Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

Редактор: Татьяна Тимакова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Воеводина, Татьяна Мёдингер

© В. Медведев, 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

В начале третьего акта капельдинер Варвара Васильевна, дама чрезвычайно театральная, настигла меня за кулисами и возвестила:

– Черный человек!.. – И завершила чуть менее драматично: – …ждет вас в нижнем фойе.

Я спустился в тускло освещенный вестибюль и справа от входа увидел осанистого господина, облаченного в черный костюм, и его двойника – смутное отражение в темной глубине огромного зеркала. Издали господин напоминал пухлого сценического вампира или героя-любовника. На самом же деле – Варвара Васильевна определила верно – он был курьером судьбы. Однако интуиция меня подвела. Промолчала. А потому, приблизившись, я спросил буднично:

– Чем могу?

Разглядев черного незнакомца с близкого расстояния, я решил, что он – вылитый Фридрих Ницше, которого скульптор вылепил, взяв за образец морского льва. Круглая голова, круглый лоб, маленький носик, пышные ницшеанские усы, толстая шея, переходящая в обтекаемое тело, облитое черной тканью. Черные выпуклые глаза внимательно разглядывали меня с животной живостью.

– Вы директор, администратор… или как это у вас теперь называется?

Вероятно, моя особа ему не слишком показалась. Я представился:

– Режиссер. Кирилл Максимович Юрганов.

– Хотелось бы поговорить с главным.

– А кто, по-вашему, в театре главный? Если тот, кто по денежным делам…

– Вот именно. По ним самым.

– …придется подождать до завтра. Скажем, до полудня. Финансового директора сейчас нет.

– Это невозможно!

Я выразил вежливое несогласие:

– Отчего же? Очень даже возможно.

Кажется, он возмутился:

– Нонсенс!

Пришлось пояснить:

– Он не нужен во время спектакля.

Пояснение почему-то задело черного господина. Он холодно отчеканил:

– Ждать, ждать невозможно! Дело очень срочное.

– Сожалею, но материализовать его не могу.

– Пошлите за ним.

– Я бы с радостью, но… его местонахождение неизвестно.

Ситуация начала меня раздражать. Сердился я не на визитера – его высокомерный тон скорее забавлял меня, – а на Севу, нашего директора. Он вечно исчезал в самый неподходящий момент, а в данный – наверняка уединился с какой-нибудь местной красоткой. Однако упускать возможного спонсора, если он и вправду таковой, было нельзя. Театр бедствовал. Пришлось принимать огонь на себя.

– Если вы изложите суть дела, я попробую его заменить…

Он еще раз оглядел меня, и я, наверное, еще больше ему не показался, но дело, знать, и впрямь было срочным, так что черному господину пришлось довольствоваться тем, кто оказался под рукой. И он наконец изложил причину своего визита:

– Захар Матвеевич желает посмотреть на ваших лилипутов.

Я вспыхнул:

– Не знаю, кто такой ваш Захар Матвеевич, но, когда речь заходит о наших актерах, прошу впредь именовать их не лилипутами, а минималами.

Он проигнорировал мою поправку.

– Я говорю о Захаре Матвеевиче Буряге, – имя и отчество он произнес с подчеркнуто почтительной фамильярностью. – Теперь вам понятно?

– Простите… – пробормотал я. – Не припомню.

Господин оскалился:

– Шутите?! У меня нет времени для игр. Да и шутка неуместная…

Конечно, я знал, кто такой Буряга. Кто ж в России не знает! Но мне хотелось сбить спесь с черного господина. Он гневно вперил в меня взгляд, но вдруг осекся и проговорил с непритворным удивлением:

– Так вы действительно не знаете?!

– Поверьте, но… увы…

– Верю, хотя с трудом… Вся Россия знает, в Европе знают… А вы как с Марса. Хотя, конечно, здесь, в глуши… Скажите, вы без обмана режиссер?

– Без малейшего.

– Чудно как-то… Так вот, постарайтесь запомнить: Захар Матвеевич – генерал… Нет, не поверю, чтоб вы никогда не слышали… Член Президентского совета. Понимаете?

– Пытаюсь, – сказал я. – Так что же, он хочет купить наш коллектив? Предупреждаю сразу – не продается.

Он вздохнул, изнемогая от моей тупости.

– Захар Матвеевич желает встретиться с артистами. Встре-тить-ся. Понимаете? Срочно. Сейчас же.

– Сейчас же никак не получится. Им еще играть до конца спектакля. Кстати, Захар Матвеевич мог бы успеть на конец третьего акта и рассмотреть актеров, так сказать, в естественной среде.

Он даже не возмутился, насколько нелепым счел предложение – будто я позвал на ужин статую командора. У него и без того сложилось обо мне невысокое мнение, а тут уж впору было усомниться в моей разумности. Он все же попытался растолковать мне, что к чему. Суть объяснений свелась к следующему. Герой России затеял грандиозное театрализованное представление и желает, чтобы в нем приняли участие лилипуты…

Пришлось его осадить:

– Я просил вас именовать их минималами.

– Но ведь они лилипуты!

– Это унизительное название.

Он усмехнулся:

– Вы ведь не считаете, что корову унижает название «корова»?

Такие люди непробиваемы. Я махнул рукой и сменил тему:

– Почему вашему патрону понадобился именно наш театр? В России множество коллективов, в которых заняты маленькие люди, и они выступают именно на таких мероприятиях, как ваше. На корпоративах, днях рождения и тому подобных. «Эхо» – серьезный профессиональный драматический театр и…

– Именно такой нужен Захару Матвеевичу, – прервал меня черный господин. – Гонорары будут выплачены огромные.

«Ну что ж, дело в наше время обычное, – подумал я. – Даже мировые звезды, не говоря уж об отечественных, не считают зазорным петь и плясать на праздниках российских нуворишей».

Черный господин меж тем продолжал:

– Захар Матвеевич прибудет в свою усадьбу нынешней ночью. Вероятнее всего, он захочет сразу же по приезде произвести смотр артистам, поскольку придает их участию в проекте большое значение. Для них будут написаны специальные роли и пошиты наряды, разработанные лучшими модельерами страны. На встречу с Захаром Матвеевичем они должны явиться в театральных костюмах. В каких именно – неважно, хотя бы в тех, в каких играют в сегодняшнем спектакле. Главное – общее впечатление. А впрочем, в любом случае времени на переодевание нет. На парковке перед театром ожидает минивэн. Если выехать, не задерживаясь, едва-едва доберемся до Углича перед самым прибытием генерала.

– Углич! – воскликнул я. – Это же у черта на куличках.

– Двести семьдесят километров. Доедем часа за полтора.

Я не колебался. Упускать такую возможность было бы преступлением. Денег вольному театру всегда не хватает, а участие в грандиозном шоу, вокруг которого наверняка поднимется немалый хайп, обещало к тому же бесплатную рекламу.

– Спектакль закончится через полчаса, – сообщил я.

Взамен посланец мецената соблаговолил наконец представиться:

– Герман Велорович Хратов.

– Хотите посмотреть окончание спектакля? – предложил я. – В ложе есть свободные места.

Он, разумеется, отказался.

– Тогда, может быть, буфет? Кофе вполне приличный. И даже более того.

На буфет он согласился. Я послал капельдинершу Варвару Васильевну за буфетчицей, попросил зажечь в вестибюле свет, усадил Хратова за столик, а сам отправился за кулисы.

На сцене эффектно умирала наша прима, обычно требующая, чтобы ее называли не Ларисой и даже не Лорой, а Лорелеей. Сейчас прима не возражала против имени Дездемона. Она была прекрасна. Тонкое лицо, фиалковые глаза, длинные белые волосы, воздушная фея, нежный цветок, манипулятор, демонстративная истеричка и скандалистка (но до чего ж талантлива на сцене!). Отелло уже придушил ее и успел ударить ножом, но будь ее воля, она умирала бы до завтрашнего утра.

А будь воля Отелло, которого играл наш герой-любовник Владимир Ленский, вне роли совмещающий в своей личности Ланселота, Печорина, Чайльд Гарольда и графа Монте-Кристо, он бы сразу и без затей, не спрашивая, молилась ли она, всерьез задушил бы Дездемону на глазах у всей честной публики, и не потому, что кровожаден. Они с Лорой терпеть друг друга не могут. Правда, порой мне кажется, что эта парочка всего лишь изображает роковую вражду. Не для чужих глаз, а ради собственного удовольствия. Впрочем, кто их разберет. Актеры – не только маленькие, но и всякие – как дети.

Тем временем на сцену ворвалась Эмилия, служанка, которая из-за запертой двери слышала крики Дездемоны:

Это Ольга Берсенева, которой наш театр обязан своим рождением в прямом смысле слова – был создан по Оленькиному хотению на деньги ее отца. Роль Эмилии написана словно для нее. Ей даже не приходится играть, она такова и в жизни – прямая, честная, бесстрашная, режет правду-матку в глаза и никогда не отступает, если убеждена, что правда на ее стороне, верная друзьям и непримиримая к врагам… Так и хочется сказать: характер стойкий, нордический. С ней бывает нелегко из-за ее резкости, она не сгибается перед авторитетами и готова противостоять любому – хоть режиссеру (то есть мне), хоть мерзавцу-мужу (то есть Яго, от которого требует, чтобы тот признался в интриганстве и предательстве перед всем народом).

Мерзавца Яго играет Карл Шнайдер, единственный карлик в труппе. Слово «карлик» мне так же неприятно, как и «лилипут», я нашел для него замену – «экзот»; в это слово уже без меня вложено несколько различных смыслов, так почему бы не прибавить еще один. В отличие от нанизма, который уменьшает рост заболевших им людей, не нарушая пропорций, болезнь внесла во внешность Карла в придачу к малому росту несоразмерно длинные руки, короткие ноги и небольшой горб на спине. Его облик как нельзя лучше подходит для роли Яго – искаженное тело наглядно выражает искаженную личность завистника…

Зрители внимали действию, затаив дыхание. И лишь я один, глядя на сцену из-за кулис, мысленно видел совсем другой спектакль, где роль Отелло исполнял Миша Кузнецов… Бедный, бедный Кузнечик, которого ныне нет с нами…

Тем временем Лодовико произносит заключительные слова трагедии:

и зал взрывается аплодисментами. Вызывали на поклоны семь раз. В особенности хлопали Володе Ленскому и Лоре – Отелло и Дездемоне. Когда занавес наконец окончательно опустился, я объявил:

– Друзья, прошу не расходиться и не переодеваться. Нас пригласили на нечто вроде просмотра. Выезжаем сейчас же.

Как я и ожидал, коллектив встал на дыбы.

– Прямо сейчас?! Ночью?!!

– Кирилл Максимович, пожалейте людей, – взмолилась Матушка. – Сегодня был очень трудный спектакль, все вымотаны донельзя… Дайте хоть часок роздыху.

– Я едва на ногах стою! – взвизгнула Лорелея. – Хотите, чтобы я умерла в дороге?! Реально! Физически откинула копыта…

– Кирилл Максимович, помилуйте старика. Такие нагрузки в моем возрасте…

Это пробасил Калачев, старший по годам в труппе, который буквально напросился на прозвище Старик, кокетничая своим возрастом, довольно юным по нынешним временам: ему всего сорок пять, а выглядит он лет на сорок младше.

– Возмутительно! – гневно воскликнул Ленский, еще не полностью вышедший из роли Отелло. – Вы обращаетесь с нами как со своими рабами. А ведь рабство давно отменили даже в Америке…

Я не стал ждать, пока выскажутся все, а крикнул, перекрывая общий гомон:

– Не верю!!!

Гомон поутих. Рабочие, которые начали было разбирать декорации, бросили работу и с любопытством уставились на бесплатное представление.

– Не верю, – повторил я негромко, но с чувством. – Плохо играете. Отвратительно. Даже младенец поймет, что вы притворяетесь, а на самом деле вам до смерти хочется попасть на загадочный просмотр. И приключение, и себя можно показать.

Общество примолкло, призадумавшись.

– Ну, ежели с такой стороны зайти, тогда конечно… – проговорил Старик, стащив с головы стоящего рядом Сени «корно дукале», рогатый колпак венецианского дожа, и обмахиваясь им, как веером.

Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до колпака. Сеня – самый высокий в труппе (метр двадцать) и самый простодушный, чтоб не сказать простоватый. Злой язык назовет его придурковатым, но доброжелатель вряд ли с этим согласится и определит: святая простота. Сеня на Старика не обиделся, хотя с дурацкой рогатой шапкой носится как с писаной торбой. Глядя с беспокойством на небрежные помахивания драгоценным головным убором, он пробормотал:

– Я не понял… Но раз дядя Вася говорит, значит, так и есть…

Похоже, все были с ним согласны. Но Ленского таким нехитрым приемом не взять.

– Я протестую! Вы не только принуждаете, но еще и оскорбляете…

– Вот и оставайся, а мы все поедем, – ввернула Лора.

Ленский воззрился на нее так, будто жалел, что всего лишь играл, а не придушил ее взаправду, когда имелась такая возможность.

– Это расовая дискриминация! – закричал он. – Раз я черный, значит, любая пискля может…

– Володя, не дури, – строго оборвала его Матушка и повернулась ко мне: – Кирилл Максимович, дорогой, ну хоть по чашке-то кофе успеем выпить перед дорогой?

В это время занавес раздвинулся, открыв полутемный безлюдный зал.

– В путь, друзья, – сказал я, спустился со сцены и направился к ближнему выходу.

Общество, ропща, потянулось за мной.

Пустой вестибюль был ярко освещен. Хратов сидел за одним из крайних столиков перед буфетной стойкой. Кофе ему, по-видимому, так и не подали. Буфетчица Надя томилась за пустым прилавком.

– Нам бы кофейку, Надежда Матвеевна, – попросил я.

– Ой, а я после второго антракта машину выключила. Им предлагала, – она кивнула на Хратова, – они отказались. Теперь подождать придется, минут восемь-десять.

– Ладно, а мы пока познакомимся, – сказал я. – Герман Велорович, позвольте представить вам Василия Ивановича Калачева, одного из основателей коллектива…

Старик, облаченный в пышные одеяния венецианского вельможи, выступил вперед и с достоинством наклонил голову.

Хратов и не подумал встать. Точнее, демонстративно остался сидеть, а на Старика даже не взглянул.

– Некогда. Потом познакомимся. Ехать надо, каждая минута на счету.

Он встал. Старик, сконфуженный, отступил.

– Надо бы сходить за куртками, – сказала Матушка. – Хоть и лето, но свежо. Как бы людей не простудить.

Хратов и ее не удостоил взглядом.

– Машина стоит у самого крыльца, в салоне тепло, а на месте – тоже из двери в дверь. Никто не замерзнет. – Он повернулся ко мне: – Загружайте их побыстрее.

И, как маленький компактный танк, попер к выходу.

Когда мы вышли на крыльцо, он уже сидел на переднем пассажирском сиденье черного минивэна рядом с водителем. Боковая дверь «мерседеса» была раскрыта. Я помог актерам взобраться в микроавтобус, а сам сел на одиночное сиденье возле дверного проема и задвинул дверь. Тронулись.

Некоторое время ехали молча. Затем Лорелея нарочито громко сказала сидевшей рядом Алие:

– Какой все же урод этот Отелло. Повадился душить белых девушек.

Все поняли, что она не венецианского мавра обличает, а мстит за недавнее оскорбление Ленскому, который объявил о своей принадлежности к черной расе. Однако Матушка возразила. Вероятно, из чувства справедливости:

– Не девушек, а только одну.

– Откуда ты знаешь?! Никто не расследовал, что он в прошлом творил. И никто не знает, что он еще сотворит в будущем… Жаль, Шекспир умер и не успел написать продолжение. Воображаю, какая бы получилась бомба: негр Отелло, серийный убийца, душитель блондинок.

– Надо говорить не «негр», а «афроамериканец», – подал голос с заднего сиденья Сеня, простая душа.

– Ты знаешь, что в Америке семьдесят процентов преступлений совершают черные? – встрял Петруша, разогревая бойцов в надежде на хороший бой без правил.

Ленский, конечно, понимал, что его затягивают в скандал или, того хуже, в какую-нибудь позорную ловушку, а потому крепился изо всех сил, молчал. Матушка попыталась перевести назревающую схватку в русло академической дискуссии:

– Давайте все-таки не будем делить людей на белых и черных. А что до Отелло, то я уверена: если бы дело дошло до суда, ему дали б условный срок. Убил-то он в состоянии аффекта.

– Какой такой аффект?! – закричала Лора. – Спокойно удавил. Хладнокровно. Еще, гад, спрашивал, молилась ли на ночь… Якобы о душе заботился. К черту политкорректность! Они будут нас душить, а мы беспокоиться, как бы их неправильным словом не обидеть…

И Ленский не выдержал:

– Надо, надо вас давить! Мало того что держали в рабстве, эксплуатировали, как животных, так вы теперь еще и ярлыки вешаете, в пьесах убийцами изображаете, проценты выводите.

– Чего разоряешься? – спокойно спросил Данила Квон. – Тебе какое дело? Ты-то белый. Вроде как сам эксплуататор.

Тут только Ленский понял, что сделал ошибку. Ему бы сразу стрелки на Лорелею перевести, а он прошляпил, и вышло так, что обсуждают его. Сам себя загнал в ловушку. Он попытался выбраться, а в яму столкнуть кого-нибудь другого:

– А ты, Данила, не лезь. То «спор славян между собою»…

– Так ты еще и расист! – взвизгнула Лора. – Шовинист. Русский нацист!

Я не вмешивался. На сцене я царь и бог, а в жизни – рядовой член коллектива. К тому же ярость противников была наполовину наигранной. Актеры! Они играли на Хратова, который явно не оценил их стараний, поскольку в это время говорил по телефону. Он зажег свет в водительском отсеке и повернулся ко мне:

– Послушайте, прекратите эту кошмарную склоку. Прикажите своим подопечным…

– Коллегам, – поправил я.

– Ах так?! Ну да неважно… Прикажите, чтоб вели себя потише. У меня важный разговор, а от их гвалта голова раскалывается и мозги вскипают.

– Я не могу приказывать взрослым людям, как себя вести. Попросите их сами.

Он посмотрел на меня так, что я понял: отметка на шкале его мнения обо мне опустилась ниже некуда. Он отвернулся. Н-да, хорошее начало для налаживания отношений. Ну и черт с ним! В конце концов все зависит исключительно от генерала, а не от вестового.

Выправил положение Василий Иванович Калачев по прозвищу Старик. Он сидел на переднем кресле и все слышал. Встал ногами на сиденье и повернулся к сидящим сзади. Голова его и плечи возвышались над спинкой кресла, как над трибуной.

– Господа артисты, – произнес он звучным басом, – умерьте громкость до минимума. Кое-кто уже спит.

– Никто, между прочим, не спит, – пропищала Лорелея.

– Вася, что значит «умерьте»? – спросил Петруша. – Где ты слово такое выкопал?

– «Умерьте» значит «заткните глотки», – рявкнул Старик. – Спать хочу я лично. Спал уже, но вы разбудили. Никакого уважения к старости!

И ведь послушались, заткнули глотки. Его уважают. Причем не за сомнительную старость.

Хратов потушил свет и продолжил разговор. Судя по обрывочным фразам, он обсуждал предстоящее представление. В основном он слушал и отделался краткими фразами. «Да, в общем, все готово». – «Над этим сейчас работаю». – «Вся военная техника на ходу, заправлена». – «Нет, нет, генерал их еще не видел». – «Сегодня, как только прибудет». – «Именно сейчас. Везу из Вышнего Волочка в Арсенал…» У меня даже мелькнула параноидальная мысль: не заманивает ли он нас на призывной пункт? Я тут же отбросил ее как нелепую, но на душе было тревожно – куда тащу малых сих и как их хотят на самом деле использовать? Смогу ли их защитить?

Малые сии некоторое время перешептывались, затем смолкли. Уснули.

Мне не спалось. Я неотрывно смотрел в окно, хотя смотреть было не на что. Мы мчались по узкому тоннелю, пробитому в лесу, а лес во всей средней полосе однообразен. Днем гипнотизирует бесконечной зеленой лентой мелькающих деревьев, ночью непроглядно черен, невидим во тьме. Меня точила тревога. Может, виной тому была мохнатая лесная темнота, метавшаяся за окном. Я корил себя за то, что доверчиво польстился на посулы Хратова… Не ждет ли нас новая трагедия? Прежняя до сих пор тяжелым камнем давит мне сердце…

Прошлое

«А если это какая-нибудь ловушка? Скажем, какой-то российский алхимик открыл способ добывать адренохром не из детей, а из минималов… Тьфу, какая дрянь в голову лезет! Сколько всякого мусора скопилось в подсознании…» – думает Кирилл Юрганов, сидя в ночном микроавтобусе, который увозит его и пятнадцать маленьких актеров навстречу неведомому будущему.

Познакомимся с ним поближе. Его биография того заслуживает. Он родился в театре. Его мать Елена Станиславовна, несмотря на позднюю беременность, явилась в театр и почувствовала схватки во время репетиции второго акта «Не в свои сани не садись». Ехать в роддом отказалась, ее отвели в гардеробную, и там, как крестьянка в старину на краю поля, она на старом диване разрешилась от бремени. Впрочем, это, возможно, всего лишь легенда, которую мать рассказала маленькому Кирюше, и он верил в нее лет до двенадцати. Да и как было не поверить – театр окружал его всегда, сколько он себя помнил. Отец, Максим Владимирович, был театральным художником, а ритм семейной жизни определялся мамиными дневными репетициями и вечерними спектаклями. И все разговоры в семье вертелись в основном вокруг театра. Неудивительно, что первым словом, которое Кирилка произнес, было «тят». Вероятно, это тоже семейная легенда, но он верит в нее до сих пор.

Театр сопровождал его и в школе. Чуть ли не с первого класса Кирилл играл во всех школьных спектаклях, а получив аттестат зрелости, без труда сдал экзамены в ГИТИС на режиссерский факультет. Еще будучи на третьем курсе, поставил «Вишневый сад» в маленьком полулюбительском театре с вычурным названием «Кот Шредингера IV».

По сцене, изображавшей развалины дворянской усадьбы, бродили герои в масках и противорадиационных комбинезонах, поверх которых были наброшены остатки одежды. Кружевная шаль на Раневской, цилиндр на Гаеве, картуз и обрывки армяка на Лопатине… На задворках развалин виднелся вишневый сад – корявые обугленные деревья, а позади на горизонте высился городской пейзаж – полуразрушенные небоскребы, подвергшиеся атомной бомбардировке. Движения и жесты актеров – поведение людей с посттравматическим синдромом.

В общем, у Кирилла вышел гибрид «В ожидании Годо» и «Безумного Макса». Можно спорить, искорежил ли он Чехова или, напротив, углубил и освежил, раскрыв в нем новые актуальные смыслы. Однако нехитрый, в общем-то, банальный замысел неожиданно обернулся метафорой, извлекавшей из подсознания наших современников новейший прилив страха перед глобальной ядерной войной. Постановку заметили, о ней заговорили, она стала модной, а Юрганов известным. По окончании института его безо всякой маминой или папиной протекции приняли на должность режиссера в известный театр, название которого можно не называть, поскольку многие (во всяком случае, те, кто в 2010 году были достаточно взрослыми, чтобы интересоваться театральными новостями) угадают его по одной скандальной постановке, о которой речь пойдет ниже.

Кирилл поднялся на сцену как раз тогда, когда русские театры пустились во все тяжкие. Он с энтузиазмом поплыл вместе со всеми в мутном потоке. Правда, не раздевал актеров и не вынуждал их трясти на сцене мудями и грудями. Ставил классику, разумеется, в неклассической интерпретации, за что его упрекал главный режиссер театра Любарский.

– Ну что ты старье перебираешь? Поставил бы что-нибудь современное. Глядишь, не пришлось бы изгаляться ради оригинальности.

Любарский-то и подбил его на постановку спектакля «Пикник на обочине» по мотивам повести братьев Стругацких. Материал требовал изысков, и Кирилл разгулялся во всю ивановскую, показав зрителю как бы два мира, воплощающие сознание человека из среднего класса. Один из миров, где происходит внешнее действие, – яркий, динамичный, полный звуков и цвета. События другого разворачиваются в подсознании – это тайное, темное, зловещее пространство…

Не стану пересказывать содержание знаменитой повести. Надеюсь, те, кто ее не читал, смогут тем не менее понять, что происходило на сцене. Внешняя, «реалистическая» часть спектакля была оформлена как буффонада и смахивала на концерт какой-нибудь крутой рок-группы – сменяющееся освещение, шарящие в пространстве прожектора, цветные дымы, взрывы бенгальских огней… Оправдывалось это тем, что действие происходит то в кафе, то на каком-то празднике…

В эпизодах, происходящих в Зоне, где сталкера на каждом шагу подстерегают ловушки и западни, сцена была абсолютно пуста, темна и скудно освещалась, озаряясь лишь изредка странствующими пятнами рассеянного света. Кирилл нашел блестящее решение для оформления Зоны. Он переместил артефакты в дополненную реальность. Зрители вместе с билетами на спектакль получали ссылку на скачивание мобильного приложения Stalker. Ссылка вела на RuStore, что гарантировало безопасность приложения. Stalker позволял увидеть на экране телефона или планшета бутафорию, которую невозможно было изготовить никакими иными средствами. На сцене хаотически возникали вдруг миражи, странные и жуткие вихри, светящиеся лужи, блуждающие огни, «жгучий пух», носимый ветром по сцене…

Как объяснял Кирилл в одном из интервью, эти странные артефакты, оставленные пришельцами, символизируют обломки древних культур, верований, традиций, загромождающие сознание современного человека. Глядя на сцену невооруженным глазом, зрители видели всего лишь странные перемещения Рэда в полутемном пустом пространстве. Но заглянув в телефон, они понимали, что очередной бессмысленный зигзаг вызван тем, что сталкер обходит стороной смертельно опасное место.

Спектакль пользовался огромным успехом. Билеты раскупались чуть ли не за месяц вперед. Кирилл пожинал лавры до конца сезона. А затем разразилась катастрофа. У тех, кто побывал на спектакле и у кого на телефонах были установлены банковские приложения, исчезли со вкладов все средства. Следствие выяснило, что те, кто заходили на RuStore, чтобы скачать приложение, перенаправлялись на поддельный фишинговый сайт, который внешне ничем не отличался от RuStore, за одним лишь исключением: программа Stalker здесь содержала вирус, загружавшийся на телефон и ждавший команды, по которой деньги разом исчезали со всех счетов доверчивых театралов. Мошенники копались в их смартфонах, как в своем холодильнике. Для многих потеря денег была наименьшим ущербом. Уплывали сведения для возможных шантажистов – мало ли что может выдать электронный протез, именуемый мобильником. К тому времени, как началось расследование, разработчики Stalker’а давным-давно испарились, их и след простыл. В ответчиках остались режиссер и дирекция театра. Лишь каким-то чудом Кириллу удалось доказать свою невиновность. Однако его театральная карьера была полностью разрушена. Его не брал на работу ни один театр ни в столицах, ни в провинции.

Любарский, который подбил Кирилла на злополучный спектакль, чувствуя, вероятно, долю ответственности за катастрофу, пристроил его в центр долголетия режиссером драматической студии для тех, кому за шестьдесят. Правда, не в Москве, а в Саратове.

Старички настороженно встретили оскандалившуюся столичную звезду. До этого их вел по театральной стезе ничем не примечательный режиссер, фамилию которого не станем упоминать. Репетиции были неспешными, комфортными, а трактовка пьес вполне отвечала вкусам престарелых актеров-любителей. Юрганов решил встряхнуть старичье, как он несколько грубовато выразился. Выжать из них все, что возможно. В творческом, разумеется, смысле. Знакомство с группой он начал с вопроса:

– Какую пьесу вы репетировали с Арсением Михайловичем перед его уходом?

– «Отелло».

– Отлично! Лучшего и придумать нельзя. Покажите, пожалуйста, что у вас получается.

Старички показали. Юрганов ничего не сказал, а на следующем занятии изложил новую концепцию спектакля.

– По сути дела, «Отелло» – это неверно построенная детективная история, в которой преступление совершается в конце драматического действия на глазах зрителей, – начал он. – Классический детектив строится в противоположном порядке: вначале происходит загадочное преступление, а затем постепенно раскрывается преступник и обстоятельства преступления. Мы с вами восстановим правильную структуру и начнем спектакль с того момента, когда в комнату, где Отелло – согласно традиционному толкованию – заколол Дездемону, входит служанка Эмилия. Она слышит за пологом слабый стон, откидывает занавесь, видит нож в груди своей госпожи и в ужасе восклицает: «Кто это сделал?» Дездемона еще способна говорить, она отвечает еле слышно: «Никто не сделал. Я сама. Привет мой мужу милому. Прощай!» Загадочная фраза, которую неверно объясняют ее стремлением обелить мужа-убийцу. Но так ли это? Объясню чуть позже. Дездемона умирает, и Отелло задает не менее загадочный вопрос, странный для убийцы: «Но кто ж ее убил?» Отвечая ему, Эмилия, по сути, говорит о том же: «Ах, кто же знает?» А теперь внимание! Отелло говорит: «Она сама сказала, что не я». Можете ли вы представить, что этот мужественный и честный человек стал оправдываться как нашкодивший школьник? Разумеется, нет! Так в чем же дело? Именно это нам с вами предстоит выяснить. Итак, совершено убийство, убийца неизвестен. Перестроив сюжет трагедии и постепенно разворачивая эпизод за эпизодом, мы выясним наконец, кто убил Дездемону и по какой причине.

Студийцам эта концепция очень не понравилась. Более того, многие были возмущены, и лишь одна молодая старушка лет шестидесяти пяти – рыжие волосы с проседью (красный перец с солью, как сказал бы соотечественник Шекспира), умный взгляд, стройный стан – воскликнула:

– Превосходно!

Сидевший рядом с ней плотный старец – черный перец с солью, крупные черты лица, черные брови, сросшиеся в линию, – выкрикнул:

– Вы нас на преступление толкаете!

Юрганов приметил его сразу, как только вошел в репетиционный зал. Это был известный в прошлом артист, любимец советского зрителя семидесятых годов Олег Тюфяков. Мэтр. Авторитет. Очевидно, он держал в ежовых рукавицах предшественника Юрганова, а посему вознамерился сразу же подмять под себя нового режиссера и начал с удара ниже пояса. Намек был понятен. Юрганов мысленно покривился, однако спросил любезно:

– Преступление? И какое же?

– Преступление против культуры, против классики, против всех театральных… – авторитет замялся.

– Традиций, – тихо подсказала рыжая.

– Да. Традиций.

– Вы, вероятно, играли Отелло? – спросил Юрганов.

– Яго, – отрезал мэтр.

– Понятно, – сказал Юрганов. – Как вы, возможно, знаете, из-за моего прошлого «преступления» не пострадал ни один актер. Обещаю вам, что и на этот раз вы все будете в полной безопасности. Есть вопросы?

Рыжая молодка зааплодировала.

– Есть вопрос! – крикнул Тюфяков. – Какой же это детектив, если известно, что Дездемону убил Отелло?

– Кому известно?

– Всем. Вы читали пьесу?

Юрганов произнес назидательно:

– В том-то и суть детективного жанра, что известное не является истинным. Начнем с финала трагедии, со слов Отелло: «Это не я!» Он говорит правду – он не убивал Дездемону.

– Но он убил у всех на глазах!

– Публика видит то, что преподносят ей режиссеры, не удосужившиеся вдумчиво прочитать Шекспира.

– Вздор! Отелло сам признался! – вскричал авторитет. – Да вы пьесу-то читали?!

– Отелло оговорил себя, и я сейчас объясню, почему он это сделал. Вот что произошло на самом деле. Яго тайком пробирается в спальню Дездемоны и прячется за шторой. Входит Дездемона и, не подозревая о присутствии злодея, переодевается в ночную рубашку и ложится в постель. В спальню врывается разъяренный Отелло, происходит знаменитый диалог, в результате которого мавр вначале пытается задушить Дездемону, однако руки ему не повинуются. Он выхватывает нож, но не в силах вонзить его в грудь любимой женщины, бросает, отбегает в сторону и, не оглядываясь на жену, мечется в исступлении в дальнем конце спальни. Он не видит, как Яго выскальзывает из-за шторы, поднимает нож, закалывает Дездемону, закрывшую лицо руками, и вновь прячется в свое укрытие.

Тем временем разум Отелло берет контроль над чувствами. Мы не знаем, что он задумал – вернее всего, решил допросить Дездемону, а затем уже в зависимости от ее ответов принять взвешенное, как говорится, решение. Вернее всего, развестись с ней… Он оборачивается и видит: Дездемона лежит неподвижно на залитой кровью постели с ножом в груди. У него сносит крышу. Отелло решает, что он в состоянии аффекта убил любимую женщину, а придя в себя, не помнит, что сделал. У него раздвоено сознание – чувства говорят ему, что он не убивал, но холодный рассудок спрашивает: если не ты, то кто? Никого, кроме тебя, в комнате не было. И он уступает голосу рассудка и признается: да, я убил. Он заглушает голос чувства, иначе просто сойдет с ума. Страдания Отелло настолько велики, что ему проще принять на себя вину, нежели терпеть горе и муку раздвоения, избавить от которых способно только самоубийство. Он наказывает себя за преступление, которого не совершал. Впрочем, и Яго наказан не за убийство Дездемоны, а за другое преступление. Когда на крики Эмилии «На помощь! Мавр убил свою жену!» в комнату врываются люди, он незаметно выбирается из-за шторы и смешивается с ними. В суматохе никто не заметил, что он появился будто ниоткуда. Наверное, это первое в литературе применение подобного приема в детективном жанре «Убийство в запертой комнате». Разоблачает Яго Эмилия, и он ее убивает, за что будет казнен. Не знаю, как в то время карался навет. Возможно, Яго мог отделаться моральным осуждением, если б сдержался и не убил жену на глазах у свидетелей… Таким образом, друзья, «Отелло» – это отчет о преступлении, детективная история и одновременно трагедия, в которой бушуют человеческие страсти. И мы с вами покажем это, не изменив ни единого слова в великом произведении.

Рыжая молодка захлопала в ладоши:

– Браво!

– Кощунство, – пробурчал Тюфяков, не найдя иных возражений.

– Не пойму, зачем надо все переиначивать, если и так хорошо, – с большим достоинством произнесла старушка, похожая как две капли воды на сильно постаревшую Кэтрин Хепберн.

– Если начнем Шекспира кромсать, что на очереди? – солидно осведомился старичок, напоминающий Вячеслава Тихонова в глубокой старости. – Так недолго и до Библии добраться.

– При Арсении Михайловиче мы и текст выучили… нелегко пришлось, но все-таки выучили… И репетировать начали, а вы опять с самого начала, – проговорила с едким укором старушка, напоминающая Лию Ахеджакову не первой молодости.

– Отнюдь, – возразил Юрганов. – Вы даже не заметите изменений. Любая пьеса, и «Отелло» в том числе, делится на акты и сцены, а в старину даже и на явления. Зачем, как вы думаете?

– Глупый вопрос! – громогласно заявил Тюфяков. – Это и ежу ясно: чтоб было удобней репетировать.

– Вот именно. Мы продолжим так же, как вы работали с Арсением Михайловичем. Тем более что текст вы уже знаете.

– Но вы сказали… – пролепетала старушка, похожая на Лию Ахеджакову.

– Просто переставим местами несколько эпизодов. И все. Вы даже не заметите изменений.

– Как не заметим?! А это? – строго вопросил Тюфяков. – То, что я убиваю Дездемону.

– Это делает вашу роль драматичнее и выигрышнее, – сказал Юрганов.

– Я на такое безобразие не пойду! – отрезал Тюфяков. – Меня знает публика, меня уважают прежние коллеги. Я не стану перед ними позориться.

– Начнем репетировать, а там, глядишь, все уладится, – уклонился от схватки Юрганов.

Тюфяков промолчал. Каждый из них подумал про себя: а там уж я тебя переломаю.

Начали репетировать. Студийцы, еще не постигнув основ и не имея надежды стать настоящими актерами, тем не менее уже заразились пороками, которыми инфицировано большинство театральных коллективов. Труппа распалась на две партии – на протестантов и последователей. Протестантов, противящихся всем требованиям Юрганова, возглавлял Олег Павлович Тюфяков. Партию последователей составляла только рыжая молодка, к которой, правда, время от времени присоединялась пышная особа, игравшая Брабанцио (большинство мужских ролей из-за недостатка в труппе мужчин играли женщины). Протестная борьба настолько увлекла студийцев, что вся их энергия тратилась на войну с рыжей последовательницей и на сопротивление любым требованиям режиссера.

Юрганов последовал простому правилу: хочешь подавить мятеж – обезвредь зачинщика. Оружием стали неточности в переводе Лозинского, который его предшественник избрал для постановки. Сравнив перевод с оригиналом, Юрганов обнаружил скрытые мины в двух репликах Яго. Обе Лозинский переиначил на свой лад, избегая, вероятно, «дословного перевода». Трагедия начинается с разговора Родриго и Яго. Отелло лишил Яго очередного звания, и Родриго обвиняет Яго, что тот знал об этом заранее. Яго дважды отрицает обвинение, употребляя при этом одно понятие, выраженное двумя глаголами. В буквальном переводе: «Коль мне когда-либо снилось такое, можешь меня презирать (abhor me)» и «Если это не так, презирай меня (despise me)». Презрение здесь ключевое понятие, ярко рисующее характер Яго. Лозинский ввел вместо него: «Я был бы дрянь», «Я был бы гнусен».

Юрганов перевел обе реплики заново, восстанавливая замысел Шекспира. Вот как это зазвучало:

Яго

Родриго

Яго

Разумеется, мэтр встал на дыбы:

– Что за самодеятельность?! Есть превосходный перевод, зачем лезть со своим, топорным? Вы что же, задумали соревноваться с известным переводчиком?

– Всего лишь редакторская правка, – скромно сказал Юрганов. – Небольшая, но очень важная. Шекспир с самого начала подчеркивает болезненное самолюбие Яго. Стремясь переубедить Родриго, он клянется тем, что для него ужаснее всего. При этом собеседника он, разумеется, презирает…

Мэтр бросился в бой:

– Нонсенс! Яго не может сам предложить, чтобы его кто-то презирал. Вы плохо знаете английский язык.

– Возьмите оригинал и проверьте, – предложил Юрганов. – А мы сейчас займемся сценой третьей из первого акта. Дож и его советники обсуждают приближение к Криту турецкого флота.

Яго в этой сцене не занят, так что мэтр остался сидеть в зале, кипя от возмущения. На следующей репетиции Юрганов спросил его:

– Олег Павлович, проверили?

Мэтр счел ниже своего достоинства отрицать очевидное и буркнул:

– Не понимаю, как Шекспир мог такое написать. Язык не поворачивается произнести… Нелепо, нелогично… Я отказываюсь.

Именно на такую реакцию рассчитывал Юрганов. Тюфяков был самолюбивее любого из персонажей Шекспира. Оставалось лишь чуточку подтолкнуть его поближе к мине.

– Олег Павлович, на чьей вы стороне – автора или переводчика?

– На глупые подначки не отвечаю, – гордо заявил мэтр.

– Надеюсь, – сказал Юрганов кротко, – к будущей репетиции вы выучите эти несколько строк. Совсем несложно. Все остальное без изменений.

На следующую репетицию мэтр опоздал.

– Олег Павлович, вы как раз вовремя! – воскликнул Юрганов, когда тот появился в репетиционном зале. – Я решил прогнать первый акт от начала до конца. Так что поднимайтесь на сцену и начнем.

Мэтр поднялся, Родриго произнес свою первую реплику, Тюфяков молчал. Мина взорвалась. Раздраженное самолюбие в сочетании с возрастным ослаблением памяти – гремучая смесь.

– Не беда! – воскликнул коварный Юрганов. – Не можете вспомнить новый вариант, бог с ним. Оставим пока прежний, перевод Лозинского…

Яго молчал.

– Олег Павлович… – осторожно позвал Юрганов.

Яго покраснел от напряжения, но не произнес ни слова. Контуженный первой неудачей, он впал в подобие ступора.

– «Да слушайте же толком…» – громким шепотом подсказала рыжая молодка.

Яго огрызнулся, как пес, у которого отнимают кость:

– Гр-х-х-м! Я сам.

Однако продолжал молчать.

– Продолжаем, – скомандовал Юрганов. – Пока пропускаем этот момент. Родриго, переходите к следующей реплике.

– «Ты говорил, его ты ненавидишь», – продекламировал Родриго.

Яго молчал.

– Олег Павлович…

– Сейчас… сейчас вспомню… Ну что же это такое! Ведь знаю же, помню… вертится, на язык нейдет…

– Перерыв, – объявил Юрганов.

Мэтр был у него в руках. Оставалось лишь заякорить состояние ступора или, на худой конец, слегка наклонив голову вправо, попросить мэтра: «Не могу вспомнить, подскажите, пожалуйста». И потом было бы достаточно повторить фразу и жест, чтобы вогнать старика в оцепенение. Однако неожиданно для себя он испытал жалость к развенчанному кумиру. Нет, не жалость, пожалуй, но сочувствие. Юрганов хорошо представлял, как страшно сейчас Тюфякову. Его огромный некогда мир вдруг скукожился до размеров блиндажа, который приходится оборонять из последних сил, хуже того – обернулся землянкой, стены которой медленно сдвигаются, ползут одна навстречу другой, постепенно превращая укрытие в могилу. Помочь ему невозможно, добивать – жестоко и бессмысленно. Юрганов начал исподволь помогать. Старался создавать на сцене безопасные ситуации, где Тюфякова не клинило бы.

Да и у протестантов с падением кумира поостыл протестный пыл, студийцы увлеклись необычной задачей и даже стали гордиться, что участвуют в оригинальной современной постановке.

– В двадцать первом веке живем…

Юрганов все-таки их расшевелил и двинулся дальше. Он задумал использовать старость и (надо честно признать) бесталанность большинства актеров в качестве стилистического решения. Старичкам и старушкам не надо притворяться молодыми людьми, полными сил и энергии. Пусть остаются такими, какие есть. Медленные неуверенные движения, сбивчивая запинающаяся речь, кратковременные провалы памяти. Все это необходимо преувеличить, довести до гротеска в первых сценах, но затем, по мере развития действия, актеры будут как бы оживать, наполняться энергией и достигнут максимально посильного для них накала в финальных сценах. Студийцам такое решение понравилось. Теперь они с энтузиазмом исполняли любое указание Юрганова.

В один прекрасный день в разгар репетиции в зал вошел человек. Он приблизился к сцене и, нимало не заботясь о том, что перебивает актеров, громко произнес:

– Господин Юрганов, хочу с вами поговорить.

Режиссер, стоявший к нему спиной, обернулся. Дорогая одежда, худое морщинистое лицо, аура властности. Сразу видно, денежный мешок. Богатенький Буратино. Буржуй. Юрганов таких не выносил.

– Я занят, – отрезал он. – Зайдите после репетиции. А сейчас будьте любезны, покиньте зал – вы мешаете работе.

– Разговор касается вас лично, – сказал буржуй. – Предложение, от которого вы не сможете отказаться.

– Уже отказался.

Старушки и старички на сцене застыли, насторожив ушки.

– Вообще-то, зная вас, я не ожидал другого ответа, – спокойно произнес буржуй. – А вам не любопытно узнать, от какого предложения отказались?

– Нет.

– Боитесь, что будете жалеть всю оставшуюся жизнь? Или боитесь согласиться помимо своей воли?

– Послушайте, – сердито сказал Юрганов, – желаете поговорить, дождитесь перерыва.

Буржуй усмехнулся.

– Первый шажок сделан. Перерыв, пожалуй, лучше окончания.

Он уселся перед самой сценой, достал из портфеля ноутбук и перестал обращать внимание на происходящее вокруг. Когда Юрганов объявил перерыв и спустился в зал, пришлось даже тронуть его за плечо. Тот очнулся и предложил:

– Отойдем в конец зала.

Они сели в последнем ряду.

– Берсенев Павел Николаевич, – отрекомендовался буржуй.

Юрганов кивнул.

– Вам нет нужды представляться, – сказал Берсенев, не дожидавшись взаимной любезности. – Прочитал о вас все, что удалось накопать. Референт подготовил информацию.

Юрганов ждал продолжения.

– Мне отрекомендовали вас, Кирилл Максимович, как режиссера, готового на любые самые рискованные эксперименты, – продолжал Берсенев.

«Насчет рискованных экспериментов – это в самую точку. Это ко мне, – подумал Юрганов. – Интересно, кто ему про меня наплел? Он наверняка до меня к кому-то еще подкатывал. Так и слышу, как ему советуют: “Это не ко мне, к Кирюше Юрганову обратитесь. Этот на что угодно подпишется”».

– О да, – сказал он вслух, – риск – это по моей части. Что требуется? Поставить «Вишневый сад» на дне океана, чтобы актеры играли вместе с реальными акулой и медузами? А что?! Акула – в роли Лопахина. Гаева и Раневскую отлично сыграют медузы… Или, скажем, залудить «Гамлета», где все действующие лица в ходе действия прыгают через реальные огненные кольца. А вот еще можно: «Кукольный дом» в свободном падении, актеры без парашютов…

Берсенев перебил его:

– О нет, нет, нет… Мое предложение абсолютно безопасно. Видите ли, у меня есть дочь…

– И вы хотите пристроить ее в студию для престарелых? – не удержался Юрганов.

– Нет, что вы! Мои планы гораздо скромнее. Хочу создать театр, в котором она будет играть.

– Но я-то при чем?

– Это будет ваш театр. Вы сможете ставить что захотите и как захотите.

«Розыгрыш, – подумал Юрганов. – Глупый. Идиотский. Кто же это меня настолько презирает, что уверен: я клюну?»

– И вы думаете, я соглашусь?

– Не сомневаюсь.

– Ладно, – сказал Юрганов. – Шутки в сторону. Кто вас послал?

Берсенев улыбнулся:

– Дочь. Ей нужны только вы. Она требует театр, но на другого, кроме вас, режиссера не согласна.

Казалось, он говорит искренне.

«Черт возьми, и ведь отличного актера подыскали. Странно, что я его никогда не видел. Выписали откуда-то?» – подумал Юрганов.

– Ну ладно, мне надо работать. – Он встал. – Скажите им, что розыгрыш не удался.

– Задержитесь, пожалуйста. Только на пару минут, – попросил Берсенев. – Мне следовало с самого начала рассказать вам о моей дочери. Она, видите ли, больна. Вы слышали о такой болезни – гипофизарный нанизм?

Юрганов покачал головой. Сказать «не слышал» показалось ему бестактным.

– Задержка роста. Полная его остановка в раннем детстве. Тех, кто так переболели, кличут лилипутами, но я ненавижу это слово. Я называю их маленькими людьми.

– Сочувствую, – сказал Юрганов.

– Оля бредит сценой, – почти жалобно сказал Берсенев, – но ее не возьмут ни в один драматический театр. Об эстрадном шоу она и слышать не желает.

– И вы, стало быть…

– Именно так. Для дочери я сделаю все что угодно, не говоря уж о такой безделице, как собственный театр.

– Театр одного актера?

– Нет, рассчитываю на вас. Надо будет подобрать полноценный коллектив.

«Кто же это сочинил такой подробный сценарий? – подумал Юрганов. – И главное, черт возьми, убедительный. Еще немного, и я бы поверил. Один только прокол. Пранкер забыл, что я в организации театра собаку съел…»

– Вы представляете, сколько денег сжирает театр? – спросил он. – При этом не приносит никакой прибыли. Одни расходы. При самых дорогих билетах. Большинство театров на дотации государства. А частные…

– Сомневаетесь? – перебил его Берсенев. – Понимаю. Я, наверное, тоже не поверил бы. Как мне вас убедить? Вы, конечно, можете погуглить, но предупреждаю заранее: найдете обо мне не слишком много. Практически ничего.

«Естественно, – подумал Юрганов. – Кто б сомневался!»

– Но вы лучше подумайте вот о чем. Может ли режиссер вашего уровня довольствоваться суррогатом творчества? Возней со стариками. Безо всяких перспектив вернуться в настоящий театр к настоящей публике.

– По-вашему, возиться с лилипутами намного лучше?

– Уверен. На все сто. Такого театра нет ни в одной стране… Вы сразу же привлечете к себе внимание.

– В одной только Москве с десяток коллективов, где выступают ваши маленькие люди.

– Вы, наверное, не поняли: мюзик-холлы не для Оли. У вас и у моей дочери одна цель – большая сцена.

– Предположим, привлеку внимание. А дальше что?

Берсенев вздохнул.

– Кажется, Ольга и мой консультант ошиблись, неверно оценили ваш характер. Хотя, возможно, вы просто сломались после последней неудачи… Недоверчивость, нерешительность…

– Эй-эй, я не на приеме у психоаналитика!

– Простите. Мне не следовало… Давайте сделаем так: приезжайте ко мне и убедитесь, что вас не разыгрывают. Надеюсь, моя дочь сумеет вас убедить. – Берсенев протянул визитку. – Подумайте и, если надумаете, позвоните.

Юрганов явился точно в срок, минута в минуту, и даже приоделся ради такого случая. «Контора» оказалась роскошным особняком XVIII века. На входе режиссера просветили ручным сканером в поисках оружия («Ого! – подумал он. – Круто!»), сопроводили в небольшую гостиную, обставленную в аскетичном японском стиле. («Идиотская декорация, – подумал Юрганов. – С чего это вдруг? Бог знает, что творится у этих толстосумов в головах».)

В центре комнаты стоял низенький прямоугольный стол, вокруг которого были разложены дзабутоны, подушки для сидения. Во главе стола, справа, на почетном хозяйском месте, восседал Берсенев. В отдалении от него на противоположном конце длинной столешницы лицом к двери сидела девочка лет восьми. («Как-то не по-людски, – подумал Юрганов, – почему она не села рядом с отцом?») Он вовремя заметил их обувь, стоящую при входе (большие отцовские туфли справа, маленькие детские слева), и поспешил разуться.

Берсенев встал. Одет он был вполне по-японски: в темный костюм с темным галстуком.

– Моя дочь Ольга.

Девочка протянула ему руку:

– Рада познакомиться, – и тут же поправилась: – Ой, не то хотела сказать! Я счастлива с вами познакомиться. Видела все ваши постановки. Поверить не могу, что буду работать с таким замечательным мастером…

Вблизи Юрганов разглядел, что перед ним не девочка, а маленькая женщина, лет, наверное, двадцати пяти. («Так вот зачем японщина! – догадался он. – Каково бы ей пришлось при таком-то росте за большим столом на высоком стуле…»)

Кого же она напоминала? Юрганову показалось, что маленькая женщина похожа на ласточку, присевшую на миг на край низкого столика и готовую вспорхнуть.

Ольга указала на подушку в торце стола – традиционное место хозяйки, сидящей напротив хозяина на дальнем конце:

– Прошу вас, Кирилл Максимович, садитесь.

Однако Юрганов сел там, где стоял, – в центре стола, лицом к Ольге, на равном расстоянии от дочери и отца. Позиция не слишком удобная. Придется крутить головой то вправо, то влево, наподобие собаки, следящей за людским разговором. Но он не любил, когда ему указывали, тем более женщины, тем более будущие актрисы, которым придется не распоряжаться, а повиноваться.

– Чай, – предложила Ольга.

– Благодарю, – отказался Юрганов и обернулся к Берсеневу. – Предпочитаю приступить к обсуждению наших будущих отношений.

– Отлично, – сказала Ольга. – Я тоже предпочитаю расставить точки над i. Мне хотелось бы приступить к занятиям как можно скорее. Скажем, с завтрашнего дня.

Юрганов повернулся к Берсеневу:

– Все зависит от того, будет ли у нас помещение для занятий.

– Павел Николаевич арендует помещение, – сказала Ольга.

– Но ведь мы еще ни о чем не договорились, – сказал Юрганов, глядя на Берсенева. – Надо очень многое обсудить. Условия, финансы и все в этом роде.

– Павел Николаевич согласен на все ваши условия, – отчеканила Ольга. – Если вы не сильны в деловых вопросах, сотрудники Павла Николаевича вам помогут разобраться и подписать договор.

Юрганов вновь обернулся к Берсеневу:

– Я правильно понимаю…

Тот бесстрастно кивнул:

– Правильно.

– Кирилл Максимович, вы ведь занимаетесь где-то с вашими старичками? – спросила Ольга.

– В муниципальном Доме культуры.

– Отлично. Павел Николаевич снимет там помещение со сценой для наших занятий. Так что мы сможем начать с завтрашнего дня. – Она впервые посмотрела на отца: – Успеете?

Берсенев кивнул.

– Отлично, – повторила Ольга. – Ну что ж, думаю, мы обо всем договорились.

– Одно непременное условие, – сказал Юрганов. – На занятиях, а впоследствии на сцене от вас, Ольга Павловна, потребуется безусловное повиновение. Актриса обязана выполнять любое распоряжение режиссера. Неважно, согласна она с ним или не согласна…

Ольга пожала плечами.

– Разумеется, Кирилл Максимович, вы могли бы об этом не упоминать.

Она встала и улыбнулась ему.

– Вы не представляете, как я счастлива.

Юрганов, мгновение поколебавшись, неуклюже поднялся с подушки. Актрисой Ольга станет завтра, сегодня она просто женщина. Он вежливо склонил голову, прощаясь. Ольга вспорхнула и легкой походкой вылетела из комнаты, он плюхнулся на дзабутон. Чертовы подушки! Наверное, тазобедренные суставы у японцев устроены как-то по-другому, не так, как у нас.

Похоже, Берсеневу тоже было не слишком удобно сидеть на восточный манер. Он встал, чтобы размяться, и вновь сел.

– Чертовы подушки!

Юрганов не стал развивать тему.

– Оля меня ненавидит, – сказал Берсенев. – Мать так воспитала. Я уже говорил вам, что вынужден был срочно уехать и оставить семью? А Лариса решила, что я бросил их ради какой-то бабы. И вы знаете, что она сделала, чтобы мне отомстить? У Оленьки появились признаки этого самого нанизма. Она перестала расти. Я не понимаю, отчего это произошло – у нас в роду ничего такого не бывало. Может, от матери досталось. Или другая какая причина… Я, когда узнал, консультировался, читал, советовался… Но было поздно, ничего уже не исправить. В раннем возрасте было можно, лечение-то, в общем, несложное, если вовремя застать. А эта… – Он сдержался. – Лариса мне назло не стала ее лечить. Они не в каком-нибудь захолустье, где нет врачей, жили. И деньги имелись. Я присылал. Можно было к самому лучшему специалисту обратиться. Да и не нужны ни деньги, ни специалисты – таких детей лечат бесплатно, а лечение, можно сказать, стандартное. Так нет, она, чтоб меня уязвить…

– Медея, – сказал Юрганов.

– Простите, – не понял Берсенев.

– Древнегреческая мифология…

Берсенев поднял бровь.

– Медея – царевна из Колхиды, – продолжал Юрганов. – Предала отца, помогла бандиту Ясону украсть золотое руно, принадлежавшее царю, убила брата и бежала на корабле вместе с воровской шайкой аргонавтов в Грецию. Ясону следовало хорошенько подумать, прежде чем брать ее в жены, но он опрометчиво женился, и Медея родила ему двух сыновей. А когда Ясон задумал развестись, чтобы жениться на другой, она в бешенстве убила его детей. То есть своих, разумеется.

– Сказка, – недовольно сказал Берсенев.

«И впрямь, чего это меня понесло? – подумал Юрганов. – У человека реальная трагедия, а я с мифологией суюсь». Но остановиться уже не мог. Какой-то бес подзуживал.

– Я ведь к чему… Конечно, Медея хотела заставить мужа страдать. Но не это главное. В древности ее считали богиней, ей поклонялись, а в наши дни феминистки заявляют, что она отстаивала свое право на свободное волеизъявление. На самом же деле, если отбросить романтику, она психопатка, истеричка и для нее главное – выплеснуть наружу свой гнев, ярость, возмущение предательством – все те чувства, которые она не может выразить никак иначе, кроме как предельным жестом, убийством тех, кого любит…

Он замолчал, почувствовав, что хватил через край.

– Мне по хрену, что она чувствовала, – хрипло сказал Берсенев. – Лучше бы убила, а не превратила в урода…

Они неловко простились. Каждый жалел, что наговорил много такого, о чем лучше было бы помолчать.

Прошлое

Переманивать актеров у коллег Юрганов счел делом недостойным. Цирк – другое дело. Цирки располагаются на склоне Олимпа, гораздо ниже драматических театров, так что заглянуть в них не будет большим грехом. Ему повезло. Именно в цирке он нашел своего первого актера – Василия Ивановича Калачева, которого позже все в труппе называли не иначе как Стариком.

Войдя к директору цирка, Юрганов с бухты-барахты, едва представившись, начал:

– Понимаете ли, я видел на вашей афише лилипута.

Директор насторожился:

– Предположим. И что? Чем это вам не понравилось?

«А чего хитрить», – подумал Юрганов и высказался напрямик:

– Наоборот, очень понравилось. Я, видите ли, набираю труппу для драматического театра…

– И при чем здесь… наш лилипут?

– У нас все актеры будут подобного рода.

Директор замотал головой:

– Даже не думайте! Калачева не отдадим!

– Что же, он у вас в рабстве? Не имеет права самостоятельно захотеть перейти в театр?

Директор сморщился:

– Да ну, скажете… Какое рабство? Он у нас… как бы выразиться… вроде талисмана. Конечно, так только про предметы говорят – потому он не совсем талисман, а как бы душа коллектива. Все у него учатся…

– Понимаю. Учитель жизни.

– Не так громко, конечно, но близко к тому. Каждый смотрит на Калачева и думает: «Если уж он так весел, спокоен и доволен жизнью, то мне, которого Бог ростом не обделил или почти не обделил, мне-то и вовсе кукситься зазорно, что бы там ни случилось».

– Да, с таким жаль расставаться… Но может, он и не захочет уйти.

Директор неохотно протянул:

– Ну не знаю… Попробуйте. Предложите… Вам, кстати, повезло – он сейчас в цирке.

В коридоре Юрганову встретилась девушка в красном трико.

– Ищете кого-нибудь?

– Калачева Василия Ивановича.

– Он на арене. Идемте, я покажу.

Девушка вывела Юрганова к арене, в центре которой стояли несколько человек.

– Вася, к тебе тут пришли! – крикнула девушка.

Маленький человек в тренировочном трико оглянулся и помахал Юрганову рукой:

– Подождите, я скоро…

Юрганов сел на барьер и стал ждать.

Маленький человек (а это, естественно, и был Василий Иванович), судя по всему, изображал факира. Он скинул с ног шлепанцы с острыми загнутыми концами и уселся на коврик, возле которого стояла плетеная корзинка. Все прочие отошли в сторону. Василий Иванович заиграл на дудочке. Через несколько мгновений из корзины высунулась змеиная голова, осмотрела окрестности и внезапно быстрым движением схватила одну из туфель. Василий Иванович попытался отнять, но змея, уклонившись, вытянулась вверх. Факир вскочил на ноги, но змея поднялась повыше. И пока факир подпрыгивал, пытаясь ухватить туфлю, змея тянулась все выше и выше и поднялась вверх метров на десять. Факир почесал в затылке, а затем, обхватив туловище змеи руками и ногами, начал подниматься по ней, как по канату. Змея недовольно вертела головой, но факир упорно полз и наконец, достигнув головы, отнял свою туфлю. Однако спускаться вниз не спешил, словно чего-то ждал. «Степан!» – крикнул кто-то из стоящих в стороне мужчин. Змея, словно очнувшись, как лента рулетки, ускользающая в свой контейнер, потекла вниз вместе с уцепившимся за нее факиром. Внизу он спрыгнул и хлопнул напоследок змею по голове туфлей, та скрылась в корзине, а укротитель сел на коврик и вновь заиграл на дудочке. Тут же из плетенки показалась укрощенная змея и стала раскачиваться в такт мелодии…

Юрганов зааплодировал. Василий Иванович встал, с дудочкой в руке направился к нему и уселся рядом.

– Круто! – сказал Юрганов. – Как вы это делаете?

– Нановолокно, – сказал Василий Иванович. – Тоньше волоса, из зала его практически не видно. Выдерживает вес грузовика, не говоря уже обо мне со змеей…

– Со Степаном? – улыбнулся Юрганов. – Почему вы так назвали змею?

Василий Иванович засмеялся.

– Степан – это парнишка на движке, который тянет нить. Вечно пропускает момент, когда надо опускать.

– Круто! – повторил Юрганов. – А я было решил, что вы и вправду настоящий факир.

– Да нет, не дал Бог талантов.

Это была именно та реплика, на которую рассчитывал Юрганов.

– А как насчет талантов драматических?

– Вот этого не знаю, – сказал Василий Иванович. – Всегда мечтал попробовать себя на сцене. Да нет театров для человека моей комплекции.

– Есть такой театр! – воскликнул Юрганов совсем по-ленински.

– Это где ж он отыскался?

– Создается. И вы можете стать в нем первым актером. Ну, пожалуй, вторым, если считать основательницу.

Василий Иванович покачал головой.

– В бурлеск не пойду, мне уже предлагали. Кривляться на корпоративах и детских утренниках – не для меня.

– Помилуй бог, Василий Иванович, какие корпоративы! – вскричал Юрганов. – Я зову вас в настоящий драматический театр. Самый что ни на есть настоящий.

– И что, сразу вот так? Даже проверять не станете, есть у меня талант или нет?

– А это уж моя забота, – сказал Юрганов. – Я ведь наблюдал, как вы факира изображали. А у меня глаз.

– И вот так по цирковому номеру, по одной-единственной репетиции определили?

– Определил, – твердо сказал Юрганов.

Василий Иванович задумчиво поднес дудочку к губам и, вероятно размышляя, затянул какую-то незатейливую мелодию. «Сомневается или тянет время, набивает цену?» – гадал Юрганов. Он был уверен, что циркач согласится. Сам он не раздумывал бы ни секунды.

– Ну хорошо, – сказал наконец Василий Иванович. – Давайте попробуем.

Пересказывать дальнейший разговор не имеет смысла. Василий Иванович не решился вот так сразу уйти из цирка. Договорились, что он возьмет отпуск на месяц, а там видно будет.

Через несколько дней Василий Иванович объявился в центре долголетия, чтобы сообщить, что он готов, как он выразился, к труду и обороне. Юрганов вручил ему ксерокопию пьесы и велел выучить роль Отелло. На следующий день все трое – Юрганов, Ольга и Василий Иванович – встретились в штаб-квартире.

– Хорошая пьеска, – сказал Василий Иванович, – и роль мне понравилась. Конец только неудачный. Ну не смогу я грех на душу принять и женщину задушить. Особенно вот вас, Оля.

Она послала ему через стол воздушный поцелуй.

– Так и не надо душить, – усмехнулся Юрганов. – Это ведь всего лишь на сцене, это только видимость, а на самом деле она останется жива.

– Надеюсь, – вставила Ольга.

(«Дети, ну чисто дети», – подумал Юрганов.)

– Нет, я и на видимость не согласен, – возразил Василий Иванович. – Ведь для того, чтобы натурально сыграть, я должен в себе ярость возбудить, негодование, желание убить. Иначе никакой убедительности не получится. А я не то что греха – даже греховного помысла не хочу брать на душу.

– И не берите, – сказал Юрганов. – На репетициях мы будем пропускать этот травмирующий вас момент, а на сцене Отелло сыграет кто-нибудь другой.

– Я знаю одного подходящего душителя, – сказала Ольга.

На следующее занятие она привела душителя. Им оказался юноша на вид глуповатый, сильно напоминающий деревенского дурачка.

«Лилипут-переросток, – подумал Юрганов, еще не подыскавший пристойного определения для маленьких людей. – Для короткого долог, для длинного короток».

– Это Сеня, – представила переростка Ольга. – Мы с ним в диспансере подружились. Я без него как без рук.

Сеня глуповато разулыбался.

– Да я что? Я всегда…

Он в смущении мял руки, кисти которых были несообразно большими для небольшого тела.

– Ну что ж, давайте попробуем, – сказал Юрганов. – Изобразите для начала, как вы закуриваете сигарету.

– Я не курю, – гордо заявил Сеня. – Отродясь не курил.

– Вам не надо курить на самом деле. Просто сделайте вид, что зажигаете сигарету, затягиваетесь и выпускаете дым.

– Да как же, – растерялся Сеня, – у меня нет сигарет. Сказал же, не курю. Откуда же они возьмутся?

– Притворитесь, что есть. Сделайте вид, что достаете пачку из кармана, извлекаете сигарету и проделываете все прочее, что делают курильщики. Не может быть, чтобы вы не видели, как кто-то закуривает.

– Видел, конечно.

– Тогда приступайте.

– Так нет же сигарет, а притворяться я не люблю.

– Понятно, – вздохнул Юрганов. – Ольга, давайте немного пройдемся по коридору.

Они вышли.

– К сожалению, ваш протеже безнадежен, – сказал Юрганов. – Способностей ни на грош, а главное – упрям. То, что нет таланта, не беда. Любого – почти любого – можно научить технике игры, но он, судя по всему, не поддается обучению.

– Он очень добрый и хороший человек. Я перед ним в долгу. Он поддержал меня, когда мне было очень плохо. Вы вряд ли можете представить, насколько плохо.

– Театру нужны не хорошие люди, а хорошие актеры. Не хочу вас огорчать, но…

– Я вас очень прошу. Понимаете, он неприкаянный. У него никого нет. Он ничего не умеет. Он пропадет.

– Будь он повыше ростом и посильнее, я взял бы его рабочим сцены, осветителем или еще кем-нибудь, но не актером. Театр, знаете ли, все-таки не… – Юрганов замялся, подыскивая слова.

И тут Ольга показала зубы.

– Кирилл Максимович, я обещала ни в чем вам не перечить, выполнять все, что прикажете. Я буду выполнять обещание, но это особый случай. ЧП. Настоятельно прошу вас взять Сеню в труппу.

Юрганов молча развел руками: мол рад бы был, но не тот случай.

Она произнесла спокойно:

– Это ваш театр. Вы вправе мять его как глину и лепить любые формы, какие подсказывает вам талант, но принадлежит он мне. Вы это знаете. Я его владелица. Я никогда бы не осмелилась об этом упоминать, если бы не Сеня…

Юрганов не выносил давления. Он и сейчас закусил удила.

– Ольга Павловна, я не напрашивался к вам на службу. Меня пригласили и обещали полную самостоятельность. Но если чуть ли не на следующий день после заключения договора я попадаю в крайне сомнительную ситуацию, то…

Он понимал, что неправ. Доигрался в олимпийца, которому западло опустить взор к подножию Олимпа и внять мольбам смертных, особенно если они так дерзко, так нагло требуют, чтобы он внял. В конце концов, переростка можно выдрессировать, а еще лучше использовать как сырой материал, как пятнышко грубого холста, оставленное незакрашенным, чтобы подчеркнуть совершенство картины в целом. Однако он опрометчиво отказался взять Сеню. А ведь тот мог бы быть даже очень полезен, как особый материал. Есть же, наконец, роли олухов, недотеп, аутистов, в которых он будет естественен… (Юрганов замечтался, воображая, как и в каких спектаклях его можно использовать.)

– Кирилл Максимович, – позвала Ольга.

Юрганов очнулся и вспомнил, в каком неприятном положении оказался, опрометчиво и резко отказавшись от бездарного лилипута-переростка. Уступить давлению богатой лилипутки? Об этом нет и речи…

И вдруг ему стало стыдно. Связался черт с младенцем. Он загнал бедную девочку в положение, в котором у нее остался только один способ защитить своего друга. Она поставила на карту ни много ни мало свое будущее, а у него всего лишь разыгралось больное, уязвленное самолюбие, и хвала богам, что он вовремя опомнился и не причинил им обоим непоправимый вред.

– Оля, – сказал он мягко, – давайте остановимся и начнем разговор с самого начала. Собственно, и говорить не о чем. Разумеется, я возьму вашего друга. Возможно, он не станет обузой, а как раз наоборот.

Ольга схватила его за руку.

– Кирилл Максимович, мне так стыдно. Простите меня за нечестный прием. Я была в отчаянии и не понимала, что говорю. Я ненавижу все, что связано с так называемым богатством. Это отвратительно. Как же, дочь олигарха! Пóшло до невыносимости. Сказали бы мне час назад, что я так смогу, я б не поверила. Наверное, бес попутал. Какой-то миг, и я вдруг стою на границе со злом и готова переступить на ту сторону. Спасибо вам, что удержали меня…

Она внезапно разрыдалась:

– Как стыдно!

Юрганов присел на корточки рядом с ней:

– Оленька, не плачьте, не случилось ничего страшного. Даже наоборот. Вы чуть было ради друга не заложили душу дьяволу. Это не грех. Напротив. «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя…»

– Это про другое, – проговорила Ольга сквозь слезы.

– Именно про это. Сказано ли «кто положит жизнь»? Нет, именно «душу».

Если Юрганов лукавил, то самую малость. Он считал себя атеистом, если не вдаваться в разбор подробностей, чем атеист отличается от неверующего. И кем именно он является. Однако он давно решил, что поскольку отечественная культура густо замешана на православии, то нечего кривляться и гнать из сознания родные архетипы, тем более что они сами собой соскакивают с языка.

Он вынул платок и протянул Ольге:

– Утрите слезки… («С чего это я заговорил как персонаж из советского мультфильма? Она не ребенок, а взрослая женщина», – мелькнуло в уме.) – Пойдемте, они там бог весть что воображают.

На самом деле о них попросту забыли. Старик рассказывал Сене какую-то смешную историю, а тот робко и почтительно хихикал. Они как-то очень подходили один к другому.

Юрганов решил, что Сеню необходимо слегка обтесать, прежде чем допускать до удушения. А вообще-то, почему загорелось непременно душить? Он покопался в собственных тайных мотивах и обнаружил, что дело не в акте странгуляции, не в Сене, а в Старике. Как говорят на Востоке, актер в руках режиссера все равно что мертвец в руках обмывальщика. Представьте, что было бы, если б мертвецы начали жаловаться на холодную воду и требовать горячей, отказывались мыться – я, мол, боюсь щекотки и вообще не хочу, чтобы меня трогали чужие руки. Непротивленцам злу насилием не место в европейском театре, где в половине пьес кровь льется как водица. Но не расставаться же из-за этого со Стариком.

Мы на месте. Отодвигаю боковую дверцу…

– Закройте! – резко командует Хратов.

Мне не нравится его тон. Спрашиваю:

– В чем дело?

И тут же слышу приближающийся собачий лай.

– Собаки, – говорит Хратов, явно запаздывая с объяснением.

Поспешно задвигаю дверцу и вижу сквозь затемненное стекло большую черную овчарку, заходящуюся лаем. Несколько таких же псин – кажется, три или четыре – окружают микроавтобус со всех сторон. Похоже, сбываются мои худшие подозрения.

– Черт знает что такое, – сердито буркает Хратов. – Могли бы запереть этих чудовищ перед нашим приездом.

Кто-то невидимый, подошедший к «мерседесу» сзади, гаркает:

– Молчать!

Собаки мгновенно замолкают. Голос приказывает:

– Домой!

Собаки снимаются с места и исчезают.

– Можно выходить, – объявляет Хратов.

Как жирноватый бог из машины, он нисходит из кабины на землю, выложенную цветной плиткой. Я тоже выхожу, чтобы помочь актерам выбраться из микроавтобуса. Осматриваюсь.

Н-да, видок не особо… Ярко освещенный особняк генерала с виду неказист. Это большая двухэтажная коробка со стенами, облицованными мрамором. Единственное архитектурное излишество – широкая лестница, ведущая к резной деревянной двери на просторной площадке, которую, наверное, можно назвать крыльцом. Кабы не оно, генеральское палаццо сильно смахивало бы на казарму. Утилитарный стиль в сочетании со злобными псами вызывает слишком уж зловещие ассоциации.

Дверь казармы распахивается, на крыльцо выходит дама средних лет. Против ожидания, она одета не в эсэсовский мундир, а в строгое серое платье, одновременно говорящее о принадлежности к высшим классам и выдающее в ней наемную работницу. По каким-то неуловимым признакам, которые не могу назвать, я распознаю в ней истинную представительницу Европы… Правда, прибалтийского разлива. В осанке странно смешиваются чувство собственного достоинства и стремление стушеваться, а в вытянутом лице сочетаются мягкость и непреклонная строгость. Дама с неспешным достоинством спускается к Хратову, который с неодобрением наблюдает, как актеры, оказавшись на свободе, чирикают и оправляют перышки.

Дама разглядывает их с изумлением и даже каким-то недоверием, а затем поворачивается к Хратову:

– Герман Велорович, какие они крохотные! Я полагала, что актеры будут хоть чуточку выше. Неужели таких не нашлось?

– А я полагаю, – отрезает уставший с дороги Хратов, – что кастинг не ваша компетенция.

Дама с ледяным хладнокровием наносит ответный удар:

– Ах, простите, пожалуйста. Я совсем забыла, что не вы сами выбирали. Вас всего лишь послали за ними…

Хратов, решив не начинать вендетту из-за пустяка, норовит смягчить свою резкость нехитрым маневром. Он обращается ко мне:

– Позвольте представить вам Марту Рудольфовну, домоправительницу Арсенала.

Меня он не представляет – так сказать, приносит жертву самолюбию домоправительницы. Марта Рудольфовна принимает ее, в знак примирения задает вопрос:

– Есть ли новая информация? Известно время прибытия Захара Матвеевича?

Хратов достает телефон, тычет пальцем в экран.

– Анна Андреевна, какова ситуация?

Слушает, отключается, сообщает:

– Через десять минут выезжают на аэродром. Следовательно, прилетят через час с небольшим, плюс здесь на дорогу уйдет двадцать пять минут. Так что будут дома часа через полтора. Приблизительно в два тридцать пять.

Домоправительница кивает:

– У нас все готово. А с ними, – указывает взглядом на актеров, – что делать?

– Будьте любезны, разместите на отдых, – просит Хратов и восходит на крыльцо.

Домоправительница наклоняется к стоящим кучкой актерам и спрашивает довольно бесцеремонно, как если бы обращалась к детям:

– Так сколько вас?

Отвечает Старик, и, надо сказать, отвечает с немалым апломбом:

– Нас шестнадцать. Если считать с Кириллом Максимовичем… А я начал бы счет именно с него.

Тут только домоправительница обращает внимание на мое присутствие. Вероятно, размер миниатюрных актеров поразил ее настолько, что она до сих пор не замечала приезжего среднего роста. Говоря точнее, немного выше среднего.

– Ах, вы тоже с ними? Очень приятно…

И тут же отворачивается. Хозяйственные заботы важнее вежливости. Она решает трудную задачу, негромко размышляя вслух, словно советуется с невидимым консультантом:

– Куда бы их приткнуть? В библиотеку? Нет, туда нельзя: книги дорогие и стульев на всех не хватит. В бильярдную? Тоже мест недостанет. В кинозал – вот куда! Там только на одном диване пятеро уместятся. И в креслах можно сесть по двое. – Затем говорит громко: – Ну хорошо, идите за мной.

Здесь она вновь замечает меня.

– И вы тоже. Надеюсь, сможете за ними присмотреть.

Надо сказать, я устал, мне очень не нравится вся эта театральная бесцеремонность, потому не сдерживаю раздражения:

– Они не дети.

Лорелея тут же старается опровергнуть меня и пищит капризно:

– Я хочу пи-пи.

Обычно она выражается на иной лад – громко заявляет: «Хочу ссать» или «Схожу-ка посикаю». Кто-то рассказал ей, что такой стиль культивировали некоторые дамы из московской богемы семидесятых годов прошлого века, и она пытается возродить старинную традицию… Однако сейчас Лора – сама скромность. Высказывается и Петруша:

– Я бы тоже припудрил носик.

– Ты не оригинален, – высокомерно замечает Ленский. – Еще кое-кто не откажется пройти на посадку…

Народ бодрится, хотя явно приуныл.

– Я так и знала, что будет множество сложностей, – бормочет домоправительница. Как бы ни к кому не обращаясь, добавляет громко: – Хорошо, что-нибудь придумаем.

Она поднимается по лестнице. Минималы тянутся за ней, не без труда преодолевая ступени. Я иду следом, жестоко укоряя себя за безответственность.

Суть проблемы, думаю, понятна сразу. На подмостках миниатюрный актер действует в декорациях, пропорциональных его росту: он галантно подвигает стул даме, присаживается за стол, чтобы написать письмо, распахивает окно в сад и прочая, и прочая – одним словом, чувствует себя в бутафорском мире уютно и комфортно. Но за пределами сцены, как нетрудно представить даже при отсутствии воображения, начинаются трудности. Самые щекотливые из них ждут минимала в туалете и ванной. Нелегко приходится даже долговязому Сене, рост которого сто двадцать сантиметров. Впрочем, он как-то управляется. Но как быть Старику, в котором всего семьдесят сантиметров росту? Край обычной ванны находится на высоте его плеч. Если он даже исхитрится перевалиться через борт и занырнет в воду, то вряд ли будет в состоянии выбраться самостоятельно.

А унитазы?! Это вообще трагедия, почище «Фауста». Но слава богу, на свете существуют дети… И невидимая рука рынка соорудила множество разных приспособлений, чтобы малыши могли сами взбираться на стульчак. Самые простые – это незамысловатые подставки и скамеечки. Более продвинутые устройства, выполненные из яркой разноцветной пластмассы, напоминают маленькие трапы, наподобие тех, что подают к самолетам, – пара ступенек и поручни по бокам. На гастролях театр возит вместе с декорациями целый парк таких трапов, а выражение «пройти на посадку» давно стало прозрачным эвфемизмом.

Но вот беда, перед отъездом все были слишком возбуждены успехом спектакля, приемом публики, предстоящим приключением, и о прозаическом реквизите не вспомнил никто. Даже Старик, который провел всю жизнь в гастролях и постоянных переездах с места на место. Все очертя голову ринулись в путешествие, не заботясь о трудностях, с которыми столкнутся в незнакомом доме. Что тут скажешь? Актеры! Они что птицы небесные: «ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы»… Помнить и предусмотреть обязан был ваш покорный слуга.

Я догоняю Марту Рудольфовну:

– Нужно ли объяснять, в чем загвоздка?

Она с укором качает головой:

– И куда вы только смотрели, когда собирали их в дорогу?

Возразить нечего. Я спрашиваю:

– Что-нибудь придумали?

– Во всех спальнях есть скамеечки для ног. Придется временно использовать их в качестве подставок. Но учтите, это только сейчас и только как крайнее средство.

– Спасибо. Вы очень добры.

Она хмыкает:

– Не льстите мне. Протереть скамеечки легче, чем выводить пятна с ковров. Однако учтите, когда прибудет Захар Матвеевич, все подставки до одной придется вернуть на место, и тогда сами выходите из положения. Хоть самолично сажайте каждого на горшок.

В наше распоряжение были отданы два туалета для прислуги где-то в отдаленных закоулках особняка. Две девушки-служанки в длинных платьях с передниками принесли пару роскошных скамеечек для ног из красного дерева с кожаным верхом. А о том, как коллектив бурно распределял очередность посещения, я лучше промолчу.

Наконец буря утихает, домоправительница ведет нас наверх. Интерьер казармы напоминает яйцо Фаберже, топологически вывернутое поверхностью вовнутрь. Феодально-буржуйский китч густо размазан по многочисленным комнатам. Золото, мрамор, зеркала, малахит, яшма, завитушки, финтифлюшки… Я не любитель экскурсий во дворцы Голицыных, Потемкиных и прочих Буряг прошлого, так мне ли восхищаться роскошью Буряги современного?! А современный к тому же вполне мог обойтись без широкой и крутой мраморной лестницы в верхние покои, тогда моим актерам не пришлось бы штурмовать ее, как Джомолунгму. Причем без веревок, крючьев и кислородных масок.

Вершина взята – и альпинисты становятся спелеологами. Мы проходим по анфиладам полутемных пещер, с потолков которых свисают, как сталактиты, чудовищные люстры в чехлах, и останавливаемся у резной двери. Марта Рудольфовна входит, щелкает выключателем и объявляет:

– Вот что, господа артисты, ведите себя прилично. Телевизор не включать. Ничего не трогать.

Кинозал походит на очередное драгоценное яйцо, сработанное ювелиром к великому событию, вроде трехсотлетия дома Романовых. Единственный анахронизм – титанический черный экран, вытянувшийся на полстены.

Спелеологи кидаются на штурм парчовых диванов и кресел. Домоправительница бросает на меня выразительный взгляд, который я перевожу как «Вы за все в ответе», и удаляется.

Отдышавшись, общество принимается обсуждать положение.

– Очень странный просмотр, – говорит Ленский. – Я думал, хотят на нас посмотреть, но судя по обстановке, это нам собираются что-то показать…

– Это возмутительно! – сердится Анна Михайловна. – Торопят, везут в спешке невесть куда, а потом заставляют ждать…

– Мы в декорации реалити-шоу «Последний актер», – зевая, говорит Лора. – Выбывших съедят…

– Вздор! – перебивает ее Татьяна. – Генерал просто заснул, а челядь не решается разбудить.

– Скажи лучше, умер. И всем теперь не до нас, – говорит Ленский.

– Не умер, а мертвецки пьян, – поправляет его Карл.

Петруша спрашивает:

– Вы что, кино не смотрите? Типичная ситуация: ночь, путники, пустой особняк… Сейчас изо всех щелей мертвяки полезут. Или что-нибудь похуже…

– Я тоже видел кино, – откликается Сеня. – Карлика прячут в ящике, он ночью вылезает и…

– Мы не карлики! – отрезает Матушка. – И пока еще не сумасшедшие, так что давайте не будем нести бред.

– Думаешь, нас подслушивают? – шепотом спрашивает Петруша. – Или даже записывают? А потом станут шантажировать…

Матушка машет рукой:

– Да ну вас, балаболки.

Однако народ все же примолкает. Все сильно устали – спектакль плюс дорога. Кое-кто даже дремлет. Тишину нарушает Ленский:

– Господа, нет ли у кого-нибудь мобильника?

Вопрос риторический – у сценических костюмов нет карманов. Так что откликаюсь только я, похлопываю себя по бокам – так, на всякий случай: обычно, собираясь на спектакль, оставляю телефон в гостинице. Пользуюсь случаем избавиться на время от назойливой штуковины. Я вообще не люблю всякие гаджеты. Разумеется, в карманах пусто.

– Увы.

– Жаль, – вздыхает Ленский. – Меня пригласили на ужин, но я в суматохе забыл предупредить, что не приду… А теперь поздно, конечно.

– Нам ужин только снится, – говорит Петруша. – Застряли, как на необитаемом острове. Скоро жрать друг друга начнем.

– Тебе-то чего бояться? – пищит Лорелея. – Уж кто-кто, а ты в безопасности, никто не соблазнится. Меня лично от тебя тошнит.

И очень правдоподобно воспроизводит звуки рвоты.

– Я думаю, это ловушка, – загробным голосом произносит Петруша. – Вандализм. Чтоб лишить мировой театр лучших актеров.

Голодной смерти удается избежать. Кто-то толкается снаружи в закрытую дверь. Я неохотно вылезаю из кресла, открываю. Это одна из служанок, руки у нее заняты подносом, на котором громоздятся тарелки с бутербродами, большие бутылки вредной для организма кока-колы и стаканы. Вслед за ней входит точно такая же девушка в длинном платье с передником и с точно таким же подносом в руках. Актеры ликуют.

– Марта Рудольфовна прислала, – сообщает первая девушка.

Ага, понятно, суровый нрав и доброе сердце.

– Передайте ей нашу благодарность.

– Она велела, чтоб аккуратно ели. Чтоб на ковры не пролили и чтоб крошек не было. Она проверит.

Девушки ставят подносы на низкий столик, присевший, как перед прыжком, на львиных лапах, и с восторгом наблюдают представление, которое затеяли для них маленькие актеры, – расхватывая бутерброды, они разыгрывают шабаш в Вальпургиеву ночь. Голод весьма способствует актерскому вдохновению.

Представление прерывает Старик – сует два пальца в рот и свистит, как Соловей-разбойник. Народ каменеет. Кто с протянутой к подносу рукой, кто со стаканом на полпути к губам…

– Господа актеры, – трагическим басом произносит Старик, – не забудьте про Кирилла Максимовича.

Очень, надо сказать, вовремя вмешивается. Подносы уже опустели, осталась лишь парочка бутербродов. Но и те мне не достаются. Во всяком случае, в тот момент. В кинозал входит Марта Рудольфовна, пребывающая, очевидно, в режиме «суровый нрав». Она оглядывает комнату и обрушивает негодование на Сеню, который на целую голову возвышается над остальными, как второгодник над первоклашками.

– Вот уж от кого-кого, а от вас не ожидала такой неаккуратности.

Ковер у Сениных ног усеян крошками. На меня домоправительница даже не покосилась. Думаю, это выражение крайнего неодобрения за то, что я все-таки «не уследил». По-прежнему не глядя в мою сторону, она сухо говорит:

– Надо спуститься вниз. У Германа Велоровича есть сообщение.

Иду за ней. Хратов ждет меня в кабинете, достойном царственной особы. Каким-то искусным невербальным способом он демонстрирует, что это его личная рабочая комната. Очень глупо. Когда генерал прибудет, притворство раскроется.

– Сегодня Захар Матвеевич не приедет, – сообщает он.

– А когда его ждать?

– Пока сведений нет. Но до утра его однозначно не будет.

До извинения он, само собой, не снисходит.

– Где ж я их размещу? – растерянно спрашивает Марта Рудольфовна.

– Придумайте что-нибудь, – небрежно бросает Хратов. – На ночлег никто не рассчитывал. Предполагалось, что Захар Матвеевич на них поглядит, а затем их увезут назад. Но теперь придется переиграть, так что проявите креативность. Пусть посидят до утра в креслах.

– Что вы?! – пугается домоправительница. – Как можно? Вы же видели, какие они маленькие… Они же к рассвету измучаются до смерти.

Очевидно, она переключилась в режим «золотое сердце».

Хратов, видно, и сам соображает, что вряд ли стоит показывать генералу артистов в потрепанном виде.

– Поступайте как знаете.

– Думаю, ничего страшного не случится, если они проведут одну ночь в комнатах для гостей. По два-три человека в каждой – кровати там широкие… А к приезду Захара Матвеевича успеем все убрать.

Мы с ней поднимаемся в кинозал, где меня ждут два нетронутых бутерброда.

Проснулся я от стука в дверь. Обмотавшись простыней, выглянул в коридор и увидел Марту Рудольфовну.

– О! Я была уверена, что вы проспите, – сказала она строго.

Я перехватил простыню правой рукой, а освободившуюся левую приподнял повыше, чтобы посмотреть на часы.

– О господи!

Действительно, проспал. Вчера обещал освободить комнаты для гостей.

– Простите, пожалуйста! Будильник подвел…

Марта Рудольфовна без слов дала понять: она ничуть не сомневалась, что я не только с людьми, но и с механизмами справиться не способен. Вслух она проговорила:

– Собирайте свой детский сад и спускайтесь вниз завтракать. И, пожалуйста, не задерживайтесь, надо все прибрать до приезда Захара Матвеевича.

Вчера ночью я постарался запомнить расположение комнат, в которых домоправительница разместила актеров. Теперь стучался в каждую и объявлял:

– Подъем! Десять минут на сборы.

В каждой из гостевых комнат имелись пресловутые скамеечки для ног, так что проблем с утренним туалетом ожидать не приходилось. И действительно, минут через двадцать актеры собрались у дверей моей спальни немного сонные, но умытые и отчасти причесанные.

– Никого не забыли?

– Сени нет, – сказал Йован. – Он куда-то пропал.

– Только этого не хватало. Кто с ним ночевал? Проверьте, не остался ли он в спальне, – приказал я.

Йован побежал на поиски, но как только он скрылся из вида, в противоположном конце коридора показался Сеня.

– Где ты бродишь?! Нам нельзя опаздывать, – закричало общество.

Сеня приблизился, приплясывая, будто шел босой по раскаленной плите.

– Я давно уже проснулся… раньше всех… Пошел искать туалет…

– Ну и что, нашел?

– Нет… я не запомнил, куда нас водили… – пробормотал Сеня. – Искал, искал…

– А что же ты, дурень, где-нибудь за портьерой не пристроился? – спросил Петруша.

– А можно? – растерянно спросил Сеня.

– Беги в любую комнату, в каждой есть туалет, – приказал я.

Сеня бросился в ближайшую – ту, из которой я вышел. Вряд ли мне еще когда-нибудь придется ночевать в столь роскошной спальне. Когда мы в конце концов собрались в полном составе и одолели спуск по мраморной лестнице, около ее подножия нас ждала одна из служанок, чтобы отвести в столовую для прислуги.

– Марта Рудольфовна уже сердится, – заговорщицки шепнула мне девушка; после вчерашнего представления она была на нашей стороне.

Огромная трапезная, предназначенная, очевидно, для челяди, была обставлена просто, никаких излишеств. Беленые стены, длинный стол с двумя рядами стульев. Я не мог взять в толк, зачем нужно такое большое помещение, если прислуги в доме всего несколько человек.

– Это сейчас, когда хозяина нет, – сказала служанка. – А вот приедет, да еще гости с ним… Тогда не протолкнешься.

На столе были выставлены плошки с пориджем, корзинки с хлебом, пара тарелок со сливочным маслом, фаянсовые кружки и два больших медных чайника, подлинно старинных или под старину. Стильно, но энтузиазма не вызывало.

– Овсянка, – с отвращением пропищала Лорелея. – Ненавижу овсянку.

– Здоровая еда, – сказал Данила Квон.

Общество уселось за стол. Кое-кому я, как обычно, помог вскарабкаться на сиденье. Марина – так звали служанку – разлила чай по кружкам. А я не успел взяться за ложку, как в столовую вошла Марта Рудольфовна и проговорила, не глядя на меня:

– Вам надо зайти к Герману Велоровичу. У него сообщение.

Повернулась и ушла. Наскоро глотнув чаю, я отправился в царственный кабинет. Домоправительница была уже там. Я поздоровался. Оба в ответ едва кивнули. Сесть не предложили, Хратов начал без предисловий:

– Захар Матвеевич сегодня не приедет. Придется задержаться до завтра.

Я сел на ближайший роскошный стул.

– Сегодня у нас выходной. Но завтра во второй половине дня мы непременно должны быть в Вышнем Волочке.

– Доставим вас на место, – пообещал Хратов. – После встречи с Захаром Матвеевичем.

Все это сильно мне не нравилось. А как быть, если не доставят вовремя? Я сказал:

– Спектакль начинается в семь вечера. Необходимо вернуться хотя бы часа за два до начала, чтоб актеры могли отдохнуть и подготовиться. Хотелось бы получить гарантии.

– Уверен, что само имя Захара Матвеевича – надежная гарантия, – сказал Хратов.

Марте Рудольфовне ситуация тоже не понравилась:

– Значит, они проведут у нас еще сутки с лишним! И что, опять размещать их в гостевых комнатах? А как кормить? Что они будут делать целый день? И главное – боюсь, господин режиссер не сумеет за всеми уследить. Наверняка что-нибудь испортят или запачкают…

Последняя реплика меня рассердила.

– Марта Рудольфовна, еще раз повторяю, это не дети, а взрослые актеры. Один даже в годах. Некоторые из них очень талантливы и известны в театральных кругах. А меня, кстати, зовут Кириллом Максимовичем.

– Очень приятно, – буркнула она тоном, противоречащим словам. – Так куда их девать, Герман Велорович?

– Не имею ни малейшего представления, – сказал Хратов. – Бытовые вопросы – не моя сфера. Вам, Марта Рудольфовна, за них платят, решайте свои проблемы сами.

Она неодобрительно поджала губы. Я предложил:

– Есть простой выход – дайте нам транспорт, мы проедемся по городу, осмотрим достопримечательности, посетим музеи и пообедаем в ресторане. А если в городе есть театр, то вечером сходим на спектакль. Заодно и перекусим в буфете.

– Абсолютно исключено! – для большей строгости Хратов даже встал во весь свой небольшой рост. – Никто не покинет территорию. Захар Матвеевич может без предупреждения прибыть в любую минуту. Такое уже случалось. Вам необходимо ждать здесь.

– Помилуйте, это же целый день безделья! – воскликнул я. – Кто такое выдержит?

– Может, пусть прогуляются по парку… – нерешительно предложила Марта Рудольфовна.

– Не уверен… – Хратов, казалось, задумался. – Как-то не очень…

– А по-моему, очень даже очень, – уже решительнее проговорила Марта Рудольфовна. – Почему бы и нет? Во-первых, организованно, все вместе. А во-вторых, они там ничего не сломают.

Вынужден был вновь им напомнить:

– Мы говорим не о детях, а о взрослых людях.

– Послушайте, мы не рассчитывали, что они задержатся здесь надолго, – резко сказал Хратов. – Недопустимо, чтоб посторонние разбрелись по замку и производили беспорядок. Необходимо сосредоточить всех в одном месте.

Мне представились маленькие актеры, сосредоточенные, как он выразился, ну, скажем, в каком-нибудь казарменном каземате…

Я осведомился:

– А газовой камеры у вас, часом, не найдется?!

– Что за глупый вопрос! – холодно отозвалась Марта Рудольфовна. – Какое это имеет отношение к делу? Да, готовим на газу. И что?

– Господин режиссер непонятно почему имел в виду концлагерь, – объяснил Хратов совершенно серьезно.

Домоправительница пожала плечами:

– Так что решим, Герман Велорович?

– Пусть кто-нибудь сводит их на экскурсию по поместью. Ну и, пожалуй, можно пустить их в кинозал.

– Нет, – отрезала Марта Рудольфовна, – туда я больше никого не пущу.

– Логично, – согласился Хратов. – Пусть смотрят телевизор в комнатах для гостей.

Он взял со стола телефон и набрал номер.

– Хратов… Тут у нас артисты ожидают Захара Матвеевича… Да, те самые, что прибыли ночью… Надо, чтоб кто-нибудь показал им поместье… Да, что-то вроде экскурсии… Значит, на время снимите с поста… Все равно, кто именно. Есть у вас такой массовик-затейник… Да, да, наверное, он самый… Вот ему и поручите… Их руководитель будет ждать его в приемной… Как это где?! В при-ем-ной…

Он положил телефон и обратился ко мне:

– Вами сейчас займутся. Еще что-нибудь?

Я вышел в пустую приемную и сел на антикварный диван. Меня начало подташнивать от сгущенной роскоши. В глаза назойливо лезли завитки и завитушки из всех пород драгоценного дерева, мрамора, алебастра и еще невесть чего, неразличимого под позолотой. Душа тосковала по простому и естественному – «Икее», ДСП, фанере, пластику и ламинату.

Вошел человек в черной агрессивного вида униформе. Охранник. Он шагал, расставив ноги и держа руки наотлет, обремененный перекачанной в тренажерном зале мускулатурой. Брутальность его облика подкреплялась бритым черепом и микроскопической бородкой, напоминающей арбузную косточку, налипшую под самой нижней губой. Это неаппетитное пятнышко выражало одновременно плебейскую претензию на экстравагантность и скрытую угрозу. Человек с такой бородкой способен на что угодно.

Я встал и шагнул навстречу. Обряд знакомства подтвердил мои предчувствия. Охранник стиснул мне руку, будто жал пружину силомера. Решил, видно, сразу показать, кто из нас чего стоит.

– Виталий.

Я перевел дух и тоже представился:

– Кирилл Максимович.

– Так это ты зверинец привез? – спросил он. – Я утром на смену заступил, ребята говорят, тут к нам привалила целая кодла карликов.

Кто б знал, как мне надоело объяснять дуракам:

– Они не карлики, а совершенно нормальные люди, только невысокие.

– Понял, – сказал охранник. – Нормальные, невысокие, но карлики.

– Минималы.

Он иронически сощурился:

– Порода, что ль, такая?

– Название. Теперь так именуют. Раньше называли лилипутами, но их это обижает…

– Гляди, какие обидчивые. В общем, ясно – короче, карлики. А где они, между прочим?

– В столовой для прислуги.

– Идем поглядим, что за чудо такое, – проговорил охранник, разминая пальцы, будто собирался месить тесто, а не глазеть на диковинных людей.

Мы вышли из приемной и в вестибюле повстречали еще одного человека в черной униформе, который приветствовал моего спутника:

– Здорово, Сом.

«Так-с, – подумал я, – значит, Сом. А что? Подходит». В лице моего спутника в самом деле было что-то сомовье – тупое и тяжелое.

– Филонишь? – спросил встречный.

– Это ты сачкуешь, – парировал Сом. – А у меня правительственное поручение.

Мы двинулись дальше. По дороге он спросил:

– Они из цирка, да? А ты, наверное, их дрессируешь…

Я видел, что он дразнит меня, пробует на зуб, чтобы испытать, как я отреагирую на скрытые насмешки. Никак не отреагирую. Глупо лягать осла за то, что он тебя лягнул. Палкой образумить – это можно. Но пока до палки дело не дошло. Осел всего лишь пытается шутить. Как умеет.

– Не цирк, драматический театр, – сказал я. – Вы ведь, кажется, тоже как-то с культурой связаны?

Он набычился:

– Не понял.

– Культуризм.

Он снисходительно усмехнулся, бессознательно напряг широчайшие мышцы спины, будто на подиуме:

– Культуризм – не культура, а образ жизни. Путь мужчины. Победа над железом и самим собой.

Он еще и мыслитель. О господи! Как сказал философ, самодовольство ваших грехов вопиет к небу.

На кухне нас ожидало колоритное зрелище. Господа артисты в ярких театральных нарядах уже закончили завтракать и вольно сидели на лавках, беседуя громко, как всегда.

Я объявил:

– Внимание, друзья! Нам предложили осмотреть гасиенду, а этот господин любезно согласился быть нашим экскурсоводом.

Все общество повернулось в нашу сторону, с любопытством разглядывая охранника. Не представляю, что тот ожидал увидеть, – он, в свою очередь, с изумлением глазел на пестрое общество. И ведь углядел, мерзавец! Безошибочно выбрал самого старшего по возрасту и самого невысокого изо всех актеров – Василия Ивановича Калачева, облаченного в роскошный камзол. Шагнул к нему:

– Ну-ка, твое величество, дай помогу.

Подхватил Василия Ивановича под мышки, как ребенка, поднял в воздух и поставил на пол. Старик Калачев принял эту непрошеную и унизительную помощь с огромным достоинством. Оказавшись на земле, он оправил одеяние и величественно кивнул, как бы в знак благодарности.

– Что вы себе позволяете?! – закричал я охраннику. – Этот человек – заслуженный артист Российской Федерации.

– Потому и уважил, – сказал охранник, оглядывая минималов, будто отыскивал новую жертву. – Кто тут у вас еще заслуженный? Народные есть?

Господа актеры – все как один – дружно попрыгали с лавок наземь. Против обыкновения обошлись без шуток. Служанки Марина и Настя, которые прежде улыбались, стоя в стороне и слушая актерские дурачества, тоже притихли.

– Если станете выкидывать такие штуки, не надо нам никаких экскурсий, – сказал я сердито охраннику.

Сом убеждающе протянул ко мне мозолистую, задубевшую от спортивного железа ладонь:

– Ни-ни… Все будет тип-топ.

Возвышаясь над актерами, как черный эсэсовский Гулливер, он скомандовал:

– А ну, детишки, стройтесь попарно. Мальчик с девочкой, девочка с мальчиком…

– Прекратите! – крикнул я. – Я не позволю издевательств над актерами! Все! Экскурсия отменяется.

– А это как народ решит, – сказал Сом вкрадчиво. – У нас тут демократия. Как, господа хорошие, идем или отменяем?

Сверчки заколебались. И тут выскочила вперед Лорелея и пропищала:

– Идем! Конечно, идем!

Это она меня ужалила. На экскурсию ей наплевать, однако не могла упустить возможность кольнуть так, что не придерешься. За что именно она мстила – даже не догадываюсь.

Но я видел, что многие сверчки возмущены выходкой Сома, хотя открыто выразить протест не решаются.

– Экскурсии так скучны, – сказала Ольга.

– К тому же мы уже видели несколько комнат, – подхватила Матушка. – Уверена, остальные такие же. А как подумаю, что придется лишний раз тащиться вверх по лестнице…

– Я бы лучше прогулялся на свежем воздухе, – сказал Данила Квон.

– И побегал бы трусцой, – съязвила Лорелея. – Физкультурник! Неужели у тебя совсем нет культурных запросов?

– У тебя-то их хоть отбавляй, – съязвил Ленский.

Назревал очередной «спор славян между собою», а гнусный фортель Сома отступил на второй план или был вовсе мгновенно забыт. Актеры! Лорелея ощетинилась, но тяпнуть Ленского не успела.

– Ну что ж, – сказал Сом, – трусцой так трусцой. Я не возражаю. У меня в каптерке и гантели есть. Так что на выход, господа народные артисты! На свежий воздух!

Разумеется, никто не тронулся с места.

– Вообще-то, – продолжил Сом, – я собирался повести вас туда, куда допускают только вип-гостей. Но раз выбрали фитнес…

– Я лично не выбирал! – крикнул Сеня. – Я хочу экскурсию.

– Можно и экскурсию, – согласился Сом. – Следуйте за мной, господа народные артисты.

Он все-таки обвел меня вокруг пальца. Даже самые благоразумные решили, что лучше скучная экскурсия, чем еще более скучная прогулка по лужайкам и дорожкам замкнутого двора. Я решил быть начеку. У Сома наверняка в запасе немало каких-нибудь каверз или издевательств.

По-моему, наши просто побоялись отказаться. Вряд ли кто-нибудь соблазнился идиотской экскурсией с малосимпатичным экскурсоводом. Но маленькие не привыкли противостоять большим. Не все, конечно. Карл – тот набычился:

– Да ну его в болото! На что смотреть-то? На барские хоромы? И что? Голимый китч. Фуфло. Показуха. Подделка под старину.

Карл у нас вождь. Конан Варвар, Арминий, Аттила. Правда, вождь без племени. Все те из нас, кто мог бы войти в его дружину, – закоренелые индивидуалисты. Кошки, гуляющие сами по себе. Одиночки.

Это, прежде всего, Ольга, моя богиня, которая словно не замечает, как я ею восхищаюсь. А может, замечает, но ей это безразлично. Она до сих пор скорбит по Кузнечику, в которого была отчаянно влюблена. Наверное, надо сказать «отчаянно любила», а он не обращал на нее никакого внимания. Знаю, что у меня нет никакой надежды на ее взаимность. Только и остается восхищаться издали. Эталонная романтическая история с печальным концом. Утешаюсь тем, что, знай она о моем чувстве, могла бы сказать что-нибудь вроде того, что Мод Гонн некогда выдала Йейтсу: «Потомки будут мне благодарны, Уилли, за то, что я не вышла за тебя замуж: из-за этого ты пишешь такие прекрасные стихи».

Прочие одиночки – Володя Ленский, оголтелый романтик, и рыжая Татьяна, бунтарка, анархистка, воинствующая феминистка. А также аз грешный. Плюс те двое, что ухитрились обособиться даже от одиночек, – Лора, ядовитый цветок, и Петруша, насмешник. Будь они театральными персонажами, я назвал бы их трикстерами. Но они живые люди, занявшие парадоксальную позицию: они индивидуалисты, которые остро нуждаются в обществе, в людях только затем, чтобы посмеиваться над ними и ставить их в глупое положение.

Все остальные – смирные. Голуби. Среди маленьких вообще редко встречаются бунтари. Крохотное тело превращает человека в невольного оппортуниста. Делает слабым. Нужно быть очень самоопорной личностью, чтобы противостоять большим. У людей, как у всех прочих животных, размеры имеют решающее значение – большие завоевали мир, а природные пигмеи прячутся в лесной чаще. Но тем, кого пигмеями сделала болезнь, спрятаться негде. Они вынуждены приспосабливаться.

Голуби делятся на две стаи – Община и Племя (это я их так мысленно называю, о чем они не подозревают). Патриарх Общины – Василий Иванович Калачев, Старик, и его слащавая половина Матушка, косящая под мать Терезу. Прочие общинники – невинные души: бесхитростный верзила Сеня и наивная и добрая девочка Маша, которая пришла под крыло Старика, чтобы быть поближе к Даниле Квону. Ну а Данила, как всякий кореец, воспитанный в народной традиции, глубоко почитает старость – и не только подлинную, но и преждевременную претензию на преклонный возраст – и видит свой долг в том, чтобы всячески поддерживать молодого старца Василия Ивановича.

Стая Племя невелика, и, кроме матриарха Анны Михайловны, в нее входят всего два безропотных члена – подкаблучник Йован и застенчивая Алия, воспитанная, как и Данила, в традиционной семье. Если не знать ее прошлого, можно решить, что ей самое место в Общине. Ан нет, не затем девушка бежала из Махачкалы, из оков, наложенных суровым патриархальным отцом, чтобы попасть в зависимость от другого патриарха. Пусть кротчайший Василий Иванович никогда даже слова резкого не вымолвит, не говоря уж о том, чтобы кого-нибудь насильно к чему-либо принуждать, но обжегшийся на молоке дует на воду. А посему бедная Алия, искавшая утешение и защиту в покровительстве старшей женщины, угодила в клетку жесточайшего матриархата. Хрен редьки не слаще.

Что же до меня, то я просто наблюдатель, не входящий ни в одно из племен, ни в одну из стай, на которые разделено наше общество. Кстати, о голубях. Они давно перестали быть всеобщими символами миролюбия. Наши голуби тоже находятся в постоянных контрах между двумя стаями.

На этот раз бухтение Карла объединило их в приступе стокгольмского синдрома.

– Карлуша, ты волен не ходить с нами, – нежно пропела Матушка. – Можешь посидеть на лавочке, пока господин…

– Для вас просто Виталий, мадам, – иронически представился Сом.

– …пока господин Виталий нам все покажет.

– А я люблю, когда показывают, – заявил Сеня.

– Карл, если все общество за экскурсию, надо соглашаться, – посоветовала бесхитростная Маша.

– Нельзя же видеть все вокруг себя только в негативном свете, – наставительно произнесла Анна Михайловна. – По-моему, усадьба очень милая…

Говоря эту чушь, голуби посматривали на Сома, ожидая, как мне показалось, его одобрения. Тот одобрительно кивнул:

– За мной, господа лауреаты! Я познакомлю вас с самыми мрачными тайнами Арсенала.

– Ты про свалку военного старья перед домом? – спросил неуступчивый Карл.

– Нет, я про поместье, про сам дом. Это он называется Арсеналом.

Кирилл Максимович поморщился:

– Довольно претенциозно…

Однако тронулся вслед за охранником. За ним потянулась вся наша братия. Сом повел нас через кухню.

– Нечего тут делать в уличной одежке, – прикрикнула на нас кухарка.

Кирилл Максимович развел руками: мол, не своей волей. Ольга поправила:

– Театральной, не уличной…

Мы миновали огромную кухню и по какому-то длинному коридору вышли на задний двор.

– Прошу обратить внимание, – тоном музейного экскурсовода произнес Сом, указывая на три больших зеленых контейнера у стены, – здесь мусор, собранный во всех службах особняка. Вывозится ежедневно во второй половине дня. Кто желает ознакомиться, может подойти поближе.

Это было открытое издевательство.

– Перестаньте, пожалуйста, кривляться, – сказал Кирилл Максимович. – Если есть что показать, показывайте. Не то мы уйдем.

– Ну что вы, – притворно извиняющимся голосом проговорил Сом. – Это я так, мимоходом по пути. А вообще-то мы направляемся в зоопарк.

– О, здесь и зоопарк есть! – восторженно воскликнул Петруша.

– Мы называем его зверинцем, – сказал Сом.

Он повел нас по задворкам. Мимо гаражей, мастерских, подсобок – по клоаке барского особняка.

– Какого черта ты нас здесь водишь? – возмутился Карл.

Охранник осклабился:

– Терпение, коротышка, терпение…

Конечно, он врал безбожно. То, что он называл зоопарком, оказалось четырьмя просторными и пустыми решетчатыми вольерами. В глубине каждого – небольшой домик. Собачья будка или что-то в этом роде. Хотя там мог скрываться кто угодно. Жилища явно были рассчитаны на крупных животных.

– Где же звери? – спросила Маша. – Никого нет.

Сом подмигнул ей и заорал:

– Буч!

Загадочный зверь не спешил на зов. Сому пришлось звать вторично:

– Буч!

Из домика – теперь стало понятно, что это конура, – неторопливо вышел огромный черный пес. Потянулся, зевнул и улегся посреди вольера. На нас и Сома – ноль внимания.

– А в остальных домиках кто? – спросила Маша.

Она самая молодая из нас, а потому настолько любопытна, что не может удержаться от вопросов. Остальные старались хранить невозмутимость.

– Увидишь, – Сом подмигнул ей и заорал: – Банхар! Хасар! Очир!

Три большие черные собаки не спеша вышли из своих апартаментов и так же, как Буч, растянулись кто где, ни разу не взглянув на посетителей. Будто нас здесь не было. Сома они, впрочем, тоже не уважили.

– Я думала, будут звери, – разочарованно протянула Маша, – а это собаки.

– Звери, – поправил Сом.

– Собака не зверь, – заявила Маша.

– Уверена? А ты знаешь, что эти милые собачки – людоеды?

– Собаки не едят людей.

– Еще как едят. Если поймают.

Меня при этих неожиданных в этой обстановке словах мороз пробрал. Словно вдруг начало разворачиваться наяву забытое, вытесненное воспоминание, которое оживает только в ночных сновидениях, когда мне снится, что я опять оказался в расположенном у черта на куличках умирающем городке Бурые Угли, где я родился и вырос, и иду по безлюдной улице Паустовского в районе под названием Химзавод, куда родители запрещали мне даже заглядывать, не то что там гулять. Зачем и почему меня туда понесло? Кажется, отец чем-то обидел и я решил поступить ему назло… «Я не собака, чтоб сидеть на привязи». Сколько лет мне тогда было? Одиннадцать, двенадцать?

Во сне мне всегда с кинематографической отчетливостью видится эта улица – два ряда одинаковых бараков с пустыми, без стекол, окнами, со стенами, покрытыми язвами осыпавшейся штукатурки, с косо повисшими на петлях разбитыми дверями… Дом, где мы жили, тоже был, как теперь понимаю, довольно обшарпанным, но, по крайней мере, не был обезображен так страшно вандалами, разрухой и погодой.

Как ни странно, улица мне нравилась. Она напоминала декорацию к приключенческому фильму, где герой попадает в заброшенный город в чужом краю и с ним происходят всякие приключения. Я, естественно, воображал себя таким героем, пустая трущоба казалась мне романтической, а безлюдье гарантировало, что никто ко мне не привяжется, не оскорбит, не дернется в мою сторону, чтобы напугать, не щелкнет по лбу… Мало ли что придет в голову взрослым большим. Почему-то они сразу распознавали во мне не просто ребенка, а маленького. Так что на химзаводской улице я был спокоен, никаких особых приключений или трудностей от экспедиции не ждал. И не был к ним готов, а потому был неприятно поражен, когда из-за дома на перекрестке мне навстречу вышла небольшая собачья стая. Их было пятеро. Взрослые, пожалуй, сочли бы собак небольшими. По сравнению со мной они были огромными. Разномастные, исхудавшие, запаршивевшие и очень серьезные, они в полном молчании рассредоточились и остановились очень близко – метрах в трех от меня. Никто даже не рыкнул – готовились к нападению. Ждали команды? Кто у них вожак? Наверное, самый лохматый и взъерошенный…

Я не помнил, надо ли смотреть им в глаза или, напротив, они сочтут это вызовом. Но это не имело значения. Они непременно нападут. Я не знал, что делать…

И вдруг в памяти вспыхнул рассказ Ирины (в то время я, конечно, называл ее Ириной Викторовной). Она всегда беседовала со мной, когда я приносил сдавать прочитанные книги и брать новые. Если не было очереди. Впрочем, если очередь была, я дожидался, пока все уйдут. Но вообще-то народу в библиотеке было немного. Некому было читать. Ирина Викторовна как-то рассказала про англичанку, которая путешествовала по Индии с рюкзаком и спальным мешком. И вот проснулась она в одно прекрасное утро, вылезла из палатки и увидела, что ее окружает огромная стая каких-то небольших обезьян, очень недовольных ее вторжением в их владения. Обезьяны не едят людей, насколько ей было известно, но покусать, избить или разорвать на куски, набросившись всем скопом, – это пожалуйста, за милую душу. Они чего-то ждали. Возможно, команды вожака, а может, просто присматривались, определяя, способна ли женщина дать отпор… Но где уж человеку выстоять против оравы злобных обезьян. Англичанка сразу распознала среди них вожака. Она сунула руку в рюкзак, нащупала пакетик с какими-то орешками и швырнула подарок вожаку. На ее счастье, обезьяний предводитель сумел разорвать пакетик и достать орешки. Он принял дань и приказал своим убираться. «Хорошо, что женщина была вегетарианкой, – сказала в заключение Ирина Викторовна. – Открыть жестянку с консервами вожак не сумел бы. Представь, в какую он пришел бы ярость…»

Длинный этот рассказ промелькнул у меня в уме за долю секунды. У меня не было ни пакета с орешками, ни даже консервной банки. Чем откупиться? Я сорвал с себя майку, скомкал и швырнул ее вожаку, который мгновенно набросился на тряпку и принялся ее терзать. Майка пахла человечиной, хотя вряд ли была так же питательна. Я сбросил правую сандалию, обутую на босу ногу, затем левую и бросил обе собакам. Те немедленно кинулись отнимать добычу друг у друга, рыча и огрызаясь. Обо мне они на миг позабыли. Сколько у меня времени? Десять секунд? Двадцать? Я со всех ног бросился к ближайшему бараку. Собаки, увлеченные борьбой за трофей, не заметили моего бегства. Я ворвался в подъезд, прошлепал босыми подошвами по осколкам штукатурки на деревянной лестнице и юркнул в полуоткрытую дверь ближайшей квартиры. Кое-как приладил косо висящее дверное полотно, затем – к окну. Если увижу, что они по моим следам врываются в парадную, буду держать дверь…

Собаки кружили вокруг бесполезных трофеев, не понимая, куда исчезла добыча. Шустрая шавка, унюхав на щербатом асфальте мой запах, двинулась к подъезду. Остальные потянулись за ней. Перед входом остановились. Я отошел в глубину комнаты, чтобы меня не увидели. Достаточно было одному из псов поднять голову. Сердце бешено стучало, я задыхался и все же осторожно придвинулся к окну, чтобы узнать, что делают преследователи. Конечно, никому из них не пришло на ум взглянуть вверх. Стая нерешительно топталась у входа. Я догадался, что одичавшим псам страшно. Нет, скорее, страшновато. Они уже забыли, что жили когда-то с людьми. Что там внутри, в человечьей берлоге? Вернее всего, какая-то ловушка и лучше туда не соваться. Потоптавшись у подъезда, они потрусили прочь. Одна пожива ускользнула, надо искать другую…

Это я уже позднее, когда немного успокоился, когда перестал трястись, понял, что был поживой. Едой. Пищей. Мысль плохо укладывалась в голове. Честно говоря, и сейчас не особо представляю, что кто-то может меня съесть. То есть сознаю, но не представляю. И теперь, глядя на черных великанов, возлежавших, как сфинксы, в разных концах вольера, я вновь ощутил себя мальчиком, смертельно напуганным столкновением со страшными существами, которых меня приучили считать друзьями человека… Мол, они немного опасны, но не более того. Не дразни, не укусят. Но я знал, Сом прав: поймают – съедят.

– Вы нарочно нас пугаете, – не унималась Маша.

Сома ее настойчивость даже умилила.

– К сожалению, нет никого под рукой, чтоб тебе доказать, – смеялся он. – Может, кем-нибудь из лауреатов пожертвуем? Для наглядности. Кого бы ты выбрала? Давай этого… злобного скормим.

Маша топнула ногой.

– Перестаньте! Какие гадкие шутки.

На этот раз Сом рассердился.

– Не хотел об этом заговаривать, но ты сама напросилась. Генерал их специально натаскал, чтобы рвали людей. Съесть, врать не буду, еще никого не сожрали, но это только потому, что им не дали. Пока один только случай был. Собачек по ночам выпускают, чтобы сторожили. Один пассажир перелез через забор со стороны парка, думал, охрана не засечет. Ну и пришлось отнимать его у собачек. Порвать-то они его порвали, а слопать не успели…

Маша чуть не плакала, но стояла на своем:

– Все равно не верю.

Я потихоньку посмотрел на Кирилла Максимовича. Он отвернулся от собак, был мрачен и бледен. Его, как и меня, одолевали воспоминания.

– А почему они молчат? – спросила Маша. – Идешь по улице, а за каждым забором собаки надрываются, лают как сумасшедшие. А эти…

– Гордые. Слишком себя уважают, чтоб лаять на всякого. Только ночью на дежурстве подают голос. Указывают, где нарушитель.

– А может, они немые, – пропищал Петруша делано кукольным голосом.

– Хочешь послушать? – спросил Сом.

– Не надо! – закричала Маша. – Я не хочу!

Сом обвел взглядом народ, стоящий у решетки.

– А вы как, господа лауреаты? Будем слушать?

И, не дожидаясь ответа, рявкнул:

– Голос!

Черные псы вскочили и, не сходя с места, разразились оглушительным лаем. Народ попятился от загородки.

– Взять! – рявкнул Сом.

Собаки бросились к нам. Встав на задние лапы, опираясь передними на решетку, они внезапно сравнялись ростом с большими людьми, и оттуда, с высоты, орали страшными хриплыми голосами, что сделают с нами, когда доберутся.

Народ бросился прочь. Увы, бежал и я. Даже непоколебимые Карл, Данила и Ольга невольно отпрянули на несколько шагов. У загородки остался только Кирилл Максимович.

Сом позволил себе некоторое время понаслаждаться моментом – для того и привел нас в свой зоопарк, чтобы напугать.

– Уймите их! – крикнул ему Кирилл Максимович.

Только тогда Сом скомандовал:

– Молчать! Место!

Собаки смолкли, опустились на четыре лапы, побрели к центру вольера, где сели в ряд, ожидая, по-видимому, дальнейших распоряжений. Я убежал довольно далеко, а потому не слышал, что Кирилл Максимович говорит охраннику, однако по их позам нетрудно было понять, что отнюдь не благодарит за представление.

– Уходим, друзья.

Мрачный, он зашагал прочь из этого малоприятного закоулка. Хорошо представляю, что он сейчас чувствует. Никогда не показывает, но я-то знаю, что постоянно сравнивает всех нас с Кузнечиком. Не сомневаюсь, что недобрая выходка охранника разбередила у него печальные воспоминания о Мише.

Прошлое

Они ждали Юрганова под проливным дождем и отловили его у входа в Дом культуры, где он занимался с Ольгой Берсеневой и Стариком. Двое под маленьким цветным зонтиком. Мальчик и мужчина среднего возраста и среднего роста, с внешностью настолько невыразительной, что, покосившись на миг в сторону и вернувшись к нему взглядом, уже не вспомнишь, кто он такой и как его зовут. Имя Юрганов впоследствии все-таки заучил: Арсений Федотович. Так он представился, не назвав фамилии, и добавил:

– А это Миша.

На вид мальчику было лет семь. Юрганов кивнул. Миша так Миша. Обычный, ничем не примечательный ребенок. Судя по тому, что оба промокли до нитки, ждали они долго.

– Мы к вам… – начал Арсений Федотович.

Юрганов не дослушал.

– Простите, нет времени. У меня начинаются занятия.

– Мы знаем, за тем и приехали… Вы бы Мишу посмотрели…

Ну вот, началось! Этого Юрганов и опасался. Не стоило давать объявления. Теперь повалят родители со своими гениальными отпрысками, исходя из простой логики: раз лилипуты, то почему бы не дети. Он вздохнул:

– Это вам надо в Дом пионеров, или как он теперь называется… У нас театр для взрослых. Да и в любом случае отбор актеров начнется только через две недели. Сейчас только… как бы это сказать… подготовительные занятия.

– Ну как-нибудь по-быстрому посмотрите.

– Нет, нет, мне недосуг, у меня занятия.

– Ничего, подождем. Мы ведь к вам издали, из Сургута приехали.

Все решил дождь. Объявись сургутчане в сухую погоду, он бы их даже слушать не стал. А прогнать мокрых и продрогших не смог. Самоотверженность заслуживала награды.

– Так и быть, посмотрю после репетиции. Можете подождать в фойе.

– Нам бы хоть одним глазком, как вы с артистами занимаетесь… – произнес папаша умоляюще, и Юрганов буквально ощутил, как мальчишка затаил дыхание.

Так всегда и бывает. Дай палец, всю руку отхватят. Он сам не понимал, почему вдруг разжалобился.

– Ладно, только сидите как мыши. Ни единого писка.

Папаша с сынком забились на задний ряд скудно освещенного зала, я сразу же о них позабыл.

Репетировали кульминационную сцену «Отелло».

Сидя во втором ряду маленького зрительного (и по совместительству репетиционного) зала, Юрганов наблюдал, как разворачивается трагедия. Василий Иванович скорчил зверскую рожу и простер к горлу Ольги растопыренные руки. Это был громадный шаг вперед. До сих пор он на такие решительные жесты не отваживался. И надо же, чтобы в этот момент из заднего ряда донесся звонкий мальчишеский голосок:

– Фуфло!

Это уже потом Юрганову вспомнилось, что звонкий и мальчишеский, но в тот миг он его даже не услышал. Как всегда, был глух для всего постороннего. Полностью сосредоточился на сцене и не сразу понял, почему Василий Иванович вдруг вздрогнул, будто его ужалили, оглянулся на зал и отдернул руки. Тогда и режиссер услышал, как мальчишка вопрошает с возмутительными пионерскими интонациями:

– Ты хоть раз кого-нибудь душил? Ну хоть кошку…

Юрганов на миг остолбенел. Правда, его мимолетное замешательство сразу же сменилось гневом, готовым излиться, как раскаленная лава, на голову малолетнего наглеца. Слава богу, успел вовремя остановить извержение и осведомился с ядовитой, нарочито неуклюжей старомодной любезностью:

– Может, вы, молодой человек, поделитесь с нами своим опытом, как следует… так сказать… лишать живые существа воздуха?

Он рассчитывал смутить щенка, но не тут-то было! Маленький паршивец вскочил и поскакал по проходу к сцене.

– Миша! – в ужасе крикнул ему вслед папаша.

Мальчишка взбежал на сцену по боковой лестнице. Дездемона в вареных джинсах и легком цветастом бомбере полулежала на грубом топчане, заменявшем на репетициях пышное ложе, и с интересом наблюдала за происходящим. Юрганов взял контроль над нелепой ситуацией:

– Так как, молодой человек, следует играть эту сцену? Чем вам Василий Иванович не потрафил?

Мальчишка звонко отрапортовал:

– Он будто в цеху на дядю работает. Никакой личной заинтересованности. А ведь негра изображает. У тех не только изменщицы, даже утюги и чайники долго не живут.

Юрганов подивился тону и взрослым выражениям, в каких он все это изложил. Интересно, где малец набрался такой премудрости? К сожалению, пришлось признать, что он прав. Чтобы поставить щенка на место, режиссер уточнил:

– Отелло не негр, он мавр. Араб или бербер.

– Без разницы, – отрезал маленький паршивец.

Сеня удивленно спросил:

– А ты лучше сможешь?

– Попробую, если ваш учитель разрешит.

– Режиссер, – поправил Сеня. – Кирилл Максимович.

– Без разницы.

– Он не разрешит, – быстро сказал Сеня.

Только того не хватало, чтоб наивные бездари принимали за меня решения.

– Сеня, отойди в сторону, – приказал я. – Пусть продемонстрирует.

Мальчишка обошел ложе так, чтобы оказаться лицом к зрителям, и остановился.

– Пусть она ляжет, иначе я не достану.

Юрганов приказал:

– Сеня, убери подушки.

Подушки изображала деревянная конструкция, на которую Ольга опиралась спиной.

Сеня снял с топчана опору, а Ольга, которую развлекало происходящее, перед тем как лечь, спросила мальчишку:

– Тебя Мишей зовут? Так как, Миша, ты сам-то кошек давил?..

– Боитесь?

Ольга расхохоталась, правда несколько нервно:

– Тебя, что ли?

– У меня все ништяк, по чесноку. А ежели чего, то, – паршивец кивнул на Сеню, – вот он спасет.

Ольга легла и сказала:

– Ты, главное, не всерьез и не царапайся. Руки-то мыл?

– Мыл, мыл… Погнали.

Однако некоторое время на сцене ничего не происходило. Ольга лежала, Миша стоял у нее в головах.

– Ну? – спросил Юрганов.

Мальчишка посмотрел на него, и режиссер понял, что он ждет сигнала.

– Начинайте!

– С чего начать?

– Поближе к развязке: «Ты помолилась на ночь, Дездемона?»

Маленький мерзавец кивнул и подмигнул! Задорно и даже как бы насмешливо. Да кто он такой?! Что себе позволяет?! Какое право имеет?! Юрганов был готов закричать: «Стоп!» – и задать ему выволочку: если щенок надеется на пробный просмотр, то должен… И вдруг почувствовал, что право мальчишка имеет. Юрганов не сразу понял, куда подевался нахальный пацан и откуда вдруг появился чернокожий боевой генерал немалого роста, но раз уж он возник на сцене, то сразу завладел всем вниманием режиссера. Особым глубоким грудным голосом, характерным для людей черной расы, он проговорил, обращаясь к Ольге:

Вначале Юрганову показалось несообразным, что он чисто говорит по-русски, да еще стихами. Неудивительно, если на родном языке декламирует русский актер, но мавр-то был настоящий, подлинный! И страстью он пылал не русской, а мавританской, открыто и демонстративно себя выражающей. Юрганов уже не различал, на каком языке тот говорит. Мавр скалил зубы, вращал налитыми кровью глазами, но, несмотря на неконтролируемые эмоции, речь его оставалась складной и благозвучной:

Потрясенный, режиссер буквально впитывал каждый его жест, каждую судорогу лицевых мышц и думал: «Вот оно, подлинное чувство! Вот она, механика страсти! Вот что необходимо во что бы то ни стало запомнить, чтобы потом перенести на сцену, передать актерам…»

Генерал навис над распростертой на ложе Ольгой, и все театральные мечтания Юрганова разом улетучились. Он впервые понял, что в действительности скрывается за привычными нам шекспировскими условностями – стихотворной речью, потоком метафор и прочей театральщиной… Какой, к чертям, Шекспир! Банальное бытовое преступление! Бытовуха. Один соврал. Другой поверил. Третий не так понял. А тот счел себя оскорбленным. И все! Убийство. Во всем его физиологическом ужасе. Со всеми судебно-медицинскими подробностями – лопнувшими капиллярами, сломанными хрящами, странгуляционными гематомами… Именно так происходят насильственные смерти – тупо, нелепо, бессмысленно. Омерзительно банально. Бедной девочке Дездемоне пришлось испытать то, что испытывали многие другие бедные девочки, – ужас и непонимание, когда добрый и нежный мужчина внезапно обращается в чудовище, монстра Чикатило. Страшно именно это внезапное перевоплощение. Совершенно неважно, что воображает убийца, убивая, какие иллюзорные картины ему мерещатся. Неважно и то, где совершается убийство, – в глухой лесополосе или в уютной супружеской спальне. Сейчас оно вершилось на студийной сцене, и режиссер с ужасом осознал: если не вмешаюсь, этот громадный черный мужик задушит Ольгу Берсеневу и тогда всем планам конец. Нагрянет полиция, затем следствие, суд… Да что там планы – ему самому, Кириллу Юрганову, конец! С него спросят: как это могло произойти? Почему допустили? Почему не предотвратили? А-а-а, так выходит, вы сами спровоцировали? Подстрекали к убийству. С какой целью?

– Стоп! Стоп! – заорал он. – Хватит!

И в тот же миг наваждение рухнуло. Пропало. Рядом с топчаном стоял маленький мальчик Миша. Юрганов не мог прийти в себя. Неужели это он изображал сейчас зловещего убийцу Отелло? Имелось только одно объяснение: проклятый мальчишка владеет наивысшим мастерством, доступным актеру, – способностью к трансляции. Образно говоря, это такое мощное нанесение образа на носитель, что виден только образ, а подложка, то есть актер, словно бы исчезает. Он словно бы становится одновременно и проектором, и экраном, на который транслируется образ. Что-то вроде наведенной коллективной галлюцинации. Режиссер никогда прежде не видел трансляцию в действии и не особенно верил, что она вообще возможна. Слышал, конечно, всякое. Индийские факиры, Михаил Чехов, деревенские колдуны… Но кто ж всерьез в такое поверит?

Мальчик Миша тем временем выбежал из-за топчана на авансцену и поклонился. Затем вернулся к лежаку, схватился за его край, подтянулся, подпрыгнул – Ольга подвинулась, освобождая для него краешек, – и уселся рядом с ожившей Дездемоной, болтая ногами. А потом вновь подмигнул Юрганову.

К удивлению режиссера, он был польщен. Маленький гений пригласил его разделить с ним миг творческой удачи, если не в качестве сообщника, то хотя бы признавая в нем человека, способного понять и оценить. Юрганов встал и зааплодировал. Аплодировала и Ольга, приподнявшись и опершись на локоть. Она осталась лежать, чтоб кто-нибудь не подумал, что она хочет встать рядом с Мишей, примазаться к его славе. Один только Сеня мрачно топтался позади, в углу сцены, отказываясь разделить общий восторг.

– Он вас дурит! – заорал он внезапно.

Наступила тишина.

– Выражайся яснее, – потребовал Юрганов.

– Он не тот, кем притворяется.

– Конечно, притворяется. Если ты еще не понял, в этом суть нашего ремесла.

– Да нет же! Он по-другому притворяется! Он не мальчик…

– Неужто девочка?

– Ну почему вы не видите?! – Сеня был в отчаянии.

Но Юрганов уже видел. На топчане рядом с Ольгой сидел не мальчик, а молодой человек лет двадцати пяти с живым и умным лицом. Не изменился его рост. Он остался таким же маленьким, как прежде. Это был… Юрганов ненавидел это слово, но другого тогда еще не придумал… Это был лилипут.

Михаил поймал его взгляд, понял, о чем он думает, и спокойно произнес:

– Вообще-то я высокий, больше метра восьмидесяти. Только не вырос. Так уж случилось…

Голос у него был звучный, чистый, насыщенный обертонами.

С первой минуты встречи он дурачил режиссера, играл нахального дошкольника, а Юрганов не мог этого разглядеть, даже находясь рядом с ним, нос к носу. Детским в Михаиле казалось не только все то, что мы отмечаем сознательно, но и особенности, воспринимаемые безотчетно, без участия сознания, – осанка, характер движения, выражение глаз, походка, тембр голоса и даже дыхание (дети ведь дышат в несколько ином ритме, чем мы, взрослые).

Юрганов спросил:

– Михаил, а детский запах можете подделать?

Он улыбнулся с легким высокомерием:

– Не пробовал. Но, во-первых, я играл не младенца, а дошкольника. Шестилетки, думаю, менее пахучи. А во-вторых, запах мокрой одежды скрадывает прочие ароматы, да и вряд ли вы стали бы меня нюхать.

Прошлое

– Ты попросту рехнулся, – сказал Немрич, когда Юрганов примчался к нему с вестью о том, что отыскал гения. – Я уже говорил, когда ты в первый раз приходил советоваться: безнадежное дело. Собрать мало-мальски талантливую группу тебе не удастся. Знаешь, сколько в России лилипутов? Уверен, единицы…

– Триста тысяч.

– Предположим. Вычти стариков, младенцев, подростков, инвалидов и, наконец, абсолютно бездарных. Обрати внимание, я подчеркнул: абсолютно! Это не значит, что все оставшиеся талантливы. Много ли тех, кто тебе подойдут? Удастся найти хотя бы человек двадцать? Если ты, конечно, планируешь ставить серьезные постановки, а не детские утренники.

– Со времени той беседы кое-что изменилось, – сказал Юрганов. – У меня появился гений!

– Поздравляю. Это скорее беда, чем удача. Если он и вправду гений, то каждое его слово, каждое движение будет подчеркивать, уж прости, убогость труппы. Ты, конечно, надеешься: он, дескать, вытянет, приподнимет остальных… Но это так не работает. Он увязнет в серой массе, как в болоте… И ты это знаешь не хуже меня.

Конечно, знал. Ломал голову над проклятой несовместимостью, однако убеждал себя, что найдет решение. Потому буркнул:

– Посмотрим.

– Ну-ну, – усмехнулся Немрич. – Кто их будет учить, твоих маленьких артистов? Вспомни, как сам учился. И подумай, сколько лет придется их натаскивать, чтоб не стыдно было выпустить на сцену. Три года? Пять? Десять?

Он был во всем прав. Однако его правота не охладила Юрганова, а, напротив, подняла шквал энергии и злости. Он затем и пришел, чтобы Немрич его разозлил. Чтобы он произнес вслух доводы, которые подсовывала Юрганову рациональная часть его ума, и он мог освободиться от этих назойливых доводов окончательно. Немрич выполнил задание как нельзя лучше. Юрганова распирало от желания доказать, что тот не сознавал, не видел чего-то более важного, чем рациональные резоны.

Хотя… Был пунктик, который невозможно оспорить. Камень преткновения. Начинающего актера необходимо обучить ремеслу. Без этого никуда. Встречаются, конечно, уникумы, лицедеи от Бога, которых уже с первого-второго курса берут на большую сцену. Они наперечет. Подготовка всех прочих требует немалого времени. А его-то у Юрганова не было. Станет ли Берсенев давать деньги не только на театр для дочери, но и на школу, студию, курсы – назовите как хотите, – где два десятка лилипутов будут года три-четыре получать студенческую стипендию? Плюс общежитие. Плюс зарплата педагогам…

Решение лежало на поверхности и было простым, как дважды два: если на дороге препятствие, которое не обойти, не объехать, надо превратить его в преимущество – использовать камень преткновения как трамплин для полета. Тем более что его траектория уже известна: это «театр людей». Странно, что Немрич не подумал о такой возможности. «Люди с улицы» безо всякого театрального образования давно уже играют на профессиональной сцене, и это не просто дань моде, а направление развития, попытка переосмыслить суть театра, его роль в обществе и способы взаимодействия со зрителем. Возможно, для актеров-минималов это единственное направление, при котором они даже при самой отточенной технике игры не будут выглядеть диковинкой, курьезом, пародией на больших актеров («Смотри-ка, малюсенькие, а совсем как настоящие!»), а смогут принести на сцену нечто свое… Конечно, многое зависит от режиссера – сумеет ли он создать атмосферу, которая поможет маленьким актерам расковаться, раскрыться, внести в слова, сочиненные драматургом, свой экзистенциальный опыт, когда само существование, самые обычные для всех прочих людей действия, повседневность становятся ЧП, постоянной экстремальной ситуацией… Юрганов был убежден, что это ему под силу.

Он начал заниматься с Ольгой Берсеневой в первый же день после подписания договора. Позже к ней присоединились Василий Иванович и Сеня. С появлением маленького гения уроки пошли через пень-колоду. Гению было плевать на статус и авторитет, он то и дело вмешивался в занятия, поправлял режиссера, предлагал свои приемы и показывал, как надо выполнять упражнения, с таким блеском и совершенством, что у Юрганова не хватало сил его одернуть. В конце концов Юрганов наплевал на самолюбие и предложил ему самому проводить занятия. Мысленно Юрганов дал Михаилу никогда не произнесенное вслух прозвище – Кузнечик. Прозвание шло не от фамилии маленького гения, как можно было бы подумать, а родилось довольно сложным и прихотливым путем.

До появления Миши Кузнецова театр не имел названия. Собственно, он и существовал-то лишь в проекте. Но вот начались первые занятия и репетиции. Юрганов, глядя из зала на сцену и сравнивая Михаила с новичками, по какой-то прихоти воображения вспомнил сонет Джона Китса «Кузнечик и сверчок» и наполнил его образы своим собственным смыслом. У поэта речь идет о бессмертной поэзии земли, явленной повсюду – и в мелодии вольного певца Кузнечика, и в тихом стрекоте скромного комнатного насекомого – Сверчка. Юрганов же увидел в сонете нечто совсем иное. В выборе названия для будущего театра – «Кузнечик и сверчок» – скрывалось снисходительное, чтоб не сказать пренебрежительное, отношение режиссера к актерам, коим в лотерее судьбы достался билет невеликой стоимости. Мысленно он именовал их сверчками. И кто знает, не было ли это также бессознательной ссылкой на ужаснувший Юрганова клип на YouTube: чудовищный кузнечик в панцире, утыканном хитиновыми лезвиями, крючками и колючками, держал в пасти своего двоюродного братца – маленького сверчка – и медленно жевал его, хрумкая железными жвалами и размахивая усами. Двоюродный братец слабо шевелил ножками. Ролик довольно точно рисовал масштаб соотношения между талантом гения и средними способностями рядовых актеров, а кстати, подходил и для безжалостного обращения Миши Кузнецова с его учениками.

Педагогом он оказался превосходным. Одно занятие с ним стоило месяца в театральном институте. Он глубоко понимал суть актерского ремесла, на ходу изобретал оригинальные педагогические приемы и был при этом чрезвычайно требовательным, даже деспотичным.

Занимались они в студии, когда сцена была свободна. Юрганов любил наблюдать за их общением на подмостках. Василий Иванович, терпеливый, спокойный, уравновешенный, полностью подчинялся своему требовательному учителю, непредсказуемому, как дзенский наставник. До палок, впрочем, дело не доходило. Грубостей хватало.

– Васька, ты не в цирке! – кричал молокосос Кузнечик Василию Ивановичу Калачеву, заслуженному артисту России, которому через несколько лет стукнет пятьдесят.

На сцене Калачев безропотно сносил любое оскорбление. Зато вне уроков он вел себя с исключительным достоинством. Спорили они постоянно. Дочь Берсенева в их диспутах не участвовала. Пока они спорили, она прилежно трудилась над заданием, которое дал ей Кузнечик, или, если час был поздний, выходила к поджидавшему ее «мерседесу» и уезжала. Сеня – тот слушал спорщиков с раскрытым ртом, не понимая, очевидно, ни слова.

Однажды Юрганов ненароком подслушал разговор Кузнечика и Калачева в пустом зале после репетиции. Это было их личное время и личное общение, куда нет доступа даже режиссеру. Они не обращали на него внимания, хотя обсуждали технический термин «минималы», который он тогда придумал и запустил в оборот, чтобы не произносить оскорбительного «лилипуты».

– Мне наплевать, – надменно говорил Кузнечик. – Пусть зовут лилипутами, минималами, уродами, как хотят… Ко мне это отношения не имеет.

Калачев возразил:

– А я слово «минималы» не приемлю. Оно нашей участи неверный смысл придает. Выставляет нас какими-то механизмами. А мы – невысокие. Нет, не потому, что ростом не вышли. Главное – мы духом над миром не возвышаемся, самостью не возносимся. Наша участь естественным путем подвигает нас к кротости…

– Не сочти за обиду, Василий Иванович, – едко вымолвил Кузнечик, – но я бы сказал: не подвигает, а вынуждает. Какой тут, к чертям, подвиг, если кротость вынужденная? Мы, Васенька, поневоле кроткие. Зубки не выросли.

– Хочешь сказать: маленький, мол, укусить не сумеет или побоится? А злоба – она в обильной плоти не нуждается. Ты вспомни, сколько Господь маленьких, но лютых тварей сотворил. Могли бы и невысокие злобу в себе копить, злостью упиваться, ведь зло можно и без большого тела творить. Мы с тобой не про зло говорим, а про насилие. Наверное, и для тех, кто к насилию склонен, малый рост не помеха, но я таких не знаю. Может, и есть они, не встречал…

Если бы Юрганов участвовал в их беседе, то, вероятно, подтвердил бы, что Калачев прав. Режиссеру тоже такие не встречались, хотя здравый смысл подсказывал: поскольку минималы устроены как и все люди, то ничто человеческое им не чуждо. Впрочем, он не ставил перед собой цели разыскивать порочных или злых минималов, склонных к насилию.

Калачев меж тем продолжал:

– Я, Миша, не о том говорю, чтоб злость подавлять и от злых поступков воздерживаться, а об истинном смирении говорю, о естественной кротости… Вот смотри, казалось бы, должны невысокие на судьбу возроптать и на Бога озлобиться.

– А то нет? – фыркнул Кузнечик. – Не озлобляются?

– Нет. Не озлобляются. А знаешь почему? Потому что невысокие – это избранные.

– Ах, надо же! И для какой такой цели?

– Господу известно, а нам знать не дано.

– Избранные, говоришь? – насмешливо спросил Кузнечик. – Это ведь, Вася, гордыня. Христианину не пристало так возноситься.

– Нет, Миша, не гордыня, а сознание ответственности. Избранность не преимущество, не награда, а тяжкий крест. Хочешь или не хочешь – неси.

«Вот как? – подумал Юрганов. – Избранность? Ради какой цели избраны? И может ли болезнь быть избранничеством? Ведь коли нанизм – избранничество, то выходит, что насморк из-за гриппа тоже накладывает на человека какую-то ответственность. Правда, кратковременную, вроде призвания на военную службу. Отслужил и свободен. А какова ответственность тех, кто, скажем, родился без рук? Что они должны дать или преподать городу и миру?»

Между тем шел поиск минималов, которые могли бы составить труппу нового театра. Говоря точнее, розыск одаренных людей, из которых можно воспитать актеров. Найти профессиональных артистов Юрганов, по понятным причинам, не рассчитывал.

Правда, поиском он не занимался. Берсенев нашел специалиста по паблик рилейшнз, который развил бурную деятельность по «привлечению внимания общественности к уникальному культурному проекту», как он сформулировал свою задачу.

– Мы не можем и не должны гоняться за каждым лилипутом, затаскивая его в наш театр, – философствовал он. – Пусть лилипуты гоняются за нами.

Как ни возмущался Юрганов, специалист применял оскорбительное словцо в хвост и гриву. Профессионалом он оказался классным. Запущенный им сложный механизм, состоящий из интернета, телевидения, бумажных и электронных изданий, телеграм-каналов и социальных сетей, рассылки тысяч бумажных приглашений, из интервью, дискуссий и круглых столов на самых немыслимых площадках, развил суммарную мощность, сравнимую с энергией тайфунов «Хайян» или «Камилла», и привлек-таки внимание.

Отклики шли потоками. В основном – пена и мусор. Предлагали себя в актеры люди обычного роста, сумасшедшие, жулики с непонятными целями, шутники, школьники, тролли, пранкеры… Кто-то стыдил Юрганова за неполиткорректность, кто-то обвинял его чуть ли не в педофилии… Просились в театр и просто люди небольшого роста. Откликнулось множество карликов. Одним словом, полная фантасмагория…

До Юрганова иногда доносились только отзвуки этого урагана. Одно послание специалист переслал ему лично. Письмо из Сызрани от учительницы младших классов, которая писала о талантливейшей девушке, родители которой запрещают ей играть на сцене и в буквальном смысле слова держат дома взаперти. А она мечтает только об одном – стать актрисой. Готова на все, но вырваться не в силах. Приезжайте, помогите!

Юрганов поспешил в Сызрань, бросив репетиции на несколько дней на Кузнечика. Учительница – красивая, но нервная старая девушка лет пятидесяти – рассказала:

– Это даже не средневековье, это… я не знаю, что это… Мало того, что сначала они сделали из Милы, простите… – она запнулась, – сделали из ребенка… не умею сказать по-другому… уродца… Когда родители заметили, что девочка перестала расти, то решили – это их Бог наказывает за грехи…

– Школа как упустила? – спросил Юрганов. – Вы-то должны были обратить внимание, что девочка не растет…

– В школе-то и заметили! – воскликнула она. – Но после того, как я пришла к ним домой поговорить, девочку перестали пускать в школу. И ведь знали, что можно и нужно лечить, но ведь это же идти против Божьей воли! И ведь, знаете, выяснилось, что спрятать ребенка очень просто. Сказали в школе, что переезжают уж не знаю куда, в другой район, в другой город, забрали документы – и вся недолга. Никто не почесался проверить. Знаю, знаю, спросите: соседи, участковый, кто там еще? Никому дела не было, да и жили фанатики за глухим забором. Я толком не поняла, что за секта – субботники, пятидесятники… По-моему, просто очень нездоровые люди…

Юрганов бросился искать изуверов, наводить справки, растормошил полицию, но талантливой девочки и след простыл.

Утром я вскочил ни свет ни заря. Фигурально. Свет пробивался в щели задернутых на окне штор, так что в спальне хоть иголки собирай, однако до зари было далеко. Всего лишь начало пятого, но мне не спалось. Одолевало беспокойство: успеем ли к началу спектакля, если Буряга опять задержится?

Я оделся, умылся, спустился вниз. Хотел пройтись, чтобы унять тревогу. Едва я вошел в вестибюль, в дальнем его конце, рядом с выходом во двор, раскрылась дверь. Вышел высокий парень в черной униформе, остановился, поджидая, пока я подойду.

– Доброе утро.

На бейдже у него на груди значилось: Антон Тропарев. Я ответил:

– Здравствуйте, Антон.

– Решили прогуляться? – спросил он. – Не советую. Рановато.

– Боитесь, что простужусь?

– Собачки.

Собачек я уже видел. Встреча с ними и впрямь похуже простуды.

– И долго они обычно гуляют? Сколько мне ждать своей очереди?

– По распорядку до семи. Но летом можно, наверное, пораньше.

– А есть ли смысл вообще выпускать собак? – спросил я. – При таких-то стенах…

– И стены, и камеры… Но порядок есть порядок. Ладно, подождите минуту.

Он вынул рацию из держателя на плече и проговорил:

– Сань, как слышишь?

– Нормаль, – ответила рация.

– Запри собак.

– Рано еще.

– Если старший по смене приказывает, значит, в самый раз.

Рация похрипела немного и сказала:

– Яволь, герр старшой!

Антон, ухмыльнувшись, вложил рацию в держатель.

– Пойдемте ко мне. Не здесь же вам стоять.

Мы вошли в дверь, из которой он вышел, и я увидел то, что ожидал увидеть. Десятки мониторов, заполнивших всю стену как огромный футуристический иконостас, под ним – длинный стол с пультом управления. Картина, знакомая каждому по миллиону фильмов и сериалов.

Мониторы изображали двор поместья, его окрестности и внутренние помещения. Картинки были неподвижны, и лишь на одной мое внимание привлекло какое-то движение. Я всмотрелся: человек в черном вел по двору двух больших собак. Он пересек монитор по диагонали и исчез за его краем, но тут же появился на соседнем экране, показывающем, по всей видимости, задний двор.

– Ну вот, теперь ваш черед, – сказал Антон.

Но я нашел развлечение получше, чем прогулка.

– Если не возражаете, задержусь у вас на несколько минут. Очень любопытное зрелище. Поместье, нарезанное на прямоугольники, – что-то вроде пазла… Собери картинку, и вот тебе целая экскурсия.

– Вчерашняя вышла неудачной, а? – спросил Антон. – Зря Сому ее поручили.

– Да, его зоопарк – на любителя.

– Захотел, наверное, себя показать, а заодно постращать гостей. Он у нас злобный на всю голову. Одно слово – сом.

– Скажите, почему его так зовут?

– Морда тупая, живет в иле на дне, питается падалью.

– Это вы про рыбу?

– И про Сома тоже… Хотя вообще-то прозвали по фамилии. Сомов он.

Я еще немного позабавился с электронным пазлом, составляя общую картину. Пустынная дорога, проходящая, по-видимому, перед воротами Арсенала. Двор. Обширное пространство, уставленное всяческой военной техникой: танки, автомобили, пушки, пусковые ракетные установки и бог знает еще что, включая полевые кухни. То ли музейная экспозиция, то ли вооружение для целой армии… Рядом – розарий с гротом. Служебные сооружения на заднем дворе. Вестибюль. Пустая кухня. Пустая трапезная для слуг. Все еще спят. Сложилось почти все. Единственно, что поставило меня в тупик, – какие-то коридоры и проходы, находящиеся неизвестно где. Для них я не нашел места на общей картине… Не нашел также хозяйских комнат и гостевых спален. Но это естественно. Кто же позволит охранникам наблюдать за хозяевами!

Мне бы очень пригодился вид на спальню Хратова – я не мог дождаться, когда он проснется, чтобы узнать, когда объявится Буряга. Пришлось набраться терпения. Я успел прогуляться, еще разок поваляться на постели под балдахином, позавтракать вместе с кухаркой и двумя горничными и наконец был призван Хратовым. Ничего нового – и главное, утешительного – он не сообщил.

– Пока информация нулевая. Займите чем-нибудь ваш табор. Мне не нужен беспорядок перед приездом Захара Матвеевича.

Я спросил:

– Когда, по-вашему, станет что-нибудь известно?

– В любую минуту. Но всего вероятней, часа через два.

Если и дальше будет так же тянуться, придется нам уехать, так и не повидавшись с заказчиком.

Было около девяти. Актеры в трапезной без энтузиазма ковыряли ложками в чашках с овсянкой. Марта Рудольфовна, расположившись на дальнем конце стола, наблюдала за ними не то с неодобрением, не то с умилением. Я подсел к ней.

– Хочу вас попросить… Можно будет днем, перед отъездом, покормить актеров чем-нибудь существенным? Дальняя дорога, а вечером – спектакль… Возможно, они даже не успеют перехватить хоть крошку перед работой.

Она обернулась ко мне:

– Я как раз собиралась заказать обед посытнее. И бутерброды, чтоб перекусить в пути.

Значит, наблюдала она за сверчками все-таки с умилением.

И я решился.

– Марта Рудольфовна, еще одна просьба, очень щекотливая… Одолжите, пожалуйста, немного денег… Вы сами видите, люди одеты, так сказать, не по сезону. Тяжелые театральные костюмы, а переодеться не во что. Поедем в самую жару, они просто испекутся. Как потом играть на сцене? Вот если б заскочить по дороге в магазин одежды и купить что-нибудь летнее… Но ни у кого с собой ни копейки. Я верну долг сразу же. Вышлю, как только вернусь в Вышний Волочек.

Она ответила мгновенно:

– Сколько?

– Вам, наверное, лучше знать. Никогда не покупал для актеров одежду, их обшивают наши костюмеры. Думаю, придется взять что-нибудь детское. Шортики, футболки, сандалии… Большая сумма не понадобится.

– И я не знаю. Спрошу Наталью Харитоновну, кухарку. У нее внуки примерно того же возраста, что и ваши…

– Размера, простите, а не возраста.

Она смутилась, потом засмеялась.

– Сколько нужно комплектов? Не могу посчитать, у меня от них в глазах рябит.

– Пятнадцать.

Она вышла из трапезной в кухню, вскоре вернулась и протянула мне небольшую пачку денег.

– Наталья Харитоновна считает, что этого хватит. Я немного добавила, чтоб был запас. Только вы, прошу, проследите, пусть они не бродят повсюду, как маленькие привидения. Хозяин может приехать в любую минуту…

– Пока вроде не собирается.

– Это ничего не значит. Так уже бывало. Предупредит, чтоб не ждали, а сам в тот же день объявится. Однажды таким образом нагрянул поздно вечером, а горячего ужина нет. То, что для слуг, есть отказался. И что вы думаете? Экономку, что до меня работала, прогнал за беспорядок в хозяйстве. Она, бедняжка, все оправдывалась: «Ваш секретарь звонил, что не приедете», – а он пуще разозлился и выгнал без выходного пособия…

– Может, в комнатах посидят? Посмотрят кабельное. Ждать-то несколько часов…

– Нет, – сказала она, посуровев. – А если с хозяином гости прибудут? Надо сменить белье, прибрать… Нет, вы уж сами придумайте развлечение.

Я наведался к Хратову и, убедившись, что тот не может сказать ничего определенного о том, когда приедет генерал, решил, что ждать бессмысленно и надо возвращаться своим ходом, чтобы успеть к вечернему спектаклю. В конце концов, бог с ним, с несостоявшимся заказом, сейчас не до погони за лишней копейкой. Как бы не пришлось платить неустойку за несостоявшийся спектакль…

Народ сразу понял: что-то идет не так. Вероятно, вид у меня был мрачноватый.

– Война? – спросил Петруша. – Неужели с Америкой?

– Нас все-таки решили сделать шутами, – предположил Ленский.

– Ничуть не сомневалась, что нас отправят в дорогу без обеда, – раздраженно проговорила Анна Михайловна.

– Прошу внимания, друзья, – сказал я. – Мы срочно покидаем поместье. Задача – вернуться в Вышний Волочек к началу спектакля. Живыми или мертвыми. Выходим сейчас же. Вопросы, дискуссии, шутки, жалобы – все потом. Максимум собранности и дисциплины.

Мне предстояла нелегкая задача. Я не рассчитывал, что удастся сплотить актеров в походную колонну, но нельзя было и допустить, чтобы они тащились беспорядочной толпой: кто-то отстанет, кто-то убежит вперед, к кому-то прицепится зевака, привлеченный необычной процессией.

– Нас же обещали отвезти назад, – сказала Анна Михайловна.

– Разговорчики в строю! – рявкнул я, как заправский сержант в дешевой киноленте.

Не знаю, употребляют ли этот оборот реальные сержанты. За такую пошлость, уверен, все драматурги и режиссеры мира единогласно приговорили бы меня к пожизненному просмотру сериала «Богатые тоже плачут», но адвокат постарался бы смягчить приговор: «Господа присяжные заседатели, прошу учесть, что банальность вырвалась у подсудимого бессознательно, когда тот находился в крайне расстроенных чувствах».

Выручил меня Карл. Его темное прошлое и обостренный инстинкт самосохранения пришлись сейчас как нельзя кстати. Карл прорычал:

– Эй, бродяги, стройся! Двое в ряд!

Этот рык был настолько агрессивен и полон холодной безадресной угрозы, что актеры мигом образовали довольно стройную вереницу. Могут, могут, когда не кочевряжатся…

За пределами Арсенала колонну поведет невозмутимо спокойный Данила Квон, самый разумный из актеров. Я пойду замыкающим. Но пока мы не покинем поместье, впереди следует идти мне. Я скомандовал:

– Вперед, друзья! Выступаем.

Старик Калачев откликнулся:

– С Богом! – и перекрестился.

Мне никогда еще не приходилось водить минималов строем, так что я двинулся обычным небыстрым шагом, но через несколько шагов спохватился и оглянулся. Актерская вереница за мной не поспевала. Я остановился, а затем переключился на первую скорость. Подтянулись.

Мы приблизились к воротам. Из пристройки для охраны вышел Сом.

– Нет, нет, нет, – сказал он, – даже не просите. Сегодня никаких экскурсий, я на дежурстве.

– Мы уходим, – сказал я. – Откройте, пожалуйста, ворота.

Сом неубедительно изобразил озабоченность:

– Хм! Думаешь, в калитку не пролезете?

– Откройте калитку.

– Нет, нет, – сказал Сом, – если ты уверен, что калитка мала, я вызову бригаду, чтобы пробила пролом в стене.

Какая неудача! Сом будет развлекаться, коротая службу и отнимая у нас драгоценные минуты, сколь угодно долго. Пока ему не наскучит. И ведь никто не поможет. Я оглянулся… И с облегчением увидел, что из двери центрального здания выходит Антон.

Сом тем временем направился к шеренге сверчков, выискивая жертву.

– Отвали! – угрожающе крикнул Карл.

Ну вот, жертва сама напросилась.

– А-а-а-а, злобный малютка, – начал насмешливо Сом, – мы сегодня опять не в духе…

Карл, шагнув вперед, позвал:

– Иди сюда.

Тон был холодный, повелительный, бесстрастный, угрожающий, а сказано негромко, но очень впечатляюще, как говорят серьезные уголовники.

Меня поразило, как мгновенно, без подготовки вошел он в состояние безрассудной боевой ярости. Даже берсерки как-то готовились к схватке – грызли щит, рычали… Настраивались, одним словом. Карл только что стоял, излучая мрачное насмешливое безразличие, а в следующий миг превратился в подобие маленького огненного смерча, готового ринуться на врага. Такую скорость метаморфозы я наблюдал только у одного человека – у Миши. У моего Кузнечика. Только он моментально перевоплощался в другую личность, а Карл столь же мгновенно превратился в смертоносную боевую машину. Он оказался гениальным бойцом. И что замечательно, Карл, как и Миша, обладал способностью трансляции. Было отчетливо видно, что он готов убить. Без колебаний. Без отсрочки. Сейчас. В эту самую секунду. А если ему не удастся убить, то будет биться до тех пор, пока не убьют его самого.

И так же ясно было видно, что Сом испугался маленького берсерка. При его-то мускулатуре, хотя и декоративной, он наверняка мог сжать маленького Карла руками и раздавить ему грудную клетку. Мог одним движением свернуть шею. Мог ухватить за ноги и разорвать надвое, как клочок туалетной бумаги. Наконец, мог просто дать легкий шлепок, и Карл улетел бы на другой край двора. Но Сом даже на это не решился. Он по-настоящему испугался. В подобных случаях размер не имеет значения. Важны только ярость и серьезность намерений. Любой побоится ухватить голыми руками крысу, загнанную в угол – оскалившую зубы, злобно шипящую и готовую дорого отдать жизнь. У всех без исключения вызывают страх маленькие, но смертельно ядовитые существа. Скорпионы. Каракурты. Сколопендры. И иже с ними. Уж они-то до смерти серьезны.

Сом замер на месте.

– Чего вытаращился? – спросил он с еле различимой ноткой неуверенности, пытаясь иронизировать. – Нравлюсь?

Он безуспешно пытался восстановить свое превосходство. Выручил его Антон.

– Сом, кончай стебаться, – сказал Антон. – Иди. Я разберусь.

– Помощь не нужна? – спросил Сом. – Тут есть такие крутые чуваки… Вот этот, – он указал на Карла, – уделает тебя на раз. Давай подстрахую.

Он, кажется, успел оправиться от замешательства. Вытянул из подвески на поясе резиновую тонфу и занял преувеличенно боевую позицию.

– Справлюсь, – сказал Антон. – Иди. В случае чего свистну.

– Смелый ты человек. Уважаю, – с чувством проговорил Сом.

Он отошел в сторону на пару шагов и остановился, сжимая в руке дубинку. Антон обернулся ко мне:

– У меня приказ вас не выпускать.

Я задал самый глупый вопрос изо всех возможных:

– Как же мы тогда выйдем?

– Вот именно что никак.

Я продолжал сопротивляться реальности, понимая, что ее не одолеть.

– Антон, мы должны сегодня попасть в Вышний Волочек к пяти, самое позднее к шести часам… Кровь из носу…

– Понимаю. Сочувствую. – Было видно, что он действительно сочувствует. – Но и вы меня поймите: я не могу нарушить приказ. Ни при каких обстоятельствах. Поговорите с господином Хратовым. Если он отменит…

– У него тоже приказ.

Я на миг задумался. Никогда прежде не предполагал, что смогу так быстро соображать в критической ситуации. Может, потому, что никогда прежде не оказывался в критических по-настоящему.

– Антон, дайте мне ваш мобильник, – попросил я. – По крайней мере, предупрежу директора театра… Придется возвращать билеты.

– Простите, – сказал Антон.

Не стал даже объяснять, что получил приказ и про телефоны.

– Знаете, – сказал он, – в уставе британской армии был, говорят, специальный пункт…

– Знаю! Терпеть не могу эту побасенку.

– Я тоже. Но сопротивляться бесполезно.

Антон нашел точное сравнение, сам не зная, наверное, насколько близко оно было к чувствам, которые я испытывал. В наши дни, как ни прискорбно, даже ребенок знает термины «опустить» и «опущенный». Так вот, я чувствовал себя опущенным.

Актеры, которые безмолвно слушали мой разговор со стражниками, взорвались возмущением:

– Вы же театр подводите! Публика ждет!

– Будем жаловаться в полицию!

– Суки позорные, это беспредел!

– Возмутительно!

К сожалению, я не мог позволить вырваться наружу своим эмоциям. Повернулся к отряду, успевшему уже рассыпать строй, и громко произнес с интонацией, к которой прибегал на репетициях:

– Дамы и господа, внимание!

Ропот замолк.

– Прошу не тратить энергию на бессмысленные эмоции. Запаситесь терпением, в скором времени все уладится. Самое главное – мы должны показать окружающим, что встречаем сложности с достоинством и самообладанием. Для актеров нашего театра это особенно важно. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

– Сдюжим с Божьей помощью, – негромко произнес Старик.

Остальные молча выразили согласие.

– Пока возвращаемся в грот. Временно, – продолжил я. – Постараюсь выяснить, где нас планируют разместить. И сколько времени продержат. А там видно будет, что и как.

Прибегать вновь к походному строю не было необходимости. Сверчки свободной группкой направились через двор к гроту.

– Эй, кру-то-о-о-й, до встречи! – пропел нам вслед Сом.

– Я занят. – Хратов, не глядя на меня, хмуро перебирал бумаги, разбросанные на столе.

Сесть не предложил. Нет, он не притворялся, что загружен работой. Вряд ли захотел бы утруждать себя комедией ради какого-то заезжего режиссера. Думаю, просто выплескивал раздражение в бессмысленных движениях. Очевидно, получил из Центра сообщение, касающееся его персонально, так что теперь он наш собрат по невзгодам. Я не злорадствовал. Не до чужих горестей, своих по горло. Да он и не виноват, всего лишь передатчик.

– Ваша охрана не выпустила нас за ворота.

– Знаю, – сказал Хратов, перекладывая бумажки. – Мне сообщили, что вы пытались, несмотря на приказ, покинуть территорию.

– Не имеете права мне приказывать… Ни вы, ни ваше начальство.

Хратов наконец поднял голову.

– Вам я ничего не приказывал. Отдал распоряжение службе охраны.

Я не сдержался и буркнул:

– И на это тоже права не имели…

– Не учите меня моим обязанностям! – вспылил вдруг Хратов.

Надо было взять себя в руки. Испортить с ним отношения – проще простого. Пользы никакой, а лишний враг ни к чему. У нас уже есть один, и с ним предстоит разбираться.

– Надо же что-то предпринять, – сказал я примиряюще.

– Вот и займитесь.

Я показал ему пустые руки.

– Ну да, – он взял телефон, набрал номер. – Марта Рудольфовна, зайдите.

Вскоре она вошла в кабинет. Хратов приказал:

– Разместите вот этих, – он кивнул на меня, – на несколько дней.

Марта Рудольфовна неодобрительно поджала губы, она пребывала в своей строгой ипостаси. К тому же, догадался я, Хратов ей активно не нравился.

– На сколько именно?

– Вы сами знаете, что заранее сказать невозможно, – раздраженно проговорил Хратов.

– На день, неделю, месяц?

– Не располагаю информацией, – сухо ответил Хратов.

– А я должна кормить их, обеспечить ночлегом и… как бы это сказать… сантехническими приспособлениями.

– Не забудьте про одежду, – подсказал я. – Люди не могут постоянно носить театральные костюмы.

Она выразительно посмотрела на меня, но я решил про себя, что попрошу ее разрешения повременить с долгом. Рано или поздно я найду способ вырваться на волю, и деньги мне понадобятся.

– Составьте смету на неделю, – распорядился Хратов.

Неделя? Ляпнул наугад или ему все-таки удалось что-то разузнать? Но ведь не скажет даже под пыткой. А неплохо, между прочим, было бы его попытать… с чувством, толком, расстановкой, – подумал я и поймал себя на том, что заговорил как Лорелея. Слава богу, пока мысленно.

Хратов вновь принялся ворошить бумаги:

– Все, больше не задерживаю.

Мы с Мартой Рудольфовной вышли. В галерее неизвестных предков я остановился под портретом мордатого вельможи в парике и со звездой.

– Марта Рудольфовна…

Экономка приостановилась, ожидая продолжения.

– Видите ли, вышло так, что я оказался без телефона…

Она прервала меня.

– Мобильников здесь нет ни у кого, кроме охраны.

– Как глупо! – сказал я в сердцах. – Это же не секретная лаборатория, не тюрьма…

– Мадам так завела, – произнесла она почти извиняющимся тоном. – Найдут – выгонят без расчета.

– Черт возьми! Как же мне сообщить в театр, что нас не будет на спектакле, что мы влезли в мышеловку и неизвестно когда выберемся? Страшно подумать, какую с нас сдерут неустойку.

Она смотрела на меня со странным выражением, отдаленно похожим на сочувствие строгой учительницы к туповатому ученику.

– Наберитесь терпения, – и удалилась.

А я пошел к Антону. Камера, разумеется, донесла ему, что я направляюсь к наблюдательному посту, – электронный замок на двери щелкнул при моем приближении, и потому я решил, что можно входить без стука.

– Чем могу? – спросил Антон.

– Очень обяжете меня, если разрешите сделать один-единственный звонок по вашему телефону, – сказал я.

– Запрещено условиями контракта.

– Так никто не узнает. Вы не опасайтесь, я не проговорюсь. Могила…

Он спросил недоверчиво:

– Вы что, не в курсе? Или разыгрываете меня? Ладно, проехали… – Он отвернулся назад, к экрану, буркнув: – Чем еще могу помочь?

– Спасибо, этого достаточно, – сказал я, постоял немного, глядя на правый, нижний монитор, на котором сверчки расположились в гроте живописными группами, отчего экран напоминал картину Ватто, а затем вышел.

Замок на двери щелкнул.

Я вернулся к сверчкам. Они, бедные, как-то притихли, потускнели и, казалось, сделались еще меньше росточком. Театр всегда окружал их защитным куполом, внутри которого они чувствовали себя в безопасности. Как и любые актеры, они проводили в театральном здании почти все свое время. По городским улицам передвигались на театральном автобусе, а если пешком, то собирались в группы. Так что были почти изолированы от сложного и опасного мира больших людей.

В глубине души всякого минимала постоянно, как горящая в темноте красная неоновая лампочка, присутствует опасение подвергнуться нападению. Думаю, они, как никто, остро сознают, что в большинстве людей скрывается злая обезьяна, готовая в любую минуту броситься, укусить, выкинуть нечто дикое, разрушительное, бессмысленное… Дай лишь малейший повод. А минималы постоянно дают повод самим фактом своего существования. Они изначально виктимны.

Сверчки, задрав головы, тревожно всматривались в мое лицо.

– Что вы узнали? – спросила Матушка. – Скоро нас выпустят?

Я приложил огромное усилие, чтоб сдержаться и не зарычать, не затопать ногами, не заорать на них, и без того растерянных и напуганных. С трудом выговорил:

– Ничего страшного… Поживем здесь несколько дней…

Петруша усмехнулся и запищал делано тонким голоском:

– Как говорят в британской армии, если вас…

Я резко ткнул в его сторону указательным пальцем: молчи! молчи! Говорить был не в силах. Рука тряслась от напряжения.

Вот тут они испугались по-настоящему. Я видел это по их лицам, которые в разных визуальных стилях выражали одну мысль: если уж из Юрганова полезла обезьяна, значит, положение из рук вон плохо. Один только Карл смотрел мрачно и бесстрастно. А Данила Квон был спокоен.

– Господь милостив, – сказал старик Калачев. – Сыны Израилевы освободились из египетского плена заступлением Божиим. И нас Он не оставит.

К сожалению, я пока плохо справлялся с ролью Моисея. Правда, и тот долго бездействовал, пока сыны Израилевы страдали в неволе. Сейчас я его понимал. Против обстоятельств непреодолимой силы не попрешь.

Некоторые из сверчков перекрестились. Реплика Старика как нельзя эффектнее завершила очередное действие нашей трагикомедии, потому что начинался новый акт: к гроту приближалась здешняя служанка Марина, что явно сулило новый поворот сюжета.

– Вас ждет Марта Рудольфовна, – сообщила Марина.

Всего-то?! Я ожидал великих событий, а оказалось, попросту объявили антракт. Домоправительница составила смету и хотела убедиться, что ничего не пропустила. Я проглядел список. Учтено было все до мелочей. Вплоть до зубных щеток. Я заикнулся было о долге, но Марта Рудольфовна отмахнулась:

– Отдадите потом, когда…

Продолжать не стала. Я понял, что ей совестно принимать участие в неблаговидном, чтоб не сказать преступном, деле, но и она, и Хратов, и охранники, и все прочие, кто работал в замке на Бурягу, всего лишь исполняли его распоряжения. Можно было бы, конечно, провести аналогию с теми, кто выполнял приказы в Дахау или Освенциме, но, бога ради, избавьте меня от необходимости повторять банальности.

– Мужчины будут ночевать в тренажерном зале, – сказала она. – Надеюсь, места хватит. Я пошлю водителя в город купить постельное белье для вашего детсада. Ну и матрасы, конечно. Женщин немного, их я размещу в двух свободных комнатах для служанок. С туалетами сложнее. У женщин санузлы помещаются при спальнях, а мужчинам придется довольствоваться всего лишь двумя на всю ораву. Надеюсь, не передерутся…

– Ма-а-а-рта Рудольфовна, – протянул я укоризненно.

– Шучу. Никак не могу к ним привыкнуть… То и дело заносит.

– Познакомитесь поближе – пройдет.

Усмехнувшись, она разгладила свой белый фартук:

– Вы, похоже, собрались поселиться у нас надолго.

Хотела того или нет, она смутила меня. Ситуация сложилась абсурдная: позабыв про гнев и возмущение, я спокойно обсуждаю бытовые подробности – как обустроить тюремное заключение людей, за которых отвечаю. Если так пойдет дело, то вскоре стану решать с ней, кого из сверчков подать на обед. Кстати, если кто не знает, в последнее время сверчки – не актеры, разумеется, а насекомые – становятся модным пищевым продуктом.

Я быстро перевел тему:

– Скамеечки.

– Помню, – сказала она. – И собиралась обсудить с вами. Раз уж придется покупать, покажите, какими они пользуются дома.

– Разными.

В другое время можно было бы вволю поразмышлять о том, что говорят о характере человека конструкция и цвет детской подставки к унитазу, которые он предпочитает. Но сейчас, когда минималов лишили свободы, закупка туалетных приспособлений была дополнительным унижением. Все же я показал на планшете несколько моделей в надежде, что Углич достаточно большой город, чтоб можно было найти их в магазинах.

Покупать одежду вместе с водителем послали Марину. Чудная девочка! Меня очень тронуло то, что она заранее выяснила у каждого из сверчков, как тот хотел бы одеться, и записала пожелания с пометкой о размере в тетрадку.

Я улучил момент и отвел чудесную девушку в сторону.

– Мариночка, запомните номер? Помогите нам. В городе попросите у кого-нибудь телефон, позвоните нашему директору – его зовут Севой, Савелием Руденко, – и расскажите, где мы и что с нами. Пожалуйста…

Она до смерти перепугалась.

– Ой, что вы! Я не смогу. Жора, шофер, ни на шаг от меня не отойдет. Я знаю, уже ездила.

Я попытался успокоить ее лестью.

– Неужели умная женщина не сумеет перехитрить грубого мужлана?

Однако только усилил ее страх. Девушка крепко заперла двери, захлопнула ставни, а сама укрылась в погребе. И оттуда, из глубины, смотрела на меня неприязненно.

– Нет, не просите!

И, опустив глаза, пошла к ожидавшей ее машине.

Вернулась она часа, наверное, через четыре. Сверчков к тому времени охватила повальная эпидемия скуки. Как маленькие бестелесные тени в Аиде, скитались они по артиллерийской экспозиции Буряги. Обессиленные вынужденным бездельем, еле таскали ноги, бродя по дорожкам и газонам.

Они были настолько выбиты из колеи, что даже Лорелея никого не задирала, а, вскарабкавшись на лафет, плела венок из асфоделей. Цветы она нарвала на ближайшей клумбе под восхищенным взглядом таджика-садовника, который не осмелился ей помешать. Вернее всего, принял нашу красавицу за волшебную пери.

Возвращение Марины пробудило мертвое царство. Заслышав рокот двигателя, сверчки ожили и успели увидеть большой белый фургон, въехавший в ворота. Дальнейшую траекторию его движения заслоняли деревья, однако не было сомнений, что это прибыла новая одежда. Все потянулись смотреть обновки. Только Лорелея как ни в чем не бывало продолжала плести свой венок.

– Эй, – окликнул ее Карл.

– Доплету и приду, – высокомерно произнесла красавица. – Все равно без меня не начнут.

Так оно и оказалось. Марта Рудольфовна строго объявила сверчкам, что спешить некуда и что их «позовут». Обидно и оскорбительно… Пришлось томиться в ожидании на ступеньках крыльца или в вестибюле. Тогда-то и появилась Лорелея. В длинном до пят белом платье Дездемоны, с венком асфоделей на белокурых волосах, спадающих на плечи. Юная и светлая. Казалось, жара ее не берет. Истомившийся в тяжелых театральных одеяниях коллектив смотрел на ее торжественное приближение с возмущением, но, к чести сверчков, никто не промолвил ни слова. Едва Лорелея взошла на ступени, в дверях донжона возникла Марта Рудольфовна и возгласила:

– Можете заходить.

Что тоже было обидно и оскорбительно. Она никак не желала признать в минималах взрослых людей.

– Ваша одежда в трапезной.

Сверчки поплелись в трапезную, где заботливая Марина разложила на лавках, стоящих по обе стороны обеденного стола, пластиковые пакеты с одеждой – украшенные идиотской картинкой какого-то покемона с надписью Karapuzik. На каждом пакете лежала бумажка с размером.

Марта Рудольфовна и кухарка, стоя в дверях кухни, с умилением наблюдали, как миниатюрные дожи, полководцы, придворные дамы и кавалеры в роскошных сценических одеяниях бродят вдоль лавок, отыскивают свои пакеты, выхватывают из них какую-то эфемерную, почти не существующую одежонку и… О боги! Что тут началось!

– Уа-уа-уа! – завопил Петруша, прикладывая к груди крохотную желтенькую маечку с рисунком мухоморчика. – Дайте мне сисю!

Старику Калачеву из-за его небольшого, мягко говоря, роста – семьдесят пять сантиметров – достался совсем уж неприличный для его лет наряд – короткие штанишки мерзкого фиолетового цвета, рубашечка с зайчиками и красные сандалики. Развернув свой пакет, он грозно вопросил:

– Что это за срам?!

– Они только по сезонам продают, – робко пролепетала Марина. – Лето… Другой одежды нет.

– А почему не купили ползунков? – спросил Эврипид. – Белые ползунки – это те же лосины…

В это время в трапезную вошла Лорелея, огляделась и заявила:

– Убивайте, но останусь в чем есть. Я такую гадость не надену!

– Дорогая, ты посмотри сначала, – посоветовала Матушка. – Может, и понравится.

– Гадость, – ответствовала Лорелея.

– Ей хочется еще немного в Дездемонах походить, – сказал Петруша. – Смотри, Лорка, кто-нибудь задушит.

– Дурак! – закричала Лорелея. – Я ноги побрить не успела. Вам, мужикам, хорошо: модная небритость. А на небритые женские ноги моду еще никто не вводил.

– А ты возьми да введи…

– Отвяжись от нее, – хмуро проговорил Карл.

И Петруша прикусил язык. Встревать в свару с экзотом он не осмелился. Да и весь коллектив перешел от молчаливого неодобрения к дружеским убеждениям.

– Еще древние греки говорили: «Ничто так не красит женщину, как лохматость ног», – сообщил Костя Эврипид, знаток Античности.

– Врешь, – кратко отозвалась Лора, но снизошла к уговорам и взяла свой пакет.

Не знаю, кому первому пришла мысль устроить «презентацию», которую все сверчки поддержали с энтузиазмом. А про замковую обслугу и говорить нечего. Поглазеть на лилипутов в обновках собралось все население замка: Марта Рудольфовна с кухаркой, горничные Марина и Галя, водитель, дворник, таджик-садовник, охранники… Не было только Хратова. Разумеется.

Подиумом служила площадка на крыльце большого дома.

Открыл представление старик Калачев – выбежал на крыльцо, что называется, с притопом и прихлопом:

– Ну-ка, гляньте, каков у нас малютка Старичок. Красавчик!

Зрители зааплодировали. Василий Иванович тут же принял вид строгого достоинства и занял место в первом зрительском ряду. В дурацком одеянии он выглядел на удивление значительно, как какой-нибудь лорд во фраке и брюках с лампасами, будто не он только что фиглярствовал.

Я не сдержался и позже, вечером, укорил:

– Не ожидал от вас, Василий Иванович, что примете участие в балагане…

Он ответил:

– Я, Кирилл Максимович, тоже не одобряю. Артист обязан строго себя держать. Но сами видели, как наша молодежь приуныла. Минимала в детский костюмчик одеть – все равно что чернокожему футболисту банан показать. Ничего вроде особенного – фрукт и фрукт, но до смерти обидно. За такое в иных странах, если не ошибаюсь, под суд отдают. А нам, в России, на кого за штанишки подавать? И кто у нас такую жалобу примет? Вижу, скуксились наши ребята, приуныли, задумались. Вот я им и подал пример: не робейте, ребята. Пусть другие смущаются. Мало ли, что штанишки короткие, – ангелы вон Божии вообще без трусов летают…

Ошарашил он меня.

– А почему вы думаете, что без трусов? – спросил я растерянно.

– А на кой ангелам трусы? Это же нелепость получится. Да и в книгах нигде не сказано об исподнем…

Да, озадачил меня Старик вольнодумием. Удивил. Но своего он добился. Молодежь приободрил. Вслед за ним на подиум выскочил Петруша. Этот уж оторвался вовсю, изображая младенца, который учится ходить. Зрители хохотали в восторге. Я негодовал. С трудом себя сдерживал. Ненавижу, когда актер бессмысленно кривляется. Артист должен хранить творческий огонь в себе и возжигать его только на сцене. В этом он подобен священнику, который не станет служить обедню в супермаркете или на автозаправке. Артистический жест должен быть наполнен высоким смыслом. А тут балаган. Цирк. Вот где сверчкам самое место – в цирке. Мой Миша никогда не унизился бы до фиглярства перед халдеями. Но что с этих-то взять?! Не артисты. Актеры! Сверчки.

Такие мысли посетили меня в тот миг. Злобные, недостойные. Я почти сразу опомнился, устыдился и мысленно оправдался перед собой: хулю сверчков лишь потому, что они не могут заменить мне Мишу.

К моему облегчению, никто из мужчин не стал фиглярствовать, подобно Петруше, – каждый ограничивался краткой шарадой, предлагая зрителям угадать, что изображается. Один только Ленский отказался лицедействовать. Угрюмый, насупленный, он вышел на площадку, глядя прямо перед собой, спустился по лестнице и застыл рядом со Стариком, как каменное изваяние дошкольника в пестреньких ситцевых трусиках.

А женщины – те вообще делали несколько танцевальных па и слетали вниз по лестнице как эльфы или крохотные феи. Матушка в неприлично короткой юбке спустилась с подобающей степенностью. Спорхнула вниз Ольга в синем сарафанчике в ромашках. Вслед за ней появилась Алия, стройная и гибкая, как язычок белого пламени, в белоснежной маечке с двумя вишенками, свисающими на черешках с веточки, оперенной зеленым листиком…

– Ух ты, какая вишенка сладкая!

Это Сом, протолкавшись средь зрителей, встал в переднем ряду.

– Съел бы я эту ягодку!

Карл, стоящий с ним рядом, злобно ощерился:

– Не дотянешься.

Сом усмехнулся:

– Это как посмотреть, – повернулся, растолкал окружающих. – Эй, Вишенка, пока! – И, поигрывая резиновой тонфой, зашагал к посту на воротах во всем своем агрессивном великолепии, с наручниками на поясе и рацией на плече. Приземистый Гулливер в черной униформе…

А на подиуме появилась меж тем злобная белокурая звезда, Лорелея, гвоздь программы. Я и сам ожидал ее появления не без любопытства – неужто и впрямь настолько волосата? Но она не спешила с выходом. Все наши дамы уже показали себя, так что коллектив знал, что ее черед, и с нетерпением ждал гормональной диковинки. Конечно, не бородатая женщина, но все же… Она, злыдня, выжидала, пока общество достаточно накалится. Зрители, разумеется, ни о чем не подозревали, но вторили сверчкам:

– Лора! Ло-ра! Ло-ра!

Явилась наконец.

– Ура-а-а-а-а!

Алые шортики, беленькая маечка, венок асфоделей на белокурых локонах. И абсолютно гладкие, как у целлулоидного пупсика, ноги. Если на них и росли какие-нибудь волоски, то отыскивать их пришлось бы с лупой.

– У-у-у-у-у, – завыла в разочаровании мужская половина труппы.

– Обманщица, – резюмировал Ленский. – Ты мечту мою разрушила. Я надеялся увидеть медведицу, а явилась всего лишь кривляка.

Лорелея мгновенно нашла, на кого перекинуть тему.

– А почему Кирилла Максимовича не переодевают?

– А его-то зачем? – спросил Петруша. – Он из этих… надсмотрщиков.

Это было что-то новое. Никто из сверчков ни разу мне не хамил. Актеры – люди самолюбивые, так что наверняка время от времени один из них чувствовал себя обойденным или обиженным, прохаживался в мой адрес, бурчал, но только тайком, со своими. Точно я этого, конечно, не знал, всего лишь предполагал – шпионов у меня в труппе не водилось. А открыто мне никогда не дерзили. Как бы то ни было, бунт следовало подавить в зародыше. Однако не успел я взяться за хлыст, как за меня вступился Старик:

– Глуп ты, Петруша. Кирилл Максимович нам отец.

Но и я промолчать не мог.

– А ведь ты прав, Петя, – сказал я. – Надсмотрщик, злодей. Устыдил ты меня, Петя. Совестно мне, Петя. Такого человека в неволе томлю. Стыдно мне. Отпускаю тебя, Петя, на волю. Больше моей власти над тобой нет. Лети куда хочешь. Все, свободен ты. А может, еще кто желает из-под моей тяжкой руки на свободу вырваться?

Народ безмолвствовал. Откликнулась Ольга:

– Кирилл Максимович, он не со зла ляпнул и не от дурости даже, а от страха…

Она не Петрушу оправдывала, а убеждала меня, что сверчки любят меня и полностью доверяют. Тогда и они опомнились:

– Кирилл Максимович, да мы…

– Вы Петьку, злодея, не слушайте…

Я прикрикнул на них:

– Хватит! Что это за представление на людях?!

Замолчали. Слава богу, подоспела Марта Рудольфовна:

– Идите за мной. Покажу, где вы будете ночевать.

Мужчинам отвели под ночлег тренажерный зал, где на полу разложили маты.

– Если каждому дать по матрасу, это сколько же полезной площади зря пропадет, – сказала Марта Рудольфовна. – Пусть валетиком спят.

Старик Калачев занял беговую дорожку. Ухватил один из матрасов за край и потащил его по полу, как муравей, волокущий огромную плоскую сине-белую полосатую личинку. Петруша бросился помогать:

– Василий Иванович, дай подсоблю. Куда нести?

Изгнанный на волю, он страшно суетился, чтобы вписаться назад.

– Тащи к беговой дорожке, – пропыхтел Старик. – На ней лягу.

– Разреши, я с тобой.

– Ночуй, – пропыхтел Старик.

Ему было все равно. Он не выделял никого из труппы.

Сеня по примеру Старика захотел лечь на возвышении и поволок матрас к гимнастической скамье. В театре ему был присвоен громкий титул «помощник режиссера», но его точнее было бы назвать «нянем» – он помогал сверчкам, когда те не могли самостоятельно дотянуться до выключателя, крана в душевой кабине и прочего в таком же роде. Принимать помощь от «больших» было бы для минималов унизительнее.

Я взял его в труппу за высокий рост – сто двадцать сантиметров. Подрасти Сеня всего лишь на пару сантиметров, он считался бы человеком нормального, хотя и очень малого роста. Сочинители норм сочли, что минималы – это люди ниже ста двадцати сантиметров. Таланта у Сени ни на грош, но и он выходит на сцену в качестве «кушать подано».

Мама положила на мой письменный стол конверт и спросила:

– От кого это, Константинушка?

Ненавижу это обращение, отражающее парадоксальное матушкино ко мне отношение: я вижусь ей взрослым и одновременно малым ребенком. Наверное, так всякая мать относится к своему дитяти, но у меня случай особый…

Я пожал плечами:

– Хоть убей, если знаю от кого…

Ясно, что не от Ирины. Последнее письмо от нее пришло пару дней назад. К тому же она вписывает адрес от руки, а конверты выбирает с каким-нибудь изысканным рисунком. Не знаю, где она такие находит. Мама покупает с цветочками, котиками или поздравлением с Восьмым марта. Ни от кого более бумажных писем я не получаю, если не считать официальных посланий от социальной службы и назойливых рекламок, которые мама, достав из почтового ящика, тут же выбрасывает в картонную коробку, поставленную в подъезде специально для этой цели. Издательства шлют мне отказы по оптоволокну. Кроме Ирины, друзей, скучающих по эпистолярной переписке в старинном духе, у меня нет. Все пишут в мессенджерах, где любую эпистолу можно уместить в пару фраз.

Вспыхнула надежда: журнал «Театр» избрал старомодный способ связи, чтобы придать торжественность известию о публикации моей драмы… Вспыхнула и угасла.

Не торопясь, я взял ножницы, разрезал конверт, извлек из него листок. Прочитал.

– Что пишут, Костенька? – спросила мама.

– Приглашают в театр.

– С чего вдруг такая честь? – удивилась мама. – Заманивают? Наверняка цены на билеты заоблачные…

Цены на билеты – наша больная проблема. Две пенсии – моя, прилично маленькая, а мамина неприлично – не позволяют смотреть все, что хотелось бы, не говоря уже о местах в партере или первых рядах на балконе. Приходится смотреть весь спектакль, стоя на ногах; сидя в кресле ничего не увидишь, кроме затылков сидящих впереди.

Я сказал:

– Приглашают не смотреть, а играть самому.

– А что, актеров-травести уже не осталось?

– На целую театральную труппу наверняка не хватит.

– Это шутка? – спросила мама. – Не смешно.

Я не стал мудрить и объяснил напрямую:

– Некто Юрганов создает театр, в котором будут играть лилипуты. Приглашает меня на просмотр.

Мамы нахмурилась:

– Во-первых, я просила тебя никогда не употреблять этого мерзкого слова. А во-вторых, ты уже не в том возрасте, чтобы учиться прыгать через обруч.

– Мама, это будет не цирк, а настоящий драматический театр…

– Очень глупая идея, – сказала мама. – Отрицательная дискриминация. Кроме того, где он разыщет хотя бы десяток маленьких людей с артистическим талантом? Их и среди больших-то единицы.

– Я поеду.

Мама скептически поджала губы.

– Ты, если не ошибаюсь, драматург. А между писателями и драматическими актерами дистанция огромного размера.

– Хочу посмотреть…

– Если ты надеешься пристроить в цирк свою драму только потому, что…

Мысль была оскорбительной.

– Мама!

Ну я тут же догадался, что она пытается уберечь меня от разочарования.

– Хочу посмотреть, что у него получится, даже если он замыслил цирк или неудачный театр.

Мама вздохнула.

– Жаль выбрасывать кучу денег на бессмысленную поездку.

– Сэкономлю. Поеду один.

– Ну уж нет! Даже не думай, – сказала матушка. – Хочешь ехать один? Сразу казни меня. Только, пожалуйста, как-нибудь безболезненно. Иначе я сама буду себя казнить такими казнями, какие тебе не придумать.

– Ма, ну подумай, что со мной случится? Я собираюсь путешествовать не в джунглях, не в пустыне. Кругом будут люди.

– И я о том же, – сказала матушка. – Как подумаю, сердце заходится. Ты ведь ночью выезжаешь?

– В десять тридцать, – уточнил я. – Это еще не совсем ночное время.

– Глупости, – сердито воскликнула матушка. – Темно, значит, ночь и хищники вышли на охоту.

– Хищники и призраки, – уточнил я иронически.

Матушка посмотрела на меня так, будто я ее ударил.

– Костя, ты иногда бываешь такой жестокий. Жестокий и глупый. Вообрази, что я буду чувствовать, зная, что ты в полночь сидишь на пересадке на вокзале в Серове и тебе предстоит ждать поезда еще пять с половиной часов. Думаешь, никто не обратит на тебя внимания? Непременно привяжутся, оскорбят, обидят. Это еще в лучшем случае. Лучше меня знаешь, с чем сталкиваются маленькие люди.

– Мама, по ночам не одни злодеи и психопаты лютуют. Иногда и добрые люди встречаются, вступятся, не позволят издеваться.

– А если тебе в туалет понадобится? А если несколько подойдут, столпятся, тебя от добрых людей прикроют?

– Какое у тебя, матушка, воображение богатое.

Она воскликнула:

– Вот именно – воображение! Ты меня моим воображением казнишь.

Против воображения у меня доводов не нашлось. Сам знаю, какая это коварная штука. И вот утро, купе поезда Самотлор – Саратов, матушка сидит напротив меня, а я, лежа на животе, потому что, сидя на лавке, до столика не достать, пишу письмо Ирине.

Я слегка опоздал родиться в империи, море далековато от места моего рождения – поселка городского типа Бурые Угли, расположенного у черта на куличках, да и с глухой провинцией мне не шибко повезло. После развала СССР вполне благополучный, хотя и небольшой наш городок захирел: шахта закрылась, народ разъехался и, что самое главное, после реформ здравоохранения в Бурых Углях не осталось врачей, которые могли бы определить и вылечить мою болезнь. Конечно, родителям надо было уехать, как это сделало большинство буроугольцев (название-то какое!), но незадолго до того, как шахта закрылась, отец попал в аварию, потерял руку, а вместе с ней шанс найти работу в более пригодном для жизни месте. Наша семья застряла в Бурых Углях, где жизнь постепенно угасала.

Повезло мне лишь в одном: сохранилась поселковая библиотека, в которой остался единственный библиотекарь, Ирина Викторовна. Молодой девушкой она, энтузиастка и идеалистка, после окончания библиотечного факультета попала к нам (правда, меня тогда еще не было на свете) по распределению и, на мое счастье, пустила здесь корни. Не представляю, кем бы я стал, если бы не она…

Дописав письмо, я эгоистически порадовался, что еду вместе с матушкой. Без нее я не смог бы отправить письмо. Почтовые ящики помещаются слишком высоко. Это несправедливо. На вокзале служебные надписи на кириллице дублируются табличками со шрифтом Брайля, который может прочитать любой слепой. Правда, хоть убей не пойму, каким образом он сумеет найти табличку с надписью. Думаю, эти таблички предназначены для зрячих, чтобы показать, что общество заботится о слепых, но никто не позаботился о почтовых ящиках, до которых смогли бы дотянуться малые люди. Это несправедливо.

Выйдя в Саратове из вагона, я порадовался, что мама не отпустила меня одного. Очутившись здесь в одиночестве, я бы потонул, захлебнулся, был раздавлен людскими потоками такой мощности, какой никогда себе не представлял. Так что первые часы и дни в столице прошли как бы в полусне, и очнулся я, только когда мама подвела меня к зданию, где проходил просмотр, и осталась на улице, сказав:

– Дальше сам.

Я на миг почувствовал себя первоклассником, однако встряхнулся, вернувшись в настоящее время.

В дверях столкнулся с рыжеволосой дамой, высокой, чтобы не сказать высоченной, по нашим меркам – никак не менее метра десяти. В больших очках, с волосами, стриженными под каре. Мне не приходилось видеть рыжих в нашем племени, но эта особа была эталонного цвета яркой ржавчины. Похоже, не крашеная. Мы одновременно подошли ко входу. Я отступил в сторону:

– Дамы первые.

Она лишь фыркнула:

– В цивилизованных странах за такие слова мужчин кастрируют.

Однако прошла в дверь мимо меня, как атомный ледокол мимо тюленя на льдине. Я ошеломленно глядел, как кильватер за ней мгновенно зарастает льдом. Затем по тонкому ледку вошел в вестибюль как раз вовремя, чтобы услышать, как рыжая феминистка, задрав голову, требовательно вопрошает охранника в черной униформе при входе:

– Где здесь просмотр?

Охранник, глядя на нее сверху вниз, ответил чрезвычайно почтительно:

– Вам туда, направо, вверх по лестнице на второй этаж, а там… Да вы сами увидите.

Он был прав. Левая половина большого холла на втором этаже была заполнена народом. Если смотреть на толпу моими глазами, в ней не было бы ничего необычного, кабы не пяток больших людей, которые возвышались над нашими головами, как движущиеся гиганты острова Пасхи (менее драматический, но более обидный образ – как воспитатели над малышней в детском саду).

Наверное, то же чувство испытывает еврей, впервые оказавшийся в Израиле, – кругом одни евреи и никого, кроме евреев. И что? Да ничего. Просто немного непривычно. Это был целый заповедник будущих героев моей будущей книги, но я слегка растерялся от обилия добычи, а потому не мог решить, с кого начать, с кем завязать беседу. Большинство женщины. Меня это не удивило. Театральные премьеры, художественные выставки, библиотеки, популярные лекции на популярные темы посещают в основном женщины. Мужчины в таких местах, как правило, не водятся. Правда, здесь их было достаточно. Странная фраза, не правда ли? Для чего достаточно? Для охоты, разумеется.

Меня начали выслеживать сразу же. Миловидная девушка средних лет и среднего (думаю, сантиметров девяносто пять) роста обратилась ко мне без предисловий.

– Вы ведь не артист?

– Почему вы так решили? – удивился я.

– Я сразу поняла, что актерская карьера не для вас…

Что бы вы ответили на моем месте? Вот то-то.

– У вас умные глаза, – продолжала охотница, – а актеры… они… как бы это сказать… – она замялась, почувствовала, что хватила лишку, и закончила неожиданно: – Кстати, меня зовут Клара.

– Очень приятно.

А как еще было отвечать?

– Притом актер ведет такую ненормальную жизнь, – продолжала охотница. – Работа вынуждает. Вечером спектакль, домой попадает поздно ночью, утром едва отоспится – репетиция. Никакой жизни. Не только семейной, вообще никакой.

Понятно было, куда она клонит. Не охотница, а скорее рыбачка. Закинула удочку посмотреть: клюнет? не клюнет? Я перевел разговор в философский регистр.

– Вы правы, – сказал я (она удовлетворенно улыбнулась: клюнуло). – У артистов почти нет возможности жить настоящей жизнью. Зато они проживают множество ярких жизней на сцене.

Сентенция, прямо скажем, банальная. Однако именно такая и требовалась, чтобы сорваться с крючка. Рыбачка смотала леску, сунула блесну в карман и отошла искать того, кто клюнет.

Открылась дверь комнаты, где, очевидно, заседала приемная комиссия, вышел высокий парень из наших, но с глуповатым лицом деревенского дурачка (ему рыбачка не сказала бы, что у него умные глаза, хотя кто знает, кто знает). Это был не то герольд, не то камердинер. Он провозгласил:

– Лариса Верхоланцева!

И тут же из толпы выпорхнула девушка ослепительной красоты со снежно-белыми длинными волосами, отброшенными на спину. Я не особенный любитель культивированной флоры и не считаю, что делаю женщине комплимент, сравнивая ее с каким-нибудь цветком, но эта красавица действительно походила на гладиолус или орхидею. Могу представить, сколько усилий и ухищрений, включая температурный режим, особую почву, регулярный полив, фитосвет определенной волны, сколько минеральных прикормок, мазей и кремов, спа-процедур необходимо, чтобы вырастить подобную красоту.

Парень, стоявший рядом со мной, печально вздохнул. Я понимал его и мысленно вздохнул вместе с ним. Красота спасает мир, но в руки простым парням вроде нас не дается. Про себя молчу, но и у поклонника Ларисы Верхоланцевой внешность была не ах. Кроме малого роста – несоразмерно длинные руки, укороченные ноги и небольшой горб на спине. Да и личико как у питекантропа. Узкий лоб, тяжелая нижняя челюсть и все прочее под стать.

– Да-а-а-а, – протянул питекантроп. – Это вам не тапочки шить.

Он таким образом выражал восхищение красавицей, но я тогда не знал, что в это присловье он, будучи в разном настроении, вкладывает разный смысл, и понял его буквально. Решил, что высказывание – лучший повод начать разговор, и спросил:

– Приходилось?

И, представьте, угадал.

– Тапочки шить? Случалось, – ответил питекантроп.

Хочешь разговорить человека, расскажи что-нибудь про себя. Это входной билет в доверительный разговор. И я его предъявил:

– Что до меня, то, признаюсь, к ручному труду я мало приспособлен.

– Сядешь в тюрьму, приспособишься.

– Да я-то, вообще, не рассчитываю.

– Я тоже не мечтал. Случай привел, усадил на нары.

– Хотите сказать – судьба? – спросил я.

Он поправил:

– Случай.

– Это одно и то же. Случай – просто одно из проявлений судьбы.

Питекантроп упрямо мотнул головой:

– Глупости. Ты не понимаешь: судьба определена заранее, она уже как бы существует…

– Ясно. Божий промысел.

– Ничего тебе не ясно! – рассердился мой собеседник. – Не может быть никакого Промысла, потому что нет никого, кто промышляет. Там, наверху, – пусто. Судьба – ну, это типа… – Он задумался, подыскивая слово.

«Забавно, – подумал я. – Питекантроп-философ. Надо быть с ним осторожнее, этот в пылу спора и дубиной огреет». Вслух сказал:

– Ага, типа кармы, закона воздаяния.

По его лицу понял, что опять не угадал. Однако за дубину он не схватился, а, напротив, торжествующе улыбнулся:

– Опять мимо. Карму можно угадать и преодолеть. Случай налетает внезапно, его никто не ожидает, с ним никто не справится.

– Ясно, – сказал я. – Отрицание свободы воли. Извращенный вариант фатализма.

В это время дверь приемной отворилась, выпорхнула фея с белыми волосами, вслед за ней вышел герольд-деревенщина и провозгласил:

– Карл Штайнер!

– Это меня, – сказал питекантроп и заковылял навстречу случаю.

С Карлом Штайнером мы разговорились случайно, что, кстати, соответствовало его сомнительной теории. Да и сомнительно было, что примут его в актеры – с его-то внешностью. Не хочу быть грубым, но со свиным рылом нечего соваться в калашный ряд.

Дверь в очередной раз открылась, явив миру моего нового знакомца Карла, а вслед за ним герольда, объявившего:

– Константин Каледин!

Не ожидал, что меня вызовут так скоро, и не успел собраться. Я и не стал сосредотачиваться. И пошел, как был, в довольно рассеянном состоянии. Навстречу мне шел Карл, и у меня против воли вырвался традиционный вопрос:

– Приняли?

Карл подмигнул мне. Понимай как хочешь.

Я вошел в приемную. Герольд вошел следом за мной, закрыл дверь и сел на стульчик, стоящий рядом со входом.

Под приемную, по-видимому, приспособили кабинет кружка рисования. Мольберты были составлены в одну половину комнаты, а в центре стоял большой стол, в центре которого восседал человек, в котором невозможно было не угадать Юрганова.

Выглядел он как эталонный режиссер глубокой древности – середины двадцатого века. Сейчас таких экземпляров осталось очень мало (если вообще хоть кто-нибудь сохранился), и в наши дни режиссер похож на кого угодно – сантехника, бухгалтера, гопника, пчеловода, чиновника, байкера, но только не на Мастера. Юрганов, может быть, последний из гильдии, кто соответствует канону прежних лет: вдохновенно откинутая назад грива смоляных волос, крупное лицо, крупный нос, крупные губы, горделивая осанка, вельветовые брюки, твидовый пиджак и длинный красный шарф, свободно брошенный вокруг шеи.

Справа от него восседал (именно восседал, по всей вероятности, на какой-то подставке, ибо возвышался над поверхностью стола почти наравне с режиссером) невзрачный молодой человек с незапоминающейся внешностью, который едва взглянул на меня и тут же отвернулся. Слева сидел маленький джентльмен средних лет, чрезвычайно приветливый на вид.

– Нуте-с, что вы нам покажете? – спросил Юрганов.

Я встал в позу и объявил:

– Монолог Дмитрия Шемяки из трагедии «Василий Темный».

Маленький джентльмен одобрительно и ободряюще кивнул. Получив нежданную поддержку, я начал декламацию:

Читал отвратительно. Сухо, невыразительно, что больше походило на диктовку, чем на декламацию. Будь я на их месте, я бы мне отказал.

– Достаточно, – оборвал меня Юрганов.

– Позвольте, я закончу, – запротестовал я. – Там дальше интереснее. Шемяка, князь Углицкий и Галицкий, объясняет, почему он приказал выколоть глаза Василию, московскому князю, своему двоюродному брату…

Джентльмен, доброжелательно улыбаясь, пожал плечами. Юрганов повернулся к молодому человеку, но тот зевнул, взял со стола телефон и углубился в него. Юрганов пробормотал:

– Пожалуй, не стоит продолжать, все понятно. Текст неплохой, но чтение… Кстати, что это за трагедия, из которой вы читали? Никогда о такой не слышал. Кто автор?

Я не стал скромничать.

– Автор перед вами.

Джентльмен с доброжелательным взглядом одобрительно кивнул, но промолчал. Юноша с невыразительным лицом встрепенулся и впервые за это время посмотрел на меня. И надо сказать, весьма внимательно. Оказалось, лицо у него очень выразительное и, более того, красивое. Так мог бы выглядеть какой-нибудь Ганимед с картины художника Возрождения.

– Ну не знаю, – сказал Юрганов. – Трудно судить о трагедии по одному монологу…

– Отрывку из монолога, – поправил я.

– Тем более… – сказал Юрганов. – А что касается исполнения, то вы меня не впечатлили. Не полностью бездарны, но…

– Берем, – перебил его Ганимед.

– Михаил, вы уверены? – спросил Юрганов.

Михаил, не соизволив ответить, обратился ко мне:

– Приходи завтра с утра.

Я покосился на Юрганова, постаравшись сделать это незаметно, чтобы не оскорбить его своим любопытством. Выходило, не режиссер здесь главный, а этот загадочный самоуверенный лилипут. Меня настолько поразила эта коллизия, что я не нашел ничего лучшего, как спросить:

– Куда приходить?

– Сюда. А сейчас свободен. Скажи, чтоб заходил следующий.

Кто он такой? Богач, спонсирующий театр? Большой начальник? Правда, мне не доводилось слышать или читать ни одного упоминания о маленьких людях в высших эшелонах власти. Может, это криминальный авторитет, который с какими-то тайными интересами влез в театральные дела?

Кем бы он ни был, я неожиданно для себя стал актером.

Черт возьми, почему бы нет? Известен по крайней мере один великий драматург, который был актером. Говорят, конечно, что писал не он, а целая кучка людей поумнее и пообразованнее, которые использовали его имя, чтобы по какой-то непонятной сейчас причине скрыть свое авторство. Если это правда – в чем я не уверен, – у меня есть шанс стать первым актером, пишущим драмы и трагедии.

Не знал еще, что записан придворным драматургом.

Я застал Сома за занятием, которое вначале чрезвычайно меня удивило. Однако тут же сообразил, что как раз чего-нибудь такого и следовало ожидать. Его претенциозная кисточка под нижней губой негромко, но упорно транслировала в окружающий эфир послание: «Вы думаете, меня отрастил тупой качок? Считаете, что он простой охранник? Ошибаетесь! Он не такой, как все. Он особенный. Он…» Сом читал книгу «Единственный и его достояние».

– «Для Меня нет ничего выше Меня», – процитировал я.

Это единственное, что я помню из Штирнера. Сом потянулся, словно бы спросонья, повернулся ко мне:

– Тебе что?

– У меня к вам дело.

– Ну коли дело, говори.

Эту простую фразу он ухитрился произнести со скрытой издевкой. Я решил тоже не церемониться:

– Хотите заработать?

– Лилипуты не слушаются? Хочешь, чтобы я приструнил?

– Нужен телефон. Для одного или двух звонков.

– А ты знаешь, что из Арсенала звонить запрещено?

– Знаю. Потому и собираюсь хорошо заплатить.

Он прикусил и выпятил нижнюю губу, волосяная кисточка под которой встала дыбом. Задумался.

– Хорошо – это значит много. Ты ведь понимаешь, дело сложное…

– По-моему, проще пареной репы. Вы даете мне трубку, я делаю звонок и сразу же возвращаю вам.

– Во-первых, телефона у меня нет. Мы сдаем трубки на входе.

– Уверен, что у вас спрятан где-нибудь второй телефон, – сказал я.

– Смысла нет, – сказала Сом. – Все звонки с территории объекта фиксируются. Засекут на раз.

– Предположим. А что во-вторых?

– Ты уже понял, что позвонить можно только в городе, а выпустить тебя за ворота я не могу. Хоть с телефоном, хоть без. Проблема.

Теперь уж я задумался:

– А что, если так? Вы сами позвоните из города – номер я вам скажу – и передадите человеку, который ответит, мое послание.

– Тоже непросто. У меня дежурство. Придется отпрашиваться у командира, просить кого-нибудь, чтоб подменили… Нет, не проси, овчинка выделки не стоит.

– А сколько надо заплатить, чтоб стоило?

Он вновь потрепал свою смехотворную бороденку, прикидывая, сколько с меня содрать.

– Ну не знаю… Не менее пятидесяти тысяч.

– За один звонок?!

– А если два, то сто. Ты не торгуйся, а то больше запрошу, – произнес он угрожающе. – Я рискую, а не ты.

На самом деле я опасался, что он потребует намного больше, потому поспешил сказать:

– Договорились. Один звонок.

– Деньги вперед, – сказал Сом.

– А нельзя ли мне как-нибудь с вами?

– Я ж тебе объяснил.

– Понимаете, – сказал я как можно убедительнее, – денег у меня с собой нет ни рубля, нужно просить нашего директора, чтоб он передал вам… гонорар. Он пришлет, непременно пришлет, но необходимо, чтобы я сам попросил…

– Что ж ты мне голову морочишь? – спросил Сом спокойно и, кажется, даже дружески; покусал губу и сказал: – Нет уж, сиди здесь, я сам позвоню. Без денег, но не бесплатно. Отдашь натурой.

Я почуял неладное и не ошибся.

– У тебя там Вишенка есть такая… Пришлешь ее ко мне, будем в расчете.

– Исключено!

– Как знаешь, – сказал Сом равнодушно. – А Вишенка все равно никуда не денется.

Я с трудом подавил возмущение и отвращение.

Сверчки разбрелись кто куда. В поле зрения маялся только Сеня, привычно ожидая моих распоряжений. Я велел ему разыскать и привести в грот Ольгу.

Никогда не демонстрировал особого к ней отношения из-за того, что ее отец дает средства на театр. Она была просто одной из актрис, и деньги к этому не имели никакого отношения. Как и все прочие сверчки, она получала крохотную зарплату.

Мне даже в голову не приходило использовать ее для решения финансовых проблем театра. Однако в тот вечер я обращался к ней не как к актрисе, а как к дочери Берсенева. Так сказать, наследной принцессе. Решил говорить напрямик, без вступлений.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять я увидел, как она пробирается по цветущему розарию, и невольно загляделся на стройную, чрезвычайно женственную фигурку. Спешу оправдаться: любовался абсолютно эстетически. Ольга остановилась около куста, сорвала алый бутон и подошла ко мне, держа его возле лица и наслаждаясь ароматом, но на самом деле, подумал я, пряча за цветком свое смущение.

– Что же вы стоите-то? – произнес я. – Нам поговорить надо. Располагайтесь.

Она присела на нижнюю ступеньку. Так сказать, у ног учителя. Я похлопал по ступеньке, расположенной выше той, на которой сидел сам: пересаживайтесь, мол, сюда. Она послушно встала и переместилась повыше. Теперь наши глаза были на одном уровне.

– Оля… – начал я и увидел удивление в ее взгляде. Прежде я неизменно именовал ее полным именем. – Оля, хочу попросить вас о помощи.

Она вспыхнула.

– Кирилл Максимович, вы знаете… Я для вас все что угодно. Меня просить не надо. Просто скажите, что я должна сделать.

Другого я не ожидал.

– Видите ли, Оля, я оказался в весьма затруднительном положении. О, разумеется, мы все в сложной ситуации. Но у меня она особенно щекотливая. Очень и очень, поскольку дело связано с деньгами. Театр заключил договоры в нескольких городах, и, если мы не появимся в срок, боюсь даже вообразить, какие нас ждут финансовые неприятности. Понимаете?

Ольга кинула.

– Но как я… – она не закончила.

– Чтобы выбраться отсюда, необходимо, в общем-то, совсем немного денег.

Оля соображала быстро.

– Чтобы подкупить кого-то… Так ведь?

– Только это и сумел придумать. Вопрос лишь в том, что нечем заплатить. Не буду входить в подробности, но единственная надежда на Павла Николаевича.

Я замолчал, втайне рассчитывая, что Ольга воскликнет что-нибудь вроде: «Ну, конечно, почему мы сразу о нем не вспомнили!» И прочее.

Она молчала.

– Оля, что вы думаете о нашем положении?

Она заговорила оживленно:

– Мы напрасно ждем неизвестно чего. Надо бежать. Я постоянно обдумываю план, как выбраться отсюда. Перебрала уже десяток вариантов, но пока не нашла такого, который бы сработал. Есть один… Правда, для него не хватает… – она замялась, – ресурсов.

– Любопытно, – сказал я. – Не хотите ли поделиться?

Она колебалась. Надо было подбодрить.

– Смелее, я не стану смеяться…

– Пожалуйста, не обижайтесь, Кирилл Максимович, – произнесла она нерешительно, – но, если бы вы умели водить автомобиль и были немного радикальнее, мы могли бы уехать на микроавтобусе.

Я был неприятно поражен и постарался, чтобы в голосе не слышалось обиды:

– А как бы я в вашем предполагаемом варианте завел машину? Уверен, ключи в ней не оставляют.

– Карл сумеет завести без ключей. Я у него спрашивала.

– Предположим. А ворота?

– Карл говорит, что микроавтобус высадит ворота.

– А если не высадит?

– Карл говорит, что высадит, – повторила она упрямо.

– Предположим! Но бежать пришлось бы, разумеется, ночью. Собачек в вашем плане кто уговаривает? Вы или тоже Карл?

– Что-нибудь придумаем.

– Ольга, я в ужасе от вашего плана. Вы хоть представляете, что произойдет, если кто-то из вас даже нос высунет за дверь…

– Вы правы, с собаками мы не справимся. Поэтому уходить надо днем, когда они заперты в клетках.

– Отличное решение! – воскликнул я. – Именно так, средь бела дня, на глазах у всего двора, под присмотром камер.

Обсуждать всерьез заведомо абсурдный план бессмысленно, но я хотел показать Ольге, что препятствием является отнюдь не мое неумение водить автомобиль.

– Никто на нас не взглянул бы, – сказала она. – В этом-то соль плана. Я обошла все доступные места и нашла три помещения, где нет камер. Если заложить заряд в одной из этих комнат…

– Оля, вы в своем уме?! Ладно, я не говорю про саму безумную идею, но этот ваш «заряд»… Где вы мечтали его добыть?

– О, это самое простое. Йован может сделать. Он говорит, что на кухне и в шкафу с бытовой химией столько всего, что хватит, чтобы взорвать весь этот уродский дом, а не только одну комнату.

Она говорила совершенно серьезно, а я не мог удержаться от смеха. Сверчки-террористы! В жизни не слышал ничего смешнее.

– А теперь представьте, что нашелся человек, который умеет водить, и ваш план удался. Далеко ли вы успели бы сбежать? Номера известны, так что вас остановит первый же дорожный патруль. А что дальше? Суд? Не знаю, какой срок дают за подобные геройства. За один лишь взрыв – лет десять, не меньше, а тут еще угон автомобиля… Об участи минимала в тюрьме или лагере я даже думать боюсь…

Она вспыхнула:

– Они что же, думают, если мы ростом не вышли, то с нами можно как с игрушками обращаться? Захотел – запер в ящик, вспомнил – вытащил наружу.

Я осторожно напомнил:

– Оля, высоких тоже держат в неволе.

– Им проще сопротивляться. Если не отстаивают себя, значит, заслуживают.

Вон куда завернула! Я попытался вывести разговор на правильную дорогу:

– Никто не заслуживает. Есть же, в конце концов, право личности на свободу.

Ольга пренебрежительно махнула розой, которую все еще держала в руке:

– По-моему, это право, как и все другие, придумали затем, чтобы обиженный мог кричать: «Не имеете права…» А для обидчиков это пустой звук. Вроде как муха жужжит, пока ей крылья обрывают. Право надо завоевывать, отстаивать, а не ждать, что кто-то его будет соблюдать.

Она явно путала реальную жизнь со сценой, на которой произносятся героические монологи. Спорить в таких случаях бесполезно.

– Оля, давайте оставим философию до лучших времен, – сказал я. – Сейчас мне нужна конкретная помощь. Беда в том, что Сева профукал наши средства, а просить не у кого. К вашему отцу я обратиться не могу. По некоторым причинам…

– И вы хотите, чтобы попросила я. Кого подкупаем? – спросила она деловито.

– Сома.

– Он же негодяй!

– Конечно, негодяй. Хорошего человека не подкупишь.

Она воскликнула:

– Нельзя мерзавцам давать деньги за то, что они мерзавцы.

Я возразил:

– В том-то и дело, что подкупить можно только негодяя. Хорошего человека невозможно соблазнить. – И сразу же опомнился: – Конечно, вы, Оля, правы… Ну, вы понимаете, в каком я смысле.

– Понимаю, – грустно подтвердила Ольга.

– Такой вот отвратительный получается парадокс. Не дать денег и сохранить чистоту означает остаться в зависимости от негодяя, иными словами, он победил. Дать деньги, подкупить означает уподобиться ему. То есть в этом случае кажется, что победу одержал он, однако поскольку мы выходим на волю и освобождаемся от зависимости, то в действительности побеждаем мы.

Она замотала головой:

– Нет! Я не могу распутать логически, но чувствую, что это неправильно. Это он победил. Не потому, что он получил деньги, а потому, что мы их дали.

– И остались в неволе. Хороша победа!

– Извините, Кирилл Максимович, но я в этом деле не участвую.

– Оля, подумайте. О товарищах прежде всего. Да и обо всем театре. Каждый день, потраченный здесь, увеличивает наши долги. Захлебнемся в неустойках. Погибнем…

– Понимаю, Кирилл Максимович, но не могу… Простите.

Она встала, положила розу на ступеньку и вышла из грота. Я смотрел вслед, испытывая сложное чувство, в котором смешивались гнев и восхищение.

– Огорчил меня сегодня Карл, – начинает Юрганов. – Никак не думал, что он такой неловкий. Говорит, споткнулся, ударился обо что-то.

– Не спотыкался он, – говорит Сеня. – Придумал, чтобы вас не расстраивать.

– Упал, что ли? Еще хуже…

– С охранником подрался.

– Так и знал! – восклицает Юрганов. – Что он собирался взорвать?

– Кто?

– Карл.

– Он не взрывал… он не хотел ничего такого…

– Так что произошло? Ты можешь нормально рассказать?

– Могу, – говорит Сеня и замолкает.

– Ну…

– Он сказал, чтобы вам не рассказывали.

– О господи! Кто это сказал?

– Карл.

– Сеня! – строго произносит Юрганов и грозит пальцем.

– Охранник в коридоре к Алие приставал, – говорит Сеня. – Карл вступился, охранник Карла толкнул, Карл отлетел, а охранник ушел.

– Кто это был из охранников?

– Который нас к собакам водил.

Вряд ли Юрганов испытывает облегчение: драка Карла с Сомом не отменяет угрозу взрыва или какого-нибудь подобного безумного акта, а добавляет новые неприятности.

– Почему же от меня скрыли?!

Сеня мнется.

– Они не хотели вас огорчать…

– Кто это они? Карл? Кто еще?

– Все… Василий Иванович сказал, что вы и без того… я забыл, как дальше было… В общем, он сказал, что надо вас… ну не знаю. Вроде как поберечь… И все тоже так говорили.

Вот это новость! Выходит, сверчки не винят Юрганова, не упрекают за то, что привез их в неволю, а наоборот – берегут и даже опекают. Как могут, разумеется.

– Что вы еще от меня утаиваете? – спрашивает Юрганов.

– Ничего, Кирилл Максимович, – отвечает Сеня испуганно.

– А о чем Ольга с Карлом шепчутся? Ты про побег что-нибудь знаешь? Кто-нибудь при тебе говорил про побег?

Сеня в страхе мотает головой: нет, нет, ничего не знаю… Собственно, ответ уже заключался в вопросе – при Сене ничего важного не обсуждалось.

– Хорошо, Сеня, иди, – говорит Юрганов, а сам направляется к Хратову.

Тот, как обычно, сесть не предлагает, но разгневанный режиссер не собирается садиться.

– Извольте приструнить вашу обслугу, – произносит он холодно. – Сегодня один из охранников приставал к нашей актрисе с гнусными намерениями, и бог знает, чем бы дело закончилось, если бы за девушку не вступился товарищ.

Хратов поднимает голову от разложенных на столе бумаг.

– Не по адресу. Я не занимаюсь кухарками, дворниками или охранниками. Обратитесь к кому следует.

– Послушайте, – говорит Юрганов, – это вы пригласили нас сюда, вы нас здесь удерживаете, следовательно, вы несете ответственность за нашу безопасность…

– Нет, это вы послушайте, – перебивает его Хратов, – и постарайтесь понять, что на мне лежит исключительно общее руководство. А мелочами занимаются руководители отдельных подразделений. Так что жалуйтесь начальнику охраны. И впредь не отвлекайте меня бытовыми проблемами. Можете быть свободны.

Юрганов чуть не взрывается от возмущения, однако благоразумно сдерживается. Дверь за собой закрывает без стука. Антона он находит в Центре управления полетами, перед экранами, дробящими жизнь в Арсенале на десятки прямоугольных черно-белых осколков.

– Где это произошло? – спрашивает Антон. – Камеры ничего подобного не зафиксировали.

– Не знаю, где именно, но могу расспросить актеров. А насчет камер… Он ведь наверняка знает их расположение.

– Предположим… Тогда давайте уточним: что значит «приставал»? Имел ли место харассмент? А если имел, то в какой форме – физической или словесной?

– Пытаетесь его выгородить?

– Хочу разобраться. Если, говоря по-простому, хватал – одно дело. А если просто заигрывал? Наказывать подчиненного за то, что он пытался любезничать с девушкой? Нет, мы не в Штатах, еще до такого не докатились.

– Понимаю, – говорит Юрганов. – Значит, ему сойдет.

– Я разберусь, – обещает Антон.

Юрганов уходит раздосадованный, несолоно хлебавши.

Немного остыв и поразмыслив, он приходит к выводу, что Антон, пожалуй, прав и следует разобраться. Хочет послать Сеню за Алией, но тот запропал неизвестно куда. Да и прочих сверчков нет в обычных местах обитания. Расползлись по углам. Просто тараканы какие-то, а не сверчки.

Наконец он обнаруживает одного на Полигоне. Эврипид сидит на высоком постаменте длинной пушки, предположительно зенитки, и пишет в тетради, которой одарила его Екатерина. Как он сумел забраться на такую верхотуру, непонятно.

– Костя, – окликает его Юрганов, – сбегайте, пожалуйста, найдите мне Алию.

Эврипид откладывает тетрадь на колени и, нагнувшись, смотрит на Юрганова сверху вниз:

– Рад бы, но не могу…

– Сильно занят?

– Слезть не могу. Высоко.

– Да, высоковато, – соглашается Юрганов. – Я не дотянусь, так что снять вас не получится. Придется прыгать.

Он вытягивает вверх руки, показывая, как собирается ловить Эврипида. Тот сует тетрадь в сумку, встает, перекидывает сумку через плечо и, не раздумывая, бросается вниз. Юрганов едва успевает его подхватить.

– Эк вы бестрепетно.

– Я же знал, что поймаете…

Это была единственная за все утро капля бальзама на израненное сердце Юрганова.

– Как вы туда забираетесь?

– Легко, – отвечает Эврипид. – Вы же видели постамент – весь в трещинах, рытвинах, дырках, как бы следами пуль и осколков. Имитация, конечно. Вот лезу. Там зацепился, здесь подтянулся… Как скалолаз. А за Алией я быстро. Она, наверное, на кухне. Там сейчас все наши дамы толкутся… Как бы помогают, рады возможности завести подруг среди больших, да еще гражданских, не театральных…

Юрганов ждет ее в гроте, который постепенно становится для него личным кабинетом, поскольку при нынешнем безлюдье в Арсенале больше никто на это место не претендовал.

Алия является в розарии как призрак: робость делает ее почти бестелесной. Она не идет, а словно бы неуверенно плывет над землей, тревожно поглядывая по сторонам – не выскочит ли из розовых кустов насильник. Добравшись до грота, девушка слегка приободряется.

Юрганов кивает на скамью напротив. Алия ухватывается за подлокотник мраморного диванчика, ловко вскарабкивается на сиденье и замирает в тревожном ожидании.

– У вас майка надета наизнанку, – говорит Юрганов, начиная разговор с пустяков, чтобы дать девушке время освоиться.

– Знаю, – шепчет Алия.

Юрганов приподнимает брови, обозначая вопрос: почему не переоделись?

– Я не хочу, чтобы он звал меня Вишенкой, – шепчет Алия.

Юрганов понимает: она вывернула майку, чтобы спрятать рисунок.

– Он вас больше не обидит.

Она неуверенно кивает – непонятно, в знак ли благодарности или из простой вежливости.

– Я говорил с его начальником. Надеюсь, его накажут, – сообщает Юрганов.

– Он мстить будет, – шепчет Алия.

– Не посмеет.

Она вновь неуверенно кивает, а Юрганов думает, что, возможно, поспешил, пообещав наказание Сому прежде, чем проведет расследование.

– Алия, расскажите, – просит он, – что произошло.

И вздрагивает от неожиданности, когда она вскрикивает:

– Он хватал меня!

– Тише, пожалуйста, тише, – бормочет Юрганов. – Постарайтесь спокойно рассказать, как все было.

– Я шла! – восклицает Алия. – Я шла, а он меня хватал. Поднял и прижал к себе, как держат на руках ребенка. Я хотела закричать, а он увидел и сказал: «Закричишь – уроню». Я испугалась и не стала кричать. А он начал говорить всякие бессмысленные глупости: «Эх, Вишенка, увезу тебя в тундру, станешь ягодкой-морошкой». Наверное, он псих. И запах от него был мерзкий – пахло одеколоном или дезодорантом. Как отдушкой в туалете. Наверное, он хотел меня поцеловать, но в это время прибежал Карл и закричал: «Отпусти ее!» Он засмеялся: «Если не отпущу, что сделаешь?» Тогда Карл изо всех сил ударил его ногой по… как это? – она показывает на своей ноге.

– Голень, – подсказывает Юрганов.

– Да, Карл бил по голень. Очень больно, я знаю. Он закричал, меня не ронял. Ставил на пол. Потом Карла толкал.

– Толкнул или ударил? – уточняет Юрганов.

– Толкал! Карл в стенку летал, он уходил.

– Понятно, – говорит Юрганов. – Не бойтесь, теперь он к вам не прикоснется. Но все-таки на всякий случай постарайтесь не ходить одна. И если, не дай Бог… сразу извещайте меня.

Алия тревожно смотрит на него, а потом, поняв, что продолжения не последует, спрыгивает со скамьи и, запинаясь, влечется по розарию назад, откуда пришла. Юрганов, вздохнув, отправляется на поиски мужчин. Он очень надеется, что они не мастерят в уголке стенобитную машину или не роют подкоп. Толку из этого не будет никакого, а неприятностей с Хратовым и охраной не оберешься.

Проходя мимо Полигона, он видит Эврипида на прежнем месте – на высоком бетонном постаменте с той же тетрадью на коленях. Юрганов останавливается у подножия.

– Вы не знаете, где мужчины?

Эврипид закладывает карандаш меж страниц, закрывает тетрадь:

– На корте. В футбол играют. Чем еще в Бурлыжнике заняться… Хотите провожу?

Он сует тетрадь в сумку и бросается вниз. Юрганов опять подхватывает. А мог и не успеть. Слепое доверие – коварная штука.

– Закончили трагедию? – спрашивает Юрганов по дороге.

– Вроде, – отвечает Эврипид. – Здесь хорошо писать, времени много. Ни спектаклей, ни репетиций. Если б сюда не попали, я бы, наверное, еще полгода чикался бы.

– Кстати… – начинает Юрганов, не зная, как спросить поделикатнее. – Простите за нескромность, почему вас Эврипидом прозвали?

– Миша наградил. Ему передали, что я специально для него написал античную трагедию. Он пристал: покажи да покажи… А я только начал, так ему и сказал. Он разгневался: «Эх ты, Эврипид». Сказал, будто выругался. С той поры и пошло…

«Бедный, бедный Кузнечик», – думает Юрганов.

– А вот вы давеча сказали «Бурлыжник»… Это как понимать? – спрашивает он.

– Ребята так поместье прозвали. По имени генерала.

Юрганов футбол презирает. Спорт для плебеев и зрелище для плебеев. Если бы он застал актеров за рытьем подкопа, был бы меньше разгневан.

– И вы туда же, Василий Иванович!

Старик Калачев за мячом, конечно, не бегает, а лишь судит, но и того достаточно. Услышав отклик Юрганова, он сует два пальца в рот, свистит долго и пронзительно.

– Конец матча!

Зрители – водитель, дворник, таджик-садовник, – с восторгом следящие за игрой маленьких человечков, недовольно ворчат.

Садовник восклицает:

– Еще играйте, пожалуйста!

Но режиссер уже уводит с поля обе команды.

– Вот что, друзья! Всем срочно умыться, привести себя в порядок и собраться в гроте через пятнадцать минут. И оповестите дам – им тоже необходимо туда явиться.

Являются.

– Побездельничали, господа актеры, порезвились, полюбезничали, пора за дело браться, – начинает Юрганов обличительную речь.

Мысленно он корит не сверчков, а самого себя. Надо было с самого начала загрузить их делом, чтоб не осталось ни минуты свободной – тогда не было бы заговоров, подкопов, футбола и прочего. А чем можно занять актеров, кроме как репетициями и разучиванием ролей?

– Слышал я, что некоторые из вас считают наше пребывание в Арсенале тюремным заключением, – продолжает он. – Я лично считаю, что нахожусь в творческом отпуске. У нас появилась бездна свободного времени, давайте тратить его экономно и разумно – на чтение и репетиции. Чтобы потом не было, как говорится, мучительно больно…

– Без текстов особо не порепетируешь, – степенно молвит старик Калачев.

– А читать что? – дурашливо спрашивает Петруша. – Тетка в библиотеку не пускает.

– Для начала послушаем, – говорит Юрганов. – Константин закончил новую пьесу.

Драма

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

АРИСТОН, чудовище.

КОЛЛИДОРА, юная красавица.

ХОР СЛУЖАНОК из дворца Аристона. Основной хор драмы.

ФИЛОМЕНТА, старая рабыня, служанка Аристона.

АРГИРОС, слуга.

САДОВНИК.

ПРИВРАТНИК.

ХОР ПОСЕЛЯН, жителей селения, прилегающего ко дворцу. Это вспомогательный хор, который появляется на орхестре лишь в Пароде. Во всех остальных действиях под Хором всегда подразумевается Хор служанок.

ХОР ЗАГРОБНЫХ ТЕНЕЙ, второй вспомогательный хор, который появляется только в Эксоде.

ПЕРВАЯ ТЕНЬ.

ВТОРАЯ ТЕНЬ.

ФИЛОМЕНТА

На орхестру выходит Хор поселян.

ХОР

Пустая комната во дворце Аристона. Лежащая без чувств на ложе Коллидора приходит в себя, приподнимается на локте и с испугом озирается.

КОЛЛИДОРА

ХОР

КОЛЛИДОРА

ХОР

КОЛЛИДОРА

Хор удаляется. Входит Филомента.

КОЛЛИДОРА

ФИЛОМЕНТА

КОЛЛИДОРА

ФИЛОМЕНТА

КОЛЛИДОРА

ФИЛОМЕНТА

КОЛЛИДОРА

ФИЛОМЕНТА

КОЛЛИДОРА

(восклицает, пытаясь привести в порядок растрепанные волосы)

ФИЛОМЕНТА

КОЛЛИДОРА

ФИЛОМЕНТА

КОЛЛИДОРА

ФИЛОМЕНТА

КОЛЛИДОРА

ФИЛОМЕНТА

КОЛЛИДОРА

ХОР

Комната во дворце Аристона. Коллидора сидит с кошкой на коленях.

КОЛЛИДОРА

ФИЛОМЕНТА

(входит с большой морской раковиной в руках)

КОЛЛИДОРА

ФИЛОМЕНТА

(прерывает ее, протягивая раковину)

КОЛЛИДОРА

(небрежно)

ФИЛОМЕНТА

КОЛЛИДОРА

ФИЛОМЕНТА

КОЛЛИДОРА

(Сбрасывает кошку с колен, вскакивает на ноги, хватает раковину и подносит ее ко рту.)

Молчание.

ФИЛОМЕНТА

КОЛЛИДОРА

(осматривает раковину, переворачивает, бормоча)

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

КОЛЛИДОРА

(в страхе роняет раковину)

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

КОЛЛИДОРА

(поднимает раковину и говорит неуверенно)

ХОР

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

ХОР

(перебивает его)

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

(взволнованно)

ХОР

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

(взволнованно)

ФИЛОМЕНТА

(в сторону)

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

(взволнованно)

ХОР

КОЛЛИДОРА

(обращаясь к хору)

(Говорит в раковину.)

ХОР

КОЛЛИДОРА

ХОР

Комната во дворце Аристона. Бледная, исхудалая Коллидора возлежит на ложе.

КОЛЛИДОРА

(слабым голосом)

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

(заглушенный подушками)

КОЛЛИДОРА

(возмущенно прерывает его)

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

(заглушенный подушками)

КОЛЛИДОРА

(возмущенно прерывает его)

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

(заглушенный подушками)

ХОР

КОЛЛИДОРА

(Достает раковину.)

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

КОЛЛИДОРА

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

КОЛЛИДОРА

ХОР

КОЛЛИДОРА

ХОР

КОЛЛИДОРА

ГОЛОС АРИСТОНА ИЗ РАКОВИНЫ

Двери комнаты распахиваются, на пороге появляется Аристон.

КОЛЛИДОРА

(взглянув на него, отворачивается)

ХОР

ФИЛОМЕНТА

В комнату вбегают слуга Аргирос, Садовник и Привратник, услышавшие крики ужаса и явившиеся на помощь. Все трое неподвижно застывают в страхе.

АРГИРОС

САДОВНИК

ПРИВРАТНИК

АРИСТОН

(Обращается к Коллидоре.)

КОЛЛИДОРА

(не глядя на него, отвернувшись)

АРИСТОН

КОЛЛИДОРА

(радостно, не оборачиваясь)

АРИСТОН

КОЛЛИДОРА

АРИСТОН

(Уходит.)

ХОР

Дворец Аристона. Коллидора взволнованно расхаживает по комнате.

КОЛЛИДОРА

(Вздыхает.)

ФИЛОМЕНТА

(входит с раковиной в руках)

КОЛЛИДОРА

(гневно)

ХОР

КОЛЛИДОРА

ХОР

КОЛЛИДОРА

ХОР

КОЛЛИДОРА

ХОР

КОЛЛИДОРА

ХОР

КОЛЛИДОРА

(Хватает нож, изображает, будто режет маску вдоль и поперек, а затем срывает ее с лица; если актер играет без маски, то раздирает лицо ногтями и кромсает его ножом.)

(Уходит, Филомента следует за ней.)

ХОР

Вбегает Филомента.

ФИЛОМЕНТА

(ломая руки)

ХОР

ЭКСОД

Аид, берег Ахеронта. Аристон сидит у воды, поджидая Коллидору. Неподалеку несколько одиноких Теней тщетно пытаются удить рыбу. В отдалении стоит неподвижно в молчании Хор загробных теней.

АРИСТОН

(Пускает по воде камешек.)

ПЕРВАЯ ТЕНЬ

ВТОРАЯ ТЕНЬ

ПЕРВАЯ ТЕНЬ

ВТОРАЯ ТЕНЬ

ПЕРВАЯ ТЕНЬ

ВТОРАЯ ТЕНЬ

ПЕРВАЯ ТЕНЬ

Входит, с трудом передвигаясь, скрюченная Коллидора. На ней новая маска, изображающая обезображенное лицо. Актер также может выйти без маски, что будет символизировать обезображенное лицо или вообще отсутствие лица.

КОЛЛИДОРА

(оглядывается и замечает Аристона)

ХОР ЗАГРОБНЫХ ТЕНЕЙ

АРИСТОН

(видит Коллидору, вскакивает и радостно восклицает)

КОЛЛИДОРА

ХОР ЗАГРОБНЫХ ТЕНЕЙ

КОЛЛИДОРА

АРИСТОН

КОЛЛИДОРА

(в сторону)

ХОР ЗАГРОБНЫХ ТЕНЕЙ

АРИСТОН

КОЛЛИДОРА

(в сторону)

(Обращаясь к Аристону.)

ХОР ЗАГРОБНЫХ ТЕНЕЙ

Хор покидает орхестру. Вслед за ним уходят Аристон, Коллидора и прочие.

Некоторое время сверчки молчат, размышляя о творении Эврипида.

– Так он что, этот Архимед, он это… он у тебя минимал, что ли? – спрашивает Сеня.

– Именно, – говорит Эврипид.

– Тогда почему его все боятся? Как-то неправдоподобно.

– Видишь ли, Сеня, древние греки, как, впрочем, и наши современники, очень пугались, когда рождалось что-нибудь ненормальное… В смысле, отличное от привычной нормы. И сразу же уничтожали уродца, чтоб зараза не шла дальше…

– Коська, не говори гадостей! – взвилась Лорелея. – Ты сам урод!

Эврипид будто и не слышит.

– А кроме того, они видели в необычном послание свыше – дескать, боги сердятся, так что не ждите ничего хорошего.

– А что? Минимал-депеша – это круто! – говорит Петруша. – По прочтении сжечь.

– Со скалы сбрасывали, – поправляет Эврипид.

– А я бы кое-кого сожгла, – мечтательно произносит Лорелея. – Сами знаете кого.

– Ну блин, не понима-а-ю… – недоумевает Сеня. – Почему бы им не думать, что маленький человек – это прикольно?

Отвечает Ленский. Он ревнует к Костиным талантам, и ему не терпится доказать, что и он может не хуже:

– А вот это, Сенечка, ты попал в точку. Думали, конечно, думали. Только в других местах и в другое время. Много позже. Веке в семнадцатом. При дворах всех европейских королей имелись маленькие люди. Для потехи. Шуты. Очень было модно. Говорят, что у нас в России первым карликов завел Петр Первый. Ну а после него бум начался. Тогдашние элитарии расхватывали карликов и карлиц, как пирожки, кто сколько достанет. У императрицы Анны Иоанновны их было штук двадцать…

– Штук? – спрашивает Лорелея. – Ты думаешь, что ты циник, а на самом деле просто дурак.

И здесь не упустила! Куснула. Но в том, что касается фактов, Ленский прав: карлики и лилипуты почему-то очень интересовали Петра. Он даже пытался разводить их, как собак или лошадей, чтобы получить большое поголовье, но у него ничего не вышло. Забавно, что его любимого карлика звали Сверчком. Когда Юрганов давал название первому – Мишиному – театру, он этого не знал. Поразительное совпадение, которое, впрочем, не имеет никакого смысла. Просто случайное тождество…

– Может, и этот… как его… олигархер хочет из нас шутов сделать? – спрашивает Петя.

Наверняка, мысль посетила не его одного, но никто, кроме простака, не решается ее озвучить. Юрганов спешит успокоить коллектив:

– Никакого шутовства. Очень серьезная и ответственная постановка.

– А чего, можно и покувыркаться, – говорит Петруша.

– Так что, про саму пьесу никто не скажет? – обиженно спрашивает Эврипид.

– А чего про нее говорить? Пьеса – она и есть пьеса. Вот и все обсуждение.

– Но как же…

– Ты, Кость, ее грекам предложи. Им понравится. У них, может, и котурны завалялись, с древних времен.

Старик Калачев говорит серьезно:

– Костя, это не для нашего театра сочинение. У тебя главный герой минимал, но все остальные-то большие. Кто их будет играть? А если мы сами возьмемся, где ж ты найдешь такого кроху, чтоб Аристона изобразил?

Юрганов думает: будь жив Миша, он сыграл бы. Ох, как бы он сыграл! Ростом он был повыше некоторых сверчков – сто десять сантиметров, но зрители увидели бы маленького человечка среди людей обычного роста, он всю труппу вовлек бы в волшебный круг своей трансляции…

– А зачем делать Аристона минималом? – спрашивает Йован. – Пусть будет осьминогом…

– Куклу поставьте, – дурашливо предлагает Петруша. – Марионетку.

– Петя, не придуряйся, – строго говорит Старик. – Вон, Костя и без того пригорюнился.

Бедный Эврипид впрямь огорчился донельзя.

– Вы ничего не поняли!

– Боюсь, друзья, вы впрямь не понимаете, – говорит Юрганов. – Нам эта трагедия вполне под силу. Кто будет играть Аристона, это мы потом решим. А больших будет играть вся труппа…

– Это как?! – вопрошает вся труппа хором.

– Ходули. Все встанут на ходули, которых не видно под хитонами.

На Юрганова наваливается еще одна забота. Беда в том, что он не знает, реальна ли опасность. План Ольги и ее фракции Красной бригады – это, конечно, вздор. Мечта страстной, но инфантильной девушки. Впрочем, все минималы в той или иной степени инфантильны. Однако Карл!.. Бывшего уголовника не увлечешь пустыми мечтаниями. Если он в сговоре – лучше сказать, заговоре – с Ольгой, значит, та замышляет нечто серьезное. Такое, что она от Мастера утаила, а рассказала только о наивном и заведомо неосуществимом плане. Интересно, зачем? Неужели это скрытый упрек: вы, мол, ничего не предпринимаете, приходится нам самим…

Юрганов ужасно боится, что Ольга и ее бригада совершат что-нибудь дикое и непоправимое. Пытается успокоить себя: он-де знает, кто из сверчков чем дышит, злодеев среди них нет, да и вообще все минималы лишены агрессии. А если он ошибается? Ведь он прежде вообразить не мог, что его с актерами вот так запросто запрут в клетку. Не где-то там, а в центре России! В двадцать первом веке!

Так почему же и кто-нибудь из сверчков не может внезапно показать зубы? И даже укусить… О Карле и говорить нечего. Бывший преступник. Даже если Ольга с Карлом замышляют пусть и не теракт, не злодейство, а безобидную демонстративную акцию, то и о ней Юрганов хочет знать заранее. Однако за всем не уследишь.

Первую акцию пассивного сопротивления совершил Владимир Ленский. Он выпросил у Марины лоскут желтой ткани, ножницы, нитки и иголку, поменялся маечками с Данилой Квоном – сменил белую на темно-синюю – и нашил на нее коряво вырезанный могендовид.

Никто из арсенальской обслуги не обратил внимания на эскападу Ленского. Те, кто постарше, остались равнодушными к намеку. Молодые его не поняли. У нынешнего века и нынешних людей память короткая.

Да и сверчки Ленского не поддержали. Сеня спросил удивленно:

– Володя, это у тебя орден такой?

– Если хочешь, считай орденом, – сказал Ленский. – Знак отличия. Звезда Давида.

– Чья же это награда?

– Еврейская, Сеня. Надо бы знать.

– Ты разве еврей?

– Je suis juif, – произнес Ленский с ужасным акцентом.

– Опоздал, брат, с солидарностью почти на целый век, – заметил Петруша.

– Почему это ты, Володя, солидаризуешься только со страждущими изгоями? – ехидно спросила Лорелея. – Выбрал бы что-нибудь позитивное. Выступил бы, скажем, против глобального потепления. Слышал, наверное, какая-то девочка с тараканом в голове протестует… Как раз тебе под стать.

– А чего, Володя? Встань под знамена, – обрадовался Петруша. – Станешь лидером движения «Лилипуты против потепления».

– Сам ты лилипут! – злобно закричал Ленский, мгновенно выйдя из байронического образа.

Политическая дискуссия естественно перетекла в словесное побоище.

Остальные сверчки довольствуются традиционной фигой в кармане. Насмешками над тюрьмой и тюремщиками. Тренажерный зал переименован в барак, а Арсенал из Бурлыжника в Бурлаг. Охранников, естественно, иначе как вертухаями не именуют. И столь же естественно, только за глаза. Можно только дивиться тому, как в общем-то изолированные от реальной российской жизни минималы хорошо осведомлены о лагерном быте.

Карл с высоты своего криминального прошлого наблюдает за их играми с иронией и неодобрением. Он полагает, что тюрьма – слишком экзистенциальная тема, чтобы быть поводом для шуток.

– Любого из вас там в один секунд размазали бы.

– А тебя что, нет?

– Я – особь статья. Я свой, из бродяг.

Сверчки очень быстро приспособляются к неволе. Юрганов ожидает, что минималов подкосит растерянность, уныние, депрессия. А они быстро восстанавливают присутствие духа. Напротив, сам режиссер на время впадает в мрачность и уныние и оправдывает себя тем, что не привык к неволе. Они-то, мол, живут в состоянии несвободы постоянно и привыкли ко всякого рода ограничениям. И пока Юрганов угрюмо ворошит в мыслях эти рассуждения, ему вдруг приходит в голову, что он ни разу в жизни не задумывался о том, что есть свобода вообще и что такое свобода для него лично. Ничего не придумывает и приходит к выводу, что свобода – это отсутствие мыслей о свободе. Пока ты не задумываешься: «Свободен ли я?» – ты свободен. То есть ничем не скован, пока не уткнулся в стену. А это значит, что свобода не есть постоянное состояние и не может им быть. В один миг ты свободен, в другой нет, а то, что мы почитаем свободой, – это соотношение, при котором общее количество «свободных» мигов намного больше, чем «несвободных».

Разумеется, он не делится своими выводами ни с одним из сверчков, хотя ему хочется обсудить эту тему, предположим, со Стариком Калачевым, который наверняка поведает немало важного и ценного. Но положение обязывает. Режиссер не должен спускаться со своего Олимпа. Приходится, при всем его иерархическом величии, довольствоваться невольно подслушанными обрывками мудрости его подопечных. Попав из естественной неволи в неволю формальную, сверчки, разумеется, тоже раздумывают о свободе.

Карл вещает:

– Чего тут думать! Нет никакой свободы. Это только слово придумали, чтоб людей дурить. Есть воля, братцы, только воля. Либо человек на воле, либо…

– А ты где сейчас? – насмешливо перебивает его Петруша.

– Где, где? Сам знаешь, как на такой вопрос отвечают, – нарочито грубо бросает Карл.

То ли тему закрывает, то ли не желает открывать что-то свое, сугубо личное.

– Дурью маешься, – осуждает его Старик. – Свобода – это дар Божий. Человеку дана возможность сознательно выбирать между добром и злом.

– Вы лучше Сома спросите, – говорит Эврипид. – Он в этих краях главный специалист по свободе.

– Ты откуда знаешь?

– Подсмотрел, какую он книгу читает. «Единственный» Макса Штирнера. «Моя свобода становится только тогда совершенной, когда она обращается во власть…»

– Понятно, – говорит Ольга. – Настоящая свобода – это возможность ограничивать свободу других всегда, когда тебе захочется.

Для Юрганова начитанность тех, кого он называет сверчками, становится неожиданностью.

– Вообще-то, Оля, он не совсем о том говорит, – возражает Эврипид. – Это, скорее, Сом так его трактует…

– Я ваш спор не понимаю, – внезапно вмешивается в разговор Сеня. – Откуда мне знать, свободен я или не свободен?

Эврипид приходит в восторг:

– Сеня, дорогой, да ты настоящий философ! Открыл новую формулировку свободы: человек свободен, если ему кто-то скажет, что он свободен…

Юрганов думает, что так же своеобразно трактует свободу Ленский – свободно выражает протест, который никто не замечает и не понимает.

Замечают, однако, иное. Вечером перед ужином в трапезной Ленский, приподнявшись на цыпочки, кладет на стол напротив Марины ножницы и обрезок желтой ткани.

– Возвращаю с благодарностью.

– Тряпочку-то зачем, Владимир Святославович? Можно было и не возвращать. – Марина тянется через стол, комкает лоскут и вдруг вскрикивает.

– Мариночка, что такое?! – вскидывается сердобольная Матушка.

Марина разворачивает тряпицу.

– Иголка. Владимир Святославович, наверное, воткнул, чтобы не потерялась.

– Ну все, Марина, заснешь теперь мертвым сном. И мы вместе с тобой.

– Не бойся, Мариночка. Это от веретена засыпают, не от иголки, – возражает Карл.

– Веретено Володьке не поднять, – изрекает Петруша. – Это сколько же сил надо иметь.

– Отчего так получается, что развлекаются самопожертвованием одни, а страдают от этого другие? – осведомляется, ни к кому не обращаясь, Лора.

Этой ехидной репликой завершается эскапада Ленского. Сам же он против обыкновения даже не огрызается. Краснеет и эдаким печальным демоном, духом изгнания выходит из трапезной.

– Влюбился, что ли? – фыркает Петруша.

Лора своего не упускает:

– А ты не знал? Давно и тайно влюблен. В себя…

– И притом безответно, – уточняет Эврипид.

Однако вскоре выясняется, что не только в себя, а чуть позже – что и не безответно. Сверчки, к великому своему удовольствию, получают возможность наблюдать за развитием романа в подробностях, поскольку Бурлыжник становится для них своего рода паноптикумом, где невозможно укрыться от чужого глаза. По правде говоря, вначале ничего особо романтического не наблюдается. Ленский краснеет в присутствии Марины, смущается, вздыхает, а она того не замечает. Ей в голову не приходит, что такой высокомерный, неприступный джентльмен, истинный Байрон, пусть даже миниатюрный и в детских штанишках, способен обратить на нее внимание. Тем более что байронизм и робость в любовных делах плохо сочетаются. Как правило, байроны – это лермонтовские демоны, коварные соблазнители, которые без зазрения совести разбивают женские сердца. Это даже входит в их кодекс. Вертеры среди них – исключения.

Ко всеобщему удивлению, романтический посыл Ленского не остается без ответа. Романтическая натура девушки жаждет не просто возлюбленного, но романтического героя, коих среди современных молодых людей не сыщешь. Ленский очаровывает ее «тайным воздыханием», которое относится скорее к сентиментальному стилю покорения женского сердца, нежели к романтическому, но Марина не сильна в стилях. Тайное воздыхание – именно то, в чем она нуждается и чего ждет.

Роман Марины и Ленского, подобно тюремным романам, краток и стремителен. Наверное, он не мог стать иным, поскольку действительно тюремный. В своем роде.

Юрганов, будучи большим и глядя на вещи с точки зрения больших, пытается понять, как большая привлекательная девушка может влюбиться в столь маленького мужчину. Ну ладно, пусть маленького, но не настолько же! Случается, конечно, видеть фотографии рослых красавиц с мужьями, которых несложно носить с собой в дамской сумочке. Но те мужья – знаменитости: богатые киноактеры или нефтяные шейхи. Деньги и известность служат огромным увеличительным стеклом. Но избранник Марины – бедный актер средней руки. Что она в нем разглядела?

«Марина – хорошая девочка, – думает Юрганов. – Но кто знает, какие бесенята прячутся в душах хороших девочек». Нет, он не циник или женоненавистник, а всего лишь опасается, как бы кто-либо из больших не обидел его сверчков.

Осмысляют необычный роман и сверчки. Впервые о нем заговаривают вслух (правда, в иносказательной форме) за столом в трапезной. При Марине. Петруша, глядя перед собой в пространство с театральной задумчивостью, изрекает:

– Я вот все про Отелло думаю… Как это Дездемона решилась за него выйти?

Все прекрасно понимают, куда он клонит, и тактично молчат. Сеня, как всегда, встревает некстати:

– Она же не знала, что он ее задушит.

– Вот именно, Сенюнчик, не знала, – радуется подмоге Петруша. – То есть не подумала. А надо было бы подумать, присмотреться… Тогда бы увидела, что он не такой, как все, нестандартный и, стало быть, способен сотворить что угодно…

Вряд ли Марина понимает его намек, тем более что она не слышала недавний диспут между Лорой и Ленским, а самозваный афроамериканец наверняка жалеет о вздоре, который тогда наговорил.

Ольга решительно уводит разговор в безопасную сторону:

– Ты, Петя, сильно отстал от жизни. В современном театре Отелло давно не негр и даже не мавр. А белые актеры, которые его играют, уже не мажут лицо черной краской.

Эврипид возражает:

– Шекспир одиннадцать раз в пьесе употребил по отношению к Отелло определение «черный».

Ольга парирует мгновенно:

– А ты думаешь, «черная пятница» – это про дикаря с острова Робинзона Крузо? А «черные мысли» – это, конечно, мысли негров. А «черный день» – это день, когда негры пришли к власти.

Сеня тоже вносит в обсуждение свою лепту:

– Говорить «негры» нельзя.

– Негр или белый – какая разница, – возражает Татьяна. – Главное, что мужик. А от мужика всегда жди какой-нибудь гадости. Если не задушит, так в душу плюнет. Ты, Костя, лучше скажи, сколько раз Шекспир называет Отелло male shauvinist pig?

Анна Михайловна оживленно замечает:

– Ну, так любого мужика можно назвать безо всякого Шекспира.

Ей лучше знать – подкаблучника Йована она ласково зовет «моим поросеночком». Впрочем, любая, кому достался бы этот пухленький, румяненький серб, вряд ли нашла бы для него лучшее любовное прозвище. При этом Анна Михайловна, в отличие от Татьяны, не феминистка, но если ей выпадает случай кому-нибудь – хоть мужчине, хоть женщине, – по ее выражению, впендить, она никогда этой возможности не упускает. Чтоб знали. И уважали. Положение племенного вождя обязывает.

Йован делает вид, будто не о нем сказано.

Рассудил всех Старик:

– Вспомните лучше, что Христос сказал: пусть оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть.

– Я не возражаю, – говорит Йован. – Надо прилепиться…

– Ах, какой молодец, – одобряет Матушка. – Христу он не возражает. Ишь, прилипала.

Лорелея с раздражением следит, как обсуждение удаляется все дальше и дальше от злободневной темы, и наконец не выдерживает:

– А я думаю, что Отелло просто срубил дерево не по себе!

– При чем тут Отелло?

Сверчки настолько увлекаются битвой убеждений, что забывают, кого они обсуждают под маской Отелло.

– А при том! – отрезает Лорелея.

– Во-первых, каждый сам решает – по себе или не по себе, – говорит Ольга. – А во-вторых, никто еще ничто или никого не срубил.

– Срубит, – мрачно обещает Лора.

И столько яда в этом обещании, что все на миг притихают, словно перед ними вдруг открылось что-то страшное и опасное.

Лора оказывается права, но лишь отчасти. Ничего страшного и опасного при исполнении ее пророчества не происходит. В следующий раз сверчки обсуждают новый этап волнующего всех романа, собравшись в гроте на краю розария. Ленского с ними нет. Как ни странно, любовная тема опять переплетена с расовой.

– Я понимаю, почему Володька корчит из себя негра, – на этот раз сам Петруша корчит из себя знатока человеческих душ.

– Вжился в роль, – фыркает Татьяна.

– Нет, не только из-за роли… Володьке хочется быть большим, пусть даже черным. Ему кажется, если он притворится негром, то станет огромным, как Отелло. Кабы не эта роль, Володька на Марину взглянуть бы не решился.

– А будь Володя негром, она бы с ним сошлась? – спрашивает Алия.

– Ха! Спрашиваешь, – восклицает Петруша. – На раз. Русская женщина с любым сойдется.

Карл ворчит угрожающе:

– Эй, на русских баб бочку не кати. Дездемона кто, по-твоему, была?

– Тише вы, – шикает на них Маша. – Володя идет.

Из-за розовых кустов, цветущих на повороте дорожки, выплывает Ленский, окруженный незримым сиянием. Он не идет, а будто левитирует над самой землей на воздушной подушке, не касаясь стопами цветных плиток.

Маша хлопает в ладоши. Вслед за ней аплодируют Матушка, потом Старик, Сеня, а затем недоброжелатели Карл, Петруша, Татьяна, Анна Михайловна и скептики Эврипид и Данила Квон. Это особые аплодисменты. Такими пассажиры в наши дни чествуют командира огромного лайнера, благополучно посадившего самолет на взлетную полосу. Те, кто сидел на скамье, вскакивают. Все смотрят, не отрывая глаз, как он нисходит к ним, обыкновенным смертным. Счастливое развитие романа Ленского и Марины представляется им победой мира маленьких и слабых над большими и сильными, даже если это всего лишь любовная победа. Они завидуют ему. Он проломил границу и вошел к большим людям как равный. Юрганов с грустью вспоминает Мишу, бедного Кузнечика, который тоже попытался пробить барьер, но потерпел поражение. Режиссер от всей души надеется, что Володю Ленского не ждет трагический финал.

– Уважуха! – Карл, который в мирное время презирает Ленского как мужчину, хлопает его по спине.

– Честитам, прийателю, – поздравляет Йован.

Анна Михайловна, вместо того чтобы одернуть поросеночка, проявившего самостоятельность, неожиданно к нему присоединяется:

– Никак, Владимир, не думала, что вы способны на такие подвиги…

Неудивительно, что чествуют доброжелатели. Но и недоброжелатели не отстают. Петруша – тот воздерживается от ядовитых насмешек, а это стоит десятка иных славословий.

Удивляет всех Лорелея. Подходит к Ленскому и молча целует его в щеку.

Прошлое

Миша Кузнецов поведал мне историю своей жизни. Теперь я не только придворный драматург, но и придворный биограф. Не скажу, чтоб меня тяготила эта должность. Я рад любой возможности заглянуть в прошлое собратьев по судьбе, чтобы понять, почему она сложилась так, как сложилась. Особенно если собрат – гений.

Кстати, Михаил – единственный, кто зовет меня по имени, а не по прозвищу. Причем полным именем. Подозреваю, причиной тому забавная слабость гения. Было бы зазорно, если б его жизнеописание составлял какой-то Костя или, того хуже, человек с иронической кличкой. В его окружении все должно соответствовать, все должно быть высшего качества. На меня падает отсвет величия Михаила Кузнецова. Тем не менее к своему биографу он обращается на «ты».

– Ты, Константин, человек молодой…

В действительности он моложе меня.

– …так что вряд ли слышал имя – Роман Кузнецов.

И впрямь не слышал.

– Это мой отец. В свое время был актер известный, восходящая звезда. Его со Смоктуновским сравнивали и даже предсказывали, что Кузнецов самого Смоктуновского затмит. Он как раз из Свердловска в Москву перебрался в Театр на Таганке, и Любимов собирался ввести его во второй состав, дублером Высоцкого в «Гамлете». Я уверен, что он бы и Высоцкого со временем превзошел, но не судьба. Дело темное, отец никогда о нем не рассказывал, так что не могу сказать, он ли убил или подставили, но судили его за убийство молодой девушки – я даже имя ее помню: Елизавета Воронцова, раскопал в старых газетах, – и осудили на пятнадцать лет строгого режима. Через семь лет за примерное поведение перевели на вольное поселение, так он оказался в поселке Мунгуй, где я впоследствии родился. Женился на моей маме. Пошли у них дети. Коля, Надя, Света, ну и я, младший…

Росли мы, как растут дети в любой семье, и не знали, что к нам приглядываются, следят, как растем. Отец ничего не подозревал, но все родичи знали, что есть в роду наследственный порок – рождаются порой недоростки. Это как злая лотерея – выпадет или не выпадет…

Рискованно было влезать с вопросом, мог осерчать и замолчать, но я не утерпел и спросил:

– Как же вашего родителя не предупредили, когда он посватался?

Михаил недовольно поморщился. Он терпеть не мог, когда его перебивали. Однако на этот раз стерпел – биографу прощается.

– Он был человек чужой, со стороны, местных дел не знал. При этом и сам не без порока. А если бы предупредили, он, возможно, на маме и не женился бы. Она красавица была, но всем в поселке было известно, что родовой изъян нашей семьи передается по женской линии, и местные парни рисковать не хотели. Так что, если б не подвернулся чужак… А семья получилась хорошая, дружная… И счастливая, кабы не младшенький… Черт возьми, мне бы следовало поторопиться и родиться первенцем! Но я чего-то подзадержался и угодил не в ту жизненную колею…

Я опять его перебил:

– Но тогда, может быть, и таланта не досталось бы.

Смешно сказать, но моя реплика его удивила.

– Оригинальное предположение. И как ты себе это представляешь?

Я смутился.

– Старший ваш брат чем занимается?

– Механизатор.

– Но не актер?

– Нет, разумеется. Актером стал только я.

– А родись первенцем, были бы механизатором.

– Глупости! Я винт от гайки не умею отличить. А ты, надеюсь, не хочешь сказать, что талант распределяется между сиблингами по порядковым номерам?

Подивившись, что ему известно слово «сиблинги», я поднял руки: сдаюсь. Не надо было его подначивать. Тайный бесенок толкал. Спросил:

– Но, если следили, как растут дети, почему вас не начали вовремя лечить?

– Поздно узнали, что есть лекарства, – отстраненно, без малейшей горечи объяснил Михаил. – Но это в столицах, а в нашей глуши о них даже не слыхивали. Одно утешение: я хоть и мал был, но смышлен. А когда пошел в школу, выяснилось, что еще и талантлив. Прежде дома стихи на лету запоминал и очень похоже брата и сестер, а в школе – одноклассников передразнивал. А когда на школьном утреннике увидел постановку – какую-то немудреную пьеску, в которой старшеклассники играли, стал проситься в театральный кружок. Мне, конечно, отказали, мол, годами и ростом мал. А я места себе не находил – хочу в театр.

Мне было лет десять или одиннадцать, когда отец сказал: «Актер – ремесло нелегкое, хочешь стать актером – учись». И стал учить меня всему, что сам знал и умел. Умел он очень многое – закончил ГИТИС, да и опыт, не говоря о даровании. Дядюшка мой Арсений Федотович, мамин брат, говорил ему: «Зря ты парнишке голову морочишь, ложные надежды внушаешь. Не возьмут его ни в один театр». А отца как заклинило: «Раз у меня не вышло, передам сыну, а дальше пусть судьба решает. Его судьба обделила, так передам ему мастерство – единственное, что у меня есть. Больше ничего дать не могу». И добился своего.

В конце концов взяли меня в драмкружок. На школьные постановки люди валом валили – поглядеть на маленькое чудо. Хоть какая-никакая, а слава. А на районные конкурсы кружок без меня выезжал. Отец возмущался, а ему говорили: «Сами подумайте, мы его на сцену выведем, а нас пристыдят: “Неужели у вас нормальных детей не нашлось?!”» Ну и, честно говоря, я сам был не подарок. Несговорчив, и даже очень. Так что опасались выпускать меня на сцену в конкурсах – неизвестно что отмочу.

Я подслушал однажды, как дядюшка отцу говорил: «Рома, коли они не хотят, вывези Мишу в большой город, а еще лучше – в столицу». А отца гордость и стремление к совершенству заедали: «Нет, еще рано, не готов». А потом оказалось поздно. В несколько месяцев сгорел от рака. А перед смертью просил дядюшку: «Отвези Мишу в Москву, покажи Любимову. Обещаешь?» Дядя пообещал, но в Москву ехать не осмелился, тем более что и Любимова уже нет в живых. Доехал до Саратова и решил сначала попробовать в провинции. В большой театр сунуться не решился. Сначала думал: испытаю там, где попроще, а там видно будет. А тут как раз Юрганов со своими театром для самых маленьких…

– Теперь-то вы на настоящей драматической сцене, – сказал я, каюсь, фальшиво. С ним трудно было найти простой, без затей, тон. Никогда не знаешь, что его заденет и выведет из себя.

– Ты называешь это драматической сценой? – спросил он иронически.

Сам он сцену нашего театра таковой не считал. Его угнетала необходимость играть с «бездарными и бестолковыми школярами», как он выражался. Глупо, пристрастно и несправедливо, как я считаю. Почти все наши были талантливы, но у перфекциониста свой особый взгляд на талант.

Вначале Михаил был полон энтузиазма, но вскоре заскучал, захандрил и, чтобы развлечься, стал выделывать на репетициях всякие фокусы. Всегда исполненные блеска. Так в один прекрасный день Отелло вдруг перешел с шекспировского стиха на сленг.

Признаюсь, стишки сочинил я, но идея была его собственная. Причем нехитрая. Коли Отелло негр, то должен изъясняться не ямбическим пятистопным размером, а рубить грубым трущобным рэпом. Трущобность у меня, конечно, на русском не получилась, не тот язык, и стих вышел довольно гладкий, но у Михаила он звучал как у настоящего гангста-рэпера:

Михаила тянуло на настоящую, большую сцену. В «Кузнечике и сверчке» ему было тесно. Он мечтал показать себя в настоящем драматическом театре, у больших. Мастер однажды проговорился, что хорошо знает Немрича, художественного руководителя областного театра, и Михаил при каждом удобном случае и без случая требовал, чтобы Кирилл Максимович устроил ему просмотр с профессиональными актерами. Мастер не соглашался, разубеждал – дескать, ничего хорошего из этой затеи не выйдет, – находил отговорки, но в конце концов сдался и пообещал, что попробует договориться…

Прошлое

Я знал заранее, что Немрич откажет, и заранее приготовил довод, против которого он не сможет устоять. Дедовские часы. Мне было лет семь, когда дед прислал мне в подарок старинные карманные часы. Родители показали дедов подарок и сразу же спрятали, справедливо полагая, что мальчишка часы сломает или потеряет. Всплыл брегет, когда мы с матерью два года назад разбирали вещи отца, после его смерти. Часы не вызвали никаких ностальгических воспоминаний – деда я почти не знал, тот жил далеко и давно ушел в мир иной, так что его подарок был просто случайно доставшейся антикварной вещицей. Можно, конечно, упрекнуть меня в холодности, в том, что я не чувствую связи поколений, не связан корнями с предками, но не стоит делать поспешных обобщений. Что-то такое, наверное, всколыхнулось, поскольку я стал носить старинные часы с цепочкой вместо smart watch на запястье. Немрич спикировал на дедовы часы, как ястреб.

– Покажи, что у тебя там такое.

Я отстегнул цепочку и протянул ему часы. Всякий знал, что Немрич – знаток и коллекционер старины. Повертев часы в руках, он пробормотал разочарованно:

– Ничего особенного. Начало двадцатого века. Массовое производство.

Часы, однако, не вернул, продолжал небрежно вертеть в руках. Я поверил бы ему, если бы не раскопал в Сети сведения о сокровище, подаренном дедом. Это были часы – репетир четвертной «Калашников» производства компании Kalaschnikoff & Fils. Фирма основана в 1832 году в России и занималась продажей часов из Швейцарии, а также выпускала собственные часы. В каталоге такие, изготовленные в России, стоили сто пятьдесят тысяч. Мои могли потянуть на большее, если их привезли из-за бугра. Я не стал выяснять.

– Мне в общем-то массовка не нужна, – продолжал Немрич, – но за небольшую цену мог бы, наверное, взять. Большую тебе никто не даст.

Я сказал небрежно:

– Вы их сами взять не захотите, когда узнаете, где они побывали.

– Если в Чернобыле, то радиация там давно развеялась.

– Хуже. Дед из ГУЛАГа не вернулся. Часы он, так сказать, при себе хранил. Сами понимаете, где в таких местах ценные вещи прятали. Помер он там. А перед смертью достал и передал часы товарищу: если, мол, выйдешь на свободу, отдай моему внуку.

В войне с коллекционером все средства хороши, и тут уж не до морали, потому что истинный коллекционер, чтобы добыть вожделенный раритет, готов на все. Убить, может, не убьет, но обмануть точно обманет. Заморочит голову и выманит. За бесценок или задаром. И совесть в нем не шелохнется. У него оправдание – страсть.

Немрич не стал уличать меня в плагиате. Пожал плечами:

– Знаешь, как в Риме говорили: «Золото не пахнет».

– Я не про запах, а про память. Могу ли продать, зная, как дед настрадался… Память не продается.

– Ну тогда подари, – потребовал Немрич.

Это была тактическая ошибка. Продолжай мы шутливо препираться, я, вернее всего, расстался бы с часами, которыми не особо дорожил. Но тут меня заклинило.

– Не могу. Покойный дед не простит.

Отказывал из вредности, из подсознательной потребности противостоять чужому влиянию, из-за вспыхнувшего вдруг подросткового сопротивления авторитету старших, неуместного во взрослом человеке. Как ни бился Немрич, пришлось ему отступить.

Теперь настал черед Немрича кочевряжиться.

– Взяток не принимаю. Даже борзыми щенками.

Я возмутился:

– Владимир Иванович, побойтесь Бога! Где это вы взятку увидели?! Это жертва. От сердца отрываю.

– Жертва? – Немрич расцвел. – Совсем другое дело. Жертва – дело святое, сакральное.

Встретили Кузнечика в театре отвратительно, что стало свидетельством того, что у актеров нет души, как и у французов, если верить Денису Фонвизину. Но все шутки прекратились, когда Миша вышел на сцену. Репетировали «Гамлета». Миша играл не просто хорошо, а гениально. Это была последняя или предпоследняя репетиция перед генеральной, так что играли уже в костюмах. Один Кузнечик был одет как обычно – детские джинсы и толстовка, и поразительно, как он гармонично и убедительно вписался в общий рисунок. Но вот что еще более поразительно: он взаимодействовал с партнерами так, будто с самого начала репетировал вместе со всей труппой. Его разговор с Горацио – просто чудо! «Горацио, ты изо всех людей, каких я знаю, самый настоящий». Это он, Миша, был потрясающе настоящий. Искренность, задушевность, поразительная теплота в разговоре с другом, при всей условности текста, закованного в стихотворный размер. Кирилл не сомневался, что и актеры, и сам Немрич забыли, перестали замечать, какого он роста. И наконец действие дошло до эпизода с Офелией. Гамлет растягивается на траве у ног сидящей Офелии: «Леди, можно к вам на колени?»

Вероятно, это могло проскочить. Ничего не случилось бы, если б королева-мать, Митрохина, довольно-таки дрянная актриса, стерва и склочница, не захохотала. И волшебство разлетелось вдребезги. Бесталанная баба-дура заразила всех. Вслед за ней в зале захохотал Немрич. Попадали со смеху актеры на сцене. Осветители на своих заоблачных балконах. Хохотали рабочие сцены, сбежавшиеся посмотреть из-за кулис на необычного актера. Да я бы и сам рассмеялся, если б не был готов заплакать, глядя на крохотного Гамлетика, который просится на ручки к каланче Офелии. Проклятый Шекспир! Надо же было подсунуть нам такую мину-ловушку. Да и Немрич хорош. Я убежден, он намеренно выбирал именно эту сцену из-за злосчастной реплики. Не понимаю только зачем…

На следующий день Михаил на репетицию в Доме культуры не пришел. Да не было его и через день, и неделю спустя. Я сбился с ног, пытаясь его отыскать. И вернее всего, никогда бы не нашел, если б мне не позвонил его дядюшка Арсений Федотович. Пожалуйста, придите…

Бедный Кузнечик! Он лежал неподвижно, отвернувшись и закрыв голову руками, на большой кровати, застеленной серым покрывалом, и казался маленьким свертком детской одежды, небрежно сдвинутым к стене.

– До сих пор молчит, – сказал Арсений Федотович.

Я присел на кровать, позвал негромко:

– Михаил.

Понимал: Кузнечик не откликнется, но хотел, чтобы тот знал, что я пришел его проведать. Арсений Федотович кивком поманил меня из комнаты. На маленькой опрятной кухне мы сели друг напротив друга за маленьким столом.

– Было у него уже такое, – сказал Арсений Федотович. – Психотерапевта вызывали, не помог. Шаман вылечил.

– Здесь у нас настоящего шамана днем с огнем не сыщешь, – сказал я. – Только самодеятельные, книжные…

– Да и у нас сильный шаман – редкость. Мишу мы за двести километров от Нарыма в стойбище возили.

Как ни хотелось мне разузнать хоть что-нибудь о Мишином прошлом, я был уверен, что и на этот раз мне ничего не расскажут, и даже спрашивать не стал ни про шамана, ни про все остальное. Однако ошибался. Арсений Федотович внезапно разоткровенничался.

– Мишина мать, Клавдия, младшая моя сестра, женщина творческая. Еще девчонкой сказала: «Буду артисткой» – и стала. А в школе в пьесах играла, в самодеятельности. Закончила учиться, собралась в Москву в театральный институт. А пока суть да дело, записалась в театральный кружок в центре культуры и отдыха «Камертон».

А как раз в это время московский театральный институт сам явился к нам в Сургут. Профессора учить приезжали, артисты знаменитые. Клава, само собой, записалась на курсы. Так что обучение проходило, можно сказать, на дому. Хвалили ее. А профессор один, не помню фамилию, говорил: «Эх, Клава, вам бы другой норов, были бы звездой. Таланта у вас пропасть». Она мне сама пересказывала, возмущалась: «Почему он так говорит? Чем ему мой характер не по нраву?» Я, конечно, в искусстве ни в зуб ногой, всю дорогу на буровых, но что имел в виду профессор, очень даже хорошо понимал. Клава сдерживать себя не умела. Не хотела. И думаю, сама это понимала, потому в Москву не уехала.

В Сургуте ее терпели, а там не стали бы. Тем более что к тому времени в Сургуте открылся настоящий театр и сделалась Клава настоящей артисткой, как мечтала. Одна только беда. Хотя смотря с какой стороны посмотреть, может, даже и не беда. Связалась Клава с одним фруктом. Был у них в театре такой Коробов Андрей, артист. Хвалили его талант, называли гением, а как оно было на самом деле, не знаю. Сами понимаете, всю дорогу на буровых, судить не могу, но я его на дух не переносил. Но Клаве, естественно, ни слова. А потом он вдруг пропал. Исчез, как его не было. Что случилось, неизвестно. Уехал он, ни с кем не попрощавшись, убили его или что-то такое случилось, что и придумать невозможно. А полиция долго разбиралась, но так ничего и не выяснила. Что с Клавой было, рассказывать не стану. Можете представить. Тут-то выяснилось, что ждет она от него ребенка. Хоть одно что-то хорошее от него осталось. Я даже, грешным делом, думаю иногда, может, он затем только и был нужен, чтобы Миша появился.

– Думаете, Миша в него пошел талантом? – спросил я.

Арсений Федотович потер щеку.

– Не мне о том судить. Клава ведь тоже не бездарь была. Может, сложились их таланты. У Миши способности очень рано проявились. Не скажу, в каком возрасте, я его от случая к случаю наблюдал. Знаю, однако, что он уже в детском саду постоянно что-то изображал…

– Поразительно, – вырвалось у меня невольно. – И что же он изображал?

– Бог его знает, – потер щеку Арсений Федотович.

Как я заметил, он таким образом стимулировал мыслительные процессы.

– Подражал, наверное, кому-нибудь из детишек или воспитательнице. Так думаю. Ну и в школе тоже. Его даже в драмкружок, куда только старшеклассников принимали, невзирая на малый возраст и рост, взяли. Это-то, думаю, ему дурную службу сослужило. С самого начала привыкли к тому, что он маленький, и не обращали внимания, что время идет, а он почти не растет. И стал ниже всех не только в драмкружке, но и в классе. Не пойму, как так получилось. Ладно, учителя – им медицину знать не обязательно, но медсестра школьная, она-то как допустила? А в общем, и это объяснимо. Ее в техникуме распознавать редкие болезни не учили.

– Но мать-то, мать! – воскликнул я.

Виктор Кузьмич вздохнул.

– В ней вся загвоздка. Она не хотела, чтобы он рос.

– Быть того не может, – воскликнул я.

– Очень даже может, – возразил Арсений Федотович. – Она мне призналась. Я ей не раз говорил: «Клава, своди Мишу к врачам. Пусть проверят, почему плохо растет». Она отнекивалась. Мол, ест плохо, климат у нас на северах для детей неподходящий. А мальчики вообще медленнее девочек растут. А становятся постарше, быстро вытягиваются. И все в этом роде. Прошу: «А все же сходи в поликлинику, посоветуйся». Она: «Не лезь не в свое дело».

Мне бы самому порасспрашивать докторов. Да не собрался. Одно, другое, а я, как уже вам говорил, всю дорогу на буровых. В городе бывал наездами. И еще, признаюсь, попивал я в то время. Короче говоря, упустили парня. Одно оправдание. Откуда у буровика возьмутся медицинские знания? Это потом уже, когда поздно было, узнал, что, если застать болезнь вовремя, можно рост подкорректировать. Ладно, время идет, а он, гляжу, никак не вытягивается. Я на нее насел. И тут она мне напрямую выложила: «Одного потеряла, другого терять не хочу. Вырастет, уйдет. А мне надо, чтоб со мной навсегда остался». Я как стоял, так и сел. «Клава, – прошу, – не ломай сыну жизнь». Она вскипела: «Твой, что ли, сын? Не суйся куда не просят, не вмешивайся».

Слово за слово – разругались мы с ней и общаться перестали. Мишу я навещал так, чтобы Клава не знала. Когда в Сургут приезжал, встречал его после школы. Так как-то все шло. А в основном переписывались мы с ним. Я ему ноутбук купил, наилучший. Деньги у меня были, на буровой неплохо получал. Матери он соврал, что приз получил на конкурсе. Она, конечно, догадалась, откуда у ребенка такая дорогая вещь. Но сделала вид, что поверила. Самой ей такую штуку вовек было не купить…

Я ушел из маленькой квартирки на Солончаковской улице с тяжелым сердцем. Не спал всю ночь и корил себя за неосторожность и безответственность. С какими бы прекрасными намерениями я ни привел Мишу в Академический театр, но разбил алмаз, который подарила ему судьба. Обязан был осознать, что, сводя вместе на одной сцене больших актеров и маленького человечка в роли главного трагического героя, можно добиться только комического эффекта, но никак не драматического.

Пусть маленький человечек – гений. У Homo sapiens, как у всех прочих животных, большой размер – признак превосходства, а малый – ничтожества. И этого не изменит никакая разумность, когда различие между большим и малым столь велико. Это означает, что у Михаила Кузнецова нет ни малейшего шанса стать драматическим актером. Лучшее, на что он может надеяться, – цирк, балаган, музыкальное шоу. Его положение безнадежно.

Под утро я задремал, а когда открыл глаза, решение безнадежной проблемы ожидало меня в сознании, будто находилось там постоянно. Я удивился, что прежде его не видел. Решение было простое: драматический театр, труппа которого состоит из минималов и больших актеров. Такого театра нет и не было, вероятно, ни в одной стране, но это не значит, что быть не может. Почему я сразу не догадался совместить оба подарка, которые поднесла мне судьба, – драматурга Костю Каледина, Эврипида, и актера Михаила Кузнецова, Кузнечика? Ни один драматург на свете не станет писать пьесы, в которых наряду с большими персонажами действуют минималы, играющие не кого угодно, а именно минималов. Эврипид напишет. Он талантлив… Актер из него средненький, зато писатель…

Я помчался на Солончаковскую, чтобы как можно скорее рассказать Кузнечику о своих планах – «исцелить», как мысленно твердил про себя, – взлетел на второй этаж, позвонил и почему-то сразу понял, что не откроют. Вопреки интуиции, я жал и жал на кнопку звонка, отказываясь поверить, что Михаил Кузнецов исчез из моей жизни и, возможно, его никогда не удастся вернуть.

Прошлое

Я долго ломал голову над тем, куда усадить Василия Ивановича – на переднее или заднее сиденье, что было одинаково опасно. Подумал было, а почему бы попросту не посадить его к себе на колени, но тут же понял, что лучше придержать при себе эту идею, которая, однако, подсказала простое решение – детское креслице.

Василий Иванович унизительное предложение отверг. Он как-никак профессиональный циркач, заслуженный деятель, и уподобление его дитяти не лезет ни в какие ворота. В креслице он не сядет.

– Вы еще спеленайте меня. И соску дайте в придачу.

Я попытался его убедить:

– А вы представьте, каково это – бултыхаться во внедорожнике на ухабистой дороге, когда держаться не за что.

Василий Иванович представил и смирился с креслицем, которое мы тут же внесли в список того, что необходимо приобрести для предстоящего путешествия, где уже значились: палатка, спальные мешки, продукты, гостинцы, подарки… Кажется, ничего не забыли.

Клавдию Степановну, мать Миши, мы нашли без труда через час после того, как сошли с самолетного трапа. Это оказалось несложно даже в таком большом городе, как Сургут, – Михаил Кузнецов был местной знаменитостью. В своем роде, конечно. Не такой известной, как нефтяные магнаты, но все же…

Клавдия Степановна сосватала нам машину и водителя – ханта Евтина с джипом. Розовое детское креслице установили на переднем сиденье рядом с водителем, Василий Иванович взгромоздился на него, я сел позади, и мы отчалили.

За окнами проплывал богатый город Сургут. Василий Иванович, пристегнутый к детскому креслицу, мог обозревать только верхние этажи и крыши высоких зданий. Сияющие золотые купола он увидел издали сквозь ветровое стекло и махнул маленькой рукой:

– Храм! Останови, друг, помолимся перед дорогой.

Евтин подъехал поближе и свернул к обочине. Я вышел, отстегнул ремни, которыми Василий Иванович был приторочен к сиденью, и помог ему спуститься на землю. Он перекрестился и отдал поясной поклон. Я заметил, что осенил себя крестным знамением и Евтин.

– Ты разве крещеный? – спросил Василий Иванович.

– А как же, – важно ответил хант.

Я был среди них единственным безбожником. Не моя вина и не моя заслуга. Обделен особым талантом верить в божественное покровительство, который дается не всякому. Или, если взглянуть с иной стороны, не подвержен тяге к наркотику для народа. Я не смотрел ни с той, ни с иной. Нет таланта, и ничего с этим не поделаешь. Тем не менее, хотя мне не хотелось идти в храм вместе со спутниками, что-то отзывалось в глубине души при виде золотых куполов. Если я и безбожник, то православный безбожник…

– Вы идите, я здесь подожду.

Когда они ушли, я стал размышлять о том, почему одни истово веруют, а другие к вере равнодушны. Те, кто причисляет себя к верующим только потому, что крестится при виде креста на куполе и иной раз заглядывает в храм, не в счет. Я их отношу к неверующим.

И вот что мне подумалось. Зачатки веры закладываются в детстве, в семье. Не в том смысле, что родители внушают детям веру в Бога. Это само собой. Однако не зря Творца называют Отцом Небесным, поскольку верующие испытывают к нему то же всепоглощающее доверие и убеждены в его всемогуществе, что малый ребенок к своему отцу… Верующие только об этом и твердят. Я ничего нового не открыл, а всего лишь ставлю в центр ребенка в том раннем возрасте, когда кристаллизуются и закрепляются черты будущей личности. Абсолютная уверенность малыша во всемогуществе отца и его способности защитить от любой беды переносится во взрослом возрасте на Бога. Мысль эта меня огорчила. Выходит, я неверующий из-за того, что не чувствовал себя защищенным в самом раннем детстве? Вероятно, все гораздо сложнее…

Василий Иванович с Евтином вернулись просветленные, мы упаковали Старика в креслице и двинулись дальше. Роскошные здания за стеклами сменились пестро раскрашенными многоэтажными человейниками. Затем по обе стороны асфальтовой дороги потянулось нечто вроде чахлого леса с болотными проплешинами, а затем нам лениво махнул жезлом гаишник. Евтин остановил машину, через открытое окно протянул ему паспорт. Над шлагбаумом, перекрывавшим дорогу, висел щит, сообщавший:

– Без пропуска вас туда ни за что не пропустят, – сказал нам Евтин, когда мы выезжали. – А пропуск никто не даст. Ни в коем разе…

Я испытал приступ экологического умиления:

– Оно и понятно. Слишком близко родовые леса и болота находятся к большому городу. Рыбаки, охотники, грибники и просто сочувствующие простой жизни на природе вытопчут, испоганят, перебьют и выловят все живое за пару лет, а то и за одно лето.

Евтин засмеялся:

– Нефтяники не пропускают. Не хотят, чтобы возле вышек чужие крутились.

– А если кто-то вроде нас к шаману едет?

– Если очень большой начальник, могут пропустить.

– Выходит, я большой начальник, – усмехнулся Василий Иванович.

– Нет, потому что ты со мной.

– Тебя-то почему пропустят? – спросил Василий Иванович.

– Я здешний.

Гаишник вернул Евтину паспорт и кивнул было – проезжайте, как вдруг заметил Василия Ивановича.

– Автокресло надежно закреплено? Сколько лет ребенку?

– Я взрослый, – с достоинством сообщил Василий Иванович.

Постовой нимало не удивился и только спросил:

– И сколько годков?

– За полтинник перевалило, – надбавил себе годков Старик.

– Сынка проведать или лечиться?

– Какого сынка?

– Да вот сынок ваш проследовал к хантам. Недели три назад.

Василий Иванович сделал неопределенный жест.

– А, вот вы о ком. Так он не сынок мне, просто однофамилец.

Гаишник почесал жезлом затылок.

– Тогда счастливого пути. Проезжайте.

Шлагбаум поднялся. Мы вновь помчались по пустынной асфальтовой ленте, стиснутой таежным массивом. Нет ничего скучнее и банальнее леса. Душно и тесно. Мы ехали по дороге, которую нефтяники прорубили в тайге, и меня не оставляла потребность хлебнуть хоть немного простора. Но деревья расступались только затем, чтобы уступить место болоту, на дальнем краю которого маячила все та же таежная глушь.

Тем временем Василий Иванович завел дорожный разговор.

– Евтин, а как тебя по-нашему зовут? – спросил он, следуя неистребимой отечественной традиции переиначивать имена нацменов на русский лад. – Ефим?

Евтин засмеялся:

– Совсем не похоже. Ефим – это Ельюм. А меня Евтин зовут, по-вашему Евгений.

– Женя, значит, – уточнил Василий Иванович, уменьшив имя по праву старшего по возрасту.

– Ну да, Евтин, – согласился Евтин.

Не было среди нас лингвиста, который объяснил бы, что Евтин и есть русское Евгений, произносимое на хантыйский лад. Так вот странно слышит чужое ухо и пытается повторить чужой артикуляционный аппарат.

– А есть исконные хантийские имена? – спросил Василий Иванович.

– Конечно, есть, – сказал Евтин. – Только мало кто ими называет.

– Ну а мое имя как по-вашему?

– По-нашему Ващка.

– Как-то обидно звучит, – заметил Василий Иванович.

– Почему обидно? – удивился Евтин. – А Ващкиги?

– Ващкиги не обидно.

– То же самое имя, но только по-другому. Если хочешь, буду так тебя звать.

Василий Иванович кивнул.

Стойбище оказалось совсем не таким, каким мне представлялось. Не знаю, как называют ханты традиционное жилье, но я увидел не какие-нибудь чумы или иглу, а вполне основательные дома из дерева, и не срубы, а именно современного вида жилые и хозяйственные строения. К нам вышла, закрывая лицо платком, женщина средних лет. Она обратилась к Евтину:

– Ос пэча.

Евтин негромко откликнулся:

– Пэча! Пэча!

Наклонился и поцеловал протянутую ему руку. Женщина чуть наклонила голову, ответно поцеловала его руку, затем спросила:

– Как там люди в ваших краях – живы-здоровы? Какие новости?

– Живы, – ответил Евтин. – А новости какие? Вот гостей привез. К Микулю приехали.

Женщина обратилась ко мне:

– Добро пожаловать.

– Пэча! Пэча! – пробормотал я, соображая, нужно ли лобызать протянутую руку.

Все же воздержался, просто пожал и хорошо сделал. Евтин позже объяснил, что Евья – так звали эту женщину – его невестка, жена брата, а потому по обычаю ему запрещено видеть ее лицо. Он понятия не имеет, как она выглядит, не узнает ее, если встретит в толпе незнакомцев… Стало быть, поцелуй был родственным.

Чтобы поздороваться с Василием Ивановичем, Евье пришлось наклониться, что она сделала чрезвычайно тактично – движение было скорее учтивым поклоном старшему, нежели невольным напоминанием гостю о его малом росте. Старик, как и я, благоразумно отказался от поцелуя. Тем временем набежала небольшая толпа детишек, которые остановились поодаль, разглядывая нас во все глаза. Евья сказала им что-то по-хантыйски. Пара малышей бросилась прочь.

– Послала за Микулем, – объяснил Евтин.

Евья сказала:

– Заходите в дом. Подождем его там.

– Мы сейчас…

Евтин поманил нас с Василием Ивановичем к машине, поднял заднюю дверцу, вытянул и поставил на край багажника большую картонную коробку с гостинцами, купленными в Сургуте. Я вначале не понял, зачем он нас позвал. Не скажешь, что коробка была неподъемной, он вполне мог донести ее без нашей помощи. Однако он вручил большой, но легкий пакет Старику, два других – тяжелых – отдал мне, а сам подхватил полупустой ящик и зашагал к дому.

– Распределил, – сказал я иронически.

– Так он то взял, что сам купил, – объяснил Василий Иванович.

Мне бы сразу догадаться: если бы не тактичность Евтина, хозяйка могла решить, что мы заявились в стойбище с пустыми руками.

Обстановка хантыйского дома почти ничем не отличалась от обычного интерьера современной избы. Не уверен, правда, что есть много деревенских изб, где в красном углу помещается стол с большим жидкокристаллическим монитором.

– О! У вас тут, наверное, даже интернет есть? – воскликнул я, на миг забыв о тактичности.

– Старший сын блог ведет, – сказала Евья.

Разумеется, она тут же принялась нас кормить. Даже я, не любитель экзотической кулинарии, вкушал приготовленное без особых затей угощение с большим удовольствием, а уж попади за такой стол адепты здорового питания, те были бы в восторге.

В разгар трапезы появился Кузнечик. Мрачный и неприветливый. Не здороваясь, он уставился на Василия Ивановича.

– Маленький человек кто?

Он явно играл, изображая ханта из советского кинофильма. Старик соскочил с лавки и бросился к нему.

– Миша…

Кузнечик отстранился.

– Зачем приехали?

Я немного растерялся. Понятно, что Кузнечик винит меня, хотя и несправедливо, в своем провале, но Василий Иванович при чем? Он-то чем провинился? Заранее заготовленное начало разговора к этой нелепой ситуации не подходило. Я брякнул наобум:

– Миша, – никогда не обращался к нему так фамильярно, звал только полным именем, – рад вас видеть. Вижу, тайга пошла вам на пользу. Загорели, окрепли…

Он перебил меня с притворной печалью. Переключился на новую роль.

– Вам было мало того, что я по вашей милости получил сокрушительный удар, от которого оправился только здесь. Но вы достали меня на Югре. Зачем вы привезли этого престарелого лилипута? Здесь я забыл о том, что отличаюсь от обычных людей. Я чувствовал себя таким же, как они… А вы поставили передо мной зеркало, которое к тому же состарило меня… Не буквально, символически. Я увидел, как сморщусь, облысею. Хуже того, отражение в зеркале напомнило мне о смерти… Среди таких, как мы, нет долгожителей. Старик напомнил мне, что рано или поздно – а скорее всего, рано – я умру, так и не исполнив своего предназначения…

Он лицедействовал, играл бездарного актера, произносящего бездарный монолог, как бы подчеркивая, что мы с Василием Ивановичем не заслуживаем настоящей игры. Странное ощущение: он словно заставляет нас играть в постановке какой-то пошлой пьесы, но я, увы, невольно ответил так, как требовала навязанная мне роль:

– Михаил, давайте поговорим серьезно…

– Я не шучу и сделал свой выбор: с театром покончено. Остаюсь в тайге навсегда. Не пытайтесь меня переубедить. Я принял решение и не намерен когда-либо его изменить. Уезжайте, – проговорил он холодно и вышел.

– Постойте! – крикнул я вслед.

– Что это с Микулем? – озадаченно спросила Евья. – Всегда такой приветливый, веселый. Вам бы с шаманом посоветоваться. Он Микуля лечит…

Василий Иванович воскликнул:

– Догоню, попробую с ним поговорить!

Он бросился к двери, топая маленькими ножками, однако отступил, столкнувшись на пороге с Михаилом.

– Как я вас разыграл! – радостно вопил Кузнечик, врываясь в комнату. – А вы поверили?! Вася, Кирилл Максимович, я так вам рад! Хорошо, что приехали!

– Неужто и престарелому лилипуту рад? – обиженно пробурчал Старик.

– Вася, не дури! Это же роль была такая! – кричал Кузнечик.

Он не играл, был искренен. Я счел несвойственную Михаилу экзальтацию дурным признаком. Очевидно, он не вполне еще исцелился – его из депрессии бросило в другую крайность.

– Я вам тут все покажу! – кричал Кузнечик. – Завтра рыбу ловить пойдем! Вы к нам надолго?!

– А это от вашего врача зависит, – сказал я. – Отпустит вас, и уедем вместе.

– Я отсюда ни ногой, – неожиданно спокойно сказал Михаил. – Почему вы решили, что я хочу уехать?

Похоже, и экзальтация была игрой.

– Но вас ждет театр, – начал я. – Я нашел решение…

Он перебил меня:

– Да что театр? Лицедейство. Здесь, здесь настоящая жизнь. Там приходится притворяться то тем, то другим, то каким-нибудь королем, то бедным студентом, произносить мертвые слова, придуманные покойниками…

– Есть и современные драматурги.

– А разница? Все равно актер обречен повторять чужие речи. Ни слова своего не смей ввернуть. Сегодня герой, завтра ничтожество, но никогда ты сам. Здесь, среди здешних людей, всегда остаешься самим собой.

Меня начала безумно раздражать постоянная смена личин. Прав, прав был Арсений Федотович – племянничек не подарок. Пришлось напоминать себе, что если гений и злодейство несовместны, то гений и капризность неразрывны. За подарок судьбы я обязан платить хотя бы терпением. И был готов терпеть, хотя чувствовал, что за разными личинами Кузнечика скрывается твердое решение не возвращаться в Саратов.

И тут на поле боя выступил засадный полк – Василий Иванович.

– А что, Миша, не пойти ли нам прогуляться? Посекретничаем, как лилипут с лилипутом.

Минималы прибегают к унизительному ярлыку, как негры к кличке «ниггер», когда хотят подчеркнуть близость или оскорбить. Кузнечик не мог не откликнуться на такой призыв.

Они ушли. Я спросил Евью:

– Как мне найти шамана?

Человек, способный налаживать дипломатические отношения с духами, наверняка может дать совет, как наладить отношения с его пациентом.

– В крайнем доме, справа, – сказала Евья. – Только поспешить надо. Ему позвонили из стойбища Пунси Пуут, просили к больному приехать. Может быть, еще не уехал…

Мне повезло, я застал шамана за сборами в дорогу. Он укладывал какой-то скарб в рундук, установленный на багажнике квадроцикла. Менее всего он походил на шамана. Это был молодой человек лет тридцати, среднего роста и средней комплекции, с ничем не примечательным лицом. Встретив его в другой обстановке, я ни за что не распознал бы в нем мага, общающегося с духами. Если судить по внешности, он мог быть электромонтером, школьным учителем, комбайнером… Единственное, что его отличало от представителей прочих профессий, – какое-то особое спокойствие, безмятежность во всем облике.

Я представился и объяснил, какую прошу помощь. Он подвел итог моим тирадам о Мишином призвании, самореализации и жизненном пути… Сказал только:

– Стало быть, его жизнь хотите срежиссировать.

Да, сильно он меня уел, упрекнув в профессиональной деформации. Похоже, он был прав. Я нашел лишь одно возражение:

– Хочу ему помочь.

Не мог же я признаться, что тоже нуждаюсь в его помощи. Миша Кузнецов – мой счастливый билет, пропуск к славе, к подлинной самореализации. Я не могу бросить его здесь, в глуши.

– Хорошо, что Микуль, когда заболел, сюда приехал, – сказал шаман. – Он на Югре родился. Здесь у него все свое, родное. И воздух, и вода…

– И духи, – дополнил я, иронически, не сдержавшись.

– Да, – подтвердил шаман, – и духи. Человек, когда уезжает из родных мест, не сознает, что духи в чужих местах тоже чужие. И они чужих не любят. Поэтому наши люди в городах часто болеют. С тамошними духами невозможно договориться.

Я удивился.

– Договориться?

– Конечно, – сказал шаман. – Шаманы редко с духами враждуют. Чаще договариваются…

Я решил, что поймал его на противоречии.

– Но, если душу Михаила забрал чужой дух, как вы с ним справились?

– Очень трудно было. Бился с ним. Силой отнял. Главное, помощников со мной не было. В одиночку пришлось сражаться.

Я не стал особо церемониться:

– У меня это плохо укладывается в голове. В стойбище есть интернет. Сын Евьи ведет блог через «Скай Линк». Вы современный человек, водите квадроцикл. Наверняка у вас есть мобильник. Учились в школе, сдавали экзамены по химии, физике, биологии, астрономии. Как после этого всерьез говорите о каких-то духах?

Мне показалось, что он посмотрел на меня с сожалением.

– Не ожидал, что такой вопрос зададите. Вы как будто на плоской земле живете. Будто не знаете, что, кроме нашего Среднего мира, есть еще Верхний мир и Нижний мир. Химия, физика, астрономия – хорошие науки, полезные. Но в Верхнем мире они бесполезны. Там они не работают. И в Нижнем мире они бесполезны. Мы с вами ведем беседу в Среднем мире. Здесь я обычный человек, ничем от вас и любого другого не отличаюсь. Но работаю я там, где никто, кроме шамана, работать не в силах. В Верхнем и Нижнем мирах всё по-другому, совсем не так, как здесь.

Я сказал:

– Понимаю. Житель экватора, если не бывал на Северном полюсе, даже представить не может, каково там. У него и слов таких нет.

– Хороший пример, – одобрил шаман. – Поэтому не просите, чтоб я описал вам Верхний и Нижний миры. Не спрашивайте, как у меня в одной голове умещаются химия и духи. У меня нет слов, чтобы объяснить, кто они такие. Есть только слово привычное – духи, но вы не верите в то, что оно значит.

Я постарался повернуть разговор от общих рассуждений к жизненно важной для меня теме.

– Но ведь мы с вами здесь. В Среднем, как вы говорите, мире, где все просто и понятно. И Миша здесь. И у него тоже есть ремесло, в котором он делает то, что никто другой делать не в силах…

– Если вернете Микуля, возьмете ответственность за его судьбу? – спросил шаман.

– За него отвечу, – сказал я. – Насчет судьбы не уверен… А вы что, можете и судьбу предсказать?

Шаман усмехнулся.

– Думаете, наверное, что я мудрец, волшебник, северный дон Хуан. Нет, я самый обычный человек, просто хорошо умею с духами общаться. Поэтому про меня говорят «сильный шаман». Ничего особенного в этом нет. У нас, хантов, многие люди умеют шаманить. Если нужно что-то по хозяйству или для удачи. Чтобы понятнее было, это как в городе самостоятельно утюг починить или засор в раковине прочистить. Всякий сумеет. Электрика вызывают, только если авария случилась. У нас к шаману идут, только когда большая помощь нужна. Если у человека болят зубы, я его не лечу. В город отсылаю, к зубному врачу. В старые времена так же поступали. Простые недуги травами врачевали, кореньями, землей, оленьими пантами, кровью… Шаман только трудные болезни лечил, когда причина в духах. А дон Хуан – это выдумка. Таких шаманов нет, его писатель придумал.

Я выкинул последний козырь:

– О духах судить не стану. Не мой профиль. Но что я знаю совершенно определенно – это то, что между нашими профессиями…

Шаман вновь усмехнулся, но промолчал. Я продолжал:

– …между нашими профессиями есть немало общего. Никто не знает, что вы делаете в Верхнем и Нижнем мирах, но в нашем обыденном мире в ваших действиях есть много театрального. Я знаю, я читал. И костюм у вас театральный, и бубен для музыкального сопровождения, и полет изображаете, и голосами разными говорите… А в последнее время не только актеры, но и некоторые шаманы камлания на публике устраивают, фестивали проводят, на сцене с духами общаются. Так что вы, как человек, близкий к театру, должны меня понять…

Он сказал спокойно:

– Да, я знаю, есть такие шаманы, которые на сцене выступают. Но это ничего не меняет – между шаманством и театром нет общего. Театр – это ложное шаманство. Пустое. В актера вселяются воображаемые сущности, которые даже не духи, а призраки, созданные буквами на бумаге. Они не живут ни в одном из трех миров – ни в Верхнем, ни в Нижнем, ни в нашем, Среднем. Хуже того – у них и воли своей нет. Они повторяют то, что заставляют их говорить написанные для них роли. Не могут изменить ни слова. Когда они вселяются в человека, вынуждают его чувствовать то, что велено чувствовать, и поступать так, как он обязан поступить. Человек становится их рабом…

Я перебил его:

– Пусть так, но только временно. Только пока идет спектакль.

– Представление повторяется изо дня в день. И каждый раз актеры играют одно и то же. Это вы называете предназначением? Это и есть самореализация?

Мы говорили на разных языках. Я понял, что мы никогда не поймем друг друга, вежливо попрощался, пожелал ему счастливого пути и ушел. Огорченный и раздосадованный. И вместе с тем чувствовал, что получил от шамана что-то важное. Может быть, именно то, зачем с ним встречался. Но не мог понять, что он мне дал.

В доме Евьи меня ждала неожиданность. Кузнечик и Старик сидели рядком на лавке. Рядом с Михаилом лежала небольшая сумка или торба, расшитая бисером.

– Я уже со всеми попрощался. Могу ехать, – сказал он как ни в чем не бывало.

Я ответил в той же невозмутимой манере:

– Долго будете собираться?

Он молча потряс торбой – все, дескать, собрано, – спрыгнул с лавки, подошел к Евье:

– Я, йим улэм. Живите хорошо.

Она ответила тем же, добавив по-русски:

– Йим улэм. С удачей-здоровьем, до встречи!

Попрощались с ней и мы с Василием Ивановичем. Улучив момент, когда Михаил нас не слышал, я спросил Старика:

– Как вы его убедили?

– Очень просто. Рассказал, что Эврипид заканчивает писать трагедию.

– Что за трагедия? Первый раз о ней слышу.

Старик уклончиво пожал плечами. Меня неприятно поразило, что у сверчков завелись секреты. Даже простак Сеня, который постоянно сообщает мне обо всех подводных течениях в коллективе, и тот промолчал.

– А мне почему не рассказали?

– Костя хочет преподнести вам сюрприз.

Я проворчал:

– Как мило. О чем пьеска-то?

– Костя скрывает. Знаю только, что по канонам древнегреческой трагедии, с хором и тому подобным. А главный герой – маленький среди больших. В самый раз для Миши. Он, конечно, не устоял.

– Можете уезжать.

Юрганов не сразу понимает.

– Что вы имеете в виду?

Разговор очевидно неприятен Хратову. Он старательно сохраняет холодный отчужденный тон:

– Именно то, что сказал. Вы можете уезжать. Я вас не задерживаю.

– И это все?

– Вы же сами только этого и хотели.

– А как же обещания? Высокие гонорары и прочее…

– Вам ничего не обещали. Намечался… как это у вас называется… просмотр, кажется… Так вот, предполагался просмотр, который к тому же не состоялся. За просмотры никому денег не платят. Как-то так.

Юрганов от возмущения не сразу находится что сказать.

– Это невозможно!

– Отчего же невозможно? – черные выпуклые глаза Хратова ничего не выражают. – Очень даже возможно.

– Но вы обещали! Вы сорвали нас с места, заставили ждать несколько дней…

– Сочувствую, но ничем не могу помочь. Я не распоряжаюсь финансами. А уехать необходимо как можно быстрее, потому что с минуты на минуту должна прибыть супруга Захара Матвеевича с малолетним наследником…

– Так пусть супруга с нами и рассчитается, – перебивает его Юрганов.

– Настоятельно рекомендую вам ни в коем случае не обращаться к супруге Захара Матвеевича с таким предложением, – строго произносит Хратов. – Вы не получите ничего, кроме неприятностей. Постарайтесь уехать до того, как она прибудет. Транспорт будет ждать у крыльца. На сборы у вас полчаса, не более.

Были в их отношениях моменты, когда Юрганову казалось, что на моржеобразной физиономии Хратова проступает нечто человеческое, но сейчас на ней читается только одно послание: никаких денег. Забудьте. Юрганов, не прощаясь, выходит из кабинета и тащится сообщить новость сверчкам.

Он входит в трапезную, где завтракает общество, и объявляет:

– Друзья, собирайтесь, мы уезжаем.

Взрыв восторга. Сверчки бросают ложки, спрыгивают с лавок.

– Десять минут на сборы.

Общество бежит собираться. О том, что они отбывают несолоно хлебавши, Юрганов не упоминает. В конце концов, это не их забота. Есть директор театра, есть режиссер, а их, как детей при родителях, не должно заботить, откуда берутся деньги на жизнь.

Их это и впрямь не заботит. Собравшись в вестибюле, они складывают пакеты с костюмами у стенки и устраивают для кухни и горничных, вышедших их проводить, трогательную пантомиму «Прощание», а те не знают, смеяться или плакать, потому что представление одновременно вызывает и смех, и грусть.

Общество веселится и плачет от души. Даже Марта Рудольфовна, позабыв на миг о приближении хозяйки, перевоплощается в свою милостивую ипостась и произносит растроганно:

– Какие они все-таки умилительные…

Никто из бывших пленников не спохватывается: а время ли веселиться? Не лучше ли как можно скорее бежать из Бурлыжника, пока опять не посадили в клетку? Режиссер вынужден прервать веселье:

– Господа комедианты! Прекращаем представление и следуем на выход.

Но где там! Его не слышат ни актеры, ни зрители. Он хлопает в ладоши, как всегда делает на репетициях, прекращая гвалт на сцене, и тут же, будто в ответ, телефон, который Марта Рудольфовна все же держит наготове, разражается роковой мелодией из «Лебединого озера». Она подносит трубку к уху и, не дослушав, охает:

– Хозяйка в воротах! Девочки, вниз!

Со скоростью, удивительной при ее балтийской скульптурной величавости, она бежит к выходу. Девушки подхватываются за ней, одна за другой юркают в парадную дверь и исчезают в мгновение ока. Фиеста кончилась. Актеры, внезапно лишившиеся аудитории, разочарованы.

– Такую репризу сломали, – стонет Петруша.

«Дети, чисто дети», – в который раз думает Юрганов.

– Друзья, на выход.

Долговязый Сеня, самый послушный изо всех, бросается к двери. Неторопливо шествуют Матушка и Старик. За ними тянутся остальные. Карл – с демонстративной неспешностью. Йован – с боязливой поспешностью. Невозмутимый Данила Квон – обычной своей кошачьей походкой. Одна только Лора прогуливается по вестибюлю с видом скучающей туристки, чем ужасно раздражает Юрганова. Однако он сдерживается.

– Лора, а вы что же, остаетесь?

– Терпеть не могу толкаться в очереди.

Только когда эвакуируется последний сверчок – безутешный Владимир Ленский – и вестибюль окончательно пустеет, маленькая стройная фигурка в белом траурном платье Дездемоны скользит к выходу.

Юрганов выходит на широкую площадку парадной лестницы, где толпятся сверчки, не решающиеся спускаться без него. Марта Рудольфовна уже строит поварих и гувернанток в шеренгу у подножия лестницы. У крыльца стоит черный минивэн «мерседес», а в распахнутые ворота Бурлыжника вползает «хаммер». Не одна из тех сверкающих серебряных игрушек, какие обожают азиатские торгаши, а настоящий военный «хамви» – крокодил с обрубленным хвостом, грубо обтесанный с боков и покрытый дорожной пылью.

– Спускаемся, – призывает Юрганов. – Держимся правой стороны, как можно ближе к краю.

Трудно сказать, что для маленьких людей сложнее – подъем или спуск. Даже человек среднего роста спускается по лестнице с высокими ступеньками хоть с небольшим, но все-таки затруднением. А если росточек меньше метра? Задача, сопоставимая разве что с прохождением альпинистского маршрута. Обычно сверчки выходили во двор через служебный выход на заднем дворе, где не было лестницы. Они и в этот раз двинулись бы тем же путем, если б их не увлекла за собой паническая поспешность Марты Рудольфовны. Юрганова же сбил с толку Хратов, который приказал подать микроавтобус к крыльцу. Следовало увести сверчков назад и потихоньку выйти привычным путем, но некоторые уже спустились на несколько ступенек, а сам он засмотрелся на разворачивающееся внизу действие.

«Мерседес» пятится назад, а его место захватывает военный автомобиль. Распахивается передняя пассажирская дверь, выходит молодой человек атлетического сложения. Как выяснится впоследствии, это Василий, племянник Буряги и телохранитель его супруги. Он оглядывает двор и столпившихся возле крыльца людей с преувеличенной настороженностью, будто находится во вражеском лагере, и наконец, убедившись в безопасности территории, распахивает заднюю дверцу «хамви». Из бронированного чрева военной машины возникает хозяйка Бурлыжника.

«Прекрасный крокодил», – думает Юрганов, разглядывая генеральшу.

Внешностью она действительно чем-то походит на свой автомобиль, хотя трудно определить, в чем состоит сходство. Наверное, в исходящей от женщины и машины скрытой угрозе. Генеральша молода, белокура, красива на тот брутальный лад, какой модели на подиуме придают себе макияжем. Элегантный комбинезон цвета «буря в пустыне» облекает, как броня, ее стройное тело…

Она поворачивается, погружает руки в недра вездехода, извлекает оттуда мальчика лет шести и ставит рядом с собой. Наследник походит на лягушонка с падающей на глаза черной челкой. Оказавшись на свободе, мальчик бежит к заднему колесу «хамви» и ожесточенно его пинает.

– Эрик, в чем дело, милый? – спрашивает мать.

– Ненавижу! – кричит Эрик. – Трясет! Долго едет. Скучно! Противно!

Пинает еще несколько раз, ожесточеннее.

– Вот тебе, гадина! Будешь знать…

Мать спокойно наблюдает за экзекуцией, затем спрашивает:

– Наказал? Хватит с него, идем.

Берет мальчика за руку и начинает подниматься по широким ступеням. Из «хаммера» появляется девушка лет тридцати, которую можно было бы принять за английскую бонну, если б не славянская внешность, изменить которую стоит таких громадных денег, каких у воспитательницы юного наследника Буряги никогда не будет. Во всем остальном она вылитая Мэри Поппинс – прямая, элегантная, невозмутимая.

Эрик оглядывается на нее, шепчет тихо, чтоб не услышала мать:

– Катьку тоже ненавижу…

Сверчки, завороженно наблюдавшие за прибытием хозяйки, продолжают спуск. Юрганов остается наверху, чтобы проследить за эвакуацией. Мимо него стремительно пролетает Хратов, спускающийся к хозяйке, которая к этому времени уже поднялась на несколько ступеней. Хратов молча пристраивается сбоку, благо лестница широкая. Не поворачиваясь к нему, генеральша спрашивает:

– Откуда здесь дети? Вы чем тут занимались? Клуб педофилов открыли?

– Никак нет-с, мадам. Это актеры-с. Изволите ли видеть… – Хратов почему-то изображает лакейскую угодливость.

Она резко останавливается:

– Хратов, не юродствуйте. Могу серьезно обидеть.

Он принимает покаянный вид.

– Истинная правда, Хельга Романовна. Это актеры, которых пригласил Захар Матвеевич.

– Какие к черту актеры? Это детсад.

Эрик, который как завороженный смотрит на сверчков, неуклюже сползающих со ступеньки на ступеньку, вопит:

– Мама, это не дети! Это человечки! Папа купил мне человечков!

Он бросается к ним, но мать успевает схватить его за руку и резко дернуть назад.

– Стой! Куда?! Они могут быть заразными.

Через плечо бросает Хратову:

– Их кто-нибудь проверил на инфекцию?

Эрик вне себя:

– Они из магазина! Они чистые!

Екатерина, успевшая их догнать, пытается его вразумить:

– Эрик, люди не продаются в магазинах.

– Вышвырните их к чертовой матери! – приказывает Хельга.

Эрик топает ногами:

– Ты всегда отнимаешь мои игрушки!

Юрганов сбегает по лестнице, чтобы уладить недоразумение. Навстречу ему выдвигается Василий, вытянув руку повелительным жестом: стоять!

– А вот и хозяин кукольного театра, – объявляет Хратов. – Синьор Карабас-Барабас. Вполне безопасен. Во всяком случае, вряд ли заразен.

Он от души наслаждался представлением.

– Василий, пропусти его, – приказывает Хельга. – Пусть подойдет.

Юрганов подходит. Хельга спрашивает Хратова:

– Кто это?

Юрганов представляется:

– Я режиссер, а это актеры моего театра «Эхо».

– Театр? – переспрашивает Хельга. – Хратов, объясните: как в наш дом попал театр?

– По приглашению Захара Матвеевича… Ну вы знаете… для постановки…

– Ах, лилипуты. И что же? Куда они собрались?

– Возвращаются к себе. Захар Матвеевич их отпустил.

Хельга наконец обращается прямо к Юрганову:

– Так что же вы стоите? Забирайте своих лилипутов и убирайтесь.

Тем временем сверчки спускаются до середины лестницы и вновь останавливаются, сбившись в кучку. Юрганов вздыхает с облегчением. Он опасался, что их опять задержат. Машет рукой сверчкам: спускайтесь.

Эрик вопит:

– Мама, не отпускай их! Они мои, мои! Папа мне их купил!

– Эрик, веди себя достойно, – говорит Хельга, затем обращается к Хратову: – Вы уверены, что среди них нет заразных?

– Абсолютно уверен.

Эрик топает ногами и кричит:

– Пусть останутся, пусть останутся!..

– Перестань бесноваться, – говорит Хельга. – Они остаются.

– Мы уезжаем, – говорит Юрганов. – Нам необходимо…

Хельга обрывает его:

– Не говорите глупостей, вам хорошо заплатят. – Бросает Хратову: – Разберитесь!

Хратов берет Юрганова под локоток.

– Отойдем в сторону, сеньор.

Они отходят к краю лестницы. Хратов говорит негромко:

– Не прекословьте ей. Женщина устала, раздражена, а главное, ей страшно. Она не знает, что с мужем, опасается, что его нет в живых, боится за ребенка. А дамочка она резкая, очень резкая… Один Аллах знает, что способна сейчас сотворить.

– Поймите и вы меня… – начинает Юрганов.

Хратов перебивает его:

– Вас не выпустят в любом случае. Уйти или сбежать не удастся, у вас уже был случай убедиться. А сейчас режим в поместье значительно ужесточится. Не говорю о возможности заработать… Поэтому лучше всего не спорить с Хельгой Романовной. Вскоре ребенку надоест возиться с вашими питомцами, и вы спокойно уедете.

– Мы уже пропустили спектакль в Вышнем Волочке, – говорит Юрганов. – Не представляю, как выкрутимся. Но нас ждут в других городах. Не приедем – мало того что обманем зрителей, купивших билеты, придется платить неустойки… Это катастрофа.

– Понимаю.

Хратов возвращается к Хельге, объявляет:

– Он не согласился.

– Глупо, – говорит Хельга. – Лилипуты останутся, а этого, – кивает на Юрганова, – заприте, чтоб не путался под ногами.

– Как это заприте?! – восклицает Юрганов.

– Хельга Романовна, вы уверены? – спрашивает Хратов.

– Василий, – кричит Хельга, – сунь его в какую-нибудь каморку и запри на ключ.

Сверчки на лестнице ропщут. Василий озирает окрестности в поисках исполнителя, находит Сома, стоящего в стороне с независимым видом. Подзывает:

– Эй ты, иди сюда.

Сом поднимается неспешно, вызывающе смотрит на Василия. Тот приказывает:

– Отведи его.

– Куда?

– Сам реши куда. Найдешь, где запереть.

Сом пихает Юрганова в спину:

– Пошел.

Василий придерживает их, оттесняя в сторону:

– Пропустите.

Сом прикидывается простаком:

– Кого?

– Хозяйку, идиот!

Сом отпихивает Юрганова к краю лестницы. Василий занимает место впереди Хельги, не обратив внимания на сверчков, – уверен, что они не представляют опасности. Это ошибка. Карл за его спиной решительно ковыляет вниз, к Хельге.

– Вернись, болван! Бесполезно! – шипит ему вслед Петруша.

Карл спускается на две ступеньки и преграждает путь Хельге. Она останавливается, зовет:

– Вася!

Василий оборачивается и бросается ей на выручку. Карл не успевает сказать ни слова. Василий хватает его, приподнимает в воздух… Замирает, не зная, что делать дальше.

– Унеси это чудовище с глаз моих долой! – приказывает Хельга.

– Не уноси, не уноси! – кричит Эрик. – Это мой человечек! Я хочу на него посмотреть…

Карл строит ему страшную рожу и рычит:

– Скажи мамке, чтоб отпустила дядю режиссера.

Эрик в ужасе прячется за мать.

– Насмотрелся? – спрашивает сына Хельга. – Зачем он тебе понадобился? Злой, уродливый… По-моему, попросту бракованный. На твоем месте я бы его выбросила.

Эрик заинтересован:

– Куда выбросила?

– Туда же, куда любой мусор. В мусорный бак.

– А он вылезет.

– Как ты думаешь, для чего существуют крышки?

– Чтобы закрывать! – кричит Эрик в восторге. – Мама, давай закроем его прямо сейчас.

– Конечно, закроем, милый. Если съешь кашу. Сначала надо позавтракать.

Эрик вздыхает. Хельга кивает Василию: уноси. Василий рад бы сплавить кому-нибудь и это задание, но поблизости нет никого подходящего. Приходится самому тащить наверх упирающегося Карла, который осыпает его оскорблениями:

– Холуй! Сатрап! Сервелат!..

Последнее слово почему-то особенно обижает Василия. Он сильно встряхивает Карла, который от неожиданности на миг замолкает.

Хельга нагибается к Эрику.

– Видишь, как Вася его усмирил. На самом деле урод не страшный. Он просто корчит безобразные гримасы и не заслуживает, чтобы его боялись. И ты никогда никого не бойся… Хорошо?

– Ладно, – соглашается Эрик. – Не буду.

Тем более что бояться уже некого – выкрикивающий угрозы Карл, которого Василий протаскивает почти волоком по верхней площадке лестницы, скрывается в дверях. Сверчки следят за его бесславным исчезновением чуть ли не с ужасом.

Хельга с Эриком шествуют мимо притихших артистов. Эрик на ходу строит им рожи. Когда хозяйка с сыном входят в дом, Сом находит глазами домоправительницу, стоящую у подножия лестницы, и бросает небрежно:

– Ключ.

Марта Рудольфовна игнорирует небрежный тон, со сдержанным достоинством обращается к одной из горничных – особе выдающейся, которую отличают выдающийся вперед острый нос, выдающийся острый подбородок и острые колючие глаза:

– Мария, пойдете с этим человеком, дадите ключ от комнаты, в которой ночевал… ну, этот… режиссер.

На «вы» она обращается только к этой служанке, которую остальные девушки – хорошенькие Марина и Настя – за глаза называют Масяней. Выражают пренебрежение в противоположность Марте Рудольфовне, относящейся к ней очень серьезно – с опаской, что говорит о многом, в том числе об обостренной интуиции матроны.

Масяня выскакивает из рассыпающейся шеренги, поднимается к Сому. Тот пихает Юрганова в бок:

– Сам пойдешь или силой повести?

– Обойдитесь, пожалуйста, без грубостей, – мягко просит Юрганов. – Вы же убедились, что я не сопротивляюсь…

– Напрасно вы с ним любезничаете, Виталий Карпович, – говорит Масяня. – С такими надо пожестче.

Сом толкает режиссера:

– Вперед!

Он в своем роде артист и играет роль конвоира с наслаждением. Они поднимаются в сопровождении Масяни, тоже получающей немалое удовольствие от ситуации.

Режиссер с конвоирами проходят мимо сверчков. Внезапно перед ними встает Ольга.

– Отпустите Кирилла Максимовича!

Сом хохочет, Масяня хихикает:

– Ишь ты, и здесь поспела, мелкая злыдня.

Сверчки приходят в себя, обступают конвоиров, выкрикивая:

– Это произвол!

– Насилие!

– Незаконно!

– Свободу Кириллу Максимовичу!

Юрганов пытается говорить одновременно строго и успокаивающе.

– Соблюдайте спокойствие. Не случилось ничего страшного. Очень скоро недоразумение разрешится, и мы уедем. До тех пор за старшего оставляю Василия Ивановича…

Сом толкает его в спину.

– Не останавливаться! Общаться с посторонними запрещено.

Судя по гнусной усмешке, он шутит. Юрганов просит негромко:

– Коллеги, не усугубляйте ситуацию. Пропустите нас.

Он, похоже, даже не осознает, что этим «нас» объединяет себя с конвоирами. Это так поражает сверчков, что они расступаются, открывая проход. На месте остается одна Ольга. Видно, что она ляжет костьми, но не позволит увести Мастера.

– Не надо, Оля, – строго произносит Юрганов. – Отойдите в сторону.

Ольга машинально подчиняется, будто действие происходит на сцене во время репетиции. Масяня, шествующая в арьергарде, проходит мимо сверчков, даже не взглянув на них, что выражает крайнюю степень пренебрежения – она не снисходит даже до угрожающего взгляда: погодите, мол, я еще до вас доберусь.

Выпрыгнул откуда-то сбоку… Нелепый, скособоченный, маленький, злой, с руками-клешнями… Ничего человеческого. Краб. Членистоногое. Бр-р-р! Отвратительно, но неопасно. Напугал Эрика. Может быть, карлик – это знак, примета? Нет, нет, какая к черту примета!.. Дед говорил: «В мирной жизни в приметы верят только идиоты, на передовой не верят будущие покойники». Однако уродец заступил мне вход в Арсенал. Так знак это или не знак? Глупости! Я не на фронте. Во всяком случае, меня не призвали и я не на передовой. Господи, какие глупости в голову лезут. Или чего-то не понимаю? Может, зря приехала в Арсенал? Лучше бы осталась в Москве? Или уехала в Брюгге к Захару, несмотря на то что Лиза изо всех сил меня от этого отговаривала… Она-то и убедила меня спрятаться здесь, в осажденной крепости, которую, правда, пока никто не осаждает.

Не узнаю себя. Я не привыкла сомневаться. Наверное, просто устала в дороге, а главное – волнуюсь за Захара. Вот уже пять дней, как я в страшной тревоге. Нет, не пять, конечно. Меньше. Когда он уезжал, я ничуть не тревожилась. Должность заставляет его постоянно разъезжать по России и мотаться за рубеж. Я привыкла к тому, что он постоянно куда-то собирается. И этот отъезд ничем не отличался от обычных. Ему было не впервой внезапно срываться с места и лететь куда-то, где без него не могли обойтись. В то утро, неделю назад, Захар собирался на службу, водитель ждал у подъезда, он уже расцеловал на прощание меня и Эрика, как всегда делал, отправляясь на работу, как вдруг ему позвонили. Он молча выслушал короткое сообщение и, не ответив, отключился. Мне он сказал только: «Извини, дорогая, вечерний поход в театр отменяется. Планы изменились, мне необходимо срочно лететь в командировку». – «Куда?!» Он засмеялся: «Ты не поверишь, в Брюгге». И ушел в свою гардеробную. Я за ним и, пока он переодевался в гражданское, пыталась разузнать, надолго ли он уезжает. Спрашивать зачем было бесполезно: он никогда не рассказывал мне о служебных делах. Ушел к себе в кабинет и через пару минут вернулся с портфелем. Я удивилась: «И это все? Подожди пару минут, я соберу чемодан…» – «Спасибо, милая, я налегке. Если что понадобится, куплю там». Я подумала: «Значит, совсем ненадолго». И ошиблась.

Вечером он позвонил. Долетел благополучно, городок уютный, погода приятная… Скоро ли вернется? Пока не знает, но рассчитывает, что скоро. Так и повелось. Захар звонит по вечерам, отчитывается о погоде, рассказывает о городских достопримечательностях и расспрашивает, как мы с Эриком провели день. Потом в одно злосчастное утро появляется Елизавета, моя лучшая подруга.

– Вот, заскочила тебя проведать.

– С чего это вдруг? Дезертировала с боевого поста?

Мы с ней обычно встречаемся по вечерам где-нибудь на стороне. Лиза служит в управлении, которым руководит Захар, и она не хочет, чтобы начальник знал, что подчиненная дружит с его женой, то есть, по ее мнению, нарушает служебную субординацию. Я пыталась разубедить подругу, но Лиза стояла на своем. Ну что ж, ей виднее. Захара такие мелочи не заботят, но дело в ней самой – вероятно, страх перед начальством засел у девушки в подкорке. И в конце концов, если Захар не делится со мной своими секретами, почему бы мне не завести хоть и маленький, но собственный. Главное – безобидный…

Лиза смеется:

– Почему дезертировала? Взяла отгул на полдня. Дай, думаю, узнаю, как там соломенная вдова.

Шутка мне сильно не понравилась.

– Лиза, ты так не шути.

– Ой, прости! Забыла, какая ты чувствительная.

Это понравилось мне еще меньше. Я вовсе не чувствительная, и Лизе это хорошо известно.

– Ты что, явилась, чтобы поссориться?

– Ну прости, прости, прости… У нас в отделе с утра такой стоит кавардак, у меня голова кругом идет. Сама не знаю, что говорю. Поговорим о чем-нибудь другом. Какие вести от Захара Матвеевича?

– Ты ведь знаешь, он никогда ничего не рассказывает. В основном хвалит погоду. У них там сейчас не то что у нас, прохладно…

Лиза хмыкнула.

– Где это у них? Разве он тебе сказал, куда летит?

Я насторожилась.

– Мне казалось, у вас в управлении все знают, куда отбывает начальство. Особенно ты.

– Почему это я?

– Ты всегда в курсе всего на свете.

– На этот раз нет. Если кому-то известно, где твой муж, то меня в это не посвятили.

– Странно, мне Захар сказал, что это самая обычная командировка, никакой секретности…

– Наверное, не хотел тебя беспокоить.

– Стоп! Что это значит? Почему я должна беспокоиться?

– Это просто выражение такое. Забудь. Не делай из мухи слона.

– Нет уж, выкладывай. Ты что-то знаешь.

– Ничего я не знаю. Тебе известно больше, чем мне. Например, ты знаешь, где он сейчас, а я не знаю.

– Лиза, прошу, не играй со мной в кошки-мышки. Я-то сразу не поняла, но теперь вижу: что-то неладно. Обычно Захар предупреждает меня заранее, за несколько дней, о том, что должен уехать. А тут утром – хлоп! – взял портфель и улетел. Так что говори, что у вас в управлении приключилось. Ты ведь всегда все знаешь.

Она принялась юлить, но в итоге я заставила ее расколоться.

– Ну шепчутся у нас, ходят слухи. Ну ты ведь знаешь, какое у нас осиное гнездо. Одному что-то взбрело в голову – и сразу пошло.

– Не юли, подруга, выкладывай.

– Не хотела я сплетни разносить. Ты сама заставила. Но учти, это только слухи и ничего более. Никаких доказательств.

– Да не тяни же!

И она наконец выдала:

– Говорят, что против Захара Матвеевича выдвинуто обвинение в присвоении бюджетных средств, в крупных взятках и еще бог знает в чем. Чуть ли не в государственной измене…

Я вспыхнула:

– А кто обвиняет? Кто они, все эти людишки? Меня не возмущает и даже не смешит, когда они вопят «украл, украл». Меня просто ужасно раздражает их природная плебейская тупость. При чем здесь «украл»?! Не украл, а взял свое. Их же никто не обвиняет в воровстве, когда они лезут в свой холодильник за скверной едой. Они тоже берут свое, то, что принадлежит им по праву. Почему же у них не хватает мозгов, чтобы понять: он берет принадлежащее ему по праву?

– Он всеми своими делами с тобой делится? – спросила Лиза.

– Не знаю. Наверное, нет. Однако есть презумпция невиновности.

– А я и не утверждаю, что он виноват, – сказала Лиза. – Но факт есть факт. Он исчез – и неизвестно куда. И никто не утверждает. Просто жужжат. И вот здесь надо дальше решить. Рассказываю. Во-первых, действительно, есть ли четкие обвинения, думаю, что, конечно, есть. Или же… Может быть, так. Но сама знаешь, дыма без огня не бывает.

Я возмутилась:

– Значит, все-таки утверждаешь! Ты-то должна знать наверняка. Ты у него в штабе не на побегушках.

– Пустяки. Если идет расследование, то на таких верхах, куда мне даже и заглянуть страшно. Я просто сопоставляю факты. Генерал Буряга не та фигура, которая может ни с того ни с сего срочно сорваться за бугор, никого не известив, да еще во время специальной военной операции, да еще скрывая от жены, где находится. А ты знаешь, где он?

– Конечно нет. Я даже не знаю, с какого телефона он звонит. Номер не определяется. Почему он скрывается? Он в опасности? Его хотят арестовать?

– Успокойся. Говорю же, ничего не известно. Так что не дергайся понапрасну. Будем ждать, пока что-нибудь выяснится. Уверена, что все рассосется и закончится благополучно.

Места себе не находила, дожидаясь вечернего звонка. Он начал было о погоде, но я закричала:

– Слушай, Лиза такие ужасы рассказывает! Что тебя обвиняют… слухи ходят…

Сил не было прямо сказать, в чем его обвиняют. Захар прервал мое бормотание:

– Кто такая Лиза?

Я сообразила, что проговорилась, но пришлось объяснять:

– Елизавета Воронкина. Она у тебя в управлении служит по связям с общественностью…

– Ну есть такая. А ты откуда ее знаешь? И почему она тебе что-то рассказывает о том, что творится в управлении?

– Сейчас это не важно… Ты знаешь, какая каша там заварилась?

Он ей говорит:

– Знаю, знаю, не беспокойся, я в курсе. Не придавай значения. Вернусь и прекращу бардак.

Это мало меня успокоило. А потом позвонили. С неизвестного номера. Я никогда не отвечаю, если не знаю, кто звонит. Но этот пришел на телефон, номер которого знают только муж и две-три подруги. Я схватила трубку – была уверена, что это Захар, хотя он никогда не звонил из Брюгге днем. Кричу:

– Что случилось?! У тебя все хорошо?!

Незнакомый мужской голос:

– Ольга Романовна, с вами говорит Валентин Мудь, «Канал “Сыскной отдел”»…

Я швырнула телефон в стену, о чем, конечно, потом пожалела. Это была первая ласточка. С тех пор меня бросает то в жар, то в холод, как под контрастным душем из серной кислоты. С утра открываю ноутбук, из него хлещет поток грязи, сплетен, предположений, обвинений и даже аргументов в защиту Захара. Некоторые из аргументов погрязнее самых мерзких разоблачений. Хуже всего аналитики, как будто сам жанр аналитического разбора требует особой бессовестности. Моего мужа обвиняют во всех государственных грехах: коррупции, взяточничестве, присвоении бюджетных средств и чуть ли не в измене родине…

Я не дура, понимаю, что этот поток дерьма – обычная кампания, информационная артподготовка. Кто-то – конечно, не один человек, а группа – готовит почву для смещения генерала Буряги с должности. Так и вижу гадкое чудище, разинувшее огромную зубастую пасть, чтобы поглотить Захара. Уговариваю себя не читать эту дрянь, но уговоры не помогают. Не в том дело, что я рассчитываю собрать по крупицам правду. Это было бы предательством. Я верю в ум и осмотрительность Захара, но надеюсь составить из отдельных крупинок правды картину, по которой смогу догадаться, насколько опасна для него это травля. А главное, жду, когда поток начнет иссякать. И это будет означать, что Захар, который где-то в глубине ведет войну со своим противником, начал одерживать верх. Однако пока напор не ослабевает.

Начали охотиться и за мной. Люди с микрофонами караулят у подъезда, подходят к столику в ресторане или пристают на выставке. «Где Буряга?», «Каково это – быть женой опального генерала?», «Что вы будете делать, когда вашего мужа посадят на двадцать пять лет?» Я перестала выходить из дома.

– Они не отлипнут, – сказала Лиза. – Надо рвать когти, подруга.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Уезжай на время из Москвы, шумиха утихнет, объявится Захар, тогда и вернешься. Поезжай в Арсенал или еще куда-нибудь.

– В Брюгге.

– Ты что, с ума сошла?! В Европу, в этот гадюшник?! Забыла про Скрипалей, про Литвиненко, про Березовского? В России тебе будет безопаснее.

– Но если меня найдут там, то здесь уж-то и подавно у всех на виду.

– Здесь у тебя есть где спрятаться. А там… Ты ведь даже не знаешь, там ли он, в этом самом Брюгге. А если и там, то где его искать? В каком отеле, пансионе или в какой тайной квартире…

Мы перебрали с десяток мест для убежища и в конце концов остановились на Арсенале.

– Вот и ладненько, – сказала Лиза. – А я через несколько дней хоть что-нибудь да выясню, а если нет, то в любом случае приеду к тебе.

Хорошо иметь надежную подругу.

– Куда его, Маня? – спрашивает Сом.

– На старое место, где он прежде спал, в комнату для прислуги.

– Ключ-то у тебя есть?

Масяня оделяет Сома снисходительным взглядом. Достает ключ, вставляет в скважину… Важно произносит:

– У меня мастер-ключ.

Сом вталкивает Юрганова внутрь и захлопывает дверь.

Режиссер с трудом удерживается от того, чтобы замолотить по дверному полотну из какого-то дорогого дерева кулаками и ногами, вопя яростно: «Откройте! Выпустите!» Он бегает взад и вперед по маленькой комнатке, пережигая норадреналин в движении, пока гормональная буря внутри слегка не стихает. Он садится в кресло и оглядывается. Комнатка точь-в-точь такая же, как та, в которой он прежде ночевал. Похожа на одноместный номер в дешевой гостинице: крохотная прихожая с платяным шкафом, дверь в маленький санузел с душевой кабинкой и унитазом, в комнате – аккуратно застланная кровать, прикроватная тумбочка, кресло. Помещение для прислуги низшего ранга. Юрганов предполагает, что прислуга в таких домах делится на ранги. Он никогда прежде не бывал и, кстати говоря, вообразить не мог, что сам окажется в подобной роли. Причем не просто прислуги, а опальной, наказанной. Вполне возможно, для таких здесь имеются менее комфортные помещения, куда его вскоре переведут. На него наваливается тревога.

Боится он не за себя. Страшно подумать, что может случиться со сверчками, попавшими в руки хозяйского сынка в качестве живых игрушек. Ничего страшного, успокаивал он себя, за ним присматривает гувернантка (нянька? воспитательница? как их теперь называют? может, боннами на старинный лад для пущей аристократичности?). Она не позволит ему мучить сверчков. На вид он нормальный ребенок, избалованный, конечно, но вряд ли малолетний садист. Жестоки все дети.

Один мучает живых существ, исследуя их, другие мучительствуют ради удовольствия. Один не понимает, что причиняет страдания, другой стремится причинить боль. Но по сути различие между ними не существенно – мучают и тот и другой. Бывают редкие исключения, однако Эрик к ним не относится – он не похож на малыша, который с младых ногтей испытывает сострадание ко всем чувствующим существам. Этот, вернее всего, жалеть не станет. Ему уже внушили, что нельзя отрывать мухам крылья и лапки? Топчет ли он маленьких лягушат или улиток, когда никто из взрослых не видит? Любит ли ломать игрушки? Какие игры он придумает для сверчков? Для взрослых людей унизительно играть с шестилеткой в жмурки или прятки, если делают это не по собственной воле, а по принуждению и за плату. Как это все нехорошо обернулось! Беда еще и в том, что сверчки особенно чувствительны к унижениям. Само их существование в мире больших людей унизительно, но то, что они попали во власть к несмышленышу, ребенку одного с ними роста, оскорбительно вдвойне.

А сам он?! Так же беспомощен, как любой из них. Уловив эту мысль, внутренний враг, который таится в глубине сознания каждого человека, зашевелился, приподнимает голову и заводит было обычную свою речь, но Юрганов тут же его прихлопывает. Он беспомощен только тогда, когда ощущает себя беспомощным. Надо думать, искать выход. Однако ничего придумать не удается, и Юрганов делает то, чего никогда не позволял себе на свободе, – включает телевизор. Но вскоре, пощелкав пультом, с отвращением выключает. Нет, лучше уж тюремная тоска!

В заключении даже в камерах, похожих на гостиничные номера, время тянется медленно. Проходит, кажется, целый день, прежде чем в камеру входит Масяня с подносом в руках:

– Сидишь?

Вопрос риторический и подразумевает какой-то скрытый смысл, поскольку нет никаких сомнений в том, что Юрганов действительно сидит в кресле. Он даже не пытается разгадать тайный смысл, а спрашивает:

– Как там они?

– Пигмалионы, что ли? А что им сделается… Спят.

– Как спят? – изумляется Юрганов.

– Кто как. – Масяня ставит поднос на прикроватную тумбочку. – Кто на спине, кто на боку.

– Но почему?! – восклицает Юрганов. – Почему они спят?

– Положено, – на ходу бросает Масяня, направляясь к выходу.

– Постойте!

Сбывается то, чего Юрганов боялся: сверчков ставят в нелепые, унизительные положения… Или того хуже… Их чем-то опоили, наказывая за непокорство. Или того хуже…

– Они здоровы?!

– Да они от рождения больные, – презрительно говорит Масяня. – Чего ты с ними так носишься? Взрослый человек, а возишься с уродами. И не боишься заразиться?

Несмотря на нелепость и оскорбительность этих слов, Юрганов смеется:

– Полагаете, я способен стать лилипутом?

– Книжки читать надо, – наставительно говорит Масяня и уходит.

Марта Рудольфовна распоряжается:

– Мария, отведите наверх девочек, а ты, Марина, займись мальчиками.

Марина, потупив глаза, тихо говорит, едва слышно:

– Марта Рудольфовна, можно я наверх пойду?

– Что за капризы?! Да еще при хозяйке!

Оглянувшись на генеральшу, которая в это время отчитывает Екатерину, домоправительница бросает на Марину грозный взор, однако шепчет:

– Бог с тобой, бери девочек!

Масяня, состроив ироническую гримасу, командует негромко, чтоб не услышала хозяйка:

– Мелкие, стройсь. За мной.

По дороге она заворачивает в прачечную на первом этаже и выносит стопку свежего постельного белья. В тренажерной голые матрасы остались на прежних местах.

– Стелите сами, – Масяня бросает сложенные простыни на ближайший матрас.

Минималы молча берутся за работу, разбившись на пары: расправить белье поодиночке не под силу. Масяня с минуту наблюдает за ними, фыркает и уходит. Закончив труды, сверчки садятся рядком на гимнастической скамейке и держат совет.

– Ну, други, что делать будем? – вопрошает старик Калачев.

– Снять трусы и бегать, – ухмыляется Петруша. – В пятнашки играть, в третий лишний… А что, прикольно ведь.

– Ты серьезно? – изумляется Сеня. – И Василий Иванович трусы снимет?

– Запросто, – подтверждает Петруша.

Данила Квон неторопливо встает:

– А если в рыло?!

– Сядь, Даня, – кротко приказывает Старик. – А ты, Петруша, прикуси язык. Нет, господа артисты, так дело не пойдет. Нельзя нам сейчас меж собой ссориться и драки затевать.

– Но и подчиниться недостойно, – говорит Эврипид.

– Унизительно, – дополняет Данила.

– Западло, – подводит черту Карл.

– За что, Даниле, кажешь, унизительно? – спрашивает Йован. – Это как утренник в детском саду. Работа.

– Йован правильно говорит, – наставительно произносит Сеня. – Утренник.

– Не мели вздор, Сеня, – глухо молвит Ленский. – Какой утренник? Ночник. Ничего, кроме ночи, не будет. Ночь. Понимаете? Только ночь.

– Очень красиво и романтично, – насмешливо говорит Эврипид. – Надеюсь, это в фигуральном смысле?

Ленский молча устремляет на него байронический взгляд: дескать, что бы ты понимал в темной стороне бытия, писака.

– Не о том спорите, господа артисты, – вмешивается Старик. – Не о том думаете. Нам надо прежде всего Кирилла Максимовича вызволить.

– Надо, Вася, надо. Но как? – раздается женский голос.

В тренажерную входит Матушка, а вслед за ней вся женская половина труппы.

– Перво-наперво надо разузнать, где его заперли, – говорит Старик, вставая, чтобы уступить место женщинам.

Вслед за ним поднимаются и прочие.

– Ну разузнаем, и что? – иронизирует Петруша. – Силой отобьем? Подкоп выроем?

– Решим, – говорит Данила Квон. – По обстоятельствам.

– Вы лучше решите, как нам с младенцем обходиться! – выкрикивает Анна Михайловна. – Неужто плясать и кривляться под его дудочку?

– И попляшем! – резко бросает Ольга. – Пока Кирилла Максимовича не освободим.

– Она права, – говорит Карл. – Начнем понты бросать, нас зажмут, шелохнуться не дадут. А нам нужна… как это…

– Оперативная свобода, – подсказывает Эврипид.

– А я лично не вижу ничего ужасного в том, чтобы поиграть с ребенком. Он ведь совсем еще маленький… – говорит Маша.

Минималы соглашаются: придется притвориться, что смирились, чтобы разобраться в обстановке и найти способ вызволить режиссера. И только Татьяна возражает:

– Все равно ничего не получится. Лилипутам с большими не совладать.

Она намеренно говорит грубо, употребив запретное среди них слово.

Входит Масяня:

– Все здесь? Встали и пошли! Будете смотреть, как вашего дружка в мусорный бак сажают.

Прошлое

Третьего июля мы прибыли в Пензу, где должны были дать пять спектаклей. Сева, приехавший днем раньше, встречал нас на перроне. Разумеется, он успел уже обзавестись пассией и привел ее с собой, чтоб полюбовалась на лилипутов. Она таращилась на них с таким самозабвением, что Сева сказал:

– Вы, Тамарочка, цените: бесплатно даю смотреть. Другие за это деньги платят.

Поднимал свои акции. Значит, только что ее подцепил и выстраивал линию отношений.

– Ну, чего стоим, товарищи артисты? Берем барахло, идем к выходу.

Тамарочка была настолько очарована сверчками, что тоже схватила самую большую сумку – мою. Ей страшно хотелось поучаствовать в волшебной лилипутской жизни. По пути к автобусу Сева сообщил:

– Я, пока вы бездельничали, шикарные квартиры для вас оторвал. В раю жить будете.

Он не шутил: наше временное жилье, пансионат километрах в десяти от города, так и назывался – «Элизиум». Это был настоящий рай – несколько гектаров березового леса, огражденных забором из металлических копий. Среди берез были разбросаны в живописном беспорядке бревенчатые домики с верандой, крыльцом и остроконечной черепичной крышей. Сева поселил труппу в дальнем углу райской территории. Мужчин – в домике на две семьи, женщин – в бунгало на одну семью, меня – в отдельном персональном коттеджике. Сам он угнездился поодаль от нас. Где-то там же расположилась в двух домиках команда «ауксилариев» – художник-декоратор Равиль, водитель Саша, техник Прокофий Петрович.

Поглазеть на сверчков, невозмутимо шагающих по райской аллее со своими маленькими сумочками, стянулся отовсюду из березовых кущ весь персонал «Элизиума» и десятка с полтора постояльцев с детьми и без. Директор пансионата (не бог весть какая, конечно, шишка, но все же!) лично сопроводил артистов к их домикам. В общем, атмосфера была вполне терпимой. В городе чужих глаз было бы намного больше.

Сверчки разместились, передохнули, съели в пансионном ресторане стандартный обед и разбрелись кто куда по березовому райскому саду. Сева увел Тамарочку в свой шалаш – играть в Адама и Еву.

Я расположился на веранде своего бунгало с книгой. На душе было легко и спокойно. С плеч на миг свалилось бремя ответственности за труппу, неизбежное на выездах. В этом безопасном лесочке, окруженном забором, сверчки могли гулять без опаски. Никто не пристанет, не обидит. В городе такой шанс выпадает минималам нечасто.

Часов около семи позвали к ужину довольно мелодичным колокольным перезвоном. Я неторопливо дочитал несколько последних страниц, а затем не спеша побрел к ресторану. Сверчки в полном составе уже толпились с тарелками в руках около Сени, который курсировал вдоль шведского стола, накладывая каждому то, до чего тот не мог дотянуться. Наконец все мало-помалу устроились за столиками на четверых.

– А Миша-то где?

Я не сразу заметил, что его нет.

– Загулялся. Проголодается – придет…

Время ужина, однако, закончилось, он не явился. Я начал беспокоиться, хотя реальных причин для тревоги не было. Территория абсолютно безопасна.

– Дайте мне знать, когда объявится.

Я вернулся к книжке на веранде, но чтение шло туговато: отвлекала тревога. В начале девятого пришли Старик Калачев и Сеня.

– Сеня, расскажи Кириллу Максимовичу то, что мне рассказал, – приказал Старик.

– Я лежал, отдыхал, – сказал Сеня, – Миша пришел, говорит: «Иди помоги мне». Я пошел. Там калитка была, зеленая, с засовом. Миша говорит: «Открой, я не дотянусь». Я открыл. Он говорит: «Не запирай, я пройдусь по лесу и вернусь». Вот и все.

– Во сколько это было?

– Не знаю. После обеда.

– Что ж раньше никому не сказал?

– Думал, скоро вернется.

– Заблудился он, Кирилл Максимович, – сказал Старик. – Часа четыре, а то и больше где-то блукает.

– А вы звонили ему?

– Пытались. Не отвечает. А может, в лесу связь плохая. Здесь-то неплохо берет, мы проверяли.

Надо было срочно искать Кузнечика. Я спросил:

– Где эта калитка?

– Там, – Сеня указал вглубь рощи.

– Ладно, жди здесь. Никуда не уходи.

Я нашел домики «ауксилариев» и собрал поисковую команду. Тамарочка увязалась с нами в полном восторге: лилипутская жизнь оказалась даже увлекательнее, чем она ожидала.

Сеня ждал спасателей на боевом посту у моей веранды. Здесь же собралась и вся встревоженная труппа.

– Мы пойдем с вами.

Меня это тронуло. Сверчки не особенно любили Михаила. Кое-кто, конечно, завидовал и ревновал. Большинство, говоря честно, попросту недолюбливали за высокомерие, насмешливость и прочие прекрасные черты его характера. Я не знаком ни с одним гением, кроме него, но думаю, все они малоприятные люди в общежитии. Однако вся труппа была готова отправиться на поиски Кузнечика.

Я воззвал к их благоразумию:

– Не обижайтесь, друзья, но массовый поиск не очень хорошая идея. Сейчас мы идем искать одного, а может случиться так, что придется искать еще нескольких заблудившихся… Это не парк, а небольшой лесок. У кого из вас есть опыт ориентировки в лесу?

– Разумно, – одобрил мой спич Старик. – Будем за него молиться.

Сверчки остались ждать у моей веранды. Поисковый отряд вышел через зеленую калитку на дорожку, протоптанную в довольно густом лесу. Метров через двести дорожка разветвлялась. Классика. Три дороги. Налево пойдешь, направо пойдешь… Я пошел прямо. Сева с Захаром направо. Водитель Сергей с бригадиром налево. Томочка присоединилась ко мне. Видимо, что-то не срослось у них с Севой. Едва мы отошли на несколько шагов, она спросила:

– Как вы думаете, волки здесь есть?

Кокетничала или без шуток побаивается? Я ответил серьезно:

– Вряд ли. Это не тайга, а так, лесок. Да и светло еще. Ночью, возможно, наведываются.

Некоторое время мы шли молча. Вдруг она остановилась:

– Надо было им сказать, Севе и другим, чтоб кричали. Что, если этот лилипут сошел с тропинки и бродит где-то в чаще… – И тут же сама завопила звонко: – Миша! Ау! Миша!

Почти сразу же откуда-то справа, из глубины березняка послышался неясный отклик. Слов было не разобрать. Мишу нашли?! Или сам он отозвался? Я приложил ладони рупором ко рту и закричал:

– Эге-гей! Миша!

Мне не терпелось убедиться, что с Кузнечиком не случилось ничего дурного. Он прежде ни разу не был в лесу, и хотя здесь лесок – не тайга, не амазонские джунгли, но для неприспособленного, и миниатюрного к тому же, опасностей достаточно – выбор немалый. В болотце увязнуть, ногу вывихнуть, а то и сломать, в ручей свалиться. Мало ли чего еще. Как бы ни был крут мой Кузнечик, шутки со случаем плохи. Застигнет врасплох, собьет с ног, навалится – не успеешь сообразить, что произошло.

Справа опять донеслись тихие крики. Миша или кто-то из поисковиков? Хотя зачем Михаилу кричать? Это в недавней древности люди перекрикивались в лесу, чтоб не разбрестись слишком далеко друг от друга. В наши дни проще переговариваться по телефону. Вправду ли в лесу плохая связь? Взял ли Миша с собой телефон? Я достал свой, набрал Мишин номер. Гудок. Другой. Третий… Наконец приятный голос сообщает: «Абонент не отвечает. Звонок перенаправлен на голосовой почтовый ящик». Я набрал Севу:

– Ну что у вас?

– Глухо. Не откликается.

– Ты ему звонил? Может, у вас связь получше, чем здесь у меня.

– Черт! Не сообразил. Сейчас наберу.

Через минуту позвонил. Я спросил:

– Ну?

– Слушай, Кирилл, здесь где-то неподалеку Мишин телефон слышен, – сообщил Сева.

– А Миша?

– Мы кричали, не откликается. Идем искать.

– Я к вам. Позвони Сереже, скажи, чтобы тоже шел.

Томочка, слышавшая только мои реплики, радостно захлопала в ладоши:

– Нашелся!

– Пока только телефон.

Мы поспешили к Севе с Захаром. Я примерно представлял, где их искать. Поблуждали немного, но вскоре вышли к заросшей травой поляне, на краю которой нас ждали бравые поисковики.

– Где Миша? – спросил я, подходя к ним.

– Звонит в той стороне, но там собаки. Целая стая.

– Что, Сева, – насмешливо спросила Томочка, – собачек испугались?

– А ты поди отгони их.

– И отгоню, – сказала Томочка решительно.

Собак я не видел. Очевидно, они прятались в высокой траве.

– Ну-ка, позвони.

Сева достал телефон. Сигнал – Dies Irae из «Реквиема» Моцарта – зазвучал на противоположном краю поляны. Я зашагал на звук, а через несколько шагов увидел собак. Потревоженные апокалиптической мелодией, они вскочили на ноги – как бы выросли из зеленого укрытия – и глядели на меня. Трудно сказать, сколько их было. Над травой возвышались только самые рослые.

Меня догнала Томочка, за ней подтянулись Сева с Захаром.

– Непонятно, возле них телефон или где-то в той стороне, – сказал Сева.

– Мужчины, почему стоим? – спросила Томочка. – Берите палки – и вперед!

– Может, стороной обойдем?

– Западло обходить, – сказал Захар. – Типа мы реально испугались собак.

Собаки внимательно следили за нами. Это их территория, гостям они не были рады, но прогонять людей не спешили. Мы ретировались, чтобы выломать палки.

– Мне тоже! – приказала Томочка.

Вооружившись, мы двинулись к стае. Собаки не дрогнули, крепко стоя на четырех лапах и внимательно глядя на людей. Мы невольно приостановились, затем сделали еще пару шагов и замахали палками:

– Пошли вон!

– Убирайтесь!

Собаки захрипели угрожающе: еще шаг-другой – залаяли вразнобой: не подходи! Два больших пса – рыжий лохматый боец и ризеншнауцер, черный бородач с обрывком веревки на шее, – выдвинулись нам навстречу и ощерили клыки, выкрикивая угрозы грубыми прокуренными голосами. Еще шаг. Рыжий боец и черный бородач бросились вперед и откатились назад, пугая обманными атаками, но не приближаясь. Ждали момента или не решались напасть?

– Ах вы, суки!

Захар ринулся к ним, потрясая дубиной. Рыжий и ризеншнауцер отступили, хрипло обещая порвать его в клочки, если подойдет ближе. Мы продвинулись вслед за Захаром. Псы попятились, но оборону держали.

Мы поднажали. Вся банда отступила. В высокой траве слева, у самого края дорожки, осталась лежать то ли одна из собак, то ли еще что-то… Разглядеть, что именно, было невозможно.

– Вроде какие-то тряпки черные, – сказал Захар.

– С помойки притащили, – неуверенно предположил Сева.

В отличие от них, я себя не обманывал. Знал, что это Миша. Возле него упрямо продолжала шнырять с истерическим лаем маленькая собачонка, похожая на злобный футбольный мяч, обросший грязным волосом. Последняя защитница. Остальные бандюги следили за нами, расположившись шагах в шести поодаль.

Захар пнул защитницу, она, завизжав, покатилась к своим. Мы подошли как раз в тот момент, когда смолкли трагические аккорды реквиема…

Описывать не стану. Скажу лишь, что мой бедный Кузнечик был наполовину съеден. Судьба отказала ему даже в такой малости, как посмертная значительность. Великий актер превратился даже не в труп, а в полуфабрикат, мясную тушку, разделанную не по правилам и нелепо облаченную в обрывки черной рубахи.

Чувство вины ударило меня, как электрический разряд: «Вот она, моя ответственность!»

Разумеется, они завтракают в большой столовой. Хельга не позволяет себе распускаться даже в походных условиях. Они с Эриком сидят за длинным столом на своих обычных местах. На тех же, что в большой квартире в Москве. Она – там, где положено сидеть хозяйке дома, несмотря на то что хозяйское кресло на противоположном торце пустует. Эрик помещается сбоку, по правую руку. Рядом с ним воспитательница, Екатерина.

Разумеется, учитывая время дня, это не завтрак, а ланч. Несмотря на это элегантное название, еда простая. Хельга воспитывает сына как маленького лорда. И делает лишь одну уступку аристократической педагогике – обходится без порки. Она не уверена, что современные британские аристократы лупцуют розгами своих отпрысков, однако они по-прежнему пичкают их пориджем, о чем не раз Хельга напоминает Эрику. Его это мало утешает:

– Лучше бы меня пороли…

Полезную овсяную кашу без масла и без соли (о молоке и речи не могло быть) он люто ненавидит, а березовую ни разу не пробовал. Правда, некоторые врачи утверждают на YouTube, что пользы от овсянки не больше, чем от порки, но Хельга считает, что верность традиции выше медицинских соображений: нельзя же разом отказываться ото всех основ воспитания будущего хозяина жизни.

Эрик давится безвкусным овсом, но, не пикнув, выгребает с тарелки все дочиста.

– Съел! Идем сажать Купачупу в ящик.

– Эрик, – укоризненно произносит Хельга, – ты же видишь, я не допила кофе.

– Ну ма-а-а-а-а-а-ма…

– И притом нужно дождаться Василия.

– Зачем?!

– Не притворяйся глупее, чем есть. Сам знаешь: маленький уродец опасен.

Хельга не опасается уродца. Если тот осмелится напасть, она отшвырнет его одним пинком. Но карлик может напугать сына и оставить зарубку в его психике.

– Я его не боюсь, – гордо заявляет Эрик.

– Знаю. Ты смелый мальчик, но осторожность не помешает.

– Тогда пусть и Сом с нами пойдет.

– Зачем, милый? Достаточно Василия.

– Не хочу Василия. Купачупа один раз его обманул и еще обманет. Хочу, чтобы Сом защищал.

Охранник не понравился Хельге с первого взгляда. Фанфарон. Декоративный мачо. Но раз уж Эрик с ним подружился, ничего не поделаешь. У мальчика практически нет друзей, и дружба со взрослым мужчиной, даже таким, как Сом, пойдет ему на пользу.

Она вздыхает:

– Сом так Сом.

Среди служебных отсеков в подвальных недрах Арсенала нелегко отыскать камеру, в которой Сом запер Карла. Генерал Буряга называет ее гауптвахтой, хотя это по сути тюремный карцер – такое же служебное помещение, как генераторная, насосная, склад топлива и тому подобные аварийные службы, необходимые в случае катастроф, катаклизмов и иных чрезвычайных ситуаций.

Карл может гордиться: его фактически приравняли к стихийным бедствиям. Он сидит на полу тесной бетонной конуры с наручником на правой руке, сцепленным с короткой цепью. Сом входит, громыхнув железной дверью. Карл не поднимает головы. Сом останавливается на пороге.

– Сидишь? А я думал, лапу отгрызешь и сбежишь.

Карл отвечает невозмутимо:

– Мне лапа еще пригодится. А твою отгрызу, если подойдешь.

Сом хохочет:

– Ой, страшно! Придется тебе сидеть на цепи до морковкина заговенья.

– Я не против. – Карл усаживается поудобнее, вытягивает ноги, складывает руки на груди и закрывает глаза.

Сом вытягивает из петли на поясе тонфу, тычет Карла в ногу.

– Подъем. В мусорке выспишься.

Карл открывает глаза.

– Хоть ты и вертухай, мне тебя жаль. Я-то человек свободный. Хочу – сплю, хочу – не сплю. А ты себе не хозяин. Тебе приказали меня привести. Ты отказаться не можешь, невольник, блин, чести.

Сом бьет его по лодыжке.

– Неправда твоя, бью по собственному желанию. Хочу – бью, хочу – не бью.

Карл молча сжимает челюсти. Сом бьет еще раз. Карл даже не вздрагивает. Сила воли или высокий болевой порог? Сом бьет сильнее. Карл шипит от боли.

– Лед тронулся, – удовлетворенно произносит Сом, замахиваясь. – Так кто из нас хозяин?

Карл кривится презрительно:

– Ты, что ли? Ты даже меня боишься. Бьешь издалека. Подойти-то страшно. Не бойся, Буратино, иди к папе Карло, папа тебе нос откусит.

Карл расплетает скрещенные на груди руки и, звякнув цепью, расставляет их, готовый вцепиться во врага. Вряд ли Сом действительно боится Карла. Однако, чтобы отстегнуть наручник, необходимо подойти вплотную к карлику и нагнуться. Это, пожалуй, небезопасно.

– А ежели по ляжке?

Бьет карлика по бедру что есть силы. Карл дергается, рычит, но рук не опускает. Выдохнув, говорит почти спокойно:

– Зря стараешься. Тебе хозяйка вломит, если меня не приведешь. А я и мертвый не дамся.

– Как хочешь, – сказал Сом. – Можно и мертвого принести…

Подшагивает, взмахивает дубинкой. Карл успевает уклониться. Тонфа попадает по плечу. Сом бьет вновь, на этот раз точно по голове. Карл «плывет». Смутно сознает, что Сом снимает с него наручник, подхватывает под мышки, поднимает на ноги, придерживает, чтоб не упал, заламывает за спину правую руку, хлещет по щекам.

– Просыпайся, урод. Не заставляй людей ждать.

Умело ведет Карла, держит так, что не вывернешься, не пнешь ногой. Выводит из камеры, тащит по подземному, нижнему миру Арсенала. Когда они выходят во двор, в голове у Карла проясняется. Он спрашивает:

– Думаешь, забуду?

Сом отвечает пренебрежительно:

– Хоть на камне выбей, мне без разницы.

Выведя Карла во двор, он оглядывается. Не найдя более подходящего места, захлопывает дверь и цепляет свободный конец наручников, болтающихся на руке Карла, к дверной ручке. Отпускает заломленную назад руку, встает рядом, но так, чтобы Карл не мог до него дотянуться, покачивается на широко расставленных ногах.

– Ну, чего на меня зверем глядишь? Лучше зеркало возьми, на себя посмотри. Я-то справедливость защищаю. А ты за что стоишь? Чего бунтуешь? Манифестацию устроил, права качаешь. Ты, прежде чем права требовать, об обязанностях своих вспомни. За что ты в жизни отвечаешь? Что от тебя зависит? Ноль. Ничего. Тебя кормят, на сцену выводят, подсказывают, какие слова из книжки повторять, которые ты выучил. Своего у тебя – фига в кармане и хрен в штанах. На кого ты прыгнул? На Хельгу Романовну. А ведь она за такое отвечает, от нее такое зависит, о чем ты даже помыслить не можешь. Дай тебе хоть тысячную долю тех денег, которыми она владеет, ты их тут же потеряешь. Растрясешь, распылишь, и сам хорошо если жив останешься. А вернее всего, на ту малость, что между пальцами застрянет, сопьешься и в итоге в мусорном баке окажешься, где тебе самое место. Так что же лаешь на людей, на которых обязанность лежит богатство беречь, умножать, работу простому народу давать, кормить его? Это ведь тяжкий труд, не то что хайло разевать и со сцены болтать. Хельга Романовна старается тебя в чувство привести. Головенку тебе на место поставить. А ты кочевряжишься, правым себя считаешь. И меня такая бесчестность и бессовестность бесят. Это каким же надо быть уродом, чтоб кривду за правду выдавать…

Бог его знает, этого охранника, который объявляет себя джедаем, воином света, говорит ли он серьезно и искренне или прикалывается. Карл привык считать его тупым чурбаном и даже садистом. И не ожидает, что за бессмысленным самодурством скрывается подобие убеждений. Чем черт не шутит? Возможно, впрямь есть вертухаи, которым было бы невыносимо их вертухайство, если бы они не придумывали для него обоснования, придававшие смысл их морально нелегкому труду.

А тем временем Карл, который стоит, привалившись к дверному полотну, с вытянутой вверх рукой, чувствует давление на спину, а затем резкий толчок. Дверь пихает его вперед и в сторону (он почти висит на наручниках) и открывается.

Выходит Марина с мусорным бачком.

– Ой, я не знала, что вы уже…

Юркает обратно, захлопывает дверь, которая тащит Карла назад.

Бедная девушка оказывается между двух огней. Марта Рудольфовна приказала, чтобы никто не совался на задний двор и не мельтешил перед хозяйскими очами. Повариха Наталья Харитоновна велела вынести очистки – на тот случай, если хозяйка заглянет на кухню и рассердится, если будет вонять рыбьими внутренностями.

Карл вновь ощущает толчки в спину. Он напрягается, упирается ногами в землю. В дверь изнутри молотят слабые кулачки. Детский голосок требует:

– Откройте!

– Пусти ребенка, – приказывает Сом.

Карл пожимает плечами. С детьми он не воюет. Делает несколько шагов, распахивая дверь. Эрик вырывается на простор, пробегает вперед, останавливается и, повернувшись, внезапно видит Карла, на выходе скрытого от него дверным полотном. Мальчик застывает на месте.

– Не бойся, партнер, – успокаивает его Сом. – Подойди поближе.

– Я не боюсь, – огрызается Эрик. – Я никого не боюсь. Просто у него глаза злые.

– Это правильно. Бояться не надо, – одобряет Сом. – А на глаза наплюй. Он ничего сделать не может, кроме как таращиться. Иди сюда, встань рядом.

Эрик нерешительно подходит к нему.

– Дай руку… А теперь к нему поближе. Шажок… другой…

Эрик и Сом подошли вплотную к Карлу. Тот, конечно, не обратил на мальчишку ни малейшего внимания, да и в глаза Сому смотрел насмешливо.

В это время появляется Хельга и говорит спокойно:

– Эрик, не повреди ему что-нибудь. Карлики записаны в Красную книгу.

– Не, мам… Я осторожно.

Он и в самом деле держится настороже, готовый в любой миг дать деру.

– Он смелый парень, – говорит Сом. – Мы с ним поладили. Научу его, как стать мужчиной.

Хельга видит его насквозь. Это нетрудно, поскольку Сом не скрывает намерения завоевать ее доверие, используя Эрика. Через ребенка подобраться к генеральше, а через генеральшу к генералу. Так это или не так, не имеет смысла гадать. Эрик от него в восторге, и он, кажется, неплохо влияет на мальчика. Тем более общение будет недолгим. Через неделю шумиха вокруг Захара стихнет, можно будет вернуться в Москву. Так что пусть Сом дает уроки мачизма мальчику, который еще не умеет отличать декоративную мужественность от подлинной. Особого вреда не будет.

– Эрик, – спрашивает она, – собираешься разглядывать уродца или посадишь в бак?

– В бак! – Мальчик явно рад поводу отойти с достоинством подальше от страшного Купачупы.

– Командуй, партнер, – говорит Сом.

Эрик растерянно смотрит на мать, ожидая совета. Приказывать он умеет – просто требуй, чего хочется. А вот командовать еще не научился.

– Отдай приказ партнеру отвязать Купачупу, – советует Хельга.

– Отвяжи Купачупу, – громко приказывает Эрик.

– Вообще-то лучше бы сказать: «Сними с него наручники», – советует Сом.

– Сними наручники, – приказывает Эрик.

– Слушаюсь!

На этот раз Карлу труднее сопротивляться. Короткая перемычка наручников сковывает правую руку. Он готовится действовать левой.

Сом извлекает из чехла электрошокер и показывает Карлу:

– Расслабься и получи удовольствие. По-дружески советую. На этот раз обойдемся без предварительных ласк.

Шокер трещит. Между зубцами электродов змеится маленькая молния.

– Пятьдесят тысяч вольт, – объявляет Сом. – Тебе не понравится. Или отдашься добровольно?

Эрик дергает его за рукав:

– Дай мне посмотреть.

– В свое время, партнер, – говорит Сом. – Как-нибудь позже научу тебя пользоваться этой штукой.

– Надеюсь, вы понимаете… – резко начинает Хельга.

Сом не дает ей договорить.

– Я видел рекламу детских тазеров. Яркие лампочки вместо разряда и трещат как настоящие.

Вероятно, оружие внушает ему временное чувство превосходства, он забывает о дипломатии.

Хельга хмурится грозно. Она не привыкла, чтобы ее перебивали.

– Уродец весит как ребенок, ему много не надо. Отрегулируйте разряд. Убьете – пеняйте на себя.

Сом отвечает почтительно:

– Не беспокойтесь, дозировка как в аптеке. Вроде допинга для бодрости. Чтоб пришел в чувство.

Он вновь трещит шокером.

– Что скажешь, партнер? Начинаем.

Эрик кивает. Сом делает несколько ложных тычков тазером. Карл всякий раз взмахивает левой рукой, пытаясь отбить атаку. Наконец Сом впечатывает тазер в грудь Карла – в изображение на майке дурацкой заячьей мордочки над словами «Мамин зайчик». Карл рычит, содрогается и повисает на дверной ручке.

– Я же приказывала! – восклицает Хельга.

– Он умер? – спрашивает Эрик.

Карл не шевелится. Голова свешивается набок.

– Оклемается, – говорит Сом; сует шокер в чехол, нагибается, прикладывает пальцы к шее Карла, нащупывая пульс. – Живее всех живых.

Отпирает браслет, охватывающий дверную ручку, Карл валится на землю. Сом снимает наручник с его запястья, тянет Карла за руку, прикидывая его вес, недовольно кривится, оглядывается и замечает садовника, издали наблюдающего за происходящим. Зовет:

– Эй, Махмуд, иди сюда!

Садовник подходит:

– Меня Гафур зовут.

– Неважно. Бери его за руки.

Сам он берется за ноги. Они подносят неподвижное тело к мусорным бакам и опускают на землю.

– Открой крышку, – приказывает Сом.

– Какую?

– Крышку бака, болван! Любого, – рявкает Сом.

Гафур поднимает крышку среднего.

– Берись за руки. Раскачаем и на раз-два-три.

– Стойте! – кричит Хельга. – Вы с ума сошли. Все кости ему переломаете.

– Там на дне немного кое-что есть, – сообщает Гафур. – Наверное, мягко будет.

– Глупости! – отрезает Хельга. – Бросать запрещаю.

Эрик, который наблюдает за захватывающими событиями как зачарованный, канючит:

– Мам, ну пожалуйста… Пусть они бросят.

– Я разрешила посадить, а не швырять. Мне головная боль ни к чему. И приведите его наконец в чувство.

– Встали и пошли! – приказала Масяня. – Идем смотреть, как вашего дружка в мусорный бак сажают.

– Я не пойду, – сказала Лора. – Не хочу видеть, как человека унижают.

– Они сами себя унижают, а не Карла, – возразила Ольга.

Василий Иванович, как всегда, сослался на древнюю мудрость:

– Сказано в Послании к евреям: помните узников, как будто бы с ними заключены…

Выражаясь проще, узников следует поддерживать. С этим все согласились, хотя не думаю, что кто-нибудь из наших ради поддержки Карла вообразил себя самого будто бы заключенным в вонючий мусорный контейнер. Народ толпой двинулся за Масяней, которая провела нас черным ходом на задний двор.

Страшное зрелище открылось нашим глазам. Карл, очевидно бездыханный, лежал на земле возле большого мусорного контейнера. Его палачи – генеральша, мальчишка, гувернантка и телохранитель Вася – стояли в стороне. Садовник Гафур издали, будто с театрального балкона, пожирал глазами необычное представление, притворяясь невидимым, чтоб не разгневать хозяйку. Главный экзекутор Сом нависал над неподвижным телом нашего товарища, всматриваясь в его лицо, – определял, думаю, жив он или мертв.

– Убили! – запричитала Матушка.

Даня Квон бросился к Карлу, но Сом заревел:

– Стоять! – затрещал шокером и вытянул вперед свободную левую руку: не подходи.

Поза была чрезвычайно картинной, но Данилу она не впечатлила, а треск шокера не испугал, он продолжал напирать. Сом отшвырнул его с такой силой, что Даня отлетел в сторону на несколько шагов, упал и не сразу поднялся. На его падение отозвалась только влюбленная в него Маша:

– Ах!

Внимание остальных занимал Карл.

– Допрыгался Карлуша! – воскликнула Лора, затем добавила потише: – И, похоже, отпрыгался.

– Конец, достойный героя, – возвестил Володя Ленский, которому, как всякому романтику, в любом событии видится только трагическое и возвышенное. Я от души понадеялся, что он поспешил с эпитафией.

Ольга подошла к генеральше и потребовала:

– Вы должны оказать ему первую помощь.

Генеральша не снизошла до ответа. Она даже не опустила глаза, чтобы узнать, кто осмелился обратиться к ней с требованием. Раздраженно вскричала:

– Сомов, что там?

Довольно бессмысленная, кстати, фраза. Сом откликнулся:

– Жив он, жив. Оклемается.

Он присел на корточки рядом с неподвижно лежащим Карлом, потормошил. Даня поднялся на ноги, подошел к нему.

– Отойди. Я знаю, как помочь.

Как ни странно, Сом встал, отошел на шаг. Наверное, не знал, что делать, и был рад взвалить на кого-то ответственность.

– Чем ты его? – спросил Даня. – Шокером?

Сом не ответил. Вернее, ответил не словом, а жестом – убрал тазер в чехол на поясе. Объясняться с лилипутом напрямую значило бы себя уронить. Данила приложил два пальца к шее Карла, затем, ничего не сказав, взял его за плечи.

– Помоги его усадить.

И Сом опять повиновался. Вместе они приподняли Карла, прислонив его спиной к стенке мусорного контейнера.

– Живой, – с облегчением отрапортовал Сом хозяйке.

Та проговорила негромко, как бы про себя:

– Естественно. Таким шокера мало, их только дустом возьмешь.

Ольга услышала и закричала:

– Позор!

Весь народ подхватил:

– Позор!

– Позор!

Мальчишка дернул мать за штанину:

– Мама, почему они кричат «позор»?

– Из-за слабости. Слабым только и остается, что кричать разные глупости, когда им что-нибудь не нравится.

– А можно я тоже крикну?

– Кричи, если хочешь быть слабым. Лучше прикажи им замолчать.

Мальчишка повернулся к нам и закричал тонким голосом:

– Замолчите!

Разумеется, никто не обратил на его писк внимания. Данила тем временем приводил Карла в чувство. Массировал точку над верхней губой, крутил и щипал кончик носа, затем стащил с него сандалию, чтобы проработать точки на ступне. В конце концов Карл открыл глаза. Это событие не было замечено.

Народ скандировал:

– Позор!

Мальчишка пищал:

– Замолчите!

Сом направился к нему.

– Небольшая поправка, партнер. Послушай, как надо кричать. – И он заревел нечеловеческим голосом: – Молчать!

От неожиданности народ смолк.

– Вот видишь, – сказал Сом. – Попробуй теперь ты.

Мальчишка напыжился, но не успел открыть рот – Ольга закричала: «Позор!» – а народ подхватил: «Позор, позор, позор!»

Мальчишка дернул мать за штанину:

– Мама, что делать?

– Не обращай внимания. Прикажи Сому приступать.

Эрик повернулся к Сому и крикнул:

– Приступай!

Сом отдал ему честь, приложив к виску два пальца:

– Сэр! Слушаюсь, сэр!

Он отодвинул в сторону Данилу, нагнулся к Карлу, но тут выступил вперед Володя Ленский:

– Тут три контейнера. Два свободны. Сажайте и меня. Je suis Charlie.

Другого от него я не ожидал. Володя всегда готов к героическому поступку. Кто меня удивил, так это Петруша:

– Я, конечно, не Шарли, но сажайте и меня.

Генеральша расхохоталась.

– Поверить не могу. Эрик, ты видишь? Они хотят быть таким же уродцами, как он. Все хотят стать Карлами: кособокими, кривоногими, горбатыми…

– Он не горбатый, – возразил Эрик.

– Все карлики горбатые, – сказала Хельга. – Не знаю, все ли они злобные, но этот просто лопается от злобы.

– Он не лопается, он просто лежит, – возразил Эрик.

– Тысяча вольт кого угодно сделают добреньким, – вставил Сом.

Сообщение ушло в пустоту. Мать и сын его не услышали, увлеченные спором.

– Я не люблю, когда о моих человечках говорят плохо, – сказал мальчишка.

– А мне не нравится, что мой сын защищает уродца, – сказала мать.

Мальчишка возразил:

– Он не уродец, он Купачупа, монстр.

– О господи! Не говори глупостей. В чем разница?

– Он не урод, – мальчишка топнул ногой.

Декоративный телохранитель, доселе молчавший, отреагировал на героизм наших товарищей пошлостью:

– Всех желающих сажать – контейнеров не хватит.

– Можно по двое или по трое, – предложил Сом. – Есть еще желающие?

– Я хочу! – завопил мальчишка. – Меня посадите.

Подбежал и встал рядом с Данилой и Ленским.

– Эрик, перестань дурачиться, – сказала мать.

– А почему им можно, а мне нельзя? Я тоже хочу.

Генеральша поморщилась и приказала:

– Мария, уведите куда-нибудь эту свору. Я бы всех отправила в утиль… И вообще, надо их продезинфицировать, прежде чем подпускать к Эрику.

– Чем обрабатывать? – деловито спросила Масяня, она ведь тоже в своем роде актриса. – «Лизолом» или «Септолитом»? У нас нет, но можно послать Жору в город, чтобы быстро привез.

– «Циклоном Б», – мрачно вставил Володя Ленский. – Как у вас принято.

Тогда только генеральша заметила желтую звезду у него на груди.

– В топку хочется? – спросила она. – Не терпится? А эту гадость на майке сейчас же спори! Мария, проследите.

Масяня кивнула. Затем спросила с преувеличенной серьезностью:

– Так как насчет «Лизола»?

Мальчишка, все это время нетерпеливо переминавшийся на месте, закричал:

– Не надо «Лизола»! Я хочу в ящик.

Подбежал к свободному контейнеру и попытался приподнять крышку:

– Вот в этот. Пусть он меня посадит, как Купачупу.

Мать против всякого чаяния согласилась:

– Ладно, я не против. Пусть посадит…

– Партнер, – радостно завопил мальчишка, – мама разрешила! Посади…

Генеральша продолжила:

– …но тогда ты не увидишь, как сажают Купачупу. Передумал сажать его в бак?

– Нет! Я никогда не передумываю.

– Тогда командуй.

Мальчишка приосанился и важно произнес:

– Партнер, посади его в бак.

И посмотрел на мать. Она одобрительно кивнула.

– Так точно, – отчеканил Сом и приказал Гафуру: – Лезь в бак.

– Э-э-э, зачем?

– Лезь, там узнаешь.

Гафур пожал плечами, взялся за борт контейнера и легко перемахнул вовнутрь. Сом передал ему бесчувственного Карла, Гафур осторожно опустил его в мусор на дне бака, а сам выпрыгнул наружу.

Сом закрыл крышку контейнера.

Все молчали.

Случившееся было настолько невероятным, что ни у кого не нашлось слов, чтобы хоть что-то сказать. Даже Петруша начал было: «Вот блин!..» – и запнулся. Каждый из нас встречался с извращенным чувством юмора и бессмысленной жестокостью больших. Но выбросить человека в отходы, как мусор, – с этим мы столкнулись впервые. Не знаю, как другие, но я очень редко чувствую себя маленьким. Мне порой трудновато приходится в странном мире слишком больших или слишком высоко расположенных вещей. Но это мир, к которому я привык, и трудности никак не затрагивают меня самого. Наверное, потому, что я не смотрю на себя со стороны. Но сейчас я ощущал себя маленьким, ничтожным, бессильным. Мне было стыдно за то, что я такой и не смог защитить товарища.

– Вот блин! – повторил Петруша, и народ будто очнулся.

Не стану пересказывать жалкие бессильные восклицания, в которых мои товарищи выплескивали возмущение, растерянность, гнев, требования справедливости и обещание отомстить. Я заметил, что Ольга молчит, и это образумило меня, как ледяная вода, выплеснутая в лицо. В который раз я восхитился этой необыкновенной женщиной. И устыдился временного малодушия.

Я сказал:

– Бесполезно возмущаться.

Проговорил негромко, но стоящая рядом Татьяна услышала.

– А что, по-твоему, делать? Одобрить?

– Действовать?

– Хорошо придумал, – сказал Петруша. – Действуй. Открой бак.

– Надо их заставить, чтобы выпустили.

– Подай заявление в Гаагский суд.

Меня поддержал Данила:

– Прежде всего ни за что нельзя соглашаться играть с мальчишкой, даже разговаривать с ним.

Я увидел, что Ольга одобрительно кивнула.

– Дальше-то что? – спросила Анна Михайловна. – Требовать? Мы требовали. Помогло? Вот то-то. Хочешь, чтобы всех пересажали?

– Надо ей объяснить, что с людьми нельзя так поступать, – сказала Маша.

Старик подхватил:

– Кротостью надо усовестить.

– Голодовка, – сказал Данила. – Объявим голодовку.

– Тебе, бугаю, легко голодать, – завелась с пол-оборота Анна Михайловна. – А с моим здоровьем распорядок необходимо соблюдать. Один прием пищи пропустишь – тут же расплатишься.

Ее поддержала Матушка:

– Это для вас, молодых, пустяк, нам голодать никак нельзя.

– Видишь, Даня, народ с тобой не согласен. Мелко берешь, – захихикал Петруша. – Придумай что-нибудь получше. Самосожжение. Как, слабо?

Обычно Данила на подначки не поддается, но тут показал ему кулак.

– Нашел время скалиться.

Петруша в ответ выставил средний палец.

– Миленькие мои, не ссорьтесь, – заквохтала Матушка. – Подумайте лучше, что страшного случится, если мы, как нас просят, немного поиграем с малышом.

– Софья Кузьминична, опомнитесь! – воскликнула Ольга. – Она Кирилла Максимовича заперла на замок, Карла с мусором смешала, а мы станем возиться с ее отпрыском? Не стыдно такое предлагать?

– Оля, кто тебе разрешил так грубо к Матушке обращаться? – осадила ее Алия. – Молодые со старшими уважительно говорить обязаны.

– И прекрати Карла защищать, – добавила Анна Михайловна. – Он сам виноват. Не надо было хозяйке грубить.

Как всегда! Неужели они никогда не научатся обсуждать важные вопросы, не отвлекаясь на бесполезное препирательство? Может быть, потому, что бессознательно уходят от жизненно важных тем. Боятся посмотреть правде в глаза. Пытаются ее заболтать. А правда проста: наши кроткие привыкли подчиняться любой силе. Они не могут понять, почему «бунтовщики» сопротивляются, почему считают зазорным играть с капризным генеральским сынком.

Генеральский сынок тем временем топчется шагах в десяти от нас рядом с бонной, дергает ее за руку. Голосишко у него громкий.

– Почему они стоят? Я хочу с ними играть.

– Они огорчены, потому что их товарища посадили в мусорный бак, – объясняет бонна.

– Купачупа сам виноват. Скажи им, пусть начнут со мной играть.

– Эрик, подойди к ним сам и попроси.

– Нет, ты скажи…

Малец все-таки настоял на своем, бонна подошла к нам. Мы молча на нее уставились.

– Мы еще не знакомы, – сказала она. – Я Екатерина. Ваши имена надеюсь узнать, когда мы пообщаемся. А сейчас прошу вас познакомиться с моим воспитанником. Его зовут Эриком.

– С чего вы взяли, что мы будем общаться? – спросил Данила.

Бонну покоробила его резкость, но она постаралась не подать виду (а я все-таки заметил).

– Ну как же… Невозможно играть, не общаясь.

– Мы не будем играть.

– Данилушка, не говори за всех, – вмешалась Матушка. – Мы пока ничего еще…

Даня не дал старушке договорить.

– Сначала освободите Кирилла Максимовича и выпустите Карла. Тогда подумаем, согласимся ли играть.

– Даня, не спеши обещать, – сказала Ольга. – Мы не согласимся.

Екатерина пропустила ее слова мимо ушей.

– Уверена, все зависит только от вас. Как только вы прекратите упорствовать, их отпустят. Давайте, как разумные люди, пойдем навстречу друг другу. Каждый сделает уступку…

– Отлично! – подхватил Даня. – Выпустите Карла, а мы поиграем с вашим Эриком. – Не удержался и добавил: – Противно, конечно, поддаваться, но черт с ним. Ради друга…

– Данила, не охальничай, – строго сказал Старик. – Не поминай лукавого.

Зря он влез. В экстремальных ситуациях надо держаться монолитом, не обращая внимания на мелочи.

– Будь моя воля, – сказала Екатерина, – он бы вообще в бак не попал. Но выпустить его не могу. Пойдем шаг за шагом. Вы немного поиграете с Эриком, а я постараюсь уговорить Хельгу Романовну, чтобы она отпустила ваших друзей.

– Ловко! – воскликнул Петруша. – Мы-то шагнем, а где с вашей стороны шаг? Это хитрость, а не уступка.

Бонна сменила курс и зашла с другой стороны:

– Кстати, вы не забыли, что Хельга Романовна обещала вам хорошо заплатить? Это и будет первым шагом.

– Ха-ха-ха, – сказал Петруша. – Она не нам, а Кириллу Максимовичу обещала и сразу же посадила его под замок. Как ей верить? О нас не было ни слова. Нас она вообще не замечала.

– Нас точно обманет, – сказал Володя Ленский мрачно.

– Не каркай! – крикнула Лора.

Не хватало только, чтоб начали собачиться. Пора вмешаться.

Я спросил:

– Екатерина, вы знаете, что такое цугцванг?

Бонна глянула на меня так, что я понял: что бы потом ни случилось, другом этой женщины я никогда не стану.

– Естественно, – бросила она надменно.

– Чтобы выйти из тупика, необходимо вмешательство в ситуацию извне.

– Проще говори, – тихо прошипел Петруша. – Что предлагаешь?

Не хотелось признавать, но он был прав. Я внес поправку:

– Говоря проще, мы будем договариваться только с таким участником переговоров, у которого есть права и полномочия принимать решения…

– Проще! – завопил Петруша.

– Короче говоря, мы будем говорить только с хозяйкой.

– Она не станет с вами говорить, – заявила бонна.

– Убедите.

Вряд ли стоит пересказывать дальнейшие прения, мы топтались на одном месте, ходили по кругу до тех пор, пока бонна наконец не сдалась:

– Эрик, подожди меня здесь.

И удалилась.

– Врет она. Лукавит, – сказал Петруша. – Хозяйка ее не послушает. Кто она такая? Гувернантка.

– Может, и лукавит, – согласилась Ольга. – И даже вернее всего лукавит, но глупо с ней ссориться. Глядишь, когда-нибудь да поможет.

– Ничего она не поможет, – фыркнула Татьяна.

– И мы здесь не останемся, – завершил Данила.

Пока мы спорили с бонной, мальчишка развлекался, пиная мусорный бак, в котором отбывал заключение Карл.

– Эй, малец, хорош трудиться, – крикнул ему Петруша. – Отдохни немного.

Мальчишка, разумеется, показал ему язык. Издали. Подойти к нам он не решался.

– Он совсем маленький, – сказала Маша, – и не виноват, что его мамаша злыдня. Эрик, – крикнула она, – иди к нам!

Эрик, разумеется, показал ей язык.

Она пошла к нему.

– Убивал бы жалостливых девиц, – сказал Петруша.

– Ах, Петруша, Петруша, – вздохнул Старик, – ты бы язык себе укоротил.

– Или вовсе отрезал, – сказал Даня.

– Могу помочь, – предложила Татьяна.

Петруша притворно завыл, загугукал как немой, будто впрямь лишился языка.

– Хватит дурачиться, – сердито сказала Ольга. – Надо думать, как наших, Мастера и Карла, выручить.

– Опять болтовня на пустом месте начнется, – сказала Анна Михайловна. – Надо генеральшу дождаться, послушаем, что она предложит, тогда и подумаем.

– А я уже ничего не понимаю, – сказал Сеня. – Запутался. Кто кому чего…

– Сенюшка, зачем тебе понимать? – проворковала Матушка. – Слушай, что Василий Иванович предлагает, и следуй. Васенька – он плохого не предложит.

Екатерина вернулась быстрее, чем я предполагал. Генеральши с ней не было, что я предвидел заранее.

– Ну и где хозяйка? – спросил Даня.

– Хельга Романовна поручила мне договориться с вами, – сказала бонна. – Она повторяет свое прежнее предложение…

«Ну да, “предложение”, – подумал я. – Не сомневаюсь, что генеральша сказала “требование”».

– …каждому из вас за игры с Эриком хорошо заплатят. Каж-до-му.

Она назвала сумму, от которой я – как бы это выразиться – слегка прибалдел. По-другому сказать не могу. Думаю, мои товарищи испытали то же чувство. Никто из нас в жизни не мечтал о таком куше.

Петруша сунул палец в ухо, повертел им, будто прочищая, вынул и переспросил:

– Ско-о-о-о-о-олько?

Екатерина повторила.

– Играем! – крикнул Петруша.

– Ага, разбежался, – тормознула его Татьяна. – Не ты один решаешь, так что помолчи. Дай другим сказать.

– Чего говорить-то? – возмутился Петруша. – Такие деньжищи. Брать надо.

Признаюсь, я уже прикидывал, какой ноутбук возьму вместо своего древнего и слабого. Мощный, с большим экраном, огромной памятью, возможно даже макбук… А маме? Что купить такого, что ей всегда хотелось, но на что у меня никогда не было денег? Я начал погружаться в мягкое, теплое болото размышлений обо всех замечательных вещах, неожиданно ставших доступными, когда меня вдруг отрезвила ледяная струйка, просочившаяся в мысли невесть откуда.

– Екатерина, вы нас покупаете? – спросил я громко.

Бонна одарила меня откровенно враждебным взглядом.

– Я лично, – на слове «лично» она сделала упор, – никого не продаю и не покупаю. Передаю предложение Хельги Романовны.

Петруша крикнул:

– Костян, ты сдурел? Кто тебя купит? Подумай сам, кому ты нужен, маленький да хилый. Это гонорар. Нам заплатят за работу.

– Не мутите воду, Константин, – потребовала Анна Михайловна. – Йован, а ты чего молчишь? Объясни ему.

«Дожили, – подумалось мне. – Анькин поросеночек будет меня уму-разуму учить».

– Костя, то йе само накнада за услуге, – пробормотал Йован. В затруднительных положениях он всегда переходит на сербский.

Я обрадовался неожиданной подсказке.

– В самую точку! За услуги, не за работу. Можно сказать и по-другому: за обслуживание. Нам предлагают из артистов перейти в обслугу. Я лично отказываюсь.

– Я лично ничего зазорного не вижу, – сказала Матушка. – Нас не обслуживать просят, а составить компанию маленькому мальчику, оставшемуся без друзей. Чем это плохо?

– Не просят, а заставляют, – поправила ее Лора. – Этим и плохо.

– Про Кирилла Максимовича и Карла не забывайте, – добавила Ольга.

– А про деньги, про деньги забыть, что ли?! – взвыл Петруша.

Меж тем мальчишка, ободренный возвращением бонны, осмелился подойти к нам поближе и подергал ее за руку.

– О чем они говорят? Я не понимаю.

– Я тоже не понимаю, – сказала бонна. – Им предлагают огромный гонорар, а они почему-то кочевряжатся. В чем дело, господа? Хельга Романовна сделала шаг вам навстречу, теперь ваша очередь.

Я сказал:

– Обещание – это еще не деньги, – но меня никто не слушал.

Народ яростно спорил. А вернее, кроткие голуби, ожесточившись, клевали несогласных и сомневающихся. Общий рефрен:

– Если вам деньги не нужны, не мешайте другим заработать.

Наконец мудрый Старик предложил:

– Надо проголосовать, иначе не сговоримся.

– Правильно, – подхватила Анна Михайловна. – С одним условием: меньшинство подчинится большинству. Про себя думайте что угодно, а поступать будете как все. Никаких отказов. Никаких протестов.

Она была уверена, что большинство окажется на ее стороне.

– Аня верно говорит, – прокомментировал Старик. – Раз мы в такой переплет попали, необходимо сплотиться. Вот и апостол призывает: «Умоляю вас, братия… чтобы все вы говорили одно, и не было между вами разделений, но чтобы вы соединены были в одном духе и в одних мыслях».

Все обещали быть в одном духе. Проголосовали, хотя результат был известен без голосования. Против были предсказуемые пятеро: Ольга, Татьяна, Лора, Ленский и я.

А как же Даня? Данила, как истинный самурай, остался верен Старику Калачеву, которого сам избрал в сюзерены из-за его возраста и заслуг. Потому проголосовал так, как сюзерен, хотя внутренне был с ним несогласен.

– Вот и хорошо, – сказала бонна итог голосованию. – Давайте теперь придумаем, в какую игру будем играть.

– Подождите! – воскликнула Ольга. – А как же Мастер и Карл? Освободите их.

Бонна ответила холодно:

– Мы сделали шаг вам навстречу, а вы? Вы пошли навстречу? Ответьте, пожалуйста.

Ольга молчала.

– А мы идем играть с Эриком, – сказала Анна Михайловна.

Около грота в розарии человечки, разбившись на кучки, разговаривают между собой, а Эрика будто вовсе нет. Он долго не осмеливается к ним подступиться, наконец набрасывает на плечи плащ-невидимку, подходит вплотную, останавливается рядом… Они не видят его, говорят о своем.

Эрику становится ясно, что человечки – не настоящие дети, а взрослые, которые зачем-то притворились детьми. Похоже, среди них есть совсем старые. Наверное, в магазине папе продали человечков третьего сорта. Эрик слышал однажды, как мама ругала домработницу Веру Васильевну, когда та принесла с рынка какие-то овощи. Мама тогда задала ей жару:

– Где были ваши глаза, когда покупали третий сорт? Еще раз принесете такую дрянь, уволю.

Сначала Эрик развлекается тем, что строит человечкам рожи и изобретает оскорбительные жесты. Наконец ему это надоедает, он сбрасывает плащ, чтобы поразить их внезапным появлением. Но они по-прежнему заняты сами собой.

– Эй вы! – кричит Эрик. – Я уже снял плащ-невидимку.

– Можешь надевать и снимать сколько душе угодно, – сурово говорит маленькая рыжеволосая тетка в квадратных очках. – Это никому не интересно.

Эрик теряется, но тут же догадывается: наверное, она просто не поняла. Он злится на рыжую и решает, что потом ей это припомнит. Приосанившись, объявляет:

– Я король!

Рыжая тетка окидывает его презрительным взглядом.

– А по-моему, ты просто маленький засранец, глупый и жестокий.

– Таня, очнись, это же малый ребенок! – упрекает рыжую маленькая старушка с добрым лицом. – Он не понимает, что творит.

– Нет, Матушка, понимает, – возражает человечек с лисьей мордочкой.

Эрик обижается:

– Очень хорошо понимаю. Я король. А эту рыжую накажу. Прикажу – ее тоже посадят в ящик.

– Эрик! – ахает девчонка с добрым лицом. – Что ты говоришь! Ты же на самом деле не такой! Неужели сможешь обидеть Татьяну? Неужели тебе и Карла не жаль?

– Не знаю никакой Татьяны, – высокомерно заявляет Эрик. – И Карла твоего не знаю. Но мне его все равно не жаль.

Человечки отворачиваются. Тогда Эрик напыживается и объявляет:

– А я карате занимаюсь.

Встает в стойку и проделывает несколько прямых ударов рукой. Затем показывает удары ногой. Эти выходят похуже, но один из человечков одобряет:

– Молодец.

Эрик приосанивается:

– Я любого могу победить.

Он ожидает, что его забросают вызовами на бой, но человечки молчат. Эрик обводит их глазами и указывает на человечка, не слишком опасного на вид.

– Давай с тобой.

Катя в тревоге:

– Эрик, надеюсь, ты не собираешься драться.

– Я не сильно. В шутку.

Однако по его возбужденному виду актеры понимают, что он не ограничится шуткой. Разумеется, ни о какой драке между взрослым и ребенком речи быть не может. Однако Йован, которого выбрал Эрик, не тот человек, который сможет выйти из положения, не уронив достоинства, но и не причинив мальчишке вреда.

Вперед выступает Сеня:

– А со мной не хочешь?

Эрик оглядывает его с ног до головы, мотает головой:

– С тобой не хочу. У тебя ноги длинные. Это нечестно.

– Зато ум короткий, – усмехается Петруша.

– Все равно неправильно, – упирается Эрик. – Я с такими не спаррингую.

Последнее слово он произносит с гордостью.

– Этот годится? – спрашивает Петруша, указывая на Данилу Квона.

Эрик кивает. Данила молча подходит, отвешивает церемонный поклон. Мальчик отвечает тем же.

– Бокс, – командует Петруша.

– Неправильно! – кричат Эрик. – Надо говорить: «Хаджиме».

– Тогда хаджиме! – говорит Петруша.

Эрик делает шаг вперед и наносит удар в лицо противника. Данила легко уклонился. Эрик шагает, бьет, Данила уклоняется. После третьего раза Эрик кричит:

– Нечестно! Ты хитришь.

– Ты тоже хитри, – предлагает Данила.

– А как? Покажи.

– Показать не могу, – говорит Данила. – Объясню на словах. Сделай вид, что бьешь одной рукой, а сам ударь другой. Противник не успеет уклониться.

– Так?! – Эрик замахивается правой, бьет левой. Выходит неуклюже.

– Зря ты его учишь, – негромко говорит Эврипид.

Эрик его реплики не слышит, он увлечен атакой – наступает на Данилу, размахивая руками.

– Все! – объявляет Петруша. – Брейк.

Эрик останавливается.

– Неправильно! Надо говорить: «Яме».

– Ладно, – соглашается Петруша. – Тогда яме!

Эрик кланяется Даниле, спрашивает:

– Ты японец?

– Кореец.

Эрик разочарован. Жаль, а то можно было бы хвалиться, что победил настоящего японца.

– Ладно, – говорит он. – Завтра будем биться еще.

Екатерина демонстративно стучит пальцем по циферблату часов на запястье:

– Время обедать. Затем – мертвый час.

Эрик недовольно кривится.

– А человечки? Они тоже будут спать?

– Они взрослые люди, а взрослые днем не спят.

– Они не люди, а человечки.

– Так нельзя говорить! – строго говорит Екатерина. – Особенно в присутствии тех, о ком идет речь. Это очень невежливо.

Эрик возмущается:

– А укладывать меня спать – это вежливо?! Пусть они тоже спят.

– Ты не можешь заставить, если они не хотят.

– Могу, – упрямится Эрик. – Они мои, мне их папа купил.

– Эрик, что ты такое говоришь! – в ужасе восклицает Катя. – Никто их тебе не купил. Людей нельзя продавать и покупать. Это незаконно. Просто твоя мама попросила их немного поиграть с тобой.

Из-за розовых кустов появляется Масяня.

– Эрик, мама зовет обедать.

– Не пойду, – буркает Эрик. – Пусть они тоже спят. А они не хотят.

– Как это не хотят?! Господа покемоны, вы что, забыли правило номер один?

Старик откашливается, привлекая к себе внимание, произносит внушительно:

– Насколько понимаю, речь шла о разумных желаниях.

– Правило относится ко всем желаниям, – отрезает Масяня. – Без исключения. Эрик, не беспокойся, дружок: лягут и уснут как миленькие. Я прослежу.

Поворачивается и уходит. Екатерина качает головой, непонятно, кого она не одобряет – невоспитанного мальчика или грубую Масяню.

– Эрик, поспеши. Неуважительно заставлять мамочку ждать.

Эрик показывает человечкам язык, тащится вслед за ней.

– Возмутительно! – говорит Старик.

– Зла не хватает, – соглашается Татьяна.

– А нас будут кормить? – спрашивает Сеня.

– Заморят голодом, – угрюмо обещает Ленский. – Дитя захочет поиграть в зомби с трупами человечков.

Решают все же отправиться в трапезную. Обед ждет их на столе, но едят они, хотя и проголодались, безо всякого удовольствия. Молча. Под пристальным присмотром Масяни еда в горло не лезет.

Наконец тарелки пустеют.

– Поели? – спрашивает Масяня. – Марш спать!

Сверчки поднимаются из-за стола.

– И не думайте увильнуть, – говорит Масяня грозно. – Все лягут и уснут. Никаких разговоров. Я прослежу. Мне хозяйка поручила следить, чтобы вы соблюдали…

– Злыдня ты, Масяня, – качает головой Наталья Харитоновна.

Та, не снизойдя до ответа, обращается к сверчкам:

– И в туалет сходите перед сном. Я во время мертвого часа никого не отпущу, хоть лопните…

Она гонит женщин наверх, как стайку гусей. Сильный пол самостоятельно плетется в барак.

В тренажерной мужчины рассаживаются по своим шконкам.

– Упали смо у клопку[1], – говорит Йован.

– Ты, Ваня, скажи спасибо, что не в публичном доме очутился, – говорит Петруша. – Могли ведь и в бордель завезти.

– Так в бордель это только женщин, – объясняет Сеня. – А нас куда?

– И нас туда же.

Старик Калачев растягивается на своем ложе, закидывает руки за голову, говорит, глядя в потолок:

– Опять, други, не о том говорите и думаете. Сказано: «Не размножай разговора и безвременно не мудрствуй».

Петруша внезапно вспыхивает:

– Нам, Василий Иванович, и без тебя воспитателей довольно!

Данила Квон негромко сообщает, ни к кому не обращаясь:

– Я во время обеда с Олей парой слов перекинулся. Она сумела с этой гувернанткой поговорить. Катя обещала телефон принести. Куда звонить будем?

– В полицию! – высказывается Сеня.

– И что им скажешь? – спрашивает Петруша и пищит тонким голоском: «Здравствуйте, это я говорю. Лилипут то есть. Нас тут пятнадцать штук таких. Всех держит в рабстве жена олигарха…» Как думаешь, что тебе ответят?

– Директору нашему, Севе, надо звонить, – предлагает Эврипид. – Пусть поднимает ополчение. Через интернет или еще как.

Старик Калачев, все так же глядя в потолок, говорит:

– На Севу надежды нет. Во-первых, не дозвонишься, а если и ответит, ничего сделать не сумеет.

– Он наверняка сбежал, – говорит Ленский. – Выгреб из кассы остатки – и в бега.

– Выходит, некому звонить? – спрашивает Йован.

– Пусть Ольга папахену позвонит, – предлагает Петруша. – Он что-нибудь придумает.

Дверь барака с грохотом распахивается. На пороге встает, руки в боки, Масяня.

– Тишина! Всем лечь и спать!

Оглядывает притихших минималов свирепым взглядом, останавливается на Сене:

– Эй, ты, как там тебя! Ты вроде побольше других, так что будешь у них старшим. Следи, чтоб соблюдали – лежали молча, без разговоров. Если кто не послушается, мне скажи. Я разберусь. Ты понял? Как тебя зовут?

– Семен, – Сеня решает, что так его имя звучит солиднее.

– Вот и выполняй, Семен. Я потом проверю.

Масяня выходит.

– Поздравляю, Семен, – говорит Петруша. – С повышением в звании. Теперь к тебе без отчества не обратишься. Как тебя, кстати, по батюшке?

– Семенович, – не без важности сообщает Сеня. – А разговаривать не надо, мог бы после мертвого часа спросить.

– Вы уж извините, Семен Семенович, – шутовски лебезит Петруша. – Постараюсь исправиться. Вы только Масяне не сообщайте.

– А ты веди себя прилично.

Старик привстает со своего ложа на беговой дорожке, произносит негромко:

– Не чванься, горох, перед бобами, будешь сам под ногами.

Сеня откликается жалобно:

– Василий Иванович, авторитет мне не роняйте.

Карл приходит в себя в полной темноте. Первое, что он ощущает, – мерзкий дух, в котором смешиваются запахи гниющих картофельных очисток, разлагающихся куриных внутренностей, увядшей зелени, прокисшего молока и чего-то такого, что он не может определить.

Он сдерживает дыхание, однако рано или поздно придется вдохнуть. Миазмы проникают в него сквозь кожу. Затем он ощущает, что лежит на мягком, влажном, комковатом, липнущем к голым ногам. Он вспоминает, что произошло, вскакивает. Отбросы пружинят под его ногами. Отвращение сменяется бешенством.

Карл в ярости пинает стенку мусорного контейнера. Молча. Требовать, чтобы его выпустили, или ругаться значило бы обратиться к тем, кто его запер, вступить с ними в переговоры. Никаких переговоров с врагами.

Когда проходит первый порыв ярости, Карл осознает, что ему чертовски повезло. Он безо всяких усилий приступил к исполнению плана побега из Бурлыжника в мусоровозе, который был сочтен невыполнимым. Преодолено первое препятствие. Он внутри контейнера. Осталось совсем немного. Выскочить из камеры мусоровоза прежде, чем пресс начнет спрессовывать мусорную массу.

– Запрессуют тебя в отбросы, как муху в янтарь. Только косточки хрустнут, – сказал тогда Петруша.

«Черта с два, – думает Карл. – Выскочу. Успею».

Он запрещает себе даже мельком заглядывать в дальний и темный уголок сознания, где просматривается неясное видение его сплющенного искореженного тела. Знает, что виднеется в этом уголке, и ему нестерпимо хочется рассмотреть картину отчетливее. Он удерживается изо всех сил. Чтобы отвлечься, воображает, как удивится мусорщик и, возможно, даже испугается, когда при следующем заборе мусора поднимется задний борт и из бункера выскочит… Карл представляет ошарашенную физиономию мусорщика, выражение потрясения на его смуглой усатой физиономии, и покатывается со смеху. Понимает, что хохот нервный, но не в силах его унять. Думает, что бы такое сказануть, чтобы мусорщик окончательно свихнулся, ничего путного в голову не приходит. С юмором у Карла сложности. Нагрубить кому-нибудь – это пожалуйста. Высмеять ни разу не удавалось.

Он прикидывает, скоро ли приедет мусоровоз. Беда в том, что он не знает, который сейчас час, как долго он пробыл без сознания. Кажется, миг, а кто знает, сколько на самом деле. Пока не было генеральши, отходы вывозили через день или два. А если мусорщик сегодня не приедет? Знает ли он, что генеральша изволила прибыть в Бурлыжник? А если она решит побольнее наказать Карла или попросту про него забыла, ему придется просидеть в баке целые сутки.

Надолго ли хватит воздуха?

Крышка плотно, без зазоров накрывает контейнер, судя по тому, что внутрь не проникает ни кванта света и, следовательно, ни атома кислорода. «А если задохнусь? Сдохну, а не стану просить, чтобы выпустили», – думает Карл, загоняя картинку своего трупа назад в темный уголок сознания. Чтобы укрепить дух, он развлекается изобретением ужасных казней, которым он подвергнет генеральшу, когда настанет его час. Казни получаются у него намного лучше, чем шутки.

Когда фантазия истощается, он заходит на второй круг, воображая, как использует генеральшу в качестве лотка для микрозелени, он уже уложил ее, обнаженную, на стол, привязал и дрелью просверлил в ней аккуратные ряды дырочек-ранок, в каждую из которых укладывает горошину. И теперь наблюдает, как из ее тела появляются ростки, поднимаются, выпускают листья и усики, и лишь сожалеет о том, что не может видеть, как густая сеть корешков прорастает в ее тело.

В это время в ворота Арсенала въезжает мусоровоз. Водитель подъезжает к мусорным бакам, цепляет стоящий с краю бак, в котором сидит Карл, выходит из кабины и готовится нажать рычаг, опрокидывающий бак в бункер. Гафур, наблюдающий за ним издали, кричит:

– Мурод, стой! Мусор не бросай.

– В чем дело, брат? – спрашивает Мурод, нажимая на рычаг. – Почему стой?

Захват подцепляет мусорный бак, приподнимает его и переворачивает в бункер.

– Там человек есть, – кричит Гафур.

Мурод и сам видит, что из бака вываливается странного вида маленький мужик, плюхается на дно приемной камеры, а сверху на него сыплется всякая дрянь. Мусора в баке совсем немного.

– Эй, мужик, зачем в бак залез? – кричит Мурод в изумлении.

Карл поднимается, отряхивается от отбросов.

– Отодвинь эту хреновину, я вылезти не могу.

Мурод поднимает толкатель, опускает опустошенный контейнер на землю и откатывает его назад. Карл лихо выпрыгивает из кузова мусоровоза. Подходит Гафур, который от души наслаждается бесплатным представлением.

– Тебя как зовут? – спрашивает Карл мусорщика.

– Мурод.

– Слушай, Мурод, – говорит Карл. – Ты меня не видел.

– Почему не видел? Видел.

– Представь, что не заметил. Разгрузил баки и уехал.

– Зачем?

– Я всю жизнь мечтал прокатиться в мусоровозке. Среди мусора. Да ты не бойся. Я лягу, никто не увидит.

– Вот он увидит, – Мурод указывает на Гафура.

– Гафур никому не скажет. Так ведь, Гафур?

– Скажу. Обязательно скажу. Ты уедешь, у меня спросят: почему отпустил? Потом накажут. Может быть, даже уволят. А мне никак нельзя работу терять.

– Ты скажи: ничего не видел, за розами ухаживал.

– Нехорошо хозяйку обманывать. Нельзя.

– Такую можно.

Мурод спрашивает у Гафура, кивая на Карла:

– Хулиган, да?

– Нет, он хороший мужик, – говорит Гафур. – Артист.

– Артист? – недоверчиво спрашивает Мурод. – Почему в баке сидел?

– Я посадил.

– Крутой стал, да?

– Э-э-э, приказали…

– Генерал приехал? Я не знал, – говорит Мурод. – Мне почему не сказали?

– Не генерал, жена.

– Ц-ц-ц-ц, – цыкает языком Мурод. – Она почему артиста выбросила? Вроде не старый. Наверное, потому, что маленький. Или, наверное, лишний.

Он рад неожиданному развлечению среди скучной, однообразной и грязной работы и не упускает случая повеселиться. Ему хочется внести свою лепту в спектакль.

– Эй, братки, вы не особо, – грозно произносит Карл. – За языком следите.

– Не обижайся, брат, – говорит Гафур. – Он шутит.

– Я тоже шутил, когда предлагал прокатиться, – надменно бросает Карл и уходит, держась так прямо, как позволяют рост и выгнутый дугой позвоночник, и со столь независимым видом, словно ему не впервой выбираться из мусорного бака изгвазданным всякой дрянью.

– Сильный мужик, – говорит Мурод по-таджикски, глядя ему вслед.

– Сильный, – на том же языке соглашается с ним Гафур. – Хотя и артист.

Вечером Катя стучит в дверь будуара Хельги и, получив разрешение, входит.

– Простите, что беспокою, но Эрик отказывается спать в своей комнате. Требует, чтобы вы взяли его к себе.

– Вы узнали, чего он боится?

– Мальчик говорит, что Купачупа видит в темноте. Ночью вылезет из бака и проберется в его спальню.

– Господи, я и забыла о мерзком карлике, – с досадой произносит Хельга. – Скажите Эрику, что я сейчас к нему приду, и не сочтите за труд передать Василию, чтоб зашел ко мне минут через двадцать.

Эрик ждет ее, сидя в пижаме на разобранной постели.

– Мама, я боюсь. Придет Купачупа…

– Эрик, ты напугал сам себя, – строго говорит Хельга. – Нет никакого Купачупы. А тот, кого ты так называешь, просто обычный человек, карлик. Ему не повезло, он не вырос, как другие дети, и оттого злится на весь белый свет.

– Он не похож на обычного человека, – упрямо говорит Эрик.

– А ты присмотрись к обычным людям и увидишь, что очень даже похож. Другие только ростом повыше. Ты ведь не боишься людей?

– Не боюсь.

– Вот и его не бойся. Ты смелый мальчик, и не забывай, что станешь генералом, как папа, когда вырастешь. А генералы никого не боятся, даже монстров.

Вернувшись в свой будуар, она вызывает Василия.

– Ступайте на хоздвор и выпустите карлика. Да постерегитесь, не то он вас покусает. Человеческие укусы долго заживают.

Василий молча кивает и выходит.

Возиться с кусачим карликом он считает ниже своего достоинства и перепоручает задание Сому. Тот, откинув крышку, обнаруживает, что бак пуст. Проклятый уродец ухитрился выбраться наружу. Сому наплевать, где он сейчас и как сумел выкрутиться. В конце концов, засранец получил свое, пусть гуляет до следующей экзекуции.

«Недостойно мстить по мелочам, – думает Сом. – Подлинная месть должна убивать наповал. Карликов в особенности».

Ночью Юрганов просыпается от странных звуков. Спросонок ему чудится, что дверной замок грызет железная мышь. Он зажигает настольную лампу. Мышь не унимается. Юрганов прислушивается и понимает: кто-то пытается отпереть его одиночку. К этому времени Юрганов уже думает о спальне для прислуги как о камере; до того, чтоб мысленно ее именовать «хатой», он еще не дошел – стилистика не та, к тому же он предполагает, что камера получает такой статус, когда в ней содержится несколько арестантов. Есть ли особое название для одноместных помещений, он не знает. Мышь меж тем все скребется и скребется. Юрганов с любопытством и без особой тревоги ожидает результата возни – сумеет ли неизвестный справиться с замком. Если это Масяня, у которой вдруг вспыхнули романтические чувства, то у нее есть ключ. При всем при том ему вряд ли суждено вызывать любовное томление у таких дам, как Масяня, – он оценивает себя беспристрастно и так высоко не взлетает. А если бы хозяйка послала ассасина, чтобы удавить его за непокорство и непочтительность, а затем замаскировать смерть под самоубийство, она снабдила бы исполнителя ключом. Юрганов не то чтоб совсем не верит в такую версию, но полагает, что еще не достиг критического градуса непочтительности. Впрочем, у каждого своя шкала. Других версий он не выдумывает. Да и эти шуточные, несерьезные.

Мышь наконец справляется с замком. Дверь открывается. Входят Карл, Данила Квон и Эврипид. Вот уж кого Юрганов никак не ожидает. Наверное, марсианину он удивился бы меньше.

– Карл, я был лучшего мнения о вашем профессионализме, – говорит он. – Вы так долго возились с простым замком.

Глупая шутка, но лучше брякнуть глупость, чем прослезиться от умиления на глазах у актеров. Карл принимает упрек всерьез:

– Заколка оказалась хреновой. Мягкая. У наших женщин ни одной приличной не нашлось. Разучились их, что ли, делать?

– Как вы нашли меня?

– Легко, – говорит Данила. – У всех дверей из скважин торчит ключ, а одна пустая.

Возможно, они еще долго говорили бы о пустяках, если б Юрганов не спохватился:

– Судя по всему, мы можем застрять здесь надолго. Надо сделать все, чтобы наладить нормальную жизнь. Самое главное – не прекращайте репетиции «Аристона», не пропускайте ни одного дня. Используйте каждую свободную минуту, учите роли. Помните, вы актеры, люди искусства. Если забудете хоть на минуту, ослабнете. Вас сломают, превратят в марионеток…

– Пацан вроде неплохой, в общем, – говорит Данила. – Не особо вредный.

– Я думал, хуже будет, – соглашается Карл.

– В конце концов, он всего лишь маленький ребенок, – резюмирует Эврипид.

– Вот именно, ребенок, – говорит Юрганов. – А дети, как животные, чуют малейшую слабину и тут же пытаются взять верх. Будьте внимательны, не расслабляйтесь. С самого начала расставьте точки над i. Вас наняли играть с ним, но вы взрослые и должны сами предлагать игры, в которые будете играть. У вас есть огромное преимущество: вы актеры и можете увлечь мальчика ролевыми играми.

– Во-во, – подхватывает Данила. – «Звездные войны» и все такое.

– Именно, – одобряет Юрганов. – Постарайтесь узнать, что интересует ребенка. Наверное, игры какие-то компьютерные. Я в них совсем не разбираюсь.

– Пусть он придумывает, – Данила кивает на Эврипида.

Эврипид кивает: придумаю.

– Катя, гувернантка, обещала телефон принести, – рассказывает Карл. – Кому звонить?

– Звоните Берсеневу, отцу Ольги. У него деньги есть и возможности. Он вытащит.

Катя обещания не выполняет. Телефон куда-то пропал, она никак не может вспомнить, где его оставила. Вроде лежал на столике в ее комнате, и в один прекрасный момент его там не оказалось. Щепетильность мешает ей расспрашивать окружающих, не нашел ли кто-нибудь ее трубку. Она так и не узнает, что хозяйка приказала домоправительнице собрать телефоны у всех обитателей Арсенала и надежно их запереть. Гувернантку ставить в известность не стали, а потихоньку утащили ее аппарат.

Сверчков ждет еще одна неприятная неожиданность, а Володю Ленского – личная трагедия.

Утром за завтраком в трапезной похлебку из большой фарфоровой супницы разливает по тарелкам Масяня. Обычно это бывало обязанностью Марины.

– А где Марина? – спрашивает Матушка.

– Нет вашей Марины, – отрезает Масяня, небрежно орудуя поварешкой. – Уволилась.

Минималы замолкают, а те, кто уже начал есть, на миг замирают, не донеся ложку до рта.

– Эх, Володя, Володя, – вздыхает старик Калачев. – Нехорошо ты с девушкой поступил – поиграл да оставил… А она вишь чего… ушла. Узнала, что ты здесь останешься, и ушла. Не захотела с тобой встречаться…

– Чушь не мели, – презрительно прерывает его Масяня. – Хельга Романовна ее выгнала. Узнала, что она с этим, – кивает на Ленского, – хороводилась и тут же дала расчет. «У меня, – говорит, – ребенок, а тут такой разврат».

Кухарка Наталья Харитоновна упирает руки в бока:

– Да ты же на нее и настучала. Первым делом побежала ябедничать.

– А что! Всегда надо говорить правду, – взвивается Масяня. – А с этими пигмалионами гулять еще хуже, чем с черножопыми.

– Ах ты, мерзавка! – восклицает Наталья Харитоновна. – Хлеб на столе, а ты при нем такое говоришь! Иди, рот вымой!

– А ты не учи! Не командуй, – окрысивается Масяня. – И на тебя управа найдется…

Пигмалионы сидят как оплеванные, тоскливо дожидаются окончания обеда, чтобы убраться восвояси. Демонстративно встать и уйти, оставив недоеденный обед, – значит оскорбить Наталью Харитоновну.

А с Масяни как с гуся вода. Зевает, потягивается.

– Эх, печенки жареной бы сейчас. Я и печень люблю, и почки, и вообще всякую требуху. Просто обожаю. Ну и кровяную колбасу, само собой. Прелесть!

– Га-а-а-дость, – шепчет Маша.

– Она разной бывает, – продолжает Масяня, – с гречневой кашей и без. Но я без каши не уважаю, одна кровь густоты не дает. И готовить просто. Когда свинью режут, берешь кишки, промываешь хорошенько, а потом готовишь начинку. Лук порезать надо, обжарить, сальца свиного, чесночку добавить. А потом с гречкой отварной смешать и уже затем только кровь влить. Набить кишки и варить, недолго, минут пятнадцать. Остается только на противень и в печь, в духовку… Вкуснотища!

Впечатлительные сверчки бросают ложки.

– Но это раньше, когда в деревне жили… – продолжает Масяня. – Тогда свиней кололи, а сейчас свежую кровь нигде не достанешь.

– На станциях переливания крови можно купить, – задумчиво говорит Петруша. – Наверное, продадут налево, если хорошо заплатить.

Масяня замахивается, чтобы дать ему затрещину, но удерживается, опускает руку.

– Еще раз такое брякнешь, я тебя самого на колбасу пущу.

Вечером звонит Захар. Я начинаю жаловаться, как самая последняя курица:

– Слушай, я вот тут в Арсенал переехала, чтобы ко мне журналисты не лезли. Ты не представляешь, какая здесь скука, как мне здесь противно и одиноко. Еще немного, и я буквально возненавижу Арсенал.

Он говорит:

– Ну что ты, дорогая, потерпи. Тебе лучше пока, так сказать, побыть в стороне от всего этого безобразия. Вот я вернусь, и все наладится. Лучше расскажи, как там Эрик.

Ладно, я и не надеялась, что он станет меня утешать. Ласковые слова – не его стиль. Отчитываюсь:

– Ты знаешь, Эрик увлекся человечками…

Хмыкает:

– Надеюсь, ты не приучаешь его к куклам.

Это он так шутит. Знает, что я обращаюсь с Эриком жестче, чем он.

Объясняю:

– Тут болтаются артисты, которых ты собрался нанять, лилипуты, ждали тебя и не успели уехать, Эрик убежден, что ты их купил для него.

Генерал хохочет:

– Отличная идея. Странно, что она мне самому не пришла в голову.

– Ну не знаю. Не пойму, почему Эрик так в них вцепился. Лично у меня они вызывают только брезгливость. Все такие противные. К тому же упрямые. С трудом удается заставлять их играть с Эриком…

– Вот и хорошо. Пусть учится преодолевать трудности.

– А я чему должна учиться?

– Ждать. Боевые подруги обязаны уметь ждать.

Что значит быть женой солдафона!

Люблю ли я Захара? Да, конечно, люблю. Была ли в него влюблена? Нет, не была. Ни капли очарованности, восторга, сумасшествия, опьянения. Никакой любовной интоксикации. Было здоровое, трезвое чувство симпатии, уважение, понимание. Иногда восхищение, иногда краткие вспышки раздражения и злости, иногда снисходительность к естественной мужской ограниченности, иногда материнское стремление пожалеть и утешить. Иногда потребность, чтобы он защитил и утешил. Захар всего этого заслуживает. Наверное, это и есть супружеская любовь, которая не заполняет душу полностью, а оставляет место для себя самой и для любви к ребенку. Слава Богу, мне не встретился мужчина, который поглотил бы меня полностью, если я вообще способна поглощаться, а тем более – быть поглощенной. Правда, один раз что-то похожее вроде произошло… Не совсем, но вроде того…

В прошлом году я зависла в Мариенбаде. Нет, это не было обычное приключение, которое случается с каждой женщиной, приехавшей на курорт. Я не каждая и презираю каждых. Меня занесло в параллельную реальность, где побывала не я, а мой двойник, живущий в другом мире, в котором все точно такое же, как в нашем. Но не все… Хельга там другая.

Началось с того, что я сидела одна в ресторанчике «Октопус»; Эрик гулял где-то с Катей. Открылась дверь (позже я поняла, что это был портал, распахнутый в другую реальность), вошел мужчина, я увидела его в висевшем напротив большом зеркале, обернулась и почувствовала, будто проваливаюсь куда-то. Это был Захар, помолодевший лет на двадцать, или человек, до невероятности похожий на него. Я поступила так, как мне никогда бы не пришло в голову сделать в России или вообще где угодно в нашей бытовой реальности. Встала, преградила ему дорогу и спросила: «Захар, как ты здесь оказался?» Понимала, что это не может быть он, но все же была уверена: это Захар. Мужчина не удивился, ответил по-английски: «Я вас не понимаю». Голос Захара! Правда, искаженный непривычными интонациями и довольно сильным акцентом, мне незнакомым.

Наваждение рассеялось, странное чувство, что этот чужой человек… Хорошо знаком и близок мне? Нет, наверное, не чувствовала я ничего такого. Любопытство, желание узнать, кто таков, имелось. Понятно, что не генерал. Но мало ли кто на кого похож. Я извинилась и повернулась, чтобы пойти за свой столик. Он спросил: «Могу я к вам присоединиться?» Я пожала плечами: почему бы нет? Забавно будет рассказать Захару, что где-то в Марианске-Лазне шляется его молодой доппельгангер…

Но он об этом не узнал и никогда не узнает. Через час мы с доппельгангером вышли через ресторанный портал в сверкающий параллельный мир, оставив позади банальную реальность. Рамон и впрямь не был генералом, как не был обеспеченным человеком, а потому нам скоро понадобились деньги, которые я не могла попросить у генерала. Позвонила Лизе: «Можешь прислать денег?» – «Сколько?» – «Тысяч пятнадцать-двадцать». – «Ого!» – «Приеду, сразу же верну». – «На руках столько нет и не наскребу. Основные деньги лежат на долговременном вкладе. Если снять, то, соответственно, пропадет будущий процент… Но, если тебе нужно, разумеется, сниму и переведу тебе». Но я уже сообразила: «Нет необходимости. У меня дома есть эта сумма, лежит в сейфе. Тебе нужно будет только съездить забрать. Я позвоню Вере Васильевне, чтобы впустила тебя». (Вообще, домработница хорошо знала Лизу, но мало ли что придет в голову бывшей крестьянке, которая до сих пор видит во всяком городском потенциального жулика.) Я объяснила, как найти сейф, и переслала код в закрытом чате Телеграма…

Деньги кончились, наваждение прошло, я вернулась в московскую реальность, где ничего не изменилось. Вины я не чувствовала. В конце концов, не столь уж важно, кто побывал в параллельном мире. Даже если не мой тамошний двойник, а я сама, то заслужила Рамона как вознаграждение за семь лет безупречного брака, верность мужу и целомудрие.

Поостыв, я увидела, что Рамон не так уж сильно похож на Захара. Фактически совсем не похож. Не только внешне, но и в умении… как бы это сказать… в умении ухаживать за женщиной. Сравнивать их – все равно что трактор с «мерседесом». Захар очень забавно объяснился мне в любви и попросил стать его женой. Привез на экскурсию в Арсенал, чудовищное место, оправдывающее свое название. Кошмарное здание, похоже на громадную казарму. Если это слово применимо к строению, в котором могли бы размещаться склад боеприпасов или казарма. Одним словом – Арсенал. Коллекция пушек и танков была более чем уместна.

Долго водил по оружейному парку и терзал дотошными описаниями калибра и скорострельности каждой пушки, ходовых характеристик и брони каждого танка, а этого добра в его коллекции было немало. Я понимала, к чему идет дело. Это вроде брачного танца глухаря или тетерева, а потому терпела, правда не притворялась, что мне интересно. Я такого навидалась. Можно сказать, на броне вскормлена… или как там. Наконец, решив, вероятно, что полностью очаровал и завоевал меня своими воинственными железками, он спросил с солдатской прямотой:

– Пойдешь за меня?

– Пойду.

– Любить будешь?

Что я могла ответить после такой впечатляющей экскурсии?

– Господин генерал, вы разве до сих пор не поняли, что я и сейчас вас люблю?

Я не лукавила. Коль решила, что он принадлежит мне, то заранее любила его, как любят хрипящего, безобразного, кривоногого бульдога с плоской, брюзгливой, как у Черчилля, мордой или непомерно разжиревшего ленивого кота, больного диабетом.

Рано утром милый Эрик, сама непосредственность, ворвался в барак, трубя в дудку, издававшую мерзкие звуки.

– Тру-ту-ту-ту! Человечки, просыпайтесь!

Для актеров ранее пробуждение смерти подобно, разбудить нас не так-то легко. Один лишь Данила проворчал:

– Малыш, не мешай людям спать.

И вновь уснул. Счастливец. Я, проснувшись, уснуть не могу, а потому стал наблюдателем дальнейших событий. Эрик не унялся. Затрубил пуще и закричал:

– Человечки! Вставайте! Я вам приказываю!

Вероятно, со спящими он чувствовал себя свободнее, чем с бодрствующими, – так мы более походили на живые игрушки. Полусонный Данила приподнял голову:

– Знаешь, если бы я в твоем возрасте приставал к старшим, меня бы выдрали как сидорову козу.

Эрик опустил дудку.

– Что значит «выдрали»?

– Выпороли, – пробормотал Данила, уронил голову на подушку и уснул.

Эрик затрубил. Данила проснулся.

– Чего?

– Почему тебя выпороли?

– Меня не пороли, а вот кое-кого надо бы, – зевая проговорил Даня и состроил страшную гримасу. – Чтоб не будил взрослых.

Это объяснение Эрик понял. Он попятился, затем бегом бросился из барака. Не прошло и пяти минут, как в дверь ворвалась сама генеральша. В развевающемся полупрозрачном пеньюаре она выглядела бы соблазнительно, если б не гневное лицо. Эриния. Я не из тех, кого привлекают фурии. За ее спиной маячила Масяня.

– А ну всем встать!

Народ зашевелился. Послушный Сеня вскочил.

– Встать! – повторила Эриния. – Встать и слушать. Я не за тем наняла вас, чтобы вы обижали моего сына.

Карл откинул простыню, встал, как был – в трусах, мятой майке, со всклокоченными волосами, – и бросил хриплым со сна голосом:

– Никто его не обижал.

– Его напугали.

– Ему просто объяснили, что нельзя будить взрослых в такую рань.

– Эрик может будить вас, когда захочет. Вы обязаны выполнять все его пожелания. За это деньги получаете…

– До сих пор не получили ни копейки, а торчим здесь уже пятый день.

– Вы еще ничего не заработали, – холодно молвила генеральша. – Расчет получите, когда в ваших услугах не будет нужды.

– Это когда же?

– Зависит от Эрика. Повторяю: вы обязаны выполнять любое его требование.

– А если я не смогу? Или не захочу, – пискнул Петруша тонким шутовским голоском.

Эриния сказала холодно, безо всякого выражения:

– Захочешь.

Народ возроптал без слов.

– Кто из вас пугал моего сына? – спросила Эриния.

Никто не отозвался.

– Останетесь без завтрака. Все.

Вскочил на ноги Данила Квон.

– Я всего лишь с ним пошутил.

Эрик из-за материнской спины строил ему рожи. Эриния даже не потрудилась взглянуть на преступника. Глядя прямо перед собой, она проговорила:

– Думай, с кем шутишь. Общее наказание остается в силе. А ты, китаеза, еще и не обедаешь.

Она пошла к выходу, но на пороге остановилась:

– Если думаете, что санкции всегда будут такими… мягкими, то ошибаетесь. Советую не проверять.

И вылетела из барака. Эрик шмыгнул за ней. Не решился оставаться наедине с сердитыми человечками без силового прикрытия. На защиту Масяни он, вероятно, не особенно надеялся. Она тотчас же приступила к разбору полетов, нацелив палец на Сеню:

– А ты, длинный, куда смотрел?!

Сеня сконфузился:

– Я спал.

– Спал он, – Маня иронически уперла руки в бока. – А ежели волк?

Сеня растерянно заморгал:

– Где?

– Да прямо здесь. Прокрался и утащил одного из малявок. Ну, конечно, не волк, а собака. Все едино. Видал, какие звери ночью во дворе бегают? Таким тварям пигмалион – только на зубок. Они всегда голодные. Глотают, не жуя.

Она ничего не знала о судьбе Миши Кузнецова, но случайно попала в точку и с наслаждением увидела ужас, вспыхнувший в Сениных глазах.

– Они в дом не могут… – пролепетал Сеня.

– Это отчего же?! Сторож при дверях заснет – вот как ты, скажем, а они ворвутся.

– Не пугайте мальчонку, – сказал старик Калачев. – Сеня, не бойся, этих собак специально дрессируют, чтоб в дом не лезли.

– Сморчок дряхлый откуда-то выскочил, – констатировала Масяня, грозя Калачеву пальцем. – Все-то он знает. Смотри, старик, дисциплину мне не разлагай. Накажу!

И отбыла, оставив за собой последнее слово, довольная проведенной воспитательной работой. Старик Калачев, присев на свое беговое ложе, поманил Сеню к себе.

– Садись-ка рядом. Скажи, Сенюшка, ты понимаешь ли, чего она от тебя добивается?

– Чтоб я… дисциплину поддерживал.

– Так, да не так. На самом деле она хочет, чтоб ты оторвался от товарищей и перешел на ее сторону. Понимаешь?

Сеня отрицательно помотал головой.

– Вертухая из тебя хочет замастырить, – объяснил Карл.

Судя по Сениному виду, вмешательство Карла его окончательно запутало. Пока старик Калачев подбирал объяснение попроще, в барак вошла Ольга.

– Почему в столовую не идете? Голодовку объявили?

– Наказали нас, – пропищал Петруша. – Оставили без завтрака. Погибаем голодной смертью.

Ольга молча повернулась и ушла. Актеры, не сговариваясь, сгрудились возле беговой дорожки.

– Надо нам, братцы, способ найти, как совладать с чертенком, – начал Старик. – Этак он на всякий наш вздох будет жаловаться мамаше, а та…

– А та варить нас в кипящем масле, – мрачно подхватил Ленский. – Вот увидите, до этого еще дойдет…

– Не каркай! – оборвал его Карл. – Накаркаешь.

По сути, в грубой форме согласился с Володиным пророчеством.

– Когти рвать надо, – сказал Петруша.

– Не получится, – сказал Йован. – Сигурност. Всюду стражари.

– Жарил я этих стражарей, – сказал Карл, но все понимали, что он хорохорится.

Старик встал с лежанки.

– Прав Петруша, – сказал он решительно. – Думайте, братцы, думайте, как уйти из плена. Приглядывайтесь, прикидывайте…

– Короче, искать наколки надо, – уточнил Карл.

– Тихо, осторожно, незаметно, – продолжил Старик. – Без конфликтов.

– Короче, осесть на глубине, – уточнил Карл.

Забавно (то есть сейчас, со стороны глядя, забавно наблюдать, а тогда мы не видели ничего комичного в том), как изменилась речь наших вождей: старик Калачев ушел в сторону возвышенности слога, а Карл, напротив, опустился к блатному жаргону. Я уже заметил неточность воровской речи Карла и заподозрил, что он выдумал себе преступное прошлое, а с криминальным миром знаком лишь понаслышке, по книгам и телевизионным сериалам, то есть, если прибегнуть к фене, гнал ерша. Он никогда не рассказывал, каким именно воровским ремеслом промышлял, – то ли из осторожности, то ли не хотел фантазировать. Природным вралем он все же не был.

Данила предложил:

– Откажемся выполнять ее приказы. Объявляем голодовку.

Пришли наши дамы, которые знали от Масяни, как нас наказали. Сами они успели позавтракать, а нас стали убеждать, что мальчишку следует не игнорировать, но перевоспитывать.

Все заговорили разом:

– Как его перевоспитаешь, если он чуть что жалуется матери?

– Для начала перевоспитаем мать.

– Вот и объявим голодовку.

– Ей начхать.

– А вот поглядим. Как начнем пухнуть с голоду, она перепугается и даст обратный ход – выпустит Мастера на волю.

– А нас самих, по-твоему, не надо отпустить?!

– Ишь, захотел! Требования должны быть реальными…

Мы так и не пришли к согласию, когда появилась Масяня. Пропела с омерзительной ласковостью:

– Малыши, хватит сидеть взаперти, пора на воздух. Идите поиграйте. Эрик заждался.

Старик Калачев выступил народным дипломатом:

– Мария… простите, не знаю, как по отчеству…

– Макаровна.

– Мария Макаровна, передайте, пожалуйста, вашей хозяйке, что мы отказываемся выполнять ее незаконные требования, – произнес Старик с подчеркнуто старомодной любезностью.

Масяня расхохоталась.

– Ну, малявки, насмешили. Отказываетесь. Сами-то чего требуете?

– Мы требуем освободить нашего режиссера Кирилла Максимовича Юрганова и предоставить нам транспорт до Вышнего Волочка.

– Или что?

– Увидишь! – крикнул Карл.

– Напугал бабу березовой шишкой, – презрительно сказала Масяня и удалилась, посмеиваясь.

Старик Калачев неодобрительно покачал головой.

– Напрасно ты, Карлуша, нагрубил ей. Ох, как некультурно… Сопротивляться надо вежливо и с достоинством.

– Учту, – буркнул Карл.

Татьяна, сдернув с носа очки, уставилась на него злыми зелеными глазами, будто расчехлила два лазерных прицела:

– Вот за это вас, мужиков, никто не любит.

– Кто, Танечка, нас не любит? – вопросил Старик.

– Все, – отрезала Татьяна.

– Да я как-то прежде не замечал…

– Вы никогда ничего не замечаете. Вылезаете со своими глупыми решениями, никого не слушая, будто вы самые главные на свете…

Я шепотом подсказал:

– Male shauvinists pigs.

– Вот именно! Шовинизм и свинство! – крикнула Татьяна и вернула очки на место, будто без них не могла разглядеть, кто это сморозил такую пошлую остроту. – Я не хотела воевать. Вы меня силком в конфликт затащили. Чем насилие этой акулы отличается от вашего? Ваше еще хуже…

Маша попыталась ее утихомирить:

– Таня, теперь уже ничего не изменишь, а нам надо держаться вместе.

– Знаю. Все равно до слез обидно.

Теперь, когда вызов брошен, отступать назад зазорно. Народ разбрелся по бараку. Каждый клан держался наособицу – отдельно Племя, отдельно Община. Одиночки, как всегда, порознь. Сплотились, услышав шаги за дверями тренажерной.

Вошел Сом, остановился в дверях. Мне бросилась в глаза резиновая дубинка, висевшая в петле у него на поясе. Кондоры никогда их не носили. Я постарался успокоить себя: не станет же он лупить нас этой штуковиной. Масяня выглядывала из-за его широкой спины.

– Чего приперся? Где сама? – вызывающе спросил Карл.

– Сейчас прибежит, – ответил Сом. – По твоему вызову.

– Мы будем говорить только с ней.

Сом похлопал по дубинке:

– А с ней пообщаться не хотите?

Старик, наш народный дипломат, заявил с подчеркнутой официальностью:

– Нас разгонять не надо, мы не устраиваем демонстрацию. Просто хотим поговорить. Но не с вами, а с вашей хозяйкой.

Сом ответил ему в тон:

– Меня делегировала хозяйка. А я делегирую свои полномочия этой вот красавице, – он опять похлопал по дубинке.

Видно было, что охранник наслаждается своим неуклюжим красноречием.

– Ну, господа лауреаты, приступим к дискуссии. Кто будет говорить первым? Есть желающие? – Он строго нас оглядел и констатировал: – Желающих нет. Придется выбирать самому. Что, если по старшинству? Или того лучше – по лауреатству. Кто тут у нас главный лауреат?

Даня Квон шагнул вперед:

– Я.

Сом, великан в черной униформе, презрительно глянул на него с высоты своего, по меркам больших, невысокого роста:

– Ты? Сначала подрасти.

Вмешался Старик:

– Вам приказано – исполняйте, а театр устраивать нечего.

Сом довольно усмехнулся:

– Вот и лауреат. Сам отыскался. Я думал, ты прятаться будешь. Ну пойдем дискутировать… – Он пошарил взглядом по залу: – Где бы нам пристроиться?

– Вон на той карусели, – Масяня указала на сложный тренажер, многочисленные рычаги, грузы и противовесы которого были предназначены для явно кафкианских атлетических самоэкзекуций. – Сиденьице как раз, чтоб его разложить…

– Отлично, – одобрил Сом. – Прошу, господин лауреат. Ляжешь или помочь?

– Помоги, конечно, – посоветовала Масяня. – Сам он не залезет.

– Разумно, – одобрил Сом. – А штанишки, господин лауреат, сам снимешь или тоже помощь требуется?

– Наслаждаетесь? – спросил Василий Иванович. – Вы, я вижу, любитель таких развлечений.

– Не умничай! – рявкнул Сом, присел и рывком сдернул с него шорты с трусами до щиколоток, а его самого подхватил и понес к тренажеру на вытянутых руках, будто оскандалившегося младенца.

Женщины потрясенно ахнули. Возгласы мужчин приводить не стану.

Масяня удивленно проговорила:

– Ты гляди-ка, крохотуля, а стручище какой отрастил.

Карл рванулся Старику на выручку, но Данила силой его удержал.

– Потерпи. Он нарочно провоцирует…

– Он мне за это заплатит, – проскрежетал Карл.

Бог знает, чем бы все закончилось, если б не Ольга. Внезапно выбежав вперед, она заступила путь Сому:

– Господин секьюрити, вы ведь не собираетесь высечь самого себя…

Сом рыкнул:

– С дороги, малютка!

Ольга не отступила:

– Высекут, не сомневайтесь. Хельга Романовна вас не простит.

Имя хозяйки подействовало. Сом посадил Старика на сиденье тренажера, повернулся к Ольге:

– За что не простит?

Похоже, он сообразил, что перегнул палку, не знал, как выйти из положения, и оттягивал начало экзекуции.

– А вот за это за самое, – отчеканила Ольга.

– Она сказала, что я могу наказывать, как сочту нужным.

Старик между тем, ловко извернувшись на тренажерном сиденье, натянул на себя трусы и шорты.

– Предположим, – кивнула Ольга. – А как насчет Марии Макаровны?

Сом оглянулся на Масяню. Та с жадным любопытством ожидала экзекуции.

– Она здесь каким боком?

– А то, что вы ее нравственные чувства… или лучше сказать, женскую стыдливость оскорбили.

– Ты что несешь? Какие чувства?!

– А вот то, – едко проговорила Ольга, – что вы под предлогом наказания Марии Макаровне мужской член показали.

Сом оторопел.

– Так не свой же.

– Это неважно. Главное – показали. Свой-то побоялись, так вместо него чужой подставили. То есть сделали прямое предложение сексуального характера. А Марья Макаровна, судя по ее репликам, этим вашим предложением осталась довольна.

Масяня шагнула было вперед, но, одумавшись, остановилась.

– Ах ты, курва!

Сом на миг ошалел от такой наглости.

– Вы знаете, как ваша хозяйка относится к такому поведению, – продолжала Ольга. – Она непристойностей не одобряет, но главное для нее – целомудрие сына. Чтоб рядом с ребенком ничего похабного не происходило. А вот, кстати, Эрик…

Все оглянулись. Эрик и впрямь стоял в дверях.

– Она этих ваших шашней с Марией Макаровной, – продолжала Ольга, – не одобрит и накажет.

– Пацан только что пришел! – взревел Сом. – Он ничего не видел.

– И не увидит, – сказала Ольга. – Будьте любезны, господин секьюрити, помогите Василию Ивановичу спуститься на пол.

Конечно, Сом не осмелился бы выдрать старика в присутствии Эрика, да и хмель безнаказанной власти уже испарился, оставив после себя только похмелье. Он сунул дубинку под мышку, подхватил Василия Ивановича, осторожно опустил его на пол. Старик скрестил руки на груди, с любопытством глядя вверх на Сома.

Сом настолько потерялся, что начал оправдываться:

– Я бы и не стал пороть, только пугал.

Ольга была неумолима:

– Это вам придется доказывать. А попросим Екатерину, чтобы она в Гаагский суд написала о том, как вы циничным образом нарушили права личности. Посадить вас не посадят, а штраф слупят.

Сом, который по-прежнему держал под мышкой резиновую дубинку, раздраженно хлестнул ей по своей мозолистой ладони.

– Задолбали вы меня, господа лауреаты.

Он пошел к выходу. Возле Maсяни остановился.

– Слушай, я же ничего такого…

– И не надейся! – отрезала Масяня. – Ишь, губу раскатал…

Проходя мимо Эрика, Сом перехватил дубинку из правой руки в левую, чтобы стукнуться с мальчишкой кулаками.

– Здорово, партнер.

– Привет, бро, – ответил Эрик важно.

– Проблемы? – спросил Сом.

– Все в порядке. Разберусь.

– Сто пудов разберешься.

Сом удалился, все так же постукивая дубинкой по ладони. Масяня, дождавшись, пока он выйдет, пропела с омерзительной ласковостью:

– Порезвились, детки, пора и поработать. Эрик вон заждался.

Мальчишка мялся в дверях, собираясь с духом, чтобы начать разборку. Масяня поманила к себе Ольгу:

– Эй ты, курва языкастая, иди сюда.

Ольга подошла. Мы тревожно ожидали расправы. Против нашего ожидания Масяня заговорила спокойно, даже как бы доверительно:

– Ты зачем меня не по делу приплела?

Ольга театральным жестом прижала руки к груди.

– Я ведь, Марья Макаровна, о репутации вашей заботилась.

– Дуру из меня не строй, – сказала Масяня. – Получше тебя понимаю, что в словах, а что за словами.

– Я, Марья Макаровна, не сомневаюсь. Даже сравнивать себя с вами не пытаюсь…

Мне показалось, говорила искренне. Позже спросил ее: не ошибся ли?

– Абсолютно искренне, – ответила Ольга. – Она подтексты на лету ловит. Спонтанное дао прирожденного скандалиста. Мне в этом за ней не угнаться…

Мне показалось также, что доверительный тон Масяни тоже был непритворным. Проверить я, разумеется, не мог. Хотя очень хотелось бы понять причину.

А она столь же доверительно спросила у Ольги:

– Как думаешь, забуду эту подлянку? Прощу?

– Нет, не простите.

– Правильно думаешь, – заключила Масяня.

Дети – они как собаки. Или как кошки. Знаю, сам был когда-то ребенком. А собаки – они как дети. Не случайно любимого песика, которого носят на руках, называют сынулей. А неблагодарный сынуля постоянно, при всяком удобном и неудобном случае, пробует, сможет ли одержать верх над родителем, чтобы стать вожаком стаи. «Не удалось на сей раз – не беда. Будем над этим работать», – думает он. Единственное исключение – сынуля или дочурка уже давно верховодят в семье, хотя собачьи родители, вернее всего, этого не сознают…

Собака отвоевывает статус в честных поединках. Кошка добивается контроля над человеком тихой сапой. Бьет на жалость. Заставляет подчиниться, издавая якобы жалобное, а на самом деле наглое мяуканье.

Эрик избрал кошачий способ. Вышел на середину тренажерной, понурившись, опустив голову, утирая невидимые миру слезы. Но народу было не до него.

– Ну что, добились своего?! – Татьяна, рыжая защитница женских прав, сдернув с носа очки, размахивая ими, кричала: – И вас, мужиков, и женщин – всех бы перепороли, если б не Оля… Вечно вы так! Обгадитесь, а женщины вас выручай!

Анна Михайловна с вершины матриархального Олимпа вещала:

– Не знаю, что со мной было бы, если б я оказалась на месте Василия Ивановича… Наверное, не смогла бы жить…

Мужчины вяло отбрехивались. Еще не отошли от шока, вызванного экзекуцией, пусть даже не доведенной до исполнения.

Эрик всхлипнул. Тихо. Затем погромче. И наконец заревел во весь голос. Женщины бросились к нему:

– Эрик, что с тобой?

– Эрик, что случилось?!

– Не плачь, Эрик, – сказала Матушка. – Кто тебя обидел? Мы никому не позволим обижать маленьких…

Знать, не зря она получила прозвище Матушка, если бросилась утешать чужого ребенка, по вине которого так грубо и несправедливо унизили ее мужа. Страннейший образец безумного материнства.

– Я хотел с вами подружиться, а вы меня прогнали, – провыл Эрик.

– Эрик, мы тебя не прогоняли, а просто спали…

Эрик даже ножкой топнул.

– Нет, прогнали. Вот он, – кивок на Даню, – пугал. А я всю ночь не спал… Мечтал, как мы будем играть…

Он вновь не слишком правдоподобно завыл. Лора тряхнула головой, откидывая упавшую на глаза прядь серебряных волос:

– Ах, ах, ах! Умираю от жалости… Брось придуряться! Хреновый из тебя актер.

– Лора, нельзя так с детьми! Язык придержи, – прикрикнула на нее Матушка. – Эрик, ты ночью мечтал, как будешь играть. А в какие игры?

– Да, Эрик, какие игры ты придумал? – подхватила Анна Михайловна.

– Не знаю, – промямлил мальчишка. – Я просто представлял, что мы играем.

Хотелось бы мне знать, кто из нашей братии играл в детстве с другими детьми в игры, которые обычно называют подвижными. Боюсь, никто. Так что мы были плохими советчиками. Я спросил:

– В шахматы умеешь играть?

– Не хочу.

– Так скажи, во что хочешь…

– Чего тут думать, – мрачно сказал Карл, – в футбол надо играть.

Эрик восторженно завопил:

– Футбол!!!

Он никогда еще не играл в футбол. Как, впрочем, и мы. Но побегать с мячом, называя это занятие футболом, сумеет любой.

– Отлично придумано, – одобрил Василий Иванович.

Железный человек! Издевательство ничуть не поколебало его уверенности в себе. Возможно, в самой глубине души он был даже рад случаю показать коллегам, каков он в корне… Так или иначе, Старик продолжал распоряжаться как ни в чем не бывало:

– Судить буду я.

– А девчонкам тоже можно играть? – спросил Эрик.

Старик засмеялся:

– Конечно, можно. Что ж они – не люди?

Эрик кивнул с глубокомысленным видом:

– Хорошо. А то нас, пацанов, на две команды не хватит.

И запрыгал на одной ножке, вопя:

– Футбол, футбол, футбол!

Даня остановил его:

– Постой-ка… Мяч-то у тебя есть?

Эрик застыл на одной ноге.

– Есть. Много, для тенниса.

– Нужен вот такой, большой, футбольный, – Даня показал, какой именно.

– Такого нет, – сказал Эрик и добавил важно, копируя, должно быть, мать: – Но прикажу, чтоб срочно доставили… Я сейчас!

Он вприпрыжку выскочил из барака, а мы вновь принялись совещаться. Мнения, как всегда, разделились. Большинство оказалось коллаборационистами, которым представилось, что тюремное заключение превратилось в заботу об одиноком ребенке.

Эрик вернулся с мячом. Мы разделились на две команды – мужскую и женскую. Эрик, разумеется, объявил себя капитаном мужской. Он же выбрал и капитана противниц – указал на Лору.

– Вот она пусть будет.

Петруша прошептал Лоре:

– Ого, у тебя появился новый поклонник. Имеешь шанс стать миссис Бурлыжник. Лет эдак через пятнадцать. Все равно раньше нас отсюда не выпустят.

– А ты ко мне в шуты пойдешь, так, что ли? Зря мечтаешь. К этому времени наши возьмут власть, и тебя, если не перевоспитаешься, повесят на воротах.

Она была крайней анархисткой, правда келейной, книжной. Ни в одной партии не состояла, в акциях участия не принимала и ни разу в жизни не видела настоящего живого анархиста.

Матушку и Анну Михайловну, катастрофически неспособных играть в футбол, от игры освободили. Масяня, которая в разгар игры пришла посмотреть, все ли в порядке, увела их работать на кухню, чтоб не болтались без дела. На кухне они впоследствии и закрепились, перейдя из актрис в кухонные работницы.

«Не умеете бегать, будете чистить картошку», – как выразилась Масяня.

Чистить картошку они тоже не умели, но по крайней мере были при деле.

Вечером весь народ собрался в мужском бараке. Женщины спустились вниз в полном составе, за исключением Матушки, которая за день так устала, что вряд ли сумела бы после собрания подняться по лестнице.

– Пусть Сенька выйдет, – потребовала Лора, входя в барак.

– Семен Семенович, ты бы и впрямь того… – мягко предложил Старик. – Все-таки начальство, нам при тебе неудобно языки распускать. Вдруг невзначай чего-нибудь неладное ляпнем…

– Сдерживаться надо! – сварливо буркнул Сеня.

Вероятно, он понимал, почему его просят уйти, но хотелось удалиться с достоинством.

– Будто сами не знаете, – вкрадчиво проговорил Петруша. – Почтение почтением, а натура сама собой прет. Вы когда-нибудь карбид в дачный нужник бросали?

– Нет, – сказал сбитый с толку Сеня. – А зачем?

– Вот и я о том же. Незачем… Так что вы, Семен Семенович, идите, а мы недолго… Сами вас позовем.

Одним словом, протокол был соблюден, правда, не совсем так, как хотелось Сене, но, по крайней мере, товарищи выпроваживали его уважительно. Он с достоинством двинулся к выходу. Карл проговорил в пространство:

– От подслушивания длинные уши растут. Их потом драть очень удобно.

Если Сеня принял это сообщение к сведению, то никак этого не показал. Тем более что Карл обращался не к нему, а говорил, так сказать, вообще.

– Не станет он подслушивать, – сказал Данила. – Парень честный.

– Бедняжка, – вздохнула Маша.

Карл начал без предисловий:

– Я собрал вас, господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: мы залетели в крытку.

– Да ты что?! – воскликнул Петруша. – Не может быть.

– Короче, – продолжал Карл, не обратив на него внимания, – надо щупать ноги…

– За што? – спросил Йован.

– Лапай чьи угодно, а мои не дам, – фыркнула Лорелея.

– Он говорит, что надо готовиться к побегу, – догадался я.

Татьяна тряхнула рыжей гривой:

– Тебе мало, что нас затащили в эту, как ты выразился, крытку?! Хочешь еще запихать в парашу?

– Фу, как грубо! Танечка, выбирай выражения, – пропищал Петруша.

– Не тебе, охальнику, меня пристойности учить, – вспыхнула Татьяна.

Карл рассвирепел:

– Харэ! Не дети. В могиле будете спорить, а сейчас только мир и любовь! Не понимаете разве? Каждый прикол, даже шутейный, – помощь врагу. Мы должны быть заодно, как сжатый кулак… Иначе не победим. А мы должны победить, иначе нам трындец. План такой: кончаем жевать сопли, проводим разведку, собираем информацию, от разведки переходим к обороне, от обороны – к наступлению.

– Шутишь или издеваешься? – спросил Петруша.

Карл сжал кулаки.

– Бить не буду. Сейчас не буду. В следующий раз получишь в рыло. Аня, ты проследи за женщинами, а я пригляжу за мужиками, чтоб меж собой не собачились. Да они, в общем-то, пацаны разумные…

Этого Татьяна пропустить не могла:

– Опять, опять и опять свинский шовинизм! Тот же самый…

– Таня, – произнесла Анна Михайловна негромко, но так, что рыжая бунтарка мгновенно осеклась.

Карл одобрительно кивнул.

– У нас не должно быть ни одного слабого звена. А мы будем искать их уязвимые места. Дыру в заборе. Постоянно наблюдать, примечать. Слушать разговоры.

– Согласен, – сказал Даня Квон. – И еще… Надо при возможности с людьми разговаривать. Я на себя таджика беру. Он давно здесь работает, наверняка многое знает. А ко мне вроде особо дружески относится. Как азиат к азиату…

– Мы женщинами займемся, на кухне, в прачечной, – подхватила Анна Михайловна. – Они к нам тоже благоволят. Как бабы к бабам…

– Будьте очень осторожны, – сказал Карл. – Чтоб никто не заподозрил.

– Собираешься женщин хитростям учить, Карлуша? – ласково осведомилась Анна Михайловна.

– Аня! – рыкнул Карл.

Она тут же спохватилась:

– Прости! Глупая привычка. Придется следить не только за другими, но и за собой, иначе…

Она не закончила. Перебила ее Алия, которая внезапно заговорила с отчаянной решимостью, будто без парашюта с высотки бросилась:

– Я подумала… Даня сказал, что надо использовать симпатии… Вы знаете, этот Сом, он ко мне вроде…

– Рехнулась?! – закричала Татьяна.

– Забудь! Выкинь из головы! – приказал Карл. – Инфа нужна, но не такой ценой. И не узнаешь ты от него ни-че-го, только…

– Все, проехали… – вмешалась Ольга. – Надо решить, как будем использовать информацию. Неизвестно, удастся ли всякий раз собираться вместе, так что необходимо, чтобы кто-нибудь постоянно собирал все, что удалось подсмотреть или подслушать. Создадим Центр. Два человека. От мужчин – Костя, он писатель, привык работать с информацией и парень вроде неглупый…

Я поклонился:

– Польщен.

– А от женщин – Лора, она въедливая и злая, как раз то, что нужно. И ума ей не занимать.

Похоже, характеристика Лоре тоже польстила, особенно про злобность, но она промолчала.

– Двоим встречаться незаметнее, чем толпой. Быстро обменялись информацией, разошлись, а потом обсудили с представителями… – Ольга покосилась на Татьяну, – и представительницами своего пола.

Петруша не удержался и прыснул. Никто не обратил на его хихиканье внимания. Не до глупостей. Каждый молча обдумывал план Карла. Наверное, были несогласные, но возражать они не решились.

– Сказано: «Не бойся; не унывай, ибо Господь, Бог твой, будет с тобой, куда бы ты ни пошел», – завершил обсуждение Старик.

– Човек без слободе йе као риба без воде, – сказал Йован.

– Libertad o muerte! – воскликнула анархистка Татьяна.

Пускаясь в новое для них, опасное предприятие, они подбадривали себя старинной мудростью.

– Кажись, все. Расходимся, – объявил Карл.

Женщины потянулись к выходу из тренажерного барака, мужчины – к своим шконкам.

– Постойте, – сказал Данила.

Все остановились.

– Рефрижератор, – сказал Данила. – Приезжает раз в несколько дней и разгружается у задней двери на хоздворе. Если незаметно залезть в него, то можно…

Я закончил за него:

– Замерзнуть насмерть.

– Выбраться из Булага, – упрямо продолжал Данила. – А там уж как-нибудь…

– Мне кажется, предлагать следует только реальные планы, – сухо произнесла Анна Михайловна.

– А я уверена, что план замечательный! – воскликнула Маша. – Потому что он первый. Даже если это неудачный вариант, он уже есть. Мы начинаем не с пустого места… Молодец, Даня!

– Это, Машенька, не место пустое, а пустая затея, – сказал я. – Проблема на проблеме. Во-первых, двери рефрижератора расположены высоко, никто из нас до них не дотянется. Даже Сеня, наверное… Во-вторых, открыть фургон изнутри невозможно. Потерпеть часок при низкой температуре, вероятно, удастся. Если одеться потеплее. Но теплой одежды у нас нет. А если придется мерзнуть не часок, а два, три, четыре, сутки? Водитель, скажем, оставит запертый рефрижератор и уйдет. Смена закончилась или заказов на этот день больше нет…

Владимир Ленский не дал ему закончить:

– Какие, к дьяволу, проблемы?! Двери высоко? Несколько человек могут подсадить одного. Или взять за руки, за ноги, раскачать и забросить наверх, в морозильную камеру. И мороз – не проблема, а игра с судьбой в чет и нечет. Выпадет чет – ты победил, выйдешь живым. А победит судьба – выиграете вы все. Представьте, какой шум поднимется, когда откроют холодильник и найдут внутри мертвого лилипута. Начнут разбираться, Бурлыжник вверх дном перевернут…

– Ну и кого из нас ты удумал принести в жертву? – вкрадчиво спросил Петруша.

– Себя.

– Сдурел, Володька! – крикнула Татьяна.

– Я правильно тебя понял? – продолжал Петруша. – Ты готов залезть в душегубку и самозаморозиться? Так сказать, ради общего блага.

Ленский молча кивнул.

– Романтик, – с отвращением выговорил Карл.

Я объяснил:

– Играет в юного Вертера. Раз любимая исчезла, то и жизнь не мила.

Кого я никак не ожидал в качестве визитера, так это Германа Велоровича Хратова. Явился он, в отличие от моих подопечных, открыто, среди бела дня и с гостинцем: бутылкой хорошего вина и двумя бокалами.

Уселся в кресло, начал разговор как ни в чем не бывало, словно мы старые добрые знакомые, может быть даже приятели, тем более что у нас с ним одна профессия. Он – кто бы вы подумали? – отнюдь не генеральский секретарь, а режиссер шоу, которое затеял Буряга.

Я был ему рад. Посидите в одиночке неделю-другую, обрадуетесь кошке, не то что собрату по ремеслу. Ему, впрочем, как он признался, тоже не с кем поговорить. Разговор он начал с укора, переходящего в самооправдание:

– Зря вы меня не послушали, Кирилл Максимович. Принесли напрасную жертву своему самолюбию… И что же, жертва ваша отвергнута, ваши, так сказать, подопечные остались без защиты и присмотра. А вы затворник, не имеющий возможности двинуться дальше туалетной комнаты. То есть выходит, что оказались в заключении по своей доброй воле.

Я взорвался. Это он, злодей, из-за которого мы запутались как мухи в ядовитой паутине, говорит мне такое. Я-то помню, что именно по его вине мы оказались в столь бедственном положении. Кто заставлял его с такой параноидальной скрупулезностью выполнять распоряжение клиента? Отпустил бы он нас, а когда генерал все-таки нагрянул бы в свое поместье, мы бы через несколько часов были на месте. Взорвался, но быстро остыл. Уж лучше дружеская беседа со злодеем, чем тоскливое одиночество в сурдокамере.

– Ну а вы-то что? – сказал я. – Тоже по своей воле здесь обретаетесь?

– Я – дело другое. Я – жертва обстоятельств, от меня не зависящих. Меня удерживал контракт. Я был обязан оставаться в Арсенале, пока не выполню предварительные работы и их не примет заказчик. Я, как и вы, сидел и ждал заказчика. А теперь, когда выяснилось, что заказчик отдал Богу душу, меня удерживает новая хозяйка Арсенала, которая не выпускает из поместья никого, ни единую живую душу. Выпустили, правда, девчонку, согрешившую с вашим актером. Ума не приложу, почему для нее было сделано такое исключение. Так что мы с вами с самого начала находились в равном положении. Только я вынужден был совмещать два статуса – заключенного и надсмотрщика, так сказать, по субподряду.

Я расхохотался:

– Вы не представляете, а я вас за черного человека принимал. За вестника беды, в Мефистофели зачислил.

– Ах, кабы так, – вздохнул Хратов, – Мефистофелем надо родиться. А я, увы, родился на границе дня и ночи. Ровнехонько на линии, разделяющей Ноктюрн и Диур. Нет, конечно, никакой линии, однако есть момент, когда две эти стихии уравновешивают друг друга. И иногда, признаюсь вам, тянет меня на темную сторону, но дневная удерживает с равной силой. Рвут, можно сказать, напополам. Помните, в летописях описана древняя казнь, когда нагибали два молодых деревца, стоящих неподалеку друг от друга, и к верхушке одного привязывали одну ногу казнимого, а к верхушке второго – другую, а потом отпускали. Деревца распрямлялись и разрывали беднягу на части. Еле держусь, чтобы и меня не разорвало.

– Может быть, не страшно, если разорвет? Может, не надо бороться?

Хратов озадачился:

– Как так?

– А пусть разрывает.

– Это почему же?

– Ну предположим, разорвет вас на доктора Джекила и на мистера Хайда. Днем будете жить праведно, ночью – злодействовать. И совесть терзать перестанет. Если терзает, конечно…

Я не без злорадства заметил, что ему это предположение не понравилось. Он помолчал, затем сказал:

– Вот и поговорили. Пойду, пожалуй…

Я не стал его удерживать. Начатую бутылку он унес с собой. Бокалы оставил.

Неужто и впрямь на дружеский разговор надеялся?

Идея приходит Даниле Квону во сне, то есть не совсем во сне, а во время мертвого часа, когда он валяется в постели, а мысли блуждают сами по себе. Обычно он содержит мысли в строгости, но тут они разбредаются, как овцы, в разные стороны, и он машет на них рукой: не гоняться же за каждой и ловить. Он расслабляется и вообще перестает думать. Так ему, во всяком случае, кажется. И вдруг из неясного облака выплывает мысль настолько ясная и простая, что Данила удивляется, как это она раньше не пришла ему в голову. Он поворачивается к Карлу, матрас которого лежит по соседству, и шепчет:

– Спишь?

– Сдурел? – тоже шепотом спрашивает Карл. – Кто же днем спит?

– Слушай, я тут подумал…

– Вываливай…

– Бронетранспортер, – шепчет Данила.

– Хорошее слово, – одобряет Карл. – Длинное. Только мысль очень короткая. Хотя танк был бы еще короче. Подумай о чем-нибудь подлиннее, к примеру об атомном ледоколе.

Данила с трудом сдерживает возбуждение.

– Ты не понял! Я серьезно. Подумай сам: бро-не-транс-пор-тер!

– Подумал.

– И что думаешь?

– То, что ты сказал, то и думаю.

– По-твоему, получится?

Похоже, Карл начинает сердиться:

– Данька, говори прямо или думай молча.

– Мы можем уехать на бронетранспортере, – шепчет Данила.

– Лучше улететь на самолете.

Данила всерьез обдумывает это предложение. Похоже, у него серьезные проблемы с чувством юмора. Хотя, возможно, он просто отказывается шутить на серьезные темы.

– Не выйдет, – решает он наконец. – Самолет здесь не взлетит, и у нас нет самолета. Хорошо бы вертолет, но у нас нет вертолета. А главное, никто из нас не умеет его водить.

– Да, с воздушным шаром было бы проще.

– Карл, я серьезно. У нас есть бронетранспортер. Стоит во дворе.

– Нет, воздушный шар лучше, – шепчет Карл. – Им управлять проще: дернул веревку и полетел. Даже я смогу. А в БТР ноги до педалей не достанут. Ты лучше спи, Данилка, чтоб дурные мысли не мучили.

– Кирилл Максимович! У него ноги до педалей достанут, – шепотом восклицает Данила и тут же грустно добавляет: – Он машину водить не умеет.

Карл резко садится.

– Я умею.

Данила хмыкает.

– Не веришь? – спрашивает Карл. – Мой фатер купил списанный бронетранспортер и гонял на нем на рыбалку. Ну и я с ним. Спрашивал, а он мне все объяснял про управление. Не хотел, чтобы я чувствовал себя ущербным… Как бы подразумевал, что когда-нибудь я сам сяду за руль. Так что про управление этой хреновиной я знаю больше, чем многие водилы.

– Класс! Сядешь рядом с Мастером и будешь говорить, на какие кнопки нажимать.

– А про солярку ты не подумал? Горючка нужна и заряженный аккумулятор. А этот, что во дворе стоит, – он просто для красоты. У него, может, даже двигатель снят, – говорит Карл, ложится и отворачивается от Данилы.

– Эй, слушай сюда, – шепчет Данила. – БТР заправлен. И аккумулятор в порядке. Машину специально готовили для представления.

Карл вновь садится на своем матрасе.

– Точно?

– Фактически.

– Откуда знаешь?

– Слышал. Помнишь, когда мы сюда ехали ночью, Хратов с кем-то говорил по телефону? Вот он тогда сказал: «Вся военная техника на ходу, заправлена, садись и езжай…» Я услышал и забыл. Мы же тогда не знали, как все обернется.

– Надо проверить, – шепчет Карл. – Пока не говори никому. Чтоб зря не надеялись.

– Старику можно сказать. Эврипиду. И Ольге.

– Им можно, – соглашается Карл. – По-любому для проверки нужно несколько человек.

– И еще надо придумать, как Мастера освободить…

– Легко, – говорит Карл. – Там на двери замок совсем никакой. Могу хоть сейчас выпустить. Только его опять запрут…

Дурацкая затея Ленского с желтой звездой дорого нам стоила.

Все детки – один ребенок и пятнадцать взрослых – собрались после завтрака на теннисном корте без сетки, чтобы начать новый игровой день под предводительством Сома и присмотром Кати (никак не могу выбрать, как ее называть – полным именем или кратким, дружеским; она, как и ее питомец, вызывает у меня то сочувствие, то неприязнь, что отражается в том, какая форма имени подворачивается сама собой). На скамье на краю корта примостилась Масяня, бездельничая, но как бы держа наготове кувшин с клюквенным морсом, который принесла на тот случай, если Эрику во время игры захочется пить.

В то утро Эрик усмотрел на Володькиной майке могендовид.

– Почему у тебя звезда?

– Такие звезды немцы заставляли носить евреев.

– Ты еврей? А где немцы?

– Здесь их нет, а я не еврей.

– Тогда почему у тебя звезда?

Володька пожал плечами, только раззадорив любопытство мальчишки.

– А кто тебя заставил?

– Никто. Ношу по своей воле, но это очень сложно. Тебе не понять.

Катя, вероятно, решила, что подвернулся удачный момент, чтобы дать Эрику урок толерантности.

– Владимир неверно тебе объяснил. Заставляли евреев носить желтые звезды только фашисты, а не все немцы. Немцы, как и все люди, бывают разные – хорошие и плохие. А один немец у нас все-таки есть…

Эрик перебил ее:

– Где немец? Покажи.

– Ты с ним уже знаком, – она указала на Карла, стоящего в стороне.

– Это не немец, – заявил Эрик. – Это Купачупа.

Оживился не только мальчик, но и Сом.

– Так он немчура! Тогда все понятно.

– Вот этого не надо, – тоном строгой учительницы осекла его Катерина. – Не надо прививать ребенку ксенофобию.

Ребенок тут же спросил:

– Что такое ксенофобия?

Если воспитательная беседа пойдет тем же путем, то Эрик очень быстро расширит свой кругозор, узнав про педофилию, однополую любовь, садизм и тому подобные перверсии, хорошо, если просвещение не дойдет до некромантии и некрофилии. Эта мысль пришла в голову не мне одному. В образовательный процесс вмешался Старик:

– Ксенофобия – это противное, совсем не интересное насекомое вроде большого паука. Ты ведь не любишь пауков? Я так и думал, не любишь. Стало быть, и про эту штуку тебе знать ни к чему…

– Не сбивайте ребенка с толку, – осекла и его Катерина. – Мальчик должен получать точные сведения об окружающем мире. Уметь четко различать хорошее и плохое. Так вот, Эрик, фашисты – это плохие люди. Они…

– Вы ему о концлагере расскажите, чтоб умел различать, – издевательски пропищал Петруша.

– Петрушка! – воскликнула Ольга.

Но было поздно – Эрик заглотил вредоносную наживку.

– Что такое концлагерь?

– Хороший вопрос, партнер, – одобрил Сом. – Концлагерь – это спортивный лагерь, в котором спортсменов тренируют с предельными физическими нагрузками при ограниченном питании. Правда, не все понимают пользу такой схемы тренировок, так что их приходится заставлять.

Разумеется, Эрик не понял ни слова, но объяснение предназначалось не для него. Те, для кого оно произносилось, поняли прекрасно.

– Стыдитесь! – вскричал Ленский. – Как вы смеете в ерническом тоне говорить о месте, где людей заживо сжигали в печах?!

Эрик изумился:

– Разве люди горят?

– Горят как солома, – сказал Сом. – И знаешь, что я тебе скажу, партнер: большинство из них на самом деле всего лишь солома.

– Немедленно замолчите! – воскликнула Катерина. – Прекратите внушать ребенку античеловеческие идеи.

– Цыть! – рявкнул Сом. – Не влезать, когда старшие говорят.

– Я хочу попробовать, – сказал Эрик.

– Решил проверить, хорошо ли будешь гореть? – спросил Сом с хитрой усмешкой.

– Нет, – сказал Эрик, – я хочу поджечь и посмотреть, как горят.

– Не спеши, партнер, – сказал Сом. – Рановато.

– Почему?

– Жира не нагуляли. Плохо гореть будут.

Вмешалась Масяня:

– Если уж кого жечь, то вон того, горбатого, кривоногого.

– Он не горбатый, – сказал Эрик. – Он Купачупа.

– Может быть, Купачупа, тебе виднее, – согласилась Масяня. – Главное, он у них заводила, воду мутит. Вот его и жгите.

Сом покосился на нее с недоверием:

– Ну ты лиха, Марья Макаровна. Так-таки сжечь?

– А чего? Он урод, таким не больно.

– Нет, Купачупу пока не надо, – решил Эрик.

Похоже, мальчик боялся рассердить страшного Карла. Быть может, вообразил, что сгоревший он станет еще страшнее.

– Давайте для начала сожжем кого-нибудь маленького.

– Отличная идея, партнер, – сказал Сом. – Главное в нашем деле – постепенность. Начнем с малого, потренируемся и перейдем к тем, кто побольше. Кто тут у нас самый маленький?

Эрик указывает на Петрушу:

– Вот он.

– Я бы так не сказал, – возразил Сом. – По-моему, найдутся лауреаты помельче.

Старик Калачев вскричал:

– Опомнитесь! Губите ребенка! Вы-то забавляетесь, а детская душа калечится, возможно, неизлечимо…

Эрик топнул ногой:

– Цыть! Не влезать, когда старшие говорят!..

– Верный тон берешь, партнер, – одобрил Сом. – Но жечь все равно погоди. Кроме того, дело это хлопотное: печка нужна, топливо…

– Можно на кухне, – быстро предложил Эрик.

– На кухню тебя, брат, не пустят. А вот поиграть в концлагерь очень даже можно безо всякой подготовки. Прямо здесь и сейчас. У тебя был когда-нибудь кролик?

Эрик замотал головой: не было.

– Ну хомячок какой-нибудь или морская свинка?

Свинок и хомячков у Эрика тоже не было.

– Жука держал в коробке?

И жука не держал.

– Не беда, – сказал Сом. – Я тебе сейчас все распишу.

Он подробно и ярко объяснил, что такое концлагерь и как там все было устроено. Эрик слушал его с горячим интересом, народ – с ужасом и отвращением. Я посоветовал Сому:

– Вы ему расскажите, что стало с теми, кто играл в эти игры.

Однако Сом и Эрик не обратили на его слова никакого внимания.

– Ты все понял, партнер? – спросил Сом.

Эрик кивнул.

– Все запомнил?

Эрик кивнул.

– Тогда назначаю тебя комендантом лагеря. Заключенные обязаны обращаться к тебе «герр комендант». Только так и никак иначе!

– Герр комендант, – с удовольствием повторил Эрик.

– А теперь, герр комендант, постройте их в шеренгу, присвойте каждому номер и проведите перекличку.

– Человечки, стройтесь! – скомандовал Эрик.

Минималы даже не шевельнулись.

– Они не строятся, – пожаловался герр комендант.

– Надо наказать.

– Сжечь? – с надеждой спросил Эрик.

– Не торопитесь, герр комендант. С крематорием следует повременить. Бить пока не стоит. Вешать тоже, – Сом наслаждался, поглядывая на узников.

– Вешать?! – заинтересовался Эрик.

– Оставим на потом. А знаете, герр комендант, вот что надо сделать… Назначьте капо, старосту. Пусть он сам придумает наказание.

Эрик задумался, неуверенно оглядывая сбившийся в кучку народ. Сеня поднял руку и сообщил:

– Меня уже назначили старшим.

Сом расхохотался:

– Кто?

– Вон она, Мария Макаровна, – указал Сеня.

– Это ты, Маня, что ли, назначила? Ах, лиса, подходящую кандидатуру подобрала…

– Вижу, вы тут без меня справляетесь, – сказала Масяня. – Пойду, дела. Эрик, пить захочешь, я тебе морс принесла, кисленький… На скамейке стоит.

Сделала озабоченное лицо, потопала с корта. Сом вытянулся во фрунт, щелкнул каблуками:

– Так как насчет старосты, герр комендант? Вам подходит?

– Как тебя зовут? – спросил Эрик.

– Семен Семенович, – отрапортовал Сеня.

– Нет, теперь ты будешь Тирагу.

Сеня сдулся и обиженно вопросил:

– Почему?!

– Очень сильный покемон, всех бьет. Ты драться умеешь?

– Не пробовал…

– Ничего, я тебя научу. Хочешь, прямо сейчас? Подойди и ударь Купачупу.

Сеня смотрит недоуменно:

– Это кто?

– Вон тот, у которого ноги короткие, – Эрик указал на Карла. – Дай ему прямо в рыло.

– Я боюсь, – пролепетал Тирагу.

– Не бойся, он тебе не ответит.

– Вдарьте, вдарьте, Семен Семенович, – подбодрил Петруша. – Хороший урок получите, надолго запомните.

– Давай, Тирагу! Вперед! – крикнул Эрик. Подумав, прибавил: – Или я ему прикажу, а он тебя ударит.

– Хорошее решение, герр комендант, – одобрил Сом. – Да вы настоящий самородок. Дело не хуже меня знаете…

Эрик гордо напыжился, а Сеня неуверенно шагнул к Карлу. Было видно, что он уже плохо понимает, что происходит. Актеры замерли. Карл ждал, сжав кулаки. Даня Квон подошел и заслонил собой Карла.

– Сеня, опомнись, приди в себя, – произнес он негромко.

Голос Старика прозвучал еще тише:

– Братцы, постройтесь.

Народ торопливо выстроился в шеренгу. Всякий, уверен, чувствовал то же, что и я. Стыд и внутренний разлад. Мы пошли на поводу у мерзавца, чтобы уберечь товарища от… Боюсь даже предположить от чего… Мы спасовали перед обстоятельствами непреодолимой силы и не нашли другого способа разрядить обстановку, кроме как подчиниться.

– Семен Семенович, народ построен. Доложите, – крикнул Старик. – Карл, а ты не усугубляй, стань в строй.

Сеня оглянулся, вздохнул с облегчением.

– Что дальше делать-то?

– Запоминай, – сказал Сом. – Перво-наперво доложи герру коменданту, что заключенные построены. Обращайся к нему «герр комендант» и всякий раз каблуками щелкай – вот так. Ну а затем выполняй все, что он прикажет.

Староста выполнил указания, ни разу не сбившись, более того, с завидной лихостью, что заставило меня вновь подумать, а не притворяется ли он зачем-то дурачком и недотепой… Он и номера порядковые присвоил, и перекличку начал проводить, однако герр комендант его остановил:

– Хватит. Мне надоело запоминать. Пусть у всех будет одно имя… – Он ненадолго задумался. – Ага! Буду звать вас Эй-ты. Как чукчей зовут.

– Верное решение, партнер, – одобрил Сом. – И пусть наденут одинаковые маски, чтоб стали настоящими чукчами. Все на одно лицо.

Эрик радостно кивнул, но тут же нахмурился:

– Как их тогда различать?

– А зачем? – небрежно спросил Сом. – У тебя есть Сеня, пусть он различает.

Эрик обернулся к Сене:

– Понял? Я буду говорить «Эй-ты», а ты называй имя.

Сеня попытался щелкнуть задниками сандалий, как учил Сом:

– Яволь, герр комендант!.. А как я узнаю, про кого вы подумали?

– Не мое дело.

Эрик прошелся вдоль шеренги заключенных, остановился напротив Старика.

– Эй-ты!

– Это Василий Иванович, – подскочил к нему Сеня.

– Дурак, – сказал Эрик. – Я не про него, а про вон ту подумал.

Он указал на Ольгу.

– Оля! – радостно выкрикнул Сеня. – Это Оля.

– Дурак, ничего не знаешь, – сказал Эрик. – Ее зовут Сильвеон.

Он улыбался, довольный. Удачная затея с именами сулила много удовольствий.

– К вам посетитель, герр комендант, – объявил Сом и приветственно помахал посетителю рукой.

Через плац, топоча чугунными ногами по цветным плиткам плаца, к корту шагала Масяня. Подошла, гаркнула:

– Здравия желаю, господин комендант.

– Марь Макаровна пришла! – обрадовался Эрик. – Марь Макаровна, закажи маски.

– Какие, Эрик?

– Ну, такие… Чукчей.

– Хорошо, миленький, будут тебе чукчи. Только не сегодня, завтра.

– Я хочу сегодня!

– Сегодня никак не получится. Завтра, милый, завтра… Чукчи будут, татары, таджики – кого пожелаешь…

Эрик гневно топнул ножкой, надулся:

– Хочу сегодня.

– Попроси маменьку, а я никак не могу… Так я и пришла затем, чтоб девчонок у тебя забрать.

– Амнистия вышла? – спросил Сом, ухмыляясь.

– Еще чего! На кухне понадобились. Пошли, барышни.

– Так неправильно! – крикнул Эрик. – Я не разрешил! Сначала надо у меня разрешение спросить.

– Правильную политику ведешь, партнер, – одобрил Сом.

Масяня усмехнулась, вытянулась в струнку и проговорила, ломая язык, чтоб звучал с немецким акцентом, хотя получился карикатурно кавказский:

– Герр комендант, пожалуста позволить взять этих девка на трудовой работ.

Эрик важно кивнул:

– Разрешаю.

– Гитлер капут! – крикнула Масяня. – Хенде хох! Нах кухня. За мной! Шнель, шнель… – и, чеканя шаг, двинулась к заднему двору.

Женщины поспешили за ней, оживленно переговариваясь. Они были готовы делать самую грязную кухонную работу, лишь бы избавиться от игр с Эриком хоть на день.

Потом они рассказывали, что после игрищ на свежем воздухе кухня показалась им раем. Кухарка Наталья Харитоновна усадила наших дам за стол, напоила чаем с пирожками, а все кухонные аборигены расселись вокруг, предвкушая рассказы о волшебном мире театра. Одна Масяня, состроив презрительную мину, расположилась поодаль. Однако не ушла. Ей тоже хотелось послушать. Больше всех интересовалась Варя, молоденькая девчонка, которая выполняет самую грязную работу – моет и убирает. Она сразу выскочила:

– А вы с Бузовой знакомы?

– Да погоди ты, – осадила ее кухарка Наталья Харитоновна. – Вот ты, Софья Кузьминична, скажи, сколько вы получаете? Небось деньги лопатой гребете…

Не успела Матушка ответить, как Варя опять встряла:

– А Марию Куликову знаете?

Матушка ей:

– Деточка, ты ведь про тех спрашиваешь, кто в кино снимается. А мы актеры театральные, с ними не пересекаемся. Да и некогда нам общаться, мы всё в разъездах, на гастролях…

Варвара не унимается:

– Ну хоть с Любовью Аксеновой встречались?

Тут уж экономка Марта Рудольфовна не выдержала:

– Варвара, если не прекратишь глупые вопросы задавать, будешь подъездную дорогу с мылом мыть.

Но Варвара – девушка с норовом; она, как и все поколение Z, на социальные иерархии плевать хотела.

– Так уж и глупые?! Это еще посмотреть надо, кто глупее. Вы все про деньги, а я про искусство.

Словно лучик света в темном царстве блеснул.

Вчера вечером Захар не позвонил. А я не могла связаться с ним и спросить, в чем дело. Он скрывается под псевдонимом Номернеопределен.

Ночью не спала. Наверное, все же дремала, просыпалась, засыпала, просыпалась… И, видимо, наконец уснула, потому что мне приснился Захар. Он говорил: «Ну чего ты беспокоишься? Такое бывает. Ничего страшного. Мало ли что может с человеком случиться? Ну, скажем, телефон разрядился. Или попал в зону, где нет связи… Или мало еще чего. В конце концов, забыл телефон дома или где-то оставил…» Я спрашиваю: «Скажи, с тобой ничего плохого не случилось?» Он смеется: «Ну подумай сама, что со мной может приключиться?»

Я проснулась и стала думать, к чему бы это сновидение. Не верю ни в сон, ни в чох, но бабушка Оля, в честь которой меня назвали, однажды рассказывала: «Бывают моменты, когда отчетливо чувствуешь, что с близким человеком, который находится очень далеко, что-то произошло или происходит? Не обязательно плохое, но непременно важное. У меня такое бывало трижды. Один раз во сне и два наяву…»

Мне никогда не доводилось переживать что-нибудь этакое. Я стала думать, обычный ли это был сон или как раз тот случай телепатической связи, о котором говорила бабушка. И очень надеялась, что произошло нечто очень хорошее. Во всяком случае, сейчас нельзя думать о плохом, потому что неизвестно каким способом, неизвестно как дурные мысли могут подтолкнуть судьбу в дурную сторону. Не важно, есть ли в такой вере хоть какой-то смысл или же это полный вздор. Но сейчас нельзя рисковать. И если существует хоть один шанс из миллиона, пусть даже миллиарда, что такое возможно, надо изо всех сил думать только о хорошем. Смешно сказать, но я почти успокоилась и крепко уснула.

Утром Лиза прислала сообщение: «Приеду после полудня. Обнимаю, целую». Наконец-то собралась. Почему пишет, а не звонит? Я тут же набрала ее номер. Телефон погудел, погудел и сообщил: «Абонент не отвечает». Что значит после полудня?! В десять минут первого или в десять вечера? Раз за разом набираю Лизин номер и получаю все тот же ответ: «Абонент не отвечает». Я злюсь, хотя понятно, что Лиза не хочет объясняться по открытой связи. Приедет – расскажет.

Я сопоставила молчание Захара и предосторожность подруги. И на меня навалилось дурное предчувствие, по сравнению с которым тревога последних дней показались чем-то вроде легкой простуды.

В два пятнадцать позвонил Макс с проходной:

– Хельга Романовна, приехала Елизавета Степановна. Не одна, с ней пять человек, две машины. Пропустить?

Что за новость?! Мне очень не понравилось, что Лиза притащила с собой такую ораву. Зачем? Я ненавижу непонятные ситуации. И будь на месте Лизы кто-нибудь другой, я бы отдала приказ не пропускать. В Лизе я не сомневалась. Если она по какой-то неизвестной мне причине сочла возможным привезти в Арсенал каких-то людей, то у нее, несомненно, есть для этого веские основания. Лизе я полностью доверяю. И она не раз доказала, что заслуживает доверия. Надежный боевой товарищ. Правда, честно говоря, у нас до сих пор не было случая по-настоящему проверить друг друга в боевых условиях.

Нехотя я сказала Максу:

– Пропусти.

Тем более что через пару минут Лиза сама расскажет мне, кого привезла.

А сама пошла встретить гостей. С верхней площадки лестницы я увидела, что во двор вползают два черных джипа. Господи, какая банальность! Уж Лиза-то могла взять свой красный «фольксваген», на котором обычно приезжает. Недоставало только, чтобы двери автомобилей распахнулись и повыскакивали люди в масках и с автоматами.

К тому времени, как я спустилась вниз, автомобили подползли к крыльцу. Дверь переднего джипа с пассажирской стороны распахнулась, и из него выпорхнула моя подруга. Хорошо, хоть одета была как обычно. Ни бронежилета, ни каски, обычный ее прикид.

– Лиза, что случилось?! С Захаром все в порядке? Кто эти люди?

– Погоди, дай отдышаться. Все объясню.

Можно подумать, она бежала от Москвы до Арсенала на своих двоих. Ее спутники прятались за тонированными стеклами.

– Сколько их там? – спросила я.

– Пятеро.

Неплохое сопровождение, как у какого-нибудь министра или мафиози. Я с трудом сдерживала раздражение. Старалась говорить спокойно:

– Чего они ждут?

– Твоего разрешения.

– Пусть выходят.

Лиза махнула им рукой. Дверцы распахнулись, из джипа выбрались несколько здоровенных мужиков и направились к нам. Ну и эскорт! Не уверена, что мечтала о том, чтоб меня охраняла такая команда. Как говорил иногда дед, один из них был рыжий, другой чуть-чуть пониже, а третий с бородавкой на носу. Кажется, это из каких-то старых воровских куплетов. Одним словом, все они плохо подходили друг к другу, как будто Лиза выдернула их из разных колод.

Впереди шагал, слегка косолапя, широкоплечий приземистый человек с медвежьей, но гладко выбритой умной мордой. Мне отчего-то представилось: если раздеть его догола, окажется, что все его тело покрыто густой шерстью. Ничего сексуального в этой картинке не было. Я не страдаю зоофилией и подобные экземпляры предпочитаю наблюдать через решетку в зоопарке. Он осторожно пожал мне руку твердой корявой лапой и назвался:

– Корней.

Сможете угадать, как именовали его остальные? Я догадалась, а позже подтвердилось: естественно, Корень. С раннего гарнизонного детства я научилась с лету определять чин незнакомца. Корень был майор. Чуть-чуть не дотянул до подполковника. Когда Захар вернется, мгновенно дотянет. А то, глядишь, перескочит сразу в полковники.

На правах старшего он представил остальных. Члены команды назвали свои имена, которые я тут же забыла. Это были тираннозавры. Нет, чуть помельче – волкодавы. Четверо одеты в штатское, как обычно одевается русское простонародье: джинсы (правда, дорогие), черные тишоты, кроссовки (дорогие). Исключение составлял пятый, гражданский, которого я мысленно окрестила Профессором. Интеллигентное лицо. Очки в тонкой оправе, которые бесплатно прилагаются к такой внешности. В руке он держал элегантный портфельчик. Наверняка с научными статьями. Непонятно, каким образом этот человек сумеет меня защитить. Но Лиза наверняка знала, кого выбирает и зачем. Я решила, что накормлю ее спутников, дам отдохнуть с дороги и отправлю обратно.

– Ребята надежные, проверенные, – сообщила Лиза. – Куда их?

– Марта распорядится. Пойдем.

– Власыч! – крикнула Лиза кому-то из эскортеров. – Подождите, сейчас вас проводят.

Я вызвала Марту и приказала заняться волкодавами.

– Ты голодна? – спросила я Лизу, когда мы поднимались по лестнице.

Как ни терзали меня тревога и нетерпение, я оттягивала начало разговора. Боялась услышать известия, которые привезла подруга. Она отмахнулась:

– Кофе, только кофе.

Мы уселись для начала в моем кабинете.

– Давай по порядку, – начала Лиза. – Сначала о молодцах, которые со мной приехали. Тебе они, разумеется, не показались. Но уверяю тебя, это очень крутые мужики.

– И что? – спросила я. – Зачем мне крутые мужики?

– Тебя охранять.

– Достаточно моей собственной охраны.

– Уверена? А если недостаточно?

– Не темни, – сказала я. – Начни с другого конца. С самой сути. Случилось что-нибудь? Что с Захаром?! Вчера вечером не позвонил. Он в беде? Болен? Да не молчи же ты!

Она отделалась бессмыслицей:

– Захара нет.

Я возмутилась:

– Что значит «нет»? Что ты хочешь этим сказать? Говори прямо, без выкрутасов.

И она ударила без замаха:

– Это значит, он умер.

Отчего-то я сразу ей поверила. Но не хотела верить. Упорствовала. Сказала спокойно:

– Неправда! Откуда ты это знаешь?

Она молчала.

Я пыталась рассуждать.

– Ты не можешь этого знать. Ты здесь, а он там, в Брюгге, за тысячи верст…

Лиза встала, подошла ко мне, обняла за плечи.

– Оля, я так тебе сочувствую.

– Не трогай меня! – закричала я. – Не прикасайся ко мне. Ты врешь! Он жив!

Она пыталась что-то сказать.

– Лиза, уйди! – завизжала я. – Не хочу тебя видеть! Вон! Пошла вон!

Я едва сдерживалась, чтоб не наброситься на нее. Промедли она хоть секунду, я бы ее избила. Выдрала бы волосы. Выдавила глаза. Раздробила зубы. И пинала бы, пока не издохнет. За то, что врет, врет, врет!..

Лиза кротко взглянула на меня и тихо вышла вон. Я осталась наедине со своими яростью и горем.

Не буду описывать, что я чувствовала. Бесполезно. Этого не опишешь. Я приказала себе: «Соберись! Была трезвой в любви, будь трезвой в горе». Легко приказать, а вот исполнить… Но я справилась…

Потом по личному каналу вызвала Марту.

– Где она?

Та мгновенно поняла, о ком вопрос.

– В кальянной.

Можно было не спрашивать. Лиза ждала меня в комнате, где мы обычно вели задушевные беседы. В убранной в восточном стиле кальянной, где у стены стоял ряд роскошных кальянов, которые никто никогда не курил. Лиза сидела там, где обычно, за низеньким столиком в углу, и постукивала о край столешницы янтарным мундштуком стоящего рядом кальяна. Тук-тук… Тук-тук… Я села напротив. Она перестала стучать и подняла на меня серьезный сочувствующий взгляд. Не притворялась опечаленной, не унижала жалостью. Я была благодарна ей за то, что это было именно сочувствие, а не жалость. Села напротив, как обычно, спросила:

– Как он умер?

– Разве это имеет значение?

– Имеет.

– Захар Матвеевич покончил с собой.

– Не верю. Он никогда бы не лишил себя жизни. Он слишком ответственный человек. Он никогда не бросит Эрика и меня. Только вчера вечером… Нет, позавчера. Он звонил. Он был веселый. Обещал скоро вернуться…

– Послушай…

– И слушать не хочу! Не верю!

Но она все-таки сказала.

– Я, как и ты, не верю в то, что Захар Матвеевич покончил с собой, – сказала Лиза. – И не верю, что его убили. Нет никакой причины его убивать. Никому это не выгодно. Даже наоборот, с его смертью теряются многие концы.

– Я же просила не говорить загадками.

– Вкратце расклад такой. Захар Матвеевич входил в группу, назовем ее группа А. Большие дяди, очень большие дяди, как подростки: ребята с нашего двора воюют против ребят соседнего. На ножах с ребятами из соседнего двора. Я честно не знаю, в чем обвинили Захара Матвеевича. В том ли, что он запустил руку в общак, или каким-то образом подыграл ребятам из соседнего двора, или не поделился с кем-то. Бог знает. Может быть все что угодно. Думаю, не провинился, а его подставили. Это вернее всего. Как бы то ни было, он решил уехать, пока не выяснятся все обстоятельства. Или он соберет доказательства своей невиновности, или еще как-то рассчитается с ребятами из своего двора. С его смертью оборвались какие-то важные нити. Это всего лишь мои предположения. Думаю, его смерть была случайностью. Инфаркт, аорта, инсульт. Не знаю.

– Тогда почему ты заговорила про самоубийство?

– Так большие начальники объявили. Наверное, идет какая-то игра.

– Зачем ты мне это рассказываешь? Захара нет. Остальное неважно.

– Ошибаешься. Я приехала, чтобы тебя защитить, а потому…

– Оставь, пожалуйста. От чего ты хочешь защищать?! Все самое плохое случилось.

– Я о том, что может произойти. – Она голосом подчеркнула «может».

Я сказала:

– Мне все равно. Не хочу ничего знать.

– Оля, я тебя очень хорошо понимаю. Мне страх не хочется заводить этот разговор… Но я твоя подруга, обязана поговорить… И именно сейчас.

– Нет, не хочу.

– Понимаю, – сказала Лиза, – но времени нет откладывать. Ты сможешь успокоиться?

– Я спокойна.

Не просто спокойна – безразлична. Глядела со стороны на себя, очумелую, растерянную, убитую горем, и ничего не чувствовала. Как под анестезией.

– Ладно, – сказала Лиза. – Дела очень плохи…

– Не виляй. Говори прямо.

– Хорошо, только по делу. Скажи, ты знаешь, какие активы мужа записаны на тебя?

– Знаю, конечно.

– Я не спрашиваю, сколько и какие именно. Не мое дело. Хочу просто предупредить: Ковальчука арестовали.

– Когда?

– Сразу же, как только узнали… о Захаре Матвеевиче.

Ковальчук был в курсе всех дел Захара. По сути дела, все он оформлял и организовывал – все сделки, все операции. В большой тайне. Захар предупреждал меня, чтобы я о них молчала. Конечно, о тех, что были мне известны. Никому ни слова.

Вслух я сказала:

– Мне надо срочно в Москву. Поеду с тобой. Когда возвращаешься?

– Ты с ума сошла! Теперь-то тебе нельзя там показываться.

– Придется.

– Оля, как ты думаешь, сколько Ковальчук продержится?

– Не знаю. Он мужик твердокаменный.

– Все зависит от способов обработки камня…

Это я сама понимала холодным безучастным умом. К Ковальчуку много раз подкатывали, но он человек верный, многим Захару обязанный. Теперь его выпотрошат, как кильку. Долго он молчать не сможет. Поэтому надо спешить. У меня в спальне в сейфе все бумаги на ресурсы, которые Захар перевел на мое имя. Конечно, Ковальчук не знает, где они хранятся, но дом обыщут непременно. Если уже не обыскали. Медлить нельзя. Бесчувственность не оправдание. Надо спешить ради нашего с Эриком будущего…

Лиза спросила:

– В каком банке ты держишь документы на владение?

– Они дома, в сейфе.

– Не может быть! Но почему не в банковской ячейке?

Не верю, не верила и не собираюсь верить банкам. Предпочитаю все ценное хранить рядом с собой. Может быть, потому, что в детстве приходилось переезжать из одного гарнизона в другой, в разные концы страны. И у меня сложилось убеждение, что нужно все иметь с собой в заплечном мешке. Тем более, когда Колесов стал копать под Захара, я подумала, что, возможно, придется собираться и уезжать спешно, когда не будет времени на долгие сборы.

Лиза была в ужасе:

– Но ведь дом – страшно уязвимое место. Не сегодня, так завтра проведут обыск у тебя в городской квартире. Заберут все компьютеры, электронные устройства, вскроют все сейфы. Чтобы вскрыть сейф, вовсе не надо знать код. Его просто взрежут, как консервную банку.

– Вот именно. Поэтому я должна ехать как можно скорее.

Лиза всплеснула руками.

– Очень опасно! Никто не знает, где ты прячешься. Тебя как бы нет. Если схватят, засунут в камеру или потайную квартиру, никто не узнает, не заступится…

– Про Арсенал известно всем в управлении, – сказала я. – Захотят найти, будут здесь через пять минут. Так что опасно и там, и тут.

Первый раз я видела боевую подругу в такой растерянности:

– Должен же быть какой-то выход…

Мысли в моем замороженном мозгу шевелились медленно, но все же шевелились.

– Наверное, можно что-то сделать… Если ты поможешь… Если обыск уже состоялся, ехать не имеет смысла. А если руки у них еще не дошли… Ты знаешь все, что творится в управлении. Давай договоримся: ты мне сообщишь… Если обыска не было, я тут же примчусь. Заберу бумаги, вернусь за Эриком… Потом в Армению, Казахстан, а дальше куда угодно…

– Все равно очень рискованно.

– Другого выхода нет. Надеюсь, они сначала займутся основными активами, а уж потом примутся за второстепенные.

И тут она выкинула довод, против которого не возразишь:

– Оля, ты не только собой рискуешь. Что будет с Эриком, если тебя…

– Я так просто не дамся.

Лиза задумалась.

– Есть вариант, – сказала она нерешительно. – Не уверена, что он тебе подойдет…

– Не тяни. Выкладывай.

– Если твою квартиру еще не взломали… Я могла бы привезти документы сюда, в Арсенал.

Я ухватилась за ее предложение, как утопающий за соломинку. Но тут же нашла в плане прореху:

– Тебе завтра на службу…

– Спрячу документы у себя. Доставлю тебе через неделю, в следующий выходной. У меня никто искать не станет.

– Да, наверное, это выход.

– Оля, подумай хорошенько! – воскликнула Лиза. – Если сомневаешься…

– Верю как самой себе.

Почти как самой себе. Я сознавала, что рискую, но много раз убеждалась в честности и преданности Лизы. Она знала, где находится сейф, и ей был известен код, который я не меняла. Она брала оттуда деньги, которые посылала мне в Мариенбад. Не только оказала мне услугу, но и прошла проверку. Я полностью ей доверяла, но все же не удержалась, проверила: заглядывала ли она в документы? К папкам, которые лежали на верхней полочке сейфа, она не прикасалась. Я определила это совершенно точно. Укладывая бумаги, я выровняла края всех папок, и только третья сверху не поддавалась и слегка высовывалась на какой-то почти незаметный миллиметр, как я ни билась. Я не такая уж аккуратистка, но меня заело, что я никак не могу справиться с этой проклятой папкой, которая по размеру ничем не отличалась от остальных. Но она высовывалась то с одной стороны, то с другой. Я билась чуть ли не полчаса и наконец плюнула. В конце концов, посторонний взгляд и не заметил бы, что папка выступает, но я-то знала, что неровно, и сердилась. Так вот она-то и подсказала мне, что Лиза к папкам не прикасалась. Третья сверху выступала из общего ряда на те же несколько микронов, что и прежде.

Я не особенно доверяю людям. Честно говоря, вообще не доверяю. Но Лиза – исключение. Нет никого, кто так понимал бы меня, так совпадал бы со мной почти во всем и так искренне мной бы восхищался. До нее у меня не было настоящей подруги. И она признавалась мне в том же: «С детства мечтала о старшей сестре, но не надеялась, что смогу когда-нибудь найти ее. А потом встретила тебя…» Ей единственной я разрешала называть меня Ольгой, а не Хельгой. И она придумала мне почти семейную детскую кличку – Оль-Оль. Я звала ее Лиз.

– Ключи, – я протянула ей связку. – Помнишь, какой от входной двери?

– Код сейфа прежний? – спросила она.

– Прежний.

Лиз встала.

– Ну все, Оль-Оль. Предупрежу маму, что вернусь поздно, и в дорогу.

Странно. Откуда вдруг взялась мама. Лиза прежде никогда о ней не упоминала и не предупреждала никого, если оставалась у меня ночевать в отсутствие Захара. Правда, надо сказать, что я вообще не знала, да, в общем, и не интересовалась, где и как она живет.

– Мама? – спросила я просто затем, чтобы выразить ей участие в благодарность за помощь. – Ты никогда у нее не отпрашивалась. Я даже не знала, что она с тобой живет…

Что-то промелькнуло между нами. Казалось, Лиза вдруг ни с того ни с сего обиделась.

– Ты многого обо мне не знаешь.

Она сунула руку в задний карман джинсов.

– Черт, телефон. Наверное, выронила в машине. Оль, дай твой звякнуть.

Я протянула ей телефон, и она небрежно сунула его в карман, где прежде искала свой.

– Ну пока, бывай.

– Эй, подруга, – сказала я. – Телефон верни.

Лиз подняла брови, грубо изобразив удивление:

– Зачем тебе телефон?

Я потребовала:

– Что за глупые игры? Отдай сейчас же!

– А ты прикажи.

– Лиз, мне сейчас не до шуток. Разве не понимаешь?

– Очень даже хорошо понимаю. Оттого и шучу.

Она была всерьез обижена, и я не понимала почему.

– Слушай, я не знаю, чем тебя уязвила. Если что не так, прости.

– Ой-ой-ой, – сказала она насмешливо. – Наша Хельга впервые в жизни просит прощения.

Мне на миг почудилось, что передо мной чужая женщина. Незнакомая.

– Хочешь поссориться? – спросила я. – Почему? В чем дело?

– А ты не понимаешь?

– Лиз, я честно не знаю, чем тебе не угодила.

– Подумай на досуге, – она помахала рукой, как бы прощаясь.

– Верни ключи и телефон!

Да черт с ним, с телефоном. Лиз нельзя выпускать из Арсенала, пока не выясню, что она задумала. Я все еще не могла поверить, что вот так запросто отдала ей документы, от которых зависело наше с Эриком будущее. Была настолько уничтожена или разбита, потрясена смертью Захара, что потеряла всякий рассудок. Но она так просто не уйдет! Я шагнула к изголовью кровати и дернула сигнальный шнур.

– Холопов созываешь? – насмешливо спросила Лиз. – Мужиков с дрекольем и рогатинами?

Мария появилась почти мгновенно. Значит, подслушивала. Встала в дверях, цепким глазом просканировала Лизавету. Хитрые глазки зажглись и тут же погасли. Притушила.

– Найди Василия, пусть идет сюда.

Мария умчалась.

– Ну ладно, – сказала Лизавета, – жди своего Василия, а я поехала.

– Не спеши, тебя не выпустят из ворот.

– Посмотрим.

Я не ответила. Елизавета тоже молчала, глядя мне в глаза с мерзкой торжествующей насмешкой. В таких ситуациях важно выдержать паузу. Проигрывает тот, кто нарушит молчание. Елизавету прорвало первой:

– Не хочешь спросить, что происходит?

– Не хочу. Знаю. Подлое предательство.

– Я и не рассчитывала, что ты поймешь, при твоем самодовольстве, при твоей… при всех твоих высокомерии, надменности, тупом самодовольстве. Как же! Княгиня Хельга! Да ты посмотри на себя… Сплошная фальшивка, начиная с имени. Потомственная аристократка, у которой маман торговала на вещевом рынке, а папаша полз на брюхе из прапорщиков в генералы, по дороге вылизывая задницу за задницей. Красавица, у которой на любую часть тела можно вешать ярлык с чеком от пластического хирурга. Ах, сколько стоил ваш аристократический нос, княгиня? А губы? А подбородок? Неужели? На вид совсем как настоящий…

«Врет гадина, все врет. Выдумывает», – думала я, но молчала. Ей меня не спровоцировать на скандал.

– Я вижу тебя насквозь и знаю про тебя такое, чего ты сама не знаешь. И про то, как ты с Бурягой сошлась, и про все, все, все… Не хотела говорить до поры до времени. Думала, потом выскажусь, когда документы привезу. Но ты меня вынудила, подхлестнула. Как это ты спросила? «Разве у тебя и мама есть? А я и не знала». Ну конечно, мамы есть только у белой кости. У таких, как ты, княгинь. Черт, как я ненавижу твое тупое хамство! Не выдержала.

Я молча, сцепив зубы, слушала этот поток испражнений и дивилась, как я могла столько времени обманываться, как не замечала очевидного, а ведь должна была заметить по каким-то микроскопическим черточкам, чутьем почувствовать, интуицией разгадать подлинное ее нутро. И это при всей моей проницательности, чуткости, способности проникать в сущность каждого, видеть людские душонки, как инфузорий под микроскопом в тысячекратном увеличении. Тут не обошлось без темных сил. Ведьма она, конечно, ведьма. А если ведьма, то на кол ее! Главное, чтоб не ускользнула. На кол ее, на кол! Найдутся мастера-любители. Тот же Сом. Ради удовольствия, ради экзотики. Тем паче, если хорошо заплатить. Главное, чтобы не выскользнула. Сом осмелится, а я осмелюсь приказать.

Я молчала, и она молчала. Подошла к туалетному столику, открыла шкатулку с украшениями, перебрала по-хозяйски. Выбрала изумрудное колье. Мое любимое. Подарок Захара. Примерила на себя.

– Господи, что за вкус! Лавочница, играющая в аристократку. Генеральша. Ну семейка! Что муж, что жена. Ворье-нувориши…

Сняла с шеи колье, сунула в карман джинсов. Продолжила рыться. Я не реагировала. Пусть потешится. Наконец вошел Василий. Я приказала:

– Забери у нее мой телефон.

Василий смутился. Он положил глаз на Лизавету в первый же день, когда она появилась у меня дома. Не знаю, пытался ли открыто подкатить. Она, во всяком случае, мне не рассказывала.

Он протянул руку:

– Лиза, отдай, пожалуйста, по-хорошему.

– Сам возьми. Найдешь?

Я подсказала:

– В заднем кармане. Правом.

Он замялся.

– Васенька, неужто не хочется меня обыскать? – почти пропела Лизавета, соблазняюще подтанцовывая на месте. – Я бы на твоем месте не упустила шанс потискать девушку.

Достала свой мобильник. Протянула Василию.

– Ну хочешь, возьми мой…

Василий, теленок, машинально потянулся за телефоном, но Лизавета отдернула руку, принялась тыкать в кнопки, набирая номер.

– Ты где?.. Скажи парням, чтоб шевелились, а сам поднимись в будуар, – слово «будуар» она издевательски подчеркнула. – По лестнице на второй этаж, налево, третья или четвертая дверь. Увидишь… Дверь открыта…

Она повернулась к Василию.

– А ты, Вася, его не бойся. Он увалень, пока поднимется, ты тысячу раз успеешь убежать.

Василий начал сердиться:

– Лиза, я не шучу, отдай телефон.

– Ах, Васечка…

Бросилась к нему, крепко обняла, прижалась и практически прилипла к нему. Да так, что не отодрать. А Васенька пытался.

– Вася, ну поцелуй. Тебе ж хочется!

Сравнивая комнатного Васеньку, взращенного на протеинах и анаболиках, с кряжистым Корнем, я мало надеялась на помощь или защиту своего телохранителя. Впрочем, как вскоре выяснилось, Корень не собирался драться. Остановившись в дверях, он благодушно проговорил:

– Не помешаю?

Лиза отскочила от Василия и завопила:

– Корень, клянусь, это не то, что ты подумал. Не бей его. Мы с ним даже не знакомы. Почти не знакомы. Он с Ольгой спит. Ты меня знаешь… Я бы при ней никогда с ее мужиком… Просто она приказала, чтоб он меня обыскал. Ну, парень малость увлекся. А ты сам разве не увлекся бы?

Корень пожал плечами:

– Меня-то зачем звала?

Василий возмущенно повернулся к Корню, чтобы снять с себя навет, но в это время подлая Лизавета скользнула к нему и хлестким движением ноги ударила моего бравого телохранителя в пах. Он утробно хрюкнул, повалился на пол, скрючился.

– Эх, Лизок, – укоризненно произнес Корень, – не экономишь ты нашего брата, производителя.

Он нагнулся к Василию:

– Дыши, парень, дыши.

Помог подняться.

– Прилечь ему надо. Отлежаться. Куда его?

Меня сейчас мало волновали причиндалы декоративного атлета. Пусть Корень сам ищет, где уложить…

– Кладите куда хотите.

Корень оттащил Василия на софу и принялся над ним колдовать, массируя какие-то китайские точки.

– Довольна? – спросила я Лизавету. – Все высказала? А теперь пошла вон!

– Ты, вижу, Оля, по-прежнему не хочешь ничего понимать, – произнесла она спокойно и даже как бы задушевно. – Я объясню. Все, что у тебя есть, ты отняла у меня.

– Чушь! У тебя нет ничего, что можно отнять.

– Ты увела у меня мужчину.

– Еще одна чушь! В глаза не видела ни одного твоего хахаля!

– Я сказала не «хахаля», а «мужчину». Теперь-то его уже нет. Но я не жалею: лучше мертвый, чем твой.

– Да про кого ты говоришь?! – закричала я.

– Не придуряйся. Про него, про мужа твоего покойного.

– Он-то при чем? Ты-то тут при чем?

– Это ты ни при чем, – сказала Лизавета. – А меня он любил. По-настоящему любил.

– Брешешь. Выдумала, чтобы больнее меня уязвить.

Я не поверила ни единому слову из того, что она мне наплела. Якобы Захар в нее влюбился с первого взгляда в первый же день, когда она по контракту пришла в управление. Не знаю, из какого дешевого женского романа она вычитала эту историю о том, что сразу «не ответила на его чувство», как мерзавка выразилась, но генерал не отступал, так что наконец и она почувствовала, и бла-бла-бла… И как они были счастливы, и как дело шло к венчанию, и бла-бла-бла… А потом откуда ни возьмись появилась разлучница, то есть я, и Захар… – в этой части истории она уже называла его просто по имени, что меня особенно бесило, – и ее Захара будто подменили, но она вначале ничего не замечала, а потом… бла-бла-бла… А когда ее Захар женился на мне, она решила отомстить и стала искать способ подобраться к разлучнице.

– Не было ничего проще. – Она мерзко хихикнула. – Ты сама сплела сеть, в которую я тебя поймала. Ты сама вывернулась передо мной наизнанку. Рассказала все, что мне необходимо знать. Достаточно было открыть соцсеть – и вот она, наша новоиспеченная генеральша, во всей красе. Всё напоказ. Смотрите, любуйтесь, а кому надо, мотайте на ус. Ольга – ах, нет, не Ольга – Хельга! – на пляже. Хельга на беговой дорожке. Хельга на цветочной выставке. Хельга в морском круизе. Хельга в тренажерном зале. Бинго! В тренажерном зале мы тебя и поймаем. Нет ничего естественнее, если две молодые женщины перекинутся парой слов во время тренировки, а потом разговорятся в раздевалке, и выяснится вдруг, как много у них общего. А как ему не быть, если ты прилюдно выворачиваешься наизнанку. Открываем любую страницу в соцсети, читаем: «Открыла для себя аромат “Ночи Кабирии”. Удивительный запах. Не все способны его оценить, а я сразу в него влюбилась и бла-бла-бла». «Вы знаете, я как-то прочитала в одной книжке, меня поразила одна мысль…» – и так далее со всеми остановками. Оставалось только копипастить. Главное – не переборщить, чтобы не вызвать подозрения, но я справилась.

Разговорились в раздевалке, и тут – какое чудо! – выясняется, как много у нас общего. На выставке в салоне и бла-бла-бла-ква-ква-ква. И вот мы уже подруги, и какая замечательная у тебя появилась подруга, которая смотрит на тебя с обожанием, которая понимает тебя, как никто никогда не понимал, и которая, главное, прекрасно знает свое место, сознает, кто ты и кто она.

Зуб даю, ты была уверена, что я в тебя влюблена, а потому готова с радостью служить тебе бескорыстно, лишь бы быть рядом. Однако ни-ни-ни, никаких сексуальных ноток, никаких намеков, никаких… Разве что нескромный взгляд, тут же спрятанный. Блин, да я могла играть на тебе… я играла на тебе, как на виолончели, – любую мелодию, какую захочу, и даже сонату ля мажор в трех частях для оркестра. Никогда не понимала, что значит вся эта музыкальная белиберда, да и хрен бы с ней. А вот могла ли ты подумать, что все время делила мужа со своей безропотной подругой?

– Брешешь! – вскричала я.

– Ну не все время, а после того, как родился твой щенок, я стала его военно-полевой женой. Как говорится, ласковый теленок двух маток кроет. Не знаю, как с тобой, а со мной Захар не был особо ласков. Придерживался уставного стиля с соблюдением субординации и безо всяких вольностей. По-командирски. Ать-два, ать-два… Или с тобой по-другому, по-граждански?

– Тебе надо к психиатру, – сказала я.

– Вот-вот, в Кащенко меня! Ты права. Только сумасшедшая способна зациклиться на такой падали, как Буряга. Но я не психичка. Мне не Буряга был нужен, а то, что он наворовал и чем оплатил тебе семейные услуги. Ну, не буду перечислять. Дом, машина, бабки и все прочее. Я к тебе затем и подобралась, чтобы отнять хабар, который должен был принадлежать мне.

Я не выдержала и задала вопрос, который не следовало задавать:

– Почему?

– По праву первой любви. Потому что я настоящая, а ты нет. Ты и ребенка у меня отняла.

– Какого ребенка?! – заорала я вне себя. – Ты с ума сошла!

– Того, который не родился, – сказала она уже в дверях, не оглядываясь.

– Круто! – прокомментировал Корень, который все это время торчал в комнате, выхаживая контуженного. – Слышал, Вася? Мой тебе совет: держись от женщин подальше.

Плевать мне было на его комментарии. Я схватила рацию, вызвала охрану на воротах.

– Макс, срочно…

Меня перебил незнакомый мужской голос. Я не сразу узнала одного из Лизкиных громил.

– Макс подойти не может.

Я швырнула рацию на пол и ринулась вниз в каморку Марты, которую та гордо именовала офисом. Влетела.

– Марта, телефон!

– Какой?

Дура! Я гаркнула:

– Любой!

Марта отомкнула шкафчик, вытащила первый попавшийся. Я схватила, набрала домработницу.

– Вера Васильевна, слушайте внимательно! Немедленно поезжайте ко мне домой и вызовите слесаря, чтобы сменил замки на входной двери. Вы поняли?! Срочно! Как можно быстрее!

Молчание. Потом:

– Господи, как же так, Хельга Романовна!.. Я не в Москве. Я у мамы в Вологде. Мигом соберусь, в такси и на вокзал…

Я разорвала связь.

Мария Макаровна Чернобородова, которую за глаза зовут Масяней, въезжает на кухню на белом коне, как государь-император Александр Павлович в побежденный Париж. Кухня, в отличие от Парижа, еще не знает, что она оккупирована.

– Мария, где вас черт носит? – вопрошает Марта Рудольфовна. – Надо…

– Мне виднее, что надо, – срезает ее Масяня. – Вы лучше проследите, чтобы для наших гостей обед был готов без задержки. Время-то обеденное.

– Маня, ты чего командуешь? – спрашивает повариха Наталья Харитоновна. – Не лезь не в свое дело. С голоду гости не умрут, бутерброды уже нарублены.

– Бу-тер-бро-ды?! – Масяня изображает удивление пополам с возмущением. – Значит так: водка, закуски, рыба красная, грибы, соленья, на первое – консоме с пашотом, на второе – бараний бок с гречневой кашей, на десерт – торт с маракуйей. Очень скромно, но поскольку времени мало, ничего более сложного приготовить не успеете. Так что пошевеливайтесь.

– Это Хельга Романовна приказала? – осведомляется Марта Рудольфовна.

– Пожелание гостей.

– Я должна проконсультироваться с Хельгой Романовной.

– В этом нет нужды, – отмахивается Масяня. – Можете проконсультироваться со мной.

Марта Рудольфовна пренебрежительно сообщает:

– Я иду к Хельге Романовне.

– Идите. Однако я вам настоятельно рекомендую не портить со мной отношения.

Повариха Наталья Харитоновна возмущается:

– Это почему же не портить? Что ты за птица такая?

При этом сама она домоправительницу терпеть не может.

– А вам, Наталья Харитоновна, – отвечает Масяня, – я столь же убедительно советую воздержаться от иронических замечаний.

По непонятной причине в ее речи отсутствует привычная всем крикливая простонародная интонация, а потому повариха, сбитая с толку, не находит что сказать и прибегает к одной из заготовок, которых у нее множество:

– Маня, говори, да не заговаривайся.

Масяне надоедает играть с кухней в кошки-мышки, она подбоченивается и объясняет без затей:

– В общем, так, бабы, власть переменилась. Хельга не у дел, она как бы под арестом, главный у нас Корень, а слушаться вы все будете теперь меня.

– Это невозможно, – шипит Марта Рудольфовна. – Вы врете.

Наталья Харитоновна спрашивает:

– Что за Корень?

– Командир.

– Тот, что ли, здоровый мужик? Зовут-то его как? Имя человеческое у него есть?

– А вам зачем знать? Хотите вечерок с ним провести?

– Типун тебе на язык! Как к нему обращаться?

– Вам не придется к нему обращаться. Будут вопросы, я передам, однако, надеюсь, обойдемся без вопросов.

– Ты-то тут при чем? Марту Рудольфовну никто не отстранял.

– Я отстранила, – спокойно сообщает Масяня.

Марта Рудольфовна восклицает:

– Это возмутительно! Я буду жаловаться. У меня есть договор.

– Жалуйся. Корень поручил мне следить за порядком в доме.

Масяня поворачивается спиной к разжалованной экономке и замечает Матушку с Анной Михайловной, сидящих в углу возле таза с картофелем на маленьких скамеечках, с круглыми глазами и раскрытыми ртами, позабывших, что у каждой в одной руке – наполовину очищенная картофелина, а в другой – острый нож. Она рычит:

– А вы чего застыли?! Ручками, ручками шевелите, не то прикажу зажарить вас на ужин.

Карл заглядывает в большую столовую через распахнутую дверь. Мог бы поговорить с Корнем наедине, но хочет объясниться при генеральше, чтобы та пережила унижение, когда ее приказ удерживать сверчков в Арсенале пойдет псу под хвост. Он наблюдает за людьми, обедающими за длинным столом. На дальнем конце на месте хозяина дома расположился Корень. По правую руку от него Упырь, по левую – Рэм. Хельга помещается там, где ей положено, на месте хозяйки дома, на противоположном от Корня конце стола. По правую руку – Эрик, следом за ним Катя. По левую руку от хозяйки сидит Хратов. Стул рядом с ним не занят. Один из волкодавов, Шакс, дежурит в операторской, как волкодавы называют пост видеонаблюдения. Другой – загадочный Никифор Степанович, которого Хельга окрестила Профессором, – обедает у себя в комнате. Он предпочитает держаться в тени.

Хельга в трауре. Лица ее Карл не видит. Она сидит к нему спиной и, судя по позе, очень напряжена. В разговоре не участвует. Молчат и прочие. Беседой развлекаются только двое, Рэм и Упырь.

Рэм оскорбительно громко хлебает суп, между ложками вопрошая Василия:

– Вася (хлюп), ты вроде как (хлюп) телохранитель?

Василий увиливает от ответа, прекрасно представляя, куда клонит волкодав:

– Здесь и без меня достаточно охраны.

Ложка замирает в недоумении.

– Неужели? Так охрана, Вася, объект охраняет, а хозяйку кто защитит? Не ты ли, Васенька?

– Как же он защитит, если его слабая женщина побила? – вставляет Упырь.

– Да ты что?! – удивляется Рэм. – Не может быть! Вася, скажи, что он врет! Упырь, ты зачем Васю позоришь?

Упырь поднимает обе руки, защищаясь.

– Я ничего… Я только правду.

– Вася, неужто правда? – спрашивает Рэм.

Василий молчит.

– Жаль, Елизавета уехала, а то проверили бы, устроили бы спарринг.

– А что, разве здесь других женщин не осталось? – спрашивает Упырь. – Не будет же наш Вася драться с хозяйкой. Ему хозяйку беречь надо, он ее телохранитель.

– Да нет, я ничего такого не думал. А ты оглянись вокруг, – говорит Рэм. – Видишь молодую особу рядом с мальчиком? Чем не партнер для вольного боя! Боюсь только, схватка выйдет неравной. Вася с такой валькирией не справится.

Упырь делает вид, будто только что заметил Екатерину.

– А-а-а-а, так ты про Катеньку… Годится! Катя, хотите с Васей спарринговать?

Екатерина надменно вскидывает голову, не отвечает.

– С Катенькой я бы сам с удовольствием, – говорит Упырь.

– Нахал ты, Упырь, – говорит Рэм. – Тебя до девушек только допусти. Хельга Романовна, может, вы снизойдете?

Эрик понимает вопрос по-своему:

– Мама прикажет, и Катя будет драться.

Рэм подхватывает:

– Дело говоришь, парень. Так как, Хельга Романовна, прикажете?

Волкодавы совсем распоясались. Присутствующие безмолвствуют, уткнувшись в тарелки. Корень благодушно усмехается. Хельга сидит, гордо выпрямившись, ни на кого не глядя.

Карла настолько увлекает ерничанье волкодавов, что он не слышит, как сзади подходит Варвара с подносом, уставленным блюдами, сотейниками…

– Отойди. Дай пройти, – говорит она, хотя Карл не заслоняет ей проход. Возможно, девушка опасается, что он толкнет ее или подставит ногу, когда она будет проходить мимо.

Карл не трогается с места. Бдительная Масяня, стоящая в дальнем конце стола, слышит, что Варвара с кем-то разговаривает, и направляется к ней. Варвара видит, что Карл не намерен сторониться, осторожно проходит в дверной проем и направляется вдоль стола к дальнему концу, где сидит Корень. Масяня продолжает движение. То ли не замечает Карла, то ли желает узнать, с кем разговаривала Варвара. Она уверена, что кто-то из пигмалионов пытается пробраться в столовую, чтобы нажаловаться гостям. Она почти сталкивается с Варварой, идущей навстречу, но не собирается уступать ей дорогу. Варвара боится отклониться от курса, чтобы не уронить что-нибудь с подноса. Масяня останавливается, рычит: «В сторону» – и указывает кивком головы: влево.

Варвара сдвигается вправо как раз тогда, когда Масяня делает шаг вперед. Они сталкиваются, поднос в руках Варвара кренится, судки и блюда скользят по подносу, переваливают через край и летят на пол, заливая соусом новую униформу Масяни.

– Уродка! – кричит Масяня и закатывает Варваре оплеуху.

– Идиотка! – кричит Хельга. – Обе пошли вон!

Масяня подбоченивается:

– Пусть она сначала соберет свое дерьмо.

– Я сказала «Вон!» – в ярости кричит Хельга.

Все напряжение последних часов, которое она с трудом сдерживала, прорывается в этом яростном крике.

Масяня нагло ухмыляется и оглядывается на Корня:

– Мне уйти?

– Делай, что хозяйка велит, – советует Корень.

Масяня направляется к выходу.

Карл, чтобы избежать столкновения с ней вне столовой, где она без свидетелей сорвет на нем злость, быстро переступает порог и берет в сторону, чтобы избежать столкновения с Масяней. Теперь, чтобы достать его, придется гоняться за ним вокруг стола. Он оказывается на виду у обедающих, машинально сопровождающих Масяню взглядом.

– Откуда ты, прелестное дитя? – спрашивает Корень.

Хельга оборачивается и видит Карла. Гневно кричит:

– Василий! Выкинь его отсюда!

Василий начинает выбираться из-за стола.

Эрик вскакивает, топает ногами.

– Не трогайте его! Не выбрасывайте! Это мой Купачупа.

– Эрик, успокойся, – холодно говорит Хельга. – Никто не собирается выбрасывать его насовсем. Василий просто вышвырнет из комнаты.

– А у меня спросили?! Он мой.

– Эрик, – говорит Екатерина, – этот человек никому не принадлежит. Люди не вещи, не игрушки.

– Он не человек, – упрямо говорит Эрик. – Он Купачупа.

Василий, направившийся было к Карлу, останавливается.

– Мой, мой, мой. Мне его папа купил.

– Прекрати бесноваться, – говорит Хельга. – Никто не отнимает у тебя твоего Купачупу, но здесь ему не место.

Карл быстро подходит к столу и ловким прыжком вскакивает на свободный стул.

Хельга гневно кричит:

– Василий! Чего ты стоишь как столб?!

– Командир, – говорит Карл, глядя на Корня. – Я вообще-то к тебе пришел. Тебе решать, остаться мне или уйти.

Корень усмехается.

– Василий, погоди.

Его развлекает поднявшийся с появлением Карла переполох.

– Ну и кто ты такой? – спрашивает он. – Откуда ты вообще взялся? У вас тут что, цирк?

Масяня останавливается у двери, где ее не видит Хельга, и наблюдает за происходящим.

– Он артист, – объясняет Хратов. – Захар Матвеевич пригласил театр лилипутов для своего военного шоу. Их тут полтора десятка. Сам генерал задержался, а потом вообще… Ну, вы знаете…

Эрик тихо бормочет:

– Это мой Купачупа. Они все мои.

Перед Корнем он робеет, что с ним бывает очень редко.

– Ага, Купачупа, – говорит Корень. – Понятно.

– Хельга Романовна заключила с артистами договор, – продолжает Хратов. – Они развлекают мальчика, чтобы ему здесь не было одиноко и скучно.

– Никакой не договор, – тихо говорит Эрик. – Мне их папа купил.

– Эрик! – возмущенно восклицает Екатерина.

– Папа купил, – повторяет Корень. – В общем, понятно. А теперь ты, Купачупа, объясни, зачем я тебе понадобился.

– Командир, отпусти нас, – просит Карл. – Мы хотим уехать.

– А как же договор?

– Никакого договора не было. Она удерживает нас насильно. Нас и нашего режиссера.

– А где он, ваш режиссер?

– Она его заперла. В гостевой комнате, как в тюрьме.

– Предположим, – говорит Корень. – Я-то при чем? С ней и выясняй.

– Она даже слушать меня не захочет.

– А почему ты решил, что она меня послушает?

– Знаю.

– Не знаю, что ты там знаешь, – говорит Корень. – Но свои дела с хозяйкой решай сам.

Хельга, овладев собой, демонстративно игнорирует этот разговор.

– Как я с ней решу, если она сама ничего не решает? – спрашивает Карл.

– Поясни.

– Вы теперь здесь распоряжаетесь.

– Богатая у тебя фантазия, – говорит Корень. – Что-то ты путаешь, друг Купачупа.

– Она рассказала, – Карл кивает на Масяню, застывшую у двери. – Она все ваши с ней разговоры слышала.

– Врешь! – в ярости кричит Масяня. – Ничего я тебе не рассказывала! Ты все выдумал.

– Позвать женщин с кухни? – спрашивает Карл. – Они подтвердят.

– Вот как? – спрашивает Корень. – Подтвердят? Они тоже слышали?

– Она им рассказала.

– Пустяки, – говорит Корень небрежно. – Рассказала и рассказала. Было бы что рассказывать.

Карл понимает, какую непоправимую ошибку он совершил. Прежде был пусть микроскопический, но шанс, что Корень разрешит им уехать. Теперь об этом можно позабыть.

– Командир, – просит он, – тогда хоть прикажи ей, чтобы нас не заставляла играть с мальчишкой.

Корень разводит руками:

– Не могу я ей приказать, друг Купачупа. Она здесь хозяйка.

Распределив сверчков для игры, Сом останавливает Карла:

– А ты погоди, дело есть.

– У меня с тобой? – спрашивает Карл высокомерно. – Сомневаюсь.

Сом игнорирует намеренную грубость:

– Корень хочет поговорить, имеет предложение.

Карл равнодушно пожимает плечами:

– Хочет, пусть говорит.

– Ты не понял. – Сом терпелив, как богомол в засаде. – Отличное предложение. Деловое. Можешь заработать.

– Не интересуюсь.

Карл поворачивается, чтобы уйти.

– Стоять, – гаркает Сом. – Сам пойдешь или понести?

– Ты ведь знаешь, я кусаюсь, – предупреждает Карл.

Сом извлекает из чехла на поясе тазер.

– Придется удалить тебе лишние зубы. Записывайся на прием. Бесплатно. Только учти, без наркоза.

Щелкает кнопкой. Тазер трещит.

– Ладно, уговорил, – как бы нехотя соглашается Карл.

Он сам искал повод еще раз подкатить к Корню. Глупо было бы упускать возможность только потому, что приглашение прислано с врагом.

Сом прячет тазер.

– Ну вот, а то строил из себя партизана на допросе. Пошли.

– А ты при чем? Сам дойду.

Сом усмехается:

– Буду твоим доверенным лицом, чтоб не облапошили в сделке.

Карл не спрашивает, что за сделка. Так или иначе скоро узнает. Хочется как-то поддеть Сома, однако решает, что велика честь. Идут молча. Они проходят по правому коридору и спускаются в винный погреб, где Корень оборудовал себе мини-паб. Антикварный столик из будуара Хельги, вокруг три антикварных же стула. Рядом стоит кальян. На столе – три бутылки. Корень рассматривает этикетку четвертой.

– Слушай, что за хрень? – спрашивает он Сома. – Генерал миллиарды наворовал, а половина погреба – шмурдяк. Не пойму, что за прикол. Мода, что ли, пошла такая?

Сому прекрасно известна разгадка, но он не собирается делиться ею с Корнем.

– Поищи вон там, в левом углу. Может, найдешь что-нибудь стоящее. Да погоди, я сам.

Направляется к винной стойке, извлекает бутылку и, вернувшись, ставит ее на стол перед Корнем.

Тот рассматривает этикетку.

– Ничего себе, совсем другой коленкор. А ты, смотрю, сам тут пошурудил.

– Не употребляю.

– Сочувствую. – Корень откупоривает бутылку. – Тогда твое здоровье.

Карл взбирается на стул:

– А мне налей.

– Наш человек. – Корень наливает Карлу полный бокал. – Ну будь.

С любопытством наблюдает, как Карл заливает в себя крепкий и неимоверно дорогой напиток, как минеральную воду. И мысленно прикидывает соотношение объема большого бокала и массы малого тела собутыльника. Респект.

– Угощайся, – кивает на стоящие на столе закуски. – Или русские после первой не закусывают?

– Немцы закусывают, – говорит Карл. – Я хоть из русских немцев, но все-таки… Пожалуй, закушу.

– Еще? – Корень подносит горлышко бутылки к бокалу Карла.

– Пропущу, – решительно говорит Карл. – Хочу вести переговоры на свежую голову.

– Переговоры? – удивленно переспрашивает Корень.

Карл кивает на Сома, который тоже, не дождавшись приглашения, присаживается к столу.

– Вот ты о чем, – тянет Корень. – Так это не переговоры. Предложение. Оферта.

Карл запихивает в рот ломоть ветчины и не спеша пережевывает, прежде чем ответить.

– Хочешь сказать, предложение, от которого я не могу отказаться?

– Кто ж откажется от кучи денег?

Карл поднимает брови, демонстрируя удивление.

Сом встревает:

– Я ему ничего еще не объяснил.

Корень, в свою очередь, неторопливо наливает себе, смакует, прежде чем ответить.

– Тут, видишь ли, некоторые проблемы с политкорректностью… Буду говорить прямо. Без обид?

Карл кивает.

– Есть такая международно известная игра – «Закинь карлика подальше», – начинает Корень. – Название не оскорбляет твои чувства?

– Ты про «закинь» или про «карлика»? – спрашивает Карл. – Карлик – слово мерзкое, не люблю. Но не оскорбляет. Всего лишь слово. А насчет того, чтобы закидывать, поясни.

– Придумали игру, конечно, пиндосы, – говорит Корень. – В русле сугубого соблюдения прав личности.

(Корень ошибается. Игра возникла не в Штатах, а в Австралии, в восьмидесятые годы прошлого века, а уж потом попала в Америку и Европу. Кое-где в нее играют до сих пор. Кое-где она запрещена. Во Франции, например, специальным законом.)

– Короче, так, – продолжает Корень. – Играют обычно в барах или пабах. Стену обкладывают матами, а карлика одевают в защитный костюм и шлем. Кто швырнет его дальше или приложит сильнее, тот и победил.

Сом мерзко хохочет, будто услышал о забаве впервые, хотя именно он рассказал о ней Корню:

– У-ху-ху-ху… Я б не отказался поиграть.

– Ты не подойдешь, – говорит Карл. – Слишком тяжелый, дерьма много. Тебя только катить. А чего? Тоже хорошая игра. «Докати дебила до стенки».

Сом высокомерно игнорирует подначку. Велика честь для урода. Но за дебила ответит. В свое время.

– Дело, Карл, только за тобой, – говорит Корень. – Все остальное имеется…

Карл перебивает его:

– А как насчет согласия?

– Прости, забыл сказать, – спохватывается Корень. – Никто никого не заставляет. Карлик участвует за гонорар. Все ребята готовы скинуться. Мы и они, – кивает на Сома. – Две команды. Серия дружеских матчей. Так что бабла загребешь немало.

– Нет, – говорит Карл.

– Ты даже не спросил, сколько бабок получишь.

– О деньгах речи нет. Я просто не согласен. Не хочу.

Корень поднимает бутылку, тянется к бокалу, стоящему перед Карлом.

– Будешь?

– Нет.

Корень наливает себе.

– Всего лишь спорт, – говорит он. – Ничего зазорного. К примеру, тебя отмудохали на ринге. Разве это тебя унижает? Здесь то же самое.

Сом обращается к Корню, как бы игнорируя присутствие Карла:

– Давай изменим правила, введем российский вариант. Согласия карлика не требуется. А собранная сумма – приз победителю в финале.

Корень ухмыляется:

– Очень его не любишь?

Сом не может удержаться от банальной шутки, тысячекратно повторенной всеми шутниками на всех континентах:

– Сырым не люблю, только жареным, с уксусом и специями.

– Ладно, Карл, – говорит Корень, – денег тебе не надо. А чего хочешь?

– Выпусти ребят.

– Тогда согласишься?

– Да. Отпусти наших, я останусь, играйте хоть до морковкина заговенья.

– Рад бы, да нельзя, – говорит Корень. – Мне лично вы здесь на хрен не нужны. Но у нас задание, о котором лучше бы никому не знать. А твои сразу же побегут в полицию, к журналистам.

– Не побегут, – убежденно произносит Карл. – Обещаю…

– Брось, – перебивает его Корень, – не смеши.

– Да я так, на всякий случай.

– Могу предложить лизинг, – говорит Корень. – Ты играешь, а мы освобождаем вас после исполнения задания.

– Не держи меня за дурака, – говорит Карл. – Сначала освободите, потом игра.

– Корень, чего ты с ним чикаешься? – вмешивается Сом. – Я ж говорю: сменим правила – карлик играет добровольно-принудительно.

– У нас правила неизменные: никто никого к игре не принуждает, – говорит Корень.

Я была настолько поглощена поиском выхода из ситуации, в которую меня загнала Лизавета, что почти не горевала о Захаре и забросила Эрика, который был увлечен своими человечками, мужской дружбой с Сомом и во мне не нуждался. А впрочем, лишь отчасти.

Накануне он потребовал:

– Мама, купи мне мышку!

Ненавижу мышей. В раннем детстве меня укусила мышь, такое бывает. Сама я этого не помню, мама мне рассказала, когда я стала постарше. Наверное, где-то в самом дальнем уголке памяти сохранилось воспоминание о зубах страшной кусачей твари, но я до него добраться не могу. И не хочу. Забыла – значит, забыла.

– Может быть, собачку?

– Нет, мышку.

– Господи, Эрик, зачем тебе грызун? Хочешь кого-нибудь маленького – заведи хищника, ласку или горностая.

– А какая она – ласка?

Я показала:

– Вот такая, на ладони поместится. Кстати, питается мышами, если уж они тебя так интересуют.

Эрик задумался, потом сказал решительно:

– Не хочу ласку, хочу мышку.

Вот оно, тлетворное американское влияние.

– Сынок, живые мыши совсем не похожи на Микки-Мауса в мультиках. Это суетливые и противные комочки серой шерсти – и ничего более.

Про то, что они гадят повсюду, я упоминать не стала. Про то, что способны укусить младенца, тем более.

– Все равно хочу.

– Вообрази свою будущую биографию. Что в ней напишут? «Генерал Буряга провел детство, возясь с мышами».

Эрик надулся:

– Пусть пишут, хочу мышку.

И я уступила:

– Ладно, только чтоб я ее не видела. Держи где хочешь, но на глаза мне пусть не попадается.

– Ура!

Умчался. Но перед тем бросил на меня хитрый косой взгляд, по которому я поняла, что он что-то от меня утаивает. Что-то с этой мышкой непросто.

Я вызвала Сома.

– Виталий, вы знаете, почему Эрик вдруг заинтересовался мышами?

– Меня самого удивляет. Но, думаю, это нормально. Дети должны заводить ручных зверушек.

– Но почему именно мышей?

– Может, вы ему читали что-нибудь героическое? Ну вроде сказки о смелом мышонке.

– Только не про мышат!

– Тогда, наверное, просто детская причуда, – сказал Сом.

Если и он хитрил, на его рыбьей морде этого не прочтешь. Ладно, со временем выясню. Спросила только:

– Пигмеи не слишком артачатся? Не обижают его?

Сом усмехнулся:

– Ну уж нет! Скорее он их обидит.

Другого ответа я не ожидала. Вызвала Марту и велела ей заказать в зоомагазине мышь, клетку и все прочее, что требуется для содержания этой пакости.

У меня не было ни сил, ни времени следить за тем, чему Сом учил Эрика, чем они занимались. Была вынуждена положиться на Марию, которая каждый вечер доносила мне обо всем, что происходит в Арсенале. Прежде всего, разумеется, о забавах Эрика. Чрезвычайно интересная личность эта Мария. Умна, энергична, вездесуща, очень убедительно имитирует простонародную речь и грубые манеры, которые обманут любого, кто не знает ее бэкграунда. На самом деле родилась она не в крестьянской избе, а в трехкомнатной городской квартире у интеллигентных родителей: отец – начальник цеха на большом заводе, мать – преподаватель в техникуме. У самой Марии диплом о высшем образовании. Она закончила экономический факультет Челябинского университета. Занимала довольно высокое положение в крупной компании. Все это и многое другое я выяснила, прежде чем взять ее в услужение. Причем Марию не смутило, что ее белье переворошило детективное агентство «Слово и дело», к услугам которого я всегда обращаюсь при найме прислуги. Она этого ожидала. «Ну как же, я сама не стала бы наобум брать человека с улицы».

Я спросила:

– Почему при ваших возможностях вы идете в горничные?

Она не смутилась, не задумалась.

– Буду с вами откровенной, Хельга Романовна. Есть одно обстоятельство, которое упустили ваши детективы. Я оказалась в очень сложном положении, и мне необходимо отсидеться там, где меня не достанут.

Я не стала деликатничать:

– Растрата, хищения, нарушения обязательств?

– Позвольте не уточнять.

Я пожала плечами: шила в мешке не утаишь. Поручу «Слову и делу» выяснить, где она сплоховала, хотя к обязанностям горничной это отношение не имеет. Однако запустить крючок ей в жабры будет небесполезно.

– Есть вопрос, на который придется ответить. Зачем вы признались в том, чего не нашли детективы?

– Чтобы завоевать ваше доверие. Могла бы что-нибудь выдумать, но захотела быть откровенной.

– Предусмотрительно.

Мария засмеялась:

– Возможно, придется когда-нибудь просить вас о помощи.

– А вот на это не надейтесь, – сказала я резко.

Правда, я еще не знала, что сама буду нуждаться в помощи и защите.

Внезапно я оказалась одна. Все друзья, приятели и знакомые разлетелись, словно их и не было. Самые верные, надежные друзья Захара в штабе… Да и были ли они друзьями, штабные крысы? Звоню Максимову.

– Саша, дорогой, я в отчаянии…

Конечно, это фигура речи. Я в ярости. Меня трясет от возмущения. Я готова рвать и метать, свернуть горы. Все что угодно, только не отчаяние. Но надо как-то без подробностей объяснить, как я нуждаюсь в его помощи.

Саша в ответ:

– Оля, соболезную от души, но прости, сейчас не могу говорить. Ты меня застала на пороге. Срочно вызвал шеф. Я тебе перезвоню.

Звоню Ибрагимову. Он мямлит:

– Оля, тут такое творится, все перевернулось с ног на голову. Рад бы помочь, но не могу. Ты должна понять. Сама знаешь, как это бывает…

Я понимаю. Холопы присягают новому сюзерену. И это друг семьи! Подлец, предатель!

Из гражданских ни одна сволочь не позвонила хотя бы затем, чтобы утешить, сказать слова участия. Позже я сообразила, что наверняка звонили, но звонки уходили в пустоту. Лизавета забрала мой телефон. Она уверяла, что все в штабе предали Захара и переметнулись к Колесову. Теперь понимаю: она пыталась изолировать меня, загнать к черту на кулички в Арсенал и ни в коем случае не допустить, чтобы мы с Эриком уехали в Брюгге к Захару, если, конечно, он прятался именно там. Она сбивала меня с толку, запугивала, а я ей, ближайший подруге, поверила.

Наверняка в штабе есть люди, которые оставались верны Захару, пока он был жив, и которым я могла бы довериться. Кому? Конашеву? Рыгину? Семену Польскому? Мураду? Как определить, кто из них предатель, а кто нет? Не страшно, если Ковальчук, бухгалтер Захара, уже разговорился. Ему известно лишь то, что Захар записал на меня какие-то активы, но он не знает, какие именно и где хранятся документы. Тому, кого я попрошу помочь, придется рассказать о Лизавете, о сейфе, то есть отдать ключик к активам в надежде, что он не заберет его себе. Слишком рискованно. Придется ждать Лизавету и биться с ней здесь, в Арсенале. Поэтому я заперта в этом уродливом строении, которое, как теперь мне стало ясно, похоже не на казарму, а на тюрьму.

К тому же я не смогла бы уехать, даже если б смалодушничала и без боя отдала в руки Лизаветы будущее благосостояние Эрика. Корень меня не выпустит. Он вежливо, но ясно дал это понять. А Антон и его люди не в силах противостоять четырем волкодавам.

Встреча на лестнице с членистоногим уродом оказалась предзнаменованием, которое я не распознала. Как я хотела бы вышвырнуть из Арсенала всю эту мелкую нечисть. Но теперь это невозможно. Оказавшись за воротами, пигмеи мало того что помчатся в полицию, они растрезвонят по всему свету, где я скрываюсь. Да, как ни горько, приходится признать – не просто скрываюсь. Я теперь добыча, за которой охотятся бывшая лучшая подруга и бывшие сослуживцы покойного мужа. Справиться с Лизаветой сумею, а со штабными навряд ли. Все должно было решиться в следующее воскресенье. У меня оставалось несколько дней, чтобы перетянуть на свою сторону хотя бы одного волкодава.

Я решила действовать прямо. Послала Марию найти Корня и передать, что прошу его зайти в кальянную. Чем я могла его подкупить? Если Лизавета не выдумывает, чтобы меня деморализовать, а они действительно любовники, то в случае успеха он получит свой куш, если не весь трофей полностью. Следовательно, не могу ему предложить ничего, кроме себя. К сожалению, нет времени, чтобы заставить его влюбиться. Конечно, любой мужчина, предложи ему выбирать между мной и Лизаветой, выберет меня, однако, похоже, Корень не из тех, кто способен влюбиться с одного взгляда, а я при первой встрече не подала ему знаков того, что он заинтересовал меня как мужчина. Так что надо спешить. Отношения между нами могут быть только деловыми. Это, пожалуй, хорошо. Выгода связывает женщин и мужчин крепче, чем недолговечные любовные чувства.

Явился. Сел напротив. Смотрит доброжелательно, но равнодушно. Молчит: раз позвала, начинай сама. Начинаю:

– Я до сих пор не знаю вашего имени.

– Юрий.

– Мое имя вы знаете, так что без предисловий приступим к сути – разговор у нас деловой. Хотя кто знает, может быть, и не только.

– Себя предлагаете? – с солдатской прямотой.

– Не спешите.

– Что не спешить – принимать или отказываться?

– Пока просто не спешите. Вы еще не знаете, что я хочу сказать.

– Знаю.

– Уверены?

– Удивлен. Вы, Ольга Романовна, женщина умная и сами понимаете, что у вас нет ничего, что вы могли бы мне предложить. Так к чему сыр-бор?

Я не стала тянуть, а рубанула:

– Ошибаетесь. Могу предложить вам генеральский чин.

– О как! Вас министром обороны назначили? Сегодня с утра…

– Уверена, вы после моего намека успели все просчитать. Схема простая. Вы забираете у Елизаветы бумаги. Через какое-то время мы с вами заключаем брак. Не забывайте, что вас ждут не те жалкие деньги, которые Лиза может выручить за Арсенал, но часть наследства, которое достанется вдове генерала Буряги. Захапать его целиком коллегам моего покойного мужа не удастся, останется немало на нас двоих. Что до брака, то будет он фиктивным или реальным – на ваше усмотрение. Я помогу вам продвинуться по службе. У меня немало друзей в высших военных кругах, а главное – много подруг из числа их жен. Вы сами знаете, что значит роль женщин в таких делах… А не захотите служить, средств будет достаточно, чтобы начать свое дело…

– Хм, – сказал он. – Один вопрос. Если все так, как вы говорите, зачем я вам? Бросьте к черту это поместье. Лиза говорила, вы считаете его безобразным. Вот и оставьте его Лизе…

– Нет! – воскликнула я. – Только не ей.

Он усмехнулся:

– Не понимаю женщин. Вы готовы связать свою жизнь с незнакомым и несимпатичным вам человеком только затем, чтобы насолить бывшей подруге.

Я вспылила:

– Вас мои мотивы не касаются. Мы обсуждаем не меня, а мое предложение.

– Давайте обсудим. Каковы гарантии? Вы кинете меня, как только я помогу вам забрать у Лизы бумаги.

– Я никогда никому не изменяла.

– Лиза про вас другое рассказывала.

– Не сомневаюсь. Могла выдумать все что угодно. Но это пустяки. Эмоции. Насколько понимаю, загадочный Никифор Степанович, который не выходит из своей комнаты, – нотариус. Лизавета привезла его, чтобы он заверил передачу ей Арсенала. Он поможет составить и заверит наш договор о… так сказать, сотрудничестве…

Он опять усмехнулся.

– Хитро. Стоит подумать…

И надо же, чтобы именно в этот момент в кальянную ворвался мой сын.

– Мама, мама, мышка! Мышку привезли!

Обеими руками он держал над головой маленькую клетку с каким-то мелким существом, разглядывать которое у меня не было охоты.

– Мама, ну посмотри!

Юрий взял у него клетку, повертел, разглядывая со всех сторон сидящую в ней зверушку, и вернул Эрику:

– Это не мышка.

– Нет, мышка, – упрямо возразил Эрик.

– Мыши серые, – сказал Юрий.

– А моя рыжая.

– У мышей не бывает белого брюшка, коротких лапок и короткого хвоста. Это хомячок.

Эрик повертел клетку, рассматривая заключенное в ней существо.

– А кто такой хомячок?

– Та зверушка, которую ты разглядываешь.

Эрик, как обычно, заупрямился:

– Нет, это мышь.

– Он гораздо красивее мыши, характер у него веселый. Будешь за ним ухаживать, начнет тебя узнавать.

Я спросила:

– Откуда вы все это знаете?

– В детстве у меня был хомячок. Родители прививали любовь к живым тварям.

«Надо же, – подумала я, – сентиментальный волкодав. Это обнадеживает».

Эрик наконец окончательно изучил свою живую тварь, остался доволен заменой, закричал:

– Хомячок! Ура!

И умчался. Вслед за ним, ничего не сказав, вышел Юрий.

Ольга не спит, лежит с открытыми глазами, вспоминает в который уже раз вчерашнюю похвальбу Эрика:

– А мне завтра мышку привезут.

– Живую или игрушечную? – спросила Ольга.

Эрик важно:

– Конечно, живую. Игрушечную любой дурак сожжет.

– Ой, – испугалась Маша. – Ты ее сжечь собираешься? Ей же больно будет!

Проняло даже Петрушу. Серьезно, без обычного зубоскальства сказал:

– Ну, больно не больно, а мышей жечь нельзя.

Эрик удивился:

– Почему? Людей можно, а мышей нельзя?

– Кто тебе сказал, что людей можно?

– Партнер сказал! Ты сам слышал!

Ольга слушает ночные звуки – отдаленные голоса, смех, порой шаги в коридоре… Наконец все стихает. Внизу в вестибюле большие напольные часы у подножия лестницы бьют двенадцать. Нет, еще рано, думает Ольга. Стоит подождать еще немного для верности. По ее прикидкам, проходит около получаса.

Внезапно в комнате становится очень темно. Обычно в окна падает свет со двора. Но сейчас там почему-то не горит ни один фонарь из тех, что установлены по периметру. Возможно, освещение всегда выключают в это время. Ольга не знает, так ли это. Она ни разу не просыпалась ночью и крепко спит до утра. Ее не беспокоит, что придется добираться до каморки с хомяком на ощупь. Она никогда не узнала бы, где его прячут, если б не Матушка и Анна Михайловна. Они на кухне свои и в курсе всех местных событий. Матушка показала ей дверь, за которой ждет своей участи бедный зверек. Ольга уверена, что справится без труда. У нее хорошая зрительная память. И она несколько раз мысленно проделала путь до заветной двери, чтобы скоротать ожидание. Осторожно, чтобы не разбудить лежащую рядом Татьяну, она спрыгивает на пол.

– Ну ты и упертая, – говорит в темноте Татьяна. – Решила все-таки поступить по-своему? Очень глупо. Ты не подумала, что, пока гаденыш будет возиться с хомячком, нас он оставит в покое? Кто тебе важнее: мы или хомячок? А в принципе, одним грызуном больше, одним меньше – значения не имеет. Ты не можешь спасти всех хомячков на свете. Хотя риска, конечно, никакого. Просто глупо.

Ольга, не отвечая, пробирается к выходу. Подтаскивает стул к двери, взбирается на него, чтобы дотянуться до дверной ручки. Легко спрыгивает на пол и выходит на балюстраду. Дверь притворяет, не захлопывая.

Ориентиром для нее служат столбики балюстрады. Она на ходу касается их левой рукой, переходя от одного к другому, чтобы не пропустить выход на лестницу и не уйти в другое крыло.

Рука уходит в пустоту. Лестница.

Спуск оказывается намного труднее, чем представлялось Ольге. Днем она слетала вниз, соскакивая со ступеньки на ступеньку, рискуя сломать шею. Ночью страшно шагать в черную пустоту, уходящую куда-то вниз. Воображение отказывается слушать разумные доводы о том, что она много раз спускалась и поднималась по этим ступенькам, что внизу нет ничего опасного, а начинается безопасная ровная поверхность. Если осторожно спускаться на край каждой ступеньки, если осторожно садиться на край каждой ступеньки, спускать ноги вниз и вставать, то не упадешь. Если, конечно, не запаникуешь, не потеряешь равновесие и не покатишься, как камень с горы, ударяясь о каждую выставленную навстречу острую грань. И ничто не задержит падение впереди, и вокруг пустота.

Ольга поворачивается лицом к лестнице, ложится и медленно сползает вниз ногами вперед, пока не нашаривает поверхность следующей ступени. Ставит на нее обе ноги, приподнимается на четвереньки, вновь ложится, нащупывая нижележащую опору… Спускаться таким манером труднее и, наверное, опаснее, но не так страшно. По крайней мере, под руками есть нечто осязаемое и твердое, за что можно цепляться. Бронзовые прутья, прижимающие ковер, представляются ей надежной страховкой.

Ольга считает ступени. Десять она уже преодолела, но не знает, сколько осталось, и жалеет, что не догадалась пересчитать днем. Но кто ж знал, что придется спускаться в полной темноте. Наконец пол. Чудо устойчивого прямохождения.

Никто из сверчков никогда не заглядывал в ту часть здания, где находится каморка, в которую поместили хомячка. Положение ухудшается тем, что в темноте она не может различить, какой касается поверхности. Стена ли это или плотно закрытая дверь? Впрочем, даже если она найдет комнату с хомячком, то не сумеет в нее войти. Дверная ручка расположена слишком высоко. И бессмысленно искать в темноте, нет ли поблизости какой-нибудь подставки. Хуже всего то, что Ольга не представляет, где она находится. Возможно, забрела куда-то, где нет ни одного окна. И когда включится свет, будет по-прежнему блуждать в темноте.

Ольга направляется вправо, надеясь, что верный угол выведет ее к цели. Она гадает, правильно ли идет, как вдруг видит впереди едва различимый мерцающий прямоугольник – проем в коридоре, ведущем к служебным помещениям, кухне и кладовым. Кто-то бродит по кухне со свечой? Кто мог ночью забраться на кухню и зачем? Один из волкодавов спьяну ищет, чем бы закусить? Но почему он не зажигает свет? Кто бы там ни был, следует держаться настороже. Мысль о том, чтобы отказаться от спасательной операции, ей в голову не приходит.

Она бегом пересекает вестибюль, проходит по правому коридору, сворачивает в боковой проход, где находится каморка с клеткой хомячка. На ощупь находит дверь, и в этот момент дальний конец прохода освещается, Ольга видит Масяню и какого-то мужчину с налобными фонариками на головах, толкающих тележку, на которой уборщица Варвара таскает по всему дому свои инструменты – щетки, швабры, ведра, бутыли с растворителями и бог знает с чем еще. Они светят перед собой и не замечают Ольгу, но как только приблизятся… Убежать назад она не успеет. Ольга бессознательно пытается вжаться в дверной проем и вдруг чувствует, как дверь под нажимом поддается и приоткрывается. Она юркает внутрь, собирается закрыть дверь, но любопытство преодолевает страх. Она оставляет щель, чтобы узнать, чем заняты Масяня и сообщник, которые уже поравнялись с ее убежищем. Она видит, что тележка загружена картонными ящиками. Один из ящиков, установленный неустойчиво, кренится набок, из него вываливаются и раскатываются по полу бутылки с цветными этикетками. Мужчина бросается поддержать падающий ящик, но неловко задевает стоящие рядом. Шатается и грозит развалиться вся пирамида.

– Андрон, держи! – шепотом кричит Масяня.

Поздно. Ящики один за другим соскальзывают с тележки, бутылки вываливаются на пол.

– Недотепа, – шипит Масяня. – У тебя что, манипуляторы плохо привинчены? Вот повезло выйти замуж за бракованного андроида.

– Машенька, ты же сама этот ящик ставила, – оправдывается муж.

– Опять? – грозно спрашивает Масяня. – Опять свои косяки на меня сваливаешь? Собирай!

Она стоит, скрестив руки на груди, наблюдает, как муж собирает бутылки и ставит их в ящик.

– Есть разбитые?

– Штуки три.

– Представь-ка, что не шмурдяк, а дорогое растеклось бы. Там каждая бутыль по тыще долларей может стоить. А то и больше…

«О чем они говорят? – думает Ольга. – Что за шмурдяк?» Неожиданно ее осеняет: вино! Они воруют у генеральши дорогое коллекционное вино и заменяют его дешевым пойлом. Надеются, что при нынешней неразберихе подмена обнаружится не скоро. Хозяйке Арсенала не до хозяйства, если она вообще когда-нибудь им интересовалась. К тому времени, когда жизнь в Бурлыжнике так или иначе устаканится, воров и след простынет.

Ах они крысы! Ольга не сочувствует обворованной генеральше, она ненавидит воровство.

Масянин муж ползает на карачках, подбирая бутылки, канючит:

– Маша, а Маша…

– Чего тебе?

– Что-то мне сегодня неспокойно. Боюсь, поймают нас…

– Ну вот опять! Не дури!

– Нет, Машенька, чувствую, что-то не так. Кажется, следят за нами… А что, если Сом камеры не выключил, а записывает? А потом начнет шантажировать.

– Дроня, ты голову-то включи. Камеры не Сом включает, а Шакс, ну, который из этих, из вояк. Зачем тогда он ворота открыл, тебя с машиной впустил и свет вырубил, если писать задумал?

– Ну не знаю, может, там ночная съемка какая-нибудь…

– И что? Кому он эту запись покажет? Его же первого за жопу возьмут. Почему не остановил? Значит, сообщник. Нет, он мне сам говорил, что не только свет отключает, но и на всех камерах питание. Ежели вдруг чего, отбрешется: были, мол, неполадки на линии. Ни с того ни с сего пропало электричество, а потом само включилось…

– Все равно тревожно. Будто предчувствие какое. А вдруг собаки вырвутся…

– Дроня, ты совсем как баба…

И Сом с ними. Сообщник. А кто отключил электричество и камеры? Значит, у них есть еще один подельник среди волкодавов – тот, кто сейчас несет дежурство в операторской. Они упоминают Шакса. Ольга не знает волкодавов по именам, они для нее на одно лицо. Кроме командира и красавчика, которого она почему-то смертельно боится…

Одна из бутылок откатывается далеко от тележки. Лежит рядом со щелью, через которую Ольга наблюдает за крысами. Масяня направляется к ней.

– Опять Варька дверь не закрыла.

– Машенька, тебе-то что? – спрашивает муж.

– Непорядка не люблю.

Ольга едва успевает отскочить в сторону, надеясь укрыться позади дверного полотна, когда дверь откроется. Слышит, как Масяня говорит про кого-то, очевидно про Варвару:

– Хомячка хоть бы не выпустила.

Узкая полоса света, проникающая в Ольгино укрытие через дверную щель, внезапно начинает расширяться. Дверь распахивается, отодвигая Ольгу в сторону и едва не сбивая с ног. Еще миг, и Масяня почувствует, что какая-то помеха мешает двери свободно открыться, и захочет посмотреть, что мешает.

Яркий фонарный луч скользит по полкам и останавливается в углу, где на полу под стеллажом с бытовой химией стоит маленькая клетка с маленьким зверьком. Луч застывает на миг, затем дверь захлопывается.

Ольга инстинктивно ждет, что глаза привыкнут к темноте после слепящего света. Но в ее убежище не проникают даже те несколько фотонов, которые, как уверяет нас наука, способно различать человеческое зрение. Она по-прежнему не видит ни зги. В темноте пробирается в левый угол, на ощупь открывает дверцу клетки и достает хомячка. Тепло крошечного тельца действует на нее успокаивающе. Сердцебиение постепенно успокаивается. Ей приходит в голову, что она не знает, как зовут хомяка. Да и вряд ли в зоомагазинах дают имена существам, которые есть всего лишь товар. Однако это мужественное создание заслуживает собственного имени. Ей неизвестен пол ее сокамерника. Но она убеждена в его храбрости и стойкости, так что решает назвать нейтрально – Кузей. Имя подходит при любом раскладе. Странные мысли приходят человеку в абсолютной темноте в экстремальной ситуации. «Не бойся, Кузя, – шепчет Ольга, – я не позволю тебя обидеть». Надо подождать, пока крысы завершат экспроприацию.

Сколько времени уйдет на то, чтобы выгрузить бутылки с дешевым вином из коробок, заменить ими дорогое вино в ячейках и уложить бутылки с дорогим вином в картонные ящики? Ольга представляет, как она сама организовала бы работу. Нужно снять коробку с тележки, поставить рядом со стеллажом и вынимать одну за другой бутылки из ящика, а на их место вставлять из ячейки. Рядом трудится сообщник, кто из них закончит быстрее? Ольга ставит на женщину. Впрочем, Масяня не слишком любит физическую работу – небось стоит в стороне и дает указания муженьку. Когда ящик заполнен, его отставляют в сторону. Сколько их помещается на тележке? Около десятка, то есть около двухсот или двухсот пятидесяти бутылок. Сколько времени уйдет на одну коробку? Минуты три-четыре, если работать не спеша. Полчаса на все про все. К сожалению, дверь закрывается плотно и невозможно будет услышать, как крысы толкают тележку к черному ходу.

Наконец Ольга решает, что прошло более половины часа. Можно выбираться из ловушки, которая стала ее убежищем. Она осторожно опускает хомячка в карман шортиков. Можно было, конечно, на время посадить Кузю назад в клетку, чтобы освободить руки, но Ольге почему-то этого очень не хочется.

Она пробирается туда, где должна находиться дверь, и действительно ощущает под пальцами гладкую поверхность, отличающуюся на ощупь от шероховатых стен. Шарит в поисках ручки и не находит. Она поднимается на цыпочки, ощущает кончиками пальцев некий выступ и мысленно воспроизводит его форму. Гриб. Плохо, очень плохо. Будь это нажимная рукоять, отпирающая защелку, она могла бы подпрыгнуть, повиснуть на рукояти и, барахтаясь на весу, на несколько миллиметров сдвинуть дверь на себя. Чтобы язычок защелки вышел из гнезда. Кноб необходимо одновременно повернуть и потянуть на себя. Ольга в темноте исследует каморку, но не находит предмета, который мог бы послужить подставкой. Как жаль, что она не способна летать. Ольга садится на пол в углу рядом с пустой клеткой, готовится к любому исходу своей спасательной экспедиции и незаметно засыпает.

Просыпается Ольга оттого, что кто-то входит в каморку и зажигает свет. Это Варвара пришла взять что-то необходимое ей для уборки. Удивленно спрашивает:

– Ты что здесь делаешь?

Замечает пустую клетку:

– А мыш где? Ты, что ли, его взяла?

Ольга молча кивает.

– Отдай!

– Варя, ты знаешь, что с ним собираются сделать? – спрашивает Ольга.

– Ну.

– Так знаешь или нет?

– Типа того.

– И все равно хочешь унести?

– Накажут, если скажу, что пропал. Марья Макаровна с меня шкуру спустит.

– И тебе не жаль хомячка?

– Он же просто мыш. Им не больно. А ты мыша жалеешь, а что со мной будет, тебе до лампочки.

– Тебя в любом случае не сожгут. Предположим, отругают. Но от этого еще никто не умирал.

Варя смотрит на Ольгу, очевидно, что-то прикидывает. Наконец говорит:

– Мне работу терять нельзя. Отдай или силой отниму.

Ольга секунду колеблется, затем проскальзывает мимо Варвары и забирается на стеллаж, на самый верх, где девушка не может ее достать.

– Дура! – кричит Варя. – Я из-за тебя работы лишусь.

Лезет вслед за Ольгой, но стеллаж не выдерживает ее тяжести и обрушивается. Обе девушки летят на землю, Ольга приземляется поверх Варвары, что смягчает падение. Могла бы убежать, однако Варвара нуждается в помощи. Ольга присаживается с ней рядом.

– Варя, ты как? Ничего себе не повредила?

Варвара протягивает руку, хватает Ольгу, после непродолжительной борьбы отнимает у нее Кузю.

– Ишь, заботливая! Убирай теперь за тобой. Это ж полдня уйдет собирать да расставлять.

– Я помогу, – говорит Ольга.

– Это ты-то, малявка? – фыркает Варвара. – Иди уж, я сама.

Выбравшись из подсобки, Ольга бежит в мужское общежитие, которое она отказывается даже мысленно называть бараком или казармой. Артисты не должны опускаться до того, чтобы даже в шутку причислять себя к зэкам или пушечному мясу. Она осторожно, чтобы не разбудить спящих, открывает дверь. Карл спит на краю ближнего к двери матраса. Ольга легонько трясет его за плечо и горячо шепчет:

– Карл… Карл, проснись…

Он открывает глаза.

– Что случилось?

– Надо поговорить. Не здесь, давай выйдем, – шепчет Ольга.

– Иди, – буркает Карл, – я сейчас.

Ему неловко вставать при ней из-за утренней эрекции.

Ольга выходит, Карл натягивает детские шортики и выходит вслед за ней.

– Сеня мог подслушать, – шепчет Ольга.

– Да говори же, что случилось.

– Крысы.

– Ты что, крыс боишься?

– Нет, не боюсь, не в том дело. Они вино воруют.

– Чудеса, – говорит Карл. – А как они бутылки без штопора откупоривают?

– Они не пьют. На продажу.

– Ну все, конец времен, – говорит Карл. – Даже крысы бухлом торгуют.

Ольга сердится:

– Карлуша, не придуряйся! Ты все прекрасно понимаешь. Знаешь, что я не про грызунов говорю, а про Масяню с мужем.

– Нам-то какое дело? – сердится Карл. – Пускай хоть весь Бурлыжник вывезут на продажу.

– Это наш шанс… Понимаешь?

От возбуждения Ольгу бьет дрожь.

– Успокойся, – говорит Карл, – расскажи по порядку, не спеша.

Ольга рассказывает.

– Ай да Масяня! – восхищается Карл. – Лихая гадина. Но нам от этого ни холодно ни жарко. Нас это никак не касается. Был бы у нас водитель… А так просто приятно, что они на несколько миллионов генеральшу нагреют.

– Но ты-то умеешь водить! – кричит Ольга.

– Умею, да ноги коротки, – говорит Карл спокойно. – До педалей не дотянусь.

– Как же ты учился?

– Отец меня на колени к себе сажал, а сам педалям шурудил. И скорости переключал.

– У нас Мастер есть. Сядешь к нему на колени.

– Эх, Оля, Оля, вот до чего машина с личным шофером некоторых девушек доводит. Совсем ума лишаются. Ты представь, какое это сложное дело – педалями и сцеплением манипулировать, скорости переключать… Навык нужен, координация… А Кирилл Максимович, как и ты, в машину только на пассажирское сиденье садился. Он даже с места стронуться не сумеет. А если б даже умел. Ты же помнишь, я только заговорил о том, чтоб БТР угнать, он сразу же руками замахал. Западло, мол…

– Ладно, уйдем пешком.

– Не сможем, ворота не откроем. Должен же быть какой-нибудь выход…

– Послушай, а Катя?

– Что Катя?

– Она умеет водить. Говорила однажды.

Карл мрачно пожимает плечами.

– Оленька, ты хоть иногда смотри на вещи реально. Екатерина большая. Она на сговор с маленькими никогда не пойдет. Она нас ненавидит.

– Как ты можешь так говорить? Это несправедливо! Она к нам хорошо относится. Защищает. Она за справедливость. Ты сам слышал и видел.

– Слышал, – соглашается Карл. – Но не видел. Всё только на словах.

– Я ее уговорю.

– И не думай! Она нас хозяйке заложит. В общем, кончай дурью маяться. Зря только разбудила. Пойду досыпать.

Карл скрывается в общежитии. Ольга совершает восхождение на второй этаж. Останавливается возле двери комнаты, где ночует Катя. Стучать громко она не решается, чтобы не разбудить волкодавов, квартирующих по соседству.

Екатерина открывает дверь, но остается стоять на пороге, не приглашая ночную посетительницу войти. Рассказ Ольги выслушивает с непроницаемым лицом.

– Что за глупость – бежать? Зачем?

– Ты разве не понимаешь?

– Не понимаю и не хочу понимать. Надо подождать несколько дней, и все решится само собой.

– А если не решится и мы упустим единственный шанс? А что, если новые хозяева окажутся даже хуже, чем она?

– Надо надеяться на лучшее. Вряд ли лилипуты понадобятся новым хозяевам.

– Вот именно, вряд ли. А если генеральша победит и все пойдет по-прежнему, хуже прежнего? Она захочет доказать самой себе, что может творить в Бурлыжнике все что душе угодно. Но это, наверное, не главное. Понимаешь, нам важно самим решать свою судьбу, а не зависеть от того, что решат за нас другие. Ты же сама видишь, насколько унизительно наше положение. Ведь и сама в каком-то смысле находишься в таком же.

– Вот уж нет! Ты меня с вами не равняй.

Что-то звучит в этом восклицании такое, что Ольга не удерживается от вопроса, хотя понимает, что его не следует задавать:

– Почему? В чем отличие?

Екатерина спохватывается:

– Прости, ты, наверное, не о том подумала, что я имела в виду.

Ольга уточняет:

– То, что ты большая, а мы маленькие, ты об этом?

– Вовсе нет. Вас принудили, а я по договору. Сама согласилась присматривать за маленьким гаденышем.

– Ясно, – говорит Ольга. – Действительно, большая разница. Но ведь если ты добровольно, то твое положение даже хуже нашего.

– Вот еще! – негодует Екатерина. – Меня не заставляют бегать по полю с мячиком или чистить картошку. Это вы, бедняжки, так страдаете, что даже готовы переступить через заповедь «Не укради». Меня вообще удивляет, что вы, казалось бы, люди искусства, артисты, готовы действовать как малолетние угонщики. И меня туда приглашаете. Не стыдно ли?

– Ясно, – повторяет Ольга. – Нельзя посягать на священную частную собственность, пусть даже добытую воровством. Но раз разговор дошел до юридической стороны, то мы-то не воруем, всего лишь хотим позаимствовать на время… А главное, мы не переступаем предел необходимой обороны. Никто не пострадает, и машина в том числе.

– Чушь! От кого обороняетесь? Кто на вас с оружием нападает?

– С оружием – никто. Но разве ты не видишь, что мы ходим по краю. Игры в концлагерь, разговоры про то, как жечь людей… Чем это все закончится? Сом постоянно подначивает Эрика на какие-то жестокости… Ты знаешь, что мальчишка собирается сжечь мышь, которую ему купили?

– Кто тебе это сказал? Ты преувеличиваешь. Эрик страшно избалован, но он не садист. Он не станет мучить зверька. А Сому просто нравится вас пугать.

– Может быть, не садист. Не знаю. Я не психиатр. Но он наверняка захочет сам проделать те ужасные вещи, о которых ему рассказывает Сом. И достаточно какой-нибудь случайности, чтобы…

– По-моему, у тебя паранойя. Это шестилетний мальчик. В этом возрасте все дети экспериментируют. Пробуют всё, до чего могут дотянуться. А вы – взрослые люди. Немного инфантильные, уж извини, но взрослые. Вы должны влиять на ребенка, воспитывать его, а не жаловаться на него…

– Ты, кажется, забыла про Сома. Вот кто на него влияет. При твоем попустительстве…

Обсуждение незаметно переходит в перепалку. Они уже обвиняют друг друга. Ольга спохватывается:

– Катя, я не спорить пришла, а за помощью. Ты ведь всегда за нас заступалась. Помоги нам. Мы с тобой, кажется, зашли в тупик, ударились в какие-то отвлеченные рассуждения. А надо довериться чувству. Я очень рассчитываю на твое чувство справедливости. Оно подскажет, помогать нам или не помогать.

Ольга, подняв голову, вглядывается в лицо возвышающейся над ней Екатерины, пытаясь прочитать на нем признаки сочувствия. Но свет ночника падает из комнаты в темный коридор и рисует лишь неподвижную статую, отлитую из темноты. «Почему она стоит на пороге, а не приглашает войти?» – думается вдруг Ольге. Голос Екатерины остается ровным и кажется таким же бездвижным, как тело.

– Лучше бы ты придерживалась рассудка, а не заговаривала о чувствах, – произносит Екатерина, и Ольгу поражает холодность ее тона. – Мои эмоции тебе не понравятся. Ты уверена, что я должна, да что там должна, обязана, как ты выражаешься, помочь вам? А если прямо, то угнать чужую машину. А я тебя спрошу: почему, с какой стати я должна вам помогать? Ах, наверное, из чувства гуманности, из идеи о том, что каждый порядочный человек должен помогать слабым, обязан их защищать. Но разве вы слабые? Разве вы считаете себя слабыми? Знаете, в чем ваша беда? Вы, лилипуты, как в той книжке, опутываете Гулливера сотнями канатов, не давая ему двинуться.

Ольга не может удержаться от восклицания, в котором смешивается удивление и негодование:

– Да чем же мы тебя опутали?!

– Само ваше присутствие в Арсенале – обуза. Сама мысль о том, что вас угнетают и что я обязана вступиться за угнетенных малюток. Мне что, своих проблем не хватает? Спасибо, выше крыши. Сом скалится похабно. Вася, хозяйский клеврет, ест глазами и норовит тайком, как бы случайно, прикоснуться. На большее не решается – хозяйку боится. Но все равно противно. Приходится быть начеку, следить за дистанцией. А звереныш, дикий малютка Эрик! Постоянно надо его одергивать, чтобы пакость какую-нибудь не ляпнул или не сотворил, да притом дергать деликатно, не то его мамаша разгневается… И тут вы – здравствуйте, пожалуйста… Постоянно ждете, что вас защитят, за вас вступятся, вам помогут. И при этом держитесь на равных с нормальными людьми, пуще того – с высокомерием. Будто малые размеры дают вам какое-то превосходство. До того как встретилась с вами, я в жизни не видела ни одного лилипута. Можно сказать, не знала, что они – то есть вы – существуют на свете. Поначалу вы мне даже понравились. Такие забавные, веселые, артистичные. И я, как могла, старалась защищать вас. Так меня воспитали. Знаешь, все эти либеральные ценности: все люди равны, независимо от расы, цвета кожи и, оказалось еще, независимо от роста, – все имеют право на свободу и бла-бла-бла. Я и сейчас верю в эти ценности. Но на практике оказалось, что они не ко всем людям применимы. Оказалось, что, помимо прочих свобод, есть еще и свобода выбора. Стать преступником – это тоже свободный выбор.

Ольга от возмущения забывает о спящих неподалеку волкодавах и кричит во весь голос:

– Екатерина, неужели ты нас в преступники зачислила?!

– Подожду, пока вы угоните броневик. Хотя вообще-то достаточно только намерения.

Еще нет семи утра, а Эрик босиком и в пижаме уже молотит кулаками в дверь комнаты, где спит Масяня. Она выходит в коридор заспанная.

– Чего тебе, юный злодей?

– Принеси хомячка, – требует Эрик.

– Ты у мамаши спросил разрешение?

– Вчера она сказала, что ты его принесешь, когда я захочу.

– Мне она такого не приказывала, чтобы нести ни свет ни заря. Сначала умыться надо, зарядку сделать, кашу съесть, а потом уже выдам тебе мыша, когда ты захочешь.

Она, не поворачиваясь, шагает назад и захлопывает дверь. Эрик барабанит кулаками в дверь. Масяня открывает.

– Ты чего-то не понял?

– Я хочу сейчас.

– Дождись, когда маманя проснется. Спроси, можно ли поиграть с мышом до завтрака? Если разрешит, я принесу.

– Сейчас.

– Может, разбудишь маманю и спросишь?

Эрик очень хорошо помнит, как поступает мама, если разбудить ее спозаранку. Он сердится:

– Ты злая. Попрошу маму, она тебя накажет.

– Может, и злая, – соглашается Масяня. – Зато умная, могу дать тебе хороший совет. Правильно боишься будить маманю. Маманя осерчает. А ты разбуди гувернантку. Пусть она тебя накормит и разрешит взять мыша.

– Он Джонни Шторм, хомяк, а не мышь.

– Тем более.

Это бессмысленное замечание окончательно убеждает Эрика последовать совету.

Эрик отправляется к Екатерине. Она выходит к нему в пижаме.

– Эрик, еще очень рано, тебе в это время надо спать. Если ты не получишь достаточно сна, днем будешь раздражительный.

– Я не хочу спать, – говорит Эрик, – я хочу Джонни Шторма.

– Кто такой Джонни Шторм?

– Это мой хомячок.

– Я не знаю, где держат твоего Джонни.

– Прикажите Марии, она знает.

– Попроси ее сам, она мне не подчиняется. Кстати, скажи, пожалуйста, почему тебе вдруг загорелось забрать своего зверька именно сейчас? Почему ты не можешь подождать? Ты уже большой мальчик, должен понимать, что такое дисциплина.

Большой мальчик корчит гримасу, изображающую высокомерную иронию. Слово «дисциплина» запускает в нем привычное раздражение, скуку и желание выкинуть что-нибудь такое, чтоб чертям стало тошно.

– Это не ваш, а мой хомячок, – говорит он вызывающе. – Я хочу его взять.

– Конечно, ты можешь его взять, – говорит Катя. – Но не сейчас, а после того, как умоешься, почистишь зубы, переоденешься, позавтракаешь.

Эрику хочется ударить Катю, чтоб она перестала твердить эти возмутительные требования. Но он знает по опыту, что будет жестоко за это наказан, испытывает унизительное чувство бессилия и повторяет:

– Это мой хомячок.

– Да, твой, – говорит Катя, – я не пытаюсь лишить тебя твоей собственности. Ты только должен…

Эрик в гневе топает ногой, поворачивается к ней спиной и убегает. Катя огорчена, она недовольна собой.

Несолоно хлебавши Эрик возвращается к себе, берет с полки «Мэри Поппинс с Вишневой улицы», скучную и глупую книжку, которую заставляет его читать Катя и в которой непонятно, что происходит. Выдирает из томика страницу за страницей и рвет каждую на мелкие клочки. Он бы рад сжечь всю книжку, но у него нет ни спичек, ни зажигалки, а живой огонь он видел всего несколько раз в жизни, когда на дни его рождения приносили торт с воткнутыми в него зажженными свечами.

Завтракать он тащится, заранее страдая. Придется есть овсянку, да еще выслушивать ненавистное присловье: не съешь кашу – не будешь играть с хомяком. Вчера Эрик ныл бы и нудил. Сегодня он бросается на тарелку с овсянкой, как на вражеское пулеметное гнездо. Яростная молниеносная атака, враг уничтожен.

– Я все съел! Можно взять хомячка?

Хельга рассеянно кончиком вилки ворошит здоровый завтрак (листовой салат, порванный на клочки руками, средний огурец, три средних помидора, несколько маслин, овечий сыр, оливковое масло, прованские травы, соевый соус, сок лимона). Да, конечно, в перечислении пропущены соль и перец… Сыну она отвечает столь же рассеянно:

– Эрик, надеюсь, ты не забыл: нельзя вставать из-за стола, пока все не закончили есть?

Под всеми она, естественно, подразумевает только себя. Катя, сидящая за этим же столом, не в счет. Вопрос Эрика напоминает Хельге, что у нее есть сын.

– Ты уже дал имя своему зверю? – спрашивает она рассеянно. – Ты как-нибудь назвал его?

Эрик застенчиво улыбается:

– Да. Его зовут Джонни Шторм.

– Почему вдруг Шторм?

– Мама, ты должна знать! – с упреком говорит Эрик. – Так зовут Человека-Факела. В комиксе…

– Прости, совсем забыла, – говорит Хельга. – Но тебе не кажется, что это немного странное имя для мыши?

– Он не мышь, – протестует Эрик. – Он хомячок. Хомяк-Факел.

– А почему не Хомяк-Бэтмен?

– Он летать не умеет.

– Понятно. Значит, он умеет гореть?

Эрик пожимает плечами:

– Не знаю. Просто мне нравится это имя.

Хельга видит, что Эрик лукавит, но не наседает на него. Мальчик имеет право на свои маленькие тайны.

– Раньше ты любил Каменного человека, – говорит она. – Не помню, как его зовут.

– Хэда я и теперь люблю. Но Факел мне тоже нравится.

– Логично, – говорит Хельга. – Какая из мыши гора…

– Джонни не мышь, – протестует Эрик. – Он хомяк.

– А что, есть разница?

– Мыши противные.

Про себя он считает, что хомяки тоже противные. Вчера он внимательно рассмотрел хомячка, и тот совсем ему не понравился. Суетлив, бессмысленные черные глазенки, омерзительно розовые ручки с длинными, полупрозрачными ноготками. Такой, несомненно, заслуживает, чтобы его сожгли.

– У Джонни на руках четыре пальца, – сообщает Эрик.

– На самом деле пять, но большой недоразвит. Поэтому ты его не заметил, – говорит Катя.

Это не светская реплика и не попытка участвовать в разговоре матери с сыном, а педагогическое замечание, сделанное исключительно в образовательных целях, для которых ее наняли.

Хельга пропускает ее высказывание мимо ушей, возможно даже не слышит. Зато Эрика оно задевает. Катя ненароком опровергла тайный упрек хомяку, лишила зверька природного уродства. И возвысила его. Словами Эрик не может выразить, чем его обидела Катя, и даже не сознает, что обижен. Он всего лишь стоит за правду, повторяет мрачно:

– Четыре. Я сам сосчитал.

– Советую присмотреться внимательней, – мягко, без нажима произносит Катя. – Тем более у тебя будет для этого много времени. Сегодняшний урок отменяется.

– Ура! – Эрик вскакивает из-за стола, мчится к выходу из столовой.

Хельга, ушедшая в нелегкие думы, не замечает неприличного бегства. Катя остается сидеть, ожидая, пока поднимется Хельга.

Эрик врывается на кухню. Требует, чтобы ему принесли клетку с хомяком. Масяня посылает Варвару за «мышом». Схватив клетку, Эрик мчится в казарму, натыкается на запертую дверь, пинает ее ногой, кричит:

– Друг, открой, я принес хомяка.

Изнутри ни звука. Как ни спешил Эрик, а все-таки опоздал. Кондоры ушли на тренировку. Мальчик бежит в парк, где на поляне, имитирующей естественную, бойцы из охранной фирмы тренируются на свежем воздухе – боксируют, отрабатывают броски и попутно подшучивают над Сомом, узнав непонятно как о предстоящем уроке жестокости.

– Измельчал ты, брат, мышей начал жечь. Ничего крупней не нашел, ну хотя бы кошку. А вообще, с твоими идеалами тебе слона подавай.

– В полевых условиях и мышка слон.

– Дело твое, хочешь – жги, – бурчит Антон. – Но сам знаешь, костер на территории объекта.

– А кухня на что? – спрашивает Сом.

– Да ну на хрен, это зашквар, – говорит Гена. – Там для нас готовят. Да и повариха погонит тебя с твоими мышами.

– Ты не понял, я про другую кухню – полевую, ту, что стоит на Полигоне.

– Слушай, а зачем вообще жечь? – спрашивает Антон. – Шарахни дубиной по черепу.

– Промахнется, – говорит Ефим.

– Эх, жаль, Кота нет, – говорит Антон. – Котяра бы с мышью разобрался.

– Выйдет из отпуска, разберется, – говорит Ефим. – Сил небось поднакопил. Не то что Сом…

Эрик, несколько расстроенный не очень понятной для него пикировкой взрослых, находит повод принять участие в перепалке.

– Он не мышь, он хомяк, Джонни-Факел.

– А-а-а-а-а, совсем другое дело, – уважительно произносит Антон. – Сом, что же ты сразу не объяснил?

Эрик с Сомом идут за топливом к садовнику. Им повезло: Гафур недавно приводил в порядок парк и не успел сжечь обрезанные ветки. С охапкой дров они направляются на Полигон, на краю которого стоит полевая кухня времен Великой Отечественной. Не новодел, каких немало, а подлинный раритет, который Буряга не стал подновлять и подкрашивать, а оставил в таком виде, словно его только что привезли с передовой.

Гафур разжигает топку под главным котлом.

– Ну что, партнер, готов? – спрашивает Сом. – Приступай.

Эрик, который все время держал клетку в руках, ставит ее справа от топки на откидную ступеньку, на которую вставал повар, чтобы шурудить в котле.

Мальчик растерян:

– Я думал, ты будешь жечь, а я посмотрю.

– Недостойно жечь чужими руками, – говорит Сом. – Ты должен взять на себя ответственность и сам бросить своего Джонни в огонь.

– Ему будет больно? – спрашивает Эрик.

– Подумай.

Эрик задумывается:

– Я не знаю.

– Значит, не будем жечь?

– Нет, будем, будем! – кричит Эрик.

– Верное решение, партнер, – одобряет Сом. – Есть только один способ узнать, будет ли ему больно.

– Какое?

– Ты сам только что его назвал. Надо проверить. Нельзя никому верить на слово. Всегда проверяй сам.

– А что делать? – спрашивает Эрик неохотно.

– Ничего особенного. Гафур откроет дверцу, а ты достанешь хомяка из клетки и бросишь в топку.

– Он убежит.

– Гафур закроет дверцу.

– Нет, так нечестно, – говорит Эрик. – Я не увижу, как он горит.

– Другого способа нет. Конечно, мы могли бы устроить аутодафе, врыть столбик, уложить у подножия дрова, привязать к столбику хомяка и поджечь…

Эрик перебивает его восторженным криком:

– Я знаю, я читал. Давай так сделаем, как в книжке!

– Не выйдет, партнер, – говорит Сом. – Антон запрещает разжигать костры.

– Я скажу маме, она ему прикажет, чтобы разрешил.

– Не очень хорошая идея. Не думаешь ли, что мама сама запретит нам исполнить наше мероприятие?

– Почему?

– У взрослых иногда бывают странные причуды.

Эрик вздыхает:

– Да, я знаю.

– Давай пока сделаем, как получится, а потом что-нибудь придумаем.

– Ладно, – нехотя соглашается Эрик.

– Тогда приступай.

Эрик достает хомяка из клетки. Жертва трепыхается, пытаясь высвободиться. Мальчик сильно сжимает ее в кулаке.

Гафур следит за приготовлениями с неодобрением, в котором нет ни на грош сентиментальности или жалости к несчастному грызуну. Он вырос в горном кишлаке и с детства привык к тому, что отец или старший брат режут кур, козлят и баранов с той же безмятежной деловитостью, с какой городская хозяйка пластает шмат охлажденной свинины, купленный в мясном отделе супермаркета. Однако Пророк Мухаммад (да благословит его Аллах и приветствует) сказал: «Если кто-либо из людей убьет даже воробья или кого-либо выше этого не по праву, то он непременно будет спрошен за это Аллахом в Судный день». Его спросили: «О посланник Аллаха, а каково его право?» На что Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) сказал: «Зарезать его и съесть, а не оторвать ему голову и выбросить!»

Однако Гафур решает, что в хадисе ничего не сказано о тех, кто вынужден поневоле помогать убивающим животных без нужды, да еще затейливым способом. И стало быть, угроза наказанием на том свете к нему не относится.

Сом кричит ему:

– Открывай!

Гафур вынужден подчиниться Сому, которого он считает начальником, хотя и не очень большим. Открывает дверцу топки. Хворост успел прогореть. Над угольками трепещут последние язычки пламени. Эрик подходит, чтобы швырнуть хомяка в угли.

– Погоди, – останавливает его Сом. – Так ты его не сожжешь, а испечешь.

Гафур закладывает в топку новую порцию хвороста и обрезки веток потолще. Пламя разгорается.

– Ну все, бросай, – командует Сом.

Эрик размахивается и неуклюже швыряет хомяка. Промахивается. Маленькое тело шмякается в металлическую стенку кухни рядом с топкой. Несколько мгновений хомяк, оглушенный падением, лежит неподвижно, затем проворно юркает под кухню и прячется за колесом.

Гафур демонстративно отворачивается, чтобы Аллах видел, что лично он не имеет к нечестивым делам никакого отношения. На всякий случай. Чтоб потом не возникло недоразумений и чтоб не увеличивать список прегрешений, за которые с него спросят, – за нерегулярное исполнение намаза, зато регулярное употребление в пищу запрещенного. Правда, тем, кто странствует в чужих землях, подобные нарушения временно разрешены. Но если быть честным, он живет постоянно на одном месте, хотя и на чужбине. Так что толковать ситуацию можно по-разному, и не факт, что в его пользу.

Эрик смущен. Сом присаживается рядом с ним на корточки.

– Как думаешь, партнер, почему ты промахнулся?

– Джонни схитрил, – говорит Эрик. – Нарочно полетел не туда.

Сом корчит мину, изображающую сомнение:

– Хомяк, может, почти мышь, но не летучая.

Эрик, радуясь подсказке, выпаливает:

– Джонни – летучий хомяк, – и смеется несколько натужно.

– А если включить голову? – спрашивает Сом.

Эрик изображает раздумье.

– Не знаю.

– Лезь за хомяком, – приказывает Сом, – а пока будешь ловить, хорошенько пошевели мозгами.

Эрик заползает под кухню, возится там, возвращается с зажатым в кулаке зверьком.

– Ну? – вопрошает Сом.

Эрик пожимает плечами. Сом смотрит на него с высоты своего не слишком высокого роста.

– Причина в том, что тебе не хватило решимости. Не было злости.

Эрик соглашается:

– Я не злился. Джонни противный, но не плохой. Он не кусается.

– Никто не заставляет тебя злиться. Злоба бессильна. Злятся только слабые. Ты должен быть спокоен, но зол. Злость рождает ярость. Ярость рождает непоколебимую решимость. Ты должен быть зол просто потому, что зол сам по себе. Понял?

Эрик отрицательно мотает головой.

– Позже поймешь, – говорит Сом. – А сейчас попытайся ощутить злобу.

Эрик таращит глаза, скалит зубы, рычит. Сом смеется.

– Молодец, партнер, хорошо изобразил. Теперь почувствуй по-настоящему. Для начала разозлись на кого-нибудь, кто тебя недавно обидел. И запомни это чувство. Не обиду!.. Ни в коем случае не обиду. А саму злость. Ну как?

Эрик утвердительно кивает. Он вспоминает, как совсем недавно его обидела Катька, как он рвал английскую книжку и готов был разорвать на клочки саму гувернантку.

Сом внимательно за ним наблюдает.

– Открывай! – кричит он Гафуру.

Садовник распахивает дверцу топки. Пламя бушует и бьется в тесной камере, как зверь в клетке. Эрик решительно размахивается и швыряет хомяка Джонни-Факела в огонь, в самое пекло. Гафур моментально захлопывает дверцу.

Эрик ошарашен быстротой произошедшего. Он ожидал эффектного зрелища, а увидел лишь захлопнувшуюся дверцу топки.

Он растерянно смотрит на дверцу и вдруг сквозь рев пламени слышит отчаянный визг Джонни-Факела. Не успев осознать, что делает, он бросается вперед…

– Горячий! – кричит Гафур.

Эрик хватается за раскаленную скобу задвижки и тут же отдергивает руку. Он плачет, не зная отчего – от боли или жалости. Сом невозмутимо наблюдает за ним.

– Почему нюни распустил?

– Горячий взял, – объясняет Гафур.

– Больно? – спрашивает Сом без малейшего сочувствия.

Эрик молча кивает.

– Будь готов платить за свои поступки, – сурово произносит Сом.

– Это нечестно, – хнычет Эрик. – Я только хотел…

– Ты сначала принял решение, а потом передумал и попытался его отменить. Воины так не поступают.

Эрик растерян, он ожидает сочувствия, а получает отповедь.

– Мне стало его жалко…

– Пожалел и сам себя наказал за жалость, за недостойное чувство…

Сом не успевает закончить проповедь – к ним подходит Упырь.

– Кашу варите?

Сом качает головой.

– Жизненный опыт приобретаем.

Упырь разглядывает зареванного Эрика.

– Понятно. В условиях, приближенных к боевым. А кто там у вас? – кивает на топку.

Сом молчит. Эрик вынужден ответить.

– Джонни-Факел.

– Круто! – говорит Упырь. – Из пушки подбили?

Эрик молчит. Ему не хочется признаваться, что Джонни купили в магазине. Упырь принюхивается.

– Знаешь, что меня всегда удивляет? – говорит он Сому. – Горелый труп пахнет совсем не так, как подгоревший шашлык. Я на спор могу с закрытыми глазами с дальней дистанции определить, шашлыком пахнет или покойником. Вроде одно и то же – мясо, а запах различный. Не перепутаешь.

Сом ухмыляется:

– Это потому, что мертвяки без уксуса жарятся.

– По опыту знаешь?

– Предполагаю.

– Понятно, – говорит Упырь. – Не воевал.

– Не довелось.

– Ничего, – говорит Упырь, – еще доведется. Хватит и на твою долю. И на его тоже, – кивает на Эрика.

Тот вытер глаза и слушает взрослых мужчин с жадным интересом. Вклинивается в разговор:

– А давайте и мы… с уксусом.

– Поздно, – говорит Упырь. – С самого начала надо было.

Эрик бросает на Сома сердитый взгляд.

– Почему ты мне раньше не сказал про уксус? – спрашивает грубо, чтобы возместить свою недавнюю слабость.

– Не горюй, партнер, – сказал Сом. – Специи прихватим в следующий раз.

– Завтра! – Эрик от возбуждения прыгает на месте.

– Нет, пожалуй, отложим, – говорит Сом. – Повременим.

– Почему?! – кричит Эрик возмущенно. – Хочу завтра!

– Хорошего понемножку.

– А когда?

– Там поглядим.

– А кого будем жечь?

– И это поглядим, – говорит Сом. – Может быть, вообще никого. Ты же у нас жалостливый, не хочу тебя расстраивать.

– Я не расстроился! – кричит Эрик. – Мне просто его жалко стало…

– Вот и я о том же, – кивает Сом.

– Веселая тут у вас жизнь, – усмехается Упырь и удаляется, насвистывая.

– Мама, купи хомячка.

– А с твоим что случилось?

– Он сбежал.

Мария уже донесла мне обо всем, что произошло. Я выдержала паузу.

– Эрик, ты помнишь, о чем мы договаривались?

Он неохотно:

– Помню…

– Можешь мне напомнить?

– Обещал, что никогда не буду тебе лгать.

– Не только мне. Всем. И всегда.

– Угу…

– Так что случилось с хомячком?

– Я его… сжег…

– И как? Тебе понравилось?

– Нет, я заплакал.

– Почему?

– Мне стало его жаль.

– Тогда зачем тебе еще один?

Молчит и мнется.

– Эрик.

– Я его сожгу.

Молчу.

Эрик с вызовом:

– Не хочу, чтобы Сом думал, что я слабак. Во второй раз не буду плакать.

Бедный мальчик! Я обняла его.

– Эрик, плакать от жалости к живому существу не зазорно. Это нормально. Только злые, нехорошие люди мучают маленьких животных. Кошек, собачек…

– И хомячков?

– И хомячков. Обижать зверьков ради развлечения или любопытства – гадко и позорно. Понимаешь? Другое дело – охота на крупного зверя. На опасного хищника. Это занятие благородное, достойное сильных людей.

– Хочу охотиться на хищных зверей! – крикнул Эрик.

– Этому надо учиться. Знать повадки. Уметь метко стрелять.

– Ты меня научишь?

Я ждала этого вопроса и подготовилась к нему сразу же, как только узнала о затее с мини-аутодафе. Вначале я ужасно рассердилась на Сома, которого следовало больно наказать за дикую выдумку. Подумав, поняла, что хороших сторон в этой затее оказалось больше, чем плохих. Эрик получил очень ценный опыт, который показал ему, как важно контролировать свои эмоции. Так что единственное прегрешение Сома – это то, что он вначале не посоветовался со мной…

Я вызвала Марию и приказала ей съездить в город и купить десятка полтора масок разных животных – тигров, волков, лис, зайцев… Пигмеи, конечно, откажутся надевать маски. В этом я полагалась на Сома. Он придумает, как заставить.

Если б он мог заставить Корня перейти на мою сторону! Майор оказался умнее, чем я предполагала. Наш первый с ним разговор закончился ничем. Он сказал, что подумает. И подумал. На следующий день от него ни звука. Я не выдержала и, наплевав на гордость, послала за ним Марию. Явился. Морда валенком. Смотрит на меня вопросительно: чего, мол, звала?

Я переломила себя. Противно было слышать, как спрашиваю:

– Юрий, вы обещали подумать…

Он равнодушно:

– Ничего у нас с вами не выйдет, Ольга Романовна. Во-первых, я вам не верю. Вы не можете дать гарантий, что выполните ваши соблазнительные обещания. А во-вторых, вы их не способны выполнить. Ваше влияние держалось на авторитете генерала, без него вы никому не нужны… Да вот хотя бы сейчас – никто из прежних друзей не пришел на выручку, никто за вас не вписался… Кто же станет двигать меня по вашей просьбе?

Мне удалось сохранить бесстрастное лицо. Не дрогнула ни единой черточкой. Безразлично пожала плечами и отвернулась. Когда он вышел, я разрыдалась.

Игра в концлагерь обрыдла Эрику до чертиков. Человечкам хорошо, они просто выполняют то, что он им приказывает. А он за всех в ответе. Вынужден все время придумывать что-нибудь новое. А оно не придумывается. А если придумывается, то скоро надоедает. Сначала было очень весело сажать одних человечков на спину другим и заставлять их бегать наперегонки, а теперь скучно. Заставлять их маршировать – скука скучная. На кулачках они не дерутся, как ни заставляй. Притом Катька ругается. А сама ни одной хорошей игры не знает. И Сом ничего не подсказывает.

– Вы начальник, герр комендант, всё в вашей власти.

Сом и Екатерина сидят на лавочке на краю теннисного корта и переругиваются.

– Вы хоть понимаете, что делаете? – укоряет охранника Екатерина. – Уродуете ребенка.

– Делаю из него настоящего человека, – отвечает Сом.

– Ах, бросьте ваши штирнеровские бредни. Ему в демократическом обществе жить, а не в гитлеровском рейхе.

Сом передразнивает:

– Ах, бросьте ваши дерьмократические бредни. Что вам дала дерьмократия? Думаете, что воспитываете гражданина. А на самом деле за скудную плату прислуживаете капризному барчуку.

– А что вам дал Штирнер и его «единственный»? За скудную плату охраняете вздорную генеральшу и ее капризного сынка.

Они замолкают, обеим сторонам крыть нечем. Момент неловкости. Сом вытаскивает из рукава козырь:

– Будь проще, Катя, поближе к народу.

– Это к вам, что ли? – иронизирует Катька. – Не смешите.

– А чего? – Сом, не приподнимая ягодиц от скамьи, подъезжает к ней. – Чем я плох?

Екатерина отодвигается. Отворачивается.

Взрослым не до мальчика. Он обижен. Думает: «Ну и пусть. Без них справлюсь. Прикажу человечкам походить строем, а сам тем временем такое придумаю, что все удивятся…»

Человечки, как всегда, прохлаждаются (слово это Эрик перенял от мамы; оно кажется ему очень взрослым). Расселись на краю корта, на дальнем от взрослых конце лавочки, и тихо переговариваются. Один только Сеня топчется неподалеку и ждет указаний.

– Эй, Тирагу, – кричит ему Эрик, – прикажи им построиться и маршировать.

– Яволь, герр комендант, – отвечает Сеня. – Стройтесь.

Но человечкам наплевать. Даже не обернулись. «Надо их как-то наказать, – думает Эрик. – Что бы такое найти, чтоб побольнее было?» От необходимости думать его избавляют автомобильные гудки. Минивэн въезжает в ворота Арсенала, а Масяня велит водителю Жоре посигналить Эрику: мы приехали.

Жора жмет на клаксон: «Би-и-и-и-и! Би-и-и-и-и! Би-и-и-и-и!»

– Маски! Маски! – кричит Эрик. – Марьмакарна маски привезла!

Бежит к воротам, не разбирая дороги, по газонам и клумбам. Минивэн ждет Эрика у ворот. Масяня выходит, подсаживает его на пассажирское сиденье.

– Здорово, братан, – приветствует мальчика водитель Жора. – Куда везти?

– На корт, – солидно распоряжается Эрик.

Ехать недалеко. Минивэн останавливается на полдороге подъездного пути, ведущего к крыльцу. Жора вытаскивает из фургончика две большие картонные коробки и под присмотром Масяни несет их на корт. Эрик бежит впереди, путаясь у него в ногах.

На корте человечки слетают с лавочки, как стайка воробьев. Жора ставит коробки на скамейку, Масяня открывает ту, что побольше. Подходят Екатерина и Сом.

– Налетайте, хватайте, – Масяня выкладывает маски одну за другой. – Заяц. Медведь. Кто у нас будет медведем? Ты, старичок?

Старик Калачев качает головой.

– Мне бы кого-нибудь мирного.

– Мыша? – спрашивает Масяня. – Ох, старичок, с огнем играешь.

– Эх, Вася, Вася, – произносит Карл с упреком и досадой. – Прогнулся все-таки. Неужто наденешь?

– Раз уж договорились, надо соблюдать, – отвечает Старик.

Накануне, когда сверчкам объявили о большой охоте, в которой им назначены роли зверей, они долго спорили – соглашаться или не соглашаться. Было несколько мнений.

Петруша. Чего тут обсуждать? Забыли, о чем договорились? Большинство решило, меньшинство подчиняется и молчит в тряпочку.

Йован. Тада йе хозяйка обехала плату.

Данила. Вот именно. Тада обехала, а сейчас заплатить не может. Она уже не хозяйка. Денежки ваши тю-тю.

Карл. Хрен она забила вам платить.

Анна Михайловна. Еще неизвестно, как дело обернется. Мы откажемся, а Мадам одолеет супостатов. И что же тогда? Будем локти кусать? Жалеть, что поспешили? Нет, уж лучше потерпеть немного.

Татьяна. Вам-то самой ублажать мальчишку не приходится.

Анна Михайловна. А ты поди на кухне поработай. Все руки в шрамах.

Матушка. Людям верить надо. Обещала Хельга Романовна, значит, выполнит.

Сеня. Лучше журавль в небе, чем пустые руки.

Все сверчки, каковы бы ни были их мнения, пришли в восторг.

– Ну вы, Семен Семенович, и сказанули.

– Сеня, родной, сам придумал или у кого слямзил?

– В самую точку!

– Чудеса, – хихикнул Петруша. – По своей и божьей воле стал разумен и велик.

– И остановившиеся часы показывают точное время, – резюмировал Эврипид. – Дважды в сутки. Ты, Сеня, словами зря не разбрасывайся, береги второй шанс. Может, еще что мудрое скажешь.

Похоже, за одно осмысленное высказывание Сене простили даже предательство. Ну, если не простили, то на время о нем забыли и искренне радовались проблеску разума у недалекого верзилы. Но главное – простак высказал вслух то, что чувствовало кроткое большинство. После обещания генеральши, еще не получив обещанных денег, они заранее почувствовали себя богачами. Погрузились в блаженное предвкушение больших денег, как в теплое уютное облако, и не хотели выбираться из него в холодную действительность.

Ольга. Неужели не понимаете? Нас за одно только обещание денег в животных превращают.

Анна Михайловна. Ой-ой-ой, что ты говоришь… Никто еще не стал животным, надев маску.

Старик. Так мы не договоримся. Голосовать надо. Как большинство решит, так и поступим.

Чистая формальность. Все и без голосования знали, кто готов стать жертвенным зверем, а кого силой не заставишь. Однако проголосовали. Восемь согласных против шести несогласных.

– Лариса, а ты чего воздержалась? – спросил Старик. – Ты ж несогласная, я-то знаю.

– Я сама по себе. А герои и со мной продули бы.

– Эх, дева, – вздохнул Старик. – Ломаешь уговор.

– А вы заставьте.

– Ленский, – позвал Петруша, – твой выход. Придушишь ее? Ради общей пользы.

Никто даже не улыбнулся. Деньги любят серьезность.

Это вчера, а сегодня, когда Масяня начала вынимать одну за другой яркие забавные маски, сверчки вдруг отбрасывают степенность и забывают, что личины придется надеть не по своей воле. Будь здесь Юрганов, наверняка бы подумал: «Чисто как дети. Актеры!»

Отчего-то нарасхват идут зайцы. Понятно, почему их выбирают Маша и Старик: зайцы – принципиальные непротивленцы злу насилием. Третьего серого берет Карл. Надевает маску на затылок, сделавшись подобием двуликого Януса.

– Я свирепый хищный заяц. С огромными зубами и острыми когтями. Питаюсь маленькими мальчиками.

– Не пугайте ребенка, – сухо говорит Екатерина.

– Этот ребенок сам кого хочет напугает, – возражает рыжая Татьяна, неистовая феминистка. – Мал, а уже полный набор мужских пороков.

Она поднимает с лавочки медвежью маску.

– Василий Иванович, гляди: иду в ногу с трусоватым большинством, – добавляет она с горечью.

Сеня, как самый главный, выбирает себе тигра. У Эрика загораются глаза.

– Тигр! – кричит он. – Я буду тигром.

– Мне казалось, ты хочешь стать охотником, – говорит Екатерина.

– Я буду охотником-тигром.

– Не спеши, – охлаждает его Масяня, – у меня для тебя сюрприз.

Лора заявляет:

– Я ни один из этих пошлых намордников не надену.

– Ишь ты, – говорит Масяня. – Какой же зверь вашему величеству подходит?

– Пума.

– Кошка, что ли?

– Пума.

– Возьми тигра, – снисходит до совета Масяня; вероятно, взбалмошная маленькая красавица ей отчего-то нравится. – Все-таки царь зверей.

– Царь зверей – лев, – поправляет Лора. – Тигр – простой бандюга.

– Ишь ты, – повторяет Масяня. – И как же теперь?

– Никак. Пусть в меня стреляет.

Петруша, успевший надеть маску волка, выскакивает вперед:

– Лорка, не дури. Не ломай уговор.

– А ты, зайка, не мельтеши, – холодно парирует Лора. – Я с тобой не уговаривалась. Отвечаю сама за себя.

– Ай да девка! – восклицает Масяня. – Эрик, сумеешь такую завалить?

Эрик смущается, краснеет.

– Мария! – восклицает Екатерина. – Оставьте двусмысленности при себе. Да что вы, сговорились распускать языки при ребенке?

Масяня отмахивается.

– Ну вот, звери в сборе, – произносит она удовлетворенно. – Займемся оружием. Ну-ка, что тут у нас?

Вскрывает длинный ящик, извлекает продолговатую коробку, на которой изображено умопомрачительное оружие: помесь космического бластера и древней аркебузы ярко-красного света. Причудливо изогнутый приклад, переключатели, радиаторы, мигающие разноцветными огнями лампочки. Эрик хватает коробку, пытается открыть, но не может справиться с прозрачной пластиковой упаковкой.

– Партнер!

Подоспевший Сом срывает оболочку, открывает коробку и вручает чудо-ружье Эрику. Мальчик хватает его, наводит на стоящего напротив медведя, жмет на спуск, кричит разочарованно:

– Не стреляет! Почему не стреляет?

– А ты зарядил? – спрашивает Сом.

Эрик вертит аркебузу в руках, пытаясь понять, как она заряжается. Штуковина замысловатая, сразу не разберешься. Сом подмигивает Масяне:

– Маня, ты заряды-то купила?

Масяня не может отказать себе в удовольствии подразнить капризного барчука. Роется в коробке.

– Ах ты господи, неужто по дороге потеряла?

– Марьмакарна! – взвизгивает Эрик.

Масяня держит паузу. Наконец:

– Да вот же они.

Сом заряжает бластер, Эрик тут же стреляет в медведя. Чпок! Синий силиконовый шарик отскакивает от медвежьей груди. Медведь потирает ушиб.

– Э-э, нет, – говорит Сом, – охотники не пуляют куда попало и в кого попало. Добычу надо выследить, загнать или подобраться к ней и убить одним метким выстрелом.

– Я хотел попробовать, – оправдывается Эрик.

– Пристрелять ружье – это правильно, – одобряет Сом. – Надо только настоящую мишень найти.

Масяня указывает на Эврипида:

– Вот он с тетрадью ходит. В сумке у него.

Сом обращается к Константину:

– Пожертвуй листок, господин лауреат.

Эврипид пожимает плечами, достает из сумки тетрадь, которую принес с собой, рассчитывая спрятаться где-нибудь в чаще и хорошенько поработать. Вырывает листок и протягивает Сене.

Сом приказывает:

– А ты, староста, отойди с мишенью шагов на десять.

Сеня отходит и выставляет руку с листком наотлет. Эрик целится, стреляет. Синий шарик бьет Сеню в грудь и отскакивает. Эрик схитрил. Боялся, что не попадет в мишень и человечки станут над ним смеяться, так что выбрал цель покрупнее.

– В молоко, – констатирует Сом.

– Ему же больно! – вскрикивает Маша.

Сеня поднимает на лоб маску.

– Мне не больно, я терпеливый.

– Ты плохо держишь, – обвиняет его Эрик. – У тебя руки кривые. Из-за тебя я не попал.

Вновь целит в мишень. Шарик бьет по листку.

– Глаз-алмаз, – говорит Эрик с гордостью. – Большая охота начинается.

Масяня останавливает его:

– Постой, милок, свою-то защиту возьми.

В руках у нее жутковатого вида маска из черного пластика, с радужным зеркальным забралом – личина космического злодея под стать космическому оружию.

– А это тебе от меня, – вручает мальчику футуристического вида рогатку. – Может, захочешь в птичек пострелять.

– А в человечков можно? – спрашивает Эрик, разглядывая загадочный предмет.

– Это не у меня спрашивай. Вон у тебя наставник имеется.

– Маня, на хрена ты ему рогатку привезла? – спрашивает Сом.

– А что? У нас в деревне вся пацанва с рогатками бегала. У Мыри, Федьки Миронова, у того вообще рогатка была особенная – из дубовой ветви, а резина – тракторная. Он ночью на районную МТС пробрался и вырезал из тракторного колеса. Из этой рогатки Мыря диких уток влёт бил. А однажды медведя завалил…

– Ври, Маня, да не завирайся, – перебивает ее Сом.

– Я, Виталий Карпович, смолоду врать не приучена, – надменно парирует Масяня. – Поезжайте в нашу деревню, людей расспросите. Если кто с прежних времен живой остался, расскажет. А вы сразу упрекать…

– Марьмакарна, расскажи про медведя, – требует Эрик.

– Да особо-то рассказывать нечего. Увязался Мыря за девками в лес, те землянику собирать, а он на них глазеть. И выбежал на них медведь. Девки завизжали и врассыпную. Медведь встал на дыбки и пошел на Мырю. А тот рогатку достал, камень вложил, натянул – и медведю в лоб. Медведь как шел, так на жопу и сел. И – набок.

– Мария! – восклицает бонна. – Следите за языком!

Масяня продолжает как ни в чем не бывало:

– Мыря постоял-постоял, видит – медведь не шевелится. Подошел. А мишка того…

– Схватил?! – в ужасе спрашивает Эрик.

– Коньки отбросил.

– Я ж говорил, врешь, – констатирует Сом.

– Вы бы, Виталий Карпович, сначала дослушали, а потом бы придирались, – обиженно говорит Масяня. – Вот и народ у нас тоже сначала не верил. Как так? Никто понять не мог. Потом старичок, ветеринар наш колхозный, объяснил. Со страху мишка помер, от неожиданности. От разрыва сердца. У них, медведей, натура очень тонкая, как у свиней. Те тоже от нервов помереть могут. А вы успоряете…

– Какой вздор, – резюмирует Екатерина. – А главное, рогатка ребенку совсем ни к чему.

Эрик молча хватает рогатку, вызывающе смотрит на бонну.

– Это очень опасно, – говорит Екатерина. – Прежде всего для него самого. Себя покалечит или кому-нибудь глаз выбьет…

– А маска охотничья, по-твоему, для красоты? – перебивает ее Масяня. – Ты погляди, какие у ней глазенапы, из пистолета не пробьешь. И у пигмалионов свои личины. Так что не парься…

Эрик сует рогатку сзади за пояс, командует Сене, обернувшемуся тигром:

– Тирагу, отведи их в лес. Пусть прячутся, а я сейчас приду.

Екатерина порывается возразить, но Сом останавливает ее:

– Дай мальчику немного свободы.

И ведь нашел что сказать. Вряд ли другой довод, кроме необходимости «свободы», убедил бы бонну. Да и в самом деле, что может произойти с ребенком на огражденной, охраняемой территории? Она кивает:

– Ладно, я не против.

Матушка с Анной Михайловной отправляются на кухню, а все прочие сверчки тащатся в рощу, то бишь в лес, на убой.

Эрик смотрит им вслед, сжимая аркебузу.

– Назвал как-нибудь боевого друга? – спрашивает Сом.

Эрик задумывается.

– Можно Вулфшаттер? – спрашивает нерешительно. – Как в игре.

– Отличное имя, – одобряет Сом. – Ну все, иди.

Масяня напутствует Эрика:

– Счастливой охоты. Если про ужин забудешь, я, когда пора настанет, в колокол позвоню.

Охотник с верным Вулфшаттером в руках крадется по Дикому, Первозданному, Заповедному Лесу, созданному искусством ландшафтного дизайнера, чего Охотник, разумеется, не знает. Он зорко вглядывается в таинственную Чащу – не мелькнут ли где-нибудь серые заячьи уши. Перед ним, как перед сказочным героем, высится огромная поросшая мхом скала, от которой расходятся три тропы, уходящие в глубину дебрей. Одна, левая, посыпана песком, а потому сразу видно, что на нее никогда не ступала нога человека: ни единого следа – ни звериного, ни человеческого… Прямо от камня тянется по-настоящему дикая тропинка, полускрытая разросшимися хвощами и папоротниками. Вправо тянется извилистая дорожка, выстланная неровными каменными плитами.

Охотник выбирает правую тропу. Ему страшно. Он чувствует, что чьи-то глаза следят за ним из Чащи. Он уверен: поблизости бродит страшный Купачупа в маске зайца на затылке. А что, если монстру вздумается самому охотиться на Охотника? Если б Охотник посмел, он отказался бы от охоты или хотя бы перенес ее на завтра. А еще лучше – на потом. На когда-нибудь. Но пуще Купачупы с заячьей маской на затылке он боится опозориться перед партнером и перед человечками. Особенно перед той, с белыми волосами.

Он крепче сжимает Вулфшаттер, хотя не вполне уверен, что бластер достаточно мощен для его защиты. Точнее, вообще не уверен. Помнит, что недавно на корте он выстрелил в Медведя, но тот даже не пошатнулся. А Заяц гораздо сильнее Медведя. Тут в уме всплывает: «Рогатка! У меня есть рогатка. Марьмакарна рассказывала, что Мыря убил из рогатки настоящего медведя». Одна беда – он не умеет стрелять из рогатки. Хуже того, не знает, как к ней подступиться.

Он решает, что как только подстрелит кого-нибудь из зверей, то сразу же выйдет из Леса. Одного трофея достаточно, чтобы никто не заподозрил его в трусости. А он с честью избежит встречи со страшным Зайцем, который блуждает неизвестно где, чтобы первым напасть на Охотника. Подумал он было о том, чтоб покинуть Лес прямо сейчас и сказать, что убил… Кого?.. Зайца!.. Не Купачупу, а другого – девчонку с добрым лицом, которая всегда за него заступается. Возразит ли она? Скажет, что он обманывает? Наверное, промолчит. Однако по зрелом рассуждении Охотник отказывается от этой мысли. Слишком ненадежно. Надо найти укрытие и ждать, пока к нему выйдет один из зверей.

Тропа виляет в сторону, и перед ним открывается небольшое лесное Озеро, по которому плавает стайка уток. Вот это настоящая добыча! Охотник выходит на бережок, посыпанный чистой галькой. Вернее всего, это пляж для тех, кому захочется искупаться в чистой озерной воде. Не случайно поверхность воды гладка, как натертый паркет, – ни ряски, ни кувшинок. Кто-то следит за Озером, как за бассейном.

Охотник, забыв про страшного Зайца, пытается подстрелить селезня с изумрудной головкой, но, к сожалению, уткам нельзя приказать, чтобы они замерли на месте. После нескольких выстрелов он разочарованно опускает Вулфшаттер. Страх перед Зайцем гонит его дальше.

Охотник возвращается на Тропу. Она выводит его на лесную поляну, поросшую густой зеленой травой, которая пострижена так же ровно, как газоны перед Большим Домом, но по-настоящему дикая – высокая, будто некошеная. На противоположном краю лужайки высится огромный идол, вырубленный из гигантского дуба. Охотник решает, что это наилучшее место для засады. Отсюда будут видны как на ладони все выходящие из Чащи на поляну, а Заяц не сможет подкрасться к нему сзади. Идол заслонит спину.

Охотник ложится у подножия идола и выставляет перед собой дуло Вулфшаттера. И вскоре убеждается, что принял верное решение. Откуда-то из Чащи – Охотник не успел заметить откуда – выходит Волк и неторопливо направляется к нему. Охотник подпускает его поближе, стреляет.

Чпок! Попадание! Прямо в Волчью грудь.

Волк, кажется, даже не почувствовал, что в него стреляли.

– Падай! – кричит Охотник. – Ты должен упасть, я в тебя попал.

Волк идет к нему все так же неспешно, Охотник тщательно прицеливается, шарик бьет зверю в грудь, отскакивает, не причиняя вреда, а Волк все идет и идет.

– Почему ты не падаешь? – спрашивает Охотник. – Я убил тебя два раза.

Волк останавливается перед Охотником. Голос из-под маски звучит глухо и таинственно:

– Ты не можешь меня убить.

Охотник сердится:

– Это нечестно. Мы так не договаривались.

Волк объясняет:

– Меня можно убить только серебряной пулей.

– Ты обманываешь, – сердится Охотник. – Пули не бывают серебряными. Только ложки и вилки. Я знаю.

– Разве ты не слышал про оборотней? – удивляется Волк.

– Кто такие оборотни? – спрашивает Охотник.

– А вот смотри.

Волк внезапно кувыркается назад, а когда встает, маски на его лице уже нет.

– Видишь, – говорит он, – был волком, а стал человеком.

– Ты снял маску.

– Конечно. Как бы иначе я перекинулся. Я оборотень. Могу становиться то человеком, то волком. Не может быть, чтоб тебе мама или няня не читали про оборотней.

– Меня не обманешь, – говорит Охотник. – Ты просто кувыркнулся, а маску держишь за спиной.

– Неужели?

Тот, кто выдает себя за оборотня, поворачивается к Охотнику спиной. Однако Охотник сразу понимает, что он хитрит.

– Теперь ты прячешь ее спереди.

Бывший Волк опять поворачивается лицом вперед.

– Теперь маска сзади, – говорит Охотник. – Покажи руки.

Бывший Волк показывает пустую правую руку.

– Ты хитришь, – сердится Охотник. – Держишь маску в левой руке.

Тот, кто выдает себя за оборотня, раскидывает в стороны пустые руки.

– Говорю же тебе, я оборотень. Мог бы и тебя научить перекидываться, но раз ты не веришь…

– Верю, – быстро говорит Охотник. – Научи.

– Сейчас не получится, – объясняет Оборотень. – Отложим до следующего раза. Чтобы правильно перекинуться, сначала надо стать волком, а такой маски у тебя здесь нет. Но если хочешь, могу научить стрелять из рогатки. Хотя ты наверняка и сам хорошо это умеешь.

– Конечно, умею, – отвечает с гордостью Охотник. – Но все равно покажи.

Он кладет Вулфшаттер на траву, снимает защитную маску.

– Маску-то лучше надень, – советует Оборотень. – Хотя, если не боишься рикошетом выбить себе глаз, не парься.

– Что такое рикошет? – любопытствует Охотник.

– Ну-ка, дай рогатку, – протягивает руку Оборотень.

Охотник достает рогатку, заткнутую сзади за пояс.

– Смотри, – показывает Оборотень, беря рогатку, – это рожки. Если при стрельбе перекосишь рогатку, камень ударит в один из рожек и отскочит назад, прямо тебе в лицо. Этот отскок и называется рикошетом.

– Почему ты сказал «камень»? – спрашивает Охотник, который пока не задумывался о том, какими снарядами стреляют из рогатки, но предполагает, что, как из Вулфшаттера, – шариками.

– Потому что из рогатки стреляют камнями, – объясняет Оборотень. – Твои шарики слишком легкие, ими в цель не попадешь. Так как, наденешь маску?

Охотник надевает. Молча.

– Для начала поучимся стрелять шариками, – предлагает Оборотень. – Дай-ка один.

Охотник достает из кармана шарик, протягивает Оборотню. Тот объявляет:

– Бью вон в то дерево.

Вкладывает шарик в кожеток, до предела натягивает резиновые тяжи. Шарик ударяет в ствол ближней березы, отскакивает.

– Дай мне, дай мне, – требует Охотник.

– На.

– В то дерево, – объявляет Охотник.

Заряжает рогатку, натягивает тяжи, целится. Тяжи вяло хлещут по рожкам, снаряд падает в траву у ног Охотника.

– Я не стрелял, а просто так. Примерялся.

Вторая попытка так же неудачна.

– Не смотри, – приказывает он Оборотню. – Ты меня сбиваешь.

– Неудачный день, – говорит Оборотень. – Такое случается. Все валится из рук. В такие дни хорошо немного потренироваться. Отполировать технику.

– Да, отполировать, – важно кивает Охотник.

– Вот смотри, – говорит Оборотень, – рогатку держишь в вытянутой левой руке. Ты знаешь, какая рука левая, а какая правая?

Охотник важно кивает: знаю.

– А слово «параллельно»?

– Я-то знаю, – хитрит Охотник. – А ты? Небось объяснить не сумеешь.

Оборотень смеется.

– Попробую, а ты скажешь, правильно объяснил или нет. Смотри, земля на поляне ровная, вверх не поднимается, вниз не опускается. Руку надо держать так же, как земля лежит. Это и значит параллельно земле.

– Правильно, – одобряет Охотник. – Знаешь.

– Вот это кожеток, в него камень закладывают. Заложил, держишь и резинку натягиваешь до самого уха, вот так. Направляешь рогатку на цель, задерживаешь дыхание и отпускаешь кожеток. Мягко и быстро, без рывков.

– А как на цель направлять?

– Да вот же у тебя лазерный прицел. Включи. Там где-то на ручке кнопка должна быть.

Охотник находит кнопку, нажимает, из рогатки вырывается тонкий красный луч. Он направляет луч на древесный ствол, оттягивает кожеток. На этот раз шарик пролетает несколько шагов и падает, не долетев до дерева.

– Сильней натягивай, – советует Оборотень. – Тяни до самого уха.

Охотник тянет сильнее, шарик летит дальше, но совсем не туда, куда он целил.

– Тренируйся, – говорит Оборотень. – А мне пора возвращаться в волчье обличье.

Он отходит назад на пару шагов. Охотнику на миг кажется, что возле его ног из травы проглядывает волчья маска. Но это только кажется, потому что Оборотень внезапно кувыркается вперед, а когда вскакивает, оказывается, что у него вместо лица волчья морда.

– Счастливой охоты, – говорит Волк глухим таинственным голосом, поворачивается и направляется в чащу неспешным шагом.

Охотничий инстинкт соблазняет Охотника достать из кармана шарик, вложить в кожеток и выстрелить в спину уходящему Волку. Легкий шарик пролетает мимо цели.

Волк оборачивается, качает головой.

– Я предупреждал – шариком в цель не попадешь.

– Эй, а где взять камни? – кричит ему вслед Охотник.

Волк, отворачиваясь, бросает:

– Ищи. Главное – терпение. Знаешь поговорку: «Вода камень точит»?

Охотник сокрушается, что у него в запасе нет камней. Будь хоть один камешек, он научил бы Волка отвечать вежливо, когда спрашивает Охотник. Негодуя, он крутит в уме грубые волчьи слова, и внезапно его осеняет: «Вода и камни. Как я сразу не догадался?»

Охотник бегом пересекает Поляну и мчится по выложенной плитами Тропе к Озеру. Вырывается из Чащи и замирает. Утки, так же как полчаса назад, рассекают зеркальную озерную гладь, оставляя за собой расходящиеся треугольником волны. Сколько их? Охотнику не до счета. Достаточно для настоящей, а не игровой охоты. И снарядов для рогатки сколько угодно. Вдоль берега тянется полоса гальки, будто специально заготовленной для охотничьей рогатки. Охотник бежит к воде, набивает карманы шортиков гладкими, обкатанными водой камешками, чтобы стрелять, не отвлекаясь на то, чтобы подобрать очередной снаряд. Он воображает, как выходит из Леса, нагруженный настоящими трофеями – несколькими утками, добытыми твердой рукой и верным глазом. Одну он подарит партнеру. Остальных отдаст Марьмакарне: «Отнесите на кухню, пусть зажарят на ужин». А человечки пусть идут лесом. Охота лучше детских игр и даже лучше футбола.

Он бросает на землю Вулфшаттер, включает на рогатке лазерный прицел, вкладывает камень в кожеток, натягивает резину, целится. Рука прямая, параллельная земле, кожеток возле самого уха, плавный спуск… Камень летит совсем не туда, куда был направлен. Утки плавают как ни в чем не бывало. Даже не шарахнулись от всплеска. Оказывается, попасть в движущуюся цель из рогатки так же сложно, как из бластера. Это ничего. Он научится. Главное – терпение. Вода камень точит. Охотник вкладывает в кожеток новый камень, целится…

– Как тебе не стыдно! – доносится из-за его спины строгий девичий голос.

От неожиданности он выпускает из пальцев кожеток, камешек хлещет по воде далеко от цели. Охотник в гневе топает ногой, оборачивается. Рыжая Лиса в белой маечке и синих шортиках выходит из-за дерева.

– Ты виновата, что я промазал! – кричит Охотник. – Зачем пришла? Что тебе надо?! Пошла вон!

Лиса не уходит. Наоборот, подходит ближе.

– Нельзя в птиц стрелять. А если бы попал? Аллах запрещает убивать животных для развлечения.

– Кто такой Аллах? – спрашивает Охотник.

– Аллах – это тот, кто тебя создал. И не только тебя, а вообще все живое.

– Ерунда, – говорит Охотник. – Меня мама родила. Я знаю.

– А маму кто создал?

– Маму бабушка Женя родила, а никакой не Аллах.

– Это очень плохо, что никто не рассказал тебе про Аллаха, – говорит Лиса огорченно. – Но ничего, я тебе объясню. Вот смотри, солнце… Кто, по-твоему, его создал?

Охотник задумывается.

– Никто. Оно само… Оно всегда было.

– Солнце создал Аллах. Взял и сделал солнце, небо, деревья, животных и тебя. Все вещи имеют свое начало. Ты, конечно, видел, как делают… предположим…

Лиса пытается представить, изготовление каких предметов мог когда-нибудь видеть мальчик, живущий в таких условиях, как этот, и ничего не приходит на ум. Наконец находит:

– Видел, как пирожки пекут?

Охотник мотает головой: не видел.

– Знаешь хотя бы, кто их печет?

– Дома Нюша, а здесь не знаю. Здесь еще не пекли пирожки.

– Очень хорошо. – Лиса рада, что отыскала хоть одну зацепку. – Значит, ты понимаешь, что прежде не было никаких пирожков, а потом Нюша взяла и испекла, вот они и появились. Точно так же не было солнца, пока его не сотворил Аллах. И не только солнце, но все вещи на свете. И людей, и животных, и растения…

– Это мама приказала Нюше, чтоб она испекла, – говорит Охотник.

– Аллаху никто не приказывал. Он сам распоряжается всем, что только есть в нашем мире. И нами, людьми, тоже.

– Мой папа генерал, – гордо говорит Охотник. – Им никто не распоряжается. Он всем приказывает.

– А Аллах управляет звездами и планетами, ангелами, всеми людьми и животными. Ни один волос не упадет без его воли. Он видит все вокруг – твои дела, хорошие и плохие, и даже то, что прячешь под подушкой.

– Я ничего не прячу, – бурчит Охотник. – А сейчас он на меня смотрит?

– Конечно, – говорит Лиса. – И ему не нравится, что ты стреляешь в уток. Может наказать.

– Я его не боюсь! – кричит Охотник. Задирает голову вверх, высовывает язык, дразнит: – Бу-бу-бу…

– Глупо и недостойно, – тихо говорит Лиса. – Ты еще об этом пожалеешь. А мне очень неприятно с тобой разговаривать.

Она срывает с лица и отбрасывает маску, отворачивается, уходит от Охотника сердитым стремительным шагом, который яснее слов выражает ее огорчение и негодование.

– Ну и иди! – кричит вслед Охотник. – Не очень-то и нужна.

Лиса скрывается в зарослях, и в этот миг Охотник вспоминает, что она и есть та добыча, которую он искал, держал в руках и упустил, увлекшись глупым разговором.

– Стой!

Он бросается за ней с рогаткой в руке. Вулфшаттер остается лежать на берегу. Охотник выскакивает на Тропу, но, пробежав с десяток шагов и не видя впереди Лисы, понимает, что она ушла в Чащу. Он бросается за ней, не разбирая дороги, проламываясь сквозь декоративный подлесок, успевший слегка одичать, сквозь заросли хвоща и папоротника, кусты спиреи и кизильника. Замечает наконец мелькнувшее вдали в прорехе густой зелени белое пятнышко.

– Стой! Все равно догоню.

Ну разве не глупо кричать «стой» преследуемому зверю? Он бежит в ту сторону, где мелькнуло белое пятнышко, начинает уже уставать, решает, что потерял добычу, когда наконец прорывается через плотный кустарник, выскакивает на небольшую земляничную поляну и видит на ее краю Лису, которая сидит под сосной, бессильно привалившись к стволу. Охотник не может просто так взять и выстрелить в нее. Он чувствует, что это будет неспортивно, хотя не знает этого слова.

– Я кричал «стой». Почему ты не остановилась? – спрашивает он.

Лиса с трудом переводит дыхание.

– Сам… подумай… почему…

– И ты бросила маску, – упрекает ее Охотник. – Это нечестно. Мы так не договаривались. Как я теперь буду на тебя охотиться?

– Не могу… Дышать… невозможно…

– Ладно, – соглашается Охотник. – Беги без маски. Я все равно знаю, кто ты.

– Дай немного отдышаться.

– Ладно, – соглашается Охотник. – Только недолго.

Проходит минута. Охотник топчется в нетерпении.

– Отдохнула?

– Тебе нас… совсем не жалко? – спрашивает Лиса.

Охотник приосанивается.

– Я охотник. Охота – мужское дело.

– Но ты охотишься не на зверей… На людей.

– Ты не понимаешь, – говорит Охотник. – Вы человечки. Люди совсем другие.

– А в чем различие?

– Вы маленькие, и вас папа мне купил.

– Никто нас не купил, – говорит Лиса. – И ты тоже маленький. Выходит, ты не человек?

– Я охотник. А вырасту, стану генералом.

– По-моему, ты просто маленький мальчик, который слишком много о себе возомнил, – говорит Лиса.

Охотник в ярости топает ногой.

– А ты дура. Беги!

– Даже не надейся. Беги сам, я никуда не побегу.

– Тогда я скажу партнеру, чтобы он тебя наказал.

В сознании Лисы оживают затаенный страх всех маленьких женщин, что их «попробуют», и похотливые взгляды, которые бросал на нее Сом. «А я бы эту вишенку…» Она вскакивает, срывается с места.

Охотник бежит за ней. На бегу вкладывает камень в кожеток, но понимает, что в движении не сумеет попасть.

– Эй, постой! – кричит он. – Я не буду стрелять.

Лиса не останавливается.

Охотник решает: будет гораздо интересней дать ей уйти, а потом выследить и подкрасться. Пусть уйдет подальше. Он садится на корточки, кладет рогатку и начинает собирать землянику. Набирает целую горсть, но затем вспоминает, что пришел не по ягоды, а охотиться. Он устал. Ему надоело мотаться по зарослям, но выйти из Леса без добычи – позорно. Он забрасывает землянику в рот, поднимает рогатку и нехотя отправляется искать Лису. Она тоже устала, вряд ли убежит далеко.

Охотничья удача, хоть и игрушечная, его не подводит. Искать Лису долго не пришлось. Наверное, ему просто везет. Как говорится, на ловца и зверь сидит. Выглянув из чащи, он видит Лису, притаившуюся в зарослях хвоща. Она уверена, что спряталась, но Охотник бесшумно подкрадывается к ней очень близко и совсем не с той стороны, с какой она ожидает, – сбоку. Разошедшиеся стебли хвоща открывают ее лицо в профиль. Охотник помнит, что в лицо стрелять нельзя, не то выбьешь глаз, и наводит лазерный луч ниже плеча, стреляет. Он уверен, что не промахнулся. Вскакивает, бежит к Лисе.

– Эй, я в тебя попал! Вставай, пойдем отсюда. Охота закончена, мне надоело за тобой гоняться.

Она на отвечает. Лежит, будто не слышит.

– Эй, Лиса, хватит притворяться, – говорит Охотник. – Не бойся, я не буду больше стрелять.

Лиса молчит. Охотник тормошит ее:

– Вставай. Ты чего?

Неподвижность Лисы его пугает.

– Если не встанешь, я пожалуюсь на тебя партнеру.

Он бросает рогатку, хватает ее за плечи обоими руками, трясет. Она не вырывается, не отталкивает его, не сопротивляется… Тяжелая, вялая.

Охотнику становится страшно.

– Ты как хочешь, а я ухожу, – произносит он дрожащим голосом.

Она не отвечает.

– Я ухожу, – повторяет Охотник.

Почему-то он боится повернуться к ней спиной. Пятясь, делает несколько шагов назад, разворачивается, стремглав бросается наутек.

Партнера он находит там, где рассчитывал, – на кухне Зверинца. В это время тот готовит ужин для своих зверей, вечернее кормление перед их выходом на работу. Сом с первого взгляда замечает: с пацаном что-то неладно, но ждет, пока тот сам расскажет, что с ним произошло. Эрик молчит. Сом спрашивает нейтрально:

– Удачная охота, партнер?

Эрик молчит.

– Вижу, не хочешь хвастать, – продолжает Сом, словно не замечая его состояния. – Похвально. Скромность украшает мужчину.

– Она сама упала, – говорит Эрик.

– Кто упал? – спрашивает Сом.

– Лиса. Она сама упала.

– Понятно. Сама. А ты помог ей подняться.

– Она не встает.

– Ясно. Подвернула ногу.

Эрик молчит. Потом говорит:

– Она сама упала. Взяла и упала.

– Хм, – говорит Сом. – Наверное, споткнулась.

Эрик молча кивает.

– Ушиблась.

Эрик молча кивает.

– И где это случилось?

– Там, в лесу.

– Покажешь?

Эрик отрицательно мотает головой.

– Надо помочь Лисе, – говорит Сом. – Без тебя я не найду. Нельзя оставлять ее без помощи.

Эрик молчит. Потом шепчет:

– Она лежит.

– Вот как, – говорит Сом. – Лежит.

Он видит, что мальчик ни за что не согласится отвести его к месту, где упала Лиса.

– Ладно, – говорит он. – Не хочешь к ней идти, не ходи. Пойдем покажешь, в какой стороне ее искать.

Они выходят из Зверинца. Эрик указывает рукой:

– Там.

– Иди к матери, – говорит Сом. – Ничего ей не рассказывай. И вообще никому ни слова. Ты понял?

Эрик кивает.

– Иди, – повторяет Сом.

Он смотрит, как мальчик бредет по дорожке от Зверинца к господскому дому.

«Если что-то он там, в роще, натворил, по-любому обвинят меня, – думает он. – Почему мальчишку отпустил одного в лес? Хрена вам! А Катька для чего приставлена? Я – так, сбоку, консультант… Она за пацана отвечает. Да и все с ним в порядке. Цел, жив-здоров. Я ни при чем. Катька, Катька, все Катька!»

Он углубляется в рощу в указанном Эриком направлении, без труда находит Лису. По тому, как она лежит, понимает, что девушка мертва. Это Вишенка. Сома охватывает острое сожаление. «Щенок понапрасну девку загубил, а у меня был шанс…» Осматривает ее, находит кровоподтек на правом виске. Рогатка валяется неподалеку, отбрасывая вверх тонкий красный лазерный луч. Сом подбирает ее, выключает лазер, прячет рогатку в карман. Убийство по неосторожности или с умыслом? Неважно. Их в таком возрасте не судят.

Как поступить? Оставить тело на месте? Собаки найдут и раздерут на куски. Не вариант. Передать Максу или, может, волкодавам, Корню, – пусть они решают? Тоже не вариант. Если когда-нибудь начнется следствие – чем черт не шутит, – многие в Арсенале вспомнят, что он клеился к девчонке. Особо разбираться не станут. С одной стороны, малолетний генеральский сынок, с другой стороны – простой охранник, за которым тянутся кое-какие грехи. Очень даже серьезные. Надо избавиться от тела. Плевать на щенка. Надо себя защищать. Нет тела – нет обвинения.

Сом снимает форменную куртку, заворачивает в нее Вишенку. Излишняя предосторожность. В эти места никто не забредает. К тому же Сом знает, как пройти к Зверинцу, чтобы его не заметили. Однако рисковать не стоит. Он приносит сверток на кухню, разворачивает, кладет девушку на разделочный стол, обитый нержавеющей сталью. Раздевает. Нагота вызывает не возбуждение, а легкую брезгливость. Его удивляет голый лобок, совсем как у маленькой девочки. Затем он вспоминает, что на Востоке женщины удаляют волосы на всем теле. Преодолевая отвращение, натягивает на себя куртку. Приходилось терпеть вещи и похуже.

Он не взвешивает ее. Руки, привыкшие к железу, определяют вес не хуже весов. Пятнадцать-шестнадцать килограммов. В общем, выходит примерно по три килограмма с костями на каждого пса. Половину придется оставить в холодильнике до завтрашнего утреннего кормления. Ночью в холодильник никто не полезет проверять, что за мясо там лежит. Конечно, зверюги были бы рады сожрать все за один раз, но ничем хорошим это не кончится. Собака не свинья, в ту влезет сколько угодно, а псы, обожравшись, начнут дристать, как перепуганные медведи, и несколько дней не смогут нести службу. Мало того что Антон шею намылит, так еще и премии лишит. Ну и собачек жалко.

Когда стемнеет, он проберется в каптерку, где Гафур держит свой инвентарь, и спрячет одежду Вишенки, намеренно запятнанную кровью при разделке, в том месте, куда садовник никогда не заглянет, но где ее непременно обнаружат при обыске. А там видно будет, пригодится ли закладка. Окончится чепе благополучно – окровавленная майка останется лежать в тайнике, пока не истлеет. Если же возникнет угроза, нетрудно будет заявить: я, мол, видел, как садовник в таком-то часу выходил из леса с большим свертком в руках, озирался и вид имел весьма подозрительный. Он и прежде проявлял нездоровый интерес к лилипуткам. Вертелся поблизости, глаз с них не сводил, что является истинной правдой, которую многие подтвердят.

Ну и лес! Будто слизан с картинки из мультфильма. Геоботанический Ноев ковчег, где собрана растительность, которая никогда не соседствует друг с другом в природе. Зеленые минареты туй и карликовые баобабы, плакучие ивы и высокая юкка, тамариск и древние хвощи… Лес фальшивый, вылизанный до отвращения. Богатые, наследники Мидаса, превращают в китч все, к чему прикасаются. Зелень такая яркая, что кажется пластиковой. Но нет, присмотрелся – все-таки настоящая. В этом псевдолесу нет даже комаров. Вначале я решил, что растительность опрыскана каким-нибудь репеллентом. Потом вспомнил, что комаров отпугивают хвойные деревья. Кровососов корежит от эфирных масел, которые выделяет в воздух хвоя, создавая для них естественный барьер. Понятно, почему высажено так много туй, сосен и банальных елей. В дополнение ко всему «непроходимые чащи» пронизаны дорожками из декоративных каменных плит или же посыпанными белым песком либо пестрым ракушечником.

Я очень обрадовался, когда набрел на скалу высотой метра три, обросшую мхом и увитую какими-то ползучими растениями. Разумеется, фальшивую – из раскрашенного бетона, почти неотличимого от настоящей горной породы – базальта или чего-нибудь в этом роде. Взобрался наверх, обнаружил плоскую довольно удобную площадку и решил, что буду отлеживаться здесь до окончания охоты.

Вскоре увидел мальчишку, который крался по тропе, высматривая добычу, изображая охотника. Меня он не заметил. Наверное, представить не мог, что кто-то способен забраться на такую высоту. Обошел скалу вокруг, постоял, раздумывая, по какой из расходящихся тропинок пойти, и выбрал, разумеется, самую комфортную. Первое время мимо скалы проходил кто-нибудь из наших. Но вскоре окрестности опустели: вероятно, каждый нашел для себя убежище и притаился.

В общем, проскучал я на верхотуре несколько часов до тех пор, пока не услышал, как Масяня звонит в колокол. Слез и пошел на сборный пункт – теннисный корт, где постепенно собрались все наши. Задерживалась только Алия.

– Не могла же она заблудиться, – выразил Данила общую мысль. – Негде.

– Не тайга, – подхватила Татьяна. – В какую сторону ни пойди, выйдешь наружу.

– Споткнулась, подвернула ногу, идти не может, а позвать на помощь боится, – предположила Маша.

– Подождем, – решил Карл.

Подождали, отправились на поиски. Решили назначить в качестве места сбора фальшивую скалу и от нее разойтись по всем направлениям. Главное – кричать погромче, чтоб Алия услышала. Роща большая, но не настолько, чтобы в ней потерялся человек.

Мне досталось юго-западное направление, которое я вычислил по солнцу, уже клонившемуся к вечеру, мху на стволах и солнцу. Если не придерживаться дорожек и дизайнерских тропинок, идти напрямик, то топаешь, как по клумбе. Но мне было плевать, главное – найти Алию. Она должна непременно откликнуться. Я слышал, как справа и слева доносятся оклики:

– Алия!..

– Алия!..

– Алия!..

Дошел до стены поместья, к которой притулилась роща. Взял несколько правее и двинулся назад к скале, окликая сам и слыша:

– Алия!..

– Алия!..

– Алия!..

Собрались у скалы.

Один лишь Йован вернулся с находкой. Принес красный бластер, который мальчишка почему-то бросил на берегу озера.

– Надо было оставить там, где лежал, – сказал Карл. – Да ладно, черт с ним, бросим здесь. Пусть пацан сам ищет.

Петруша скорчил унылую физию:

– Зря только ножки топтали. Она вышла раньше других, не стала никого ждать и пошла домой.

Мы гурьбой поспешили к господскому дому. Вошли, как обычно, с черного хода, но миновать трапезной не удалось. Нас ждала разъяренная Масяня.

– Где вы шляетесь? Время ужина давно прошло. Ляжете спать голодными.

– У нас девушка пропала. Алия, – сказала Маша.

– Что значит – пропала? – раздраженно спросила Масяня. – Прячется где-нибудь. Смылась из рощи и прячется, чтобы не наказали за то, что без спроса вышла из игры.

Ольга с Татьяной, не слушая ее, поспешили наверх, в свою комнату.

– А вы чего ждете? – пролаяла Масяня. – Расходитесь по своим местам.

– Если она где-то прячется, надо предупредить охрану, – сказал Карл. – Чтоб собак не выпускали, пока не найдется. Данила, идем.

Я пошел с ними.

– С территории она уйти не могла, – сказал Антон, старший из вертухаев. – Практически невозможно. А насчет собак вы правы.

Он вынул из держателя на плече рацию:

– Сомов. Возьми на поводок одну собаку и подойди ко мне. – Затем обратился к Карлу: – У вас есть какая-нибудь ее вещь?

– Театральный костюм. Данила, сбегай принеси.

Явился Сом, ведя на поводке огромную черную собаку, которая с аристократическим высокомерием игнорировала людей – как маленьких, так и больших.

– Девчонка в роще пропала. Надо найти, – сообщил Макс.

Сом фыркнул:

– Там пропасть невозможно. Захочешь – не сумеешь. – И дословно повторил Масяню: – Прячется где-нибудь.

Прибежал Данила с большим пластиковым пакетом. Карл достал из него аккуратно сложенный театральный костюм Алии, свернул и протянул Максу.

– Мне-то зачем? – удивился Макс. – Отдай ему. Он искать пойдет.

Карл, пересилив себя, протянул сверток Сому. Тот взял его с демонстративным безразличием и повел собаку к выходу. Мы потянулись было за ним.

– А вы куда? – остановил нас Макс. – Нечего вам там делать. Только мешать будете. – Ступайте к себе. Я позову, когда она найдется.

Мы уселись на лавочке возле одной из клумб. Меня одолевали самые мрачные предчувствия. Но я опасался поделиться ими с товарищами, чтобы они не стали реальностью. Должно быть, Данила с Карлом чувствовали то же самое, потому что молчали. Моя тревога достигла максимума, когда к нам наконец подошел Макс. Это был плохой знак. Если бы Алия нашлась, он позвал бы нас к себе.

– Сом ее не нашел, – сказал он. – Попрошу горничных, чтобы прошлись по всему дому.

– Надо вызвать полицию, – сказал Карл.

– Сами найдем.

– Не найдете, – сказал Карл. – Ее или спрятали, или убили. И я знаю, кто это сделал…

– Не мели вздора, – оборвал его Макс.

– Сом, – сказал Карл.

– Фильтруй базар, – процедил Макс. – Знаешь, сколько светит за клевету? Считай, я не слышал того, что ты сказал.

– Зато я тебя услышал, – сказал Карл.

Макс пожал плечами.

– Думай что хочешь. Но полиция появится в Арсенале только с разрешения хозяйки.

Повернулся и ушел к себе.

– Идем к генеральше? – спросил Данила.

– Она тоже ничего не решает, – сказал Карл. – Главный теперь Корень.

Мы вернулись в господский дом с заднего входа и спустились в винный погреб. Корень с Рэмом играли в нарды. Бутылка помещалась здесь же, на столике. Корень переделал на свой лад знаменитую пословицу – «Солдат пьет, а служба идет». Тим с мундштуком кальяна в руке пускал клубы дыма и дополнял поговорку: «Солдат курит…»

– Чего вам, ребята? – спросил Корень.

– Командир, у нас девушка пропала, – сказал Карл и довольно четко описал, что и как произошло.

– И чем, ты считаешь, я могу помочь?

– Полицию надо вызвать.

– Не по адресу обратился. Хочешь, чтоб здесь шлялась полиция, объясняйся с хозяйкой.

– Она не разрешит.

– Ее право.

– А нам-то что делать? – спросил Карл.

– Ищите.

– Я знаю, кто ее убил…

– Стоп! – резко оборвал его Корень. – Не мое дело. Разбирайтесь сами.

– Командир… – начал было Карл.

– Вывести или сам выйдешь? – спросил Корень.

Карл вышел сам.

Мы – вслед за ним. Вновь сели на лавочку возле клумбы. На крыльцо вышел волкодав Шакс, который, вероятно, увидел нас на одном из своих экранов в операторской.

– Мужики, – крикнул он, – заходите в дом, сейчас выпустят собак.

Мы поплелись в свой барак. Ничего другого нам не оставалось.

– Зуб даю, Сом ее убил. Или где-нибудь прячет, – Карл говорил внешне спокойно, но я чувствовал, как изнутри ярость рвет его на части. – Он эту идиотскую охоту выдумал только затем, чтобы загнать нас в лес. Туда, где никто не увидит, что он творит…

– А я думаю, она сама прячется. Там, где ее даже собаки не найдут. А завтра с утра…

– Где?! – выкрикнул Карл. – Где прячется?! Ты слышишь, что говоришь, романтик хренов?

Меня не задели его слова. Я словно плыву в серой глубине, где на меня давит толща мутной воды. Понимаю, что это шок. Исчезновение Алии ударило меня, как разряд шокера. Нет, я не влюблен в нее. Никакой эротики или романтики. Прежде она была мне совершенно безразлична. Но она – одна из наших, из маленьких… Ее трагическое исчезновение разрушило наш мир. Грубо и беспощадно обнажило, насколько мы слабы и беззащитны. Исчезла последняя иллюзия. Жизнь маленьких людей нелегка, однако уникальное положение, в которое поставила нас болезнь, до сих пор рождало ложное чувство исключительности, которая, как нам чудилось, защищает не только от запредельного насилия (банальное, повседневное не в счет), но и от самой смерти. Странное чувство… Ведь мы не считаем себя бессмертными. Наверное, причина в нашей инфантильности. Дети тоже не верят, что когда-нибудь умрут.

Мы не знаем, что случилось с Алией, мы не видели ее мертвой, и никто не сказал нам, что она мертва. Но все мы, оказавшись в Арсенале, ожидали, что рано или поздно с нами произойдет что-то страшное. Исчезновение Алии – сигнал: это «что-то» началось. Как выразился Петруша, «первая пошла». Но я не хотел в это верить. Тысячу раз читал о модели Кюблер-Росс, прекрасно представлял пять стадий, через которые мне предстоит пройти, и тем не менее завис на самой первой – отрицании. Уверен, что она погибла, и не верю в это. Ее пропажа наверняка как-нибудь объяснится. Все страхи и тревоги окажутся напрасными. И все закончится благополучно. Я ненавидел Карла за то, что он разрушает мою хрупкую уверенность.

– Почему ты уверен, что Сом ее убил? – спрашиваю.

– Знаю, – упрямо говорит Карл.

– Как докажешь? Где доказательства? Будешь его пытать?

– Хотел бы. Но не судьба… В побег надо уходить.

Угрюмо замолкает.

– По-любому вырвусь на волю и приведу полицию, – обещает он зловеще немного погодя. – Всех в этом гадюшнике накажу. Клянусь.

Данила и Карл решают не рассказывать Мастеру об исчезновении Алии. Как обычно, они навещают его после полуночи.

– Улыбайся, – командует Карл, открывает дверь в камеру Юрганова и растягивает губы в гримасе, которую можно принять за улыбку, только если смотреть на него со стороны затылка.

Мастер их не ждет – в камере темно. Карл добирается до кровати, на ощупь находит ночник на прикроватном столике, включает неяркий свет. Режиссер лежит на спине на неразобранной постели одетый и неподвижно глядит в потолок. Только тяжелое дыхание говорит, что он жив.

– Кирилл Максимович, – шепотом зовет Данила.

Юрганов поворачивает голову, невидяще обращает на него запавшие глаза.

– Воды…

Карл хватает стоящий на столике стакан, бежит в темную ванную. Данила – следом за ним. В слабых отсветах ночника, падающих через открытую дверь, им удается разглядеть, что смеситель в ванне расположен внизу. Карл протягивает Даниле стакан:

– Держи.

Сам хватается за край ванны, подтягивается и перекидывает тело вовнутрь.

– Давай.

Данила передает ему стакан. Карл нащупывает кран с холодной водой, наполняет стакан, передает Даниле. Тот бежит назад, в комнату, ставит стакан на край столика, как можно ближе к кровати, а сам вскарабкивается на койку, пытается напоить Юрганова, который с трудом приподнимает голову и делает несколько глотков. Данила щупает его горячий лоб. Тридцать восемь, а может, все сорок. Без градусника не определишь. Лицо Юрганова тонким слоем заливает липкий пот, будто тело плавится, как парафин, от внутреннего жара.

Внезапно больной беспокойно ерзает, спускает ноги с кровати – Данила успевает соскочить на пол, – встает и, шатаясь, бредет в ванную, откуда доносятся звуки, по которым несложно понять, что с ним происходит.

– Отравился, – бормочет Данила.

Карл восклицает:

– Манька, сволочь! Отравила!

– Надо в больницу, – говорит Данила. – Или доктора вызвать.

– Чуши не мели.

Данила и сам понимает, что генеральша не позволит увезти Юрганова из Бурлыжника и скорее даст ему умереть, чем вызовет врача.

– Что делать будем? Ведь Масяня, гадина, никому не скажет, что Кирилл Максимович болен. Надо своими силами как-то лечить.

– Идем к Харитоновне, – говорит Данила.

Повариха выходит к ним на стук заспанная, в ночной рубахе.

– Ой, мальчики, что случилось? Нельзя вам тут быть.

– Кирилл Максимович отравился, – говорит Данила. – Едва в сознании, жар…

– Манька отравила, – хмуро бросает Карл.

Наталья Харитоновна прижимает руки к груди, словно удерживая птичку, бьющуюся за пазухой рубахи.

– Да что вы, мальчики! Быть не может. Она, конечно, злыдня, но такое себе не позволит…

– Помогите, пожалуйста, – просит Данила.

– Как я могу помочь? Я не доктор. Даже сказать о нем никому не посмею. Как объяснить, откуда узнала, что болен? Вы меня, мальчики, поймите, мне работу терять нельзя, у меня сынок на руках.

– Ну хоть лекарство какое-нибудь…

– Погодите, я сейчас.

Через минуту выходит, протягивает Карлу конвалюту с белыми таблетками.

– Парацетамол. Хотя бы температуру ему собьете.

И на том спасибо.

Данила и Карл проводят у постели Юрганова несколько часов. Единственное, чем могут помочь, – обтирают ему лоб полотенцем, смоченным холодной водой. В барак возвращаются только под утро, когда больной наконец уснул.

– Слушай, Костян, мне такой сон приснился, жуть… Надо с кем-то поделиться, иначе не успокоюсь. Карлу не хочу рассказывать.

Представляешь, мне вообразилось, как Масяня с несколькими тазиками и ножом входит в камеру к Кириллу Максимовичу. Постояла над ним, посмотрела, как он тяжело дышит в забытьи, затем не спеша пару тазиков расставила на прикроватном столике, а один расположила на полу напротив изголовья кровати. Ухватила Кирилла Максимовича за плечи, потащила и уложила его так, чтобы голова и плечи свешивались с кровати как раз над тазиком. Примерилась и глубоко резанула ножом по горлу. Кирилл Максимович захрипел, забился, а Масяня прижала его так, чтоб не трепыхался и чтоб кровь лилась в тазик. Ждала, пока выцедится все до последней капли. Полный тазик осторожно отставила в сторону, чтоб не расплескался, и принялась Кирилла Максимовича разделывать. Разрезала на нем майку, трусы – он, когда занемог, лег в постель, не раздеваясь, – и взрезала живот от грудины до лобка. Кишки вытащила, размотала, бросила в тазик. Легкие и печень в свободный тазик шмякнула. Туда же и почки пошли. Я видел в детстве, как лошадь режут и разделывают, на всю жизнь запомнил. Меня особенно поразила у вскрытого коня пустая грудная клетка – перламутровый свод, напоминающий внутренний купол огромной морской раковины. Вот и у Кирилла Максимовича был такой же купол – чистый и сияющий.

Карл проходит по правому коридору, спускается по лестнице. Дверь винного погребка открыта. Корень здесь. Кто б сомневался! Вместе с ним за столом – Упырь и Рэм. Понятно, Шакс на боевом посту, а Никифор Степанович, похожий на мертвяка, как всегда, заперся у себя в комнате и занимается неизвестно чем.

– Что, герой, опять пришел полицию требовать? – спрашивает Корень.

– Никак нет, – отвечает Карл.

– Уже легче, – усмехается Корень.

Как и в прошлый раз, Карл обходит вокруг стола, отодвигает свободный стул, поднимает руку, чтобы опереться на край сиденья, и одним прыжком вскакивает на стул.

Волкодавы смеются.

– Тебе бы коней объезжать, – комментирует Корень. – Ковбой.

– Ты предлагал в карлика сыграть. Я согласен, – говорит Карл. – Но у меня новое условие. Наш режиссер заболел. Отвезите его в больницу.

– А что изменилось? Он у вас онемел? Или предлагаешь язык ему отрезать?

– Он без сознания. Бредит.

– Сейчас бредит. А завтра начнет болтать.

– Да он же никого из вас не видел! Даже не знает, что вы здесь.

– Это ты так говоришь.

– Клянусь. Он не расскажет.

– Послушай, ковбой, не начинай сначала, – говорит Корень. – Выпей лучше.

Подталкивает Карлу стакан, берется за бутылку.

– Мужики, вы же люди, – говорит Карл. – Человек может умереть.

– Не факт, – говорит Рэм. – Через день-два свалим, тогда вези своего главного хоть в Израиль лечить.

– А если не выдержит два-три дня?! – кричит Карл. – На вашей будет совести.

– У нас приказ. Все! Больше не обсуждаем.

– Ну тогда хоть…

– Все, – обрывает его Рэм.

Карл по его тону понимает: их не упросить и не убедить. И все же просит:

– Лекарство хоть какое-нибудь из города…

– Отвяжись, – говорит Рэм, – не то выкину.

– Не нуди. Надоел, – негромко и спокойно произносит Упырь. – Себе же хуже делаешь.

– Послушай, командир, – говорит Карл, – сейчас ему так плохо, что он ничего не соображает. А придет в себя, расскажет про лилипутов, про тюрьму в Бурлыжнике, кто ж поверит? Бредит человек, тронулся после болезни.

Корень раздумывает:

– Так-то оно так…

Неожиданно Карла поддерживает Упырь:

– Парень прав. Их главный когда еще очухается, а мы скоро отсюда слиняем. И тогда по барабану, расскажет или не расскажет. Так что не хрен париться, отвезем в больничку – и все дела.

Корень резко хлещет пальцами по краю стола. Ставит печать.

– Согласен! Ты и отвези.

– Ну что? Тогда поплыли, – говорит Упырь.

Карл спрыгивает со стула.

– Я поеду с вами.

– Уговора не было, – говорит Корень. – Надеешься сбежать и – прямым ходом в полицию? Хитер, друг Купачупа.

– Никак нет, товарищ командир, – говорит Карл. – Хочу убедиться, что Кирилла Максимовича благополучно довезли. Типа общественный контроль.

– Какой, к черту, контроль! Ты операцию рассекретишь. Прикинь, какой шорох пойдет: два лба уголовного вида приволокли полудохлого чмыря без документов. Все бы ничего, дело обычное, но тут еще, прости, друг, карлик рядом вертится. Это, блин, перебор. Хочешь сопроводить – пожалуйста, но только до ворот.

– Я не зайду в больницу, посижу в машине.

– Не нужен ты там. Парни без тебя справятся, а у меня приказ не выпускать из этого гадюшника никого. Ни единую живую душу. Я и без того нарушаю, выпускаю твоего главного. Из чистого гуманизма. Так что скажи спасибо и заткнись.

Карл поднимается из погребка вместе с Упырем и Рэмом. В вестибюле они натыкаются на Марту Рудольфовну.

– Ключи от комнаты, где их главный чалится, – требует Упырь, кивая на Карла.

– Хозяйка знает? – спрашивает домоправительница. – Без ее разрешения не дам.

– А если я очень попрошу? Пожалуйста, – говорит Упырь ласково и придвигается к Марте Рудольфовне вплотную.

Карл не видит его хари, но ужас, который она вызывает, отражается на лице Марты, как в зеркале.

– Подождите, – произносит она дрожащим голосом, – сейчас принесу.

Убегает. Упырь поворачивается к Рэму.

– Ни хрена пиндосы не волокут. Если слово реально доброе, пистолет не нужен.

Марта Рудольфовна, сократившаяся до просто Марты, с непостижимой быстротой приносит ключи.

– Где его держите? – спрашивает Упырь.

– Я покажу.

Марта семенит впереди, поднимается на второй этаж, подводит их к хорошо знакомой Карлу двери, открывает. Юрганов лежит неподвижно.

– Живой? – спрашивает Рэм.

– Проверим, – говорит Упырь.

Прикладывает два пальца к шее Юрганова.

– Пока жив.

– Как понесем? – спрашивает Рэм.

Упырь расстилает на полу рядом с кроватью парчовое покрывало, висящее на спинке стула. Затем они с Рэмом подхватывают больного и опускают на покрывало. Взявшись один впереди, другой позади, они, как в гамаке, выносят Юрганова, спускаются по лестнице и несут через вестибюль к выходу. Марта и Карл тащатся за ними.

– Осторожно! Головой не ударьте! – кричит Карл.

Спустившись с крыльца, волкодавы опускают гамак с больным на землю, то есть на плиточное покрытие, Рэм выводит из гаража мини-фургон, подгоняет его к крыльцу. Вдвоем с Упырем они затаскивают Юрганова в салон и кладут на заднее сиденье, где он может уместиться во весь рост. Рэм занимает место водителя, Упырь садится рядом на пассажирское сиденье.

– Друг, сядь рядом с Кириллом Максимовичем. Чтоб не упал по дороге, – просит Карл.

– Ничего с ним не сделается. Рэм поведет осторожно. Так ведь, Рэмео?

– Факт, – подтверждает Рэм.

Минивэн отчаливает, подкатывает к воротам, ждет, пока откроются, трогается… Ворота закрываются за ним, как опущенный занавес.

И тут, как запоздалый порыв ветра, на Карла обрушиваются гнев и возмущение. Значит, просто так, из человеческого сострадания, никак нельзя. А если заплатить, то можно. Жизнь спасти нельзя, а нарушить приказ в обмен на развлечение можно. Карлу представляется, как он врывается в винный погреб, где сидят вокруг стола волкодавы и хлещут чужое вино. В ярости вырывает из груди свое сердце и швыряет его, как гранату, на стол, чтобы взрыв разорвал их на клочки, чтобы кровавые ошметки разлетелись во все стороны и заляпали стены.

Он срывается с места, бежит, топча газоны и клумбы коротенькими ножками, мчится вдоль крыла вправо, мимо теннисного корта, в рощу, где вопит, раздирая глотку, чтобы выпустить наружу бессильный гнев. Если суждено было появиться на свет не таким, как все, то почему не родился великаном, способным разорвать на куски каждого из ненавистной четверки?

Проходит немало времени, прежде чем буря стихает и сменяется мрачным ожесточением. На выходе из рощи ему встречается Гафур.

– Приехали? – спрашивает Карл.

– Утром Мурод приехал, мусор забрал, – сообщает Гафур. – Больше никто не приехал. Кого ждешь?

Карл машет рукой, нет сил объяснять. Он бредет к крыльцу, не разбирая дороги, по газону и клумбам. Гафур то ли не смотрит ему вслед, то ли не решается окликнуть и упрекнуть. Карл садится на нижнюю ступеньку и ждет. Вскоре сверху спускается Сом, информирует:

– Только что позвонили. На подъезде.

Они с Карлом теперь вроде как сообщники.

Карл не отвечает.

– Молоток, что согласился, – говорит Сом. – Ты теперь большой человек. С самим Корнем выпиваешь. Мне спасибо скажи, я тебя в люди вывел. Помнишь?

Насмехается. Карл молчит.

– Я-то ничего не забываю, – как бы вскользь сообщает Сом. Роста он, в общем, невысокого, но теперь стоит ступенькой выше и возвышается над сидящим Карлом, как колосс.

– Да и тебе не дам забыть, – завершает он. – По дружбе. Мы же в одной команде. Друзья, можно сказать.

Карл сдерживается, молчит.

Ворота раскрываются. Черный фургон въезжает во двор. Подкатывает к крыльцу. Двери открываются, Упырь с Рэмом выходят. Карл встает.

– Ну чего? – спрашивает Сом.

– Не хотели брать, – рассказывает Рэм. – «Запрещено без документов, может, он инфекционный, и мест нет. Больные в коридорах лежат». Упырь требует: «Зовите главного». Приходит главный, заводит ту же бодягу. Упырь его спрашивает: «А как же милосердие? Болен ведь человек? А как же клятва Гиппократа? Страдает ведь человек?» И лыбится главврачу эдак приветливо. А вы знаете, Упырь у нас писаный красавчик, но люди иной раз, глядя на его рожу, думают: «Уж лучше бы был уродом, не так было бы страшно».

– Но-но! – ворчит Упырь. – Слова-то выбирай.

Рэм отмахивается:

– А чего? Я ж тебя не критикую, описываю, каков есть. Вот и главврач глянул и говорит: «Раз у вас такая ситуация, пойдем вам навстречу… Найдем, конечно, для вашего больного отдельную палату, уход обеспечим». Пристроили за милую душу. Ну что, идем обмоем?

– Не помнишь разве? – спрашивает Сом. – Не пью, но с вами посижу.

Упырь смотрит вниз на Карла.

– А ты?

– Я здесь посижу.

Карл вновь опускается на ступеньку. Он больше никогда не сядет с ними за один стол.

– Как хочешь, – равнодушно бросает Упырь. – Можешь не пить, но надо кое-что обкашлять.

– Ты перед футболом всегда с мячом правила обсуждаешь? – спрашивает его Сом. – Я сам ему все объясню.

Карл остается сидеть на ступеньке, волкодавы с Сомом поднимаются по лестнице в дом, спускаются в винный погреб.

– Слушай, Сом, а как его хватать, чтобы бросить? – спрашивает Корень, когда они расселись вокруг стола. – Не за уши же.

– Снасть нужна. Типа обвязки, вроде как у строительных альпинистов.

– Это где ж такое найти?

– Ремни, которыми тюки или чемоданы стягивают, – напоминает Упырь. – Где угодно можно купить.

– Рэм, сгоняй в город, купи, – приказывает Корень. – Сработаешь оперативно, проведем первый матч уже сегодня.

– Что же ты, блин, Сом, раньше не сказал? – возмущается Рэм. – Были же в городе. Могли бы сразу взять.

– А ты не спрашивал, – отбрехивается Сом.

Рэм, ворча, отбывает.

– Дальше что? – спрашивает Корень.

– Матрасы на длинный стол выложить. Хотя я этому засранцу даже газету бы не подстелил.

Корень хохочет:

– Не любишь? Чем он тебя уел?

– А ты вроде не понимаешь? Если урод, то сиди тихо, как мышка. Не возникай. Знай, кто ты есть. А этот мало того что равным себя считает, так еще и возвыситься лезет. За это надо наказывать.

– Брось, – говорит Корень. – Если так, как ты говоришь, тех, кто на войне руки-ноги потерял, тоже в уроды можно записать.

– Так то на войне, – возражает Сом.

– Жизнь и есть война. Этот малый по жизни таким стал. Но он мужик, ты его не обижай. Узнаю – накажу. Ты понял?

– Услышал, – нехотя бормочет Сом.

Рэм оперативно привозит сбрую к моменту, когда Масяня с Варварой вносят блюдо со вторым в большую столовую, где за длинным столом вольно располагаются волкодавы. На этот раз Сом обедает вместе с ними, а не в людской, вместе с прочей охраной. Заслужил.

– Эй, жлобы, мне почему тарелку не поставили? – кричит Рэм с порога.

– А ты покажи сначала, что привез, – откликается Корень, сидящий во главе стола. – Может, вообще без обеда оставим.

Рэм не придумывает ничего более остроумного, чем «пошел ты», и вываливает на скатерть две упаковки нарядных ремней.

– Самое то, – авторитетно изрекает Сом.

– Мальчики, кого вязать собрались? – кокетничает Масяня.

– Если хочешь, тебя, – говорит Упырь. – Знаешь, есть такая японская забава – бабу связать по всем правилам искусства.

– Да что я, – кокетничает Масяня, – вы кого-нибудь помоложе. Вот ее, например, – кивает на Варвару. – Или хозяйку.

Сом хмурится. Недоволен, что она заигрывает с волкодавом.

– Урода будем вязать, карлика, – говорит он. – Свяжем и забросим куда подальше.

Масяня смеется преувеличенно звонко:

– Вы свяжите, а я сама выброшу.

– Записывайся, – предлагает Упырь.

– Ой, а у вас очередь, что ли?

– У нас соревнование. «Швырни карлика подальше».

– Правда, что ли? Шутишь.

– Ты лучше помоги дистанцию подготовить, – строго говорит Сом.

– Чего готовить-то? Бросайте с крыльца. С высоты он подальше полетит.

– Смотрю, а ты горазда карликами разбрасываться, – игриво замечает Упырь.

– А то! – подбоченивается Масяня.

Сом врезается в их флирт:

– Значит так, Марья, после обеда припахай кого-нибудь, чтоб стулья в сторону отодвинули. И на стол положили матрасы из гостевых комнат.

– Ты серьезно, что ли? – изумляется Масяня. – Чудеса. А сколько класть?

– А хрен его знает. Карлик тяжелый. На тот конец стола его, наверное, не закинешь, – раздумывает Сом. – Скажи, чтоб штук пять положили. А если дальше улетит, сам виноват?

– Поглядеть-то разрешите? – спрашивает Масяня.

– Вход свободный для всех, – говорит Упырь. – Особенно для тебя, красавица.

Посмотреть, как будут метать Карла, собирается почти все население Арсенала. Кроме Хельги, разумеется, и Шакса, которому опять выпала очередь дежурить в операторской. Прочая охрана явилась в полном составе. Зрители расселись на стульях, составленных вдоль стен. Гафур скромно притулился у двери. Вваливается в столовую в дупель пьяный Василий и тащит за собой садовника Гафура к свободным стульям, бормоча невнятно:

– Демократия… народные гуляния… все равны.

Врывается Эрик, подбегает к Корню, запрягающему Карла. Дергает за руку.

– Я тоже хочу.

– Чего ты хочешь? – спрашивает Корень, не оборачиваясь. – Метнуть или чтоб тебя метнули?

Эрик задумывается.

– Метать.

– Становись в очередь, – предлагает Корень, по-прежнему не глядя на него.

– Я первый, – заявляет Эрик. – Это мой Купачупа.

– Купачупа общий, – поправляет его Корень. – Хотя на самом деле он наш. Но мы не жадные. Отбросаются команды, а уж потом разрешим всем желающим.

Насчет команд он немного преувеличивает. Вначале предполагалось, что в дружественном матче будут соревноваться «Кондоры» и «Волкодавы». Но охрана не приняла приглашения, и «Кондоров» представляет только один Сом. Конечно, в команду можно было включить не только охрану, но и прочих здешних мужчин – водителей, электриков, того же Гафура. В конце концов никто не захотел состоять в одной команде с Сомом.

– Поправочка, – говорит тот. – Эрик не просто желающий, он арсенальский. Беру его в команду.

Эрик в восторге прыгает и хлопает в ладоши.

– Возражений нет, – ухмыляется Корень и объявляет: – Матч «Волкодавы» – «Кондоры» объявляю открытым. Судит соревнование Никифор Степанович.

Зрители довольно вяло аплодируют. Никто толком не знает, кто такой этот загадочный человек, который редко появляется на людях и ни с кем не перемолвился даже словечком. Он, в свою очередь, объявляет:

– Право выступить первыми предоставляется хозяевам локации – команде «Кондоры».

Зрители дружно аплодируют. Сом хоть и есть Сом, а местный патриотизм выше всего.

Сом поднимает руку:

– Прошу время на инструктаж нового члена команды.

– Время предоставляется, – говорит судья.

Карл, полностью снаряженный, с мотоциклетным шлемом на голове, стоит в торце стола. Круглый купол шлема едва возвышается над краем столешницы. Сом подводит к нему Эрика.

– Не бойся, он в шлеме, не укусит.

– Я не боюсь! – кричит Эрик, шлепая ладошкой по непроницаемо черному блистающему забралу.

Карл издает сиплый рык, поднимает забрало, кричит:

– Уберите гаденыша!

– Ну-ну, не балуй, – ухмыляется Сом. – Значит так, партнер. Есть два приема метания – от бедра и прогибом из-за спины. Первый прием: берешь его за ручки на плечах и пояснице, опрокидываешь на бок, приподнимаешь, заносишь вбок и затем резким поворотом туловища посылаешь вперед. Примерно как мечешь диск, только двумя руками. Понятно?

Эрик кривит рот в сомнении.

– Или же берешься за него, – продолжает Сом, – опрокидываешь, заносишь над головой и, вкладывая в бросок усилия всего тела, швыряешь опять же вперед…

Объяснения предназначены не мальчику, а зрителям, которые должны оценить его компетентность.

– Бросай ты первый, – быстро говорит Эрик, уже сообразивший, что снаряд для него тяжеловат.

– Как прикажешь, партнер, – соглашается Сом. – Но если чего, могу уступить очередь.

– Нет, ты!

– Команда «Кондоры» к соревнованиям готова, – рапортует Сом.

– Начинайте, – приказывает судья.

Сом нагибается и советует дружеским тоном, от которого у Карла от злобы шерсть встает дыбом на загривке:

– Опусти забрало.

– Иди в задницу, – рычит Карл.

Он не ожидал, что Сом будет участвовать в игре и распоряжаться его телом. Одно дело чужие и, в общем, безразличные ему волкодавы, а иное – давний враг.

– Я предупредил…

Сом берется за ручки сбруи и опрокидывает Карла вбок на пол, одновременно, пока тот падает, переворачивая его на живот. Карл плюхается лицом вниз.

Женская часть зрителей ахает. Масяня наслаждается.

– Ты чего, изверг, творишь? – кричит повариха Наталья Харитоновна.

– Это не спорт, это безобразие, – неодобрительно качает головой Марта Рудольфовна, которая тоже, оказывается, душу живую имеет. В урезанном, разумеется, объеме.

– Полегче, – угрожающе требует Корень.

Для Сома эти возгласы слаще меда. Он выпрямляется, делает легкий поклон в сторону зрителей и приступает к разминке перед броском. Он крутит шеей и так и эдак. Производит наклоны вперед и вбок. Прогибается назад. Вращает руками. Подпрыгивает на месте. Приседает.

– Кончай выеживаться! – кричит Упырь, сидящий вместе со своей командой на стульях, расставленных у противоположной от зрителей стены.

Карл, лежавший до сих пор неподвижно и ничего не соображавший от ярости, затмившей все чувства, внезапно понимает, что происходит нечто неправильное. Он переворачивается на бок и застает Сома в разгаре декоративной разминки, вскакивает на ноги, бросается на шутника со сжатыми кулаками.

– Эй, эй! – кричат волкодавы. – Брейк!

Корень бросается вперед разнять, однако Карл успевает больно пнуть Сома в лодыжку, а Сом успевает трахнуть Карла по кумполу, по верхушке шлема.

Корень отпихивает назад Сома, хватает и держит рвущегося в бой Карла.

– Уберите этого гада или я отказываюсь! – кричит Карл.

– Спокойно, герой, – говорит Корень. – Отказа не принимаю. Ты сам согласился. Обещал.

– Я не знал, что этот тоже будет, – кричит Карл.

– Твои личные проблемы. Уговор обязан выполнить.

Подходит Старик.

– Командир, это как-то не по-божески. Хочешь играть – играй, но зачем же над человеком издеваться… Я бы этого, прости господи, игрока от игры отстранил.

– Спасибо за совет, – насмешливо говорит Корень. – Ты не мне, судье советуй.

Судья Никифор Степанович произносит равнодушно:

– Оснований для отставки игрока нет, правила не нарушались, карлик не пострадал, удар по голове был получен в ходе обоюдной схватки. Матч продолжается.

Ни Карл, ни Старик не находят что возразить. Карл возвращается к исходной позиции. Уговор есть уговор.

– Сам ляжешь или опять уронить? – дружески спрашивает Сом.

Карл молча ложится. Сом замирает неподвижно с закрытыми глазами, концентрируясь, как штангист перед взятием веса. Зрители такого поведения не одобряют. Наконец Сом открывает глаза, встряхивает расслабленными руками, передергивает плечами. Сразу видно опытного штангиста-тяжеловеса. Перед тем как нагнуться и ухватить ручки сбруи, бросает взгляд на зрителей. Опа! Никто на него не смотрит, все головы повернуты ко входу в столовую, где, прислонившись к дверному косяку, стоит Хельга.

Масяня, конечно же, донесла об эвакуации Юрганова, о подготовке к молодецкой забаве и обо всем прочем, связанном с предстоящим матчем и готовившимся без спроса, без разрешения хозяйки Арсенала, что подчеркивает ее положение пленницы. Игнорировать? Нет, решает Хельга. Запрещать бесполезно, прятаться позорно, присутствовать, то есть участвовать в плебейском развлечении, недостойно и глупо. Оставалось половинчатое решение. Продемонстрировать, что не намерена притворяться, будто не знает о матче, показаться и тут же уйти. Выказать презрение невербально, всем своим видом. Все поймут послание. В простолюдинах достаточно животного начала, чтобы безошибочно считывать телесные сигналы, как считывают их не только дикие, но и домашние звери.

Челядь вскакивает со стульев, галдя нестройно:

– Хельга Романовна, проходите!

– Хельга Романовна, садитесь!

– Хельга Романовна…

Она хочет тут же уйти, но не может. Ее удерживает вид мерзкого карлика, распластавшегося на брюхе. Хельга не в силах противиться жадному, буквально физическому желанию увидеть, как растопчут уродца, с появления которого начались все ее беды. Плевать на Сома, который приветствует ее едва заметным, то есть непочтительным кивком, он очень сильно об этом пожалеет. Но это потом. А сейчас она должна увидеть…

Сом тем временем ухватывает ручки на спине Карла, глубоко приседает с широко расставленными ногами, как штангист перед подъемом штанги рывком. Резко выдыхает, громко хакает и мощным движением возносит Карла над головой. Затем прогибается, как бы взводя пружину, чтобы метнуть карлика как можно дальше одним слитным движением всего тела, а потому сильно удаляется от оси, проходящей через центр тяжести, теряет равновесие, переступает на месте, шатается, делает шаг в сторону, отклоняется назад, роняет груз и тут же валится на спину, рухнув на Карла всей тушей. Зрители вскакивают с мест.

Корень одним прыжком оказывается рядом, отшвыривает Сома. Карл лежит неподвижно.

– Эй, приятель, очнись, – Корень снимает с него шлем, похлопывает по щеке. – Воды принесите!

Пока несут воду, он стаскивает с Карла амуницию. Карл открывает глаза, смотрит на Корня, не узнавая.

– Ты как? – спрашивает Корень. – В глазах двоится?

Показывает ему указательный палец.

– Сколько?

Карл не отвечает. Похоже, он не понимает вопроса. Корень приподнимает его, помогает сесть. Внезапно Карла рвет. Корень едва успевает отскочить. Ставит диагноз:

– Сотрясение мозга. Матч окончен.

Сом, поднявшись с пола, мнется в стороне.

– Сука, всю игру испортил! – кричит ему Рэм.

Корень подходит к Сому:

– Говорил тебе, не обижай.

– Корень, я не нарочно…

Корень намеренно не спеша, по-мужицки разворачивается и со страшной силой бьет Сома в ухо. Сом падает.

Хельга поворачивается на высоких каблуках и уходит удовлетворенная.

Ни слова об Алие. Не потому, что ее забыли. Каждый носит ее в себе. Засыпает с мыслью о ней. Просыпается, думая: Алия. Матушка и Маша потихоньку, чтобы не слышали соседки по комнате, плачут. Карл полночи ворочается на матрасе, разрабатывая и отбрасывая планы побега и мести. Эврипида терзают мысли о бренности человеческого существования. Он тщетно пытается настроиться на правильное отношение к смерти. Константин помнит наизусть:

«У Чжуан-цзы умерла жена, и Творящий Благо пришел ее оплакивать. Чжуан-цзы же сидел на корточках и пел, ударяя в такт по глиняному тазу.

Творящий Благо сказал:

– Мало того что вы не оплакиваете умершую, которая прожила с вами до старости и вырастила детей. Hе слишком ли много себе позволяете, предаваясь пению, отбивая такт о таз?

– Это не так, – ответил Чжуан-цзы. – Могла ли меня не опечалить ее кончина? Hо затем я задумался о том, что было вначале, когда она еще не родилась, не только не родилась, но еще не обладала телом, не только телом, но даже и эфиром. Слитая с неразличимым, неуловимым, стала развиваться – и обрела эфир, эфир развился – и обрела тело, тело развилось – и обрела жизнь. Ныне же прошла через новое развитие – смерть.

Все это сменяло друг друга, как времена года: весна и осень, лето и зима. И я понял, что плакать и причитать, когда она покоится в огромном доме, – значит не понимать жизни.

Поэтому и перестал».

Даосская мудрость не утешает – Чжуан-цзы говорит о естественной смерти, а не о насильственной, с которой невозможно примириться.

Безутешный Владимир Ленский, который еще вчера не мог забыть Марину, внезапно обнаруживает, что тоскует по скромной тихой девушке, окруженной ореолом загадочной смерти. В готических мечтах он воображает ее чуть ли не мертвой своей невестой.

О ней не говорят. Панихидой служит молчание.

Неизвестно, что думают об исчезновении Алии на кухне. При сверчках разговоров не заводят. Масяня не меняет обращения с маленькими актерами, будто ничего не случилось. Гнобит их по-прежнему. Эврипид долго ломал голову над причиной ее неприязни к «пигмалионам», пока не получил разгадку по длинной цепочке: кто-то из кухонной обслуги обмолвился Матушке (неизвестно, по какому поводу) о том, что Масяня не может иметь детей, Матушка пересказала этот слух Старику, Старик поделился с Карлом, а Карл передал Эврипиду, и у того выстроилось стройное объяснение. Масяня очень страдает от своего бесплодия, а брать уже готового ребенка не хочет. Сверчки кажутся ей пародией на детей, призраками ее нерожденных и невыросших малышей и постоянно напоминают о бесплодии. Их артистичность представляется ей детской игривостью. И если маленькие актеры – пародия на детей, то Масяня – пародия на суровую мать, изобретающую безумные строгости.

Последнее ее изобретение – дисциплинарное питание. Она требует, чтобы сверчки являлись в трапезную одновременно и одновременно брались за ложки. Если кто-то опаздывает, то все общество обязано его ждать, не прикасаясь к еде. Требование кажется не особенно обременительным и было бы таким, если б не разгильдяи и бунтари. Одни фатально неспособны прийти вовремя, другие бунтуют, намеренно задерживаясь. Бунтари наказывают не Масяню, а своих послушных товарищей, но им на это плевать – а не будьте овцами…

Лора из непокорных. Она еще ни разу не появлялась ровно в восемь ноль-ноль, как требует Масяня. Наверное, в любом другом обществе ей здорово бы вломили, но часть сверчков – мужчины, разумеется, – готовы простить ей любой грех, а другие опасаются Карла, который к ней неровно дышит. Робкие женщины боятся ее острого языка, решительные ей сочувствуют и сами нередко опаздывают.

В это утро Лора ставит рекорд.

– Двадцать минут, – говорит Масяня. – Я вот о чем думаю: если кто не понимает, учить надо. У нас в колхозе в советское время как было? Собирается утром бригада в поле, стоим у сельсовета с вилами, косами, топорами, лопатами, ждем. Все здесь. Одного Ваньки Косого нет. Проспал или еще чего. А мы ждем. Потом бригадир мне говорит: «Маша, сбегай поторопи». Я шустрая была, сбегала, привела. Бригадир говорит: «Не дело это – заставлять общество ждать. Надо посечь». Принесли из сельсовета, из ленинской комнаты, розги. Там всегда в кадке вымачивались. Сняли с Ваньки портки и тут же на крыльце и посекли.

«Могла бы помолчать, мерзавка, сказительница народная, – думает Эврипид. – Хотя бы из элементарного такта».

– Так-то у нас в советское время воспитательная работа была поставлена, – завершает Масяня. – Теперь, конечно, не то, но посечь все равно надо. Ты, Сенюшка, куда смотришь? Сбегал бы к Гафуру за розгами.

Народ молчит.

– Семен Семенович, ты здесь старший, – говорит Масяня. – Принимай решение. Ждать будем или как?

Сеня смотрит на нее, пытаясь угадать верный ответ.

– Ждать… – произносит он нерешительно.

Попробовал бы он предложить розги…

– Сёма, кретин! Совсем сдурел! – кричит Петруша. – Сдохнем с голоду.

– А что же делать?

– Хавать, – говорит Карл. – Молча.

Хватает ложку и делает вид, что зачерпывает что-то из тарелки. Подносит ко рту, энергично жует. Занятие, привычное по учебным этюдам. Закончив есть, кладет ложку, громко рыгает и спрыгивает с лавки.

– Благодарствуйте! Нажрался от пуза.

Вслед за ним берут ложки Ольга, Татьяна, Эврипид, Данила – одним словом, партизаны. Это акт сопротивления и поддержка Лоры. Они гонят от себя мысль, что и она пропала. Коллабы, как партизаны называют коллаборационистов, остаются сидеть, не зная, как поступить.

– Эх, дети, дети, – вздыхает Масяня. – Назло тете Марусе решили себя голодом уморить. Думаете, плакать стану? Нет, детки, на слезы не надейтесь. А вот цветочки на могилу принесу и за души ваши заблудшие помолюсь.

– Тетя Маруся, – пищит Петруша, – вам бы в самодеятельность.

Партизаны выходят через кухню на задний двор.

– А вы что же, деточки? – спрашивает Масяня коллабов.

– А мы подождем.

– Варька, – кричит Масяня, – неси кашу! И маслице, и яички, и медок. Детки завтракать будут.

Выйдя из трапезной, партизаны направляются к гроту.

– Что делать будем?

– Лору искать, – мрачно говорит Карл.

– Не сходи с ума, – говорит Ольга. – Где ты будешь ее искать? Опять пойдем по лесу цепью или будем обшаривать все комнаты в Бурлыжнике? Ты же ее знаешь, придет как ни в чем не бывало.

– Ты что, ясновидящая? – взрывается вдруг Карл. – А я чувствую.

– Что ты чувствуешь?

– Не знаю, не могу сказать.

– Давай подождем хотя бы до обеда, до полудня, а потом начнем беспокоиться.

– Она права, – говорит Данила. – Лора – девица боевая, может за себя постоять. Давайте лучше в футбол сыграем. Делать-то все равно нечего.

– Играйте, я схожу к Гафуру. Может быть, он что-нибудь видел, – говорит Карл и отправляется на поиски садовника.

– Очень глупо, – говорит Татьяна, когда он уходит. – Я уверена, что она в полном порядке.

– Когда Кузнечик погиб, – говорит Володя Ленский, – тоже не беспокоились. Ждали до вечера. Не верили во что-нибудь плохое.

– Но это другое дело.

– Вовсе не другое. Я постоянно ожидал, что с нами случится что-то ужасное.

– Давайте обойдемся без готики.

– А все от безделья, – говорит Ольга. – Второй день нас никто не гоняет. И вот уже полезла чернуха. Надо чем-то заняться.

– Репетировать «Аристона», – оживляется Эврипид.

– Нет! – кричат все хором.

– Тогда остается только футбол.

С футболом соглашаются все. Возможно, игра поможет преодолеть растерянность и чувство беспомощности.

Данила бежит в казарму за мячом. Ни с чем возвращается Карл, мрачней прежнего. К его возвращению команда пополняется Петрушей, сбежавшим из трапезной. Йован наверняка тоже не отказался бы поиграть, но боится Анны Михайловны. Коллаборациониста Петрушу ставят на ворота – один вратарь на две команды.

Как ни в чем не бывало возникает Лора. Никто ей ни слова. Будто пришла на корт вместе со всеми.

Карл играет вяло. Ходит, а не бегает, в схватки не ввязывается. Еще не отошел после сотрясения мозга. Парень он бесшабашный, но рисковать содержимым черепной коробки не хочет. Ольга с Татьяной яростно соревнуются за мяч, толкаются, пихаются, ставят подножки и разве что не вцепляются одна другой в волосы.

В разгар игры появляется Эрик в сопровождении Екатерины.

– Я тоже хочу.

– Драться будешь? – спрашивает Данила.

– Нет! – вопит Эдик. – Не буду.

– Запомни: по ногам не бить, руками не хватать, подножки не ставить, – говорит Данила.

– А ей можно? – кричит Эрик, указывая на Татьяну.

– Ей можно, тебе нельзя. Нарушишь – тут же вылетишь.

Эрик просится в команду «Драконов», где капитан – Данила, а нежный пол представляет Ольга. Играть с «Тиграми», где капитаном Карл, которого он по-прежнему боится, ему очень не хочется.

Екатерина мнется на краю корта, решается наконец, зовет:

– Ольга, подойдите, пожалуйста. На минутку. Надо поговорить.

Они садятся на скамейку, наблюдая за игрой.

– Я с вами, – говорит Екатерина.

Ольга не понимает:

– Что значит – ты с нами?

– Сама же предлагала мне бежать. Я согласна. Готова бежать, драпать, рвать когти, все что угодно, лишь бы вырваться отсюда…

– Что случилось? Почему ты передумала?

– Неважно. Тебе-то какое дело? Главное, я готова вам помочь.

Ольга говорит довольно сухо:

– Ладно, уведи мальчишку, я поговорю с народом.

Вероятно, Екатерина ожидает более ярких эмоций. Ну хотя бы оживления или радости. Пожимает плечами, кричит:

– Эрик, ты не забыл про урок математики? Пора идти заниматься.

Мальчишка встает на дыбы:

– Не пойду. Почему им играть, а мне заниматься?

– Вырасти. Тогда будешь гонять мяч, пока ноги не отвалятся, – советует Данила.

– Хитренький. Я хочу сейчас.

– А сейчас брысь с поля, – приказывает Ольга.

Негромко, но Эрик слышит и по тону понимает, что спорить бесполезно. Ольгу он тоже побаивается, хотя она на вид не страшная. Бормоча: «Нечестно, я маме расскажу, она их накажет», он плетется вслед за Екатериной.

Ольга машет рукой игрокам на дальнем конце небольшого поля:

– Карл, иди сюда!

– Ну и зачем ты ихнему высочеству понадобилась? – спрашивает Карл, подходя.

– Ихнее высочество согласно бежать.

– Куда?

– Не куда, а с кем. С нами.

– Чудеса, – ненатурально удивляется Карл. – И почему это вдруг?

– Я не спросила. Какая разница?

– Да, в общем-то, никакой, – соглашается Карл. – Значит, все-таки сработало.

Ольга окидывает его подозрительным взглядом.

– Ты чего ухмыляешься, как всезнающий друид?

Ольгу удивляет, что Карл так равнодушно принял потрясающую новость.

– Карл, ты разве не понял? О-на со-глас-на!

– Ну да.

– Значит, бежим?

– Естественно.

– Слушай, ты что, не рад?

– А чего радоваться? Готовиться надо.

Ольгу его спокойствие возмущает.

– Ну ты и чурбан.

Футболисты, утомленные затянувшимся перерывом, кричат им:

– Эй, разговорщики, кончай переговоры.

Они идут к игрокам.

– Надо созвать народ, – говорит Карл. – Кто-нибудь, сбегайте за остальными. Собираемся в гроте минут через десять.

Никто не трогается с места.

– А в чем дело?

– Что случилось?

– Десять минут терпения, – говорит Карл. – Узнаете. Между прочим, Сеню звать не надо.

– Ого, – пищит Петруша, – сверхсекретное совещание. Неужто восстание поднимаем?

– Амнистия, – предполагает Татьяна.

– Я схожу приведу коллабов, – вызывается Ольга.

– Ах, ах, ах, наша святая Ольга, – цедит сквозь зубы Лора. – Одна за всех.

Ольга уходит, прочие тянутся к гроту.

Отвязаться от Сени не удается, но Ольга не особенно старалась, чтобы не поднимать волну. Анна Михайловна было заартачилась: «Пусть они сами к нам идут». Но Старик срезал ее: «Куда к вам, Анечка? На кухню?» И она плетется вслед за Сеней, возглавившим, как и подобает начальнику, нестройную стайку коллаборационистов.

– Семен Семенович, открой собрание, – приказывает Карл, когда прибывшие рассаживается по свободным местам.

Сеня приосанивается.

– А тема какая?

– Открывай, а там видно будет.

– Это непорядок.

Карл скалит зубы:

– Сенька, открывай! – И Сеня понимает, что настаивать опасно.

– Собрание коллектива театра «Эхо» объявляю открытым, – провозглашает Сеня.

– Слово предоставь, – требует Карл.

– Кому?

– А ты подумай.

– Слово предоставляется Карлу Шнайдеру, – послушно объявляет Петя.

Карл встает.

– Короче, так. Все готово. Сегодня или завтра ночью совершаем побег.

Молчание. Затем Старик осведомляется:

– Шутишь, Карлуша?

– Почему вдруг ночью?! – возмущается Анна Михайловна. – Ночью надо спать, а не побеги совершать. Если я не высплюсь, у меня потом весь день голова болит.

Сеня поднимает руку, требуя тишины, спрашивает:

– А у хозяйки, Хельги Романовны, отпросились? Она отпускает?

– Сеня, пожалуйста, не глупи, – просит Ольга. – Кто же спрашивает разрешение на побег?

– Без разрешения нельзя, – твердо заявляет Сеня.

– Ольга, зачем ты привела этого дурака? – кричит Карл. – Я же просил…

Она не дает ему договорить:

– Он не дурак и имеет право решать вместе со всеми.

– Решать нечего, – отрезает Карл. – Все уже решено.

Матушка кудахчет слабым голоском:

– Карлуша, как же решено? Я ничего такого не решила и не собираюсь никуда бежать. Уже не в тех годах, чтобы пускаться в авантюры. Все знают, здоровье у меня совсем никудышное, еле-еле душа в теле. Как же это я побегу? Сроду не бегала, врачи запрещали, а тут возьму да побегу. А если сердце не выдержит?

– Матушка Софья Кузьминична, – взывает Карл. – Это только слово такое – «побег», а на самом деле бежать не придется. Пойдем не спеша, с остановками, с отдыхом, да и идти-то всего пустяк, от дома до Полигона.

– Нет уж, уволь, разволнуюсь, давление подскочит. А если инфаркт или, того хуже, инсульт?

– Карлуша, ты ее не неволь, – просит Старик.

– А вы-то сами как? – спрашивает Карл, хотя заранее знает ответ.

Старик разводит руками.

– А что я? Думаешь, ее одну здесь брошу? И не уговаривай.

Анна Михайловна, ни на кого не глядя и ни к никому не обращаясь, однако громко, чтобы все слышали, вопрошает:

– Почему вдруг ни с того ни с сего загорелось бежать? Сколько здесь живем, никто слова не сказал о каком-то побеге.

– Прежде никто из нас не пропадал, – напомнил Данила.

– С чего ты решил, что она пропала?! – налетает на него Анна Михайловна. – Нечего выдумывать. Вернется, никуда не денется.

Эврипид понимает, что спорить с ней бесполезно.

– Ты говоришь, живем здесь… А мы не живем, нас держат помимо нашей воли.

– Тебя, может, и держат, а я живу, – не дает ему договорить Анна Михайловна. – Живу, понимаешь? Жить надо. Просто жить, а не строить разные теории. Вот я, к примеру…

Карл по опыту знает, что рассказ о себе затягивается надолго, и перебивает ее:

– Скажи лучше, ты с нами?

– Нет, нет и еще раз нет! – отчаянно мотает головой Анна Михайловна.

– Йована, думаю, можно не спрашивать, – говорит Карл.

Йован молчит.

– Ты с нами? – спрашивает Карл.

Он отрицательно качает головой. Карл поворачивается к Сене:

– Ставь на голосование, хотя и без того понятно, что остальные решили. Маша, конечно…

– Ничего тебе не понятно, – вспыхивает Маша. – Думаешь, я боюсь? Нет, я просто потому, что воровать нечестно.

– Да кто ж ворует? Что мы украдем?

– Машину вам разрешили взять?

– Нет.

– Значит, своруете, а я воровства не терплю.

Карл машет рукой:

– Все ты напутала. Мы не насовсем берем. Доедем до города, оставим, пусть генеральша забирает.

– И пойдет прямиком в полицию. А вас, как угонщиков, под замок.

– Посмотрим, кого запрут, – хорохорится Карл. – Я сам побегу в полицию, как только выйду за ворота. Мало того что в рабстве держали, еще и убили…

– Рабство! – вопит Петруша от всей души, ничуть не ерничая. – Какое рабство, если генеральша заплатить обещала? Большие деньги. Это не рабство, а работа. Я отсюда ни ногой, пока свои деньги не получу. А ты: бежать, бежать… Беги, если, когда вас поймают, не пожалеешь, что сдуру побежал. Судьба, она как вода, дырочку найдет.

Карл оскаливается:

– Жди свой гонорар и гадай, замочат – не замочат. Я к ее сволочным деньгам палкой не прикоснусь.

– Честь дороже, – кивает Данила.

Карл толкает Сеню в бок:

– Короче, все ясно. Полный консенсус. Командир, закрывай собрание.

– Собрание закрыто, – объявляет Сеня.

Все остаются сидеть, молча глядя на Карла.

– И все? – спрашивает Йован.

– Все. – Карл поворачивается к Сене: – Семен Семенович, пригляди, чтобы никто не стукнул втихаря.

Говорит, сам не зная зачем. Он твердо уверен, что ни один не проговорится. Даже те, кто его терпеть не может. Даже Сеня, готовый на все, лишь бы заработать одобрение страшных Сома и Масяни. Даже те слабые из коллабов, что мучительно завидуют решительности партизан и, чтобы им помешать, готовы на все. На все, кроме нарушения никогда не произносимого вслух завета: что бы ни случилось, малые всегда заодно – против больших.

Какой черт дернул Карла за язык? Народ-то ладно, пропустил мимо ушей, а вот трикстер Петруша…

Мне понятна причина, по которой он отказался от побега. Зависть и ревность. Он ненавидит Карла и завидует ему, но ни разу не решился выказать это открыто. Вот теперь он наказывает себя, оставаясь в плену, лишь затем, чтобы выказать пренебрежение человеку, которого он тайно возвеличивает. Каким он хотел бы быть, но никогда не станет. Его постоянное шутовство – это протест болезненной гордыни (если возможна «здоровая» гордыня). Скрытая насмешка. Бедный Петруша. Без нас, а прежде всего без Карла, ему придется намного хуже, чем прежде. Над кем насмешничать? Не над Йованом же. Он юродствует только при тех, кто этого достоин, и только их вышучивает.

Одного боюсь: Петруша – единственный, кто может донести о побеге из гордого самоуничижения. А как иначе понимать его загадочную фразу о судьбе? Не стоило Карлу поручать Сене надзор за тем, чтоб никто не настучал. После этих слов Петруше не оставалось ничего иного, как именно стукнуть. Более того, он получил индульгенцию, оправдание подлости. Он убежден, что Карл виноват: первым нарушил границу, первым напал. Без причины. Да, да, да, да, безо всякой причины.

Что удержит Петрушу, которому заранее вынесено обвинение? Только я смогу его отговорить. По одной-единственной причине. Я для него почти невидим. Он меня не замечает, поскольку реагирует на отношение к себе, на эмоции окружающих. А я никогда не выказываю эмоций по отношению к людям.

Я нашел его на берегу японского пруда в философском настроении. Философ, не глядя, брал по камешку и швырял в уток, крутившихся на воде поблизости. Утки от камня не шарахались, напротив, устремлялись к месту, где тот упал. Однако Петруша постоянно мазал.

– Охотишься? – спросил я. – Палкой было бы способнее.

– Жизни учу, – отозвался Петруша.

– Ну тогда указка нужна.

– Я жестами. Пусть знают, что люди не ангелы вроде нашей Кати. Она им каждый день хлеб бросает. Приходится растолковывать.

– Ну и как, усвоили? – Я сел рядом с ним.

– Пока еще не поняли, но я терпеливый. Да и времени будет много, когда вы сбежите.

Он швырнул очередной камень. Утки устремились к всплеску, но, не найдя на воде ничего съестного, разбрелись в стороны. Петруша потянулся за новым наглядным пособием.

– Я был уверен, что ты заодно с нами, – сказал я.

– Это почему? – спросил он подозрительно.

– Понимаю тебя. Ты ведь человек независимый. Принуждения не терпишь. Всегда сам по себе…

– Вот ты все и объяснил, – сказал Петруша. – Коли я таков, как же пойду под какого-то вождя?

– Да никакой он не вождь.

– Вождь не вождь, а ставит себя вождем. Он же герой! Кирилла в больницу препроводил. С волкодавами корешится. Масяню на место ставит. А на деле? Хуже фашиста. Вертит всеми, как пешками. Подожди, тебя он тоже в строй поставит. А я в строй не хочу.

«Бедный Петруша, – подумал я. – Надо же так сильно завидовать».

– Так тебе, Петя, радоваться надо, что он уберется с глаз долой, из сердца вон.

Петруша злобно усмехнулся:

– Я руку себе отрежу, но заставлю его облажаться.

– Петя, ты ведь не настучишь?

– Еще как настучу. Заложу его с потрохами. Вы меня презирать станете, а мне до фени. Я только перед собой отвечаю. Пусть мне хуже будет, но я его уделаю.

– А девушек наших не жаль?

– А что с ними? – фыркнул он пренебрежительно.

– Ты что, про Алию забыл?! – воскликнул я возмущенно. – Не заметил, как Упырь на девиц стойку сделал? Особенно на Лору. От него не спрячешься.

– Лора сама виновата. Нечего выставляться.

– А Маша?

– Машка по Даньке сохнет, – буркнул Петруша. – Хороша Маша, да не наша.

– Она девушка принципиальная, а такие, сам знаешь, очень требовательны. Как думаешь, не разочаруется ли она в Даниле, когда он смоется, а ее бросит в Бурлыжнике? Другие-то – Старик, Йован – остаются со своими женщинами.

– Так Данька ей ничего не обещал.

– Не имеет значения, обещал – не обещал. Дело даже не в том, что ей хочется на кого-то опереться… Она его витязем в светлых доспехах считает, защитником слабых, а тут увидит, что он совсем не таков. Опять же не важно, каков он реально. Главное, какими глазами она его увидит, что о нем подумает…

Петруша задумался. Я поднажал:

– Остальное от тебя зависит. Сумеешь показать, что ты надежная опора…

– Твоими бы устами да мед пить. Она, как все, меня за клоуна держит.

– И что с того? Клоун – фигура романтическая. Маска фигляра на лице и золотое сердце. Не побоишься перед ней открыться, поймет и оценит…

На его губах появилась смущенная и даже наивная улыбка:

– Думаешь?

Я кивнул.

Он немного помолчал. Переваривал. Затем сказал:

– Знаешь, Костя, я ведь без дураков, не на словах собирался вас заложить, чтобы Карлу поднасрать. Но ты меня переубедил. Для меня действительно лучше, если вы все отсюда смоетесь. Особенно майн либер Карлхен и Данька Квон. Может, и вправду у нас с Машей что-нибудь получится.

Я не ожидал, что сумею так быстро его убедить.

– Петя, ты уверен? Не передумаешь? Да нет, не обижайся, плохого не думай. Я верю тебе, просто так спрашиваю.

– Петр Кирсанов, может, и шут, но не подлец. Я никому ни звука.

– Слово даешь?

– Даю слово. Без шуток, без балды. От души.

– Спасибо, друг.

Петруша усмехнулся и высыпал из берета на траву оставшиеся камешки.

– Хорошо обо мне думаешь, если за порядочность благодаришь.

Вот это прокол! Я забормотал смущенно:

– Ты неправильно понял…

Он махнул рукой.

– Не бери в голову, я не в обиде. Говорю же, судьба дырочку найдет.

Тихий шепот:

– Оля…

Ольга мгновенно просыпается:

– Что?! Уже?!

Она дежурила первой, затем решила не спать, но, несмотря на возбуждение, незаметно уснула. Разбудила почему-то Маша.

В темную комнату сквозь узкую щель между сдвинутыми шторами пробиваются тусклые отблески света со двора. За шторами Катя сидит с ногами на подоконнике, прислонившись спиной к оконному откосу, подобно героине многочисленных изображений романтической девы, мечтательно глядящей на луну в ночном небе. Катя смотрит вниз на безлюдный ярко освещенный двор Арсенала и ждет, когда погаснет свет. Ей вспоминается, как в детстве она пряталась в шкафу, в своем собственном маленьком домике, куда нет входа никому, кроме нее…

– Слезла бы ты с окна, – капризно требует по ту сторону шторы в глубине темной комнаты Анна Михайловна. – Раздражаешь. Тебе развлечение, а я уснуть не могу.

Притворяется, будто не знает, почему Екатерина бодрствует.

Маша шепчет Ольге:

– У Матушки опять приступ.

Слышно, как в вестибюле большие часы бьют один раз.

– Таня, который час? – спрашивает Ольга.

– Час тридцать.

Значит, она проспала меньше получаса. Ольга спрыгивает на пол, пробирается к соседней кровати, где лежит Матушка, тихо спрашивает:

– Очень худо?

Матушка не отвечает, трудно, со всхлипываниями вбирает в себя воздух.

– Сейчас, сейчас, – шепчет Ольга.

Трет ладони одна другую, будто добывая энергию, словно огонь трением. Почувствовав ток между ладонями, взбирается на кровать, пристраивается на коленях рядом с Матушкой, подносит руки к ее груди и чувствует, как та начинает жадно сосать энергию. Ольга чувствует, как поток чи, жизненной силы из окружающего пространства, проходит через нее и вливается в тело Матушки. Сама она всего лишь насос, перекачивающий энергию. Постепенно дыхание Матушки успокаивается, но сердце колотится по-прежнему, а грудь поглощает чи, как растрескавшийся такыр воду…

Внезапно тускло светящаяся щель между шторами пропадает. В комнате наступает глухая темнота.

– Свет погас, – сообщает Катя.

Тусклая щель между шторами вспыхивает яркой линией.

– Погаси фонарик! – почти кричит Татьяна. – Со двора увидят.

Катя выбирается из-за штор. Направленный в пол луч мягко растекается по комнате.

– Безобразие, – громко возмущается Анна Михайловна. – Поразительный эгоизм. Хотите бежать – пожалуйста, никто не мешает, но зачем людям не давать спать? Не понимаю, как тебя, Екатерина, с такими замашками взяли воспитывать ребенка. На месте Хельги Романовны я давно бы выгнала.

– Давайте лучше пожелаем им удачи, – говорит Маша.

Татьяна с пакетом «Карапузик», в который уложен ее театральный костюм, уже стоит у двери. Катя подхватывает свой дамский рюкзачок, говорит, обводя лучом комнату:

– Спасибо за пожелание. Надеюсь, вы не будете жалеть о том, что остались.

– Оля, – зовет Татьяна, – тебя ждем.

– Я догоню.

– Оленька, иди, – лепечет Матушка, – мне уже лучше.

Ольга чувствует, что заполошная дрожь в теле Матушки медленно утихает, хотя она по-прежнему жадно вбирает в себя энергию. Она думает: «Я не могу ее бросить. Если не закончу, паника может вернуться. И наверняка с новой силой».

– Таня, идите. Осталось немного, я успею. Но если что, не ждите, уезжайте без меня.

Татьяна ахает:

– Ольга, ты сумасшедшая. Она же говорит, что ей лучше.

– Не теряй времени, – бросает Ольга, вновь сосредотачиваясь на перекачке энергии.

Татьяна и Екатерина выходят, оставляя комнату в полной темноте.

– Героическая девушка, – произносит Екатерина, когда они идут по коридору.

– Сумасшедшая, – повторяет Татьяна.

– А ты как бы поступила на ее месте?

– У меня обязанности прежде всего перед самой собой.

– Выходит, бросила бы страдающую старушку?

– Очень надеюсь, что бросила бы…

– Значит, не уверена?

Татьяна молчит, потом говорит:

– Я же сказала – надеюсь…

Они молчат, пока не выходят в вестибюль, где около большой входной двери, напоминающей ворота средневекового замка, их ожидают четверо маленьких мужчин.

– А где Ольга? – спрашивает Эврипид.

– Геройствует, – отвечает Татьяна.

– Оказывает старушке первую помощь, – объясняет Катя. – Реанимирует. Обещает догнать нас.

– Вот черт! – говорит Карл. – Что за старушка? Где Ольга ее раскопала?

– Было бы желание, старушка найдется, – комментирует Татьяна.

Карл поворачивается к Кате:

– Ладно, давай сюда фонарь. Я подержу, а вы с Сеней займитесь засовом.

Катя вручает ему фонарь и берется за рычаг, отодвигающий стопорную защелку.

– Ну, Сеня, давай на три счета, – говорит она. – Одновременно. Раз, два, три.

– А мне что делать? – растерянно спрашивает Сеня.

– Хватайся за эту хреновину и двигай в сторону, – рычит Карл и указывает: – В сторону это туда, вправо.

– Начали, – командует Катя. – Раз, два, три.

Засов с неожиданной легкостью бесшумно выдвигается из петель. Катя тянет на себя дверную ручку. Дверь приоткрывается с легкостью и бесшумностью хорошо отрегулированного и смазанного механизма.

Данила Квон выскальзывает на крыльцо, делает ровно пятнадцать шагов (он не раз подсчитывал ширину крыльца) и встает в темноте на краю лестничной площадки. Спрыгивает вниз на первую ступеньку. Приземляется пружинисто на обе ноги. Едва переступая, добирается до края ступеньки и спрыгивает на следующую. Заученным строго выверенным переступанием сдвигается на край. Спрыгивает вниз. Сдвигается на край. Спрыгивает… У лестницы пятнадцать ступенек.

Он сосчитал их в первое же утро в Бурлыжнике и сразу же стал отрабатывать быстрый спуск, тогда без определенной цели. Он считал вызовом любое препятствие и стремился справляться с ним с той же легкостью, что и большие люди, в соответствии с учением субак, которое, как и китайское кунг-фу, было прежде всего системой духовного, нравственного и физического совершенствования.

Через несколько дней он начал отрабатывать спуск с закрытыми глазами. Одна из тренировок едва не закончилась травмой, когда Петруша дернул его за руку. «Данька, проснись, лестница закончилась. По воздуху скачешь». Данила чуть не упал, но удержался. Застыл на месте, потом нащупал ногой край ступеньки, на которой стоял, и вновь вошел в ритм. Лестница закончилась. Устоял на ногах – значит, прошел проверку. Навык вырабатывается. Данила открыл глаза. Петруша смотрел на него, ухмыляясь. «С добрым утром!» – «Спасибо, друг», – сказал Данила. «Пока не за что, – откликнулся Петруша. – В следующий раз спихну, сломаешь ноги, тогда поблагодаришь».

Тренировки на парадной лестнице закончились, когда в Бурлыжник прибыла хозяйка. Данила продолжал заниматься в воображении, хотя и не предполагал, что навык понадобится ему в реальности.

Сейчас он ловит себя на том, что спускается в полной темноте с привычно закрытыми глазами. Он опасается их открывать, мало ли какую шутку выкинет подсознание, и благополучно добирается до самого низа.

Бежать по ровной поверхности проще, чем скакать со ступеньки на ступеньку. На дистанции нет никаких препятствий. Данила стартует и мчится со всей скоростью, на которую способен, мимо невидимого или едва различимого во тьме левого крыла Бурлыжника, огибает пристройку, где в этот момент, как он надеется, все кондоры до единого спят и никто из них не выйдет наружу подышать свежим воздухом.

Миновав кондорово гнездовье, он сворачивает налево и сразу же видит издали у заднего входа Бурлыжника машину Масяниного мужа. Это небольшой серый фургон – вроде «буханки». Марок автомобилей Данила не знает и не интересуется, а кабы знал, то все равно в темноте и с такого расстояния не разобрал бы. Крысомобиль стоит кормой к зданию, задние дверцы распахнуты. Муж Масяни, светя себе неярким налобным фонариком, вытаскивает из фургона ящики.

Данила подходит ближе, останавливается там, куда не дотянутся лучи налобных фонариков, если крысам вздумается оглянуться. Выходит Масяня с тележкой. Крысы грузят на нее ящики и, как два шахтера, толкающие вагонетку, направляются к черному ходу.

Данила бежит к фургону, присаживается возле ближнего правого переднего колеса, достает нож, втыкает в шину, налегает на рукоять обеими руками, тянет вниз, ведет разрез. Шина шумно выдыхает, как маленький кит: ф-у-у-у-у-у-у-у-у-у-х. Данила пытается провернуть нож, чтобы расширить разрез, но сил на это у него не хватает. Он выдергивает нож, шипение становится громче. Данила перебирается к заднему колесу…

Ольга чувствует, что поток чи слабеет. Она не может определить, сколько времени прошло с момента, когда погас свет, и надеется, что Даниле удалось задержать крыс. Даже если не удалось, замена бутылок займет у Масяни с мужем не менее получаса. Вернее всего, даже больше. Но логические доводы не способны унять тревогу.

– Спасибо, Оленька, – лепечет Матушка.

Она ровно дышит. Ольга не видит ее лица в темноте. Однако перекачка энергии прекращается. Ольга сползает на пол, на ощупь пробирается в угол, где оставила пакет с театральным костюмом.

– Маша, – произносит она в темноту. Ей не жаль расставаться ни с кем, кроме этой девушки. – Маша, у тебя последний шанс выйти на свободу. Решайся.

Темнота не отвечает.

Ольга молча выходит через оставленную для нее полуоткрытой дверь. Ей предстоит сошествие по лестнице в полной темноте, что на этот раз ее нимало не беспокоит. После первого ночного спуска она пересчитала ступени и запомнила все повороты, так что знает топографию маршрута как свои пять пальцев. Она добирается до середины вестибюля, когда вдруг слышит за спиной тихие шаги. Чудится или кто-то ее преследует? Ольга останавливается, прислушивается. Тишина. Слышно только, как ритмично щелкают, проворачиваясь и отсчитывая секунды, шестеренки в больших напольных часах. Тик-так… тик-так… тик-так… Ольга осторожно, на цыпочках делает три шага и замирает. Позади, как эхо, в темноте звучат три тихих движения. Сердце Ольги готово разорваться от страха. Она уверена, что ее преследует Упырь, который наслаждается игрой, прежде чем схватить. Мысли путаются, поднимающаяся паника велит ей бежать, бежать, бежать… Куда угодно, лишь бы не стоять на месте, лишь бы не попасть к нему в руки. Собрав все силы, она гасит разгорающееся пламя. Вспышка воспоминания: Алия, когда ее преследовал Сом, всегда носила с собой нож. Острая вспышка сожаления о том, что у нее нет ножа. Носком правой ноги она наступает на задник левой сандалии, осторожно высвобождает ступню. Босой ногой помогает снять вторую сандалию. Размахнувшись швыряет как можно дальше в сторону пакет с театральным костюмом, чтобы отвлечь внимание Упыря и сбить его со звукового следа, бесшумно бросается в сторону правого коридора, ведущего в служебные помещения и вдруг слышит:

– Эй, малявка, ты куда?

Голос Варвары. Ольга по инерции пробегает несколько шагов и останавливается.

– Чего молчишь?

Ольга делает несколько судорожных вдохов-выдохов, прежде чем ответить:

– Гуляю… Вышла подышать… В комнате… душно…

– Душно, говоришь?

– Старушки… окно не… открывают… боятся простуды…

– А ты, стало быть, не боишься.

Ольга овладевает дыханием:

– Чего мне… бояться?

– Ну вот меня, скажем.

– А надо?

– Сама подумай, тебе лучше знать.

Ольга решает, что Варвара развивает мягкий вариант «толковища», которое затевают гопники перед грабежом или избиением. Нехитрое искусство липких, бессмысленных, но многозначительных реплик, отвечая на которые жертва все глубже увязает, дает все больше поводов для продолжения игры в кошки-мышки. Лучшая тактика – избегать прямых ответов на вопросы и задавать свои, такие же формальные. Хотя если цель собеседника – провести традиционный ритуал подготовки к избиению, то не поможет никакая тактика. У Ольги не было опыта в таких собеседованиях, что совершенно не важно. Она считает унизительным для себя становиться на одну ногу с плебсом.

– Варя, скажи прямо… что тебе надо?

– Мне? – ненатурально удивляется Варвара. – Ничего не надо, просто хочу прогуляться вместе с тобой. Куда ты, туда и я.

– Я хочу погулять одна.

– Мешаю? Я молча, не бойся, не буду приставать.

– Пойми, пожалуйста… Я круглые сутки на людях. Хочется хоть немного побыть в одиночестве.

– Так и я, как ты. Весь день среди людей. Давай вместе от них отдохнем. Походим, поговорим.

«Издевается? – думает Ольга. – Если не смогу отвязаться, останусь. Не вести же ее к бронетранспортеру».

– Погуляли и хватит, – говорит она. – Я иду спать. Спокойной ночи.

Ольга поворачивается, чтобы вернуться в светелку. Варвара нащупывает в темноте и крепко стискивает ее плечо.

– Не дури, малявка. Я знаю, что тебя ждут.

Ольга пытается вырваться, но Варвара держит ее крепко и больно.

– Никто не ждет. Все уже спят.

– Я о других. О тех, которые бегут.

– Куда бегут? Не выдумывай, пожалуйста. Сумасшедших нет. Никто в здравом уме не бегает по ночам. Днем с мальчишкой набегались.

– Шутки в сторону, – говорит Варвара. – Я знаю, что вы задумали.

– Неужто?

– Знаю. Драпануть отсюда задумали.

– Кто тебе такое сказал?

– А что, неправда? Думаешь, я дура? Подслушала, как эти ваши две старые курицы шептались.

– Мало ли о чем старые курицы шепчутся. Я бы болтовне их верить не стала.

– Брось, – говорит Варвара. – Боишься, что заложу? Хотела бы заложить, сразу бы к Масяне побежала или к Марте. А я с вами хочу.

– Тебе-то это зачем?

– Масяня заколебала, дыхнуть не дает. Сом по жопе шлепает. Просто так, говорит, в знак дружбы. Мало ему, что Масяню тянет. Он и меня когда-нибудь в уголке притиснет. А мне это надо? Терпела, терпела, а после того, как девчонка ваша пропала, решила – хватит с меня. Надо уносить ноги.

– Варя, коли так, меня-то зачем притесняла?

– Злилась. Ты ради какого-то мыша меня заново приводить в порядок кладовку заставила. И даже спасибо не сказала. Как же, артистка! А я, дескать, посудомойка. А я никому ни словечка, что ты хотела украсть.

– Прости меня, – говорит Ольга. – Я тогда в шоке была.

– Ладно, прощаю, – говорит Варвара. – Я зла не держу. Была бы злая, сейчас шум бы подняла.

– Чего мы встали, время теряем, – прерывает ее Ольга. – Идем. Вещи свои собрала?

– Нет, голая выбежала, – иронизирует Варвара. – Ты из себя старшую не строй. Я, может быть, поумнее некоторых.

– А я и не сомневалась, – говорит Ольга.

Сом помогает Масяне с мужем перетаскивать и грузить в фургон ящики с вином. Осталось немного.

– Слышь, Дроня… – говорит Сом.

– Андрон, – хмуро поправляет Андрон.

– Вот я и говорю, Андрон, – поправляется Сом. – Так ты, Дроня, тут с Маней загрузи последние ящики, а я пойду собачек выпущу!

– Особо не спеши, – просит Андрон. – Не успеем забраться в машину, разорвут.

– Это точно, – соглашается Сом. – Маша, а вот скажи, не жаль тебе лауреатов? Жутко подумать, что собачки с ними сделают.

– Чего их жалеть? Они противные и сами напросились. Я, что ли, заставила их бежать? Жили бы спокойно, играли бы с мальчишкой и горя бы не знали. Но уж такая у них порода. Они, как мыши, повсюду лезут. Но нам-то это на руку. Такой шум поднимется, когда собачки их порвут. Не до вина будет. Хотя и так никто не догадается.

– А ты откуда про побег узнала?

– Один из них выдал. Знаешь, такой востренький, с чубчиком. Никогда не поймешь, серьезно говорит или насмехается. Я спрашиваю: «Не врешь?» Знаешь, что ответил: «Вру, конечно. Вы, Мария Макаровна, женщина умная, давно должны понять – я когда вру, то правду говорю. А если правду, то вру». Одно слово – пигмалион. Они все такие, с вывертом.

Сом усмехается:

– Странно. Я думал, они заодно.

– Выходит, что нет. Я спрашиваю: «Как же это ты товарищей предаешь? Не совестно?» Мне, конечно, все равно, но интересно. Знаешь, что ответил? «Сами виноваты. У меня в мыслях не было закладывать. Бегут и бегут, мне какое дело… Вдруг слышу, как этот Квазимодо, лидер нации, поручает дебилу: ты, мол, присмотри за ними, чтоб кто-нибудь не стукнул… Это как?! Чтоб надо мной дебил стоял, за нравственностью моей следил! Но я стерпел. На первый раз прощается. Потом явился ко мне сам Эврипид, великий поэт малого масштаба – пришел разведать, не собирается ли Петруша предательство свершить. Я опять стерпел. Но когда поэт начал меня убеждать, что выгода моя в том, чтоб не стучать, у меня терпение лопнуло. За кого вы меня держите? Почему уверены, что непременно побегу ябедничать? Теперь непременно стукну! За науку его поблагодарил. Спасибо, что глаза открыл. Мол, сам бы не догадался. В общем, задурил ему голову, он ушел довольный и спокойный. И я спокоен – ожидания товарищей не обманул…»

Сом хмыкает.

– Ишь, какие тонкости.

– Глупости, – отмахивается Масяня.

– Генеральше-то сообщила?

– А ей зачем заранее знать? – удивляется Масяня. – Сам посуди.

– И то верно. Это я не подумав сказанул, – говорит Сом. – Ну ладно, я пошел…

Отходит на пару шагов, возвращается:

– Забыл спросить. Он не говорил, твой Чубчик, как они собираются за ворота выбраться?

– Не знает. Они ему не сказали.

– Я, Маня, голову ломаю, как они планируют выбраться из Арсенала. Предположим, сумели открыть входную дверь и выйти наружу. Дальше что? Как они откроют ворота? Никак. Ворота открываются автоматически из операторской. Что остается? Перелезут через стену? Как? Улетят на воздушном шаре? Что они такое придумали, чего мне не разгадать? Думают спрятаться где-нибудь, а утром уехать на мусоровозе. Или Жору подкупили, чтобы он их вывез, когда в город поедет. Ничего не могу придумать. Зря ты, Маня, задумала изловить их во время побега. Надо было просто выпороть, запереть – и все дела.

– Нет, миленький, надо на месте застукать, а просто запереть – никакого удовольствия. Они думают, что мы ничего не знаем, спрячутся где-нибудь на территории… Да вот наверняка прямо сейчас, в этот самый момент, прячутся. А ты на них собак выпустишь, вот и будет им побег.

– Злодейка ты, Маня. Не жаль тебе уродцев?

– А чего их жалеть? Они у меня вот где.

Масяня похлопывает себя по шее.

– На территории нигде не спрячешься, – продолжает гадать Сом. – Разве что в танк какой-нибудь залезут. Хотя при их росте навряд ли. Ну залезут, спрячутся, а дальше что?

– Иди уж, не ломай голову. Собачки найдут.

С этим напутствием Сом удаляется в темноту. Масяня с Андроном затаскивают в фургон последний ящик, забираются в кабину. Андрон, заводит двигатель, трогается с места и тут же останавливается.

– Что-то не то.

– Ну?! – грозно спрашивает Масяня.

– Хрен знает, вроде колесо спустило.

Андрон берет фонарик, выбирается из кабины. Светит на левое переднее колесо, опускается на корточки, вскрикивает в сердцах:

– Черт!

– Что такое? – спрашивает Масяня.

– Прокол, мать его!

Он обходит машину спереди, светит, присаживается перед правым колесом.

– Черт! Да что это такое?! Оба колеса. Вот непруха… Маша, выходи. Хоть одно колесо поменяю.

– Сдурел? Какое колесо?! Ноги уносить надо…

– Машенька, нет времени спорить. – Андрон пытается говорить спокойно. – Беги за этим болваном, предупреди, чтоб собак не выпускал. Если быстро, то успеешь. А я пока колесо сменю!

– Не знаю, кто из вас болван, но он, по крайней мере, на пустом месте колесо не проколол.

– Маша, беги! Собаки…

– Дроня, не дури, езжай так!

Андрон пытается ее убедить:

– Маша, послушай, на пробитых колесах никто никогда не ездит. Во-первых, колеса загубишь, а главное – опасно!

– Да какой, к черту, опасно! – вопит Масяня. – Если нас здесь накроют, вот это будет опасно.

– Машенька, догони Сома, скажи, пусть собак не выпускает.

– Я еще с ума не сошла! – кричит Масяня. – Он давно ушел, как раз под собак прибегу.

– При нем тебя не тронут. Скажи, чтоб загнал обратно… Маша, время не теряй!

– А я говорю, езжай так.

Андрон, всегда и во всем соглашающийся с женой и беспрекословно ей повинующийся, на этот раз восстает, исходя из того справедливого убеждения, что Масяня хоть и умная, и даже очень умная, но все-таки баба, а потому в машинах ни в зуб ногой, и в этом единственном вопросе слушаться ее неразумно и даже стремно.

– Марья, – говорит он строго, – на одном-то проколе ехать хрен его знает как рискованно. Но если потихоньку, то ничего, может, и повезет… А если на двух, да еще с грузом, то полный атас. Управлять невозможно. Перевернемся. Авария. Понимаешь? Хорошо, если живы останемся. Надо хоть одно колесо поменять. Двух-то все равно нет… Да ты не бойся, дело недолгое. Успеем.

– А раньше о чем думал? У тебя всегда так. В последний момент…

– Я-то при чем? – Андрон в отчаянии. – Твои головастики резину порезали. Зуб даю, они. Маша, богом прошу, останови Сома…

– Беги сам.

– А ты колесо сменишь. Так, да? – иронизирует Андрон.

– Плевать на колесо. Садись за руль и поезжай. Тихо-тихо, не дыша. Доедем как-нибудь.

– Блин, а я еще сзади не посмотрел, – спохватывается Андрон.

Он исчезает из поля зрения Масяни, и через десяток секунд она слышит:

– Черт!..

И чуть позже:

– Черт!..

А еще она слышит приближающийся собачий лай. Вопит истерически:

– Дроня, в кабину, быстро!

Она видела этих собак в клетках на заднем дворе. Сом водил показывать. Мужики любят баб пугать, думают, страх возбуждает и бабы сговорчивее становятся. Саму-то Масяню пугать не надо, ей Сом и без того мил, а вот собаки ее напугали. Страшные черные звери. Сом продемонстрировал ей всю программу: ко мне, сидеть, молчать, голос… Когда псы по его команде, оскалясь, бросались на решетку вольера, ее поразило, какие у них огромные клыки.

– Дроня!

Из кабины она не может видеть, как присевший около левого заднего колеса Андрон, который тоже услышал собак, в панике вскакивает, роняет фонарь и, вслепую огибая фургон сзади, налетает на брошенную второпях тележку, спотыкается, валится как подкошенный на плиточное покрытие заднего двора, расшибает колено, кое-как поднимается, падает, вновь поднимается, ковыляет к кабине.

– Маша!

Лай совсем рядом, у самого фургона.

Масяне представляется, как страшный пес просовывает морду в оставленную распахнутой дверь кабины, ставит передние лапы на сиденье и, захлебываясь, рычит, прежде чем броситься на нее. Она захлопывает пассажирскую дверцу, переползает на водительское сиденье, дотягивается до ручки открытой двери, захлопывает и ее, затем закрывает уши руками.

Екатерина, освещая путь фонарем, ведет нас на Полигон, как Моисей, выводящий евреев в пустыню. Я делюсь метафорой с Карлом.

Он хмыкает:

– Вообще-то это мы ее выводим. У нее причина драпать из Бурлыжника покруче нашей.

Я спрашиваю:

– Ей-то чего дергаться? Хельга особо не третирует, хоть какие-то границы соблюдает.

– При чем здесь Хельга? – фыркает Карл. – Она не от Хельги убегает. Я, когда ходил к волкодавам просить Корня, чтоб освободил нас от игр с пацаном, то как бы между делом сказал Упырю: «Поздравляю. На тебя одна красавица запала». Он морду воротит: «Из ваших? Нет, друг, для меня мелковата». – «Зачем из наших, – говорю, – вполне высокого роста». – «И кто ж такая?» – «Катя, гувернантка, которая мальчишку воспитывает». Заинтересовался: «А что, она вроде ничего. Если приодеть, то можно в модели. А если еще и раздеть… Так говоришь, запала?»

Я ошарашен:

– Зачем ты это сказал?

Мы идем позади всех и тихо переговариваемся.

– Ты представляешь, кто такой Упырь? – спрашивает Карл. – Он и без подсказки ни одной юбки не пропустит. А после такой наводки пойдет в атаку. Напролом.

Я восклицаю:

– Признайся, ты это выдумал!

Голос Лоры из темноты иронизирует:

– Что наш гений опять изобрел? Предлагает улететь на самолете?

– Взять в плен садовника Гафура, чтоб выкопал подземный ход, – громко отвечает Карл.

– Так и знала, что какая-нибудь глупость…

– Не ори, – шепотом приказывает мне Карл. – Всем знать ни к чему.

Я не могу поверить, что он говорит правду.

– Как ты мог так подставить Катю?! Главное – зачем?

– Нам нужен водитель. Добром не согласилась, пришлось по-плохому.

– Но это же гадко, – шепчу я. – Жестоко. Безнравственно, не по-людски.

Карл словно не слышит:

– Думаю, Кот уже сходил на приступ. Вернее всего, ей удалось отбиться. Впрочем, не знаю, не уверен…

Я впервые верю, что криминальное прошлое Карла не выдумка, не игра. Только уголовники и политики используют людей, оставаясь полностью бесчувственными.

– Как ты мог?!

– Вижу, Бурлыжник тебя ничему не научил, – говорит Карл. – Черт, иногда ты даже романтичнее Володьки Ленского. Скажи, кого ты готов отдать Упырю – Екатерину или Лору?

– Лору-то зачем приплел?! – восклицаю я. – Он же сказал тебе, что наши девушки для него мелковаты.

– Мало ли что такие, как он, говорят. Разве ты не заметил, как он на нее поглядывал?

Я думаю, что Карл, безнадежно влюбленный в Лору, драматизирует. Во всем чудится ему угроза предмету его безответной страсти. Или он в самом деле зорче меня и разглядел то, чего я не заметил? Или же он, как все мы, находится в плену иллюзий? Страшных иллюзий. Прежде я был убежден, что минималы не способны на дурные поступки. Был ли поступок Карла дурным? Не знаю. Судьба заставила его принять решение, которое было одновременно дурным и благородным.

Карл замолкает, и я различаю отдаленный лай собак, запертых в вольерах на хозяйственном дворе. Слышу его впервые. Почему они лают? Сом говорил, что псы подают голос только по команде. Кто сейчас дал им приказ лаять и зачем? Сом выпустил их на свободу? Но крысы не могли провернуть экс так быстро. Меня не оставляет тревога.

Наконец добираемся до Полигона. Луч фонаря выхватывает из темноты то одно, то другое механическое чудовище, созданное для убийства.

– Где он, твой танк? – осведомляется Екатерина.

– Бэ-тэ-эр, – недовольно поправил Карл. – Бронетранспортер, а по-народному – бэтр.

Мне нравится это слово. Не название, а имя. Сродни тем, какими древние герои называли свое оружие – Эскалибур, Тотунг, меч Святогора Финист, Мьёльнир, копье Одина Гунгнир…

– Какая разница, как он называется, – говорит Екатерина.

Я чувствую, Карла раздражает ее непонимание, заставляющее его сомневаться в способности нашей Мэри Поппинс справиться с тяжелой боевой машиной. Екатерина обводит лучом фонаря обступившие нас боевые машины, высвечивая причудливые фрагменты панцирей и стволов, гусениц, колес, железных чудовищ.

– Прямо, – говорит Карл. – Во втором ряду… Да нет же, в другой стороне…

Я мог бы посоветовать ему говорить с ней помягче, чтобы заранее не внушать ей неуверенности, но решаю промолчать, чтобы не разозлить его еще сильнее. От его уравновешенности зависит успех нашего предприятия.

Следуя его раздраженным указаниям, Екатерина приводит нас к боевому монстру. Мы много раз разглядывали его со всех сторон с той поры, когда Дане пришла в голову идея угнать его. Но сейчас, ночью, он кажется невероятно огромным, совсем не таким, как днем. Бэтр – правильное имя, как нельзя лучше подходящее для этого боевого механизма. Громадный, непроницаемый, монолитный, покрытый странными выступами, наростами и скобами, он словно перенесен в наш век из будущего, а то и из фантастического блокбастера наподобие «Звездных войн» или «Властелина колец». Мне чудится, что рядом с Бэтром перекошенный горбатый Карл превращается в древнего героя.

– Как в него попасть? – нервно вопрошает Катя. – Я не вижу двери.

«Надо знать волшебное слово», – думаю я.

– Свети повыше, – командует Карл. – Видишь ручку? Поверни.

Он переходит на «ты», что естественно, поскольку ему предстоит отдавать ей приказы.

– Эту? – спрашивает Катя.

Карл недовольно поправляет:

– Выше. Это скоба, а не ручка.

Катя тянется к ручке, пытается повернуть ее вниз, как у обычной двери.

– Не могу. Не поворачивается.

Варвара подходит к ней, почти отпихивает.

– Отойди!

Хватается за ручку.

– Вверх поворачивай, – командует Карл, но она уже справилась и, поднатужившись, распахивает броневой ставень, который с глухим стуком ударяет о бок Бэтра, открыв небольшое прямоугольное окошко.

Недоумеваю, как большие будут протискиваться в небольшой проем, как малые поднимутся на недосягаемую для них высоту.

– Ручка внутри, слева у края люка, – говорит Карл. – Потянешь, выпадет нижняя створка. Осторожно, не то зашибет. Сразу отойди.

Варя шарит во внутренностях Бэтра. Успевает отскочить, когда дверца, которую Карл почему-то именует люком, падает и превращается в подножку на уровне моего плеча, открывая дверной проем.

– Дамы, вперед, – командует Карл. – Екатерина Батьковна, пожалуйте с фонариком.

Катя шагает на подножку и скрывается в чреве Бэтра. В отраженном свете ее фонаря Карл хватается за край подножки, вскакивает на нее лихим молодецким скоком и ныряет в дверь. В открытый проем я вижу, как внутри гуляют тусклые световые пятна. Карл и Екатерина что-то ищут. И вдруг блуждающие световые пятна сменяются неярким ровным освещением, падающим отсветом на подножку из дверного проема. Карл появляется в двери.

– Варя, помоги девушкам забраться.

Ольга отстраняет потянувшуюся к ней большую девицу:

– Я сама.

Она опирается руками на край подножки, подпрыгивает, ложится животом на плоскость и забрасывает на нее ноги. Миг – и она уже стоит на подножке. Чудо, а не девушка! Удерживаюсь от аплодисментов. Рассердится и не к месту. А она тянет вниз руку:

– Таня, давай помогу.

Татьяна принимает помощь – от женщины не зазорно. Обе они скрываются в недрах Бэтра, что меня радует. Не хотелось бы на глазах Ольги неуклюже корячиться, пытаясь влезть на подножку. Дальнейшие подробности погрузки не представляют интереса. Оставшиеся один за другим поднимаются на борт. Наконец настает моя очередь, и я внутри – в железном чреве, загроможденным непонятными мне механизмами. Теснота как в подводной лодке. Бэтр наполняют надежные и мужественные запахи: сладкий – солярки, терпкий – машинного масла. И еще – тяжелый дух железа. Мне сразу понравился этот воинский микс. Он вызывает доверие. Он защитит. Не выдаст.

Мы рассаживаемся на лавках, или скамейках, стоящих спинка к спинке вдоль условной центральной линии, которую можно было бы назвать виртуальным позвоночником, будь Бэтр живым существом. Карл говорил, что на этих скамьях помещаются шесть бойцов, здоровенных парней в бронежилетах и с прочим снаряжением, увеличивающим их габариты. Мы умещаемся без труда, хотя нас семеро. Ольга, Лора, Татьяна, Данила, Сеня, Володя Ленский и аз грешный. Варвара заняла отдельное кресло позади Карла, восседающего на командирском месте. Екатерина слева от него, за рулем.

Варвара по указаниям Карла запирает все люки, начиная от створок входной двери (которую Карл, непонятно почему, тоже именуют люком) и кончая теми, что расположены на потолке нашего и командирского отсеков. Теперь, герметически запертые в сухопутной подлодке, мы готовы к погружению.

– Катя, угнездилась? – спрашивает Карл. – Удобно сидеть?

Меня удивляет непривычная его забота. И о ком? О Екатерине, которую он откровенно недолюбливает. Насмешка судьбы – Карл не способен сам управлять своим чудовищем, а вынужден заимствовать руки и ноги слабой женщины, которая, помимо собственной воли, стала его волшебной помощницей.

Она хмыкает что-то неопределенное. Карл продолжает:

– Батя не раз говорил, что в бэтре посадка за рулем очень странная – сидишь будто в гинекологическом кресле. Он всегда прибавлял: «Я, конечно, не пробовал…»

Екатерина неодобрительно молчит.

– Главное – не волнуйся, – наставляет Карл. – Все очень просто. Батя всегда говорил, что запуск двигателя такой же, как на грузовике, но с легким тракторным эротизмом. Ты водила когда-нибудь грузовик?

– Еще чего! – отрезает Екатерина.

– Стало быть, нет, не водила. Ничего страшного. Уж трактор-то наверняка изучала.

– Карл, не прикалывайся! – кричит сидящая рядом со мной Татьяна. – Не время!

Женская солидарность. Однако и я невольно заражаюсь ее возмущением. Мне кажется, я понимаю причину неуместного поведения Карла. Он страшно нервничает. Боится, что побег сорвется, что Катя не справится с управлением.

– Ну хоть с легким эротизмом у тебя порядок? – не унимается Карл.

– Отвяжись! – в ярости кричит Екатерина. – Скажи лучше, что делать…

– Вот и ладушки, – удовлетворено произносит Карл. – Сразу бы так.

Со стыдом сознаю, как сильно ошибался, подозревая Карла в слабости. Он просто раззадоривал Екатерину, чтобы ярость заглушила чувство беспомощности.

– Для начала включаем массу… Вот эти два тумблера… Так, хорошо. Теперь…

Я напряженно слушаю его указания и, разумеется, не понимаю ни слова – с моего места не видно, что делает Катя, которая сидит ко мне спиной. О том, что происходит, я могу судить только по звуковой картине.

– Запускай стартер, – командует Карл. – Вот эта кнопка.

Слышится сухой металлический скрежет. Щелчок. Затем тяжелый гул, глухие, прерывистые хлопки, переходящие в густой рев. Возникает свист, похожий на вой ветра в трубе, но с металлическим призвуком. Бэтр грохочет, будто у него в брюхе работает камнедробилка. Броня гулко вибрирует. Я глохну – оглушительные звуки давят на уши, как вода при глубоководном погружении (так мне воображается, никогда не погружался), я перестаю различать отдельные мелодии в этой титанической симфонии, в которую побочной партией просачивается слабый, но едкий запах топливного выхлопа. Внезапно Бэтр дергается, наступает глухая тишина.

Трясу головой, приходя в себя и обретая слух. Как сквозь вату слышу Карла:

– Ничего страшного. С первого раза не всегда получается. Главное – плавнее отпускай сцепление.

– У меня вообще не получится, – хнычет Катя.

– Получится, – уверенно говорит Карл. – Соберись и давай еще раз.

Сухой металлический скрежет. Щелчок. Тяжелый гул, глухие, прерывистые хлопки… Двигатель Бэтра вновь исполняет вступление к громоподобной, резко обрывающейся симфонии… Тишина.

– Катерина, – по голосу Карла понимаю, что он едва сдерживается, – не спеши. Отпускай сцепление медленно, плавно… Ты понимаешь, что такое плавно?

– Она не сможет, – подает голос Варвара, более чем развязно; в трудном положении размываются социальные барьеры. – Карлуша, позволь я заведу.

– Трактористка? – спрашивает Карл. Забавно, что мысль у нас работает в одном направлении.

– Не совсем, – без смущения отвечает Варвара. – Но я смогу.

– Сиди и не суйся, пока не спросят, – отрезает Карл. – Катя, ты готова?

Екатерина кивает.

Скрежет. Щелчок. Тяжелый гул, глухие, прерывистые хлопки… Тишина.

– Черт возьми, это так просто, – рычит Карл. – Медленно отпускай сцепление. Мед-лен-но!

Я протискиваюсь между двумя креслами, больно ударяюсь о какую-то торчащую из пола кривую железку с набалдашником. Карл встречает меня злобным оскалом.

– Чего приперся? Пошел на место.

– По-моему, ты недостаточно строг, – говорю спокойно. – Будь я командиром, я бы с ней матом. Очень помогает. Девушки сразу понимают.

– А в рыло не хочешь?

Я восхищаюсь:

– Вот это по-командирски. Слуга царю, отец солдатам.

Сильно рискую. Карл либо опомнится, либо окончательно сорвется. Катя застывает неподвижно, закрыв лицо руками. Наверное, и в десантном отделении все окаменели. Не оборачиваясь, слышу тяжелое молчание, заполнившее железную коробку. Лихорадочно ищу слова, которые приведут в чувство Карла и Катю. Но в тусклом бортовом освещении (так оно, кажется, называется) Карл смотрит на меня зверем. Я опять неверно оценил его состояние. Если прежде его терзала неуверенность, то сейчас он в отчаянии оттого, что план рушится. А я толкаю его в пропасть, к полной потере контроля над собой и ситуацией. И что теперь? Тупо сидеть и ждать, пока положение выправится само собой? Или пора вытряхиваться из Бэтра и идти к генеральше на расправу?

И вдруг в гнетущей тишине нежно воркует Лора:

– Карлуша, ты ведь выведешь нас отсюда, правда?

Молодец, Лорка! Я вообще-то стерв не люблю, но сейчас случай особый. Ни одна обычная женщина не способна на такие ласковые интонации, на такое волшебное обещание в голосе, как стерва. Правда, эти обещания никогда не исполняются, но Карлу об этом лучше не знать.

Его будто стрекалом в бок ткнули. Но тут Татьяна вопит во всю феминистскую мочь:

– Катька, наплюй на мужиков! Они ж ни на что не годны, только нас умеют погонять. Скажи Карлу, чтобы сам сел за руль, а если не способен, пусть молчит в тряпочку.

Приходится вновь вносить коррективы. Кричу:

– Таня, кончай войну мышей и лягушек. Отложи феминизм до мирного времени.

– Что-то я не понял, – удивляется Сеня. – Откуда здесь лягушки?

Никто даже не хихикнул.

Каким бы критическим ни было наше положение, я невольно в очередной раз думаю, не прикидывается ли Семен дурачком с непонятной мне целью. Карл, отпихнув меня, протягивает руку, касается Катиного локтя.

– Катя, прости, я погорячился, – говорит мягко, почти нежно. – Передохни немного, а там все выйдет само собой. А не выйдет, не беда. Повторение – мать учения. Рано или поздно сумеешь.

Она кивает.

– Ну все, – говорит мне Карл, – возвращайся в десантный отсек.

Я возражаю:

– И не подумаю! Кто будет за тобой присматривать?

На самом деле он уже не нуждается в присмотре. Мне страсть как не хочется вновь оказаться в бункере камнедробилки, где мало того что глохнешь от беспрерывного грохота, вдобавок еще и слепнешь, упираясь взглядом в сплошные железные стенки. Перед командиром и водителем есть, по крайней мере, окошки. Правда, маленькие, но все же окошки, сквозь которые можно что-то разглядеть. К тому же тешу себя мыслью, что, сидя между Карлом и Катей, я как-никак играю роль изолятора.

Моя наглость задевает Карла. Он вновь начинает закипать. Похоже, я перегнул палку, не учел, что наш командир плохо переносит шутки на свой счет.

– За мамой своей следи! – рявкает он. – Будешь насмехаться, выкину наружу.

Очевидно, я нечаянно задел какую-то больную струнку. Увы, мне суждено то и дело наступать на чью-то змею в траве. Вздохнув, начинаю сползать с командирского кресла. Внезапно безжизненное Катино изваяние оживает. Она отнимает руки от лица и требует:

– Пусть останется.

И что же Карл? Взрывается, приказывает ей не соваться ни в свое дело? Молчит, будто не услышал? Ничего подобного. Покорно бурчит:

– Черт с ним, пусть сидит, защитник. Катя, а ты успокойся, спешить некуда.

Карабкаюсь на сиденье рядом с ним. Первым делом заглядываю в командирское окошко размером с развернутую школьную тетрадь и испытываю жестокое разочарование. За толстым стеклом в тусклом желтоватом свете маячат туманные причудливые очертания военных механизмов и орудий, позади которых начинается беспросветная тьма. Мне чудится, что я смотрю в иллюминатор батискафа на глубоководное кладбище боевых кораблей. Завороженный этой картиной, на миг забываю о реальности, в которую меня возвращает голос Карла:

– Катя, давай еще разок попробуем тронуться. Не волнуйся, торопиться незачем.

– Я ничего не вижу, – капризно отзывается Екатерина. – Не окно, а неисправный телевизор. Сплошные полосы и пятна.

Карл мог бы стать чемпионом мира в соревнованиях по терпению. Мягчайшим голосом мурлыкает:

– Катенька, просто открой верхний люк.

– Зачем?

– Чтобы лучше видеть, Красная Шапочка. Рост у тебя хороший, будешь смотреть поверх кромки люка.

– Ну не знаю, – с сомнением протянула Екатерина. – А как он открывается?

Она явно переигрывает. Наказывает его за недавнюю непочтительность.

– Прямо над тобой ручка, – говорит он. – Поверни и откинь крышку.

Екатерина запрокидывает голову, дергает какую-то деталь в потолке над собой.

– Не могу. Не открывается.

– Катенька, поверни и толкай вверх.

– Не получается. Наверное, у меня сил не хватает.

В промежуток между нашими креслами втискивается плотная фигура, голос Варвары произносит:

– Дай-ка мне. Убери руку.

Глухой стук откинутой крышки. В люк течет струя свежего воздуха, подслащенная запахом роз из соседнего с Полигоном розария.

– Давно бы так! – восклицает сзади Лора. – Бежать надо с комфортом, а то сидели, как тараканы в стакане.

Варвара бьет кулаком в бронированный потолок.

– Вот так, малявка! – грохочет она. – Говорила же тебе, без меня не справитесь.

– Спасибо, – отзывается сзади Ольга. – Без тебя не справились бы.

Я не вмешиваюсь. Люк мог открыть Сеня, а то и сама Екатерина, если бы поднатужилась. Дивлюсь тому, как много тщеславия проявляют большие люди в столь неподходящее время. Варвара, нависавшая надо мной, наконец отступает назад в десантный отсек.

– Теперь лучше? – спрашивает Карл.

– Могло быть хуже, – отзывается Екатерина.

Теперь ее голова возвышается над срезом люка.

– Тогда заводи, – просит Карл.

Скрежещет стартер, рокочет двигатель… Бэтр дергается, глохнет. Тишина!

– Не получается, – взвизгивает Екатерина.

– Ничего страшного, – низким тестостероновым голосом, каким соблазняют женщин, мурлычет Карл. – Успокойся, в следующий раз получится. Я обещаю…

В следующий раз опять ничего не получается, в следующий за следующим – тоже.

– Отдохни немного, – предлагает Карл в наступившей тишине. – Главное – расслабься.

Попытки следуют одна за другой. Дурная закольцованная бесконечность. Стартер, двигатель, тишина… Стартер, двигатель, тишина… Стартер, двигатель, тишина…

– Стоп! – командует Карл. – Передохни.

– Собаки, – испуганно шепчет Катя. – Рядом. Я так и знала. Это он за мной пришел.

Вскакивает, захлопывает крышку люка.

– Не бойся, – говорит Карл. – Пусть хоть кто… Десять человек, двадцать… Проникнуть в бэтр не-воз-мож-но. Если бронебойным снарядом, то получится поджечь. А залезть – никак.

Вряд ли Екатерина слышит его. Ее бьет крупная дрожь. Руки судорожно сжимают рулевое колесо. Внезапно она замечает, что я за ней наблюдаю.

– Прекрати на меня глазеть, – требует она грубо, что мало похоже на ее прежнюю манеру невозмутимой Мэри Поппинс.

Спешу отвернуться к окошку и вижу, что в метрах пяти перед Бэтром возникает человек. Угол обзора очень мал – кажется, что он появился ниоткуда. Высокая, плотная фигура, лица не разобрать. Кто-то из кондоров или волкодавов. Нет, конечно, это волкодав. Кондора собаки не стали бы облаивать.

Человек машет руками. Достает из кармана тряпку, машет ей как белым флагом. Дескать, я пришел с миром, давайте поговорим.

Карл напряженно всматривается.

– Вроде Упырь.

Лора кричит из десантного отсека:

– Катя, заводи! Дави его!

Человек из подводного мира делает знаки, означающие: откройте люк, хочу поговорить.

– Не открывай, – просит Екатерина.

– Катя, не бойся, – повторяет Карл. – Броня крепка, и танки наши быстры. Варя, – гаркает он, – иди сюда!

Слышу, как Варя протискивается к нам, шипит, ударившись о рычаг скоростей, нависает надо мной. Карл приказывает:

– Открой люк с моей стороны. Не полностью. Просто приоткрой… Молодец! Теперь закрепи защелкой в этом положении. Отлично! Стой здесь, не уходи.

Он встает ногами на сиденье, кричит в щель между краем люка и крышкой:

– Чего надо? Отвали.

Александру Королеву по прозвищу Упырь нравится думать о себе: «Я ночной хищник», но он не облекает это убеждение в слова. Пожалуй, даже не думает, а чувствует. Это не мысль, а ощущение. Эмоция. Состояние психики. Друзья, наградившие его этим погонялом, вряд ли подозревают, насколько оно точно. Нет, нет, конечно, он не маньяк, не серийный убийца. А если и психопат, то не вполне обычный (если бывают обычные психопаты). Он ночной хищник в том же смысле, что и кошка, которая мирно валяется на диване до той поры, пока не представится возможность выпустить когти, кого-нибудь цапнуть и слопать. Именно так он себя и чувствует в настоящее время – боевым ягуаром в комфортабельном санатории, где подносят вкусную жратву и круглые сутки открыт винный погреб с дорогими винами, но где, к сожалению, не на кого охотиться. Забавные мелкие человечки для него не добыча. К тому же они гражданские, мирное население. Гражданские его не интересуют. Но, в общем, жить здесь прикольно. Тем более что временно. Какой же ягуар откажется от такого отдыха.

Упырь дремлет, вернувшись с ночной прогулки, на которую выходил исключительно ради моциона и небольшого развлечения – попугать местных сторожевых собак. Занятие это скоро ему надоедает, он в последний раз пугает злобных животных, притворяясь, что нападает на них, и возвращается в дом. Поднимается наверх, торкается в дверь невзрачной красавицы Катеньки. Закрыто. Потихоньку скребется: открой. За дверью ни шороха. Красавица притаилась. Упырь улыбается: рано или поздно выйдет. Возвращается к себе, чтобы немного вздремнуть, однако крепко засыпает. Ему снится всякая незапоминающаяся чушь, которая внезапно, без перехода, оборачивается кошмаром: на него бросается безголовый пес, у которого кровоточащий обрубок шеи оскалил громадные клыки…

Он резко просыпается и слышит доносящийся со двора собачий лай. Здешние псы никогда не лают по ночам, кроме тех случаев, когда он их дразнит. Кто-то чужой проник на территорию. Затем Упырь осознает, что в комнате темно, как в мышиной норе, – в щель между задернутыми шторами не проникает ни квант света. Снаружи происходит нечто странное, но не опасное. Он всегда безошибочно, сам не зная как, ощущает любую, даже самую слабую угрозу. Чутье ни разу ему не отказывало. Упырь размеренно дышит, считая вдохи и выдохи, сердце быстро успокаивается. Ему становится любопытно, что натворили санаторские чмошники. Как-никак развлекуха. Он включает тактический фонарь Fenix GL06, лежащий на прикроватном столике, натягивает джинсы, майку, сует ноги в кроссовки, берет пистолет, но не крепит к нему фонарь, а сует его сзади за ремень, берет фонарь и покидает логово. Спустившись в вестибюль, толкается в дверь операторской.

Голос Шакса:

– Кто?

– Госпартконтроль.

Шакс открывает. В операторской темнота. Не светится ни один экран.

– Что за дела? – спрашивает Упырь. – Почему темно?

– Не знаю. Разом все электричество гикнулось. Даже резервное.

– Что делать собираешься?

– Ничего. Буду ждать, когда восстановится или рассветет. Убери фонарь. В рожу мне светишь.

Упырь отводит фонарь, спрашивает:

– Слушай, кричал кто во дворе или мне приснилось?

– Хрен его знает. Сам не пойму.

«Тупит или хитрит? – думает Упырь. – Собаки-то брешут».

– Похоже, псины кого-то изловили, – говорит Упырь. – Чужого. На здешних дармоедов они не лают.

– Камеры никого не засекли.

– Может, ребят разбудим? На всякий случай.

– Сами проснулись, – уверенно говорит Шакс. – Сейчас явятся.

– Пойду пока гляну, что там такое.

В вестибюле он обнаруживает отодвинутый засов, полуоткрытую входную дверь, оборачивается, видит Корня и Макса с фонарями, спускающихся по лестнице, сообщает им то, что они и сами видят, направив лучи через темный холл в его сторону:

– Входная дверь открыта.

– А ты куда намылился? – спрашивает Корень.

Упырю неохота долго объяснять.

– Никуда. Вышел посмотреть.

Вместе они вваливаются в операторскую.

– Шакс, доложись, – требует Корень.

– Электричество звездой накрылось, – рапортует Шакс. – Камеры не работают.

– Причины?

– Мне откуда знать. Я не электрик.

– Давно отключилось?

– В четыре ноль пять.

– Почему мне не сообщил?

– Корень, я не больной, чтоб командира будить только потому, что свет погас.

– Ладно, разберемся.

Корень светит Шаксу в лицо:

– Ты видел, кто вышел?

– Пока был свет, никто. В смысле – не выходил.

– Спал? – спрашивает Корень.

– Обижаешь.

– Значит так, – размышляет вслух Корень, – войти со двора чужой не мог. Во-первых, собаки, во-вторых, внутренний засов. Следовательно, кто-то вышел, когда вырубилось электричество. И, похоже, собаки на него напали. В общем, мутная ситуация. Кто вышел, зачем – непонятно. Упырь, ты вроде собак не опасаешься?

– Они меня опасаются.

– Пойди посмотри, что там за чертовщина. Шакс, а ты разбуди чухонку. Пусть вызовет аварийную службу.

Упырь выходит на крыльцо и останавливается на верхней площадке. Тьма и тишина. Собаки смолкли. Загрызли чужака и доедают его, если Сом не врет насчет того, как генерал воспитывал своих псов? Едва уловимое свечение на периферии зрения заставляет его повернуть голову вправо, и он видит, что там, где находится невидимый в темноте Полигон, который волкодавы именуют Барахолкой, возник островок рассеянного света. И почти сразу до него доносится звук, объясняющий происхождение этого тусклого свечения. Низкий бубнящий рокот. Знакомый звук. Так ворчат на холостом ходу «уралы» и бронетранспортеры, на которых установлен один и тот же двигатель. Но Упырь не заметил в генеральской свалке военного старья ни одного гражданского автомобиля, да и ночной охотник не спутает рокотание бронетранспортера с бормотанием грузовика. Это бэтр. Сейчас водитель поддаст газу, и машина тронется с места.

Упырь складывает в уме открытую дверь во двор с ожившим бэтром, и головоломка решается сама собой. В голове у него вспыхивает ясная картина. Кто-то из чмонюг-кондоров пообещал одной из кухонных девок покатать ее на бронетранспортере. Она-то и открыла входную дверь. Чмошник встретил ее на крыльце и проводил до Барахолки, чтоб собаки не тронули.

Внезапно рокот обрывается – двигатель заглох. Любопытно, что случилось? Чмырь облажался? Или девчонке захотелось самой порулить, а кавалер не против: ему не жаль хозяйского бэтра, да и с машиной ничего не сделается. Может, она вообще с места не стронется. А то сядет кондор за руль, покатаются они по территории, поставят машину на место и пойдут баиньки.

Упырь заинтригован. Порушить чмошнику романтическое свидание, а то и отнять у него девчонку по-любому интереснее, чем спасать какого-то полусъеденного собаками дебила. К тому же Корень приказал посмотреть, но не уточнил, где смотреть и что конкретно. Упырь направляется к Барахолке. Он пробирается по темному пространству, гоня перед собой световое пятно, топча лужайки, клумбы и жадно вдыхая цветочные ароматы и запах влажной земли. Его догоняет истошный собачий лай. Генеральские церберы учуяли нового нарушителя, но, узнав страшного врага, следуют за ним на безопасной дистанции, захлебываясь слюной и злобой.

– Тихо! – гаркает Упырь.

Собаки мешают ему прислушиваться и выдают его присутствие. А между тем впереди вновь заводится двигатель бэтра и тут же глохнет.

Добравшись до Барахолки, выложенной фигурной плиткой, Упырь останавливается, чтобы оценить обстановку. Ночные охотники не преследуют добычу, они ее скрадывают. Он видит, что крышка водительского люка бронетранспортера поднята, и решает подобраться сзади, с кормы, где его не будет видно, забраться на броню и обрушиться в люк, как божья гроза. Он крадется вперед. Собаки не отстают. Когда Упырь подкрадывается к бэтру почти вплотную, крышка люка захлопывается. Долбаные собаки!

Голос сзади:

– Тихо! Сидеть!

Собаки замолкают. Упырь оборачивается, освещает подходящего человека. Это кондор Гена, тот самый, который предположительно сидит в это время в бэтре.

– Мы решили, это тебя собаки порвали, – говорит Гена.

Упырь только хмыкает.

– Я часа два назад слышал, как ты их дразнишь, – говорит Гена. – Потом слышу, снова лают. «Чего ему не спится?» – думаю. Потом вопит кто-то. «Ну, – думаю, – собачки наконец набрались храбрости». Вышел – темнота. Ребята тоже проснулись. Коля пошел посмотреть, кого задрали, а я сюда… Почему стоим?

– Думаю. Хотел врасплох застать, твои зверюги помешали.

– А кто там, в машине?

– Я думал, ты.

– С какого бодуна?

– Ладно, – говорит Упырь, – пока здесь постой, а я попытаюсь с ними поговорить.

Он обходит бронетранспортер сбоку и останавливается в свете фар метрах в пяти перед носом машины. Подходить ближе нет смысла – изнутри его просто не увидят. Массивный носовой бронелист и высокий клиренс мешают обзору на близком расстоянии. Упырь машет руками, привлекая внимание. Безрезультатно. Он достает из кармана платок и машет им, показывая, что пришел для переговоров. Затем вытягивает перед собой ладони плашмя, правая поверх левой. Поднимает верхнюю и ставит перпендикулярно к нижней. Изображает поднятую крышку люка. Это приглашение: открой, поговорим. При наглухо закрытых люках они не услышат ни слова, как ни ори. Упырь ждет. Через минуту крышка командирского люка приподнимется. Слышен щелчок, когда ее фиксируют в полуоткрытом положении. К сожалению, щель слишком узка, чтобы в нее мог протиснуться мужик его комплекции.

Голос из люка:

– Чего надо? Отвали.

Ни хрена себе расклады! Упырю кажется, что он слышит голос наглого карлика. Да нет, быть не может… Как бы тот сюда забрался? Упырь спрашивает:

– Ты кто? С кем говорю?

– Со мной.

Ответ с подковыркой, насмешкой. Знакомый нахальный и самоуверенный тон. Точно карлик. Сомнения нет. Тот самый нахальный урод. Что он задумал?

– Прости, друг, сразу не узнал, – говорит Упырь.

Молчание. Упырь вынужден продолжать:

– Как голова, друг? Сочувствую. Сучара этот Сом здорово тебя уронил…

– Тебе-то что?

– Мне особо ничего. Обидно, что клевую игру сорвал. Да и тебе забашлять не дал. Вообще-то, ребята думают скинуться, – врет Упырь. – Вроде как компенсация…

Молчание.

– Скажи-ка, друг Купачупа… – меняет тему Упырь.

– Обращайся по имени, – перебивает его наглый карлик.

– Кабы знал…

– Карлом кличут.

– Понял. Скажи-ка, друг Карл, что ты делаешь в этой железке?

– А ты как думаешь?

– Без понятий.

– Сваливаем отсюда. Подальше от вас, сволочей.

– Во как! А ты у дяди Саши спросил разрешения?

– Это еще кто такой?

– А вот он перед тобой.

– Ну и что с того?

– А то, что дядя Саша вас не выпустит.

– Ну-ну, – говорит карлик. – Посмотрим, как он бэтр остановит.

Скрежещет стартер. Рокочет оживший двигатель. Завывает турбина – водитель добавляет газу.

– Отвали, дядя Саша, – приказывает карлик. – Трогаемся.

– Неужто задавишь? – спрашивает Упырь.

– Тебя-то? Легко.

– Не побоишься?

– Хорош трепаться. Отвали, не то вини себя.

Упырь усмехается. Приказать-то отмороженный карлик прикажет. А водитель? Это не армия, гражданский не выдрессирован исполнять приказы не раздумывая. Осмелится сбить человека? Десять к одному – кишка тонка.

Люк захлопывается. Клацает стартер. Завывает турбина. Скрежещут шестерни в коробке передач. Собаки вскакивают на ноги, заливаются лаем. Упырь стоит непоколебимо, как бронзовый памятник: дави, если осмелишься. Бэтр дергается на месте. Двигатель глохнет.

– Ни хрена себе балет! – кричит Гена, перекрикивая собак. – А ежели б он вперед рванул?

Упырь пожимает плечами.

– Это тебе не «порш» со старт-контролем. Кто умеет, всегда отскочит. Угомони собак.

Он знает, что в первые секунды бронетранспортер движется очень медленно – один-два километра в час. Кричит:

– Эй, Карл!

Молчание.

– Эй, Карл!

Проходит около минуты – вероятно, внутри совещаются. Наконец карлик снисходит до отклика:

– Чего тебе?

– Ты так не шути опасно. Тебя мама не учила, что убивать людей нехорошо? За это срок дают.

– А тебя, вижу, в армии не учили: не стой перед бэтром.

– Давай поговорим.

– Не о чем.

– Кто там у тебя за рулем? Совет хочу дать твоему водителю.

– Советы я сам даю.

– Да ну?! Где научился? Служил?

Молчание. Упырь спрашивает:

– Это случаем не Василий у тебя в стажерах?

– У него и спрашивай.

– Вася! – зовет Упырь. – Отзовись!

Молчание.

В воображении Упыря фантастическая картина. Долговязый лилипут сидит за рулем. У его ног скорчился другой, самый сильный, который жмет на педали. Третий, стоя рядом, орудует рычагом скоростей. Фигня! За рулем, конечно, Васька. Больше некому. Мажору надоело терпеть, что над ним всю дорогу прикалываются, но он никогда не имел дела с механической передачей…

Упырь понимает, что сделал ошибку, показавшись карлику и начав бессмысленные терки. Надо было зайти со стороны, забраться на броню и ждать, когда откроется хоть один люк. Протиснуться в полуоткрытый командирский он при его габаритах попросту не сможет.

– Карл, а Карл, – зовет Упырь.

Молчание.

– Ты Васю зачем с толку сбил?

Подождав немного, Упырь кричит:

– Вась, а Вась, неужто вина не осталось, что ты бежать решил?

Карлик из люка:

– Угадал. Не осталось. Сейчас последнюю бутылку выносят.

Упырь фыркает:

– А чего ты вместо Васи отвечаешь?

Карлик фыркает в ответ:

– Не о том думаешь, командир, – похоже, разговор начинает ему нравиться. – Ваше вино увозят, а ты тут с нами чикаешься. Я б на твоем месте сейчас в винный погребок заглянул.

– И что там?

– Крысы, конечно. Или ты крыс не ловишь? Только мышей.

– Проще сказать не можешь?

– Легко. Записывай. В данный момент крысы, Масяня и ее муженек, вступив в преступный сговор с охранником Сомом и твоим товарищем Шаксом, вывозят дорогое вино и заменяют его шмурдяком. А вам здесь чалиться еще с неделю, а может, и больше. Придется пить шмурдяк…

– Врешь.

– Тебе виднее.

Трещит стартер. Вася начинает новую неудачную попытку. Воет турбина. Скрежещет коробка передач. Упырь демонстративно остается стоять на месте. Бэтр содрогается. Глохнет.

Упырь советует:

– Скажи Васе, чтобы сцепление плавнее отпускал.

Карлик наглеет:

– А ты, чем советы давать, лучше подтолкни.

Пока Упырь подбирает ответ, вновь оживает стартер. Завывает турбина. Скрежещет коробка передач. Бронетранспортер снимается с якоря, катит вперед. Упырь едва успевает стремительным кувырком откатиться в сторону и вскакивает на ноги. Собаки заливаются лаем и, как простые деревенские дворняги, готовы, ругая на чем свет стоит, преследовать машину, заскочившую на их территорию.

– Сидеть! – разоряется Гена. – Сидеть!

Железная туша бэтра, громогласно бубня, проскальзывает мимо, обдав Упыря удушливым дымом. Свистит турбина, прерывисто и тяжело грохочет выхлоп, монотонно воет двигатель – машина разгоняется.

Не раздумывая, Упырь бросается вслед за бэтром. Мгновенно и без слов в голове у него вспыхивает план: догнать, вскочить на броню, затаиться. За воротами Васька наверняка распахнет верхний люк. Вести ночью машину, глядя в застекленный смотровой люк, – хуже, чем смотреть футбол по неисправному черно-белому телевизору. Тут-то Упырь его и возьмет.

Он догоняет набирающий скорость бронетранспортер.

В душе кобеля по кличке Буч происходит молниеносная схватка двух императивов. Безусловный рефлекс «Убегающего догони и разорви» кладет на лопатки условный рефлекс «Повинуйся приказам человека».

– Сидеть! Буч, сидеть! – орет Гена.

Но Буч уже никого и ничего не слышит. Он стартует мощным прыжком, мчится, преследуя бегущего за бэтром человека.

Упырь правой рукой хватается за поручень на борту бронетранспортера, с силой отталкивается от земли правой ногой, готовый поставить левую на прямоугольную петлю подножки. Затем он могучим рывком вскинет себя наверх и заберется на спину бэтра.

В этот миг Буч прыгает и, вцепившись зубами в его ногу, всем своим весом – без малого центнером – повисает в воздухе. От боли и неожиданности Упырь невольно выпускает скобу, летит вниз.

Спрашиваю Карла:

– Зачем ты с ним треплешься? Он нас ни за что не отпустит, а задержать не сможет.

Он подмигивает и отделывается бессмысленным словцом:

– Коммуникация.

Я догадываюсь, что ему нравится вынуждать Упыря заговаривать первым, грубо затем его обрывая: мол, я выше тебя. Впрочем, похоже, им обоим нравится эта не приносящая никакой пользы игра в кошки-мышки, в которой каждый из них ощущает себя кошкой. В смысле котом.

Екатерину их треп выводит из себя. Она сидит, вцепившись в рулевое колесо, тяжело дыша, прямая, напряженная. После очередной неудачной попытки стронуть Бэтр с места выкрикивает:

– Не смей с ним разговаривать! Ты мне мешаешь.

– Катя, пусть они говорят! – кричит сзади из десантного отсека Лора. – Тот, другой, заболтается, потеряет бдительность, и ты его собьешь.

– О женщины, кровожадные существа! Кто назвал вас нежными созданиями? – патетически восклицает Володя Ленский.

Эти двое пикируются даже в самый критический момент. Не стану их упрекать, они всего лишь пассажиры, от которых ни в малой мере не зависит успех нашего предприятия.

– А ты, Ленский, женщин не тронь! – бросается в бой наша неистовая феминистка Татьяна. – Машину-то кто ведет? Баба. Вы, мужики, только и способны погонять да покрикивать, а сами…

Кого она играет на этот раз? Марфу Игнатьевну из «Грозы»? Марту из «Кто боится Вирджинии Вулф?»?

Грохот ожившего двигателя не дает ей закончить монолог – это Екатерина собралась с силами и начинает новую попытку, а перекричать мощный мотор не под силу даже Кабанихе.

И вдруг, вместо того чтобы привычно дернуться и замереть, Бэтр неожиданно плавно трогается с места и скользит вперед. Я приникаю к окошку, то бишь смотровому люку, но не успеваю увидеть, раздавили мы Упыря или он убрался с нашего пути. Я вообще мало что вижу. Мне кажется, что за толстым стеклом на меня в сумеречном желтоватом свете надвигается странный иномир, погруженный в толщу мутной воды. Бэтр словно плывет в туннеле, стенки которого скрываются в темноте, из которой смутно проступают военные механизмы из коллекции покойного генерала, обратившиеся в кораллы и подводные утесы. Представляю, как трудно приходится Кате.

Крутой поворот, и впереди в полусотне метров неожиданно четко рисуются освещенные фарами фигурные кованые решетки ворот Бурлыжника.

– Идем на прорыв! – вопит Карл у меня над ухом, перекрывая рев мотора. – Газуй, Катя, газуй!

Екатерина вряд ли слышит его, однако я чувствую, как рванул навстречу препятствию бронетранспортер.

– Йеха! – залихватски визжит Карл на ковбойский манер.

Снаружи доносится глухой удар, скрежет металла – Бэтр разрывает ворота, как жук паутину, и вырывается на простор.

– Свобода! – неистово вопит Карл.

От возбуждения он прыгает на месте, едва не спихивая меня с сиденья.

– Эврипид, Эврипид, ты понял?! Мы на свободе!

Он плюхается рядом со мной, вновь вскакивает и гаркает:

– Варя!

Ему приходится кричать несколько раз, прежде чем она слышит его и протискивается к нам.

– Чего?

– Открой Катин люк.

К моему удивлению, строптивая Варвара безропотно и даже охотно повинуется. Нет, люди не так безнадежны, как мне иногда думается…

В распахнутый люк врывается поток свежего воздуха, а вместе с ним – запах свободы. Затертая фраза? Возможно. Но если кто-нибудь хочет ощутить истинный ее смысл, пусть помается в душной атмосфере закрытого железного ящика, отдающей запахом солярки, а затем откинет крышку… Мне невольно вспоминаются строки:

К чему это? Почему вдруг всплывает в памяти напоминание о смерти, когда мы наконец освободились и теперь наши жизни зависят исключительно от нас самих? Что за неуместный настрой? Радоваться надо, а не припоминать трагические стихи…

Карл, вероятно, что-то замечает. Хлопает меня по плечу:

– Эй, Эврипид! Отчего нос повесил?

Я не отвечаю. На меня вдруг обрушивается приступ грусти. Я вспоминаю, что мы убегаем не только от злодеев и крыс, но и от наших товарищей, которых, возможно, никогда больше не увидим. Мы бросаем дикого звереныша, Эрика, малолетнего сына покойного генерала. Должны были, но не сумели повлиять на него, используя странную ситуацию – взрослые люди, с виду почти неотличимые от детей, могли бы воспитывать мальчишку подобно тому, как безотчетно воздействует на ребенка всякий детский коллектив. Конечно, мы были не в силах перевоспитать его, но были обязаны хотя бы попытаться… А мы удрали.

Могли ли поступить по-иному? Карл прав. Наши женщины, во всяком случае Ольга, Лора и Маша, были в опасности. Мы не могли их защитить, и побег был единственным доступным нам видом защиты. Я не могу решить, позорно ли наше бегство, которое вряд ли кто-нибудь сумеет выдать за достойное отступление. Отступление предполагает продолжение битвы в будущем. Сохранение себя для победы в будущем. Мы отступаем в никуда.

Старик Калачев обвинил бы меня в гордыне: не пристало, дескать, малым возноситься столь высоко, что задумывать победу над большими, да еще над сильными мира сего. И как бы мне ни хотелось, рассудок не разрешал выдать бегство за победу. Но где и когда малые сии побеждали сильных мира сего?

Что-то мешает мне смириться с этой мыслью, признать ее справедливость. Мы, маленькие, не борцы. И я не борец. До того как я попал в Бурлыжник, мне не приходилось бороться с кем-либо или чем-либо, кроме ограничений, наложенных на меня болезнью, и я был убежден, что победил их. Не сознавал, что последствия болезни создают вокруг меня что-то вроде защитного кокона, дающего чувство безопасности и даже комфорта. С малого взятки гладки. Опыт рабства – а как назвать иначе наше заточение в генеральской усадьбе? – показал всю ненадежность этой оболочки, которую способно легко разрушить любое случайное событие. Странно прозвучит, но я даже отчасти рад тому, что получил в Бурлыжнике опыт, который разбудил меня и вытащил из кокона…

Мои мысли прерывает испуганный возглас Кати:

– Кто-то едет навстречу!

Она заметила дальние огоньки раньше нас с Карлом, потому что голова ее возвышалась над краем распахнутого люка и ничто не препятствовало взгляду. Наш люк тоже открыт, однако его крышка откидывается вперед, создавая бронированный щит для командира, стоящего ногами на сиденье. При нашем с Карлом росте мы, встав на сиденье, уперлись бы взглядом в нижний край щита.

– Пустяки! – кричит наш командир.

Хотя открытые люки ослабляют рычание Бэтра и позволяют Карлу переговариваться с Катей, голос все же приходилось напрягать.

– Никто не рискнет рыпнуться! Даже полиция!

Вскоре и мы, глядя через толстое бронированное стекло, различаем движущуюся нам навстречу цепочку парных светлячков. Три автомобиля.

– Не снижай скорости! – Карл кричит Кате. – Гони как прежде!

– Джипы! – сообщает она.

Очевидно, имеет в виду, что едет кто-то важный – местное начальство или бандиты. Те, кого следует опасаться.

– Не бери в голову! – отвечает Карл. – Жми!

Теперь и я вижу огромные черные машины, кажущиеся слепыми из-за черных тонированных стекол. Они проносятся мимо нас на большой скорости.

– А ты, дурочка, боялась, – Карл говорит так негромко, что услышал только я.

«Все-таки иногда он бывает невыносимо пошлым», – думаю я, не удержавшись, и тут же укоряю себя за интеллигентскую спесь и гнусную неблагодарность. Без Карла мы сгнили бы в Бурлыжнике…

В моем воображении начинают разворачиваться опасные и унизительные сцены из будущего… Опомнившись, я встряхиваюсь и гашу мерзкие видения. Глупо воображать ужасы, когда впереди ждут реальные испытания и трудности. Сидя во временном бронированным коконе на колесах, я стараюсь представить, как теперь сложится моя жизнь. Пейзаж, несущийся мне навстречу в тесном окошке бронетранспортера, ничем почти не отличается от пейзажа ночного Бурлыжника. Тот же желтый подводный мир, тот же тоннель во тьме, разве что за его пределами не маячат очертания орудий убийства. Вместе с тем сходство так велико, что с трудом верится, что мы действительно вырвались на свободу.

А вырвались ли? Глядя в смотровой люк, я пытаюсь угадать, каким предстанет передо мной мир через пару часов, когда рассветет и взойдет солнце.

– Как, и это всё?! – воскликнет недовольный читатель. – А почему не рассказано, чем закончился побег партизан из Арсенала? Какова судьба сверчков, не решившихся бежать и оставшихся в Бурлыжнике? Выздоровел ли Юрганов? Остались ли вместе Марина и Ленский, заключили они брак или разбежались? Удалось ли Лизе отнять Арсенал у Хельги? Что стало с театром «Эхо»? Да и много еще чего… Это нечестно – обрывать историю на полуслове! Автор нарушил негласный договор…

Могу привести в свое оправдание два довода. Во-первых, романы, по моему убеждению, заканчиваются тогда, когда иссякает энергия повествования. Выражаясь иносказательно, когда проходит любовь, незачем тянуть постылые отношения. Ради чего? Роман (если это не детектив) – не загадка, в конце которой собраны все до единой разгадки. Момент, когда автор прекращает рассказ, – такое же выразительное средство, такой же способ передачи замысла, как и прочие более явные писательские ресурсы: сюжет, стиль, метафоры и так далее. Не менее важно и то, что описывать последующие незначительные события, когда рассказано самое главное, ради чего затеян весь сыр-бор, по сути, означает лишить действующих лиц романа будущего, дальнейшего их существования (разумеется, виртуального, хотя можно, наверное, обойтись без этого уточнения). Незавершенность событий продолжает их бытие в воображении читателя, где перед персонажами, как перед реальными людьми, открывается множество возможностей (вовсе не факт, что все они ими воспользуются). У них имеется будущее. У героев завершенных историй есть только прошлое.

Поэтому я настоятельно советую читателю не читать Эпилог, написанный исключительно для любителей разгадок, имеющих право голоса в заочном диалоге автора с читателями.

В городе, попетляв по улицам, Катя крикнула Карлу:

– Скажи Варваре, пусть покажет, где вокзал.

– Зачем нам вокзал?

– Решили лететь?

– Не в том дело. В Угличе нет аэропорта.

– Тогда как вы вообще собираетесь отсюда уехать?

– Пока никак. У нас ни денег, ни документов.

– Что, так-таки совсем ничего?

– Ни-че-го.

Катя пожала плечами:

– Ну не знаю. Вы люди взрослые, что-нибудь придумаете, а мне необходимо срочно отбыть.

– Дело твое.

Карл наклонился к Эврипиду и сказал:

– Иди в салон и скажи Варваре, чтобы села ко мне.

Варвара протиснулась в командирское отделение и присела на краешек сиденья рядом с Карлом.

– Покажи ей дорогу до вокзала, – сказал Карл.

– Зачем?

– Она уезжает.

– А вы?

– Пока не знаю.

Варвара задумалась.

– Слушай, Купачупа, – сказала она наконец, – у вас есть где остановиться?

– Конечно нет.

– Понятно…

Она повернулась к Екатерине.

– Катька, рули прямо, я скажу, где свернуть.

Бэтр довольно долго петлял по городским окраинам, пока Варвара наконец не крикнула:

– Стоп!

Екатерина остановила бронетранспортер, встала на сиденье, по пояс высунулась из люка и огляделась:

– А где вокзал? Что-то я не вижу.

– А в той стороне. – Варвара махнула рукой в неопределенном направлении. – Все, приехали. Малявки, выгружайтесь.

Она прошла в десантный отсек и открыла обе створки входного люка.

– А как же я? – спросила Екатерина. – Мне на вокзал надо.

– Добирайся сама.

Сверчки один за другим посыпались на рассветную улицу. Все вышли, Ольга задержалась:

– Катя, если понадобится помощь, позвони мне. Запиши номер. Это телефон отца. Мой остался в Вышнем Волочке.

Варвара не озаботилась закрыть створки входных люков. Пришлось Екатерине вылезать из-за руля, разбираться с ними самой. Сверчки задержались, слушая, как Екатерина пытается тронуться с места.

– Чего встали? – прикрикнула на них Варвара. – Топайте за мной!

Выяснилось, что она остановила бронетранспортер довольно далеко от родительского дома, чтобы никто из соседей не увидел, на каком транспорте она прибыла. И родителям, разумеется, ничего не рассказала о своих приключениях.

Родительский дом был невелик, но и сверчки не занимали много места. Надо сказать, что отец и мать Варвары не выказали никакого удивления, будто их дочь каждый день приводит домой толпу лилипутов. Мать бросилась готовить завтрак на всех, Николай Иванович, Варин отец, дал Ольге свой телефон.

Ольга набрала номер:

– Папа, у меня все хорошо. Я в Угличе… Папа! Я не могла позвонить!.. Приезжай срочно, забери меня и всю нашу команду… Нет, нет, нет, ничего страшного, ничего опасного… Да, я в порядке… Просто некоторые сложности… И еще кое-что: мы не сможем уехать ни самолетом, ни поездом. Нет с собой документов… Потом, потом расскажу… Думаю, здесь можно будет нанять небольшой автобус или мини-фургон… Пока.

Дозвониться до директора Севы не удалось. Он то ли сбежал с остатками театральных денег, то ли переживал очередное любовное увлечение. Тем временем Николай Иванович по объявлению нашел достаточно большую квартиру, где можно было переночевать и дождаться спасителя. Или спасателя. Берсенев прилетел в этот же день, вечером.

Он решил, что обращаться в полицию не следует. Вряд ли удастся наказать генеральшу. А вот угонщики могут пострадать. Карл долго ворчал, но вынужден был согласиться. Точнее, примириться с решением старшего по статусу. На следующее утро Берсенев нанял мини-фургон с водителем, точно такой же, какой привез актеров в Арсенал. Ольга потребовала, чтобы они заехали в Бурлыжник за оставшимися там товарищами.

– Сначала за Кириллом Максимовичем, – сказал Карл.

Они объехали все городские больницы и клиники, но Юрганова не нашли. Ольга потребовала, чтобы отец нанял частного детектива, но сыскарь после долгих поисков не сумел найти какие-либо следы загадочно исчезнувшего режиссера, которого к тому времени полиция, проведя кое-какие розыски, зачислила в категорию без вести пропавших. Карл и другие сверчки догадывались о его судьбе, но гнали от себя страшное подозрение и надеялись когда-нибудь отыскать Мастера. Догадка была верной. Упырь и Рэм не собирались доставлять больного в клинику. Они довезли Юрганова до подходящего укромного места, задушили, бросили тело в рытвину, некогда оставленную пересохшим ручейком, и забросали валежником. Несколько лет спустя после описываемых событий в чахлом леске в окрестностях Углича будет случайно обнаружен труп, не поддающийся опознанию. Полиция не сможет идентифицировать его ни с одним из исчезнувших в округе в обозримый период мужчин подходящего телосложения. Дело Юрганова к тому времени затеряется среди кучи папок с «глухарями», о пропавшем режиссере никто не вспомнит.

Спасательную экспедицию, затеянную Ольгой, остановил у разбитых ворот Арсенала вооруженный спецназовец, напоминающий боевого робота: бесстрастность, доспехи, шлем, закрытое лицо… С трудом удалось Берсеневу с ним объясниться и убедить, чтобы он пропустил членов экспедиции во двор генеральского поместья, где им, собственно, было нечего делать. Они не застали в опустошенном Бурлыжнике никого, кроме обслуги – экономки, кухарки, горничных, за исключением Масяни, водителя и садовника Гафура. Кухарка Наталья Харитоновна рассказала Ольге, что произошло:

– Нагрянули под утро какие-то военные, грозные, в доспехе, с оружием… Наши герои, да и приезжие вояки, что у нас жили, не сопротивлялись. Хозяйку военные увезли с собой, Маню и Сома тоже.

– А наши? Они где?! – воскликнула Ольга.

– Бог их знает. Тоже увезли. И приезжих вояк забрали…