Я бы уехала раньше, если б не дедов день рождения. Дед, чью фамилию носит наша семья, старейшина советской геофизики, всегда был уважаем всеми настолько, что к его дню рождения мы откладывали командировки или старались вернуться из них. Но дождаться официального обеда, назначенного на субботу, у меня сил не хватило, я еле дотерпела до 23-го. На Ярославском, у знакомой кассирши, как всегда, за пятерочку сверху, я купила билет Москва – Киев на завтра, 24 июля, и, счастливая, затряслась на пригородной электричке на дачу – поздравлять деда.

– Дедуль, ты извини, меня не будет, когда гости соберутся, я завтра в командировку уезжаю.

– Да? Жаль! И куда?

– Мм… В Киев.

Мои планы, переговоры, сборы – все было тайной. Впрочем, тайной это было, по-видимому, и от меня самой.

Но совсем ничего не сказать дома я все же не могла. Вернувшись тем же вечером с дачи, я, наконец, затеяла разговор. Очень осторожно и в самых парламентских выражениях.

– Видите ли, дорогие родители, я завтра уеду на несколько дней. Володьку проведать…

Что тут началась!.. Впрочем, нет, в тот первый раз реакция родителей была вполне терпимой. Они, потомственные физики (в этой семье только я не имела с физикой как с наукой ни малейших отношений), хорошо знали, что поездка в Чернобыль на несколько дней особой опасности для жизни не представляет при условии, естественно, соблюдения правил радиационной безопасности. Родители были уверены, что с этим в зоне аварии все в порядке, соответствующие службы работают безотказно – как же может быть иначе? Они попытались все-таки снабдить меня необходимыми инструкциями: при въезде в зону сразу переодеться в специальную защитную одежду; выяснить, где места с опасно повышенным радиационным фоном, и носить там респиратор и темные стеклянные очки – «Тебе все это там выдадут!»; дома, естественно, менять обувь, не открывать окон и два раза в день делать влажную уборку, чтобы ни в коем случае не проникла пыль снаружи; вытряхивать постель и, конечно, принимать душ каждый раз, когда приходишь с улицы, тем более что стоит жаркая и сухая погода…

Впрочем, все это навалилось на меня так внезапно, что я не в состоянии была слушать внимательно. Мама попыталась было всплакнуть… Конечно, в принципе родители все равно против. Но они вот уже несколько лет, как усвоили: возражать, отговаривать, запрещать мне что-либо, чего я хочу, – бесполезно.

Поезд фирменный, первый, Москва – Киев. В купе две девчонки моего возраста, официантки из гостиницы «Русь», и дядька деревенский. Все «гэкают» и «шокают». Дядька заводит разговор об аварии.

– Беда нам с этим Чернобылем! Там скоро и третий блок жахнет! Это точно, я знаю, шо говорю, я там живу рядом, под Иванковым… А я из-за него свою клубнику второй год продавать не могу, никто не покупает, радиация в ей, говорят… Что там за радиация – такая хорошая клубника уродилась, сладкая, мои внучата прямо объедаются!..

Я вдруг немею, инстинктивно молчу – почему-то у меня пропало желание рассказывать кому бы то ни было, куда я еду. А едем мы весело! Девчонки выпивают, заводят дорожные романы с солдатиками из соседнего вагона, обнимаются в тамбуре. А я жду, умирая от нетерпения, жду встречи с мужем: мы не виделись уже пять дней, это – вечность.

Утром переезжаем Днепр. Я прилипаю к окну: красота какая! Длинный, с километр, мост перекинут через ярко-голубую прозрачную воду. Видны отмели, островки, лодки покачиваются неспешным течением… А над ними – крутой склон, утопающий в зелени, над которой плывут сияющие в свете утреннего солнца чистым золотом маковки, множество золотых куполов Киево-Печерской лавры. Правда, посредине этого великолепия нелепо торчит железный монстр – исполинская женщина с мечом и щитом, издали напоминающим пивную кружку… Но если не обращать внимания на это вопиющее произведение социалистического реализма, а сосредоточиться на гармонии природы, голубого, зеленого, золотого – вид открывается фантастический! Я сразу же влюбилась в этот пейзаж…

Володька на перроне, с огромным букетом гвоздик. Взгляд потерянный, ищущий. Видит меня, бросается навстречу. У него дрожат руки и губы, и глаза на мокром месте.

– Наконец-то! Я так тебя ждал!

Я замираю от счастья.

В городе – жара, пыльное марево. Порывами налетает ураганный ветер, носит песок, листья, мусор… Песок попадает в глаза, скрипит на зубах.

– Это – ерунда! Вот пару дней назад у нас в Чернобыле была такая буря! Целые тучи песка носило! – рассказывает Володя.

– Ой, это ведь, наверное, опасно?! Ты хоть осторожно там?

– Да ну!.. Да не волнуйся ты! Там все нормально, сама увидишь.

Ну что ж, я тебе верю. Я тебе пока еще безгранично верю.

Мы берем частника и коньяк, носимся по городу – чуть пьяные, влюбленные, счастливые. Киев – город необыкновенной красоты. Все остальное в нем вроде бы обыкновенно, как во всех наших городах, на близость к катастрофе века ничто не указывает. Впрочем… Заскакиваем в ресторан. Там все как обычно: мест нет, скоро перерыв, кухня закрыта… и еще масса причин, чтобы отказать клиенту. Володя тихо говорит официанту:

– Друг, помоги, мы из Зоны! На один день вырвались, а сейчас обратно ехать!

И – о чудо! Официант меняется в лице, тон его с хамски-повелительного становится человеческим, и нас кормят обедом.

Пора в Зону.

Утром от штаба Минатомэнерго отходит спецавтобус «Комбината», он отвозит вахтовиков бесплатно прямо в Чернобыль, но мы его пропустили, и теперь нам придется добираться самим. На автовокзале за билеты – битва. Толстые бабки с корзинами и детьми музыкально орут украинские слова. Но магическое слово «зона» помогает и здесь! Володя показывает свой пропуск – у него постоянный, а мне в том самом штабе Минатомэнерго выписали разовый. Нам продают билеты без очереди.

Рейсовый автобус, не доезжая до Зоны, сворачивает в сторону. Мы выскакиваем на развилке, около поста автоинспекции, только дежурит на нем не милиция, а военные. Отсюда никакой общественный транспорт уже в сторону про́клятой земли не ходит. Здесь, кажется, вообще транспорт не ходит! Дорога мертвая. Еще светло, хотя уже около восьми вечера, духота, и изредка падают крупные капли дождя – кажется, вот-вот разразится гроза. Мы стоим посередине дороги: я со своими распущенными длинными волосами – от дождя они стали совсем пышными, – в открытой кремовой кофточке, легкой юбке и босоножках, Володя в летней белой куртке и с моей дорожной сумкой в руке. Я тихонько любуюсь им и жду, очень жду, когда же мы наконец доедем и окажемся вдвоем – я уже знаю, что он встретил в Припяти однокурсницу Иру и она оставила нам на время ключи от квартиры в Чернобыле, уехав ночевать к любовнику в припятское общежитие. Таким образом, у нас есть отдельная комната, а в сумке к тому же приятно побулькивают три бутылки коньяка – для нас и для Иры.

– А ты знаешь, что в Зоне пить нельзя и провозить спиртное запрещено?

– Ой, да, ты говорил… Но что же делать? Нас будут проверять?

– Да, на КПП заставляют открывать сумки, что-то вроде таможенного досмотра. Все-таки границу переезжаем!

– Они только алкоголь ищут, больше ничего?

– Ну да, им же тоже хочется… Но все прячут и все равно провозят. Хотя это риск, найдут – отберут и протокол составят, потом сообщат на работу, и будут неприятности. Впрочем, вероятно, можно как-нибудь откупиться, – говорит Вовка, пока мы рассовываем плоские четырехсотграммовые бутылки коньяка: две в его карманы, одну в мой замечательный «ридикюль», с виду крошечный, внутри – вместительный. В это время на дороге показывается зеленый армейский «бобик». Мы отчаянно голосуем, и он нас подбирает.

До Зоны уже недалеко, и теперь она стремительно приближается. Впрочем, я не чувствую ничего особенного, кроме того, что так остро и с такой страшной силой чувствую вот уже почти полгода: близость Володи, его плечо, ногу рядом с моей, под углом – его лицо, дыхание с привкусом коньяка…

«Бобик» резко тормозит. Нам нужно выходить, нас будут проверять, а машина с полковником пойдет дальше без досмотра. Здесь – контрольно-пропускной пункт, КПП. Дорогу перегораживает шлагбаум. По обе стороны от него – две неряшливые фанерные будки, и дальше, через поля, тянется проволочное заграждение. На обочине – красно-желтый знак: «ОСТОРОЖНО! РАДИАЦИЯ! Въезд на обочину запрещен!» Внутренности обжигает внезапным холодом, но тут же становится смешно: рядом с ним – огромный плакат красными буквами на белом фоне: «Товарищи! Вы въезжаете в зону “ТРЕЗВОСТИ”!» – последнее слово в кавычках! В будках бдят менты – милиция наша доблестная. Их трое. Я со своим пропуском, с липовым поручением от моей известной газеты (вчера сама напечатала на бланке, заранее украденном из приемной главного, и подпись подделала) и с коньяком в сумочке подхожу к окошку. Менты переглядываются (что их смущает?! мой вид?), один из них спрашивает, вертя в руках мои паспорт и пропуск:

– Чего это вы надумали ехать сюда?

– К мужу! – говорю я искренне, и тут же с ужасом осознаю, что им моя маленькая терминологическая ложь может показаться не столь невинной. Штампа-то у меня в паспорте нет!

Володька в отдалении бешено вращает испуганными глазами и делает вид, что он ни при чем, потому что помочь все равно не может. Я, как спасительную соломинку, сую в окошко поручение от газеты:

– Я корреспондент!

На бланке напечатано: «Тов. Петренко Н. П. направляется в пресс-центр г. Чернобыля для сбора материалов…»

Это оказывается моей главной ошибкой. Пропускать корреспондента милиция не имеет права. Необходимо сначала получить разрешение какого-то хитрого отдела со сложным названием. Менты звонят туда, там никто не отвечает. Я, уже сильно нервничая, но стараясь держать улыбочку, объясняю, что меня пригласили и ждут в Зоне… Но это бесполезно.

Тем временем Володя легко проходит «таможенный» контроль – его очень выручает, что все заняты моей проверкой. Бутылки благополучно побулькивают в его карманах, и он, приободрившись, уже с той стороны говорит:

– Да это же моя знакомая, ба! Вот так встреча! Ребята, да я ее знаю, чего вы ее задерживаете?

К этому времени «ребятам», видимо, и самим надоедает звонить по безответным телефонам. Один, зевнув, выливает в алюминиевую кружку бутылку шипящей минералки, другой вставляет в нее кипятильник. Машинально отследив их странные действия и очень удивившись, я снова делаю умоляющие глаза… и слышу, как первый тихо говорит остальным:

– Чё мы с ней тут делать-то будем, ночь скоро, везти ведь придется…

Они опять переглядываются.

– А, ладно, идите! – машет рукой тот, что держал мой паспорт, и я, счастливая, как именинница, перешагиваю… нет, перебегаю эту невидимую черту, разделившую землю… Я прохожу за заграждение.

До Чернобыля еще километров тринадцать, и в ожидании попутки, которой разрешено ездить по Зоне, мы застреваем на КПП еще на полчаса, пока, наконец, нас не подбирает грязный хозяйственный фургончик.

Перекресток. Пыльная дорога, серый асфальт, душно, гроза так и не разразилась. Уже довольно темно, горят редкие фонари, и я, слегка растерявшись, стою, озираясь, и жду Володю. Со стороны я выгляжу, наверное, как светлое пятно на дороге. Мой муж побежал искать дом, где нам предстоит остановиться.

Дом оказывается большим: пять или шесть этажей и несколько подъездов. Он одиноко возвышается как раз на перекрестке, а вокруг – странные голые пространства, кажется, пески; впрочем, ночь уже, и плохо видно. Напротив – скамеечка под единственным деревом, на ней сидят четыре мужика и курят. Они в одинаковых костюмах защитного цвета, с грубыми лицами, и рассматривают меня с нескрываемым любопытством. Я в своей кофточке-«бикини» чувствую себя неуютно, в их взглядах мне чудится бесконечное изумление, причины которого я не понимаю.

Перед дверьми – странные металлические посудины с водой, вроде мелких прямоугольных корыт.

– Дезактивация, – объясняет Володя и становится в корыто ботинками.

– А мне что делать? Я же в босоножках!

– Перешагивай.

Я перешагиваю.

Никаких указаний на номера квартир на дверях, естественно, нет, в подъездах тьма кромешная, и каждый раз приходится на ощупь карабкаться до последнего этажа, чтобы убедиться, что нужно искать в другом подъезде. С третьей попытки мы, наконец, находим «свою» квартиру.

Темный коридор. Наша дверь – направо. Мы заходим в маленькую комнату: две кровати, стол у окна, открытый балкон. Все это я замечаю мельком; потом все растворяется, исчезает; пространство и время распадаются и концентрируются на Володином лице и в нашем прерывистом дыхании… Господи! Наконец-то мы вместе, мы вдвоем, мы одни…

Всю ночь мы пили коньяк в этой грязной комнате, и было у меня какое-то отчаянное самоощущение. Володька рыдал, он ползал передо мной на коленях, целовал ноги.

– Прости, прости меня! – повторял он. – Я тебя так люблю! Когда я увидел твой поезд, во мне все перевернулось! Когда я увидел твой поезд… Прости меня за эту любовь…

Что-то пугающее, фантасмагорическое было в этой бурной ночи любви, и казалось мне, что не я это вовсе и что душа моя отделилась от грешного тела, парит надо мной, как в одном странном фильме Копполы, и наблюдает сверху…

Около шести мы услышали шорох и шум за дверью. Оказывается, в квартире кроме нас жили еще люди. Видимо, всю ночь мы мешали им спать, а теперь они уходили на работу.

Мы проспали несколько часов, потом Володя побежал в «офис» – его в связи с приездом молодой жены отпустили с утра и до обеда, а я, наконец, осмотрелась. Первое, что я с ужасом обнаружила: белье, на котором мы спали, было, так сказать, не первой свежести – ночью при слабом свете единственной лампочки мы этого не заметили. Это мне очень не понравилось; впрочем, только из соображений гигиены – тогда я еще не догадывалась о скрытом смысле предметов в Зоне, об особенном языке их… Балконная дверь, открытая – что было вполне естественно в такую жару, – была затянута марлей от комаров. Стол рядом с ней был завален раскрытыми и запечатанными пачками печенья и вафель, часть их валялась на полу под столом. Пол был невероятно грязен, песок скрипел под ногами – видно, комнату не убирали не первую неделю… Тихонько я вышла в коридор. Там были все тот же песок и пыль. Душ принять не удалось: не было воды. К счастью, опытные обитатели соседней комнаты набрали с утра полное ведро, и я кое-как умылась, поливая себе из ковшика. Кухня была совершенно пуста – голая и малюсенькая, как ящик, с обрубками труб, торчавшими в местах, где должны были стоять плита и раковина. Вторая комната была заперта.

Вскоре Володя вернулся за мной, и мы пошли звонить – туда, где он сейчас официально живет. Идти нужно через весь город: коммуникации после аварии новые, автоматов на улицах нет, а телефоны стоят только в квартирах начальства. Мой муж – не начальство, он – ведущий инженер в группе НИР, то есть научно-исследовательских работ; но в доме на улице 25 Октября, как в муравейнике, живет еще масса народа, и начальство в том числе.

Ночью прошла гроза, пыль прибило, дышать стало легче. Идем по центральной улице: широкая и прямая, она уходит вдаль, и конца ей не видно.

– Это улица Кирова, она переходит в шоссе, по которому ехать на станцию и в Припять, ко мне на работу, – говорит Володя.

С одной стороны – редкие современные дома-коробки и между ними деревянные домишки за заборами, сады; по другую сторону – огромный низкий барак («Это – столовая»), магазин, такие же серые некрасивые строения и халупы, и тянется трубопровод: очень толстые черные трубы в два ряда. Обочины широкие, песчаные. Песок кое-где, как дырявым покрывалом, затянут остатками какого-то специфического состава.

– Это – латекс, – объясняет Володя. – Специальная смола, которая скрепляет песок, чтобы его не носило ветром. Только, видно, давно заливали, к последнему приезду Правительственной комиссии, наверное… А вон, видишь, другой род дезактивации осуществляют!

– Где, где?

Володя показывает пальцем на проезжающую мимо поливальную машину, которая обрызгивает водой асфальт посередине дороги.

Время от времени мимо нас проскакивают, пыля, грузовики, фургоны и редкие легковушки. Городского транспорта в Зоне нет, тех, кто работает на станции или в Припяти, отвозят по утрам и после смены автобусы «Комбината».

– Вообще-то, машину легко взять, из тех, что были брошены в Припяти во время эвакуации. Там много машин осталось, потому что они были «грязные» и вывозить их запретили. Правда, потом их стали угонять… Говорят, четыреста машин исчезло из Зоны. Их разбирали на запчасти и продавали в Киеве и в других местах на черном рынке… Ну, а из тех, что остались, самые чистые – нам выдают. У Гриши, моего начальника, есть «жигули», мы на них на работу ездим.

Следовательно, те, у кого нет в Зоне машины, ходят здесь пешком… Навстречу попадаются, поодиночке и группами, все те же люди в неопрятных робах. Кроме казенных костюмов, никаких защитных средств у них не видно; впрочем, на дороге одиноко торчит милиционер в респираторе. Я смотрю на них с благоговением, они оглядываются на меня с любопытством. Над головой то и дело раздается клекот вертолетов – этот звук мне почему-то неприятен, он вызывает нарастающее ощущение тревоги.

Улица 25 Октября огибает Чернобыль со стороны реки, параллельно набережной, где, говорят, довольно «грязно». На обочине – земляной вал, не только из земли, но и из разного мусора, закрытый полиэтиленовой пленкой, кое-где целой, а в основном уже рваной – видно, еще год назад ее положили.

– Вот и мой дом, – радостно сообщает Володя.

За калиткой – дорожка, скамейка и утопающая в зелени «вилла» с крылечком. Внутри «виллы» – четыре комнаты, и живут здесь две супружеские пары, девушка по имени Тамара и несколько мужиков, спят во всех углах, вплоть до веранды и кладовки. Я звоню Троицкому, он:

– Подходи к зданию Правительственной комиссии. Найдешь?

– Попробую. Я буду в коричневой кофте, а вы?

– Ну, меня не заметить трудно, у меня рост – метр девяносто пять.

Пересказываю Володе, он приходит в восторг: «Это же самое лучшее здание в Чернобыле!»

Улица Богдана Хмельницкого… Она должна быть где-то в глубине брошенного города, там, где белые частные дома и булыжник вместо асфальта. Я иду, вчитываясь в названия на табличках, одна по совершенно незнакомым и совершенно пустым улицам… Впрочем, недолго иду: рядом тормозит желтый «жигуленок», в нем четверо ликвидаторов, предлагают подвезти. Я втискиваюсь пятой, и меня привозят на нужную улицу с намеками на дальнейшее знакомство с «самой красивой девушкой Чернобыля».

Сажусь на скамейку перед большим деревянным финским домом: два подъезда, желтые стены, дымчатые стекла, территория вылизана, кажется, до блеска – впервые в Зоне вижу, что чисто. Собираюсь закурить…

– Девушка, здесь нельзя сидеть, на этой скамейке очень высокая радиация! – какие-то ребята в защитных костюмах проходят мимо к машине.

В интонации я уловила издевку, поэтому сижу, не двигаюсь с места, но внутри тут же созревает беспокойство. Защитные куртки выезжают, притормаживают рядом и высовываются из машины:

– Девушка, мы ведь серьезно вам говорим, здесь опасно сидеть!

Я вскакиваю. Шутники громко ржут, довольные произведенным эффектом, я запоздало говорю вслед, что нехорошо издеваться над женщинами… Появляется странный, костлявый и длинный парень с лицом, обтянутым кожей землистого цвета, идет ко мне.

– Это вы – от Сунгоркина?

– Да, а это вы – Владислав Леонидович?

– Нет, я – Дементьев, а Троицкий вот.

Троицкий, действительно высокий, на вид лет сорока и довольно представительный, выходит вслед за ним из дымчатых дверей.

В их доме, который одновременно является рабочим местом, этаким филиалом отдела, мы пьем чай, курим, и я рассказываю о своем журналистском прошлом и «декабристском» настоящем: решила ехать в Зону вслед за мужем, как жена декабриста, согласна, в общем, на любую работу, хотя, конечно, хотелось бы…

Два журналиста (Дементьев оказывается бывшим собкором «Комсомолки») загораются идеей взять меня в отдел, себе в помощь. Троицкий обещает завтра утром, до начала работы, поговорить с «шефом», предложить ему мою кандидатуру. Но в штате отдела соответствующих мест действительно нет, есть только вакансии горничных в здании Правкомиссии. Я не сразу понимаю, что делают в Чернобыле горничные, и Троицкий объясняет, почему-то упорно называя их гувернантками:

– У нас там, в «желтом доме», не только бюро, а еще и гостиница, номера для министров и всяких других членов Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии… Но ты не волнуйся, гувернанткой, я надеюсь, останешься недолго. Что-нибудь придумаем! Мы сейчас как раз создаем в Зоне собственную газету, Витя будет главным редактором, – кивает он на Дементьева. Потом спрашивает осторожно, деликатный человек: – Это как, не страшно, если тебе придется, скажем, раковины помыть?

Я чувствую, что уже плыву, что почва уже ушла у меня из-под ног, что события уже снова несутся сами, помимо моей воли, и ситуация через секунду станет необратимой. На долю мгновения я задерживаюсь на последней мысли, даже не мысли, а ощущении, предчувствии; но медлить нельзя, и язык отвечает сам:

– Да ничего, конечно, помою…

Дело решенное.

Троицкий просит меня написать анкетные данные, я отчаянно пытаюсь «забыть» графу о семейном положении, но бдительные коллеги никак не дают мне вывернуться. Приходится писать под диктовку: «Муж…» Троицкий кладет листочек в левый нагрудный карман и идет меня провожать. Мы пересекаем пыльные улицы и дворы, минуем магазин и кинотеатр и подходим к нашему с Вовкой убежищу. Я приглашаю Троицкого зайти, не без задней мысли, однако… Мне очень нужно внести ясность в вопрос о моем семейном положении, иначе наверняка будут неприятности… Обескураженная отказом Троицкого выпить коньяка, через два часа разговоров я все-таки довольно ловко, как мне кажется, заставляю его вытащить мою анкету из кармана и, очень страдая оттого, что оказалась в таком неприятном положении, раскрываю карты: объясняю, что на самом деле мы с Володей не расписаны. Лишнюю графу в анкете я аккуратно отрываю («Только не отрывай меня, пожалуйста, совсем… никогда!» – сказал вечером мой не-муж). У Троицкого один глаз карий, а другой – голубой и смотрит вбок, и я со странным ощущением гляжу ему в глаза – кажется, будто тоже начинаю косить, – и слушаю нескончаемый рассказ о кознях, которые ему строили ужасные женщины… Опять – ощущение ирреальности, взгляд на себя откуда-то сверху, как будто наблюдаю за своей оболочкой…

Следующий день можно назвать историческим. Я была удостоена беседы с «шефом» Александром Михайловичем Валенко.

Весь его облик – туша, отвисший живот, маленькие глазки на заплывшем жиром, лоснящемся лице – неприятно удивил. На важного и грозного шефа, о котором тремоло говорил Троицкий, этот приторно улыбавшийся, развалясь, колыхавшийся в кресле человек никак не походил. Разговаривал он с дешевым пижонством, сигарету за сигаретой курил «Честерфильд» и с упоением расписывал перспективы «процветания» в Зоне – слово, которое он произносил часто и с особенным удовольствием.

– Мой отдел привилегированный. Я вам больше скажу: нас в Зоне не любят. А почему? Потому что в «Комбинате» три машины с мигалками: у генерального, у директора спецпредприятия «Комплекс» – и у меня! Столовая здесь самая шикарная в Зоне, получше киевских ресторанов, и девушки у меня в отделе самые красивые… Суперзвезды всякие к нам каждый день приезжают – ну, там, сенаторы, иностранные корреспонденты, члены правительств… Процветаем, в общем. Знаете, наши горничные очень избалованы: а-а, говорят, опять какой-то министр приехал, надоели эти министры и академики!..

Он подождал моей реакции, но я молчала. Видимо, почувствовав неладное – что я не клюю на министров, шеф поменял тактику:

– Но вы, конечно, горничной работать не будете, у меня масса дел для журналиста, будем общаться с фирмачами, статьи писать, создавать в 30-километровой Зоне газету… Я для начала, пока нет ставки корреспондента, могу предложить вам полторы ставки горничной – по деньгам это уже немало; но как только у нас появятся новые «единицы» – а мой отдел скоро увеличится втрое! – я вас переведу…

По мере того как замасливались его глазки, он все более приторно уговаривал меня:

– Даю слово! Пока оформитесь горничной, но это временно, я думаю, даже и месяца не пройдет… Вот, например, наши инженеры получают по восемьсот – девятьсот рублей в месяц, – хотите, сделаю вас потом инженером? А нет, так будете корреспондентом чернобыльской газеты – представляете, какие у вас возможности откроются для журналистской карьеры после Чернобыля? Но учтите, мы здесь на виду, за нами всё замечают! Один верхний этаж чего стоит!..

(Впоследствии я узнала, что на втором этаже располагаются кабинеты членов Правительственной комиссии.)

Валенко увлекался и беспрерывно дымил мне в лицо. Впрочем, все же предложил сигарету – тогда я еще не знала, что в первый и последний раз удостаиваюсь сей особой чести. Видно было, что его распирает от гордости, что это не хрен собачий, а «Честерфильд»:

– Я только их курю. А то ведь как обычно бывает: приедут иностранцы, предложат нашим сигареты – а они сразу хватают… А мне если предлагают, я говорю: спасибо, у меня есть, всегда курю эти, привык… А теперь выкладывайте все о себе, – масленые глазки разгорелись живейшим любопытством. – Я всегда говорю тем, кто приходит ко мне устраиваться на работу: лучше вы сами о себе все расскажете, чем мне потом о вас расскажут. А в том, что любая деталь, о которой вы умолчите, станет мне известна, не сомневайтесь – у нас здесь соответствующие службы очень хорошо работают.

Мне решительно нечего было о себе выкладывать. Я даже растерялась. Валенко не преминул воспользоваться моим замешательством, и мне пришлось ответить на несколько бестактных и нескромных вопросов об отношениях с Володей. По наивности своей я тогда полагала, что так и надо.

«Ага, все ясно, – прозвучало комментарием, – значит, женат и двое детей, а туда же!»

Однако мой будущий шеф явно остался не удовлетворен. Казалось, он ожидал чего-то сногсшибательного, чего-то сенсационного в моей биографии, к примеру, скажи я, что состою в розыске, – и он обрадовался бы! В конце концов, видя, что зацепиться решительно не за что, он допросил меня, в каких московских ресторанах я бывала, гордо назвав несколько, вероятно, по его мнению, самых крамольных и обнаружив весьма слабое знание московской конъюнктуры (как я впоследствии догадалась, таким образом во мне пытались выявить замаскированную валютную проститутку), – но и тут его постигла неудача, так как никаких подозрительных заведений, кроме Дома кино, я не посещала. Тогда он уперся мне в глаза сверлящим взглядом, долженствующим меня смутить и заставить расколоться:

– Это – все? Не верю! Говорите же, я вас уверяю, лучше будет, если сами расскажете!

В ужасе перебирая свою безнадежно незапятнанную жизнь, я понимала, что обрадовать шефа решительно нечем, и вдруг – забрезжил свет! – с облегчением вспомнила подробности недавней ссоры с любимым, когда были и суицид, и милиция… Я тут же рассказала об этом Валенко, вспомнив еще почему-то и детские книжки о пионерах, которых допрашивали в гестапо…

Слабое и недоверчивое, но все же подобие удовлетворения мелькнуло в масленых глазках:

– Ну вот, теперь другое дело, я знал, что хоть что-нибудь обнаружится… Впрочем, мне бы все равно сообщили, – спохватился он. И жестко продолжил: – А теперь решайте: идете ко мне горничной на полторы ставки? Запроса на перевод я вам не дам, потому что оформлю вас временно, на два месяца. А потом переведу на хорошую должность.

Я согласилась. Срочно, назавтра, уволившись насовсем с места, куда с таким трудом попала, оборвав все концы и полагаясь только на слово будущего шефа.

Внутри назревала истерика.

На Вовкиной «вилле» стоял огромный букет роз, самых настоящих, красных. Оказалось, это для меня по Вовкиной просьбе притащила девушка Тома из «радиобиологической лаборатории», а попросту – из припятских теплиц. Начальник теплиц Николай Иванович Артемов и Томка жили в том же доме-теремке.

Сама Томка курила на лавочке в саду, отгоняя комаров. Мы с Володей сели рядом. У Томки – курчавые темные волосы; милая улыбка открывала прокуренные черные зубы.

– Я здесь за ребятами ухаживаю, за всем отделом науки, они у нас в Зоне самые умные, самые красивые! – Она заразительно засмеялась. – Вот, обещали меня взять к себе в «Комплекс», а то мой начальник – такая сволочь, совсем замучил… Только я им говорю: зачем я вам, вы – физики, а у меня и образования-то нет, я – торгашка, в торговле всю жизнь работала…

Я не знала, что на это отвечать, а Тома смотрела выжидательно круглыми чистыми глазами – такие глаза, широко раскрытые, прозрачные, я видела впервые; и я еще не знала, что отныне часто буду встречать в Зоне этот взгляд, названный мною позже «феноменом птичьего глаза». И виновата здесь была отнюдь не радиация…

– Спасибо тебе за цветы, Тамара, такие классные!

– Ага, и не мутанты вовсе! А то все брехали: в Припяти через год после аварии цветы будут та-акие! Огурцы будут та-акие! Крысы будут та-акие! (Она развела руки на полтора метра.) Одним словом, мутанты!

Меня от последнего слова слегка передернуло, а Тамара опять заразительно захохотала. Она – из города Макеевки, мать-одиночка…

Вечером мы с Володей гуляли по тихим зеленым чернобыльским улочкам. Они были безлюдны и слегка запущены, но это только добавляло им очарования. Над головой висели каштаны, в садах зрели яблоки, пахло пряной летней зеленью, цветами… Мы счастливо смеялись, я вскарабкалась любимому на плечи, ехала, задевая лицом широкие каштановые листья, и даже запела…

Володя сказал:

– Надюш, не надо петь на улице!

– Да? Почему? Никого же нет!

– Да нет, не поэтому… И вообще, я зря нес тебя под деревьями, – пробормотал он, осторожно опуская меня на землю, и в его взгляде я прочла внезапную тревогу и сожаление. – Вот черт! Не подумал…

У меня потемнело в глазах. Господи! Как же это я забыла?! В упоении счастьем с любимым я совершенно забыла, где нахожусь! Мне казалось, что мы гуляем на даче или приехали отдыхать в какое-то приятное местечко…

В этот момент я, наверное, впервые осознала, какие жестокие и коварные шутки может играть с человеком радиация… Впрочем, степень моего ужаса и Володиного мимолетного испуга почему-то несоизмеримы.

Формально одежду и обувь, которую носишь в Зоне, вывозить за ее пределы запрещается. Поэтому запрещено, естественно, носить в Зоне свои вещи.

Но тут возникают многочисленные вопросы. Как, например, не вывозить рубашки, если стирать их на месте невозможно (днем воды у нас в квартире не было), а казенные полагается менять на складе спецодежды один раз в три месяца и брать не больше трех штук? И как – совсем уж непонятно! – как не ходить по Зоне в своей одежде, если никакой другой нет? Я вот, например, приехала на три дня, вела переговоры с начальством, нигде не пряталась, открыто ходила в светлых летних юбке и блузке, заметных на улицах Чернобыля, как революционный флаг над Бастилией, – и никто не только не заставил меня переодеться, но даже и не остановил.

Володя, правда, получил уже костюм защитного цвета и сомнительного фасона, но штаны ему были сильно велики; а казенные ботинки и вообще носить оказалось невозможно, такие они неудобные, тяжелые и безобразные. Куртка, правда, подошла; он ходил в ней, в джинсах и в новых импортных летних туфлях, купленных мною по случаю, – следовательно, в Москве будет ходить в том же, поскольку других джинсов и туфель у него, честного инженера, просто нет.

Дома наконец-то дали воду. Правда, из горячего крана шла чуть теплая, а из душа не капало совсем. Тем не менее я залезла в ванну и с удовольствием долго лила воду на себя, набирая в ковшик из крана. Потом, увидев под раковиной коробку с порошком, решила постирать Вовкины майки и полотенца, сделала в ведре пенящийся раствор, опустила в него руки… и тут только с ужасом обнаружила, что на коробке написано: «СФ-2У. Средство для дезактивации оборудования и военной техники. Дозировка: для дезактивации танковой брони – 1 столовая ложка на 10 литров воды».

Как ошпаренная, я выскочила из ванной и нос к носу столкнулась с одной из наших неприветливых соседок – в комнате напротив жили три женщины, но они почему-то с нами не здоровались и не разговаривали – может, мы очень уж им ночами мешали? Но в тот момент я забыла об этом:

– Ой, простите, помогите, пожалуйста! Представляете, я начала стирать полотенца в том порошке, что был под раковиной, руками!!! Что теперь со мной будет?!

Женщина с удивлением воззрилась на меня. Потом хмуро сказала:

– А ничего не будет. Стирайте дальше. Только много не берите, этот порошок здесь не достанешь, надо беречь.

(Пожалуй, с точки зрения радиационной безопасности это было единственное мое верное действие в Зоне.)

Ужинать мы пошли в столовую на улице Кирова, тот самый барак, что я видела вчера днем. Огромный, как ангар, в народе он был прозван «кормоцех», «кормушка», «эс тэ о» (СТО – до сих пор не знаю, как расшифровывается эта аббревиатура), и там питалась бо́льшая часть ликвидаторов. Перед ним на земле блестела огромная лужа – в корыто для «дезактивации» постоянно текла вода из протянутого откуда-то шланга, а из корыта она, естественно, вытекала на асфальт. С большим трудом мне в моих босоножках удалось преодолеть это препятствие, не замочив ног, как и нескольким женщинам, неуклюже скакавшим рядом. Никаких других средств контроля и борьбы с радиацией и здесь не было.

Внутри, в неярком свете дневных ламп, открывалась взору картина слегка фантасмагорическая и немного пугающая. Сотни людей в одинаковой одежде сидели за колченогими столами и ели алюминиевыми ложками и гнутыми вилками из железных мисок, стоящих на подносах; другие толпились в очереди у стойки раздачи, протянувшейся во всю длину зала справа. Над всем этим оруэлловским, из «1984», пейзажем на балкончике торчал одинокий глаз телевизора.

Впрочем, в очереди меня пропустили вперед; Вовка был рядом, хоть и виновато улыбался, как бы извиняясь за все это, но рядом; по телевизору крутили мультики, «Ну, погоди!». Мы обменяли два Вовкиных талона с надписью «Ужин» на два подноса с мисками супа и мяса с картошкой, стаканом чая и пачкой сметаны.

Уплетая этот «ликвидаторский» ужин, я старалась не смотреть по сторонам: у этих людей, сидящих вокруг, которых я бесконечно уважала за героизм, за святую самоотверженность, были такие пустые лица, что у меня внутри начало шевелиться что-то нехорошее, что-то похожее одновременно на сомнение и на ужас…

На следующий день я уезжала. Сначала спецавтобусом в Киев, а потом – поездом в Москву. Перед отъездом забежала к Троицкому, и он на внушительном бланке напечатал для меня что-то вроде вызова: «Товарищ Петренко Н. П. приглашается для работы в обслуживающем персонале Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС и в ОИиМС. Просьба оказывать содействие».

Странная аббревиатура меня заинтриговала:

– А что это – ОИиМС?

– Ну вот, приехали. Что же ты, не знаешь, где работать собираешься? ОИиМС – наш отдел: отдел информации и международных связей.

Юридической силы эта бумага не имела, никаких гарантий не давала, но кое в чем мне все же помогла: я показала ее начальнику вокзала в Киеве, и он продал мне билет в Москву на тот же вечер без очереди, хотя официально билетов из Киева на ближайший месяц не было никуда.

Я ехала домой, чтобы через три дня вернуться обратно. В Зону. Насовсем.

В Москве была среда. В Москве было лето, солнце, родители, дед с бабкой, друзья, наконец.

В Москве не было Володи.

И не было радиации…

Впрочем, я ведь уже все решила. И меня там ждут.

Родители, конечно, в ужасе. Бабушка плачет навзрыд, у нее плохо с сердцем. Бабушку очень жалко, она ни при чем в моей истории чернобыльской любви.

Я решила, решила…

Увольняюсь из своей редакции. Увольняюсь насовсем, бесповоротно – обратно они меня не возьмут, на мое место сразу же нашлись желающие. Все спрашивают, где я собралась работать, я опять немею, твердо решив молчать: эти бурные всплески эмоций – изумления, сожаления обо мне, ужаса – переносить невозможно.

Где-то на бюрократических этажах с моими документами происходит обычная заминка. Я понимаю, что их, скорее всего, не подготовят до конца рабочей недели и придется ждать понедельника. Я не могу себе этого позволить, три лишних дня – это слишком долго! И тогда я, как электропилой, начинаю резать их словом «Чернобыль». У женщин в отделе кадров и бухгалтерии вытягиваются лица, и документы они оформляют немедленно, а зам главного, присутствовавший случайно, долго жмет мне руку и благодарит за мужество.

Дома отец и дед проводят со мной беседу о воздействии радиации на организм, из которой мне запоминаются два тезиса: «Ведь кроме гамма-излучения есть еще так называемые горячие частицы, альфа, они там могут быть повсюду, и если вдохнешь или проглотишь такую частицу – вокруг нее в легких или в желудке вырастает злокачественная опухоль…» и «Последствия радиации могут, например, проявиться только в третьем поколении, на твоих внуках…». От мысли о больных внуках (с двумя головами, что ли?) начинает неприятно сосать под ложечкой.

Вокруг меня и надо мной причитают женщины нашей семьи. Сцены – точно как во время проводов в Сибирь декабристских жен. Собираюсь надолго, плотно набиваю чемодан, бегу в аптеку за лекарствами – кто знает, где там лекарства доставать? Аптека – единственный советский магазин, где можно купить почти все, что ищешь, и от этого настроение улучшается.

Ладно, пусть это только «гамма», но все-таки уровень радиации в Чернобыле всего в сто раз выше, чем в Москве. Для публики эти данные закрыты, но Володя под строжайшим секретом сообщил мне величины гамма-фона: в среднем 0,9 миллирентгена в час против 0,01 московских. А поля, в которых погибали люди в прошлом году, достигали десятка тысяч рентген в час… Следовательно, не так уж там теперь и опасно…

И вот снова – темный грязный вечерний Киевский вокзал… а наутро – Днепр: красота, гармония, успокоение… И штаб Минатомэнерго. Сегодня меня никто не встречает, и я трясусь в жестком и неудобном спецавтобусе вместе с другими ликвидаторами.

Рядом сидит женщина средних лет с удивительно милым лицом.

– Вы из Киева, да? – нарушаю я молчание.

– Да. А вы – из Москвы, я по акценту поняла. Вообще-то я тоже москвичка. Бывшая… – добавляет со вздохом.

За два часа дороги она успевает рассказать мне всю свою жизнь. Родилась в России, была замужем в Москве, очень любила мужа, но тот изменил ей, она узнала и не смогла простить. Развелась и уехала куда глаза глядят… В Киев.

– Встретила здесь моего нынешнего супруга, нашему сыну уже восемнадцать… Знаете, а я все никак не могу забыть своего первого мужа и понимаю теперь, что только его и любила всю жизнь. Я ведь летала тогда, мне все удавалось, жить было интересно! С тех пор двадцать три года прошло, а я ни разу не чувствовала ничего похожего…

У меня замерло сердце: господи, как страшно потерять любовь! И какое счастье, что я решила – и еду к моему Володе!

– А в Чернобыль-то почему? – интересуюсь осторожно.

– Да боже мой, надоела мне та жизнь! Я вступила в партию и начала было работать в парткоме. Сначала вроде бы понравилось, все-таки общение с людьми, я это люблю, а при моей инженерной специальности не очень-то можно было с людьми встречаться… А теперь как прочитала то, что о партии открывается, – ужас, ужас! – поняла, что не могу больше для нее работать, нет, не могу!.. Сын уже взрослый, от мужа устала, быт заел, безденежье… Вот и решила начать новую жизнь. А Чернобыль для этого самое подходящее место.

Алла Максимовна мне необыкновенно симпатична. Помолчав минуту, она говорит со вздохом:

– Да, Чернобыль – это, может быть, выход. Только там тоже все ой как непросто… Впрочем, вы сами увидите.

Коньяк я на сей раз не везу и пропуск есть, так что бояться нечего. На КПП я спокойно жду, пока менты закончат рыться в моем чемодане. Потом на внутреннем, «зонном» автобусе мы въезжаем в самый центр Чернобыля, к столовой СТО.

Володя ждет, я вижу его в окошко.

– Алла Максимовна, познакомьтесь, это мой муж! – Я чувствую, как подпрыгивает мое сердце и замирает сладостно на последнем слове…

Нам в разные стороны, и мы прощаемся, договорившись, что я позвоню, так как у Аллы Максимовны есть рабочий телефон…

– Володенька, осторожно, у меня очень тяжелый чемодан.

– Ничего, своя ноша не тянет, – говорит Вовка (с присущей ему банальностью, принимаемой мною тогда за простоту и цельность натуры). Я счастлива.

В этот раз мы поселились в общежитии на улице Кирова, 36, у Володиного приятеля, с которым он работал еще в Москве. Приятель и два его соседа уехали на межвахтовый отдых, и их комната оказалась свободной на восемь дней. Дом был похож на тот, где мы жили в первый мой приезд: большой, в восемь этажей, панельный, грязно-белого цвета; и комната похожа, только поменьше, метров четырнадцать. Разница была в том, что здесь в четырехкомнатной квартире с крошечным коридором проживало примерно двенадцать человек – по два-три в каждой комнате и один на кухне.

Вода, слава богу, здесь есть; наскоро умывшись с дороги, я бегу в здание Правительственной комиссии сообщить своему будущему шефу, что приехала, и максимально быстро, как и обещала; я горда, что, несмотря на трудности, сдержала слово. Как только Валенко видит мою трудовую книжку, его физиономия расплывается:

– Молодец, старуха! А мы уже тут все ждем, когда приедет новая суперзвезда журналистики! Значит, взяла своих редакторов за хобот? – извергает он вдруг.

Я столбенею: вот это лексика! Вот это фамильярность! Не веря своим ушам, растерянно лепечу, что готова немедленно оформиться на работу, как договаривались…

– Значит, так. Пиши! – Валенко дает мне лист бумаги. – «Прошу принять меня на работу в должности уборщицы с окладом восемьдесят пять…» Нет, погоди, сейчас я проверю, какой тут у нас самый маленький, восемьдесят пять или восемьдесят… Ага! «…с окладом восемьдесят рублей в месяц».

Мне показалось, что четвертый реактор взорвался у меня внутри. Я некоторое время ловила ртом воздух, наконец дар речи ко мне вернулся:

– Как же так?! Простите, Александр Михайлович, но я ничего не понимаю! Ведь мы договорились, что вы берете меня горничной и на полторы ставки, а вы говорите – уборщицей и с наименьшим окладом?!

– Извини, старуха, ничем не могу помочь. Я, когда мы разговаривали, думал, что у меня есть еще ставки, а потом заглянул в штатное расписание, а там – всего одно место уборщицы! Понимаешь? Так что это все, что я могу тебе предложить.

Вот это номер! Что же мне теперь делать?! Ведь я уже уволилась из редакции!..

Но даже если пути назад у меня нет, я не могу согласиться на такое издевательство! Ладно бы он только собирался уменьшить вдвое обещанный мне оклад – это еще можно стерпеть, в конце концов, я не за деньгами сюда ехала; но – уборщица?! Это слово меня добило. Битва с самолюбием, которая происходила во мне всю прошедшую неделю, практически не увенчалась успехом – а ведь требовалось примирить его со словом «горничная»: оно, уговаривала я себя, может, по крайней мере этимологически, вызвать ассоциацию с милой барышней из давних времен, в кружевном переднике… А теперь – нате вам! – уборщица, это исчадье советской действительности, эта гегемонша в халате неопределенного цвета и с грязной тряпкой в руках… Нет, слово «уборщица» в трудовой – это выше моих сил, это невозможно…

– Нет, уборщицей – это невозможно. Я не согласна.

– Да какая тебе разница! Я ведь все равно не собираюсь заставлять тебя полы мыть. А такая запись в трудовой – это, я тебе скажу, даже почетно. Первая запись у тебя – «корреспондент», а после – «уборщица», звучит, а? – Валенко громко захохотал. Потом, видя, что мне вовсе не смешно, перешел на доверительный тон: – А у меня, я тебе скажу, знаешь, какая запись в трудовой есть? «Ночная няня»! В детском саду работал. И ничего, не стыжусь, наоборот, всем показываю: смотрите, вот, я тоже вышел из пролетариата! Здорово помогает для партийного роста!

Но его партийная карьера меня мало интересовала. Я могла только повторить, что на уборщицу не соглашусь. На лице Валенко появилось неприятное, злобное выражение.

– Ну что ж… Очень жаль. В таком случае у меня нет для тебя места.

– Хорошо, я вернусь домой, в Москву.

Увидев, что я не шучу, что я действительно собираюсь уходить, Валенко вдруг как-то натянуто хихикнул и махнул рукой:

– А, ладно! Твоя взяла. Пиши заявление на «горничную».

Теперь мне предстоит пройти беседу в отделе кадров, одолеть медкомиссию, сдать экзамен по технике радиационной безопасности и оформить еще массу мелких бумажек. Это надо сделать за сегодня и завтра: во-первых, в любом случае не стоит продлевать до бесконечности пребывание в Зоне, а во-вторых, тогда с послезавтрашнего дня Валенко начнет отмечать мою вахту, и она совпадет с Володиной, так что мы сможем вместе уехать на межвахтовый отдых.

Со своим заявлением и размашистой резолюцией шефа на нем я побежала в отдел кадров через весь город. Зашла в большую комнату, середина ее была пустая, а вдоль стен стояли обшарпанные столы, и за ними, лицом к центру, сидели инспектора, так что вошедший попадал под перекрестный огонь взглядов.

Когда я заполнила первую, самую мерзкую форму советской анкеты для закрытых и секретных служб, со всем набором унизительных вопросов о родственниках за границей и судимостях близких и далеких, и подошла к одному из столов, две женщины, сидевшие за ним, многозначительно переглянулись. Потом с видом прокуроров начали допрос. Я отвечала на их вопросы – и не могла отделаться от мысли, что они не верят ни одному моему слову. Через несколько минут эта мысль стала мучительной, почти невыносимой, она перешла в ощущение вины, я уже точно знала, что виновна, только еще не догадывалась в чем. Зато они это знали… И все-таки придраться им было решительно не к чему. Допрос подходил к концу, и я уже хотела вздохнуть с облегчением, как вдруг та, чьи интонации были особенно неприятными, прочла в анкете, что я военнообязанная.

– Где военный билет?

(Так. Вот я и попалась.)

– Ой, простите, я оставила его дома. В следующий раз обязательно привезу!

(Так. Вот ты и попалась!)

– Никакого следующего раза. Без него не оформим. До свидания. Привезете – приходите.

Черт меня дернул честно заполнить анкету! «Забудь» я вообще эту графу, они бы никогда и не узнали ничего… Я начинаю униженно просить их. Самое обидное, что я очень хорошо знаю, что это – чистое издевательство, причины которого мне совершенно непонятны. Но в данной ситуации я ничего не могу поделать, только просить не заставлять меня сидеть в зараженной зоне лишнюю неделю, а то и больше, ожидая, пока из Москвы дойдет бандероль с военным билетом. Инспектриса разговаривает со мной грубо, кричит:

– Нет, я сказала! И не просите! Освободите место!

Я чувствую, что сейчас зарыдаю. Вторая женщина смотрит на меня с интересом, молча.

– Марь Иванна, да ладно, пусть она нам потом этот билет привезет, – наконец говорит она, заметив в моих глазах слезы.

Неожиданно Марь Иванна уступает, и мне дают направление на медкомиссию.

Выскочив на улицу, я присаживаюсь на штабель досок во дворе и нервно закуриваю. Проходящий мимо человек в спецодежде говорит спокойно:

– Не сидите здесь, доски грязные.

Я встаю, оглядываю свою светлую юбку, провожу пальцами по доскам. Никакой грязи, все чисто. Странно! Я сажусь обратно и вдруг подскакиваю, как ужаленная: «грязные» – ведь это в Зоне означает «зараженные»!..

Вечером мы с Володей идем в гости к его начальнику, куратору группы НИР, заместителю директора СП «Комплекс» Юлию Борисовичу Андрееву. Вовка уже много про него рассказывал, он его очень полюбил за ум и умение руководить; Андреев здесь герой, был на ликвидации последствий аварии с первых дней, чистил крышу машзала третьего блока от кусков графита и топливных сборок; а еще – он женился недавно, кажется, в третий раз, и жена его младше лет на пятнадцать, что вызывает у Вовки родственные чувства.

Открывает дверь Рита, жена, очень худая шатенка с нездоровым цветом лица. На вид ей лет сорок пять. Квартира однокомнатная, но по здешним меркам вполне шикарная: большая мягкая софа, стол, этажерка. Мы садимся на разболтанные, но мягкие стулья (в комнате, где мы живем, фанерные убожества на железных ножках). Андрееву на вид около пятидесяти, короткие курчавые волосы, открытое лицо, умные живые глаза. Как только он открывает рот, чтобы начать разговор, раздается телефонный звонок.

– Это уж как всегда, – роняет Андреев, потом что-то объясняет в трубку. Его не понимают. – Послушайте, ведь это очень просто, – говорит он устало. – Представьте себе, что на столе с тремя ножками стоит одноногий слон. Какой вес можно положить на спину этому слону, чтобы стол… – Я не разобрала конец задачи, Андреев, не глядя в нашу сторону, завершил беседу. Потом повернулся к нам: – Вы помните, как у Эжена Ионеску, этого французского драматурга румынского происхождения: «Ответственный врач должен умереть с больным, если они не могут вместе выздороветь»?..

Честно говоря, я помнила что-то про Ионеску. Вовка, конечно, не помнил ни «про», ни «как» и вообще подумал, наверное, что речь идет о соседе по этажу.

Эрудиция и вальяжность у этого подполковника Советской армии в запасе, однако, удивительные! В Вовкиной интерпретации биография Андреева выглядела так: он с мая 86-го отвечал за дезактивацию армией ближней зоны реактора и крыши машзала третьего блока, где были самые страшные уровни радиации. Там не могли работать даже роботы – они «сходили с ума», отказывала электроника; поэтому туда направили военных – они и отказаться не имели права, и сойти с ума не могли: по уставу не полагалось. А потом Андреев чего-то там не поделил с армейским начальством, плюнул и уволился в запас. А они в отместку не дали ему звезду Героя Соцтруда за ЛПА…

Саму аварию и первые пару месяцев после нее здесь называют «война». Кажется, у Андреева с «войны» серьезные проблемы со здоровьем: много «хватанул».

– Наденька, вы не волнуйтесь, здесь не страшно, – говорит он, вставая, и я замечаю, что он с трудом передвигает ноги. – И очень просто все: например, самая эффективная радиационная защита – ходить там, где все ходят, и мыть руки почаще… Ну, яблоки, конечно, и всякую там малину лучше не есть немытыми…

Хм… «немытыми»… Я-то была уверена, что есть все это запрещено вообще. Я слегка удивлена правилами радиационной безопасности в его изложении, но слушаю с удовольствием: Андреев мне интересен. Он же говорит с удовольствием: нашел благодарного слушателя. Вовка, кажется, тоже доволен, что мы с его шефом нашли общий язык. Единственный человек в этой компании, который почему-то не рад, – это Рита. Весь вечер она мрачно и подозрительно смотрит на меня. Разговора у нас с ней не получается, она почти все время молчит.

Прощаясь, Юлий Борисович приглашает в случае необходимости обращаться к нему в любое время.

Очень хочется есть – в домах здесь не угощают, держать продукты и готовить формально запрещено, а фактически – неудобно, так как нет ни времени, ни кухонь и плит, ни холодильников, ни продуктов в магазинах. «Кормоцех» как раз через дорогу, и мы направляемся туда ужинать. Издалека видно, что у входа – толпа, что бы это могло означать?

Это означало всего-навсего, что ужина сегодня не будет. Столовую закрыли на час раньше, и те люди, что не бежали сломя голову есть, как только она открывалась в шесть вечера, а, к примеру, имели привычку работать допоздна, остались до завтра голодными. Картина была прелюбопытная. Около восьми магазины, где можно было бы купить хотя бы банку консервов, уже закрыты, как и стеклянные двери СТО. А перед этими девственно закрытыми дверьми стоят человек сто в защитных костюмах, в грязных робах, и с недоумением и растерянностью вглядываются в стекла… Минут через десять двери, наконец, открылись, и вышла женщина в белом халате.

– Не стойте, говорю вам! – закричала она. – Сказала же: все, ждать бесполезно, кухня не работает, нет воды!

По толпе покатился глухой недовольный ропот.

– Так что ж, завтра можно и на работу не выходить тогда, что ли? – выкрикнул кто-то.

– Это ваше дело, нас не касается! – заорала в ответ тетка и исчезла за стеклянными дверьми.

Постояли еще минут десять. Опять появилась тетка. Кто-то сообразительный закричал:

– Дали бы тогда хоть сухой паек! А то что же, спать-то голодными ложиться?

– Да не будет вам ничего, я сказала! – Эта тетка орала так хамски, что я на месте голодных ликвидаторов ее давно бы убила.

Мы пошли домой. Потом выяснилось, что еще минут через двадцать работники столовой вынесли-таки народу подносы с хлебом.

Дома, то есть в грязной перенаселенной квартире, в нашей комнате, от обеда оставались две пачки сметаны. Мы вскипятили воду, что было строжайше запрещено, кипятильником и сели пить чай, голодные и потрясенные. Я никак не могла понять, как же можно не кормить людей, которые весь день работали на ликвидации последствий чернобыльской аварии – здесь, в этой ужасной Зоне, где полноценное питание является одним из необходимых компонентов радиационной защиты организма?!

И все-таки главное – что мы вместе. Вот сидим тут вдвоем – и счастливы, несмотря ни на что…

Резкий стук в дверь. Он вызвал вдруг неприятное чувство, впрочем, оправданное: гостей мы не ждем, никто из своих к нам прийти не должен.

– Кто?

– Откройте, это проверка!

Мы с Вовкой переглянулись и без слов поняли друг друга. Мне лучше исчезнуть: во-первых, комната не наша, во-вторых, мы не расписаны, следовательно, жить вместе не имеем права. Нас выручил крошечный балкончик – я выскочила на него и прижалась к стенке сбоку от застекленной двери. Вовка спрятал кипятильник и открыл; впрочем, дверь мы не закрывали, просто в ней была выломана ручка, а замок захлопывался, поэтому приходилось оттягивать «собачку» клещами.

– Почему у вас заперта дверь?! – донесся из комнаты грозный женский голос.

Я перестала дышать – хотя одновременно сделала вид, что просто дышу воздухом… Вовка начал объяснять, что дверь не закрывается…

– Но вы же знаете правила: в общежитии запирать дверь нельзя! – продолжал обвинение голос.

По всей вероятности, что-либо объяснять человеческим языком было бесполезно.

– Кто здесь живет?

Вовка назвал фамилии троих постоянных обитателей комнаты. Женщина, представившаяся, наконец, комендантом общежития, что-то сверила со своими бумагами, сказала коротко:

– Хорошо. До свидания, – и вышла.

Я наконец выдыхаю. И только на цыпочках захожу в комнату, как стук раздается опять. Я снова выскакиваю на балкон. Вовка опять открывает дверь клещами.

– Я тут, знаете ли, забыла у вас простыни посчитать, – слышу я голос. Он приближается. – Ага, раз – простыня, два – простыня… А это еще кто?! – отодвинув Володю плечом, комендант общежития возникает на пороге балкона.

Мне ничего не остается, как покинуть мое жалкое укрытие. В открытой двери мелькают и тут же скрываются любопытные рожи соседей, и я успеваю заметить их довольные выражения.

Так. Все ясно. Подсчет простыней был всего лишь маневром, позволившим комендантше снова войти, пересечь комнату и заглянуть на балкон. А вернулась она потому, что за дверью кто-то из соседей шепнул ей, что в этой комнате находится девушка. Стукнул. Соседи с нами, как и в прошлый раз, не здоровались, хмуро проходили мимо; зато теперь они радовались за дверью в предвкушении скандала.

Но, боже, как не хотелось скандалить! Мы так устали, мы так надеялись отдохнуть, наконец, спокойно провести вечер после нескольких дней разлуки, после этого сумасшедшего дня… Мы вежливо пытаемся объяснить ситуацию. Женщина ничего не хочет слушать, кричит:

– Какое право вы имели поселиться здесь?! Да я сейчас милицию вызову! Немедленно собирайте вещи и уходите!

Наконец, после долгих уговоров, наших униженных оправданий, ее громких выкриков комендант общежития отрезает:

– Ладно, на одну ночь я вам, так и быть, разрешу остаться, но чтобы с завтрашнего дня вас здесь не было.

За дверью – полное удовлетворение…

Какие же здесь ублюдские односпальные железные кровати с пружинами! Скрипят под нами, кажется, на весь Чернобыль…

Утром меня затошнило. Володя провожал меня в поликлинику на медкомиссию, и всю дорогу я думала, с чего меня тошнит, и в конце концов у ворот с «кирпичом» решила, что я беременна.

Вот только этого мне и не хватало…

Первое, что мне предстояло, – сдать общий анализ крови в «лаборатории», которая оказалась фанерным бараком с облупившейся серой краской на стенках. Я отстояла очередь.

– Очень вас прошу, – сказала я лаборантке театральным шепотом, так как в комнатушку набилось много народа, – проверьте тщательнее, а то у меня что-то подозрения возникли… сами понимаете какие…

Мужик с вытянутым на соседнем столе пальцем прислушался. Лаборантка хмуро кивнула и с остервенением ткнула иглой в мой палец.

Потом я отправилась в поликлинику к хирургу. Суровая пожилая женщина мельком взглянула на меня сквозь очки и закричала:

– Вы что, с ума сошли?! Зачем вы сюда приехали? Вам сколько лет? Двадцать три? Что вам здесь надо?! Вы понимаете, что никто не может предсказать последствий? Ни для вас, ни для ваших детей? Вы ведь женщина, будущая мать! Кто вас сюда звал?! Муж? Покажите мне этого мужа, я ему все выскажу! Ах, он физик? Так я вам скажу: авантюрист он безответственный, а не физик! Вы что, хотите с ним уродов рожать?!

Упоминание о детях было как нельзя более «кстати». У меня аж дыхание перехватило, и затошнило еще сильнее. Ущипнув себя за руку и стиснув зубы, чтобы не заорать в ответ на ее грубости, я вымучила из себя нечто вежливое, просительное, униженное… Повозмущавшись еще немного, она написала в моей карте: «годен».

Следующим номером шел гинеколог. Я набрала побольше воздуха, толкнула дверь – и началось:

– Вы что, с ума сошли?!

Я обходила кабинет за кабинетом и везде слышала одно и то же, только лишь с разной интонацией (среди докторов неожиданно попадались вежливые люди): и про двадцать три года, и про детей-уродов… Пожалуй, это было ужасно.

В дерматологическом кабинете проверяли на сифилис – визуально, методом осмотра, то есть… И опять – про уродов… Это невыносимо, наконец!

Последним в списке стоял невропатолог. К тому моменту, когда я вошла к нему, у меня дрожали руки и губы, в носу стояли слезы и дергался глаз. Как только невропатолог, на удивление милый дедушка, поднес к моему носу молоточек, я закатилась от хохота. Некоторое время я неудержимо хохотала, взвизгивая и всхлипывая, потом из глаз брызнули слезы. Доктор посмотрел на меня с подозрением, сказал:

– Ну что, детский сад, что ли? Молотка не видели? – и наклонился, чтобы стукнуть меня по коленке. Я дернула ногой так, что чуть не выбила ему зубы.

– Нет, определенно, такой нервной девушке нельзя работать в Правительственной комиссии, – заворчал он.

Я кое-как оправилась от истерики.

– Понимаете, я вообще-то нормальная, я просто с должности корреспондента центральной газеты в чернобыльские горничные перехожу… Это у меня пройдет, привыкну – пройдет, правда!..

Да, в общем, мое здоровье им безразлично, это ясно. Безразлично настолько, что невропатолог даже не понял толком, то ли я просто веселюсь, то ли нервы не в порядке, и не дал себе труда разобраться. Покричали на меня для формы, довели до истерики, и в итоге все дали разрешение на работу в Зоне.

Володя уже ждал меня на скамеечке у дверей поликлиники. Рыдания, загнанные внутрь у невропатолога, выплеснулись, наконец, наружу и обрушились на его голову. Он растерялся. Потом – разозлился:

– Да не слушай ты их! Они сами ничего не понимают! Говорил же тебе вчера Андреев: здесь не опасно вовсе при условии соблюдения элементарных правил!.. Ты ведь знаешь: я всю жизнь работал с радиоактивными элементами – что, разве дети у меня плохие?.. Впрочем, если ты боишься… тогда, конечно, уезжай, не могу же я тебя здесь насильно удерживать…

Да, Вовка, да, я боюсь. Прости меня, темную… И я наконец-то испугалась по-настоящему. Но я никуда не поеду: во-первых, потому что я жить без тебя не могу, во-вторых, потому что я тебе верю, и в-третьих, я решила.

Тошнота после истерики прошла. Мы пошли за результатами анализа крови: никаких отклонений. Да и врачи ничего похожего на признаки беременности не обнаружили. По-видимому, это была ложная тревога. Нервное…

Володя убежал на автобус в Припять. Мои же скитания по чернобыльским бюрократическим дебрям продолжались, и я потащилась по жаре, вся в пыли, на другой конец города.

Рядом неожиданно затормозила машина, «жигуленок» желтый… Ба! Так ведь это мои старые знакомые!

Мне снова повезло. Они почти три часа возили меня, «самую красивую девушку Чернобыля», и я расправилась с большинством формальностей. Если б не они, собирать бы мне на себя, на свое любимое летнее платье радиоактивную пыль еще дня три… Оказалось, что все четверо любителей женского пола – впрочем, вполне ненавязчивых – здесь в командировке от Украинской академии наук. Их общежитие – недалеко от Правительственной комиссии, и в качестве компенсации за оказанную услугу они взяли с меня обещание заглянуть в гости… Как удачно, что у них всегда есть время повозить девушку!

Я «отпустила машину» перед подслеповатым зданием, вероятно, бывшей школы, неподалеку от СТО: теперь мне осталось только сдать экзамен по технике радиационной безопасности. Настроение благодаря неожиданному приключению стало вполне приемлемым…

Интеллигентного вида молодой человек в очках сказал тихим голосом:

– Сегодня экзамены закончены. Я больше не принимаю. Приходите завтра после трех.

– Но я должна завтра с утра выйти на работу, а меня без вашей подписи не допустят! Я очень вас прошу, примите у меня, я знаю все правила!

– Ну и что? Я же сказал: больше не принимаю.

Я умоляла, взывала – он говорил тихо и холодно. Всеобщие грубость и хамство, ужаснувшие меня поначалу в Чернобыле, показались мне образцово-показательным стилем руководства на фоне непреклонности этого интеллигента в – как мне казалось – тупом отказе, в желании вежливо осложнить мне жизнь. По крайней мере всех кричащих мне до сих пор удавалось уговорить, а он оставался абсолютно глух к мольбам…

– Я вообще категорически против того, чтобы вы здесь работали. Я вам не дам разрешения. Женщинам, а тем более молодым, в Зоне не место. А деньги и льготы вам здоровья не заменят.

Наконец, я снова не выдержала. От ощущения собственного бессилия и бессмысленности его отказа я разрыдалась прямо перед ним.

– Господи! Сколько можно! – выла я. – Какие еще льготы?! Думаете, я всю жизнь мечтала о том, чтобы приехать в эту проклятую Зону? Думаете, я университет с красным дипломом закончила специально для того, чтобы здесь горничной работать? В чем вы все меня обвиняете? Я ведь здесь только из-за мужа, я знаю, что он без меня не выдержит…

Поблескивая очками, молодой человек с любопытством наблюдал за мной. Потом сказал:

– А вы могли бы дать мне посмотреть ваш диплом?

Я удивилась так, что даже слегка затихла. Вытерев глаза, протянула ему свою корочку. Он долго разглядывал, внимательно, с интересом – видно было, что впервые держит подобную вещь в руках. Потом вернул мне диплом, сказал:

– Давайте ваши документы, – расписался в графе об успешной сдаче мною экзамена по технике радиационной безопасности и исчез в конце коридора. Я осталась стоять с открытым ртом и разводами туши на щеках.

Однако все это в высшей степени странно, несерьезно и без всякого порядка. Безусловно, порядок – это то, чего нет во всей стране; но я была уверена, что хотя бы в зоне чернобыльской аварии он должен быть!.. И это сумасбродство, диктат и грубость администрации – это выглядит так шокирующе здесь, именно здесь, где люди должны больше, чем где-либо, помогать друг другу, быть добрее, предупредительнее, солидарнее!..

Впрочем, я еще надеялась, что все, с чем мне пришлось столкнуться, – случайность, а не правило. «Несчастный случай», так сказать.

Вечером в СТО опять нет воды. Правда, ящик с хлебом и какой-то «сухой паек» вынесли без грубостей и пререканий, но толпа слишком большая, и мы решаем заскочить в магазин: сегодня мы успеем до закрытия.

В магазине продаются предметы первой необходимости, типа мыла и зубных щеток, кое-какая ужасного вида одежда и несколько сортов консервов.

– Развесными продуктами и хлебом торговать запрещено, чтобы их не «запачкать», – объясняет мне муж. – И есть вне столовых тоже запрещается по правилам РБ. Глупость, конечно. Народ все равно хлеб носит из СТО, ужином мало кто из ликвидаторов наедается. Как будто по дороге из СТО хлеб меньше «пачкается», чем по дороге из магазина… Лучше упаковали бы его в целлофан, ну и следили бы за чистотой в квартирах…

Мы покупаем банку кильки и яблочное пюре и торопливо идем в общежитие: поднимается ветер, и с неба падают крупные капли дождя.

Пока дома мы кипятим чай кипятильником, я чувствую смутное беспокойство. Перед глазами то и дело, как божья кара, встает грозный образ вчерашней комендантши, и я не могу отогнать видение, как ни стараюсь.

В тот момент, когда начали лупить в нашу дверь, я уже чувствовала себя Кассандрой.

– Вовка, я не хотела тебе напоминать, но, кажется, это комендант общежития.

– А, черт! Кстати, я говорил с Андреевым – он обещал, что через пару дней нам официально дадут квартиру, – с этими словами Володя оттянул «собачку», и дверь резко распахнулась от удара снаружи, едва не сбив его с ног.

На пороге стояло человек пять под предводительством нашей знакомой. Сзади снова мелькали довольные рожи соседей.

– Вы опять заперли дверь?!

Совет общежития явился нас выселять. Все-таки уму непостижимо, зачем им это надо?..

Мы снова пытаемся договориться, объяснить, что завтра-послезавтра нам дадут квартиру и мы уедем, а сейчас нам совершенно некуда идти. К тому же на улице разразилась ужасная гроза, льет дождь… Но все напрасно. Они и так нарушили какие-то инструкции, разрешив нам остаться здесь вчера. Сейчас мы обязаны освободить помещение, и немедленно, «не то хуже будет».

Угроза меня взбесила.

– Мы никуда не пойдем. Ночевать на улице под ливнем я не намерена, – стиснув зубы, чтобы не заорать, твердо говорю я.

– Ну что ж… Посмотрим, – зловеще ухмыляются наши экзекуторы и уходят.

Мы с Володькой захлопнули за ними дверь и в ужасе уставились друг на друга.

Нас обоих трясло.

– Что будем делать?

– Я никуда с этого места не сдвинусь, – сказала я и почувствовала, как бешеная злость приливает к голове. Я проглотила успокоительное.

Компания не возвращалась. Мы стали надеяться, что в них проснулось что-то человеческое… Чтобы развеяться, смутно припомнив советы родителей, я вымыла коридор, отчистила от слоя грязи ванну и залезла под душ. И тут сквозь шум воды я услышала резкий и долгий, жутковато долгий звонок во входную дверь. Из коридора понеслись голоса; один из них был Володин, срывающийся, дрожащий от ярости. Потом мой муж стал рваться ко мне:

– Выходи, здесь милиция, они требуют, чтобы ты вышла немедленно.

Крючок на двери ванной был хлипенький, он уже почти вылетел от ударов. Я выскочила из-под душа:

– Володька! Успокойся. Я сейчас выйду.

Пока я одевалась, мой муж продолжал беседу с ментами, потом опять подскочил к двери:

– Я побегу к Андрееву, туда-обратно. Может быть, он найдет кого-нибудь, кто мог бы нас приютить на ночь. А ты оденься и собери вещи.

Времени, между прочим, было уже около одиннадцати; я подумала, что беспокоить так поздно Андреева очень неудобно – ему, как и моему мужу, и мне, да и всем в Зоне, завтра к восьми на работу…

Когда я вышла из ванной, в квартире не было ни ментов, ни Володи. Я быстро прошла в комнату, надела свою единственную, припасенную на торжественный случай, полупрозрачную югославскую ночную рубашку и легла в постель. В голове у меня созрел план сопротивления…

Через несколько минут вбежал Володя – весь в грязи, совершенно мокрый и заведенный донельзя.

– Зачем ты легла?! Они все равно сегодня от нас не отстанут!

– Вовка, посуди сам: нам некуда идти. Тем более я из душа и под дождем немедленно простужусь, если мы будем бегать всю ночь по Чернобылю в поисках приюта…

В этот момент наша дверь была выбита ударом чьей-то мускулистой ноги. Моему взору предстала картина, действительно поражающая воображение. На пороге стояли два милиционера, лейтенант и сержант, в полной боевой готовности, с дубинками и пистолетами, и несколько здоровых мужиков из совета общежития, как мне показалось, с засученными рукавами.

При виде меня, лежащей в постели, в рядах блюстителей чернобыльского порядка возникло легкое замешательство. Первым нашелся лейтенант:

– Даю вам одну минуту, чтобы одеться и выйти с вещами.

Был он смугл лицом и говорил с сильным кавказским акцентом.

Я подскочила на постели, буквально чуть не взвилась к потолку:

– И вы можете говорить такое в одиннадцать часов ночи женщине, которая мирно лежит в постели, которая ничего плохого не сделала, не украла, не убила, а просто хочет отдохнуть перед трудовым днем – а вы хотите выкинуть ее на улицу под дождь – и где, где?! В зоне бедствия, в зоне высокой радиации, в зоне, где все должны помогать друг другу, в зоне… – я захлебываюсь от возмущения.

Они тупо провожают глазами мою ночную рубашку. Потом, в некоторой нерешительности, обращаются за помощью к Володе:

– Скажите ей…

Но дар речи возвращается ко мне, и я не даю им закончить:

– Да вы соображаете, что делаете?! Вы же фашисты, нет, вы – хуже фашистов!

Лейтенант обижается.

– Вот я тебе сейчас покажу фашистов! – Делает шаг ко мне, хватает за руку и пытается вытащить из постели. Я вырываюсь, Володя бросается мне на помощь, положение становится критическим… И тут меня разбивает… не знаю, что именно, наверное эпилептический припадок: я бьюсь в конвульсиях, задыхаюсь, ору страшно, но неразборчиво и, наконец, падаю без сознания в глубоком обмороке. Вовка в ужасе, он тоже мечется, кричит и стонет, как раненый зверь.

Под таким натиском захватчики отступают, прихватив с собой наши пропуска и пообещав, что уж завтра-то точно выкинут нас из Зоны. Похоже, приказа сверху выселять нас не было, иначе они стояли бы до конца; следовательно, это их личная передовая инициатива.

Как только за ними захлопнулась дверь, я, лежавшая «без чувств», открыла глаза и подмигнула Володе. Надо честно признаться: припадок был тактической уловкой. Я, похоже, довольно талантливо изобразила то, что однажды видела в детстве, – в пионерском лагере оказалась девочка, больная эпилепсией, и ее разбил припадок на общей линейке, вызвав гигантскую панику… Впрочем, при таких обстоятельствах нервный срыв мог запросто у меня случиться и на самом деле, не выпей я спасительной валерьянки.

Вот это начало!.. Мы с Вовкой на двоих допили пузырек и легли, наконец, спать.

Утром Володя побежал разбираться, а я, перепрыгивая через лужи и стараясь больше не попасться на глаза милиции (вдобавок ко всему без пропуска!), побежала на свою новую работу. Обнаружив, что вести о ночном происшествии туда пока не дошли, я с облегчением вздохнула и принялась знакомиться с коллегами и делами.

– Ну, старуха, не будешь меня слушаться, заставлю полы мыть, ты же у нас горничная, – гоготал Валенко. У меня от каждой такой шуточки кровь бросалась в лицо. – Это Надя, – представлял он меня сотрудникам отдела. – Она у нас теперь горничная и по совместительству великая журналистка.

Потом объявил правила отдела: утром приходить к восьми без опозданий, на обед идти по его команде, вечером не уходить до тех пор, «пока начальник на работе».

– У нас принято работать до девяти-десяти вечера, мы со временем не считаемся, весь день – здесь, дома только спать… Кстати, у тебя есть где спать? А то смотри, у нас имеется общежитие для девушек, я скажу, чтобы подвинулись, освободили тебе койку.

– Спасибо, но вы ведь знаете, что я приехала сюда к мужу! У вас не найдется комнаты для нас двоих?

– Старуха, никаких мужей! У нас в отделе вообще не принято с семьями жить, обрати внимание, все здесь без всяких там мужей или жен! Наши сотрудники домой не торопятся, думают только о благе человечества, так сказать… Я считаю, это разврат – приезжать в Зону с семьей! – Тон у него был явно издевательский.

– В таком случае мне придется отказаться от вашего общежития.

Валенко смачно затянулся сигаретой.

– Ну, как знаешь. Вопросы есть?

Я вспомнила, как мы радовались с Володей, что в Правительственной комиссии вследствие спецобеспечения есть импортные сигареты.

– Скажите, пожалуйста, где можно купить «Честерфильд»?

– Ишь, старуха, чего захотела! Во-первых, в Зоне курить опасно, врачи предупреждают: усиливает воздействие радиации. Во-вторых, здесь, в здании, курить категорически запрещено. В-третьих, «Честерфильд» в Чернобыле курю только я!.. А вообще, я тебе скажу: делай все, что я говорю, и все у тебя будет окей, – закончил беседу шеф. – А теперь иди, приступай к своим обязанностям.

Мои обязанности, как явствовало из объяснений Валенко, заключались в том, чтобы вести делопроизводство в качестве секретаря отдела; читать прессу и готовить пресс-релизы; печатать отчеты о визитах в Зону журналистов и разного рода деятелей; писать статьи в газеты о работе отдела, а также отчеты о том же в правительственные органы.

От обязанностей горничной – то есть «влажной уборки помещений» – я была освобождена.

Мое рабочее место было напротив кабинета шефа, дверь в дверь, в телетайпной, где хранились также все документы ОИиМС. Я взяла почитать папку с должностными инструкциями. По штатному расписанию секретарь в отделе не предусмотрен… Зато все, что Валенко вменил мне в обязанности, я обнаружила в разделе «Начальник ОИиМС». Но это меня ничуть не расстроило! Наоборот, думала я, мое участие в решении обширных задач отдела – единственного владельца всей информации об аварии на Чернобыльской атомной станции и ликвидации ее последствий – вот она, настоящая работа, дело величайшей важности, ради которого стоило приезжать сюда, в зараженную зону!

Днем шеф собрал совещание в своем кабинете.

– Будешь вести протокол, – сказал он мне.

Я села в парадном углу, за небольшим столиком, рядом с внушительным письменным столом Валенко. Вдоль стен расселись сотрудники отдела. Их было около двадцати, все – мужчины.

– Знакомьтесь, если еще кто не успел, это Надя, – кивнул на меня шеф. – Можете радоваться, теперь есть кому за вас отчеты печатать, а то вечно одним пальцем стучите, как инвалиды безрукие! Ладно, к делу. Итак…

«…Первый вопрос совещания: упорядочение питания в столовой ПК», – записала я за шефом, и перед глазами замаячил образ столовой, которую я посетила сегодня утром впервые и, можно сказать, была потрясена до глубины души, так поразительно она не вписывалась в общую обстановку Зоны. Опрятный зал, весь в кружевных скатертях и белоснежных салфетках, с фарфоровыми сервизами и мельхиоровыми приборами – я пыталась и не могла припомнить советский ресторан, способный соперничать с этой рабочей столовой…

– Вы, конечно, в курсе, что члены Правкомиссии мне постоянно твердят: «Ваши сотрудники не имеют права здесь питаться, эта столовая – только для нас!» Поэтому постановляю – Надя, записывай! – «Отныне сотрудники ОИиМС совместно с Правкомиссией в столовую не ходят. Сначала ест Правкомиссия, а потом в столовую стройными рядами направляется личный состав отдела»… Ну-у, я, естественно, буду, как раньше, обедать с Правкомиссией… чтобы они не обиделись. – Шефа прервал телефонный звонок. – Да… Надежда Петренко? Да, у меня работает, горничной… Нет! Я не давал ей разрешения там жить! У нее есть свое место в женском общежитии! Он – не муж ей, они не расписаны, гоните их оттуда в шею! – Валенко положил трубку и сказал в мою сторону: – Я не люблю, когда меня не слушаются…

Весь «личный состав отдела» дружно на меня уставился. Я чувствовала, как в моей душе зреет вулкан. К горлу опять подкатили слезы, стали неудержимо рваться из глаз. Я вскочила и выбежала за дверь.

Я рыдала в телетайпной, пока не зазвонил телефон.

– Надюш, у меня для тебя сюрприз, – говорил Вовка, и голос у него был такой радостный, что я разозлилась. – Угадай!.. – Подождал и, поняв, что я не тороплюсь угадывать, не выдержал, завопил: – У меня в кармане – ключи от нашего нового дома! Нам дали жилье – не просто комнату, а половину частного дома, и, главное, рядом с твоей Правкомиссией, у нас теперь официальная квартира, никто не придерется! Наш первый семейный дом, понимаешь!

Мои слезы высохли. Теперь я вынашивала планы отмщения шефу. Он позвонил по селектору:

– Что ты там делаешь?! Давай назад. Кто будет вести протокол?

– Не знаю. Извините, но я не вернусь на совещание.

Как только совещание закончилось, шеф еще раз позвал меня.

– На что ты обиделась? – У него был искренне недоумевающий вид. – Ты из-за этого звонка, что ли? Брось, старуха…

– Александр Михайлович, я считаю, что должность начальника отдела не дает права попирать достоинство сотрудников, – сказала я жестко.

Валенко опешил. Глупо хихикнул, потом как-то странно засуетился и сказал:

– Закрой дверь!

– Нет, мне нечего скрывать. К тому же вы опозорили меня на виду у всех, пусть теперь мои коллеги слушают продолжение спектакля.

– Закрой дверь, я тебе говорю! – повторил Валенко и, видя, что я не двигаюсь с места, встал и закрыл ее сам. И тогда – о чудо! – извинился! В самых туманных выражениях, но все-таки извинился:

– Старуха, я не хотел тебя обидеть.

Володя прибежал с работы, и мы пошли смотреть дом. Он был в десяти минутах ходьбы от ПК, новый, кирпичный, основательный, с белеными стенами и двумя небольшими застекленными верандами – настоящая украинская вилла; под окнами – сад, грядки, небольшой милый, хотя запущенный, как и всё здесь, заросший травой участок; у ворот – гараж и дровник, полный поленьев и угля. Видно было, что здесь жили хорошие хозяева, состоятельные и толковые. Все это, снаружи, естественно, осталось нетронутым с мая 1986-го; хотя машины в гараже не было, валялись только инструменты, да замок был сорван – значит, ее успели украсть.

Зато внутри… Я никак не ожидала увидеть то, что мы обнаружили внутри! В Зоне осталась масса хороших и новых брошенных домов, жить в них было нельзя из-за радиационного загрязнения, и, чтобы поселить там ликвидаторов, необходима была дезактивация, то есть обработка и «очистка» всех поверхностей: покраска полов и потолков, замена обоев, уж не говоря о мебели… Ремонт, одним словом.

В нашем доме ремонт сделали совсем не по-советски – тщательно и аккуратно. Все блестело, как с иголочки, все было новым – очаровательные обои, занавески на окнах, финская сантехника и электроплита, и в довершение к райскому интерьеру – немецкие спальные гарнитуры из тех, на которые очередь из ветеранов Отечественной войны расписана в Москве на пять лет вперед. Вилла была разделена на две половины с отдельными входами; наша половина состояла из трех комнат – двух спален и гостиной, – коридора, большой кухни и просторной ванной.

Пока я, раскрыв рот, ходила по этим роскошным хоромам, боясь поверить в наше чернобыльское счастье, Володя рассказывал историю их получения.

– Утром Андреев звонит в «Комбинат», заму генерального по быту, а ему отвечают: «А! Знаем этих хулиганов!» Оказывается, не мы одни вчера ночью страдали. В нашем общежитии живет УДК, Управление дозиметрического контроля. И какие-то люди рвались ночью в квартиру начальника УДК, Васильченко, кричали, что их выгнали из комнаты под дождь, и очень сильно его за дверью материли. Васильченко, не будь дурак, дверь-то не открыл, зато утром сообщил заму генерального, что на него напали хулиганы… На наше счастье, Андреев быстренько разобрался; потом его долго водили за нос, но он нажал как следует и выбил вот эту… виллу. Ты знаешь, я и сам не ожидал, она явно для какого-то большого начальства в «Комбинате» готовилась, они наверняка сейчас локти кусают, что «Комплексу» отдали…

Ничего не понимаю. Что еще за игры? «Комплекс» – спецпредприятие, расположено в Припяти как самостоятельная единица, но входит подразделением в «Комбинат», чего им локти кусать?

– Так они же нас терпеть не могут! А все потому, что в «Комбинате» весь аппарат – бездельники…

Что-то новенькое. Раньше, кажется, по твоим словам, на Большой земле все были бездельники, а здесь – наоборот…

– Потом я пошел в милицию за пропусками, – продолжал Володя, перетаскивая в нашу спальню трюмо из гостиной. – Начальнику отделения уже позвонил кто следует, и дежурных милиционеров, видимо, предупредили. Я вхожу – сидят два лейтенанта, разговаривают. Увидели меня – замолчали. Я объясняю, кто я и зачем, они говорят: «А! Знаем!», один звонит в дежурную часть и приказывает: «Принесите все отобранные пропуска!», а другой меня спрашивает: «Не знаешь, у кого водка есть? Срочно достать надо, а то на ночь такие красотки подвернулись!»

– Они что, с ума сошли? Потеряли бдительность?

– Да нет, они, видно, после звонка из «Комбината» приняли меня за «своего»… Тут заходит сержант, тот самый, что нас вышвыривал, и тащит гору пустых бланков. Меня увидел, открыл рот, потом вдруг как заорет: «Товарищ лейтенант, это тот самый, который вчера отказывался очистить помещение!» А лейтенант ему: «Молчать! Ты что принес, идиот? Я же сказал: пропуска, которые вчера отобрали, а не бланки!» Сержант растерялся, вышел и заходит снова почти с такой же горой пропусков, и опять: «Товарищ лейтенант, так они ж вчера…» – «Молчать, я сказал! Сейчас за вчера извиняться будешь! Ты ж уважаемых людей обидел!» Сержант бедный совсем дар речи потерял, еле извинился…

Счастливые таким неожиданным оборотом дела, мы направились в общежитие УДК за вещами. На первом этаже шло собрание, которое вела наша добрая знакомая комендантша. Незамеченными мы прошли наверх, в квартиру.

Дверь нашей комнаты опечатана. Надпись на бумажной ленточке гласит: «Без милиции не вскрывать».

– Ух, гады! – стонет Вовка, его опять начинает трясти, и он вихрем слетает вниз. Я бегу следом. На лестнице мы вдруг натыкаемся на того самого лейтенанта с кавказским лицом. При виде нас его лицо озаряет гнусная ухмылка – видно, давно нас поджидает.

– Откройте нашу дверь, мы заберем вещи, – скрипя зубами, говорит Володя.

– Вы там ночевать больше не будете, не надейтесь, – не слыша его, отвечает эта гнусь.

– А мы и не собираемся здесь ночевать, – ласково объясняю я. – Спасибо, конечно, большое за всю вашу заботу, но мы уже получили квартиру.

До него дошло:

– Квартиру получили? Где это? Назовите адрес.

Борясь с желанием стукнуть его по крючковатому носу, я назвала: улица Богдана Хмельницкого, дом 19.

– Улица Богдана Хмельницкого?! – Рожа у него вытянулась и посерела до такой степени, что видно стало даже сквозь кавказский загар.

После этого лейтенанта как ветром сдуло: он умчался наверх «распечатывать» нашу комнату. Когда мы поднялись, мент встречал нас в открытых дверях широкой счастливой улыбкой:

– Вам помочь упаковать вещи?

– Нет, спасибо, я сама.

Пока я собиралась, Володя продолжал с ним беседу, резко поменявшую интонации. Я слышала, как лейтенант с дрожью в голосе спрашивает:

– Ты кто? Шофер генерального, да?

Видимо, для него это высшая ступень местной иерархии.

Подошли вчерашние «представители совета общежития» – мужики с огромными кулаками. Потолкавшись у двери и послушав разговор, подхватили и снесли вниз наши чемоданы. Мент побежал искать машину, чтобы нас подвезти, нашел «жигули», нашел водителя (который оказался начальником этого блока), они погрузили наши вещи… Мы сидели в машине, и все суетились вокруг нас, даже минеральной воды где-то достали. Вдобавок по дороге кончился бензин. Наш новый друг лейтенант побежал по темному ночному Чернобылю искать горючее, нашел у кого-то канистру, заправил машину лично. Потом поинтересовался, есть ли у нас одеяла.

– В вашем доме ведь не топят, а ночи уже прохладные, вам нужны теплые одеяла!

Мы сказали «спасибо, не надо», но лейтенант, притормозив в переулочке, бегом сгонял домой и принес нам два новых одеяла из своих запасов – много лучше, чем те, которые выдавали в Зоне простым людям.

– Вот! Это чтобы не мерзли ночью, спали хорошо!

Не ты ли, сукин сын, тащил меня сутки назад из постели на улицу под дождь?!

– Спасибо большое, мы вас не забудем.

Лейтенанта звали Джавар…

С утра на моем столе рядом с машинкой лежала толстая стопка исписанных листов: перепечатывать. Пара распоряжений шефа, а в основном, произведения довольно странного жанра под названием «Отчеты о приеме»: подробнейшие описания каждого шага визитеров Зоны, стенограммы разговоров корреспондентов, ученых, специалистов, иногда русских, но в основном иностранных. Все беседы, как можно было догадаться, записывались на магнитофон, а потом слово в слово были перенесены на бумагу. Я взялась перепечатывать, добросовестно исправляя грамматические ошибки, которыми были полны как отчеты – результаты кропотливого труда моих коллег, так и распоряжения шефа.

Интересно получается, думала я, должны, значит, мы, «персонал», сидеть на работе с семи утра до полдесятого вечера, ничего не есть по семь часов, и не перекусывать, и домой не уходить, а то ведь того гляди в столовую не пустят и уморят голодом…

С «отчетами» дело тоже обстояло не лучше. Судя по всему, гостей Зоны всегда провозили по одному и тому же маршруту; беседовал с ними только Валенко – остальные сотрудники отдела, сопровождавшие делегации, молчали, как в рот воды набрав; а Валенко всем повторял слово в слово один и тот же текст. О содержании этого текста мне пока было трудно судить, но даже меня, неопытную, некоторые фразы в нем настораживали:

Что-то уж больно диковинные способы дезактивации он называет, думала я, копируя рукописный текст на машинке и стараясь его по дороге осмысливать. И переводчик не наш, приезжий, похоже, пришел в недоумение – перевел «много способов»… Но продолжала старательно печатать:

Интересно, как это ты «дашь им всю информацию», опять думала я. Ведь она же секретная, мало того, просто-таки отнесена к государственной тайне! Задумавшись над этим вопросом, я попыталась закурить…

– Это кто здесь курит в помещении?! – тут же возник на пороге Валенко. Во рту у него торчала честерфильдина, он смачно затянулся, не спеша выпустил кольцо дыма и процедил: – Увижу еще раз, что куришь, – лишу премии.

Я вышла на крыльцо. Там уже стояло человек пять коллег. Солнышко жарило так, что глазам было больно. Симпатичный мальчик двадцати восьми лет Андрей Дядюн рассказывал что-то смешное, Феликс Архипенко, двадцатичетырехлетний комсомольский лидер и чей-то зять, громко ржал. Потом обернулся ко мне:

– А ты что, коренная москвичка?

– Да.

– Ха-ха! Ох и ненавижу я вас, москалей!

Я слегка опешила и предпочла промолчать в ответ. Надо сказать, эти своеобразные чернобыльские манеры стали уже меньше меня шокировать, привыкаю, наверное… Докуривая, я почувствовала странный привкус во рту, как бы легкую оскомину.

Через полчаса у меня разболелась голова, отяжелела, глаза стали закрываться. Вероятно, давление понизилось, успокаивала я себя, нужно выпить кофе, и все пройдет… Тут из кабинета шефа донесся соблазнительный аромат: официантка принесла ему чашечку кофе из кухни. Я заглянула в его дверь:

– Александр Михайлович, мне бы тоже хотелось кофе попить…

Валенко чуть не поперхнулся от возмущения:

– Старуха, ты эти буржуазные замашки брось! Ты что, не видишь, что у нас никто из сотрудников кофе не пьет в рабочее время?!

Однако, наверное, вид у меня был такой больной и несчастный, что он смягчился:

– Ладно, иди на кухню, попроси, скажи: я разрешил. Первый и последний раз!

Странный привкус во рту не исчезал.

На обед в столовой ПК подавали черную икру, красную рыбу, паштет, украшенный вензелями из разноцветного масла, украинский борщ, свинину с хрустящей корочкой… Овощи, салаты, фрукты, соки… И все это – на такой же талончик с надписью «Обед. 1 руб. 60 коп.», на который в СТО выдают пустой суп и кусочек резинового мяса с лапшой.

После обеденного ритуала Валенко вызвал меня. Критически оглядев мою клетчатую юбку и белый джемпер, сказал:

– Старуха, так не годится. Тебе надо получить спецодежду. Подойди к Ваховскому, он у нас комендант и завскладом. Это в Зоне, между прочим, самое большое начальство, у него все что хочешь можно найти, имей в виду, ха-ха… Правда, я думаю, у него не будет твоего размера, маленькие размеры – дефицит, сразу девочки расхватывают. Тогда можешь прогуляться на общий склад «Комбината»… А теперь слушай, важное дело.

И Валенко дал мне ответственнейшее задание: подготовить обзор публикаций о чернобыльской аварии в зарубежной прессе. В отделе оказались материалы необыкновенной ценности: сообщения иностранных информационных агентств об увеличении радиационного фона в Швеции 27 апреля прошлого года, брошюры с советами населению (не попадать под дождь, не пить молока и т. д.), которые сразу после взрыва вышли во всех странах, кроме СССР, газетные и журнальные статьи, телепередачи, фильмы и книги об аварии, то есть все то, что никогда, ни под каким соусом не мог увидеть простой советский человек.

Я взялась за их изучение с изумлением, близким к шоку: ведь до сих пор я знала, то есть была твердо уверена, что никто, кроме украинцев, не пострадал от аварии, и то, например, что я смогу увидеть радиационный след от чернобыльского облака за границами СССР или данные по повышению радиационного фона в западных странах, мне не могло и присниться! Материалов было довольно много еще и потому, что «визитеров» Зоны просили обязательно посылать в ОИиМС все, что они по возвращении опубликуют, после чего в действие вступал штат отдельских переводчиков человека в четыре. Я получила подстрочники – почему-то наши переводчики не делали литературной обработки. (Вообще-то, потом я поняла почему – из страха: вдруг обвинят в передергивании, вкусовщине и подтасовке!) Обзор предназначался для «самых высоких инстанций, ЦК КПУ и тому подобного» – многозначительно заявил Валенко. «Тому подобное», видимо, обозначало «ЦК КПСС».

– Тут наш великий писатель Александр Карасюк уже начал было писать этот обзор. Ты возьмешь у него все, что он сделал, и используешь, а его теперь можно и на отдых отпускать, – объяснил шеф.

Саша Карасюк, высокий рыхлый флегматик в очках, жил в Москве, но недавно, а родом был из какой-то украинской деревни. Тем не менее он не был ни озлоблен, ни хамоват, вид имел интеллигентный и говорил со мной вежливо – может быть, еще и потому, что очень обрадовался, что шеф разрешил ему передать мне работу над обзором.

– Если б не ты, сидеть бы мне в Зоне еще дней десять, пока не допишу, а моя вахта уже неделю, как закончилась, – произнес он со вздохом облегчения странные слова.

Семнадцать лишних дней в Чернобыле плюс к двадцати двум дням вахты, без выезда в «чистую зону», по моим понятиям, никак не соответствовали правилам радиационной безопасности, строго ограничивавшим максимальное время нахождения в Зоне аварии двадцатью двумя днями в месяц для инженерного состава и пятнадцатью для всех остальных.

Карасюк числился у нас инженером, получал тысячу рублей и специализировался в написании докладов, отчетов и справок от имени шефа. Я взяла у него материалы и с жадностью и интересом принялась читать, впрочем, тут же получила замечание от шефа:

– Старуха, ты не забывай, тебя от перепечатки наших «рукописей» никто не освобождал!.. Кстати, Дементьев пишет такой же обзор по материалам советской печати, можешь пойти посоветоваться.

С удовольствием выйдя из здания ПК, я направилась в «избу» Троицкого, где располагался «сектор печати ОИиМС».

Помочив подметки в непременном корыте у входа, захламленным коридором я прошла в зал. Там в углу скорчился в три погибели над столом художник Коля. Коля как будто сошел с карикатуры, этакий мультяшный персонаж: худой, с длинными руками и ногами, двигавшимися как на шарнирах, с непропорционально большой головой, на которой по бокам от круглого, как блин, лица торчали огромные уши. Впрочем, он был очень милый, говорил с напевным украинским акцентом, не хамил и не важничал, а был даже предупредителен и вежлив. (Это потом я узнала, что Коля был настоящим психом, на протяжении нескольких месяцев работы в отделе уже отлежал свое в психушке, а вскоре он и вовсе исчез бесследно, как не бывало, – по слухам, его упрятали в психушку окончательно, без права выхода.) Он со всей ответственностью разрабатывал эмблему отдела.

Троицкий сидел в своем «кабинете» – крошечной отдельной комнатушке с кроватью и столом, заваленным бумагами. В окно «кабинета» било неумолимое августовское солнце, и было так душно и жарко, что у Троицкого неминуемо должны были расплавиться мозги. Однако он, гуманитарный человек, окно не открывал: боялся радиации.

– Витя сейчас придет, он на складе «Комбината», туда привезли корейские рубашки из хлопка с карманами на рукавах, знаешь, те, за которыми все охотятся? Он побежал, может, успеет отхватить, – подняв голову от стола, сказал Троицкий. И увидев, что я, как рыба на суше, хватаю ртом воздух, неуверенно добавил: – Вообще-то, тут и правда дышать нечем. Наверное, надо все-таки открыть форточку.

Я села в углу думать над этой удивительной загадкой: в нашем шикарном, продезактивированном (ремонт же там сделали!) доме форточка на кухне не закрывалась: через нее выходил на улицу какой-то провод от электроплиты. Володя сказал, что это – заземление, впрочем, очевидно, не очень качественно выполненное, так как утром, когда я пыталась согреть воды, меня ударило током… В нашей спальне форточка тоже была полуоткрыта – не только из-за духоты, но и потому, что рамы, покрытые вследствие дезактивации толстым слоем краски, плохо подходили друг к другу и закрыть ее плотно было невозможно. В злополучном общежитии Управления дозиметрического контроля дозиметристы и вовсе не закрывали балконные двери. Вовку, физика-ядерщика, это ничуть не беспокоило, а между тем общежитие стояло на обочине дороги в Припять, куда ближе к реактору, чем Правительственная комиссия. И в отчетах о приеме, которые я сегодня перепечатывала, Валенко самым компетентным тоном утверждал, что за исключением ближней, 10-километровой зоны реактора территория 30-километровой зоны продезактивирована, опасности для здоровья не представляет и с будущего года «будет полностью включена в народнохозяйственный оборот» (эта цитата отпечаталась у меня в мозгу как символ надежды на светлое будущее человечества, а также мое собственное: выходит, нормально здесь, в Чернобыле, не умрем, не заболеем). Если же верить Троицкому и другим сотрудникам нашего отдела, да и тем журналистским стереотипам, которые засели у меня в голове на Большой земле, с Москвы еще, то на улицах Чернобыля дышать опасно, а окна открывать – тем более…

Из задумчивости меня вывел Дементьев, появившись на пороге со счастливым выражением лица и охапкой корейских рубашек в руках.

– Что, тебя шеф послал?! – Счастливая улыбка сползла с его лица. – Ну да, работаю над обзором, это я всего-навсего на минуточку оторвался, – в его тоне послышалось беспокойство, почти страх. Он что, думает, что я его заложу, донесу шефу, что он в рабочее время за рубашками бегал?

Я посмотрела обзор Дементьева. Тот был хорошо написан – интересно, профессионально, сразу чувствовался стиль журналиста «Комсомолки», с теми материалами, что попали мне в руки по наследству от Карасюка, не сравнить. Впрочем, шеф в стиле все равно ничего не понимает, «писательство» Саши его вполне устраивает, сделал его, бедного, козлом отпущения, так как второй журналист-профессионал, Троицкий, выполняет другое важное задание.

– Видишь папки? – кивает Троицкий на груды бумаг, которыми завалены углы «избы». – Здесь у меня все материалы об аварии и ликвидации ее последствий, с момента взрыва и до сегодняшнего дня: технические аспекты, ход работ, интервью с первыми ликвидаторами… Сбор и обработка информации называется. Книгу будем издавать…

В «избе»-филиале все-таки гораздо приятнее, чем в здании Правкомиссии: пьем чай, курим спокойно, вспоминаем общих московских знакомых.

Интересно, однако, как эти два журналиста, находившиеся на высшей ступени профессиональной иерархии – корреспондентов «Правды» и «Комсомолки», оказались в Зоне?..

Комендант Ваховский царствовал на другой половине длинного желтого здания ПК. Я отправилась туда на разведку. Это с соседнего входа, где номера для членов Правкомиссии и медкабинет.

На месте Ваховского не было. Я неуверенно постучала в дверь с номером шесть – мне показалось, что там кто-то есть.

– Кто? – раздался из-за двери женский голос.

– Извините, я коменданта ищу, это Надя.

В двери повернулся ключ, и она открылась. На пороге стояла черноглазая черноволосая украинская красавица с пышными формами, щедро вылезавшими из защитного костюма. Я ее уже видела во время обеда и знала, что она горничная и зовут ее Аня Катанская.

– Те шо, спецодежду надо? Нет Ваховского, в Припять уехал за товаром. Да ты заходи, не стесняйся, кофе попьем!

Я зашла. Номер был люкс, обставлен по высшим московским стандартам: просторный холл с шикарной импортной мягкой мебелью, спальня с широченной кроватью, большая ванная. Аня смотрела на меня с плохо скрываемым, даже, казалось, агрессивным любопытством; впрочем, если бы не это специфическое выражение, ее взгляд напомнил бы мне незамутненный взор Томки. Через несколько минут разговора я знала, что Ане двадцать четыре года, она из Киева, в Зону приехала заработать, так как живет одна и рассчитывать не на кого. Ее глаза начали понемногу теплеть.

– А ты, оказывается, ничего… нормальная, – сказала она вдруг с удивлением.

Я в свою очередь удивилась: с какой это стати я должна была быть ненормальной?

– Да тут Валенко нам та-акое о тебе рассказывал! Всю неделю пугал: вот, говорит, погодите, приедет журналистка столичная, будет вас всех жизни учить, намучаетесь!..

Ага, теперь мне понятно агрессивное недоверие коллег. Зачем только шеф это делает – вот загадка!

– Да ты не удивляйся, здесь все друг на друга стучат, иногда такого понарасскажут, что аж глаза на лоб вылазят. А уж в нашем здании вообще ничего не скроешь! Учти: здесь пернешь – в другом конце здания слышно будет.

Нет, это мне было все-таки непонятно. Анечка, конечно, поступает очень мило, предупреждая меня, но я почему-то уверена, что она преувеличивает. Кому это здесь, в зоне чернобыльской аварии, где прорва страшных и важных дел, придет в голову заниматься такими глупостями, как доносы на коллег?..

Тогда я этого не поняла и не поверила. Тогда еще я была приучена к другим отношениям, к другому уровню, и мне казалось, что этот уровень абсолютен. Как я ошибалась!

Статьи зарубежных журналистов я взяла дочитывать домой, ужинать в нашу столовую не пошла и, не заметив, что на меня обращены изумленные взгляды коллег, побрела нашей улочкой домой, к мужу: соскучилась очень за день.

Свет мягкий, закатный, контуры в такое время резче, ароматы острее, тишина – чуткая, подчеркнута отдаленным гулом голосов и моторов… Заклекотал вертолет – боже, какой звук неприятный! Хотя это, наверное, последний на сегодня, да и тот припозднился что-то… Измученная своим рабочим днем – этим бесконечным рабочим днем, – я плелась по маленькой тропинке, протоптанной среди травы на обочине явно в еще «довоенные» времена и до сих пор не заросшей; высокие стебли гладили мои голые ноги, ветки деревьев свисали низко, порой задевая волосы, и я брела, обессиленная, как будто плыла в каком-то тумане, не в состоянии очнуться, и в ушах у меня пели ангельские голоса…

Впрочем, через пару минут зрение и слух вернулись ко мне, и я с любопытством стала разглядывать брошенные дома и участки за заборами. Взгляд мой для начала наткнулся на заросли малины. О, вот это была малина! Я в своей жизни еще никогда не видела кустов, так густо усыпанных ягодами, да какими огромными, прозрачными, налитыми солнцем и спелостью! Уже просунув руку через дырку в заборе, с озорством и страхом поглядывая по сторонам: в детстве всегда любила стащить какой-нибудь фрукт из-за соседского забора – в чужом-то саду слаще! – захваченная этим ощущением, забыв, что здесь некому меня ловить, я потянулась к спелой ягодке… и отдернула руку, сглотнув слюну… И тут же пожалела, что зрение вернулось ко мне, потому что мой взгляд уперся в огромный куст крыжовника… ветки смородины… вишневое дерево, торчащее прямо посреди дороги… наливающиеся гроздья винограда… Я шла домой, вертя головой – то ли разглядывала, то ли отворачивалась… Боже, как всего много! Мне в диковину щедрость украинской земли, изобилие всевозможных даров природы… Вдруг за соседним с нашим домом забором мое внимание привлек одинокий и странный плод на зеленой ветке… я подошла поближе – респиратор! Грязный, пыльный, небось с прошлого года висит, с аварии… Неприятно екнуло сердце, подобие тошнотворного кома поднялось к горлу… Но, к счастью, вот и моя калитка, я открыла ее – и зависла с поднятой ногой, не решаясь шагнуть: дорожка к дому вся была усыпана огромными спелыми вишнями, и так густо, что некуда было ступить! Видно, сегодня порывом ветра сорвало созревшие ягоды с вишни, которая росла рядом с крыльцом. О, как жалко давить! Но делать нечего, и, поколебавшись, я все-таки ступаю в десерт, оставляя за собой кровавые следы… (Потом я привыкла, мы долго еще ходили по вишням, которые каждый день роняло дерево, и дорожка вся, как в крови, была в их соке.)

Мой любимый, мой муж уже ждал меня. Мы все еще были одни на нашей роскошной вилле, и, воспользовавшись тем, что нам наконец-то никто не мешал, мы забрались в спальню. Кроватей там было две, мы их, конечно, еще вчера сдвинули вместе; между матрасами, правда, образовалась дырка, так как немецкий гарнитур явно не был рассчитан на влюбленных, но мы засунули в дырку свернутое трубочкой одеяло, чтобы можно было спать, обнявшись: Вовка не мог заснуть без моей головы у него на плече. Мы, конечно, и на пружинных убожествах шириной в 60 сантиметров в наших предыдущих приютах умудрялись спать в обнимку; да что там говорить, в Москве, в период нелегального кочевания по темным углам и странным убежищам, мы спали то на столе, то на раскладушке без матраса, вместо которого я побросала удачно подвернувшиеся под руку гидрокостюмы, – но это было все-таки довольно неудобно. Зато сегодня вечером… мы отыгрались за все стрессы, пережитые в последние дни. Дрожали гроздья рябины на обоях, трюмо отражало под тремя углами, и сотрясение кроватей, и вскрики и стоны разносились эхом по пустому дому…

Потом мы с Володей сидели в постели, опершись на подушки, и листали публикации, которые я притащила из отдела. Почти в каждой был упомянут «мистер Валенко» – он сопровождал по Зоне все иностранные делегации. Писали о нем с уважением, даже восхищением, то, что он рассказывал, повторяли слово в слово. Впрочем, в черновиках-болванках, которые я получила от Саши Карасюка, готовилась анафема московскому корреспонденту «Таймс» Кристоферу Уокеру – он якобы «тенденциозно, необъективно, антисоветски, спекулятивно» освещал события в Зоне. В отчетах о приеме я также встречала это имя: «Все эти иностранные корреспонденты, в общем, ничего, и пишут правильно, но вот был тут один Уокер… такое написал!» – желчно протягивал Валенко. Заинтригованная, я нашла статьи самого Уокера. Правдиво и талантливо он описывал Зону, грязные корыта при входе в дома, колхозников, мечтавших вернуться на свою погубленную землю… Он был единственным, кто не пошел на поводу у шефа, не дал себя отравить официальной информацией, а образ самого «мистера Валенко» оживил следующими красками: «Он курит одну сигарету за другой, демонстративно нарушая им самим провозглашенные правила безопасности в Зоне… Он выглядит намного старше своих тридцати трех лет…» Стоп! Я перечитала еще раз: тридцати трех?! Не может быть! Этой туше всего на десять лет больше, чем мне?

Только потом, познакомившись поближе, я разглядела под нависшими веками его глупые мальчишечьи глаза… И усвоила, что наглость и хамство могут быть признаками отсутствия жизненного опыта, но далеко не всегда оправданы молодостью.

Тащусь по тропинке полусонная: свежо, солнце утреннее, цветы раскрываются ему навстречу… И вдруг понимаю, что прикосновения травы к ногам стали неприятны.

Лица коллег светятся радостью: Ваховский что-то привез из Припяти. Часть сотрудников уже сбегала посмотреть, остальные – собираются. Мне в любом случае надо к нему зайти.

Стучусь в шестой номер, секс-бомба Аня открывает дверь.

– Ваховский вышел. Слушай, ты лучше вернись к себе в телетайпную, а то… Помнишь, шо я тебе говорила? Валенко уже знает, что вчера мы с тобой здесь кофе пили, ругался! Говорит, горничных вообще отсюда выгонит! Мы ведь раньше все тут жили, девчонки все, то есть… – Аня метнула на меня странный быстрый взгляд, как будто хотела что-то добавить, но удержалась. – А потом он нам запретил тут ночевать, так что теперь мы только днем приходим, а если он совсем номер закроет, то и посидеть спокойно негде будет, и помыться, белье постирать… Так что ты иди на ту половину, а минут через пятнадцать опять зайди – тебе надо обязательно хотя бы штаны получить, а то ходишь в юбке, а эта самая знаешь как от земли радиацию набирает!

Я и не знала, что смена юбки на штаны является столь важной с точки зрения радиационной безопасности. Значит, за десять дней, что я в общей сложности проболталась по Зоне в юбке, моя «эта самая» должна была стать совершенно радиоактивной?..

Занятая размышлениями на эту тему, захожу в туалет на нашей половине. Он сверкает белизной финской сантехники и поражает наличием розовой туалетной бумаги. Троицкий моет руки, я подхожу к соседней раковине…

– Специалисты по РБ сказали, что обручальное кольцо нужно снять – оно очень сильно притягивает излучения, – не поворачивая головы, посылает мне Троицкий.

То ли это шутка, то ли правда, то ли… намек. Звучит, во всяком случае, как намек. Может быть, он на что-то надеется?.. Вообще, я заметила, что мое неофициальное «замужество» никому здесь не дает покоя, коллеги то и дело отпускают шуточки по этому поводу. Ну и ладно, мне наплевать: у меня есть муж, официальный или неофициальный, но это мой муж; я его люблю, а нравится им это или нет – не моя проблема. Но как же я его люблю! Боже мой, как я его люблю… Стоит мне на минуту оторваться от перепечатки отчетов – и я снова переживаю подробности сегодняшней ночи, его слова, движения… Сладостная волна захлестывает меня, она рождается в голове, заполняет грудь и острой судорогой опускается в живот, такой сильной, что трудно сдержать стон, она доводит меня до слепоты, до головокружения… Я выхожу на крыльцо покурить – и отворачиваюсь от коллег: во-первых, от них все равно не услышишь ничего интересного, хамство одно, а во-вторых, по моему лицу блуждает блаженная улыбка. Одно только плохо: эти вечерние часы так коротки, так мгновенно пролетают, и начинается день, целый день разлуки длиною в вечность…

Оказывается, Ваховский привез из Припяти мужские костюмы. Импортные, дефицитные, тройки, на Большой земле такие не достанешь, и стоят они две среднемесячные зарплаты. А у нас – пожалуйста вам, сотрудники отдела получают бесплатно. Я смотрю на это действо, раскрыв рот. Во-первых, мне непонятно, зачем в Зоне, где все должны ходить в спецодежде, костюмы, и я тут же наивно произношу этот вопрос вслух. Профорг отдела Александр Баранник, тот самый, что глупо пошутил насчет радиации на скамейке в мой первый приезд, да и вообще оправдывающий свою фамилию, объясняет мне, недотепе, поглаживая обновку: это, мол, представительские, вот приедут какие-нибудь важные гости, надо будет их по всем правилам принять – костюмы как раз и понадобятся.

Я-то полагала, что любых важных гостей здесь должны, напротив, переодевать в спецодежду. Но, видно, я чего-то в местном этикете не понимаю: гости – в защитных робах, а хозяева – в элегантных костюмах?.. И тут – вот неугомонная! – возникает у меня следующий вопрос: если костюмы из Припяти, то они должны быть «грязными» и носить их нельзя. Я и его задаю. Ваховский машет на меня руками:

– Да ты шо?! Чистые они, хто ж вам будет «грязь» привозить?!

Значит, костюмы чистые. Следовательно, они – из разряда «спасенных государственных товарно-материальных ценностей», которые полагается немедленно отправить на Большую землю в магазины, а не носить в Зоне и «загрязнять». А иначе расхищение государственного имущества и растрата народного добра получается, то есть на статью тянет…

Ваховскому на вид лет около пятидесяти, типичный советский снабженец: глаза цепкие, движения быстрые.

– «Афганки» на тебя сейчас у меня нет, но ты не расстраивайся, что-нибудь подберем… Вот, смотри, костюм ССО, думаю, он тебе подойдет.

Костюм ССО, то есть студенческого строительного отряда, был, конечно, куда меньшим шиком в Зоне, чем «афганка», но выбирать не приходилось, спасибо, хоть не роба. Я нарядилась в темно-зеленые дурацкие штаны и курточку-ветровку на молнии.

Вернувшись к себе в телетайпную, я обнаружила там Чернина. Это был высокий бородач с суровым лицом, по специальности программист, по должности – заместитель Валенко, ведущий инженер отдела. Расположившись за соседним с машинкой столом, он читал мои бумаги – все то, что я оставила на своем столе, уходя.

– Вообще-то, я не люблю, когда берут с моего стола материалы и читают черновики, – заметила я.

Чернин поднял на меня глаза. Их выражение даже трудно было описать. Смесь удивления, раздражения, презрения, почти отвращения – как будто таракана увидел в тарелке супа.

– Вы, наверное, не понимаете, где находитесь, – начал он металлическим, сухим голосом, словно бумагу ножницами резал. – Это, может быть, у вас там, в ваших редакциях, которые неизвестно чем занимаются, вы могли свои условия диктовать. У нас же, запомните, даже и вопрос так не стоит! – И он снова опустил глаза в мои черновики.

Меня передернуло. В это время из кабинета шефа донесся забавный писк, о происхождении которого я, в принципе, догадывалась, но никогда еще вот так, в натуре, не слышала. Шеф забавлялся с дозиметром.

Помню, Вовка мой, перед тем как в первый раз поехать в Чернобыль, обещал мне не выпускать «дэпэшку» из рук. Мы сидели в кафе, и он говорил: «Не волнуйся, в “рыжем лесу” я буду гулять с тремя дозиметрами: два в руках, а третий к члену привяжу», – и девица за соседним столиком покатилась со смеху… Как бы не так.

ДП-5, самый простенький счетчик Гейгера, в Зоне тоже был только у привилегированных. Я, по крайней мере, увидела его впервые. Шеф появился на пороге телетайпной с красненькой пищащей коробочкой в руках:

– Ну, старуха, померяем, на чем ты тут сидишь?

Как же мерзко он трещит, этот ДП!

– Ага, – радостно сообщает Валенко, – я у тебя под шкафом «точку» нашел! Хочешь сама померить? Видишь, как тут тикает, подожди-ка… во, полтора миллирентгена в час набирает!

Так. Значит, под шкафом – «точка», и я сижу аккурат в метре от этой «точки»…

– Ты чего, старуха, побледнела? Да это, я тебе скажу, ерунда, для здоровья даже полезно, – веселится шеф.

Подает свой мерзкий голос и Чернин:

– Если бы вы здесь были, как я, в первые месяцы после аварии, вы бы понимали, и что такое настоящая опасность, и что полтора миллирентгена в час – это просто детские забавы. У нас в здании таких «точек» полно.

Демагог несчастный!.. (Кстати, потом, много позже, стали говорить, что ДП-5, изготовленные специально для ЛПА, бесстыдно врали, занижали уровни гамма-фона примерно в три раза.)

– Подожди, старуха, – вернулся Валенко в телетайпную, потрясая каким-то новым прибором, – надо еще загрязнение поверхностей по бета проверить!

Проверили «по бета». На моем стуле было сорок распадов, на печатной машинке – семьдесят… Мне тут же стало тяжелее дышать, я вышла на солнышко и нервно закурила. Знать бы еще, что это обозначает – «семьдесят по бета»… И до чего же противная эта оскомина на зубах!..

Мне принесли «таблетку» – маленький черный прямоугольник с булавкой, с виду как брошка. В прямоугольнике находилось какое-то вещество, которое должно было показать величину радиационного облучения, которому я подвергнусь в течение вахты. Я прицепила его на грудь, как полагается.

Это – в мой обзор.

Это – в документацию отдела, отчет о приеме Валенко журналистов из «Чикаго трибьюн».

Это – из документов Правительственной комиссии, перепечатывать которые тоже входило в мои обязанности. В тот момент подобные справки обозначались грифом ДСП – «для служебного пользования».

Вскоре в Зоне возникла паника: было получено указание повысить меры секретности. Все бумаги с грифом «секретно» срочно перевели в разряд ССОВ – «совершенно секретных особой важности», а ДСП, соответственно, «секретных». Это произошло уже не в первый раз, с начала ЛПА документы об аварии, ходе ее ликвидации, радиационной обстановке и дозах, получаемых персоналом, последовательно засекречивали.

Доступ к этой информации имели среди научных и административных работников только те, кто подписал так называемую форму секретности, и только в секторе, который непосредственно касался их деятельности. Вернее, те, кого обязывали ее подписать. Мне, как горничной, подписывать форму не полагалось. С другой стороны, я не имела права перепечатывать документы Правкомиссии без этой пресловутой формы, и, в какой-то момент вспомнив об этом, бдительные начальники попытались заставить меня подписать ее. Форма действовала пять лет, потом, в зависимости от рода деятельности, ее отменяли или продлевали, и в течение всего срока действия «формы секретности» запрещалось, в частности, выезжать из страны. Инстинктивно я делала все, чтобы избежать этого – не потому, что собиралась уехать за границу (тогда у меня, воспитанной в идеях и догмах коммунистической морали, и в мыслях не было покинуть Родину), просто мне очень уж не хотелось иметь «подписку о невыезде», означавшую также автоматическую постановку на учет в определенных органах и, как я подсознательно чувствовала, резко ограничивавшую свободу личности… В результате, воспользовавшись неразберихой и бардаком в Зоне, я умудрилась-таки эту форму не подписать…

Но не то было важно, что я, не имея доступа, перепечатывала секретные документы – а следовательно, те, кто давал мне их, совершали служебное преступление, – главное, что я эти документы, черновики ли или копии, потихоньку сохраняла и уносила из Правкомиссии. В Советской стране того периода это было дело подсудное, я запросто могла оказаться под следствием за что-нибудь вроде «попытки разглашения государственных тайн». К счастью, никому и в голову не могло прийти, что скромная молодая девушка из телетайпной ворует секретные документы. А я делала это вовсе не для «разглашения» – у меня тогда и в мыслях не было обнародовать что-либо; просто, журналистским чутьем уловив неувязочку, я пыталась разобраться, понять, что же на самом деле происходит в этой известной всему миру «30-км зоне ЧАЭС»…

Хотя тогда я еще не могла проанализировать подобные справки. Я не понимала, что обозначают страшные словосочетания «временные нормы загрязнения» или «временно допустимые нормы облучения». Не знала, что эти так называемые нормы, тщательно засекречиваемые, в десятки раз превышали международные стандарты для атомных станций и утверждались исключительно с одной целью: оправдать факт работы в высоких радиационных полях живых людей. Не знала, что завышенные дозы облучения не фиксировались в медицинских картах, так как по «временным нормам» они за таковые не считались, и ликвидаторы, болевшие и умиравшие после работ в Чернобыле, официально становились жертвами, например, очередной эпидемии гриппа… В стране, где не было секса, наркотиков, политических заключенных, нищих и прочих атрибутов капитализма, не было и радиационного заражения.

Но я смутно чувствовала что-то неладное…

К концу дня голова как будто налилась свинцом. К счастью, уже около семи Володя зашел за мной, чтобы пойти ужинать вместе, но в здание его не пустили: пропуск не той формы. В моей жизни как раз сегодня произошло это знаменательное событие: в отделе пропусков «Комбината», заполнив какие-то бумаги, я получила заламинированный прямоугольничек со своей фотографией, красной полосой и надписью «ВСЮДУ» – самый крутой в Зоне, по которому только и можно войти в Правкомиссию. Володе пришлось торчать на крыльце, пока шеф всячески меня задерживал. Я видела в окно, как муж курит с сотрудниками отдела. Когда я к нему, наконец, вышла, глаза у него были на лбу:

– Странные мужики с тобой работают! Чем занимаются – непонятно, ничего вразумительного сказать не могут, зато важные какие!

Мне не хотелось ничего отвечать. Мне и вообще было не до этого. Я тоскливо думала, что вот сейчас мы пойдем через полгорода, сначала в СТО, потом домой, а поднялся ветер, и мы по пути в одну сторону будем дышать пылью, которую тучей носит по городу, а в другую сторону – месить грязь и задевать листву на плюющих рентгенами дорожках. Странно, почему я раньше этого не осознавала?..

– Да, моя девочка, видно, тяжело тебе тут приходится, – продолжал Володя. – Ты какая-то бледненькая… Может, плюнешь на этот международный отдел и перейдешь к нам в «Комплекс», а? Знаешь, мы ведь Томку к нам перетащили – она теперь от счастья опомниться не может!.. Чего ты все молчишь?

Я с трудом разлепила губы. У меня опять было впечатление, что мне все это снится. Кошмарный сон. И при чем тут Томка? Мне плевать на нее и ее женское счастье, у нее глаза круглые, птичьи, с заслонкой…

– Володь… сегодня Валенко мерил радиацию в моем кабинете, там под шкафом – полтора миллирентгена в час…

– Да? Ну, частица какая-нибудь прилипла, значит. Это ерунда, здесь радиационная обстановка в общем нормальная, у нас-то похуже, в Припяти, – Вовка говорит так равнодушно, что я чувствую, как закипаю внутри. – А после аварии, знаешь, и в Чернобыле в какой-нибудь ямке могло быть пятьсот рентген в час, народ «палили» вовсю…

Я не выдерживаю, срываюсь:

– Чернин номер два!!! Мне что, легче оттого, что идиоты из высоких инстанций посылали людей фактически на гибель?! Я-то еще жить хочу! И потом, что они там врут, в своих справках: «контроль в СТО», «контроль в местах обитания»? Где он, этот контроль, какой он?!

Володя смотрит на меня удивленно:

– Ты, по-моему, слишком устала. Давай сходим после ужина на реку прогуляться, хочешь?

Он знает, что природа всегда действовала на меня успокаивающе-благотворно.

Поболтав ложкой в неизменном гадком пустом супе, я вышла из железного монстра СТО в еще более подавленном состоянии. Мы спустились по нашей улице и через брешь в земляном валу, укрытом поистрепавшейся, кое-где лоскутами висящей полиэтиленовой пленкой, вышли на набережную. Земляной вал служил защитой от паводка, которого в прошлом году так боялись: он мог всю «грязь» из Чернобыля снести в реку Припять и дальше – в Днепр. А пленка, догадалась я, это… дезактивация, «пленочный способ», как официально заявляет Валенко.

За рекой простирались золотые поля; чистое небо, отраженное темной водой, светилось нежнейшими оттенками голубого и розового… Мне показалось, что у меня посветлело в глазах, распрямилась спина, и только захотелось вздохнуть полной грудью…

– Все-таки странно, как здесь не чувствуешь природы, – сказал Володя.

Я резко прервала вздох. Задавила, затолкала обратно, сжала легкие. Как будто рухнула на взлете. А он продолжал:

– Смотришь на нее – и не любуешься, а сожалеешь. Как о мертвом…

Спустились к пристани. На понтонном мосту через реку Припять не было ни единого окурка. Окурки не плавали в воде, мусор не валялся на берегу. Как быстро они исчезли, неизменные следы советского человека! Видно, с тех пор, как сошел весенний паводок, люди не заглядывали сюда. В районе порта огромная баржа была пришвартована к берегу, вся черная, с облупившейся краской, словно мамонт, а на спине у него – два новеньких «Метеора», белых, изящных форм и с виду даже неразграбленных…

– Ладно, пойдем домой, ведь здесь после аварии ничего не дезактивировали, должно быть «грязно», лучше особо не задерживаться, – сказал Володя.

Мы вскарабкались по откосу к нашей улице. Напоследок я оглянулась. Белые изящные «Метеоры», замершие навсегда, ярко выделялись на фоне темнеющего пейзажа. Мне вдруг почудилось, что это – трупы каких-то огромных морских животных… убитых радиацией… Как будто даже запах почувствовала, странный такой, сладковатый… дух гибели, запустения, разложения… Трупный дух.

По-моему, у меня едет крыша. Итак, нужно свыкнуться с мыслью, что здесь все – мертвое, все несет гибель, болезнь, разрушение… Липкий ужас, потихоньку подкрадывавшийся ко мне с первых дней, наконец вполз в мою душу и прочно в ней обосновался. Он давил изнутри, распирая грудную клетку, но не давая дышать; он не отпускал ни на миг, с каждым вздохом отзываясь противным звоном в голове: не частица ли какая в эту секунду залетела тебе в легкие? С каждым прикосновением травы издевательски буравил мозг: не прилипло ли что-нибудь к ноге? Он слепил глаза при каждом солнечном луче: нет темных стеклянных очков, а ты смотришь по сторонам – ослепнешь скоро! Он изматывал психику, отзываясь ночными кошмарами…

И тогда, по закону сопротивления организма, я стала жить как под наркозом: меня не оставляло ощущение, что все вокруг – иллюзия, не реальность; или это не я, а некая субстанция, которая движется и производит различные действия, как лунатик, во сне, а я наблюдаю за ней откуда-то сверху… Это был то ли кошмарный сон, то ли сонный кошмар.

Дома я хотела закурить на крыльце, но Володя сказал, что там лучше не стоять: стены снаружи «грязные», и, уж, конечно, прислоняться к ним или садиться в садике на скамейку не стоит.

– Заходи скорее в дом, – потянул он меня за руку, – тут для тебя сюрприз!

Нам установили телефон.

Я бросилась звонить в Москву, родителям. Трубку взяла бабушка. Услышав мой голос, она немедленно зарыдала:

– Зачем ты туда поехала?! Возвращайся, возвращайся скорее!

Ее рыдания раздирали мне сердце, и я постаралась побыстрее закончить разговор. Потом, инстинктивно ища положительных эмоций, набрала номер милейшей Аллы Максимовны.

– А, Наденька! Ну здравствуй, милая, – обрадовалась она. И стала рассказывать последние новости: – Знаешь, у меня знакомая работает в отделе кадров, говорит, столько проституток в Зону понаехало! Девицы расфуфыренные, устраиваются работать не по специальности, одна красотка, например, пару дней назад горничной устраивалась, а сама гордая такая, высокомерная… говорит, сразу видно, проститутка валютная…

Так. Интересный у них тут все-таки ход мыслей. Я, конечно, признаваться не буду, что эту «красотку» довольно хорошо знаю, только совершенно понять не могу, почему ее в проститутки записали?

– Алла Максимовна, а откуда они знают, что это за человек? Может, ничего такого нет?

– Да я вообще-то тоже считаю, что нельзя так сразу ярлыки навешивать. Но это ведь отдел кадров, сама знаешь, специальность у них такая – человечество унижать… А то, что проституция в Зоне разворачивается, факт! В Зеленом Мысу – знаешь, поселок вахтовый, где персонал станции живет, – даже случаи сифилиса появились…

Пока я разговариваю, Володька кружит надо мной, и я замечаю его косой взгляд, кажется, ревниво-раздраженный?

– Ты-то как, освоилась? – спрашивает в это время Алла Максимовна.

Она и правда хороший человек, и хочется искренне рассказать ей о моих страхах и мучениях, но мне, как обычно, неловко открывать душу.

– Да, все нормально…

Когда я закончила разговор, Вовка уже лежал в спальне с книгой.

– Что ты так долго?! Я устал тебя ждать!

– Ах, ты устал?! А я не устала ждать тебя целыми днями, да еще в этом гадюшнике, где я одна против всех, где никто меня не понимает?.. Я приехала, чтобы быть с тобой рядом, – а в результате я тебя совсем не вижу, а когда мы наконец встречаемся, ты даже не замечаешь, в каком я состоянии, не замечаешь, что все здесь внушает мне ужас и отвращение, что… что… – Голос у меня сорвался в придушенный хрип, и из глаз хлынули слезы. Мои обвинения были очевидно несправедливы, но истерика рвалась наружу вскриками и рыданиями, и не было уже никаких сил и возможностей с ней совладать. Вовка подскочил на кровати:

– Я не замечаю?! Я же тебя специально повел прогуляться, чтобы успокоить! А тебе плевать, ты на телефоне висишь целый час, вместо того чтобы полежать со мной…

В общем, мы проскандалили полночи и, наконец, обессиленные, уснули часа в четыре.

Все это было совсем плохо. Еще и потому, что в результате я его и утром не увидела. Все предыдущие дни я вставала вместе с ним в полседьмого, чтобы приготовить ему завтрак, посидеть вместе за чашкой кофе, такое начало дня приносило счастливое ощущение. Вовка убегал к половине восьмого на автобус в Припять, а я шла в ПК, неся в душе свое семейное счастье. Сегодня же у меня не хватило сил встать с ним, он еще раз разбудил меня, уходя, и я тут же снова выключилась – заснула…

Подскочила, как ужаленная, схватилась за часы: четверть девятого! Кубарем слетев с кровати, одеваясь на ходу, я помчалась на работу.

Валенко встретил меня зловещей ухмылкой:

– Так, старуха, опаздываем, значит. На сорок минут, между прочим. В чем дело?

– Проспала, – сказала я честно.

Шеф, видимо, не ожидал такого простого ответа.

– А ты, оказывается, молодец, не врешь, а то мне вечно такие истории рассказывают, прямо хоть в роман вставляй. Ладно, иди работай, но учти: еще раз опоздаешь – лишу премии.

Это – в мой обзор. Про «множество маршрутов» я переписала из карасюковского черновика; правда, судя по тем отчетам, которые я до сих пор читала, маршрут был всегда один и тот же…

Зашел Чернин. Вид у него был такой, как будто он что-то вынюхивал.

– Вас, наверное, родители не научили, что на работу надо приходить вовремя, – процедил он, поблескивая очками. – Я буду за опоздания лишать вас обеда.

У меня одновременно возникли два желания: двинуть ему в морду и расхохотаться – ничего себе методы борьбы за дисциплину!

Вечером Володя с виноватым видом встречал меня у калитки. Я с разгона бросилась ему на шею.

– Тсс! – высвободился он из моих объятий и, кивнув в сторону дома, объяснил шепотом: – У нас сосед появился!..

Кончилась наша райская жизнь вдвоем. Теперь в доме нам принадлежит только спальня. Гостиная, кухня, ванная – все эти блага неземные теперь мы делим с Яном Галвинем, директором АТП (автотранспортного предприятия) «Комплекса». Он латыш, приехал из Риги, пока один, но вскоре ждет жену.

Галвинь говорит тихим голосом, спокойный, улыбчивый; впрочем, есть в нем что-то неприятное, то ли улыбка какая-то деланая, неискренняя, то ли голос слишком уж вкрадчивый, то ли некое затаенное высокомерие? А может, мне все это и кажется; в любом случае соседей здесь не выбирают, будем уживаться.

На улице похолодало, и в доме к ночи стало совсем холодно: отопления-то нет, и горячей воды тоже. Тише, теперь – не стонать и кроватью не скрипеть! Я отбила поясницу на дырке между матрасами – деревянные бортики сдвинутых кроватей мерно впивались мне в спину, зато не скрипели пружины; потом, прижавшись к Вовке, я провалилась в черноту…

Из черноты возникает длинный поезд. Он мчится, мелькают окна, сливаясь в сплошную серую ленту… Но я – внутри, и в такую же ленту сливаются для моих глаз пейзажи за окном. От скорости и тряски меня начинает мутить и кружится голова… Я хочу закричать, чтобы остановили, – и вдруг слышу хищный металлический клекот, мимо пробегают какие-то люди, крича: «Химическая атака! Тревога, химическая атака!», я в растерянности мечусь по коридору, ища противогаз, – а клекот приближается, и вот сквозь крышу поезда я вижу, что за нами гонятся громадные вертолеты, целая стая вертолетов-птеродактилей, они снижаются, бешено крутя винтами и выпуская стальные когти, и поезд, как беспомощная гусеница, стремится спастись от них, а вокруг меня хохочут какие-то чудовища с хоботами, и, приглядевшись, я узнаю в них моих соседок по купе из киевского поезда, только они в противогазах, а у меня нет даже респиратора, я начинаю задыхаться, скрежет металла над головой становится невыносимым, и я в отчаянии кричу: «Респиратор! Дайте мне респира-а-тор!»

– Надюша, Надюша, проснись, что с тобой?!

Я открыла глаза. Володя испуганно тормошил меня. Слава богу, это был сон…

– Девочка моя, что же ты так кричишь? Главное, нашла ведь, что: «респиратор»! – говорил Володя, пока я приходила в себя, прокручивая в мозгу детали своего кошмара – интересно, что его в нем не было, а ведь вот уже полгода я видела его каждую ночь, он и во сне не отпускал меня, и это были счастливые и эротичные сны… И вот надо же! Такая гадость приснилась…

– Ты проснулась? Иди ко мне…

Я чуть не задохнулась от возмущения: я еще вся в холодном поту от ужаса, пережитого во сне, а ему – хоть бы что, только бы удовлетворять свои низменные инстинкты. Слезы брызнули у меня из глаз… и мы опять проскандалили полночи. Третий раз за нашу совместную жизнь. Второй день… вернее, ночь подряд.

Утром я опять опоздала. Минут на десять. Около машинки нервно прыгал Андрей Дядюн: ему нужно было срочно перепечатать какую-то бумагу, а сам он это делать не умел. Я «срочно» перепечатала. Тут в комнату влетел Чернин:

– Я обещал, что лишу вас обеда? Так вот: сегодня вы обедать не будете.

«Это мы посмотрим», – подумала я и почувствовала, как внутри у меня заклокотало. Я снова взялась за обзор.

Очень интересно. И в особенности потому, что у нас никаких предупреждений не звучало.

Шеф потребовал у меня объяснительную по поводу опоздания. Я, надо признаться, объяснительных никогда еще не писала и не имела понятия, как это делается. И спросить ведь не у кого, не буду же я с коллегами-хамами советоваться, им, по-моему, любые мои неприятности только удовольствие доставляют. Что ж, все приходится когда-нибудь в первый раз делать…

«13 августа 1987 года я пришла на работу в 8 часов 10 минут, так как вследствие нервного напряжения первых дней работы в зоне повышенной радиации состояние моего здоровья ухудшилось, у меня начались перебои сна, и, как следствие хронического недосыпания, я испытываю огромные трудности с тем, чтобы просыпаться утром. К тому же в доме, где я в настоящий момент проживаю, нет отопления, и сегодня ночью от сырости у нас остановились часы». (Это была правда, мой маленький красный механический будильничек встал и больше не заводился, хотя и не совсем понятно отчего.)

Я подписалась и отдала бумагу Валенко, думая, что из-под моего пера еще никогда не выходило такого шедевра канцелярского идиотизма. Через минуту из кабинета шефа на весь отдел разнесся оглушительный хохот. Размахивая моей бумажкой, шеф вышел в коридор. Я слышала из-за двери, как он читает мою «объяснительную» сбежавшимся на шум любопытным сотрудникам, приговаривая сквозь смех:

– Таких объяснительных я еще не видел!

Потом ко мне заглянул наш юморист Дядюн:

– Ну что, Надь, часы отсырели?

Я сжала зубы и дала себе слово не реагировать на насмешки.

– Старуха, над обзором трудишься? Давай-давай, работай на благо Советской Родины! А я тут тебе кое-что приготовил для перепечатки. Приказик один… Как обещал, в общем.

Валенко протянул мне лист бумаги. Его размашистым почерком было выведено: «Приказ по ОИиМС. За систематическое нарушение дисциплины труда приказываю: лишить тов. Петренко Н. П. премии за август месяц».

Ага, так, значит. Сволочь пузатая… Ну и черт с ней, с этой премией. Плевать мне на ваши радиоактивные деньги, зло думала я, перепечатывая.

Сыто улыбаясь, с обеда пришел Валенко. В столовую, в свою очередь, потянулись сотрудники отдела. Я была увлечена своим обзором и когда, наконец, оторвалась от него, в отделе уже никого не было, кроме шефа, который сидел в своем кабинете и смотрел телевизор – судя по звукам, доносившимся оттуда, он завел видео. Я отправилась обедать.

Как только я вошла в столовую и протянула талончик официантке, со своего стула подскочил Чернин.

– Надя! А вы чего пришли?! Я же вам сказал, что лишаю вас обеда за опоздания.

Стук вилок дружно прекратился, в столовой воцарилась тишина. Двадцать человек смотрели на меня с ожиданием и любопытством. Я молча повернулась и вышла.

Набирая скорость и даже не осознавая этого, я неслась по коридору к кабинету шефа. Когда я ворвалась к нему, казалось, ветер свистел у меня в ушах. Я подскочила к столу Валенко и бросила у него перед носом свой обеденный талон.

– Вот! Это – вам, Александр Михайлович, можете сходить вместо меня еще раз пообедать… с вашим заместителем.

Мутная и сальная улыбка, с которой шеф смотрел какой-то фильм (небось, запрещенную в Союзе порнуху!), медленно сползла с его лица.

– Что там еще случилось?

– Я считаю, что лишение обеда как метод борьбы за дисциплину – это полнейшая дикость! Которую не может себе позволить ни один начальник, нигде, даже здесь… тем более здесь, в Зоне.

– А, понятно, – протянул Валенко. – Чернин решил тебя воспитывать по-своему. Его методы, между прочим, еще действеннее, чем мои! И никто до сих пор не возражал… А ты уж больно строптивая! Ладно, старуха, забери свой талон и иди обедай, скажи: я разрешил.

Аппетит у меня совершенно пропал.

Вечером я открыла дверь нашего «особняка» и остановилась на пороге, пораженная: в доме было тепло.

Не жарко, конечно, но относительно уличных плюс двенадцати чувствовалась разница. А из ванной доносились голоса Володи и Галвиня и подозрительный треск. Забыв о том, что нужно переодеть туфли, я влетела в ванную, и мне открылась следующая картина: Володя на корточках и Галвинь, склоненный перед открытой дверцей маленькой печурки, и на их лицах пляшут отблески пламени.

Окончательно замерзнув, мужчины нашли единственный возможный на данном этапе способ обогреть дом: использовать старую систему отопления. Она была устроена таким образом, что из бака, расположенного в ванной над печуркой, горячая вода шла по трубам в батареи; печурку хозяева топили углем, склад которого мы обнаружили в сарае, служившем одновременно гаражом. Для того чтобы подавать уголь в дом, в стене ванной был проделан люк – в него из сада засыпали уголь. К нашему переселению люк был забит каким-то деревянным мусором. Володя и Галвинь его расчистили, натащили угля – и вот радость! Затрещал огонь в печурке, по трубам пошла горячая вода, теперь и помыться можно будет…

Галвинь привез из Припяти два мягких кресла для зала. Я притащила из Правкомиссии три чашки и чайничек: милый такой сервиз получился, красный в белый горох. Большой чайник и пару кастрюль Галвинь с Володей тоже нашли где-то в Припяти, и теперь, по настоянию осторожного Галвиня мы взялись обрабатывать их специальным дезактивирующим пенным раствором, который Ян-умелец тоже достал откуда-то, как фокусник.

Вскипятили чаю. Сели в кресла: Ян в одно, мы с Вовкой – во второе. Чай пьем, разговариваем.

– Ты, Ян, молодец, знал, куда работать идти, – радуется за Галвиня Володя. – Все-таки наш «Комплекс» с этим гнилым «Комбинатом» не сравнить: достаточно на рожи посмотреть комбинатовские, чтобы все ясно стало! Вот Валенко их: мало того что Наде зарплату горничной назначил, еще и премии лишил – не иначе как себе забрал, перечислил в свой премиальный фонд! Вообще-то очень странно, что их отдел в восемь начинает, в «Комбинате» у всех рабочий день с полдевятого… А зам генерального по науке Мухин? Брюхо на дармовых харчах отъел, только и ищет, где что-нибудь урвать, плевать ему на науку в Зоне! То ли дело наш Андреев, умнейшая голова, интеллектуал и человек хороший, всегда готов помочь. А Григорий? Я его, честное слово, за этот месяц прямо-таки полюбил как брата и уважаю очень! Ты ведь не знаешь еще, наверное, что эти рвачи из «Комбината» себе коэффициенты приписывают?

Судя по глубокомысленному молчанию Яна, можно было заключить, что то ли ему это не очень интересно, то ли он все знает, то ли комбинатовцев рвачами не считает. Зато я заинтересовалась:

– Вовка, какие коэффициенты?

– Ты ведь в курсе, что работа оплачивается по уровню риска: в Чернобыле платят в два раза больше, на станции – в три, а в некоторых самых грязных местах, на могильниках, например, или у Саркофага – до пяти. Так вот, Мухин и компания рисуют себе в ведомостях коэффициент пять, как будто они для своей научной работы все время на могильниках сидят, – а сами не вылезают из комбинатовской столовой для начальства, ну, знаешь, на втором этаже СТО, куда простых людей не пускают!

– Как же это?! Ведь им ведомости должен сам генеральный подписывать! – удивилась я.

Галвинь не удивился, улыбался, молчал.

– Да в том-то и дело, что подписывает! Там у них круговая порука, в «Комбинате», покрывают друг друга! А у нас Григорий сказал: будем записывать себе ровно столько часов с «пятеркой», сколько на самом деле провели в особо «грязной» зоне. И никаких приписок, чтобы все было честно! Как отрезал! Вот ведь молодец какой… Поэтому мы в нашем отделе и получаем вдвое меньше, чем комбинатовские канцелярские крысы из отдела науки, зато – честно заработанные!

Тут и я присоединилась к молчавшему Галвиню и украдкой вздохнула. А Вовка с гордостью продолжал:

– А ты посмотри на наших ребят: все красавцы, высокие, спортивные, и умницы какие! Я еще не встречал такого скопления в одном месте дюжины блестящих умов и светлых голов!

На Чернобыль опустилась августовская черная ночь. Мы решили попробовать зажечь фонарь – большой белый шар, торчавший на нашем крыльце. О, это был замечательный фонарь! Как только из него полился ровный свет, сад и часть улицы ожили, мрак отступил, и, казалось, в мертвом городе, на мертвой и черной улице затеплилась жизнь… Так пили мы чай, сидя в мягких креслах, и следили глазами за полетом ночных бабочек, слепо тыкавшихся в светящийся шар. Потрескивал огонь в печурке, и в продезактивированном доме было тепло. Идиллия…

Не только мне, но и мужчинам тогда почему-то в голову не приходило, чем нам все это обернется.

Вбегая во двор Правкомиссии следующим утром, я обратила внимание, что в одной из машин ОИиМС, стоявшей, как обычно, напротив входа в ПК, кто-то сидит. Тихо так, как будто спрятался. Приглядевшись, за дымчатыми стеклами я узнала Чернина – блеск очков выдал. «Чего это он там притаился?» – мелькнула у меня смутная мысль, и через пятнадцать секунд, взявшись за работу, я о Чернине забыла. Впрочем, ненадолго, так как еще через минуту он появился в дверях и процедил:

– Хочу вам сообщить, что с сегодняшнего дня время вашего прихода на работу я буду контролировать лично. Как и всю остальную вашу, с позволения сказать, деятельность…

Понятно. Значит, это он в машине меня караулил. Взбесился, видимо, что я вчера Валенко высказалась по поводу лишения обеда.

– И не надейтесь, – продолжал скрипеть Чернин, – что вы здесь, в отделе международных связей, сможете баклуши бить, чем вы, вероятно, всю прежнюю жизнь занимались.

Эта фраза была каплей, переполнившей чашу. Я схватила лист бумаги, ручку и стала записывать.

– Что это вы там пишете, когда я с вами разговариваю? – возмутился мой мучитель.

– Записываю ваши бессмертные высказывания, Владимир Викторович! Чтобы не забыть ваш стиль руководства.

Тут Чернина словно ужалили. Что уж там пришло ему в голову в связи с моей вполне невинной выходкой, не знаю, только он побледнел, позеленел и выскочил из телетайпной. Я-то, честно говоря, записывать стала, чтобы занять себя чем-то и не отвечать на хамство, а он, видимо, решил, что для докладной… Что ж, дело хозяйское, каждый понимает в меру своей испорченности.

Через десять минут по селектору позвонил Валенко, вызвал к себе.

– Ты, старуха, чего Чернина нервируешь? Записываешь за ним, тоже мне, писательница нашлась! Ты давай кончай компрометировать моего лучшего руководящего работника! Чего добиваешься? Я тебя уже премии лишил? Лишил. А будешь строить из себя суперзвезду – заставлю горничной работать. И вылетишь отсюда в два счета: это в писательстве ты кое-что смыслишь, потому что тебя этому учили, а как горничная будешь легко уязвима, ты ведь профессионально убираться не умеешь, а я, учти, работу горничных очень строго проверяю, найду где-нибудь под машинкой пыль невытертую или, скажем, дохлых мух увижу на полу – и уволю тебя за профнепригодность… Кстати, не забудь, что сегодня совещание отдела, тебе протокол вести.

9:00. Совещание ОИиМС посвящено завтрашнему приезду тузов Правительственной комиссии: Луконина, Семенова, Попова, Плюща, Николаева и ее председателя академика Щербины. В связи с этим событием шеф определяет задачи отдела информации и международных связей: «Проверить лично все полированные поверхности в здании на наличие блеска, убедиться в исправности каждого туалетного бачка!»

Из моей стенограммы:

Из протокола:

К приезду комиссии здание сверкало и переливалось вымытыми дымчатыми стеклами. Внутри – ни одной пылинки, еще бы: весь личный состав отдела вылизывал. А в городе, где ветер носил тучи пыли, было наскоро произведено пылеподавление: обочины главных улиц, по которым могло проехать высокое начальство, густо залили латексом. Латекс скреплял песок, чтобы его не носило ветром, и смесь действовала примерно неделю, пока комиссия была в Зоне.

Еще через месяц, опять к чьему-то приезду, при входе в административное здание «Комбината» наконец установили импортную дозиметрическую аппаратуру – красивую раму в человеческий рост, мигавшую разноцветными огнями; а перед дверьми СТО водрузили более примитивную рамку, похожую на те, что вылавливают металл в советских аэропортах, только еще менее привлекательную на вид.

Шел семнадцатый месяц аварийно-восстановительных и дезактивационных работ.

В глубине нашей улицы замаячила фигура. В убегающем вечернем свете я приглядывалась и вдруг узнала Алика, одного из моих спасителей из Украинской академии наук, явившихся мне не на белом коне, но на желтом «жигуленке». Я замахала руками, Алик быстро подошел, сказал радостно:

– Привет, как хорошо, что я тебя встретил! Мы как раз собираемся сегодня вечеринку устроить, приходи!

– Спасибо, приду с удовольствием… и с мужем.

– А-а… – радости у него слегка поубавилось, но он быстро с собой справился: – Да, конечно, с мужем приходи.

В Советской стране все квартиры хрущевско-брежневского периода одинаковы. В маленькой подслеповатой квартирке в доме, служившем теперь общежитием Украинской АН, был накрыт большой стол, занявший почти всю комнату, где жили мои друзья. Кроме Алика, Димы и нас с Володей за столом сидели две девушки, с виду местные, украинские, в спецодежде. Все пили разбавленный спирт, смешанный с черносмородиновым вареньем, и закусывали какими-то чернобыльскими консервными деликатесами типа селедки вперемежку с принесенными из столовой кусочками мяса, макаронами и солеными огурцами. Мужчины разговорились, девушки все больше молчали; судя по взглядам, кидаемым на них научными работниками, они были приглашены исключительно с определенной целью. Почему бы и нет? Девушки ничего, одна беленькая, другая черненькая. Правда, у блондинки было толстое обручальное кольцо на пальце. Впрочем, в Зоне это, наверное, не помеха… да и нигде не помеха, у Володи тоже на пальце светилось обручальное кольцо, когда мы познакомились…

Они подсели к нам за столик в кафе. Кафе не кафе, гадюшничек, мы прогуливались по грязно-снежной московской улице с приятелем Олегом, замерзли и зашли погреться, а точнее, вина выпить. Был первый солнечный зимний день после полуторамесячных тридцатипятиградусных морозов; мороз был выносимый, градусов восемь, и число было тоже восьмое, 8 февраля. Они плюхнулись за наш столик, несмотря на попытку влюбленного Олега возразить, плюхнулись нахально и беспардонно, мужчина с обручальным кольцом напротив меня, женщина с обручальным кольцом рядом. А может, это я сама накликала свою судьбу? Когда этот нахальный тип в вытянутом свитере с заплатами на локтях сказал без вопросительной интонации в голосе: «Ребята, у вас свободно?» и Олег ответил что-то вроде: «Поищите другое место», я, вежливая с детства, устыдилась Олеговой невоспитанности и поспешила исправить его грубый ответ: «Да нет, конечно, свободно, садитесь, пожалуйста».

Когда мы вошли в кафе, над Москвой стоял белый день. Олег думал, что мы выпьем вина и уйдем. Мои родители думали, что мы вышли на часок и вернемся обедать. Женщина с обручальным кольцом, сидевшая рядом со мной, думала, что ее начальник, сидевший напротив, бесшабашный тип и милый пьяница, как обычно, повезет ее после кафе в какое-нибудь уединенное место, в его клуб, например. И только мы с этим «типом» через пять минут уже не думали ни о чем, кроме того, как отделаться от наших спутников…

Я услышала, как Дима спросил Вовку: «А вы давно поженились?» – «Полгода», – соврал Вовка, любовь моя… Хотя если считать, что мы поженились в первую же ночь – потому что с нее мы почти не расставались, – будет как раз полгода…

Хотя началась все с взаимного раздражения. Олег был, конечно, недоволен, что нам помешали, и всем своим видом это демонстрировал. Мужчина напротив тоже невзлюбил парочку, чуть было не отказавшую ему в возможности присесть за стол, и решил спровоцировать нахальных юнцов. «Ну что, ребята… Нам сорок, вам – двадцать. Наша жизнь, можно сказать, прожита, а ваша только начинается. Вот интересно, чем вы, молодежь, живете?» – издевательски-менторским тоном начал он разговор. Тут я пожалела, что пустила его за стол, – вместо того чтобы радоваться, поучает? «Да ерундой всякой, – парировала я, копируя его манеру, – Олег в театре репетирует, я статейки в газеты пописываю… А вы в свои сорок лет чего добились?»

Это был удар ниже пояса. Журналист и артист – что могло быть круче, тем более в этой простонародной кафешке? Мужчина пошлепал губами (я вдруг заметила, что они у него красиво очерчены) и, явно пыжась, стал отвечать: «Ну, я научный работник… лаборатория у меня, радиофизическая… а еще клуб подводного спорта, руковожу им!» Я смотрела на него и понимала, что он как две капли воды похож на мою прежнюю несчастную любовь – так же выпендривается, так же выражается косноязычно: «Мы экспедиции организовываем, за золотом Наполеона, например… хм, долго рассказывать… языком-то мы всё можем…» Вот он и подставился. Этой возможности я упустить не смогла. «Всё можете?» – сказала я, глядя ему прямо в глаза, – и почувствовала: его будто ударило электрическим током. Решив проверить действие моей провокации, я встала из-за стола и направилась вниз к туалетам. Он сбежал за мной по лестнице, схватил меня за руку, развернул к себе. «Ты это специально? Специально?..» – задохнулся он. В огромных светлых глазах совсем близко от моего лица плескалось пламя. Вместо ответа я неожиданно для самой себя впилась в его губы.

Это была любовь не с первого взгляда, но примерно со второго.

Все эти картины проплывали в моей голове, пока я отхлебывала теплое сладко-смородиновое месиво. Одна из девиц, черненькая, порозовев симпатичным личиком, стала рассказывать анекдот про грузин, которых она почему-то называла грузинцами…

Сначала он выгнал свою сотрудницу-любовницу с обручальным кольцом. Он ей так и сказал: «Езжай-ка ты домой», да еще на прощание десятку занял. Потом я намучилась со своим двадцатидвухлетним Олегом. Ликвидировать его в тот день оказалось не так-то просто, и процедура затянулась. Были еще и еще заказываемые бутылки вина и шампанского… Я уходила «в туалет», застольный сосед бежал за мной, и мы украдкой впивались друг другу в губы… Когда мы вышли из кафе, над Москвой висела черная ночь. Я сказала Олегу: «Ужинать домой я идти не хочу, хочу ехать смотреть клуб подводного спорта, в котором Володя – президент, там же золото Наполеона!» – «Я поеду с тобой!» – вскричал не на шутку растревожившийся Олег. «Ехал бы ты домой, парень!» – посоветовал ему Володя. Я замахала руками: «Нет, что ты, конечно, все вместе поедем, не слушай его, он напился; ну ничего, по дороге проветрится!»

В клубе не оказалось ничего, кроме голых стен, стола и койки без матраса. «Здесь будут висеть карты наших подводных экспедиций!» – показывал Володя на стены. «А где ваше хваленое золото Наполеона?» – поинтересовался недовольный Олег. «Так мы же его ищем! Не нашли пока», – не моргнув глазом, объяснил Володя. Допили шампанское. Мне стало ясно, что теперь все-таки придется выгнать Олега. Я сказала: «Пора ехать, пойдем ловить такси». Падал крупный чистый снег, из-за поворота, подсвечивая снежинки фарами, вынырнула машина. Я махала рукой, машина остановилась, я открыла дверцу и впихнула в нее Олега. «А ты?!» – закричал Олег и попытался выскочить из машины. Я захлопнула дверцу. «Нам же все равно в разные стороны, ты езжай первым, а то на электричку опоздаешь, а я на следующей машине уеду», – не очень ловко заговорила я Олега, которому в тот вечер надо было за город. Мы с Володей подождали, пока машина скроется за поворотом… и почти побежали обратно в этот клуб, в этот подвал, бункер с железными дверьми, и бросились, объятья сжав, на жесткую койку…

А блондинка все молчит как-то странно… И взгляд у нее отсутствующий, от спирта не веселеет. На вид она постарше второй, лет тридцати… А мужчины, как всегда, о своем – о физике как науке в Зоне…

В ту первую ночь мы с Вовкой ни секунды не спали, и я еще, помню, ободрала все локти и спину об койку, а в недолгих паузах мы укрывались моим новым, только что купленным на деньги трех моих предыдущих любовников, вместе взятых, шикарным длинным пальто, сбрасывая его потом на черный от грязи пол, так что к утру оно из бордового превратилось в серо-буро-малиновое…

На рассвете Володю вдруг ударил приступ удушья. Впрочем, рассвета мы не видели, так как клуб был без окон, а тяжелую железную дверь Володя запер на какие-то балки и засовы. Пока он корчился, задыхаясь, я думала, что вот она и наступила, расплата за разврат, сейчас он умрет, а я уже никогда не смогу одна открыть дверь, и буду сидеть здесь с трупом, пока нас не найдет его жена… Слушая его задавленный хрип и кашель, я решила, что у него стенокардия, грудная жаба, я металась по подвалу в поисках аптечки, а он слабо махал рукой: не ищи, мол, бесполезно… Минут через пять, показавшихся мне вечностью, он пришел в себя, отдышался и сказал: «От этого лекарств нет, это щитовидка, я в молодости переоблучился, и теперь она меня, как перенервничаю, душит».

Вдруг я услышала, что блондинка заговорила. Кто-то задал ей вопрос, обычный такой вопрос знакомящихся поближе людей, откуда, мол, да зачем в Зону? Блондинка оказалась припятчанкой. И – подействовали ли спиртовые пары, или молчать ей надоело, – она начала рассказывать… Это был первый раз в моей жизни, когда я услышала рассказ человека, лично пережившего чернобыльскую аварию. Потом я выслушаю много подобных рассказов, уйдет острота впечатлений, притупится чудовищная боль; но этот, первый, я никогда не забуду. Она говорила тихим, обыденным голосом, как говорят о чем-то давно пережитом; ей страшно не было, зато страшно стало мне…

– Мы все проснулись от взрыва, вся семья: муж, я и дети. Сколько детей? Двое, мальчишки, одному было три, другому семь. Окна большой комнаты у нас на станцию выходили. Жара стояла, окна распахнуты, мы с мужем пошли посмотреть, что происходит. Над станцией – огонь, и свечение какое-то странное, голубое. Старший сын тоже прибежал, за ним и малой топает… Муж говорит: «Давай уложим быстрее детей от греха подальше!» Это ему сам Господь подсказал, мы ведь тогда и подумать не могли, что авария такая страшная и чем нам такие наблюдения из открытых окон грозят… Наутро я старшего в школу повела и еще, помню, успокоилась: на улице пирожками и овощами торговали, и очередь стояла как ни в чем не бывало, с маленькими детьми. Хотя слух пошел уже, что на станции авария серьезная, официально ничего не объявляли, и люди пока еще не беспокоились. Мы с мужем собирались ехать помогать моим родителям на участке, они как раз в Нахаловке дачку отстроили…

(Что такое Нахаловка, я узнала позже, когда увидела развороченные танковыми гусеницами остатки домишек этого дачного поселка, полностью подлежащего захоронению – слово-то какое! – над ним прошел самый страшный радиоактивный след.)

– Мы выехали из Припяти часов в девять, – продолжала рассказывать припятчанка, – смотрим: на дороге милиция, пожарники, проехала скорая… Нет, думаю, надо все-таки переждать, не торчать в огороде под боком у станции – может, наконец, что-то по радио сообщат, может, узнаем, что же случилось! Подъезжаем к дачке, старики мои на участке. «А мы, – говорят, – все утро смотрим, как станция светится. Красиво!» А над станцией – столб белесого дыма, и видно: как будто не хватает чего у одного блока, неправильный он какой-то, неровный… Я говорю: «Поехали лучше в город, неизвестно ведь, что за авария!» – «Ты что, – отвечают, – сегодня самый посев, картошку успеть надо высадить, а то поздно будет!» Вот и довысаживались. Отец мой умер уже этой весной, а мать совсем больная и ослепла…

К вечеру заговорили об эвакуации. На три дня. Мы собрали небольшую сумку: продукты, детские вещички кое-какие – чего там на три дня собираться? Ни теплых вещей, ни одежды никакой не взяли, чтобы зря не таскать. Днем двадцать седьмого пришли автобусы, я на автобусе поехала, а муж с детьми и со стариками следом на нашей машине. Выезжаем из города, наш автобус встроился в колонну, я смотрю: батюшки, мои-то затерялись где-то сзади, и не видно! Я давай спрашивать, куда нас везут, а никто не знает! Пробиваюсь вперед, к водителю, объясняю, что надо моим сообщить, чтобы мы друг друга не потеряли, – а водитель и сам не в курсе, куда едем… Потом он посовещался по рации и называет мне какое-то село. Ехали мы медленно, я выскочила и побежала по дороге вдоль колонны нашу машину искать: времени было полтретьего примерно, жара, пыль, я была в сарафане и в шлепанцах, так и бегала по дороге, где сейчас все захоранивают…

Наш автобус высадили в селе под Иванковым. Через некоторое время приехали мои, нашли, слава богу. Нас поселили у одной семьи в летней кухне. Проходит день, другой, третий – а о возвращении домой никакой информации. Зато, наконец, передали сообщение Совета министров украинского, перед праздниками: мол, радиационная обстановка на ЧАЭС улучшилась, а в Киеве и вообще все нормально. Мы сидим вшестером в этой кухне, ждем, когда же нас обратно, домой, повезут… И вдруг машина подъезжает, фургон, из него как начали вылезать… мы прямо глазам своим не поверили… люди в комбинезонах, масках, респираторах, экипированные, прямо как космонавты. И аппаратуру дозиметрическую выгружают, а один телекамеру тащит. Увидели нас – опешили: мы лежим на траве в купальниках, загораем, красные, как марсиане. Они вокруг нас траву меряют, а сами потихоньку маски начали стягивать: видно, неловко стало рядом с нами, голыми, в своих скафандрах. А мужик с камерой давай нас снимать: вот, мол, какие припятчане, никакая радиация им не страшна… Это они для Киевского телевидения передачу готовили, показали нас потом: «В тридцати километрах от ЧАЭС отдыхает эвакуированная припятская семья… Припятчане знают, что родина о них позаботилась и они в полной безопасности…» Сейчас это село уже выселили из-за высоких уровней радиации. Но тогда нам военные-дозиметристы ничего не сказали, намекнули только, что на траве не надо валяться, – и уехали. А мы так и остались, хорошо еще, что хозяева наши были щедрые, добрые люди, не попрекали; правда, молоком от своей коровы поили и зеленью с огорода – мол, детям витамины нужны. Это мы потом уже узнали, что самого страшного наелись из таблицы Менделеева… Хотя я им все равно благодарна! Ведь потом, в Киеве, от нас шарахались, как от зачумленных, заразными называли… А теперь и вообще ненавидят нас, потому что эвакуированным отдали новые квартиры в Троещине без очереди, и гадят всячески. Недавно старшего сына во дворе мальчишки побили… били и кричали: «На тебе, припятское рыло, от радиации не сдох, так шоб тебе сдохнуть в новой квартире!»

Не веря своим ушам, я посмотрела на Алика, на Диму. Они не возразили, а виновато опустили глаза, очевидно, чувствуя неловкость за своих земляков-киевлян. Я глотнула неразбавленного спирта: на трезвую голову такое слушать невозможно.

А в это время четверо Володиных сослуживцев, которыми он так гордился, – цвет группы НИР, мозги «Комплекса», Григорий, Сережа, Володя и Анатолий – лежали в канаве на обочине дороги Киев – Чернобыль. Лежали в перевернутом солдатском «бобике», с сотрясениями мозга, переломами конечностей и ушибами, а по кабине тек разлившийся бензин…

Случилось это так. Андреева с диагнозом «острый аппендицит» увезла из Чернобыля в Киев скорая помощь для срочной операции. Ребята поехали с ним, поддерживать. Причем вернуться им, естественно, надо было в тот же день, чтобы не получить прогул. Убедившись, что операция прошла удачно, они вышли на шоссе голосовать, так как было поздно и никакие автобусы в Зону уже не ходили, поймали попутку – армейский «бобик», и только оказавшись внутри машины, поняли, что шофер вдребезги пьян. «Бобик» тем временем развил бешеную скорость и на одном из лихих поворотов перевернулся, причем, по счастью, шофер выбросил в окно горящий окурок за пару секунд до катастрофы…

Таким образом, от науки в Зоне ничего не осталось. По крайней мере, на некоторое время.

Блондинка-припятчанка… У нее милые черты лица и очень грустные глаза. Что-то беспомощно-подавленное, тоскливое было в ее облике.

– Младшенький мой заболел, кашлял страшно, – продолжала она рассказ. – Да и мы все охрипли. Пошел слух, что надо лечиться йодом. Мы еще в Припяти слышали, что это йод в таблетках, против поражения щитовидки, там его кому-то раздавали, но до нас не дошло. А в селе, естественно, никаких йодовых таблеток в помине не было, так – анекдот просто! – на соседнем дворе две бабки по пузырьку йода проглотили! Получили ожоги слизистой, а до скорой не дозвониться, еще бы – все местные медсанчасти были мобилизованы на борьбу с радиационными поражениями персонала атомной, но мы-то этого тогда не знали… В общем, еле выжили бабульки…

Наконец, нас оттуда вывезли, и мы больше никогда не видели наших добрых хозяев, знаем только, что их тоже эвакуировали, но намного позже, через несколько месяцев, и теперь я и думать боюсь, как там они, живы ли, – ведь сколько времени они молоко от своей коровы пили и с огорода ели… У нас, у всей семьи, оказалась увеличена щитовидка, радиационное поражение второй степени, а все, что по анализам крови выяснилось, мы и не знаем толком, у врачей, знаете, хитрый какой-то шифр, ничего не поймешь из записей… Еще, говорят, надо на цезий в желудке провериться, да некогда все…

Муж устроился в Киеве на работу, мать, хоть ничего не видит, с детьми, а я все мыкалась там, в этом Киеве, не знала, куда себя деть – все чужое, все не так, как дома, в Припяти… Я так наш город любила! Через несколько месяцев после аварии нам разрешили забрать кое-какие вещи, я приехала – да так и осталась, устроилась уборщицей в ОДиПРО (отдел дозиметрической и противорадиационной обработки), хотя раньше продавщицей работала, техникум торговый закончила… Когда я зашла домой – обмерла: дверь сломана, все ценное унесли, так что и забирать нечего было. Хорошо хоть, машина у нас осталась, а у половины соседей, которые свои машины в Припяти оставили, их угнали… Я вышла из квартиры – и плачу, и плачу, остановиться не могу: восемь лет ведь там прожили, обставлялись, мебель покупали – и ничего не осталось, такое разорение!.. Вышла и больше не возвращалась в квартиру никогда, ведь жить там все равно запрещено. А недавно выхожу с работы и вижу: едет грузовик, а в открытом кузове… мне даже ущипнуть себя захотелось, думала, привиделось: мой сервант! «Стой, – кричу, – стой!!!» Да куда там! Только пылью меня обдал. Заявить в милицию? Заявила я, а толку? Милиция сама и ворует, ведь район обнесен колючей проволокой, въезд туда закрыт, только милиция и может проехать… Бывает, конечно, мародеры пробираются, но редко, а в основном – «официальные лица», у кого спецдопуск…

Прервав рассказ, она потянулась за спиртом. Все молчали. В это время открылась дверь и вошел Миша Дубашинский, радиационный химик, который тоже работал в Вовкином отделе, только в другой лаборатории. Дубашинский, маленький, рыжий, типичный еврей, мне с первой минуты знакомства понравился своим нееврейским оптимизмом и еврейским чувством юмора.

– Привет, неплохо устроились, «Арагви» в Зоне! Хоть бы дверь заперли, а то дождетесь, менты зайдут с проверкой… Что пьем? Чернобыльское игристое? – так он называл спирт пополам с пепси-колой.

Пепси-кола была особым шиком в Зоне, мы ее не достали… А Миша, быстро найдя стакан, плеснул себе спирта, выпил и тихо сказал Володе:

– У меня для тебя новости, и, по-моему, не из тех, что тебе очень понравятся.

Я прислушалась, а Миша продолжал, деликатно еще понизив голос, так как комната была всего одна, выйти некуда:

– Сегодня Григорий получил письмецо… привет из Москвы, так сказать… не догадываешься, о чем речь?

Вовка не догадывался, и Дубашинскому пришлось объяснить, причем чем тише он говорил, тем больше я, естественно, напрягала слух.

– Твоя жена подала на алименты. Григорию письмо передали из отдела кадров, уже распечатанное, естественно; он хотел тебя предупредить, но из-за андреевского аппендицита не успел. Так что готовься по меньшей мере к беседе в парткоме.

«Его жена». Действительно… А я как-то и забыла, что я у него не единственная… жена. Значит, получается, что он приехал в эту гибельную Зону, притащил меня, и компенсацией за риск могли стать хотя бы деньги, но сначала Валенко меня ограбил, а теперь еще Володьку грабит его жена, ведь с Гришиной честностью и с алиментами от его зарплаты останется ровно столько, сколько он раньше зарабатывал в Москве. К тому же неприятности в парткоме гарантированы, они там могут, например, опять натравить на нас милицию, запретить жить вместе… Мысль эта буравчиком впивается мне в мозг, и, пытаясь заглушить отчаяние, я делаю глоток за глотком.

Девяностошестиградусный спирт – штука коварная, он не сразу ударяет в голову. Бодрым шагом дойдя до дома, я взбираюсь на крылечко. Дубашинский стоит внизу, и, чтобы удобней было разговаривать, я присаживаюсь на корточки, стараясь не задеть спиной стенку. Через минуту я понимаю, что встать с корточек уже не смогу никогда.

– Эк тебя достало! Не знаешь, что ли, что спирт догоняет? – улыбается снизу Дубашинский. Улыбка разъезжается по его лицу, вытягивается, расползается… вот уже две улыбки сияют передо мной в тумане, и четыре глаза…

Сообразив, что мне уже не до шуток, добрый человек Миша поднял меня и дотащил до ванной. Когда появился задержавшийся у «академиков» Вовка, я сидела в ванной на полу за запертой дверью и обнимала бледное лицо унитаза: меня неудержимо рвало. Дубашинский ушел. Вовка устроился на кухне – меня поджидать. К тому времени, как я, пошатываясь, выползла из ванной, у него горели глаза: что-то надумал.

– Тебе лучше? Бедная, вот что значит – привычки нет. Ладно, ты посиди, а я… разрублю этот узел! – И Володя устремился в коридор, к телефону, выкрикивая на ходу: – Эту проблему надо решать кардинально! На корню вырубить! Вот сейчас я ей все скажу!..

Я почувствовала недоброе, но что толку? Двигаться, бежать за ним, выяснять, что еще он собирается наворотить, сил не было. Я услышала, как он слегка заплетающимся языком сказал в трубку:

– Привет, я из Чернобыля, из дома… Да, мой дом теперь здесь!.. Слушай, я хотел тебе сказать… нет, лучше я позову кое-кого, ты поговори… – и он яростно замахал мне рукой: подойди, мол, срочно.

Я подползла, больная и обессиленная, он сунул мне трубку… Это была Наталья, его законная жена. О, мой любимый муж, он снова подставил меня, он опять прикрылся мной как щитом! Впрочем, тогда я еще не отдавала себе отчета в этом, не задумывалась о безнравственности его поведения, а бросалась на помощь. Бросалась его спасать, очертя голову… Я объяснилась с Натальей. Оказывается, она не знала, что мой возлюбленный вызвал меня в Зону. Мне-то он говорил, что объявил ей о разрыве и об отъезде со мной. А ей сказал, что уезжает один и будет в Чернобыле, как в самом подходящем для самоанализа месте, в себе разбираться. Иначе говоря, выдал стандартную ложь, которая всегда почему-то кажется чудовищной, когда касается непосредственно тебя. То есть в данном случае Натальи. Поэтому опущу эпитеты и синонимы, которых я от нее наслушалась, то, что я девица легкого поведения, увязавшаяся за женатым мужчиной, было самым мягким из упреков. С полной иллюзией театральности происходящего, усиленной спиртовыми парами, – какой-то нелепый спектакль, где я играю роль, глупую, ну какую дали, – я отвечала предельно вежливо, почти ласково, успокаивала, просила не волноваться, справлялась о здоровье детей.

Наталью можно было понять: она была на десять лет старше меня и осталась с двумя Володиными детьми на руках. Впрочем, меня тоже можно было понять: я без памяти любила мужчину своей жизни. Труднее всего было понять этого мужчину: он тихо сидел на кухне и ждал окончания разговора.

Его стратегическое малодушие принесло желаемый результат: Наталья согласилась на развод.

Обзор зарубежной прессы я закончила цитатой из научного журнала, предрекавшей до конца столетия как минимум еще одну серьезную аварию на атомной станции.

Валенко дал мне задание переделать обзор в статью для «Литературной газеты».

– Мне тут из «Литературки» заказали статью… Займись!

Зная, что у него полно статей и выступлений, которые пишут наши журналисты, а право подписи и гонорары отдают ему, я поняла, что одновременно с поручением меня проверяют: как, буду выступать или не буду? Я спросила:

– Они хотят получить материал для своей статьи или готовую статью?

В вопросе Валенко почувствовал подвох, но не явный, и на его лице появилось растерянно-озлобленное выражение – у него всегда такое появлялось, когда он не понимал, как выйти из положения, и разговор был ему неприятен.

– Нет, статью заказали мне… И я хотел с тобой посоветоваться: если хочешь, мы можем поставить две фамилии… А может быть, только мою… или… твою… – Он еще мялся некоторое время, потом нашел выход и засиял: – Это мы увидим, как там нужно будет по политическим соображениям!

Потом, подумав еще, он пришел ко мне с компромиссным предложением: эту статью мы отправим в «Литературку» под его именем, но у него есть куча заказов, в частности по советской прессе, и он может отдать их мне на откуп.

Я сказала: нет, зарубежная пресса – это материал, мною выношенный и подготовленный, а поставить свое имя под обзором Дементьева я не имею морального права.

Шеф злобно пыхнул сигаретой:

– Тебе негде работать над статьей? Хорошо, я посажу тебя в кабинете Луконина, но отключу там телефон, чтобы ты не болтала. Кофе? Даже не думай!

– Во-первых, я не болтаю. Во-вторых, это абсолютно те же методы, что и, скажем, запрещение обедать, а о них мы с вами уже говорили. В-третьих, если я говорю, что сделаю дело, значит, я его сделаю, и прошу избавить меня от мелочного контроля.

С ошарашенным смешком Валенко вышел в коридор, и там началось обсуждение моей «наглости и выходок».

Как бы то ни было, телефон в кабинете Луконина не был отключен, кофе я «заказывала» через удивленных таким соседством членов Правительственной комиссии, заглядывавших ко мне время от времени поболтать. А я радостно наполняла газетный вариант цитатами и цифрами. То есть, решив обмануть советскую цензуру, я цитировала статьи зарубежных журналистов, где давались негативные оценки событиям и общей ситуации в Зоне и назывались уровни радиации, – а потом возмущенно опровергала «капиталистическую ложь», надеясь таким изощренным эзоповым способом донести до народа (вернее, людей, умеющих читать между строк) максимум правдивой информации. Я наивно полагала, что из песни – то есть из цитат – слова не выкинут, ведь нельзя же опровергать неизвестно что. Если бы мой хитрый, как я тогда думала, номер прошел, эта статья стала бы первой в советской прессе, из которой можно было узнать хотя бы частицы, крохи правды.

Это было наивно, чтобы не сказать глупо. Я не имела опыта схваток с системой и еще не знала, что не было у меня никаких шансов выйти из них победительницей. Обойти систему было не так просто, как я надеялась. Называть какие бы то ни было, любые цифры было строжайше запрещено. И чтобы, не дай бог, не просочилось в газеты чего-то недозволенного, материалы вычитывались и правились генеральным директором «Комбината», замом председателя Правкомиссии, ее председателем, редакторами газет и инструкторами ЦК…

Мне позвонила моя лучшая и любимая подруга Федька. Она была актрисой и приехала в Киев сниматься в кино.

Боже, как захотелось ее увидеть, этого человека из другого мира! Хотя было даже страшно, странное такое ощущение: казалось, я в Зоне уже вечность, и за эту вечность я вымоталась и одичала так, что даже не верилось, что где-то существует другая жизнь, чистый воздух, что я могу еще вернуться туда и меня там узнают… А ведь прошло-то всего лишь неполных две недели!.. Я попыталась отпроситься у шефа на один день в счет межвахтового отдыха. «Даже и не мечтай», – отрезал Валенко. Потом вдруг зашел ко мне. На лице его мелькала довольно гнусная улыбочка.

– Старуха, я тут прикинул обстановку и понял, что мне тоже надо в Киев. Так уж и быть, могу тебя подбросить. А завтра вместе вернемся, к обеду.

Мне стало ясно, что за этим предложением кроется еще одно. А шеф продолжал, развеивая последние сомнения:

– Кстати, у меня в Киеве квартира, партия дала в награду за чернобыльские заслуги перед Родиной. А жена сейчас на юге отдыхает. Можешь у меня переночевать.

«Можешь» значит «должна», понять ума хватило… И у меня созрел план.

– Александр Михайлович! Как здорово! Большое спасибо.

Прибежав домой, чтобы переодеться в свою одежду, я быстро позвонила Вовке, обрисовала ситуацию и изложила свой план.

Ближе к вечеру мы с Валенко выехали на отдельской машине с шофером, миновали пожелтевшие поля со знаками «Осторожно, радиация!», и вот – о благословенный миг! – впереди показался КПП. Граница Зоны! Господи милостивый, неужели я вырываюсь отсюда? Неужели наконец пройдусь по «чистой» земле? Вдохну полной грудью? Увижу нормальных людей в городской одежде?..

Я еще не верила этому счастью, как мы проскочили КПП. Без радиационного контроля. Без досмотра. «Наденька, – неожиданно ласково назвав меня по имени, шеф объяснил, – машины отдела, как и Правкомиссии, не проверяют. Спецдопуск!»

Шеф не знал одного: сзади на попутке мчался мой Володька.

Дорога змеилась среди леса, и мое внимание привлекли рыжие прогалины в сосняке. Так как мы были уже вне Зоны, я подумала, что странно это! Но не успела задать шефу вопрос, потому что впереди, на обочине, мы увидели паренька, на руках и шее у которого висели какие-то гирлянды… Грибы! Крепенькие свежие белые, нанизанные на длинные нитки! Валенко приказал остановить машину.

– Вот и наш ужин! Мы ведь заслужили вечер отдыха, а, старуха? – подмигнул он мне.

– Александр Михайлович, разве здесь можно есть грибы? Он их не в Зоне ли собирал?

– Конечно, в Зоне… А если и нет, разницы никакой, они тут везде одинаково радиоактивные… Ну, прибавится у тебя какого-нибудь цезия в организме – зато удовольствие получишь! Ты так или иначе его в Зоне наглотаешься, зато безо всякого удовольствия!..

Он выбрал три нитки и сунул парню три рубля. Несчастный попытался возразить, но шеф небрежно бросил, отъезжая:

– Скажи спасибо, что я вообще заплатил за эту дрянь радиоактивную!

В Киеве Валенко высадил меня на Крещатике, взяв слово, что я приеду часам к девяти ужинать. Я пообещала, но предупредила, что буду с подругой, а она – с «молодым человеком». Поморщившись на «молодого человека», Валенко кивнул: «Ладно, валяйте».

Отдельская «Волга» с мигалкой, взвизгнув колесами и взметнув облачко городской пыли, встроилась в поток машин на широком проспекте и исчезла из виду. Ослепленная множеством цветных огней, оглушенная городским шумом, я стояла посреди Крещатика одна, у меня кружилась голова и было совершенно безумное ощущение: боже милостивый, я забыла, забыла, что такое город, гул голосов и рычание моторов, вся эта суматошная жизнь, такая родная и привычная раньше! У меня, кажется, даже дыхание перехватило и слезы потекли – как будто у зэка, вышедшего на волю после долгих лет заключения! Мимо шли мои соотечественники в цивильной одежде, а я смотрела на них таким диким взглядом, что люди начали оборачиваться, и это слегка привело меня в чувство, я побрела к условленному месту встречи с Володей – скверику возле шикарного кооперативного общественного туалета…

Через пару часов, забрав со съемок Федьку и порядком помотавшись по новому фешенебельному району, где «партия наградила Валенко квартирой» и где все дома были похожи один на другой, мы звонили в дверь.

Из квартиры доносился умопомрачительный запах жареных грибов. Валенко открыл, увидел Володю и остолбенел, а тот еще не отказал себе в удовольствии подбавить жару, уже совсем испортив положение, – вошел и с порога взял шефа за грудки:

– Ну что, думал поприставать к моей жене?!

Следом, радужно улыбаясь и неся выпивку и закуску, вошли мы с Федькой, которая, надо сказать, была очень хороша собой:

– Вот, Александр Михайлович, наш «молодой человек», вы не обращайте на него внимания, он немножко нервный…

Посинев от злости, что его так надули, с ядовитой улыбкой Валенко накрыл стол на нас четверых и подал блюдо, над которым колдовал до нашего появления: белые грибы. Радиоактивные, естественно.

Разложили по тарелкам, и мужчины набросились на грибы с отменным аппетитом. Мы с Федькой некоторое время смотрели на них, как будто выжидали, что они на глазах начнут проявлять признаки радиационного поражения. Потом, хлебнув по паре рюмок роскошной (по сравнению со спиртом) водки, дрожащими в руках вилками отправили в рот по грибочку… Радиоактивные белые оказались отменного вкуса. Правда, сначала они все-таки немного застревали у меня в горле, но ощущение, что я сама, по собственной воле, глотаю отраву, после еще нескольких рюмок прошло, и я, как и Федька, стала есть их уже довольно спокойно.

Валенко постелил нам с Володей в гостиной, и, радостно и шумно занимаясь любовью (на воле и это лучше получается… я тогда еще не понимала, что это естественно, так как мы освобождаемся от стресса), мы слышали, как за стенкой, в своей комнате, грузно ворочался шеф. Утром он поднял нас ни свет ни заря, велел мне ехать с ним в Зону и всю дорогу хранил зловещее молчание. Но у меня от недосыпа и с похмелья болела голова и было все равно… и даже когда миновали КПП и въехали за колючую проволоку, я еще не так сильно, как бывало впоследствии, почувствовала, что снова оказалась на другой планете, чужой и враждебной. Тем более до конца вахты оставалось всего три дня.

Группа сотрудников ОИиМС, и я в том числе, направляется в Славутич. Это новый город, который строят для работников ЧАЭС и их семей вместо Припяти, в 50 километрах от нее, и наша задача – подготовить материалы в русле пропагандистской кампании, славящей «город XXI века», а также заботу партии об атомщиках.

Мы летим туда на вертолете. К чудовищному клекоту над головой, которого не услышишь в обычной мирной жизни, я уже немного привыкла, но сама на вертолете еще не летала. На вертодроме проверяют пропуска, сверяют с путевкой, и вот, не без трепета, я забираюсь в Ка-26. Эта уникальная летающая конструкция не имеет ничего общего, кроме винта, пожалуй, с хищными военными «ми-восьмыми», которые в основном кружат над Чернобылем, и напоминает скорее велосипед. Размером Ка-26 по крайней мере вдвое меньше Ми-8, а местные шутники называют его аэродинамическим уродом.

Качаясь и заваливаясь на стороны, наш «урод» поднимается в воздух. Разговаривать невозможно, в кабине – невообразимый шум. Я напяливаю наушники и прилипаю к окошку. Внизу разноцветный лес, местами абсолютно рыжие участки. С трудом понимаю, что летим над станцией, кто-то из наших показывает мне знаменитую вентиляционную трубу третьего и четвертого блоков, снимок которой обошел мир… В прошлом году наиболее изобретательные вертолетчики, пролетавшие над ней в ходе ликвидации аварии, подкладывали под себя свинцовые листы… Впрочем, думаю я, может быть, это легенда, судя по тому, что в Зоне ни тогда, ни теперь ничего необходимого достать невозможно, респираторов и то не хватало, какие уж там листы… (Потом я узнала, что листы как раз и правда были.) Я смотрю во все глаза: труба, а рядом серое перекрытие – Саркофаг! Такой непонятный, невзрачный, почти неузнаваемый с вертолета, впрочем, как и вся станция, только невероятный цвет «рыжего леса», полыхающего вокруг нее, впечатляет… Змеится красавица река Припять, слева видно водохранилище, переходящее в Киевское море. «Редкая птица теперь долетит до середины Припяти… живой», – ликвидаторская шутка, парафраз Гоголя…

Вдруг вертолет, накренившись, резко идет вниз. Мы – семеро мужиков и я – переглядываемся с недоумением, испугом. Что-то случилось?! Авария, падаем? Внизу, под нами, не видно ничего, кроме верхушек сосен, никакой площадки для посадки. Внутри у меня холодеет, я ясно представляю, как этот легонький уродец напорется на верхушки, переворачиваясь и срезая сучья винтом, покатится вниз между деревьев и наконец разлетится в щепки. Мелькает в памяти история о разбившемся здесь в прошлом году вертолете; еще мгновение, и я готова кричать от ужаса, – как вдруг прямо под днищем вижу крошечную полянку, на которую метит наша машина. Как только вертолет касается земли, из-за пригибающихся от ветра, поднятого винтом, кустов выскакивает человек с большими сумками и забирается в кабину пилота. Теперь ясно, из-за чего так волновался пилот перед отлетом, так тщательно сверял личности с путевым листом. Желающих лететь было десять человек, но он грудью заслонил дверки своей машины: «Не больше восьми человек, вертолет больше не выдержит!», – и мы были вынуждены двоих наших оставить, то есть как раз на вес неизвестного партизана и его набитых сумок (мародера?).

Вертолет приземлился в поле, являвшемся вертодромом Славутича, я вылезла из кабины – и вдруг всеми чувствами, всем телом, всеми фибрами ощутила: не Зона! Лето! Природа! «Чистое» поле в цветах! Тепло, и чудесное августовское солнышко печет вовсю… Да, тот август был еще для нас месяцем неведения…

Пока микроавтобусом, известным в народе под названием «китайский икарус» (или это только шутник Дядюн его так называл?), мы добирались до центра, переезжая валы и траншеи, я услышала известную в Зоне историю о том, как для строительства «чистого» города по чьей-то преступной оплошности привезли очень «грязные» трубы подземных коммуникаций. К счастью, почти чудом это обстоятельство выплыло наружу, коммуникации раскопали, трубы заменили… Наконец, мы оказались в центре действа, называемого стройкой.

Строительство города Славутича показалось мне тогда довольно бестолковым и поражало неуместной показухой. Видимо, таким образом нам являли великую дружбу великого советского народа, всех его пятнадцати республик. Стройка была поделена на секторы, каждый из которых возводила какая-нибудь республика «с привлечением лучших местных достижений». Республики везли собственное сырье и оборудование (например, «розовый туф из Армении» – можно догадаться, во что обошлась перевозка, зато какая рекламная кампания!); командировали, естественно, собственных строителей – как будто на месте нельзя было найти; вот не знаю, как вышли из положения потом, во время землетрясения в Армении, – отправили обратно их строителей или взамен командировали украинских? Грузинские квартиры с просторными лоджиями соседствовали с коричневыми деревянными эстонскими домиками, слегка напоминавшими бараки, и чудесными пятикомнатными коттеджами с красными черепичными крышами и подземными гаражами на две машины – детищем хмурых литовских рабочих, огрызнувшихся на мой вопрос, что «бесконечные посещения мешают работать». Коттеджи были окружены подобием приусадебных участков, повсюду аккуратно росли сосны. Наш десант осмотрел будущий отдельский корпункт и местный магазин, который, впрочем, мало отличался от чернобыльского, разве что хлеб там продавался, и дружно купил по паре немецких женских колготок, которые, как известно, на Большой земле – дефицит.

Появился начальник строительства Славутича Гусельцев – человек с брежневскими бровями и густым голосом. Он что-то рассказывал, мы стояли по щиколотку в песке, рабочие, по пояс голые и черные от солнца, тоже были все в песке, звучно скрипевшем на зубах, а сзади Гусельцева на сосне, метрах в шести от земли, висел велосипед. Какой шутник додумался его туда повесить?

В ноябре Гусельцев выступал на партийной конференции:

– Полгода идет строительство Славутича, а руководители ПО «Комбинат» так и не нашли времени там появиться, не говоря уже о том, чтобы создать нам условия для работы, решить вопросы снабжения, жилья!..

А еще три года спустя, в четвертую годовщину аварии, какой-то деятель от атомной энергетики выступил по телевидению:

– О Славутиче перестали кричать, перестали славить «город будущего», потому что теперь уже не секрет, что он расположен на «грязном» месте.

Да, через три года строительства, на которое отправляли людей со всех концов страны и на которое выделялись огромные средства, наконец стало известно, что новый город энергетиков Славутич, «абсолютно чистый город XXI века», предназначенный для жизни, реабилитации, восстановления здоровья тех, кто полсуток облучался на Чернобыльской станции, с преступной халатностью расположили на цезиевом пятне с плотностью до 13 кюри на квадратный километр и мощностью доз до 0,12 миллирентгена в час.

Назавтра я сдала Троицкому статью:

Армейский «бобик», прикрепленный к одному из действующих членов Правкомиссии, везет по обычному маршруту сотрудницу какого-то киевского НИИ. Вообще-то ей надо только в теплицы, но у нас стало хорошей традицией делать для всех гостей экскурсию-прогулку: ЧАЭС с остановкой перед Саркофагом – «рыжий лес» – Припять с остановкой на центральной площади, перед скульптурой, изображающей Прометея с огнем (тогда все мы почему-то считали, что это Данко с горящим сердцем в вытянутой руке), – и, наконец, теплицы… то есть, пардон, радиобиологическая лаборатория. Впрочем, я знаю об этом только из отдельских отчетов, сопровождать иностранных журналистов мне пока не доверяли. А сегодня, кажется, мне «повезло»: киевская девушка – не тот престиж, не та ответственность, да и лишний раз ехать, похоже, никто не хочет, так что по всему выходит, что я пройду боевое крещение… Я наматываю на голову шелковую косынку – форменной шапочки мне не выдали, а Володя говорил, что волосы лучше прикрывать; и беру круглый бумажный пакет – в нем лежит «лепесток», то есть респиратор. Кто-то объясняет мне, как его надевать, и, стараясь ничего не забыть, я лезу в «бобик»… По улице Кирова мы выруливаем на трассу, некоторое время едем по лесу, пыльная усталая августовская листва, местами уже пожелтевшая, заслоняет солнце, потом лес кончается, и вдруг впереди и немного вверху – раньше на таких возвышенных местах, видных издалека, строили церкви! – возникают белые конструкции, прозрачные в теплом воздухе, и странные сооружения, похожие на громадные перевернутые цветочные горшки… Они плывут впереди, медленно приближаясь, вот уже я вижу четкие, как чертеж, линии вышек, проводов, кранов, и вдруг мое тело сотрясает нервная дрожь, а в ушах как будто начинает звучать контрабас или виолончель – я действительно слышу музыку, мрачную, зловещую, это тема рока… Она завершается каким-то дьявольским шумом, наверное, вступили тамбур-бас и литавры, от чудовищной силы удара я на секунду глохну – и в то же самое мгновение вижу прямо перед собой объект «Укрытие». Саркофаг!

Остановка, выходим из машины. Ослабевшей рукой я пытаюсь натянуть «лепесток». Получается плохо, он сползает то на глаза, то на подбородок, дышать тяжело. В ушах теперь противный звон, музыка закончилась. Киевская девушка вылезает за мной, «лепестка» на ней нет, как и на водителе. Зато в руках у нее фотоаппарат. Мы становимся перед второй очередью: третий и четвертый блоки чернобыльского реактора с общей вентиляционной трубой – позируем, вместе и по отдельности. Респиратор я для этого, конечно, стягиваю, но никак не могу выжать улыбку на окаменевшем лице… Фотосеанс закончен, мы снова карабкаемся в «бобик» и отъезжаем туда, где еще остался «рыжий лес». Там работают солдаты, выкорчевывают сосны, сгребают землю. Заборчиком ограждена сосна-трезубец, памятник войны с фашизмом – на ней немцы в оккупированном Чернобыле вешали партизан. У нас опять начинается фотосеанс. Солдаты работают, поглядывают с нескрываемым любопытством – еще бы, наверное, не каждый день им выдается такое развлечение, – но не прерываются, и все они тоже без респираторов. Тут уж, под их игривыми взглядами, мне становится совсем стыдно за висящую на подбородке бутафорскую марлечку, я перестаю даже и пытаться ее натянуть… Отъезжаем в Припять, мимо станции Янов и халуп Нахаловки. На въезде в город – КПП и ряды колючей проволоки. Город глядит пустыми глазницами темных окон. Везде – колючая проволока, знаки «Осторожно, радиация», «Въезд запрещен». Водитель подвозит нас к какому-то зданию, говорит: загляните. У меня сжимается сердце – от ужаса и почти животной боли: это детский сад, по полу разбросаны игрушки, куклы, детская поломанная, перевернутая мебель, все какое-то грязное, как будто полуистлевшее… кажется мне, как будто обожженное ядерным пожаром (этот образ, конечно, возникает в моем воспаленном мозгу)… Пара фоток на центральной площади, перед местным небоскребом, на котором уже не светятся когда-то неоновые буквы «Готель Полесся», и фигурой «Данко» – эту статую потом довольно быстро убрали, уж больно нелепо выглядел обнаженный герой, несущий в руках огонь, чтобы осветить людям путь в будущее, в обожженном атомом городе; и мы отправляемся, наконец, к научной цели визита – радиобиологической лаборатории. Надо сказать, что эта лаборатория является предметом насмешек в Зоне – или, по крайней мере, в Володином кругу: «Бред, театр абсурда – в центре зараженной территории, недалеко от Саркофага, ходит дед с бородой (это про ее начальника Артемова) и выращивает цветочки!» Деда с бородой, известного своей непомерной спесью, на месте нет, нас принимает его сын, статный двадцатитрехлетний голубоглазый красавец Андрей, работающий тут ведущим инженером.

Лаборатория действительно представляет собой ряды культур и рассад: здесь и цветы, и огурцы, и помидоры, и всякая другая растительность. Андрей проводит нас по рядам, демонстрирует плоды: «Вот, смотрите, огурцы все нормальные, гигантских не уродилось, а в помидорах цезий-137 в пределах временной нормы». В подтверждение своих слов Андрей срывает для нас и для себя по помидору: «Я их каждый день ем, вкусно!» Я с отвращением, старательно скрываемым, правда, откусываю… помидор как помидор! Наверное, не вреднее, чем радиоактивные грибочки… Вдруг ловлю себя на мысли: а какая уже разница, им всем наплевать, им по барабану, а я что, хуже? – и доедаю экспериментальный деликатес и, совсем уже обнаглев, как-то бездумно развязываю тесемки бесполезного респиратора, бросаю его в подвернувшийся мусорный контейнер. Я продолжаю экскурсию в состоянии полного автоматизма: все-таки здесь пострашнее, чем «у нас в Чернобыле», и организм, по своим законам сопротивления, опять нашел выход! По барабану! Не думать!.. И все же, – вкрадывается подленькая мысль, – поскорей бы уехать отсюда, подальше от Припяти, этого города ядерного безумия, подальше от серого развала реактора…

Наконец, погрузившись в наш «бобик», мы стартуем в Чернобыль, и вдруг – о боже! – я чувствую невероятное облегчение, Чернобыль представляется мне теперь, хоть и временным, но – исходом, спасением!..

День выдачи зарплаты совпал с днем моего отъезда, это было приятно. Только бы успеть получить ее, эту зарплату. С утра я уже честно стояла в очереди в длинном строении барачного типа, в котором находилась касса, и слушала ликвидаторские байки ждущих в душном коридоре людей. Люди, правда, были непростые, спецаппарат «Комбината», потому и разговоры у них специфические. Например, сколько уже стоил государству Чернобыль.

Авария, Саркофаг, эвакуация – четыре миллиарда рублей. Сельскохозяйственный ущерб, сокращение производств и прочее – еще четыре миллиарда.

А сколько еще будет стоить? Продолжение работ в Зоне – дезактивация, запуск третьего реактора – судя по тому, как тут все делается, времени и средств уйдет немерено… В основном томящиеся в ожидании сходились на том, что «за любой мелочью будешь неделю ходить, а когда добьешься, чтобы дали, то дадут не то, чего хотел». То есть, если продолжать ЛПА сегодняшними темпами, не закроется «кормушка», на их долю хватит… Вот только бы касса побыстрей открылась…

Наконец, в крошечном низком окошечке послышались звуки, свидетельствовавшие о том, что там появились признаки жизни. В общей сложности я прождала не больше полутора часов, вот удача! Я сунула крашеной блондинке, которая угадывалась за окошком, свой пропуск, и… мне выдали 260 рублей. Чуть не задохнувшись от изумления по поводу неожиданно свалившегося на меня богатства, сжимая в руках сумочку, я вышла на улицу, пересчитала еще раз. Все верно! А в моей газете оклад был у меня – 140. Выходит, даже горничной и без премии – все равно выгодно! Однако как же получилось, даже с чернобыльским двойным коэффициентом, из 80 рублей 260?..

Впрочем, какая разница! Главное, я уезжаю. Да еще с деньгами. Я помчалась домой, собирать сумку, ждать Вовку – его вахта тоже кончилась, все получилось как нельзя лучше, мы едем в Москву, вместе!

Вовки не было. Время шло, а его не было! В ужасе от предположения, что мы не успеем уехать сегодня, я стала звонить ему на работу. Но его не было и там, и я с трудом добилась какой-то более-менее вразумительной информации, мне сказали: уехал на объект, будет не раньше трех. Времени было около одиннадцати…

До трех у меня скипели мозги. Я сидела на сумках и не понимала, что могло его задержать на день дольше положенного по вахте. Как он может не думать, что я его жду. Почему он отрывает целые драгоценные сутки от моих всего-то восьми дней отдыха.

В полчетвертого он наконец-то появился на работе и поведал мне то, от чего у меня волосы зашевелились на голове. Володя лазил в Саркофаг.

– Боже! Зачем? – почти беззвучно выдохнула я. Помертвевшие губы не слушались.

– Знаешь, очень хотелось посмотреть! Это что-то потрясающее, вот бы и тебе туда спуститься!..

Конечно, мы не уехали – он просидел на работе допоздна, и мы уже не имели никаких шансов успеть на московский поезд. Конечно, мы поругались. Ночью я опять рыдала, даже завтрашний (точный!) отъезд не спас. Я кричала: зачем, ведь у нас еще нет детей?! – кричала наяву и во сне, вскакивая в холодном поту от кошмаров, видела себя с беспомощно раскинутыми ногами, привязанными к креслу…

Боль была ужасна. Как будто живьем вырезают внутренности. Я шла на аборт по блату, в больницу, где его делали «с уколом», но не знала, что спирт сводит действие обезболивающего на нет… Накануне вечером Володя во всем признался моей маме, а потом, запершись в моей комнате, мы с ним напились для снятия стресса. Так как антиалкогольная кампания Горбачева, споившая страну, была в разгаре и достать выпивку было трудно – не невозможно, как два года и год назад, но трудно, – Вовка прихватил с работы пол-литровую бутылочку технического спирта. Правда, тогда еще я его разбавляла… Мы уснули часа в три, изрядно накачавшись, а в восемь меня уже ждали в абортарии.

И вот, извиваясь, отбиваясь руками, пытаясь достать до орудий пытки, оттолкнуть их, я кричала, сажая связки: «Бо-о-льно!!! Мне бо-льно!!!», а мне всё продолжали выворачивать внутренности, целую вечность, потом схватили за руки, связали, и тут подоспел кто-то с маской общего наркоза…

Когда я очнулась в палате, где ждали своей очереди еще одиннадцать девиц, лица их были белы как мел. Всего желающих сегодня расстаться с эмбрионом было человек двадцать, и повезло тем, что прошли до меня и не слышали моих криков… Впрочем, я довольно быстро пришла в себя. В тот момент, когда мы с остальными послеоперационными девушками пили какао в столовой, в больничный коридор влетел Володя, серый, как его костюм, увидел меня, сидящую за столом, с размаху плюхнулся в кресло и стал хватать воздух побелевшими губами. Мы повставали со своих мест и насколько могли быстро понесли ему – кто воды, кто салфетку, кто-то даже нашатыря успел у сестры попросить… Мой Володя переволновался.

Назавтра нужно было меня забирать. За всеми уже приехали мужья или родители, я осталась одна невостребованная. Из палаты меня выставили. К тому времени, как приехал Володя, я уже четыре часа сидела в вестибюле на жестком стульчике и рыдала. Можно было, конечно, плюнуть, взять такси и уехать домой, но я ведь ждала любимого! Ждала с минуты на минуту…

Он объяснил, что вынужден был остаться с детьми в ответ на обвинения жены, что он «из-за своей прошмандовки» совсем их забросил. Что ж, дети – это святое… Я не могла не простить его. Уже той же ночью, наверное, опровергая все медицинские постулаты, мы опять занимались любовью.

И зачем я его сделала, этот аборт?! Тогда весной, по крайней мере, можно было почти с уверенностью утверждать, что ребенок будет нормальный. А теперь?!

Двадцать третьего августа мы таки уехали. Правда, перед началом учебного года все поезда были забиты, не очень-то помогали даже чернобыльские пропуска. Помыкавшись и поругавшись с начальником вокзала, размахивая моим «ВСЮДУ», я все же купила два билета в плацкартный вагон. В нем ехали солдаты, пахло портянками, козлом, ну и тем, чем всегда воняет: сортиром, куревом… Только выйдя следующим утром на московский перрон, я почувствовала счастье избавления.

Вечером мы до чертиков напились шампанским в кафе «Крымское», том самом, где познакомились, благо родители деликатно уехали на дачу и в квартиру можно было вернуться «на рогах». Чернобыль имел для меня один благотворный эффект: родители смирились с присутствием Володи в моей жизни и, в частности, в нашей квартире… Следующим вечером мы опять напились в «Крымском». Вовка поил ползала, собирал вокруг себя толпу алкашей и официантов и кричал: «Класс! Там у нас класс!» На третий вечер мне уже стало казаться, что я чего-то не понимаю. Наверное, там и правда – класс?..

В пьяном угаре, любви и похмелье прошли шесть дней. На седьмой я вдруг осознала, что завтра ехать обратно, в эту «классную Зону», – и задохнулась от ужаса, слез, температуры, в общем, от того, что называется неприятным словом «истерика». Моя истерика была ужасной… но ничего уже не могла изменить. Деньги наши были пропиты. Володя ехал. Моя трудовая книжка лежала в «Комбинате». Выбора у меня не было.

Я пошла в ближнюю церковь. Вглядываясь в темные прекрасные лики, я молилась, как умела. О Господи, спаси и помилуй рабу Твою грешную… О Господи, что же ждет меня там?..

Из шума поезда, из стука колес вместе с тупой пульсирующей болью в голове родилась фраза: «Смертельной для сосны является такая же доза, что и для человека». Откуда это? Из отдельского отчета?.. «Рыжий лес» был сосновым… А за Днепром сосен нет, только по-прежнему сияют как ни в чем не бывало чистые сердечки маковок, и чуть тронута осенним золотом листва… Неужели сегодня я опять увижу сгоревшие рыжие сосны?..

Поезд, ускорив на последних километрах ход, чтобы сократить опоздание, раскачиваясь, как маятник, и то и дело отшвыривая меня от окна тамбура к стенке, неумолимо приближался к Центральному вокзалу в Киеве. Володя сидел в купе и держался обеими руками за голову – болела после приконченных за ночь двух бутылок коньяка «Белый аист».

На вокзале меня охватила нервная дрожь. Было 1 сентября, безумный летний поток измученных пассажиров с детьми, ночевавших на чемоданах по нескольку дней, сошел, в длинном современном стеклянном переходе и в роскошном старом здании вокзала царила некоторая даже, можно сказать, непринужденность – по крайней мере, мы ни разу не споткнулись об узлы, не налетели на острые локти… Но почему так давит сердце? Какое-то острое и неприятное ощущение, как будто сосет под ложечкой… До отхода автобуса еще три часа, только в штаб нужно ехать сразу, отметиться, а то не будет места. А потом можно пойти погулять, чтобы не толкаться в крошечной приемной штаба.

В булочной неподалеку, где еще и молочными продуктами торговали, стояла на прилавке такая забытая в Москве роскошь, как простокваша, кефиры разной жирности, и хлеб был с утра свежий, и булочки… И все это – за обычные советские рубли, без всяких там талонов. Определенно, киевляне ели лучше, чем москвичи.

– Коша, еще кефирчику хочешь?

– Спасибо, милый… кофейку бы попить…

И кофе был чернее и крепче, чем в Москве (где ходила шутка по поводу наливаемой в общепите из огромных кастрюль жидкости: «Если это кофе, то дайте мне чай, а если это чай, то дайте мне кофе!»). Вот еще коньячка бы в Зону купить, да – черт бы их побрал, перестроечников! – антиалкогольные законы действуют по всей стране, и Киев – не исключение. Следовательно, спиртное начнут продавать только после двух, а по блату взять негде: нужных знакомств у нас здесь нет.

– Вот видишь, Вовка, не надо было вчера допивать вторую бутылку…

– Коша, а ты подметила закономерность: все, что есть, всегда выпивается? Да ладно, тем лучше, значит, пить в Зоне не будем…

Верится с трудом…

Кооперативный туалет на Крещатике находился в глубине очаровательного садика, где можно было спокойно курить. Пребывание в благоустроенном сортире стоило 10 копеек, их нужно было опустить в прорезь турникета, и после проникновения в зеркально-кафельную нирвану ответственная дежурная отматывала для вас ленту туалетной бумаги… Умывшись с дороги и слегка подкрасившись, я почувствовала себя немного лучше, вроде бы нервная дрожь прошла.

В Правкомиссии все было по-старому, кроме одного. В телетайпной сидела телетайпистка. Значит, теперь я делю с ней помещение.

Телетайпистка Таня, из Киева, ростом мне в подмышку, дырявила мозг стуком клавиш и при этом смотрела чистыми круглыми глазами. В них отражалось неприятие. То есть инструкции от Валенко и Чернина она получила, база отношений со мной была ими заботливо создана. Лет тридцати, Таня к тому же считала меня соплячкой, что не замедлило привести к конфликту. Впрочем, на сей раз конфликт оказался для меня эпохального значения. Интуитивно и абсолютно неожиданно для самой себя в ответ на ее очередную фразу о ненавистных москалях я заорала, да как грубо! Я осаживала зарвавшуюся Таню с ее неуместным шовинизмом на понятном ей языке – а внутри стучало: «Боже, стыд какой! Откуда у тебя такая лексика?! Как ты вообще можешь так разговаривать с людьми?!» – и вдруг я заметила, что круглые птичьи глаза Тани начали теплеть. После этого случая она, кажется, не только меня зауважала, но и – мистическим образом, не сходя со своего телетайпного места, – полюбила тем странным типом любви, переходящей в обожание, доселе мне незнакомым, который я встретила в этой новой зонной жизни и никак не могла для себя определить. Такой, например, была любовь сотрудников отдела к Валенко… Преданная любовь к сильному.

Скорее обескураженная, чем довольная победой, остаток совместного нахождения в телетайпной я была приговорена слушать душераздирающие истории Таниной жизни. Она обитала в киевской хрущобе и делила десятиметровую комнату с родителями и девятилетней дочкой, отец пил, мать болела, муж гулял и ушел, когда девочке было два года. Ее чернобыльские жилищные условия мало отличались от киевских, зато здесь она была сама себе хозяйка, от семейства отдыхала, да и зарплату с прежней сравнить нельзя…

Надо же, думала я, кивая и хмыкая, нужно, оказывается, наорать на человека, чтобы он начал тебя уважать. В глаза заглядывает, прямо как побитая собака. Да и Чернин после истории с «записыванием» отстал, только зыркает злобно, но не измывается в открытую, как на прошлой вахте. Что за феномен такой чернобыльский?..

В наше отсутствие дом стараниями Галвиня содержался в образцовом порядке. Он и полы мыл, и влажную тряпку положил на пороге. Правда, в доме до сих пор не было стола. Поэтому мы сидели на кухне за финской мойкой. Сидели вчетвером: Володя, Галвинь, я и Дима Благоев. Благоева, болгарина с пропорциональной фигурой, с угадывающимися под спецодеждой крепкими мышцами, черными с проседью волосами и жгучими черными глазами на довольно красивом лице, я видела впервые. Поворачиваясь к нему то в фас, то в профиль, я чувствовала его проникающий (как радиация, каламбурила я про себя) взгляд. И еще, опять же про себя, думала, что он – интересный мужчина, несмотря на акцент, и если б не Володя… Наверное, по мере поглощения разведенного спирта из красных с белым чашек эта мысль все отчетливее проступала на моем лице, потому что Благоев явно все более старался говорить интересные вещи.

– Я считаю, что нам с вами жаловаться на экологию – просто грех. Здесь из опасных для жизни факторов – только радиация, а радиационные риски – это лишь малая толика современных рисков для человека. Городскому жителю, например, приходится дышать выхлопными газами, аэрозолями тяжелых металлов, бензопиреном, диоксидом серы и окислами азота, не говоря уж о загрязнении территорий сульфатами и нитратами при сжигании ископаемого топлива… По-моему, скоро нужно будет говорить не о реабилитации загрязненных территорий, а о нашем приспособлении к новому состоянию планеты! Ведь возьмите, к примеру, плутоний: до сороковых годов его количество в природе было ничтожным, десяток килограммов по всей Земле, а теперь – сотни тонн! А период его полураспада – я о плутонии-239 говорю – ни много ни мало двадцать четыре тысячи лет! Саркофаг должен простоять намного дольше, чем египетские пирамиды…

Я раскрыла рот – ослышалась, что ли? Благоев заметил изумление на моем лице:

– Что же ты, Володя, не просвещаешь жену с точки зрения радиационной грамотности?.. Кстати, чего далеко ходить – я знаю здесь рядом одно место, пожалуй, похуже, чем Чернобыль… Склад ядохимикатов. Вот где ужас: бочки с ядами свалены как попало, ржавеют, гниют, того и гляди прохудятся. Вонь, дышать нечем, настоящий ад… Давайте еще по маленькой, наливайте… Надя, вы такая изумительная хозяйка, где вы эти миленькие чашечки достали?..

Ладно, пусть этот несчастный плутоний распадется… или полураспадется?.. только через двадцать четыре тысячелетия, все равно мне сегодня хорошо! О, как приятно потягивать жгучую жидкость, и какие они, эти мужчины, милые, симпатичные, и как замечательно мы сидим в нашем теплом чистом доме…

Рассказ Благоева прервал стук в дверь. Вовка, с пристрастием следивший за игрой наших взглядов – его глаза уже начинали наливаться кровью, – поднялся, чтобы открыть, но Галвинь его опередил.

– Это, наферное, милиция, спрячьте фсе, а я открою, по мне никогда не уфидишь, сколько я фыпил.

Я метнулась в спальню и сунула остатки спирта под кровать. По Галвиню, действительно, ничего не «уфидишь», зато акцент у него прорезается… Потихоньку выйдя в коридор, я увидела на нашем пороге двоих, но не ментов; на них были обычные ликвидаторские «афганки», один держал в руках коробку и длинной палкой водил по полу, второй что-то за ним записывал. От коробки исходило противное стрекотание, как будто внутри сидел целый выводок диковинной саранчи, и, когда мужик поднес палку к половой тряпке, стрекотание превратилось в непрерывный звук. Казалось, саранчу растревожили.

– Дозконтроль частного сектора, – пояснил Володя, увидев мои расширяющиеся глаза, – чего ты испугалась?

Испугалась я того, что услышала. Тот, что мерил, тихонько называл цифры:

– Пять тысяч… семь… десять…

Потом сдвинул «палку» с тряпки и повел ей в сторону нашей спальни:

– Здесь поменьше… Мужики, откуда у вас такое сильное поверхностное загрязнение? Из Припяти, что ли, «грязи» натащили?

Володя и Галвинь недоуменно переглянулись. Тем временем второй дозиметрист прошел на кухню, заглянул в ванную и присвистнул.

– Вась, иди сюда, я, кажется, нашел источник, – окликнул он своего товарища…

Это была наша печурка. Вернее, опасность исходила не от нее самой, а от угля, которым мы ее топили. Вот уже три недели мужчины таскали в дом и жгли уголь из открытого сарая, в котором он лежал с доаварийных времен, шестнадцать месяцев, вбирая и проникающую радиацию, и бета-загрязнение. А при сжигании концентрация радиоактивных элементов в золе многократно увеличивается. И разносится по дому. Так что мы теперь имели очень ценные для науки результаты небольшого эксперимента, проведенного над самими собой: радиоактивность в доме, то есть загрязнение по бета, возросла по сравнению с августом примерно в сто раз. И стала в семьсот – тысячу раз больше нормы.

– Так, мужики, – хмуро сказал Вася-дозиметрист. – Печку быстро закрываем и дезактивируем, а то вы нам показатели по Чернобылю испортите.

Он вышел в предбанник, неодобрительно ворча себе под нос, и напоследок тихо добавил, обращаясь к Володе (а я опять услышала – проклятый музыкальный слух!):

– Проблему с отоплением решите в «Комбинате», они могут вам электрический обогрев на котел поставить. Правда, придется подождать, но лучше уж пока мерзните! Думать же надо головой – радиоактивным углем топить! Устроили тут полигон! Все равно что рядом с Саркофагом спать ложиться… Опять же, хоть бы о своей даме позаботились, а то подкоптите ей жизненно важные органы…

Наверное, я снова сделалась белой как мел, потому что Вовка, хихикнувший было над шуточкой дозиметриста, увидев меня позади, резко замолчал. Галвинь натянуто улыбался. Благоев распрощался и ушел, как мне показалось, слишком поспешно. Впрочем, мне уже было совсем не до него.

– Володя… что будем делать? – Я почувствовала, как опять помертвели губы, а голос от ужаса стал хриплым.

– Девочка моя, да ерунда это! Сейчас допьем только – тряпки выбросим, потом еще раз пол помоем, и все! Ну, можно еще раствором, который у Яна, обработать. А насчет отопления я завтра договорюсь! Да не бойся ты, это же поверхностное загрязнение, от него пока еще никто не умер!

Пока еще никто.

Администраторша гостиницы «Славутич» пялила на меня ненавидящие глаза. Как будто я – враг рода человеческого, ей-богу.

– Ничего я про ваши льготы не знаю и знать не хочу, мужчина женат, и не на вас, между прочим, так что вместе я вас не поселю, а отдельный номер у меня только один. Давайте решайте, кто остается, а кто идет искать другую гостиницу.

Мы понуро стояли перед ней, в Киеве на Левом берегу, мы вырвались на один день, потому что в Киев приехала мама. Она делала доклад на международной научной конференции, все участники которой жили в «Славутиче». Вдруг меня осенило:

– А к моей маме можно поселиться?

Администраторша порылась в каких-то бумагах и снова подняла на меня ненавидящие глаза:

– Их и так в номере двое.

– Так поставьте раскладушку!.. Послушайте, они сейчас вернутся с конференции, и, я вас уверяю, ее соседка согласится, проблем не будет, ну войдите же в мое положение, умоляю!

Черт возьми, как неприятно, что приходится унижаться теперь и перед этой коровой! Во мне еще жило ощущение перенесенного днем унижения, когда я умоляла Валенко отпустить меня в Киев, а он, как всегда, куражился. Хотя, надо отдать ему должное, отпустил-таки на сей раз одну, наверное, вспомнил прошлый выезд…

– Наденька, детка! – Я чуть не упала под обрушившимся на меня градом поцелуев.

Это была не мама, а ее соседка по номеру, тетя Рита, мамина подруга с сорокалетним стажем, когда-то носившая меня на руках.

– Что за проблема?! Немедленно подселяйте, – всем своим мощным корпусом повернувшись к администраторше и положив на стойку регистрации необъятную грудь, на которой красовалась внушительная эмблема конференции, тетя Рита излучала непонимание, переходящее в возмущение. Кто посмел отказать ее девочке?

Администраторша вчиталась в английские буквы на бейдже, вздохнула и выдала мне гостиничную карточку. А на чернобыльские льготы ей, значит, наплевать…

В местном ресторане спиртное не подавали, крепкие напитки были запрещены, а вина, конечно, не было вообще – кончилось, наверное, еще года три назад, с начала перестройки. Однако люди за столами сидели явно нетрезвые. Володя посовещался о чем-то с чернобровой статной официанткой, повеселел и сообщил, что заказал чай. Мы еще не успели удивиться – какой такой чай в начале ужина? – как на столе появились фарфоровый чайничек и чашки, и Володя мигом налил в них жидкость, не горячую, но обжигающую. Прямо как в Зоне… После первой чашечки водки мама вдруг предложила:

– Хотите, приеду к вам в гости?

Еще бы! Конечно, я мечтала показать маме «мой первый семейный дом»! Мы договорились, что закажем ей пропуск на послезавтра.

В 23 часа советские гостиницы того периода запирали свои двери и превращались в обособленные острова тайной жизни, страстей, страхов, риска, отчаяния и удовольствий. Весь род человеческий разделялся бдительными администраторами на «проживающих в гостинице» и «посторонних», которые были обязаны покинуть остров. Неусыпное око дежурных по этажу, этих ночных стражей пуританского ханжества, следило за тем, чтобы в номерах оставались либо законные пары с проштампованными паспортами, либо однополые. (В те годы у нас еще официально не знали, что среди однополых тоже могут встретиться личности, потенциально опасные для коммунистической морали.) Поэтому про ночные шорохи, привлекавшие немедленное пристрастное внимание стражей райских врат, можно было писать романы. То и дело в длинных коридорах мелькали тени, скрежетали ключи в замках, бесшумно или со скрипом открывались и, впустив нарушителя, мгновенно захлопывались двери… Советскому человеку периода развитого социализма не чужды были земные радости, хотелось ему и запрещаемых государством плотских удовольствий вне брачных уз, от этого еще более вожделенных… Помню, как-то раз, примерно за полгода до Киева, прошмыгивая коридором алма-атинской гостиницы к Володе, я столкнулась со своей официальной соседкой по номеру, у которой не сложилось с любовником и она возвращалась к себе. То есть в наш с ней номер. А там уже лежал Володин сосед с девушкой из «непроживающих». Деваться им было некуда, и, по-моему, за ночь там сформировалась симпатичная шведская семья; по крайней мере, я застала их утром всех троих очень довольных. Помню еще, как в славном городе Кара-Балта, что в переводе с киргизского означает Черный Топор, в номер к Володе ввалились менты и потребовали – среди бела дня, часа в два! – чтобы я его «освободила» и перешла «к себе», то есть через три двери по коридору. Тогда мы, возмущенные таким наглым ущемлением прав советского человека, из гостиницы съехали: было ясно, что уж ночью-то они нам точно спать не дадут… Когда же удавалось обмануть бдительность дежурных, к сладости секса примешивалось торжество победы…

Эти воспоминания проносились у меня в голове, пока я кралась по бесконечному коридору «Славутича» из номера мамы и тети Риты в номер к Володе…

Мы впервые добирались до Чернобыля ночью. Последний рейсовый автобус до Иванкова мчался по ночной дороге с предельной для него скоростью. Разбитый, жесткий старый автобус образца девятьсот лохматого года дребезжал, как древняя колымага, мы подпрыгивали до потолка на ухабах. От страха я забилась на заднее сиденье: мне не давало покоя воспоминание о случае с Володиными сослуживцами, две недели назад попавшими в аварию на этой дороге и чудом оставшимися в живых…

Против моих ожиданий мы доехали до Иванкова благополучно, вылезли из автобуса. Я перевела дух… Времени было около двенадцати. Черная холодная ночь накрывала дорогу, ни единого огонька, ни одного освещенного окошка, и все же – это удивительное ощущение: еще на свободе, еще не в Зоне… С нами вышла какая-то местная бабка, и она повела нас сельскими черными дорогами на трассу. В благодарность мы первой посадили ее на громадный МАЗ, а сами остались голосовать. Вскоре показался автобус, я махала, он довольно далеко проехал мимо и все же резко затормозил. Разбираться, кто в нем, времени не было, мы подбежали и влезли на подножку, автобус тут же тронулся, и я вдруг поняла, что он идет без фар… В нем было человек восемь пьяных солдат.

Свет в автобусе не горел, в салоне царила полная темнота, по полу катались пустые бутылки, орало радио, так громко, что уши закладывало: это были любимые народом «итальянцы», и солдаты, перекрикивая музыку, подзуживали, подгоняли водителя, который и так гнал во всю мочь; казалось, машина вот-вот рассыплется на ходу. Опять у меня возникло это тошнотворное ощущение ирреальности происходящего, как будто поплыла во сне под музыку… Мы вжались в сиденья, неприятно сосало под ложечкой, но делать уже было нечего. Страшно… Вдруг водитель свернул с трассы в канаву, потом по ухабам, через поля поехал без дороги неизвестно куда. Я попыталась вскрикнуть: «Куда?!», Володя сказал: «Сиди тихо, не рыпайся уже!», мы заехали в пролом забора… Оказалось, они искали самогон.

Зажгли фары, все вывалились наружу, за исключением двоих, и эти двое, выкрутив музыку до предела – хотя и казалось, что громче уже невозможно, – начали плясать. Это было жутко. Как будто мы попали в какой-то азиатский притон: они извивались, дергали бедрами, делали неприличные, похабные жесты… Мы сидели в середине пустого автобуса, в богом забытом пустом селе и любовались на два извивающихся черных силуэта на фоне белого от света фар лобового стекла, под оглушающую красивую и мелодичную музыку… как вдруг один из них, пробежав по проходу, отпустил что-то вроде: «О, какая у нас тут красавица! Жалко, одна на всех!» У меня потемнело в глазах: я будто почувствовала леденящее дыхание смерти на щеке… А Володя молча оглядывался по сторонам – искал что-нибудь типа монтировки – и, не увидев ничего подходящего, потихоньку поднял пустую бутылку…

Из темноты с воплями: «Не дает! Сволочь! Сука!!!» явились командированные за самогоном. Вопли переросли в единый клич: «Пошли хату поджигать!»

Про меня в общем геростратовом порыве забыли. Искали солому, спички.

– Эй, огонь есть? – крикнул один из них нам.

Володя достал из кармана зажигалку, бросил ему. Я молчала, я понимала, что, как бы мы сейчас ни поступили, выхода нет, смерть витает над нами. Достанут самогон – напьются – изнасилуют и убьют; не достанут – убьют как свидетелей поджога.

Они высыпали из автобуса уже все, так и забыв выключить «итальянцев», и исчезли в черноте ночи там, где угадывалась деревянная стенка не то сарая, не то дома. Мне показалось, что в свете фар я увидела на погонах эмблемы химических войск…

Химические войска. Смертники. Это они в мае 86-го бегали по крыше третьего блока с кусками выброшенного взрывом реакторного топлива в руках – сбрасывали, «дезактивировали». Это они проводили радиационную разведку разрушенного реактора, это их называли «биороботами»… Вполне возможно, что среди наших попутчиков были настоящие герои Чернобыля. Сейчас эти герои копошились рядом со строением, утопающим в темноте, и пытались разжечь костер. Вечером прошел дождь, солома была сырая, огонь не разгорался. Наверное, холодный воздух их слегка отрезвил. Может быть, они даже испугались того, что собирались сделать. Матерясь и отплевываясь, поджигатели вернулись в автобус, и мы опять куда-то поехали. Хотя мне стало менее страшно: чувствовалось, что их боевой настрой прошел, и дыхание смерти, все еще гулявшее по салону, переместилось с моей щеки… Мы еще долго плутали по полям, чуть не перевернулись на ухабе, и выехали на дорогу. Впереди мелькнули фонари КПП.

Автобус въехал в полосу их света и резко затормозил, я еще раз попыталась разобрать значки на погонах; впрочем, разглядывать было некогда, надо было выскакивать. С нами слез еще один человек, он был, пожалуй, самым трезвым из всей компании, а автобус, не теряя ни минуты, развернулся и исчез из виду. Страшноватый человек в солдатской одежке и в ватнике тихо, но внятно сказал: «Это нас какой-то случайный автобус подвез, поняли?»

Пока минут сорок мы ждали на КПП попутки до Чернобыля, он рассказал Володе, что они провожали своих на дембель, а их нескольких оставили в Зоне, потому что нет замены… Они не могли уехать. Они не знали своих доз, и, хотя их уверяли, что нет опасности, интуитивно они, наверное, все-таки чувствовали, что, оставаясь в Зоне и делая то, что им приказывают, могут заболеть, могут умереть. И они гуляли, когда удавалось, пытаясь в безумии грубой пьянки утопить смутную тревогу. Часто им не мешали в этом – смерть от пьянства, или в автодорожной аварии, или в драке не войдет в статистику чернобыльских смертей от радиации.

Мама приехала комбинатовским автобусом как раз к обеду. Кто-то из Вовкиных друзей пожертвовал для нее талончик, и, так как я не имела права повести ее в столовую ПК, мы направились в СТО.

– Правда вкусный супчик? И каша гречневая… Видишь, как хорошо нас тут кормят, даже в СТО! – говорила я бодро – и вдруг осознала, что сама себе верю. Ужас, до сих пор наводимый на меня «кормоцехом», отступил перед желанием успокоить маму. Действительно, не так уж он плох, этот обед!

Потом мы направились к нам домой, мимо Правкомиссии, по очаровательной улочке Богдана Хмельницкого. Моя мама явно здесь не боялась. Она спокойно прошлась по радиоактивным дорожкам, зайдя в дом, сразу отругала, что плохо убираем («Грязно у вас!»), и взялась за тряпки. Я побежала на работу, а спустя пару часов мама появилась во дворе ПК. Я вышла к ней.

– В вашем доме я убрала, – сообщила она. – А сейчас по дороге встретила Сережу Вакуловского из НПО «Тайфун», это Институт экспериментальной метеорологии, они тут летают, меряют уровни радиации в воздухе. Он собирается вечером в Киев на вертолете, предложил мне лететь вместе с ним.

Меряют воздух? Интересно… Володя, кажется, тоже хотел заняться чем-то подобным…

Мы еще погуляли с мамой по Чернобылю. Она определенно чувствовала себя здесь совершенно спокойно. Конечно, она всю жизнь занималась физикой, работала с радиоактивными материалами, но все же такое отношение непонятно… Проводив маму до вертодрома, где ее ожидал хищный Ми-8, я вернулась домой, села в спальне перед трюмо и задумалась. Странно, вот я – красивая в зеркале, но бледная, измученная своим «сонным кошмаром», страхом: синяки под опухшими глазами и взгляд какой-то новый… затравленный… (Стук, стук – что-то застучало по крыше, но я была поглощена собой и своим раздумьем.) А мама моя ходит по этому гиблому месту как ни в чем не бывало… Стук, стук… Что это? Ветер? Птицы?.. Ну вот, опять испугалась…

Мерный стук по крыше не прекращался. Некоторое время мы с Володей соображали, что же это могло быть, пока, наконец, не поняли, что это груши опадают. Грушевый стук сопровождал нас почти месяц, и я так привыкла к нему, что, когда старая груша в нашем саду потеряла все плоды, мне даже какое-то время не хватало этих звуков… Созрели яблоки, и долго-долго висели за окнами, перед глазами, каким-то странным укором. Позже их запорошило снегом, и они замерзли, съежились…

В отделе появилась секретарша Ира, девятнадцатилетняя маленькая красотка, похожая на Мэрилин Монро, с точеным личиком, большими карими глазами и белыми волосами. Собственно, она вышла из отпуска, а работает в Зоне с февраля, с основания ОИиМС, и Валенко очень любит, на что он, кажется, отвечает взаимностью. Теперь рукописи наших сотрудников будет перепечатывать Ира, а я, наконец, займусь только журналистикой – выпуском стенгазеты то есть. Ну и редактированием отдельских отчетов – вернее, исправлением ошибок: коллегам, оказывается, понравилось, как я это делаю.

Вот, например, отчет о пребывании в Зоне «известного американского драматурга Джеймса Миллера», подписанный Черниным.

Это «что-то» было кусками реакторного топлива, выброшенными взрывом на крышу третьего блока.

Вот интересно, Гнатенко не понимал, а припятские женщины понимали!

Да, это прямо из области фантастики! Но что еще могли сказать эти женщины иностранцу? Правду? За это они не только немедленно вылетели бы с работы, но и под статью могли попасть… Впрочем, мне стало понятно, почему «известный драматург Джеймс Миллер» так никогда и не написал сценарий по итогам своего визита…

Миллер, увидев меня на крыльце Правкомиссии, несмотря на свои 70 лет, взлетел по ступенькам и сунул мне визитку, немедленно конфискованную Троицким «для архива отдела», а также подарил фотографию с автографом, так что отчет я правила с особенно теплым чувством.

Однако интереснее всего было сравнивать отчеты о встречах с иностранцами и с советскими делегациями. Вот, например, беседа Гнатенко с советскими кинематографистами Володарским, Черных и еще двумя.

Только тогда, читая все эти материалы, я начала осознавать, что же все-таки здесь произошло. Слова «гигантская ядерная катастрофа» стали потихоньку наполняться смыслом, превращаться из абстракции в нечто осязаемое, близкое. И я поняла – постепенно, не сразу, – как велик, как величествен подвиг тех первых, заслонивших собой человечество от радиации. Тех пожарных, солдат, пилотов вертолетов, шахтеров, пробивших штольню под четвертым блоком для спасения грунтовых вод, бетонщиков, пробиравшихся по ней вслед за шахтерами, строителей, возводивших Саркофаг, рабочих цементных заводов, которые для этого спешно построили рядом со станцией… И еще многих… Подвиг, который они совершили, спасая мир и сжигая тела свои, – помнит ли мир спасенный?..

Что касается стенгазеты, то я решила посоветоваться с двумя авторитетами – профессионалом газетного дела Витей Дементьевым и членом Правительственной комиссии Семеном Волощуком – с ним, потому что чувствовала его к себе расположение.

– Семен Семенович, как вы считаете, о чем надо говорить в газете? Что сейчас важнее всего?

– Думаю, будущее станции. То есть пуск третьего блока… Его заканчивают восстанавливать. Затем будут проводить узконаладочные работы, физические эксперименты, испытания отдельных систем и всего блока в целом. Если эти испытания покажут, что блок работает в нормальном режиме без каких-либо отклонений, неполадок, то специальная комиссия примет решение о вводе третьего блока в эксплуатационный режим.

– А это не ухудшит радиационную обстановку?

– Наденька, любая атомная станция не является абсолютно «чистой», всегда есть эксплуатационно-технические выбросы, которые состоят из пара, избыточной энергии и некоторого количества радионуклидов. Весь вопрос в том, что количество это не должно превышать уровень, безопасный для населения.

– Но населения-то теперь нет! А для профессионалов, насколько я знаю, допустимые дозовые нагрузки намного выше…

– Именно! Поэтому так трудно ответить на второй глобальный вопрос, который волнует всех, – возвращение 30-километровой зоны к нормальной, обычной жизни. Предполагается, что это станет возможным, когда среда обитания по своей «чистоте», по биологическим цепочкам будет доведена до норм безопасного проживания гражданского населения. А это произойдет очень, очень нескоро.

Нескоро? «А как же уверения Валенко, выступающего от имени Правкомиссии?!» – мелькнуло у меня в мозгу, но ума хватило промолчать, все-таки пока неизвестно, в какой степени можно доверять ее члену. Хотя Волощук был умница и хороший человек. Милый, интеллигентный, образованный, он даже на фоне своей Правкомиссии выгодно выделялся, не говоря уж об ОИиМС. Казалось даже, что он здесь случайно, впрочем, выручала, приближая, единственная видимая слабость: очень любил выпить.

– Проблема возвращения к жизни населенных пунктов не имеет аналогов в прошлом… – продолжал между тем он. – Рассмотрим такой пример. Город Припять. Представим, что мероприятия по дезактивации завершены и мы его очистили так, что радиационная обстановка в самом городе не превышает норм. Но окружающая-то территория остается в прежнем состоянии, следовательно, ее зараженность выше. Что дальше? А дальше неизбежно произойдет загрязнение Припяти. К тому же невозможно очистить весь город равномерно. Значит, один район будет «чистым», а другой, тут же рядом, – менее «чистым». Кого-то будем селить туда, где «чище», а другому объясним, что рылом не вышел?.. И как обычный человек будет себя чувствовать, если среда его обитания будет вплотную соприкасаться с другой средой, в которой человеку обитать нельзя? Оградят загрязненные районы колючей проволокой, разметят дорожки… Но это ведь постоянный психологический прессинг! А дети, которым не объяснишь, что вот с этой дорожки нельзя сходить, потому что на траве – опасные уровни радиации? Заселение Припяти в таких условиях будет экспериментом – а кто возьмет на себя смелость экспериментировать над живыми людьми?.. То же самое с другими населенными пунктами. Вы знаете, сколько их было эвакуировано после аварии? Больше ста! Вернуть население в такое количество сел сейчас немыслимо! В Зоне есть так называемые партизаны – самостийные возвращенцы. Как правило, это пожилые люди, привязанные к месту своей прошлой жизни, и они не боятся радиации, не думают о ней. Закона о том, что их нужно выгонять, нет, мы можем им только советовать не жить здесь…

Как же непохоже то, что он говорит, на все, что я слышала от «официальных лиц» до этого!

– Еще одна очень важная вещь. Механизмы воздействия радиации на человека… Необходимо просвещать работающих в 30-километровой зоне во всем, что касается радиационной гигиены и техники радиационной безопасности. Бэр – биологический эквивалент рентгена. Нормы безопасности для работников радиационной промышленности в нормальных условиях разрешают набирать до пяти бэров в год. Иногда, в случае необходимости, вводятся временные аварийные нормы для профессионалов, которые не превышают десяти бэров в год. Но за этот порог выходить нельзя!

Волощук рассказывал дальше, но я немного отключилась – задумалась. Сколько же я получила за две вахты? А Вовка? Можно ли это выяснить? «Таблетку» я в августе сдать забыла, но ведь мне никто и не напоминал, никто не спросил, почему я ее так и ношу, два месяца уже, и никаких данных с нее не снимали. Вовка, кажется, сдал и сказал, что ему написали в ведомости «0,01» – чего? Наверное, бэра…

– Есть два типа источников облучения для человека: источники внешнего облучения и источники внутреннего потребления и накопления, – продолжал тем временем Волощук. – Оба типа имеют несколько подразделений, в частности, второй делится на пищевые цепочки, дыхательные пути и воду. Есть такое понятие: период полувыведения. Слышали?

– Слышала о периоде полураспада.

– Это другое. Период полувыведения – время, необходимое для того, чтобы половина массы данного радиоактивного изотопа, попавшего в человеческий организм, была выведена естественным путем. Это – величина непостоянная, зависит от изотопа и от того, как он ведет себя в организме, в какую ткань попал. Сейчас медицина ищет препараты, чтобы эти величины уменьшить, ведь из четвертого блока вынесло около сорока различных изотопов…

Так. Приехали. Изотопов, значит, сорок, и все они попадают в человеческий организм…

– Сорок наименований, а их комбинации могут быть бесчисленными, – не унимался Семен Семенович. – Биологическая значимость различных источников излучения различна. Сегодня наука использует несколько разных способов измерения величины облучения, и существует методическая проблема интегрального взвешивания дозовых нагрузок…

Наверное, мой взгляд слишком уж явно выразил непонимание, потому что Волощук остановился, вздохнул и принялся объяснять:

– Про три типа излучений вам должно быть известно из школьной программы. Гамма-излучение – наиболее жесткое, пробег частиц достигает десятков метров; бета-излучение – более мягкое, пробег исчисляется в сантиметрах; и альфа-излучение, пробег до сантиметра, его очень тяжело измерять, это так называемые горячие частицы – в основном радиоизотопы плутония, – которые с кожи легко смываются, но очень опасны аэрозольно, они попадают в легкие, не откашливаются, создают вокруг себя патологические тканевые новообразования, вот откуда опасность рака легких…

Я вспомнила, как мне что-то подобное говорил отец. Увидев на моем лице просветление, Волощук вдохновился:

– Методическая проблема интегрального взвешивания дозовых нагрузок…

О боже!!!

– …Впрочем, ладно, не буду вас этим мучить.

Нет-нет, пусть мучает, я же наконец-то узнаю совершенно необходимые вещи, я ему страшно благодарна!

– Семен Семенович! А четвертый блок – конструкции 1954 года?

– Нет, это была улучшенная конструкция, более поздняя.

– А авария не была ядерным взрывом?

– Ну вот, приехали. Конечно, нет! Но то, что произошло, к сожалению, немногим лучше… При ядерном взрыве тяжелые частицы сгорают, «коротышки», то есть короткоживущие, распадаются сами, и окружающая среда довольно быстро самоочищается. В нашем же случае тяжелые элементы с длительным периодом полураспада выносит из реактора, но они не сгорают, а оседают в окружающей среде. И испускают ионизирующее излучение, радиоактивность то есть…

Расставленные вокруг здания Правкомиссии специальные датчики-«пропеллеры» обнаружили на территории плутоний. По ОИиМС пополз слух, быстро превратившийся в совместный вопль сотрудников отдела: вдохнешь плутоний – и жить останется пару месяцев. Красавица Ирочка, хлопая кукольными глазками, взмахивала ручкой с розовым маникюром: «Ну нормально, еще два месяца в запасе!», и мы дружно хихикали. Она приносила в нашу телетайпную виноград, и мы вдвоем его с удовольствием поедали. Через пару дней я догадалась, наконец, спросить, где она этот виноград берет. Подарив мне незамутненный взгляд, Ирочка ответила: «Да у нас около дома растет! Его там мно-ого!» Я быстро удалилась – побежала в туалет и, запершись и испытывая стыд от собственного малодушия, сунула два пальца в рот…

Зато будущий главный редактор Дементьев винограда с нами не ел, а на мое предложение поднять в газете вопрос о недостатке сервиса в Зоне на недавнем примере отсутствия воды в СТО, ответил, что, действительно, слышал: были возмущения голодных ликвидаторов – его предупреждали, чтобы особенно не высовывался и гулять не ходил, и он после возвращения с ужина из нашей столовой несколько дней сидел за запертой дверью.

Через шесть лет я, наконец, прочла рассекреченные документы…

«Типовое положение о порядке реэвакуации населения…» от 5 июня 1986 года, подписанное председателем Совета министров Рыжковым и всеми министрами поименно:

То есть о плутонии к концу документа благополучно забыли, как и вообще о внутреннем облучении. В том числе и на детских площадках. А для сравнения напомню: естественный радиационный фон составляет 0,01 мР/час.

А вот «Рекомендации по критериям возможности проживания, необходимости отселения и временной эвакуации населения на территории, подвергшейся радиоактивному загрязнению…» от 28.05.86, подписанные Израэлем, Щепиным и Комаровым:

Тем не менее уже 10 мая опергруппа Политбюро приказала Госагропрому «обеспечить прекращение доставки в Москву продуктов из районов с повышенным уровнем радиации»! Вот только непонятно, по каким критериям и нормам их считали повышенными – по научным общепринятым или по «временным», которые утвердил Минздрав СССР 8 мая 1986 года:

Минздрав на этом не остановился, и 30 мая появились утвержденные «Временные допустимые уровни содержания радиоактивных веществ в продуктах питания, питьевой воде, лекарственных травах» (!!!), а 7 июня ЦК КПСС постановил:

То есть отправлять по всему Союзу, кроме Москвы…

Мне нужно было посоветоваться с Троицким, узнать его мнение по поводу стенгазеты, отчета, статьи… Все-таки человек профессиональный, работал в таких серьезных изданиях! Но Троицкого время от времени невозможно было найти. Он как-то исчезал вдруг, словно испарялся. Я никак не могла понять, куда он девается, потому что на мои вопросы к сотрудникам обычно отвечал Дядюн, наш записной юморист, фразами в духе: «Троицкий в спортклуб пошел» или «А он уехал в Красную Москву», – и все присутствующие начинали дружно ржать.

Только к концу вахты до меня снизошли, чтобы объяснить: Троицкий уходил в запой. Довольно часто. И тогда, если не хватало контрабандного алкоголя, выпивал весь запас одеколона – «Спортклуб», «Красную Москву» и прочие советские ароматы.

Андреева привезли из больницы домой, то есть в Зону, после аппендицита. На девять вечера было назначено совещание группы НИР у него в квартире, на улице Кирова, 2б. Володя попросил у Андреева разрешения прийти со мной… Так я впервые увидела предмет Володиного восхищения – «мозги», цвет «Комплекса».

Основная деятельность спецпредприятия «Комплекс» – это дезактивация территории 30-километровой зоны. Группа НИР – научно-исследовательских работ – занимается теоретической стороной дела: исследованиями радиационного загрязнения и разработкой способов дезактивации.

Андреев говорит о программе работ на ближайший период и то и дело хватается за правый бок: «Мешает». Вокруг него сидят пятеро молодых красавцев, удивляющих своей странной похожестью. Трое из них уже почти оправились от автокатастрофы, хотя у Григория рука все еще в гипсе, Сережа после сотрясения мозга бледный как тень и с синими кругами под глазами, Володя серый, осунувшийся, но черты их лиц правильны и красивы, а сами лица вдохновенны, и при разговоре о работе загораются глаза. «Какие-то они… вдохновенно-измученные», – думаю я. Все они – москвичи, инженеры, физики и химики, – вместо того чтобы отлеживаться по домам и лечиться, торчат в Зоне, даже на межвахтовый отдых не уезжают. Я вспоминаю, что рассказывал Володя: Сергею двадцать девять, Грише тридцать один, и оба здесь с «войны». Григорий в июне 1986-го отвечал за очистку крыши третьего блока от кусков графитовой кладки, реакторного топлива и прочего ужаса, Сергей – за дезактивацию внешних сооружений ЧАЭС. Оба приехали в Зону добровольно. «Удивительные, героические… да еще и коэффициенты не подрисовывают», – думаю я, невольно вглядываясь в их лица в поисках одержимости.

Через несколько дней Андреев снова пригласил меня. У него сидели Володя и бывший врач, а ныне писатель Юрий Николаевич Щербак, издавший документальную повесть о первых днях чернобыльской аварии. Повесть была правдивой, и Щербак сразу превратился в нежелательного, если не опасного писателя, оппозиционного режиму. Он записывал на магнитофон беседу с Андреевым – что-то вроде размышлений ликвидатора после аварии – в основном о моральных последствиях катастрофы.

– Недалеко от станции мне бросилась в глаза забетонированная дорожка, на которой когда-то раньше отпечатались следы детских сандалий. И я подумал: ведь здесь уже никогда не будет детских следов, – грустно говорил Андреев.

– Подождите, Юлий Борисович, вы-то здесь при чем? Конечно, детские следы – это сильный ностальгический образ, но теперь в Зоне работают живые люди, и кто знает, как они будут стареть… вы понимаете, что я хочу сказать? Вы тоже здесь работаете, в конце концов.

– Я работаю, потому что так сложилось. Потому что мне нравится, что мы делаем. Потому что… конечно, можно было бы все это бросить и не ликвидировать, но ведь это наша земля…

– Кто-то же должен здесь работать! – вступил в разговор Володя. – В любом случае надо разгребать то, что наворотили наши друзья атомщики. Это трудно, но необходимо! А поскольку из объективных экономических законов развития общества следует, что научно-техническая революция неизбежна, нам остается только подстроиться под ее ритм. Мы ведь в институтах, да что там, еще в школе учили, что материя определяет сознание, а в данном случае наше сознание определяет эволюция атомной энергетики…

– А вы все еще верите тому, чему нас учили в школе? – снисходительно улыбнулся Щербак.

Мне стало стыдно за мужа. Ну почему у него такой плоский, без нюансов, технократический ум? Главное, Андреев и Щербак довольно быстро просто перестали его слушать! Я бросилась исправлять положение, заминать неловкость от Володиных комментариев, его упрощенной интерпретации философско-этической проблемы.

– Можно я расскажу вам… Юрий Николаевич, вам, как врачу! Что касается эволюции… ее несомненно претерпело мое восприятие Зоны. Я еще никому этого не рассказывала… Дело в том, что я очень боялась. Особенно в первую вахту. Все здесь воспринималось как сон, полет души над телом, иллюзия реальности… Мне и сны снились фантасмагорические, причем это реальная чернобыльская жизнь трансформировалась в кошмар! Психика была в постоянном напряжении, к вечеру возникали неадекватные реакции, они приводили к истерикам, почти каждый день… вроде бы на почве выяснения семейных отношений… Потом, за неделю отдыха, все это более-менее уложилось в сознании, мысль о моем присутствии в Чернобыле стала казаться менее пугающей и невероятной… И наконец, приезд мамы. Вот что успокоило меня больше всего! – рассказывала я и сама удивлялась, как это вдруг мне открылось. – Моя мама, такой мирный домашний человечек, ее вид так привычен для меня в обстановке московской квартиры, дачи – и вдруг здесь, в этой пропасти, бездне, в этом гиблом месте – Чернобыле! И так спокойно, обыденно – помыла посуду, прошлась со мной по плюющим рентгенами дорожкам… И вот, кажется, уже нет прежнего ужаса, истерики, нет этого сонного кошмара вокруг… Сама того, наверное, не подозревая, моя мама оказала мне неоценимую услугу: помогла примириться с чудовищностью моего положения, что почти избавило от психоза.

– А ведь это и есть действительно неадекватная реакция, – вздохнул Андреев. – Это как американские дети, которые, насмотревшись кровавых фильмов, не чувствуют ужаса при виде настоящего убийства…

Выйдя от Андреева, я опять уперлась взглядом в согнувшиеся под тяжестью спелых яблок ветви в саду напротив Правкомиссии. Я подошла… и сорвала. Одно, второе… Красивые какие, наливные!..

Я набрала полные карманы яблок. Вокруг не было ни души. «Почему я об этом подумала?» – мелькнула мысль. И тут же пришел ответ: меня никто не видит, следовательно, это не вынужденное заглатывание грибов или помидора из подреакторных теплиц, когда отказаться – значило струсить, спасовать, вызвать насмешки. Это был вызов самой себе. Проверка на адаптацию…

В туалете ПК я тщательно помыла яблоки, принесла их в телетайпную, сложила на тарелку аккуратной горкой. Моих соседок по кабинету не было, я стала есть яблоки сама, одно за другим.

В тот день я, похоже, примирилась с Зоной. Одно противно: металлический привкус во рту время от времени. Вот с ним как бороться?..

Володя с Дубашинским, оживленно жестикулируя на ходу, обсуждали результаты совместного полета над Зоной. Они шли к Мише в общежитие на улице Советской, 74, я плелась следом. До меня долетали обрывки дискуссии:

– Ужас какой! Ведь это – самое настоящее преступление! Давай отправим результаты в Совет министров, Рыжкову! – Володя.

– А ты думаешь, они там не знают? Вон Госкомгидромет с первого дня аварии летает, меряет, круги выписывает – они, по-твоему, недотумкали за Зоной померить? Кстати, скоро мой приятель приедет из Госкомгидромета, я вас познакомлю, отличный мужик… – Дубашинский.

– Да подожди ты со своим приятелем, – горячился мой муж, – ты что, не понимаешь, как это чудовищно?!

На Советской все было в точности как в тех общежитиях, где нам уже пришлось пожить. В хрущобной квартире Дубашинского разместилось десять человек. Мы уселись на Мишину железную койку, которая застонала пружинами и провалилась под нами, как гамак.

– О каком преступлении вы говорили? – осторожно поинтересовалась я.

– Мы сегодня летали над Зоной и над Белоруссией. Там в районе Гомеля такие «пятна», что Чернобыль по сравнению с ними – курорт! – начал обычно невозмутимый Миша и, к моему удивлению, завелся: – Ты представляешь, там люди живут как ни в чем не бывало, землю тракторами пашут, пыль столбом, дети бегают, морковку из земли выдернут, о портки оботрут – и в рот! Муж твой, святая простота, думает, что до нас там никто радиоактивность не измерял, поэтому население не в курсе, чуть из вертолета не выпрыгнул: «Предупредить надо, предупредить!» Но ведь это же бред! Я уверен на сто процентов: там все уже миллион раз промерено, след послеаварийный, от облака, только информация о нем засекречена! А скрывают это специально, иначе Зону надо было бы расширять, не в тридцать километров радиусом делать, а… километров в триста, наверное…

Годы спустя я увидела, наконец, карты радиационного загрязнения территории. Так называемый белорусский след действительно присутствовал во всей своей красе на картах, переданных Госкомгидрометом в правительство и имевших гриф «совершенно секретно». Через несколько лет, уже после распада СССР, информацию о нем рассекретили, и он стал появляться на других картах, доступных некоторому узкому кругу специалистов, но на них еще не было загрязнения Брянской и Тульской областей России, цифр по Киеву… И только сейчас, через десятки лет после аварии, «карты правду говорят».

В отдел пришло пополнение. Во-первых, фотограф Саша Салмыгин – маленький, плотный, аккуратное лицо с правильными чертами обрамляют длинные волнистые волосы. Во-вторых, его друг, которого Салмыгин немедленно притащил из Киева и представил Валенко, Жора Бессонов, высокий, плечистый, с намечающимся животом, с пышной, с проседью, шевелюрой и такими же усами, по слухам, киевский ювелир. Жора заглянул в телетайпную, сверкнул внимательным глазом из-под густых бровей, очень вежливо, даже галантно, поздоровался и представился:

– Ваш новый коллега, Георгий, для своих – Жора, прошу любить и жаловать.

«Разве что не раскланялся и ножкой не шаркнул, – подумала я. – Хотя приятно, хотя бы манеры не “чернобыльские”… Непонятно только, что делать в Зоне ювелиру?»

Я строчила очередную заметку в стенгазету, об общежитиях:

Да уж, воспитатели и дежурные – это как раз то, что в Чернобыле необходимо! Если к комендантам типа нашей давней знакомой прибавятся еще тридцать ей подобных, пиши пропало, думала я, но из-под клавиш печатной машинки сам собой выходил политически корректный текст:

Ну и бред собачий!

На «перекуре» ко мне подошел шофер Волощука Витя, тот самый, с которым в прошлый раз я ездила на экскурсию по Зоне. Витя мотался по известному маршруту каждый день, то с Волощуком, то с какими-нибудь экскурсантами. Был он приятным малым лет двадцати пяти, исполнительным, неразговорчивым и грустным, с сержантскими погонами. Сегодня лицо его на удивление сияло.

– Набрал! Поздравьте меня, Надя, я набрал, наконец! – Он поднес к моему носу какую-то бумагу, которую только что любовно разглаживал.

Ничего не понимая, я уставилась в нее. Это была шоферская путевка.

– Витя, что это за цифры? Чего вы набрали-то?

– Да бэры их чертовы! Смотрите, написано: «девять и три десятых»! Господи, неужели наконец-то домой отпустят? Я ведь уже полгода семьи не видел…

«Временные аварийные нормы для профессионалов не превышают 10 бэров в год. За этот порог выходить нельзя!» – вспомнила я слова Волощука. Значит, обязаны отпустить Витю домой, тем более что он – не профессионал… Я его искренне поздравила, а он весь светился: то ли от радости, то ли от радиации, хихикнула я про себя.

Вечером я снова увидела Витю на пороге Правкомиссии и поразилась произошедшей в нем перемене: лицо его опять стало мрачным и совсем посерело.

– Не отпускают, – почему-то трагическим шепотом сообщил мне он. – Нет замены. – Он махнул рукой, помолчал, потом тихо добавил: – На могильники больше ездить не буду, перевели, теперь только поездки по «чистой зоне».

Выражение отчаяния на Витином лице произвело на меня неприятное впечатление, я снова загрустила. Все-таки равновесие, обретенное мною недавно, было еще очень хрупким. Я уже готова была, повесив голову, идти домой без ужина, как вдруг сзади меня тихонько окликнули. Я обернулась… Это был Жора.

– Что-то у вас вид невеселый… Позвольте пригласить в гости, надеюсь, нам удастся вас развеселить.

Следом появился Салмыгин и энергично приглашающе закивал. Идти нам было по дороге, а если учесть все более ощущаемую осень со все более ранней темнотой, компания была даже кстати, и я не стала отказываться, промямлила что-то вроде «посмотрим». Вглядываясь во мрак, мы побрели по нашей улице вместе. Мимо пробежала бездомная собака – редкость здесь, их ведь, бедных, всех перестреляли, чтобы не разносили радиацию. Порадовавшись, что иду не одна, я решилась задать Жоре мучивший меня с середины дня вопрос:

– Говорят, вы ювелир. Что же вы в Зоне собираетесь делать?

– Правильно, Надежда, одобряю. Вопросы надо задавать тогда, когда они возникают, чтобы сразу избавляться от неясности. У меня мечта, я давно об этом думаю, даже во сне вижу, вот уже некоторое время не сплю, все жду, когда получится сделать… – Жора замолчал.

Я разозлилась:

– Жора! Ничего не понимаю!

Пауза была настолько эффектной, что нарушивший ее Салмыгин выглядел почти кощунственно. По крайней мере, хоть в темноте и не было видно, я уверена, что Жора обжег его возмущенным взглядом.

– Жорка будет в Зоне ценности собирать! Ну, например, остались в домах иконы, предметы старины всякие, не ждать же, пока мародеры все растащат! Спасать их надо, то есть не мародеров, а ценности! Вот он и будет все это сносить в одно место, в отдел…

– Я планирую открытие музея истории Зоны, – вступил, наконец, спаситель исторических ценностей. – Полесье – край великой культуры, его история известна с XI века. Поселение Чернобыль впервые упоминается в летописях в 1468 году. Я уверен, что в домах можно найти предметы древнего искусства, изделия народного творчества… Сейчас все это обожжено радиоактивным пожаром, но ведь можно будет со временем разработать и новые, уникальные способы дезактивации и реставрации культурных ценностей. Этим я, собственно, и хотел заняться – как художник и патриот своей земли.

– Надь, вот наш дом, там, правда, еще не дезактивировали, мы его только позавчера взяли. Зайдешь? – снова некстати встрял Салмыгин.

Я уже краем уха слышала, что Саша не захотел жить в «избе» Троицкого, куда его пытался поселить Валенко, и захватил брошенный дом.

– Окей. Только тогда так: сначала вас приглашаю я, то есть мы заходим ко мне, тут совсем недалеко, забираем моего мужа, а потом уже можем отправляться к вам в гости.

Даже при отсутствии света было видно, что моих спутников предложение вовсе не вдохновило. Жора замялся, ничего не ответил, Салмыгин же церемониться, кажется, категорически не умел:

– Слушай, у нас выпить на всех не хватит. Давай или ты одна, или в другой раз.

– Тогда в другой раз. Спасибо, что проводили, – и я, натыкаясь в темноте на ветки, побежала домой.

Опять, испугав меня, мелькнула собачья тень. Мой дружочек из прошлых времен, поэт Сережа Дроздов, сидя на перилах лоджии в номере лучшего отеля в Кутаиси, заселенного семинаром молодых поэтических дарований, декламировал с придыханием: «В Чернобыле вороны мутировали и стали огромны, как штаны. А собаки лежат по уши в радиоактивной пыли, не в состоянии подняться, и медленно умирают…» Было лето 86-го года, о Чернобыле никто толком ничего не знал, официальной информации не верили, и всякого рода литературные инсинуации, к печати, естественно, запрещенные, в узких кругах поощрялись и приветствовались. В Кутаиси, правда, декламация закончилась тем, что перепивший грузинского вина Сережа свалился с перил вниз, к счастью, на росшее под балконом развесистое дерево. Там он зацепился штанами и немного повисел. В сумерках его черные широкие штаны на дереве действительно напоминали громадную мутировавшую ворону. Его собственного изобретения метафора оказалась к месту, хотя и с точностью до наоборот.

Волощук вычитал интервью, которое я состряпала из нашего разговора, расхохотался, исправляя «узконаладочные работы» на «пусконаладочные», и предложил поехать с ним на станцию и сделать беседу с ее директором Уманцем.

– Только «лепесток» наденьте, – не терпящим возражений тоном сказал он. – Помните, что я вам о «горячих частицах» рассказывал?

Свою стенгазету я уже повесила в административном здании ПО «Комбинат» и в столовой СТО, но интервью с директором станции пригодится для следующего номера. Я пошла отпроситься у Валенко.

– Ага… с Волощуком, значит? – протянул он и как-то странно посмотрел на меня. – Ладно, валяй, работай на благо Отечества… Только у нас собрание на после обеда назначено, ну да ничего, мы его без тебя проведем.

Бедный бессменный Витя подогнал к крыльцу «бобик»: станция – не «могильник», туда ему еще можно. Уже выходя, на веранде я столкнулась с Черниным и заметила, как его мрачное бородатое лицо при виде меня расцвело подобием ухмылки. Впрочем, мне было не до очередных отдельских глупостей, я впервые ехала на станцию – не вокруг, по гостевому маршруту, а с заходом, то есть я войду в само легендарное здание, увижу АБК (административно-бытовой комплекс) внутри, посмотрю на кабинет директора, переходы, может быть, даже «Золотой коридор», ведущий в четвертый блок… Воображение рисовало мигающие рамы дозконтроля, белые халаты и шапочки, нечеловеческой длины коридоры и обилие разноцветных кнопок на круглых стенах БЩУ (большого щита управления) – в общем, смесь из фотографий, виденных в прессе, и плоских газетных описаний.

Священный трепет, наполнявший мою душу, по дороге все усиливался. Вдобавок в ушах опять зазвучала эта странная музыка, которую я окрестила «тема рока». «Бобик» остановился перед просторной площадкой, в левом углу которой красовался бюст Ленина, а в глубине, на фасаде длинного приземистого трехэтажного здания, тускло поблескивала мозаика, изображавшая укрощение мирного атома. Сквозь начинавшую слабеть грозную музыку я услышала голос Семена Семеновича:

– АБК-один. Выходим.

Под его пристальным взглядом натянув «лепесток», я выскочила, быстро миновала открытое пространство и проскользнула в мутные стеклянные двери. Там меня ждал сюрприз: оказалось, что моя гордость, мой пропуск «ВСЮДУ» на станции не действует. Ужасно перепугавшись, что Волощук ничего не сможет сделать против здешней бюрократии, бросит меня у входа и уйдет один, я умоляюще смотрела на него, пока он спокойно говорил что-то менту на пропускном контроле. Мент подобострастно закивал, я поняла, что меня пропустят.

Бегло ощупанные дозиметрическим прибором, мы прошли обшарпанным коридором в кабинет директора Михаила Уманца. После пережитого на входе потрясения я смотрела вокруг несфокусированным взором, и неопределенного цвета линолеум на полу, и грязно-серые стены, и немытые полупрозрачные окна сливались в тоскливый индустриальный интерьер, которого я, по правде говоря, почти не замечала. Но у двери кабинета Уманца пришла-таки в себя, собралась, сконцентрировалась.

Уманец произносит слова по-украински напевно, смотрит глубоко посаженными невыразительными глазами на чисто выбритом лице, постукивает крепкой рукой по полированной поверхности длинного стола. Плоско говорит, ничего лишнего, нормальный советский функционер, думаю я… Старательно записываю в блокнот про перспективы станции, про консервацию третьей очереди, то есть пятого и шестого блоков – конструкции загрязнены, строительство остановлено. Молча жду, пока с Уманцем закончит совещаться Волощук.

Тем же подслеповатым коридором мы возвращаемся к посту пропускного контроля и выходим на улицу. «Вот тебе, бабушка, и БЩУ! – совершенно разочарованная, я пытаюсь острить про себя. – Как будто не Чернобыльская станция, а какой-нибудь завод приборов города Миндюкина…» Я ожидала чего-то особенного, а оказалось, что это необыкновенное место ничем не отличается от других детищ советской индустрии – разве что уровнями радиации… Теперь побыстрее бы отсюда!

Зато в Правкомиссии Ирочка хоть и смотрела на меня своим знаменитым незамутненным взором, но странно шевелила губами. На миг мне даже показалось, что в глазах у нее появилось какое-то выражение – сожаление, что ли? Тут зашел Троицкий и, глядя на меня только одним глазом (я потом сообразила, что стеклянным), боком протянул бумажку.

– Тут у нас собрание было, – сказал Троицкий, уставившись другим глазом в окно, – вот, постановили… – И вышел из телетайпной.

Пока я осознавала смысл случившегося, дверь еще раз открылась, вошел Жора, протянул мне розу и тоже вышел. Я повернулась к Ире, молча наблюдавшей за перемещениями коллег.

– Валенко сказал, что надо побыстрей постановить, пока ты со станции не приехала, – зашептала она. – Троицкий так кричал, так кричал: она тут, видите ли, и с мужем, и мама к ней приезжает, а мы в Зоне без всяких мам сидим! Решили, что твое присутствие «плохо влияет на мораль сотрудников отдела», так, кажется…

Выходит, дождались, пока я уеду, и потихонечку, подленько, за спиной… отомстили за гордость, отыгрались за непохожесть, и все обещания Валенко – бесстыдная ложь. Маленькие люди большого отдела! Да еще «рекомендуют», наглость какая. А про СП «Комплекс» – это, конечно, Володька наболтал, он же всем рассказывает, как там хорошо и как легко меня туда устроить. Загвоздка только одна – мелочь, деталь! – что я-то сама в Припять совсем не хочу. Боюсь я там…

Дверь опять открылась, и заглянул Валенко. Видимо, остался доволен моим растерянным выражением лица, неопределенно хмыкнул:

– Так-то, старуха, – и удалился.

Жора догнал меня по пути к дому.

– Заходите с мужем к Салмыгину, мы устаиваем праздник…

Я промолчала, вспомнив недавнее «приглашение». Жора понял мое молчание правильно:

– Наденька, сегодня у нас все есть, вы не беспокойтесь. Придете? Ну хотите, я сам за вами зайду через полчасика, провожу в темноте, дорогу покажу, а?

Настроение у меня было хуже некуда, и правда, напиться, что ли?

– Хорошо, заходите, дом 19, где круглый фонарь.

Фонарь не горел, следовательно, в доме никого не было. Установленный Володей на котле агрегат по согреванию воды работал плохо, батареи были чуть теплые. К счастью, стояло бабье лето, и даже ночами воздух не успевал остыть, прогретый ослепительным сентябрьским солнцем. Я поставила чай, получив свой удар током от плиты, и села на кухне, пригорюнившись. Есть не хотелось. Пить не хотелось. Никуда идти тоже не хотелось. Дышать не хотелось. В общем, жить не хотелось. Но самое удивительное, что даже видеть Володю не очень-то хотелось.

Он взбежал по ступенькам, обрадовавшись зажженному мной фонарю, ворвался на кухню, как припятский вихрь, прижал мою голову к груди, к животу:

– Коша, родная, я все уже знаю, Дементьева по дороге встретил. Коша, не волнуйся, я все устрою!..

Так я и знала. Опять начнет про Припять.

– Коша, ведь нет проблем, пойдешь к нам в Припять, у нас, честное слово, замечательно!

Главное – не сорвать на нем свое разочарование в жизни. Главное – набрать побольше воздуха, досчитать до двадцати…

– Да отстань ты от меня со своей Припятью!!! – оттого что я набрала воздуха, мой крик в пустом доме прозвучал особенно звонко. А досчитать перед этим я успела только до трех.

Вовка, конечно, разозлился, и вечер уже грозил превратиться в бесконечную ссору, тем более что Галвинь уехал и можно было кричать и бегать по всему дому, не стесняясь. Но тут случилось чудо.

Вдруг погас свет, и стало так темно, что не видно было собственной руки. Растерявшись, мы замолчали и замерли, прикидывая, что теперь делать, ведь нет ни свечек, ни фонарика… И тут открылась дверь и вошел Жора. Он нес горящую свечу и был похож на архангела Михаила. Или апостола Петра. В общем, на какого-то спасителя рода человеческого.

– Мне показалось или я слышал крики? – сказал Жора вполне обыкновенным голосом, хотя я уже ожидала трубного гласа. И так как мы с Вовкой, потрясенные видением, молчали, он продолжил: – Вы готовы идти к нам в гости или зайти попозже, когда свет дадут?

Мы как-то безропотно, только спотыкаясь о предметы, двинулись вслед за спасителем-Жорой, вышли на крыльцо… и вдруг свет включился, фонарь засиял, сад и улица ожили!

– Вот и отлично, теперь я могу вам по дороге и мой дом показать! – обрадовался спаситель.

Темная дорожка, заросшая высокой травой, но еще не окончательно исчезнувшая, вела к большому двухэтажному особняку. Вслед за Жорой мы поднялись на крыльцо, он толкнул входную дверь – и я еле сдержала крик: неяркий свет Жориного фонарика, который он имел вдобавок к свечке, выхватил из черноты разбегающиеся пищащие комки. Мыши! Они правили пир на россыпи какой-то белой пудры – наверное, это были остатки муки. Пройдя по прихожей, полной мышиных следов, мы оказались в зале, в окна уже светила яркая луна, и я снова еле сдержалась – таким страшным показалось то, что мы увидели… В доме царил странный, мертвенный, пожелтелый порядок. Казалось, кто-то вышел на минуточку, даже дверь забыл закрыть, и только мыши расхозяйничались в ночи да пыль ровным слоем лежала на лакированной стенке, на обеденном столе. В углу, под пристроенной на полочке бумажной иконкой, брошена газета «Правда» от 25 апреля 1986 года и лежит листочек в клеточку с от руки шариковой ручкой написанным… я не сразу прочла, а когда прочла – заплакала. «Милый, добрый человек! Не ищи дорогих вещей – их у нас не было. Не разоряй до́ма – нас в семье одиннадцать, мы вернемся в свой родной дом, нам больше некуда деваться». И, как единственная печать разрушения, – россыпь писем и открыток в углу, видно, мыши прогрызли какой-то конверт, где все это лежало, и веером разметались красные гербы СССР, Ленины, серпы и молоты, елочки и восьмомартовские мимозы… Я посветила Жориным фонариком: «Кому: Лазаренко И. К. и А. М. Уважаемые Антонина Марковна и Иван Капитоныч! Сердечно поздравляем вас с праздником Великого Октября…» Я почувствовала себя так странно, как будто где-то в соседней комнате должен был находиться хотя бы один покойник и, может быть, он воскреснет сейчас и выйдет, растревоженный нашим непрошеным вторжением в его дом, в его мертвенное лунное царство. Трудно было говорить: в горле стоял ком, да еще и першило – то ли от близких слез, то ли от бета-загрязнения. Я тихо пошла к выходу, несмотря на Жорины призывы продолжить экскурсию, и вышла на крыльцо. Полуоблетевшие ветви каких-то фруктовых деревьев четким рисунком тушью покрывали серебристо-масляное небо. Сзади заскрипела дверь и вдруг хлопнула, видно, из-за сквозняка, заставив меня подпрыгнуть от ужаса. «Вовка!» – завопила я, но они с Жорой уже и сами выходили из страшного дома.

– А как же ты собираешься поселиться? – говорил Володя.

– Да чего проще? Захватим! Вон Салмыгин – захватил брошенный дом, и все, какие проблемы… Наденька, как жалко, что вы не посмотрели остальные комнаты! Я так рад, что нашел этот дом, представляете, он совершенно нетронутый, видно, никто не успел пристроиться после эвакуации, и там столько места, мебель подходящая, в общем, все, что надо, чтобы сделать реставрационную мастерскую, – радовался Жора.

Я молча кивала.

– Да что ты, Коша, в самом деле, язык проглотила? Там и правда отличные стулья, стол обеденный, так что будем к Жоре в гости приходить, как только он обоснуется, – и Вовка тоже радовался. Счастливые они…

Тем временем мы дошли до дома Саши Салмыгина. Там уже подключили электричество, было отчего-то тепло, и сам новый хозяин-захватчик ждал у накрытого стола, на котором стояла трехлитровая банка чего-то красного и еще одна, наполненная серо-белыми ломтями.

– Наконец-то! Видите, какой у меня класс! Все есть, ничего после аварии не разворовано… И всего 350 распадов, ерунда, можно не думать! Берите стаканы в буфете, будем вино пробовать!

Мы раскрыли рты, а Салмыгин, насладившись эффектом, сознался:

– Я погреб обнаружил! Там полно вина домашнего и вот, банки с салом!

Вот так роскошь! Неслыханная…

Эти последние несколько дней сентября прошли в пьянстве и любви, освещенные ярким, почти летним солнцем, в теплом зеленом городе, имя которому – Чернобыль. Я с утра глотала спиртово-пепсикольный коктейль и безмятежным, счастливым взором глядела на синее небо, на ветку с перезревшими яблоками над кухонным окном, выходила в садик проветриться, курила и ждала Вовку, которого снова любила так сильно… А вечером мы шли в гости к Салмыгину, и после нескольких стаканов горячего домашнего вина из погреба мне начинало казаться, что я сижу у кого-то на даче, вроде как в любимом академическом поселке, да еще, усиливая сходство, Саша бренчал на гитаре – так приятно, так томительно-сладко, голова кружилась, звуки плыли и звенели в кромешной ночи, и чудо мужской дружбы объединяло всех нас, и любимый сидел рядом, а какое сало!.. Да, но что же делать?! Ведь моя работа закончена, меня здесь больше не хотят, избавились подло и коварно, и надо возвращаться… Куда? Забыла… Ах да, в ту, другую, лучшую, чистую и прекрасную жизнь, на Большую землю, где все мое… что? А, ну да, все мое окружение, нормальные достойные люди, красивые отношения, любимая семья… Да, да, какое счастье, я могу уехать, я просто-таки должна уехать, я наконец вырвусь из этого гиблого места, из этой ужасной забытой богом Зоны!.. Навсегда…

В Москве мы традиционно прогуляли наши зарплаты, после чего Володя отбыл в Чернобыль один, а я осталась дома.

Я культивировала в себе счастье избавления. Я сидела в чистой, без радиации, московской квартире и читала… Через несколько дней, еще не отдавая себе отчета, что происходит, я начала осознавать, что мне не особенно хочется общаться со старыми друзьями. Вот уже три дня в Москве, а я никому не звонила. Четыре дня… неделя… Конечно, никто не знает, что я здесь. Что приехала, что опять вернулась в нормальную жизнь.

Кстати, я совершенно не понимала, что мне теперь в этой жизни делать. Работать? Но где? Опять идти в свою газету не было и мысли. Даже за дневник браться не поднималась рука – с тех пор как Володя залез в него и я чуть не самоубилась, дневник стал чем-то вроде табу.

Наконец, меня нашел один очень светский приятель. Точнее, бывший любовник. Я согласилась пойти в ресторан.

На следующий день я сидела перед магнитофоном и диктовала на кассету начало странного эссе под названием «Чернобыльские впечатления».

Вовка звонил каждый день. И кашлял в трубку. У него был застарелый хронический бронхит, который он подцепил еще в подводной экспедиции, спускаясь зимой в болото в поисках утопленного золота Наполеона. Естественно, в октябре и без меня бронхит разыгрался, и он кашлял с каждым днем все надрывнее. Я слышала, как он прикуривал сигареты и затягивался, а потом разражался натужным кашлем. «Не кури хотя бы, нельзя же!» – кричала я. «Маленький мой, я так скучаю без тебя, как же не курить?» – отвечал он, и в его голосе звучала рвущая мне душу безысходность.

Говорить мне по-прежнему не хотелось ни с кем. Да, кажется, было и не с кем. Муж без меня болел.

Я позвонила Валенко. «Расширяемся, старуха! Приезжай, найдем тебе работу…» Похоже, я просто-напросто забыла, как ненавидела его и весь этот отвратительный отдел, как страдала там. И еще, кажется, совершенно забыла, что уехала из Чернобыля навсегда.

Было 28 октября, когда я снова погрузилась в киевский поезд. Часы уже перевели на зимнее время, над вокзалом висела кромешная ночь. Зато в Киеве снова было светлее и теплее, чем в Москве, хотя золото листвы на склоне над Днепром уже почти облетело.

В комбинатовском автобусе я села рядом с парнем, лицо которого мне показалось смутно знакомым. Он что-то напряженно читал, потом поднял глаза, повернулся ко мне…

– Надя?! – в голосе – бесконечное изумление.

Я вдруг поняла, кто это. Сережа Трунов, мой сосед по общежитию Горьковского политеха, где я жила во время практики пять лет назад. Я тогда выбрала Горький из-за того, что это был закрытый город и призрак Сахарова манил и заинтриговывал. Практика в местной газете «Ленинская смена» прошла на редкость весело, еще и из-за того, что поселили меня в мужском блоке общежития Политехнического института имени Жданова. Ребята там оказались отличные, мы устраивали посиделки ночами, встречали необыкновенной красоты рассветы на откосе над Волгой, а еще один Сережа, Заботин, после распитой бутылочки вина (это же до перестройки, когда вино можно было купить в обычном советском магазине!) на радость всем съедал граненый стакан, откусывал и громко хрустел стеклом, пережевывая. Это была наша научная элита, и все они уже закончили учебу и разъехались по распределению в разные концы страны. Однако встретить кого-то из них в Чернобыле я не ожидала. Хотя вероятность встречи здесь с ними была значительно более высокой, чем со мной, неудивительно, что Сережа смотрит на меня как на привидение.

Оказалось, Сережу, окончившего физфак, распределили на Крымскую АЭС, а теперь отправили на ЧАЭС в командировку, готовить третий блок к грядущему запуску. Он еще не был в Чернобыле, полон энтузиазма и желания спасать мир – прямо как я, когда ехала сюда в первый раз. Впрочем, это несравнимо, Сережа знает, куда едет, и он здесь, безусловно, нужнее, чем я.

– Ой, а ты не знаешь Валенко Александра Михайловича? Он всем рассказывает, что был на Крымской большим начальником, поэтому его в Чернобыль перевели на стратегический пост.

Сережа опять удивляется:

– Валенко? Знаю, конечно. Одиозная фигура, бывший зам генерального по быту! Пока он работал, проблем было немерено, все исчезало, распределялось как-то непонятно. А что он в Чернобыле делает?

– Старуха! Эй, старуха! Зайди-ка…

Я уже десять дней работаю в отделе «за здорово живешь», вахту мне не отмечают, потому что те «новые единицы», которые мне обещал Валенко, еще не утверждены.

– Надо тебя оформлять, а то сидишь тут незаконно, ладно хоть толк от тебя есть какой-никакой, отчеты перепечатываешь грамотно… Давай, пиши заявление, пришла разнарядка. Будешь у нас диктором на радио, довольна?

В отчаянии я пытаюсь объяснить шефу, что диктором быть не хочу, моя профессия – журналист и должность на радио должна ей соответствовать. То есть корреспондентом я должна быть, а не говорящей головой. Валенко не понимает, на сей раз, похоже, искренне, в отличие от первого раза, когда он очень хорошо понимал разницу между корреспондентом центральной газеты и уборщицей.

– Да чем тебе диктор не нравится?! Это разве не одно и то же?

Осознав, что спорить и убеждать бесполезно, прошу дать подумать до завтра. Возвращаюсь в телетайпную абсолютно несчастная. Может, пойти к генеральному директору Гнатенко, поставить его в известность о безобразиях, которые творятся в нашем отделе, рассказать, как шеф обращается с людьми? Со мной то есть.

С полседьмого утра лежу без сна, мучаюсь: что делать? Идти к Гнатенко или нет? Изменит ли это что-нибудь к лучшему? Похоже, я за эти три кошмарных месяца потеряла уверенность в себе. Ведь раньше не сомневалась: за что бы я ни взялась, у меня получится, и если наткнусь на стену, то пробью ее лбом, я заранее знала, что все будет прекрасно, потому что иного и допустить не могла. А теперь? Никогда и нигде еще не приходилось мне терпеть столько обид, разочарований, подлостей, и ведь как ни подготавливаешь уже себя после трех месяцев обучения, все равно каждый раз больно… В конце концов решаю (струсила?): идти к Валенко и соглашаться поступать на работу диктором.

А Гнатенко я все-таки расскажу. При случае расскажу, когда сам спросит. И как горничные газеты выпускают, а инженеры в потолок плюют. И как за триста рублей работала едина в трех лицах: сотрудника отдела (инженерно-техническая служба, оклад 180–220, то есть 700–900), машинистки Правкомиссии (оклад 125, то есть 500) и секретаря-машинистки ОИиМС (должность, штатным расписанием не предусмотренная). И в благодарность за все это меня смешали с грязью – подленько, с издевочкой, за спиной… Да бог с ними, в конце концов, нечего лишний раз переживать из-за этого, справедливость все равно восторжествует.

(Так я думала, наивная девочка.)

Меня промучили в отделе кадров и довели-таки до слез: оказалось, что я давно уже уволена на основании служебной записки Валенко. А я-то с идиотской убежденностью доказывала, что это невозможно, потому что я согласилась работать здесь на прежней должности с условием, что меня переведут на должность, которая соответствует моей деятельности: «Да, устроилась горничной, но выполняю журналистскую работу для начальника отдела». Он же слово дал…

В ответ вредная баба – старший инспектор по кадрам – только раскричалась: «Девушка, освободите место! Я не знаю, почему вы работаете неоформленная! С начала месяца я вас не оформлю, и меня не касается, что вы бесплатно десять дней проработали!» Как же здесь ужасно разговаривают, каким неприятным тоном! Будь то инспектора, сотрудники аппарата, кассиры, официанты и кто угодно еще, но в особенности власть (хоть крошечную) имущие – отсутствие культуры общения считается у них признаком особого духа Зоны. Не знаю, как оказались здесь все эти люди, но они производят впечатление рвачей, приехавших наживаться на общей беде, – еще и потому, что сразу же, автоматически, причисляют тебя к этой категории. Они заставят тебя целый день протолкаться перед их дверью, они будут смотреть свысока и говорить с пренебрежением, они изобразят из тебя униженного просителя…

Из разговора в приемной руководящего лица:

– Мне бы подпись… скоренько… – явно новый человек в Зоне.

– Тут скоренько ничего не делается, – опытный ликвидатор. – Тут нужно приготовиться часами ждать, а то и неделями…

А слова, как выясняется, для них не существует.

Вечер. Пол-луны висит над Чернобылем – огромная желтая краюшка сыра, кажется, даже дырки есть. А я-то думала, что такую луну художники-иллюстраторы выдумали для детских книжек.

Круглый фонарь горит на нашем крыльце – значит, Володька, любовь моя, ждет дома. Он выздоровел, после моего приезда постепенно перестал кашлять и больше не мучает меня с переходом в «Комплекс», успокоился вроде бы. Я же сбегаю с ужина, ловя недоуменные и неодобрительные взгляды наших сотрудников, чтобы идти в СТО с ним вместе…

Вот и знакомая «кормушка», «кормоцех» – она уже не угнетает своей громадностью, и уплетающие мясо без ножей из железных мисок люди в ватниках меня больше не пугают…

Медленно иду по коридору. Голова разламывается. Валенко:

– Надя, что ты ищешь?

– Кофе.

– А-а… ну, это не ко мне.

Женя Проценко, отдельский переводчик, комментирует:

– Надя – очень честная девушка.

Общее веселье.

Ну почему ему все время официантка лично приносит кофе в кабинет, после чего он вызывает кого-нибудь из девочек – горничную или машинистку, – чтобы отнести на кухню пустую чашку?! И почему это никого, кроме меня, не возмущает?

На моем столе – магнитофонная кассета. Это что-то новенькое! Выглядываю в коридор, там мнется некурящий Женя. Увидев меня, делает большие глаза. Понятно, что хочет попросить о чем-то, но боится, что услышит шеф. Выхожу, намеренно иду в туалет, и понятливый Женя пристраивается следом. Туалет у нас с общими раковинами, так что ничего странного в том, что он тут же, нет.

– Слушай, у меня вахта кончается, а отчет один не успел расшифровать. Я тебе там кассету положил, расшифруешь, а?

Теперь понятно происхождение кассеты.

На ней оказывается запись встречи Валенко с делегацией из Чехословакии.

(Похоже, это дезинформация?)

К тому времени я уже знала, уже слышала эту шутку из «зонного» юмора: взбесившиеся роботы на крыше машзала третьего блока заменили «биороботами». Живыми людьми то есть. Они уровней радиации не знали, поэтому не бесились и с крыши не прыгали.

Много лет спустя была названа цифра: официально количество военных, прошедших через работы на крыше машзала, составило 3828 человек.

Кофе, очень нужно выпить кофе… Снова нелегально заказываю чашечку кофе через замначальника оперативной группы Правкомиссии В. Тимошка. Он, как и все, кто мне уже в этом помогал, очень удивляется, почему я не могу заказать ее сама.

А действительно, почему? Я наконец задумалась над этим вопросом. Не из чистой же вредности шеф запрещает нам кофе пить? Я решила понаблюдать за заведующим нашей столовой Лотышем. Интересные выводы назрели довольно быстро.

Он явно был в отношениях паритета с Валенко. Не подобострастного подчинения, как остальные сотрудники отдела, и не полубрезгливого превосходства, как некоторые из членов Правкомиссии, с которыми мне приходилось сталкиваться, а необъяснимого для меня равенства. Причем Валенко довольно часто заходил к нему в пещеры Али-Бабы, то есть кухонные помещения, и подолгу там задерживался.

Я отправилась на партийную конференцию «Комбината» брать интервью у ее участников для стенгазеты. По московской привычке придумала «проблемную» тему.

Я записывала за ним и думала: в «Комплексе», где занимаются дезактивацией территории, машин нет, а у нас, в Чернобыле, каждый начальничек разъезжает на авто, хотя Чернобыль пешком можно за полчаса обойти… Константин продолжал:

Я поставила интервью с ним в начало статьи – он оказался одним из немногих, кто говорил честно и по делу.

А вот и Володин любимый директор, второй после Андреева по обожанию:

Недаром его назначили директором, говорит то, что надо говорить, на прямой вопрос дает очень кривой ответ.

Помнится, наш комсомольский лидер, поющий с голоса комбинатского начальства, хотел подсказать мне вопросы к Самойленко, чтобы его задушить и скинуть и тем самым разрушить «Комплекс». Похоже, он плохо знал директора спецпредприятия.

Начальник сектора оборудования тоже сказал дельное:

С удовольствием я процитировала еще двоих: А. Марца, мне неизвестного, и известного всем секретаря Припятского горкома КПСС В. Лукьяненко. Первый хоть и политкорректно, но сказал то, что я начала горестно осознавать:

Второй выступил удивительно для Зоны:

Публикацию по профессиональным правилам я закончила речью главного начальника – генерального директора «Комбината» Гнатенко.

Потом он говорил о задачах на 1988 год, я старательно записывала – и думала: действительно, какие же невероятные подвиги были тут совершены и какой же он, Гнатенко, герой и молодец! Надо будет все-таки пойти к нему поговорить, поставить в известность о безобразиях шефа, честно рассказать обо всем…

– Старуха! Я тут нашу статью поправил слегка…

Вот интересно, я-то думала, что эта статья уже давно в наборе. Оказывается, из «Литературки» прислали вариант с правкой. Я стала читать – и пришла в ужас. Стилистические исправления были совершенно не нужны, более того, неграмотны! Пришлось снова биться с шефом, убеждать, что его правка хоть и прекрасна, но совершенно не требуется. Шеф не соглашался, ссылался на «Литературную газету», которая с его вариантом согласилась, мало того, приняла на ура!

Это действительно было очень странно. Мне пришло в голову, что дело нечисто. К счастью, мой давний хороший приятель Юра Гладильщиков как раз перешел туда на работу. Я потихоньку от шефа позвонила ему и попросила узнать, откуда взялся этот странный текст.

Выяснилось, что свои исправления Валенко выдал за правку сидевшего над нами на втором этаже зампредседателя Правительственной комиссии Василия Яковлевича Возняка. А воля Правкомиссии – закон.

Позже шеф рассказал мне историю об итогах визита делегации советских кинематографистов. Владимир Синельников, который приезжал в ее составе, написал сценарий и дал его Валенко на визу. А шеф, которому не дают теперь покоя «импортные деньги», потребовал контракт на консультирование. Синельников отказался, и Валенко зарезал сценарий.

– Я рассчитывал, что Синельников после этого приползет ко мне, но он начал устраивать против меня какую-то возню. Тогда я пошел к Возняку и заручился поддержкой Правкомиссии.

– Они читали сценарий?

– Нет, но я им рассказал. Так, как нужно. Теперь куда Синельников ни сунется, ему везде будет отказ, так как это – точка зрения Правкомиссии. Мое положение беспроигрышное! Хотя я – Синельников об этом еще не знает – не совсем закрыл для него пути, оставил возможность реабилитироваться. Я представил сценарий так, что он сейчас плох и нужно его доработать. Если Синельников приползет, то еще будет возможность сказать наверху, что вот он переделал сценарий и все исправил.

Оскомина, которая мучила меня все первые недели в Зоне, немного ослабла. Но почему-то снова стало подташнивать. В день, когда должны были начаться месячные, я слегка успокоилась: и в самом деле, что я себе нафантазировала?..

Месячных не было. Мне стало по-настоящему страшно: неужели я опять забеременела?

Медкабинет, в основном закрытый, я уже посетила в прошлую вахту: иногда туда возвращалась откуда-то наша врачиха Наташа, и я, улучив момент, когда дверь в него была приоткрыта, заскочила к ней, чтобы узнать, что это у меня за оскомина такая и почему так болит голова. Наташка, как называли ее в отделе, тогда только отругала меня, хоть и дала анальгина: по ее словам, про оскомину я все выдумала, а то, что голова болит, – ну, это нормально, работа интенсивная, печатать на машинке требует концентрации, вот и устаю. И она снова исчезла, заперев свою дверь. Впрочем, ее легче было застать в кабинете у Валенко, чем в медпункте, я довольно часто замечала, как она заходит к нему с разными коробками.

На сей раз я направилась к врачихе с задней мыслью: мне нужно было каким-то образом выпросить у нее нон-овлон, я почему-то была уверена, что она его тоже принимает. Известные народные методы избавления от беременности включали в себя не только свежевыжатый свекольный сок и гомеопатию, но и крайне вредный, но эффективный прием пачки нон-овлона за один раз. Естественно, ни свекольного сока, ни тем более гомеопатических препаратов в Зоне не найти, а вот нон-овлон…

Мой расчет оказался верным: он у Наташки был. Я быстро наврала, что пользуюсь им постоянно для предохранения от нежелательного события и вот с ужасом обнаружила, что забыла пачку в Москве. Как ни странно, она повелась на мою ложь и дала мне пачку из своих запасов.

Теперь надо было найти место, чтобы выпить всю пачку без свидетелей. И мне снова повезло: номер шесть оказался открытым, и там никого не было. Я выдавила все драже из вожделенной пачки. Их было двадцать одно, и я проглотила их в несколько приемов, запивая минералкой. Оставалось молиться, чтобы подействовало, и я очень надеялась, что в этот раз пронесет – в прошлый раз, когда пришлось делать тот ужасный аборт, я нашла нон-овлон слишком поздно, и он не помог.

Чудовищный эксперимент над здоровьем увенчался успехом. Хотя неизвестно, по причине ли проглоченных лекарств. Может, это просто была невинная задержка.

Когда Володя пришел вечером с работы, я сидела в ванной и не могла выйти: поток крови не останавливался. Он стал рваться ко мне в ванную, не понимая, что случилось. Говорить было трудно от боли, но я объяснила. Он расстроился, стал кричать, упрекать, что я даже не спросила его мнения:

– Коша, ты с ума сошла! Зачем, зачем?!

– Вов, я же должна была бы уехать и оставить тебя здесь одного! Я же не могу… и ты не можешь без меня…

Может быть, это был наш второй нерожденный ребенок?

Володя надулся и пару дней разговаривал со мной более холодно, чем обычно. Мне было грустно, но по большому счету не до этого: вахта заканчивалась, а дел шеф навалил по горло. Например, срочно обосновать необходимость создания в Зоне группы радиовещания, в которой я должна буду работать. Я села его писать, наивно пытаясь доказать, что нужны не дикторы, а корреспонденты.

Оставив подробное описание моих будущих предполагаемых обязанностей (корреспондента, не диктора!) шефу, я, наконец, была отпущена им на межвахтовый отдых. Правда, зарплату мне опять выдали как техническому персоналу, диктор получал процентов на сорок меньше, чем предполагалось платить корреспонденту. Плевать! В любом случае это раза в три больше, чем моя зарплата корреспондента в Москве, а вопрос не в деньгах, а в соответствии и престиже. Я надеялась, что так хорошо написанное мною обоснование образумит шефа.

Я провела в Чернобыле всего на четыре дня больше положенного. Володька же сидел в Зоне с седьмого октября, сорок один день. Его это вовсе не волновало; кажется, будь его воля, он бы и вообще отсюда не уезжал. Все-таки мы, наконец, отчалили домой… хотя уже не совсем понятно стало, где именно наш дом.

В родительской квартире мы складывали наши деньги в нишу книжного шкафа, для того чтобы мама с папой тоже могли ими пользоваться. Вначале это была пухлая пачка, которая незаметно и неумолимо таяла с каждым днем. Родители наших денег не трогали. Просто Володьку было не остановить: каждый вечер он тащил меня в наше кафе или в какое-нибудь другое питейное заведение и метал на стол коньяк бутылку за бутылкой. Как правило, в ночи на дармовой коньяк к нам прибивались все пьющие элементы ресторана, и снова Володька царил над ними с рассказами о замечательной Зоне, единственно достойной настоящих мужчин.

Никого в общем пьяном веселье не удивляло, что я не мужчина…

Все-таки внутренности сжимает и неприятно посасывает под ложечкой. Мы въезжаем в Зону, и ведь это уже в пятый раз, а я никак не привыкну, никак не отделаюсь от этого тошного комка в солнечном сплетении.

В Чернобыле теплее, чем в Москве, но очень слякотно. И темно.

В отделе опять накопились документы на перепечатывание. Красавица Ирочка куда-то исчезла, и все отчеты и справки остались мне, несмотря на то что я официально диктор радиовещания.

За время моего отсутствия в Зоне побывали французы, итальянцы, югославы…

Интересно, как теперь будет выкручиваться Валенко, чтобы вставить свою коронную фразу, которую он повторяет всем иностранцам: «Если где-то в мире случится беда – мы готовы приехать и помочь. Но просто так отдавать технологию не будем! Сейчас все у нас просят: скажите, как вы делаете, какие принципы дезактивации… Но мы делиться технологией не намерены».

Нет, на сей раз не повторил. Встреча проходила в присутствии директора станции, и Уманец дальше сам вел беседу, так что даже по отчету было видно, что интонации другие и разговор деловой. На прощание капиталисты оставили подарки: описания дезактивационной техники и средств защиты, а также пожарный термостойкий костюм, в котором можно работать семь минут при огневом контакте и температуре в три тысячи градусов по Цельсию.

А Валенко, похоже, эту фразу сам придумал… Он таким образом «импортных» гостей шантажирует, чтобы на Запад пригласили?

Совещание отдела. На нем присутствует новый сотрудник – редактор студии радиовещания Валера Ворона.

Я, как раньше, веду протокол.

Валенко:

– Александр Анатольевич, подготовьте пространную жалобу на отдел кадров! (Это нашему писателю всех документов Карасюку.) В ближайшем информационном выпуске подвергнуть критике! (Это мне.) Ведь в наших руках средства информации, мы можем формировать общественное мнение! Надо этим пользоваться…

Что не так с отделом кадров? Чтобы «подвергнуть критике», придется выяснить, чем этот отдел не угодил шефу.

– Второй вопрос – новая система премирования. Я утвердил у Гнатенко. Можете не возмущаться, не поможет. В этом вопросе я разгула демократии не допущу!

Тем не менее в рядах сотрудников начинается шумок, тихий такой, но недовольный. Единственный, кто высказывается внятно, это Троицкий:

– Волевые решения выдаются за демократию!..

– Да нет, – веселится шеф, – как раз не волевые, а коллегиальные, а демократию вы не понимаете, только ее разгул, а никакого разгула демократии вам не будет!

Новая система премирования, придуманная изобретательным шефом, уже была предметом общего возмущения на предыдущем совещании отдела. Выглядит она так: пятьдесят процентов премиального фонда находятся в руках начальника отдела, то есть Валенко. Он по своему усмотрению может эти полпремии давать или не давать, может всю сумму отдать одному человеку, может одного наградить за счет другого… Вторая половина фонда распределяется сотрудниками отдела. Каждый оценивает работу соседа (или вовсе не соседа, так как некоторые работают в других зданиях) по девятнадцати разработанным критериям и закладывает оценки в компьютер (тайно!). Компьютер выдает размер премии и «коэффициент популярности».

Всем мало-мальски думающим было ясно, что сия «демократическая» система превратится в травлю неугодных, теперь уже не только моральную, но и материальную.

Начальника отдела, естественно, такой порядок не касается; как объяснил шеф, «такова воля Гнатенко, который не хочет, чтобы у него отняли возможность самому лишать меня премии».

Шеф особенно подчеркивал, что мы не должны отставать от перестройки в стране, надо идти в ногу с прогрессивными изменениями!

– Так, шум прекращаем, переходим к следующему вопросу. Значит, годовой отчет. Ну что, опять Карасюк постарается…

Тут бедный Карасюк не выдержал:

– Александр Михалыч, у меня же по графику отдых начинается!

– Пока не напишешь – не поедешь, – отрезал шеф.

Между прочим, согласно должностной инструкции, которую я уже выучила наизусть, составление отчетности входит в обязанности начальника отдела.

Я радостно записывала в протоколе (все равно никто моей скорописи не понимает, а перепечатаю я политкорректно): «Основные вопросы совещания: 1. Кляузная жалоба на отдел кадров; 2. Незаконная система премирования; 3. Написание годового отчета неподобающим лицом».

Валера Ворона оказался вполне милым и довольно молодым. Раньше он работал на радио в Киеве. С утра он зашел за мной в отдел, и мы направились на заседание парткома ПО «Комбинат». После заседания мы записывали интервью с секретарем парткома Холошей.

Вечером мы с Вовкой опять сидели в брошенном доме у Салмыгина и пили домашнее вино из заветного погреба. Как хорошо, что среди нас нет коммунистов и нам не нужно следовать правилам партийной морали!

В нашем доме установили, наконец, какую-то адскую машину, которая грела воду для отопления и мытья. И для стирки, что было немаловажно, так как Вовкины рубашки менять на чистые мы никак не успевали, на складе всегда была очередь и, как правило, не было рубашек. Дезактивационного порошка у нас тоже больше не было, и я стирала всё просто с мылом или с обычным порошком, если удавалось его купить. Правда, в доме не было утюга, и к счастью: я даже не представляла, как найду время гладить. Так что Вовка ходил в рубашках мятых, но чистых. Вообще-то я заметила, что Ян Галвинь знал, как получить местные блага, и даже ухитрялся доставать глаженые рубашки – видимо, в УЖКХ (Управлении жилищно-коммунального хозяйства). Однако с нами он этим секретным знанием не делился.

И тут мне в руки для перепечатывания попала служебная справка «Информация по УЖКХ по состоянию на 14 декабря 1987 года». Я решила внимательно ее изучить – то ли для стенгазеты, от которой меня пока никто не освобождал, то ли для радио, которого еще нет в Зоне.

Опять?.. Меня пробила нервная дрожь от яркого воспоминания: наши первые ночи в общежитии УДК, комендант, дежурные, милиция, вытаскивавшие людей из постелей и выгонявшие на улицу под дождь… Именно этого как раз и не хватает в Зоне – таких дежурных?..

Отлично! А если бы проверки не было? И вот еще интересно: сколько времени люди спали на этом белье до проверки?

А вот поучительные, но неутешительные сведения для нас с Вовкой:

Из Москвы обещали помочь с составлением рецептуры порошков для стирки! Ни больше ни меньше, на двадцатом месяце с начала ЛПА…

А набор воспитателей для общежитий, похоже, в Зоне считают более важным делом, чем обеспечение радиационной безопасности.

– Старуха, тебе, между прочим, если хочешь на радио работать, надо обоснование ко всему штатному расписанию отдела состряпать! А то эту вашу группу радиовещания не утвердят никак. – Шеф выпускает кольцо дыма, которое зависает над моей печатной машинкой. – И беги давай в отдел кадров, там тебя ждут, приказ на тебя не подписан.

Он бросает мне на стол проект приказа, к которому подколот листочек: «Прегласить».

Ага, отдел кадров было велено «подвергнуть критике». Вот как раз возможность разобраться почему.

Вопреки описанию, заведующий отделом кадров Нефёд Афанасьевич Большаков производит впечатление приличного человека. По крайней мере, не чиновный хам, как большинство здесь. Он вызвал меня из чистого любопытства: «Что за броски: горничная, потом вдруг – диктор? Где вы пошли, так сказать, на сделку с совестью?» Я отчаянно вру, что осваиваю метод Кольцова. Михаил Ефимович Кольцов, основатель журналов «Огонек», «За рубежом», «Советское фото» и еще десятка, использовал метод смены профессии. На журфаке о нем читали лекции – о методе и о Кольцове, самом известном советском журналисте. Он, чтобы писать свои выдающиеся статьи, устраивался работать то таксистом, то летчиком… Правда, в лекциях и учебниках не упоминалось, что настоящее его имя было Моисей Хаимович Фридлянд и что в 1940 году его расстреляли.

Нефёд Афанасьевич не знает про Кольцова, зато знает кое-что про Валенко. Из двух-трех брошенных Большаковым весьма осторожных фраз я поняла: он осведомлен о том, что вытворяет наш шеф, и не одобряет… Теперь ясно, чем он помешал шефу! Как там Валенко собирался, «сожрать с помощью средств информации»?

Злая инспекторша отдела кадров оказалась в итоге доброй женщиной (может, после того, как увидела, что я выхожу от начальника?), и я вдруг вспомнила, что это она помогла мне в день устройства на работу, в первый день моего прикосновения к отвратительной чернобыльской бюрократии. Она тогда заступилась за меня перед коллегой Марь Иванной, готовой заставить меня сидеть в Зоне лишнюю неделю и ждать, пока из Москвы доставят мой военный билет. Ну, или ехать самой за этим билетом из Зоны на перекладных… Кстати, больше им мой военный билет никогда не понадобился, хотя я честно привезла его на следующую вахту.

А обоснование к штатному расписанию отдела, которое шеф мне заказал, – опять должна быть его работа, это входит в обязанности начальника ОИиМС. Впрочем, он дал указания: ввести в штат шестнадцать новых единиц инженерно-технического состава и доказать сомневающемуся начальнику отдела кадров, что они нам совершенно необходимы.

Вернувшись из отдела кадров, я выяснила, что сегодня моя очередь прослушивать «вражеские голоса». Я этим еще не занималась. И слухи в Киеве на Бессарабке не собирала, это, наверное, было более престижное занятие, меня пока не удостоили.

Прослушивание состояло в том, что ответственный дежурный по отделу садился перед магнитолой и, настраивая ее то на «Голос Америки», то на «Немецкую волну», то на разные другие запрещенные в Советском Союзе радиостанции, слушал до упада, до середины ночи, пока программы не заканчивались. Почему-то в Чернобыле их не глушили. Вся эта странная процедура имела целью выловить в потоке информации антисоветские высказывания о Чернобыле, ликвидации последствий аварии и атомной энергетике в СССР в целом. По итогам прослушивания дежурный составлял отчет, который следовало на следующий день положить на стол начальнику отдела. Конечно, слушать запрещенные радиостанции было интересно и здорово! Хоть и тяжеловато, ведь назавтра нужно было быть на работе с утра, как обычно.

В результате этого чрезвычайно важного для ликвидации последствий аварии занятия из-под моей руки, то есть печатной машинки, вышел опус на семь полных страниц. В нем не было ни слова о Чернобыле или атоме.

Я записывала вражеские голоса стенограммой, изобретенной мной в университете для конспектирования лекций. Тогда у меня полкурса одалживало тетради перед экзаменами. И вот в пустом отделе, у магнитолы, повеяло моей юностью… и каким же все это теперь кажется далеким! Как будто не было пяти лет, проведенных на проспекте Маркса, напротив Манежа, в историческом здании МГУ, в котором теперь только один факультет, наш…

Внезапно мне выпал подарок: еженедельная программа «Из мира кино». Вот это было мне по душе – ведь я защитила диплом по теме «Американское кино в отражении американской прессы», кажется, вечность назад… Как странно снова перенестись в кино-Америку, и как замечательно! Хотя до нее как до Млечного Пути. Все это из области фантастики. Хоть бы одним глазком взглянуть… Мечта, видимо, неисполнимая никогда… Я приросла к магнитоле, стараясь не пропустить ни слова.

Конечно, я понимала, что все это будет совершенно неинтересно Валенко. Зато как интересно было мне! Первый раз, сидя в отделе, я испытывала удовольствие. Я записывала, конспектировала, как будто для второго диплома, забыв о черных окнах в чернобыльскую пустоту, о радиации. Мне казалось, что вместо ночного Чернобыля вокруг – небоскребы Нью-Йорка…

Мое воображение разлетелось не на шутку, я не замечала времени. Наконец, в какой-то момент поняла, что уже очень поздно. Но хотелось дослушать все эти новости свободного мира, такого непохожего на наш, такого далекого и прекрасного… Я решила взять магнитолу домой и продолжить слушать с Володей.

Я шла по нашей темной и безлюдной улочке и несла в руке магнитолу – она была большая, в сумку не помещалась. Магнитола советская, но вполне приличная, я размахивала ею, неся за ручку. Потеплело, снег за день растаял – я и не заметила до выхода из Правкомиссии, – а это означало, что до дома будет тьма кромешная, идти придется вслепую, дороги без снега вообще не видно. В густой темноте улочки впереди замаячил силуэт, вот он уже ближе… обычная форма участника ЛПА – ватник, ушанка… И я вдруг испугалась. Испугалась ужасающей реальности угрозы. Чего стоит этому человеку стукнуть меня по голове и отнять аппаратуру, подумали бы мы в обычном городе в такой ситуации; абсолютно та же мысль пришла мне в голову на улице Чернобыля… Это было ново, неожиданно и, в общем, ужасно. Ведь я ехала сюда вливаться в атмосферу взаимопомощи и героизма. Что же произошло с моим восприятием Зоны за эти тяжкие четыре месяца?

Ликвидатор спокойно прошел мимо, лица его в темноте было не разглядеть.

Дома, наконец, появился обеденный стол на кухне. Решив не выяснять, откуда этот стол притащили, я водрузила на него магнитолу, и мы с Вовкой стали дослушивать «вражеские голоса».

Володя уже спал, а я сидела на кухне и слушала, затаив дыхание. Читали «Как жаль». Я была совсем не знакома с творчеством Александра Исаевича, «ренегата и предателя родины». И, о боже, какой потрясающий рассказ я услышала! Какая сила слова, образность, детали – и какой страшный конец… я вытерла намокшие глаза, слезы стояли в горле. О репрессиях в нашей стране говорить было нельзя, и эта ночь у магнитолы стала для меня откровением.

Я с удовольствием ваяла «Отчет о прослушивании», невзирая на то, что за весь вечер ни одной из радиостанций не было сказано ни слова о Чернобыле. Зато какое приятное это оказалось занятие – дежурить по отделу!

Я была уже на шестой странице, когда в коридоре произошло движение: грузно топал к себе Валенко, а за ним, что-то быстро говоря на ходу, еле поспевала миниатюрная блондинка. До меня донеслось:

– Слушайте, далась вам эта экология! – шеф.

– Нет-нет, я должна… Я обязательно напишу для вас справку, вы не можете не знать…

Они скрылись в кабинете шефа.

Блондинкой оказалась Наталья Ивановна Зеленцова, научный сотрудник геологического факультета МГУ, член научного совета «Проблемы взаимодействия человека и биосферы». Она была приглашена в Зону, чтобы прочитать лекции об экологии, о современных экологических движениях, а также собрать материалы об экологических аспектах аварии. Ей выделили кабинет на втором этаже. Она провела у нас уже несколько дней, когда меня отправили брать у нее интервью для нашего будущего радио. Зеленцова начала разговор сама, сразу же, как только я зашла к ней:

– Надя, вы здесь единственный нормальный человек, скажите, почему все такие злые? Что за отношение друг к другу – так и чувствуется, что вот-вот сорвутся и начнут орать… Разве можно в Зоне так портить друг другу нервы? Здесь же их, наоборот, беречь надо… Меня ужасно удивило: почему-то каждый руководитель настойчиво тебе показывает, какой он важный! Ведь действительно крупный руководитель никогда не подчеркивает своего положения, наоборот, чем он крупнее, тем проще себя ведет. А здесь все наоборот! Послушайте, да я и не сомневалась, что вы тут заняты чрезвычайно важным делом, – пока вы не стали мне постоянно об этом твердить… А Валенко! Битых 15 минут объяснял и даже на бумажке нарисовал, какие три неправильных решения принял Велихов и как ужасно это отразилось бы на ЛПА, если бы местные руководители его не остановили. Зачем рассказывать это мне, малознакомому человеку? Да если я в Москве расскажу, что местный отдел информации не имеет ни малейшего представления об экологических последствиях аварии, мне просто не поверят! Мне ведь пришлось подробную справку об этом писать для Валенко… Или что за такую зарплату он занимается сбором слухов и ловит радиоголоса! Мне ведь Валенко чуть не с гордостью говорил, что они по очереди ездят на Бессарабку (это в Киев, что ли?) и собирают слухи и сплетни! Это же абсурд…

Да, знаем. Ловили радиоголоса, и частично действительно в рабочее время. Хотя моя совесть чище, у меня здесь самая маленькая зарплата…

Потом на моем столе снова оказалась кассета для расшифровки, на сей раз с ведома шефа. На кассете была запись лекции Зеленцовой. Валенко, очевидно, считал ее неважной птицей, поэтому расшифровка была доверена мне, а не нашим ответственным сотрудникам – инженерам первой категории, подписавшим форму секретности номер один и допущенным к общению с важными гостями.

Бедная! Почему-то шеф решил саботировать ее лекцию, превратить в балаган. И что за муха его укусила? Или он теперь со всеми советскими гостями будет так разговаривать?

Даже я начала уже понимать, что шеф чаще всего несет околесицу. Однако мне стало непонятно, как эту околесицу заглатывают визитеры Зоны – ладно, журналисты, они могут не разобраться, но иностранные специалисты в атомной энергетике, они-то почему не реагируют на высказывания Валенко?

Например, на встрече с «Чикаго трибьюн» Валенко изрек:

– Мы испытываем новые методы дезактивации, которые могут дать революционные результаты. Это – биохимические способы…

– Чрезвычайно интересно, расскажите подробнее, пожалуйста… – заинтересовался корреспондент.

– Ладно, так и быть, расскажу об этом методе. При высоких полях загрязнения очень важно, чтобы все эти частицы были нерастворимыми, тогда их легко собирать механическими способами: сухими, мокрыми, методами сгребания, пылесосанием, пленками и так далее. Когда же речь начинает идти об очень низких полях, эта нерастворимость становится главной преградой для дезактивации. Так вот: есть бактерии, которых вывели наши ученые, которые жрут даже уран. И после того как они его сжирают, их экскременты, то есть этот же уран, становятся растворимыми, что позволяет производить дезактивацию вновь, до естественного фона.

Американцы, крайне заинтригованные, через некоторое время снова вернулись к этому вопросу:

– Вы говорили о бактериях, которые поедают уран…

– Ха! – гордо произнес Валенко. – У нас есть бактерии, которые поедают всю таблицу Менделеева!

Мне уже очень хотелось выкрикнуть этим иностранцам: вы что, не понимаете, что вас дурачат? Но меня на такие встречи не брали – не заслужила доверия. И справок Правкомиссии я давно уже не перепечатывала – из отпуска вернулась ее официальный секретарь Алевтина Ильинична. Шальная идея: подстеречь в коридоре какого-нибудь капиталиста и поговорить с ним, узнать, что он на самом деле думает о той информации, которой его угощает Валенко, и, может быть, даже справку о реальном положении вещей сунуть, – болезненно крутилась в моей голове.

Как-то я, не выдержав, озвучила эту идею дома. Мы сидели на кухне вдвоем, пили чай на соленой минеральной воде. У Володи вытянулось и посерело лицо. Галвиня не было, но мой муж почему-то начал орать шепотом.

– Ты с ума сошла?! – хрипел он. – Ты хочешь, чтобы тебя посадили?! Это же разглашение государственной тайны иностранцам! – Володя оглядывался на дверь Галвиня, как будто тот мог оставить там свои уши.

Я, в общем, и сама это понимала. Понимала, что сделать то, что я хотела, было невозможно и опасно. Но я никак не могла отделаться от этой мысли, и единственное, что меня утешало, – в своей статье я называла настоящие цифры, рассказывала, хоть и эзоповым языком, о том, какая здесь радиационная обстановка и что на самом деле происходит в Зоне.

Высказывания же Валенко, когда мне попадались записи, я стала потихоньку переписывать на чистую кассету. Я назвала ее «кассета-шпион», и конечно же, я ее прятала, уносила домой, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не узнал о моей шпионской деятельности.

Мне попался хвост записи беседы с англоязычной делегацией:

В зоне трезвости, где шла охота на любого чуть выпившего товарища, где алкоголь был запрещен к ввозу и партком исключал из партии за пьянство, Валенко, наш главный коммунист, выступал с подобными декларациями перед капиталистами? Это было в высшей степени странно. «Кассета-шпион» пополнилась очередной записью, я все еще надеялась найти разумное объяснение поведению шефа.

Двадцать первое декабря. Совещание отдела. Валенко опять безобразно орет, на этот раз на Андрея Дядюна.

– Почему нарушили мое распоряжение о часах питания в столовой?!

– Рафик приехал только в восемь – дорога плохая, выехали-то в пять, – оправдывается Андрей. – И все были без завтрака…

– Меня это не интересует! Я издал распоряжение, чтобы в восемь в столовой никого не было!

(Сам Валенко ест как раз с восьми, с Правкомиссией.)

– Хорошо, скажите тогда, куда идти в таком случае?

– Куда? Домой, к жене! Пусть она тебя в пять утра кормит! Еще раз предупреждаю: если вы будете нарушать мое распоряжение, всех лишу права питаться здесь!!!

Потом орет на Баранника: честный Баранник в отчете о приеме болгарской делегации старательно переписал фонограмму. «А что, пьют в Зоне?» – спрашивает болгарский гость. «Пьют, еще как! Все пьем», – отвечает Валенко и рассказывает байку о том, как и что надо пить в Зоне.

– Ты совсем идиот?! Ты что в отчетах пишешь?!

– Так я просто… с фонограммы… – заикается несчастный Баранник.

– Я тебя от должности отстраню, дебил! Вот наш вождь Гнатенко вчера отстранил от должности Самойленко. На три месяца. Тем самым вождь и меня учит, как действовать!

Те, кто здесь временно, в командировке, выгодно контрастируют с постоянными работниками «Комбината». Я нашла хитрый способ заказывать кофе из нашей столовой – прошу сменных членов оперативной группы Минатомэнерго или Правкомиссии. Они изумляются, но кофе приносят. Вот только подловить их втайне от шефа удается нечасто.

Моим очередным кофейным спасителем стал Сергей Зенович из опергруппы Минатомэнерго. Я подружилась с ним, пока сидела наверху и писала статью, потом он уехал, а теперь снова вернулся в Зону. Я потихоньку поднималась к нему на второй этаж, и мы пили кофе и болтали. Я чувствовала к нему доверие и даже рассказала про то, что последнее время слышала на кассетах из уст Валенко. И историю с Синельниковым рассказала, ее я от самого Валенко услышала, причем он тогда мне ее поведал с гордостью. Зенович пришел в ужас:

– Как же он допускает такие проколы?! Ведь его за это можно убрать из Зоны в двадцать четыре часа – и без всяких дальнейших возможностей! И как он мог вам это рассказать?!

– Сергей Михайлович, мне уже кажется, что он просто глуп. Я знаю, что вы не хотите верить, что ему только тридцать четыре года, но это – чистая правда… согласна, трудно допустимая, – мне было смешно, и я сдерживалась, чтобы не улыбаться: Зенович ни за что не хотел принять тот факт, что Валенко моложе его.

Зенович помолчал, потом изрек:

– Наверное, это-то можно объяснить его возрастом – если он действительно таков, как вы говорите. Черта молодости: люди очень любят себя и свои мысли и не допускают, что кто-то может относиться к ним иначе.

Мы уже допили кофе.

– Наденька, хотите еще?

– Да, если можно…

Я была просто счастлива, для моего пониженного давления кофе совершенно необходим, без него работать невозможно, голова разрывается от боли.

– А почему же нельзя? Я, честное слово, совершенно не понимаю, почему вы там в своем отделе терпите этот террор! Думаю, Валенко не разрешает вам кофе пить, чтобы ему больше досталось, потому что весь дефицит они с Лотышем делят между собой. Ведь то, что они приворовывают в столовой ПК, наверное, ни для кого не секрет. Это здесь расценивают как милые шалости…

Меня понесло:

– А то, что весь отдел на прошлой неделе получил у Ваховского австрийские пальто? Они в «Березке» стоят 260 чеков! Вдобавок к югославским тройкам! Отличная спецодежда для Зоны!

Зенович опять попытался не поверить.

– Где они?! – вскричал, поперхнулся, покосился на дверь и понизил голос: – Покажите! Кто в них ходит?

– Как «кто ходит»? Конечно, никто не ходит, все для дома берегут. Разве что Алик, наш новый сотрудник, он только что приехал из Москвы и не отвык еще от московских мерок, не адаптировался…

– Хм… а вы почему не взяли?

– Пальто мужские.

– А если бы женские, взяли бы?

Вопрос на засыпку.

– Да, наверное… – ответила я, поколебавшись, и быстро задала отвлекающий вопрос: – А кстати, откуда в Припяти вся эта роскошь?

– Город атомщиков, спецснабжение…

За дверью тяжело протопала Алевтина Ильинична, грозная секретарша ПК и самого Щербины. Ее перемещения не могли остаться незамеченными как на этом этаже, так и внизу, на нашем, хотя она двигалась относительно легко для своего веса килограммов в сто двадцать.

Зенович снова помолчал и вдруг завелся:

– Но слушайте, что же Гнатенко?! Не знает? Такого не может быть! Ни в коем случае! Во-первых, ведь Валенко подчиняется непосредственно ему! Во-вторых, они и вообще вроде как друзья… Значит, Гнатенко – такой же?.. Я, к ужасу своему, все больше утверждаюсь в этой мысли… Помню, в ноябре 86-го летел с ним в Москву спецрейсом, два человека всего в самолете: Гнатенко и я. Я тогда еще и понятия не имел, кто это такой… И ведь за год ни-че-го не доделано! Ездят они с Валенко по Зоне, кормятся в «кормушке» Правкомиссии, а дела – явно не в той мере, как следовало бы! А средства гробятся – громаднейшие!.. Наденька, вы только не считайте, что здесь, в Зоне, все такие…

Да я вовсе так не считала. Мне достаточно было посмотреть на ребят из «Комплекса». Только вот я никак не могла понять, почему именно те, кто «не такие», оказываются мишенью.

– Ведь, кажется, уж здесь-то должны не мешать, как везде на Большой земле, делать дело! А все равно – мешают! – И я рассказала о приказе Гнатенко, которым он отстранил начальника «Комплекса» от должности.

Зенович не стразу поверил.

– Какая низость… Это явно давно рассчитанный удар, чтобы провести разделение между «Комплексом» и «Комбинатом», пока у соперника связаны руки.

– Сергей Михайлович, какое разделение? Я думала, там только группа научно-исследовательских работ отделяется?

– Насколько я знаю, Самойленко хочет выйти из «Комбината» и создать на базе «Комплекса» самостоятельное предприятие, специализирующееся на атомных авариях. А Гнатенко, конечно, не хочет терять власть над «Комплексом»…

День энергетика. По первой программе ТВ показывают тематический документальный фильм, закадровый голос вещает: «Самое главное, чему учит Чернобыль, – это высочайшее чувство ответственности. Ответственности социальной, гуманитарной и экологической. Без этого чувства нельзя делать ни единого шага…»

У нас новое распоряжение: с января все талоны на еду Ваховский, минуя сотрудников, сдает на кухню заведующему столовой В. А. Лотышу. Те сотрудники, которым такой порядок не нравится, которые свои талоны хотят получить лично, в нашу столовую допущены не будут. Ваховский подаст список этих сотрудников, и они «стройными рядами отправятся в СТО» (Валенко). Распоряжение родилось после того, как Валенко и Лотыш час просовещались в кабинете шефа за запертой дверью.

А на посту при входе в наше здание теперь дежурят военные, а не менты. Милиция здесь, конечно, подлая, и ее сильно не любят. Поэтому то, что количество товарищей в серой форме начало сокращаться, в общем-то, радует. Однако весь Чернобыль знает, с чего началось это сокращение. Не только в нашем «желтом доме» Правкомиссии об этом рассказывают, я слышала эту историю даже от сотрудников Академии наук Украины!

Наша Алевтина Ильинична, бессменный секретарь Правительственной комиссии, как обычно, везла из Зоны продукты. Спецмашина ПК, на которой Ильинична ездит домой в Киев и которая идет с грифом «без досмотра», была, как всегда, забита дефицитными продуктами, позаимствованными из нашей столовой. И вдруг ни с того ни с сего машину досмотрели. Милиция себе такое хамство позволила! «Ваш “желтый дом” ходил ходуном, – рассказывал Жора, который присутствовал при бесславном возвращении Алевтины Ильиничны. – Ильинична, дюймовочка наша, топала так, что чуть здание не развалила. Как так?! Ее, самоё секретаршу Щербины, завернули от КПП?!»

Ильиничне за это не было ни-че-го. А вот количество сотрудников милиции начали резко сокращать. И наших в первую очередь отправили на отдых. Слишком много их вдруг стало!

В отсутствие кофе приходилось пить чай. Я уже привыкла к процедуре заваривания чая, когда-то показавшейся мне дичью. Мы наливали в чайник минеральную воду из бутылок и кипятили, а потом заливали кипятком чайную крошку пополам с опилками, которую продавали в магазинах. В Советском Союзе не существовало воды без газа, минеральная вода была обязательно газированной и соленой, так что чай получался специальный, со вкусом Зоны.

А еще мы курили. Курили много и повсюду, хотя в Зоне не рекомендовалось курить вовсе. Сигареты поджигали спичками, которые продавались здесь. На них было написано «Гомельдрев», и они то ломались, то не загорались. По этому поводу в Зоне ходил анекдот: во время войны с фашистами партизаны решили устроить диверсию – взорвать железнодорожные пути. Заминировали, осталось только поджечь, пока немцы не заметили. И вот сидит партизан у железной дороги и поджигает бикфордов шнур. Чиркает спичкой – она ломается. Выхватывает из пачки вторую – она опять ломается. Третья, четвертая, пятая – тот же результат. И тут сзади раздается голос: «Гомельдрев?» Партизан оглядывается и видит довольного фашиста, который за ним уже некоторое время наблюдает.

Я отредактировала и напечатала «Обоснование к штатному расписанию на 1988 год отдела информации и международных связей ПО “Комбинат” Минатомэнерго» за подписью Валенко. В нем было десять страниц. Во введении значилось:

Отдел, по замыслу шефа, должен был быть увеличен до 40 человек «как минимум», поскольку:

Таким образом, в отдел предполагалось ввести новые подразделения: группу технических средств, в которой нашлось место даже для кинооператора, группу печати, кино и музея – в ней были прописаны три загадочные должности: ведущего инженера, который «руководит созданием сценариев к фильмам и телепередачам», инженера первой категории под названием «разработчик сценариев и режиссер», который «отвечает за создание сценариев кино- и телефильмов, радиопередач, участвует в съемке фильмов, совмещает обязанности диктора в радиовещании», и инженера второй категории, который «осуществляет решение технических вопросов, связанных с созданием Музея мужества, и при необходимости выполняет функции художника-реставратора». И группу радиовещания, уже почти укомплектованную, которая «подготавливает и проводит ежедневный тематический выпуск радиогазеты».

После четырех с половиной месяцев в Зоне я удивлялась все меньше и меньше. То, что инженеры должны будут создавать сценарии из «единой унифицированной информации», а технический специалист станет «при необходимости» художником-реставратором, было бы воспринято мной как чистейшей воды бред еще в июле. Но на дворе стоял конец декабря…

Я понесла напечатанное «Обоснование» на подпись шефу.

– Старуха! Молодец, вовремя зашла! У меня как раз для тебя новости. Группе вашей дали помещение, там уже все есть, в январе начинаете вещать!

– Александр Михалыч, вы меня в корреспонденты переведите, пожалуйста…

– Подожди ты, послушай: радиостанция оборудована на ЧАЭС, – и Валенко довольно воззрился на меня.

– Что значит на ЧАЭС? – Я почувствовала, что у меня все-таки предательски дрогнул голос.

– Не трусь! В административном корпусе третьего блока, там и раньше была аппаратура, а теперь восстановили, добавили. В общем, будете там процветать с Вороной, – шеф расплылся в улыбке.

Итак, на адаптацию ушло почти пять месяцев. Многовато. Но слишком уж сильны наши московские глупости, которые возникают у обычного москвича в голове при слове «Чернобыль». «Чернобыль» – парные, быстро: «беда», «боль», «помощь», «героизм», «взаимовыручка» и подобные. Теперь, слава богу, я наконец избавилась от этих заблуждений, которые стоили мне поначалу немало крови. И вот как: «Чернобыль» – парные: «грязь», «бардак», «ложь», «карьеризм», «бюрократия», «тупость и невежество»… Наконец-то сообразила! Точнее, поверила, смирилась и поняла, что это действительно общая атмосфера… хотела написать «суть», но рука дрогнула, и это настораживает: значит, еще не окончательно разочаровалась… Эх, следовательно, надо этого ожидать и готовить себя.

К Новому году решено было сделать интервью с Евгением Ивановичем Гнатенко. Я вооружилась диктофоном и направилась в административное здание «Комбината».

Слава богу, и мы уезжаем. Осталось полтора дня продержаться.

Я вышла от генерального директора, по дороге надо было еще заскочить в отдел кадров, где на меня до сих пор не оформили табель, случайно оглянулась – и вдруг на острие Советской улицы увидела громадное, невероятно громадное солнце! В конце Советской, в сторону КПП, стоял огромный медный блин величиной с дом, с башню! Солнца таких размеров я в жизни не видела, даже не по себе стало, как-то вдруг подумалось, что это враждебная планета подлетела к Земле и скоро с ней столкнется…

Вернувшись в отдел, я села за машинку, чтобы перепечатать интервью, и тут:

– Старуха! Зайди, покажу кое-что… Статья вышла!

Я перебежала коридор. Шеф с довольным видом разглаживал «Литературную газету», развернутую на полосе. Не в силах бороться с искушением, я потянула газету к себе. Против ожиданий, он отпустил, и я оказалась один на один с полосой, над которой работала всю первую вахту.

Статья подписана двумя фамилиями, шефа и моей. Это уже победа. Жадно читаю… И с ужасом понимаю, что все мои хитрости пропали даром, вся фактическая информация из статьи исчезла, ни одной цифры, ни одного факта, которыми я так гордилась.

Совершенно убитая, я тащилась домой в темноте, как всегда. Вот и наш фонарь… горит… значит, Володя дома. Привычно сняв свои югославские сапожки и финское пальто в прихожей, подумав при этом, что завтра потащу на них зонную «грязь» в Москву, я открыла дверь – и увидела Жору.

– Вот и отлично, можем идти, – изрек он при моем появлении.

– Жорка нас на новоселье приглашает, пойдем, Коша? – показался из кухни Володя.

Что ж, буду топить разочарование от своей статьи в… что там у них сегодня есть?

У Жоры было все. Водка, коньяк и остатки домашнего вина, а также новые картины, старые иконы и полный дом народу. Мы сидели за длинным столом на втором этаже – Миша Дубашинский и его друг из Госкомгидромета Женя, Алик из Академии наук, отдельский фотограф Салмыгин, еще один фотограф Юра, Галочка Питенина, та самая блондинка-припятчанка, и другие приятные люди. Мы справляли официальное Жорино новоселье и наступающий Новый год. Это было начало нашей чернобыльской коммуны.

Мне было хорошо здесь с ними. Эти дурацкие бета-распады уже вовсе не мешали наслаждаться нашим праздником… Мы уезжали назавтра, и жалко было расставаться с друзьями на целых восемь дней, на которые мы договорились с Вовкой, соединив наши межвахтовые отпуска.

Возвращение в Зону после праздников не пугало. Даже наоборот… Как там сказал врач-писатель Щербак? Или это был Андреев? «Вот это и есть действительно неадекватная реакция»?

Тридцатого декабря вечером мы снова толкались на Центральном вокзале в Киеве, размахивая чернобыльскими пропусками, в ожидании начальника, который в общем-то обязан был посадить нас на поезд, но не появлялся. Билеты у нас были, но поезд, на который мы должны были сесть, отменили, и поменять эти билеты можно теперь только на завтрашние. Володя куда-то умчался, я осталась одна в этой бесконечной орущей толпе. Ко мне уже подкрадывалось отчаяние, а к горлу подступали слезы, когда Володька, расталкивая теток и перепрыгивая через их сумки, подбежал и схватил меня за руку:

– Быстрее, сейчас наш поезд подойдет к платформе, побежали!

Бежать было нетрудно, мы ездили без багажа, с небольшими дорожными сумками. Мы успели найти нужную платформу и вскарабкались в проходящий состав, в первый попавшийся вагон – каким-то образом мой любимый добыл два новых билета, но в этой нескончаемой гусенице было слишком много вагонов, и мы пошли искать свой через узкие коридоры и прокуренные тамбуры. Наш вагон был плацкартным. Нельзя сказать, что я чувствовала огромную радость от перспективы ехать в плацкарте, но уж точно – облегчение, что не придется ночевать на вокзале в Киеве до Нового года.

В нашем вагоне опять ехали солдаты. Не солдаты, а молодые солдатики, зеленые, наверное только что призванные. Те, которым повезло, что их в прошлом году не отправили в Зону. Все полки были ими заняты, нам досталось два места среди них, даже не вместе, и Вовка лег в купе с тремя соседями: мы решили, что мне будет лучше спать на нижней полке вдоль коридора. Я устроилась на ней и поняла, что, хотя вокруг меня и не было храпящих голов, зато были протянутые в мою сторону вонючие ноги. К тому же мимо ходили, задевали за одеяло и, когда поезд качало, норовили упасть сверху. Да и что там того сна! Все равно не выспаться, и утром за окном будет холодная снежная Москва, мой родной город… родной… кажется… и что же мы там будем делать? Кстати, что же мы будем делать на Новый год, который завтра вечером? С кем его встречать? Под стук колес, который почему-то намного громче в плацкартном вагоне, я не спала, а мучилась этим вопросом.

В моей московской квартире, как всегда, стояла наряженная елка. Кажется, это был первый раз, когда я не участвовала в ее украшении, родители сделали все сами, наверное с бабушкой и маленькой сестрицей… Праздник доставания с антресолей старинных немецких игрушек тончайшего стекла, разложенных в их родные коробки и завернутых в их родную вату, разворачивания этой старинной ваты, проверки чудесных, почти неотличимых от настоящих, свечек («Все горят исправно, уже пятьдесят лет не портится проводка, вот какие были немцы молодцы!») и увешивания пахучей свежей елочки этими сокровищами прошел мимо меня. Болезненно кольнуло сердце… Вовка, конечно же, ничего этого не знал и не подозревал, что я почувствовала себя полностью оторванной от моей прежней жизни. Зато в пустой пока еще квартире мы могли вместе толкаться в ванной голыми. Я наполнила ванну и легла в нее – одна, сильно подозревая, что, хотя Володе не хватает в ней места, он сейчас не выдержит и плюхнется ко мне. И тут раздался телефонный звонок.

Наша история началась с телефонного звонка. Точнее, с телефона. Когда мы познакомились, уже почти год назад и я провела ночь в его клубе, когда мы перекатывались с ободранной койки на кучу гидрокостюмов и обратно, когда он с утра чуть не умер на моих глазах, а я чуть не умерла от ужаса, он подарил мне телефон. Он так и сказал: «Тебе нравится этот телефон? Возьми и будешь мне с него звонить». Телефон мне действительно понравился, он был импортный, не громоздкий, аккуратный, и его можно было вешать на стену. Вертикально. Но самое главное, он был красный! Такого насыщенного красного цвета, просто загляденье! Оправившись от потрясения после Вовкиного приступа, я ушла из подвала, из этого ужасного холодного железного клуба, унося с собой теплый красный телефончик. Дома я вбила гвоздик в стену коридора около моей комнаты и повесила его там – до самой комнаты провод не дотягивался. Телефон, висящий на стене, звонил тихим мелодичным звоном, а не душераздирающим школьным звонком, как наш старый серый громила, который так и остался стоять около кухонных дверей и по-прежнему служил всем остальным обитателям нашей квартиры. У меня же теперь появился свой «провод», и это было так круто!

Несколько дней я любовалась заграничным телефоном и думала, что я свинья, потому что не звоню этому странному, чувственному, щедрому, полубольному мужчине, чтобы поблагодарить за него. Как он там сказал? «Будешь мне с него звонить»? И сунул бумажку с рабочим номером, понятно – домой-то нельзя, там жена. Это было в ночь с воскресенья на понедельник. То есть на работу я могла ему позвонить до вечера пятницы. Я дотянула именно до этого момента и все-таки набрала рабочий номер часов в шесть, похоже, надеясь его уже не застать. Владимир Георгиевич оказался на месте, в лаборатории, и голос у него был не очень трезвый. Необъяснимым образом этот нетрезвый голос меня заворожил. Мы договорились немедленно встретиться в его клубе…

– Володь, подойди, я же не могу выскочить из ванны!

– А если родители?

– Ну что теперь делать? Они ведь знают, что ты здесь.

Это были не родители, а наш новый чернобыльский приятель Женя. Оказывается, он тоже вернулся в Москву и предлагал вместе справить Новый год. Вот только жил он с мамой в Подмосковье. Меня осенило: если уж ехать в Подмосковье, то почему не на нашу дачу? Правда, там надо будет растопить печку, зато сколько романтики! И никаких мам и прочих родственников, не очень к нам благосклонных.

Мы договорились встречаться на Ярославском вокзале. Надо было успеть до темноты, чтобы включить в доме свет и затопить. Женя ехал со своей девушкой Ниной и вез литры советского шампанского и прочих новогодних удовольствий, мы тоже, так что, вывалившись из электрички на нашей станции и увидев, что улица не слишком сильно завалена снегом, мы облегченно вздохнули. Оказалось, рано расслабились: академический участок, пожалованный моему деду в 1947 году, утопал в снегу, а длинная дорожка от калитки до дома была абсолютно непроходимой. Мы отхлебывали водку из бутылки и прокладывали тропинку в нетронутом снегу, проваливаясь чуть не по пояс, и это было так весело, так классно! Вывалявшись в этой девственно-белой и чистой пудре, мы, наконец, добрались до дома, с трудом отперли замерзший замок и, смеясь и толкаясь, ввалились в холодный, но такой красивый и чистый дом, опять полезли через снега за дровами, топили печь, грели воду и воздух электрической плиткой… К полуночи температура в доме поднялась градусов до пятнадцати, но нам это было нипочем, мы были счастливы вместе и понимали друг друга. По крайней мере, мне так казалось, потому что Жене ничего не надо было объяснять, он же был наш, чернобыльский! А его девушка Нинка смотрела на него с восхищением и в разговорах не слишком участвовала. В 12 часов ночи наши мужчины открыли одновременно две бутылки шампанского, устроив салют из пробок, мы чокались и желали друг другу счастливого 1988-го, потом еще долго пили и болтали, пока не повалились на две кровати в одной комнате, в единственной, которую мы относительно нагрели. Вдвоем под тремя одеялами было совсем не холодно, жарко даже! Мы с Вовкой не удержались и занялись любовью. Женя с Ниной тоже тихо возились на соседней кровати под кучей одеял, впрочем, кровать стояла далеко, у противоположной стенки, так что определить с точностью, чем они занимаются, не представлялось возможным…

С утра нас ждала за окном настоящая зимняя сказка. Ее тем более было видно, когда мы выскакивали по нужде – туалет внутри дома не был предусмотрен, удобства под ласковым названием «зеленый домик» находились в глубине сада. Дом был окружен лесом, и ели под снежными одеялами, и утопающие в снегу клумбы, и яблоневый сад со свисающей с ветвей жемчужной бахромой в середине нашего огромного участка – все это было так несказанно красиво! Мы допивали водку с шампанским, и я, наконец, была абсолютно счастлива. Потом вдруг повалил снег, засыпая с таким трудом проложенную тропинку к калитке, и мы поняли, что пора смываться. Быстро загасили печь, закрыли заслонку, заперли дом – замок отмерз и запирался гораздо легче – и двинулись на станцию к пригородной электричке, точно такой же, как в моем детстве миллион лет назад. Ни дом, ни калитка, ни улица Чайковского, вымощенная белым камнем (камня, конечно, не было видно под снегом, но я-то знала), ни станция с белой кассой, ни электричка из Загорска – ничего не изменилось с моего рождения, с моего раннего детства, с моих первых воспоминаний…

И это показалось мне неправильным, странным.

Женя Зеленюк был другом Дубашинского. Он приехал в Зону от Госкомгидромета и занимался измерениями радиоактивности в воздухе. На вертолете он сам почти не летал, его часть работы была теоретической. На неполных пять лет младше Володи, он уже защитил кандидатскую и имел немало научных публикаций. Родом он был из Львова, но после окончания Львовского университета переехал с мамой в Москву. Точнее, в Московскую область. У него было красивое лицо с правильными, немного женственными чертами, русые волосы и полноватая фигура. Рядом с худым, высоким и нервным Володей Женя выглядел приземистым и основательным. Он был доброжелателен и спокоен, мило шутил, много пил, как все мы, – замечательный, практически незаменимый элемент компании. Его подруга Нинка из Балашихи, жгучая брюнетка с красноватым отливом, ввела меня в заблуждение толстым обручальным кольцом на пальце – такого размера, как любят наши продавщицы из мясных отделов. Я некоторое время думала, что она за Женей замужем, пока они не объяснили, что это не так. Почему Нинка носила обручальное кольцо, я не понимала, но это было не мое дело. Тем более что я тоже носила обручальное кольцо, только тоненькое и на левой руке – когда Вовка мне его надевал, мы решили, что оно символизирует нашу помолвку, а помолвочное кольцо до́лжно носить на левом безымянном пальце.

В Москве мы больше не встречались – Женя с Нинкой уехали в свою Балашиху, а мы с Володей исполняли обязанности воспитанных членов семьи в моей квартире. Надо же было поздравить родителей и дедушку с бабушкой с Новым годом, посидеть вместе… То, что на совместных посиделках висела тягучая атмосфера – если не ненависти, то неприятия, хоть и хорошо скрываемого, все-таки моя семья была интеллигенцией, – я старалась не замечать. Отсидев ужин, мы убирались в мою комнату. Так продолжалось пару дней. А потом опять началось: кафе «Крымское», ресторан «Загородка», то есть «Загородный», и другие памятные нам с Володей места, отметившие начало нашей любви, – ежевечернее пьянство со случайными собутыльниками… Скорее бы в Чернобыль!

Восьмого января мы вернулись в Чернобыль. Вообще-то я должна была оставаться в чистой зоне пятнадцать дней в месяц.

В нашем доме все было по-прежнему. Галвинь жил на своей половине. Хотя к нему теперь время от времени приезжала жена. Он перед ее приездами становился нервным и с особым старанием убирал прихожую, мыл пол и вытирал пыль. Он и так не особенно с нами общался, а в ее присутствии становился совсем холодно-отстраненным, и даже на кухню при нас заходил только в случае крайней необходимости.

Зато дом Жоры напротив стал островком жизни в Чернобыле. И не просто островком, целым островом с изобилием фауны и флоры! На первом этаже Жора, как и собирался, оборудовал мастерскую по реставрации икон. Там за месяц собралась коллекция всевозможных предметов старины и деревенского быта, заботливо перетащенных нашим другом из брошенных домов по всей Зоне. Икон было много, они стояли на полу у стен в несколько рядов. Жора их гордо демонстрировал, прямо-таки экскурсию для нас проводил, при этом очень сокрушался о тех артефактах, которые ему не удалось спасти, то есть их успели украсть до него. В доказательство бессовестного мародерства в Зоне он показывал пустые киоты, резные рамы от картин и разные другие обломки, оставленные ворами в «разбомбленных» домах. (И это было действительно страшно, потому что украденные предметы растаскивались по стране со всей пронизавшей их радиоактивностью.)

Особенно Жора любил одну из икон, он назвал ее Чернобыльской Мадонной: «Валялась в грязи в прихожей, уронили, видимо, когда выносили… я вытащил… Смотрите, цвета Полесья – черный, белый и красный, и сияние… как судьба у здешнего народа, такая… сияющая», – ухмылялся он в усы. Затем Жора как будто равнодушно сообщал, сколько распадов на спасенных им предметах. «Вот, смотрите, на этом киоте две с половиной тысячи, а на этой иконе не меньше пятисот… Вот ведь парадокс получается: эти иконы спасают наши души, но губят наши тела, так?» – вопрошал афористичный Жора зачарованных зрителей. Реставрировать иконы он учился на ходу, при этом, естественно, провозглашал необходимость первичной дезактивации, для которой сам же изобретал средства и аппараты. Я была совершенно заинтригована, например, агрегатом, состоявшим из шприца, резиновой трубки и клизмы…

А на втором этаже, куда вела крепкая извилистая лестница, и находилось помещение, заменившее нам комнату отдыха, зал собраний, чайхану, ресторан, театр, – наш салон, в общем, в котором кипела интеллектуальная жизнь Зоны. Теперь мы просиживали там почти все вечера вместе с Женей, Дубашинским, Аликом и еще многими. На огонек к Жоре заходили все, кого мы негласно причисляли к «своим». На столе всегда что-то было – приносили кто что мог, что удалось провезти через КПП, коньяк или водку, шоколад, консервы. Конечно, ни Валенко, ни любых других аппаратчиков сюда не приглашали и не допускали, а для этого нужно было вести себя по возможности тихо и о наших посиделках не болтать. И милицию не привлечь какой-нибудь неосторожностью!

Моя работа на радиостанции начиналась с 14 января, так что первые дни вахты предстояло провести в отделе. Там, согласно составленному мной штатному расписанию, появились новые сотрудники, уже развившие бурную деятельность по освоению дефицита из Припяти, а также подхалимству и потаканию всем прихотям шефа. Старая история с новыми вариациями: утром прошу минеральной воды – у Валенко полно, а в отделе нет совсем.

– Чего тебе, старуха? Воды? Нет! Воды теперь не будет. Только по особому распоряжению и только у больших начальников, – Валенко любовно оглядывает батарею бутылок «Боржоми» в своем кабинете.

Это не шутка, и правда не дает! И никого из сотрудников это не смущает, то есть, точнее говоря, никто не возмущается. Как в рот воды набрали, из-под крана, видимо. Той, которую в Зоне пить не рекомендуется даже кипяченой.

Я выполняю задание «Литературной газеты»: ищу свежий материал для следующей статьи. Выясняю, что с августа в отделе не появилось ни одного нового материала зарубежных корреспондентов, не сделано ни одного перевода.

Когда Валенко требовал расширения отдела, в «обосновании к штатному расписанию», напечатанному мной в конце декабря, утверждалось: «За истекший период переведено 156 статей, общим объемом более 1 миллиона знаков, с английского, немецкого и французского языков, что в 2–3 раза превышает норму, принятую в аналогичных отделах научно-технической информации крупных организаций».

Опрашиваю присутствующих в соседней комнате сотрудников ОИиМС, переводчиков Юру Рисованого и Женю Проценко, комсомольского вожака Архипенко и других. Все они сидят на окладах ведущих инженеров, и все подтверждают, что статей за последние месяцы не переводили.

Берусь за анализ планов работы и отчетов отдела. Тут тоже меня ждут открытия. Например, некоторые пункты в графе «Задачи, план» повторяются из месяца в месяц. Вот, с августа: «изготовление фирменной наклейки ОИиМС», которой как не было, так и нет, или в каждом плане с основания отдела «изготовление значка “Участник ЛПА”».

Зато подворачивается очень ценный «Приказ № 622 от 30 декабря 1987 года по ПО “Комбинат” о режиме работы персонала». Из него выясняется, что рабочий день спецаппарата установлен с 8:30 до 18:30, с обеденным перерывом с 13 до 14 часов. То есть лишение меня премии за опоздания на работу – действие абсолютно незаконное. А когда меня Чернин в десять минут девятого подстерег и лишил обеда, это как расценивать? Уж не говоря о том, что Валенко никого не отпускает до девяти вечера, пока сам, сытый, не вернется с ужина…

– Старуха, что ты там роешься в бумагах? Тебе делать нечего? Так будешь завтра дежурить по отделу! – вдруг раздается над моим ухом, и я подпрыгиваю от неожиданности. Все-таки Валенко нельзя отказать в интуиции: как почувствовал, что я опять нашла компроматы! К счастью, не проверил, что именно я читала в толстой папке, лень ему, видимо, было.

С другой стороны, документов для чтения было много, и по большей части весьма занятных. Вот, например, старый друг и новый заместитель Валенко Павел Григорьевич Покутный, появившийся у нас в конце прошлого года, за время моего отсутствия приложил руку к составлению инструкций. Новая инструкция дежурного по отделу напоминала бред сумасшедшего и, в частности, гласила: «Дежурный обязан лично проверять два раза в день (утром и вечером) состояние кабинетов Правительственной комиссии, отдела и жилых номеров, следить за поддержанием в них установленной температуры, режима освещения и водоснабжения», а также включала прочие чрезвычайно важные для информационной службы обязанности, например слежение за порядком посещения столовой.

Назавтра мое дежурство превратилось в дурацкий фарс. Проверять состояние жилых номеров и водоснабжения я не стала намеренно, а остальные пункты, как то: «следить за соблюдением сотрудниками режима работы», выполнялись, не выходя из телетайпной, так как единственным сотрудником, находящимся в этот воскресный день в отделе, была я сама. Даже начальника не было. К счастью, он не догадался убрать с моих глаз подальше «Приказ № 622», и я, по обыкновению, сделала шпионскую копию. «Установить для всех суммированный учет рабочего времени с тем, чтобы его продолжительность не превышала номинального числа рабочих часов, установленных плановым балансом». То есть считаем: девять часов в день умножить на 15 дней вахты – 135 часов, остальное – незаконно, по крайней мере для неинженерного состава. То есть для меня. Для инженеров и служащих – отдельным пунктом: «Производить оплату за работу в сверхурочное время, но не более чем за 2 часа в день». Это для Володи и его группы НИР. Интересно было бы посчитать, сколько мы тут уже наработали за пять месяцев? И где эта мифическая сверхурочная оплата?.. Потерпев неудачу в сложных подсчетах, я от нечего делать включила телевизор, и в результате моего дежурства все воскресные передачи слились в моей голове в одно непрекращающееся тупое черно-белое действо. Единственным достойным оправданием моему нахождению в отделе было дежурство у прямой линии, телефона с номером 5–28–05, гордо объявленного открытым справочным телефоном для всего мира, но он ни разу не зазвонил. То ли мир больше не интересовался Чернобылем, то ли этого телефона никто не знал… Зато я снова до ночи слушала вражеские голоса, хотя на сей раз соорудила отчет всего на одну страницу, надоело заниматься глупостями. Начинался он так: «Отчет о прослушивании зарубежных радиостанций 10.01.1988 года. Радиопередач, связанных с чернобыльскими событиями, не было».

Одиннадцатого января с утра народу в отделе прибавилось. Для начала появившийся Валенко вызвал к себе Ваховского. Из его кабинета неслось:

– В новый офис ковры положите! Откуда? Отсюда. А сюда? Сюда другие!.. Проведите работу.

Ваховский убежал проводить работу, на смену ему пришел Покутный, и они с шефом стали звонить в поликлинику, то есть в медсанчасть 126. Я слышала, что просили «помочь с лекарствами, со спиртом… побольше».

Дело в том, что у нас появилась новая врачиха Анна Марковна, вместо Наташки. Та уволилась еще в декабре, и с тех пор медкабинет был заперт. Я решила пойти познакомиться, соврав Валенко, что мне нужно за лекарством. Анна Марковна, женщина солидного возраста и разговорчивая, тут же начала рассказывать о том, как устраивалась сюда.

– Я к вам идти не хотела, тем более Валенко говорил, что вам нужно молодую и симпатичную. А еще я так удивилась! Я думала, тут аптека богаче. А тут ничего нет, ну совсем ничего! Даже холензима и того нет, а ведь лекарство-то не дефицитное, а уж о дефицитных и говорить нечего! Аппаратов для измерения давления нет, термометра… Спирта – ни граммулечки! И в ящиках ужасный беспорядок…

Еще бы! За тот месяц, что не было Наташки, некто, обладающий мастер-ключом, мог все на свете отсюда вынести. Хотя Наташка и сама носила ему лекарственный дефицит пачками…

Выйдя из медкабинета, я по привычке заглянула в шестой номер. Там теперь обитала горничная Ира, с которой я уже бегло познакомилась, и она мне показалась девушкой весьма неглупой. Она работала в отделе с первых дней его создания, уволилась летом, а сейчас решила вернуться.

Феномен стремления в Зону молодых девиц меня интриговал, мне казалось, что он требует изучения. Вот, например, Томка. Володя по-прежнему ее любил, опекал и таскал за собой – в Припять перетащил, к примеру, в свой отдел, хорошо еще, что в наш дом не поселил. Впрочем, еще непонятно, кто кого опекал и кто за кем таскался… По крайней мере, на лице Томки всегда было написано искреннее счастье, будь то в Чернобыле или в Припяти. Но у нее хотя бы уже есть ребенок! А наши девушки, горничные и официантки, все юные и бездетные? Они тоже не рвались домой, если и уезжали вроде бы навсегда, то, как правило, через некоторое время возвращались обратно. Какой магнит тянул их в Зону? Уж точно не мужское внимание – наши сотрудники на него не способны! Хотя на отдельских, прости господи, мужчинах свет клином не сошелся… Деньги? Возможно, но не только же из-за них жертвовать здоровьем, будущим?

Мы с Ирой пили кофе, развалившись в мягких клубных креслах шестого номера.

– А почему ты летом уволилась?

– Так после скандала… Ты не знаешь, что ли?

Я удивилась – какого скандала? Хотя то, что я не в курсе, было вполне нормально, я ведь очень мало общалась с сотрудниками и с девушками не сплетничала. Но тут мне стало интересно, и я решила расспросить Иру.

Оказалось, что тот самый мастер-ключ, о котором я уже слышала от других горничных и который открывает все двери в нашем здании, носил с собой шеф. И пользовался им для того, чтобы входить в шестой номер. А в нем с момента создания отдела жили отдельские девушки. То есть девушки спали, а шеф входил. Не каждую ночь, а когда приспичит. Но никто не жаловался, все были не против. Тем более вахты обслуживающего персонала, как известно, длятся пятнадцать дней, а потом контингент меняется. И вот в одну из вахт шеф попал на девушку замужнюю, желавшую сохранить верность супругу. И вышло недоразумение. Шеф хотел, а Лена – нет.

– Не давала, представляешь? Ну, конечно, он разозлился. И давай ей угрожать, типа уволю, премии лишу… А она написала на него жалобу в партком. И муж там ей стал помогать, в общем, шуму наделали. У парткома не получилось по-тихому дело замять, пришлось назначать собрание. Нас всех туда вызвали, и одна моя знакомая протокол вела. Но я тогда была с Леной на одной вахте и не хотела идти на это собрание, потому что Лена была мне вроде как подругой. Вот я и уволилась быстренько. А все остальные подтвердили, что ничего такого не было, что Лена с мужем все придумали и шефа оговорили. Ну, постановили на собрании Лену уволить… Мне потом эта моя знакомая протокол показывала.

Мне вдруг вспомнились странный взгляд и недоговоренная фраза Ани Катанской на моей первой вахте. Так вот почему она мне не сказала, по какой причине все девушки раньше жили здесь, а теперь ночуют в общежитии и только днем заходят…

– Ир, и ты после всего этого вернулась в Зону?

– А что делать? Вон Лена торчит теперь в Иванкове со своим мужем: ни денег, ни работы нормальной… А у нас тут – мечта прям! Мужики все свободные – жен-то они дома оставили… И зарплату хорошую платят, и сидим в хоромах…

– Ну все, старуха, ты здесь больше не обретаешься. Будешь теперь процветать на своей радиостанции, – ухмылялся шеф, запуская, как всегда, дым в потолок. – А ко мне сейчас придет наш вождь для приватного просмотра кинопродукции.

Он сидел, обставленный бутылочками «Боржоми» и обложенный блоками «Честерфильда», и лениво выбирал видеокассету из большой коробки, которая время от времени появлялась неизвестно откуда.

Я окинула взглядом эту картину и вдруг ужаснулась безнравственности его любимого выражения. Выражения, к которому он нас уже давно приучил, которое мы перестали замечать… Процветание. Оно было религией, смыслом жизни, богом Валенко в Зоне. Слово, по-видимому, пущенное не им, а «вождем» – старшим товарищем и другом, генеральным директором ПО «Комбинат». Это слово было так явно написано на сияющем самодовольном лице «мистера Валенко» (как, впрочем, и его покровителя, в чем я начала убеждаться), что только я со своим отсутствием жизненного опыта могла поначалу иметь сомнения по этому поводу. Впрочем, откуда мне тогда, сто лет… то есть пять месяцев назад было знать, что это такое – «процветание» на фоне чернобыльской беды? Какие грандиозные по своей безнравственности масштабы, какие уродливые формы может принимать это чудище!

– Что стоишь, как громом пораженная? Привидение узрела?

– Да нет, Александр Михалыч, просто хотела попрощаться…

– Соскучишься – заходи в гости, наши все тут остаются, куда они без меня! – расплылся шеф в довольной улыбке.

Соскучусь? По нашим сотрудникам?

Ну уж нет.

Все эти мужики, приехавшие в Зону без баб за неимением таковых, были голодные и злые. Как Троицкий, который сначала намекал на ухаживание, а потом орал мне, бешено вращая единственным глазом: «Тебе хорошо, ты пришла домой, нацеловалась со своим Вовой и сняла стресс, а нам всем тут каково?!» Все наши гуманитарии, журналисты и переводчики, были затравлены осознанием опасности, затравлены обязательным присутствием в отделе по десять часов в сутки, затравлены, наконец, великим и ужасным шефом, который держал их в черном теле, измывался, хамил и орал, как хотел, несмотря на то что многие из них были в полтора раза его старше. И в таком состоянии их поддерживала столовая Правительственной комиссии и эти странные синекуры – должности инженеров в отделе с окладами по высшим расценкам и с полным узаконенным правом ровно ничего целыми днями не делать. При этом не надо забывать, что в чернобыльском варианте оклады измерялись в четырехзначных цифрах… Но все они тем не менее боялись. Боялись дурным, склочным ужасом, как припадочные бабы, двух вещей: радиации и потери своего места. Как можно было собрать в отделе такой букет сгнивших цветочков – это для меня оставалось загадкой. Хотя, наверное, в этом проявился особый талант шефа. С другой стороны, теми, кто изначально не был гнилью, Валенко занимался с присущим ему изощренным коварством: настраивал друг против друга, унижал при всех, рассказывал за спиной небылицы, чтобы вызвать зависть, недоверие, ненависть коллег. Шефу нельзя было отказать во владении искусством манипулировать людьми и портить им жизнь.

Но я-то, кажется, наконец сбежала: покинула свою почти уже родную телетайпную навсегда. На дворе было 13 января, самый последний день старого года, и ночью наступал окончательный Новый год. Почему-то я всегда считала, что период между первым и тринадцатым – переходный, и только в ночь на 14-е новый год наступает по-настоящему.

Конечно же, старый Новый год справляли у Жоры.

Собралась вся наша коммуна. Хотя Жора предупреждал, что к ночи может быть рейд милиции, но, скорее всего, не у нас, менты уже заходили к нему часов в восемь и больше вроде бы не должны были появиться… Решили рискнуть – надо же отметить начало 1988 года вместе! Нам с Володей в этот раз удалось провезти через КПП целых две бутылки коньяка, которые я прятала от любимого уже пять дней, чтобы триумфально выставить на Жорином столе. Женя тоже привез коньяк, он весело распахивал куртку и демонстрировал внутренние карманы на пуговицах, в которые были засунуты плоские фляги. Мы с Галочкой под неусыпным оком хозяина дома («Тарелки берите здесь, фарфоровые! И рюмки, рюмочки, а не стаканы!») накрыли праздничный стол, все радостно устроились за ним, разлили коньяк по рюмочкам… И тут на столе появились снимки. Черно-белая серия о Зоне. Снимки были удивительные, совершенно непохожие на официальную фотохронику. Это была фотохроника настоящей Зоны, ее жизни, ее настроения, честная, полная, невероятно талантливо схваченная чьим-то фотоаппаратом. Жора показывал, а у нас открылись рты. Я, придя наконец в себя, потребовала у довольного Жоры, чтобы он указал нам автора.

– Да он тут, сидит и молчит скромненько, как всегда, – Жора выдержал эффектную паузу и указал на сидящего в дальнем конце стола Юру.

Я уже видела его в прошлый раз и знала, что он приехал за Жорой, что он фотограф, но не подозревала, насколько его взгляд, его видение глубоки и оригинальны и насколько его фотографии отличаются от всего, что уже было снято здесь.

Длинные черные с проседью волосы и борода, насмешливые глаза, неторопливые движения – Юра Косин выглядел случайно забредшим к нам века из пятнадцатого менестрелем. Рядом с ним сидела миловидная девушка, а за ее спиной стояла зачехленная гитара.

– А это Евгения Полякова, можно просто Женя. Она певица и бард, – продолжал конферанс Жора. – Жень, споешь нам?

Зажгли свечи («Только не четное количество», – попросила Женя), она достала гитару и запела – так выразительно, так удивительно вдохновенно, что у меня перехватило дыхание. Это был Мирзаян, бард, которого я не знала и никогда еще не слышала, но песня его «В паводок» как будто была написана о Зоне: «…облупилась кирпичная кладка, сгнил настил до последней доски. Посреди мирового порядка нет тоскливее здешней тоски. Оглянусь на эту ничтожную участь, нареченную жизнью моей…» Что за наваждение! Слезы потекли у меня по щекам, я никак не могла их удержать – а ведь вроде бы все было так хорошо и весело… Ко мне подсел Женя Зеленюк с салфеткой. Тем более что Вовка, увлеченный разговором с Дубашинским – они завелись о науке и, похоже, договаривались снова лететь над Зоной на вертолете, – моего состояния опять не заметил. Я быстро вытерла салфеткой лицо, Женя участливо и как-то нежно смотрел на меня.

– И зачем тебя сюда занесло? Сидела бы в Москве и печатала бы свои интервью со знаменитостями.

Риторический вопрос. Я бы сказала точнее: не занесло, а занес.

– Женя, – я обратилась к певице, – у меня с завтрашнего дня передача на радио Зоны, можно я тебя приглашу? Только если в студии записывать, она на станции… вообще-то, я могу тебя и здесь записать, на диктофон, интервью и пару песен, хорошо?

Пока девушка Женя собиралась с ответом, мужчина Женя с неудовольствием прокомментировал:

– Ну вот, приехали. Вам, девочки, только на станции толкаться не хватает, и так непонятно, что вы в Зоне делаете в вашем нежном возрасте.

Оказалось, что певице всего двадцать один – я никогда не сказала бы, что она совсем юная, даже моложе меня, такая в ней чувствовалась внутренняя сила. Женя пела нам весь вечер, и это было так прекрасно! Мы слушали, аплодировали, чокались коньяком и минеральным чаем, разговаривали, курили… И мысль о том, что с завтрашнего дня я работаю на самой Чернобыльской станции, потихонечку перестала меня мучить.

Разбитый грязный автобус, дребезжа, подпрыгивал на ухабах, в ушах звучала «тема рока» – слава богу, приглушенно, неотчетливо. Я вышла у АБК, быстро огляделась и побежала внутрь, в здание, мимо стелы ЧАЭС и маячившего невдалеке Саркофага. Радиостанция – маленькое помещение с аппаратурой для записи – находилось на третьем этаже, туда вела кафельная лестница. В общем, ничего особенного, если не считать, что из окна было видно венттрубу, объединяющую третий и четвертый блоки.

В студии меня ждали Валера Ворона и Саша Колот, еще один радиожурналист из Киева, приехавший к нам работать. В отличие от невысокого, плотного и вполне серьезного Валеры, Саша, выпускник театрального института, был здоровым, довольно красивым малым, веселым и любящим подурачиться. Втроем мы быстро обсудили выпуск нашей передачи «Тридцать на тридцать», я строчила в блокноте: задачи выпуска, события и проблемы, о которых предстоит рассказать, имена тех, у кого нужно взять интервью… Оказалось, что мы вполне нормально понимаем друг друга, и мне было с ними, в общем, легко и приятно.

Задачи и темы были следующие: кампания по заселению Славутича, вопросы, которые волнуют партком, недостатки чернобыльского быта, выплаты подъемных сотрудникам… Я предложила сделать материал о науке в Зоне и встретиться с юной прекрасной певицей Евгенией Поляковой.

Из студии я ушла, вооруженная профессиональным записывающим устройством – объемистой сумкой на длинном ремне, с микрофоном в отдельном кармане. Это было очень шикарно!

Звоню одному из начальников, ответственных за Славутич, Гасенко, прошу прокомментировать для радио Положение о заселении, которое зачитывали на атомной станции в конце декабря.

– Вы что себе позволяете? Положение еще не утверждено!

– Так его уже зачитывали людям как утвержденное… Мы хотим, чтобы вы разъяснили…

– Я ничего комментировать не буду!

Звоню директору ТЭС Седову: с октября тянется ремонт котельной в вахтовом поселке Зеленый Мыс, обогрев бараков неполный, людям холодно! Он из ТЭС посылает меня в УС, то есть управление строительством, а в УС меня посылают обратно в ТЭС, а заодно и куда подальше.

Пытаюсь разобраться в истории с выплатой подъемных, говорят, незаконных. Мой старый знакомый Большаков, начальник отдела кадров, указывает на главного бухгалтера «Комбината», корейца по фамилии Пак, с которым встретиться невозможно, он вышел, он отъехал, он на объекте и так далее – в общем, он меня всячески избегает.

Зато моя записывающая аппаратура пригодилась, наконец, вечером: мы снова сидели у Жоры, и снова пела Женя.

Во всем этом бардаке была одна несомненная радость: мое ежедневное присутствие в студии не требовалось, звонки можно было делать из дома, а на интервью ходить по договоренности.

Стою в очереди в кассу. Кассирша обещала открыть в 15 часов, уже 15:30, а ее все нет. Люди в рабочее время стоят по два часа в коридоре, подпирают стенки – хоть бы лавку им поставили, что ли! Наконец, окошко открывается, очередь начинает потихоньку двигаться.

Ильинична подъезжает на машине с мигалкой. Саша, шофер, говорит: «Постоим?»

– Да ты что, в такой очереди стоять! – И она из свободного кабинета звонит кассирше.

Та тут же выходит. Народ волнуется: «Почему? И так уже на полчаса опоздали! Приходить надо раньше!»

– Вас я забыла спросить, когда мне приходить! У вас, между прочим, рабочее время, чего тут стоите?!

А это уж откровенное издевательство, я как-то пыталась получить зарплату вечером, но милая кассирша ушла в шесть…

Ильиничне выдают зарплату без очереди, а я остаюсь слушать, как честят начальников нормальные трудящиеся. Заодно и историю с подъемными вовсю обсуждают: то ли их выплачивали законно, но тогда почему-то не всем, то ли незаконно, и те, кому их выплатили, теперь должны деньги вернуть.

Вся эта неразбериха вызывает ужасное возмущение народа, продолжающего тем не менее обреченно подпирать стенки в очереди. Мое решение разобраться и сделать проблемный материал об этом, а также об очереди в кассу крепнет с каждой потерянной минутой.

Разобраться в истории с подъемными, приведшей к развалу комбинатовской бухгалтерии, оказалось не так трудно. Она сводилась к тому, что главбух и достойный товарищ Гнатенко кореец Пак больше года незаконно выплачивал подъемные персоналу. В результате возник перерасход. Назначенная Москвой комиссия схватила комбинатовское начальство за руку, но убытки колоссальны. Теперь из зарплат вычитают некие неназванные выплаты, хотя это опять незаконно. Все это живо обсуждается, но говорить в открытую на радио нельзя, Валенко не позволил.

Зато у меня появилась новая идея: создать рубрику типа «Прожектор перестройки». Ее по общему согласию назвали «А почему так?!».

Например, почему по нашей улице постоянно слоняется милиция и вламывается к нам в дома? Вынюхивает нарушителей режима трезвости? У них что, других дел нет? Понятно, что борьба за трезвость как генеральная линия партии должна воплощаться в жизнь, но ведь чернобыльский стресс тоже никто не отменял! Почему нельзя снять этот стресс, немного выпив? И, кстати, говорят, что единственный выживший из пожарных, которые тушили горящий реактор в ночь взрыва, прибыл из-за праздничного стола и был не совсем трезв…

А вот, например, то, что мародерство в Зоне, как я слышала, приняло немыслимые формы, милицию как будто не интересует. А ведь с лета 1986-го отсюда тащили все, что могли вытащить, в брошенных квартирах и домах воровали деньги, телевизоры, шубы, искали золото и любые другие ценности, угоняли машины… Слышала я также, что милиция сама этим и занималась.

Я решила подготовить материал о деятельности УВД. Начальник Припятского городского отдела внутренних дел Николай Федорович Бубырь оказался вполне симпатичным человеком. Он пообещал взять меня с собой во время рейда и посоветовал встретиться со своим коллегой Сергеем Юрьевичем Музыченко, а также с начальником ОБХСС Припяти Ильницким. Конечно, это оказалось не так просто, они были сильно заняты, наши вахты не совпадали… В процессе подготовки материала произошли события, укрепившие мои намерения.

Мы спокойно сидели дома с Володей и пили чай на соленой минералке, так как ничего другого у нас не осталось. В любом случае менты не должны были заявиться, потому что с тех пор, как мы счастливо избежали проверки на старый Новый год, они, словно спохватившись, регулярно заглядывали в дома и были у нас не далее как вчера. Поэтому резкий стук в дверь вызвал мое немереное раздражение. Вовка открыл, и в прихожую ввалилось два мента. Я метнулась к трюмо, на котором стояла моя шикарная радиоаппаратура, схватила сумку, в мгновение ока вытащила микрофон и сунула его в нос интервентам, даже на кнопку записи не забыла нажать. Менты, не ожидавшие подобного нападения, слегка остолбенели. Запись, которую я потом с удовольствием слушала, вышла презабавнейшая.

Микрофон подействовал на них как невиданное мощное оружие, и они мгновенно ретировались. А я подумала, что понравившийся мне начальник припятской милиции вряд ли ответит на мои вопросы…

К счастью, на этот раз я оказалась не совсем права.

Для начала мне предоставили сведения о недавних случаях хищений, на основании которых мы с коллегами подготовили сатирический материал «Липкие руки».

Это уже было неплохо. Но довольно далеко от моей мечты найти компроматы на Валенко и комбинатовскую верхушку. Ясно же, что сведения об этих несчастных, тащивших из Припяти радиоактивные вещи, – только отмазка. Вершина айсберга, в подводной части которого накопились громадные отравленные глыбы льда.

Ира повстречалась мне на нашей улице, она шла в сопровождении двух ментов. Я было заподозрила неладное, но она, увидев меня, заулыбалась:

– Познакомься, это друзья, от них я теперь знаю, когда рейды! Давай мы в гости зайдем?

Мне, честно говоря, не очень хотелось приглашать домой милицию. Я постаралась аккуратно дать ей понять, что в гости жду ее одну.

Она постучалась к нам тем же вечером.

– Представляешь, Валенко на тебя все время бочки катит! Говорит, ты теперь вообще ничего не делаешь, на станции не бываешь… У вас выпить есть? А то долго рассказывать, без стакана не разберешься!

Что-то в ее поведении меня насторожило. Хотя выпить в любом случае было нечего. Мы немного поговорили об отделе и его начальнике, который, как она утверждала, не мог простить мне высокомерия – ушла и не появляюсь, и в столовую не прошусь. С пристрастием она расспрашивала, какие материалы я готовлю для радио.

На удивление, интуиция меня впервые не подвела. Как выяснилось потом, Ира была провокаторшей, засланной нашим неугомонным шефом. Если бы мы ей налили, в дверь не замедлила бы вломиться милиция. А все сказанное мной передавалось Валенко. Так она, по-видимому, искупала свой промах: рассказ о мастер-ключе.

С утра автобусы на Припять отходили от чернобыльского магазина каждый час, но после двенадцати их почти не было, в лучшем случае раз в два часа. Чтобы доехать до радиостанции днем, мне приходилось голосовать на обочине Советской улицы на выезде из Чернобыля. Проезжавшие мимо машины обдавали меня то пылью, то брызгами растаявшего снега, и я никак не могла отделаться от мысли, что дышу этой пылью – радиоактивной ведь все-таки… Но респиратор в Чернобыле никто не надевал, и я стояла на обочине без него, чтобы не показаться странной, чужой; да и «афганки» у меня так и не было, не выдали. Я носила в Зоне свой синий финский пуховик и светло-серые югославские полусапожки из московских привилегированных запасов. Голосовать попутным машинам сначала представлялось мне занятием малоприятным, но только в первые дни.

Володя с Дубашинским опять летали и мерили воздух над Зоной. Под конец смены с большим трудом уговорили пилота вертолета сделать круг над Славутичем. Измерения по цезию-137 стали еще одним сюрпризом, цифры оказались серьезно выше даже временных норм в Зоне. Это был январь 1988 года, строительство города заканчивалось, началась кампания по его заселению, хотя и здесь царила неразбериха, на меня же наорал Гасенко, когда я просила прокомментировать… Но это – детали, пусть Положение еще не утверждено, его все равно утвердят! И в нем ни слова об уровнях цезиевого загрязнения! Я стала искать научные словари, чтобы понять, чем это может быть опасно. Или, может быть, это не опасно? Раз в Славутиче строятся школы, детские сады, ясли, спортплощадки…

Информацию найти было непросто, учебников или словарей в Зоне не было, по крайней мере в моей доступности. Вовка тоже меня толком не просвещал; может быть, просто не умел объяснить? И тут мне опять помог Женя, мы сидели у Жоры, как всегда, и я пожаловалась, что ничего не могу узнать.

– Цезий-137? Довольно противный изотоп, Надюш, – Женя устроился поудобнее на крепком стуле, отхлебнул чаю и начал с готовностью объяснять. – Один из наиболее распространенных после аварии. Период полураспада у него – тридцать лет. Очень токсичный…

– То есть хуже йода?

– То есть чума или холера? – Женя смотрел на меня и вовсю улыбался.

Я надулась:

– Принимаешь меня за тупицу?

– Да ты что, ни в коем случае! Ты очень умная девушка!

В его тоне я почувствовала насмешку и надулась еще больше. Женя погладил меня по щеке:

– Ну, не обижайся, пожалуйста! Это нормально, что ты не знаешь. И ненормально, потому что ты здесь… и не знаешь. Йод-131 накапливается в щитовидке, но он короткоживущий, полураспад у него восемь дней примерно. То есть он давно уже распался. А цезий сейчас как раз в состоянии полной активности. И приводит к равномерному облучению всех органов и тканей, ну, естественно, в больших дозах – к развитию рака, поражению печени, сердца… в общем, ничего хорошего. Особенно он опасен для юных неокрепших организмов, кстати, – и Женя со значением посмотрел на меня.

Что-то промелькнуло в его взгляде, и он снова протянул руку, чтобы погладить меня по щеке, но удержался: Володя оторвался от беседы с Мишей и смотрел в нашу сторону.

Еду на ЧАЭС на попутной скорой помощи на кресле врача. Дорога – красивейшая: сосны, опушенные тонким серебристо-прозрачным инеем… Индустриальный пейзаж, возникающий на подъезде к станции, уже почти не пугает – первое время мне виделось в нем нечто зловещее, какая-то мрачная сосредоточенность четких, как чертеж, линий вышек и проводов, кранов, турбин… все это чуть ли не вызывало нервную дрожь. А скольких нервов стоило мне постоянное осознание опасности! К скольким еженощным истерикам привел постоянный тошнотворный страх, который тут все умные называют радиофобией! Я боялась улицы, боялась любого прикосновения – листвы, трав, прикосновения к ручке двери, к перилам, к скамейке… Я боялась солнца, воздуха, боялась дышать… И вот этот изматывающий, изнуряющий, иссушающий мозг страх совершенно пропал, и теперь, полгода спустя, мне даже странно и смешно вспоминать около ЧАЭС, как я летом в этих местах не снимала «намордник» даже в машине.

Итак, еще раз: к чему только человек не привыкает…

Наша маленькая чернобыльская коммуна собирается почти каждый вечер – необязательно полностью, обычно заходят те, кто хочет. Из тех, кто в ней состоит, конечно, а состоят в ней, наверное, все порядочные и интеллигентные люди Чернобыля от 20 до 45 лет, москвичи, киевляне и чернобыльцы, всего около двадцати человек. Мы ищем и находим отдых, радость в общении, когда есть выпить – делаем это, когда нет – просто беседуем… В общем, так или иначе, но мое самоощущение приблизилось к нормальному. И панический страх исчез.

Никак я не могу успокоиться все-таки. Упорно ищу проблемы. Причем ищу их для статей, а нахожу, как правило, для жизни. Вот ведь характер ужасный!

Давно вынашиваемое мной решение подготовить проблемный материал о науке в Зоне, о полетах, измерениях и исходящих из них выводах обрело конкретную форму с помощью Володи: он рассказал о Льве Михайловиче Хитрове, заведующем лабораторией в ГЕОХИ Академии наук, который с первых дней аварии занимался измерениями радиоактивности. Хитров на днях приехал в Киев, и Володя договорился с ним об интервью: я уже могла выезжать из Зоны, так как моя вахта закончилась. 24 января мы с Володей поехали в Киев на встречу с этим известным ученым. Лев Михайлович оказался интеллигентным человеком, интересным и приятным собеседником. Он занимался созданием аппаратуры для измерений радиоактивности в воде и почве. Я записала интервью на диктофон, и, когда он был выключен, Хитров рассказал нам страшную историю: они испытывали недавно ими созданную аппаратуру для наземных измерений радиации в Киеве – и выловили немало «горячих частиц». Особенно много их оказалось в центральном парке… А после интервью выяснилось, что недавно был день его рождения, 55 лет. Хитров об этом молчал, выдал его коллега Олег Румянцев, и мы все вместе радостно напились в хорошо знакомой гостинице «Славутич» – в очередной раз из чайников и кофейников. Тогда, в Киеве, это был сильный, крупный мужчина, веселый, яркий, с проницательным взглядом и черными, почти не тронутыми сединой волосами.

Хитров умер от лейкемии через 10 лет после нашей встречи, практически день в день. А моего интервью с ним никто никогда не услышал – как я ни билась с администрацией «Комбината», включить его в радиопередачу не разрешили. Даже без упоминания о «горячих частицах» в киевском центральном парке.

Мы прогуляли в «Славутиче» три дня, потихоньку кочуя из Володиного номера в мой, потом в ресторан, потом снова в номера… За нашими столами опять собирался народ, фарфоровые чашечки наполнялись без передышки, и в какой-то вечер случайно прибившаяся к нам молоденькая девушка, сидевшая в торце, вдруг исчезла. Мы некоторое время с недоумением смотрели на опустевший конец стола, пока не догадались поискать на полу, где ее и обнаружили: оказалось, она тихо упала под стол и там лежала.

Темп был задан. Возвращение в Москву его не снизило, скорее наоборот. Нам уже не хватало таких простых развлечений, как пьянка и бурный, безудержный секс. Нас понесло… Надо было сделать что-то такое, чего мы еще не делали, вывести наши отношения на новый уровень, раскалить до немыслимого градуса. Почему нам это было нужно? Наверное, эти краткие передышки между вахтами требовали такого накала чувств, который мог бы затмить ощущения последующих зонных будней, оставить послевкусие, перешибающее тамошние эмоции.

Что-то новенькое?.. Вариантов было немного, если учесть, что Володя не любил ходить в кино и театр, предпочитал пить коньяк и заниматься любовью. Я в любом случае была готова для него на все. Мы решили попробовать осуществить его давний фантазм.

Карина была единственной молодой и симпатичной девушкой из бывших любовниц моего мужа, хотя она не знала ни того, что она бывшая, ни того, что он – мой муж. Собственно, он был ее тренером – до переезда в Чернобыль Володя вел большую общественную работу: плюс к своему любимому клубу подводников обучал плаванию молодежь. Я знала из его рассказов обо всех его подвигах на постельном фронте, и эта Карина показалась мне перспективной кандидатурой для проведения в жизнь задуманного. Володя позвал Карину в гости.

В безумии межвахтовых гулянок нас уже не смущало, что мы живем в родительской квартире, где родители тоже живут, между прочим.

Карина приехала днем, не подозревая, что встретит меня. Она-то, по-видимому, думала, что ее бывший тренер и нерегулярный любовник просто о ней, наконец, вспомнил. Однако ей, похоже, стало интересно: вместо того чтобы развернуться на пороге, она прошла в нашу комнату и расположилась за столом пить с нами водку. Она была моложе меня всего на год-полтора, полнее и выше, хотя на той единственной фотографии, которую я раньше видела, выглядела ребенком в купальнике. На фотке они были запечатлены у бассейна: Володя с каким-то шестом в руках и его питомцы, в числе которых просматривалась эта девица.

Мы выходили курить на лестницу: была суббота и родители сидели дома. Потом возвращались в мою комнату к водке – я выставила хрустальные рюмки из буфета, мы чокались, Володя, как водится, рассказывал о Зоне, девушка слушала. Говорила она мало и невнятно, пила и курила много. В общем, искательница приключений невеликого ума. Что, собственно, и нужно было для осуществления…

После двух бутылок водки мы втроем упали на мой узкий (полуторный) диван. Вяло повозились – все были слишком пьяны для подвигов – и уснули вповалку. Следующим вечером мы с Вовкой должны были отбыть в Чернобыль на работу.

Самое страшное началось с утра, когда как-никак, а всем пришлось дефилировать по коридору в ванную. К тому же Володя достал из дорожной сумки НЗ – припасенный для Зоны коньяк, – и мы опять стали пить, курить на лестнице, целоваться… Ближе к вечеру, то есть к нашему отъезду, Карина решила помочь убрать остатки праздника. Я еще не успела осознать опасность, как она схватила поднос с бутылками и рюмками и понесла на кухню, которая находилась в другом конце квартиры. Когда она неверным шагом приблизилась к комнате родителей, оттуда выглянула мама. На лице у мамы было написано такое негодование, что Карина покачнулась и выпустила поднос, любимые мамины рюмки со звоном посыпались на паркет… Конечно, даже мои интеллигентнейшие родители не могли вытерпеть такого. Пока я ругалась с ними и доказывала, что в двадцать три года имею право приглашать кого хочу, Карина сидела в моей комнате с моим мужем за закрытой дверью. Она явно не торопилась уходить. Разгоряченная скандалом с родителями, я попыталась ее выставить. Но тут, против ожиданий, за нее вступился Володя: что это я вдруг обижаю бедную девочку?

– Катись отсюда, с меня хватит! – заорала я в бешенстве.

Вовка схватил свою, собранную мной для Чернобыля, сумку и Карину – и хлопнул дверью.

До поезда оставалось часа два. Я села на диван думать: что делать дальше?

Я все-таки поехала на вокзал. Во-первых, я работала в Зоне. Во-вторых… нет, видимо, в самых первых, я не могла бросить Володю.

У нашего вагона я наткнулась на парочку: на шее у моего мужа висела Карина. Я даже услышала, как та говорила: «Зачем она тебе? Я же лучше…» Зато еле стоявший на ногах муж заметил, наконец, меня и, оттолкнув кандидатку, устремился в поезд. На сей раз нам удалось взять билеты в вагон СВ, и мы были в купе вдвоем.

Володя повалился на полку, а я выхватила из его сумки остатки коньяка и ремень. Сделав огромный глоток, я занесла ремень над его головой, он успел прикрыться руками, и я стала лупить его куда попало со всей страстью. Отхлебывая коньяк для куражу, я била ремнем любимого, все еще безумно любимого… а он, рыдая, просил прощения. Кончилось это однозначно, как всегда: мы снова сплелись в объятиях, благо двухместное купе СВ позволяло…

И вот снова штаб Минатомэнерго и кооперативный туалет – предвестники Зоны. Правда, в этот раз я не знала, что моя вахта растянется почти на два месяца. И что я не буду из-за этого психовать. То есть психовать буду, но не из-за этого.

Первая новость: в Зону приезжала съемочная группа Юриса Подниекса! Подниекс, латвийский режиссер-документалист, был на пике славы, о его предыдущем фильме «Легко ли быть молодым» говорили повсюду, он собирал призы в разных странах мира.

Я расстроилась: очень хотелось познакомиться с культовым режиссером. Но уже не получится, он уехал до нашего возвращения.

Оказывается, пока мы занимались глупостями в Москве, Юрис успел снять Жору и его дом-музей, иконы и Жорины комментарии… Выяснилось также, что он снимал в отделе, интервьюировал Валенко, ездил в чернобыльскую церковь, ныне заколоченную… Фильм о Чернобыле стал первой частью серии из пяти документальных фильмов Подниекса под названием «Мы», заказанной английским телевидением и вышедшей в 1989 году.

Интересно, что Валенко в англоязычном варианте фильма не был назван по имени. Сопровождаемый субтитром «Новые менеджеры атомной станции», он вещал с обычным апломбом и врал, как обычно: «Ну, Леклерк тут был… это самый главный вождь по атомной энергетике, французский… он такую фразу как-то обронил в беседе: если бы такое было во Франции, то мы все бы разбежались. (Хихикает.) Я думаю, что французы бы действительно разбежались. Вообще, не для записи, я вам скажу так: вот я наблюдаю много – бабники очень боятся сюда ехать. Ну а французы… (Гнусно хихикает. Подниекс задает вопрос: а как насчет русских?) Да у нас тут есть такая поговорка: даже тысяча рентген не сломает русский ч… ха-ха-ха».

Зато Жора красовался на фоне икон как «Г. Бессонов, историк искусства» и, ухмыляясь в усы, рассказывал: «Вот, пожалуйста: две с половиной тысячи распадов на иконе… это дикость, конечно, когда святая вещь несет смерть. Она не сейчас принесет, она потом, вашим детям, принесет…» Показывал пустые рамы: «Какие иконы тут были, можно только догадаться! Посмотрите, какая работа! Еще месяц назад тут была икона. Потом дом разбили, оклад выбросили… вот, видите, какие киоты, они их не берут с собой, мародеры…» – «А вы не боитесь дотрагиваться до них?» – спрашивает Подниекс. «А я потом руки мою», – с интонацией записного хитреца отвечает Жора и демонстрирует свою любимую Чернобыльскую Мадонну.

Юрис Подниекс погиб четыре года спустя при очень странных обстоятельствах. По официальной версии – утонул, ныряя с аквалангом. Он был прекрасным пловцом и с аквалангом плавал мастерски в течение многих лет.

Уезжая на межвахтовый отдых, мы сдавали черную «таблетку», которую полагалось всегда носить с собой в Зоне. А по возвращении нам ее снова выдавали. Правда, с тех пор как я работала на радио, у меня никто «таблетку» не требовал. А мне что, делать нечего – бегать по Зоне и искать, кому ее надо отдать? Так моя «таблетка» зажила в моем кармане бессменно. У Вовки, правда, отбирали эту пресловутую «таблетку» в «Комплексе», но когда мы решили все-таки выяснить, какие с нее снимают данные, оказалось, что в табеле (Володя умудрился проверить) записано: «0,01». На каждой вахте. Без изменений.

Потом оказалось, что у всех его коллег было написано то же самое. Мало того, работники, которые не выезжали в Припять и на могильники, имели такую же запись. Что означала эта таинственная цифра?

Иногда, правда, у кого-нибудь появлялся другой персональный дозиметр, в виде шариковой ручки, и это было круто. Впервые я его увидела у Жени. Женя объяснил, что надо смотреть в торец ручки, там будут видны цифры, и это как раз доза индивидуального облучения. Такой дозиметр назывался «прямопоказывающий».

Показывал-то он прямо, только вот что? Как эти цифры интерпретировать? Даже очень умный Женя не мог мне этого внятно объяснить. А может, я просто плохо понимала? Впрочем, все это меня уже не так сильно волновало.

Гораздо важнее были наши частые ссоры. Вот Женя – спокойный, добрый, объясняет мне охотно, а Володя – дерганый, нервный, злится часто… Хотя его можно было понять: раздел «Комбината» и «Комплекса» приближался, и он переживал из-за своей новой должности: очень хотел стать заместителем директора по науке.

Меня тоже можно было понять: перед моим внутренним взором то и дело вспыхивали картинки московского приключения с Кариной и выжигали внутренности.

А что касается наших доз, кто-то из коммуны (наверняка Женя или Миша, наши главные юмористы) рассказал анекдот, а может, настоящий случай: общались с местным жителем, из самоселов, что вернулись в свои дома после эвакуации и остались, несмотря на запрет жить здесь. Он говорит: «Гонят меня отсюдова, тут шитики!» – «Дед, какие такие шитики? Где ты их видишь?» – «Да их не видно, только они тут везде, вот и нельзя сюда поэтому».

Шутку запустили, и все мы стали радиацию называть шитиками: «У нас тут шитиков видимо-невидимо!» – и веселились.

Но руки мыть мы привыкли. Это была уже даже не привычка, это стало жестом машинальным, неосознанным, автоматическим.

Все-таки Володиным идолам, несмотря на отчаянное сопротивление администрации «Комбината», удалось создать в Зоне свою структуру. Из «Комплекса» выделилась новая единица под названием «Производственное объединение “Спецатом”». Генеральным директором ее стал Самойленко, заместителем генерального – Андреев. Начиналось комплектование штата и набор сотрудников. На должность заместителя директора по науке имелось несколько кандидатур, кроме Володи. Хоть он и был самым старшим в их отделе, но Гриша и Сергей работали с первых дней аварии, а еще к ним присоединились Толя Иванов из Обнинска, успевший защитить кандидатскую в отличие от моего неусидчивого мужа, опытный спасатель Сережа Колычев… Володя только об этом теперь думал и говорил целыми днями. Хотя иногда по ночам вдруг просыпался со словами: «А тебе теперь тоже надо будет пригласить в нашу постель кого-нибудь?» И, как я ни убеждала его, что мне этого не хочется, подолгу не мог заснуть.

К Жене приехала Нинка, и они вместе приходили на наши посиделки. Нинка, по слухам, в прошлом была дамой эффектной, даже красивой. От былых эффектов остались крашенные в цвет «красное дерево» волосы и чрезвычайная манерность. Надолго она в Зоне не задержалась, через несколько дней отбыла в свою Балашиху, и Женя снова стал приходить один. Мне приятно было с ним разговаривать, он интересовался кино и театром, ходил на «Диктатуру совести» – хит сезона в Ленкоме, смотрел в июле на Московском международном кинофестивале фильм «Интервиста» Феллини, знал репертуар МХАТа и понимал меня, можно сказать, с полуслова.

Феллини мне тоже удалось посмотреть, знакомый переводчик фильмов позвал на фестивальную премьеру в будку синхрона, и я, сначала боясь пошевелиться и вздохнуть, а потом уже забыв шевелиться и дышать, просидела в ней весь фильм – это было просто счастье!

Женя тоже восхищался Феллини. А еще он каким-то образом умудрился найти мои старые интервью: с Ефремовым, Янковским, Ахмадуллиной, Атлантовым, а главное, со Смоктуновским. Собственно, с серии интервью со Смоктуновским и началась моя журналистская карьера, случай свел меня с ним в Горьком, куда он приехал на съемки. Великому артисту оказались не чужды земные радости: мы пили коктейли в единственном питейном заведении над Волгой под названием «Прохлада», которое местные остряки окрестили «Простудой», гуляли по Волжскому откосу, подружились, насколько это было возможно, и Смоктуновский, на тот момент не дававший интервью никому, согласился на беседу со мной. Это произошло на той самой практике, где я узнала ребят из Горьковского политеха, Сережу, который теперь работал на станции… Запутанность этого мира, то ли случайность, то ли закономерность столкновений, пересечений и связей меня всегда изумляла. Очень хотелось найти им какое-то разумное, линейное объяснение.

То, что Женя разыскал мои старые интервью, тоже было невероятно. Ведь ни интернета, ни каких-либо поисковиков в те годы не существовало. Информацию нужно было искать неизвестно где и как, библиотеки выручали с книжной продукцией, но газетные статьи найти было очень трудно, разве что сами авторы хранили вырезки! К тому же авторы оставались почти безымянными: звездность была не в моде, главное – причастность к общему делу, общей газете. Помню, на последнем курсе университета я спросила преподавательницу, чудесную пожилую профессоршу, которая вела у нас спецкурс «театральная критика»: «В чем сверхидея спектакля “Господа Головлевы” МХАТа, где Иннокентий Смоктуновский в главной роли?» – «Лучше всего на этот вопрос ответил сам Смоктуновский», – сказала профессор и стала зачитывать мне выдержки из моей же статьи-интервью с актером. «Извините, Елизавета Михайловна, но это я сама писала, – не выдержала я. – А я хотела услышать ваше мнение». Как она, бедная, смутилась! Поправляя очки, полезла за газетой, вчиталась в подпись – и принялась извиняться: «О, Надя, как же я не связала с вами? Какая непростительная невнимательность с моей стороны!..» А в моей газете за серию интервью с великим артистом меня стали называть «кешеведом»…

Впрочем, все это было очень давно, в прошлой жизни. А в этой, настоящей, наконец-то появилось расписание автобусов Чернобыль – Припять! Его вывесили у продмага, от которого автобусы уходили утром каждые 15 минут, днем – каждый час, и теперь можно было, по крайней мере, планировать время приезда в редакцию.

Забавная это вещь – привычка к Зоне. Я уже чувствую себя здесь нормально: не хорошо, не плохо – нормально; не странно, не дико – именно «нормально», и в ответ на «Как дела?» говорю не задумываясь: «Ничего, нормально все»…

В Зону на встречу с ликвидаторами приехали звезды советского спорта: олимпийский чемпион по фехтованию Григорий Крисс, олимпийский чемпион по водному поло Алексей Баркалов, знаменитые футболисты Владимир Веремеев и Александр Пузырев. Валера Ворона отправил меня брать у них интервью для нашей передачи – почему-то он сам не смог, хотя очень об этом сожалел. Естественно, он сделал бы это лучше, я-то в спорте ничего не понимала и не представляла, какими известными были эти вполне еще молодые и симпатичные мужчины! Больше всего меня потрясло количество их медалей – они плотными рядами свисали с широких красных лент, которые были перекинуты через плечи чемпионов. Поскольку разговаривать мне с ними было особо не о чем, я стала нахально дергать их за эти ленты и записывать звон медалей, на фоне которого мои вопросы не казались совсем уж банальными… Так я и вышла из положения. А интервью получилось очень даже мелодичное, и, к моему облегчению, коллеги остались довольны.

На следующий день мы с Валерой запланировали записать беседу совсем иного характера.

Геннадий Анатольевич разбирал случаи отказа людей переселяться в Славутич.

Ага, понятно, это значит, что те, кто сопротивляется, будут иметь неприятности с партийным комитетом и профсоюзом.

Вот в чем дело. Бедные энергетики попали в ловушку. В Киеве у них прописка временная, на два года, и, уволившись со станции и отказавшись от Славутича, они могут лишиться всего!

А люди не рвались переезжать в «город будущего». Многие уже прижились на тех местах, куда их поселили после аварии, в Киеве например, и, конечно, не хотели менять его на захолустный и сомнительный во всех отношениях Славутич. Однако в строительство этого города были вложены огромные средства, и с первых дней его закладки пресса – и центральная, и, уж само собой разумеется, местная – всеми силами доказывала, что лучше этого «города XXI века» нет на свете. Переселение, таким образом, получалось добровольно-принудительное.

Я решила поговорить с женским коллективом – Геннадий Анатольевич ведь клеймил невежественных жен, которые отказываются от своего счастья! Со своим неизменным диктофоном я заглянула в соседний отдел и наткнулась на Римму Малютину. Она была женой Володиного приятеля – очень симпатичная и за словом в карман не лезла.

– Ох, Наденька, ведь нас еще и уволить хотят – всех, кто отказывается ехать в Славутич! А по какой статье – не знают, вот и рожают сейчас новую статью, мучаются…

Мне обязательно нужно записать эти мысли…

Торопилась-дописывала, для этого даже пошла на интригу. Вовка ждет, опять засыплет упреками, что я не вовремя, что книжек по психологии не читаю; пришлось сказать, что пишу ему письмо. Все-таки он отнял у меня дневник. Не могу поручиться, что снова не влезет в мои записи, и это опять плохо кончится. Местами, правда, я по-прежнему пишу для себя, но потом приходится ориентироваться на него и разъяснять.

Миниатюра закончена, прибежала с «письмом» – а он спит… Опять я не права: не жалею, спать не даю! Опять – страх, страх… Порой я в этом страхе начинаю терять почву под ногами.

А эти дни, когда просыпаешься от счастья… восточные базары, ежеминутное ожидание и приход чуда… где они?

Заседание профкома ПО «Комбинат». Мои радионачальнички отправили меня – понятно, кому охота отсиживать пятую точку и слушать скучищу!

Против ожиданий, соскучиться мне не дали. Милый человек Саша Забирченко, заместитель председателя профкома, говорил таким забавным языком, что я еле сдерживалась, чтобы не прыснуть от смеха.

После выступления Саши обсуждали случившееся в Чернобыле ЧП. Под строжайшим секретом нам сообщили, что в УЖКХ родился ребенок! За разъяснениями пригласили врача медсанчасти 126, где случайно обнаружили, что работница Управления жилищно-коммунального хозяйства была на последних днях беременности. Женщину сразу же уволили и вывезли из Зоны, но среди врачей поднялась нешуточная паника: это посчитали их проколом, обвинили в недостатке разъяснительной работы.

Странно, на моей памяти разъяснений в МСЧ 126 как раз было предостаточно, с избытком даже… Но как эта женщина решилась скрывать беременность до последнего? По-моему, людям в здравом уме это невозможно понять!

Не успев оправиться от потрясения, я побежала в ОРС – отдел рабочего снабжения, провинившийся «продажей колбасы в открытом виде»: в нем тоже шло совещание, на котором мне нужно было отметиться.

Там говорили о дефиците, об импорте: «Дают его очень мало, лучше бы вообще не давали! Только настраивают работников друг против друга. К тому же нет ходовых размеров. Помещение магазина “Промтовары” крошечное, если выбрасывают какой-то дефицит, начинается война просто! Сносят двери, стойки! Зато продмаг занимает огромное помещение, но в нем ничего нет. Почему?..» Ну да, кроме неупакованной ставриды… Зато в Правкомиссии у Валенко есть любой импорт и дефицит, и никто ему дверь не сносит.

Галочка Питенина, наша подруга из Припяти, недавно перешедшая на должность продавщицы в продовольственном, высказалась дельно: «Почему у нас в магазине нет никакого дозконтроля? Ведь люди с работы заходят, могут занести «грязь», загрязнить продукты! Посадите, наконец, дозиметриста у входа!»

А перед моим уходом из профкома Саша Забирченко отвел меня тихонько в сторону:

– Скоро придут путевки в соцстраны, хочешь? Оставить тебе? Только пока не знаю куда…

Я чуть не задохнулась:

– Ой, Саша! Ну конечно! Спасибо!!!

Вот так удача!

Сегодня днем я снова ездила в Припять. Я была там в последний раз в сентябре, и для начала меня очень поразили изменения ландшафта. Там, где я осенью фотографировалась в «рыжем лесу», зияли пустые пространства, пески, и только сосна-памятник в виде трезубца торчала одна на голом плоском поле… Там, где мы тогда проезжали поселок Янов, дачный райончик Нахаловку – снова пески, ровная желтая земля, и только слева за Нахаловкой насыпи, курганы… И дальше – огороженный дачный поселок начальства станции – не хилые халупы Нахаловки, а официальные обстоятельные дома, теперь нежилые, запущенные, – а между ними и по ним ползает танк и ломает стены стволом орудия и сокрушает гусеницами обломки. Мертвый город, весь в колючей проволоке, с пустыми глазницами окон – за КПП… Я впервые была там, где каждый день работает мой Вовка, впервые вошла в некрасивое грязное здание «Комплекса» – бывший завод «Юпитер». Когда я увидела Вовку в его кабинете, я одновременно обрадовалась и сжалась внутренне – до кома в горле, до слез. Потом мы обедали в их столовой, в окна било солнце, играла ресторанная музыка, мы сидели напротив – и боже! Как томительно вдруг сжало сердце! Как обожгла мысль, впилась буравчиком: вот мы сидим, по-прежнему влюблены, погружены друг в друга и счастливы этим, сидим, как в ресторане, – где? Где?! В этом страшном пустом городе, в гнусной рабочей столовой с ее вечной гречневой кашей в железных мисках, среди «афганок» и спецовок! А мы полны друг другом, нам еще жить, жить, жить… И кто знает, не подстерегает ли нас именно в эту секунду смерть, неведомая и от этого еще более дикая… Абстрактно, со стороны, эта ситуация до того чудовищна, что не укладывается в сознании.

У меня был маршрут: «Комплекс» – Управление дозиметрического контроля – «Комплекс», и в УДК меня снова пугали цифрами, оценками и рекомендациями «уезжать немедленно».

Как же меня подавляют поездки в Припять! Вообще-то, видимо, два города-призрака очень похожи, но у нас в Чернобыле все уже стало таким привычным, почти родным, что совершенно стерлась острота восприятия. В Припяти же новизна пейзажа пробуждает в душе привычный ужас: всё здесь – запустение, разрушение, гибель…

Мой день рождения справили в Чернобыле. И было мне, между прочим, хорошо и весело, и была я «красивой и очаровательной», и любимый муж был рядом… И только странно резанул звонок университетской подружки Наташки (надо же! нашла меня!) – что-то далекое, щемящее… Наташка с ее неповторимым полухамским стилем разговора: «Где тебя опять носит? Я-то звоню в полной уверенности, что ты дома!», и я как-то автоматически перебиваю (не права же она!): «А я дома!» – и только секундой позже понимаю, что я сказала…

Какая я стала старая! Двадцать четыре года, ужас! А я и не скрываю – слишком большая на мне все время ответственность: за прессу здесь, за Чернобыль дома, да и то, что Вовка рядом… Мой Вовка. Утром я проснулась от его всхлипов.

– Что, что с тобой?

– Страшный сон, – бормотал он.

С трудом я добилась объяснения. Оказывается, ему приснилось, что я его бросила. Какая острая нежность охватила меня! Я успокоила своего большого ребенка, мы снова уснули, и проснулась я в пол-одиннадцатого со светом, с радостью в душе… Кажется, те ощущения, из-за исчезновения которых я так расстраивалась несколько дней назад, наконец-то ко мне вернулись! Мой любимый поздравлял меня, и я говорила, что я очень счастлива, ведь это – мой первый день рождения в нашей семье, мой первый семейный день рождения… Галвинь уехал на отдых, и мы были единоличными хозяевами дома, так что в одиннадцать к нам, то есть к Вовке, пришли какие-то химические деятели. Они совещались в гостиной, а мне в день рождения выпала невиданная роскошь: можно было медленно и обстоятельно привести себя в порядок. В час мы все поехали на «бобике» в СТО, пообедали в нашей гигантской, но уже привычной «кормушке»… И ведь я теперь не замечаю нелепости, дикости своего положения, этих обедов в громадном сарае в окружении работяг с черными руками и землистого цвета лицами, молча уставившихся в миску или поверх нее; в атмосфере типичной рабочей столовой, заполненной одинаковыми людьми в безобразных ватниках и шапках… После обеда мы снова погрузились в «бобик» и поехали на станцию. Сменился ветер, все таяло, солнце светило чистое, светлое, обновленное, и краски вокруг, этот индустриальный пейзаж, вода в пруде-охладителе, вентиляционные трубы реакторных блоков, законсервированные белые конструкции третьей очереди – все было такое четкое, яркое, сияющее на фоне синего, южно-синего неба…

В редакции Саша Колот тыкал микрофон в нос уборщице:

– Добрый день, дорогие друзья, у нас в гостях Мария… Маша, ну скажи!

– А, иды… нема настроения…

– Ну скажи, а?

– Нэ скажу… Тикай!

Отхохотав свое, мы подготовили завтрашний выпуск «Тридцать на тридцать». Валера с Сашей поздравили меня и отпустили пораньше.

А вечером к нам прибыл весь действующий состав Вовкиного отдела, с подарками, с закуской, с шикарными букетами (эти громадные красные цветы из припятской радиобиологической лаборатории, то бишь теплиц – не мутанты ли?). Мы с девочками быстренько соорудили не по-зонному красивый стол – такого у нас дома еще не бывало – и как-то очень весело и приятно (за исключением маленького производственного совещания, посреди ужина организованного Вовкой) просидели до часу ночи… Только в начале Томка сказала: что-то ты бледная сегодня. Я побежала в нашу спальню, к трюмо, и, вытащив парадную косметику, накрасилась еще больше, хотя и так уже была в макияже… И вот, собирая комплименты, «красавица» в шикарном наряде, который специально для этого дня привезла, размалеванная под Совинцентр, – я все же временами ловила и отгоняла мысль, что чувствую себя немного странно… я бы сказала, чуть-чуть дико – среди «афганок» и грязных рабочих свитеров. Представление о нашей жизни будет неполным, если не добавить, что, когда ребята, вовсе не пьяные, тихо шли спать в общежитие, в конце нашей улицы их взял ночной патруль в количестве восьми человек, и они прошли унизительную процедуру экспертизы и мольбы. Им повезло, удалось-таки уговорить отпустить их. А я после ухода гостей взялась воспитывать Вовку: нашел время опять говорить о работе, ни на секунду не может отключиться, хоть бы обо мне подумал! Хорошо «освеженный» Володя вяло оправдывался, потом расстроился и снова зарыдал. Боже, какая я жестокая! Довела его до слез! Я принялась утешать его, мгновенно растаяв. Бедный мой мальчик… Как же я его люблю…

Утром следующего дня я встречалась со вторым секретарем Славутичского горкома КПУ Владимиром Удовиченко по прозвищу Удав. Впрочем, прозвище оказалось простой производной от фамилии, а вовсе не характеристикой. Владимир Петрович был человеком вполне симпатичным, прогрессивным.

И вот что я, наконец, узнала:

После обеда мы с Сашей Колотом готовили материал о культурной жизни Зоны. За нее в Зоне отвечал Евгений Петрович Закодлюка, начальник штаба по культурному обслуживанию. А назавтра у меня была назначена беседа с правой рукой начальника Припятского ОБХСС Музыченко. Ирония судьбы, думала я, по логике вещей им бы фамилиями поменяться!

Да уж, отношения с русским языком у него, судя по всему, непростые, отметила я про себя. А Закодлюка продолжал, утверждая меня в этой мысли:

Оказалось, что в марте приедут в Зону: заслуженный артист Украины Николай Мозговой, вокально-инструментальный ансамбль «Кобза», киевский театр пантомимы, ансамбль «Родные напевы», народный артист СССР Николай Кондратюк… В 1988 году деятелей искусства, желавших посетить нас, стало намного больше, чем в начале ликвидации.

Сергей Юрьевич Музыченко оказался приятным человеком. Мне его представил начальник ОБХСС Припятского городского отдела внутренних дел майор милиции Анатолий Ефимович Ильницкий, колоритная фигура, человек бесстрашный и веселый. Этот Ильницкий совершенно изменил мои представления о милиции. Перевернул, можно сказать. Он остроумно шутил и интересно рассказывал. Себя охарактеризовал так: «Я ликвидирую ликвидаторов с декабря 1986 года», а про сегодняшнюю Зону высказался следующим образом: «Здесь сейчас – самый махровый период застоя». Еще до того как Сергей Юрьевич стал мне показывать материалы, собранные им за последний год, Ильницкий задал тон:

– В вашем отделе числится три чайных сервиза по 640 рублей каждый (это учитывая, что моя журналистская зарплата была 140 рублей) и один – за 800. Самый дорогой, самый тонкий ленинградский фарфор, ручная роспись… И кто эти ликвидаторы, которые пьют из них чай? Все эти сервизы числятся у Ваховского, коменданта вашего, и один уже «разбит». А заму Гнатенко по быту Синюкову, тому самому, для которого готовили дом, где вы сейчас живете… Что, Надежда, вы не знали, что этот дом был предназначен заму генерального?

Я и не подозревала! Правда, Володя, когда мы впервые зашли туда, действительно, очень удивился… кажется, даже сказал что-то вроде: наверняка эта вилла готовилась для большого начальника из «Комбината», они теперь локти кусают, да, точно, так и сказал… Ильницкий увидел просветление в моих глазах и продолжил:

– Так вот, заму по быту Синюкову купили на аварийные деньги набор хрустальных рюмок – богемского хрусталя, между прочим, – что, спрашивается, он из них пьет в зоне трезвости?

Музыченко вступил в разговор. В руках у него оказались бумаги, испещренные цифрами.

– А то, что все они, и Валенко первый, живут в Киеве в гостиницах, хотя уже получили там квартиры? Держат номера люкс месяцами! И не только для себя, вот, смотрите: Плотников, зам Синюкова, заплатил из комбинатовских средств 2762 рубля 40 копеек за свой номер люкс и 2178 рублей за номер своей любовницы Митрофановой – учительницы, которую устроил сюда на должность ведущего инженера! Вы представляете, сколько респираторов или «афганок» на это ушло! Так они же еще себе командировочные выписывают плюс к стоимости люксовых номеров! Живут за счет «Комбината» месяцами и глазом не моргнут… А в Зоне! Посмотреть на их зарплатные ведомости, так они только и делают, что сидят на могильниках или на станции! Вот скажите, вы видели, чтобы Валенко ездил на могильники?

Я не знала, что отвечать. Я ведь с ним никуда не ездила, кроме Киева, когда он приготовил мне ловушку. А он сопровождал гостей Зоны… но в отчетах о приеме ни разу мне не встретилось слово «могильник»!

– Вот видите! Если бы он хоть раз на могильник заехал, точно бы все услышали… А вот еще: в вашу Правкомиссию поставили дорогущие югославские мебельные гарнитуры «Зина» и «Елена», а еще один, «Европа», привезли в Зону, оформили через мебельный магазин – пять тысяч рублей! – провели через склад, и где-то он сгинул. В общежитиях будто бы – вы представляете в общежитии ликвидаторов гарнитур за пять тысяч?

Нет, я не представляла. Односпальные железные кровати со стонущими пружинами представляла хорошо, очень они меня травмировали на первой вахте. А вот импортный гарнитур никак туда не вписывался.

– А вот еще цифры, – продолжал Сергей Юрьевич возмущенно. – На 117,6 тысячи рублей ненужного на складах – и нет того, что необходимо. Срываются поставки белья, посуды – и никто не несет за это ответственности…

– Мы поймали заведующую производством столовой спецаппарата, – опять вступил Ильницкий. – Наворовала продуктов, оттащила мешок в подвал. А там случайно сантехники на него наткнулись и забрали. И едят себе эту югославскую ветчину. Так она, конечно, подняла крик: «Мои продукты! Где?!», нашла этих несчастных сантехников, отняла оставшиеся банки. А нам стало известно. И какой шум поднялся в спецаппарате из-за того, что мы этим занялись, если бы вы знали! А почему они так заволновались? Ясно же, потому что это их всех лично касается, у каждого рыльце в пуху… Скажем, не хочет руководитель завтракать в столовой, берет домой банку консервов – ту же ветчину югославскую, – а еще ему надо кофе, а за банку кофе сколько талонов нужно отдать? А талонов этих у них миллион, мы их никогда не учтем, вот и мухлюют как хотят…

– Вы знаете, я слышала, что в ночь на двадцать четвертое в столовой спецаппарата устроили пьянку до четырех утра…

– Я тоже слышал. Но нас там не было, к сожалению. Не успели поймать их с поличным.

– Анатолий Ефимович, спасибо вам за доверие, за правду! – не выдержала я.

– Хотите сказать, что здесь это редкость? – парировал умница Ильницкий. Музыченко улыбался.

Мы засиделись в их отделении в Припяти, за окном была уже черная ночь, и я вдруг вспомнила, что сегодня концерт в чернобыльском Доме культуры, который организовал, в частности, мой муж. Мои новые друзья посадили меня в милицейскую машину, и она доставила меня домой. Там уже никого не было, но в окно я увидела выходящего из своего дома Жору.

22:00. Мы с Жорой в чернобыльском ДК слушаем хвост концерта Киевского КСП. Ребят привез Юра Косин; первый после аварии концерт в Припяти и еще один, в Чернобыле, организовали они с Вовкой. Вовка сидит в зале с Толиком Ивановым, мы с Жорой садимся в том же ряду, но отдельно. И я вдруг ловлю себя на мысли, что мы с Вовкой еще ни разу не были вместе в театре, в концертном зале! Ведь у нас не было ни одного культпохода, за исключением, в самом начале нашей истории, посещения кинотеатра «Звездный», где показывали «Пролетая над гнездом кукушки» – фильм, который я знала, обожала и хотела обязательно показать своему мужчине. Вовка тогда прослезился, потом долго повторял, что он так понимает Николсона, так понимает! Любопытно, что он отождествлял себя с героем фильма… И вот, получается, сегодня мы – впервые на концерте. Чернобыльский Дом культуры, весь зал – все те же ватники… Судя по хвосту, концерт был не очень удачным, хлопали вяло: каэспэшные песни, по-моему, более камерные и рассчитаны на узкий круг любителей «за дружеским столом». Но какая же тишина повисала в зале на каждом выступлении! Рабочие, солдаты – как напряженно они слушали! Что это? Эффект чернобыльской оторванности от мира?

После концерта все вместе пошли в Жорин дом-музей, где гостей разместили на ночь; сидели до двух за чаем, слушали их, потом они двинулись, собственно в «музей», рассматривали коллекцию: «балдели», сказал Жора. А мы ушли спать.

И вот еще: пока я слушала эти каэспэшные песни, рвущие душу, – вдруг все поплыло в голове как-то некстати; вспомнила девочку Карину с ее неосторожным, пока мы еще не окончательно напились: «Я представляю, что будет!», всплыли детали, другие встречи – с его женой, с лаборанткой в первый вечер, с еще одной подругой (наверняка любовницей) Милой… Странно, что мне это так лезло в голову, ведь я считала, что ревность – чувство низменное, презренное и мне незнакомое.

После создания «Спецатома» мной был запланирован «круглый стол» с его ведущими сотрудниками: Андреевым, Гришей, Володей, Толей… Я собиралась записать их размышления о ликвидации и о необходимости создания новой структуры для предотвращения будущих аварий, обработать в статью и отправить в «Новое время», прогрессивный журнал с репутацией честного стража перестройки и проводника гласности.

В ночь перед собранием, на котором должна была решиться судьба «Спецатома», Володя долго не мог успокоиться. Я подсунула ему валерьянки, которая была у меня всегда наготове. Он, наконец, уснул. А я потихоньку выбралась из его сонных объятий и села на кухне набрасывать черновик к будущей, такой важной для меня публикации:

Следующий день… был день страшный. День, который перевернул мою жизнь. По крайней мере, всю мою «последнюю» жизнь, до этого дня… седьмого марта.

В 14:30 в «Комплексе» началось общее собрание. Я приехала к началу, Володи не было в зале, и я села рядом с Гришей и Толиком. Мне показалось, что оба взглянули на меня как-то странно.

Первым выступал небезызвестный Мухин, зам генерального по науке. (На каждом заседании он тут как тут, вот спрашивается, когда он наукой занимается?)

– Спецпредприятие «Комплекс», как мы знаем, занимается дезактивацией территории и объектов. От него собирается отделиться самостоятельная единица – производственное объединение «Спецатом». В его задачи будет входить разработка новых методов дезактивации и новой техники. В тридцатикилометровой зоне остаются еще некоторые загрязненные территории, но их площадь неуклонно уменьшается, так что в перспективе на базе «Комплекса» будет создан завод по переработке радиоактивных отходов. К 1995 году численность персонала составит шестнадцать тысяч человек, включая «Комбинат» и три с половиной тысячи работников атомной станции. В Славутич к этому времени заселим шестьдесят тысяч.

Вышел Андреев, одернул «афганку», сверкнул внимательным глазом.

– После долгих и непростых дебатов приказ о создании «Спецатома» подписан. Я хочу, чтобы мы помнили: у нас общая задача. Мы должны сотрудничать – «Комбинат», «Комплекс», все мы! А то ведь некоторые пытаются противопоставить наши структуры… «Спецатом» устремлен в будущее: его задача – подготовка персонала и техники к нештатным ситуациям, разработка уникальной робототехники… Ждем вас в наше новое производственное объединение, переход по личному желанию. К концу месяца штат будет укомплектован. Основные подразделения должны быть сформированы в течение двух недель, тем более что их руководители уже назначены.

Я повернулась к Грише:

– Назначили уже? И кого на какую должность?

– Володя – замдиректора, – шепнул мне Гриша.

Я обрадовалась:

– По науке? Слава богу, а то он так нервничал!..

Гриша искоса, как-то виновато, посмотрел на меня, сказал тихо:

– Нет, по административно-хозяйственной части.

– Серьезно? А кто же по науке?

В этот момент Андрееву захлопали, и вышел новый оратор – еще один зам Гнатенко Седов, временно исполняющий обязанности генерального директора. Он явно старался убедить собравшихся не уходить из «Комбината» в «Спецатом»:

– Несмотря на сокращение аппарата, мы всем найдем работу! За Припять, между прочим, отвечает «Комбинат», и мы обещаем всех трудоустроить и расселить. А вы хотите кого-то отделять, выделять – так мы опять запутаемся…

– Вы думаете о том, чтобы не «запутаться», или о людях, об их интересах, о справедливости, наконец? – раздалось из зала.

Я опять повернулась к Грише, но за него ответил Толик:

– Замом по науке назначили Григория.

Мы некоторое время слушали пререкания зала с руководителями. Хотя я уже слушала плохо, мне стало понятно, почему Володи нет на собрании, и я волновалась, зная его реакции. Толик посматривал на меня и что-то чертил в блокноте.

Когда собрание, наконец, закончилось, Толик вырвал из своего блокнота лист и протянул мне.

Это была картинка, нарисованная шариковой ручкой. Шикарная, с проработанными деталями, как будто кадр из мультфильма: волк, напоминающий волка из «Ну, погоди», но с огромными ушами и абсолютно безумным видом, тонет с кирпичом на шее, а от него уплывает симпатичная длиннохвостая и губастая рыбка. У волка на свитере с заплатами на локтях – надпись «Shatun-off», а у рыбки на хвосте – «Nadine».

Оказалось, Толик прекрасно рисует, как настоящий художник. Его в «Спецатоме» назначили начальником научно-исследовательского отдела.

Гриша стоял рядом, виновато улыбался, попросил:

– Надь, убеди Володю, пожалуйста, что его никто не подсиживал. Это назначение – не против него, просто Самойленко так решил, ведь начальником научного отдела в «Комплексе» два года был я… А Володя – он организатор, у него мотор в одном месте, вот и решили, что он будет прекрасным замом по административной части. Поговори с ним, а то он убежал злой, никто его остановить не смог. И спирта прихватил, вы там поосторожней, все-таки он теперь замдиректора…

Я должна была еще взять интервью у Андреева о создании «Спецатома» для нашего радио, это было срочно, передача выходила назавтра, восьмого марта. В результате мы уехали из Припяти поздно, втроем с Андреевым и Толиком, который тоже жил в Чернобыле, на андреевской машине.

Дома Володи не было, фонарь не горел. Я пошла к Жоре и нашла там троицу: хозяина, Женю и Вовку, абсолютно пьяного. Впрочем, остальные тоже были не первой свежести. Они спорили, аргументировали, убеждали, разубеждали – Жора и Женя пытались справиться с Володей. Удавалось плохо, и Жене в конце концов надоело, видимо. Он ушел, чмокнув меня в щеку на прощание и посмотрев как-то странно. (И что это сегодня все на меня так странно смотрят?) Володя спустился за уходящим Женей, постоял, покачиваясь, потом тоже решил идти домой, схватил меня за руку и потащил. Я плелась за ним, понимая, что вечер будет невеселый.

Дома Володя сразу прошел на кухню, схватил стакан, вытащил из-под раковины бутылку – к несчастью, там стояла бутылка водки, которую привез Юра Косин, а я не успела ее спрятать… Сейчас окончательно напьется.

– Вов, может, не надо? Вы уже и так с Женькой хорошо посидели.

– Ага. И он опять вокруг тебя ошивался. А ты и рада! – зло бросил он, опрокидывая полный стакан.

– Зачем ты это говоришь? Во-первых, никто не ошивался, во-вторых, чему радоваться-то? Посмотри, в каком ты состоянии… и сними ботинки, пожалуйста, ты ж из Припяти.

– Да что ты со своими ботинками! У меня судьба рушится, а тебе… Женька, ботинки… Эх, чего там, тебе все равно не понять!

– Мне не понять? А когда я горничной из-за тебя устроилась, думаешь, мне приятно было? А то, что меня диктором сделали вместо корреспондента?

– Да отстань ты от меня!!! – пьяно заорал Володя и, как был, в свитере выскочил на улицу.

Я посидела немного. Потом встала, накинула пальто и побежала за ним – ему сейчас только не хватало попасться в руки милицейскому патрулю.

В конце заснеженной улицы, в стороне реки, виднелся черный силуэт. Там дальше нет дороги, он должен повернуть обратно. Я пошла ему навстречу. Володя не шел, он бежал, качаясь. Когда он поравнялся со мной, я схватила его за руку. Он вырвался и продолжал свой безумный бег. Я догнала его напротив дома Жоры, намертво ухватила за свитер:

– Вов, пожалуйста, пойдем домой. Ты доиграешься…

– Отпусти! Уйди от меня!

Он вырывался. Я побелевшими от холода пальцами держала его толстый свитер изо всех сил.

– Нет, не отпущу, хватит дурить!

– Ах так? – Вдруг Володя развернулся ко мне, на миг я увидела белые от водки и бешенства глаза… и все померкло.

Божественные лики. Я что, уже на небе?.. А, это же иконы! Странно, почему у меня перед глазами иконы? Пока я пыталась понять, что произошло, рядом заговорил Жора:

– Слава богу, очнулась! О господи, да у тебя кровь на затылке!

Оказывается, я лежу на диване на первом этаже Жоркиного дома… а он продолжает говорить, и каждое слово как будто отдается в моей голове колокольным звоном.

– Я увидел, что ты лежишь на снегу, притащил тебя в дом. Подожди, не рыпайся, надо осмотреть твой затылок. Тут что, заколка?.. Вот это да! Чудо! Перед домом… иконы тебя хранили! Господь помог!

– Жора, что там? И где Володя? – Почему-то мне трудно разговаривать.

– Володя? Не знаю, его не видно было, – удивился Жора. – А что случилось? Это он тебя?

Тут он заметил, что у моего виска на глазу наливается синяк, и помрачнел.

У Жоры была перекись водорода и пластырь. Он заклеил мою рану на затылке и потащил меня на второй этаж, где была маленькая отдельная спальня. Там уложил в кровать и вышел.

В общем, теперь стало понятно, что случилось. Володя двинул меня в висок, и я упала. Свои длинные волосы я всегда закалывала заколкой-автоматом. Это была замечательная заколка, французская, ее привез мне из командировки папа. Такие нельзя было купить в Советском Союзе, и я очень ее берегла. Она ответила мне взаимностью, наверное, даже спасла мою жизнь. Я упала затылком на камень, и удар, к счастью, пришелся точно в место, где были заколоты волосы. Если бы не эта заколка… Она амортизировала удар, но разрезала мне голову. Железные крепления врезались в кожу, но даже не погнулись – вот ведь французское качество! Только роговое покрытие, к моему горю, безнадежно треснуло… Пока я переживала о потере заколки, прибежал Женя. Несмотря на полноту, он просто-таки взлетел по лестнице и, задыхаясь, плюхнулся на стул у моей кровати:

– Тебе нельзя к нему возвращаться. Он ненормальный, а тебе надо уезжать из Зоны.

Женя смотрел на меня такими глазами, что мне, наконец, стало ясно: он меня хочет. Он взял меня за руку, стал осторожно гладить по щеке… Женя мне очень нравился по-человечески, как друг…

После обсуждения было решено спрятать меня у Жоры, а Володе сказать, что меня отправили в больницу.

Володя не заставил себя ждать. Он заколотил в дверь, которую Жора предусмотрительно запер. Жора ждал его внизу. Он стеной встал на пороге и не впустил моего пьяного и безумного мужа. Не знаю, каким образом, но ему удалось его выгнать.

На следующий день, в женский праздник Восьмое марта, Алик повез меня в медсанчасть, и выяснилось, что у меня контузия головы, «нетяжелое» сотрясение мозга. Врачи попытались отправить меня в иванковскую больницу, я сопротивлялась, умоляла разрешить мне остаться «дома». После долгих уговоров на меня махнули рукой, велели отлежаться и – как всегда – уезжать отсюда куда подальше.

Меня погрузили в машину скорой помощи и вернули к Жоре, на его спасительный второй этаж.

Прячась за занавеской, я смотрела сверху, как Вовка, нахохлившись, вжав голову в плечи, спотыкаясь, болтался по нашей улице. Выражение его лица разглядеть было трудно, но я чувствовала, что он пустыми невидящими глазами смотрит на грязный снег. Страдание сквозило во всем его облике… Неужели я не вернусь к нему? Неужели мне надо отказаться от этой безумной всепоглощающей – и всепрощающей – любви?

Внутренности крутила ноющая тошнотворная боль. Мысль, что надо принять решение, медленно и мучительно выжигала душу, как радиационный пожар.