочем, этого нам никогда не узнать.

Все, что Эдда захватила с собой в Швейцарию, – три пакета с оригиналами пяти важнейших дневников, которые Чиано вел на посту министра иностранных дел в период с 1939 по 1943 г. Если верить отцу Панчино, по крайней мере часть этих документов хранилась в банковской ячейке в Берне – и он знал код. Было очень похоже, что дневники Галеаццо Чиано никогда не попадут к союзникам.

Бумаги из Рамиолы, как и полученные в качестве задатка документы, попав к немцам, были обречены на уничтожение. Гитлер хотел узнать содержание разрекламированных рукописей графа, чтобы оценить опасность и решить, с кем нужно будет свести счеты. Если Эдда Чиано считала, что в этих документах есть что-то, чем можно было бы шантажировать, это нужно было расследовать. Затем документы следовало уничтожить.

Хильде попросила, чтобы ей доверили перевод документов из Рамиолы на немецкий, и ее просьбу удовлетворили. Муж Хильде был на Восточном фронте, вернуться в Швейцарию она не могла, и ей разрешили поехать домой, в Веймар, и там заниматься переводом под строгим надзором гестапо. Кроме того, Хильде поручили перевести вторую часть дневников Муссолини, которые немцы нашли в отеле «Кампо Императоре» после освобождения дуче и скопировали перед тем, как ему вернуть. Воспоминания Эдды о службе в Красном Кресте никого в Германии не заинтересовали. Политической ценности они не имели.

С конца июня или начала июля до 24 августа 1944 г., когда работа была завершена, Хильде оставалась в Веймаре, занимаясь переводом документов и ухаживая за пожилой матерью. Хильде получила приказ ни при каких обстоятельствах не делать копии документов или их переводов. Каждый вечер, заканчивая работу над переводом, она возвращала документы в штаб-квартиру гестапо в своем родном городе, где они хранились в сейфе до следующего утра.

В конце августа 1944 г. Хильде закончила перевод наиболее важных материалов. От охоты за Эддой и оставшимися дневниками ее официально отстранили, но в Швейцарии поиски активизировались. Операцию Хильде управление VI передало агентам гестапо – как раз в тот момент, когда новая сторона присоединилась к поискам документов, которые теперь получили название «дневников Чиано».

Международный этап охоты за дневниками тем летом начался с любопытной газетной статьи. Союзники вошли в Рим 4 июня, а 30 июля в The New York Times появилась интригующая заметка, в которой сообщалось о недавней статье в итальянской прессе. Автор, итальянский журналист, был одним из последних людей, с которыми Галеаццо общался в тюрьме. Журналист утверждал, что получил копию по крайней мере части дневников графа, а также его разрешение на публикацию. «Заинтересованные стороны намеренно задерживают публикацию дневника покойного графа Чиано, заявила сегодня газета итальянских коммунистов L’Unita, – писала The New York Times. – Дневник, который Чиано вел с начала войны и до своего ареста летом прошлого года, считается одним из важнейших исторических документов Второй мировой войны. Полагали, что его жена забрала с собой единственный экземпляр, когда бежала в Швейцарию, преследуемая своим отцом, Бенито Муссолини, который приказал вернуть ее живой или мертвой. Однако L’Unita написала, что дневник находится в Италии и спрятан либо уничтожен теми, кто боится содержащихся в нем разоблачений».

Было ли это правдой? Галеаццо и Эдда не раз утверждали, что оставили копии дневников у друзей и в Италии, и в Швейцарии, – возможно, у семьи Пессина, а возможно, у друзей, связанных с Ватиканом или посольством Испании. Есть любопытная версия, что копии были переданы Делии ди Баньо и Кристине Гранвиль и с курьером переправлены британской разведке. Все эти утверждения могли быть отчаянным блефом. Либо семья Чиано могла принять необходимые меры предосторожности и распространить несколько копий. С одной стороны, учитывая значение, которое Эдда и Галеаццо придавали этим документам, было бы странно, если бы они не предусмотрели снятие копий. С другой стороны, нет никаких открытых источников, в которых бы упоминались обнаруженные копии. Но тот факт, что отрывки из дневников были напечатаны в L’Unita тем летом, когда оригиналы оставались в Швейцарии, убеждает в том, что Галеаццо действительно поделился некоторыми материалами в последние дни в Скальци, когда писал посмертное предисловие для своих будущих читателей.

Информация из The New York Times разошлась по всему разведывательному сообществу. Дневники Чиано внезапно оказались в поле зрения американской разведки. И тем летом одна американка, жена банкира, неожиданно для себя стала участницей одной из самых поразительных спасательных операций той войны – миссии по спасению последней части дневников графа Чиано.

Операция американской разведки по спасению дневников Чиано началась как-то невразумительно. Зацепиться, по большому счету, было не за что, если не считать странной статьи в The New York Times, ссылавшейся на не менее странную публикацию в итальянской газете, так что в списке приоритетов разведки эта операция перемещалась в конец списка. Но тут, в середине августа, случился прорыв, выдвинувший операцию «Дневники Чиано» на передний план. Войска союзников на севере Италии дошли до Флоренции и оттесняли отступавшие силы противника в горы. Дзеноне Бениньи, как члена фашистской партии, арестовали. Во время допроса выяснилась его связь с Галеаццо и Эддой. Он знал о дневниках и мог подтвердить их важность.

Рассказ Дзеноне Бениньи о дневниках и их содержании произвел впечатление на Государственный департамент США: «…дневники <…> судя по всему, являются важнейшим существующим политическим документом, касающимся внешней политики Италии», – подчеркивалось в служебной переписке. К делу привлекли американского дипломата Александера Кирка[13] и Военный департамент США.

Дипломаты и разведчики в Швейцарии прощупывали почву. Началась охота за дневниками Галеаццо Чиано. На повестке дня стояли три вопроса: где швейцарцы держат Эдду? Где дневники? И как убедить Эдду отдать их американцам?

Дзеноне Бениньи, из-за своего фашистского прошлого оказавшийся в затруднительном положении, активно искал возможности продемонстрировать сотрудничество. Он охотно согласился помочь и выступить посредником между Эддой и союзниками. В отчете разведки указывалось: «Бениньи уверен, что, как давний друг Чиано и финансовый менеджер Галеаццо и Эдды, он сможет убедить последнюю передать документы союзникам. Он также не сомневается, что Эдда Чиано <…> не передавала дневник немцам, поскольку рассматривает его как средство обеспечения своей безопасности и безопасности своих детей после падения Германии и фашистского правительства Итальянской Республики». Это были хорошие новости для союзников.

По требованию американцев Дзеноне 15 августа написал Эдде письмо: «Я находился в веронской тюрьме с 30 ноября по 30 января и мог общаться с Галеаццо, несмотря на строгую охрану, – писал Дзеноне. – Я был с ним в последнюю трагическую ночь и сгораю от желания донести до вас его последние желания, последние слова и его советы». Американцы надеялись, что Эдда откроется старому другу своего мужа и в конечном итоге согласится отдать дневники Галеаццо.

Сложность была в том, что никто – ни немцы, ни американцы – до сих пор точно не знал, где́ швейцарцы, решительно не хотевшие лишних проблем с нежелательной политической беженкой, держали Эдду или как передать ей письмо. Немцы с весны надеялись установить ее местонахождение, похитить ее и сделать так, чтобы графиня окончательно исчезла. Единственное, что до сих пор спасало Эдду, – то, что она все еще была заперта в монастыре. Американцы теперь тоже были полны решимости выйти с ней на контакт и получить дневники Чиано прежде, чем немцы смогут их уничтожить.

К лету 1944 г. психическое здоровье Эдды, более полугода запертой в монастыре под чужим именем, было серьезно подорвано. Она жила в постоянном страхе – и не без оснований, – что гестапо причинит вред ее детям, находилась в депрессии и отчаянии, нуждалась в деньгах и тосковала по родине. Может, Эдда уже знала, что Эмилио влюблен в Хильде (хорошо бы, если не знала). Так или иначе, Эдда не выдерживала общего давления.

Графиня Чиано была очень сильной женщиной. Ее мужество во время всех испытаний просто поражает. Но психологическая нагрузка была огромной. Эдда с января жила на положении незваного гостя, в бедности, под домашним арестом в монастыре. Ее банковские счета и активы в Италии были арестованы, и фактически Швейцария стала для нее тюрьмой. Она до сих пор переживала кончину Галеаццо и предательство отца и находилась в полной изоляции от внешнего мира, если не считать визитов агента Муссолини, коварного отца Панчино. Детей у нее забрали из-за того, что она не могла обеспечить им должную заботу. Все ее ненавидели: она была дочерью Муссолини.

В июле, незадолго до появления статьи в The New York Times, ее перевели из монастыря в психиатрическую клинику в окрестностях Монте, которую ее сын Фабрицио без обиняков назвал «деревенским дурдомом». Решение перевести Эдду в клинику Малево под руководством известного психиатра доктора Андре Репона было принято швейцарскими властями отчасти для того, чтобы поместить ее в более безопасное место, где гестапо не смогло бы до нее добраться. Но это было также молчаливое признание того, что Эдда не справляется со стрессом.

В Монте, несмотря на роскошную обстановку, Эдда чувствовала себя еще более несчастной, чем в монастыре. Условия пребывания в клинике были очень строгими.

Эмилио не оставлял попыток помочь Эдде. Хоть он и влюбился в Хильде, которая «умела управлять всеми мужчинами», но он был рыцарем и считал себя джентльменом. А Эдда была в беде.

В конце лета 1944 г. Эмилио жил во Фрибуре, небольшом старинном городе на берегу реки Сарин, в 28 км от Берна. Видимо, Сузанна Аньелли и ее друг смогли раздобыть деньги на залог, поскольку в лагерь для интернированных Эмилио не попал. Он находился под надзором полиции, а в качестве трудовой повинности учил детей в сельской школе.

Швейцарцы никак не могли решить, что с ним делать. То ему обещали, что разрешат присоединиться к Эдде и детям в Монте, то вдруг спецслужбы начинали подозревать, что он работает на немцев или на британцев, но в любом случае не желали допускать его контактов с Эддой. Вплоть до августа Эмилио, Сузанна и Хильде общались тайно и все еще пытались заключить сделку, по которой британцы получат дневники Галеаццо, а Эдда с детьми – безопасность и финансовую стабильность. При этом они не подозревали о растущем интересе американцев к документам, так что настороженность швейцарцев можно понять. Пока швейцарцы спорили, Эмилио оставался под наблюдением группы под руководством Вернера Бальзигера – высокопоставленного сотрудника полиции в Берне, чья жена Жаклин, как говорили, работала на американцев.

Как бы странно это ни звучало, но так работали разведслужбы в военной «нейтральной» Швейцарии. Швейцария представляла собой естественное «гнездо» шпионажа, потому что позволила себе притворяться нейтральной. И если самый темный уголок ада отведен для тех, кто во времена морального кризиса сохранял нейтралитет, то здесь целая страна зарабатывала себе место в аду. Не все в Швейцарии хранили нейтралитет, часто он был просто видимостью. И союзники, и страны Оси вели в стране, и особенно в Берне, чрезвычайно важные операции. Те, кого война занесла в эту страну, были, как правило, людьми непростыми. Если это были европейские беженцы без особых занятий, то титулованные, если американцы – то всегда при деньгах или на государственных постах. Часто это были люди со связями по обе стороны океана. Например, Эмилио Пуччи, итальянский аристократ, получил университетское образование в американском Рид-колледже, штат Орегон. Сузанна Аньелли была дочерью богатейшего промышленника и княгини Вирджинии Бурбон дель Монте, мать у которой американка.

Эмилио и Сузанну очень тревожило, что Эдду Чиано без всяких на то оснований заперли в сумасшедшем доме. Они решили, что это абсолютно неприемлемо. Конечно, бедная Эдда страдает. Швейцарцам просто нужно предоставить ей более подходящие условия. Эмилио и Сузанна обратились за помощью к грозному союзнику: матери Сузанны.

Про таких, как Вирджиния Аньелли, говорят: «Это не женщина, а стихия». Это была поразительно красивая женщина, как и ее мать, американка Джейн Кэмпбелл. Сузанна так вспоминала бабушку: «Она говорила ужасные вещи, от которых застенчивых людей бросало в дрожь, но если решала взять кого-то под свое крыло, то превращала жизнь этого человека в праздник». Вирджинии исполнилось 45 лет, она овдовела еще до войны и была уверенной в себе, властной, богатой и откровенно сексуальной. Однажды ее обманом заставили вернуться в Рим, что привело к катастрофическим последствиям. Ойген Доллман и здесь выступил в роли рыцаря в сверкающих доспехах и помог ей бежать, и повторять эту ошибку и возвращаться в фашистскую Италию она не собиралась. Сейчас Вирджиния надежно устроилась в Швейцарии как беженка-аристократка, воссоединившись наконец со своими дочерьми – Сузанной, Марией Соле, Кристианой и Кларой.

Звезда итальянской светской хроники, Вирджиния Аньелли сохранила свои позиции и связи и в Швейцарии. Она была полна решимости помочь подруге дочери, Эдде Чиано. Благодаря своей матери-американке Вирджиния естественным образом стала связующим звеном между швейцарским сообществом американцев-экспатриатов и аристократическими итальянскими кругами. А центром модного кружка американцев в Швейцарии была Фрэнсис де Шолле, жена банкира.

Фрэнсис де Шолле, урожденная Уинслоу, родилась в 1900 г. в аристократической семье Новой Англии. В разгар Второй мировой войны она довольно странным образом оказалась в Швейцарии. В юности Фрэнсис вышла замуж за Бойза Пенроуза II – сенатора США от Пенсильвании, крупного во всех отношениях мужчину с квадратной челюстью и немалым политическим весом. The New York Times посвятила их свадьбе колонку в разделе светских новостей. Внимание прессы привлек и их развод в 1936 г., в те времена, когда быть divorcée все еще считалось пятнышком на репутации. Вскоре после этого Фрэнсис вышла замуж за барона Луи де Шолле, швейцарского банкира.

По итогам бракоразводного процесса Фрэнсис получила опеку над дочерью-подростком, а сенатор – над сыном. Через несколько лет бывшие супруги вновь попали на страницы светской хроники. Сенатор категорически возражал против решения Фрэнсис и Луи, у которых к тому времени уже был общий ребенок, не возвращаться после начала войны в Америку. Взяв дело в свои руки, сенатор похитил дочь. Одновременно с тяжбой Фрэнсис с бывшим мужем за опеку над дочерью (в конечном счете Фрэнсис проиграла) шли международные поиски «девочки Пенроуз», попавшие на первые полосы газет. Полицейские, которых сопровождали журналисты, обыскивали прибывавшие в Америку трансатлантические лайнеры, и все это на фоне слухов и скандалов.

Хотя методы сенатора напоминали мафиозные, его опасения за судьбу дочери не были беспочвенными. Луи де Шолле, действуя в Париже в интересах своих прежних американских работодателей, знаменитой брокерской компании Halle & Stieglitz, помогал выводить из Франции средства – в особенности средства евреев – накануне гитлеровского blitzkrieg. После судебного процесса в Нью-Йорке семья вернулась в Париж, всего за несколько дней до падения Франции, и их вторая дочь родилась уже в оккупации. В 1941 г., когда финансовая деятельность Луи стала слишком рискованной, Луи, Фрэнсис и две их маленькие дочери бежали из Франции, прислушавшись к настоятельным рекомендациям швейцарского консульства. Границу им пришлось переходить пешком.

Вернувшись в Швейцарию, семья направилась в городок Фрибур, где на протяжении веков проживали аристократические предки Луи де Шолле, и поселилась в запущенном, но просторном фамильном загородном доме, известном местным жителям как Ле Гентсе. Ле Гентсе представлял собой огромное поместье с винными погребами, расположенное на холме в окрестностях Фрибура. Место было уединенное, с прекрасным видом на заснеженные вершины Альп. Два крыла дома вмещали более дюжины спален.

В отличие от Сузанны Аньелли и Эдды Чиано, Фрэнсис прибыла в Швейцарию не как беженка, а как американская жена барона и сразу принялась за ремонт имения и восстановление запущенного парка. Затем супруги начали устраивать грандиозные приемы.

Фрэнсис создала в Ле Гентсе шикарный для военного времени салон, окружив себя художниками, беженцами, представителями командования союзников и другими американцами и экспатриатами. Местные жители только головами качали, глядя на этот дом. Там всегда веселились, танцевали и менялись партнерами. Ходили слухи, что светские львицы, напившись, устраивали стриптиз. Брак Фрэнсис и Луи уже трещал по швам, а Луи был тем еще ловеласом, не хуже Галеаццо Чиано. Вечеринки до утра тоже не способствовали укреплению семейных отношений.

Ходили и другие слухи, посерьезнее. Многие из гостей имели отношение – прямое и опосредованное, тайное и явное – к разведслужбам союзников. Ле Гентсе прозвали «домом шпионов», и вскоре Фрэнсис де Шолле оказалась втянутой в мир шпионажа.

Именно мать Сузанны Аньелли Вирджиния невольно привлекла Фрэнсис де Шолле к охоте за дневниками Чиано.

Вирджиния Аньелли по собственной недальновидности вернулась в Италию зимой 1944 г. и тут же была арестована фашистами. Летом того же года, когда у нее появился шанс, она бежала в Швейцарию с помощью того самого Ойгена Доллмана, который участвовал в организации злополучного полета Эдды и Галеаццо в Мюнхен. Вирджиния смогла захватить с собой только свои драгоценности. Ей нужен был кто-то, кто мог бы дать ей под залог драгоценностей деньги, позволяющие прожить в Швейцарии до тех пор, пока она не вернет себе огромные итальянские активы (семье Аньелли принадлежала автомобильная компания Fiat). Луи де Шолле, занявшийся в Швейцарии банковским делом, ссудил ей средства под залог. Жаклин, старшей из дочерей Фрэнсис и Луи, в 1944 г. исполнилось шесть лет, и она запомнила, что во время войны ее мать носила фамильные бриллианты Аньелли.

В конце лета между Фрэнсис и Вирджинией завязалась дружба. Вполне возможно, что они встречались еще до войны, в Париже или каком-нибудь местечке для высшего общества, например в Довиле. Такая связь между двумя семьями никого бы не удивила, ведь они вращались в одних и тех же кругах. У двух женщин среднего возраста было много общего. Мать Вирджинии была американкой, и, как и Фрэнсис, Вирджинии пришлось вести яростную борьбу с богатым свекром за право опеки над ее семью детьми, которая широко освещалась в прессе. Сейчас три уже взрослых дочери Вирджинии – Клара, Мария Соле и Сузанна – были частыми гостьями в Ле Гентсе, а Фрэнсис и ее дети в свою очередь провели много вечеров в саду семейства Аньелли, где часто устраивали праздники для детей.

Хозяев и гостей Ле Гентсе обслуживал целый штат персонала: садовники, повара, горничные, няньки, слуги в ливреях и важный мажордом. Гости приезжали, уезжали, оставались, иногда надолго, а кое-кто и становился постоянным жильцом.

Художники рисовали парк и писали парадные портреты двух дочерей де Шолле, страдавших от правившей железной рукой английской няньки. В доме находили приют и другие дети – беженцы, сироты, чьи родители погибли в Сопротивлении или исчезли в концлагерях.

На втором этаже гостили аристократы. К немалому раздражению Фрэнсис, Мария Тереза, графиня де Монлеон, заняла одну из спален и отказывалась ее покидать, проводя дни в постели, попивая мартини с водкой и беспрерывно куря. Графиню сопровождала дочь, княгиня Розалин Радзивилл, жена польского аристократа князя Станислава Альбрехта Радзивилла. Графиня ненавидела Фрэнсис. Возможно, этот факт был как-то связан с романом, завязавшимся между Розалин и Луи. Бедная Фрэнсис вынуждена была терпеть в своем доме не только молодую (31 год) любовницу мужа, но и ее надменную мать, которая была прогермански настроена и невозмутимо сообщила хозяйке, что, когда немцы придут, она будет счастлива на нее донести.

В доме было 12 гостевых спален, и они редко пустовали. Фрэнсис и Луи завели гостевую книгу, и по записям в ней видно, что к ним на уик-энд часто приезжали пять-шесть пар. Почти все, кто бывал в доме, имели то или иное отношение к военному командованию или разведслужбам союзников. По словам Жаклин, дочери Фрэнсис, «большинство гостей были как-то связаны с британской или американской разведкой». Разумеется, самые высокопоставленные шпионы подписывались забавными псевдонимами либо отказывались оставлять записи. В гостевой книге Ле Гентсе есть записи таких людей со связями, как Виктор Сили, Рудольф Салис, полковник Джордж Фаншо, полковник Янгхазбенд, Дональд Бигелоу, Филлис и Барнвелл Легге и генерал Раймон Дюваль и его жена Жанин.

Бывали в доме и швейцарцы, помогавшие союзникам. Карл Юнг был тесно связан с американской разведкой через свою пациентку – агента УСС Мэри Бэнкрофт. Мэри, проходившая сеансы психоанализа у Юнга, была любовницей Аллена Даллеса, одного из тех гостей Ле Гентсе, кто не оставил в гостевой книге автографа. Жаклин хорошо его запомнила. Аллен Даллес впоследствии сказал о Карле Юнге, который в отчетах УСС проходил под кодовым именем «агент 488»: «Вероятно, никто никогда не узнает, какой вклад профессор Юнг внес в дело союзников во время войны, принимая людей, которые были как-то связаны с другой стороной». В гостевой книге Ле Гентсе военного периода упоминается загадочный «Док». Семья думает, что это мог быть Карл Юнг. Наверняка в числе гостей были и другие пациенты доктора.

Были среди гостей и высокопоставленные швейцарские чиновники, не всегда соблюдавшие полный нейтралитет. В гостевой книге часто встречается имя симпатизировавшего союзникам шефа полиции Вернера Бальзигера, того самого Бальзигера, который отвечал за надзор за интернированным Эмилио Пуччи. После войны Фрэнсис де Шолле рассказала дочери, что жена Бальзигера Жаклин снабжала американцев информацией.

В общем, неудивительно, что при упоминании «дома шпионов» с его обнесенным стенами парком и странными гостями местные жители делали большие глаза.

Фрэнсис привлекли к операции с дневниками где-то в конце лета 1944 г. Тем летом Эдда оставалась взаперти в психиатрической клинике в Монте и была очень несчастна, интернированный Эмилио Пуччи учил детей в сельской школе в кантоне Фрибур, Хильде в Веймаре переводила для рейха дневники Чиано, а Сузанна с Эмилио продолжали делать все, что от них зависело, чтобы спасти Эдду и дневники от гестапо.

Итак, знакомство Фрэнсис и Эмилио Пуччи состоялось в конце лета. Вирджиния Аньелли устроила их встречу в Мора, маленьком городке на берегу озера, всего в 14 км от Фрибура, где жил интернированный Эмилио. Цель встречи заключалась в том, чтобы Фрэнсис могла познакомиться с Эддой Чиано.

Было ли жене банкира просто любопытно познакомиться с печально известной дочерью Бенито Муссолини? Или Вирджиния, знавшая Эдду по Риму, думала, что Фрэнсис, приятельница шефа полиции Вернера Бальзигера, сможет через него похлопотать о более благоприятных условиях интернирования для Эдды? Или Фрэнсис, светская хозяйка «дома шпионов», оказалась невольно втянута в разворачивавшуюся разведывательную драму?

Доказательства того, что Фрэнсис еще до августа 1944 г. была хоть и неофициальным, но агентом, носят косвенный, но любопытный характер. Аллен Даллес прибыл в Швейцарию в конце 1942 г. и на протяжении всего пребывания в Берне регулярно привлекал в свою разведывательную сеть занимавших высокое положение в обществе американцев, особенно женщин. Была ли Фрэнсис одной из них? Ее дочь Жаклин вспоминает, что во время войны мать давала ей странные поручения: к примеру, однажды Фрэнсис послала ее на железнодорожную станцию – встретить и проводить в Ле Гентсе «джентльмена с кожаным портфелем». В доме де Шолле часто находили приют беженцы-нелегалы.

Жаклин хорошо помнит, что ее мать каждый день ездила на вокзал на велосипеде со своей любимой таксой Бэдси в передней корзине и отправлялась в Берн по каким-то таинственным делам. Фрэнсис завела Бэдси в 1937 г., когда жила в парижском «Ритце», и никогда с ней не разлучалась. Однажды, когда Фрэнсис не смогла взять с собой собаку, Бэдси трусцой добежала до станции, запрыгнула в поезд до Берна, а в Берне направилась прямиком в фешенебельный отель Schweizerhof. Работники отеля сразу узнали собаку, что позволяет сделать вывод о том, что таинственные дела Фрэнсис часто были связаны с этим местом.

В отеле часто обедала компания американцев, в которую входили три человека, составлявших ядро разведслужбы США: глава УСС Аллен Даллес, Дональд Бигелоу и Джеральд Мейер. Фрэнсис знала Аллена Даллеса и его жену Кловер еще до войны, и, похоже, их общая американская подруга Джейн Кэбот, тоже оказавшаяся в Швейцарии, вновь свела Аллена и Фрэнсис вскоре после его прибытия в Берн. Аллен был, бесспорно, харизматичным и привлекательным мужчиной, излучавшим сексуальную энергию, и Фрэнсис, по крайней мере, чувствовала между ними притяжение. Но она дружила с Кловер еще в Бостоне, откуда обе были родом, и слишком хорошо знала, какую боль приносит неверность мужа, так что ни о каком романе с Даллесом и речи быть не могло.

Джеральд Ме йер, правая рука Аллена Даллеса в военном департаменте и УСС, регулярно расписывался в гостевой книге «дома шпионов» начиная с 1944 г. Даллес же никогда не оставлял своих следов в книге, но не раз бывал на приемах де Шолле.

Случайно ли оказалась Фрэнсис участницей операции «Дневники Чиано» или так было запланировано? На этот вопрос нет и, вероятно, не будет ответа. На сделанные в соответствии с Законом о свободе информации запросы было отвечено, что рассекреченных дел УСС, имеющих отношение к Фрэнсис или Луи де Шолле, не имеется, – факт, который сам по себе ни о чем не говорит. Гриф секретности с личных дел часто снимают не раньше чем через 60 лет после смерти человека, и это значит, что исследователи получат ответы – если эти ответы существуют – не ранее 2050 г.

Известно лишь, что Фрэнсис де Шолле встретилась с Эмилио Пуччи в городе Мора в конце августа или, самое позднее, в первых числах сентября. И сразу после этого, 4 сентября 1944 г., гостевая книга Ле Гентсе фиксирует необычную встречу, которая, по всей видимости, была частью скоординированного плана по решению вопроса безопасности Эдды и судьбы дневников Чиано.

В тот вечер в доме де Шолле гостили Эмилио Пуччи и представители итальянской и американской сторон, спецслужб США и семьи Аньелли. Присутствовал и заместитель Аллена Даллеса Джеральд Мейер. Возможно, был и сам Даллес, не желавший оставлять за собой письменных следов. С итальянской стороны были Джорджо Бомбассеи Фраскани де Веттор, второй секретарь итальянского посольства, убежденный антифашист, по мнению американцев, и его жена Эли. В гостевой книге отметились также Филлис Легге, жена американского военного атташе в Швейцарии (по всей видимости, ее муж тоже предпочел обойтись без записи), и Клара фон Фюрстенберг, сестра Сузанны Аньелли. Клара была замужем за представителем старинного швабского рода принцем Тассило цу Фюрстенбергом, о котором в документах УСС упоминается, что он сотрудничал с союзниками.

Это была маленькая компания, и каждый из ее стратегически подобранных участников был связан либо с УСС, либо с Эддой Чиано. Такой состав не мог быть случайным. Эмилио и женщины семьи Аньелли, особенно Сузанна после визита Хильде, работали, пока безрезультатно, над передачей дневников союзникам в обмен на улучшение положения Эдды и ее защиту от гестапо. Не дождавшись ответа от британского агента в Берне, они, что было вполне естественно, обратились к американской разведке, используя связи Вирджинии Аньелли в США и ее дружбу с Фрэнсис. Там их встретили с радостью. После появления статьи в The New York Times американцы активно работали над установлением личных контактов с друзьями Эдды. Эмилио позднее говорил, что, когда впервые встретился тем летом с Фрэнсис де Шолле, ему показалось, что американцы очень заинтересованы в дневниках Чиано.

После этой встречи в Ле Гентсе события ускорились. Фрэнсис, женщины Аньелли, американцы, а теперь и представители Великобритании встретились еще несколько раз. 11 сентября Фрэнсис провела вечер с Вирджинией Аньелли и еще одной из ее дочерей, младшей сестрой Сузанны, Марией Соле. 26 сентября Фрэнсис встречалась с Кэтрин Кэбот, свекровью ее подруги Джейн Кэбот Рид. В тот же день Ле Гентсе посетили Норман Рид, имевший отношение к британскому посольству, и Барнвелл Легге, американский военный атташе в Швейцарии, со своей женой Филлис.

И конечно же, были «теневые гости», которые посещали «дом шпионов», не оставляя следов. Фрэнсис де Шолле, готова она была к этому или нет, предстояло взять на себя ответственность за одну из самых важных секретных спасательных операций Второй мировой войны.

В октябре операция начала набирать обороты.

Эдда тосковала в клинике. Эмилио удалось, с прямой или опосредованной помощью друга Фрэнсис, шефа швейцарской полиции Вернера Бальзигера, перебраться в небольшой средневековый городок Эставайе-ле-Лак на берегу Невшательского озера. Теперь Эмилио жил в 30 км от Фрибура и по-прежнему имел статус интернированного. Клиника-тюрьма Эдды находилась в противоположной стороне, почти в 100 км от Фрибура.

Географическое положение очень затрудняло установление контакта между ними. Вирджиния Аньелли, полная решимости помочь, надавила на Вернера Бальзигера. Неужели шеф полиции не может устроить переезд Эдды «в дом или квартиру во французской части Швейцарии», где она сможет жить вместе со своими детьми? Директор клиники доктор Репон, признавая «глубокую депрессию» Эдды и стресс от продолжительного пребывания в статусе интернированной, поддержал эту просьбу, используя весь свой авторитет. Он даже сопроводил Эдду в Лозанну, где ей разрешили, по-прежнему инкогнито и под предлогом «семейного визита», провести несколько дней в доме Аньелли.

Там Эдда и Эмилио наконец встретились. В последний раз они виделись 9 января, у границы, когда Эмилио отдал Эдде свой заряженный револьвер. С тех пор они оба многое перенесли.

В те несколько дней, проведенных вместе, наконец-то имея возможность свободно разговаривать, Эдда и Эмилио обдумывали, что делать с дневниками Галеаццо. Эмилио спросил, стоит ли ему попытаться договориться с американцами. Он объяснил, что им с Хильде не удалось заинтересовать британскую разведку. Эмилио всего несколько раз встречался с Фрэнсис де Шолле, но заверил Эдду, что американцы проявили большой интерес. Стоит ли ему отправиться в «дом шпионов» во Фрибуре и предложить обмен? Эдда не могла решить, что делать с дневниками и может ли она доверять американцам. Но согласилась, что Эмилио стоит прощупать почву. Да и самой Эдде захотелось познакомиться с Фрэнсис де Шолле, хозяйкой «дома шпионов».

В последнюю неделю октября, когда короткое пребывание Эдды у Аньелли в Лозанне подходило к концу, к делу официально подключился Аллен Даллес. Не исключено, что Фрэнсис, частая гостья в доме Аньелли, тогда и была представлена Эдде и сообщила об этом Даллесу. Каблограммы засновали туда-сюда через Атлантику, и Аллен Даллес быстро получил официальные инструкции – попытаться раздобыть находившиеся у Эдды дневники. 22 октября 1944 г. в Берн пришло сообщение из министерства: «Нам очень хотелось бы получить этот дневник или его негативы. Можете ли вы организовать его получение[?]».

Итальянский консул Франко Беллиа лично знал Эдду. На вопрос Даллеса он ответил, что, по его мнению, Эдда держит дневники при себе. Это удивило Даллеса, поскольку муж сестры Галеаццо, Массимо Маджистрати, он же итальянский посланник в Берне, утверждал обратное. К этому моменту американские разведчики знали, что Эдду держат в клинике в Монте, и были уверены, что смогут получить к ней доступ. Им нужен был кто-то, кому она доверяла, кто-то, кто сумеет убедить Эдду передать дневники разведке союзников.

Политически это была очень непростая разведывательная операция. В маленькой Швейцарии, центре шпионских операций в военной Европе, было трудно действовать официально, не привлекая внимания других разведслужб. Эдда Чиано оставалась для многих – прежде всего для итальянского Сопротивления, помогавшего союзникам в Северной Италии, – persona очень и очень non grata. Американцы не могли допустить, чтобы их заметили или заподозрили в прямых контактах с дочерью Муссолини, особенно когда причины для контакта нельзя было обсудить открыто, – сети, построенные на доверии, были очень хрупкими. Даже связаться с Эддой было непросто. Швейцарское правительство приняло меры, чтобы ее местонахождение не стало известно общественности. При этом союзники уже смотрели в будущее, понимая необходимость послевоенных трибуналов. Весьма вероятно, что дневники Чиано содержали неопровержимые доказательства военных преступлений.

Аллену Даллесу требовался посредник. Связь Эмилио и Хильде не осталась незамеченной, и, хотя Эмилио мог бы убедить Эдду отдать дневники, ни швейцарцы, ни американцы не могли быть уверены, что он не работает на немецкую разведку. УСС требовался кто-то другой, кто-то вращающийся в светских кругах и не вызывающий подозрений. Гражданин США. Предпочтительно женщина.

Первой мыслью Аллена Даллеса было привлечь к операции молодую американскую оперативницу Корделию Додсон. Корделия бегло говорила на французском и немецком и по удачному совпадению до войны училась в одном колледже с Эмилио Пуччи. В 1938 г. она заканчивала аспирантуру в Австрии и стала свидетельницей аншлюса[14] и событий, которые легли в основу фильма «Звуки музыки»[15]. Американцам разрешили выезд из Австрии, но австрийцы, не желавшие оставаться в стране с нацистским режимом, оказались в западне. После того как Корделия вместе со своими сестрой и братом помогла молодому еврею выбраться из Австрии через закрытые границы, ее быстро завербовала военная разведка. В 1943 г. Корделию направили в только что начавшее работать отделение УСС в Берне под руководством Аллена Даллеса. Корделия быстро установила контакт с Эмилио. «Она случайно услышала, что я в Швейцарии», – вспоминал он. В отчетах Корделия писала: «Я часто виделась с Эмилио в Швейцарии. Его мучили головные боли. Гестаповцы зажимали ему голову в тиски, и у него треснул череп».

Однако Даллесу был нужен кто-то, кто мог бы подружиться с Эддой и завоевать ее доверие. Корделия, хотя и опытный оперативник, была намного моложе Эдды и происходила из другого мира. Трудно было представить, что у этих двух женщин найдется много общих интересов. Кроме того, Даллес не хотел, чтобы Корделию разоблачили. К счастью, у него была широкая неформальная сеть агентов. Один из биографов Даллеса писал: «Согласно данным Корделии Додсон-Худ, которая во второй половине войны работала в бернской резидентуре, в распоряжении Даллеса обычно находилось одновременно меньше восьми помощников, и никогда их количество не превышало 12». Когда его операции стали масштабнее, Даллес не мог увеличить число помощников-американцев, поскольку границы были закрыты. Поэтому, объяснял Даллес, он искал «американцев, которые по разным причинам жили в Швейцарии как частные лица». Другими словами, женщин. Таких как Фрэнсис.

Фрэнсис де Шолле была прекрасной кандидатурой. У нее, Эдды и Эмилио были общие друзья в лице Вирджинии Аньелли и ее дочерей, особенно Сузанны. Эдда доверяла Сузанне, верной подруге Галеаццо. Фрэнсис знала Аллена и Кловер еще до войны, она была американкой и хозяйкой салона, завсегдатаями которого были представители разведслужб союзников.

К тому же Фрэнсис тосковала и не могла найти себе места. Она достигла той точки в середине жизни, когда ставишь под вопрос все, даже то, что, как казалось раньше, было важным. У нее было четверо детей; над двумя из них она потеряла опеку и уже пять лет не виделась с ними из-за войны и закрытых границ. Ее брак разваливался, ей исполнилось 44 года, в доме постоянно толклись гости, которых нужно было развлекать, и как минимум от одного нежелательного и враждебно настроенного гостя она не могла избавиться. Фрэнсис не интересовалась политикой. Определенно, она никогда не симпатизировала фашистам. Если за ней и водились какие-то грехи, это были грехи разочарованной хозяйки светского салона. Но, дойдя до середины жизненного пути, Фрэнсис не знала, куда идти дальше, и от этого ей было тревожно.

Так что когда Аллен Даллес попросил Фрэнсис кое-что для него сделать, она согласилась не раздумывая. Она договорилась с Вирджинией Аньелли, что та представит ее Эдде Чиано. Даллес просто хотел, чтобы Фрэнсис встретилась с графиней и подружилась с ней, оказав тем самым услугу союзникам. И вот или в доме Аньелли в октябре, или же где-то в окрестностях Монте, но не позднее начала ноября, жена банкира познакомилась с дочерью Муссолини. Эдда искренне обрадовалась этой встрече – она была одинока, напугана, и ей нужна была подруга.

Дружба быстро крепла. С середины ноября Фрэнсис и Эдда были почти постоянно на связи, ежедневно созванивались или обменивались записками и условились вместе обедать по четвергам в кафе рядом с клиникой. Поезда ходили медленно, расписание было неудобным, а Фрэнсис после перенесенной в детстве травмы немного прихрамывала, что не мешало ей танцевать и кататься на лыжах, но делало долгие прогулки невозможными. Даллес хотел, чтобы ничего не мешало визитам Фрэнсис, а потому срочно раздобыл для нее автомобиль – миниатюрный «Фиат-Тополино», чтобы она могла ездить в Монте по горным дорогам. Частные автомобили в 1944 г. в Швейцарии были неслыханной роскошью – бензин, как практически и все остальное, строго нормировался. Фрэнсис, страстная автолюбительница, в прошлом даже участвовала в автогонках и была в восторге оттого, что снова может сесть за руль.

После каждого обеда с подругой Фрэнсис писала подробные отчеты для Даллеса, конспектируя все, что являлось, как она прекрасно понимала, разведывательной информацией. Ее основной задачей было завоевать доверие Эдды и установить с ней дружеские отношения, но Фрэнсис также понимала, что информация о немецких и итальянских политических деятелях имела ценность для Госдепартамента. В одном из первых отчетов она писала:

Через неделю Фрэнсис сообщила:

Несмотря на утверждение, что на своих встречах дамы «веселились», их темы для разговора кажутся достаточно серьезными. «Она считает, что Гитлер покончит с собой, а остальные ничего не будут делать, даже не попытаются приехать в Швейцарию, но могут попытаться отправить туда свои семьи», – писала Фрэнсис. Она также отметила душевное состояние Эдды: «Ей смертельно скучно <…> отказывается от больничной еды, утверждая, что еда отвратительна <…> не встает с кровати, потому что ей скучно, и встает только потому, что ей отказываются приносить еду на подносе».

17 ноября Фрэнсис в разговоре подвела Эдду к теме дневников, и Эдда призналась, что не только захватила несколько блокнотов с собой в Швейцарию, но и что еще больше документов осталось в тайнике в Италии. Эдда опасалась, что, если она передаст дневники британской или американской разведке, у нее не останется ничего, чтобы обеспечить защиту своей семьи, и намекала на оставленные в Рамиоле документы, называя их «шоколадками». Она не подозревала, что Хильде уже сдала эти документы гестапо.

Задание Фрэнсис состояло в том, чтобы подружиться с Эддой, но она не обманывала Эдду. Женщины почувствовали взаимную симпатию, и каждая понимала мотивы другой. Дружба, завязавшаяся между ними, была настоящей. Эдда страдала от одиночества. Но одинока была и Фрэнсис, женщина среднего возраста с двумя маленькими детьми, застрявшая в чужой стране в неудачном браке с неверным мужем, и шумные вечеринки не могли изменить этот факт. Эдде было хорошо знакомо это ощущение «нехватки воздуха». Марцио был чуть старше, чем старшая дочь Фрэнсис, Жаклин, и обе женщины знали, что материнство порой выматывает и раздражает. Эдда тоже оказалась вдали от дома. Она была жива только потому, что Хильде, немецкая шпионка, присланная соблазнить ее мужа, вместо этого влюбилась в Галеаццо. И, возможно, Эдда уже знала или догадывалась, что Эмилио тоже был очарован этой молодой немкой.

Фрэнсис со своей стороны испытывала симпатию к Эдде и восхищалась ее стойкостью. Эдда была живой, остроумной и забавной. Фрэнсис писала: «Я обожаю ее потому, что она никогда не жалуется, а ведь ее нынешняя жизнь не радужная <…> ее характер – восхитительная смесь ребячливости, любви к прекрасному, лени – она мечтательница, очень одаренная – вероятно, очень наблюдательная и проницательная и, я должна признать, всегда честная. Это жгучая смесь, но в целом она восхитительна и очаровательный компаньон».

Эдда, безусловно, отвечала взаимностью, о чем свидетельствуют ее глубоко личные письма, которые она в будущем напишет Фрэнсис. Но осенью 1944 г. Эдда еще не была готова отдать документы или рассказать новой подруге о точном местонахождении «шоколадок». Она была скрытной и с подозрением относилась ко всем предложениям, связанным с дневниками Галеаццо. В отчете американской разведке Фрэнсис написала: «Я оказала ей некоторую помощь и, выступив как управляющий ее делами, сказала, что, по-моему, она не понимает, что должна передать мне остальные “шоколадки”, поскольку ее средства скоро подойдут к концу. Она просто пожала плечами».

Но в начале декабря, когда дружба окрепла, Эдда стала менее категоричной. Эмилио Пуччи и Сузанна Аньелли убеждали ее, что она может доверять Фрэнсис и американцам. Они боялись, что рано или поздно гестапо похитит Эдду – или кого-то из детей – и заставит Эдду отдать документы. Ситуацию осложняло то, что Эмилио, офицер итальянской армии, оставался под строгим надзором, не мог пользоваться свободой передвижения и, уж конечно, не мог попасть на вечеринки в Ле Гентсе, где собирались разведчики союзников.

Но в начале декабря Эмилио понадобилось срочно передать Фрэнсис личное сообщение, касавшееся дневников, и пришлось идти на хитрость. Пуччи занимался с детьми в сельской школе недалеко от Фрибура. В первую неделю декабря во Фрибуре проходил традиционный рождественский фестиваль, завершавшийся шествием с факелами по улицам, во главе которого на осле ехал святой Николай в белых одеждах. Добравшись до соборной площади, святой Николай сходил с осла и обращался с помоста к горожанам с комической проповедью, полной намеков на местные сплетни. Эмилио, как правило, был не в восторге от того, что ему приходится присматривать за детьми, но он вызвался сопровождать учеников на фестиваль и получил пропуск во Фрибур. Улучив момент, он выскользнул из праздничной толпы и позвонил в Ле Гентсе, рассчитывая поговорить с Фрэнсис. Но ее не оказалось дома, и он смог только оставить для нее сообщение: «Нужно срочно увидеться».

Фрэнсис поняла, что речь о чем-то очень важном и связанном с Эддой. Эмилио рисковал, ведь его могли интернировать или, что еще хуже, депортировать обратно в фашистскую Италию, если бы узнали, что он передает информацию, имеющую отношение к документам политической важности. Но как устроить встречу? Связаться с Эмилио незаметно было нелегко, но 7 декабря такой случай представился, и Фрэнсис не преминула им воспользоваться.

В то утро одна швейцарская газета напечатала сообщение о предстоящей свадьбе Эдды и Эмилио. Прибытие Эдды в Швейцарию и ее интернирование продолжали оставаться предметом слухов. Поговаривали и о беременности Эдды – дневники, которые она на себе пронесла в Швейцарию, заметно выпирали под шубой и послужили источником этих слухов. Кто-то сложил два и два – и швейцарский репортер предположил, что свадьба нужна, чтобы узаконить ребенка.

У американского журналиста Поля Гали были связи в кругах союзников в Берне и Фрибуре, и, хотя в гостевой книге Ле Гентсе его имя не встречается, он определенно был знаком с Фрэнсис. Заметка его заинтересовала. Ему захотелось узнать, было ли там хоть слово правды. Полю было известно, что Фрэнсис виделась с Эддой. И он поступил самым очевидным образом: спросил у Фрэнсис.

Полю Гали было под 40. Он родился во Франции в семье египтянина и француженки. Немного пухловатый брюнет с квадратной челюстью, в 1944 г. он зачесывал волосы на косой пробор, в стиле «ревущих 20-х». Его отношение к женщинам было довольно патриархальным, что раздражало Фрэнсис.

Гали работал зарубежным корреспондентом газеты Chicago Daily News еще с довоенных времен – сначала в Париже, потом в Бордо и Виши, а когда там стало слишком опасно для репортеров союзников, перебрался в Берн. Он уже сотрудничал с Алленом Даллесом, по крайней мере неофициально, и много раз выступал в качестве связного между УСС и французскими гражданами, бежавшими из Парижа или Виши с информацией, которая могла быть полезна союзникам.

Итак, Поль стал членом неофициальной команды, которую Аллен Даллес собрал в сентябре или октябре. Согласно документам разведки, «Мистер Даллес привлек к работе нескольких человек, собрав, так сказать, команду для поиска дневников. Это были Корделия Додсон, мадам Луи де Шолле – американка замужем за швейцарцем, и Поль Гали, корреспондент Chicago Daily News». К этому списку Аллен Даллес в дальнейшем добавил еще два имени: красавчика Трейси Барнса, агента УСС, присланного ближе к концу операции, с тем чтобы он очаровывал нервничавшую Эдду, и отважной Сузанны Аньелли.

Странная это была команда, и только Корделия Додсон и Трейси Барнс были профессиональными разведчиками. Корделия, жгучая брюнетка c внешностью кинозвезды, до войны училась с Эмилио Пуччи в Рид-колледже и вместе с ним входила в лыжную команду колледжа. Ее задания в УСС включали сопровождение немецких пленных, согласившихся работать на американскую разведку, и участие в расшифровке кода «Энигмы». Роль Корделии в операции «Дневники Чиано» заключалась просто в том, чтобы от имени американской разведки связаться со своим старым приятелем и организовать канал передачи информации. Ей не пришлось убеждать Эмилио в том, что в интересах Эдды передать дневники союзникам в обмен на защиту от гестапо, ведь ему не нужно было представлять, что́ произойдет с Эддой, если ее или кого-то из детей похитят. Трещины в его черепе еще не зажили.

Сузанна Аньелли оказалась втянутой в эту авантюру, когда помогла Эмилио и Хильде и нашла для Хильде цианистый калий. Она была подругой Галеаццо и попыталась спасти его летом 1943 г., посоветовав немедленно бежать. Она была подругой и Эмилио, и Эдды. Фактически Сузанна являлась единственным человеком, не считая Эдды, кто знал всех трех «сестер по сопротивлению», ведь она поддерживала прямые контакты с Эддой, Хильде и Фрэнсис. Роль Сузанны была проста: поручиться за каждого из участников и заверить их, что они могут доверять друг другу.

Фрэнсис поручили подружиться с Эддой и стать связной между закрытым миром психиатрической больницы и «домом шпионов», в котором она была хозяйкой. Как было написано в отчете американской разведки, Фрэнсис, «жена швейцарского барона и инвестиционного банкира <…> обладает положением в обществе и относительной свободой, что облегчает коммуникации между Эддой Чиано, Пуччи, Гали и Даллесом». Эдду очень пугала перспектива остаться без средств, и Фрэнсис помогла ей обсуждать самые сложные детали сделки с Алленом Даллесом. По мере того как переговоры шли полным ходом, она переправляла множество сообщений от Эдды к Даллесу и обратно, иногда пряча записки в книгах, которые брала с собой в Монте и на «девичьи посиделки» в ресторане.

Финансовые переговоры были сложными. Правительство Соединенных Штатов не могло заплатить Эдде за документы. Передача дневников Чиано за вознаграждение снизила бы их моральную ценность как свидетельства военных преступлений. Но союзники могли оставить Эдде возможность продажи прав для публикации, как только дневники будут рассекречены. Никто не сомневался в том, что дневники станут сенсацией и бестселлером.

Именно в этот момент на сцену вышел Поль Гали. Его задачей было убедить Эдду в том, что будущий издатель существует и готов заплатить.

Фрэнсис придумала, что делать. 6 декабря Эмилио пытался связаться с ней и оставил срочное сообщение. 7 декабря, прочитав в газете о свадьбе Эмилио и Эдды, Поль Гали захотел узнать, правда ли это. Гали уже входил в неформальную швейцарскую сеть Аллена Даллеса, и американская разведка так или иначе рассматривала его как возможного организатора публикации истории Чиано. И Фрэнсис, и Поль хотели помочь УСС получить дневники. Фрэнсис придумала идеальный повод для организации важной встречи 8 декабря.

«Как насчет того, чтобы приехать в Ле Гентсе и встретиться с Эмилио?» – предложила Фрэнсис Полю. Он сможет узнать у Эмилио про свадьбу – и заодно убедить Эмилио и Эдду в существовании надежного способа обнародовать дневники. (Надо отметить, что такая встреча могла произойти только при содействии УСС: чтобы приехать во Фрибур, интернированному Эмилио Пуччи требовалось разрешение ведомства Вернера Бальзигера.) Эмилио не раздумывая согласился. Фрэнсис позвонила Полю: «Пуччи хочет с тобой увидеться. Он приедет днем. Так что прыгай в поезд и будь здесь в четыре».

В декабре солнце садилось рано, и, когда Поль прибыл в поместье, уже смеркалось. В гостиной горел камин. После обязательного разговора о погоде Фрэнсис, Поль и Эмилио уединились, и Эмилио сразу перешел к делу: нет, он не женится на Эдде. Позднее он так рассказывал об этой встрече: «Накануне газеты напечатали новость о моем предполагаемом браке с графиней К. [Эддой], и мистер Г. [Гали] хотел узнать об этом. Я опроверг нелепый слух». Но, продолжал Эмилио, глядя прямо в глаза Фрэнсис, у него есть сообщение от Эдды. Эдда готова. Она отдаст документы, если они нужны американской разведке. «Я был ошеломлен предложением Пуччи, – сказал позже Поль. – Я пришел с тривиальным вопросом, а получил самый сенсационный материал за всю свою карьеру».

Фрэнсис с облегчением откинулась на спинку кресла. Ее миссия увенчалась успехом. Но Фрэнсис знала, что Эдда еще будет нервничать и колебаться. Информацию нужно было незамедлительно передать Аллену Даллесу, пока Эдда не передумала. Отец Панчино уже вернулся в Швейцарию и крутился вокруг клиники. Нельзя было исключить вероятность того, что Эдда в приступе паники или нерешительности отдаст дневники своему духовнику.

Но тут Поль Гали показал себя не лучшим образом. По его собственному признанию, он колебался, прежде чем связаться со штаб-квартирой УСС. Разумеется, он хотел уведомить Даллеса, но журналистская натура требовала получить от Эдды обещание, что она продаст права на публикацию только его газете. «Я свяжусь с Даллесом только при условии, что Эдда согласится продать права на публикацию Chicago Daily News», – твердо заявил он. Впрочем, это были не более чем громкие слова. Аллен Даллес не нуждался в содействии иностранного журналиста. «Агент-любитель» Фрэнсис напрямую докладывала все своему куратору.

Возможно, Поль сочинил свою версию впоследствии, чтобы скрыть временную работу на одного из самых знаменитых разведчиков. Во время холодной войны шпионское прошлое существенно ограничило бы доступ к профессии журналиста. Никто не винит Поля за то, что он хотел подредактировать свою историю так, чтобы публикация дневников Чиано выглядела как журналистская удача. Но в результате из истории исчезли, словно их и не было, такие женщины, как Фрэнсис де Шолле и Сузанна Аньелли, которые были, по сути, ее главными героинями. С какой стороны ни глянь, а Фрэнсис была агентом, выполнившим эту миссию для американцев, и Аллен Даллес честно признал ее заслуги.

Итак, Поль предложил Эдде продать дневники Чиано для публикации. Эмилио, как представитель Эдды, сказал, что должен узнать у нее, согласится ли она продать права Chicago Daily News на исключительной основе. На следующий день, 9 декабря, он позвонил Полю и передал ответ Эдды: она согласна. «Мне сообщили, что связались с Эддой», – написал Даллес в разведывательной сводке: она готова передать дневники Галеаццо Чиано «американскому или британскому правительству». Эдда собиралась отомстить своему отцу и Гитлеру, как и обещала.

Аллен Даллес был в восторге от новостей. Дружба с Эддой принесла ожидаемые дивиденды, Фрэнсис хорошо справилась с заданием. На удивление неплохо для светской дамы без опыта работы в разведке. Но, с другой стороны, она была светской дамой и женой непростого человека, а также находилась в трудной жизненной ситуации – все это требовало немалой проницательности и осмотрительности. Именно поэтому Даллес иногда предпочитал привлекать к своим операциям агентов-непрофессионалов.

Сначала Даллес не был полностью уверен, что Фрэнсис справится, и готовил запасные планы, на случай если она не сможет убедить Эдду передать дневники американцам. Слабость Эдды к красивым молодым мужчинам была хорошо известна. Иностранные разведки следили за ее «нимфоманским» образом жизни с конца 1930-х гг., а ее горнолыжный роман с молодым Эмилио Пуччи обсуждала вся Италия. Ее образ жизни (определенно ничем не лучше и не хуже образа жизни ее мужа или любого представителя их круга) был причиной, по которой идея о том, что Эдда смогла забеременеть даже в монастыре, казалась правдоподобной читателям газет. Но Эдда, которая могла уже знать или догадываться о новом увлечении Эмилио, отчаянно нуждалась в теплоте и внимании.

У Даллеса был на примете один очень привлекательный агент, который мог бы повлиять на Эдду, если это не удастся сделать Фрэнсис. Это был Трейси Барнс, 33-летний оперативник УСС. Даллес выбрал его «за внешние данные, обаяние и готовность их использовать» и 3 декабря запросил перевод Барнса из Лондона в Берн для проведения активной фазы операции. Трейси Барнс был не в восторге от своего нового задания.

Трейси Барнс выглядел как киногерой. Один из коллег так его описал: «…высокий блондин, с зачесанными назад волосами. Очень красивый. Не просто симпатичный, а очень красивый». Корделия Додсон вспоминала: «Мы все звали его “золотой мальчик” <…> Он выглядел, как полагается выглядеть выпускнику Йельского университета[16], спортивный и обаятельный». Обаятельный настолько, что даже не вызывал ни у кого зависти. Он уже получил «Серебряную звезду»[17] за то, что в августе 1944 г. с парашютом был заброшен на оккупированную территорию Франции, чтобы установить связь с Сопротивлением, и через две недели въехал в Париж «на броне танка, держа в одной руке большую бутылку шампанского, а другой ловя букеты, которыми его забрасывали девушки». Он был душой любой компании и после войны говорил, что ничто не сравнится с лондонскими, бернскими или фрибурскими вечеринками. Аллен Даллес встретил его той осенью в Британии после брифинга для старшего руководства и в начале декабря направил директору британского отделения УСС Дэвиду Брюсу запрос на перевод Трейси Барнса в Швейцарию для выполнения особенно «важного проекта». Даллес задумал использовать его для галантной обработки Эдды.

По политическим и профессиональным причинам Аллен Даллес по-прежнему не хотел напрямую контактировать с Эддой. По легенде, он занимался бюрократической работой и не мог рисковать – его бы депортировали. Работа в Берне была слишком важна. Кроме того, союзники готовились выиграть войну, но Муссолини формально контролировал часть Италии. Партизаны помогали американцам, продвигавшимся на север, в сердце Республики Сало. Последнее, чего хотел бы Аллен Даллес, – поставить операцию под угрозу, показавшись слишком дружелюбным по отношению к дочери Муссолини. Поэтому он поручил Фрэнсис и Полу выступать его представителями в переговорах, Корделии доверил опекать Эмилио, а Трейси – очаровывать Эдду. Фрэнсис, как «всего лишь» хозяйка светского салона и «жена инвестиционного банкира», из всех них привлекала наименьшее внимание. Она будет отчитываться непосредственно перед Алленом Даллесом.

Пришло время сделать следующий шаг. Фрэнсис, Поль и Эмилио согласились, что нужно лично встретиться с Эддой, чтобы выработать детали контракта с Chicago Daily News и логистику передачи дневников. Однако присутствие Эмилио вызвало бы подозрения у швейцарской полиции, так что ему пришлось вернуться в Мора. Эдда доверяла Фрэнсис, поэтому ее присутствие было необходимым, а Поль выступал представителем газеты. «Фиат» Фрэнсис был совсем крохотный, так что в Монте, чтобы пообедать с Эддой и обсудить детали, они поехали на поезде. (Мне нравится думать, что Фрэнсис не захотела пускать мужчину за руль своей машины, а Поль Гали не одобрил бы, что его везет женщина.) За обедом в привокзальном кафе Эдда развлекала их рассказами о личной жизни Гитлера. Фрэнсис рискнула спросить: правда ли, что отношения фюрера с женщинами носили не вполне естественный характер? Эту сплетню часто можно было услышать во время войны. Эдда весело ответила, что это правда. Поль позднее сказал: «У меня сложилось впечатление, что, несмотря на разрыв с отцом, она оставалась фашисткой и гордилась тем, что она – дочь дуче».

Эдда уже начала сомневаться в своем решении. Дневники были ее единственным активом, и она боялась продешевить. Кроме того, ее тревожила возможная реакция немцев. Она хотела отомстить своему отцу и Гитлеру, прекрасно понимая при этом, ка́к может ответить последний. «Если немцы узнают, – сказала Эдда, – о той пакости, что я собираюсь им устроить, моя жизнь (но она не имеет никакого значения – я так устала от всего) и жизнь моих детей окажутся в серьезной опасности». Но было что-то, чего она хотела больше жизни: «…даже если мне <…> придется погибнуть, сначала я хочу отомстить за Галеаццо».

Фрэнсис немедленно предупредила Даллеса, что сделка под угрозой. У Даллеса была еще одна карта, которую, по его мнению, можно было разыграть, чтобы успокоить Эдду. Еще в августе, когда американцы арестовали Дзеноне Бениньи и дневники Чиано впервые привлекли внимание американской разведки, Дзеноне, демонстрируя готовность сотрудничать, написал Эдде письмо. В этом письме он сообщал, что последним желанием Галеаццо было передать его дневники союзникам и опубликовать их, чтобы мир узнал правду.

Оригинал письма отправили в Вашингтон, но Аллен Даллес не был уверен, дошло ли оно через все бюрократические каналы до Эдды. Тем не менее копия письма все еще валялась в картотеке бернского отделения УСС, и Даллес решил, что пришел момент ею воспользоваться. В любом случае обеспечить безопасную доставку письма Эдде раньше, до того как к операции подключили Фрэнсис, не было возможности.

15 декабря Даллес написал Фрэнсис, приложив к письму копию послания Дзеноне Бениньи: «Если Эдда до сих пор не получила это письмо, вот копия – я уверен, что она захочет прочесть, что там написано». Всю следующую неделю Даллес должен был провести в Париже, что оказалось очень некстати – ранее он обещал, что сразу после возвращения в Швейцарию приедет к Фрэнсис, чтобы узнать последние новости. И он дал Фрэнсис чрезвычайное поручение: в его отсутствие заключить сделку с Эддой.

15 декабря Трейси Барнс писал в лондонскую штаб-квартиру: «Эдда – психопатическая личность, находящаяся под влиянием швейцарского психоаналитика, мотивы и связи которого сомнительны. Сегодня она обещает отдать дневники в качестве жеста доброй воли, а завтра просит большую денежную компенсацию для обеспечения будущего своих детей и вдобавок письменное выражение благодарности. Естественно, со всех точек зрения дело это требует предельной осторожности». Аллен Даллес счел резюме весьма точным и решил, что эта работа как раз для Фрэнсис.

Письмо от Дзеноне действительно помогло убедить Эдду, но одновременно и привело к новым осложнениям. Она решила, что не будет ничего предпринимать, пока не поговорит с Дзеноне, который был с Галеаццо в ту последнюю ночь в Вероне, и не услышит от него лично, чего хотел ее муж. Бернское отделение сразу попыталось надавить на Бениньи, требуя, чтобы тот написал еще одно письмо Эдде, в котором уговаривал бы ее отдать дневники американцам. Дзеноне наотрез отказался. Он серьезно отнесся к ее опасениям за свою жизнь и жизнь детей и не стал бы делать ничего, что заставило бы Эдду рисковать.

Теперь графиню Чиано тревожила мысль, что американцы, возможно, ведут двойную игру. Вдруг они засекретят содержание дневников после того, как их переведут, что сделает публикацию невозможной? Или сами обнародуют фрагменты документов? И в том и в другом случае она не получит денег за публикацию. И кстати, о какой сумме идет речь, до сих пор неизвестно. Они с Полем Гали все еще торговались, причем Эдда иногда требовала невероятные суммы. В конечном счете Госдеп согласился – конфиденциально – подстраховать газету и в случае чего доплатить недостающую сумму. Но когда все, казалось, было улажено и в УСС прибыл фотограф, чтобы сделать копию документов, Эдда снова передумала.

Теперь она настаивала на личной встрече с кем-нибудь из американского правительства, чтобы получить прямые гарантии. Подразумевался, разумеется, Аллен Даллес. Эдда написала в письме Фрэнсис: «Когда твой “важный друг” приедет, я хотела бы с ним поговорить. Хотя я всем сердцем желаю наконец договориться, вся эта история слишком важна для меня (и я не имею в виду деньги), чтобы идти на риск вслепую <…> Твой важный друг мог бы приехать на своей машине и взять меня с собой на прогулку».

Эдда отослала это письмо перед самым Рождеством. Фрэнсис тем временем была занята подготовкой к празднику в Ле Гентсе: ей предстояло принимать и развлекать множество гостей, и не всегда это были приятные хлопоты. Приехала киноактриса и светская львица Дрю Маккензи Робертсон (больше известная как Дрю Хайнц, по своему третьему мужу) со своим будущим вторым мужем Дейлом У. Маром, высокопоставленным американским дипломатом. Дрю расписалась в гостевой книге Ле Гентсе как «Квини, королева стриптиза» – возможно, намек на исполнительницу экзотических танцев и шпионку Мату Хари. Спустя много лет в одной газете написали, что Дрю работала на британскую разведку. Среди гостей были художники, югославские аристократы-беженцы и стайка американцев. К большому раздражению Фрэнсис, в доме продолжала гостить Розалин Радзивилл, которая накануне Рождества обратилась к католической церкви с просьбой об аннулировании брака – что впоследствии позволит ей выйти замуж за Луи де Шолле.

Фрэнсис, отвлеченная другими делами, не ответила на письмо, и это едва не стоило американцам сделки: не получив ответа, Эдда начала рассматривать возможность продать дневники другим сторонам. Отец Панчино вернулся в Италию, но обещал снова приехать повидать Эдду после Нового года. Эдда, запертая в психиатрической больнице вместе с тремя детьми, которых пустили к ней на каникулы, не дождавшись на праздниках ответа, начала беспокоиться, не переоценила ли она свои возможности. «Дорогая Фрэнсис, – написала Эдда в субботу 30 декабря, – я просто хотела узнать, как дела у тебя и у всех остальных, – надеюсь, в ближайшие дни выяснится, что хорошо, и сейчас я не хочу слишком тревожиться <…> [Дети] в порядке, но они, конечно, меня очень утомляют <…> Я прошу Бога, чтобы в следующем году я оказалась где-нибудь в другом месте, свободная, без забот о деньгах, в окружении нескольких друзей – и ты одна из них. Я позвоню тебе в понедельник утром. Будем надеяться на лучшее, и, если не получится, я попробую себя в чем-то другом. Счастливого Нового года, дорогая Фрэнсис, посылаю много любви».

Видимо, Фрэнсис получила письмо в тот же день либо на следующее утро, поскольку Аллен Даллес, вернувшийся в Швейцарию, быстро о нем узнал. Возможно, он даже побывал в Ле Гентсе, не оставив записи в гостевой книге. Уже в воскресенье 31 декабря 1944 г. Даллес отправил срочную каблограмму в Вашингтон: «Считаю, что передачу дневников необходимо представить как благородный поступок, совершив который Эдда поможет союзникам и представит своего покойного мужа в выгодном свете перед потомками. <…> Если в Вашингтоне не возражают, готов заплатить разумную сумму за дневники – от $5000 до $10 000. Надеюсь провести эту выплату через газету. <…> Ближайшие несколько дней особенно важны». Даллесу было также ясно, что, несмотря на риски, ему придется лично встретиться с Эддой Чиано.

Даллес попросил Фрэнсис организовать встречу 7 января в Монте. Швейцарцы следили за Эддой, следило и гестапо, только более скрытно, – и «команде» нужно было действовать очень осторожно. Если обнаружится, что любой из них участвует в тайной операции по получению политических документов у дочери Муссолини, под угрозой окажется их пребывание в Швейцарии. Само собой, и Эдда рисковала каждый раз, когда покидала больницу.

Фрэнсис организовала все с ловкостью, которой Даллес так восхищался. Ее план был прост. Эдде всегда разрешали после обеда прогуляться по территории клиники, огороженной забором, с входом через ворота. Женщины условились, что 7 января Эдда отправится на прогулку, надев одежду для прогулок по снегу, не вызывающую подозрений, – толстую шерстяную юбку и тяжелые ботинки. Она должна подойти к воротам и, когда мимо проедет машина, выйти за ворота и пойти вслед за ней по дороге. За поворотом машина остановится и заберет ее. В машине будут Фрэнсис и Поль – обоих она знает – и «важный друг», имени которого Эдда не знала.

В январе в Швейцарии бывает очень холодно. Был ясный день, снег ослепительно блестел на солнце и хрустел под шинами. Эдда сильно нервничала и щурилась, пытаясь разглядеть в машине Пола и Фрэнсис. Она до последнего момента боялась, что в салоне вместо них будут немцы, – ведь гестаповские агенты выжидали любого удобного случая, чтобы похитить ее и таким образом заполучить дневники. Позже Фрэнсис вспоминала, что Эдда, испуганная, с дрожащими руками, села в машину, не сказав ни слова. Они поехали в ресторан рядом с железнодорожным вокзалом на линии Лозанна – Сен-Морис, где Фрэнсис зарезервировала столик. Все должно было выглядеть как встреча четырех друзей, решивших вместе пообедать.

В течение первого часа беседа действительно была легкой и непринужденной. «Команда» старалась успокоить и расслабить Эдду. Однако к концу второго часа Аллен Даллес, видя, что она никак не перейдет к делу, незаметно посмотрел на часы и наконец спросил прямо и без предисловий: собирается ли она передать дневники американскому правительству? Эдда запнулась. Она не была готова ответить и вместо этого начала снова рассказывать о своих испытаниях в Италии и о побеге в Швейцарию. Она повторила, что по-прежнему хочет лично поговорить с Дзеноне Бениньи и, прежде чем принять решение, желает уехать из Швейцарии куда-нибудь, где немцы ее не достанут. Она боится мести гестапо и также хочет удостовериться, что права на коммерческую публикацию дневников принадлежат только ей и никакие подводные камни ее не ожидают. Эдде нужны были гарантии, что дневники опубликуют. И она хотела подумать.

«Команда» дала Эдде выговориться. Теперь главным был Аллен Даллес, и он уже пришел к выводу, что если Эдда будет говорить достаточно долго, она обязательно поймет, что у нее уже нет выбора. Когда обед закончился, Эдда спросила, можно ли ей поговорить с Даллесом наедине за чашкой кофе. Фрэнсис и Поль согласились подождать на вокзале. Говорили Эдда с Даллесом целый час, и Даллес в своем отчете о встрече написал:

Впоследствии Даллес признал, что после этой встречи невольно почувствовал к Эдде уважение. С ней было тяжело – она была психически нестабильной и недоверчивой. Тем не менее Эдда не ошибалась: передав дневники американцам, она становилась зависимой от них. «Должен откровенно признать, что она вела себя с большим достоинством и гораздо разумнее, чем я ожидал», – написал Даллес. Он также признал, что Эдда права, что боится немцев, – и ей и детям потребуется постоянная защита.

Итак, за этот час Даллес смог убедить Эдду. Она не выглядела довольной, но она была реалисткой. Даллес объяснил ей: прямо сейчас дневники обладают ценностью для американцев. Но время идет, скоро война закончится, и тогда эти документы уже не будут иметь стратегического значения. После окончания войны решение Эдды отказаться от нейтралитета не будет иметь никакой ценности. Сейчас то самое время морального кризиса, когда нужно выбрать сторону. Да, Соединенные Штаты не заплатят за дневники – при официальной позиции Госдепа это невозможно, настаивал он. Разумеется, заплатить может какая-нибудь газета, но это будет частная сделка. В наступающем мире, где не будет ни Гитлера, ни Муссолини, Эдда сможет гордиться своим поступком и отдаст должное Галеаццо. Она сохранит все права на публикацию – у американцев и в мыслях нет лишать Эдду ее интеллектуальной собственности или средств поддержки ее семьи после окончания войны. Однако военные действия могут потребовать от союзников использования фрагментов дневников в стратегических целях и запрета на публикацию остальных фрагментов – но только на время войны. Но это были уже детали.

Переговоры шли тяжело – это понимали оба участника. И все же Эдда разрешила американцам сделать копию находившихся у нее дневников. Даллес договорился о проведении фотосъемки на следующий день, 8 января, в клинике Монте. Он решил, что лучше всего поручить эту операцию «не просто симпатичному, а очень красивому» Трейси Барнсу – в качестве дополнительной страховки.

Поздно вечером 8 января Трейси Барнс, Поль Гали и фотограф со своим оборудованием[18] прокрались в комнату Эдды в клинике Монте. Требовалось, чтобы их не заметили ни швейцарская полиция, ни персонал клиники, и до утра нужно было сфотографировать более 1000 страниц.

Отец Панчино утверждал, что он по просьбе Эдды положил дневники в банковскую ячейку в Credit Suisse и их забрала Эдда – или кто-то действовавший от ее имени и знавший код. Возможно, графиня никогда их не забирала, зная, что это копии. Возможно, отец Панчино лгал. Возможно, Эдда прекрасно понимала, что Панчино, навещавший ее в декабре – когда Муссолини, видя приближающийся конец, запаниковал еще сильнее, – давно сбежал с дневниками и у нее сохранились только остатки. Но если кто-то действительно забрал дневники из Credit Suisse в Берне, куда Фрэнсис с собачонкой Бэдси постоянно ездила по своим загадочным делам, можно предположить, что это была именно Фрэнсис, а не Эдда, которая до сих пор находилась под строгим надзором. И главное, что к этому моменту Эдда больше всех доверяла Фрэнсис.

В любом случае детали этой истории утрачены навсегда. Каким бы ни был их путь в Монте, оригиналы дневников Галеаццо Чиано в ту ночь находились в клинике. Оперативник плотно задернул шторы, чтобы никто не заметил фотовспышку, фотограф настраивал аппаратуру, дневники раскладывали на столе, и только нервничавшая Эдда не находила себе места. Наконец все было готово. Поль и Трейси приготовились перелистывать страницы.

Яркая вспышка озарила комнату. Фотограф приготовился сделать следующий снимок, но тут раздался треск, и вся клиника погрузилась во тьму. Медсестры забегали по коридорам, успокаивая перепуганных пациентов и пытаясь найти лампы. Кто-то кричал, кто-то ругался, споткнувшись в темноте. Началась паника, неизбежная для сумасшедшего дома.

Мощные осветительные лампы и оборудование для фотосъемки выбили предохранители в клинике. Эдда была уверена, что это знак свыше, и захотела все отменить. Команда поняла, что, даже когда электропитание восстановят, при любой попытке продолжить съемку предохранители снова выбьет, виновников рано или поздно обнаружат и тогда-то и начнется настоящий ад. Пока они будут подбирать другую аппаратуру, Эдда может передумать. Казалось, что американская операция «Дневники Чиано» горит синим пламенем. Впрочем, учитывая кромешный мрак, это была неподходящая метафора.

Поль нашел в клинике телефон и незаметно позвонил Фрэнсис, чтобы сообщить ей неутешительные новости. По каналам «дома шпионов» она должна будет передать Аллену Даллесу, что операция сорвалась. Им нужно будет попробовать еще раз в другой день и в другом месте. Разумеется, при условии, что Эдда не передумает и в этом «другом месте» ей смогут обеспечить безопасность.

Фрэнсис соображала быстро. Почему бы им не приехать в Ле Гентсе? В поместье они могут копировать документы всю ночь, и никто им не помешает. Эдда боится выпускать оригиналы из рук? Тогда Фрэнсис может приехать и забрать ее из клиники. У нее есть «Фиат» (спасибо Аллену Даллесу!), она обожает езду по горным дорогам, и Эдда ей доверяет. Если команда сможет тайно вывести Эдду из клиники, Фрэнсис заберет ее и дневники.

Дальнейшее разные источники излагают по-разному. В одних утверждается, что Фрэнсис приехала за Эддой в ту же ночь, в других – что операцию перенесли на следующий вечер. Бесспорно лишь, что, когда Фрэнсис прогрела свой маленький «Фиат» и в темноте отправилась в Монте, она прекрасно понимала, что на пустых горных дорогах они с Эддой будут прекрасной мишенью для гестапо. Поездка занимала два часа в один конец. Ни Фрэнсис, ни Эдда никогда не забудут эту поездку – ни озноб от страха, ни волнение. Позже Эдда рассказывала об этом своему другу как о «приключении». В ту ночь обе женщины, рисковавшие жизнью, не говорили ни о великих идеях, ни о моральных выборах, но обе понимали, что делают нечто важное, что поможет добиться справедливости.

«Фиат» с Эддой и Фрэнсис (по всей видимости, их сопровождала команда УСС в другой машине) подъехал к Ле Гентсе после полуночи. Там вся компания спустилась в подвал имения, где разложила дневники на огромных деревянных столах и занялась фотосъемкой. Жаклин де Шолле, которой было шесть лет, хорошо запомнила ночную суматоху. Когда все страницы были отсняты, Фрэнсис повезла Эдду назад – если бы в клинике заметили ее отсутствие, ей бы грозила депортация. Уже перед рассветом Эдда забралась в окно своей палаты, помахала караулившей за углом Фрэнсис, и та отправилась назад, по горным дорогам, по которым так любила ездить.

К сожалению, приключение Эдды и Фрэнсис закончилось не так гладко, как они надеялись. Какой-то пронырливый швейцарский репортер сидел в засаде у клиники, рассчитывая на очередной скандал с «этой нимфоманкой», дочкой Муссолини. Он заметил, как Эдда возвращается в клинику через окно, и сделал вывод, что она была на свидании с любовником. На следующий день газеты смаковали подробности ночных развлечений Эдды – и это было серьезным предупреждением о том, как легко немцы могли их обнаружить, если бы следили за клиникой. Но газетная клевета была предпочтительнее правды – сенсационной истории о том, что Эдда передала американцам взрывоопасные дневники графа Чиано.

Вернувшись в палату, Эдда сразу же начала жалеть о своем решении и запаниковала. Что, если американцы ее все-таки обманут? Что теперь сделают немцы с ней и детьми в отместку? Как она докажет, что права на публикацию принадлежат ей, когда американцы получили копии дневников? Она отчаянно нуждалась в деньгах и не видела другого способа обеспечить финансовую безопасность себе и детям. Эдда написала Аллену Даллесу:

Эдда задумалась. У нее оставался еще один козырь – часть дневников, спрятанная в Рамиоле, – «шоколадки». Подумав, Эдда добавила: «И еще одно, последнее. Комплект дневников все еще в Италии – если вы вытащите меня отсюда, я готова поехать и достать их, только Пуччи и я знаем, где они находятся. Пуччи не знает, что мне это тоже известно».

Эдда не подозревала, что дневники, которые они спрятали – в том числе некоторые из самых компрометирующих и секретных документов Чиано, – уже находились в Германии. О них знали только Эдда и Эмилио, но Эмилио потерял голову из-за очаровательной Хильде Битц и рассказал ей все. Хильде сдала дневники немцам – с ее стороны это было не предательством, но отчаянной попыткой спасти себя. Правда, при этом она еще и выполнила свою разведывательную миссию.

В это самое время в Веймаре Хильде заканчивала перевод «шоколадок», предназначенный для ее руководства. Уже 12 января 1945 г. она закончит перевод и вместе с оригиналами отошлет в Берлин. Ей строго запретили делать копии – каждый вечер она под охраной сдавала свои черновики, переводы и оригиналы документов в веймарское гестапо. Как только ее начальники прочитают дневники Галеаццо Чиано и примут необходимые меры, документы будут уничтожены. И отданные в качестве задатка документы, и «шоколадки» из Рамиолы исчезли или исчезнут, возможно, в течение нескольких дней. Конечно, Эдда ничего не знала об этом.

Теперь, когда Аллен Даллес получил дневники Галеаццо Чиано, крайне важно было в условиях строгой секретности доставить их в Соединенные Штаты. Американское правительство уже задумывалось о предстоящих судебных процессах над военными преступниками и понимало, что эти дневники – мощное свидетельством против Иоахима фон Риббентропа и, видимо, Эрнста Кальтенбруннера и Генриха Гиммлера. Кроме того, были все основания предполагать, что дневники в краткосрочной перспективе послужат важным инструментом пропаганды: еще один маленький камешек, который окончательно склонит чашу весов в войне на сторону союзников.

Отправить 1000 фотографий по телеграфу было невозможно. Секретные материалы приходилось пересылать из Швейцарии в Америку на самолете, но сначала доставлять на авиабазу союзников. Чтобы попасть на авиабазу в Португалии, требовалось пересечь вишистскую Францию[19] и Испанию. Вылетая из Лиссабона, чтобы лично доставить фотопленки в Вашингтон, курьер должен быть готов к тому, что, если политическая ситуация изменится, он (или она) не сможет сразу вернуться в Швейцарию. Курьер должен быть американцем. Кем-то, кому разведка Соединенных Штатов безоговорочно доверяет. Даллес не мог рисковать профессиональным агентом, таким как Корделия Додсон или Трейси Барнс, – не сейчас, когда разворачивалась финальная, решающая стадия войны. Так что выполнять это задание пришлось Фрэнсис.

Фрэнсис не была в Америке почти пять лет. Она покинула Нью-Йорк, все еще находясь в счастливом браке с Луи де Шолле, браке, ради сохранения которого потеряла право опеки над дочерью. Дочь уже выросла, а Луи нашел другие интересы. Их дети жили в другом мире, с горничными и нянями. Ее брак разваливался. И это секретное задание, ее общее с Эддой приключение было самым важным событием в ее жизни.

Поль Гали и Жаклин, дочь Фрэнсис, сохранили разные детали последнего приключения Фрэнсис, ее тайной миссии по доставке дневников Чиано в Америку, и мы можем попытаться восстановить эту историю. Спустя много лет вдова Гали на вопрос, кто был американским курьером, ответила, внимательно просмотрев архивы мужа: «Вы упомянули американскую леди, мадам де Шолле. Я была на 90% уверена, что это она привезла кассету с пленкой в Соединенные Штаты, но я хотела убедиться, отыскала папку “Дневник Чиано” и тщательно его просмотрела. Результат: да, это была мадам Фрэнсис де Шолле. По-видимому, хорошая подруга Эдды Чиано в Швейцарии».

По словам Жаклин, ее мать ненавидела летать, но как-то, когда Жаклин была уже постарше, рассказала, что однажды летела на «дирижабле» через океан, чтобы доставить кое-что из Лиссабона в Америку. Сначала ей нужно было, не привлекая внимания, выехать из Швейцарии и проехать через Францию и Испанию; видимо, она путешествовала по фальшивому паспорту, поскольку в ее документах отсутствуют отметки о пересечении всех этих границ. Мне нравится представлять, как Фрэнсис мчится по Французской Ривьере на своем «Фиате-Тополино», а на пассажирском сиденье рядом с ней лежат кассеты с пленкой, которую она и Эдда сохранили для истории, но эти детали Фрэнсис никогда не упоминала. Только один раз она сказала, что погода во время вылета из Лиссабона была ужасная, настоящий кошмар, и это был единственный момент за всю дорогу, когда ей стало по-настоящему страшно.

И с этой последней поездкой карьера Фрэнсис де Шолле в разведке закончилась так же внезапно, как и началась.

Фрэнсис продолжила общаться с Эддой Чиано. Пройдя через все это, они стали почти сестрами: это была дружба, выросшая из горестей и печалей двух женщин среднего возраста, которые больше не знали, как жить дальше. Фрэнсис твердо решила, что не позволит обмануть Эдду – или забыть о ней. Она доставила пленку, навестила родственников в Америке и вернулась в Швейцарию. Там она взяла на себя роль финансового консультанта Эдды. Она хотела, чтобы Эдда получила от публикации дневников средства, необходимые, чтобы обеспечить финансовую независимость своей семье.

Газета Поля Гали Chicago Daily News вначале предложила $3500 за права на публикацию дневников Чиано, которые Государственный департамент США оставлял за собой право цензурировать, если это было необходимо для национальной безопасности. Эдда рассчитывала на гораздо большую сумму и была в отчаянии. В конечном счете, по настоянию Фрэнсис, Аллен Даллес и Госдеп одобрили Эдде выплату в размере $25 000 за права на публикацию дневников на английском языке. Выплата должна была пройти через газету – не отраженные в бухгалтерской отчетности $25 000 за мировые права на публикацию дневников на английском языке. Дневники того стоили – это была бомба и, безусловно, будущий бестселлер. Даллес понял это сразу, получив в марте 1945 г. из Вашингтона первые переводы дневников на английский. В них хватало доказательств для обвинения немцев, особенно Иоахима фон Риббентропа, в военных преступлениях. Фрэнсис также зарезервировала права на перевод дневников на французский язык. Эдда передала своей подруге исключительное право на ведение переговоров по заключению этих коммерческих договоров.

Теперь, когда публикация дневников была обеспечена, Эдду стали все больше тревожить возможные последствия. Как американцы собираются вывезти ее и детей из Швейцарии и уберечь от опасности? Аллен Даллес в своих телеграммах в Вашингтон упоминал ходатайство Эдды Чиано о предоставлении убежища в Соединенных Штатах, но ничего из этого не вышло. Никто из союзников не хотел заниматься проблемой дочери Муссолини весной 1945-го, когда война еще не закончилась. Так что Эдда оставалась в Швейцарии на положении беженки, фактически на птичьих правах, хотя ее друзья смогли устроить ей переезд в более комфортабельное жилье, в Монтрё. Больше всего Эдда боялась рассердить швейцарцев. «Нам нужно вести себя очень аккуратно, – твердила она Фрэнсис, – ради бога, скажи Полю, чтобы он был очень осторожен <…> если власти что-то пронюхают, меня запрут в очередном монастыре».

К концу апреля 1945 г. союзники были в шаге от победы над Германией, и немцы начали торопливо прятать концы в воду. У нацистов были две важные части документов Чиано: отданные в качестве задатка за организацию побега из тюрьмы и «шоколадки», полученные от доктора Мелокки. Хильде Битц поручили перевод этих документов, а также некоторых личных документов Бенито Муссолини, захваченных немцами.

Когда Хильде закончила перевод, гестапо отослало оригиналы и переводы в Берлин, где они в конечном счете попали на стол к Гитлеру. Гитлер просмотрел документы и лично приказал уничтожить дневники Чиано. И оригиналы, и переводы Хильде превратились в пепел.

Отец Эдды, как известно, не дожил до конца войны. Не дожила и Клара Петаччи, которая пыталась спасти Галеаццо в ту последнюю ночь. 28 апреля Муссолини, который так боялся мести Гитлера за предательство, был вместе с любовницей расстрелян итальянскими партизанами в маленькой деревушке недалеко от Комо. Тела Муссолини и Петаччи доставили в Милан и повесили вверх ногами на железной балке. Ужасные фотографии их изуродованных тел увидел весь мир. Интересно, пришло ли в голову Муссолини в эти последние минуты, когда он стоял перед расстрельной командой, ка́к его смерть будет похожа на смерть его зятя. И думал ли он об Эдде, своей любимой дочери.

Ярость Эдды горела по-прежнему ярко. Швейцарские газеты писали, что она, узнав о смерти отца и последовавшем публичном надругательстве над его телом, надела ярко-красное платье и вышла на прогулку, с вызовом демонстрируя свою радость. Впрочем, никто не может сказать, правду ли написали газеты.

Бенито Муссолини казнили 28 апреля. Спустя два дня Ева Браун и Адольф Гитлер покончили с собой в берлинском бункере. Война в Европе официально закончилась 8 мая 1945 г., и еще до конца месяца босс Хильде, Эрнст Кальтенбруннер, был арестован, а Генрих Гиммлер принял цианистый калий. В июне союзники арестовали заклятого врага Галеаццо, человека, которого ненавидели даже другие нацисты, – Иоахима фон Риббентропа.

Хильде понимала, что арест ее и ее мужа – всего лишь вопрос времени. Она была агентом внешней разведки, работала в тесном взаимодействии с гестапо, а Герхард Битц был старшим офицером люфтваффе. Хильде жила у матери, старалась не привлекать к себе внимания и просто ждала, когда в дверь постучат, – она знала, что ее ждет тюрьма.

Вторая мировая война еще не закончилась, и на Тихоокеанском фронте бои продолжались еще до середины августа, но в Италию, Швейцарию и Германию май принес бурное ликование – и болезненное признание правды. Швейцарцы хотели избавиться от Эдды Чиано. Она никогда не была желанным гостем, и сейчас нужно было решать, что делать с ней и Эмилио Пуччи. Эмилио хотел вернуться в Италию, но его статус офицера (при этом самовольно оставившего место службы) осложнял его репатриацию. В Италии ему мог грозить военный трибунал за дезертирство и, скорее всего, тюремный срок. Агент УСС Корделия Додсон, старая знакомая Эмилио по Рид-колледжу, вмешалась, чтобы ему помочь.

Корделия заявила Даллесу, что, если бы не героические усилия Эмилио, дневники Чиано никогда бы не попали в Швейцарию. Узнав в подробностях о роли Пуччи в спасении дневников и в побеге Эдды из Италии, Даллес согласился, что если Эмилио задокументирует свою историю, можно будет кое-что сделать, чтобы облегчить его возвращение в Италию. В мае и июне Пуччи дважды допросили представители правительства США, и он подробно описал драматическую историю побега из Рамиолы и пытки, которыми подвергся в гестапо. Эмилио также сообщил о местонахождении «шоколадок» – тех дневников Галеаццо, которые, как думали Эдда и Эмилио, все еще были спрятаны в клинике доктора Мелокки.

Как только война закончилась, Аллен Даллес лично отправился в Рамиолу, чтобы забрать дневники и драгоценности Эдды. Разумеется, за электрощитом было пусто. Хильде Битц, которую информант гестапо Гвидо Панчино обвинил в двойной игре, разыграла перед нацистами спектакль с обнаружением тайника и тем самым спасла себе жизнь. Немцы получили дневники, и Даллес понимал, что эта часть документов утрачена, – было очевидно, что Гитлер уже отдал приказ их уничтожить. Американцы получили от Эдды только малую долю оригиналов: пять тонких бумажных блокнотов, а ведь изначально весь комплект документов занимал три небольших чемодана. Спасенные общими усилиями Хильде, Эдды и Фрэнсис дневники были очень важны.

27 мая 1945 г. Аллен Даллес держал в руках пакет с бумагами. Это были переводы дневников, сфотографированных американцами в Ле Гентсе. Перед Даллесом стоял Роберт Джексон – главный юрисконсульт и обвинитель от США на будущих судебных процессах, назначенный президентом Трумэном. Главный процесс впоследствии получит название Нюрнбергского, по месту его проведения. Холокост в Европе настолько поражал своим масштабом и нечеловеческой жестокостью, что был создан Международный военный трибунал, который впервые в истории попытался привлечь к ответственности главных виновников. Обвинения включали участие в заговоре, преступления против мира, военные преступления и преступления против человечности. Аллен Даллес лично вручил пакет судье Джексону. В пакете лежали доказательства вины Эрнста Кальтенбруннера и заклятого врага Галеаццо, министра иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа. Хильде, Эдда и Фрэнсис – каждая из них рисковала своей жизнью ради того, чтобы этот момент наступил.

Роберт Джексон полностью понимал значение дневников Галеаццо Чиано и отдавал должное Даллесу. «Даллес, – писал он, – руководил УСС в Швейцарии, и его работа для нас крайне ценна. У него <…> дневники графа Чиано <…> После продолжительных переговоров Даллес лично получил эти дневники. Они содержат много информации, которая, как говорят, очень вредна для Риббентропа». Роберт Джексон не знал о трех женщинах, которые первыми бросились спасать дневники Чиано. Как и Поль Гали, он, хотя и невольно, вычеркнул их из истории.

Сам Даллес считал получение дневников Чиано одной из своих главных военных побед.

В июне судьба Эдды решилась: ее вернут в Италию. Ее нынешнее положение было очень шатким – ничто не могло изменить тот факт, что ее отец и ее муж были теми, кем были. Ничто не могло изменить и тот факт, что до середины войны она и Галеаццо были фашистами. Швейцарцы, которые никогда не хотели принимать Эдду Чиано, были полны решимости выслать ее, и Эдда, в смятении и тревоге за свое будущее, написала последнее письмо. Она не могла понять, почему ее заставляют вернуться в страну, где, как она знала, ее ненавидят. «Я не военная преступница (как я могу ей быть?), – писала она. – Мое правительство не требует моего возвращения. Я никогда в жизни не делала ничего, что могло бы навредить Швейцарии. Как бы то ни было, если меня вышлют в Италию, я уверена, что достаточно скоро узнаю, что такое смерть». Она видела, как история закончилась для Галеаццо и ее отца. Верно, что Эдда никогда не играла никакой роли в политике – ее поддержка Муссолини и Гитлера носила личный и чисто символический характер. Но если говорить о морали, горизонт Эдды был очень ограничен. Даже спустя десятилетия она так и не смогла по-настоящему понять, что и на ней тоже лежала ответственность за преступления фашистского режима. Эдда видела только насилие, от которого пострадала ее семья, и жертвы, которые они с мужем принесли, когда Галеаццо летом 1943 г. отказался от фашизма на Большом совете.

В конечном счете Эдду депортировали в Италию, где ее судили за преступления, включавшие деятельность в поддержку фашизма и участие в развязывании войны, и приговорили к двум годам «заключения под особым наблюдением первой категории» – ссылки на маленький остров Липари в 44 км от Сицилии. Там она вскоре нашла красивого мужчину, который составил ей компанию. Дети Чиано остались в Риме с фрау Шварц, их швейцарской няней.

Для Фрэнсис де Шолле конец войны стал также концом приключения и моментом незабываемой, а порой и мрачной и горькой ясности. Поль Гали уже вычеркнул ее из истории охоты за дневниками Чиано, и не по злому умыслу, а просто потому, что невозможно было удержаться и не сделать себя героем такого прекрасного шпионского романа. Фрэнсис – жена богатого банкира, ей за 40, она мать. От женщин Америки и Европы, даже тех, что внесли огромный вклад в победу над злом, – от добровольных помощниц Аллена Даллеса и дешифровщиц Блетчли-парка[20] до «Клепальщицы Роузи»[21], ждали, что они вернутся к домашним обязанностям, освободив место для демобилизованных мужчин. Фрэнсис некуда было возвращаться: ее брак с Луи окончательно развалился, он вскоре подал на развод и наконец женился на Розалин Радзивилл, и без того давно и прочно оккупировавшей поместье Ле Гентсе. Фрэнсис завела роман с французским генералом и через несколько недель после войны поехала с ним в Германию, где увидела и сфотографировала ужасающие картины городов, уничтоженных бомбами. Там она почувствовала, что, спасая вместе с Эддой дневники, тоже участвовала в войне с нацистами.

Возможно, ее участие и не получило общественного признания, но работа Фрэнсис в качестве агента-любителя была вознаграждена самой желанной для нее вещью – ее автомобилем. Аллен Даллес об этом позаботился. Когда Фрэнсис с Луи в 1940 г. бежали из Парижа, всего на шаг опережая полицию, которую заинтересовали операции Луи по выводу денег из оккупированной страны, Фрэнсис пришлось оставить любимый автомобиль – серый «Паккард»-седан. Она спрятала его на складе фабрики моющих средств, принадлежавшей другу семьи. Наверняка немцы давно нашли и конфисковали ее сокровище, но Фрэнсис мечтала, что каким-то чудом авто все еще ждет ее среди коробок с шампунем, накрытое брезентом. Она сказала Даллесу, что хочет получить разрешение поехать в Париж и узнать, что с «Паккардом», – это была бы благодарность за участие в операции.

Аллен Даллес, к его чести, не преуменьшал роль Фрэнсис, по крайней мере в своей личной переписке с Госдепартаментом. «[Одна] американская девушка, которая вышла замуж за швейцарца, миссис Фрэнсис Шолет [sic], оказала нам очень серьезную услугу, – писал он. – Сейчас она обратилась в консульство с просьбой о внесении пометки в свой паспорт для поездки во Францию, поскольку у нее есть дом и имущество в Париже <…> Хотя ее поездка не имеет непосредственного военного значения, я хотел бы оказать ей небольшую услугу, поддержав ее просьбу <…> Буду признателен, если вы попросите о содействии нашего представителя в Государственном департаменте».

Фрэнсис получила необходимые разрешения и отправилась в Париж, где нашла свой «Паккард», покрытый пылью и с пересохшей резиной, но в целости и сохранности. Жаклин де Шолле, рассказывая о своей матери, вспоминает, как та отправилась в Париж. Фрэнсис, будучи опытным автомехаником, привела автомобиль в порядок и ехала, опустив стекла, с развевающимся на ветру шарфом, всю дорогу до Швейцарии, пока весь ее домашний мир рушился. «Такой, – говорит Жаклин, – и была моя мать».

25 июня 1945 г. газета Chicago Daily News, в которой работал Поль Гали, напечатала первую часть дневников графа Галеаццо Чиано, охватывающих период 1939–1943 гг. Дневники выходили в газете по частям в течение следующего месяца, их читала вся Америка, а когда в 1946 г. их издали в виде книги, она мгновенно вошла в список бестселлеров по версии The New York Times. И только те из ближнего круга Даллеса, кто боролся за спасение дневников и убедил Эдду передать их американцам, печально вздыхали, думая об исчезнувших документах. В Германии пропали дневники Галеаццо за 1937–1938 гг., так же как и его более подробные записи о беседах в министерстве иностранных дел, а также военные записки Эдды.

Смерть Генриха Гиммлера стала одним из множества самоубийств высокопоставленных нацистских чиновников, прокатившихся по Германии после решения Гитлера покончить с собой в берлинском бункере. Эрнст Кальтенбруннер и Иоахим фон Риббентроп сидели в тюрьме в ожидании трибунала. Вильгельм Харстер, причастный к убийству более 100 000 евреев, ушел в бега. Когда его наконец поймали, он предстал перед судом за военные преступления в Голландии и Италии. Вильгельм Хёттль, арестованный в начале мая, ухитрился выскользнуть из сетей правосудия. Он еще в марте сумел связаться со швейцарским отделением УСС и предложил свои услуги в качестве двойного агента. Чтобы спасти свою шкуру, Хёттль пообещал стать «охотником за нацистами» и начал с того, что назвал всех известных ему агентов управления VI.

И в результате в июне 1945 г. армия США в лице лейтенанта Стюарта Френча и пары солдат появилась на пороге веймарского домика, где жила Хильде Битц со своей пожилой матерью. Хильде ждала и боялась этого визита уже несколько недель. Ее арестовали как немецкую шпионку и в ходе допроса с неизбежностью, благодаря информации, предоставленной американцам ее бывшим боссом, а ныне охотником за нацистами Вильгельмом Хёттлем, спросили о ее роли в получении немцами дневников Галеаццо Чиано.

Да, сказала агент Битц, она добыла для немцев дневники и перевела их. Она подтвердила, что оригиналы и ее переводы гестапо отослало в Берлин. Она не может сказать, что́ ее руководство – Кальтенбруннер, Гиммлер и в конечном счете Гитлер – сделало с ними, но не сомневается, что документы были уничтожены. Они содержали опасную информацию, и фрау Битц не сомневалась, что их уничтожат.

Поэтому, сказала Хильде лейтенанту Френчу, она сделала копии и сохранила их.

Хильде понимала, что нарушает приказ. Ей прямо сказали, что копирование запрещено. Каждый вечер, закончив дневную порцию переводов, она доставляла документы в веймарское управление гестапо, где их прятали в сейф. Каждое утро она под строгим контролем забирала документы для перевода. Если бы ее поймали за копированием, то обвинили бы в невыполнении приказов и в измене.

Но Хильде любила Галеаццо. Он был, как она со слезами на глазах говорила его матери, «любовью всей [ее] жизни». Переводя ежедневно его записи, она фразу за фразой как будто проживала жизнь Галеаццо. Хильде словно слышала его голос – дневники не походили на холодное, отстраненное описание событий, свидетелем которых он был. Они были личными, полными сплетен и ироничными, такими же, как и он сам. Чиано писал не только о Рузвельте и Черчилле, Гитлере и Риббентропе и войне, но и о личных делах. О том, как у могилы отца он понял, что «вместе с отцом была похоронена <…> молодость», о жене, «женщине умной и прямолинейной». Иногда его дневники включали письма от Эдды, в которых она говорила о «той идиотской непоследовательности, которая делает [ее] семью самой невозможной из всех» и напоминала ему: «Дорогой Галло, надо принимать все таким, как оно есть, – с поднятой головой!»

Хильде не сумела спасти Галеаццо. Его последним желанием было опубликовать свои дневники, чтобы мир узнал правду о том, что случилось в Италии. Хильде хотела по крайней мере сдержать слово, данное Галеаццо. И может быть, самым главным было то, что ни одна женщина, потерявшая любимого, не отпустила бы последнюю частичку его, несмотря на риск. Так что Хильде, согласно рапорту лейтенанта Френча, поступила самым очевидным образом – «сохранила копии дневниковых записей за период с 22 августа 1937 г. по 31 июля 1939 г., а также копии своих переводов».

Лейтенант Френч поразился и переспросил: она сохранила копии дневников Галеаццо Чиано и копии своих переводов? И где же они? Хильде помолчала. Она закопала их в жестяной банке под кустом роз в саду, где часто сидела по вечерам и думала.

Событие было знаменательным, хотя рапорт лейтенанта Френча отличался краткостью. Дневники Чиано являлись одними из самых важных документов войны, и их искали агенты по всему континенту. И вот, взяв лопаты и потоптавшись по цветам, представители армии Соединенных Штатов и агент немецкой разведки Хильде Битц выкопали жестяную банку с бумагами. Они не успели отсыреть и были в прекрасном состоянии – Хильде закопала их не так давно, когда ей в голову пришла мысль об обыске.

Но это было еще не все. «Фрау Битц, – написал лейтенант Френч, – раскрыла информацию о местонахождении еще двух тайников с документами Чиано: А. Комо, Италия, у семьи по фамилии Пессина. Б. Имберсаго, Италия, у Пио ди Савойя, бывшего посла Испании в Ватикане. В. Полагаю, что документы из этих двух мест имеют по крайней мере такую же ценность, как и те, которые уже находятся в вашем распоряжении». Свой рапорт, получивший кодовое название «Бумаги Розового сада», лейтенант Френч вместе с содержимым банки отправил в штаб-квартиру 12-й группы армий[22] в Германии.

30 июня 1945 г. Аллен Даллес, находившийся в Швейцарии, получил рапорт и вскоре после этого – документы из Розового сада. Казалось невероятным, но в саду фрау Битц нашлись не только отсутствующие два тома дневников, которые Галеаццо вел на посту министра иностранных дел, но и документы из папок «Переговоры» и «Германия». «Шоколадки» нашлись.

Даллеса очень заинтересовали два других пакета документов, о которых рассказала Хильде, – спрятанный у Танино Пессины и переданный бывшему испанскому послу. Были ли это копии или же новые, неизвестные материалы? Агенты Даллеса бросились на поиски. Гестаповцы приехали к семье Пессина вскоре после побега Эдды в Швейцарию и подвергли их жесткому допросу. Танино и Нора сказали людям Даллеса, что никаких бумаг Эдда у них не оставляла и что то же самое они ответили немцам. Если Танино и решил, что безопаснее сжечь эти материалы, мы вряд ли можем его за это осуждать. Документы, которые, как утверждалось, были оставлены у испанского посла, исчезли без следа.

Теперь перед американцами встала проблема: что делать с Хильде Битц? Если все рассказанное ею было правдой, она, как это видел Даллес, сама назначила себя двойным агентом и работала на союзников. Хильде была членом НСДАП, служила в управлении VI, и при других обстоятельствах ее должны были привлечь к ответственности как военную преступницу. Ее ожидали бы небольшой тюремный срок и денацификация, включавшая поражение в правах и конец карьеры честолюбивой женщины. Однако она саботировала немецкую разведывательную операцию и работала над тем, чтобы дневники попали к союзникам. Своими поступками Хильде отказалась от нацизма, как Галеаццо Чиано своими – от фашизма.

Ситуация была очень деликатная и требовала пристального изучения. А вдруг представленные Хильде документы сфальсифицированы? Они должны были стать свидетельством против Кальтенбруннера и Риббентропа на международных судебных процессах. Использование фальшивки, подсунутой немцами, стало бы позором для американцев. «В данном случае для проверки послужного списка агента были предприняты чрезвычайные усилия», – написано в личном деле Хильде Битц.

Результаты проверки потрясли американцев. Хильде Битц была выдающимся агентом. Лучшим из лучших. И, к счастью, оказалось, что она тайно работала на союзников. В конце Второй мировой войны, когда на горизонте уже маячила холодная война, сразу стала очевидной потенциальная ценность Хильде как разведчицы в послевоенной Европе. Прямо сейчас ее можно было использовать для подтверждения информации, которую предлагал американцам ее бывший босс Вильгельм Хёттль. Если его можно проверить, он выведет американцев на многих военных преступников. Но Хёттль, вне всяких сомнений, пекся о собственных интересах. Можно ли ему доверять? Если привлечь Хильде Битц в качестве двойного агента, Хёттль, который ей доверял и который, видимо, до сих пор испытывал к ней влечение, может перед ней раскрыться.

К июлю 1945 г. американцы убедились, что Хильде действительно выполняла роль двойного агента и работала против интересов немцев, пытаясь спасти Галеаццо Чиано и его дневники. Сделку заключили. Бывший агент немецкого управления VI Хильде Битц, в обмен на иммунитет от преследования за военные преступления, будет в послевоенной Германии работать на американцев, а пока соберет для них информацию на Вильгельма Хёттля. «В связи с исключительной деликатностью <…> проекта, в котором она задействована, и вероятностью того, что ее связь с Чиано может когда-нибудь привести кого-нибудь, вследствие неверного понимания, к убеждению, что мы укрываем опасную, известную на международном уровне королеву шпионов» Хильде прошла тщательнейшую проверку. Ей предложили стать, под прикрытием должности секретарши, «предполагаемым двойным агентом для участия в операциях против советских резидентур за пределами Берлина».

Это было предложение, от которого Хильде не могла отказаться. Речь шла не только о том, подвергнется ли она денацификации и сядет ли в тюрьму. Ее муж, немецкий офицер Герхард Битц, был арестован, и его судьба оставалась неизвестной. Хильде могла продолжить работу в разведке – работу, которую она любила и с которой отлично справлялась, – либо выбрать поражение в правах, безработицу и, возможно, тюремное заключение. Авторы ее американского досье откровенно писали: «Мы полностью ее контролируем. Ее можно охарактеризовать как одну из немногих немцев, чьи искренние антинацистские убеждения сформировались до и во время войны. Она сильно ориентирована на Запад. И наконец, в качестве страховки, ее муж – немецкий офицер – сейчас в американской тюрьме».

Хильде развелась с Герхардом в 1947 г., возможно, просто потому, что ее сердце все еще принадлежало Галеаццо, но американцы в той или иной форме контролировали ее еще больше трех десятилетий. Сначала ЦРУ решило использовать ее под новым именем в качестве «агента внедрения» с задачей «оказания помощи существующим и потенциальным двойным агентам в операциях против Советов». Она ненадолго и неудачно вышла замуж за американского разведчика, затем попыталась начать жизнь заново и вступила в третий брак в 1950-х, работая журналисткой в Западной Германии. Но еще в 1982 г. ЦРУ обсуждало возможность «расконсервировать» Хильде в качестве агента. Только одна вещь заставила ЦРУ «поставить Хильде на паузу»: согласно досье, она, «вероятно, лучше знакома с историей нашей организации и ее сотрудников, чем любой другой агент, которого когда-либо курировала эта база». Все благодаря куратору, который занимался Хильде в 1945 г. и тоже «сильно ею увлекся». Даже немного жаль того агента УСС, которому поручили курировать Хильде тем летом. Так что даже когда Хильде было за 60, ЦРУ решило: невозможно контролировать ее как агента.

Но в жизни все жестче и печальнее, чем в шпионском романе. Летом 1943-го Хильде в свои 20 с небольшим оказалась в «адском лесу» – настоящем моральном лабиринте, где нужно было принимать или не принимать решения. Имея нацистское прошлое, она навсегда потеряла возможность двигаться вперед и жить нормально – как и Эдда. Хильде была шпионкой, которой не разрешили вернуться в обычную жизнь. Эдда навсегда останется дочерью Муссолини.

Свидетельства того, что Хильде и Эдда хоть раз виделись после войны, отсутствуют. Такая встреча была бы опасной для каждой из них. Особенно для Хильде, американской шпионки в Западной Германии с денацифицированным, по легенде, прошлым. Ее контакт с дочерью Муссолини вызвал бы слишком много вопросов. Не помогла бы связь с бывшим агентом нацистской разведки и Эдде, чья послевоенная жизнь в Италии началась с судебного приговора.

Но Фрэнсис и Эдда поддерживали связь после войны, по крайней мере некоторое время. В ноябре 1945 г. они вместе скорбели о смерти матери Сузанны. Вирджиния Аньелли, как всегда экстравагантная и безрассудная, погибла в автомобильной аварии в сосновом лесу на севере Италии. Машина с Вирджинией и ее шофером резко вывернула на встречную полосу и столкнулась с грузовиком армии США.

Среди «сестер по сопротивлению», которые помогли переиграть нацистов и передать документы Галеаццо Чиано американцам, Вирджиния Аньелли и ее дочери заслуживают отдельного упоминания. Дружба Вирджинии и Фрэнсис де Шолле послужила важным звеном в момент, когда было важно установить доверие между незнакомыми людьми – Фрэнсис и Эддой. Вирджиния отчаянно боролась за то, чтобы помочь запертой в «сумасшедшем доме» Эдде и интернированному Эмилио Пуччи. Ее дочери Клара и Мария Соле тоже поучаствовали в шпионской драме, разыгрывавшейся в Ле Гентсе осенью 1944 г. Но роль их сестры Сузанны была одной из главных.

Сузанна Аньелли, возможно, почетная четвертая «сестра» в этой истории, не побоялась гестапо и невидимой нитью дружбы связала вместе Хильде, Эмилио, Галеаццо, Эдду и Фрэнсис. Сузанна не вышла замуж за князя Раймондо Ланца и не стала практикующим врачом. Зато стала первой женщиной в Италии на посту министра иностранных дел, заняв место, которое когда-то принадлежало несчастному, несовершенному, но такому любимому другу Галеаццо Чиано.

Дружба Эдды и Фрэнсис продолжалась. В первый год после войны обе женщины оказались в странном и неустойчивом положении. Но Эдда никогда не забывала о волнении и ужасе, пережитых во время «маленькой поездки» из Монте во Фрибур, и о том, как она перед рассветом влезла в окно своей палаты и, улыбнувшись, помахала Фрэнсис. Она с грустью писала подруге: «Мне так не хватает наших разговоров и таинственных рандеву». Эдду и Фрэнсис навсегда объединила та особая горькая солидарность женщин, которую несет сознание того, что мужья не слишком им верны. Когда война кончилась, Фрэнсис твердо решила возвращаться в Америку.

В феврале 1946 г., когда брак Фрэнсис окончательно развалился, Эдда писала ей из своей ссылки на Липари:

В постскриптуме она добавила: «Почему бы тебе не приехать в Италию и не погостить на Липари?»

Фрэнсис не приехала на остров. Эдду приговорили к двум годам, но в июне 1946 г. все политические заключенные в Италии получили амнистию, и она, проведя в ссылке всего 10 месяцев, вернулась в Рим к детям. На острове Эдда познакомилась с местным жителем Леонидо Бонжорно. Леонидо был на несколько лет ее моложе и вспоминал, что когда встретил Эдду в 1945 г., «она выглядела как маленькая раненая ласточка». У них случился роман. После амнистии Эдда умоляла Леонидо поехать с ней в Рим. «Приезжай и живи со мной, – звала она в страстных письмах. – Не отказывайся от счастья, которое дарит тебе Бог». Но у Леонидо уже была новая подруга, на которой он вскоре женился. Следующие 10 лет в Риме Эдда провела, стараясь оставаться в тени. После войны никто не хотел говорить о фашизме, а Эдда была дочерью Муссолини – живым напоминанием о режиме.

Вернулся на родину и Эмилио Пуччи. В 1946 г., потеряв состояние и продолжая страдать от головных болей, он поступил на службу в ВВС Италии и попытался прожить на небольшое офицерское жалованье. Судьба нашла его год спустя, в 1947 г., когда он взял отпуск и отправился на курорт Церматт в Швейцарии в надежде, что холодный горный воздух поправит ему здоровье. Горы всегда занимали особое место в жизни Эмилио – он был страстным горнолыжником: в Орегоне возглавлял лыжную команду Рид-колледжа и даже с Эддой познакомился на горнолыжном курорте Кортина-д’Ампеццо. Эмилио умел шить – он сшил из пижамы Эдды пояс, в котором она спрятала дневники Чиано, а сейчас он придумал и сшил для подружки первый в мире горнолыжный комбинезон. Комбинезон увидел фотограф из модного журнала, и дизайны Эмилио Пуччи стремительно завоевали мир высокой моды. В 1950-х он уже был звездой. В 1960-е американские знаменитости – от Мэрилин Монро до Джеки Кеннеди – носили яркие и смелые наряды от Дома Пуччи.

Когда закончилась война и ее брак развалился, Фрэнсис де Шолле вернулась в Америку. Прошло время, и она поняла, что в истории с дневниками все внимание перетянул на себя Поль Гали – бесстрашный журналист, добывший сенсацию. Фрэнсис вместе с Эддой рисковала жизнью, когда гестапо замышляло похитить Эдду. Фрэнсис вместе с Эддой в темноте неслась по горным дорогам, где за каждым поворотом могла ждать засада. Фрэнсис писала отчеты Аллену Даллесу из «дома шпионов». Фрэнсис летела секретным рейсом из Португалии в Вашингтон, чтобы доставить пленки. Но для истории она осталась безымянной «американской девушкой», «подругой-блондинкой», «женой банкира», оказавшей услугу союзникам. Фрэнсис была слишком великодушна, чтобы из-за этого обижаться. Главное, как сказала она дочери, что дневники были спасены.

Фрэнсис еще до окончания войны знала, что пережитый ею момент участия в большом и важном деле, дававший ощущение полноты жизни, был мимолетным. Сузанна Аньелли, принадлежавшая совсем к другому поколению, могла заняться политикой и выйти на международную арену, заняв пост, который когда-то занимал Галеаццо. Хильде Битц и Корделия Додсон, которые были почти на 20 лет младше Фрэнсис, могли продолжить работу в разведке, воюя на фронтах холодной войны. Фрэнсис, родившейся в 1900 г., Вторая мировая война и работа, которую она проделала, принесли краткий вкус свободы, которая скоро закончится. После преждевременной кончины Аллена Даллеса в 1969 г. Поль Гали написал Фрэнсис письмо, в котором подытожил ее ощущения:

Фрэнсис помогла добиться справедливости и служила своей стране. Однако в версии Поля Гали главным действующим лицом и героем был он, а она – помощницей, «служанкой истории». Спустя несколько десятилетий дети Фрэнсис в память о своей неугомонной матери установили скамейку с именной табличкой в нью-йоркском Центральном парке. На табличке выгравированы слова Вашингтона Ирвинга[23]: «В сердце каждой настоящей женщины горит искра небесного огня, которая спокойно спит при ярком дневном свете благополучия, но вспыхивает, сияет и блещет, разгоняя мрачные тучи, в дни несчастий». В темный час Второй мировой войны искра Фрэнсис просияла тихим светом.

Фрэнсис не вела дневников, и мы не знаем, что́ она думала, когда в октябре 1946 г. читала в газетах, что в Нюрнберге был приведен в исполнение приговор Иоахиму фон Риббентропу. Приговор был в немалой степени основан на доказательствах, содержавшихся в дневниках Галеаццо Чиано.

16 октября 1946 г. Риббентропа, который сделал все, что мог, чтобы уничтожить Галеаццо, подвели к виселице, связали руки, надели на голову капюшон и казнили – первым из военных преступников, осужденных в Нюрнберге. Ему и многим другим высокопоставленным нацистам не удалось переиграть смелых и умных женщин, благодаря которым сохранились документы, позволившие судье Джексону строить некоторые из самых сильных аргументов обвинения. В тот же день повесили и «большого босса» Хильде – Эрнста Кальтенбруннера.

Смерть этих людей, наверное, не стала праздником для Фрэнсис. Но она жила в Париже во время оккупации, видела разрушенную Европу и знала достаточно, чтобы понимать справедливость этой казни. Спустя много лет, в 1990-х, вспоминая войну, Фрэнсис сказала: «…есть моменты, которые заставляют меня испытывать благодарность судьбе за то, что нам сопутствовала удача, потому что многим другим не так повезло».

Нюрнбергские приговоры не искупили преступлений, совершенных во время Второй мировой войны. Ни один приговор не мог бы изменить историю. Но каким бы незначительным в сравнении с преступлением ни было правосудие, достигнутое в результате Нюрнбергского процесса, группа отважных женщин сыграла важную роль в его осуществлении. «Эти дневники, бесспорно, являются самым интересным и важным итальянским мемуарным материалом о Второй мировой войне», – цитирует ЦРУ одного из специалистов по международной политике. Фрэнсис Уинслоу де Шолле. Хильдегард Буркхардт-Битц. Сузанна и Вирджиния Аньелли. Корделия Додсон. И, при всей сложности своего характера и со всеми своими слабостями, Эдда Муссолини (Чиано). Эти женщины помогли сохранить дневники Чиано и передать их в руки обвинителей.

После войны, когда в истории спасения дневников Чиано на первый план вышли такие яркие фигуры, как Аллен Даллес и газетчик Поль Гали, истории этих женщин отошли на задний план. Но в операции, которую, без сомнения, можно считать одной из величайших спасательных операций Второй мировой войны, эти женщины стали ключевыми фигурами. В первый и единственный раз в своей жизни они сыграли главную роль, и их ум, решимость и мужество вели их вперед по прямому пути. Ни одна из них не была идеальной. Все они так или иначе решали сложные вопросы предательства и преданности. Но то, что они совершили, изменило историю. В конце концов, что может быть важнее?

Среди старожилов небольшой деревни в итальянских Доломитах до сих пор ходит одна странная история.

Историки не могут с уверенностью сказать, все ли документы Галеаццо Чиано были найдены. В официально опубликованных в хронологическом порядке дневниках нет существенных пробелов, которые нельзя было бы объяснить, но какова судьба документов, переданных испанскому послу в Ватикане или оставленных у семьи Пессина? Что за бумаги были переданы с помощью Делии ди Баньо британской шпионке Кристине Гранвиль? Были ли они просто копиями оригиналов, оставленными в нескольких местах, как всегда утверждал Галеаццо, или существовал еще один, теперь утраченный, тайник с личными документами? Никто не знает наверняка.

Но в деревушке Эрте, расположенной в горной долине итальянских Доломитовых Альп, рассказывают, как летом 1945 г. в деревенской церкви служил священник по имени Гвидо Панчино, «скользкий, мутный тип». Поговаривали, что во время войны он работал на немцев. Однажды в деревню заехали две большие черные машины – в 1945 г. это мог быть только кто-то из начальства, так как простым людям негде было достать бензин. Автомобили остановились перед церковью, и священник вынес и отдал людям в машинах два ящика, запертых на висячие замки.

Окрестности Эрте известны своими неприступными скалами. Когда люди в черных машинах уехали, отец Панчино подозвал мальчика, который был лучшим скалолазом в округе, вручил ему еще один ящик и попросил спрятать его «в небольшой пещере на отвесной стене горы Монте-Корнетто, куда можно добраться только по узкому выступу». Когда мальчик спросил, что́ в ящике, священник ответил, что там пистолет, немного золота и много бумаг.

Автор выражает благодарность и признательность Жаклин де Шолле, дочери Фрэнсис и Луи де Шолле, поделившейся семейными воспоминаниями и предоставившей доступ к гостевой книге Ле Гентсе военных лет, а также к своей неопубликованной рукописи и личным фотографиям и разрешившей цитировать письма, хранящиеся в архиве Фрэнсис де Шолле в библиотеке Принстонского университета. Замысел этой книги возник во время беседы, состоявшейся одним летним вечером 2012 г. в Провансе, когда Жаклин рассказывала о военных приключениях своей матери.

Докторанты (а к моменту выхода этой книги, возможно, уже доктора наук) Эндрю Д. Финн и Кристен Старковски из Принстона оказали огромную помощь в поиске источников. Я благодарю Стеф Миллс за помощь в переводе архивных материалов по Хильде Битц с немецкого языка. Все переводы отчетов Хильде Битц выполнены Стеф Миллс; все переводы с итальянского выполнены автором, и автор несет полную ответственность за любые ошибки или упущения в цитатах. В примечаниях указаны все использованные источники.

Как всегда, я благодарна моему литературному агенту Стейси Глик и моему киноагенту Лу Питту за их знания и энтузиазм, Лорен Абрамо, занимавшейся иностранными правами на книгу, за то, что она позаботилась о том, чтобы эта книга достигла читателей во всем мире, а также моему редактору в Grand Central Publishing Карен Костольник, с которой мне было очень приятно снова работать как автору. Я также благодарна Рашель Келли и Мэтью Бэлласту из отдела рекламы, Алане Спендли из отдела маркетинга и всем людям из Grand Central Publishing, которые сделали возможным издание этой книги.

Щедрую финансовую поддержку этому проекту оказали Совет Канады по искусству и выдающиеся джентльмены семейства Майлз: мой муж Роберт и мои пасынки Эдвард и Рори. Благодаря им писатель, порой неблагодарный, был обеспечен кофе в промышленных количествах, кроткими взглядами, веселыми обсуждениями даже таких тем, как структура гестапо. Также они создали атмосферу мира и спокойствия дома во время долгого ковидного локдауна, и, я думаю, мы все можем хором сказать, что счастливо всей семьей пережили еще один опыт написания книги. Моя любовь и, даже если я не говорю этого достаточно часто, моя благодарность всем троим и, конечно же, Фрэнки, Франческо, Королевскому Петуху (упокой Господь его душу), и Виджету, которого мы всегда будем помнить, а также всем животным на нашей ферме. Я очень благодарна моей матери Шарлин Маццео и моему мужу Роберту Майлзу за то, что они читали рукопись в процессе ее написания, а также моей подруге Хайди Дэвис – за долгие прогулки по горе Ньютон, где мы обсуждали сами знаете что и сами знаете кого. Все это помогало писателю продолжать свою работу.

Здесь и далее цитаты из дневников приводятся по изданию: Чиано Г. Дневник фашиста. 1939–1943. – М.: Плацъ, 2010. – Прим. пер. и ред.

Пивной путч – попытка Гитлера и его соратников устроить государственный переворот 8 и 9 ноября 1923 г. в Мюнхене. – Прим. ред.

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия. – Прим. ред.

Полицейский атташе – аккредитованный при посольстве зарубежного государства представитель правоохранительных органов этого государства. – Прим. пер.

Добровольная милиция национальной безопасности, или чернорубашечники, – отряды Национальной фашистской партии в Италии, организованные Муссолини. – Прим. ред.

«Ад», Песнь III. Перевод М. Лозинского.

Доллман Е. Переводчик Гитлера: Десять лет среди лидеров нацизма. 1934–1944. – М.: Центрполиграф, 2008.

Gallo (ит.) – петух, бабник.

Хёттль В. Секретный фронт: Воспоминания сотрудника политической разведки Третьего рейха. 1938–1945. – М.: Центрполиграф, 2003.

Кодовое обозначение Муссолини. – Прим. авт.

«Много привети» (ит.) с ошибкой. – Прим. пер.

Вольно! (нем.)

Назначен представителем США в Консультативном совете союзников по Италии в ранге посла 4 апреля 1944 г., назначен послом в Италии 30 ноября 1944 г. – Прим. пер.

Аншлюс (нем. Anschluß – присоединение) – включение Австрии в состав Германии, произошедшее 12–13 марта 1938 г. – Прим. ред.

«Звуки музыки» (англ. The Sound of Music, 1965) – американский фильм-мюзикл с актрисой Джули Эндрюс в главной роли. В основе фильма – бродвейский мюзикл 1959 г. Фильм завоевал множество наград, от «Золотого глобуса» до «Оскара». – Прим. ред.

Деятельность данной организации признана нежелательной на территории Российской Федерации решением Генпрокуратуры от 08.07.2025.

Медалью «Серебряная звезда» награждаются военнослужащие всех родов войск США, проявившие особый героизм и личное мужество. – Прим. пер.

Некоторые источники указывают, что это был оперативник по фамилии Шехтер, хотя Жаклин, дочь Фрэнсис, четко помнит, что его фамилия Лэкстон. – Прим. авт.

Вишистская Франция, или режим Виши, – коллаборационистский режим в Южной Франции, установившийся после поражения страны в начале Второй мировой войны и падения Парижа в 1940 г. – Прим. ред.

Блетчли-парк – особняк в графстве Бакингемшир, в 80 км от Лондона, где располагалось главное шифровальное подразделение Великобритании во времена Второй мировой войны. – Прим. ред.

«Клепальщица Роузи» – картина Нормана Рокуэлла, изображающая молодую женщину в рабочем комбинезоне, с тяжелым пневматическим пистолетом для забивания заклепок, в массовом сознании объединившаяся с плакатом «We Can Do It!». – Прим. пер.

12-я группа армий – объединение Армии США во время Второй мировой войны, самая крупная из групп американских армий. – Прим. ред.

Вашингтон Ирвинг (1783–1859) – американский писатель-романтик. Наибольшую известность завоевал произведениями «Легенда о Сонной Лощине», «Рип ван Винкль». – Прим. ред.