Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Барановская, Юлия Сысоева

Дизайн обложки: Елена Пелюхно

© Х. Побяржина, 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.

Вернувшиеся певчие птицы, разливающиеся разноголосицей над зеленеющими скатертями пригорков, широкие ленты пашни с будущим урожаем, перемежающиеся полосами занимающегося клевера, – все было предчувствием, все было упоением, но только это деревце – началом отсчета. Соки земли наполняли коричневые веточки, сонные крохотные почки завязывались белыми трогательными кулачками, потом, как по волшебству, разжимались пятернями лепестков, оборачивались тонкими цветами, будто вырезанными из облатки, с любознательными тычинками, источающими нежный, волнующий аромат: таких духов нет ни у Ралле, ни в парфюмерных лавках Вильны. Каждый год пан Корсак думал: бывает ли что-нибудь прекраснее?

Когда зацветала мирабелька, это было как обещание. Дальше все будет по-прежнему.

Со времен Великой эмиграции многие дома пустовали, многие сады одичали, но пчелы по-прежнему опыляли деревья, а в детской по-прежнему стояла колыбель.

Мирабелька у пана Корсака была хорошая, крепкая, еще невысокая, но уже статная, как девица на выданье, и старый Янчевский из зависти твердил, что это не благородная слива, а дикая алыча. Понимал бы он что. Пану Корсаку привезли молодое деревце аж с самой Лотангринии… Лонагирнии… забыл название, откуда-то от французов. Домашнее деревце только с виду похоже на придорожную простушку или дикий кустарник у пруда. Листья мирабельки круглее, нет тернистых, колючих сучков, плоды не желтые, а краснобокие, косточка прекрасно отделяется от мякоти, а главное, вкус. Кто хоть раз лакомился этой душистой, сладкой, без малейшей кислинки сливкой, тот никогда не назовет ее некультурной алычой.

Пан Корсак недовольно глянул в сторону построек соседского двора, кичившихся золотом новых соломенных кровель, но саду Янчевских похвастаться было нечем, ни один кустик не белел вдали. А его мирабелька уже стояла в саду, тоже еще полном голых деревьев и худосочной травы, такая самодостаточная и веселая!

Пан Корсак с трепетом коснулся белого лепестка своим коричневым пальцем. Цвету в этом году что пуха в перине. Мирабельке было столько же лет, сколько старшей дочери.

– Франю! – окликнул он ее со двора. – Заневестилась!

Францишка выглянула в окно с видом на тенистый садик, радостно захлопала в ладоши, поспешно вытащила из шуфлядки толстую тетрадь, на форзаце которой вредный Янек поставил кляксу, аккуратно вывела сегодняшнюю дату.

3. V.1891

В школе по-польски писать запрещали. Чтобы не забыть язык, пани учительница предложила ребятам вести дневники. Но о чем писать, когда эти тугие, как молочная пенка (фи!), дни толпятся близнецами в календаре с понедельника по пятницу, тают белесыми полосками тумана и последнего снега на пашне, путают сонные утра с догорающей зорькой, растекаются чернильными реками на занятиях в классе, вязнут в паутине домашних дел, в пререканиях с Янеком, в мечтах о лете… Только о лете и стоит писать. К сожалению, будет значительно больше хлопот по хозяйству, работы в огороде, в поле, в лесу, но закончится эта глупая арифметика, и примеры на деление, и страх, что вызовут к доске, – все это она описывала короткими предложениями и удивлялась, до чего же однообразна и бессмысленна ее жизнь, никаких чудес. Вот всегда желтые цыплята вылупились из всегда белых яиц, вернулись всегда черные грачи и, по обыкновению, длинноклювые аисты, сумерки всегда были синими, закаты – всегда багряными. Ладно, иногда розовыми. Но все часы, дни, месяцы казались Францишке унылыми и бесполезными, и когда она начинала вслух желать хоть каких-нибудь происшествий, мама одергивала ее, говоря, что глупая девочка своей болтовней может накликать беду.

Франя на мгновение засмотрелась в окно на дмухавцы, рассыпанные, точно веснушки, у калитки, которую отворяла кузинка, потом вывела в тетради торопливой, но аккуратной латиницей:

3. V.1891

Сегодня зацвела слива. Вот Ванда-то удивится

– и замерла, не отважившись поставить восклицательный знак, потому что его палочка всегда стремится некрасиво слиться с точкой. Выжидая, пока высохнут чернила, она решила, что дневник лучше прятать куда-нибудь с глаз долой, ведь Янек растет, уже умеет читать и всюду сует свой нос. В шкаф, например? Туда, где хранятся ее нижние юбки, он в жизни не полезет.

Франя провернула в дверце шкафа ключик, который, впрочем, никогда не вынимался из скважины, подошла к окну и распахнула его. Оглушительно завопил петух.

Когда она высунулась наружу, солнце, повисшее на лысоватой макушке старой груши, довольно нахально уставилось на нее, ослепило и заставило зажмуриться; день обещал быть теплым. И необязательно нудным. Хоть в книжках и было иначе. С приключениями, чудесными открытиями и без куриного помета под окнами. Но скоро лето, а значит, будут озеро, костры, ягоды с куста, выгоревшие волосы, коричневые лопатки, ночевки на сеновале, звездопады!

Отец что-то объяснял Ванде, широко раскинув руки. Она как будто смеялась, Фране известны эти ее ямочки на щечках, но вытирала ладошками глаза, точно и плакала тоже. Почему они говорят так тихо?

Францишка прислушалась, но выхватила только отдельные слова, что-то о баррикадах и героях, а Ванда не торопилась войти в дом, наполняющийся все более настойчивым и требовательным хныканьем проснувшейся в соседней комнате Ани.

Франя выскочила на крыльцо, вихрем пронеслась мимо Мухи, едва не наступив ей на хвост, спрыгнула с последней ступеньки, взмахнув своими жидкими косичками.

Отец рассказывал Ванде, как в детстве пролил «во-о-от такой океан слез», когда читал про смерть Гавроша. Ах, вот оно что. Эту историю девочки знали наизусть.

Ванда сморщила некрасивое личико, вспомнив о своем, и сказала Фране:

– Такая прекрасная поэма эта «Гражина». Реву теперь, как ненормальная. Тебе тоже нужно.

– Мне скоро уезжать. А я, кажется, заблудилась, – ответила я.

Лед безбожно таял прямо на глазах.

– Я нашел тебя. А если грустно и не хочется уезжать, то-о… не надо уезжать!

Он говорил по-русски, я даже не успела удивиться.

Нарочито медленно и вальяжно, как мне показалось, он присел рядом, скрестил руки и вытянул длинные ноги в узких джинсах и видавших виды кроссовках. Мимо нас сновали прохожие: чаще всего беспечные, юные и счастливые. Образцовая семья с прыткими детьми на скейтах. Длинноволосая дева с цепями на поясе и обвесами на сумке. Серьезные подростки с пайетками на одежде и рюкзаках. Нельзя было определить их пол.

В воздухе носились особые движения, бестелесные мельтешения и возбуждение, присущее раннеосеннему вечеру. Деревянная скамейка, на которой мы сидели, утопала в зарослях жимолости, образующих вместе с головокружительно ароматными кустами лаванды и розмарина впечатляющую живую изгородь.

Мне захотелось взглянуть на его лицо, но я передумала. Не решилась. Уставилась прямо перед собой на монументальный высокий памятник, окруженный клумбой с невразумительными чахлыми кустиками. На эту клумбу кто-нибудь то и дело заходил, вставал в позу перед своими друзьями – меланхоличными фотографами, жаждая запечатлеть себя и мгновение, несмотря на неверное пятичасовое солнце, оставляющее блики на лицах. Все они походили на цветные кляксы. Моя близорукость неизменно размывает черты и силуэты, будто кто-то стремится стереть их тряпкой. Причем не очень чистой.

Кому посвящался памятник, я даже не пыталась угадать: усатый мужчина сидел с книгой в руке, склонив кудрявую голову и выставив вперед левую ногу, – он был похож на Шевченко и Горького одновременно, но откуда бы им здесь взяться. Вероятно бронзовый, старый монумент гармонично вписывался в окружающую зелень: костюм мужчины покрывала ровная патина цвета морской волны. Я предпочла молча истреблять свой ягодный лед, откусила решительно, так, что заныли зубы, а потом, гадливо потирая липкие пальцы, мысленно утешила себя тем, что скоро их вытру. Влажные салфетки в сумке. Сумка на коленях. На сумке превращались в пюреобразную кашицу еще два фруктовых десерта в полиэтиленовом пакетике. Апельсиновый и с ароматом лайма.

– Рас-пуга-ли порт-рети-стов в старом па-рке web-дизай-ном, вскользь нару-жна-я рекла-ма, – чеканили его наушники так громко, что я разбирала слова.

– Ты – самая печальная девушка из всех, кого я сегодня видел. А может, из всех, кого я вообще видел. Велю тебе отныне веселиться и никогда не грустить. Нельзя есть мороженое с таким обреченным видом, улыбнись! – он сказал.

Я мысленно пошутила про «славик фейс», который часто не имеет никакого отношения к печали, но промолчала.

– …Скотчем у-плотня-ем не-рвы, та-ют ма-ем все резе-рвы, – продолжал Пугач.

– Ты как – скотчем предпочитаешь уплотняться или джином? Я зерну предпочитаю фрукты, поэтому за «Токай», но вообще чаще за белое сухое.

Терпкий запах розмарина смешался с кедровой отдушкой его одеколона. Розмарин рос еще… где? И одеколон знакомый…

Парфюм – теперь говорят «парфюм», вечно ты.

У меня закружилась голова. От нереальности происходящего.

– Может быть, вы поможете мне съесть это? Он как раз фруктовый. – Я потыкала пальцем в пакет. – Жаль выбросить. Ладно, никакой он не фруктовый, обыкновенная вода с красителями и консервантами. Но она растечется в мусорнице…

Он улыбнулся, я почувствовала его улыбку, хотя смотрела в противоположную сторону, на девушку, которая спускалась по ступенькам позади памятника, расчесывая длинные темные волосы, довольно беспощадно расчесывая, не заботясь о том, что может им навредить.

– Давай. Я не люблю мороженое, но, так и быть, спасу тебя.

Он уверенно перетянул пакет со льдом с моих коленей на свои.

– When you were here before

Couldn’t look you in the eye, – запели его наушники.

– Зачем ты столько купила?

– Из жадности… Хотела попробовать. Ну и потратить мелкие форинты. Но сейчас в этом раскаиваюсь.

Я посмотрела на него. Наконец-то.

Лицо было такое знакомое, словно из давнишнего сна, с такими же густо-серыми глазами, как у меня. В остальном оно было обыкновенное. Хоть и симпатичное. И, к счастью, очень молодое. Нет, я подумала: к сожалению. Только потом заменила мысленно антонимом.

– Теперь мне холодно. Нужно было пойти куда-нибудь и купить чай. Но я боюсь ходить одна. В незнакомых городах.

Мы смотрели друг на друга. Я видела четкий контур его бровей, родинку на щеке, каждый волосок трехдневной (?) щетины, я думала о том, что он сидит слишком близко. И, в свою очередь, видит излишне много на моем лице.

Но он просто улыбался, как старый знакомый. Будто вступительные титры давно прошли, и это была уже середина истории. Не обязательно нашей, возможно, кого-то из прошлого. Мы принадлежали этому моменту, но он не принадлежал нам. Я сидела и ела фруктовый десерт, не испытывая неловкости рядом с незнакомым человеком. А через несколько часов мне предстоял тяжелый перелет в одиночку с пересадкой в филиале моего персонального ада – стамбульском аэропорту.

Рядом с его ногой внезапно спланировала кепка. Шлепнулась, глухо стукнув козырьком об асфальт. Мальчишка лет двенадцати споткнулся и упал в нескольких сантиметрах от нас. Я невольно вздрогнула. Подалась вперед, чтоб помочь ему. Но ребенок моментально поднялся и унесся прочь.

Тем временем он невозмутимо забрал у меня из рук обертку.

– Я думал, ты собралась в Националку.

– Куда?

– В музей. – Он кивнул на здание сразу за памятником, белоснежное и величественное, с колоннами и парадной лестницей, на ступеньках которой сидели люди. – Только он, наверное, скоро закроется.

– Я успела побывать в музее… Другом. В Вайдахуняде. Правда, я думала, что это замок с королевскими палатами…

– А там – бац! – коровы… – Он засмеялся. – Значит, ты турист!..

На самом деле я была рада, что таким неожиданным образом попала в сельскохозяйственный музей. Там я узнала все, что могло пригодиться мне для будущей книги.

– Я уезжаю через шесть часов… – Я достала влажные салфетки себе и ему, посмотрела на часы. – Через пять часов сорок пять минут.

Он вытер руки каким-то отработанным движением, тщательно, точно автослесарь после тяжелого рабочего дня, бросил наши использованные салфетки в пакет, к оберткам, палочкам от мороженого и еще одному нетронутому льду.

Поднялся и ушел.

Иди тоже, иди, сказала я себе. Продолжая сидеть как пришитая и смотреть на удрученного мужчину-памятник напротив. Люди сновали все реже. Несколько китайцев вышли из музея, их речь распадалась на слоги и звучала как звон посуды. Девушка с дредами прошла, виляя задом и болтая по телефону.

И когда он вернулся, избавившись от мусора, снова скрестив руки на груди и спокойно глядя на меня сверху вниз, у меня защекотало в носу.

– Так не бывает. Ты не можешь уехать. Мы же только что познакомились. Пойдем, я тебя нарисую.

Не в силах больше выносить его взгляд, для разнообразия я поизучала его белую футболку с яркими кляксами разноцветной краски на груди. Вероятно, ручной работы.

– Нет. Я не хочу, чтобы меня рисовали.

– Веришь, что художник может случайно запечатлеть твою душу?

Он снова присел на скамейку.

– She’s running out again,

She’s running out

She’s run run run running out… – сообщили его наушники.

Время, подумала я.

– А чего ты хочешь?

– Петь.

Он расплылся в улыбке.

– Заметано, что поем?

– Я не буквально, я часто хочу петь.

– Но я могу устроить.

– Мне пора. – Я покачала головой. Поднялась как можно беспечнее, кивнула на памятник. – Кто это?

– Это поэт… Янош Арань.

– К своему стыду, не знаю такого поэта.

Он пожал плечами.

– Местная знаменитость… и достопримечательность.

– Хорошие стихи?

– Не знаю, я не любитель.

Он пошел со мной рядом, будто это было само собой разумеющимся.

– Как же так вышло, что ты здесь одна?

Мы перешли на другую сторону улицы. Здесь я точно раньше не была. Он выключил музыку.

– Честно говоря, я не одна. Просто часть моих друзей сейчас где-то в центре Пешта наслаждается шопингом в мегамоллах, а остальные где-то в сердце Буды любуются историческими достопримечательностями…

– А ты?

– А я раньше всех улетаю… И не хочу им мешать.

– Или чтобы они тебе мешали… Как я, например… – сказал он. Приостановился. Щелкнул зажигалкой. Протянул мне пачку.

– Я бросила десять лет назад.

Он недоверчиво фыркнул.

– Здесь вообще можно курить? – Я посмотрела на него снизу вверх: в профиль, затягиваясь, он напоминал какого-то актера.

– Только вейпинг запрещен. – Он выпустил дым, шкодливо улыбнувшись.

Уже слишком поздно звонить кому-то. Все или ужинают, или тоже прощаются с городом. Самое главное сейчас – не заблудиться окончательно, уйдя в противоположном направлении. А потом – я никогда никому не расскажу об этом.

Когда я свернула на очередную пустынную улочку, он, мгновенно избавившись от окурка, фамильярно придержал меня за локоть, и сумочка сползла с моего плеча.

– Куда мы идем?

– В гостиницу, конечно.

– А находится она… – Он смотрел мне прямо в глаза, подняв брови, так, как смотрят на ребенка, у которого хотят выбить признательные показания.

– На площади Героев. Там еще станция метро… В моей транскрипции читается как «носок»…

– Хёшёк тере (Hősök tere), – сказал он без тени улыбки. – Ясно. Я знаю, где это.

Он уверенно вывел меня на улицу Ваци, где я уже бывала, и мы молча пошли вдоль столиков кафе, которые не заканчивались, перетекая из одного в другое. Менялись только маркизы на террасах, цвет зонтиков, растения в кадушках и посетители.

Я чувствовала, как уходящий день наваливается на меня всей тяжестью. Он был похож на книгу, написанную красивым языком, которую скоро нужно вернуть владельцу. Вместо того чтобы цедить удовольствие по абзацу, ее приходилось читать залпом, перелистывая по две страницы. Такой, без сомнения, готический любовный роман, один из тех, которыми я зачитывалась подростком, в душе презирая себя за то, что бездарно изменяю серьезной литературе. Там нет места низменному быту, проблемам отцов и детей, семейным передрягам, срокам, дедлайнам, погоне за деньгами, немытой посуде, непостижимости бытия и прочей безысходности. Есть только таинственный незнакомец, который появляется в соответствующих декорациях, чтобы полюбить главную героиню или погубить.

Я больше не шла по улице, а балансировала на краю реальности среди сказочно прекрасных домов, витрин, иллюминации. Благородные стены и древние камни на другой стороне Дуная засияли в свете вечернего солнца новыми красками, всей палитрой желтого, розового, бежевого.

– Ноги болят? – поинтересовался он.

Что-то выдало в походке. Действительно, немного болели. Не знаю, сколько тысяч шагов я прошла за последние дни. Его слова спустили меня на землю и вернули разочарование собой. Я не могла избавиться от ощущения, что все испортила сегодня. Слишком нервничала. Не успела сконцентрироваться. Была бездарно несобранной на встрече с читателями в знаменитом выставочном центре Милленариш. Совершенно не была готова к вопросам. Слова модератора рассыпа́лись и испарялись в воздухе. Я пыталась сложить их заново, но они теряли смысл. Что для вас История? Действительно, что? Что я ответила за отведенные мне тридцать секунд в микрофон, который прилип к вспотевшей от страха ладони? Я не помнила.

Он взял меня за руку. Как будто имел право. Впрочем, все равно, решила я. Это даже забавно. Всю дорогу до подземки я смотрела по сторонам, думая о том, что, вероятно, никогда больше не побываю в этом городе. Всю дорогу мы шли так, будто этот путь никогда не закончится.

В самом комфортном метро в мире, в одном из его игрушечных вагончиков, нашлось для меня место. Мы ехали по желтой ветке, из названий которой я понимала только одно – в честь геометрической фигуры.

Он невозмутимо стоял рядом, как телохранитель. И так же невозмутимо вышел за мной на нужной станции.

– Знакомое местечко, – сказал он, – не знал, что здесь реконструкция.

Колонна с архангелом Гавриилом и еще половина площади Героев были в строительных лесах и зеленой сетке. Рабочих за эти дни я ни разу не видела и испытывала досадное чувство, точно перед моим приездом Гавриила специально скрыли от меня. Немного печалило то, что я так здесь и не сфотографировалась.

– Вы собираетесь провожать меня до холла гостиницы? – поинтересовалась я.

Он засмеялся.

– Такое старинное слово: хол-л-л-л… Я сто лет его не слышал. Никто не говорит: в холле гостиницы. Все говорят: в лобби отеля.

– То есть вам тоже кажется, что меня не существует?

Нас обогнала влюбленная легко одетая парочка. Рука юноши, поглаживающая девушку ниже спины, была цвета морской волны, как Янош Арань. Миопия не оставляет шанса разглядеть издали детали татуировок.

– Придется признать, что я довольно часто разговариваю сам с собой. Так что все возможно.

И он снова взял меня под руку.

В этом было нечто демонстративное, покровительственное и пугающее одновременно. Но я так и не высвободилась. Шла, старательно пытаясь разыграть беспечность. Точно мы вместе. Два скверно прописанных героя на исторической площади.

Небо висело опрокинутой серой тарелкой сомнительной чистоты. Поднялся ветер. Под ноги бросались детали и подробности дороги вроде радужных пятен бензина на асфальте, зыбящегося пакета у фундамента дома, рыжего кота, прошмыгнувшего за угол.

На уютной террасе возле гостиницы никого не было. Никто не застукал меня с поличным.

Вопреки ожиданиям, он не попрощался у входа, не присел на диван в холле, а немного навязчиво пошел следом к стойке регистрации.

– Раз уж вы здесь… Знаете, я совершенно не говорю по-венгерски…

– Даже я еще говорю так себе, – улыбнулся он.

– И по-английски тоже. А мне нужно вызвать такси… Я уже выселилась, только заберу чемодан. Сможете устроить?

Чемодан стоял в подсобном помещении – одинокий, синий, прилично потрепанный своей дорожной жизнью. На ручке болтался ярлык с моим именем, на всякий случай.

Он взглянул на него, снова недоверчиво фыркнул, как тогда – я поставила галочку, – когда мы переходили через дорогу и заговорили про сигареты.

– Ка-а-ак тебя зовут? – Он преградил мне путь и перехватил ручку чемодана. Колесики мягко заскользили по мраморной поверхности пола.

– Так вы попросите вызвать такси? – Я предпочла оставить его в изумлении.

– Я вызову сам, – ответил он, и я занервничала. Не могла целиком довериться незнакомцу. Теряла контроль над ситуацией. Однако, произведя, вероятно, несложные манипуляции в приложении телефона, он действительно вызвал такси. Ему пообещали, что машина подъедет через пять минут, и мы вышли на улицу.

– У меня остается мало времени. Теперь я уже не заблужусь. – Я старалась говорить как можно игривее. – В аэропорт провожать меня вовсе не обязательно. – Мне казалось это хорошей шуткой. – Спасибо, что скрасили этот вечер.

Он достал сигареты, вытащил одну, посмотрел на меня и снова сунул сигарету в пачку.

– Ты даже не спросила, как меня зовут.

– Мне кажется, так лучше.

– Меня зовут Кирилл.

– Вы не похожи на лирического персонажа.

– В смысле?

– Разве вы не читали свое имя справа налево?

Он задумался, нахмурил брови. Посмотрел на дверь гостиницы, будто там было написано его имя наоборот. А потом засмеялся так, как смеются счастливые люди, которые узнали все тайны и отгадали все загадки, и я подумала, что никогда не видела улыбки красивее.

– Не читал справа налево! С ума сойти!

Он решительно опустил ручку чемодана вниз до щелчка. Провел ладонью по лицу, точно не верил в происходящее.

Я тоже не верила. Особенно когда он наклонился и поцеловал меня. Когда наши языки соприкоснулись, подо мной моментально разверзлась пропасть.

Хорошо, что тут же подъехала машина, одна из многих, в которых я не разбираюсь. Я слушала, как неверно бьется в груди сердце-птица, и, наверное, впервые за много лет пожалела, что не курю.

– Такси, – он сказал и покатил чемодан, не оборачиваясь, вообще не обращая на меня внимания.

Водитель вышел и как-то неестественно зашаркал по асфальту, точно поплыл, к багажнику, немного изгибаясь и покачиваясь, подчиняясь какому-то внутреннему ритму, – может, профессиональный танцор самбы? Они уложили мой чемодан, и Кирилл предусмотрительно открыл передо мной заднюю дверь.

– И я. – Он уверенно нырнул следом, мне пришлось подвинуться.

Мы выехали на улицу с аккуратными пряничными домиками, которые никак не получалось вообразить многоквартирными жилищами с людьми из плоти и крови, домики сменяли друг друга, перекраивали перспективу, и Кирилл как будто растерял все слова или оставил их у гостиницы, потому что они больше не были нужны. Его молчание оказалось лучшим и самым задушевным откровением. А ведь я уже было решила, еще там, у памятника Араню, что с ним все ясно. Но, кажется, он просто опасался, что без слов, немногочисленных и все же глупых и ненужных, я встану и уйду, растворившись в подворотнях Будапешта.

Пока мы ехали, таксист немного покачивал головой в такт песне, которая утверждала из динамиков: I’ll always remember us this way, и, когда по стеклам побежали безутешные, безысходные слезы, размазывающие теплый дрожащий свет многочисленных габаритных огней, я подумала, что непредусмотрительно глубоко похоронила в чемодане зонт и эта оплошность дорого мне обойдется. Есть ли на свете что-нибудь хуже дождя.

Ветер еще. Не знаю, что я не выношу больше. Факт, о котором не станешь рассказывать первому встречному, да что там, даже самому близкому не станешь. Очень неромантично – не любить дождь и ветер. Такое лучше скрывать.

Одним словом, больше всего на свете я ненавижу непогоду, поэтому перестала смотреть в окно. Дворники беспомощно кряхтели на лобовом стекле. Я стала разглядывать его руки. Нора как-то сказала, будто в юности я утверждала, что невозможно влюбиться в мужчину, у которого короткие толстые пальцы. Я этого не помню, какая, оказывается, я была снобка. Как по щелчку, Кирилл тут же накрыл своей очень красивой ладонью мою. Этот жест оказался вдруг значительно интимнее недавнего поцелуя. Большим пальцем он несколько раз провел по моему обручальному кольцу, точно желая наверняка удостовериться в его существовании. Или проверяя его на прочность. Но я не успела опомниться, потому что мы приехали в аэропорт, почему-то слишком быстро приехали, как мне показалось. Я сунула лиловую и две синие купюры с какими-то королями водителю, и он уже не танцевальной, обычной торопливой походкой вышел из машины и побежал к багажнику.

Кирилл убрал руку, вышел из машины тоже, остановился у дверцы. Дождь каменного цвета заструился по его волосам, лицу, белой футболке с яркими пятнами и джинсам. Он стоял красочным изваянием на монолитном фоне, глядя на меня точно так же, как там, возле Национального музея, сверху вниз. Водитель уже поставил к его ногам чемодан, а я все сидела, точно что-то еще должна была сделать, точно только эта машина могла обо мне позаботиться. Опомнившись, неловко поползла к выходу, обрадовалась своим брюкам. Хороша бы я была сейчас в платье.

Дверца захлопнулась. Сердце запнулось. Меня окатил ушат хляби небесной. Водитель умчался от нас стремительно, как от прокаженных.

Резко потемнело, день умирал на глазах. У входа в аэропорт никого не было, все спрятались, не желая мокнуть.

Мы побежали, дождь бурно рукоплескал нашему забегу. Чемодан плыл за Кириллом, как синий кит на веревочке.

Двери гостеприимно распахнулись, и мы оказались на суше. На распутье: налево пойти? направо пойти? Терминал 2A. Терминал 2B. Длинные кишки-тоннели. Я бессмысленно разглядывала спешащих на регистрацию. Кирилл поставил чемодан у стенки и неожиданно обнял меня. Ожидаемо обнял. Одной рукой, со спины. Привлек к себе, как ребенка, которого нужно усмирить. Мимо проходили уставшие мокрые люди. Самыми мокрыми были мы.

– Гражина… это псевдоним?

– Нет. Так меня зовут на самом деле.

– Никогда не слышал такого имени…

– Это имя придумал поэт Мицкевич, назвал им отважную героиню своей поэмы, а родители зачем-то назвали так меня.

– Значит, мы земляки. Я сразу понял… Все другие, но не ты. Мне нравится твое имя. Похоже на драже. На драгоценный камень. На кураж и гранж.

Я хотела высвободиться из его объятий, но это было бы точкой. Что-то не позволяло поставить ее вот так. Может быть, запятые дождя на его плечах.

– Откуда вы свалились на мою голову…

– Я – здесь живу, почти семь лет. Свалилась откуда-то ты.

– Что же нам теперь делать…

– Поехали куда-нибудь, поедим, например. Только не фруктовый лед.

– Мне пора, там регистрация уже открылась. И вы… дождь почти перестал…

Влажные туфли неприятно впились мне в ступни. Я чувствовала их мертвую хватку. Они приковывали меня к полу.

– Разве ты можешь улететь?

Меня зазнобило. Сырая одежда облепила наши тела.

Он поцеловал меня так, что дыхание перехватило.

Я подумала о том, могла ли бы я не улететь, взять и совершить такую величайшую глупость. Моя командировка была оплачена в обе стороны, виза заканчивалась через две недели, до моего дома почти 1300 километров. И главное, у меня очень мало денег. Хотя и это было не главное.

– Если ты уедешь, ты совершишь величайшую глупость, – сказал Кирилл.

Дрель сверлила мне голову. Или шуруповерт. Или перфоратор. Никогда не был силен в этих штуках.

Я попытался открыть глаза, стряхнуть с себя темноту. Молочно-серый воздух трещал по швам. Пространство вокруг выглядело неубедительно. Будто рыбина, пойманная на крючок, я попытался осознать свою форму. Подергал конечностями. Получилось довольно бессильно.

Я ли это вообще или чей-то замысел? Очертания, вырастающие из мутных пятен, – предметы или только мой домысел? Разрыв матрицы. Клочья сознания, растекающиеся по полу. Из щели в стене, прямо по центру, в комнату пыталась проникнуть полоска света. Что-то потустороннее, нервное. Эта полоска аффектированно дергалась в неверных попытках пробраться в помещение. Должно быть, сегодня облачно, подумал я. Удивился и обрадовался, что способен думать. И тут же с липким страхом перед лицом неизвестности попытался вспомнить, какое сейчас время года. Включить критическое мышление не получилось, зато снова включился шуруповерт. Винтик в виске активировал воспоминания. Механизм боли запустила «Беларусь синеокая», точнее, ацетальдегид, на который распался этанол, вызвав сосудистый спазм. Какие только ненужные факты не всплывут в измененном состоянии.

Но я не сразу понял про этанол. Сразу я вообще ничего не понял. Допустим, где я.

Мучительные размышления подкинули необязательно верную версию о том, что это моя комната. И мое зашторенное окно. Кто-то, мать его, задернул занавески, которые я никогда не трогаю, и, конечно, сорвал мою гирлянду! Она беспомощно свисала с карниза, будто оборванный побег плюща, разрезая окно наискосок. К тому же какого-то ера я лежал на диване в обратную сторону, головой к дверям. Я неуверенно подумал, что всегда сплю ногами к выходу. Но кто-то помог мне лечь именно так. И очевидно, этот кто-то жарил картошку на моей кухне. Запах стоял впечатляющий, на весь дом, должно быть, именно от него я проснулся, а не из-за спазма.

Вопросов становилось все больше, а ответов все меньше. Оказалось, что я ничего не помню.

Ладно, не утрируй, попытался я успокоить себя, так не бывает. Как минимум ты помнишь свое имя и что именно ты пил вчера. Если это, конечно, было вчера.

Я попробовал приподняться, и это не осталось не замеченным моим псом. Он шустро запрыгнул на диван, по обыкновению, предварительно потоптавшись по моим ногам и ничуть не заботясь о моих чувствах. Приподнявшись, я заглянул под одеяло со смутным ощущением тревоги. С неясными опасениями: всё ли там на месте. К счастью, оказалось, всё. Даже трусы. Таким образом, я начал анализировать. Хотелось уже какой-то определенности насчет хозяйничающего на кухне. К примеру, какого он пола.

– Кто там, а? – спросил я у собаки.

Она подползла ко мне с непроницаемой мордой и лизнула мою руку. Потом выжидательно посмотрела мне в глаза своими черными бусинами под кудлатыми колечками шерсти. По периферии сознания проехала мысль, что с ней еще надо гулять. Наверняка.

Анализ давался трудно. Словом, не давался вовсе. Я огляделся в поисках штанов. На всякий случай. Хоть вставать, кажется, все еще не планировал. Если я вообще был в состоянии планировать. В основном это делали остатки этанола в голове. Однако, судя по всему, к ним присоединялись остатки колы в мочевом пузыре, потому что путь в уборную начал видеться мне главной целью этого… утра? Дня? Вечера?

Штанов не было. Ну и черт с ними.

Я прошлепал в клозет, который наши великие архитектурные умы неизменно располагают в непосредственной близости к кухне. Надо бы узнать, кто это придумал первым, откуда это пришло, на что этот толстый намек. Можно даже сварганить статью. «Клозет как часть национальной культуры».

Физиономия Стаса выплыла из дымки пара, источаемого картошкой, потому что дверей на кухню у меня тоже, разумеется, нет. Я испытал противоречивые чувства. С одной стороны, облегчение – это всего лишь Стас. С другой – разочарование. Это всего лишь Стас. А не какая-нибудь прелестница. Которой небезразлична моя судьба.

– Есть будешь? – спросил он.

Я не ответил, решил взять паузу: пока справлю нужду, заодно прислушаюсь к остальным органам. Желудку в числе прочих.

– Я купил корнишончиков! – крикнул Стас.

Вечно он пытается доораться до человека на унитазе и завести с ним задушевную беседу через стенку, что за мода. Возмущение на сей раз зашевелилось слабо, как тщедушный червячок, а мысль о картошке с огурцами показалась не такой уж скверной.

Зеркало в ванной было испятнано пастой, мыльными разводами, потеками непонятного происхождения. Что это я вытворял? Мятое отражение с запавшими совиными глазами приблизилось, и я поморщился. Потом намылил руки, тщательно вымыл их (по локоть), подержал в ладонях то, с чего не принято пить воду, но чем все еще не хотелось падать в грязь. Буравчики в висках стали не такими невыносимыми.

– Где мои штаны? – спросил я Стаса, выйдя из ванной.

– Где-то в комнате, не знаю. Ты же был в джинсах. Я подумал, что в джинсах неудобно спать. Я накладываю?

– Валяй, – сказал я, услышал холостые всплески воды, вернулся в клозет, поправил сливной бачок. Снова пришлось мыть руки.

Войдя в комнату, я отдернул штору: солнце скрылось с глаз долой, на дворе стояла обычная ноябрьская безысходность.

Мои спортивные штаны валялись за креслом. Мама принесла их однажды, лет сто назад, вместе с лотком своих фирменных котлет. Купила на какой-то распродаже. С тех пор это мои любимые штаны. Главное, им износу нет. А вот мне, кажется, есть.

– Ты идешь? – крикнул Стас.

Я натянул штаны, еще раз посмотрел в окно. По тротуару, в сторону Партизанского проспекта, семенила согбенная старушка с клюкой, в пальто и классическом сером платке, с авоськой, архетипически волочащейся по земле. Я подумал о бренности бытия. Вспомнил, что не почистил зубы. Увидел телефон на столике, решил узнать, который час, но оказалось, что телефон мертв. Вздохнув, я пошел на кухню.

– Пес погулян, а хозяин сейчас будет покормлен! – радостно провозгласил Стас в ответ моим недавним мыслям.

– С какой стати напрягаешься?

Что-что, а готовит Стас божественно. И с сервировкой у него все неплохо. Он вообще не дурак пустить пыль в глаза при любом возможном случае. Картошка была в меру зажаристая, хорошо подрумяненная, с аппетитными коричневыми бочками, сбоку тарелки высококалорийно располагался майонезик, на отдельных блюдцах лежали нежная, тонко нарезанная копченая ветчина и маринованные огурчики идеальной формы, цвета и размера. Я покосился на банку с плавающими внизу зубчиками чеснока, но быстро понял, что магазинный рассол все-таки скорее уксусная отрава, чем амброзия.

– Понимаешь, – ответил Стас, облизываясь, как кот, – на этот раз действительно судьба! Ну не снимать же квартиру на час…

– Ты всегда так говоришь. Кто на этот раз? – Я тщетно пытался казаться увлеченным, еда влекла меня больше.

– Ее зовут Розалина, представляешь? Роза-Лина. Ты когда-нибудь слышал подобное?

– Проститутка, что ли?

– Обижаешь, брат! Настоящее имя. Я ее паспорт видел.

– И что – не посадят?

– Мля, да она взрослая! В магазине работает – продавщицей! У меня никогда не было Розалины. И, возможно, больше никогда не будет. – Стас поучительно поднял палец вверх. Я взглянул на его самодовольную мину, стараясь не выказывать отвращения. Все-таки у нас большое прошлое. – Ну некуда пойти! А моя Лариска к тебе без звука отпустит.

– Когда? – Я старался казаться равнодушным, но внутри начинал клокотать вулкан. Почему он никак не уймется, этот подтянутый мужик с вороватым взглядом и стремительно седеющими висками? К возрасту Христа он превратился в настоящего развратника. Зачем ему все эти бабы? Впервые в жизни мне стало жаль его Лариску… Я был на два года старше, но количество моих женщин не шло ни в какое сравнение с его коллекцией. Притом что я и женат не был, в отличие от него. Пусть и ненадолго, но я влюблялся или заводил роман со всеми вытекающими и встречался до тех пор, пока отношения не сходили на нет. Никогда не вел двойную игру. Не коллекционировал, не шел на рекорды, не пытался переспать только ради утоления вожделения. И потом Стас чересчур уверен в себе или просто умело скрывает свои внутренние войны и комплексы – неизвестно. Неизвестно, что в нем находят миловидные барышни всех возрастов, что именно их подкупает. Мы знакомы давно, но всякий раз я задаюсь этим вопросом.

– Я хотел сегодня, но если ты не можешь… То я перенесу на завтра.

– Только не сегодня. Сегодня я – сам видишь. Еще и память отшибло. Я не помню примерно ничего из вчерашнего вечера. Всё! Со следующей недели завязываю с этим делом. Что-то я часто стал прикладываться, уже сказывается… Заведка косится в мою сторону… Не хочу лишних сплетен. Да и видок у меня облезлый после, даже в самом дорогом костюме.

– Старый, мля, кончай на себя наговаривать…

– Так как вы познакомились? – Я с удивлением понял, что все еще не наелся. Встал и выгреб со сковороды остатки картошки.

– Да случайно, понимаешь… Подсели с Лехой за свободный столик, а тут такая красота неописуемая.

– Угум… а зачем ты шторы трогал, там же гирлянда, забыл?

– Да луна, сука, не люблю. Притащил тебя вчера, а она таращится. Ну я и задернул, от греха.

– Больше не трогай.

– Ты что, темноты боишься?

– Говорю же, гирлянда… Это ты боишься луны, я ничего не боюсь. Мне просто нравятся зажженные окна, фонарь на соседнем доме, отблески фар на стенах… Скорее, я люблю полумрак. В нем не так видны пороки, а нам всем время от времени нужен камуфляж. Полумрак – защитная форма жизни.

– А ты в детстве пытался устроить себе домик под кроватью, вместо входной двери – одеяло (кто там? Меня ни для кого нет)? – спросил Стас, задумчиво глядя в пустую тарелку.

– Ха, я прятался под Алькиным письменным столом, она постоянно дергала ногой, когда делала уроки, было неудобно, но я все равно там прятался…

Стас встал, забрал со стола наши тарелки, отправил их в раковину и щелкнул кнопкой электрического чайника.

– Ты думаешь, я до сих пор загоняю себя под кровать, прячусь под столом? – спросил я и тут же пожалел об этом.

Похмельный синдром предательски располагает к сентиментальности. Стас для нее самая неподходящая компания, но он, конечно, был иного мнения. Когда он вот так стоял, поглаживая себя по животу, то снова чем-то напоминал похотливого кота.

– Ты ведешь себя как безответственный ребенок и тот еще чудила. Тебе хочется, чтобы все решалось само собой, чтоб все проблемы рассасывались… хотя я не вижу у тебя проблем. – Стас принялся ковырять в зубах спичкой. Я отвернулся. На подоконнике сидела осенняя муха, непонятно: живая или мертвая. После обильной еды меня стало подташнивать. – Но ты и сам пытаешься их себе создавать. Чем-то постоянно недоволен в последнее время… Оглянись, жизнь прекрасна.

– По сути, мне глупо жаловаться, ты прав. Но – «сны о чем-то большем», понимаешь?

– Вы с Катей расстались? – Стас чувствовал себя на моей кухне увереннее, чем я. Без труда нашел чайные пакетики, разложил их по чашкам.

Стоило мне подумать о своем благородстве, как он подставил мне ножку. Я не отвечал на телефонные звонки женщины, с которой встречался почти год, потому что она предложила выйти за меня замуж. В смысле, я должен был на ней жениться. Я не очень понимал, как обороняться от навязанной мне роли.

– Иногда хочется исчезнуть на какое-то время, чтобы, вернувшись, понять, что все не так уж плохо.

– Не уходи от вопроса. Кати нет на твоем горизонте даже в виде точки. Все наши уже законно решили, что вы расстались. А вчера ты наклюкался, и все потому, что она тебе понравилась, да? Это из-за нее?

Стас налил в чашки кипятку и снова уселся напротив.

– Почему ее взяли корректором, разве у нее профильное образование? – спросил я каким-то страдальческим, плаксивым тоном.

– Ты имеешь в виду филфак? Я не в курсе, старый. Наверное, журналистка.

– Как она меня уделала… Зарезала полстатьи. Подняла на смех из-за невинной описки! Что-то в ней есть такое, что меня бесит!.. И что, она из Гродно? Ты узнал?

– Бери выше. В смысле, по карте. Я пошутил, спросил: имя такое, ты полька, что ли?

– А она?

– Нет, говорит. Кресовянка! Дерзкая. Что ты написал? В той заметке?

– Да неважно.

– И все-таки. – Стас расплылся в масленой, чеширской улыбке.

– Хм… Я написал: «истерико-литературный процесс»…

Стас заржал, как лошадь.

– Ну и напортачил там, да… наляпал всяких клише, чтоб поскорее отделаться от этой чепухи… Она брезгливо подала мне статью и говорит: «У вас тут просто истерическая драма какая-то, вы так не любите свою работу?»

– Дерзкая, я же говорю. Но ты сам виноват, что ты, как первобытный, все носишься с бумажками. Начинай давай набирать на ноуте.

– Да, я первобытный. Не хочу ничего менять. Не жажду бури. У меня ностальгия. И вообще, я знаю, что такое линотип и типографские гранки, а она нет.

– Вот ты валяешь дурака, а в твоем пересказе это звучит как флирт с ее стороны… Слушай, она не заигрывала с тобой?

– Да нет… это только в пересказе…

– Симпатичная. Надо бы познакомиться поближе.

– Не надо, Стас.

– Что так? Запал?

– Просто по-дружески прошу.

– Или тебя задело, что кто-то смог зарезать тебя – величайшего писателя и гения мысли?

– Лучше расскажи, что было вчера, я ничего не натворил? Не докучал ей?

– Не-е-е… Ты весьма неудачно делал вид, что ее для тебя не существует. И набирался, набирался. Так что я сразу просек, чем тут пахнет. И она тоже. Скорее всего. Не зря ж она довольно быстро ушла. Ты серьезно? Запал?

– Мне кажется, что я что-то понял о ней. Или о себе. Да, запал, если хочешь. Не знаю. Как будто мы уже встречались, такое чувство. Приснилась она мне, что ли? Когда я увидел ее, что-то щелкнуло. Совпало. Схлопнулось. Помнишь, как у Линча, она вошла, и я понял: вот! – эта девушка.

Погоди, давай перепишем сначала еще раз. Третий и последний. Тем более бог любит троицу… Кто это тебе рассказал про Отца, Сына и Святого Духа? Опять Анжеликина мама? Мне надо познакомиться с этой мамой… а лучше с самой Анжеликой. Приведи ее как-нибудь к нам. А пока не очень-то слушай их, если хочешь, я куплю тебе Библию, и мы вместе почитаем. С Анжеликой у вас, скорее всего, разная вера. Нет, не одинаковая. Христианская, да, это верно. Но в религии много конфессий. Это очень сложно. Мы кто? Не знаю, кто мы. Наверное, недовярки. Это еще сложнее.

Когда уже ты станешь самостоятельно делать уроки, хотелось бы знать. И где ты, кстати говоря, была, можешь не отпираться, я знаю, что ты пришла недавно. Потому что куртка вся мокрая насквозь, с нее течет, а дождь начался недавно, ты бы не успела промокнуть, если бы пошла из школы прямиком домой. Хорошо, но в следующий раз пусть Анжелика тебя провожает, а не ты ее. Странно, что ты никак не спросишь ее фамилию, где она живет вообще? За музеем? Так далеко? С ума сойти. Мне казалось, в прошлый раз ты говорила, что она живет здесь, на Юдовке. Ее дедушка живет здесь? Еще лучше, ты что же, ходишь по всем ее родственникам? Не надо так, заканчивай, осень, погода испортилась, нечего вам шататься по улицам. Приходите к нам и играйте, даже неудобно, что ты постоянно у них…

И давай-ка мы все перепишем, потому что ты опять начеркала… Я хочу научить тебя аккуратности, понимаешь? И особенно – внимательности! Хотя бы дома постарайся концентрироваться. Чем забита твоя голова? Где ты витаешь? Не устала, не устала, дети не устают, с детьми этого не случается, они или голодны, или хотят спать. Сейчас ты устала, а потом будешь носить двойки… Двойки – это не самое страшное в жизни, но если бы ты не была такая умненькая девочка, тогда было бы позволительно. А так нужно только научиться старательности. Если ей можно научиться… Какая-то ты не такая, как я. А жаль. Я была очень старательная. У меня буквально не было ни одной помарки. Что же я делала для этого?.. Переписывала, переписывала, переписывала? Нет. Не помню. Как-то у меня само получалось все – легко и аккуратно. Все – набело, непринужденно… Надо стараться. Видишь ли, лучше сразу усвоить, что жизнь не предлагает черновые варианты. Не оставляет шансов. Когда проходит время, ничто не остается на прежних местах. Ничто нельзя пережить дважды и ничего нельзя обратить вспять… У тебя хороший почерк. Почерк лучше всего во втором классе. А в каком классе твоя Анжелика? Тоже во втором? В параллельном классе все равно похожие задания должны быть, вы могли бы заниматься вместе, если тебе одиноко. Только у нас дома, умоляю тебя, не шатайся нигде.

Что делать с твоим нетривиальным умом – другой вопрос. Вам диктовали слова для переноса, у тебя ошибка на ошибке: сковорода – ты написала: скоро-вода! Творожок – ты пишешь: трава-жог! Каравай – ты пишешь: кава-рай! Зачем ты переставляешь слоги? Что у тебя со слухом? Если ты не слышишь, учись прислушиваться. Ты неправильно как-то прислушиваешься, как-то иначе, чем надо… Значит, учись переспрашивать. Не стоит бояться обратить на себя внимание вопросом, нужно бояться только глупости. А ты не глупая девочка! Просто другая.

Еще. Ты должна научиться думать о себе. Ставить свои интересы хотя бы немного, хотя бы иногда выше интересов других – временами это жизненно необходимо! Ты меня понимаешь? Ничего ты не понимаешь. Людей бесят люди, которые не похожи на них. Что ж, бесить их тоже можно по-разному. Лучше быть чересчур самоуверенной и тем самым непохожей на других, чем ранимой, жертвенной мышкой. В общем, если и быть мышкой, то… розовой, например. Вывод таков: ты должна научиться не выделяться из массы и все-таки оставаться личностью. Это сложно. Знаешь, что такое мимикрия? Умница.

Я видела учительницу, и она сказала, что ты шла в одной тапке в столовую. Почему ты не надела вторую, когда потеряла ее, солнышко? Не будем говорить о том, как негигиенично ходить в колготочках там, где все ходят в обуви. Но почему ты выбрала ковылять в одной? Что за предпочтения?.. Это риторический вопрос, да. Я знаю почему. Тебе было неловко, стыдно, стеснительно обратить на себя внимание. Ты готова раствориться в толпе, как сахар в чае, провалиться сквозь землю, лишь бы никто не заметил, что… Или нет? Не так? Ты боялась отстать, все уйдут, а ты останешься с этой злосчастной тапкой, останешься одна в классе, точно одна – в мире, этот липкий страх, да, я знаю, знаю, и еще нужно: сначала залезть под парту, вытащить, надеть, пыхтя и сопя, потратив драгоценные секунды на то, чтоб оттянуть задник и впихнуть сопротивляющуюся, как назло, ногу… а все уже на полпути в столовую, по коридору вглубь. Все уже идут вперед, такие опрятные и невозмутимые, какими бывают только сладкие второклашки и никто другой. Они идут, и всем нормально без тебя. И тебе нужно всех догонять, бежать, мучительно ища свою пару – после найденной пары к тапке еще и искать чью-то руку… с кем ты ходишь в столовую? С Мишей? Искать Мишину руку… и быть может, в конце концов, этим самым все-таки привлечь внимание к своей персоне, да? Нет. Так нельзя. Мы уже говорили об этом. Помнишь, я рассказывала тебе о кислородных масках во время крушения самолета. В первую очередь нужно помочь себе и только потом – соседу по креслу. Даже если этот сосед – твой ребенок. Ну или твоя старенькая, немощная мама… Это сейчас я не старенькая, но когда буду, даже тогда нужно выбрать себя – в первую очередь. Это не очень подходящий пример. Но когда ты не выбрала себя в первую очередь, когда ты пошла в одной тапке, когда ты дошла в ней до столовой и учительница заметила, что ты ковыляешь, ты все равно ничего не выгадала, Граня, никому не сделала лучше (и уж точно – не себе), вашей милой колонне учеников пришлось остановиться, задержаться и все равно опоздать на завтрак – потому что многие из твоих товарищей вызвались вернуться в класс и помочь отыскать твою тапочку… Видишь, ты не так уж безразлична им. Во всяком случае, они готовы пуститься с тобой в приключение, на поиски тапки.

Я хочу, чтобы ты полюбила себя, моя девочка. Чтобы ты выбирала себя. Потом, когда ты вырастешь, тебе это пригодится: умение любить своего внутреннего ребенка. Это сейчас сложно для твоего понимания. Но ты уже можешь, нет, ты обязана зарубить себе на носу… ничего смешного, это такая фигура речи… да, представь себе, у речи бывают фигуры… треугольник или квадрат? Не сбивай меня с панталыку! О чем я говорила… Всегда верь в себя, вот что. И помни: ты одна не только у меня, не только у папы, не только у бабушки, ты одна и… ну? У кого еще?

– У дедушки…

– Граня…

– Он смотрит на меня с облачка…

– Смотрит. Да, хорошо. Но ты одна и у себя! Понимаешь? Поэтому ты должна заботиться о себе – в первую очередь – и только потом думать о других. Жертвы и иисусики никому в этом мире не нужны… Возможно, нужны, конечно, но речь сейчас не о том. Эту эгоистичную позицию я тебе навязываю, потому что ты слишком не выбираешь себя, слишком.

Итак, что ты станешь делать в следующий раз, если вдруг обнаружишь, что у тебя свалилась тапка, а все построились за ручку в прелестную колонну и шагают в столовую?

– Я могу быстренько снять вторую тапку… И пойти босиком.

Катин глаз похож на зеленоватое озеро с обугленными, черными зарослями вокруг. Катя причесывает эти заросли жесткой щеткой, озеро время от времени подрагивает, увеличительное зеркало, отражающее озеро-глаз, становится туманным. Сама Катя напустила этого тумана своим туманным дыханием.

Пока она возделывает такие же обугленные заросли вокруг второго озера, ее бескровный, спрятанный под пудрой рот раскрывается, становится пещерой, из которой доносятся бесчувственные слова:

– Ты потеряешь хорошую должность, хорошую квартиру, которую мне подарят на свадьбу, а самое главное – меня.

Она перестает краситься. Разыгрывает пластиковую рапсодию на кисточках и тюбичках, небрежно сбрасывая их в розовую косметичку. Переворачивает зеркало согласно правде, нормальным отражением, отодвигает на середину стола, где его привычное место. Привычное – последние полгода.

Я смотрю на нее, и мне нечего сказать. Как такое могло случиться. Я любил Катю в этой комнате, но не уверен, что хочу любить ее в хорошей квартире, при хорошей должности. Нет, не так. Уверен, что не хочу.

Я не смотрю на нее, а смотрю в окно, на безнадежный зимний день и хилые огоньки, подмигивающие мне из дома напротив. Неугомонное сердце велит действовать.

– Не хочешь – не надо! – зло продолжает Катя, как будто в ответ на мои мысли. – Не такое уж ты сокровище. Выйду за Илью, он очень перспективный. Значит, я ухожу!

– Я скоро, – говорю я.

Катя бросает на меня взгляд, полный ненависти и презрения, – таким обычно одаряют акт неповиновения, она буравит меня, пока я шумно и рассеянно обуваюсь, пока на ходу засовываю руки в рукава парки, у которой спина вымазана в побелке, где-то приложился, не важно. Кое-как обматываю шею шарфом. Почти кубарем выкатываюсь на улицу. Обегаю свой дом с башенкой и гастрономом на цокольном этаже, почти лечу вдоль по улице Олега Кошевого.

То, что из окна представлялось жидкой тыквенной кашицей на тротуаре, оказалось застывшими глыбами, щедро присыпанными песком с солью. Мороз застал меня врасплох. Гололед тоже. Но я уверен, что удержу равновесие, и падаю.

– Иди! – надрывно орет вдали зычный бас.

Ему вторит жидкий нестройный хор. С противоположной стороны слышны какие-то залпы. Народу на этой обычно немноголюдной улице сегодня тьма, он вытекает из подворотен, как стихийное наводнение, реденькие толпы сливаются в одну и идут стройным маршем к какой-то неведомой цели. А я сижу. Несколько секунд или минут. И никому нет до меня дела.

В декабре так рано темнеет, без часов хрен поймешь, какое сейчас время суток. А мобильный я оставил дома. Рыжий свет фонарей топит улицу, двойственный мир с рыжими окнами домов, рыжим песком на снегу, людьми, излучающими рыжее сияние, – все сливается перед глазами, плавится в восковую лужу. Меня тошнит. Я – неудачник. Я не хочу достойную работу, новую квартиру и никакую жену.

Зачем она красилась на ночь глядя, куда собралась? Значит, она знала, что я откажусь. Конечно, не знала. И я не отказался, я промолчал. Так нельзя, нельзя так. Я вернусь и скажу, что согласен.

Не без труда поднявшись, я бреду назад, против течения. У меня так пусто внутри, может, это от голода? Но я стоически миную гастроном и иду объясниться с Катей.

Темнота подъезда подчеркивает бессмысленность моего существования. И бытия в принципе. Мне совсем нечего осмыслить.

Поднимаюсь, притопывая, проверяя наличие ступенек под собой, ощущаю себя двуногим животным. Бабушка – божий одуванчик с первого этажа открывает дверь, и лестница вспыхивает выброшенным к моим ногам золотым руном.

– Добрый вечер! – говорю я.

Она улыбается, немного медлит и закрывает дверь, оставляя меня впотьмах, будто Ясона под обломками корабля.

Мне удается спастись и подняться живым на свой высокий второй этаж. Не раздеваясь и прямо в обуви я иду на кухню. Жадно пью из крана, не заботясь о стакане. Вхожу в комнату с колотящимся сердцем. Говорю:

– Я согласен.

Катя раздвинула шторы и сидит напротив окна, старательно пытаясь сцедить из марли тюля немного света.

Ее глаз похож на зеленоватое озеро с обугленным, почерневшим тростником. Катя причесывает этот тростник щеточкой, озеро время от времени подрагивает, в нем плещутся невидимые рыбки укора. Увеличительное зеркало, отражающее озеро-глаз, становится туманным. Сама Катя напустила этого тумана своим туманным дыханием.

Когда тростник у второго озера уже тоже почти обуглен, ее бескровный, невидимый под пудрой рот раскрывается, и из его черной влажной пещеры вырываются бесчувственные слова:

– Ты потеряешь хорошую должность! Хорошую квартиру, которую мне подарят на свадьбу, а самое главное – меня.

Она перестает краситься, когда ее телефон оживает Голубой рапсодией Гершвина. Катя, не глядя, сбрасывает звонок и кисточки с тюбичками в розовую косметичку. Переворачивает зеркало согласно правде, отодвигает на середину стола. Последние полгода это дешевое зеркало из сетевого магазина неусыпно отражает наше сожительство.

Я не смотрю на нее, и сказать мне нечего. Я любил Катю на этом диване, в этом кресле и даже на полу, но не уверен, что хочу любить ее в хорошей квартире, при хорошей должности. Нет, не так. Уверен, что не хочу.

Я не смотрю на нее, а смотрю в окно, на безнадежный зимний день и хилые огоньки, подмигивающие мне из дома напротив.

– Не хочешь – не надо! – зло продолжает Катя, как будто в ответ на мои мысли. – Не такое уж ты сокровище. Выйду за Илью, он очень перспективный. Значит, я ухожу!

– Я скоро, – говорю я.

В Катином взгляде читаются презрение и брезгливость. Она поджимает губы, глотая негодование. Я обуваюсь под артобстрелами ее глаз, поспешно сую руки в рукава парки, которая сильно вымазана в побелке, это нужно еще так умудриться. Но пустяки. Кое-как обматываю шею шарфом. Выкатываюсь по лестнице на улицу. Обегаю свой дом с башенкой и гастрономом на цокольном этаже и лечу по улице Олега Кошевого.

То, что из окна представлялась присыпкой из крохкого имбирного пряника на дороге, оказывается скользкими, застывшими ледяными глыбами, негусто припорошенными рыжим карьерным песком. Мороз неожиданно сильный. Гололед тоже. Я почти уверен, что удержу равновесие, но падаю, неудачно подвернув ногу. Только растяжения не хватало.

– Иди! – надрывно орет вдали зычный бас.

Жиденький нестройный хор что-то поет а капелла. С противоположной стороны взрываются петарды. А может быть, это не петарды? Такое время, ничего не известно. Народ наводняет обычно немноголюдную улицу, вылезая из подворотен, то гудя на ноте ля, как бодрые пчелы, то в отчаянии опускаясь до ми. Когда пчелам тесно или не хватает корма, они выходят наружу, я когда-то писал об этом статью. Правда, в отличие от людей, зимой на улицу у пчел выходят только трутни. Постепенно реденькие толпы сливаются в один ручеек и утекают в пустоту, где материальное стерто. Идут на звук. К петардам или фейерверку. А я сижу. Несколько секунд или минут.

– Набрался уже, гляди на него! Празднует или горюет, интересно? – тычет в меня пальцем пацан лет двадцати.

В декабре так рано темнеет, без часов хрен поймешь, какое сейчас время суток. А мобильный я оставил дома. Золотое и шарообразное пчелиное царство разрастается, гнездо-клубок увеличивается и сверкает искрами, вспышками, всполохами. Аура вокруг источников света расширяет пространство. Все сливается. Меня тошнит. Я – неудачник. Я не хочу достойную работу, новую квартиру и никакую жену.

Зачем она красилась на ночь глядя, куда собралась? Конечно, она знала, что я откажусь. Да нет, не знала, так не бывает. И потом, я не отказался, я промолчал. Однако нельзя так, так нельзя. Я вернусь и скажу, что согласен.

Не без труда поднявшись, я бреду назад против течения. У меня так пусто внутри, я совершенно полый, наверное, просто голодный. Но я стоически миную гастроном, расположенный в моем минском доме эпохи позднего сталинизма, доме, не знавшем перевоплощений и не жаждущем их. Миную и иду объясниться с Катей.

Темнота подъезда подчеркивает бессмысленность моего существования. И бытия в принципе. Не только моего. Но лично мне совсем нечего осмыслить.

Поднимаюсь, притопывая, проверяя наличие ступенек под собой, с поганеньким чувством страха сверзнуться вниз. Ощущаю себя двуногим животным. Ангелоподобная старушка-соседка с первого этажа любезно открывает дверь, предварительно высмотрев меня в глазок, и лестница вспыхивает выброшенным к моим ногам золотым руном.

– Добрый вечер! – говорю я.

Она улыбается, немного медлит и закрывает дверь, оставляя меня впотьмах, будто Ясона под обломками корабля.

Мне удается спастись и подняться живым на свой высокий второй этаж. Не раздеваясь и прямо в обуви я прохожу в кухню. Тешу свое животное эго, жадно пью из крана, не заботясь о стакане. Вхожу в комнату с колотящимся сердцем.

Катя раздвинула шторы и сидит напротив окна, старательно пытаясь сцедить из марли тюля немного света.

Ее зеленоватые глаза-озера выплескивают воду на обступившие их обугленные заросли, жесткая щетка пытается привести эти заросли в порядок, жесткие слова влажными светлыми кружочками разбиваются о зеркало:

– Не хочешь – не надо! Не такое уж ты сокровище. Выйду за Илью. Значит, я ухожу!

– Я согласен, – говорю я.

В тетради для нот разборчивым, взрослым почерком:

Доска, река, мир, фауна, консоль, поляна, васильки.

Дочь, речь, мигрень, фарш, рассольник, коляска, велосипед.

Здоровье, очередь, миазмы, асфальт, парасоль, капля, ворсинка.

Художник, дурень, миф, факт, антресоль, муляж, синестезия

проДолжение сле-

дует из фор-

точки

Это снег

Запятые – это дождь

мажор(дом)

мин(овать)ор

бе(лая)моль

ди(ат)ез

Как это у нее нет способностей к музыке, у всех совершенный слух, у меня совершенный слух, у мамы моей абсолютный, у мужа, у мамы мужа, у…

Пусть тогда хоть попробует.

Силясольфамиредо

– И все-таки мне кажется, что девочка уже большая. Прошу, можете присесть, только, будьте добры, не ходите по ковру.

– Хорошо, мы постоим, пока вы врете…

– Гражина!

– Мама, он попросил не ходить, пока врет. Какое странное пианино, как гробик. Клавиш нет. Почему здесь дырка?

– Его чинят, это пианино было расстроено…

– Неправда, у пианино не может быть эмоций!

– Ха-ха-ха… Когда пианино расстроено, оно издает некрасивые, неправильные звуки, понимаешь? Начинает врать…

– Угу… А когда веселится, то говорит правду, как вы.

– (Шепотом.) Гробик? Откуда ты знаешь про гробик? Ты опять ходила по каким-то домам?

– Я случайно, мам… С Анжеликой забрела к одной старушке. Что это?

– Камертон.

– Как называется тон этой камеры? Такой желтый, но и немного беловатый, вот здесь, на стенке. Почему здесь оборваны обои? Будет ремонт?

– Это не камера, это класс, Граня, не перебивай старших.

– А выглядит как камера… камерно. Камерно – значит, в меру, не для толпы, непублично, для личных людей только. Это нам рассказали на уроке, если я правильно поняла…

– …Мы скоро переедем, музыкальная школа будет располагаться в здании…

– Звуки орут со всех сторон так, что больно слушать, стенки тонкие, а обои, как пирог, столько слоев…

– Мы переезжаем, поэтому ремонта нет. Осенью зарядит дождь из люка крыши.

– Мама, кто такой злюка крыши? Это как домовой?

– Гражина, не сочиняй, пожалуйста!

– Даже не знаю, что вам и предложить, может быть, лучше походить в дом культуры, там тоже есть занятия, как раз для детей постарше, вашей девочке подойдут…

– Что это такое за имя – Мойка?

– Не выдумывай!

– Я не выдумываю. Ну вон же в соседней камере поют: «Мойка стер туман и светит…» Мама, можно стереть туман?

– Это девочки готовятся к концерту, посвященному дню сельского работника. Какой у тебя удивительный слух, Граня!

– Да, и очень музыкальный… и буквенный тоже. Мойка – это, наверное, Моисей, ему явился горящий говорящий куст и велел вести народ. Знаете, все слушались его… целая толпа людей. Он водил народ сорок лет, пока не выдавил из него всех рабов. Это мне сказала мама Анжелики, она верующая.

– Ты опять ходила к Анжелике домой? Мы же договаривались.

– Я ходила просто от тоски. Тебя нет дома, а там привидений – целый шкаф. Еще мама Анжелики сказала, что свободные люди быстро начинают ненавидеть друг друга. И снова порабощать…

– Граня, каких еще привидений… (Шепотом.) Скоро у тебя будет братик или сестричка… Мы же договорились…

– У мамы скоро будет второй ребенок, а у меня сестра! Это уже не тайна, потому что заметно, правда? Мама, конечно, хочет мальчика, а я нет, я-то знаю, что сестра, я и имя ей придумала: Ариадна, как дочь одного поэта.

– Поздравляю тебя, Гражина. И маму тоже!

– Еще Анжеликина мама сказала, что нельзя верить в клевер с четырьмя листками, сирень с пятью лепестками, папоротника цветок, выбившийся завиток, серебро в пруду, в падающую звезду или падающую ресницу, говорящую птицу…

– Достаточно, Граня.

– Не жизнь, а каторга у Анжелики. Этот дом можно будет купить?

– Какой дом?

– Этот, этот, когда музыкальная школа из него переедет.

– Н-не знаю… боюсь, что…

– Ты будешь ходить заниматься или нет?

– Если только на цимбалы…

– О господи!

– Знаете, возможно, девочка уже слишком большая… Если бы чуть пораньше…

– У цимбал отзвук: бал-л – и красиво переливается!

– Давай не цимбалы…

– Гусли? Арфа?

– У нас нет арфы…

– А гуслей?

– Тоже. Но вы можете походить на гитару, в Дом пионеров…

– Я не хочу пионеров… Здесь такие низкие потолки, это очень старый дом?

– Да, очень.

– А что здесь было раньше, всегда школа?

– Раньше? Эм-м… Кажется, почта. Да. Почта… (Шепотом.) С этими каламбурами… у нее что…

– Она с ними постоянно!

– Врожденное? Опасности не представляет?

– Мы обследовались! Врачи говорят: не заразно! Примите ее, пожалуйста, потому что эти слова… она говорит, что видит их… Но разве можно видеть слова? Ни один доктор из тех, к кому мы обращались, не сталкивался с подобным на практике, поэтому вся надежда на вас… все единодушны в том, что Гране обязательно нужно какое-то увлечение.

– Увлечение – это отвлечение и лечение, такое хорошее слово, хрупкое, как печенье, рассыпчатое, его можно по-разному сложить…

– Да, она интерпретирует слова, как бог на душу положит… Все, что она болтает, не поддается никакой логике, никто не говорит так в реальной жизни, только в кино, родственники начали нас сторониться, даже ее отец не знает, как подступиться к собственной дочери. Гражина, видишь, я говорю все это при тебе, ничего не скрываю, потому что твои фантазии меня пугают, это какая-то нелепица…

– У тебя, мама, не лепится, а у меня лепится…

– Она – абсолютно не такая, как все. А так ведь не бывает! Точнее, не должно быть, мы-то с вами знаем. У нас совершенно обыкновенная семья, и вот. Что-то нужно делать. Это сводит меня с ума…

– Пока ты сводишься с ума, я из-за тебя, между прочим, тоже свожусь!

– Не огрызайся… Нет, не поймите меня неправильно, я горжусь своей дочерью, но ее нужно как-то социализировать… чтобы у нее была не только эта странная Анжелика… только вот другие дети как-то что-то… не очень понимают… не находят общий язык. Она слишком выделяется. Я ей твержу с рождения, что не быть как все опасно в этом мире, но она неисправима. У меня уже руки иногда опускаются…

– Ирукнет! То есть – всегда. У тебя всегда опускаются руки, мама. И-ног-да – и-рук-нет.

– И потом, очень хочется, чтобы у нее был режим дня и обязательства, понимаете, я думаю, это оттого, что она довольно ленива…

– Лень-ива!.. Вес-ель-е… какое бы еще дерево сюда включить?

– Дерево? Извини, Граня, я не поспеваю за ходом твоих мыслей… Если она ленива, как же она будет заниматься?..

– Она ленива, только когда не заинтересована, я это имела в виду…

– Слышите, ну и голосина у кого-то… Гол… осина! Долго… вяз… ка!

– Что еще за долговязка?

– Птичка такая, хвостиком трясет… Вон же, за окном, на тропинке.

– Трясогузка, должно быть? Это воробей за окном.

– Жаль. У меня плохое зрение.

– М-да. Не поверил бы, что такое бывает… Действительно, эм-м… редкая пти… девочка… Но арфы, увы, нет, так что…

– Граня, а если не цимбалы, если не арфа и не гусли, что тебя еще привлекает? Какой инструмент?

– Тогда никакой.

– Но ты же говорила, что можно попробовать на скрипке! Невыносимо просто…

– Про-сто, про-двести, про-триста… У меня и так кривой позвоночник. Вы знаете, у меня не позвоночник, а лорд из страны Оз. А будет еще и кривая шея, и кривой подбородок, если на скрипке… Мне кажется, я не подхожу в музыкальную школу, в четвертом классе не ходят в первый, я уже выросла.

– У тебя такой хороший слух…

– Я все равно не буду музыкантом, буду только писать стихи. Мама, я хотела бы жить в этом доме. Или таком же. С низкими потолками и скрипучими полами, но без скрипки. Я откуда-то его помню.

– Не выдумывай. Она постоянно что-то выдумывает, знаете, это бывает увлекательно, но чаще утомительно. По дороге к вам вспоминала гамму, говорит: дорога – это до, дерево – ре, мечта – ми…

– Извините, но мечта пишется через «е».

– Вот и я ей говорю, что через «е», но если так…

– Мне нравятся буквы больше, чем ноты. Потому что их больше, чем нот.

– Знаешь ли, Граня, обычно нотами записывают то, что нельзя передать словами…

– Все можно передать словами. Даже тишину. Но я понимаю. Языков много, и слова на них звучат по-разному, а музыка – везде одинакова. Музыка – всехний язык.

– Да, общий.

– Поэтому мне и не нравится, что общий. Мне нравится только мой язык.

– Язык без костей, а по математике одни двойки! Говорят, музыка может запустить способности к математике, а то все у нее переносится…

– Что у меня с переносицей? Что? Я вымазалась?

– …На буквы у тебя все переносится… Зачем же ты мне говорила, что согласна на скрипку?..

– Я хотела посмотреть, что здесь внутри, в этом доме. Но теперь я не хочу на скрипку, если надо будет ходить в другой дом, а не в этот.

– О! Другой дом будет не хуже, уверяю тебя. Бывшее здание партшколы возле ресторана, помните?

– Ну разумеется! Граня, это очень красивый и большой дом.

– Это школа, где учили делать парты? Как столярка?

– От слова «партийная», а не «парта», неужели ты не знаешь…

– Там учили шахматным партиям?

– Ладно, хорошо. Если она не хочет, пусть тогда не играет.

Пусть тогда поет. Пусть тогда поэт.

Ты вошел, осторожно прикрывая за собой дверь. Кухню освещали только огни улицы и конфорка с включенным газом. Граня стояла у окна, спиной к тебе, по обыкновению сильно сутуля свои острые плечи, будто ей очень холодно: неподвижный силуэт, длинные распущенные волосы, тонкие руки вдоль тела. Что-то в ней было от Пины Бауш, какой она запечатлена на самых заезженных снимках, хотя ты плохо представляешь танцующую Гражину. Эта ее организованная гармония – во всем, что она делала, в том, как выглядела, и даже в том, как сейчас не обращала на тебя внимание, – такая естественная и притягательная, – вдруг вызвала бурю эмоций внутри. Тебе захотелось подойти и обнять ее, разрушить стену вынужденной недоговоренности, унести в комнату, уложить спать вместо Арины, лечь рядом, и смотреть, как она спит, и запомнить ее постоянно ускользающее лицо. Ты топтался на пороге и гадал: слышала или не слышала она, как ты вошел, и если слышала, почему не обернулась, отчего она так спокойна в твоем присутствии, а ты – так неспокоен?..

– Она уснула. Совсем захмелела, надо же… Теперь она заняла твой диван, а у меня нет уверенности, что я ее дотащу до дома, – сказал ты.

– Ничего страшного, я постелю себе на кресле, оно раскладное…

– Кстати, диван здесь тот еще, конечно. Не представляю, как на нем заниматься любовью.

– Вот и хорошо, что не представляешь.

– Зачем ты отдала ей свою помаду? Теперь она похожа на клоуна. По-моему, она и без того… слишком тебе подражает…

– Я хотела сделать ей что-нибудь приятное. Она так долго ждала нас, мерзла… Ты считаешь, я тоже похожа на клоуна?

Нужно было тиснуть статейку об обновленном после длительной реконструкции Купаловском, давали «Павлинку», и ты немного навязчиво напросился пойти с Граней, хоть с таким редакционным заданием она отлично справилась бы одна. Вы здорово повеселились еще до начала, когда возникла какая-то чехарда с вашими именами в списках. Граню, как это нередко бывало, обозвали Побожской. «По-бож-на-я – моя фамилия», – отчеканила Гражина по слогам, и ее тут же пропустили. С тобой возились дольше, потому что ты был ошибочно записан Краевым. Тем временем Арина, судя по всему, тоже считала, что Граня могла бы справиться одна, поэтому приехала следом и битый час дежурила у порога театра в ожидании вас. Не вас, разумеется. А тебя. Ты вдруг сделал мысленную ремарку на воображаемых полях, будто герой бульварного романа: «ревностно дежурила у порога». Цокала на своих неудобных шпильках туда-сюда в мороз, вместо того чтобы готовиться к парам – Арина училась на втором курсе журфака, куда тебя занесло по работе. Вступив с ней в отношения, ты, кажется, впервые перещеголял Стаса.

– Тебе к лицу яркие тона… Ты вообще… Господи, скажи, почему иногда я чувствую, будто это ты намного меня старше? И я не могу понять, что это: твой ум, или твоя чертовская проницательность, или… Слов нет.

– Потому что ты – мужчина. Вы думаете и рассуждаете совсем не так, как мы.

– Но с другими женщинами – я хотел сказать: ни с кем другим – я не ощущаю себя идиотом так часто.

– Может быть, ты просто раньше не замечал.

– Того, что я – идиот?

– Того, что настолько зависим от своего возраста.

Ты огляделся в поисках пепельницы, Граня протянула тебе чашку, ты кивнул в знак одобрения, закурил, по привычке с шумом выпустив дым. Граня взяла сигарету из твоей пачки на столе, и ты не остановил ее; синее пламя спички вспыхнуло на секунду в ее руке, освещая все серебряные колечки, – кажется, ты немного маниакально проследил за ее движениями, за тем, как она подошла к окну, – небо стало иссиня-черным, как на литографиях, наверное, завтра снова пойдет снег.

Как будто передумав разглядывать это оконное полотно Малевича, она выключила конфорку и резко присела на табуретку, наблюдая за оранжевым огоньком сигареты, пока ты наблюдал за ней, не зная, что сказать или о чем спросить. Возникшая тишина и выпитое вино убаюкивали, ты еле держался на ногах.

– Как твоя поездка? – наконец тихо спросил ты. Этот мучительный вопрос терзал тебя, как теперешняя затянувшаяся пауза. В любой кратковременной разлуке маячила возможность Граниного невозвращения в этот город, в эту квартиру… К тебе.

– Чудесно. Приезжать в места, где тебя ждут, всегда приятно. Главное – не делать этого слишком часто. Тогда все складывается как надо. Идешь в обнимку с памятью по улицам, тебя посещают неизбежные флешбэки, иногда щемит в груди от них, иногда смешно. Кстати, родители поменяли нашу квартиру на дом. Для них это новый опыт, а для меня… Мне тоже интересно. Чем все это закончится.

– Закончится?

– Непременно закончится. Все когда-нибудь заканчивается, – загадочно сказала Граня.

Она замолчала, а ты не стал уточнять. Тебе хотелось знать о ней как можно больше и одновременно – ничего, ты даже не представлял, что такое бывает. Ты вдруг понял, насколько чудовищно эгоистична твоя одержимость этой женщиной: ее проблемы мешали тебе идеализировать Гражину, видеть такой, какой ты ее выдумал. Ее биография была полна белых пятен, которые ты заштриховывал на свой лад.

– …Я что-нибудь придумаю. Все обязательно должно быть хорошо. – Ее голос дрогнул или тебе показалось? Она неловко стряхнула пепел, сигарета упала прямо в чашку.

У ее родителей – дом, который «непременно закончится», а ее квартирная хозяйка подняла стоимость аренды, но «она что-нибудь придумает».

Воздух в кухне стал гуще, начал подрагивать, как черничное желе. Тебя штормило.

Что ты мог сделать? Предложить ей переехать к себе? Предложить ей помогать деньгами? Предложить ей?.. Она ни на что не согласилась бы. Все сюжеты, которые подкидывало тебе воображение, показались вдруг нелепыми и дурацкими, ты нервно застучал фильтром сигареты о дно чашки, она погасла, в кухне стало еще темнее.

– Я смотрю, ты что-то пишешь? – спросил ты, переводя тему.

– Сплошь плохие стихи – трагедии неразделенной любви, ничего интересного… Они находят отклик у таких же бездомных душ в Сети… Еще я записываю свои бездарные дни по ночам, веду такой специальный дневник-ночник, он спасает мою голову от взрыва. И сны иногда записываю. Временами мне кажется, что там я живу свою настоящую жизнь – не здесь. А вообще я кое-что открыла… Для того чтобы познать себя, оказывается, иногда достаточно описать один прожитый день или сон и посмотреть на себя со стороны.

– А что нужно для того, чтобы познать другого? – спросил ты, тяжело опускаясь наконец в кривое допотопное кресло, которое угрожающе зашаталось.

– Нужно дать почитать ему свои стихи… Или чужие, любимые тобой. Если человеку вместо красного и зеленого видится коричневое и серое, у вас есть шанс на совместное будущее: дружбу с приятными посиделками, чаепитиями и продолжительными звонками. Если ему видится то же, что и тебе, значит, у вас есть шанс на любовь. Если он ничего не увидел и не понял, значит, шансов – нет.

– Мне кажется, это слишком категоричное мнение…

– Вот видишь. – Она воодушевилась, в ее голосе послышалась улыбка. – Ты со мной не согласен. У нас – все шансы на дружеские посиделки со спорами… Впрочем, я никогда в этом не сомневалась. А люди, у которых душевная слепота… я не знаю, о чем с ними говорить.

– Ты его еще любишь? – Ты смотрел мимо нее, куда-то в пустоту темной кухни, пытаясь не думать, как близко она сейчас от тебя находится – сидящая рядом, постоянно трогающая свое лицо при разговоре так, будто хочет закрыться, скрыться, а потом пробьет двенадцать, карета превратится в тыкву, все рухнет, и ничего не останется, даже веры в то, что она действительно существует, что вообще что-нибудь существовало. Ну разве только хрустальный башмачок.

– Не знаю. Я не знаю, какие чувства теперь испытываю к нему. Но это – очень болезненные чувства. И еще гордость, понимаешь, она тоже иногда болит.

Автомобильные фары озарили кухню, и часть силуэта Гражины осветилась на мгновение. Ты вгляделся в нее. Попытался вспомнить, насколько она красивая. Примерно как ранняя осень.

– Меня всегда интересовало, что такого должно быть в мужчине, чтоб его полюбила поэтесса.

Ты хотел пошутить, но она промолчала, поежилась и обняла себя, словно ей стало холодно.

– Тебе же не нравятся чужие объятия, ты же их не выносишь, да?

Она снова не ответила, ее молчание было каким-то осязаемым и невыносимым, как угарный газ.

– Что еще тебе не нравится?

– Ты как доктор, – сказала она. – Вивисектор.

– Хорошо, хочешь, я расскажу? Ты не любишь резкие запахи, в том числе цветов – я видел, как ты выбросила из кабинета восьмимартовский букет, не выносишь яркого света, непредвиденно изменившиеся планы делают тебя нетерпимой… даже агрессивной. Это то, что я заметил, моменты, в которых мы совпадаем.

– Не люблю, когда несколько человек говорят одновременно, – продолжила она, – просто теряю нить разговора, еще не люблю машины, роботов, экзаменаторов и непорочных людей…

– Это каких? – Тьма заволокла кухню окончательно, ты растворился в кресле, испытывая легкое головокружение.

– Рядом с добродетелью которых чувствуешь свое ничтожество. В детстве мне приходилось много репетировать. Учиться считывать чужие эмоции и учиться им подражать. Это дико выматывает. У меня внутри как будто не хватает каких-то базовых настроек. Еще мне не нравится, когда задают вопросы. Но тебе, кстати, можно. Потому что я тебя выбрала.

Она не поддержала твою игру, а начала свою. Но так холодно, будто желая от тебя отвязаться.

Ты почувствовал, что, фиксируя нюансы, зашел за пределы дозволенной территории, не поставленные ею, но поставленные тобой самим. Даже смешно, по сути, все, что с тобой творится в последнее время. Все эти преходящие, проходящие сквозь тебя нити, эмоции, энергии, мысли – ты не можешь и не умеешь этим управлять. Притягательная сила Гражины – как с нею совладать? Дело не только в эротических фантазиях, но и в них тоже. Впрочем, это всегда нечто большее. Разве можно представить, что эта ледышка способна заниматься любовью? Проще представить чувство, которое не помещается в заданные размеры, не укладывается в коробку, постоянно вырываясь наружу.

– Что ты делаешь, когда тебе плохо? – Ты поднялся и встал у окна, там, где недавно стояла она.

– Когда мне плохо, я пою. – Она немедленно пересела на освободившееся кресло.

– Если хочешь, прекратим нашу болтовню, пойдем спать…

– Мне нужно записать (включи, пожалуйста, лампу)… я не знаю – что именно, просто отметить этот день и набросать впечатления от спектакля, пока состояние не улетучилось.

Она не пьет вина и почти не курит, поэтому сохраняет четкость мысли и ясность ума, считает, будто позволено играть словами, придумывать людям другие судьбы и подавать им тайные надежды. Любопытно, что она пишет о тебе. Она же пишет о тебе. Быть не может, чтобы не писала! Она называет тебя, она говорит: «Сева», и жизнь становится не такой уж бессмысленной – надо же. Все, что ее окружает, – какое-то низкопробное, только ты – бесценный экземпляр… она знает об этом? Ее стремление к жизни тождественно сопротивлению, трудно понять, как в ней это уживается, ты говоришь ей об этом, она смотрит невидящим взглядом с полуулыбкой, пытаясь выдавить из себя удивление, но слышит ли? Слышит ли тебя она, не признающая подчинения, отвергающая всех, кто ее любит, тех, кого она не выбрала сама? На ее языке любое вторжение в ее мир называется «диктовать условия», она сама выбирает место и время, выбирает час, когда позвонить, а ты ведь знаешь, что с другим – все было иначе. Она действовала согласно его прихотям и желаниям – покорная и безвольная. И не позволяла себе разговаривать с ним так, как с тобой, чтобы ты – тридцати семи лет – чувствовал себя школьником… Да, ты сегодня изрядно пьян, сегодня ты возвращаешь ее туда, где еще недавно тебе не было места – вообще: ни какой-нибудь десяткой, ни джокером – никем, но это временно, только затем, чтобы она смогла привыкнуть, а ты – смог дойти до нее, до нее – настоящей, до нее – нее, устремляясь за бегущим кроликом, учитывая направление – библиотеку на углу, Арину, спящую в другой комнате, светобоязнь, серебряные кольца, которые она рассматривает, как впервые, движущуюся руку над тетрадью, – ты учтешь все, сложишь ее профиль с этой комнатой, отменишь этот ее какой-то невсамделишный ненужный мир и заберешь навсегда, скроешь – к превеликому огорчению ее любовника.

Сначала Граня следила за Ним в соцсетях. Набирала имя, поисковики группировались, кричали: «Внимание всем постам!» – и выдавали информацию: кого Он цитирует, кого имитирует, чем живет вообще. Фотографии тоже попадались часто, столетней давности их общие фотографии, где Граня была отрезана компьютерной программой «Изменить». Он был многолюбив и ненасытен и с кем ей только не изменял: со своей будущей бывшей женой больше всего, как само собой рассыпающееся, но она-то как раз хуже всех монтировалась в фотопустотах на месте Грани, и потом уже Он забирал себе в судьбу только тех женщин, которые хорошо смотрелись с Ним в кадре. Когда Он смог постичь непостоянство сущего, в Нем зародилось вдохновение к творчеству и письму. Писал Он не лучше поэтов девятнадцатого века, но и бес с ними. Ведь музы к нему прибывали, пребывая в восторге от Его талантов. Неизменность и низменность Его плодоносили там и сям, но влюбленные предпочитают сомневаться в своих глазах, а не в предмете: Граня считала своей миссией продлить Его существование, потому что у слова любовь – шесть букв, а у жизни – пять. В общем, воздвигала Ему памятник. Граню Ему предсказали астрологи, поэтому Он благоволил, тайком любопытствуя, что случится, когда она собьет по пути к нему все каблуки, запястья, часы, весы, жизнь. Временами от нее откалывались кусочки, она страшилась, что вылезут из-под платья наружу пружины и вата, но брала кисти, тональник, «Тридерм» и становилась опять оловянным солдатом.

Когда несколько календарей облетело, Граня устала спотыкаться о незримые провода и наблюдать за Ним в интернете, возымела авторские права на свою многострадальную душу, сколько можно, в конце концов: все то, что она говорит, всегда используют против нее, все то, что она творит, всегда присваивают, как свое. Она освоила отвычку отсвечивать у Него на страницах, будто бессмысленный гость-поклонник, повышать Его рейтинги и самооценку. Его молчание в ее адрес было слишком информативно и без того. Она не знала, что стоило ей набрать Его имя, как кривая орхидея-призрак начинала цвести буйным цветом в Его комнате рядом с лэптопом, выдавая Граню с головой, – иной раз по десять цветов за сутки распускалось – подрагивали тонкие, робкие, недооцененные лягушата на невидимом стебле. В особо урожайные дни Он делал из них чай, хвастался друзьям, мол, вот он какой, видали, что выращивает! Временами бывали и вовсе вопиющие случаи: Он занимается любовью с очередной пассией, а тут орхидея зацветает на тумбочке нарядно, в выключенном лэптопе отражается белесо. Девицы, правда, реагировали на цветение бурно положительно. Смотри, это ж редкость – цветки призрачной орхидеи! Дорогой, это наш маяк, это твердый знак, подтверждение нашего счастья, это наше венчание, обручение, благословение. Одна даже запела прямо в постели Вечную любовь колоратурным сопрано, всполошила весь тревожно дремавший многоквартирный дом, Ему пришлось долго объясняться с соседями на следующий день, как это Он допустил такое безобразие в тишайшей ночи.

Девушек было много. Иногда пассии путали ипостаси. Когда Граня бросила свои блуждания по Сети, информация стала поступать из снов и от случайных прохожих. От прохожих она узнавала об официальных браках и любовницах, а сны недвусмысленно намекали на младенцев, но выживали только девочки, от мальчиков Он избавлялся. Одна такая девочка, четырехлетняя, картавая, подкараулила Граню на пути в супермаркет и сообщила, что Он уехал в Гетландию помогать совершать революцию. «Ты что? – спросила Граня. – Какая в Гетландии революция». Девочка ответила, дескать, какая-какая, такая! Декабрьская Гетландская революция. И никто не знает, вернется ли Он теперь, хоть раненый, хоть неживой, вообще – вернется ли.

Граня купила в магазине свечку – начинался адвент, утреннюю газету, два пирога с вишней и литр молока. Когда она волновалась, то жутко много ела, заедала стресс. Как было не беспокоиться, если в газете писали, да, правда, Гетландская революция в самом разгаре, оппозицией направлена нота протеста. Граня задумалась, что это может быть за нота. Хорошо бы ля, позитивная нота. А если это, не дай бог, ре? Как у Моцарта в РЕквиеме РЕ минор. Как тут было не выпить литр молока и не закусить пирогами с горя?

Еще Граня вспомнила всех, кого Он оставил здесь равнодушно. Ну, допустим, с женами более-менее ясно. У них есть статус, штамп и апломб. Ничего страшного их не ждет, разве только несчастные случаи на производстве, дурные привычки, бытовые травмы, несовместимые с жизнью. В конце концов, они могут собраться в кружок и коллективно уехать декабристками за Ним вслед, цвести там декабристами в этой непонятной Гетландии, не умея распускаться орхидеей. А любовниц Гране было жаль, особенно Вторую. Первая давно стала Его незаконнорожденной сестрой. У Третьей, помимо Него, было еще несколько мужчин. Четвертая страдала неизлечимой формой фобофобии и встречалась с Ним только два раза в месяц, в определенные часы и дни, когда ее зодиакальный Марс не спорил с Сатурном и бояться было нечего. У Пятой к Нему было много претензий, как к любовнику и человеку, и шкурный интерес.

А Вторая ждала Его бескорыстно и долго, дольше своей жизни, никогда не заикаясь ни о какой любви и привязанности. Вспоминала, как снилась Ему каждую ночь не подряд, но Он не узнавал ее, а узнав, не верил, что это Она. Так всегда с недосказанностью, она мстит и после смерти. Даже на улицу выходя, она утверждала вслух временами: «Я не люблю Его. Я не люблю Его», чтоб ни у кого не возникли подозрения вдруг. Высматривала силуэт в стекла оконные глазами бессонными, хлопала, вечно без вины виноватая, при Его появлении ресницами. Он тащил ее домой, подводил к люстре, запрокидывал голову, искал бревно в ее зрачках, пытался уличить, изучить – в чем подвох, Ему казалось, что просто так – так не бывает; но кажется, она не попадала ни под какие категории. И расстаться с ней, от греха подальше, Он тоже не мог (она почти доделала пьедестал), потому прятал в коридоре от жен – настоящих и будущих, и она терпеливая такая сидела и улыбалась на оттоманке за вешалкой.

Граня начала подозревать, что вернись Он – и все началось бы заново, с нуля, вся эта бесконечная карусель, и тогда терпение Второй могло бы лопнуть: она убедится в предательстве орхидеи, в причинах ее цветения, не выдержит однажды, проберется в спальню и выбросит горшок из окна. Эта орхидея была как «Икея» среди музея, не нужно много ума, чтоб догадаться. Потом купит своих любимых пирогов, подавится случайной вишневой косточкой и умрет. Или не умрет, а вырастит внутри себя вишневый сад, вон тогда сколько бревен можно будет отыскать, сколько дров наломать!

Поэтому лучше, решила Граня, пусть лучше Он не возвращается из Гетландии. Информация перестанет поступать, орхидея сгниет от чрезмерного полива слезами, которые приснятся Четвертой в определенные дни несбывшихся свиданий, и тогда можно будет удачно встретить Рождество и начать наконец эпоху Возрождения.

Днем – было что-то около двух – я топтался на ее пороге. Светло-зеленая дымка мая канителилась в тонкой солнечной паутине за окном. Столпы золотистой пыли кружились в маленькой комнате, никуда не оседая, слабо подсвечивая прямоугольник, в котором она стояла. Я не знал, как расценить ее молчание, она не приглашала войти. Старательно изображая непринужденную спонтанность своего прихода, будто я не таскался сюда каждый день, как на работу, я сказал, что на улице странно холодно. И безотчетно шагнул навстречу. Она пятилась от двери, шаг за шагом, пропуская меня все дальше и дальше, кажется, чем-то страшно смущенная. Я не сразу понял, чем вызвано чувство неловкости, написанное на ее лице. Она словно извинялась за себя, такую, какая есть, невнятно бормоча какие-то свои мантры:

– Говорят, всегда холодает, когда зацветает вишня… и мы сегодня расходимся напрочь в понятиях с красотой. Хорошо, что с тобой можно быть непричесанной, ненакрашенной – просто любой посреди дня и ночи. Ты даже не удивишься.

Кажется, я глупо улыбался, так явно в этот момент был потрясен ею. Облик ее постоянно менялся, каждое мгновенье я открывал все новые черты. В ту минуту она показалась мне нереальным видением в сером платье, ставшем вдруг златотканым. Свет лестно подыграл ей, окно выплеснуло концентрат разнокалиберных лучей, а вспыхнул я. Сказал, чтобы что-то сказать: «Мы с Ариной купили мне кепку», достал кепку из пакета, надел на голову, и она засмеялась. Она смеялась громко, прижимая руки к груди, касаясь пальцами подбородка, и мне вдруг показалось, что она смеется не из-за кепки и не из-за того, что я ее неправильно надел. Мне показалось, что она смеется, потому что понимает и знает намного больше о моей любви к ней. Что она догадалась обо всем раньше, чем догадался я сам. И тогда я ее поцеловал: в своей нелепой кепке, схватив за плечи, невольно прижимая к себе ее заломленные руки. Это длилось, конечно, не дольше десяти секунд, но оглушительная тишина, последовавшая за действием, убившим Гранин смех, показалась вечностью. Вдобавок все вокруг кружилось и не фокусировалось, как у персонажей фильмов, когда они здорово прикладываются головой.

Прежде чем я совладал с собой (никаких «прости» и потупленных взоров), она уже ускользнула, и солнце воровато, на цыпочках, ушло следом, комната потемнела, стала обыкновенной и мышиной, уже ничем не примечательной, поддерживая свой образ лишь известными мне репродукциями на стенах и беспорядочно громоздящимися книгами на стеллаже. И чай, когда я вошел в кухню, уже дымился в двух неодинаковых чашках из разных сервизов. И она снова улыбалась. Так, как если бы ничего не случилось.

Я спросил, как у нее дела.

– Идут, – ответила она, уже без улыбки и эмоций на лице.

Я понял, что обречен. Не то чтобы я ждал, что она бросится мне на шею… Но если бы она шарахнулась от меня, было бы легче. Что может быть хуже равнодушия.

– Почему ты ничего не делаешь? Почему ты ничего не говоришь, не протестуешь, почему, черт возьми, ты не остановила меня?

Она принялась выбирать нож в металлической подставке для столовых приборов, производя неимоверный шум.

– Потому что я знала, что так будет, – просто сказала она, буднично заглянув в холодильник. – Меня все целуют. Один раз даже на улице пытались. Я привыкла. Наверное… И надо же, именно сегодня… у меня нет сахара, но есть малиновое варенье. И если ты его ешь без ничего, без хлеба, то я могу открыть…

Так не бывает. Она опять сломала какой-то мой шаблон. Я махнул рукой и взял чашку, нерешительно замерев у шаткого, кособокого кресла. Оно стояло возле окна, и обычно в нем сидела Граня.

– Но ты, наверное, голоден? – спросила она. – У меня ничего нет. Хотя я собираюсь сварить суп для Героя, он приедет и обрадуется. Как ты думаешь, курица варится недолго?

Она заглянула в кастрюлю, с сомнением повертела в руках нож, который все еще держала. Он чем-то перестал ее устраивать, и она вытащила из подставки другой. Достала из мойки пакет с зеленоватой картошкой и старую, наверное хозяйскую, миску из вытертого пластика.

– Ты никогда не перестаешь меня удивлять, – сказал я, опускаясь в кресло, так и не дождавшись приглашения. – Наконец-то я застал тебя дома. Знаешь, я ведь приходил к тебе несколько раз… Не мог придумать, понимаешь, чем заняться в отпуске, скучно. А мы не виделись почти месяц… – Она кивнула головой. – Ты живешь у него?

На самом деле мне хотелось спросить: «Ты спишь с ним?» С тех пор как появился этот герой ее романа, его так никто и не называл иначе, чем просто: Герой. Не знаю, было ли это прихотью Гражины или просто затянувшейся шуткой. Но все привыкли к его безымянности, в том числе сам Герой. И я. Наверное, он был неплохим малым, однако я смиренно ждал, когда им надоест сожительствовать с тоской друг друга и они разбегутся. Только вот судьба, казалось, ополчилась на меня и не внимала. Потому что Граня сказала: да; сказала: я жила у него.

Эти слова или то, что я наблюдал за Граней, сидящей за таким неподходящим ей и нелепым занятием, заставили меня нервничать. Что, если у нас никогда ничего не будет, только эти встречи на кухне. Которые однажды закончатся тоже. Собирая остатки самообладания в кулак, я пожалел, что не позвонил заранее и не позвал ее в кафе. Возможно, все было бы иначе.

– Не знаю, что будет дальше, правда… – Она вытащила из миски морковь, поскоблила ее тупым ножом. – Он очень хороший, но это все так неожиданно.

– Как то, что ты варишь суп.

– Да, почти что так… – согласилась она. – Я не хочу понимать и принимать некоторые вещи, я теряю память, когда меня учат жить, мне так хорошо с собой, но жизнь переменчива. Все меняется! Ты замечаешь, как все непостоянно?

Я ничего не ответил, ибо что я мог сказать. То, что Гражина чистила все эти овощи, и то, как все это мельтешило, пропадая в раковине по мере очистки, – стесняло меня. Было неловко – не столько за себя, сколько за нее, я не только не мог вообразить ее за такими бытовыми занятиями, мне и в голову не приходило такое воображать. Не думаю, что я вообще когда-нибудь думал о человеческом в ней. Наверное, стоило предложить помощь, но я молчал. Только смотрел на Гражину в болезненном оцепенении, почти не чувствуя ее присутствия, не чувствуя своего присутствия, вода тонкой струйкой бежала из крана, она тщательно рассматривала каждую картофелину, близоруко щурясь. Я подумал, какой это неприятный сон, все испортивший и тяжелый сон – грязная лужа, в которую вступила моя белоснежная кроссовка мечтаний, сон-катастрофа, целящийся в меня метеоритом реальности.

– Все меняется, – повторила она зачем-то, неумело нарезая картошку в глубокую миску.

Я думал о том, что до сих пор совершенно ничего о ней не знаю, пока она отважно стучала ножом по овощам на разделочной доске. Мне хотелось, чтобы этот процесс закончился как можно скорее. Чтобы она отошла от этой проклятой плиты и мы смогли наконец нормально поговорить.

– Меняется… Ты намекаешь на то, что влюблена в него? – спросил я и тут же испугался возможного ответа. Продолжал цепляться за любой шанс, как кот за край ванны.

– Я ни на что не намекаю, – сказала она, опуская овощи в кипящий бульон, – меня страшит все на свете. Но я склонна очень сильно увлекаться людьми. Хранить их у себя внутри для вдохновения. Потом эти образы, которыми я увлеклась, могут разочаровать меня так же быстро, как некогда очаровали. Я часто выдумываю людей более прекрасными, чем они есть на самом деле. Но это все-таки лучше, чем видеть во всех чудовищ, верно? А Герой, что ж, он очень много значит для меня, как оказалось…

Она замолчала, испугавшись своей откровенности, и застыла с миской у плиты, не решаясь обернуться. Я почувствовал, что ее спина сейчас начнет двоиться, троиться, множиться, как в бабушкином трельяже.

Подумать только, так раскиснуть из-за того, что она готовит кому-то суп. Нет, это просто запах лука… Черт, соберись, слюнтяй!

– Нам стоило поговорить раньше… Ты тоже ужасно много значишь для меня, Сева… Правда.

– Ну вот и прекрасно, – сказал я как можно естественнее. – Ты тоже… Мой лучший друг. Поэтому можно сказать правду. Ты пишешь чертовски скверные стихи. Пора это признать.

– Ну, хорошо. Хорошо, что ты так считаешь. Значит, ты запомнил. – Она засмеялась.

– Красное и зеленое? Нет, они просто графоманские и пошлые. Вот и все. Не о чем говорить, – выпалил я.

Она обернулась и пристально посмотрела на меня. И в эту же минуту вспыхнуло полотенце, лежащее слишком близко к конфорке. Я апатично подумал, что иначе и быть не могло. Мне даже показалось, что я сам его поджег своей болью. Других чувств и эмоций не было. Она все видела и понимала. Интересно, как долго.

Мечтательно мятное полотенце занялось как-то сразу, оранжево-черным, без предварительного тления и ожидаемой васильковой каймы. Граня оторопела, а у меня чесались руки выплеснуть на пламя ее суп. Вместо этого я хладнокровно снял крышку с кастрюли и накрыл огонь, приложившись для верности несколько раз. Внутри меня самого вдруг заполыхал такой пожар, что казалось, я вот-вот расплавлюсь. От ее близости потряхивало, как в лихорадке. Она продолжала стоять истуканом с пустой миской. Не очень понимая и не заботясь о том, что делаю, я вернул крышку на кастрюлю, взял миску из ее рук, сунул в нее остатки полотенца, бросил миску в раковину. Подошел к окну и распахнул его. Улица стала яркой и звонкой без пыльного стекла.

– Спасибо, – сказала Граня. – Я что-то растерялась.

Я поспешил вернуться в кресло, опасаясь, что она его займет, тем самым указав мне на дверь, но она присела на табуретку возле раковины, даже не удосужившись придвинуть ее к столу.

– Расскажу тебе кое-что по секрету, – сказала она. – Я пишу роман. Не знаю, сочтешь ли ты и его графоманским, в любом случае до завершения я тебе его не покажу. А может, и вообще не покажу. Мне просто хочется с кем-то поделиться, а Герой, знаешь, не очень разбирается в таких вещах. Но меня уже просто распирает, я не могу носить это в себе. То, что я пишу, конечно, не «Сонное царство», но я и не стремлюсь к чему-то подобному.

– Я тоже расскажу тебе кое-что по секрету. Тайком что-нибудь пишет каждый второй в редакции. И все шепчут мне это на ухо.

– Ты не веришь в меня…

Гражина импульсивно поднялась, взяла ложку и энергично помешала в кастрюле, чтоб скрыть досаду. Не знаю, чего я добивался: хотел только задеть ее? Или вывести из себя?

– Сто тысяч миллионов стихотворений в прошлом веке уже написал Кено. А что касается романа… Давай начистоту… Ты что же – чирикаешь в прозе то, что тебе не удалось начирикать в рифму? – Я закурил без спроса, с наслаждением втягивая дым: в кухне все равно висел чад от сгоревшего полотенца и запах разогретого уличного асфальта – неверное майское солнце к обеду соблаговолило включиться и начало припекать. – Я о том, что, пока ты писала стихи, это было другое. Но откуда у всех такие амбиции – непременно написать роман? С чего ты взяла, что способна?

– Но ты же тоже не знал, ты просто поверил в себя, верно? Я не могу объяснить так просто, с чего взяла, ты и сам знаешь. Когда человек пишет, его будто ведет что-то: одни считают, что интуиция, помогающая разведать непознанное в себе, другие – что Провидение…

– Хуже всего, если его ведут писательские курсы. Что ты будешь делать с этим текстом? Обманываться, что он прекрасен? Распечатаешь на принтере в трех экземплярах? Издашь за свой счет? О чем ты можешь написать, разве ты знаешь жизнь? Дай угадаю: ты построишь какой-нибудь нелепый сюжет и будешь воплощать его через сны героини, так? Я это проходил со своим романом. Все пишущие, мнящие себя писателями, через это проходят. Эти дешевые манипуляции читателями. Эти штампы, штампы, штампы! Возомнить себя Гомером и посредством снов навязать свою авторскую волю! О, эти отвлекающие от основного действия, высосанные из пальца сценки кошмаров! Тебе снятся сны? Ну, конечно, снятся, ты записываешь их в… ночник? – помню-помню, и таскаешь оттуда в текст свое бессознательное. Ты замечала, что в снах мы всегда непременно моложе и лучше, даже если голые и обиженные, униженные и оскорбленные? Даже если выступаем в роли палачей и убийц или праведников и мучеников – это делают наши лучшие версии. У наших снов нет конца. Оттого нам кажется, что наши жизни бесконечны тоже. Как тут не поведать миру о нас, таких значимых и значительных, умных и великих?

– Я не согласна. Не согласна с тобой. – Гражина обернулась и пристально посмотрела на меня. Она пыталась считать по лицу, насколько я сам верю в то, что говорю. Я не отвел взгляд. Мне показалось, что она вот-вот заплачет. – В снах мы такие, какие есть, без прикрас. Мы – то, что нам снится!

– Ну, хорошо, угу. Напиши об этом. – Я весь изошелся на сарказм. – И кто там будет объектом твоей безусловной любви? Твой Экс или, может быть, Герой?

– Это будет роман не обо мне и не о любви в общепринятом смысле. Скорее о нелюбви. Это будет история на фоне Истории о том, как некоторые уже с рождения, невзирая на обстоятельства, ощущают свою полную непригодность к жизни. Ладно, в какой-то мере я тоже ее ощущаю. Большинство людей ведет себя так, будто все они у себя дома в этой жизни, – понимаешь? А я нет. Я чужая. В гостях. И в постоянных поисках дома. Неуместная и неместная. Тебе, наверное, сложно это понять, ты всю жизнь прожил в одном городе, в одном и том же месте. – Она пожала плечами.

– Уверяю тебя, Граня, проблемы личного поиска уже набили оскомину, переоценены и все менее актуальны. Не в жизни, но в литературе точно. Все они считываются только как публичное самолюбование, не больше.

– Но я все-таки попытаюсь тоже… заполнить пустоту своего существования. Устала обманывать себя, развлекаясь в редакции. Я могу не стать писателем, но я могу попробовать. Ты прав в одном. До меня нет никому никакого дела, и не исключено, что моя попытка окажется провалом. Но когда пишешь, так хорошо получается прятаться от времени и обстоятельств. Ты живешь внутри текста и как будто бы имеешь право на жизнь. И текст, ты задумывался? – он же живой…

– Я уже не помню, как это. Наверное, – сказал я, намеренно солгав. Дым сигареты повис облаком, и я делал все, чтобы смотреть на него и больше не смотреть на Гражину.

– Знаешь, я тут шла по улице, и вдруг сюжетный поворот. Я его встретила, едва свернув за угол. Он ловко зацепился за карабин моей вчерашней главы, потому что я никогда не знаю, что будет дальше и чем дело кончится. И вот совпало и защелкнулось. Все разом пришло в движение, персонажи завели свои диалоги, и я уже была не я, я была не собой, а героиней Голдберг в «Привидении»…

– Возможно, стоит время от времени тестироваться на вялотекущую шизофрению? – предложил я.

– …мне стало просто жизненно необходимо срочно присесть, где угодно, и фиксировать. В заметки телефона хотя бы. Но я не могла, я торопилась. Не могла опоздать туда, куда шла, не спрашивай. Помню, у меня потемнело в глазах, я быстренько включила диктофон и что-то наговорила на ходу, чтоб схватить из хаоса улицы мое нужное и успеть сохранить на потом насыщенный раствор из этого сюжета, а дома разбавить его по вкусу. Прохожие смотрели на меня искоса, прямо как ты сейчас. У нас не очень-то принято разговаривать, идя по улице, не то что глубокомысленно держать телефон микрофоном к губам. Но оказалось, что все это чушь и зря. Я ничего не донесла до тетрадки, мысли, меня пронзившие и такие важные, дома после прослушивания оказались набором бессмысленных звуков, в них даже не было слов как будто, как если бы я пыталась в пригоршне принести воды и у меня остались лишь слегка влажные руки. Стихи можно уложить на лопатки размера и крепко держать за ритм и рифмы, если ты в пути, а с прозой так не получается, получается.

Выкуренная сигарета и жестикуляция длинных пальцев Гражины, будто играющей на терменвоксе, тот милый лепет, который она несла, немного меня успокоили. Граня была нарциссически поглощена собой и своими чувствами. С таким же успехом она могла беседовать с любым другим или с зеркалом. Это свойственно одиноким людям, со временем они перестают нуждаться не только в дифирамбах, но и в публике. Мне это тоже присуще.

Я потерял нить ее рассказа, дым рассеялся, и я уже просто смотрел на нее. Поэтому, когда она сказала: «Отсутствие людей предполагает Бога», как будто в ответ на мои мысли, у меня по спине пробежал холодок.

– Человек пишет не просто так, даже когда пишет в стол, он делится своими мыслями с Богом или Вселенной, кто во что верит…

– А если я ни во что не верю? Вообще, совсем, ни во что?

– Так не бывает, – сказала она и принялась убеждать, что я все равно во что-то верю: верю в науку и пишу умные статьи, в Космос – и спорю с поклонниками плоской Земли, верю в видовую теорию Дарвина, я верю и могу быть только или сообщником Бога, или противником.

Я вяло возражал, что истуканы на проселочной дороге и мироточащие иконы не будоражат мой ум, значит, я противник. Но я не могу быть противником, поскольку мне безразличны божественные сущности в целом, будь то единобожие или политеизм.

– То, что ты атеист, – сказала Гражина, – не отменяет, конечно, того, что ты можешь быть восхитительно счастлив. Тебе не с кем ругаться, не на что грешить в случае неудач, разве что на стечение обстоятельств. Но не исключено, что ты станешь однажды ужасно несчастным, и тогда видовая теория Дарвина может недостаточно утешить тебя…

– Я не верующий, я не атеист, я вне этих твоих шаблонов, ясно? Случился Большой взрыв, а потом путем эволюции случились мы с тобой. Всё!

– Значит, ты все-таки веришь во Вселенную… – Она порывисто поднялась, открыла крышку кастрюли, сосредоточенно заглянула внутрь, сняла грязно-белую пену, шубой собравшуюся поверх варева. Я смотрел на ложку (меня начало слегка подташнивать от ее содержимого), на тонкую руку, ее держащую, – крышка закрылась, ложка вместе с пеной отправилась в раковину. Граня подошла к окну. Ей хотелось настоять на своем. Мне хотелось унять дрожь в коленках, возникшую от ее близости. – И я же нисколечко не отрицаю твой Большой взрыв. Но гравитацию, сингулярность, все эти прекрасные окружающие нас предметы и числа, и эволюцию в том числе, в моем мире – создал Бог. Моя Вселенная произошла по причине и для цели. А твоя нет. Моя Вселенная осмысленна, а твоя бессмысленна. Потому что Бог придает Истории смысл. Все исторические процессы направлены на ожидание прихода хорошего. И потом, я чувствую, что у меня есть инстинкты, а главное – душа, и она не могла перейти ко мне от узконосой обезьяны, а ты что скажешь насчет души?

– А я бездушный тип, мне повезло.

– И никакого смысла в твоей жизни тоже нет?

Я чуть не ляпнул, что без ее любви – нет, но это было бы слишком инфантильно и пошло. Вместо этого я сказал, что о смысле жизни тоже позаботилась эволюция, он заключается в выживаемости и воспроизводстве себе подобных.

– Но зачем, для чего?

Еще недавно она мне казалась такой взрослой, но сейчас вела себя как сущий ребенок. Ее внезапное детское упрямство действовало на меня возбуждающе. Во всех смыслах.

– Ты из очень набожной семьи? – ответил я вопросом на вопрос.

– Нет. Нет, скорее совсем неверующей. – Она не могла найти себе место и уселась на подоконник.

– Как же ты докатилась до такой жизни?

– Это случилось из-за газеты. Не помню, какой именно, точнее, мне неизвестно. Какая-то газета торчала из почтового ящика в подъезде, где я целовалась с мальчиком, в которого была страшно и «навеки» влюблена. Ну знаешь, как это бывает в шестнадцать лет…

Я опять хотел сказать, что не знаю, потому что в шестнадцать лет мечтал о «Супер Нинтендо», но родители заверили меня, что я должен все силы бросить на подготовку к поступлению в университет, а не на игрушки.

– Мы целовались, а газета маячила перед глазами. У меня до сих пор эта картинка: 6 августа 2003 года. «Человек состоит из звездной пыли» – это заголовок. А дальше: ученые доказали… И всё. Бог сотворил человека из праха, и ученые доказали что-то про звездную пыль… Это, наверное, не придет в голову сопоставить нормальным людям, но я сопоставила. – Гражина засмеялась. – К тому времени я уже успела почитать Библию. Исключительно в познавательных целях. И вот. Это был знак. Именно тогда я окончательно решила, что хочу работать в газете, писать интересные статьи, находить невероятные факты… Происхождение человека из звездной пыли определило в тот день мою судьбу, мой выбор и мою веру, как ни удивительно… Возможно, на меня так повлиял поцелуй… И надо же, выходит, я целовалась с открытыми глазами…

– Не хочу знать, как и с кем ты целовалась в шестнадцать лет, – сказал я с нервическим смешком, как можно мягче.

– Да, извини. Иногда мне кажется, что все это было не наяву.

Не хватало еще стать для нее подружкой, которой изливают душу. С другой стороны, я ей не поверил. Ее образ совсем не вязался с тем, что она пыталась преподнести.

Сидеть на подоконнике ей было неудобно. Гражина была скованна и неестественна, то и дело елозила и пересаживалась с места на место. Конечно, я же занял ее кресло. Мне страшно хотелось, чтобы она уселась мне на колени.

– Значит, не Библия, а Ницше? – Судя по звукам, неподалеку проехал какой-то тяжеловоз, и ее слова застревали в его грохоте. – Не вечная жизнь, а вечное возвращение?

– В универе мне нравилась античная мифология, но это было сто лет назад… Послушай, я понимаю, что ты выросла в такой среде… И не могло получиться другой Грани. Вы же там все в своих Восточных Кресах немного с прибабахом, католики, мнящие себя поляками, извини, конечно. У меня тоже корни по отцовской линии оттуда, что сложно представить, да? Мой прадед – православный – был женат на католичке, но веры не изменил… точнее, он отказался от веры совсем. Видимо, я пошел в него. Остальные родственники так или иначе все равно подвизаются у храмов для спасения душ. У прадеда в юности произошла печальная история, он был влюблен в русскую девушку из какого-то губернского города, где учился, а она умерла от чахотки. Вернувшись домой, прадед от безысходности женился на католичке Ванде. У них родился мой дед Адам – ударение на первое а, такое имя – дань родственникам по материнской линии. Он прожил почти девяносто лет, но я его знаю, конечно, только по скупым рассказам. Мужчины в моем роду не спешили обзаводиться потомством. Все хочу расспросить своих подробнее о судьбах предков, но они или отмалчиваются, или отшучиваются, хотя Алька что-то знает…

– Алька? Кто это? – Граня оживилась и как-то странно посмотрела на меня.

– Алька – моя сестра.

– Ты никогда не говорил, что у тебя есть сестра.

Я пожал плечами.

– Она старше на одиннадцать лет, мы не очень близки, особенно сейчас.

– Алька – это Альбина? Алевтина? Алеся? Алина? Альдона? – заперебирала Граня.

– Это у вас там… Альдоны. Она – Александра. Просто ни Сашкой, ни Санькой быть не желает. Почему тебя так это интересует?

– Такое огромное совпадение, Сева, я не ожидала, даже разница такая… правда, в другую сторону, но надо же, надо же… У меня тоже была сестра Аля.

– Почему была?

– Потому что больше нет. Выключу суп, может, он готов? Глупая затея с этим супом, наверное. Но он придет и обрадуется. – Она демонстративно, как мне показалось, посмотрела на часы.

– Он, наверное, скоро придет? Пожалуй, я пойду?

– Не знаю, мы даже не созванивались.

– Но ты же варила суп!

– Значит, придет. Я никогда ничего не делаю просто так, как после оказывается. Хочешь попробовать?

«Я живу в одном и том же городе, на одной и той же улице почти всю жизнь. Эта улица названа именем героя войны, культ которого в начале девяностых развенчали. Точнее, пытались развенчать. Мнения разделились. Все зависело от приверженности людей легенде. Мой отец поверил вновь открывшимся фактам, а я так и не решил для себя, во что верю. Почему-то я никогда не могу ничего решить определенно и однозначно. В отличие от меня, отец всегда имел свое мнение по любому поводу.

Когда я родился, ему уже стукнуло сорок три, поэтому странно было думать, что когда-то он был молод и именно он, а не кто-то другой изображен на черно-белых фотографиях пятидесятых годов. Я унаследовал папин высокий лоб, который, по словам одной моей бывшей, придавал мне вид “думающего интеллигента”.

В детстве я любил просиживать часы напролет за просмотром фотографий, не листая официальный бордовый плюшевый альбом, а роясь в большой картонной коробке, перебирая сгруженное туда задокументированное прошлое, как исторически важные черепки и слитки. Каждое выуженное из моря снимков неизвестное лицо делало меня в собственных глазах археологом, совершившим важное открытие. Я не всегда знал, кто кому приходится на этих снимках, где мамина сестра, а где просто подруга, чей одноклассник позирует рядом с мотоциклом и чья именно соседка задорно смеется, не глядя в объектив. Это не имело значения. Гораздо важнее было то, что мир, оказывается, существовал и до меня. Наверное, как все дети, тогда я еще чувствовал присутствие Великого Зодчего, который устроил пошедший трещинами, подернутый туманом таинственности Тот Свет Выгоревшей Сепии и Этот Свет, где был я, – цветной и трехмерный. Новоявленный мир из коробки вторгался в мое настоящее тысячами вопросов, но, очевидно, я родился таким: любопытствующим, но не навязчивым, тихим, притаившимся наблюдателем, не вмешивающимся, не перебивающим, не встревающим в разговоры взрослых. Я смотрел, домысливал и молчал. Сосредоточенность на мелочах помогала развивать воображение. В какой-то момент я перестал всему удивляться.

Странно, что мне вообще удалось стать журналистом. А может, именно из-за неспособности удивляться я им и стал?

[Два холостых щелчка зажигалки. Пауза. Тяжелое дыхание курильщика.]

Район, в котором я живу, был задуман после войны как “город в городе” и спроектирован немецкими архитекторами. Это особенно любили подчеркивать в моей семье, из чего я довольно рано сделал вывод, что не все немцы – фашисты. Все детство я прожил в уютной сталинке с красивым фасадом и маленькими балкончиками, одной из трех на бульваре, венчающем район. Квартиру с высокими потолками и толстыми стенами в свое время получил дед, будучи видным партийным деятелем, а спустя годы отвоевала Алька, его бойкая внучка, правда, не без помощи своего расторопного и почти всемогущего мужа.

Мой отец умер спустя год после выхода на пенсию, и Алька с мужем выкупили за долги у неблагополучных, пьющих заводчан квартиру в хрущевке, зато в пяти минутах ходьбы, где после ремонта поселилась мама. Чуть позже, когда мне стукнуло двадцать и я внезапно и мимолетно сделался писателем, сестра подарила мне эту однушку в самом начале квартала, пересеченного Партизанским проспектом. Таким образом, все мы живем поблизости: семья сестры осталась в элитной трешке, отвязавшись от пожилой матери и студента-оболтуса. Алька могла построить новое жилье, но спальный район ее не прельщал, а громоздкие, обезличенные муравейники в центре пугали хуже чумы.

То ли дело здесь, где привычная геометрия города ломается благодаря твердой руке строителей светлого будущего из прошлого: малоэтажная застройка на широких цветущих улицах, без уродливых типовых многоэтажек, без серых однообразных рядов панелек, море воздуха и пространства.

Я помню те времена, когда все было наоборот: “центровых” пугали нашим районом, живописуя беспросветность и убожество заводского квартала с его жителями-алкоголиками, соответствующей атмосферой и антуражем.

Теперь многие молодые семьи не прочь поселиться здесь, привлеченные эстетикой прошлого и зеленью дворов, киношники то и дело выбирают эти улочки в качестве натуры для съемок, но время беспощадно, перемены неизбежны, и остается надеяться, что район не пойдет под бульдозер, а получит молитвами энтузиастов статус историко-культурной ценности.

“Остается надеяться…” Блядь, откуда это? Как давно я собрал все эти канцеляризмы, штампы и клише, интересно?.. М-да… Сокровищница мозга с возрастом опустела. Золотовалютный запас слов исчерпан… Ха-ха-ха! Разрыв дипломатических отношений с разумом! Ха-ха-ха-ха-ха!

Кхм… кхм…

Именно ради того, чтобы сохранить память об этом месте и этой улице, о моем детстве, прошлом и настоящем, мне стоило бы написать книгу. Но годы журналистики наложили свой отпечаток. Все художественные полеты мысли разбиваются о казенное, вышколенное, бездушное косноязычие…

Что я хотел записать… А, да! Отец…

Я все чаще и чаще оглядываюсь назад в попытках его разглядеть. Без него я живу уже дольше, чем прожил с ним. Он не шатался по подворотням с работягами и не пил на лавочках у подъезда, не колотил мою мать и не обижал нас с сестрой, никогда не задерживался на работе и никуда не смывался по выходным, но всегда был так далек, что казался неосязаемым. Недосягаемым. Как карандашный набросок, который не сочли нужным раскрасить. Как снимок, который забыли проявить. Он не желал проявляться. Выпячиваться. Выступать вперед. Но если уж выступал, это было веско и значимо. У него всегда имелось свое мнение. Которое он никому никогда не навязывал. Должно быть, людей вокруг, включая семью, он расценивал так же, как своих учеников: захочешь – выучишь, на нет и суда нет.

Жизнь отца была омрачена тотальной нелюбовью его отца – тавтология отнюдь не забавная, – нелюбовью, ставшей притчей во языцех. Эту притчу, как и полагается всем порядочным притчам, передавали эзоповыми полунамеками, и мне так и не довелось узнать, что между ними произошло.

Отец умер, когда мне было девятнадцать.

Деда не стало, когда мне было три.

Семейные предания гласили, что это был нелюдимый, вспыльчивый, никогда не улыбающийся человек, который ни с кем не говорил о своей работе и еще в юности отказался от родных – всей большой деревенской семьи, жившей где-то на севере Беларуси. Родственников он, скорее всего, стеснялся. Возможно, они могли бросить тень на его выдающуюся партийную персону. Известно, что дед был антисемитом, не выносил разговоров о религии, терпеть не мог поляков, притом что его мать была полькой. Если кто-нибудь обращался к нему по имени на польский манер, с ударением на первый слог: А́дам, у него темнели глаза и начинали ходить желваки на скулах – Алька однажды проговорилась. Да, пока помню, какое-то время в семье мусолили забавную историю, связанную с Алькой как раз: деда хватала кондрашка, когда с ним заговаривали по-белорусски, он воспринимал белорусскую речь едва ли не как личное оскорбление, начинал рвать и метать и однажды дома, в порыве ярости, прокричал, что такой-то не умеет нормально разговаривать, а только выёбываец-ца! Алька, которой на момент инцидента было лет восемь-девять, запомнила это слово и однажды ввернула в разговоре, продемонстрировав свое IQ и понимание контекста.

Дед скоропостижно скончался в очень преклонном возрасте, по иронии судьбы в один день с папой римским Павлом VI.

После его смерти бабушка Даша разорвала все их совместные фотографии. Все его фотографии. Все малюсенькие карточки с его изображением, обычно насмерть приклеенные к бланкам справок и документов. Остались только те снимки, где она была одна или с подружками. Где отец был с друзьями. Мамины близкие. Какие-то застолья… Я так никогда и не увидел, как выглядел мой дед. Даже его памятник обезличен.

Бабушка пережила его всего на три года, хотя была много моложе. Но о ней говорили: после ухода Адама Дарья наконец-то зажила! Только тогда она воспрянула духом! Говорили так, словно она прожила без него еще тридцать лет.

Память о деде тщательно стиралась. При жизни он отвергал всех, и все после его смерти отплатили ему той же монетой.

А на моем отце осталось клеймо нелюбимого сына. В свою очередь, когда появился я, папа тоже не понимал, как вести себя. Иногда он как будто даже забывал, что у него есть кто-то, кроме Альки. Из-за возраста в школе многие считали его моим дедом. К счастью, школы нам достались разные. Отец был тихим, скромным учителем географии. Вроде бы удовлетворенным своей работой. Вроде бы – потому что не умел проявлять своих чувств…

…А я? Умею?..

[Пауза. Вздох.]

Во всяком случае, несмотря ни на что, папа умудрился жениться, пусть и довольно поздно по тем временам. Дать жизнь мне и Альке. Выпустить несколько классов. А я научился только оглядываться на него, как он оглядывался на деда. И никому не дал жизнь. Не преподал ни жизненных уроков, ни урока географии!.. Никому не рассказал, что север Беларуси отличается холмистым рельефом, а юг – равнинным. Даже когда писал какие-то статьи, никому не запомнился. Кто последние двадцать лет вообще читает газеты…

Я – другой. Распущенный, сентиментальный, мягкотелый, одинокий. Кто, впрочем, не одинок?

Годам к четырнадцати я нашел себе прибежище от одиночества – книги. Они заменили мне друзей и никогда не надоедали. Расстраивало только то, что книг было невероятно много, но и всего прочего бесполезного в жизни, на что приходилось распыляться, – не меньше.

Однажды я решил, что пора запечатлеть свой собственный мир, и начал писать сам. Сначала этот мир был картонным, потом стал немного походить на театр, потом у меня все больше начало получаться. Писать заметки в газеты, стихи в тетрадку и свой роман я начал одновременно. Я мнил себя гением, так оно и было, вероятно… Какое-то время я даже носился с идеей, что явлюсь перевоплощением Артюра Рембо. Потом у меня появились другие кумиры, а приятели показали еще один беспечный и безумный мир, дверь в который открывал алкоголь. Ни отец, ни дед не употребляли спиртного. Мамины родственники тоже придерживались строгих моральных принципов. В отличие от недисциплинированных сверстников.

Улица и “пьющий район” сломали мою генетику, и я незаметно пристрастился к рюмке. Что бы на это сказал мой отец? Который всегда имел свое мнение, но никогда его не навязывал? Какие чувства он испытывал ко мне на самом деле?

Я пытаюсь высмотреть его в прошлом, его любовь ко мне в прошлом, пытаюсь почувствовать себя ветвью, которая стала возможна благодаря корням… Но чувствую только щекотку от солнечного света, запутанного в листве… Такого же неуловимого и непостижимого света, как мой отец.

В теплое время зеленые огромные деревья, которых много в моем районе, создают впечатление нездешности. Будто это и не столица вовсе и до центра не полчаса, а вся жизнь. Целый ряд каких-то деревьев виден из моего окна. Что это: тополя, вязы? Платаны? Это так глупо – не знать даже названий деревьев возле собственного дома! Надо будет выйти и просто разглядеть их получше. Проблема в том, что без специального приложения и “Гугла” я все равно ничего в них не разберу…

Конечно, мой отец не был бы мной доволен.

Что бы он сделал, если бы узнал, каким я стал? Отказался бы от меня, как от деда Адама?

Выходя на пенсию, он внезапно изменил свое отчество. По-белорусски это, кстати, звучит более точно: iмя па бацьку.

Ни с того ни с сего взял другое имя по отцу и стал Иваном Михайловичем.

Я тогда учился на первом курсе, был поглощен головокружительными переменами и впечатлениями юности и воспринял этот факт жизни отца как некое недоразумение, без которого ему не оформляли документы. Лишь много позже я задумался: а для чего, собственно, был этот демарш и почему Иван Адамович не стал Иваном Петровичем, например, или Иваном Ивановичем? Что это вообще было? Так не бывает!

Но факт оставался фактом: отец изменил отчество. А спустя год умер.

На его памятнике медальон с фотографией и новое имя по отцу.

Что еще…

Надо бы и впрямь поговорить с Алькой, подробности разузнать. Она наверняка что-то знает. А потом набросать план, и если идей наберется достаточно… Угу, если бы я писал книгу, пришлось бы ставить дисклеймер о том, что «все совпадения и бла-бла…», а это полное вранье. Никаких совпадений, никаких случайностей.

Итак. Нужно составить список вопросов для Альки… а может, и у мамы спросить?.. Нет, маму впутывать не буду. Документы какие-то у Альки хранятся, наверное… Только надо нагрянуть к ней, когда она будет без своего дорогого, очень дорогого Виталия…

Не так уж и плохо, кстати, наговаривать на диктофон, не знаю, что там Гражина не может донести до тетрадки… Расшифровывать, конечно, текст потом – малоприятное занятие, я и интервью расшифровывать ненавижу…»

One, two, three, one, two, three – drink! – пропел телефон.

Легок на помине.

– Алло, привет, на ловца и зверь бежит! Я только что вспоминал тебя. Не тебя, в смысле, вас с Алькой!..

…

– Как это случилось?

…

– В какой она больнице?

…

– Маме звонил?

…

– Ну и правильно, пока не звони.

…

– Я сейчас приеду.

Запись завершена.

30 мая, 18:15

«Я живу в одном и том же городе, на одной и той же улице почти всю жизнь. Эта улица названа именем героя войны, культ которого в начале девяностых развенчали…»

Переименовать

Поделиться

Сохранить как

Удалить

Удалить запись.

Удалить 1 запись?

Время: 1) Время видения – 2003 г. 2) Время написания – 2013 г. 3) Место написания: Минск.

Вечерело. Тот особенный августовский свет, играющий в прятки и сующий нос во все углы, выплескивал золотые лужи в самых неожиданных местах асфальта, швырял солнечными пейнтбольными шариками в окна домов, растекающиеся лучи дразнили, ослепляя мои близорукие глаза, заставляя щуриться и некрасиво морщить нос: я видела себя такой на фотографии, то еще зрелище. Кривые тени деревьев цеплялись за ноги, шумно дышали редкие автомобили, на тротуарах слонялись разморенные голуби, было тепло и покойно, как раньше, как когда-то давно, в позапрошлом году или в прошлой жизни, я шла домой и думала, что надо вытащить маму на прогулку, это гулко отзывалось внутри памятью о времени, когда мы еще были счастливы, были и не знали, вдруг показалось, что прогулка станет порталом в тот заколдованный мир, который мы лелеяли и ненавидели одновременно, что, если память помять, она вернет комиссионные так, как листик мелиссы, растертый между пальцами, одаряет внезапным цитрусом, и завтра суббота, и маме не придется рано вставать на автобус, не нужно будет никуда торопиться, не считая того, что по субботам у нее всегда уборка. Возле площадки с качелями малявки играли в бадминтон, играли неправильно, замахиваясь ракетками поверх собственных голов, их повадки и трогательный способ существования олицетворяли всю мою невыразимую, невысказанную нежность, я попыталась разглядеть воланчик, остановилась у подъездной двери, чтобы последить за ходом игры, но в этот момент Соня промазала, еще раз разочарованно разрезала воздух, а Стефа, которая стояла спиной, обернулась и испуганно посмотрела на меня. Словно я сделала ей замечание или собираюсь сделать. Я улыбнулась им в ответ и подумала, что в бадминтон хорошо играть в такую безветренную погоду, но она очень редко бывает в нашем городе. Здесь слишком много воды и ветра.

Войдя в квартиру, я сбросила босоножки посреди прихожей, легкомысленно манкируя сланцевым, без крупинки песка линолеумом, чего моя мама – Богиня порядка – очень не любит, и услышала их голоса из кухни, впрочем, возможно, я увидела раньше сандалики Боженки, такие бесцветные, как у детей в нераскрашенных советских фильмах, – с пряжечкой, и вьетнамки тети с россыпью стекляшек, имитирующих кристаллы, и дядины кеды с печальными усами шнурков, пошла прямиком в кухню, где они все чаевничали, вели неестественную (как мне показалось), преувеличенно громкую беседу, будто репетировали роли в спектакле и постоянно выпадали из образов, представляете, сто сорок человек уже умерли от жары в Европе, радостно говорила тетя, а мы горячий чай пьем, вот какие у нас привычки, Боженка говорила: где сахай, дядя говорил: его не сегодня завтра купят за эти деньги, это не деньги, ну у нас и их нет, отвечала мама, если только одолжить, от дядиных слов расходились круги: день Ги, день Ги, и все внезапно оборвали разговор при моем появлении. Обыденно улыбнулись вместо приветствия (тетя и Аля), а дядя вскинул руку, как Цезарь, и Боженка бросилась мне навстречу с той Барби из нашей общей с Алей коллекции, которую я начинала собирать первая, по старшинству, коллекции, доставшейся сестре в наследство, которое полагается приумножать. Мне никогда не нравились куклы так, как Але, поэтому их количество стало впечатляющим только после ее появления на свет. Я кивнула утвердительно: конечно, можешь взять, мама посмотрела на Боженку неодобрительно, Аля растерянно, а дядя сказал: так вот, дом.

Так вот, этот дом – он совсем недалеко от Лесничовки, крепкий и красивый, его быстро купят, он может заменить и дачу при желании, а можно и жить, если ты не согласишься, то я даже не знаю, ведь это такой шанс; Божена улыбнулась, демонстрируя леденец за щекой и мелкие щербатые зубы, потрясла Барби, держа за ноги, кукла тоже улыбалась, хотя ей полагалось бы заплакать от этой тряски, тетя сказала: ты не допила чай, Божена сказала: сахай, тетя сказала: никакого сахара, запей конфету, а то попа слипнется; так дешево отдают, потому что уезжают в Минск, там даже грядки есть и еще сделать можно, сколько-то там, не помню точно, но соток шесть, я думаю, – дядя по-помещичьи рассуждал о каком-то доме, мама слушала рассеянно, пытаясь изобразить интерес, чтоб чем-нибудь занять руки, разглаживала конфетный фантик – верный признак того, что ей не по себе от этого разговора, Аля ерзала на стуле и не сводила глаз с Барби, которую мучила Боженка, пытаясь заплести в косичку ее роскошные кукольные волосы, что редкость, обычно искусственные волосы кукол рассыпаются колечками и демонстрируют розовый череп, от вида которого у меня сжимается сердце, но это была самая настоящая Барби – не Синди, не Кенди, не Бетти с белостокского рынка, не Венди с даугавпилсской барахолки, у нее были восхитительные мягкие локоны и переливающееся платье, на котором проявляются сердечки, стоит провести по ткани кусочком льда. Я испытывала жалость к кукле, если куклу, конечно, можно жалеть, и одновременно своего рода облегчение, не успела подумать о том, что прогулки сегодня, видимо, не получится, как мама сказала: уже поздно, – и не ясно, что именно она имела в виду: предложение дяди сходить и взглянуть на дом или его покупку.

Дядя спросил: как Славка? – неожиданно снова обратив внимание на меня; мама растрещала, что мы встречаемся? Любопытно зачем, почему это родители всюду суют свой нос? Только я собиралась сказать, что никакой он не Славка, он – Веслав, мне нравится его полное имя, и я не собираюсь опускаться до сокращений, как передумала; что именно он хочет, чтобы я ответила? – но ответа ждал не только он, все взгляды устремились на меня, даже Боженка замерла и смотрела снизу вверх, и я вспомнила, как полчаса назад целовалась с Веславом в подъезде, как он проник мятным языком в мой рот, так, что по пояснице разбежался муравейник и закружилась голова, и нас обоих тоже немного закружило, мы взбудоражили тихую жизнь почтовых ящиков, всколыхнули их спящий режим, доступный для разблокировки только почтальонам с их равномерным бумканьем раскладываемых по адресам газет, мы включили металлическое брюзжание перекошенных от старости дверок, устроив не только страшный грохот, но и, возможно, спектакль-представление в монокль дверного глазка для жителей первого этажа, воспоминание это вызвало у меня невольную улыбку, я подумала, что уж точно не расскажу историю получасовой давности, а если бы рассказала? – я снова мысленно сняла руку Веслава со своей груди, и отстранилась, и сказала: пока, до завтра, – если бы рассказала, каждый из них вспомнил бы, как целовался в шестнадцать лет, с кем и при каких обстоятельствах, но, пожалуй, если не все, то кто-нибудь с насмешливой физиономией принялся бы туманно намекать, что мне еще вообще-то думать о таком рановато,

еще рано, какие пустяки, седьмой час, сказал дядя маме, продолжает гонять на мопеде Славка? Учится в хабзе, да? Он такой шустрый малый, ты поосторожнее, – как я и предполагала, дядя засмеялся, и тетя одернула его, дескать, не твоего ума дело, а мама совсем поникла, ей был неприятен этот разговор еще больше, чем мне, но дело было не во мне, а в доме, который ей сватали, я это видела и не хотела вникать, Боженка уселась на табуретку и буравила взглядом Барби-секретные-сердечки, я решила, что не открою ей тайны айсбука, который делает платье розовым, может быть, она потеряет к кукле интерес? Аля больше не смотрела на них, залезла на тумбочку возле окна, которую мы обе часто использовали вместо стула, чтобы поглазеть на улицу из кухни, мне захотелось как-то ее утешить, с другой стороны, меня обожгло внутри, что это была моя кукла, это мне привезли ее из московского «Детского мира» в 92-м, это я жила с ней одиннадцать лет, дольше, чем с Алей, ближе, чем с Боженкой. Я села на свободный стул, где обычно сидел папа, пахнуло чайным ароматизатором, сладким химозным персиком: Боженка пролила чай, пятно на глянцевой столешнице имитировало контуры Италии. Я взяла кусок пирога, к которому никто не притронулся, все предпочитали «Птичье молоко» и громкие слова, что росли, как на дрожжах, поднялись лучше моего пирога, зато пирог был все равно вкусный, а разговор пустой, сказала мама, я одна не буду ничего решать, дождусь его. Дядя презрительно поджал губы, потому что знал – все знали, – что мама сама принимает решения, а папа всегда соглашается, даже если не согласен, – и потом Гражина через год поступит учиться и уедет, незачем что-то менять теперь, сказала мама, оставила наконец в покое фантик, сложенный в блестящий квадратик, и посмотрела в окно, а Аля обернулась и посмотрела на нее, и Боженка спросила: лачока?

Достаточно просто прогуляться, подойти, и ты оценишь издали, что можешь упустить, необязательно заходить, нудил дядя, тихонько посмеиваясь, тем смехом с мехом превосходства на скользкой подложке своей сущности, с пушистой, как его усы, радостью: хе-хе-хе, мне вдруг захотелось ударить его по меховым губам, мама сказала: давай сходим, хорошо.

– Лачока? – спросила Божена.

Все облегченно выдохнули, будто только и ждали сигнала подняться из-за стола, побросали фантики, чашки, беседу, бесов, еду на милость домовому, мне хотелось остаться, но мама как-то умоляюще посмотрела, и я сразу сдалась, Аля тоже, соскользнула с тумбы, как живое серебро, тетя сказала: ты ей волосы оторвешь, Боженка, осторожнее.

– Лачока, – сказала Боженка.

– Нет расчески, нет расчески, нет… – забормотала Аля, пытаясь забрать куклу, но Боженка взвизгнула и убежала обувать свои нераскрашенные сандалии, зажав Барби между своими толстенькими ножками, тетя сказала: положи куклу на место, – но Боженка сделала вид, что заплачет, мама сделала вид, что разрешает, Аля сделала вид, что прощает, тетя сделала вид, что сделала все возможное, дядя не слышал, я промолчала. Подумала о том, чтобы пойти босиком, но не решилась, потому что все вошли в свою необязательную обувь и вышли на улицу, распаренную, как баня, желтую, как с картины Ван Гога, с расплывчатыми скамейками у подъездов, занятыми силуэтами изможденных зноем соседей, чьи дети гроздьями висели на металлической «горке» или с чудовищным грохотом совершали на нее свои забеги, и мы шли мимо всех них молча и торжественно: мама с тетей, дядя с Боженкой, Боженка с Барби вниз головой и немного с дядей, я с Алей. Память ныла, как заноза.

Мы свернули за угол дома и пошли в сторону Лесничовки, не пошли, а скорее поплелись, передвигаясь с черепашьей скоростью, навстречу нам шли взрослые люди с полотенцами и маленькие люди с ведерками, позади нас шли такие же люди, только их полотенца и ведерки были мокрые.

Мама обернулась к дяде и сказала, что тоже сейчас искупалась бы, вода, наверное, еще теплее, чем днем, и если завтра не соберется дождь, она пойдет купаться, несмотря ни на что, хоть вода у берега уже «цветет», но если зайти на глубину.

Я подумала, лучше бы мы пошли и поплавали сейчас, а не все это.

Дядя сказал: это тот дом, который ты могла видеть миллион раз, миллион раз проходила мимо, ты просто не представляешь пока, что это именно он и что его отдают так дешево, – по-прежнему непонятно запальчивый, он продвинулся вперед, приводя свои доводы, из-за этого мы все перемешались, перетасовались, как карты, и пошли не парами, а как придется, то настигая друг друга, то отставая, перешли, не глядя по сторонам, дорогу, которую Боженка уже почти подметала волосами Барби, но я заметила на обочине чуть поодаль Веслава с приятелем – у них был, должно быть, интересный разговор, его приятель бурно жестикулировал – и подумала: боже, сделай так, чтобы их не заметил дядя, и, к счастью, он был весь в своей домовой эйфории, точно вовсе и не наш родственник, а агент по недвижимости, которому посулили большой процент за сделку, к тому же нам навстречу, как маленький пони, затрусил Валет – все в округе знали эту дворянскую морду, кто-то подкармливал его, кто-то не обращал внимания, мы принадлежали к числу последних, но я немного пожалела, что у меня ничего нет с собой, когда он потянул своим кожаным носом, принюхиваясь к моим голым коленкам,

и тут Аля неожиданно побежала вперед, смешно и косолапо закидывая ноги, побежала уверенно, точно знала, куда бежать, и никто не остановил ее, все как будто даже специально замедлили шаг, и прежде, чем дядя сказал: вот он! – она ловко открыла железную калитку и юркнула в чужой двор.

Этот оранжевый дом с верандой, с разномастными наличниками – старыми и новоделом, с волнистой замшелой крышей, дом, воцарившийся посреди небольшого, ухоженного сада, мы, конечно, знали. Перед торцом под окном нарядно цвела мальва. В тени плодовых деревьев стояли добротные деревянные, видимо, самодельные качели, на которых уже взлетала Аля. На задворках виднелся парник и какие-то грядки.

– Как же они продают все это? Прямо сейчас? – спросила мама. – Вместе с урожаем? Так не бывает.

Аля качалась и, кажется, смеялась, я не разглядела, я все ждала, когда мама откроет калитку и тоже войдет и позволит тем самым всем остальным войти, как будто от нее требовалось специальное разрешение, но она только растерянно разглядывала дом и сад из-за забора, и дядя с тетей молчали, а Боженка уселась на корточки и захныкала, что устала и хочет домой. Барби на ее коленках улыбалась все еще голливудской, но уже немного страдальческой улыбкой. Аля качалась.

– Какая теперь разница, – сказала мама. И это все, что она сказала. И это все, что нужно было сказать с самого начала. И все знали, что это нужно было сказать с самого начала. Даже дядя. Еще там, на кухне. Разница не разнилась, ее не было.

Аля качалась.

Никто не возразил, не предложил маме поговорить с хозяевами, даже дядя как будто успокоился, на его лице читалось чувство исполненного долга, поэтому все как по команде неторопливо повернули назад и поплелись домой, изнывая от зноя, оставляя дом и мальвы, веранду, которую медленно поджигало солнце, яблони и груши, качели и качающуюся Алю, которая была везде и нигде, уже год терялась в толпе на рынке, убегала без спроса на озеро, сидела на тумбочке у окна днем и ночью, мельтешила перед глазами везде, как когда-то давно, в позапозапрошлом году или в прошлой жизни, и нигде.

Я обернулась, но она качалась и не смотрела в мою сторону.

Ala ma kota.

Самое главное предложение в польском букваре.

Своего рода польское: Мама мыла раму.

Elementarz – это букварь. И у нас дома был такой elementarz, очень потрепанный, кажется, довоенный.

Откуда он взялся? Белорусские школы в тридцатых были запрещены. Успел ли отец поучиться на польском? Возможно.

Букварь был похож на альбом для рисования, причем не только по формату, черно-белые картинки требовали цвета. И мы с сестрой что-то старательно и не очень привносили на его непонятные страницы цветными карандашами. Сестра гораздо раньше, само собой. Разница в возрасте не позволила заниматься художествами одновременно. Думаю, я больше калякал, чем пытался раскрасить.

Kto to – to Ala

a to kot Ali

Ala ma kota

Кто это – это Аля

а это кот Али

У Али есть кот

В каком возрасте я начал понимать эти слова и воспринимать их как знакомые? Довольно рано. И Аля, скорее всего, тоже. Мы никогда не говорили об этом. Но теперь мне кажется, что Аля стала Алей именно благодаря польскому букварю. Тем более что у Али был кот. До того, как я появился на свет, Аля прожила с ним в любви и согласии почти всю свою детскую жизнь, и крикливый несмышленый братец долго не мог набрать таких же очков в ее глазах, как кот по кличке Черныш. Гроза двора и отдельных граждан, верящих в приметы и чертыхающихся, когда он перебегал им дорогу, был самым важным… явлением?.. в жизни сестры. По сути, он был ее человеком.

Ala nie ma kota.

Алин кот исчез, когда мне было пять. Просто пропал. Наверное, ушел куда-то, как гордый старик. Или его сбил в подворотне какой-нибудь лихач. Я почти не помню того Черныша. Запомнил только горе Али и черные слезы туши на ее щеках. Каждый день с самого утра, пока я колготился с непроходимыми штанинами колгот и непролазными рукавами рубашки, собираясь в садик, Аля плевала в брусочек-уголек, лежащий в картонной коробочке, и водила миниатюрной пластмассовой щеточкой по своим ресницам, приоткрыв рот. И ей это никогда не надоедало. Мне тоже. Я любил наблюдать за процессом, ведь Аля каждый раз рисовала новую себя. Завораживающее зрелище. С тех пор я понял, что все женщины – художники.

Когда пропал Черныш, Аля превратилась в комок нервов. Кажется, она винила всех в его исчезновении. Хотя это было несправедливо, Черныш не принадлежал к прилежным домашним питомцам, и всю свою сознательную жизнь был котом, гуляющим сам по себе, когда ему заблагорассудится. Нельзя было просто так взять и обвинить кого-то, кто (Аля проводила следствие: кто?) открыл дверь в тот день и выпустил его на улицу. Начался учебный год, выпускной класс, а она не посещала школу, разыскивая кота по подвалам и переулкам. Чем вызывала мамино возмущение и недовольство.

– Наверное, он улетел, как мишка! Вернулся в свой сказочный лес! – неожиданно ляпнул пятилетний я за ужином, на второй день поисков.

Мне страшно хотелось ее утешить. И себя заодно. Мишкин полет, продемонстрированный «Рубином», уже месяц не давал мне покоя. Как ему должно быть одиноко одному! – думал я все это время.

Аля бросила ложку и вскочила из-за стола, обозвав меня чудовищем. Из ее глаз потекли черные ручейки. Ужин был испорчен.

Когда детям без году сорок, они начинают понимать, что сказочный лес – это не так уж волшебно. Когда детям – пять, в них только-только проклевываются первые подозрения на этот счет. Причем обычно таких сложных вещей пятилетним детям никто не объясняет. Конец света наступает для них как-то сам собой.

– Ты с ума сошла со своим Чернышом! Как это кот может быть важнее брата! – увещевала мама, тыча в мою сторону.

Я навсегда запомнил Алину растерянность. Она даже перестала плакать. Словно устыдилась незваного гостя, который в одну секунду с неба свалился и с которым она раньше не встречалась. Скользила по мне рассеянным взглядом, разглядывая, как мама капусту в продмаге.

Ее лицо было совсем-совсем черным, точно мордочка Черныша.

Не нужно было слов, чтобы понять, что кот был важнее меня. Будет важнее меня. Я не шел ни в какое сравнение ни с каким котом. Мог в любой момент идти лесом и теряться там.

Возможно, поэтому я так и не полюбил котов. А у Али то и дело появлялись новые на протяжении всей жизни.

– Мне нужно покормить кота, – сказал Виталий.

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Почему кота для разнообразия не покормит Юля, его дочь и моя племянница?

– Я вечно забываю насыпать этот дурацкий корм, понимаешь? – сказал Виталий. – Аля всегда сама занималась этим.

Аля всегда занималась всеми своими котами. Впрочем, последний, шотландский вислоухий кот Бонни, вел себя независимо и не очень позволял собой заниматься, по Алиным рассказам. Предпочитал, чтобы его не трогали. Имел проблемы с дыханием. Смотрел неодобрительно вытаращенными глазами на окружающий мир. И на меня. Видать, за версту чуял собачника.

– Побудь с ней, пока я съезжу домой.

У Виталия был уставший вид, веки воспалены от недосыпа, морщины у губ, как у мопса. Раскрасневшийся, с испариной на лбу, он то и дело бессмысленно поглядывал, как блаженный, своими маленькими зенками на койку с лежащей Алей. Его лицо багровело на глазах.

– Давление? – спросил я.

– Что? – переспросил он.

– Я побуду, конечно. Юлька у мамы?

Юлька перебралась к бабушке, которая в ней некритично души не чаяла, сразу после первого Алиного инсульта, почти пять месяцев назад. Вне сомнения, так Юльке было удобнее: после занятий в Академии искусств, накормленная вовремя и лучше кота, она могла уходить в ночь, развлекаться с творческой богемой столицы и являться домой, когда заблагорассудится, не тяготясь состоянием своей матери. Все на свете легло на плечи моей престарелой матери.

– Юлька очень переживает, – зачем-то пояснил Виталий. – У нее пары, нужно заниматься…

Он снова бросил отчаянный взгляд в сторону лежащей Али и вышел.

На соседней койке пожилая женщина читала газету и время от времени елозила ногами по полу.

Аля лежала с закрытыми глазами, было неясно, спит она или нет. Мне захотелось погладить ее по голове, как ребенка, эту большую, взрослую женщину, которую накануне пятидесятилетия свалила болезнь.

Сестра всегда выглядела старше своих лет, со своими баклажановыми волосами и невнятным гардеробом. Теперь она казалось странно моложавой, наверное, потому, что похудела за последнее время. Несколько лет мы общались уже только по праздникам, точнее, не общались, а обменивались пожеланиями, а когда случайно встречались у мамы, было очевидно, что у нас совсем нет точек соприкосновения.

Я легонько провел по ее волосам и локтем зацепил бутылку воды на тумбочке. Она с грохотом упала, кровать соседки по палате заскрипела.

Аля открыла глаза.

– Привет. Как ты себя чувствуешь?

Алин перекошенный рот приоткрылся и выпустил немного слюны. После первого инсульта у нее нарушились двигательные функции, но речь не пострадала, и прогнозы были хорошие. Теперь прогнозов не было.

– Э… у… у… – сказала Аля.

– Ты не умрешь. Что ты сразу! Мы еще поедем с тобой на родину деда. Припадем к истокам. Отыщем родню. Мы же всегда хотели.

Я врал, потому что мы ничего такого не хотели. Это появление Гражины заставило меня все чаще задумываться о своих корнях. По сути, ведь я же мог под маской создания документального репортажа получить и собрать всю необходимую мне информацию. Я вдруг сентиментально представил себя бредущим по проселочной дороге в поисках нужной деревни. Вообразил какие-то хаты – заброшенные и еще жилые вперемешку. Туземцев края: сухеньких старичков и старушек с морщинистыми, как моченые яблоки, лицами. Что бы я там нашел? Ценные артефакты или jeden popiół[1]?

Я завис на этой мысли, тупо разглядывая исколотые Алины вены на руках. Почему я стал об этом думать вообще? Видимо, старел. Хотя к земле меня, слава богу, не тянуло.

– Подыми-то бутылку-то, – снова заскрипела соседняя кровать.

Я оглянулся. Женщина недовольно переводила взгляд с лежащей на полу бутылки на меня.

Я поднял воду и оставил стоять рядом с тумбочкой.

– О́н-ни… – сказала Аля.

– Виталий его покормит. Все хорошо, – заверил я.

Даже в таком состоянии она прежде всего думала о своем Бонни.

– А вообще, Алька, вы какие-то неправильные. Почему, спрашивается, у вас до сих пор нет дачи? Курятника, конуры с собакой, грядок с морковкой… Вот поправишься, и подумайте об этом, я серьезно. Будем проводить уик-энды на свежем воздухе, жарить шашлычок с помидорами… с чем там… с лучком!

– В эти выходные осенние ярмарки по всему городу! – компетентно встряла соседняя койка, шелестя газетой. – Сельскохозяйственная продукция от производителей и фермерских хозяйств!

– Да, конечно, – сказал я, чтоб хоть что-то сказать.

– А меня тоже навещают! И сын, и невестка. Я до выходных уже уйду! На ярмарку успею!

Я вздохнул.

– Э… у… у, – сказала Аля.

– Конечно, ты не умрешь. С чего бы это! Нужно мыслить позитивно, сказал врач. Ты пройдешь реабилитацию и скоро тоже поправишься. Наверняка не к ярмарке, но черт с ней, Алька! Купим овощей на рынке, ха-ха… – Соседняя койка заскрипела презрительнее. – Тебя ждет мама, и Юлька, и я, и Виталий, а главное, Бонни…

Kot nie ma Ali.

Через три дня Аля умерла.

Стояла такая жара, какой в середине октября почти не бывает.

Рыжие листья мертвыми бабочками валялись по всему городу, во всех парках и скверах, всю дорогу из ритуального зала до кладбища я смотрел только вниз, на это ржавое наследие, дарованное зиме, вызывающее щемящую грусть, все казалось, что я что-то не успел, пропустил, прошляпил и только я виноват в том, что мы не были близки с сестрой. Вдруг стало страшно одиноко и больно при мысли, что роптать бесполезно. Я часто пенял на бестрепетность и толстокожесть непохожей на меня сестры, а сейчас как никогда чувствовал свое ничтожество.

Аля работала нотариусом, и, кроме конторских сослуживцев, попрощаться на кладбище с ней пришли, кажется, всего две подруги с корзиной искусственных цветов. Основную часть аллилуйщиков и плакальщиц составляли знакомые матери, благоговейно прижимающие к груди пестрые, мохнатые, изнывающие на жаре букетики астр, те неутомимые старушки, которые обожают бывать на похоронах и изучать новопреставленных покойников с какими-то только им понятными умыслами. Их было предостаточно для толпы: мама всю жизнь проработала в комитете по труду и занятости населения и была очень, очень социальной. В отличие от своих потомков. Ближе к Алиному изголовью друг к дружке жались Виталий и его пожилые родители. Розовая и опухшая от слез, с белыми как снег волосами, Юлька держалась за мою мать, а мать, разом постаревшая за эти дни, с бордовыми пятнами под глазами, держалась неясно чьими молитвами. Меня смущали яма, которую вырыли так близко к дедовой могиле, и Юлькина неподходящая случаю, веселая одежда.

Сам я потел в черной сатиновой рубашке в сторонке и постоянно выпадал из жизни, пока поп, которого мама позвала на отпевание, что-то долго причитал над Алькой, затягивая отдельные слоги куда-то в божественную высь.

Я отказался смотреть на сестру. Разрешил себе не смотреть. Может быть, она выглядела так, как в графоманских романах: будто спала. Может быть, она выглядела как мертвая мертвая.

Какой-то пожилой мужик, вероятно, муж любой из старушек, панибратски придержал меня за плечо, разгадав мои намерения раньше, чем я их осознал:

– Кто первым уходит во время похорон с кладбища, тот первым и вернется.

Я скинул его руку, как раздраженный пубертатный подросток. И когда двое ушлых молодцев из ритуального агентства принялись примерять крышку к деревянной упаковке с Алей внутри, позорно сбежал. Просто развернулся и ушел, пропустив все эти невыносимые ритуалы вроде необходимости бросить трижды землицы, чтоб покойник не вздумал сниться.

Пусть она мне снится.

Молотки заколачивали гвозди в мою спину, вразнобой лягали меня, как скачущие лошади, копытами, их разбавлял Юлькин тонкий скулеж, что-то нужно было сделать, но я не помнил что или не знал.

Передо мной простирался пейзаж, испещренный каменными плитами и недавно посаженными деревьями крестов, на меня смотрели те, к кому присоединилась в своей нежизни моя сестра, их надгробные приметы предлагали решить примеры на вычитание, двоились от слепящего света, множились от слез и уплывали, я натыкался на чьи-то чужие ограды. Мир умещался на ладони вместе с зажигалкой. Я долго не мог прикурить. От меня шмонило потом, подмышки намокли, огонь ранил руки, солнце ранило сердце. Что-то надо было сделать.

Пойти и разбить фамильный сервиз на девяносто шесть персон?

Покормить кота?

Бонни умер под Новый год. От инсульта. Или от тоски.

Еще в детстве Граня заявила, что хочет остаться в этом чулане навсегда. Родители тогда страшно перепугались: нужен был какой-то мягкий подход, глобальный переворот, от ворот поворот, ну, баловали, конечно. Игрушками задаривали, витаминную терапию применяли, возили на юг ребенка: на юге солнце греет, медузы в море плавают желеобразные, рапанов на палочках незнакомые люди прямо под нос суют – много всяких отвлекающих маневров, некогда бредить чуланами.

Когда Граня сообразила, что чулан так беспокоит ее родню, то решила пробираться туда тайком. В чулане витал такой дух, от которого щемило в груди, – невозможно объяснить. Он был невидимый, но очень одушевленный и отвечал на вопрос: Кто. Мебель там стояла до невозможности уютная, многоопытная и терпеливая. В густом воздухе кувыркались благовонные запахи, стараясь пережить друг дружку. Очень хотелось отрезать откуда-нибудь понезаметнее кусочек этого воздуха и носить всегда с собой. Граня наизусть знала белую скатерть стола (вышитый подзор скрывал необработанный край), дорожку поперек, где густо егозили красные крестики, пряную герань цвета розовой поделочной бумаги, непреложно пенящуюся в ложных кадушках, бывших чугунными котлами, гладкость веретена на самопрялке – нажмешь на педаль, колесо качнется, натянет нить, – она садилась на красный жаккардовый диванчик, и наступал вселенский покой. Можно было просто сидеть и медитировать, прикорнуть без сновидений, и никто не потревожит.

В чулане не было пыли и времени. И была только одна книга, оттого любимая, безмерная и возвышенная, в книге жил Тот, у которого не было биографии, истории рода, истории собственного рождения, телесного облика, физических желаний, себе подобных. Когда Тот, устав от одиночества, все-таки создал себе подобных и обратился к ним, они его не поняли. На самом деле Тот жил повсюду, но ему подобные думали, что только в книге. Полное взаимопонимание у Тота было только с Егосыном. Егосын тоже жил в чулане, высоко на картине в большой раме (трещина на стекле в правом верхнем углу), держал свое сердце на ладони и улыбался.

Еще Гране нравилось оконце с желтыми шторами в анютины глазки и душистый горошек – веселенькая такая расцветка. Вид из окна был пренарядный: летом пасторально шумел фруктовый садик, зимой архетипично демонстрировались морозные узоры.

Однажды Граня проболталась однокласснице о том, как пьет чай в чулане (там в серванте большой сервиз вишневый, новый совсем) и как украшает зайцами и снеговиками из ваты миртовое дерево каждый Новый год (весь гардеробный шкаф заставлен коробками с елочными игрушками, чудо просто.) Одноклассница ужаснулась, велела больше ничего такого не рассказывать, это, мол, не ее ума дело, но лучше бы Граня в чулан не ходила.

Тогда она придумала себе подружку с таким же жужжащим именем, как и Гражина: Анж-ж-желику, ее религиозную маму и их бедный домик в частном секторе, но Граниной маме эта вымышленная семейка сразу не внушила доверие и вызвала подозрение.

Тогда Граня сочинила себе на время коллективное сознательное Ты. Она рассказывала ему о своей жизни, но Ты был плохим слушателем и еще худшим собеседником, любил подтасовывать факты и таскать Граню с собой на уроки музыки. Ему тоже хотелось, видимо, отвлечь ее от чулана.

И в один обыкновенный день что-то сработало: то ли гомеопатическое средство «вей-вей», то ли соляной воздух пещер после очередной поездки на море, но Граня решительно все забыла, выросла за десять лет на сорок сантиметров, перебила три чайных сервиза в съемных квартирах, использовала пять флакончиков White tea и стала сожительствовать с героическим мальчиком, смогшим выносить ее характер.

В жизни больше не было какой-то острой эмоции, чего-то важного, а люди без эмоций способны на разные жуткие поступки или на чересчур пресное существование – зависит от воспитания и окружения, конечно, но в итоге – ноль.

Как-то ночью Граня лежала и думала, что бы такое предпринять, какую бы авантюру провернуть, для начала шторы, что ли, хоть поменять? И как будто амнезия закончилась, какой-то странный летаргический сон прервался, она вспомнила желтые занавески в анютины глазки и душистый горошек и пошла в чулан. Там пахло старостью и плесенью, и все было в пыли. Скатерть лежала побитая мелкой шрапнелью дырочек, герань зачахла, мирт осыпа́лся прямо на глазах, из красного диванчика торчали пружины, в прялке не было кудели, Егосын по-прежнему протягивал свое сердце, но больше не улыбался, шторы выцвели, а садик занесло.

Граня принялась мыть, тереть, стирать, поправлять, чинить все, что еще можно было спасти, а по возвращении объявила героическому мальчику, что хочет забрать из чулана скатерть и диванчик для начала и что больше не может ничего держать в себе. Это невозможная какая-то жизнь – не ее жизнь, она устала скрывать чулан и делать вид, будто его нет, а там ведь без нее все рухнет, случится полный разлад и распад, вообще. За вещами нужен уход, они подвержены тлену, не могут сами о себе заботиться, несправедливо пустить все на самотек.

Героический мальчик ответил, что ничего не нужно трогать. Налил ей валерьяновых капель, выпил сам, признался, что у него тоже есть чулан. И он ходит туда пыль вытирать, половики трясти, короче, поддерживать чистоту. Сейчас, оказывается, столько всего придумали: средства для обработки стен и мебели, разное дезинфицирующее и профилактическое от моли, муравьев и короеда. Для зеркал и окон специальные растворы какие-то есть, долгоиграющие, таким замарашкам, как она, очень подходящие. Но самое главное, сказал героический мальчик, оттуда, где живут воспоминания, нельзя ничего уносить. Туда просто чаще нужно возвращаться. И если Граня захочет, они как-нибудь сходят в чулан вместе.

По законам жанра, здесь нужно писать: КОНЕЦ – или несколько слов про жили долго и счастливо, но ты ничего не умеешь финалить, Гражина. Все твои сны – это начала без конца.

И, к слову сказать, он очень милый, твой героический мальчик, только тебя никогда не поймет и не оценит. А я прихожу без особого приглашения, уж извини, что помешал.

Разуйся, сказала Гражина, что ты прямо в двуличном, уличном, личном своем – нужное подчеркнуть.

Так не бывает, сказал я. Никто в чуланах не разувается, могут быть гвозди на полу, шипастые дефекты покрытия, колючие крошки, кусачие блошки, паучьи лапки, анонимные ножи, большеглавые ужи. Еще не хватало пораниться об осколки прошлого, тем более твоего, не моего. Что ты тут рассовала по всем углам? Зачем? Вот так оглядываешься – и больше не понимаешь, где ты, а кто я. Твое влияние стихотворно-пагубно действует на меня. Кстати, ты бы неплохо зарабатывала сказками для детей в яслях-хлеву города Назарета.

Ладно. Садись. Чувствуй себя как хочешь.

скатерть снится к встрече возлюбленного

герань снится к исполнению желаний

мирт снится к духовной близости

веретено снится к Спящей красавице

окон в чуланах не бывает

все нарисованные пейзажи на них снятся к эротическим фантазиям

Тот не снится, его никто не видел

Тот – это другой Бог, не этот…

Смешно. Ты из одного чулана натаскала несколько книжек. По этическим и поэтическим соображениям – это преступление. Тебе могут вынести обвинение в преднамеренных рваных диалогах, нежизнеспособных идеях, странном темпоритме…

Не ханжи, пожалуйста, сказала Гражина.

…ограниченной фабуле, неуемной рефлексии, неподъемной конструкции…

Завидуешь?

Я горжусь тобой! Переживаю, поэтому предупреждаю. Мы же помним, что такое ад. Знаешь, что теперь пишут другие? Автор в глазах читателя теперь равен его авторской личности. Такое время. Читатель полемизирует с ним, а не с его героями. Так поступки твоих персонажей в миропонимании читателя – станут твоими поступками…

Я думаю, ты преувеличиваешь. И потом, мы же понимаем, что читатель ничего обо мне не знает. Ему ничего обо мне не известно.

Зато мне известно. Потому что я вхож в твой чулан. Я пришел, чтоб тебя спасти. Что-то я должен дать тебе: набор для вышивания, комплект для выжигания, руководство по выживанию, какие-то глоссарии и словари?..

Ты не можешь меня спасти, но твоя забота меня утешает. Автор всегда больше текста, который пишет, и персонажей, которые он воплощает, кто бы что ни говорил. Автор больше картины, которую рисует, больше музыки, которая ему явилась. Работа автора – талантлива или бездарна, но сам он – тайна, его нельзя измерить, взвесить, истолковать, постичь. Очень мучительная тайна, потому что автор конечен, а его работа – не всегда. Это распространяется на всех: автора вот этого стола и вот этой моей юбки тоже. Если ты, конечно, веришь в то, что все это вокруг существует. Ты по-прежнему ни во что не веришь? Ты не знаешь – ты ничего обо мне не знаешь, – а я же одно время была большой поклонницей солипсизма. Сразу после того, как перестала гореть ницшеанством.

А как же твой Бог? И Егосын в углу?

Прекрасно, они всегда дожидаются меня обратно.

Эти неподдающиеся стекла-дверцы в магазинных ларях-морозильниках. Можно все ногти обломать, пока откроешь.

Арина задумчиво повертела в руках упаковку с хеком. Он походил на мезозойского динозавра, выковырянного из ледника. На всякий случай она взялась поизучать еще одну упаковку. Но в ней хек тоже был малопривлекателен.

– Надо переходить на тунца! – сказала какая-то бабуля.

Что-то роднило эту пожилую женщину с ее праба. Фамильярность, с которой она ухватилась за Аринино запястье, пытливый взгляд неожиданно молодых, фиалковых глаз, цветастый платок на голове… или все вместе. От нее веяло чем-то лекарственным и травяным. Она будто чего-то ждала. Или кого-то.

– Кто что любит… – как можно вежливее ответила Арина, мягко, но решительно высвобождая руку.

Что больше любит Сева? Да ему нравится вся рыба. И морепродукты тоже. Только он как будто немножко скопидом. Невозможно его по доброй воле склонить к покупке хорошей еды. Этот его холостой образ жизни. Но она исправит. Суши они, слава богу, не любят оба. И никаких карпаччо. Рыба должна обязательно проходить термическую обработку.

Арина взялась за пакетик с морским коктейлем, представила, что можно ризотто, можно лапшу… Нет, все-таки изначально она была настроена на порядочный кусок рыбы. Только вот магазин выбрала неподходящий… Надо было съездить в какой-нибудь нормальный гипермаркет. Но там столько соблазнов, а у нее – последние деньги.

– Так тунца не в муке, не в муке надо… – вкрадчиво сообщила бабуля, неотступно следуя за Ариной. – А в кунжуте!

Арина неопределенно кивнула. Подумала, что все они похожи, эти бабули. Праба тоже всегда была готова затопить человека подробностями и уточнениями. Из нее получился бы хороший обозреватель. В этом году Арина несколько раз ездила домой, а к ней так и не зашла ни разу. Поэтому еще эта, здешняя бабуля, скорее всего, всеми покинутая, была похожа на ее совесть.

– Кунжут, знаете, забирает запах, а… а что вы взяли? – Бабуля по-прежнему рассчитывала на нее как на собеседника.

– Это лосось, – сказала Арина. – Вы уговорили меня отказаться от хека.

– Лосо-о-ось! – Арина оставила бабулю инспектировать ценники на морозильнике, в душе надеясь, что они поглотят ее своими цифрами. – Так вот, а тунец о-бя-зательно в кунжуте… – вела она свои нездешние речи.

До завтра рыбина успеет разморозиться, и она приготовит что-нибудь романтическое. Сева, конечно, будет поначалу, как всегда, саркастически комментировать ее начинания, но как только усядется есть – обязательно проникнется. Надо было только заранее рецепты посмотреть. Какие ингредиенты могут понадобиться… Какая-то приправа… Господи, может, действительно кунжут? С другой стороны, лосось он и в Африке лосось… Какие там ингредиенты. Потом, когда они поженятся, она заведет себе специальную тетрадь для рецептов. Она приучит его к мультизлаковым завтракам и яичнице по утрам. Обязательно будет варить суп… хотя бы раз в два дня. Обзаведется красивой посудой для ужинов.

В хлебобулочном отделе Арина взяла багет и пакет сухарей. В молочном – сыр и пачку масла. Бананы были некрасивые, с черными метастазами на ярко-желтой кожуре, яблоки – сморщенные и маленькие. Других фруктов не было, значит, обойдутся.

Остановилась у витрины с вином. Что-нибудь белое, сухое… Или полусухое. Бабуля в цветастом платке неспешно фланировала мимо, с любопытством заглядывая в Аринину корзину. Арина обернулась, снова встретилась с фиалковым взглядом, который, ей показалось поначалу, пытался изобличить ее в чем-то, но нет, нет, он только искал утешения. Эти выходные посвящены им с Севой, а на следующие точно съезжу к праба, подумала Арина.

Бабуля пошла дальше, растерянно и неспешно, вглядываясь в покупателей больше, чем в продукты.

Нет, на следующие не получится, праздники. Потом надо готовиться к защите диплома…

Арина определилась с вином и направилась к кассе. Тут что-то шумно шлепнуло, и она увидела толстого мальчика, лежащего на полу. Он был довольно большой для того, чтобы просто так взять и хлопнуться посреди магазина, и не очень большой для того, чтобы не мочь просто так упасть. Арина не могла определить его возраст, совсем не разбиралась в детях. Иногда ей казалось, что она сама родилась сразу шестнадцатилетней. И живет всего пять лет. И не очень понимает, как играть в эту жизнь.

Рядом с мальчиком валялся опрокинутый стульчик. Тот, на который становятся невысокие продавщицы для выкладки товара.

– Ты чего лежишь? – неприязненно спросил ребенка высокий, морщинистый, как урюк, пожилой мужчина, подходя к ребенку почти вплотную. От возмущения голос его захрипел. По всему было видно, что у него руки чешутся, чтобы поставить малого на ноги. Но продуктовая корзина усмиряла пыл его рук.

– Я хотел достать чипсы… Вон те, с верхней полки… и упал, – сказал мальчик.

– А разлегся чего? – выкашлял, теряя терпение, мужчина.

Мальчик улыбнулся.

Арина поняла, что ему просто нравится лежать. Или ему просто лень подняться. Так бывает. Хоть так и не бывает. То есть не должно быть в магазине. Но мальчик в любом случае лежал осмысленно. Если бы не противный урюк, он мог бы подпереть рукой подбородок и продолжить лежание.

– Тьфу! Совсем уже с ума посходили, – в последний раз окидывая мальчика презрительным взглядом, пробубнил мужчина и удалился.

Неуклюже покачиваясь, как надувная утка, мальчик поднял свое толстое юное тело вертикально. Его пухлые руки торчали из футболки вареными сосисками. Он был очень легко одет, не соответствующе погоде. Это почему-то показалось трогательным. В полный рост он доставал Арине до локтя.

Она подала ему желанные чипсы с верхней полки. Мальчик не поблагодарил, смущенно схватил пакет и убежал.

Почему родители позволяют есть такую гадость, риторически подумала Арина. На третьем курсе она писала аналитическую статью на тему детского здорового питания и немного ею гордилась.

– Дочка, посмотри число, какое число тут написано? Без очков ничего не вижу, – обратилась к ней седовласая женщина с розовыми губами, подавая хлеб.

– Второе мая, сегодняшний, – сказала Арина.

На кассе собралась очередь, кассирша работала сонно, брала каждый товар медлительно и лениво, набивала цену вручную растопыренными пальцами с несвежим маникюром – сканера штрихкодов, как в больших супермаркетах, в этом магазине не было.

– Если пакетик кунжута небольшой взять, то недорого получается, – интимно посоветовала бабуля, пристраиваясь за спиной Арины с пакетом сметаны в руках.

Мальчик начал открывать чипсы, еще не отойдя от кассы.

Следующая покупательница с неухоженным перманентом заполонила товаром всю ленту.

Нервный урюк торопился выложить хоть что-то из своей корзины, ему заметно не нравилась неупорядоченность продуктов впереди стоящей, и он их двигал, почти скрипя зубами.

– Может быть, пропустите меня без очереди, а? У меня только хлеб, – напрашивалась седовласая с розовыми губами.

– Здесь нет. Я не нашла. Но на проспекте есть «Продукты», где как раз небольшие пакетики кунжута бывают, – сказала бабуля.

Арина подумала: а вдруг Сева согласится и поедет с ней? Нельзя же постоянно прятаться. Ее родители уже его демонизируют. Он их, кажется, просто-напросто дразнит. Два года. Два года он не желает сделать даже совместное фото для ее близких.

Арина поизучала немножко шоколадки и товары китайских производителей, разложенные над кассовой лентой, отдала свою последнюю купюру, миллионную. Остаток денег придется как-то растянуть. Но теперь, вместе с Севой, жить будет не так страшно, как одной, конечно.

Пожилой сморщенный мужчина обстоятельно паковал свои продукты на стойке у камеры хранения. Когда подошла Арина, чтобы достать свой шопер, он немедленно оскорбился. Суетливо отошел к дверям, что-то недовольно бормоча.

– Только я его не на сковороде, а запекаю в духовке! На противне, – откровенничала бабуля, пока Арина складывала покупки.

– Спасибо! Но у меня на сей раз – лосось, – напомнила Арина и вышла из магазина в неприветливую, пасмурную хмарь. И сразу показалась себе незначительной на этом сером фоне улицы. Заторопилась к Севе. Домой. Невозможно представить… От столького его нужно будет отучить. Читать за едой, например. Он же портит книги и не замечает совсем. «Подумаешь, немножко заварки… Высохнет…» Арина вдруг занервничала, жалея испачканную Севой книгу.

Первым делом она снимет эту дурацкую гирлянду со штор. И шторы. Поменяет покрывала. Ковер. Обои. Нет, возразила самой себе Арина, обои – это когда они затеют ремонт.

Арина подумала об этом и не поверила себе.

Никто из них не способен переклеить обои. И сделать ремонт. Это вдруг показалось важным, такой связующий их постыдный секрет.

По небу скользили быстрые облака, уверенно закрывающие солнце. Арина шла, не отбрасывая тени. Здания и забор стояли двухмерные, словно вырезанные из бумаги. Разогнавшийся ветер создавал иллюзию, что может сдуть их в два счета. Отсутствие света казалось материальным. Вывернутый наизнанку пейзаж пугал своей неубедительностью. Самой неубедительной в нем была Арина с шопером, наполненным едой. Я такая жалкая, вдруг подумала она. И отогнала эту мысль. Приказала себе засчастливеть. Какая-то птица пролетела из другого измерения и растворилась вдали.

Арина свернула на тропинку, огибающую школьный двор. На площадке топтались в шахматном порядке девочки-среднеклассницы, прижимая к груди кукол и плюшевых медведей. Школьницы были длинноволосыми и тоненькими, как на подбор.

– Предчувствие! – завопила высокая брюнетка, и девочки застыли, как для живой картины.

– Граждане и гражданки Советского Союза! – громогласно заурчал Левитан откуда-то сбоку. – Сегодня в четыре часа утра без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза!

Солнце выглянуло и зачертило перепутанные отпечатки девочек на асфальте. Они пугливыми ланями заметались по площадке.

– Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. – Левитан был в своем репертуаре, неотвратимый, как судьба.

– Стоп! – закричала высокая брюнетка.

Арина замедлила шаг из любопытства.

– Вы должны будете бросить свои игрушки и разбежаться после слов «Победа будет за нами!». Неважно, в каком направлении… куда повелит сердце! Только представьте, что могли чувствовать дети семьдесят лет назад, ровно в четыре часа…

– Натальванна, на землю бросить? А если будет дождь?

Солнце снова скрылось и стерло тени, девочки исчезли, Арина перешла через дорогу.

Где-то вдалеке проворчал гром. Невольно вспомнилось хрестоматийное о грозе. Арина прибавила шаг в предвкушении встречи и неосознанно улыбнулась, заранее воображая Севино лицо.

Но едва переступив порог квартиры, забеспокоилась. Засуетилась, неприятно пораженная тишиной. Севы не было. Вот тебе и сюрприз. Надо было все-таки позвонить.

Арина машинально сжала в кулак ворот платья. Точно подавила крик. Но раз он ей дал ключи… Прошла в комнату, оглядываясь по сторонам, будто существовала вероятность, что он прячется где-то. Выглянула в потемневшее окно. Тучи можно было экспортировать в какую-нибудь безнадежно солнечную страну.

Он дал ей ключи. Скоро она получит диплом и съедет из общаги, так ведь? И чтобы ей не нужно было переживать о жилье, она всегда сможет… Распределение у нее есть, а жилья нет, верно? Она всегда сможет…

Пройдя на кухню, Арина осторожно опустила пакет, отягощенный вином, точно виной, на пол. Чего-то еще не хватало. Кого-то. Ну, конечно, собака не вышла ее встречать, они просто ушли гулять! Но эта мысль почему-то не принесла облегчения. Она позвонила ему, телефон был вне зоны доступа. Бельмом на глазу стояли грязная кружка с испитой заваркой и турка с ошметками кофе. Сева никогда не научится порядку.

Она выложила лосося на липкую, замасленную, давно не мытую столешницу. И остальные продукты.

Сейчас она наведет порядок. Он как будто не замечает ее усилий, но все-таки по-своему ценит.

В кране сварливо зашумело, закашляло и затихло. Воду отключили. Прекрасно. Ладно – горячую, а холодная-то где… Ей захотелось плакать. Все какое-то пыльное… Окна отвратительные. Что с ними делают? Чем-то же их отмывают… Газетами старыми? Уксусом?

Арина на мгновение обрадовалась стуку, но сердце сразу подсказало, что Сева не мог стучать в дверь собственной квартиры.

– Аварийная!

– …

– У вас света нет?

Арина открыла дверь, осторожничая, на цепочку. Мужчины в синей униформе загадочно улыбались.

– Я не в курсе, честно говоря… – Щелкнула выключателем. – Вот… да. Нет света.

– Там в соседнем доме должны были чинить, а выключили ваш подъезд. Руки помыть можно?

– Не думаю.

– Да вы не бойтесь! У нас бахилы есть!

– Нет воды. Воды – тоже. Извините. Всего доброго.

Она решительно закрыла дверь. Апокалипсис какой-то.

Значит, всё.

Ничего особенного не произошло, но она уже знала, что и не произойдет. Она никогда не сможет так жить. Это только иллюзия жизни. Сколько она рада была обманываться? Последние полгода, год?

В комнате Арина села на диван, задумалась, наматывая на палец бахрому покрывала. Какое оно немодное, ужасное.

Приказала себе позвонить снова не раньше чем через час и сразу же позвонила.

– Алло? – сказала Гражина на том конце провода.

Стало так больно, что. Какая-то бесцеремонная боль, не поддающаяся описанию. Ревность ударила в голову, как хмель.

– Где Сева? – спросила Арина зло.

– Сева отошел. Мы в поезде, здесь неустойчивая связь. Едем в командировку. Он разве тебе не сказал?

Арина не дослушала. Выключила телефон. Неустойчивая связь – вот как это называется.

Это называется: просто девочка, которая просто спит с ним, которая просто льстит ему, – вот она кто. Он дал ей ключи от квартиры. И это ничего не значило.

И это было так несправедливо.

И все сразу стало безнадежным.

Он всегда будет носиться со своей Гражиной. Какая еще командировка, господи!

Пришлось постараться, чтоб найти штопор. Хотя Арина его покупала не для того, чтобы его прятали. Планировала перевести Севино тихое пьянство в другое русло. Только вместе, только по праздникам, только вино.

Она долго возилась с бутылкой, пробка рассыпалась и крошилась, никак не давалась, не вынималась из узкого горлышка, слезы и нечаянная злость застилали глаза. Арина вылила едва ли не половину содержимого в высокую чайную кружку, принялась пить, как компот, но было кисло и невкусно. Она зажала рот рукой. Нет-нет. Да. Конечно. Он всегда будет носиться за своей Гражиной.

И никогда не женится на ней – ее «парень», который всего на четыре года младше отца. За все время он даже не соизволил познакомиться с ее семьей.

Что бы он сказал? Что она его привратно понимает. Или превратно? Как правильно, кстати? Сразу представилось снисходительное выражение его лица, возникавшее всякий раз, когда он находил в ее текстах грамматические ошибки.

Арина включила телефон, чтобы погуглить слово.

Немедленно долетела эсэмэска от Севы, дублирующая слова Гражины о командировке и понедельнике. Он даже отчитался, что отвел собаку к маме, чтобы не утруждать Арину.

Дождь застучал по жести, как выдох, как облегчение. Гром ударил где-то совсем близко, машины заскулили, как щенки, Арина допила свою кружку вина. Поняла, что абсолютно неважно, что между ними: было, будет. Абсолютно очевидно, что у него есть к Гражине. Он вьется вокруг нее, как ножка циркуля, чертит свои окружности, придумывает поводы.

А с Ариной ходит раз в неделю в кинотеатр или на какую-нибудь выставку. Потом берет ее, не целуя и не раздевая, прямо у стены. Она не чувствует ничего, кроме легкой тошноты и дрожи в коленях, в глазах поначалу темнеет, а потом с обратной стороны век разворачивается лента Мебиуса, вертится, как безумная. Он задирает ей подол в ванной. Прижимает бедрами к полу, на этом допотопном ковре в катышки. Они просто привыкли к запахам, манерам, вымученным движениям. Выучились не закрывать глаза, только влюбленные закрывают. Они никогда не занимаются любовью, это занятие не для всех. Никто из них не спрашивает: ты любишь меня? Они и так знают. Она и так знает. У него уже есть одна, а она вторая. И даже не одна вторая, а хорошо, если четверть. Он разделил Права любви и Обязанности. Ей достались Обязанности и жизнь в ожидании. Ему, впрочем, тоже. Он живет в ожидании, и нет, даже не кого-то получше нее. А той, которая уже есть рядом.

Арина свернулась калачиком на диване, заплакала, а потом сама не заметила, как уснула.

Тревожные предрассветные сны испугали ее, но она нашла в себе силы стряхнуть их и выбраться на поверхность яви. Вспомнила, какая она несчастная и пострадавшая. Однако утро всегда мудренее и светлее. И Арина сказала вслух: «Теперь ты свободна. Теперь ты совсем свободна. Дальше было бы хуже. Теперь – ты свободна…»

Выглянула в окно, всматриваясь в асфальт: как будто слегка моросило, а может, и нет.

Спустилась на улицу, дошла до дежурной аптеки неподалеку, постучалась в окошко. Окошко не отозвалось. Она неуклюже выудила из сумки телефон: часы показывали 5:53.

Над городом навис свинцовый колпак. У нее не было с собой зонта – обычная история, – очевидно, она промокнет. В этот воскресный день, ничем не выразительный, Арина знала, что в жизни бывает много неприятных моментов. Дождь – не самое худшее. Гораздо хуже, если слезы.

На улице не было ни души, только редкие автомобили сновали воровато, как бы извиняясь за свои мимолетные присутствия. Она побродила туда-сюда по тротуару в ожидании, прислушалась к эху неразборчивых мыслей, вгляделась в свое отражение в стекле, три раза достала и спрятала телефон, в 5:58 стукнула легонько опять… Потом заметила наконец белую табличку. Она гласила: технический перерыв 5:50–6:10.

Когда Арина увидела плывущий навстречу в перламутровом тумане утра яркий цветастый платок и «свою» бабулю, которая вполне могла быть ее праба, то даже не удивилась. У нее только что-то затряслось внутри, в солнечном сплетении – от холода или возбуждения.

Бабуля подошла тихо и легко, угрюмая, с независимым видом, не глядя совсем на Арину.

– Я, конечно, не купила кунжут! – весело сказала ей Арина. – Так же как и тунца!

Она уже готова была обнять эту старушку. Пойти с ней домой. Сидеть и слушать рецепты, по которым никогда не приготовит.

Бабуля непонимающе глядела на нее, не узнавая.

– Мы с вами виделись в гастрономе, – пояснила Арина.

– А-а! – оживилась бабуля. – А я пришла за каптоприлом. Давление сильно подскочило. Я – гипертоник. Хорошо, что у нас тут дежурная на месте, а то скорую порой пока дождешься. Так я таблетками сбиваю. Не всегда помогает… А тут закончились…

Арина пропустила ее вперед к окошку. Ей было неудобно говорить, что именно ей нужно, при бабуле. Как будто это родственник, которого приходится стесняться. А для праба, она решила, купит гортензии. Сейчас такие красивые, разноцветные бывают. К тому же после зимы, наверное, у нее все цветы поблекли. Нет ничего печальнее выгоревших кладбищенских цветов. Можно будет съездить через выходные. Диплом все равно у нее готов почти.

Фармацевт удивилась такому заказу, полувылезла так, как когда хотят посмотреть документы, заулыбалась, переспросила: «Две?»

– Нет, три, – Арина сказала загадочно, поддерживая улыбку аптекарши, – все-таки три…

Вошла в квартиру не разуваясь, рисуя бойко стучащими набойками шкодливые песчаные разводы и отпечатки недавней непогоды, проверила вешалки в прихожей, не оставила ли чего (ничего примечательного), полюбовалась отражением, тем, как ее округлому лицу идут трагические тени под глазами, сделала себе красные губы, оставила помаду открытой, без колпачка, на подзеркальнике. Пусть она ее себе заберет. Такой ей ответный подарок.

Телефон зазвонил, и Арина замерла… на какой-то секунде не выдержала, смахнула кнопку ответа молча, из нее он кричал: «Алло! Алло!» В такую рань звонил, значит, понял, что ее молчание неспроста. Она отключила телефон. Послушала тишину.

На кухне увидела лужу на столешнице от оранжеватого лосося, пожалела его и немного своих денег, сунула в морозилку. Вылила остатки вина вон. Взяла два коньячных бокала из навесного шкафчика, засомневалась в их свежести, сполоснула, начала долго протирать полотенцем, говорить ему – не присутствующему вслух: «Иначе ты меня не отпустишь. Иначе ты меня никогда не отпустишь. А я буду прощать. А я всегда буду прощать. Думай обо мне плохо. Иначе ты меня не отпустишь…»

Накапала на дно бокалов старой чайной заварки. «Поцеловала» край одного. Предвзято оглядела второй – насколько чай похож на коньяк. Поставила чашку с чаем в раковину. И две совершенно чистые парные тарелки сверху.

В комнате скомкала застеленное, застиранное покрывало на диване, вытащила из кармана три купленные в аптеке пачки презервативов, самых дешевых, совсем, наверное, не защищающих, но стоило ли тратиться на другие. Вскрыла одну. Небрежно бросила на пол. Все-таки не нужно, чтобы он думал совсем плохо, решила. Оставила две другие на кресле и свой автограф – на стекле. Потом положила ключи на тумбочку – такой удобный захлопывающийся замок, сразу все ясно, не нужно мудрить и придумывать поводы для возвращения, задержалась у выхода на мгновение, чтобы что-то вспомнить будто. И ушла.

На запотевшем стекле истекало слезами послание-заговор:

Иначе ты меня не отпустишь. Иначе ты никогда меня не отпустишь.

Она сказала: мне постоянно снится, что я ее уже написала.

Я ерничал: и дальше что? Получила Нобелевскую премию?

Она вскинула голову, как всегда, когда ей задавали неприятный вопрос, и, прищурившись, посмотрела на фонтан, потому что никогда не смотрела мне в глаза. Никому не смотрела. Мальчик с лебедем привычно взирали в небо, а сам фонтан привычно не работал, хотя его недавно отреставрировали. Нам просто не повезло, и сегодня его почему-то не включили, уже четверть часа мы просто сидели в Александровском сквере и время от времени пялились на скульптуру. Я пялился на фиговый листочек между ног мальчика, что именно разглядывала Гражина, было непонятно. Впрочем, это скоро выяснилось. В воздухе плавало зыбкое солнечное марево. Гражина спросила, вижу ли я воздушные светопятна или у нее начинается катаракта.

– У меня еще сильнее упало зрение и подросло ощущение, что меня никто не понимает, – сказала она.

Ее своеобразное чувство юмора не всегда оставляет шансы для искрометных маневров, поэтому я промолчал.

Страшно хотелось курить, но я решил не изменять себе, потому что никогда не делаю этого в парках и общественных местах, оттого внутри клокотали раздражение и неуместный сарказм.

В свою очередь, Гражина проигнорировала мой выпад про Нобеля. Такие шуточки были в ходу в моей юности, когда мы собирали серии книг, пытаясь разгадать тайны премиального письма. Сейчас книжки пишут просто для того, чтобы писать. Да и Гражина не из тех, кто объясняет очевидное и проговаривает без слов понятное. Человек вынужден подстраиваться под ее вербальные конструкции, иначе диалог не состоится. Не всем удается. Еще она делает огромные паузы во время разговора и перескакивает с пятого на десятое, начиная заметно нервничать, если ей задают уточняющие вопросы. Я неожиданно подумал, что жизнь с ней под одной крышей была бы, пожалуй, невыносима. Мы так давно не виделись, что я отвык. Воображаемая Гражина, какой я маниакально привык представлять ее рядом с собой каждую минуту: дома, на работе, в командировках, на улице и в гостях, не имела ничего общего с Гражиной реальной. Кажется, она возомнила себя писательницей. Во всяком случае, это была уже не та растерянная женщина-подросток, которая не понимала, что дальше делать со своей жизнью. Это я не понимал. Собираясь с ней встретиться, я прокручивал варианты нашего совместного будущего. Но так и не придумал, на каком блюдечке и с какой каемочкой ей его предложить. Не может быть, чтобы она была влюблена в этого героя не своего романа. Поэтому медлить больше нельзя. Мучило подозрение, что мое просиживание штанов в редакции Гражина решительно осуждает. Но я больше ничего не умел делать. Не представлял себе другую работу. По правде сказать, ничего не хотел менять. Каюсь, наблюдая за ней со стороны, я начал подумывать о том, чтобы снова начать писать самому. Хоть жить на это все равно невозможно.

Когда мы вдоволь намолчались, Гражина сказала, что в этом своем повторяющемся сне испытывает облегчение, словно с нее груз свалился (и добавила: словно грусть свалилась. К тому, что она постоянно что-то добавляет, в рифму или просто играет словами, я давно привык и даже заразился, перенял эту странность, нет-нет да и начинаю наедине с собой вслушиваться в мешанину слов и подбирать им созвучные, но у меня скверно выходит, искусственно, нарочито или вычурно). Она говорила, что чувствовала себя в этом сне так, словно сделала нечто важное. Сказала:

– Видишь ли, я не могу постичь ни цифр, ни физических явлений, мне это не дано. И только буквы и слова клокочут внутри, просятся наружу, и когда я их выпускаю, то чувствую себя удовлетворенной. И немножко колдуньей. Но я не всегда ими довольна, не всегда.

Граня замолчала, потому что к нам сомнамбулической походкой приближался Валерик, уже издали заторможенно, автоматически, как робот, махая рукой, точно приветствуя дружков-собутыльников, которые, поджидая его, расположились в сквере. Он был пьян и, по обыкновению, лохмат и бородат, в вечном парусиновом плаще и нелепых брюках, не скрывающих бледных тонких щиколоток.

– Друзья мои! Прекрасен ваш союз! – провозгласил он своим мягким голосом с отчетливой – в любом состоянии – дикцией. – Ответьте, поженились ль вы, господа журналисты?

Поддерживать беседу с Валериком – последнее дело. Граня вымученно улыбнулась.

процитировал Валерик.

Поговаривали, что некогда он был то ли преподавателем литературы, то ли и вовсе директором школы, эрудированным интеллектуалом и остроумным философом. А потом его бросила жена. Он так скоро скатился на дно, что теперь никто не знал подробностей его прежней жизни, никто не помнил его тем, другим, в человеческом обличье, а не в этой личине лешего. Последние лет двадцать всем казалось, что он родился с бутылкой плодово-ягодного в широком кармане плаща, что ему не меньше ста и он будет жить вечно, поскольку его не могли одолеть ни алкоголь, ни вечно сбивающие на нерегулируемых переходах машины, ни страшные болезни вроде тяжелых штаммов гриппа или туберкулеза. Он был насквозь проспиртован изнутри аптечными настойками боярышника и элеутерококка – своими аперитивами и дижестивами, – и только свекольные пятна на физиономии выдавали недовольство систолы его образом жизни. Похоже, уже с трудом можно было отыскать хоть кого-то в центре столицы, кто не знал бы этого человека с определенным местом жительства, но без определенного рода занятий, цели и смысла жизни. И Валерик знал многих и, главное, помнил в лицо. Он служил мессу по каждому встречному, животрепещущими чужими рифмами и ровной дикцией вторгаясь в мысли прохожих. Он отрекся от себя во плоти и проповедовал свои иллюзии, смердя дешевым вином и азбучными истинами. Прошел уже почти год, как Граня ушла из редакции, и снова был май, и он откуда-то знал нас, хоть при каких обстоятельствах встретился с нами впервые, уже не помнили ни мы, ни, думаю, он.

Я достал портмоне, размышляя о том, сколько ему дать, чтобы он поскорее отвязался.

Но он широким, демонстративным жестом вытянутой вперед пятерни, точно гипнотизер, стремящийся ввести в транс, дал понять, что в подачках не нуждается.

– Я богат, как Алена Иванна!.. Жертва Раскольника… Раскольникова… убиенная… У меня сегодня пенсия… Совет вам да любовь!

Валерик махнул рукой и пошел в сторону Октябрьской площади, заглядывая в каждую урну и позвякивая стеклотарой в пакете.

Я неожиданно подумал, что можно было бы написать романтичный роман о скамейках. Каждая глава – литературная лавочка, на которой герои так или иначе сидят: в скверах, парках, у подъезда, в аэропорту, на вокзалах или в магазинах.

Гражина проводила Валерика взглядом и пожаловалась, что без конца переписывает самый первый абзац своей будущей книги. Он кажется мне громоздким, как силком запиханный в узкий чулан шкаф. По непонятной причине я зацепился за это сравнение. Точнее, оно сработало как дежавю.

– Герой считает, что я должна больше времени посвящать письму. Но я же не умею по заказу, – пожаловалась она.

Упоминание о Герое в очередной раз уязвило мое самолюбие. В груди разлилась соляная кислота разочарования. Она никак не успокоится. Зачем он ей? Он ей не подходит.

– И о чем будет эта новая книга? О прошлом, опять?

– Ты так удивлен, будто это что-то плохое.

Я сказал, что это инфантилизм – пытаться написать серьезную работу без определенного бэкграунда. Она не историк. Эскапизм – искать где-то там, позади, свою зону комфорта. Там – все прошло, отжило и умерло, там – отболело, причем у кого-то другого. Я не видел никакой связи между ней и ее заигрываниями с Историей и допытывался, откуда у нее тоска по времени, которое она выдумала, исходя из собственных представлений. Никого своим образом и подобием она бы там заменить не смогла. И никогда бы туда не вписалась – ни в одну из эпох.

– Тебя просто тянет порефлексировать, – сказал я, – ты пытаешься создать иллюзию, что, разбираясь в чужом прошлом, поймешь, как оказалась в этом своем настоящем, такие самоутешения – не литература. Такое самоутверждение – пошлость.

Я снова в нее не верил. При этом мне искренне казалось, что я оберегаю ее.

– Ты решил привнести в мою жизнь токсичности? Благодарю, справляются и без тебя. Но не все так считают. Прошлое – безгранично, – сказала она, глядя перед собой и почти равнодушно игнорируя мой выпад. – По крайней мере, для меня. Это, конечно, не может быть у всех одинаково. Но, по-моему, прошлое никогда не исчезает, оно связывает людей незримыми нитями, определяет память и предлагает выбор, который кто-то уже до тебя делал, но который у тебя по-прежнему есть. Человек каждую минуту что-то выбирает. И если тебе кажется, что все предопределено, то мне – нет.

Всем своим видом она продемонстрировала, что не намерена терпеть мою язвительность, и попросила покончить с этим разговором, если мне не нравится то, как и о чем она пишет. Именно поэтому я, в свою очередь, попросил ее рассказать о новом тексте подробнее.

– Пока рано, – ушла она от ответа, – я суеверна в этом отношении. И потом, я еще не придумала верные слог и ритм, с которых меня не угораздило бы сойти и сбиться…

Неожиданно она сказала:

– Что, если я отважусь самоназваться писателем-формалистом?..

– Брось, ты серьезно? Это же ругательное клише. Даже клеймо.

У нее вспыхнули глаза, и руки, как обычно, взметнулись вверх, пальцы заперебирали невидимые струны невидимой арфы. Жестикулируя, Гражина словно выхватывает нужные для себя слова в воздухе.

– Именно поэтому и забавно. Забавно, когда вопреки. Ожиданиям или заискиванию. Я не хотела бы быть «уютным литератором». Ненавижу полумеры и паллиативы. Мне нравится быть такой… шероховатой, без гладкости письма и характера, понимаешь? Такой, как пемза, – не колючей, не острой, а абразивной. И это ужасно, но кажется, еще мне нравится всех бесить. Сначала я это выбрала, чтобы не быть серой мышкой, а быть розовой, а потом поняла, что в целом это часть меня – всех бесить. Ничего не поделаешь. И все мои любимые писатели и поэты – формалисты. Только вдумайся, какое это емкое слово: текст, заключенный в форму листа. А теперь значение этого слова, действительно, поганое.

Я не мог понять, шутит она или говорит всерьез. Поэтому осторожно добавил, что это слово никого не доводило до добра. За признание в чем-то подобном она получит столько же камней в свой огород, сколько получали предшественники.

– Значит, я сложу их в своей оранжерее! – легко сказала Гражина. – Кстати, камни лучше, чем ничего.

Я, конечно, давно понял, что писать просто ей было неинтересно. Ее даже можно было заподозрить в том, что она сначала строит предложения, а потом специально выворачивает их наизнанку. Вот только она и разговаривала так же, как писала, – наизнанку. Признаться, это у нее получалось органично.

– Не глупи, ты не справишься с ролью выскочки. Это очень тяжело. Лучше делать свое дело и держаться в тени. – Я осуждал своих критиков за то, что они – душные ретрограды, а теперь сам превратился в такого критика.

– Об этом мне твердят с детства. Что нельзя выделяться, но при этом нужно быть не такой, как все. Из-за этого я живу с раздвоением личности. И, знаешь, я, пожалуй, не нуждаюсь в заключениях, что мне по силам, а что нет. Получается, ты считаешь, что я кого-то изображаю? Мне казалось, я более одушевленная в твоих глазах, не картонная… А ты расцениваешь меня как актрису, которая вечно берется не за свою роль. Это довольно обидно. И потом, не ты ли пытался сотворить нечто подобное своей книгой? – Ее выспренные реплики часто заканчивались неожиданной кульминацией.

Я отбрехался давностью события. Моя книга вышла еще в прошлом веке.

Гражина возразила, что на самом деле я такой же, как она.

– Я ошибался, да. Я думал, у тебя ничего не выйдет. Думал, что ты соберешь гору штампов. Соорудишь из них кривую конструкцию, подражающую настоящим фигуркам лего. Выпустишь книжку за свой счет, выпустишь бога из машины, выпустишь черта из табакерки и успокоишься. А сейчас мы обсуждаем очередной твой роман! Уму непостижимо. Я думал, ты остановишься на одной книге…

«Как я» – не получилось выдавить из себя два этих слова. Вместо этого я безотчетно провел по ее коленке в узкой юбке из материала, похожего на плюш, пригладив разнонаправленные ворсинки в одну сторону и тем самым выровняв цвет, похожий на окружающую природу: непередаваемого оттенка листвы. Она накрыла ладонью мою руку. Ее прикосновение вдруг показалось мне таким интимным, будто никто никогда не брал просто так мою ладонь в свою. Бесцеремонно, как само собой разумеющееся. Даже Арина. Даже мама. Как школьник, который пришел на первое причастие, не очень сознавая свои грехи, я выпалил немного осипшим голосом:

– Потому что и эта роль, мне кажется, тебе не подходит… В общем, это не твоя роль. Ты создана для другого…

– Любопытно. Для чего?

Я подавил нервный смешок.

– Для любви.

Она не засмеялась. Вместо этого порывисто прижалась ко мне на мгновение, что должно было означать объятия, но обнимающая кого-то Гражина?.. Утопия. Я изо всех сил попытался скрыть растерянность под маской равнодушия.

Но она так же быстро отпрянула и перевела тему. Оказывается, пока я надеялся, что история с Героем сойдет на нет, они собирались сплотиться еще сильнее. Потому что Гражина сказала: «Мы уезжаем ко мне на неделю… максимум дней на десять, хотим попробовать пожить там с тем, чтобы, возможно, вернуться насовсем, поэтому у меня к тебе огромная, огромная-преогромная просьба…»

Зеленые парики парковых деревьев перестали фокусироваться, смазанно заплясали у меня перед глазами, и мир потерял четкость. Катаракта начиналась у меня самого. Еще, возможно, паническая атака, приступы удушья и стенокардии. Четыре слова: «Хотим попробовать пожить там…» – выбили почву из-под ног. Хорошо, что я сидел.

– Зачем? – невпопад спросил я.

Она уговорила меня (впрочем, долго уговаривать не пришлось) съездить к ней в тихую и унылую Курасовщину в ее отсутствие. В их с Героем отсутствие. Ради спасения четырех аморфных гурами, которых они черт знает зачем завели. Рыбки нуждались в корме, хотя бы один раз в неделю.

Надо сказать, мне захотелось поехать тотчас же, как только я получил ключи от квартиры, я думал об этом ночами и промаялся весь следующий день после их отъезда, понимая, что гурами должны проголодаться и хотя бы из чувства собственного достоинства мне не следует мчаться туда впустую. Ведь Гражина сказала, что я такой же, как она. Мне нужно было убедиться в этом и что-то понять про нее. Про себя. Про нас. У меня случилось озарение. Если Гражина уедет… Прошло двадцать лет со времени написания «Сонного царства». У меня не случилось второй книги. И вот появилась причина ее.

Не так уж часто я бывал у них в квартире на улице Казинца в гостях, обычно Гражина приезжала ко мне сама, а с ее Героем я предпочитал лишний раз не пересекаться. Несколько раз я добирался до нее из центра на маршрутке, но на сей раз тщательно проштудировал расписание и узнал, что до площади Казинца от меня идет 19-й троллейбус. И проехать нужно девятнадцать остановок. Милое совпадение. На маршрутке путь оказался бы в два раза быстрее, но не это было целью.

Они уехали в пятницу, а в воскресенье, плотно позавтракав, я, как ребенок в предвкушении счастливого выходного, с легким сердцем дошел до Партизанского проспекта, пропустил все троллейбусы, следующие на вокзал, дождался 19-го, вошел сразу в середину салона, что было моей доброй приметой, машинально просканировал проездной валидатором и группу молодежи возле «гармошки» – глазами, сел на удобное место в центре, по ходу движения, возле юноши в наушниках, притворяющегося, что он дремлет, или дремавшего на самом деле.

Я смотрел вперед, на дорогу, предвкушая путь длиной около часа, а может, и меньше, но никак не больше, – время покажет, на «Мотовелозаводе» никто не вышел и не вошел, на остановке «Кинотеатр» молодежь, теревшаяся возле «гармошки», заржала, как возбужденные лошади, звонкий девичий голос громко утверждал:

– Я люблю тебя. Я люблю тебя… Ты красивая! Я люблю тебя!

– Ок, я тоже ее люблю, – ответил ломающийся тенор, остальные подростки притихли, тот же девичий голос монотонно заверял:

– Я люблю тебя. Я люблю тебя… Ты красивая! Я люблю тебя!

Кто-то хихикнул, уже не так уверенно, как минуту назад.

– Наступны прыпынак: «Фабрыка “Камунарка”», – объявил троллейбус, закрыл двери и, сильно виляя задом, продолжил свой путь.

– Я люблю тебя… Я люблю тебя. Ты красивая! Я люблю тебя!

Я невольно обернулся и быстро осмотрел группу. Юная крупная девушка в джинсовке – таких Стас величал: недохлая – с черными как смоль волосами и черным платком в красные розы на талии, точно почувствовав мою заинтересованность, ответила пристальным, буравящим взглядом, при этом продолжая обращаться к девушке, которую обнимал высокий длинноволосый парень:

– Ты красивая! Я люблю тебя! Ты красивая!

В груди неприязненно заметалась бешеная белка – сердце, я поспешно отвернулся.

– Я люблю тебя. Я люблю тебя. Ты красивая!

– Пластинку смени! – сказал один из ребят, самый отчаянный.

– Кассету смени, диск смени, флешку смени, сними меня! Ты красивая.

– «Фабрыка “Камунарка”»! Наступны прыпынак: «Мiнскэнэрга»… – сказал троллейбус.

За клеткой ребер предательски заскреблось отчаянными коготками, вот-вот вывалится наружу. Не вывалится, неуверенно подумал я. Мне пятый десяток, но помирать все равно рано.

Как будто потеряв интерес к ребятам, странная девушка пошла вперед, сказала сидящей через проход от меня женщине:

– Ты красивая! Я люблю тебя! – и обернулась ко мне, инспектируя, достоин ли я признания.

Холодный пот побежал у меня по спине, и бешеная белка грохотала так, словно намеревалась проломить грудную клетку под ребрами. Я стыдился своих чувств и вместе с тем страшился происходящего. Захотелось выпрыгнуть из троллейбуса на ходу и услышать признание в любви одновременно. Так не бывает, подумал я. Даже чувств таких не бывает. Она посмотрела на меня, как в окно, – в меня, сквозь меня – спокойными, трезвыми, здравомыслящими глазами. Потом молча прошла вперед.

– Я люблю тебя! Ты красивая, – обратилась она к пожилой женщине в розовом берете.

– Я тоже тебя люблю! Ты тоже красивая, – устало ответила женщина тоном бабушки, утешающей строптивую внучку.

– Я люблю тебя. Ты красивая! Я люблю тебя… А глаз твой где? – Девушка резко протянула руку к лицу женщины, та уклонилась, повернулась вполоборота, и я увидел плотную белую марлевую повязку на ее правом глазу. – Глаз где твой, глазик где?! – повысила голос девушка.

Женщина молчала.

Салон молчал.

Немолодая супружеская пара, сидящая передо мной, смотрела в окно. Юноша в наушниках спал или притворялся, что спит. Одинокая женщина через проход от меня охраняла пустующее место и сосредоточенно смотрела в телефон. Мужчина, сидящий рядом с женщиной в розовом берете, смотрел в окно. Впереди сидели родители двух маленьких детей. Дети сидели у них на коленях. Вероятно, они смотрели вперед. На дорогу. В окно.

– «Мiкрарайён Чкалаўскi». Асцярожна, дзверы зачыняюцца. Наступны прыпынак: «Прыгожая», – сказал троллейбус.

Молодежь гурьбой высыпала на улицу. В переднюю дверь вошел парень и постучал водителю, обилетился и уставился в окно.

Повисла мхатовская пауза. Троллейбус собирал пассажиров в свою хвостовую часть.

– Какая ты страшная! – воскликнула девушка. – Какая же ты чудовищно страшная! Сними это! Жарко!

Она рывком сбросила с женщины розовый берет, обнажая полулысую голову с редкими пружинками седых волос.

– Не безобразничай, ну, ну! – Несчастная попыталась вернуть головной убор.

Салон молчал. Мужчины молчали. Женщины молчали. Дети молчали.

Я молчал.

– Какая ты некрасивая! Фу, зачем ты такая некрасивая есть! – возмущалась девушка в лицо женщине, которая натягивала свой берет на голову. – Что с глазиком? Что?!

– Не безобразничай! – повторила женщина.

Парень, стоящий впереди, задумчиво смотрел в окно. Все сидящие впереди задумчиво смотрели в окно. Я не мог оторвать глаз от этой сцены. Завтрак подступил к горлу. Еще немного, и меня хватит удар, подумал я.

– Какая ты страшная, господи… – безэмоционально утверждала девушка. – Какая ты некрасивая. Ты некрасивая.

Женщина увещевала ее тихими расхожими фразами.

– Ты мерзкая. Я не люблю тебя. Ты некрасивая.

– «Прыгожая!» – возразил троллейбус, разевая пасть.

– Непрыгожая! Страшная! Некрасивая!.. Ты – мерзкая! Не люблю тебя! – прокричала девушка и выбежала на остановку.

Я не сводил с нее глаз, опасаясь, что она может передумать и вскочить обратно. Но, притопывая и прохаживаясь туда-сюда, она осталась стоять на остановке, всматриваясь в даль, в ожидании другого транспорта.

Дышать стало так тяжело, будто мне ограничили доступ к кислороду. А предстояло проехать еще одиннадцать пусть и не самых длинных остановок, но я уже страшно жалел, что предпочел троллейбус маршрутке, меня била лихорадочная дрожь, а белка потихоньку укладывалась в клетке, утешительно метя хвостом. Завтрак возвращался в желудок. Но что-то навязчиво продолжало ныть, как зуб.

Пожилая женщина в розовом берете вышла на Короткевича. Я вышел следом. Вызвал такси и вернулся домой.

Что-то замкнуло, зависло, и в понедельник он может думать о себе только в третьем лице. Словно он все еще не вышел из троллейбуса и едет в качестве кого-то из пассажиров, глядящих в окно. Будто сны стекла поглотили – Я и оставили только – Его.

В понедельник он думает коротко. Как можно короче. Простыми предложениями. Его больше не радует поездка, которая не состоится никогда. Она уже не состоялась, а новая – это не то же самое.

Он едет до площади Казинца от вокзала на 53-м автобусе, листая остановки, как страницы с названиями, которые он никак не может запомнить. Не радует теплый майский вечер, потому что он устал на работе, ковыряя пустые слова. Не радует последнее свободное место в конце салона, которое он занял. Город проиллюстрирован картинками в бледно-салатовой рамке листвы. Скачут, понурив головы, мотоциклы, давят весом автомобили, значительностью – их владельцы, сорвавшиеся с цепи в час пик. Он смотрит на них свысока, может себе позволить. Машины в отместку демонстрируют ему превосходство и зад, гогоча при торможении красно-оранжевыми фонарями. На светофоре он встречается взглядом с девочкой на заднем сиденье тойоты. Она показывает ему язык и царственно уплывает вдаль. Законсервированные в автобусе люди нехотя принимают новых людей, болтаются на поручнях, как утомленные спортсмены. Он бодает стекло, и из его головы высыпаются мысли. Кто-то чернокрылый трется рядом, скрывает вечернее солнце. Кто-то смеется прохладным металлическим смехом. Тьма, подкравшаяся незаметно, накрыла обожаемый им город и швыряет в лицо конденсат, мокро расползается по бороде. Он вздрагивает, смутившись, и вытирает рукавом слюну. Воровато оглядывается. Битком набитый автобус делает вид, что не заметил отрубившегося с открытым ртом мужчину. Он готов провалиться сквозь землю. Изо всех сил пытается не задремать снова, подсчитывая оставшиеся остановки, и все равно сдается и засыпает. Чудом вываливается из поредевшего нутра автобуса в нужном месте. Город ослепляет и облепляет его. Он големом волочится по тягучей, как лихорадка, улице к ее дому, не помня себя. Чип, заветный артефакт, распахивает подъездную дверь хозяину, которому не нужно униженно звонить в домофон. Дверной замок милостиво впускает его в квартиру. Он закрывается изнутри, но чувствует себя как вор. Хотя он, собственно, ничего не украл. Хотя как будто уже все решено.

В квартире он прислушивается к тишине. Слева позвякивает свою песнь холодильник. Глухо хлопает дверь в подъезде.

Пока снимает обувь, на полу неприятно хрустит песок. Он принес? Или они оставили? Думает, что она плохая хозяйка, как они похожи. Думает: что, если она уедет навсегда? Белка, запрыгнувшая вчера в грудь, дергается, как припадочная. Он неловко обнимает ее левой рукой, прячет под мышку. Превозмогая желание заглянуть в чулан, идет в ванную, сполоснуть руки. В кране ни капли. Он уверенно открывает мини-дверцу в стене, поднимает муфтовые вентили с горячей и холодной водой. Зачем перекрывать воду, если уезжаешь на неделю? Наверное, он слишком беспечный.

Он тщательно моет руки мылом, на бутылке написано: фиалковое – и нарисован мятый фиолетовый цветок. Тщательно вытирает руки печальным одиноким полотенцем, висящим на трехрогой вешалке. Тщетно избегает своего отражения. Боковым зрением замечает, как часть головы и силуэта его Я сюрреалистично выглядывают из зазеркалья.

На этой кухне он несколько раз чаевничал. Ни разу не курил. В отличие от съемных жилищ Грани, эта квартира безликая, неуютная, мужская. Квартира Героя, не Гражины.

Он заглядывает в аквариум. Рыбки, по обыкновению, ведут себя хорошо. Впрочем, не все. Он замечает, как гурами побольше выпендривается, гоняет то одну, то другую сожительницу, пытаясь тяпнуть за хвост. Лидер? Самец? Чего-то не хватает этой гурами. Еды? Внимания? Поклонения?.. Любви.

Одна из рыбок глядит на него своим немигающим глазом. Что, если она видит его – Его, а не какую-то огромную гору, заслонившую привычный мир? Рыбка-хулиганка перестает играть в догонялки и оставляет несчастную в покое. Четвертая рыбка прячется в тени водорослей.

Он берет пакетик с кормом, задумчиво вертит его в руках. Нюхает. Пахнет тухлыми креветками. Сколько гранул нужно сыпать, он же не спросил… Открыв крышку, он неуверенно посыпает воду так, как солят пищу. Гурами жадно набрасываются на еду. Он осторожно закрывает аквариум. Со стороны прихожей доносится резкий звук. Кто-то дернул за ручку двери. Или показалось.

Звук повторяется, поэтому он подходит к входной двери и, затаив дыхание, заглядывает в глазок. На площадке никого нет. Но ручка снова резко и шумно опускается вниз. Белка в груди просыпается и подпрыгивает до горла. Тот, кто дергает ручку, – за границами видимости, понимает он. Ребенок?

– Кто там?

В его голосе слышится истерика. Из-за двери не слышится ничего.

Белка перестает беситься, усаживается на метроном и отсчитывает. Метроном равномерно тикает во всех венах.

Ручка требовательно дергается дважды.

– Что вам нужно? – кричит он в никуда, никому. Снова пытается высмотреть что-нибудь в глазок.

Она появляется внезапно, из того ниоткуда, до которого он пытался докричаться. Она пряталась на ступеньке лестницы, ведущей на следующий этаж, и просто сделала шаг вправо к зоне видимости глазка.

У него звенит в ушах.

Она молчит.

– Что вам нужно?

Ручка с силой опускается несколько раз, он лихорадочно соображает, может ли прятаться кто-то еще рядом с ней, по ту сторону двери.

– Вам нужна помощь?

Она отступает назад, на шаг или два, белое видение, привидение, Навь. В глазок ничего толком не разглядеть. Она снова подходит к двери и дергает ручку.

Да в конце-то концов!..

Защелка замка звонко проворачивается дважды, и он в сердцах распахивает дверь.

У нее белоснежные длинные волосы, не скрывающие розоватых проплешин на голове. Лицо будто нарисовано на мятой крафтовой бумаге с замасленными пятнами. Просторная длинная белая сорочка-разлетайка велика ей на несколько размеров. Под сорочкой нет ничего из одежды. Есть только женские половые признаки. Хотя признаков призрака гораздо больше. От нее остро пахнет мочой, луком и смертью.

Он смотрит на нее не дольше десяти секунд, но кажется, будто миновали сутки.

– Вам нужна помощь?

Она хватается за дверную ручку пальцами, похожими на пучок восковых свечей, и, не глядя на него, глядя куда-то в вечность, пытается войти в квартиру.

– Нет-нет-нет… – говорит он. – Я могу вызвать врача, но зайти внутрь – плохая идея. Видите ли, я здесь не живу…

Своим напором она дает понять, что для нее не существует преград. Недовольно кривит рот, выставляя вперед голубоватую внутренность губы с темными прожилками. Тянет дверь на себя, не обращая ни малейшего внимания на его слова. От ее недюжинной силы он на мгновение теряет дар речи. Испытывает те же противоречивые чувства, которые уже испытывал… когда?

– Уходите, идите домой, вы живете не здесь! – Его увещевания, кажется, лишь приободряют ее.

Нет, так не бывает.

Он все никак не может отогнать ее и захлопнуть дверь. Какая она страшная, думает он. Неприятная, мерзкая, безобразная. Он испытывает безотчетный страх. Он чувствует, что ненавидит ее. И что не должен это чувствовать. Что не имеет права это чувствовать. Что такое чувствовать неправильно. Но он чувствует. Так же как и то, что

она хватает его за рубашку

пытается его оттолкнуть

пытается пролезть, пробраться, минуя его, внутрь квартиры, к которой не имеет отношения. Она видит цель и не видит препятствий. Эта избитая шутка начинает играть новыми гранями в его сознании. Граня me.

Кто-то из них сумасшедший. Тот, кто испытывает ненависть сильнее, ярость сильнее… кто? На мгновение он закрывает глаза. Проверяет, не едет ли он до сих пор в 53-м, распустив слюни и слегка ударяясь головой о стекло.

Дверь напротив бесшумно открывается, выпуская худого длинного типа в несовременном спортивном костюме. У него настолько заурядное лицо, что кажется меловым наброском на стене.

– Мама, – говорит тип, подходит и берет ее под руку.

Как по мановению волшебной палочки, она отпускает рубашку и ручку двери. Словно тяжелораненая, она обессиленно и покорно позволяет себя увести.

– Извините, – бросает тип на ходу, и они скрываются в квартире напротив.

Он поспешно захлопывает свою-Гранину дверь. Садится на обувницу, которая угрожающе кряхтит. Закуривает прямо в прихожей. У него трясутся руки. Его всего трясет. Сизый дым сигареты тает, не задерживаясь в воздухе.

Все имеет свой конец.

Он с ужасом думает о своей матери. Ей семьдесят пять, и такое тоже может случиться. Что он станет делать тогда? После смерти Альки она сильно сдала и, наверное, нуждается в заботе… А он делает все, чтобы только не думать. Что он станет делать, если? Да нет, нет. Она сохранна и даже моложава… для своих лет. Даст фору любому. И ему. Нужно просто чаще навещать ее. Да нет, нет, он не может назвать себя плохим сыном, нет. Все в порядке.

Он больше не прислушивается к белке, хотя она царапается по-прежнему. Растерянно несет двумя пальцами серый столбик на кухню, но здесь не держат пепельниц. Стряхивает пепел прямо в раковину. Он никогда не курил в этой кухне. Раньше.

Ему стыдно за то, что он так по-бабьи раскис. Он крепко затягивается, прищурившись, смотрит на гурами, единственных одушевленных свидетелей его истерики. Четыре мелкие рыбешки бесстрастно глядят на него в ответ, застыв на разных уровнях аквариума.

Он думает о том, надо ли проветрить. Злится на себя за то, что принялся курить в чужой квартире. И ее здесь нет. Никого здесь нет, кто бы сказал: не кури, пожалуйста. Он хочет есть. Тревога и сигарета вызвали чувство голода.

Не раздумывая, он открывает холодильник, где, помимо нескольких яиц в лотке, лежат только овощи в отдельном ящике и яблоко.

Он так разочарован, словно пришел на званый ужин, где ему не рады.

На часах половина седьмого. Надо поторопиться, иначе он умрет от голода до того, как приедет к себе и своим пельменям.

Он проходит в комнату.

Мебель, расчлененная тенями, наблюдает за ним, как дракон Гарднера, пока он открывает ящики.

Полотенца, постельное белье, майки, фуфайки, сорочки.

Бюстгальтеры, трусы, какие-то подтяжки, черт возьми! Он вздрагивает, точно обжегшись. Это явно не тот комод.

Могла ли она забрать текст с собой? Разумеется, могла. Но могла и оставить. Она пишет от руки и только потом переносит все в ноутбук. А компьютера у нее сроду не было.

Это будет обычная толстая тетрадь. Или несколько тетрадей.

В другом комоде лежат счета, квитанции, руководства по эксплуатации, гарантийные талоны, договоры на издание книг, на оказание медуслуг, на ремонтные работы, страховые полисы, прошлогодний календарик, канцелярская дребедень в виде стержней, скрепок и кнопок.

В очередном ящике – большая твердая папка с документами. Военный билет (деда?) 1957 года, старая трудовая книжка на имя Побожной и свидетельство о ее смерти, тонкая порыжелая бумажка с прописными польскими закорючками: świadectwo urodzenia Franciszki Korsakówny.

Если бы он получше подучил польский в свое время…

Он раскладывает все бумажки и документы на столешнице комода и быстро щелкает их на телефон. Все эти адреса ее родственников – живых или мертвых – могут ведь пригодиться. Ему преступно хочется больше каких-то подробностей, которые не станешь спрашивать ни с того ни с сего даже у близкого друга. Тем более.

Под папкой с документами портрет красивой, точно фарфоровая куколка, серьезной девочки с бантом. Надпись на обороте: Але 4,8 года.

Они совсем не похожи с Гражиной. Впрочем, он не видел ни одной ее детской фотографии. Аля испытующе смотрит на него, совсем как живая, и он поспешно убирает фотографию в папку.

В следующем ящике лежат тетради. Наконец-то. Тонкие, толстые, для нот, блокноты, альбомы для рисования и листы А4.

Он берет тетрадь сверху, ту, что поближе к нему. Из нее вылетает большая перепуганная черная бабочка и садится на ковер.

Неприятный холодок бежит по позвоночнику, он поднимает снимок размером со свою ладонь.

Грязно-серые волны в усеченном конусе баюкают лежащего на спине головастика.

1-й триместр. Дата: 27.04.

Три недели назад. Первый триместр… Значит, она может уехать и не вернуться.

В голове суетятся какие-то искусственные мысли, но не перебивают главную.

Значит, он может потерять ее насовсем.

Обычная тетрадь на сорок восемь листов подписана: Новая Книга.

Как по-детски. Называть рукопись – книгой.

Он сует снимок в ящик, нетерпеливо пролистывает тетрадь – исписаны только несколько страниц, негусто. Учитывая, что автору снится, будто книга уже написана. Он разочарован. Растерян и одновременно зол.

На мгновение он закрывает глаза и делает несколько коротких вздохов. Пусть белка уляжется спать к чертовой матери.

Потом снова открывает тетрадь и читает:

Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.

Уже вернулись домой птицы, и разносили свои песни над пригорками, уже занимался клевер рядом с пашней, и высохла колея после паводка – все было предчувствием весны, все было предчаяньем, но только это деревце – началом отсчета.

Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.

И вернувшиеся певчие птицы, и широкие ленты пашни с будущим урожаем, перемежающиеся полосами занимающегося клевера, – все было предчувствием, все было приглашением, но только это деревце – началом отсчета.

Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.

Вернулись певчие птицы, и их жизнерадостный щебет то тут, то там раздававшийся над перелесками

Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.

Еще в апреле вернулись певчие птицы, их щебет разносился (разливался? раздавался?) разноголосицей над пригорками, в перелесках вовсю белели хрупкие первоцветы, и,

но все это было только предчувствием, только упоением, а это деревце – началом отсчета.

Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.

Вернувшиеся певчие птицы звенели над зеленеющими скатертями пригорков, широкие ленты пашни с будущим урожаем перемежались полосами клевера у дороги, покрытой рытвинами после паводка, – все было предзнаменованием весны, но только это деревце – начало отсчета.

Только когда зацветала мирабелька, для пана Корсака наступала весна.

Апрельская разноголосица певчих птиц над перелесками, первоцветы и вопросительные побеги мать-и-мачехи, засеянные морги черной, благодатной земли – все было новым творением, новым пробуждением, но только это деревце – началом отсчета.

Погожим весенним деньком 1891 года, по законам природы и с божьей помощью, в одной безымянной деревеньке у одного нестарого еще человека расцвела слива.

Мне неизвестно, дорогой читатель, какой именно то был сорт сливы, посему в нашем дальнейшем повествовании я буду величать ее просто: слива, придерживаясь рамок и границ исторической правды, дабы меня не уличили в невежестве ни ученые мужи, располагающие сведениями ботанического характера гораздо больше моего, ни строгие умы критиков, которые всенепременно попытались бы ревностно указать на то, что, вернее всего, это была самая обыкновенная, бессортовая слива.

Если загодя отдать дань уважения таким (пусть и воображаемым) критическим замечаниям и не игнорировать их, то становится очевидным, что, действительно, неоткуда взяться в одном отдельно взятом саду Виленской губернии Дисненского уезда Иодской волости культурной сливе, коль известно, что вышеперечисленные координаты местности относятся к северо-западной части современной Беларуси, в которой, с учетом климата, испокон веков скверно приживаются теплолюбивые породы растений. Мне как автору пришлось приложить немало усилий уже для того, чтобы узнать само местонахождение сада со сливой, стало быть, позвольте мне не вникать еще и в видовые особенности этого растения и опустить его научную классификацию и систематику.

Есть, однако, вместе с тем один не праздный вопрос, который может возникнуть у хитроумного читателя: зацвела ли на самом деле в саду именно слива, а не, скажем, вишня или яблоня, и я считаю своим долгом рассмотреть этот вопрос со всех сторон.

Итак, расцвела, да будет мне позволено сказать: слива – в саду Виленской губернии Дисненского уезда Иодской волости у дальнего предка некой современной Гражины, имя которой, равно как и сведения о ее праотцах, вам, дорогой читатель, ни о чем не скажет и, смею предположить, даже малоинтересно. В отличие от меня, с ревностным усердием отправившегося на поиски и пожертвовавшего изрядное количество времени, дабы обнаружить, что сад этот находился отнюдь не в Ковенской губернии Новоалександровского уезда, где я ошибочно долгое время по незнанию пытался высмотреть цветущую сливу. В те времена, о которых идет речь в моем повествовании, границы Виленской и Ковенской губерний проходили черт знает как, доложу я вам, дорогой читатель. Полагаю, вам не придет в голову уточнять, почему для меня столь важно указать точное местонахождение сада, но на случай, если этот вопрос все же возникнет в дебрях вашего пытливого ума, напомню, что еще во первых строках мы договорились придерживаться истины и, по возможности, фактов, однако речь, как вы понимаете, не только об этом. Я решил, не таясь, раскрыть свое сердце перед вами: все дело в том, что я как автор и человек влюблен в Гражину. Здесь стоило бы подчеркнуть, что влюблен – это не то слово, которое способно передать всю силу моих чувств, – но вернемся к саду.

Можно ли, собственно говоря, назвать садом небольшой огрызок огороженной земли? Мне думается, что всякому человеку позволено называть свой участок с растущим на нем деревом как угодно. Однако стоит добавить, что, возвращаясь к вопросу о сортовых видах сливы, нельзя не отметить, что у малоземельного крестьянина на прилегающей к его дому территории никак не могло быть посажено столь экзотическое по тем временам растение. Откуда нам известно, что это был крестьянин и что был он беден, точнее, просто-напросто – из мужиков? Достоверно нам это неизвестно. Но так как Гражина никогда не упоминала, во всяком случае при мне, свои дворянские и хоть мало-мальски шляхетские корни, то, стало быть, я посмею предположить, что вся ее писанина о том, что 3 мая 1891 года в саду пана Корсака расцвела мирабелька, – это не только самые что ни на есть обыкновенные досужие домыслы и графоманские выверты с ее стороны, но и попытка придумать себе сколько-нибудь красивую родословную.

О, попрошу меня извинить, дорогой читатель, за то, что вы сейчас по моей вине оказались абсолютно дезориентированы сведениями о том, что Гражина пишет. Да, она тоже пишет, точнее сказать, это именно она пишет книгу о саде, в котором расцвела слива, причем не простая, а сортовая, и о том, что ее хозяин не может на эту сливу налюбоваться.

Я же – каюсь, совершенно бестактно, – прочтя ее записки, пришел к выводу, что все ею написанное чересчур легко опровергнуть. А должно ли существовать то, что можно подвергнуть сомнению? Обязательно ли таковому – быть?

Итак, она придумала дату, третьего мая, исходя из того, что слива в маленьком районном центре, где Гражина в этом году зачем-то нацелилась поселиться, расцвела именно третьего мая. Почему бы ей не расцветать в этот день и раньше, и 125 лет назад, подумала Гражина. Почему бы человеку не радоваться цветущей сливе и тогда, прежде, так, как я радуюсь ей сейчас? – подумала (как мы можем предположить, дорогой читатель) Гражина и сочинила себе прапрародственника по имени пан Корсак.

И тут стоит отметить, что, разумеется, она не может не знать, что обращение «пан» в границах Виленской губернии Российской империи в 1891 году не приветствовалось, но мы можем (я и вы, мой дорогой читатель) позволить допустить, что в глухой деревне польскоязычное население того времени продолжало, по обыкновению, использовать эту манеру.

К сожалению, с моей стороны не представляется возможным уточнить у Гражины, почему она не назвала своего персонажа «господином» Корсаком и действительно ли у нее в роду был кто-то с такой фамилией. Это стало бы своего рода чистосердечным признанием в том, что я коварно, без ее ведома, прочел начало ее рукописи.

Разумеется, я нахожу странным, что у этого господина Корсака отсутствует имя. Хотя, дорогой читатель, исходя из вводных данных, мы смело можем предположить, что господина Корсака вероятнее всего звали Яном и несколько менее вероятно – Юзефом. Надо полагать, именно неуверенность подвигла Гражину сделать персонажа безымянным: это уже то, чем именно ей как автору пришлось поступиться.

Но все-таки как же нам быть с тем, что третьего мая 1891 года слива в описываемых ею краях (хотя, по правде сказать, дорогой читатель, она не описывала местность и не давала на нее подробных отсылок и указаний, это делаю я, ее соглядатай и воздыхатель, но единственно лишь из любви к ней, из желания узнать все о ней, о том, кто она такая, откуда, сколь широка и витиевата ее биография, куда протянуты ветви ее родословного древа и где зарыты его корни, я хотел стать надежным читателем ее судьбы, верным хранителем ее жизни, предупредительным суфлером, внимательным подсказчиком того, что может быть неочевидным ее глазу, ее писательскому оку, ее близорукому зрачку. Я не желал разделять ее на знакомую мне Гражину и незнакомку без рода и племени, поэтому я узнал о ней все, что удалось, и благодаря мне вы, дорогой читатель, узнали тоже, посему, коль нам уже известны некоторые подробности, я и интересуюсь), как быть с тем, что эта слива могла не успеть зацвести, могла уже (давайте позволим себе такое фантастическое допущение) отцвести, могла замерзнуть и погибнуть? Причем никаких достоверных данных о том, что сливы – даже бессортовые, дикие и гибридные – были распространены в те времена на территории Виленской губернии, я не нашел.

Посему, вероятнее всего, это могла быть яблоня.

Любая яблоня, и даже, возможно, селекционная, которую господину Корсаку привезли в подарок за хорошую работу из питомника графа Плятера, например. Также нам придется поверить на слово Гражине, что тот приснопамятный день, о котором она пишет, был непременно солнечным – а она неоднократно об этом упоминает в начале своей рукописи, – поскольку Гражине свойственно скрупулезно проверять такого рода информацию. В ее первой книге (которую я, разумеется, прочел, а как иначе) один из персонажей все умирал и умирал знойным июльским днем, поэтому ей пришлось поклясться мне – не скажу, чем именно, дорогой читатель, пусть это останется нашей с Гражиной маленькой тайной, – что ею были подняты все доступные хроники и архивы погоды в описываемых местах за тот год.

Можем ли мы допустить, что хозяин любит дерево, которое растет в его саду, пусть это и не полноценный сад в общепринятом смысле этого слова, а несчастный клочок земли? Разумеется.

Можем ли мы допустить, что третьего мая зацвела яблоня? Нет. Даже в порядке фантастического допущения. Это противоречит природе той местности, каким бы, с позволения сказать, умеренно континентальным ее климат ни был.

Можем ли мы допустить, что это была вишня, а не слива? Полагаю, мы приближаемся к развязке, поскольку я думаю, так оно и было. Вишня выносливее сливы, шире распространена в тех краях, не бывает дикой, таким образом, вне сомнений, является растением культурным и представляет очевидный повод для гордости. Стало быть, позволим Гражине пестовать деревце в ее, так и быть, ухоженном саду. Точнее, позволим господину Корсаку пестовать.

Хотя отделить Гражину от господина Корсака благодаря нашим с вами усилиям, дорогой читатель, уже не представляется возможным. С тех пор как мы узнали точное местонахождение сада и с большой долей вероятности – судьбу пана, который был паном только по названию, возможно, даже по призванию, но не по существу, Гражина и господин Корсак во всей этой истории уже являют часть целого, а значит, и действовать по отдельности – не могут! Мы вывели их на чистую воду. Точнее, вывели Гражину.

Следовательно, получается на редкость удивительная штука, нам уже хочется подражать ей (хотя стоит ли обобщать и говорить за вас, дорогой читатель), но мне – хочется использовать ее манеру, ее почерк, хочется уже самому написать ее историю, написать за нее историю, хочется рассказать, как и что растет, кто и как стоит в этом треклятом саду. Мне хочется быть Гражиной или чем-то, что является в каком-то роде ее отражением. Родственником, о котором она пишет, деревом, которым она восторгается, убаюкивающей каллиграфией ее руки.

Хочется украсть ее сюжет или украсть ее. Почему бы, собственно, и нет, если я – Бог, во всяком случае – бог Гражины, хоть она об этом и не догадывается. Ее не существует отдельно от меня, ведь я люблю ее. Ее не существует отдельно от меня, когда я ненавижу и злюсь на нее. А что до сюжета, то позволю себе обратить ваше внимание, дорогой читатель, на то обстоятельство, что непоруганного интеллектуального воровства сейчас пруд пруди. Воруют идеи, сюжеты, постановку букв, слова, сложенные из букв, фразы, сложенные из слов, абзацы, сложенные из фраз. Как вы полагаете, чем можно оправдать подобные деяния и стоят ли они оправданий? Могу вас заверить, что сто́ят, поскольку я сам не раз размышлял на досуге об этом феномене и пришел к выводу, что за любым воровством такого рода стоит пылкая и неистовая влюбленность вора в то, чем он не владеет, в то, что ему не принадлежит. Даже вопросы совести не мешают попирать приличия, когда речь идет о любви к объекту, тем паче запретной или неразделенной любви. Если допустить, что вы тоже, дорогой читатель, позволяли себе хоть единожды некоторые грешки на этом пути, то, надо думать, вы не станете осуждать меня. А мне, в свою очередь, будет приятно от осознания, что я не одинок, что у меня есть милый сообщник, незадачливый поклонник, неудавшийся любовник – не суть важно, как вы предпочли бы назвать себя. Позвольте же пригласить вас стать свидетелем и соавтором, давайте же проследуем дальше по нашему повествованию, коль скоро мы разобрались с этим навязчивым кошмаром в лице сливы сорта мирабель.

Да, и взгляните-ка, дорогой читатель, – первая победа за нами!

В саду у господина Корсака расцвела вишня.

Если вы ищете легкое чтиво, то эта книга не для вас, дорогой читатель.

Автор считает унизительным для себя пытаться нравиться всем, поэтому не исключено, что его роман вам не подойдет.

Он может показаться вам заумным, откровенным, интимным, мучительным, возмутительным, скучным.

Перед покупкой подумайте, готовы ли тратить время и деньги на эту книгу.

Это скандальное заявление для обложки издатели приняли на ура, однако я был готов пожертвовать им, сама книга была важнее.

Первый тираж «Сонного царства» составил тысячу экземпляров. Сама возможность опубликоваться никому не известному автору без протекции должна была казаться чудом. Но я воспринял ее как данность. Нет человека более уверенного в себе, чем двадцатилетний человек. Одно из первых частных московских издательств – «Вокабула» – сделало на меня ставку и не прогадало. Общий тираж романа превысил триста тысяч экземпляров за пару лет.

Помню, что это был грандиозный текст по замыслу. Не помню, насколько он оказался тем, чем должен был, – по воплощению. Не помню своих ощущений, чего я хотел добиться и чего добился.

Мое имя прозвучало гонгом, я кайфовал от разносящегося эха своей фамилии и вдруг почувствовал себя существом одушевленным, даже близкие начали воспринимать меня всерьез: Алька всюду носилась с моей книжкой, мама собирала газетные вырезки, отец… Полагаю, он даже мог бы гордиться мной, но, к сожалению, его уже не было в живых. Время располагало к широкой популярности, и мой странный текст пришелся этому времени по вкусу.

Роман, а точнее – антироман, был многогранный, я поднял в нем множество проблем и презентовал их разными стилистическими, композиционными, жанровыми формами. Все оттенки великого и могучего были представлены в изобилии: просторечия и вульгаризмы соседствовали с высоким слогом, кажется, мне удалось ладно скроить обманчиво простое полистилистическое полотно.

Главы моего антиромана стали своеобразным пособием по литературным направлениям. Первая глава – лубочно-каноническая, вторая – классическая, третья написана акцентным стихом, вроде раешника, потому что я тогда еще, как многие в этом возрасте, пописывал скверные стишки и очень гордился этой главой, четвертая в духе романтизма, затем аккуратненький позитивизм, глава в эстетике религиозного символизма, история а-ля модерн, глава в стиле потока сознания, фиглярские подражательства имажинистам, посвящение соцреализму, заигрывание со структурализмом и постмодернистическая чепуха. Не обошлось без античных и средневековых сюжетов, всего того, чем я был напичкан как прилежный студент филфака. Нарочито алогичная композиция романа призывала к вдумчивому чтению.

Каждый читатель мог найти себе сон по вкусу. Лейтмотивом книги была, разумеется, любовь. Неразделенная. О чем еще я мог написать.

Читательская реакция поначалу была неоднозначной. На это я, собственно, и рассчитывал. Но неожиданно народ проникся. Стоял 1995 год, критики поглаживали меня сладкими речами, статьи утверждали, что литература-андеграунд вышла из подполья, и я был внесен в число ее «ярких представителей». Одновременно с этим далеко не все верили, что юноша, еще не окончивший университет, способен создать такой художественный космос. Кое-кто пытался разоблачить меня и обезглавить, но большинство ждало, разумеется, дальнейших писательских подвигов. Покорения новых литературных вершин. Незаурядных песен от уникального авторского голоса. Вот только весь свой опыт и амбиции я вложил в «Сонное царство». На тот момент мне нечего было больше дать.

Я устроился журналистом в редакцию общественно-просветительского издания, одного из немногих в Беларуси, и старался не отсвечивать. Тот факт, что я – автор книги, изданной не за свой счет и таким внушительным тиражом, еще долго поддерживал мою самооценку на плаву. Со временем шумиха улеглась, грянули нулевые, и лишь близкий круг приятелей изредка щекотал мое эго напоминаниями о моих писательских начинаниях.

Поэтому внезапное упоминание своего имени в рецензии весьма популярного издания я воспринял так, словно речь шла о ком-то другом. Впрочем, хорошего в статье было мало: ее автор сделал некомплиментарный акцент на том, что ничего нового своим текстом я тогда, десять лет назад, на самом деле не открыл.

Я знал этого рецензента, он, как и я, болтался где-то между поколениями и все эти годы строчил претенциозные статьи с навязчивым запашком неуверенности в себе, язвительно расчленяя чужие тексты и не забывая при случае упоминать, что не пишет сам, поскольку не считает себя способным автором. Несмотря на это, он постоянно что-то пописывал, тщетно пытаясь пристроить свои рассказы и несколько повестей хоть куда-нибудь. И, как все ущербные люди, находил удовольствие в унижении других.

Эта рецензия неожиданно запустила новый виток моей популярности, спровоцировав вокруг «Сонного царства» шумиху и ажиотаж, все вдруг бросились искать книгу, чтобы понять: открыл я что-то или не открыл? Я был обескуражен. А тут еще появился интернет, к которому я не сразу проникся симпатией, и в Сеть, прямиком из кухни, устремилось новое, неведомое мне поколение читателей: с лупой, весами и микрометром. Они вели себя как доморощенные белинские, готовые разобрать текст на атомы, со всех сторон и позиций. Часто такие читатели несли чушь и ересь в оценках и понимании сюжетов, но у этих читателей уже были свои читатели, у вторых – они тоже были, я наблюдал, как меняются их ролевые модели, и понял, что только мне не приходило в голову препарировать авторов и взвешивать художественную ценность книг: я был выспренным филологом-снобом, и количество людей, самоназначивших себя экспертами литературы без профессиональной подготовки, просто размазало по стенке все мое мировоззрение. К тому же – теперь – в числе моих знакомых были и так называемые настоящие писатели. И теперь я знал, что они живые люди.

Я знавал автора, который утверждал, что написать книгу может абсолютно любой, что писательство – это ремесло, не нуждающееся в особом даре, сродни сапожному делу, и видел этого ремесленника, свалившегося с клинической депрессией, когда после нескольких успешных книг он наваял столь чудовищный текст, что его не взялись даже редактировать. Изменил ли он свое мнение, неизвестно, но с радаров пропал. Случалось, что большие и важные книги не брали к изданию по разного рода соображениям, и я наблюдал, как тяжело их авторы переживают такие моменты. Впрочем, для безумств храбрых рано или поздно находилась песня и издатель, но сколько до этого было угроблено здоровья.

Я знал, что многие обнажаются в своих текстах до исподнего, ловят раздвоение личности, пока проникают под кожу персонажа, ставят на себе эксперименты, чтобы достоверно описать всевозможные физические состояния, опрашивают неприятных свидетелей и отправляются в нелегкие экспедиции, поднимают архивы, дабы отдать в чужие руки достоверную и проверенную информацию, впуская незнакомых людей в мир своих фантазий и заблуждений, кровью пишут откровенные, интимные тайны своей души, читают горы классики и тематической литературы для расширения кругозора, зубрят словарь синонимов, выгорая при этом на основной работе, потому что только единицы могли позволить себе усесться на шею второй половине, а жена, готовая голодать с детьми, заложив фен и миксер, была, пожалуй, только у великого колумбийца. Да что там… Писатели одержимы своими бесами, они не спят ночами, часто вообще не имеют семей или состоят в деструктивных отношениях, потому что жить с писателями невозможно.

Я знал, что каждая вторая писательница мечтает создать легенду о себе в духе Черубины де Габриак и у каждого первого автора есть черновые наброски книги о писателе-неудачнике, которого покинули вдохновение и возлюбленная, оставив мысли и душу растерзанными, поэтому ему оставалось только мастурбировать, взбивая подушку мычащим «ты», и мечтать о мировой славе, которая обязательно нагрянет. Ведь он обязательно еще напишет и всем покажет. Я знал, что они верили в это и страдали. Часто по-настоящему.

Я, конечно, и сам относился до поры до времени к писателям лишь как к инструментам для ваяния. Никаких живых, ранимых личностей. Автора не существует. Автор еще более вымышленный персонаж, чем все его вымышленные персонажи.

Но к тому, что стало возможным в эпоху интернета, я готов не был. Кто мог знать, что читатель станет писателем автора и критиком автора, сможет приходить в дом автора и, панибратски похлопывая того по плечу, рассказывать, как неправильно автор живет и пишет, станет выдумывать за автора биографию, препарируя тексты наравне с литературоведами. Человек годами изгалялся, выкурил тысячи пачек сигарет, сжег последние нервные клетки, а читатель полистал книгу и написал в лучшем случае абзац не всегда лестных слов в ее адрес.

Сетевые дневники и возникший к тому времени портал для оценки книг «Библиотека читателя» пестрели либо восхищенными цитатами из «Сонного царства», либо негативными оценками с обязательным припечатыванием: ничего особенного, я тоже так могу.

Но мог так – только я.

Точнее, я был первым, а за истекшее десятилетие моему слогу начали подражать, и мое отражение легко отыскивалось в чужих зазеркальях. Но в самом начале таких творческих сумасбродов и безумцев можно было по пальцам перечесть.

Я возник ниоткуда. Мне еще не было тридцати. За мной не было никого, и меня легко было пнуть. И да, у меня по-прежнему была только одна книжка. Которая стала моим счастьем и проклятием. Мне почти удалось забыть о ней.

Я не ожидал, что она без усилий найдется на одном из маркетплейсов с пометкой: Старая книга. Насколько я сам стар, если книга, которую я написал, которую я помню, как писал, – старая?

На переиздание в другом издательстве я не согласился. Свой антироман никогда не читал. Куда запропастилась книга из маминой библиотеки, никто не знал. Кажется, спустя двадцать с лишним лет мама не слишком горевала по этому поводу. Успела забыть, что ее сын когда-то был писателем.

В пункт выдачи я шел с бьющимся сердцем, будто собирался получить не собственную книгу, а волшебный артефакт, обладающий способностью изменить мою жизнь. У стойки выдачи пристально наблюдал за юношей, который вежливо и равнодушно закрывал мой заказ. Я просто глаз не сводил с него, точно надеясь, что вот сейчас он разглядит и сопоставит мое лицо с обложкой моей книги на экране компьютера, или удивится названию: Надо же! – «Сонное царство», или заинтересуется и спросит, о чем она. Но он сказал лишь: Все в порядке, оплата прошла. Хоть за мной не было других покупателей. Никого не было. Он все равно не заинтересовался. Он родился позже моей книги, ему не было до нас с ней никакого дела. И остальным – тоже. Всем прохожим, которые спешили куда-то под стремительно темнеющим небом – начинался дождь.

Я покурил у подъезда. Не спеша поднялся к себе, извинился перед псом, что пока погулять не получится, надеясь на его благоразумие. Положил пластиковый пакет на тумбу в прихожей – пес тут же обнюхал его со всех сторон. Вот кому было интересно содержимое. Потом я тщательно вымыл руки, приготовил яичницу и съел ее. Я заставлял себя не помнить о книге, но в конце концов не выдержал, разорвал пакет прямо в прихожей, вытащил узкий томик в пупырчатой пленке. Сколько себя помню, всегда стараюсь отщелкать каждую до последней пупырышки, а в этот раз даже не задумывался об этом, торжественно сел на диван в комнате и, несколько ожесточенно помогая себе ножницами, разрезал пленку.

Книга оказалась в идеальном состоянии. Даже мягкая картонная обложка не была ни измята, ни измочалена. Чистые, не пожелтевшие страницы. Только крохотный штампик на титульном листе и семнадцатой странице с надписью: библиотека ОКПНД г. Воронежа.

Далекий-далекий город, где когда-то мой прадед, по рассказам близких, потерял свою любовь.

Я набрал в интернете буквы аббревиатуры.

Замер, не веря своим глазам.

А потом засмеялся.

Я смеялся так долго, пока не заплакал.

Вчера один Экс прижимал Граню к шероховатой, как пещера, стенке старопольской гостиницы, локтем на уровне грудной клетки, видимо, насмотревшись криминальных сериалов, там такие жесты в чести, и Граня ощутила все ее крупные песчинки спиной, очень неприятное чувство. Прижимая, он схватил ее за шею, как цыпленка, а Граня думала: почему именно здесь? В том смысле, что эта гостиница, напоминающая постоялые дворы XIX века, стала гостиницей недавно, в Гранином детстве она была хлебным магазином, где дедушка покупал ей яблочное повидло в продолговатой, как гробик, картонной упаковке-коробке с шелестящей белой целлюлозной бумажкой, прикрывающей повидло сверху. Оно стоило один грошик, а счастья было взахлеб, счастья красивого, красного, как бок яблока, нарисованный на коробке. Сейчас такого повидла нет, но бывает похожее, которое почему-то называется «яблочный мармелад», у одного кондитерского комбината, как-то Граня встретила его в продаже по немыслимой цене, год назад приблизительно, память об этом отложилась, созрела и отбумеранила у дверей гостиницы, бывшей хлебным магазином. Странно, что яблочное повидло делали на хлебозаводе, странно, что этот ее Экс, встречаясь с ней, никогда сюда не приезжал, а тут, как положено, тряс и душил ее, скрипя от злости зубами и твердя полушепотом: «Ты должна мне сорок тыщ, ты должна мне сорок тыщ». И Граня не спрашивала, сорок тыщ чего, потому что ответ сам откуда-то прилетел и перышком приземлился в голове, мягко проведя голубиным крылом по макушке, «долларов, долларов», не страниц, не поцелуев, не ватных палочек, не оперных арий, не даже рублей, а банально просто – долларов. И Граня поняла: все, ей абсолютно неоткуда взять эти деньги, это безумие – ехать к ней за такими чудовищными суммами, к тому же у нее даже зазрения совести нет и дантовских мук тем паче, что она что-то кому-то должна, – вот этого меньше всего. Но тут Граня, бессильная просто, стала растекаться по стене, штукатурка-короед – вот как это называется, вспомнила она, – заколола острыми грязно-розовыми зазубринами в лопатки, перед ней замаячил его насыщенно-голубой, как яйца дрозда, костюмный рукав, и она окончательно поняла, что он ей не снится, он всамделишный и действительно считает, что она ему должна.

Люди в деловых костюмах-тройках из бывшей жизни действуют на Граню как рвотное, тут уж ничего не поделаешь, ее вытошнило прямо ему на этот рукав, наверное, настоящее не вынесло ее прошлого и извергло его вон, как можно было быть с таким человеком вообще, поделом.

За что, за что? – вопрошала она все утро стены своего дома. Больше некого было спросить. Родители куда-то уехали, наверное, даже записку не оставили, даже эсэмэску, а Он пообещал вернуться вечером, точнее, предупредил. Откуда такая сумма могла накопиться? Что он там себе напридумывал? Может быть, у меня что-то ценное осталось, человек, конечно, дрянь: приходить через сто лет и требовать рассчитаться за подарки (потому что – долги вне подарков? – нет, это я не практикую, увольте), но вдруг там ссуда, кредит, ипотека еще бывает, но это не у нас.

– За что? – спросила она по телефону подругу Нору. – Ты младше на полгода и должна лучше помнить, хоть ты такая непрактичная, даже хуже меня в сто раз.

Нора сказала: «Ой, да…», помолчала и добавила, ой да я совершенно ничего не припоминаю ценного, вы в кино ходили частенько, может, он суммировал все с учетом инфляции? И знаешь что, я бы на твоем месте позвонила ему и спросила в лоб, что это было такое, вместо того чтобы разводить тут танцы на стеклах и мигрень в цветочном горшке. Цветов-то он тебе не дарил, логично и закономерно ответила Нора на вопрос о горшке, ты взращивала с ним одну головную боль, страшно вспомнить.

Граня спросила, что Нора еще помнит, но оказалось, что разговаривает уже с соседкой по дому, в котором жила восемь лет назад, и та сказала, что два полиуретановых ангелочка, которых Граня передарила ей после его ухода, не могут стоить целое состояние, так что ей нечего рассчитывать на то, чтобы забрать их, тем более что у одного при случайном падении отломилось крыло и полголовы, а второго обгрыз йоркширский терьер Люська, еще в 2012-м.

Позвонить ему не получалось, оказалось, Граня совсем не помнит его номер, она даже решила, что его номер был и не номер вовсе, а фраза из букв или вообще какая-нибудь мелодия не очень популярная, вот она и забыла.

Соседка подумала и сказала:

– Это за часы, я думаю.

– За какие часы? – Граня недоуменно окинула взглядом квартиру, посмотрела на свой тикающий «Луч» на руке. – Не брала я у него никаких часов, в смысле, он и не дарил, не предлагал даже.

– Да нет, – торжествующе сказала соседка. – За те часы, то время, которое он провел с тобой. Каждый час – доллар, допустим.

У Грани было плохо с математикой, но она как-то в уме прикинула: ну, не сходится, не могли они быть вместе с Эксом так долго.

– Тогда, – сказала почему-то уже опять Нора, – плохи твои дела. Экс наймет адвокатов, и тебе придется раскошелиться по-любому.

Я и так ему уже должна за костюм, подумала Граня, вспомнив запачканный голубой рукав. А может, он еще отстирается?

Пиджак лежал в ванне, покрытый пятнами разной степени насыщенности, в зависимости от того, где сильнее намок, и Граня попробовала потереть его мылом «Дуру», но оно не мылилось совсем, а впитывалось бесшумно и беспенно в ткань. Когда выяснилось, что плюс ко всему воды в кране тоже нет (краны извергают во времена отключения душераздирающие вопли, и Гранино нёбо превращается в наждачку, пустыню и заброшенный колодец одновременно), она поняла, что здесь что-то не то, пиджак нужно было сдать. То ли в химчасть, то ли в химвойска. К тому времени Граня забыла название и уставилась в зеркало для разнообразия. Там всегда немного интереснее, чем здесь.

Экс сидел в зазеркалье на краю ванны, с голым торсом, в голубых костюмных брюках, и смотрел на дверь, отражающуюся обратно правде. Вообще-то теперь его непросто было узнать. Куда-то делись аккуратненькие ушки. Правильно очерченные губки. Все на его лице было уже не таким изысканным: неожиданные брыли и пухлость щек казались удивительно неэстетичными. Наметившееся брюшко и вся эта его внезапная беспиджачная телесность в его случае требовали хотя бы галстука и были отталкивающи.

– Послушай, – сказала Граня, – у меня нет таких денег. Прошу тебя, не души меня больше.

– Я и не дышу, я же умер, – ответил он, не отводя взгляда спаниеля от двери. – Я же шумер.

– Шумеры – черноголовые, – зачем-то сказала Граня, – а у тебя вполне славянская внешность. И у меня после тебя спазм в горле, спам и черт-те что вообще.

Тут он рассердился и перевел недобрый взгляд прямо на Граню. Она испугалась, отступила и присела на край ванны. Если бы он был по эту сторону, получилось бы, что она сидит у него на коленях.

– Я уехал за сорок тысяч, ты мне их должна, верни мне их, верни-и-и!

Куда можно уехать за такие безумные деньги, думала Граня, на какие-то диковинные острова? Северный полюс? Ближайшую Венеру? Но любая экспедиция обойдется дешевле, это она даже в своем измененном состоянии соображала. И честно призналась, что не понимает, почему должна оплачивать его расходы. Через столько лет притом, и такие суммы. Нас ничто не связывает же, нет? Почему я должна оправдываться?

И тогда Экс сказал, что, когда они расстались, она послала его за сорок тысяч километров и этим испортила ему карму, все линии на ладонях, концовку постапокалиптического романа, который он писал, и аппетит его аксолотлю, сдохшему в среду после обеда.

– В какую среду? – спросила Граня, но он уже не слушал ее, а кричал, что, мотаясь эти сорок тысяч километров и проклиная ее, он ужасно мучился, а доехав, снова наткнулся на ее подъезд, потому что она – стерва, все это подстроила и пустила его жизнь под откос. Это было как гипноз: он не знал, что делать, просто психоз настоящий, но он зашел к ней, чтобы разобраться. И тогда ее бывшая соседка сказала ему, что после того, как он ее бросил (так и сказал: «бросил», Граня вздрогнула, точно споткнулась, или словно она ваза и ее нечаянно толкнули и уронили), после того, как он ее бросил, а она его в отместку послала, Граня ушла из дома и пропала без вести, и будто бы ее искали и не нашли, что-то такое, или нашли, но темная история, а на самом деле она просто нагло поселилась в его районе, на его улице и даже в почти соседнем доме, чтобы мельтешить у него под окнами и не давать покоя…

Тут с ним случилась натуральная истерика, как в кино, а потом он все больше превращался в серое пятно, сливающееся со шторкой для ванны, и скоро Граня уже совсем засомневалась, был ли он вообще и если был, то точно ли это был Экс, может, это была девушка Уай, или Игрек, или, предположим, Нора, она представила себе такую вероятность и почему-то совсем не удивилась, но, значит, она, то есть Нора, – тоже, что ли, умерла? С кем она тогда разговаривала полчаса назад?

Зазвонил телефон, и оператор механическим голосом сообщил про удаление архаичных тарифов, любезно запредлагав разные варианты, которые Граня не дослушала, принявшись вместо этого перелистывать телефонную книжку, альбомы фотографий, страницы редких книг, которые она, оказывается, собирала, и наконец из одной книги вывалился конверт, на котором прямо рядом с образцом индекса было написано: L Земли = 40 000 км. Внутри лежал блокнотный листочек с обращением: «Позволь мне уйти, позволь мне хоть раз выжить», и Граня подумала, что, наверное, какая-то фантомная память побудила ее найти это письмо.

Кто-то ошибся сном, воспоминанием и зеркалом в ванной, поняла Граня, этот парень Экс не такой уж плохой, если разобраться, даже жаль его. С чего она взяла вообще, что он настолько малодоступный душевно и корыстный? Она решила все-таки как-то сгладить ту неловкость с его пиджаком, мало ли кто жил в этой квартире до нее, как события развивались, вдруг у человека травма на всю жизнь, поди разберись, как они там расстались на самом деле. Граня снова заглянула в ванную, но ее больше не было. Не было ни стены, ни двери, ничего даже отдаленно напоминающего квартиру, дом, жилье в принципе. Была только длинная улица, по которой она шла, с плохими тротуарами и разбитой дорогой. Слева от Грани возвышалось грязно-розовое здание гостиницы, бывшей когда-то хлебным магазином, а Экс стоял и уже поджидал ее, заторопившуюся ему навстречу.

– Ты никуда не уехал, понимаешь? Окружность Земли составляет сорок тысяч километров, ты никуда не уезжал, ты все время был здесь, живой и не страдающий, потому что моя бывшая соседка еще только будет с тобой разговаривать о моем странном исчезновении, потом, когда ты начнешь меня видеть якобы повсюду. Я ничего тебе не должна, мы даже ведь незнакомы с тобой по-настоящему, все, иди, иди.

– Как это незнакомы, Граня, ты что, с ума спятила, ты что? Мы же собирались в кино, а потом в гостиницу, я и номер забронировал, малыш, ты что-то путаешь, ты в порядке?

– Это вы что-то путаете, – сказала Граня и покачала головой. – Это я вам тут вынужденно «тыкаю» в надежде спасти, а ведь я вас совсем не знаю. Если вы сейчас пойдете за мной или, чего доброго, вздумаете душить, я заору на всю улицу. Не преследуйте меня больше. И не вздумайте никуда путешествовать, предпринимать дальние поездки и огибать Землю, от этого может погибнуть ваш аксолотль.

Граня с любопытством посмотрела на рукав его пиджака и быстро-быстро зашагала прочь. Ей было очень хорошо и спокойно, и внутри ее переполняло такое счастье, как в детстве, когда она чайной ложечкой ела яблочное повидло.

В тот день и час, когда вострый глаз господина Корсака, мелкопоместного польского шляхтича, замечал на деревце в своем дивно прелестном, ухоженном саду первые цветы сливы, даже его не слишком отзывчивая к проявлениям красоты натура подписывала воображаемую резолюцию на право величать Весну Весной, позволяя тем самым наконец именовать это время года как должно, невзирая на то, что певчие птицы уже несколько недель кряду шумно галдели над затянутыми травой пригорками и перелесками, что мужики уже успели засеять поля разными культурами, причем овес принялся и дал хорошие всходы еще десятого дня, а клевер уже накрыл участок, пущенный под севооборот, ярко-зеленым пальто, к которому был приметан рыжеватый воротник илистой, топкой колеи, остатков талого снега.

Деревце привезли господину Корсаку из какого-то региона во Франции, где этот сорт сливы выращивали с XV столетия, если виленский агроном-прощелыга не привирает. Господину Корсаку так нравилось название сливы: «мирабель», что он даже подумывал назвать свою первеницу, которой жена разрешилась аккурат в тот год, когда он посадил дерево, Прекрасной Мирой, но жена воспротивилась, сказав, что знавала одну еврейку Мирру, дочь лавочника в местечке, – та была праздна, неуклюжа, целыми днями перекладывала туда-сюда деньги из кассы отца, к тому же черна лицом и с большой бородавкой на щеке. Госпожа Корсак умела навести страху своими байками. Поэтому дочь назвали в честь матери господина Корсака – Францишкой, и была она милой, ловкой, непоседливой егозой с голубыми глазами и пепельными волосами.

Она как раз расчесывала их частым гребнем, стоя у распахнутой створки окна в ореоле света, льющегося из латунной ложки солнца, когда отец обратился к ней:

– Франя, дорогая, видела ли ты что-нибудь подобное? Никогда столько цвета не было.

Франя даже не взглянула на него. Она чуралась земли и не выказывала привязанности к растениям и цветочкам. Доверяла только собственному воображению, сидела, по уши закопавшись в каких-то бумагах и книжках, а таким людям, как известно, нелегко приходится на свете. Вероятно, поэтому она ни с кем не церемонилась.

– Вы каждый год так говорите, – ответила Франя.

И каждый год у нее так ловко и мятежно получалось обесценить это его долгожданное цветущее счастье, что господин Корсак на мгновение терял дар речи от ее нечуткости. Он хотел было упрекнуть ее в черствости, но только снисходительно махнул рукой. Видно, дочь снова была не в духе.

И действительно. Младший брат выкрал из шкафа дневник, который Франя аккуратно вела от Рождества, стараясь вырабатывать красивый почерк и украшая страницы вензелями и загогулинами. Маловероятно, что он прочел и что-нибудь понял из ее душевной исповеди, зато доподлинно известно, что он вырвал несколько страниц и выпустил их в ближайшую канаву: исписанные «кораблики» Франиных мечтаний дрейфовали в прозаической грязной воде.

– Янек – свинья! Свинья, свинья, свинья!

– Ну, ну, будет тебе… – Господин Корсак не желал вникать в дрязги своих отпрысков, пусть они существуют как-нибудь отдельно. У него и без того дел по горло.

– Поговорите с ним, папа, он взял моду рыться в моих вещах, даже очень интимных!.. Того и гляди, сунется своими грязными лапами и испачкает мои корсеты, scandale!

Слушая дочь вполуха, господин Корсак размышлял о том, что неплохо бы посадить в саду еще больше фруктовых деревьев, да только поди разбери, откуда лучше выписать не больные и не запаршивелые черенки, что и с чем тут можно поженить и какие кустики будут рады новому соседству, а какие не очень. Лучше старого Янчевского в этом вопросе нет, а стало быть, нужно заглянуть к нему за советом.

Панна Регина, одной рукой поправляя шляпку, другой придерживая Аню, степенно вышла на крыльцо, что-то пробормотала, недовольно поглядела на солнце. Аня была слишком укутана, панна Регина, пожалуй, чересчур пеклась о ребенке, выдумав, что у малышки слабые легкие и девочка сверх меры подвержена простудам, – не так уж часто она доставляла им хлопоты, обычное двухгодовалое дитя. Поболе хлопот было со здоровьем жены господина Корсака: вот уже несколько дней ей нездоровилось, она лежала в постели и страдала от головной боли.

Тем временем панна Регина открыла изящный голубой зонтик и повела малышку на променад. Францишка все еще вертелась перед зеркалом, то закалывая волосы, то снова распуская, примеряя к лицу разноцветные ленты и гребешки. Господин Корсак принял решение посадить еще пять или шесть деревьев с той стороны двора, где так не хватает тени.

Быстрый залаял прежде, чем он увидел за еще нагими силуэтами кустарников входящую в калитку племянницу. Господин Корсак недовольно крякнул. Она не нравилась ему: сумасбродная девчонка не вызывала доверия.

Гражина была такой же книжной молью, как и его дочь, и подсовывала Фране то какого-то Мацея Бурачка, то какие-то непонятные стихи. Что и взять с девчонки, которую назвали таким выдуманным, нелюдским именем. Господин Корсак всегда подозревал, что у его непутевого брата нелады с головой, и опасался, что племянница пошла в отца, пусть каждая медаль и на две стороны. А его Францишку, кажется, так легко сбить с толку.

– День добрый, дядя! Солнце сегодня такое, настоящее лето!

– Вес-сна! – пробасил господин Корсак, чувствуя, что распаляется: соплячка вздумала нарушать ход установленного им Времени. Отчего-то все сегодня будто сговорились испортить ему настроение.

– Гражина! – закричала Франя и выскочила, негодница, прямо из окна. Два аршина высота! – так она того гляди однажды ноги переломает. – Ты должна мне помочь найти Янека, вот я ему задам!

– Если бы у меня был брат, я бы не ссорилась с ним по пустякам, – деловито рассудила Гражина. – Стоит ли портить такой хороший день и такой большой праздник? Сто лет! Слыханное ли дело! Сто лет!

Господин Корсак с беспокойством уставился на нее, что-то быстро подсчитывая в уме.

– О чем ты, Гранька? – спросила Франя.

– Конституцию приняли сто лет назад, вот что! Забыла разве? Учительница ведь говорила.

Господин Корсак поморщился. Он всегда предчувствовал, что эта охальница способна на что-нибудь противозаконное. Он решительно взял Гражину за руку.

– Что я скажу тебе, девчина, ты эти разговоры мне тут брось! Не заставляй меня откреститься от тебя. Отцу твоему не мешал бы хороший подзатыльник и тебе взбучка. И учительнице передай, чтобы она полегше.

Ну, нужно же придумать кого-то, кому хуже некуда, в такие моменты я придумываю тебя сидящей в кресле, на своем обычном месте, ты всегда предпочитаешь кресло – стулу, дивану, табуретке, в любом помещении, что роднит тебя с Улиссом, – я держу в уме все пунктики о тебе, и мы чаще всего пьем чай с коньяком, ну а что еще делать. А если не удается вообразить тебя, значит, ты сейчас счастлива, и мне остается слушать быстрые, заливистые трели, или, сопротивляясь им, закрывать окно и задергивать штору, или сдаваться и идти навстречу этим орущим воробьям, которые горлопанят, как сломанное радио, из-за них мне порой хочется просто съехать отсюда, но чаще я иду им навстречу, сажусь на скамейку, думаю, как оно было, как оно все было бы устроено, если бы я жил не здесь, а там, где еще больше воробьев, соловьев, каких-нибудь буслов, ведь мы могли бы встретиться с тобой И ТАМ, понимаешь? Удивительные вещи никогда не происходят просто так – я верно тебя цитирую?

Она промолчит, потому что не поверит, что я говорю серьезно, или потому что не захочет поверить, что это было бы возможно, даже случайно. Она решит, что я ошибаюсь. Что я перепутал. Что многие места могли называться одинаково, могут называться до сих пор. Но эта мысль не покидает меня,

понимаешь, я мог бы быть другим, не этим циником и щелкопером, а кем-то, даже не знаю, более человечным: мое сердце тоже могло бы замирать, когда б я проходил в какой-нибудь глуши мимо чужого палисадника, обнесенного покосившимся забором какого-нибудь неочевидного цвета, на забрезжившем закате (ты только подумай, а! до чего же пафос – концептуально важная часть моей личности), когда б я проходил и видел…что? – ну пусть хоть цветы вишневого дерева, облетающие, как пенопласт. Дурацкое сравнение, верно? Кстати, от чего в такие минуты замирает сердце – от красоты жизни или от сожаления о бренности бытия? – стало быть, видишь, что получается: мы могли бы жить с тобой окно в окно, грядка в грядку, ходить этими проселочными тропками без шанса на твою нелюбовь, ты извелась бы от ревности, я целовал бы у тебя на виду первую красавицу окрестностей в чертополохе или лопухах, не пренебрегая встречами на сеновале, ты бросала бы долгие взгляды нам вслед и украдкой рыдала в подушку, – нет ничего, чего бы мы не могли, если бы, и ведь это только случай привел меня к пониманию твоей правоты касательно суждений о прошлом, он привел меня к тебе дважды, он ведет и ведет меня в направлении тебя, как будто маршрут был построен еще до нашего рождения и развилок не существует.

Она умеет выводить из равновесия и быть непредсказуемой до оторопи, поэтому может выкинуть в этот момент какой-нибудь фортель. К примеру, встать и пойти в туалет (не потому, что ей приспичило, а потому, что она желает сбить меня с мысли), потом долго мыть руки в моей замызганной раковине, войти, отряхивая ладони, будто пытаясь сбросить с них паучьи лапки своих длинных пальцев и тем самым разбрызгивая остатки воды, ведь у меня вечная проблема с полотенцами – пока я их не изгваздаю все до одного, стирки не случается, – войти и не сесть сразу, а непременно постоять у книжной полки, будто впервые ее видит, но, может быть, все будет не так.

Может быть, она останется сидеть и слушать.

Может быть, действительно нет никакого сейчас и завтра, а есть только вчера и час назад, и все дело в тех фрагментах времени и клочках земли, где все незыблемо и неизменно, как топинамбур у крыльца, ты видела топинамбур? – я, представь себе, увидел его впервые на нашей общей родине (как это звучит), в захолустном селе, которое есть на карте, но которого нет на самом деле, лишь несколько сохранившихся домов, отдельных, забытых богом и людьми, с кустами сливы или вишни у заборов: они давно не плодоносят, они отжили свое в мире, где круговорот – свадьба-похороны, свадьба-похороны – превратился в прямую линию из похорон.

Боюсь, как бы она не начала интересоваться, что именно меня подвигло. Почему я решил, что необходимо. В какой момент начал поиски. Боюсь, я не готов исповедоваться. Возможно, она решит, что у меня приступ апофении. Что предки – это не предки, а однофамильцы. Признаться, что я рыскал в ее ящиках, я не смогу, но ведь я мог бы это иначе обнаружить… Ведь дело не в истоках, а в результате. Это стечение обстоятельств, это совпадение, скажу я ей, вдохновило меня на… Да, и вот еще что, я вдруг понял, что одна и та же женщина может пройтись по нескольким жизням гусеничным танком. На это откровение меня навело содержимое ее комода. Это было как пробуждение, как выход из сна. Когда ты осознаешь, что по ту сторону был не ты – а роль, а навязанные тебе условия, паттерны, травмы, воспитание, модели.

Я будто вспомнил, кто я и почему – ты. Почему именно ты. Та вечная женщина. Но сколько времени я потерял.

Я так много и хорошо мог бы написать о тебе, если бы я был тем, прежним, а не этим банальным «кризисом постсреднего возраста». Таким умным, как в юности, потом уже не бываешь. Только в двадцать – нахватаешься всего по вершкам: от зороастрийских мифов до высшей математики, и айда проводить опыты! Даже если несешь чушь, на тебя поглядывают беззлобно и часто, пожалуй, даже с любопытством. Если сбился с истины, всегда можно прикинуться, что иронизируешь. Если на тебя продолжают глядеть с внимательным интересом, это настолько окрыляет, что можно не задумываясь совершить парочку открытий. Я тебе серьезно говорю, легко поддаться соблазну, особенно если твой оппонент – простофиля, а такое нередко случается. Неочевидные флюиды из космоса опускаются на твою голову, озарения вспышками носятся в воздухе, в двадцать ты каждодневно наполнен, даже когда опустошен похмельем…

Да полно, ты преувеличиваешь, скажет она и взмахнет рукой, сразу став такой юной, как умеет только она, больше этот навык после тридцати никому не дается. Улыбнется моим словам, а может, своим мыслям, пес чуть слышно заплачет во сне, я подумаю о ее ребенке. Невозможно представить ее и какого-то ребенка. Все, что у меня получается вообразить, походит на плохо склеенный коллаж из журнальных обрывков: она держит на руках младенца, она качает люльку, она катит коляску – и все эти предметы не монтируются с ней. Может, мне следует попросить из вежливости взглянуть на их совместное фото? Это обеспечит мне ночные кошмары до конца жизни, вязкие и рыхлые, как непропеченное тесто, но я не попрошу не поэтому. Я боюсь пустить слезу, это было бы слишком, даже для меня.

Она обхватит чашку двумя руками, будто ей холодно и она хочет вобрать ее тепло или, наоборот, точно холодом своих ледяных ладоней сможет немного остудить несчастный «Гринфилд». Попытается вспомнить свое последнее похмелье, но это было так давно, что она не вспомнит.

Со временем корешки загнивают, вершки покрываются плесенью забвения, знания улетучиваются, как пар в открытую форточку. Опыты накрываются медным тазом. Однажды ты просыпаешься и больше не помнишь, ни какие реактивы использовал раньше, ни массовую долю вещества N относительно вещества X, ни один опыт самый глупый не дается тебе больше, остается только твой собственный Опыт – густой концентрат, варево ошибок трудных, вот его-то сложно предъявить публике, не скатившись в пошлость…

Поэтому все настоящие гении умирают молодыми, ты не задумывалась?

Старых лауреатов чего-бы-то-ни-было, конечно, предъявляют миру в виде исключения, чтобы запудрить нам мозги, дескать, каждый способен на что-нибудь, дожив до старости.

Я не способен… писал, писал, все о любви, о нелюбви, о понимании, недопонимании, мании, девочке Ане, сорок пять вчера отметили, посидели неплохо, выпили по четыреста в лицо, вспомнили: на днях Петрову исполнилось шестьдесят, он выпустил к юбилею очередной роман, чума, брат, говорят, я сам еще не добрался, но листал, наткнулся в одном месте… так похоже на твой стиль письма! – удивительно, сколько книг написано под твоим влиянием, в авангард двинули даже те, кто казался классическим писателем на веки вечные, вот уже и тебя слава обогнала, сам бог от литературы использует твою манеру! – разбежались по семьям, я один остался, сорок пять, ну, что ж, что ж, время не терпит… а я растерял весь свой инструментарий…

(Станет ли Гражина оживленно дискутировать со мной или безучастно нальет в чашку коньяк недрогнувшей рукой? И я собьюсь с мысли, наблюдая за ее ладонью, за пальцами, которых захочется коснуться, с этими ее непостижимыми перстнями, которые она, кажется, коллекционирует, я разнервничаюсь, скажу: позволь, я продолжу?)

Знаешь, какие стихи я писал в девятнадцать лет?! Куда там Мандельштаму! Мой голос был звонок и дерзок, я сам был резок и мерзок, внутри все горело синим пламенем, пожаром юности! Я полыхал каждый день, каждый день и как-то, видишь, даже дожил до сих пор… тлея. Смеешься. Потому что знаешь, к чему я пришел в итоге… – всё штампы, штампы, штампы!

И все рифмы теперешних поэтов похожи на шлюх, уже виденные по меньшей мере у двух… Ты замечала? Ты, конечно, замечала. Сколько часов жизни ты извела на это бумагомарание, и вот и ты уже не пишешь стихов. Кстати, ты что-нибудь пишешь сейчас?

(Она что-то ответит. Да, допустим, или нет, допустим. Посмотрит прямо мне в глаза, она научилась смотреть в глаза именно мне, от ее взгляда я всегда испытываю щемящее беспокойство и тревогу, посмотрит задумчиво, точно я лишил ее авторства всего ею написанного раньше, разумеется, ответит утвердительно, гордыня не позволит ей признаться в своем бессилии, даже если она ничего не пишет, она скажет: пишу – и позвенит ложечкой в чашке… нет, она не кладет сахар в чай, не станет ничего помешивать, просто коснется края чашки своими напомаженными губами, не заботясь, как мне потом это оттирать.)

Сейчас все что-нибудь пишут. Нет более отталкивающего зрелища.

Антрацитовые вороны на белом пломбире снега… Что там еще? Что там у всех еще? Коллективное подсознательное не сдается, никогда не сдается – работает, про этих ворон уже писали Чернышевский и Мариенгоф, но кто их читает? Они уже вписаны в подкорки, с их метафор невозможно сбиться и выдумать что-то свое, сейчас никто не разбирает время по механическим часам и римским цифрам, время истекло, гномом показывает вечную тень, но светоч снов Веры Павловны озаряет каждого страждущего писать.

Знаешь, я тут раз нес «Что делать?» к кассе под мышкой, книжку, созданную как будто на офисной бумаге, такие же точь-в-точь нервирующе тонкие, белые, вредные для зрения листики, на каждой странице опечатка, ее до сих пор не откорректировали, за всю эту прорву лет, забавно! Ну и вернулся, и отдал книжку из-под мышки продавцу, в юности у меня была библиотечная, и я знал фрагменты из нее почти наизусть, – на что она мне? – вдруг понял я. Мне не нужны чужие опечатки. Чужие отпечатки.

Чужие отпечатки не нужны никому…

А ничего не делать, не хочешь – не читай!

Главное, что я так и не ответил в свое время на вопрос: кем быть. А потом опоздал, все маскировался, маскировался и доигрался. Никаких ворон, ни белых, ни черных, только чертовы воробьи галдят, и я глохну-глохну-глохну от этих звуков, добровольно торчу под плексигласовой крышей, потому что сижу-то я на остановке. Нет в моем районе других скамеек. Воробьи орут, троллейбусы уезжают, а я остаюсь, оглушенный. А ты, как ты себя чувствуешь сейчас?

(Что-то она скажет. Что-то вроде: «Когда я начинала писать, тоска по духовно близким людям была невыносимой, и нужда в понимании переполнила мое сердце» – как-то так? «В погоне за мыслящим и глубоким читателем я написала свой текст под названием: три звездочки» – или так? Сейчас, она скажет, я, возможно, впервые счастлива.)

Я выпью рюмку без чая, испытывая ревность и облегчение одновременно.

Включу какую-нибудь пластинку или включу на ноуте Sоunduk, и она начнет раскачиваться под «Там-там», ей нравится эта песня, или <можно составить плейлист заранее>

Как она реагирует, когда читатели говорят ей: «Это так близко, это так про меня!»? Про такие книги, как у нее, всегда говорят что-нибудь этакое… Игнорирует снисходительно? Или снисходит, но не очень? Говорит: «Спаси-и-ибо», рдея от благодарности? Лжет, мне кажется. Думает, не спаси-бо, а – упаси Бог. Ты не такой же. Ты не можешь так думать. Ты ни черта не понимаешь. Ты не имеешь права чувствовать, как я. Нет? Не так?

Пишет свое надуманно-бессмертное и никого не замечает вокруг. Беспощадная, даже не вслушивается, даже не оглядывается по сторонам.

…Ну, допустим, во мне говорит обида. Горечь, что она ни разу не поинтересовалась, пишу ли я. Неужели ей в самом деле нисколько не любопытно? Когда-то я думал, что не могу не писать. Это отдельная, отдельная тема, страдания таких, не могущих не. Слышать такие признания – ужасная пошлость. Поскольку это только в двадцать – истинно. Уже к тридцати – это просто графомания. И все же, все же…

Однажды ты спросила, осознаю ли я, что текст живой. Это чувство я не испытывал больше двадцати лет. И вот оно вернулось.

Вернулся кокон слов, в который я заточен, как в тюрьму. Или нет, нет. Это не тюрьма, это некая форма болезни. Она предполагает, что в любой момент меня может накрыть эпизод биполярного расстройства, и я или преисполнюсь небывалой энергией и словлю высший кайф в жизни, или свалюсь с депрессией и под ее влиянием совершу преступление. Преступление написать что-то такое, о чем-то таком, за что можно оказаться в тюрьме – невымышленной. Ведь когда пишешь, чувствуешь себя безнаказанным. Правда, лишь до тех пор, пока терпит бумага или вордовская страница. Как только текст уходит в тираж, ты больше не ты, не только – ты, твои мысли читают другие, твои химеры преследуют всех, тебя любят или ненавидят, ты больше не знаешь, как жить, как жить по-прежнему, чего ждать завтра, а потом очередной кокон очередных слов снова пожирает тебя. Он состоит из обрывков фраз, твоих снов, интерпретаций и слов, и ты больше не бабочка, ты снова только куколка, зародыш, божественное ничто.

Чувствую ли я себя свободным, пока пишу? Нет. Именно поэтому я ничего не писал все эти годы. Я хотел показать, насколько значима для меня свобода. Когда ты начинаешь текст, когда текст начинает тебя, выдумывает тебе новую личность, новую фазу болезни, ты больше никуда не можешь уйти по собственной воле, ты больше себе не принадлежишь.

То ли дело только хотеть написать. Только желание – никогда не разочаровывает.

Вот что скажу я ей. Она ответит: я не знала. Не могла представить, что ты так сильно меня любишь. И потом, потому что воробьи заглохнут, и начнет темнеть, и нужно будет чем-то заполнить паузу и нивелировать возникшую неловкость, я включу гирлянду, которая летом на тюле выглядит честолюбивой выскочкой, впрочем, в моей квартире она выглядит так в любое время года, – судороги лампочек исказят пыльное стекло, которое некому помыть, на нем ползают и жуж-жжат только назойливые мухи с тех пор, как я ж-женился на своей холостой ж-жизни, – я невольно окаж-жусь совсем близко к Граж-жине, мечтая стать мухой, которая мож-жет усесться на… допустим, на ее грудь… окажусь совсем близко, потому что розетка находится рядом с креслом, в котором она сидит, и запах ее пыльных духов, от которых у меня всегда глаза на мокром месте – так он обнимает меня, как кто-то из прошлого, – этот запах сделает меня еще уязвимее, и я признаюсь ей с улыбкой, что пошутил: я могу не писать. Еще как могу. Строчки какие-то по ночам грезятся, даже складываются в столбики и абзацы, но плеснешь воды в лицо с утра: ноль – зеро, о-зеро, зеркальные круги, под глазами – круги, всего и заботы – наподдать Улиссу: хитрая морда, он стащил мое единственное достояние – книгу: бумага газетная, первый тираж 1000 экз., Ф.И.О. мои на титульном листе, ты не представляешь, собака глупая, что ты пытаешься сгрызть, кем я был, отец твой родной, кем не остался…

На ее лице будут плясать цветные тени лампочек, красочные мазки примутся уродовать ее тщательный макияж, как несбывшиеся поцелуи, наконец окно озарит золотой закат, солнце вспыхнет на прощание во всю комнату, как дискотечный шар, шарясь наглыми всполохами по стенам и предметам, она скажет: ты еще обязательно напишешь книгу, и не одну, вот увидишь, никогда не поздно.

Или ничего не скажет.

Улисс прицокает из прихожей и начнет тыкаться своим влажным носом в ее колени.

Я хотел бы быть Улиссом. Просто лежать, свернувшись клубком, подле ее ног. И бог с ним! – никогда ничего не писать.

Когда-то же закончится зима. Когда-то же все так, как прежде, станет.

Миколай отпустил извозчика на Вяхиревской. Повел плечами, поднял воротник. Ветер лез под полы тулупа, как бездомная собака. Топь колеи околела на морозе. Зато сухие будут сапоги.

Вид Покровского собора действовал успокоительно. Плыли облака комьями, будто белье в тазу у Аксиньи. В двух местах на небе было вымазано ваксой. Через дорогу шел толстощекий семинарист Овечкин. Миколай не признался ему, а отвернулся. Они вместе посещали народнический кружок. Овечкин ходил ради сухарей и наедал ряху. Никаких революционно-демократических идей и соображений у него не было.

Собор затрезвонил к литургии. Миколай, который приехал к ней нарочно, поогляделся. Чернели колодцами прихваченные морозом лужи. Груды снега лежали на обочинах, удручая своим видом. Высокомерно расхаживала ворона, как половой в трактире. Никто знакомый больше не шатался. Шла навстречу одна унылая баба в худом полушубке, переваливалась гусыней, тяготясь корпуленцией.

Дыхание клубилось сизым. Усы мокли, подбородок леденел. Миколай поторопился. Нужно причаститься на сплошной седмице.

Промеж серых туч вяло блеснуло плоское солнце. Пыльные лучи целились в купол собора. Хорошее предзнаменование. Он исповедуется и попросит для Машеньки здоровья. Бог не оставит милостью. Кашель – не болезнь, наладится. Не верилось, что может быть хуже.

Машенька стала перед глазами прежняя, красивая и веселая. С пшеничной косой, нежной улыбкой, в синем платье в цвет глаз.

На языке вертелось из романса:

Сердце Миколая вдруг сжалось. Невнятные, но тревожные чувства зашевелились внутри. Вот он кончит семинарию, они поженятся и уедут к нему на родину. Своекоштные учащиеся свободны служить, где пожелают. О да. Прочь, прочь из этого большого города.

Неспокойно подумалось: сможет он их обоих содержать? Вот бы выиграть по внутреннему пятипроцентному займу кругленькую сумму, ведь бывают же счастливчики.

В памяти живо вставал образ папенькиного дома, прикорнувшего в закоулке родного местечка. Браславъ создал свои улочки неровными, как моллюск загогулины на раковине. Ничего, весьма приличный домик у папеньки. А устанут жить с ним, среди загогулин, думал Миколай, оставляя в снегу хрусткие следы в направлении собора, можно будет уехать в Динабург, там жалованье побольше. Или напротив – в деревню. Все сгодится. Хотя в деревню…

Нищие просили милостыню на одной ноте, с блаженным придыханием. Их не убывало, их тиф и голод не брали.

Миколай сказал одной женщине: «Бог поможет!» – и вспомнил, как дома в ответ говорили: «Казаў Бог, каб ты памог!»

Устыдясь малодушества, обернулся, сунул монету, не глядя достоинства. К нему бросились остальные, он вжал плечи и решительно протиснулся в храм.

Жарко горело паникадило, освещая мятые лица. Миколай трижды поклонился в пояс. Потом начал вспоминать грехи и жевать свою неоконченную мысль. Не смогут поехать в деревню! Старый Янчевский со своей дочкой житья не дадут. Надо было не писать Ванде и кануть. Но не писать Миколай не мог, этот старый черт Янчевский пошел бы к папеньке узнавать о нем новости.

Вот так драма: погуляли два лета, поцеловались несколько раз, а они надумали. Чернявая полнотелая Ванда привиделась, как живая. Губы бесстыжие, глаза бесстыжие, фигура ухватистая.

Нет. Нет. Миколаю нужна только Машенька – особа с тонкими чувствами и хорошей фамилией. Это ничего, что они изрядно обеднели, это даже лучше. Он вспомнил, как давеча его к ней не пустили, Аксинья сказала, что Марья Петровна в лихорадке. Может, и сбрехала. Но уж больно часто прижимала она к губам батистовый платочек в последнюю их встречу.

Ставя за здравие, Миколай загляделся на старуху в истертом кожухе не по размеру. Она беспрестанно каялась и прикладывалась. На ее лице отразилось печальное выражение. Слева шамкали редкозубыми ртами другие бабы. Их покрытые серыми шерстяными платками головы были все на одно лицо. На мужской половине Миколай находился отчего-то один.

Воняло ладаном, и хотелось плакать.

В нем поневоле зарождалось беспокойство: что́, как он не ко двору в доме на Воскресенской и Аксинья, дура, научена его отваживать, а значит, обманула. Он поневоле вспомнил отца Машеньки. Его надменное лицо, изрытое оспой, и тяжелый взгляд. Тут же укорил себя: вот как легко расходились нервы!

Запели «Миром Го-спо-ду по-молимся…». Миколаю стало нехорошо. Как он вздумал исповедоваться в таком обмане? Зачем Ванде писал, а раньше зачем ее целовал, в грех вводил и себя, и ее, католичку? Страшный грех! Своевольный грех.

Миколай широко перекрестился, зыркнул на образа. Они глядели с осуждением. Ну их совсем, подумал Миколай. Задрал голову, как бы изучая свод. Паникадило чадило, в груди ныло. Миколай неторопливо пошел к выходу против течения. Что бы товарищи по кружку подумали, увидавши тут. Известно: консуэтудо эст альтэра натура. Пора оставить таскаться сюда за индульгенцией, как старуха. Машенька и так поправится. Податься нужно лучше в оперу, послушать земляка Дворишина, везет же ему, взяли этого младенчика на обучение, а Миколая нет. У Миколая не нашлось таких способностей к музыке.

А Ванде он напишет:

Я недостойный, низкий человек. Так ты меня забудь совсем! – как сон.

Нора решила больше не звонить ему. Вообще. Конечно, он сам будет…

Господи, может, ей еще удастся снять квартиру.

Узнав, что Нора хочет вернуться, ее отец сказал: глупости! Ты же не сошла с ума, чтоб сюда возвращаться?

Не сказал: что люди подумают? – но это и так было понятно. Мнение людей волновало его больше всего. Одно дело, если ты не замужем, но живешь в столице неизвестно как, и где, и с кем, но – в столице, а другое – когда не замужем и являешься с чемоданом в отчий дом.

Когда комендант общежития сообщила ей, что с июля всем проживающим, не имеющим отношения к заводу, велено выселиться, Норе показалось, что она спит и видит сон, в котором спит и видит сон. Знала ли она, что это когда-то произойдет и ее «попросят» оттуда? Она не хотела об этом знать. Не хотела думать. Какая-то она неосмотрительная. Вечно ей кажется, что случится чудо и впереди будет только хорошее: принц, квартира и полная чаша счастья или чего там. И вот ее «попросили». За небольшую взятку разрешили пожить до сентября, поискать жилье в столице вместе с будущими студентами.

По ночам Нора лежала, уставившись бессонными глазами в трещины порыжелого потолка, и думала: в какой момент ее жизнь свернула не туда? Когда она всеми правдами и неправдами добилась распределения в Минск и не поехала в убогий городишко, еще более захолустный и несчастный, чем ее родной, не став мамочкой для пяти-шести (сколько там их могло быть) первоклассников? Когда не отказала своему одногруппнику в сексе, но отказалась от его предложения руки и сердца, потому что не любила? Когда влюбилась в (имя стерто из памяти, не думать, не думать, не думать), а он женился на другой? Она сменила столько работ, что потеряла им счет. Сначала Нора писала небольшие заметки в газеты, но на это было не прожить. Потом поставляла в магазины разное, и работа эта, в зависимости от компании, называлась тоже по-разному: сотрудник отдела продаж, менеджер, торговый представитель, специалист по продажам. Фирмы открывались и закрывались, прайс-листы с косметикой сменялись прайс-листами с кошачьим кормом, Нора забегалась и устала. В последний раз ей отказали от должности менеджера после испытательного срока, потому что у нее не было водительских прав. Не получилось накопить на машину. Наверное, она плохо работала. А без прав перестала быть мобильной.

Тогда она устроилась в продуктовый магазин, едва не чокнулась там от внутреннего распорядка и очень быстро сбежала продавцом в павильон в торговом центре «Абрис». Когда не было поступления товара, который здесь все именовали «привоз», оставалось только просиживать жизнь среди сумок из кожзама и реплик известных брендов.

В последнее время продажи совсем упали. И ее зарплата соответственно. Даже если удастся найти квартиру за двести баксов, на остаток не разгуляешься. Будешь ходить в обносках, каждый день любуясь из павильона на чужие обновки.

Можно, конечно, комнату, пыталась обманываться Нора.

Это была совершенно мертворожденная идея. Она не смогла бы жить с кем-то: ни со старухой – квартирной хозяйкой, ни с глупой студенткой, ни, упаси боже, с мужчиной за стенкой и общей кухней. И общей ванной.

Нора содрогнулась. Чертовски хотелось кофе, пусть даже из автомата, хотя она недавно пила. Но лучше ограничить количество во второй половине дня, иначе жуткая тахикардия и глаз не сомкнуть до утра. Останется только черный, невидимо порыжелый потолок и мысли по кругу.

Нора села на стул в углу, за стеллаж с рюкзаками, ограждая себя от внешнего мира. В детстве мама ставила ее в угол за плохое поведение. Что она делала плохого, Нора не помнила. Помнила только ощущение угла, рисунок обоев в изломе стены, и пусто́ты на ощупь – в плохо заштукатуренной стене под этими обоями. Теперь она сама выбирала угол.

В ее кармане требовательно затренькал телефон. Она долго смотрела на него, потом сдалась, смахнула зеленую трубку, спросила:

– Как она?

~

– Хорошо, спасибо, держи меня в курсе, – сказал Илья Александрович Солодовников, руководитель по развитию проекта Professional, невидимому собеседнику, отложил телефон, залпом допил американо, тщательно промокнул губы салфеткой, небрежно бросил ее на поднос и посмотрел в окно, тем самым отстраняясь от своей спутницы.

Спутница по имени Арина жевала свой медовик, который все никак не заканчивался, запивая его зеленым чаем, которого было еще полчайника. Ей было вкусно. И жаль было все это не доесть. Вдруг он рассчитается за двоих. Хотя с чего бы, у них служебное задание, и он не обязан. Тогда тем более жаль, если ей за себя платить. К тому же она не обедала.

По проспекту с душераздирающим ревом промчался мотоцикл. Девушка, сидящая за столиком кафе на улице, шутливо прикрыла уши, ее парень протянул к ней руку и что-то сказал.

– Предлагаю поискать вам сумочку. Или что-то из обуви. – Илья Александрович взглянул наконец на Арину. На его губах появилась тусклая улыбка, но глаза были бесстрастны и пусты.

Арина подумала, что он хорошенький. Жалко, что женат.

– Я думала, мы будем искать… в общем, я думала, вы – покупатель. А я – журналист под прикрытием.

– Нет, тайный покупатель – вы, а я – эксперт. Я буду оценивать чистоту павильона, внешний вид и поведение продавца, а также его навыки в продажах.

– Всегда мечтала стать актрисой… – Арина церемонно отложила ложечку, отставила тарелку и вылила остатки чая в чашку.

Илья Александрович снова надел дежурную, немного вымученную улыбку. Выглядел он при этом довольно свежо, видимо, просто какие-то проблемы, подумала Арина.

– Да, можно рассчитать, – сказал он подошедшей официантке.

Неспешно, мелкими глоточками Арина допила чай и неторопливо потянулась за сумочкой.

Но Илья Александрович, как фокусник, одним мановением руки уже переложил из своего портмоне в счетницу купюру – Арина даже не успела заметить ее достоинства – и жестом осадил девушку:

– Оставьте, какие пустяки.

Не жмот, подумала Арина, вспоминая своего бывшего, который обычно во время свиданий предлагал попить ей чаю дома.

Они вышли из кафе (разумеется, он галантно распахнул перед ней дверь), уличный шум тотчас включил свои децибелы, Илья Александрович на шаг обогнал ее, тем самым показывая, что нужно свернуть за угол, и неожиданно громко спросил:

– Как вы думаете, почему это кафе до сих пор не переименовали в кафе «У Феликса»?

Она непонимающе посмотрела на него.

– Памятник, – кивнул Илья Александрович на бюст в сквере, который они миновали. – Разве вы не знаете, кто это?

Она отрицательно помотала головой.

– Наверное, вы не минчанка?

– Нет, я – лимита. – Она засмеялась, подумала: что я несу, но слово вылетело, как воробей, и запрыгало у водосточной трубы.

– Но вы же окончили факультет журналистики, я правильно понимаю?

– Совершенно верно. – Арина воодушевилась.

– Журналист по профессии и призванию, – пробубнил Илья Александрович себе под нос и нажал на брелок сигнализации.

Машина тоненько отозвалась, как собака при встрече с хозяином.

Белый мерседес, ничего себе, подумала Арина. Неплохо живут эти эксперты по развитию.

– Твою ж мать!.. – сказал Илья Александрович. И добавил: – Прошу прощения…

Лобовое стекло автомобиля было густо загажено птичьим пометом.

Он открыл багажник, выудил оттуда тряпку и принялся тереть. При этом сесть в машину он Арине не предложил и был заметно раздосадован.

– Хорошая примета, между прочим, – сказала Арина.

Илья Александрович даже не взглянул на нее, и она сочла нужным объясниться:

– Я недавно статью писала. Про приметы. Если птичка… ну, в общем… какает… на предмет человека или на самого человека… Это к деньгам.

Он наконец-то снова улыбнулся. Пусть и одними губами.

– Прекрасно, Арина. Я очень рад.

~

Нора водила ногтем по ребристой стенке пластикового стаканчика: ехать или не ехать? Коричневая капля кофе перекатывалась на донышке.

Папа говорит, что ей стало хуже. По его мнению, не по мнению врачей. Сколько раз он это уже говорил?

Первый инфаркт случился у мамы два года назад. За это время Нора не раз думала, что готова ко всему. Но ко всему невозможно подготовиться. Что-то она растеряла за эти два года. Или в течение жизни? Эмпатию, вот что. Все, что она делает, она делает по инерции, все, что она чувствует…

Если взять билет на самую раннюю электричку туда и вернуться послезавтра назад, она потеряет только сутки из своих выходных, которые можно потратить на поиски жилья. Хуже, если она потеряет маму, не попрощавшись.

– Есть кто живой?

Нора высунулась из-за стеллажа, машинально поставила стакан в угол, мужчина, который направлялся прямиком к ней, проследил за ее движением.

– Здравствуйте, мы ищем сумочку, самую модную в этом сезоне, что вы можете предложить?

Нора смотрела на него как на привидение, пытаясь вспомнить или подобрать имя к этому удивительно знакомому лицу. В голове решался кроссворд-головоломка. По горизонтали, по вертикали. Решился. Господи, так не бывает.

Илья Александрович.

– Какая интересная модель, это новый привоз? – спросила девушка, которую Нора не сразу заметила.

Они вместе. Кто они друг другу?

– Да, это новый привоз. Есть такая же, в другом цвете, взгляните.

– А вот тут у вас написано: скидки, а на что, собственно, скидки и где ценники? – поинтересовался Илья Александрович, глядя на Нору в упор.

Конечно, он не узнавал ее. Никогда не узнает. Даже если она расскажет ему, что им уже доводилось встречаться, он, может быть, лишь чуть больше улыбнется. У него красивая улыбка. Он вообще симпатичный.

Кто они друг другу?

Нора с трудом подавила неприязнь, оценивая девушку. Соплячка какая-то. Так несуразно одета… Сколько ей лет? А ему?

Нора быстро посчитала, что прошло восемь лет. Даже если он младше ее года на два, сейчас ему не меньше тридцати трех. Хорошо выглядит Илья Александрович, как вчерашний студент.

– Скидки распространяются только на рюкзаки и борсетки, – не очень любезно пояснила она. – Цены разные, вас, наверное, интересует кожа?

– Нет, мне что-нибудь подешевле и поярче, – вклинилась девушка. И подмигнула ему, или Норе показалось?

– Размер имеет значение? – игривым тоном откликнулся Илья Александрович и посмотрел на свою спутницу. Как-то неопределенно посмотрел.

– Люблю все большое, – сказала девушка. – И сумки люблю вместительные.

Нора сняла большую бирюзовую сумку и подала ее Илье Александровичу.

– Это кожзам? – неуверенно спросил он.

– Да, конечно. Экокожа.

– Хорошо, мы еще пройдемся по павильонам, посмотрим. У вас есть сайт, соцсети?

– Что, простите?

– Может быть, визитка? Чтоб проще было найти ваш мир сумок в океане кожгалантереи среди островов с рюкзаками?

– Нет, визитки нет. И сайта.

– Жаль. Рекомендую сделать. Всего хорошего. До свидания.

Она тоже хотела сказать: до свидания, но почему-то не сказала.

До какого свидания? Ежу понятно, что они больше не вернутся. Ни за бирюзовой сумкой, ни за любой другой.

Нора села на стул в своем углу. Наступила на стаканчик. Он глухо хрустнул, а она смотрела и смотрела на этот белый пластик под своей белой кроссовкой, смотрела и смотрела, пока кроссовка и стаканчик не раздвоились.

~

– И я на самом деле захотела эти кроссовки, – сказала Арина. – А он еще так хорошо умеет рекламировать!

– Потому что это настоящий продавец-консультант, мечта собственника, нанимающего человека на работу, можно сказать, образец. Побольше бы таких!

Илья Александрович и Арина вышли из «Абриса» на улицу, где было значительно многолюднее, чем в торговом центре.

Арина подумала, что, если он предложит ее подвезти, если он предложит ей хоть что-нибудь, она, не раздумывая, согласится.

– Что ж, думаю, мой рабочий день закончен, причем на оптимистической ноте и с чувством выполненного долга! А ваш? – Илья Александрович медлил на тротуаре, казалось, он не торопится за машиной, хотя она была припаркована в одном из дворов.

– Мой тоже! – Арине все сложнее было держать себя в рамках приличий. Он такой ми-илый…

– Сделаем так: когда будет готов материал, вы мне его пришлете, я дам свои экспертные комментарии и вы еще раз все проверите, договорились?

Вообще-то это должна была предложить она! В конце концов, это ее задание, и кто из них журналист?

– У вас есть адрес моей почты? Возьмите на всякий случай. – Илья Александрович протянул ей визитку. – Вы, наверное, на метро? Здесь рядом подземка, очень удобно. Или вас подвезти до редакции?

Больше всего на свете Арине хотелось, чтоб он подвез ее домой, точнее, на съемную квартиру, куда она искала жиличку, потому что платить одной было дорого, подвез и пошел вместе с ней, в гости, пока как раз нет никаких жиличек, широкими жестами распахивая двери и одаривая ее своей загадочной улыбкой.

Вместо этого он вытащил телефон, звонка которого не было слышно в шуме города, сказал:

– Да, Катя!

Сердце Арины болезненно дернулось и заныло. Илья Александрович слушал то, что говорила ему его Катя, потухшим взором буравя асфальт.

– Значит, мы поищем другого репродуктолога! В другом центре! Верь мне!

Арина, совершенно растерявшись, зачем-то дотронулась до его руки. Ну а как еще привлечь внимание?

– Спасибо… я тогда на метро… я сброшу материал…

– В таком случае – до свидания, Арина. – Он переключил внимание на нее, на мгновение прикрыв трубку ладошкой. – Был рад с вами познакомиться! И поработать.

Илья Александрович приподнял на прощание уголки губ, повернулся и ушел. Просто ушел, не оглядываясь.

~

Кухни в общежитиях всегда полны каких-то дурацких тошнотворных запахов. В этом не было китайцев, которые жарили селедку, как в общаге университета, но был странный дядька, который каждое утро на завтрак жарил шкварчащее сало.

Нора стойко дожидалась, пока сварится кофе в турке, потому что растворимый ее не устраивал. Не сегодня. Должна же она себя хоть чем-то радовать.

Почему телефон подбросил ей эту статью, никогда не угадать. Но Нора ведь не раз набирала в поисковике место своей работы, как-то это взаимосвязано: рекомендации телефон всегда подкидывает, как оракул.

Наш журналист Арина Д. и Илья Александрович Солодовников, руководитель по развитию проекта Professional, посетили торговый центр «Абрис» в качестве тайных покупателей.

Что они выяснили – читайте в нашем репортаже!

Восемь лет назад Илья Александрович еще не развивал проекты, а был директором одного общества с очень ограниченной ответственностью по продаже слабоалкогольных напитков, откуда уволил ее после испытательного срока. Заслуженно, ничего не поделаешь. За месяц Нора не заключила ни одного нового договора. Магазины из ее клиентской базы не интересовались джин-тониками с экзотическими вкусами. И извините, Нора, мы отдаем предпочтение менеджерам с личным транспортом.

В тот же день, сразу после увольнения, Норе позвонила мама и сообщила о смерти бабушки.

Так что все это восемь лет назад Нора уже проходила: безденежье, бездомность, горе, – она уже тогда хотела остаться дома, больше не возвращаться в столицу, но подвернулась эта общага.

В статье было семь историй.

Нору звали Продавец № 2.

Соплячку не устроили ни предложенные Норой варианты сумок, ни их количество. Ответы Норы были «скучными и неконкретными».

Комментарий эксперта: впечатление от павильона плохое. Работа продавца малоэффективная.

– Продавца не видно, она прячется в углу. Когда мы вошли, она, вероятно, пила кофе и поставила стаканчик прямо на пол.

– Продавец выглядит грустной и уставшей, не создает впечатление человека, увлеченного своей работой.

– О преимуществах товара мы ничего не узнали.

– Не видно цен. Это плохо, ведь покупатель должен понимать, на какую стоимость ориентироваться.

– Нет аккаунта в соцсетях, продавец не дала визитку.

– Как часто бывает, продавец не сделала ничего, чтобы заинтересовать клиента, – не пригласила зайти еще раз и даже не попрощалась в ответ.

Нора добавила в кофе порционные сливки, сделала глоток. Захотелось поплакать или поговорить. Зашла в контакты, ткнула на соединение, сказала:

– Привет! Не разбудила? Как мама? Поцелуй ее за меня. Ничего не случилось, все отлично, папа. Про меня написали в статье, в интернете, можешь себе представить?

– Кажуць, заўсёды халодна, калi зацвiтае вiшня? – Пан Янчевский запыхтел самокруткой прямо на новорожденные лепесточки. Одобрительно вглядывался своими старческими глазами в соцветия, слегка подрагивающие от легкого ветра. – Хараша…

– На габрэйскiя кучкi спакон вякоў замаразкi. – Пан Корсак поднял мелкий камушек и бросил им в вездесущих галок, которые бродили по двору, как податные чиновники, заявляющие свои права на чужое добро. – Але ж вясна прыйшла, нi адна халера яе не возьме.

– Здаецца, было больш цвятоў, кветак гэтых раней?

Хозяин вишни и его сосед стояли за прохудившейся изгородью, окружающей двор, и смотрели на деревце, как на дело государственной важности. Как на куклу из вертепа, которую после представления батлеечник закинет в свой потрескавшийся, облупленный чемодан и увезет в другую вёску.

– Здаецца, што і певень смяецца.

Пан Корсак оскорбился за свое деревце, но виду не подал, не хватало еще унижаться. У него было вещественное доказательство наступившей Весны, у старика – только засыпанный валежником на растопку лужок перед сараем.

В апреле ударили сильные морозы, а слухи о наступающем недороде ходили с начала года. Зима была суровой и малоснежной всюду, но у них не такой безжалостной, как на юге. Сын местечкового писаря Раева, слушатель Воронежской учительской семинарии, регулярно докладывал в письмах младшей дочери пана Янчевского о проблемах с продовольствием, нехватке хлеба, вспышке тифа и, по слухам, высокой смертности. Молодые люди были просватаны, давно женихались и всё ждали подходящего случая, чтобы обручиться. Пан Корсак втайне сочувствовал старику: не желал бы он, чтоб его дочери изменили веру, какими бы учеными ни были их мужья.

– Абышто вясна, абышто сёлета! Цi ўрадзiцца што, о-хо-хо? – сказал пан Янчевский.

– Нагаво́рваеш! Гэтакса́мака, як летась. Азiмыя, можа, i прапалi, а ярына яшчэ падымецца!

Словно в подтверждение его слов, солнце выкатилось из большого белого облака и застыло в сияющем превосходстве. Показывало крестьянам: кто на свете всех румяней и белее, как зеркальце в сказке, которую по вечерам рассказывала Францишка. Дочь довольно бегло умела по-русски. Читать по-польски в школе запрещали. И в кого она такая пошла?

Пан Корсак прищурился, посмотрел на небо и все равно выбрал свою вишенку. Даже солнце не сравнится с ней.

– Пан Бог даст, падымецца, – вздохнул старик Янчевский. – А што ты, не рашыўся адкупiць у Жарскiх яшчэ пару моргаў зямлi? Расхаварывал с iмi?

– Няма пра што гаварыць. У мяне запасы зярна ёсць, з голаду не памрэм. – Пан Корсак досадливо поджал губы, не желая продолжать неприятный разговор.

Идеальные лепестки вишни напомнили ему белые кремовые пирожные на витрине кондитерской в Вильне. Мальчишкой он вместе с отцом побывал в сказке. В огромном городе с Ратушной площадью, полном узких, извилистых улочек, домов, покрытых красной черепицей, магнатских дворов, величественных костелов и головокружительно прекрасных старинных зданий. Отцу нужно было разрешить какие-то административные дела. Только спустя неделю он узнал, как много они, оказывается, пропустили: в тот день в Вильню впервые прибыл поезд из Петербурга. Отец умер через четыре года. Поезд пан Корсак так и не увидел. В Вильне больше не бывал. Осталась лишь память о белоснежных пирожных на витрине и калейдоскоп красных черепичных крыш, который тридцать лет снится ему по ночам.

– У Жарскiх пахатнай зямлi многа, – сказал старый Янчевский.

– Ды аддаюць яны самую худую.

Земля, конечно, была бы не лишняя, но и копейки лишней тоже нет. Мало ли зачем деньги понадобятся. Вот хотя бы хату немного подновить, чуть что – трещит. Низ дома прогнил и стал трухлявый, он сам может заменить старые венцы, но хорошие балки даром под ногами не валяются. Да и разрушения хлева мозолили глаза. Зиму он пережил, но в нескольких местах беспомощно обнажились стропила крыши, и, когда бесновался ветер, стреха норовила обвалиться на все их нехитрое хозяйство.

– А што скацiна твая, хварэе? – продолжал старый Янчевский.

Одна из двух коров не поднималась уже третьи сутки. Может, и на новую корову придется тратиться.

– А Жарскiя ў нядзелю ежжалi на рынак, купiлi такую спрытную цёлачку, вот жаж шанцуе iм!

Пан Корсак не ответил. Смотрел на Францишку, которая шла, согнувшись в три погибели, неся ведра с водой: сразу два полных ведра несла его дочь, худенькая, как веточка, такие ручки тоненькие… велел же по одному.

– Янэк дзе? – крикнул он ей. – Чаму гэта ты адна нясеш?

Францишка поставила ведра у сбитой, выщербленной ступеньки крыльца, потерла руки там, где розовым отпечатались дужки на линиях ее ладоней: прошлым летом цыгане шли через их деревню, одна черноволосая, красивая долго ела Францишку взглядом, потом взяла за руку и читала по ней, как по книге, что счастливая будет Францишка и жить будет много веков, не лет, а много столетий жить будешь, сказала. Францишка поначалу испугалась, потом обрадовалась, потом снова испугалась: разве можно жить столетиями? И Мирра, ее подруга, тоже подала цыганке свою ладошку, только цыганка на нее и не взглянула, сказала: радуйся жизни сейчас – и ушла куда-то вместе со своим народом.

Франя подбежала к мужчинам, поздоровалась со старым Янчевским. Пан Корсак отметил наклон ее головы, пробежавшую улыбку, сияние глаз, разглядывающих соцветия. Францишка по-кошачьи тянула носом, точь-в-точь как Муха, пытаясь уловить запах вишневого цвета. У него, действительно, немного есть запах.

– Не насiла б ты два вядры, дзе Янэк?

– Да куда ему, сил на целое нет, а и полведра не принесет, как в сите, все расплескает! Я сбегаю к Славке ненадолго, а потом мамусе стирать помогу.

Останется ли у Франи этот чудесный румянец, появятся ли у Янека силы, сможет ли жена и дальше кормить грудью младшую, если одну корову придется продать, если деньги все-таки пустить на землю, выкупить еще один участок… а если неурожай? Стоит ли это все невозделанного клочка земли?

– Я сам прынясу вады мацеры, а гэту знясi да кароўніка.

Пан Корсак удрученно посмотрел на старика Янчевского. Как от него отвязаться?

Но тот и сам спохватился, решительно попрощался, поплелся к калитке, поводя головой и озираясь по сторонам, как грач. Пан Корсак еще раз окинул взглядом вишню, словно желал запомнить ее такой, точно завтра ее уже здесь не будет, и, немного прихрамывая, пошел к дому. Лодыжка ныла несколько недель, с тех пор как он хватил по ней бороной. Францишка козой поскакала следом.

– Што гэта ты ўсё да гэтага Слаўкі лётаеш? Чаго ў iх там харошага?

– У них… Все хорошее! – сказала Франя и засмеялась.

– Качар курыцы не пара…

– Да что ты, тата, я не одна, я с Миррой пойду. Там Лапа щенят принесла, знаешь какие забавные?

Франя всем сердцем любила собак и хотела щенка себе. Но отец говорил, сторожить у нас нечего, только лишний рот.

А ей и не надо, чтоб сторожить. Она назвала бы собаку Быстрым, и они носились бы по лугам друг за дружкой.

А еще сегодня третье мая, у Славки – именины, хотела сказать. Как хорошо, что его семья приехала к ним в деревню, хотела сказать. Но не сказала.

Прошел год и один день – после.

И наступил тот день, когда те, кто ставит елки, начинают с тоской поглядывать на них, понимая, что не сегодня-завтра придется бороться с хвоей – живой или искусственной, снимать украшения, тратить нервы и время на уборку. Восьмой день года, когда люди, опухнув от салатов, обещают себе сесть на диету с понедельника и начать ходить в спортзал (в этом году непременно). Первый день после Рождества. Воскресенье.

С утра стало известно, что Китай впервые с 2020-го отменил карантин и что умер хороший человек, известный автор «Неизвестности». Через год и один день после… моего друга. Слово «смерть» смердит зловонием. Как ни глупо и ни суеверно, я стараюсь не произносить его.

Каждый год я кичился тем, что не привередлив и мне хватает елки на Октябрьской площади и в гостях. Если я бывал в такие дни в гостях. Но сейчас, во времена апокалипсиса, многие перестали праздновать. Как хорошо, что гирлянда на окне украшает мою жизнь ежедневно и ежегодно. Ничего не нужно придумывать.

После завтрака с рюмкой водки я решил снова прилечь, задремал, проснулся взвинченный тяжелым сном, где фигурировал Стас, печальный и голодный, – он протягивал мне руку, звал выпить в какое-то пафосное место, я отказывался, сославшись на то, что меня ждет мама, что я не хочу ее расстраивать. Во сне я вдруг стал юным и несвободным от моральных принципов домочадцев. Пробуждение показало, что эта несвобода тяготила меня сильнее, чем явление Стаса.

Когда затренькал домофон, я мысленно составлял список желанных продуктов.

Хотелось чего-то нетривиального. Зеленого горошка (без оливье), креветок (без пасты), какой-нибудь снобской ерунды. Еле-еле доплетясь до трубки, я нажал на кнопку, даже не обеспокоившись тем, кто это может быть: к неблагополучным соседям кто-то вечно таскался днем и ночью.

Но почти сразу, не успел я опомниться, последовал звонок в дверь. Я с сомнением провел по груди, то есть по синей футболке, на которую умудрился посадить пятно (но не переодеваться же), заглянул в глазок, открыл дверь, неловко замешкался, впуская ее в квартиру. Кажется, даже покраснел от неожиданности.

– Привет, я так и думала, что застану тебя дома, – сказала Лариса, передавая из рук в руки тяжелые звякающие пакеты. – Извини, что без звонка. Я решила, будь что будет, если ты дома, значит, судьба… Отнеси это на кухню.

Не то чтобы мы с Ларисой были очень близки, поэтому я удивился. Мы и так не часто общались, а за прошедший год – вообще ни разу. Но я покорно проследовал на свою кухню. Вот тебе и зеленый горошек с креветками.

Лариса немедленно сняла сапоги и пуховик, уверенно прошла в ванную, чтобы помыть руки. Я задумался: висят мои трусы на трубе или нет? Хоть бы нет.

Трусы висели.

Я быстро и предупредительно подал ей полотенце.

– А мне как раз снился Стас, – ляпнул я. И тут же испугался.

– Значит, сон в руку. Вот и помянем, – спокойно ответила Лариса. – В Рождество ни к кому не навяжешься со своим одиночеством, а сегодня… Сегодня я подумала о тебе, и все сложилось.

Она энергично принялась хозяйничать. Захлопала дверцами шкафчиков. Чувствовала себя так же уверенно, как всегда здесь себя чувствовал ее муж. Достала две мелкие тарелки, два блюдца, спросила, где рюмки. Выудила контейнеры со вчерашними салатами. На первый взгляд одним из них был оливье, в другом – среди вялых, замасленных листьев неизвестного вида – плавали креветки. Материализовались разные готовые бутерброды. Баночка селедки с симпатичной наклейкой. Даже хлеб. Нарезка колбасы расположилась на блюдце. Водка и несколько бутылок пива – во главе стола.

Невпопад подумалось, что было бы неплохо написать роман о еде. Каждая глава – литературное застолье, где герои так или иначе сидят за трапезой: в гостиных, залах, столовых, кухнях – и едят или собираются есть.

Я следил за манипуляциями Ларисы рассеянно. Как недееспособный. Вдруг почувствовал, что вымотан до предела наступившим годом. Пить сегодня (не считая утренней рюмки) я не собирался. О чем и сообщил Ларисе. Получилось довольно категорично. Она вдруг свернула всю свою деятельность, изменилась в лице, опустилась на табуретку и заплакала. Слезы закапали на ее брюки, как мелкий дождь. Только этого не хватало.

Я не знал, чем ее успокоить, и тяготился происходящим, точно затянувшимся сном. Жалко и неуклюже попытался похлопать ее по плечу, она перехватила мою ладонь, с силой сжимая пальцы обеими руками, и сказала то, от чего я очумел и ошалел.

Так не бывает.

Собравшись с силами, я как можно увереннее и беззаботнее начал заверять ее, что все будет хорошо.

– Давай займемся сексом, – повторила она неверным, дрожащим голосом. – Я не знаю, как это правильно говорится! – Она окончательно разрыдалась. – Трахни меня? Возьми меня?

Я отдернул руку, как ужаленный. Бездумно устремился к холодильнику, на котором держу плеер вместе с колонкой.

Дэвид Бервальд вкрадчиво сообщил:

Hi, ho, nobody home

– У меня год никого не было! – вторила Лариса. – И я постоянно думаю, как он мог, сукин сын!

Yet I will be merry

Хищными, остро-красными ноготками со знанием дела она свернула пробку с резьбы и налила себе рюмку. Залпом опрокинула ее и даже не содрогнулась.

Я стоял у холодильника, как парализованный. Стас действительно был сукиным сыном. Хотя бы потому, что мне приходилось прикрывать его задницу даже после его… ухода.

Я посмотрел на зареванную, краснолицую Ларису. Медные волосы, тщательно закрашенная седина. Сколько ей? Они были ровесниками. Сорок четыре – сорок пять. У нее еще мог кто-нибудь появиться при желании. Непонятно, почему она выбрала меня.

– Я ездила к гадалке, на Ангарскую…

Love nor, hope nor, honor have I none

Я прервал Бервальда. Хотя с большим удовольствием выключил бы Ларису.

– …даже несколько, почему-то именно в этом районе, но по отзывам людей, которым доверяю, выбрала лучшую, все сбывается, все-все, что она говорит, ну и потом, я же не дура, можно же проверить на каких-то вещах из прошлого… Так вот она разложила карты и рассказала мне… Что Стас изменял мне давно, го-да-ми! – Лариса снова зарыдала, растягивая слова. – И хотел на ней жениться!

– На ком? – неуместно спросил я.

– Ну, на той… сучке… – Лариса перешла на шепот, точно ей не хватало воздуха, – на которой умер…

Что я мог сказать… Двадцать лет Стас был женат на Ларисе, двадцать лет изменял ей, это были разные девушки, и жениться снова он точно ни на ком не собирался. Но это вряд ли успокоило бы Ларису.

– Она все видит по картам, как по писаному! И немного по воде. Воду она, кстати, заговаривает очень хорошо. От разных болезней, порчи, приворота… Так вот. Сказала: Стас собирался уходить от меня. Маялся. Вот сердце и не выдержало. Но, по-моему, – Лариса сморщилась, и из носа у нее потек дополнительный ручеек, – по-моему, нечего было трахаться в Рождество! Грех такой! Бог его наказал, вот он и помер на этой бабе! Я год, понимаешь, год ношу это в себе! С кем о таком поговоришь? – ведь не с кем! Совершенно! А теперь, после этой гадалки, мне еще хуже стало, понимаешь? Мне не то болит, что она его залюбила до смерти, а то, что он хотел уйти и молчал, молчал!!!

– Ну с чего ты решила, что он хотел уйти… – устало сказал я. Тысячу раз за истекший год я благодарил Судьбу за то, что этот прощальный фортель Стас выкинул не в моей квартире.

– Ты меня слушаешь? Ты не слушаешь! Гадалка все рассказала! Как по писаному.

Тысячу раз за истекший год я отгонял мысли о Стасе, как ос от варенья. Я и не подозревал, что Лариса, ходячая добродетель с медными завитками волос и потухшим взором, мамочка двух ангелочков, как написано в ее соцсетях, такая зачумленная. Гадалки какие-то…

Я бы тоже загулял.

– А если начистоту? – вдруг разозлился я. Мне стало невмоготу ее присутствие. И ситуация в целом. – Неужели ты не подозревала, что он гуляет?

Она шумно потянула носом и уставилась на меня глазами, полными кривых, дрожащих линз.

– Что, прям никогда не подозревала? – наступал я.

– Никогда? – переспросила Лариса. – Не знаю… – Она снова взялась за рюмку, пролив водку и слезы из широко распахнутых, изумленных глаз на скатерть. Задумалась. Я неприязненно подумал, что избавиться от жены друга будет не так-то просто. – Не знаю… Был один случай. Мы лечились. Он принес заразу, точнее, у меня нашли заразу, и так все всплыло… Но он божился, присягал всем святым, что заразился в бане! У Леши. Всем же известно, какой Леша кобель. И вот в бане у него Стас и заразился…

Она снова выпила и снова не закусила.

Я решил больше не встревать. Не развенчивать иллюзий о покойнике. Словом, крепиться изо всех сил.

– А почему ты спросил? Тебе что-то известно? – Лариса вдруг одним махом сняла пуловер и осталась в крошечной майке с тонкими лямками. – Жарко у тебя. Хорошо топят, не то что у нас. Так что ты знаешь? Колись.

– Я ничего не знаю. – Ее нежданное неглиже смутило меня еще сильнее. – Лариса, думаю, тебе лучше поехать домой. Я вызову такси, ты отдохнешь, завтра на работу. Детям в школу.

– Каникулы закончились, да, – трезво рассудила Лариса. – Они не дети, а небольшие, уже вонючие пони… Их пубертат сводит меня с ума.

– Ты нужна им, – сентиментально заключил я.

Меньше всего на свете меня интересовали ее дети. И дети вообще. Зато меня интересовало мое личное пространство. Все же Стас с Ларисой были два сапога пара. Им обоим не было равных в нарушении границ и покоя, а я ведь не жаждал бури.

– Им нужна не я, а компьютерные стрелялки и ведро еды. Выпей со мной, пожалуйста…

Я сдался, обновил ее рюмку, налил себе. Положил на тарелку бутерброд с колбасой.

– И вот она сказала, что нужно просто переспать с другим. Как бы клин клином.

– Кто кому сказал? – Я успел забыть, а тем временем тема гадалки еще не исчерпала себя.

– Ты считаешь, что я развратная? Но она тебя описала, тебя, понимаешь? Сказала, что, мол, и ходить никуда далеко не надо, что он (ну ты то есть) рядом: среднего роста, темноволосый, лысеющий, чуть постарше.

Эпитет «лысеющий» задел меня за живое. Я безотчетно провел рукой по волосам.

– Под это описание подойдут многие, – дипломатично констатировал я.

Она положила руку мне на колено. Я конвульсивно вздрогнул, чего она не могла не заметить. Но, видимо, расценила это как-то по-своему.

– Ты считаешь меня омерзительной, я понимаю. Давай выпьем в знак примирения?

– Да мы вроде не ссорились, – сказал я и взялся за бутерброд.

В этот момент она прыгнула мне на колени и жадно поцеловала. Между делом я отметил, что под майкой у нее нет лифчика.

– Что ты обо мне думаешь все-таки? – спросила она, прикрыв глаза.

– Давай выпьем, – предложил уже я для разнообразия.

– Я тебя понимаю, я тоже не могу без любви. – Она вернулась на свою табуретку и принялась катать по столу хлебный мякиш. – Но тебя я могла бы полюбить… Я много думала о тебе и раньше. Живя со Стасом. Ведь я читала твою книгу. Стас издевался над тобой, а по-моему, ты – гений.

– Стас издевался? – неосторожно переспросил я.

Она засмеялась. Испарина выступила на ее красном, заплаканном лице. Морщинки в углах глаз расходились веером, как рыбьи хвостики.

– Ну конечно! Он постоянно говорил, что ты выстебываешься, что возомнил себя творцом мирового уровня, надев все лучшее сразу в одной сомнительной книжке. Но я не считаю ее сомнительной, правда! Я всегда считала, что ты – незаурядная личность. И твой роман этому подтверждение…

Я машинально влил в себя рюмку водки, чувствуя, как болезненно сжимается мое сердце. За жизнь я собрал комбо неудачника. Оказывается, даже лучший друг считал меня ничтожеством. Но, во-первых, лихорадочно думал я, ей ничего не стоит соврать, чтоб выставить Стаса не в лучшем свете и таким образом отомстить собственному неверному, пусть и покойному мужу, а во-вторых, что я вообще о ней знаю?

– …знал, что ты снова что-то пишешь, но смеялся, что если даже у тебя получится дописать, то кишка тонка напечатать.

Улисс приплелся из комнаты попрошайничать. За последнее время он заметно сдал и плохо слышал. Но по-прежнему был не прочь полакомиться с общего, человеческого стола. Ни он, ни я так и не стали адептами здорового питания и собачьего корма из рекламы. Я отдал ему колбасу со своего бутерброда. Он аккуратно проглотил ее, неодобрительно глянул на Ларису и удалился.

– Но я в тебя верю. У тебя все получится. И та твоя книга – я ее прочитала, будто сотню прочитала, будто всю жизнь только и делала, что читала, а не подтирала носы, парилась на кухне, бегала на работу от звонка до звонка, будто только читала и читала сотни книг, а не одну твою. Только вот пересказать ее нельзя. Если бы спросили: о чем? – я ничего не помню. Помню только, что мне было хорошо. И теперь, я вот подумала, ты бы мог написать обо мне… Если тебе вдруг нужна муза, я разрешаю. А я могла бы помогать тебе… И постирать… – Она кокетливо провела ладонью по своему бюсту в топе, я безотчетно посмотрел на свою грудь с пятном посреди майки. – И приготовить…

– Спасибо, я польщен.

– Я тебе противна, да? Из-за Стаса?

– Лариса, ну мы взрослые люди, ну. Это так не делается.

Она налила себе еще. Снова сморщила лицо и закапала слезами.

– Все хорошо. Ты мне безразличен. Уже прошло. Все хорошо, – сказала Лариса.

Я обреченно подумал, что парадное постельное белье у меня как раз в стирке.

…невольно любовалась ее фигурой, перепоясанной фартуком, разглядывала гибкий, стройный силуэт, изучала ее, стоящую в зеве окна, как в большом зеркале, убежденную, что за ней никто не наблюдает, или позволяющую за собой наблюдать, неизвестно. Любовалась движениями ее рук – у мамы длинные волосы цвета печной золы, и в том, как она ловко собирала их, дважды связывая особым узлом в элегантную «куксу», было какое-то мягкое изящество, хрупкость, не свойственная другим – мамам ее подруг, ей самой. Мама спрятала прическу под хусткой и чему-то улыбнулась. Ей многое нужно успеть до вечерни. Дядя Янек принесет рыбы, если улов будет удачным.

Сегодня праздник Божьего Тела – наисвятейший сакрамент, таинство превращения вина и хлеба в тело Йезуса. Все знакомые соберутся в костеле. И бабушка приедет из соседней деревни с тетей и, наверное, привезет сукенку, которую обещала сшить для праздника Яна Купалы.

Тата окликнул кого-то из них, издали никогда не понятно, кого именно, только эхо: «раня, раня» – разрезало ватный воздух, остальное унеслось беззвучно. Он шел, еще невидимый, по травяному озеру, захватившему пейзаж до линии горизонта, и у ветра не хватало мочи донести его слова.

В чашечке дмухавца старательно копошился шмель в толстой шубе. Здесь, в саду, под дедушкиной вишней, которая почти не плодоносит, ее жизнь началась и продолжается девять лет, растет из года в год на комочках черной земли наравне с жирным пыреем.

Дедушкина вишня высокая и раскидистая, под ее ветвями они с Розкой, дочерью тети Мирры, играют в Царство Небесное.

– Нет никакого Царства Небесного, – иногда спорит Розка, – есть Эдемский сад.

– Нет никакого Царства Небесного, – сказала городская комиссия, нагрянувшая в апреле в школу и объявившая Пасхальный понедельник рабочим днем, – есть компартия ЛитБел!

Комиссия говорила что-то еще, но дети плохо понимали по-русски.

Конечно, есть, она подумала, и дедушка сейчас там. Она его смутно помнит, не помнит совсем. Память о нем безлична, ее заменяет воображение, сотканное из маминых рассказов о том, как дед ждал внучку, как радовался ее появлению, какие строил планы. Большой был человек, во всех смыслах. Дал ей имя, вызвавшее всеобщее удивление, не спускал с рук несколько первых месяцев, а потом слег и умер от старой травмы ноги, которая мучила его годами, пока не убила. И вот уже зять, этот странный Славка, который пришел примаком в его хату, теперь здесь хозяин. Всю семью потерял Славка в пожаре, как не принять. Ну и черт с ним, прости Господи, что крестится справа налево: без «Отче наш» за стол не садится, венчался в костеле и внучку по-божески крестил, решил тогда дедушка.

Теперь Славка – крепкий сорокалетний крестьянин-середняк, теперь им даже завидуют: вот ведь повезло Корсакувне, отхватила парня-сироту и горя не знает, и родственники не докучают, и сам не промах. Парень-не-промах крикнул:

– Франя! Граня! Сколько земляники я вам набрал!

Граня выбежала из Царства Небесного с ощущением абсолютного счастья. Бывают же такие хорошие дни.

– Позови-ка, детка, дядю, чтоб его холера, ни о чем не думает со своей рыбалкой! – звонко сказала мама.

Она застыла в прямоугольнике окна, как на образке, добродушно улыбаясь тате. Он поставил ягодное лукошко сразу на низкий подоконник и взял ее ладони в свои. Граня замешкалась, засмотревшись на этих двоих: поцелуются или не поцелуются? Нет, только прижались друг к дружке лбами, как телята, – смешные…

Граня вприпрыжку понеслась на озеро, по тропинке, ведущей среди взлохмаченных холмов, выбеленной вспышками солнечного света, мелкие камешки знакомо захватали босые ноги, мошкара вилась столбом, предвещая хорошую погоду. Вдали, беспечно расхаживая по лугу, паслись козы. На развилке, возле каплички с фигурой Йезуса, стояла повозка с вороной лошадью, и желтая солнечная дымка стирала обличья людей в армейской форме, сонно топтавшихся около. Граня приостановилась, прищурилась, узнала среди них пана Адама Раева. Не побежала снова, но пошла смелее. Он тоже узнал ее, приветливо махнул рукой и улыбнулся.

– Где сейчас твой дядя Янечек, Гражинка? Нам срочно нужно его повидать.

Граня была робкой. Разговаривать не любила. Людей предпочитала сторониться. Только дядю Янека и любила. Конечно, родителей тоже, но дядю Янека в глубине души немножечко больше, потому что родители немножечко больше, чем ее, любили свою любовь друг к другу, а дядя Янек, так и оставшийся «кавалером», мечтатель и романтик, не сумевший найти себе пару, был совсем как она, был во всем ее и за нее.

– Где сейчас твой дядя? – повторил Адам Раев уже нервно, без тени улыбки.

Граня ответила, что на озере и она как раз идет за ним. Сегодня Божье Тело, добавила Граня, и Адам Раев поморщился. Он давно не ходил в костел и не верил в Бога, это было известно даже Гражине. Адам Раев попросил позвать дядю Янека поскорее, по срочному делу, и потерял к девочке интерес, что-то быстро начав объяснять троим насупленным угрюмцам, своим сотоварищам. Они выглядели нервными и озадаченными одновременно.

На сухом ясене, через дорогу от каплички, возмущенно закаркала ворона. Конь, невозмутимо жевавший траву и до сих пор довольно равнодушно наблюдавший за Гражиной коричневым глазом, вдруг нетерпеливо застучал копытами.

– Ну, ну, Сивый! Потише, – сказал ему один из недовольных мужчин.

Девочка подумала, что конь, должно быть, мечтает освободиться от упряжи, от телеги, в которую его, беднягу, запрягают изо дня в день, потом заметила на этой телеге карабины, лежащие рядком в сене, точно змеи – черно-серые и опасные. У дяди Янека тоже был такой. И он тоже прятал его в сене. Но не в телеге, а в сарае. Угрюмый мужчина похлопывал Сивого по крупу, пока тот, присмирев, не успокоился. Поведя мордой, конь смотрел глазами каторжника на Гражину или на луг за ее спиной, где было много травы и вольной воли, а Гражина смотрела на Сивого, долго, пока не поняла, что все еще стоит на месте.

Адам Раев тоже что-то понял. Взглянул на Гражину иначе, как-то по-новому. Будто только что увидел. Вытащил из кармана несколько бумажек, протянул ей одну. Желто-коричневую, тонкую.

1 рубль, прочитала Гражина. На бумажке было написано что-то еще, но Граня плохо разбирала русский алфавит. Ей вдруг стало весело. Она слышала от взрослых, что ввели расчетные знаки, и они уже были в ходу, но дядя Янек говорил, что эти «мотыльки» ничего не стоят, а деньги у них другие – польские марки. Вот бы показать ему этот рубль! Только нельзя брать деньги у посторонних…

Где-то в предместье затявкала собака. Йезус в капличке задумчиво смотрел куда-то ввысь. Один из угрюмцев сплюнул, другой задымил махоркой. Лицо пана Адама снова просияло в улыбке. Он вообще был симпатичный, еще очень молодой и с элегантными манерами. И не такой уж посторонний.

Гражина взяла бумажку.

– Беги же! – сказал Адам Раев.

И Граня побежала. Радость плескалась в ней маленькой рыбешкой, она несла ее дяде Янеку и его большому улову вместе с расчетным билетом: один рубль. Бывают же такие хорошие дни.

Когда из редких кустиков у перелеска вынырнул длинный, как жердь, пан Зорах, она тоненько взвизгнула от неожиданности.

– Тсс, Граня… – свистящим шепотом сказал пан Зорах. – Скажи Янке, пусть бежит к нам со всех ног, но только берегом, не по дороге! Важное дело! И очень срочное!

Граня кивнула и подумала, до чего странно, что дядя так срочно понадобился всем: и маме, и пану Адаму, и пану Зораху. Последний был отцом Розки, владельцем лавки на рынке в местечке, жил с семьей на краю села, и Граня часто ходила к ним с дядей в гости: у них бывали какие-нибудь интересные диковины, которые хотелось долго разглядывать. И Розкина мама, пани Мирра, ее часто чем-нибудь угощала.

Было любопытно, как дядя решит, чье дело более важное и срочное. Но мама уж точно рассердится больше всех, потому что хочет, чтобы он не только успел пообедать, но и непременно переодел кашулю и надел праздничную камизельку в костел.

Однако дядя Янек маму не испугался. Продолжал стоять по пояс в воде возле зарослей камыша и после Граниного подробного доклада велел возвращаться домой и передать, что задержится. Сказал, что придет сразу к нешпорам[2] и чтобы девочка захватила с собой его боты.

До костела дядя всегда доходил босой и обувался только на загуменье. Гране, напротив, нравилось обувать свои пантофельки при выходе из дома, чтобы идти и по дороге представлять себя важной панной. Пантофельки ей купили к первому причастию в модной еврейской краме, и, к сожалению, они уже были ей немного маловаты.

– Гляди, что у меня есть! – крикнула Граня с берега, размахивая рублем. – Я не хочу домой. Мама будет сердиться, что ты не пришел. Можно я пойду с тобой?

– Нет, Гражина, беги! Отнеси домой рыбу.

Она взяла корзину, в которой серебрился десяток некрупной плотвы, красноперка и парочка карасей. Негусто. Длинных скользких вьюнов дядя умеет ловить под камнями руками, даже без бучи. Но было слишком душно, рыба прячется в прохладных местах в такие дни, как этот. Если соберется дождь, то завтра дело пойдет лучше.

Граня шла, волоча корзину по земле, – видно, дядя тоже рассчитывал на другой улов, если взял самую большую. Не задумываясь, она свернула к каменистому склону, где широкой лентой алели пушистые маки в тонких красных сорочках. Нужно собрать два букета: домой и для каплички. Мама говорила, что боженьку на росстаньках при дороге поставили давно, еще в ее детстве. Черт привиделся в этом месте какому-то путнику, тот так испугался, что своим криком переполошил две деревни. Тогда решено было поставить там капличку, чтоб нечистая и носу не казала в их места. Гране нравилось украшать статую Йезуса на развилке, нравилось, что люди, проезжая и крестясь, чаще улыбались благодаря ее цветам.

Бредя по траве, которую бог весть когда засыпало снегом тополиного пуха, она брезгливо поджимала пальцы, наступая на горячие кротовины, с напряженным вниманием приглядывалась ко всему, что попадалось под ноги.

Маки немного покачивались на своих длинных ножках, даже в такую безветренную погоду. Сложно поддавались изящные стебли грязным Граниным пальчикам, но у нее был большой опыт. Она ловко срывала цветы, выделяющие белый млечный сок, осторожно складывала их в яркий сноп, под которым притаился рубль. Маки ядовиты для скота и вредны для сена. Они созданы просто для красоты, как многое в этом мире. Позже начнутся ромашки и васильки в жите, дядя Янек каждый год собирает их для племянницы охапками. Они плетут венки друг другу и расхаживают так по округе.

Сорвав почти все цветы, Гражина немного понаблюдала за кузнечиком, который вел свою прыгучую жизнь на склоне и, казалось, время от времени в ответ тоже заинтересованно косился на девочку, за стрекозой, которую хотелось разглядеть получше, но она не давалась в руки, потом собрала все свои богатства – букет, рубль, корзину с рыбой – и только тогда заметила, как стремительно начало темнеть небо, становясь невыразимого оттенка синего цвета, подобного цвету сутаны, в которую иногда облачался ксендз. Густой молочный воздух закипал под невидимым солнцем – где-то вдали назревала буря.

Она лишь успела подумать, что воды у статуи Йезуса, скорее всего, нет и букет долго не простоит, а потому надо бы сначала сходить домой, когда на дороге рядом с капличкой поднялся непонятный шум. В животе у Грани появилось то сосущее чувство, какое бывает при сходе в подпол, когда не знаешь, встретишь сегодня крысу или она ушла хозяйничать в другое место, и ноги вдруг стали непослушными, но Граня все равно пошла не домой, а навстречу людям и их непонятным движениям, щурясь и пытаясь разглядеть издали, действительно ли это ее дядя стоит рядом с телегой, лошадью и теми странными угрюмцами в армейской форме во главе с паном Адамом, действительно ли это стоит он или какой-то другой, похожий крестьянин с такими же черными как смоль волосами, такой же длинной запачканной кашуле навыпуск, которая скрывает его подвернутые до колен штаны, скрывает, потому что этот крестьянин, этот мужчина, этот человек, который похож на дядю, стоит на коленях, вполоборота, за спиной пана Раева.

– Дядя пошел к пану Зораху, а у этого нет брыля, дядя никогда с ним не расстается, он пошел берегом, к пану Зораху… – сказала Гражина вслух и, бросив корзину с рыбой, заметно тяготившую ее, бегом побежала к капличке, чтоб разглядеть получше лицо этого человека, ускользающее, как стрекозиное крылышко, расплывающееся, как кузнечиковый глазок.

– Что ж ты не убег, «зеленый»?! – вдруг закричал пан Адам.

Гражина вздрогнула, остановилась и присела.

– Мог прятаться дальше по кустам со своей контрреволюцией! Где остальные из легиона?

Мужчина на коленях поднял голову и ничего не ответил. Он смотрел на пана Адама, Йезус из каплички смотрела на пана Адама, трое угрюмцев смотрели на пана Адама. Граня смотрела на пана Адама. Серебристый карабиновый змей в его руках ожил и издал страшный звук, эхом отозвавшись в раскаленном воздухе. Мужчина на коленях содрогнулся всем телом, но не отвел глаз и не упал, а только прижал руку к груди.

Трое угрюмцев погрузились в телегу и подстегнули Сивого, мужчину на коленях на мгновение закрыла спина пана Адама – видно было, что он умеет работать и руками, не только просиживать штаны в карном отделе, как любил шутить тата, – пан Адам запрыгнул в телегу последним, и конь, понурив голову, поплелся по проселочной дороге.

Прошло несколько минут, а может, вечность. Нужно было что-то сделать, но Гражина только смотрела и смотрела на лежащего человека, смотрела и смотрела, словно надеясь, что он вот-вот поднимется и как ни в чем не бывало уйдет оттуда. Он не шевелился слишком долго. Пришлось встать и на плохо слушающихся ногах дойти самой до дяди Янека. Рухнув рядом с ним вместе с букетом маков, Гражина попыталась его растормошить.

– Так не бывает! Пойдем домой, ну пойдем, – шептала она, – скоро нешпоры, ты еще не переоделся, мама наругает.

Слезы посыпались горохом, как неслучившийся дождь, в то время как небо снова разъяснилось и ослепило ее жаркими лучами – буря прошла стороной. Граня оставила все свои попытки, только не переставая гладила взъерошенные волосы Янека, изумленно оглядываясь по сторонам: как мог столь быстро измениться обычный, привычный мир? Пчела сосредоточенно кружила у мертвых цветов в ногах дяди, скомканная коричневая бумажка, о которой Граня успела забыть, укоризненно выглядывала из ощетинившихся маковых стеблей. Гражина с горечью разглядывала этот букет, который с такой любовью собирала, эту бумажку, изгнавшую ее из рая. Потом вытащила ее и ожесточенно разорвала на мелкие кусочки.

– Это все из-за меня, да? Это все из-за меня? – спросила она у статуи в капличке.

Йезус, по обыкновению, промолчал, глядя куда-то ввысь…

Зашаркала ночь чьими-то невидимыми шагами за окном. Непроглядность была неприглядна, неотзывчива и безмерна. Воздух потерял уверенность в себе, притворяясь картонкой кобальтового цвета. Вековечность времени пошатнулась, но неубедительно, валяя дурака, будто специально фиглярствуя. Часы убеждали его, что он без четверти червь. Выдохи пространства стали куда отчетливее его дыхания.

Топография окна дезориентировала, он не помнил, спит он или смерть вглядывается в него в эту минуту наяву. Он решил спрятаться. Вообразить себя кем-то другим. Отдельным от стоящего у окна лысого человека. Или от сознания стоящего у окна лысого человека. Улица демонстрировала ничто в ночи, подчеркивая его ничтожество. Даже усугубляя. Иронично и презрительно. Двусмысленно и бессмысленно одновременно.

Где-то в подворотне взвизгнул кот. Агрессивно что-то ответил – обстоятельствам или собратьям. Человека у окна пугают коты. Они кажутся ему инопланетянами. То ли дело собаки, которые больше люди, чем люди. Его собака умерла несколько месяцев назад. Без нее стало совсем пусто.

Он глубоко вздохнул и попытался найти идею себя. Человека, выглядывающего в распахнутое, мрачное, густое окно. Что, если он – это не он, а кто-то другой. Кем он не является, а притворяется сорок девять лет? Стало быть, ему – Ему, быть может, не нужно умирать? Мысли, обычно липкие и острые, рассогласованно рассеялись где-то над сознанием, повисли облаком вопросительного знака.

Человек, стоящий у окна, жалко всхлипнул и торжественно зарыдал, уткнувшись лицом в ладони, с пальцами, пропахшими дешевыми сигаретами, на указательном – след пореза от ножа, ногти пора стричь.

Вокруг не пойми что: вторниковая вторичность или пятничная пятнистость – он не помнил. Так всегда бывает, когда откладываешь конец света. Исчерпанный лимит его дней оказывал незримое, но явное давление.

За окном кто-то непоследовательно захохотал. Чайка, наверное. Теперь они всюду, даже в центре города, люди выбрасывают слишком много еды.

От рыданий у него сделалось сладко во рту, как от пирожного, и тело освободилось. Точно кто-то тепло обнял за плечи сзади. Точно – ты.

Он стал идентичен себе. Пусть и карикатурно. Он плакал, и это было то, в чем он сейчас сильнее всего нуждался. Он стал Я, и непостижимая данность этого добавила к его тихим рыданиям звук.

Я даже перестал заботиться о том, как выгляжу, как выглядел бы со стороны, если бы кто-то меня увидел. Кто-то, помимо часов, ночи и вглядывающейся в меня перспективы улицы. Например, некое непреложное приложение, следующее за мной по пятам последние полгода. (Или четырнадцать лет? С тех пор, как я увидел тебя и перенял привычку играть словами и людьми?)

Я, человек, стоящий и рыдающий у окна, понял, что ты имела в виду. Я тоже искал всю жизнь, тоже. Бредя домой, я бредил. Искал не дом, а путь домой.

Однажды ты сказала, что мое полное имя – это дол, где растет овес. Растет в… В свою очередь, Сева – авес по-белорусски.

Моя жизнь была точно безадресное письмо, а теперь я хожу с маркой на лбу. На ней нарисована ты – иногда твое лицо, а иногда силуэт.

Надо записать. Все-таки меня иногда посещают гениальные мысли. И что-то действительно снисходит после чтения Святого Писания.

«Он есть Тот, Который восседает над кругом земли, и живущие на ней – как саранча пред Ним; Он распростер небеса, как тонкую ткань, и раскинул их, как шатер для жилья». Мог бы я поверить еще год назад, что стану читать Библию? Но откуда Исаия знал, что земля – круг? Кто-то, кто-то же дописал это… Какие-то переводчики…

– Ты удручен, поскольку тебе (нам всем) не хватает образованности в таких вопросах, – заключил Стас.

Я в ужасе подпрыгнул.

Стас сидел, развалившись в кресле. Хотя был кремирован в Новинках больше двух лет назад. Он заметно похудел и немного постарел. Любимая белая футболка поло и синие джинсы свободно болтались на его теле, которое я предпочел не изучать. Похоронный костюм, как видно, сгорел в адском пламени раньше Стаса.

– А разве тебе еще не доступны тайные знания… по этим вопросам?

– Удивишься, старый, но нет. Даже освоившись со своим небытием, я так ничего и не узнал. Бо́льшую часть времени мечтаю о еде, которая стала недосягаема, и семье, которую потерял, потому что был дураком.

Я хотел согласиться с ним, но вовремя спохватился. Все-таки о покойных либо хорошо, либо никак.

– И что? Как тебе там вообще? Ничего? Не страшно?

– Да нет, старый, не страшно, только скучно. Я никуда не попал, не распределился. Частный суд мне не положен, я ж не верую. А Всеобщий Суд когда будет, неизвестно, сам знаешь. Вот такие, как я, и отдыхают в ожидании распределения. Тем, кто намучился при жизни, такой образ смерти, конечно, не мешает. А у меня с этим отдыхом, наоборот, сплошные мучения. Хочется каких-то новостей, но там нет газет. Все вокруг для меня покрыто пленкой с расходящимися прорехами. Вот я и мыкаюсь через них то туда, то сюда, даже поспать, допустим, не могу. А хочется вздремнуть хоть на несколько часов. Но нет. Никакого покоя. И еще, знаешь… очень хочется снова стать живым.

– Выходит, видимо, действительно… каждому воздается по вере его… Я верю в Космос, без турникетов и звездных войн, ну, понимаешь… Хотя еще год назад вообще ни во что не верил, удивительно. Она меня вынудила поверить, что ли? Что-то такое существует, что каждый называет по-своему. Даже если разбить голову, слова, подходящего для всех, не найдется.

– Вот именно. Мне, к примеру, положено пребывать там, где адский ветер, отдыха не зная, мчит сонмы душ среди окрестной мглы и мучит их, крутя и истязая… Кстати, перевод Лозинского самый лучший все-таки, как по мне… Так вот, глубже, чем опускался Данте, – нам не копнуть, но смысл непременно должен быть. Как в наших ежедневных пробуждениях, ритуальных сборах на работу или ужинах – всегда в одно и то же время, – неожиданно бодро профилософствовал Стас.

– Можно отвергнуть порядок, – сказал я со вздохом.

– Но ты же этого не хочешь. Ты заранее недоволен своей судьбой, пытаешься что-то выжать из давно устоявшихся правил, которым раньше не придавал должного значения и внимания. Что-то тебя расшевелило. Думаю, что – любовь, и сомневаюсь, что к моей жене.

Стас улыбнулся, и я поймал себя на том, что успел забыть его кошачью улыбку.

– Если ты всеведущ в делах земных, в отличие от небесных, то знаешь, что я не виноват!

– Да, конечно. Ты просто покорный подлец, не более, – с сарказмом сказал Стас. – Даже обидно, что она теперь страдает не только из-за меня, но и из-за тебя. Сделай кофе, а? Я хоть подышу этим ароматом…

– Кофе как раз закончился. Так не вовремя. – Я продемонстрировал ему пустую упаковку. – Тебе же наверняка известно, что я тяжело заболел! И потом у нас не случилось, кхм… ээм… совместимости.

– Ты столько примерялся, что даже я уже примирился. Мы с тобой всегда были двумя взаимоисключающими кастами. Хотя и циники – оба. – Стас поучительно поднял вверх указательный палец. – Но ты пропагандируешь любовь, а я – исключительно – секс.

– А что, это так заметно… что я пропагандирую любовь?

– Да, – подтвердил Стас. – Шила в мешке не утаишь. Бывают случаи, когда внутренняя борьба человека происходит у всех на глазах. Ты – такой случай. Сколько ни черти вокруг себя меловой круг, невидимее не станешь.

– Очень бледный пример, если хочешь знать мое мнение. Я вышел, вышел из круга. Но выхода уже не было.

– Ладно, старый, почему ты не пишешь? Почему ты просто убиваешь время?

– Это никому не нужно.

– Это надо тебе.

– Нет! – Я протянул ему сигарету, но он только махнул рукой.

– Тебе же так страшно, ты же так боишься! Поэтому надо, Сева, надо. Знаешь историю о полководце Помпее, который вез в Рим хлеб на корабле и пренебрег надвигающейся бурей? Помнишь, что он сказал? Navigare necesse est, vivere non est necesse! Понимаешь?! Да, я тоже без перевода не понимаю. Короче, он сказал: «Плыть необходимо, а жить – нет!»

– Ты теперь… ТАМ… читаешь философов? – Я был потрясен, но предпочел не очень это демонстрировать.

– Нет. Однажды мне надо было написать статью о призвании, и я полез за информацией, для красного словца. Вот нашел у Плутарха любопытное, как мне показалось. Но тогда статью о призвании пустили в печать – твою…

– Извини, я этого не помню…

– Только прикинь, – проигнорировал мои извинения Стас, – появится у тебя что-то, кроме «Сонного царства», и после твоей смерти в некрологах напишут: «Умер известный писатель, автор того-то и того-то», а комментаторы набегут и возмутятся: «Так уж и известный! Первый раз слышу!» А другие: «Как вам не стыдно! Оставьте при себе свое невежество!» А третьи пойдут и погуглят твои книжки. Ха-ха-ха! – Стас, как ребенок, засмеялся и хлопнул себя по коленям. – Купят последние экземпляры… Поставят на полки. Потом тоже умрут. Их дети сдадут твои романы в макулатуру. Но вдруг, вдруг, старый, им повезет, а? – твоим книгам, – и на них найдется свой Гантя, и спасет их от крыс и пресса, ха-ха-ха!..

Я почти поверил в то, что он никогда не умирал. Все эти его шуточки. Я был так рад его приходу, что снова прослезился.

– Знаешь, Стас, мне всегда казалось, что нет хуже проклятья, чем не дописать. Может, поэтому я ничего и не писал. Боялся начать и не дожить до финала.

В привычной для глаз темноте Стас усиленно зашуршал пустой упаковкой от молотого кофе, будто она могла наполниться усилием воли. Мы немного театрально замолчали, и я вспомнил это забытое чувство, как людям перестают быть нужны слова, если они знают друг друга долгое время.

– Я всегда хотел написать книгу, после которой никто не останется прежним, а люди хотят книгу с сюжетом, убийством и желательно о любви. Причем остаться прежними – это самое важное для них. Но разве можно остаться прежним… Мне нужно было писать другое и о другом! Но эта идея впилась в меня, как клещ! И я уже не могу другое, у меня не получается! Однако с этой книгой ничего не выходит тоже… Вот, допустим, возьмем такой сюжет: у главной героини умирает маленькая сестра. И я в растерянности! Как это описать? Ведь я не знаю, от чего она умерла… Неизлечимо заболела? Погибла в аварии? Выпала из окна? Разбилась на аттракционе? Отравилась лекарствами? Дикими ягодами? Ее укусил бешеный ежик? Черт!..

И ее отец, героини… что-то с ним случилось… Но что? Эта трагедия сломала его. Он спился? Ушел из дома к другой женщине? Покончил с собой от горя, вслед за младшенькой? Умер от инфаркта? И ее мать, где она сейчас? Откуда это узнать, как узнать? Я же не могу расспрашивать ее, не могу! А получается недостоверно!

– Кого расспрашивать? – Стас сосредоточенно смотрел на меня.

– Героиню… главную…

– Пф, ты же автор!

– Ты ничего не понимаешь.

Стас пожевал краешек пакета от кофе. Бестактно сплюнул на пол. Спросил:

– Сколько вы с ней не виделись?

– С кем?

– С твоей любовью всей жизни.

Я удивился тому, как он это сказал. Ни сарказма, ни иронии. После смерти в нем, оказывается, появилась какая-то нежность. Он даже показался мне одухотворенным.

– Года три до твоей смерти и после тоже ни разу. Вот и считай. Она осела в своих Кресах, как курица на насесте. По-прежнему живет с этим Героем, которого сочинила для своего жизненного романа, делая вид, что может с кем-то ужиться. Родила сына, ну это ты знаешь. Написала несколько книг. Время от времени ездит куда-нибудь на встречи с читателями. Я узнаю о ее жизни из соцсетей. Мы, конечно, поздравляем друг друга с днем рождения. И с Новым годом. Та ее книга, которую я жду, все еще не вышла. Я вообще не знаю, пишет ли она ее…

– Она знает?..

– О моем диагнозе лысых людей? Да, знает. Часть правды. Я вру, что у меня ремиссия… стойкая.

– Зачем?

– Чтобы она не вздумала приехать… Мне стыдно. За многое, и в основном за то, что я убил ее рыбок. Правда, откуда мне было знать, сколько сыпать этой сухой дряни из пакетика?.. Но больше всего я не хочу, чтоб она меня видела таким.

– Ладно, старый. Я пойду. Не бойся ничего. Ты слишком много думаешь. Лицемерно ли пить чай, если любишь кофе? Спать с Л., если влюблен в Г.? Так случается: кофе сейчас закончился, а Г. сейчас далеко, но всегда наступает пора, когда нужно отбросить сомнения, хотя бы потому, что тебе не приходится выбирать. Больше – не приходится. Время поджимает, – сказал Стас.

– Я и сам не в восторге от самого себя, если на то пошло. Думаешь, все образуется?

– О чем ты?

– Я – вообще.

Стас не ответил.

Я прижался лбом к прохладному стеклу, раскинув руки в стороны вдоль оконной рамы, и, слегка покачиваясь вперед-назад, попытался увидеть в темноте хоть что-нибудь, кроме собственного отражения.

– Если Он – есть, это вселяет и надежду, и священный ужас, – сказал лысый человек, вглядываясь в беспросветную тьму окна.

Во сне было шумно: чей-то разговор перебил сигнал радиоточки, зафонили электромагнитные помехи настраиваемой станции, что-то громко стучало – сердце или молоток, то и дело драла глотку ворона. Ванька открыл глаза, словно кто-то коснулся его плеча, чтобы стряхнуть сон, но сон крепко держался и не отступал, и Ванька перелег на холодную часть подушки, протяжно вздохнул и сосредоточился только на шуме прибоя в своих ушах, который был нарушением сосудов, но к которому Ванька привык, как привыкают к грохоту поездов те, кто живет рядом с железнодорожными путями. Нега распространилась по телу, даря какую-то сладкую печаль. Он поспит еще минуту, самое большое – пять, и встанет.

Во дворе чахоточно кашлял соседский ГАЗ–24, распространяя свои миазмы. Ванька выскочил из подъезда, подошел к нему и пнул переднее колесо. Под ноги тотчас бросился недовольный рыжий кот. Соседский зад торчал из-под капота, непечатно браня сложный механизм автомобиля. Плакучие ивы подметали улицу, бросив причесываться: осенью не так важен внешний вид.

Ванька засмеялся, подпрыгнул и полевитировал в школу, не очень высоко над землей, размахивая крепким кожаным портфелем. Прохлада сентябрьского утра сразу заключила его в свои объятия. Никто больше не плыл и не шел по тротуару – путь был свободен. А по мостовой взад-вперед проносились машины, десятки машин. Сколько их! Наверное, отец прав, не так уж плохо живут наши граждане.

Преодолев положенное расстояние в два счета, он вплыл в свой класс и сел за свой стол. Уверенным движением отщелкнул замок портфеля, вытащил ручку, линейку, план-конспект.

…Определите на карте СССР при помощи градусной сети протяжение любви в километрах с севера на юг по 60-му меридиану…

…протяжение любви с запада на восток по Северному полярному кругу…

Ванька накорябал своим отвратительным почерком: Ответ: Та – Мара.

Тамара Игнатьевна тут же возникла на пороге, дыша духами и туманами.

Он обернулся, встал. И снова сел.

– У вас сегодня первый урок? – спросила она, отчаянно краснея. Как невероятно хороша была она с завитыми локонами, в малиновом платье с высоким воротничком и волнующих туфельках-лодочках! Какие восхитительные у нее были ножки! От одного взгляда на них можно было голову потерять. Но не в ножках дело, не только в них. Тамара Игнатьевна была исключительной души человек.

Он подошел и поцеловал ее. И она не отстранилась, ответила на его поцелуй, точно только этого и ждала.

Боже мой, удивлялся Ванька, отчего же я не сделал этого раньше, боже мой…

Стало так тихо, словно в эту минуту прекратилось все движение: мира, света, воздуха. Время забыло о них, время оставило их в покое.

– Как же вы похожи на нашего великого перебежчика, – прошептала Тамара Игнатьевна.

Словно бы невзначай, она повторяла это так часто, что он не знал, как следует относиться к ее словам. На всякий случай Ванька решил, пусть это будет комплимент. Они вообще много говорили о «летней истории», сплетничали украдкой несколько дней после начала учебного года. Нетривиальность случившегося будоражила воображение. Стать невозвращенцем по собственной воле! Сколько мужества! Еще зимой невозвращенцем стал писатель-лауреат, но его выслали, он не сам. А дерзость поступка этого молодого мужчины опьяняла. Только какое родство у него могло быть с этим отважным еще, по сути, мальчишкой с горящим взором, скажете тоже…

– Будто родственники, похожи… – заключила Тамара Игнатьевна.

Высокий, худощавый, с седеющим ежиком, он смущенно улыбнулся, разом перестав быть Ванькой. Теперь он был только Иваном Адамовичем, сорокадвухлетним учителем с глубокими морщинами на лбу.

«Великий перебежчик»… Разве он смог бы изменить свою судьбу так, как этот артист балета? Перебежать. Уйти от Мары. Оставить Альку…

«Человек должен прежде всего думать о детях! И только потом о любви и идеях», – так всегда говорил его отец.

Странное дело, сам отец вспомнил о существовании Ивана, только когда осознал, что его сын, разменяв четвертый десяток, все еще не женат. Лет десять были какие-то ахи-охи со стороны матери, что внуки, что пора, и он, казалось бы, не сидел сложа руки, были у него влюбленности и связи, но нет, никто не внушал доверия, да как же его внушить, если домой пригласить нельзя, положим, на ужин или хоть на воскресный обед ни Люсю – смешливую болтушку, ни кудрявую Галочку – никого нельзя привести: в родительский дом должна войти лишь та, кого ты определенно сможешь назвать женой. Но Ванечка – который был для матери Ванечкой – не мог таким громким словом назвать никого определенно, только относительно. Потому что ни одна не внушала доверия, а как его внушить опять же и все-таки, если пригласить нельзя? Однако они заранее не нравились, доверия не внушали, ничего хорошего не предвещали, Люся – была слишком смешливая, Галочка – слишком кудрявая, какие у нее корни, что скажет отец. Простая и скромная его мать, как ни крути, не во всем потакающая мужу, всегда восклицала: что скажет отец! – когда дело касалось личной жизни Ивана. Посему настоящей личной жизни у Ивана все-таки не было.

В какой-то момент отец, отказывающий Ивану в личной жизни, решил, вероятно, озаботиться появлением у сына семьи и однажды, будто ненароком, сообщил, что у его хорошего товарища, отличного партийного работника – отличная, внушающая доверие дочь. Коммунистка, человек высокой культуры, только недавно окончила институт и уже штатный работник профсоюза. Его хороший товарищ имеет не менее хорошие корни, и что тут долго разглагольствовать, они приглашены в эту образцово-показательную семью на воскресный обед.

Впервые Иван встал в позу и начал возражать отцу, дескать, своей личной жизнью займется сам. Открыто высказал свои идеи и мировоззрение, которые некоторым образом шли вразрез с декларациями Компартии и подпитывались осторожно прочитанным самиздатом.

Отец нелюбезно перебил его, раскипятился, прозвучало это страшное слово – диссидент! Было озвучено, что если Ванька и впредь желает платить налог на бездетность и плевать в потолок в своей учительской бобылем, то возражать никто не станет, а если будет выкидывать такие коленца, как поношение партии и распространение своих антикоммунистических взглядов, то может убираться из дома на все четыре стороны. Походив по означенным сторонам в квартире, заложив руки за спину, прямой и длинный, как шест, отец пылко продолжил, что человек должен прежде всего думать о детях и только потом о любви и идеях, что противоречило разрешению и впредь платить налог на бездетность и плевать в потолок в учительской бобылем.

Все смешалось в доме Раевых. Иван махнул рукой на ситуацию и себя и пошел на воскресный обед.

– Стало быть, Марья Федоровна… Ну-ну… – Как к новорожденным примеряют имя-отчество на благозвучие, так его отец примерялся с порога к потенциальной невестке.

Да, это наша Марочка. Мара, подчеркнули домашние. Должно быть, дочь воплощала мечту семьи о светлом будущем[3].

Мара нисколько не понравилась Ивану. Она была похожа на театральную Лушку из «Лявонихи на орбите», пышущую здоровьем и той красотой, которая привлекает больших людей. Иван ощущал себя маленьким, даже никчемным. И девушки нравились ему маленькие и хрупкие – невысокие, изящные, легкие. Смешливые и кудрявые.

А Мара была большой Мечтой кого-то другого. Не Ивана. Ее румяная юность шла вразрез с представлением Ивана о спутнице жизни.

Пока матери в гостиной обсуждали прелести чешской люстры с хрустальными подвесками, а отцы в столовой – как долго Мазурову удастся спускать на тормозах невыполнимые нормы по заготовке мяса и молока, диктуемые Кремлем, Иван подбирал слова и темы для разговора с чужой девушкой. Несловоохотливый по природе, в присутствии цветущей Мары он растерял последние остатки красноречия. Еще больше Мариной юности цвело ее облегающее платье. Целомудренная Мара выглядела в нем обезоруживающе. Цветочков на платье было так много, что от них рябило в глазах. Оттого и Мара была повсюду, как бы заполняя собой все пространство.

Пока Иван решал, спросить ли Мару о ее книжных пристрастиях или лучше о любимых фильмах, Мара сама начала разговор. Поинтересовалась, устраивают ли его условия труда.

– Да, собственно… – сказал Иван.

Потому что если не устраивают, то она, Мара, постарается помочь и разобраться. Защита интересов трудящихся и повышение их жизненного уровня находятся под бдительным контролем у профсоюзных организаций, он может не сомневаться, уточнила Мара так, как будто Иван сомневался.

– Да, собственно… – сказал Иван.

Есть у нас еще недоработки, еще случаются нарушения трудового законодательства, но все-таки чаще на производствах, все-таки в школе, как вы находите, это, наверное, исключительно невозможно? Ведь школа – источник дисциплины, размышляла Мара.

– Да, собственно… – сказал Иван.

– Мы могли бы пойти в кино, в будущее воскресенье, суббота ведь у вас рабочий день? Нелегко преподавать шесть дней в неделю? – спросила Мара.

Так они сходили в кино про девицу-корнета, в другой раз в кафе-мороженое, потом как будто случайно встретились неподалеку от его школы, хотя Мара жила в другом конце города.

– Да, собственно, чего ты еще выжидаешь, – спросила спустя полгода его мать. – Разве ты в кого-нибудь так уж сильно влюблен? А если нет, что же тут думать. В паре всегда должен любить сильнее кто-то один. И хорошо, если это будет женщина. Мара влюблена в тебя, как кошка!

– Мама! – поморщился Иван.

– Лучше она, чем какая-нибудь вертихвостка, которая вскружит тебе голову, а потом станет жить с тобой из жалости и вить из тебя веревки. Поверь моему опыту.

Было решено, что молодые останутся у Раевых: ничего, места всем хватит. Мара забеременела довольно скоро после свадьбы, и появилась Александра, как нечто очевидное, но совершенно невероятное. Дедушки, бабушки и родители Сашеньки – в количестве шести человек – вдруг открыли для себя неведомое доселе чувство – безусловной любви. Оказалось, что эти шестеро до той поры так или иначе были скованы какими-то условностями. А эта любовь была оплачена авансами, причем безвозмездными.

Эти шестеро стали смеяться громче, целоваться при встречах звонче, стали бороться за право купать и не хватай своими лапами, пеленать надо туже, что это она так часто срыгивает, только я понимаю в прикорме, я – деревенская.

И Иван примирился. Ему хватало объектов для любви: дочь, дом, любимая работа. Он и мечтать забыл о ком-то смешливом и кудрявом. Он даже согласился с тем, что так лучше, пожалуй: без трепета и тоски. И Мара старалась. То и дело садилась на диеты. Под чутким руководством свекрови исключила цветастые фасоны и облегающий крой. Начала интересоваться не только историей ВКП(б) и итогами очередного Пленума, но и театром, читать не только Маркса, но и Маркеса. Сашенька подросла и стала проявлять характер. Велела называть себя Алей, диктовала, какие именно бантики должны быть повязаны на ее прелестной головке, и все слушались и повиновались лялечке-Алечке.

Десять лет Иван честно считал, что счастлив. А потом на пенсию вышел их старый педагог по черчению и изо, и пришла она. Смешливая, локоны волнами. Заступила не только на место старого педагога, но и на все другие места в сердце Ивана, где хранились объекты его любви, заступила тоже. Они проходили мимо друг друга в учительской или в коридоре, а между ними проходил электрический разряд. И это было все сложнее скрыть. Может, в отношении других еще как-то… Но в отношении их самих… У него дочь, у нее тоже дочь, почти ровесницы, у нее никого, муж погиб – трагическая случайность, но у него жена. У него жена – значит, вопрос неразрешимый, Иван Адамович, нам нужно оставить эти разговоры.

– Отчего же? Я поговорю с ней, я поговорю, – сказал Иван, во время встречи тет-а-тет в юном, весеннем, недавно открытом парке, с ужасом и счастьем держа Тамару Игнатьевну за окоченевшие руки без перчаток.

Он подумал. Он решился. Если люди в состоянии оставить Родину… Он – не перебежчик, он никого не бросает. Будет заботиться о дочери. Должна же она понять. Он уверен, что все будет хорошо. Невозможный, необыкновенный случай свел их, и они не должны ему противиться, он уверен.

Иван редко бывал в чем-то так уверен.

Оставшиеся двадцать лет жизни он больше не будет уверен ни в чем.

Новости Мара и Иван принесли друг другу одновременно. Мара так сияла, что Иван уступил ей право первой сообщить свою. У них будет ребенок, сказала Мара. А что, если мальчик? Алька стала совсем эгоисткой. А что, если вторая девочка? Он же не против? Он рад? Он рад? Он уверен, что рад?

Он перешел в другую школу, взял максимальное количество часов, начал изучать свои корни, после чего еще больше замкнулся в себе. Никогда не искал с ней встреч. Избегал дел, которые могли касаться его прежнего места работы. Но она приходила сама. И он позволял себе непозволительное. Целовал прямо в классе, хорошо, что не при детях.

– Я написала ваш портрет. По памяти, – сказала Тамара Игнатьевна, высвобождаясь из его объятий.

Подала ему листик формата А5 и ушла. Листик был пуст. Иван удивился, просмотрел его на свет, бросился к столу, схватил лупу, исследовал. Нет ничего.

…Определите на карте СССР при помощи градусной сети…

Зазвенел звонок.

Мара выключила будильник и спросила, не заболел ли он. Сегодня ведь они идут забирать документы на пенсию, она уже похлопотала, конечно, обо всем, но без его подписи все равно не обойтись, так пусть уже встает.

Действительно, много ей пришлось повозиться с его документами. Но уж теперь все будет правильно.

Иван зажмурился напоследок, тяжело поднялся, сел на постели, уставился в окно. Пошевелил пальцами на левой руке. Как деревянные. В левом подреберье заныл тяжелый кирпич. А еще нужно как-то добраться до исполкома. Не хотелось даже думать об этом. С большим удовольствием он задумался, почему он, собственно, так и не поцеловал Тамару на самом деле. Времена были другие? Не то что теперь. Взять хотя бы кино – что показывают. Даже то, чего в жизни и не бывает. А что у него было в жизни?

Ну, допустим, любимая работа. Коллеги – хорошие люди. Любимые ученики. Дети. Внуки, может быть, появятся. Не так и мало.

И две Мары-Мечты у него были. Та – Мара и не Та.

Гришка заглянул к ней, но молочный суп и блины стояли нетронутыми, как вчера и позавчера.

После похорон Дарья лежала уже неделю, не проявляя никакой воли к жизни. В темной, как склеп, комнате не удавалось заблудиться ни одному солнечному лучу. На кровать, стоящую изголовьем к стене, свет из маленького слепого окошка не проникал. Оттого казалось, что Дарья одной ногой уже шагнула за границу действительности, в надежде однажды просто провалиться туда со всеми потрохами. Гришка не понимал, чем тут можно помочь.

Рядом с едой на столе обреченно валялись свечные огарки: Дарья то ли молилась на них, то ли грелась. В воздухе стоял нездоровый, жирный дух блинов и горячий запах воска. Было так необычно тихо, будто чего-то не хватало, и Гришка не сразу понял, что, верно, остановились часы.

Он склонился над сестрой, прислушиваясь к ее ровному дыханию. Она не проснулась. Припав щекой к подушке, спала с полуоткрытым ртом, и непроницаемо спокойным и безмятежным было ее еще юное лицо, точно маска, белеющая в полумраке. Сон освобождал Дарью от горя и стирал память о потере. Она снова и снова бродила с Михаилом под августовским небом и загадывала желания на звездопад. Все они исполнятся – потом, потом. Снова и снова Михаил целовал ее в висок, обнимал так, что дыхание перехватывало, она гладила черную макушку с жесткими темными волосами, вдыхая его звериный запах. Они неслись с пригорка наперегонки прямо в темное, ночное озеро, сопротивляясь скользкому шелку дна, они любили друг друга и мечтали, как на Покров поженятся.

Гришка содрогнулся, пытаясь отделаться от наваждения. Он, конечно, не мог знать, что снится Дарье, но он был свидетелем их любви. Подумал вдруг о том, какая она красивая, и удивился, что только несчастье заставило его разглядеть это, что раньше до белизны Дарьюшкиной кожи, до длинных густых ресниц и ярких бровей ему и дела не было, он видел не ее, а только малявку-сестру, всерьез собиравшуюся замуж за его друга.

Оглядевшись, он снял со спинки стула кожух, осторожно прикрыл ее поверх сырого, холодного одеяла, потому что сквозняк дул понизу и поднимался до кровати. Он и сам зябко поежился: пора было растопить печь и помочь матери. Однако вместо этого тихонько присел на колченогий стул и стал смотреть на Дарью. Глаза попривыкли к полумраку, но свернувшаяся калачиком сестра выглядела только частью скомканной постели. Они худо управлялись без нее с хозяйством. Только вот перейди Дарья в семью к Раевым, им все одно пришлось бы научиться управляться самим. Не без помощи тетки Лесовской. Хотя сплетен от нее больше, чем помощи.

По крыше затопал громкий, осенний дождь. И тут же размеренно зашумело за окном.

На носу Воздвиженье, надо рубить капусту. Никто лучше Дарьи, ни одна девка не умела так шинковать. Как же теперь, если она не поднимется?

Нет, так не бывает, поднимется. Все проходит.

В мрачном, слезящемся окне мелькнул темный силуэт. Гришка сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, и поспешно вышел из комнаты – встретить незваного гостя.

– Не шастал бы ты сюды! – сказал Гришка вместо приветствия, потому что гость уже успел переступить порог.

Худой, высокий, жилистый мужчина недовольно зыркнул своими совиными глазами. Сильно промокший, в умирающем свете дня он казался нарисованным, ненастоящим. От его вечного мундира за версту несло нафталином.

– Не к тебе пришел… – хрипло ответил гость. – Матка дома?

– Обходится она… Не шастал бы ты сюды, Адась! – повторил Гришка.

– Адам меня зовут! – прошипел гость. – А Дарья?

Адам двинулся было с места, но Гришка остановил его.

– Спит. Тяжко ей…

– Мне не к спеху, могу обождать. Хочу с маткой вашей переговорить, а с тобой мне разговаривать нечего. Ты ничего не решаешь.

Его уверенность была оскорбительна. Гришка ощутил что-то вроде поражения и вместе с тем отчаяния, мысль, что он не знает, как отвадить Адама, страшно испугала его. Чтобы не подать виду, он принялся возиться с лампой, пытаясь достать фитиль и подрезать, даже если он не подгорел, тем самым указывая Адаму на место и удерживая в сенях, не предлагая ни пройти, ни присесть. Дождь за стеной озвучивал тишину, вызывая какие-то клокочущие звуки. Гришка неторопливо, чуть дрожащей рукой, поднес спичку, поставил стекло, сосредоточенно подкрутил фитиль. Тусклый свет заплясал по стенам.

Адам потерял терпение.

– Ты думаешь, может, Гриня, что мне брата не жаль? Что я его не любил? Я его растил вместе с тобой, щенком, с детства!

– Не знаю, кого ты больше любил… Своего брата или мою сестру, – неожиданно для себя буркнул Гришка.

Он не видел, как перекосило лицо Адама. Но нутром чуял, каких усилий стоило Адаму держать себя в руках. Гришка с детства наизусть знал повелительное выражение его надменных губ.

– Это теперь неважно, теперь важно, чтоб Дарья оправилась. И я ей в этом намереваюсь помочь! Пусти меня или скажи, что я пришел. Не может она сутками лежать!

– Спит она. Я передам, что ты заходил…

– Передашь ты, как же… Ладно, пойду Митрофановну поищу. Авось она будет гостеприимнее.

Гришка подумал, что если он втянет в свои дела еще и мать, то они, пожалуй, пропадут все и похоронят их там же, где Мишку, – на краю леса, без креста, суда и следствия.

– Знаешь что, Адась, давай начистоту. Это ведь ты сдал Мишку дефензиве…

– Что ты сказал?

– Глухим обедню дважды не поют.

– Ты что, молокосос?! Ты правда думаешь, что я мог сдать своего брата?!

Брызгая слюной от возмущения, Адам схватил Гришку за грудки, и тот, будучи ниже ростом, увидел в свете керосинки, как на шее Адама ходуном заходил кадык.

Колба лампы упала, но на удивление не разбилась, а покатилась по неровным доскам сеней к ведрам с отходами.

В это время дверь комнаты отворилась, обнаруживая Дарью, еще со следами сна на лице и рассредоточенностью внезапно разбуженного человека, и Адам, осклабившись ей навстречу, медленно отпустил Гришку.

– Здравствуй, Дарья. А я к тебе. Пустишь?

Дарья бесстрастно кивнула, и только сейчас Гришка вспомнил, что так и не затопил к ночи.

Он с ненавистью глянул на Адама, но тот уже обращал на него внимания не больше, чем на моль. Не спуская глаз с Дарьи, которая вышла неприбранной, простоволосой, в бараньем кожухе, наброшенном на сорочку, он перехватил у Гришки лампу и по-хозяйски повел девушку назад, в ее комнату.

Гришку смутил вид сестры. Он сунулся было следом, впотьмах больно ударился пальцем ноги о порог, плюнул и пошел к печке в поисках щепок на растопку. Расколотых поленьев было немного, но ему совсем не хотелось выходить на дождь, он шевелил занявшейся лучиной скудный огонь и прислушивался к разговору за стенкой. Ничего слышно не было. Треск огня пожирал все звуки. Однако не успел Гришка подумать, что негоже оставлять сестру надолго с этим слизнем, как, пригнувшись в низком проеме двери, Адам вышел из комнаты и, не оглядываясь, ушел прочь. Он казался довольным, а впрочем, чего не привидится в темноте.

Дарья опять лежала, отвернувшись, в той же позе, словно и не поднималась.

– Что он тебе сказал? Зачем шлындрает сюды? – с порога спросил Гришка.

– Он сказал, что знает, кто оклеветал Михаила, – глухо сказала Дарья стенке.

– Еще бы ему не знать! Сам Адам всегда был с ними связан. За ним такие делишки еще с девятнадцатого года водятся! Душегуб он. И Мишка знал про это… Что он и вашим, и нашим.

Дарья вдруг решительно поднялась, села на постели, прижимая к груди полы кожуха, спустив белые худые ноги в шерстяных носках.

– Он сказал, что мы уедем. Начнем жизнь заново. Потому что пшеки эти проклятые все равно не дадут жизни, не сегодня завтра заберут всю землю подчистую, заставят слева направо креститься. А у него будет хорошая работа, может, и в Минске, может, даже при Совнаркоме…

– Ты здурнела? С ним? Уехать?! – Гришка нервно, со смешком вскричал, но стены хаты поглотили его возглас, как вата. – Он старый для тебя! А ты молодая! Красивая! Ты и так начнешь все заново!

– Отец тоже был старше мамы, когда они поженились, что с того… – сухо ответила Дарья. Что-то в глубине ее серых глаз, в обреченности, с которой она сидела на постели, показалось Гришке новым и пугающим, словно Дарье уже было не девятнадцать, а много больше, словно она старше его, старше Адама, старше собственной матери.

– Это когда было, это еще при Николашке было… – начал Гришка. Ему почудилось, что он видит все это во сне. Что она такое говорит? – Что ты такое говоришь? Ты? Предашь Мишку? Пойдешь за этого… убийцу?!

Дарья вздрогнула, как от удара. Свет от лампы делал ее лицо чуть зеленоватым, неестественно мертвенным, он вглядывался в него, не узнавая, уже второй раз за этот вечер. Губы у нее задрожали, словно она вот-вот заплачет.

– Я пойду за него, Гришенька. Все равно к свадьбе все почти готово. А потом мы уедем. Слишком паршивый народ здесь живет.

Гришка представил, что ей придется быть с Адамом. Целоваться с Адамом. Делить с Адамом супружеское ложе. Он не понимал сестру и испытывал ярость и отчаяние в эту минуту. Мысли его были наподобие осеннего тумана, как всегда бывает, когда представления не совпадают с реальностью. Дарья думала о своем и, в свою очередь, не понимала смятения брата.

Мать застучала ведрами в сенях, и Гришка подумал, успел ли Адам набрехать ей о своих великих планах.

– И ты. – Дарья вдруг встрепенулась, как испуганная птица, и поглядела на него в упор огромными омутами глаз. – Что, как и тебя убьют? Как Мишу? Ты, может, тоже с нами уедешь… – Дарья часто закивала и махнула рукой, как о решенном. – Глядишь, Адам найдет что-то и тебе… Вот только поженимся…

Волна жалости к сестре захлестнула его.

– За что же убьют меня? Что ты! – мягко прошептал Гришка и, присев рядом с Дарьей на край постели, взял ее за руку. – А о свадьбе я бы совсем не говорил. Пустое…

– Платье у меня какое хорошее будет! – сказала Дарья, словно не слыша его слов, поглаживая его руку в ответ и невесть чему улыбаясь сквозь слезы. – Лесовская на славу постаралась. Она – хорошая швея, не хуже городских. И Адам сказал, что от них все готово уже, все совсем-совсем готово… Ничего, выберем себе только хорошие воспоминания, только хорошие…

Гришка смотрел на сестру с опаской: в своем ли она уме?

– Дарьюшка, на что он тебе? У тебя сто других будет! Это ничего, что все готово… Михаила-то нет… Все наладится… А платье, бог с ним, с платьем, ты его еще наденешь… А жить надо…

Он говорил что попало. Мало задумывался над словами, больше вглядывался в Дарью. Она была сверхъестественно спокойна, но как будто тяжело больна.

– Михаила нет, твоя правда. А жить надо, – эхом повторила Дарья. – В апреле рожать буду. Пусть и с другим отчеством, но Раева.

Вышивка декоративными стежками – эта бело-зеленая поляна с Achillea millefolium, – mille_folium – тысяча_листьев, тысячелетние Ахиллесовы цветы качает ветром, сын спрашивает: зачем снег посреди лета, пытается сорвать стебель, стебель не дается, он смеется над ним, они оба смеются.

Это осень, говорит она. Это такая осень.

Тысячелистник хорош при язве, говорит ее бабушка двадцать шесть лет назад, она осаждает сына: осторожно, там кочки, не споткнись, – украдкой наклоняется к цветку, сын хохочет, шепелявит: ты сто… нюхаес? Нюхаес его?

Она хочет поймать этот дух, вобрать этот аромат, чтобы внутрь проник плотный конденсат звонко-зеленого мира, немного пряный, сильно озоновый, одушевленный, как зверек, неуловимый, водящий за нос, он держит дистанцию, лишает ориентира, меняет обличья, морочит голову, теряется в разнотравье окончательно, этот запах дома, детства, прошлого, позапрошлого, позапозапрошлого. Действительность сопротивляется, поблескивает росой на паутинке, единственной слезинкой – вокруг совершенно сухой пырей, как тогда, как всегда. Настоящее расползается по швам, она часто моргает, в прорехах мельтешит ее сын, говорит: бабочка! Говорит: как называется эта бабочка?

Мышиный горошек, цикорий, куколь, короставник, бодяк – все оттенки фиолетового стряхивают с нее то ли сон, то ли наваждение.

Она хочет такое платье, такой расцветки, у нее уже горят запястья от предвкушения манжет, она хочет вышить или выжечь на себе все эти цветы, прорастающие из «котьих лбов» мостовой, которой больше нет. Есть поросшая бурьяном брусчатка, дорога ее жизни и чужих судеб. Она ходит по ней, и хочет собрать отпечатки, и хочет оставить след. С Песчаной горы девяносто лет назад на эту дорогу, вымощенную камнем, с криками устремляются мальчишки – учащиеся планерной школы, мешкают, пока тянут за веревки, ускоряются шаг за шагом, бегут вниз с криками «Отцепляй!». Планер взлетает и летит прямо на нее – в ней метр десять роста, она вздрагивает и отступает, когда эта махина проносится над ее головой, приземляясь и утыкаясь носом в Дривяты. Планер называется «Комар», но он больше похож на корову, утоляющую жажду в озере. Она оглядывается в последний раз и ковыляет по гладким камням за своей детсадовской группой, они гуляют здесь каждый день, тридцать лет и три года в засвеченном царстве, которое она мечтает обессмертить, по которому бежит ее сын за капустницей и где падает, споткнувшись о выступ красного камня, содрав в кровь коленку. Он протягивает руки, но бабочка машет крыльями на прощание и улетает вслед за планером.

Она замедляется. Замирает. Стоит на брусчатке. Одна. Забирает в коллекцию новую осень. Ничто нельзя пережить дважды и ничего нельзя обратить вспять. Повзрослев, люди забывают, что жизнь меняется каждую минуту, им кажется, что это привилегия детства. Сегодня здесь беспорядочный солнечный свет на разноцветных камнях, безобразно блестящие зеленые осколки бутылочного стекла на них, кокетствующие в поредевшей траве одуванчики, вздумавшие расцвести повторно, – она на мгновение закрывает глаза, и все распадается. Ничего не повторится будущей осенью.

По этой дороге больше никто не ходит, только туристы. Иногда тут проводят праздники и фестивали. В октябре брусчатку засыплет хвоей с Песчаной горы. На горе теперь не песок, а сосны до неба, немного кленов и тополей. Она не может не думать, что на ней будет через сто лет. Какие деревья или, может быть, что-то… она зачем-то всегда пытается представлять что-то другое, везде и всюду, прикладывает ко всему свое бурное воображение. Может быть, все останется таким же, только вот ничего никогда не остается. Кто почувствует ее невыносимое неприсутствие здесь – когда-нибудь потом?

Зимой камни этой дороги уснут под снегом. Восемьдесят лет назад по ним ходят гестаповцы, сокращая путь до своей жандармерии. Девяносто лет назад они граничат с впечатляющей пристанью, к которой пришвартованы многочисленные парусные лодки и байдарки. Пристань оснащена водными аттракционами, смотровыми вышками, трамплином для прыжков в воду, тиром, кабинками для переодевания и киосками с лимонадом, который пузырится в стаканчиках у гостей из Варшавы, загорающих на последнем слепом солнышке. Сто лет назад здесь едут крестьянские подводы, подпрыгивая на неровностях, и месят грязь.

Она стоит на брукаванке – так теперь называют эту дорогу, разглядывает круглые, отполированные временем, разномастные булыжники под ногами, думает о людях, которые складывали их в мозаику. И немного о том, что скоро закончатся уроки, ей нужно приготовить обед и встретить сына. Вереница глаголов будущего времени съедает ее настоящее. Остается недостаточно времени, чтобы встретить себя. Может быть, она и не здесь вовсе. Не зря же постоянно пытается отсюда уехать. Ей все кажется, что где-то существует другая дорога, по которой ей нужно пройти. Но ей все еще хочется написать книгу о мальчике, который жил здесь прежде. У него в саду расцвела слива. И что-то еще случилось, что-то еще… Наверное, именно это ее и держит. Может быть, мальчик даже ходил по «котьим лбам» этой мостовой. Разумеется, ходил, она же его уже выдумала. Только раньше нее, до – нее, до того, как она сама ходила по этим камням с какой-то безымянной девочкой за руку во время детсадовской прогулки. Воображая, что это лишь ее, собственная дорога. Персональный нулевой километр жизни. Никогда нельзя понять, почему что-то становится местом силы, к которому вы питаете особую слабость. С безымянной детсадовской девочкой они играли, будто едут в каретах по этой дороге – цок, цок, – беспечные и богатые панны. Сейчас, когда ее часы сбежали с полотен Дали и стекают наружу ртутью, она в целом аскет. Ей снятся странные сны, там всегда говорят: «Здравствуйте, Граня! Вы опять не прошли свои уровни. Сбой в системе. Пожалуйста, не забудьте, вам осталось всего две попытки, в противном случае вы проиграли. Ваш побег ничего не изменит».

Она идет по брукаванке, смутно ощущая страх смерти. Но и страх жизни тоже. Герой говорит ей: я люблю тебя до неба и обратно. Сын говорит: получается безразмерная любовь, потому что Вселенная постоянно расширяется. Она отвечает, что любит их, как соль и кислород. Выходит не очень романтично.

Она идет и слышит, как озеро позади нее волнуется и лижет берег, монотонно рассказывая обступившей его набережной одни и те же сказки. Вода каждый день делает селфи на фоне людей, но ничего не помнит.

Она поднимается по ступенькам на Песчаную гору, сталь лестницы дребезжит и пружинит под ногами, пять лет назад ступеньки здесь еще бросались камнями бетона, осыпались и крошились, как человеческий век. Когда-то их не было совсем. Сто лет назад в древний город пришли люди и влюбились в эту гору, и вид на озеро, и природу вокруг. Она разделяет их чувства, идет вперед, и пространство перед ней разворачивается, как свиток: вот она минует виллу городского старосты, здание суда, деревянные домики и каменицы польских чиновников, колодезный шатер с черепичной шляпой, Дом спорта и теннисный корт – ничто не является тем, что было, все напрасно рядится в другие надежды. Умрут последними. Надежда – лучший из даров, написал однажды ее сын, пропустив в слове «даров» букву а.

Деревянные домики Клоса ничем не притворяются, а претендуют на подлинность, только давно не сияют белизной, как в рассказах репатриантов. Эти дома больше люди, чем некоторые люди. Она знает наизусть их лица. Закрывает глаза, пытается раскрасить их крыши красным, но не может подобрать оттенок. Зато с легкостью выламывает зеленый профнастил забора, взявший домики в осаду, возвращая на место девичий виноград и плетистые розы.

Теперь у меня есть новая улица, обрадовался древний город сто лет назад. Она называлась: улица 3 мая, но давно называется иначе, хоть это не имеет значения, потому что нынешнее название тоже не имеет значения. Она думает о том, сколько в мире красивых слов и сколько бессмысленно названных улиц, пока стоит на узеньком перекрестке и следит за красными цифрами светофора. Девяносто лет назад на его месте громоздится грязный стол, один из тех, что там-сям стоят на углах улиц, с последними осенними ягодами и фруктами, облепленными осами и мухами, – пристанище антисанитарии, за которую город ругают в сводках «Виленского курьера». Неверное сентябрьское солнце обесцвечивает изображение, насекомые разлетаются в своей броуновской манере, она переходит дорогу, пытаясь вообразить все часы и минуты, которые уже существуют, которые существовали до ее появления на свет, первый, второй, сто тридцать пятый раз открывает дверь в здание поветового сеймика / партшколы / музыкалки и ведет сына за руку на урок сольфеджио, по крутой лестнице на второй этаж – под аккомпанемент споров о размере налога для нужд повета, марксистско-ленинской философии и мелодического ля минора. Все говорят и играют одновременно. На последней ступеньке у нее начинается сильная тахикардия. Она на мгновение закрывает глаза, ее сын заходит в класс.

В фойе на первом этаже она долго смотрит на свое отражение в высоком угловом зеркале. Сколько тысяч лиц оно видело?

Она выходит из здания поветового сеймика и идет по улице 3 мая, в том мире, где еще нет даже Идеи Ее, есть несколько десятков домов, несколько сотен их жителей, дорога, вымощенная камнем, и редкие сентябрьские листья на ней.

Весь ее страх смерти и жизни – ничто по сравнению с тоской по человеку, который читает ее слова и молчит, пока она пишет ему на белых страницах в своей комнате, иногда замарывая листочки жирными пятнами какого-нибудь пончика, который вдохновенно жует, пока пишет ему мысленно, пока пишет ему здесь, только ему одному. Он тоже тоскует по ней, но, наверное, безотчетно, во снах, а так как люди склонны почти не помнить своих снов, то он не помнит и тоски, иногда только их сны пересекаются, и в них становится возможным немного пораспоряжаться и подиктовать условия: он приходит обнять ее – всегда со спины, она молчит и боится повернуться ему навстречу, боится, что он исчезнет. Такие глупости, ведь они все равно никогда не виделись. Он, может быть, и видел фотографии, подписанные ее именем, но ее там нет, и верить в них так же смешно и глупо, как искать в курах, гуляющих во дворах добропорядочных поляков по улице 3 мая, очертания динозавров.

Поверь: ты ее никогда не видел. Тем более что это чистая правда.

Она идет по улице 3 мая, складывает в свой ридикюль воспоминания, которые ей не принадлежат, воспоминания кого-то до нее, кого-то, кто создал эту улицу, кто жил здесь. Она может идти по ней только потому, что нога в ногу с ней идет чья-то память.

Вот учитель гимназии Юзеф Буйновский, который еще не знает, что он – поэт, стоит и договаривается с евреем Магатом возле его типографии о печати первого сборника, который она купит через девяносто лет.

Бок о бок с ней идут известный на всю округу хирург Шантыр и его супруга, о чем-то увлеченно беседуя. Супруга доктора Шантыра такая красивая, что даже мальчишки сворачивают головы, когда проносятся мимо на велосипедах. У нее жгучие глаза, волосы уложены «холодной волной», платье, подчеркивающее тонкий стан, и есть лишь один недостаток: она – еврейка, о чем якобы никому не известно, но на самом деле известно всем. Шантыры заходят в дом пана Флемента Романаса, выпуская из открытых дверей скрипучий голос патефона, напевающего модное танго, и пьянящий запах вареных раков. Пан Романас – адвокат, и у него опять прием по какому-то случаю. Может быть, по случаю хорошего настроения, а может быть, по случаю этих самых раков, которые ему принес Арон. Арон – добрый человек, у него всегда полно свежей рыбы на продажу, но он слишком уважает пана адвоката, чтобы брать с него деньги. Пан Романас прерывает танго Фогга, включает популярный шлягер. Чья-то беззаботная память заливает улицу счастливым смехом с мезонина прелестного двухэтажного домика.

Пани Вендорфф – жена старосты и президент общественно-гражданской лиги женщин – спешит к пани Журавской на чаепитие. Еще она надеется утолить жажду общения и совместно придумать, как привлечь женщин в Лигу и собрать побольше денег на благотворительность.

Пани Александрович степенно и гордо несет коробку, в которой можно заподозрить торт, если не знать, что пани Александрович – модистка. В коробке заказ – очаровательная шляпка, почти такая же, какая была у актрисы Недзвецкой в последнем номере еженедельника «Кино». Пани Александрович останавливается поболтать со знакомой. О том, какие на развороте этого журнала восхитительные наряды: целый репортаж с XVII модного бала в Варшаве. Вот что будет модно в сезоне 1939/1940.

Вечереет. В доме напротив вспыхивает яркий квадрат окна.

Она минует их и идет дальше, по улице 3 мая, мимо отеля Ба́лды, мимо лета, весны, зимы, очередной осени, идет десять лет вперед, девяносто лет назад, мимо заборов, инкрустированных мхом, мимо сараев, пахнущих стружкой, идет так долго, так бесконечно долго, сколько не длится ни одна улица, сколько не выразить словами, идет мимо польского банка, больницы, где родилась половина города, мимо директора этой больницы Омельяновича, вышагивающего ей навстречу и приветственно приподнимающего шляпу, мимо городского казино, аптеки пана Курчевского, вперед, вперед. Все знают, чем заканчивается улица 3 мая, она об этом написала книжку.

Она переходит дорогу, и все на мгновение существует в другом времени.

Она идет по улице Немига в Минске.

Она идет по улице Ваци в Будапеште.

Она идет по улице Бернардину в Вильнюсе.

Сбивается с пути. Выносится за скобки. Заходит за поля, леса, реки, возвращается к озерам. Идет по улице 3 мая, возвращая к жизни чужие воспоминания. Ты хочешь придумать ей какой-нибудь финал, но этот путь бесконечен, это путь длиной в тысячу лет вспять. Когда-то здесь был реденький лес, глубокая вода с топкими бережками, лоси и косули, чьи потомки не забыли сюда дорогу даже спустя столетия, было полно камней, грязи и звезд. Теперь здесь столько памяти, сколько не может вынести ни один человек, столько неясной, необъяснимой тоски, сколько не может вместить ни один музей. По ночам улице снятся чужие кошмары и воспоминания.

Пока она идет по улице 3 мая, зарастая прошлым, сутулясь и прихрамывая, пробираясь обратно – к себе, ей звонит ее взрослый сын, она говорит ему, что сила ее любви к нему может разнести по бревнышку любой домик на этой улице до основания фундамента. Или это ее сын скажет ей о любви к своей девушке. Он живет в другом городе, может быть, даже в другой стране.

Ты ничего о ней не знаешь. Тебе ничего о ней не известно.

В лесу нет ничего, кроме умиротворения. У мира творения странные, думающим людям они дают пищу для ума, остальным – разрешают не замечать их вовсе.

Да-да, дорогой читатель, наш герой не просто так отправился в лес, он отправился туда за размышлениями о своей судьбе (а возможно – над своей судьбой, это не столь важно), впрочем, разве люди вообще когда-нибудь отправляются в лес просто так? Они всегда отправляются туда аргументированно: зачем-то или за чем-то.

Например, за грибами. И тут, дорогой читатель, ты волен внести поправку, вскинуть руку, процитировать, что. Ибо где-то когда-то кто-то сказал, что верно говорить: по грибы и по ягоды, но в польском языке, например, ходят на грибы и на ягоды; поляки идут в лес так, словно его дары уже приготовлены, так, как ходят в гости: на суп из грибов или на пирог с малиной.

Когда наш герой ходит в лес по-белорусски, то идет у грибы («г» фрикативное) и у ягоды, что отзывается так, будто он собирается идти напролом, через бурелом, и в них купаться, а тем временем необязательно такое случится, особенно засушливым летом. За грибами и за ягодами ходить не принято. Можно раз в году прогуляться за цветком папоротника.

Или пойти зимой на прогулку, навстречу соснам с корабельной, капитанской выправкой, с черным вислоухим пуделем, оставляющим неверные петли следов и желтые метки-указки, где безошибочно поднять лапу на обратном пути. Почему пуделем? – потому что Мефистофель, что, разумеется, тебе известно и без меня.

Бог смотрит на них с пуделем – педелем, скорее, недовольным.

«К тебе попал я, Боже, на прием…»

(NB! Наш герой не выполнил основного задания. Так и не придумал, зачем он здесь. «“В начале было дело”, – стих гласит». Какое его дело? Такие балбесы-ученики вызывают досаду. Непонятно, как поступать с такой душой, которая бредет и бредит.)

В зимнем лесу есть что-то невыразимо прекрасное. Ты замечал, дорогой читатель? – там пахнет счастьем и безразмерной грустью одновременно, всеми елочными игрушками, виденными в течение жизни, и накрахмаленным бельем. В зимнем лесу на человека снисходит гармония или страх, даже в самой толстой шубе он остается гол и наг, без вещественных доказательств бытия, с одной только эфемерной памятью. Под навьюженными Судьбой сугробами не видно ни плановых посадок, ни естественной растительной среды, ни фактуры ее, ни прежних образов и подобия, только слабо светится мглистая снежная пыль, которой усеяно прошлое человека. По нему изредка скачет птичкой какая-нибудь божественная гопота, выписанная небесной канцелярией вместо обезболивающего.

Общеизвестно, что с похода в лес начинается путь в прекрасное далеко. Поэтому, дорогой читатель, люди никогда не ходят в лес просто так, люди идут за елкой зимой, за подснежниками весной, летом и осенью по грибы и по ягоды, иногда они ходят туда повеситься. Если они идут за последним и возвращаются, то это уже не совсем те люди, в некотором смысле это уже другие личности, которые что-то поняли о себе. Временами это что-то бывает важным. Одним словом, это может быть – выбор жить, это может быть – выбор изменить жизнь, это может быть – выбор умереть, но не в лесу.

Улисс, например, выбрал именно лес. По сути, это, правда, лесопарк в паре километров от дома, где в последние годы мы частенько любили проводить время с этим кудрявым четвероногим охламоном. Но потом пришло его время. Точнее, ушло его время. Только мы все равно гуляем. Есть уйма вещей, неподвластных уму, поэтому лучше жить и не понимать их, дорогой читатель. Для систематизации непонятного – его можно записывать. Выходит, что она была права и именно в этом и есть смысл. Жизнь состоит преимущественно из чужих книг и смертей. Точнее, чужих историй и некрологов. Точнее, чужих слов и букв.

Но только моя смерть и мои слова – самые важные.

Писать метко, едко, пошловато, пошла вата, видишь, я рассыпаюсь, дорогой читатель, – я, твой герой, но не ее – герой, – строил иллюзию причастности к Гражине и причинно-следственные связи, но она их оборвала, меня обокрала, как прошлогодний перекидной календарь – выбросила, надо было действовать радикально, надо было учитывать небольшой жизненный диапазон, который казался огромным, надо было принимать во внимание закаты, рассветы, незаменимость, самоповторы, надо было предусматривать любовь, которая бывает с первого взгляда и никогда со второго, надо было считаться со всеми аудиенциями с ней, которые я проморгал, надо было учредить тоталитаризм, надо было разрулить экзистенцию, но мне всегда не хватало всего: сил, уверенности, азарта, низменных инстинктов, выспренных иллюзий, денег, почвы под ногами, веры, режима, авантюризма.

Чему я научился в школе жизни? – в лучшем случае прыгать через козла и делать табуретку. Теперь только – поврежденный умом лузер, совсем квелый искатель пресных ощущений – понимаю: я так боялся этой самой жизни, что она от меня спряталась. Временами я нахожу ее в обрывках своих цитат, анонимно онанирующих в бложиках и дневничковых записях авторОk, рожденных спустя десять лет после выхода моего романа. Но на следующий день на этих страницах, как грибы, вырастают другие цитаты.

Итак, наш негероический герой (шел) идет и (думал) думает, что выбирает второе: изменить жизнь (не надо кривиться и поглядывать косо, мол, поздно, – нужно дать ему шанс, даже если у него не осталось сил), гляди, как он вышагивает – отважный и мужественный, один на один со Смертью (Улисс не в счет), с этой вонючей старухой в истертом драповом пальто, гляди, какой он храбрый, он может даже поторговаться с ней, на укол там… или два-три дня.

А я в это время, дорогой читатель, прячусь, такой маленький и ни к чему не готовый, под письменным столом сестры, где она что-то пишет, что-то бесконечно пишет, что она там может написать: Виталий, love и сердечко, пронзенное стрелой, загогулины в тетрадке в клеточку и приклеенные на ПВА розочки с лилиями, вырезанные из открыток Министерства связи СССР, цена 3 к., остальные открытки от издательства «Изобразительное искусство» еще бабушка пустила на самодельные шкатулки, вот они стоят, все пробитые шилом и божьми молитвами, в них хранятся чужие послания на адресной стороне, которые больше никто никогда не прочтет, пуговицы, нитки, иглы звукоснимателя портативного проигрывателя грампластинок, что разрывается голосом парня с лошадиными зубами: он признается своей маме в убийстве, сестра плачет, захлебываясь слезами от его мягкого баритона, дальше я не понимаю по-английски, я бегу к своей маме признаться, что мне страшно, и как будто ничего не случилось, ничего особенного во всем мире, Mama, I don’t want to die, и мама качает меня на руках, такого большого длиннорукого длинноногого многострадального ни к чему не готового: Доўгі дзень, цёплы дзень, адплывае за аблокі, сіні цень, сонны цень, адпаўзае ў кут далёкі. Збеглі зайкі ўсе ў лясы, змоўклі птушак галасы – и, согласно инструкциям, к концу жизни я пришел с фантастических размеров дырой в груди, по краям которой растут грибы из лихорадочного леса, и их споры заполошно заполняют нутро и спорят не высказанными тебе и о тебе словами, законспирированными в тегах, законсервированными в снах, которые я не успел доснить, но я написал роман о тебе, Гражина, вот он здесь, на флешке. Это так звучит, точно я выделываюсь и выпендрежничаю, но я горжусь собой, что ж, это правда.

Я столько о тебе сказал, я ничего о тебе не сказал, ты таинственна и непостижима, все мои камлания – попытки, с одной стороны, не впасть в темный, конвульсирующий автофикшен, с другой – погасить взбудораженное воображение, и все-таки я написал роман о тебе, и хотел бы его отдать, как записочку с именем отдают Богу, когда не с кем поговорить по душам, но меня с Ним, Его Сыном и Духом, кроме тебя, ничто не связывало, хотя, как известно, сближения бывают странные. Внимание! Стало быть, надо решить, кому отдать. И как я могу это сделать. Отправить флешку посылкой? Отправить рукопись файлом – на твою электронную почту? Но стань ты обладательницей текста, ты вымараешь из него половину. Так себе перспектива, знаешь ли, смешно даже представить, я уже вообразил себе этот поддельный манускрипт. Ты не вынесешь правды. Не вынесешь неприукрашенной своей внешности, жизни, достижений. И я не прославлюсь, ты не оставишь мне шанса на бессмертие, я же знаю тебя. В худшем случае ты вообще все перепишешь, чтоб выставить себя в выгодном свете. И никогда не простишь меня, если я разошлю рукопись издателям напрямую. Но, пожалуй, только так и следует поступить, вот что. И приложить последние усилия, чтобы текст полюбили. Выкупить первый тираж, например. И второй тоже, и третий (возьму кредит под залог квартиры, все равно умирать), чтоб создать искусственную шумиху, привлечь литобозревателей, не мытьем, так катаньем… чем им можно угрожать… Всегда можно прикинуться, что знаешь много интимных подробностей, для шантажа этого достаточно. Рассказать всем знакомым. Опосредованно полемизировать о романе с помощью социальных сетей, воды, медных труб. Что еще… Продать душу барыге-спекулянту Мефистофелю?

Я не помню, куда здесь нажимать, на какую кнопку, и холодно, телефон не включается поэтому, девушка, вы похожи на ангела, такая беленькая, чистенькая, рафинированная, сразу видно, воцерковленная, пока я сижу вот так, без порток, в этом о…уительном лесу, мне нужно быстренько отправить этот файл во все известные издательства здесь и за рубежом, помогите мне, будьте так добры. Это ничего, что телефон не работает. Зато я слышу, как громко гудит вентилятор вашего компьютера. От этого шума я устаю, но не жалуюсь, не подумайте.

Вот флешку тогда возьмите, там тоже есть нужный файл, вы представить не можете, какой я предусмотрительный, у меня еще есть такая же флешка дома, хорошо спрятана, это очень ценно и важно, понимаете? – информацию из нее нужно обязательно отослать издателям. Как это нет никакой флешки, вот же она, возьми, и не надо лезть ко мне с кальсонами! Не надо!.. Это ты, мама? Нет? Тогда в очередь, сукины дети, в очередь!

Мама, ты же знаешь, как я ненавижу сдавать кровь, я боюсь, что никогда не восполню красные тельца, белые тельца, ты не находишь, что я слишком взрослый для сказок про гематоген? Ты не находишь. Это все имплицитная память.

Куда ты подевалась, куда ты ушла, кто теперь принесет мне котлетки без лука по фирменному рецепту, мама, чем теперь меня вырвет, лысого и упрямого, на лестничной площадке перед дверью соседки? Я стал таким сентиментальным, как ты, шуршащая по последним, закрывающимся навсегда комиссионкам, не выдерживающая новых правил и китайских чайных сервизов, прячущая запасы чистой марли и дешевые иконки с изображением чудотворцев, которые не сочетались с твоим мумифицированным, любимым советским прошлым, которое ты запивала мракобесием вроде воды, отстоявшейся в винтажном фарфоре у телевизора после сеанса экстрасенса. Ты так мало снилась мне, мама, у меня от тебя ничего не осталось, кроме усталости, а все потому, что я пытался выстроить жизнь без тебя: сначала Я и Бог, потом Гражина и Любовь, дискуссионные клубы психоаналитических форумов выделяют родителям, и матерям в частности, только третье место в иерархии отношений и соматических проявлений: я люблю слушать этот тихий бред людей неопределенных медицинских профессий, нашаманю себе благодаря им, бывало, гипердискурсов и потом всю ночь маюсь инсомнией, прикладывая их ответы к своим вопросам. Все, что я помню, – это только как я машу тебе из окна детского сада, а ты машешь мне в ответ, а я машу тебе из окна детского сада, а ты

…Сестра, извините, во времена боли я выхожу из-под контроля, как любой эксперимент. Демоны демонстрировали мне роман, который – не помню – дописал я или нет. Мне постоянно кажется, что дописал. Но на деле я только бьюсь головой и об заклад, что допишу… Но там было уже много написано, уже почти финал, я точно помню. Так что если вы найдете: флешку, бумажку, книжку, дискету, тетрадку…

Откуда в лесу этот стробоскопический эффект люминесцентной лампы, бес его знает, но пес меня не подведет, Улисс, погоди, раз уж ты воскрес, отведи меня, приятель, по этой тропинке в свой собачий рай, погоди-погоди, я иду к тебе, по отпечаткам моих детских санок, по следам вороньего диктанта из трезубцев, по спутниковому телевидению, через помехи снеговых туч, интоксицированный жизнью, сведенные судорогой ноги не слушаются, тошнит невероятно, отныне и бесконечно, о чем я должен предупредить и тебя, дорогой читатель, во имя правды.

Во имя правды я сформулировал правила поведения во сне:

Ничему не верить.

Ничему не удивляться.

Не кричать.

Не кричать: Так не бывает.

Всегда ложиться у стенки, уютно накрывшись одеялком, никогда не с краю, во-первых, нет хуже потрясения, чем свалиться с кровати, переворачиваясь, во-вторых, из-за многих печалей ночами к одним приходит серенький волчок, к другим рыженький рачок и кусает – это агрессивное членистоногое с клешнями, без согласия вызывающее генные модификации всего организма, можно попробовать отрезать место укуса, но можно не успеть, а можно не захотеть, не помню, что сложнее.

Однако отбросим, дорогой читатель, этот плач по загубленной идее моей нужности и попытаемся отыскать все, что пока можно найти. К примеру, теперь у всех есть безалкогольный коктейль, безникотиновый вейп, безмозглый каучуковый коуч по безразвитию, искусственный интеллект по написанию бездарных книг, безукоризненно провинциальный стартап, безыдейные благотворители, бестревожная деградация, не так уж и мало для смерти, другое дело для жизни.

На чем я остановился… На поиске.

Я всегда думал, дорогой читатель, что успею отыскать концепцию себя: Я – реальное и Я – идеальное – и прежде, чем меня вычеркнут из Жизни, смогу постичь все ее премудрости и написать свой идеальный отчет о проделанной работе, почувствовать себя сопричастным сущему, несущему живое, но я, кажется, всегда был слишком мертв, вот в чем беда, а потом появилась она, создала аварийную ситуацию и уехала, просто бросила все обломки моего лязгающего сердца на обочине своей судьбы, а я остался, запредельно пострадавший, небезосновательно ожидая ее возвращения, воображая, что мы еще встретимся, что мы еще пересечемся, что мы поселимся на одной площадке, лучше, конечно, в одной комнате, что мы найдем дорогу домой и она будет общей, что мы разыграем некие символические роли мужа и жены, брата и сестры, отца и дочери, сына и матери, в общем, сложноорганизованное сообщество, я даже не задумывался толком какое. Я всегда думал, что мы еще встретимся.

Столько неразрешимых вопросов и ни одного ответа. К примеру, с какой стати все значимые люди без спроса уходят из наших жизней? Кто им дал такое право?! Мой воспаленный мозг не в состоянии понять и постичь полного искоренения человека из жизни другого человека, если другой человек не в силах без него жить.

Впрочем, что я несу. Я же сам передумал. Сам вырвал себя из нее плоскогубцами. Это произошло, потому что я осознал: она всегда наступала не по расписанию и испарялась, когда хотела. Я решил: довольно спекуляций. И так и не постиг контекст и подоплеку, которые она вложила в свое добровольное изгнание, унесясь в лубяную избушку с какими-то задворками, сколько я ни ходил за ней по пятам по герменевтическому кругу, лишенный покоя, так и не смог догнать: ее история шла вперед, моя – поворачивала вспять. Тогда я начал заставлять себя думать, как прежде, что ее, скорее всего, ТАМ не было, когда я проходил, на забрезжившем закате, мимо плетня, там был кто-то другой. Другая.

Ведь каждый сам выбирает, во что верит, так? Чур, я делаю выбор в пользу визуализации!

Если я этого не видел, значит, этого не существует.

Если это не видело меня, значит

Но Другую вообразить до конца не удавалось. Только мир без никого случалось представить ненадолго, это было не очень сложно, так, словно все видишь в первый раз, словно все видишь в последний раз, и нечего вспомнить, словно настоящее распахивает двери, а ты опоздал и уже не можешь переступить этот порог. И я – опоздал. Мы с ней родились невпопад, и я прожил не так, как хотел, я хотел так, чтобы можно было сказать: я не люблю тебя – и не любить.

Но и в мире-без-никого все эти мои экзерсисы в самобичевании оказались напрасны, оказалось, неважно – жжет, как йод, или жжет, как лед, хоть я стирал наши переписки, удалял ее номер телефона, блокировал в соцсетях, в общем, сбегал как мог, – она как будто знала траекторию моего побега, и в то время как я не мог добежать до нее, сколько ни старался, для нее это было – раз плюнуть; ее явление приводило меня к странным полетам в снах под потолком, я просыпался и выпускал ее из блока, как бабочку из окна, снова набирал ее непостижимое имя в поисковике, отвечал на ее сообщения, что да, что мы встретимся, когда она приедет, и когда она приезжала, успевал поместить ее в принудительную колонку очередного черного списка. Я опасался ее спецэффектов. Ее воздействия. А потом моей жизни стало тесно во мне и без нее, в моей жизни случилась многозадачная фраза: по самым оптимистическим прогнозам.

Да, дорогой читатель, ты вправе судить меня за то, что я даже не попытался сделать финалом наше с ней жили долго и счастливо, но давай начистоту, слишком много табу, она бы захотела ребенка (а она и захотела). Невозможно вообразить, чтобы я захотел того же. И потом – я начал бы ее ревновать к любой мысли. Проверять ее личную переписку и телефон. Без спроса читать ее тексты. Устраивать сцены из-за того, что тексты не обо мне. Кто из нас был бы счастлив? В конце концов, она начала бы стариться. Стала бы рыхлой, пятнистой и еще более невыносимой.

Нужно было сразу запретить ей, сказать: эй, не надо на меня воздействовать – но ее присутствие в жизни так ловко помогало мне избегать смерти, и вышло, что если бы ее не было, ее бы стоило выдумать. Что я и сделал.

Я не видел ее пять лет, и само ее существование начало казаться мне зыбким.

Говорят, что можно умереть от одиночества. Но человек умирает не поэтому, а из-за невозможности близости к другому.

А представить мир без человека? – просто, просто достаточно пойти в зимний лес, по нехоженой заснеженной тропке, вглядываясь в заиндевевшие мультипликационные кроны деревьев. И все, никого нет, тебя нет, тебя тоже. Человека нет без другого человека, лишь другой может засвидетельствовать твое существование. А настоящие мы только в снах. Ты то, что тебе снится, – кто это придумал, не помню, может быть, я сам.

Мне бы хотелось знать, каким она видит меня во сне.

Но до нее мне точно не дойти, найти хотя бы путь домой… Сестричка ходит с заветренным загадочным лицом, как снегурочка, среди этих неэстетичных пней, какого дьявола вырубили всю эту делянку, я не могу найти Улисса. Мне страшно, что мы замерзнем заживо, и смутно-памятно, что первая сестричка была другая, с какими-то побрякушками на шее и расширенными зрачками, она качественно владела шприцем и не отзывалась, когда я ее звал, а Гражина всегда отзывалась, пока я не перестал.

Что станет с ней, когда меня не станет?

Можно ли оставить все как есть? Оставить ли ее в живых? С этим ее Героем?

Боюсь, я слишком эгоистичен для того, чтобы умирать в одиночку и отдать ее ему. Что ж. Запустим рулетку, поставим на потерю. Кто чей Бог, опять-таки?

Перед тем как сдаться в хоспис, думаю сдать ее какому-нибудь маргиналу, радостно и безоглядно: забросить подальше от дома, на самолете дальнего следования, по дороге на книжную выставку или на обратном пути, без денег и визы, с гарантией невозвращения, вылепить заезженный сюжет, инфицировать погуще мракобесием, секс – это для нищих духом, Севочка, но меня все целуют…

Тебе не кажется, Гражина, это ненормальным, что тебя все целуют, я тебя спрашиваю?! А как же нарушение личных границ? Сексуальная неприкосновенность? Телесная автономия? А как же активное согласие? Все эти твои скабрезные истории заставляют вспомнить клипы на MTV, но в комоде я нашел подтверждения твоей совершенно отдельной от меня и незнакомой мне личности, нашел бодрые фотосессии и долгоиграющие видео, нашел пана Корсака, у которого расцвела дробная мирабелька, пока ты продумывала (продумываешь, будешь продумывать) вариативность жизни вымышленных персонажей, я хотел (хочу, постараюсь не хотеть) придумать нам с тобой легкую смерть.

Временами мне мнится, что я болтаюсь в поезде метрополитена, где мне никто не уступает места, а я вот-вот упаду от усталости, но потом оказывается – нет, я иду, все иду по этому белому, невыносимо красивому лесу, вдохновляющему больше, чем ударная доза стимуляторов, как ты думаешь, дорогой читатель, мои бесчисленные импликации будут пользоваться популярностью post-mortem? Я переживаю, что ты сочтешь меня лжецом, что ты прочтешь меня не так, что я не стану твоим героем, люди ждут занимательных историй, а я даже изобразительные средства выбираю не то чтобы прилежно, я – скептик в отношении устоявшихся правил, высокомерный манипулятор, но между нами так много общего, дорогой читатель, стоит только приглядеться, нарциссическое устройство – это не всегда расстройство, не бойся, и, как известно, совпадения сигнализируют о пути в верном направлении, благодарю, что ты идешь со мной.

Ты когда-нибудь задумывался, что от тебя останется? Потом, когда выключат свет окончательно, пока мы с тобой примеряемся к полумраку?

А что от меня останется, кроме моей выпавшей где-то здесь, в чистом лесу, флешки с текстом? – ошметки в корзине для грязного белья, стоящей в сестринской.

Что от меня останется в пластиковом пакете для передачи под расписку моим несуществующим родственникам? Даже похоронного марша, ныряющего по-доплеровски эффектно по пустынным переулкам, от меня не останется.

Еще я не понимаю, что на меня наденут после. У меня нет ни одного костюма. Зато есть почти новые кеды и шорты из секонд-хенда.

А Улисс уже запропастился куда-то окончательно, проскочил в какие-то заснеженные заросли, обманул мои глаза, паршивец, хотя должен был указывать мне дорогу. Путь домой. Побегу за ним на все четыре стороны, дорогой читатель, извини, еще увидимся.

А пока, как говорил один популярный француз, почивший с эпохой постструктурализма сорок лет назад и зачем-то недавно воскрешенный: Автор должен умереть.

Каждое утро будильник начинает каркать по-вороньи в четверть восьмого. Каждое утро он первым делом думает, что нужно изменить сигнал, но потом забывает. В последнее время ему все труднее выбраться из царства сна, он ложится все позже.

Каждое утро он просыпается на неоправданно огромной двуспальной кровати. Первое, что возникает у него перед глазами, – это концентрированная цветопляска трех репродукций Ротко: согласно концепции художника выставлять только одно его полотно кощунственно.

В последнее время по утрам, едва придя в себя, он испытывает неясное беспокойство. Тогда он быстро встает, игнорируя ванную, включает недовольный своим пробуждением ворчливый чайник и под его кряхтение собирает осколки происходящего, глядя на улицу из окна. Он живет в старинном белом доме на высоком втором этаже, прямо над цветочным магазином. В такое время тот еще бывает закрыт, как и турецкий ресторанчик напротив. Ресторанчик называется Royal, но по сути это обычная столовая с самообслуживанием. Он ходит туда время от времени, когда хочется разнообразить свою пресную жизнь чем-то неожиданным вроде острого риса, гироса или фалафеля, а готовить не хочется. Он хорошо готовит, но ленится для себя одного.

Улица Кирай не просыпается раньше десяти утра, особенно по выходным. Он обожает эту улицу, может просто стоять и таращиться в окно – каждое утро, как впервые. У него долгосрочная аренда, но иногда ему снятся кошмары: срок подходит к концу, и хозяин отказывается ее продлевать. Укол в сердце он испытывает даже наяву, ведь эта улица – то, что он выбрал за свое постоянное: как жизнь, как смерть. Он бежит, мечется от заведения к заведению – их здесь десятки: возле турецкого – китайский ресторанчик – бар «Рутс» – ресторан «Монархия» – KFC – бар «Ватсон» – бургерная и так далее – по обеим сторонам от его дома, во сне они иногда меняются местами, он спрашивает у обслуживающего персонала, у случайных посетителей, тщательно подбирая несклоняемые слова: не сдается ли где-нибудь поблизости квартира? Но именно на этой улице. Он не может потерять эту улицу. Кто бы мог подумать, что его сердце врастет в этот старый еврейский квартал, ведь его звали и в Барселону, и в Берлин.

Иногда сон развивается иначе и агрессивнее, он, не раздумывая, бьет хозяина по лицу, трясясь от негодования, и кричит, не владея собой. Нельзя сказать, что это оправданная реакция на отказ, это он понимает даже во сне. Но терять всегда больно. Иногда во сне он просто придвигает кресло к входной двери и уходит в комнату, пока девушка-агент, с которой он заключал договор, пытается достучаться до него, вразумить, объяснить, что он должен съехать. Время от времени наяву он задумывается о том, чтобы поискать здесь квартиру, которую можно было бы купить. Загорается и так же быстро остывает. Подсчеты и оценки, как долго придется откладывать и копить, охлаждают его пыл. Если бы у него был кто-то, ради кого стоило бы так напрягаться…

Он оглядывает белоснежную кухню, которой давно не помешала бы уборка. На шкафчике у ручки блестящие отпечатки его пальцев. Он трет их губкой, не очень удачно. Эта кухня слишком белая. Слишком большая для него одного. Сегодня у него первый полноценный выходной за долгое время, нет, он не потратит его на такую чепуху, как уборка.

Он заливает кипятком черный чай из пакетика, хотя обычно заваривает крупнолистовой зеленый в специальном чайнике с ситечком. Пакетик тут же предательски лопается – не хотелось возиться, теперь еще больше хлопот. Черное крошево расползается по всей кружке и поднимается вверх. Чертыхаясь, он выливает все в унитаз, а потом заливает кипятком новый пакетик.

Пока чай заваривается, он принимает душ. Вода мягко заключает его в свои объятия, смывая остатки сна. Потом он долго и с сомнением примеряется к своему отражению, решает не бриться, не сегодня, вспоминает, что брат отпустил смешную бороду, которая ему не к лицу. И ему тоже не к лицу – слишком мягкие черты? Чересчур непривычный образ?

Он выходит из ванной в халате, который ему подарила Томочка еще в прошлой жизни, потому что именно халат отличает богемного человека от обычного. Делает несколько бутербродов с мягким сыром, огурцом и ветчиной – удачное сочетание, добавляет одну ложку сахара в чай. Только зеленый хорош несладким.

Пока пьет чай, включает ноутбук, проверяет соцсети. Сегодня в новостях умирали меньше, а бомбили чаще. Надо бы делать выходной и от соцсетей тоже. Но сегодня он, по крайней мере, проигнорирует рабочую почту.

Покончив с завтраком, он тщательно моет кружку от чайных разводов. Пусть хоть единственная кружка хорошо выглядит. Он вытирает ее бумажным полотенцем, пытаясь отогнать от себя навязчивые мысли об утренней сигарете. Никто в его семье не курил. А он попробовал за компанию с однокурсниками в академии десять лет назад и никак не может бросить. Каждое утро он зарекается, что с сегодняшнего дня – ни-ни.

Он откладывает пачку, смотрит на часы, привычно прибавляет разницу – дома уже начало одиннадцатого. Значит, можно позвонить Томочке.

Напоминалка надсадно пиликает, уведомляя о творческом занятии в музее. М-да, он чуть было не забыл, что это именно сегодня. А еще он обещал зайти к Дэну.

– Привет, Томочка! Как дела?

Маленькая, как птенчик, Томочка проявляется из своего прекрасного далека на фоне полок, вечно забитых листками и книгами.

– Здравствуй, мой хороший! А я тут у вас гощу, с Серафимом изучали новую энциклопедию.

Он видит сидящего спиной к экрану Серафима, который ожидаемо не оборачивается. Его русые волосы уже достигли лопаток. Серафим не желает стричься.

– Как твое здоровье, Томочка?

– Скриплю потихоньку. – Томочка смеется, и ее знакомый с детства смех тепло отзывается в нем.

Он вглядывается в ее новые морщинки вокруг губ и на щеках с вниманием художника. Эта женщина – просто мастер перевоплощения: в одну минуту может быть очень юной и тут же очень старенькой, женщиной средних лет и маленькой девочкой, такая она, его Томочка, – никому не досаждающая, за всех переживающая, назло всему выживающая. Томочкой она стала сразу после их с братом рождения, потому что устала быть Тамарой Игнатьевной на работе. Она находилась где-то поблизости, где-то неподалеку больше двадцати лет, и теперь он очень скучал.

– Мама вышла в магазин, закончились яйца! – отчитывалась Томочка. – Она как раз задумала что-то испечь, то ли яблочный пирог, то ли что… А у вашего отца сегодня два кариеса и периодонтит… Это я его слова передаю. Все-таки ваш отец никогда не отличался высокой культурой.

Он смеется. Только наедине с ним Томочка позволяет себе такие критические выпады в адрес папы, и уж тем более никогда бы не смогла заявить подобное ему в глаза. Стоматология – слишком приземленная профессия, и лишь рассуждения о ее бесспорной необходимости примиряют Томочку с зятем. И с Дэном, к сожалению, тоже приходится примиряться: он пошел по стопам отца и стал не слишком одухотворенной личностью.

Зато с ним Томочка как будто одно целое. Насколько это возможно.

– Я смотрю, ты похудел, Кирюша, – говорит Томочка. – Ты слишком много работаешь, не бережешь себя, детка!

– Не похудел, не похудел, это я просто не побрился. А ты, как всегда, на высоте!

– Я постоянно забываю, как называется твоя работа, аут-с… серфинг?

– Да, почти…

– Меня соседка спрашивает постоянно, как внуки, а я не помню, что и говорить о тебе. Ну, говорю по старинке: программист.

– Созвездие Лисички, – отчетливо произносит Серафим.

– Он целыми днями, – Томочка направляет экран на Серафима, – сходит с ума с этой лисичкой. Новую звезду открыли, какую-то Лисичку…

– Nova Vulpeculae, – уточняет Серафим.

– Вот-вот, вульпекулю эту, и он ни о чем другом и не говорит.

Серафим – нейроотличный. Он отсутствует в реальности, предпочитая мир космоса и звезд. Никогда нельзя узнать, о чем он думает и думает ли вообще. Его не интересуют люди, сон, еда и окружающая действительность, он нуждается только в справочниках по астрономии и картах звездного неба. Недавно ему исполнился двадцать один год, что в масштабах его Вселенной не значит ничего. Во Вселенной Серафима люди вообще и человечество в частности – неотъемлемая, но не слишком нужная часть системы мира.

– Все-таки мне жаль, что ты изменяешь своему призванию с этим серфингом… Такие вы теперь шустрые, так быстро обучаетесь… Это хорошо, конечно, – ни один разговор с Томочкой не может свернуть с этой тропы, – но я думаю, ты бы все-таки мог стать неплохим художником, Кирюша!

– Стать неплохим, но бедным художником, Томочка, больше решительно не входит в мои планы, а выдающимся я уже не буду. – Он с удовольствием разглядывает, как она поджимает свои напомаженные губы. Томочка всегда на высоте. Обыкновенным, заурядным осенним утром она все равно пришла к дочери при полном параде: легкий макияж и тщательно уложенные опаловые волосы.

Он рассказывает, что собирается пойти сегодня на мастер-класс в музей, она – что написала какой-то из будапештских мостов по одной фотографии из интернета, и спрашивает, удалось ли устранить последствия наводнения, случившегося неделю назад.

Все это время Серафим что-то невнятно бормочет себе под нос, а он, пока Томочка делится своими нехитрыми новостями, думает о том, как несправедливо, что она не может увидеть будапештский мост наяву. В первые годы после переезда бывали дни, когда он заземлялся, замедлялся, отрывался от экрана и цифровых решений и шел, не разбирая дороги и улиц города, пытаясь настроить Томочкину оптику у себя внутри, чтобы смотреть на мир ее глазами. В такие минуты ему снова хотелось взяться за краски. Хотя бы за карандаш. Он даже запрещал себе фотографировать особо интересные места, чтобы был соблазн вернуться туда. Вернуться к себе. Он, конечно, предлагал Томочке приехать. Но она только смеялась, что слишком стара для перелетов. После пандемии и тяжело перенесенной болезни они окончательно перестали об этом говорить.

Выйдя из дому, Кирилл пожалел, что не прихватил с собой ветровку. Осень еще не дышала в загривок, но воздух уже начал остывать.

Он зашел в цветочный магазин внизу и, не раздумывая, выбрал желтые и оранжевые бархатцы в прямоугольной плетеной корзинке.

Дэн и Юля жили неподалеку от медицинского университета, на улице Бержени, в типовой многоквартирной трехэтажке. На нулевом этаже располагалась терраса с садом, где Юля любила высаживать цветы. В конце сентября, он решил, такие живые бархатцы лучше, чем срезанный букет. Прийти без цветов никак не получалось, потому что Дэн проболтался, по какому случаю зовет его.

Они были совсем не похожи с братом. Настолько, насколько могут быть не похожи двойняшки. Дэна все принимали за старшего, что соответствовало действительности, правда, старше он был едва ли на пять минут, а не на пять лет, как казалось многим. При этом Дэн был ниже ростом и сильно походил на отца, не только внешне. Он без раздумий стал стоматологом и совершенно не витал в облаках. У него не было таланта к рисованию и изучению высоких технологий. Кирилл, в свою очередь, пошел в маму и Томочку, с детства не выносил вида крови и не представлял, как можно по доброй воле ковыряться в чужих испорченных зубах.

В другой день он, возможно, предпочел бы прогуляться пешком, но все-таки для прогулки с бархатцами в руках путь был не близкий, и он выбрал метро. Женщины в вагоне одобрительно улыбались, поглядывая на его корзину.

Юля открыла дверь, встала на цыпочки, коснулась его щеки локоном вместо поцелуя. Эта ее привычка… Как будто обязательно целоваться при встрече. Тем более имитировать поцелуй. Она оценила, что он надел футболку, которую она когда-то собственноручно покрасила, и немного посмеялась над выбором цветов, но было видно, что ей приятно. Он безотчетно смотрел на ее загорелые руки и спину с тонкими бретельками сарафана крест-накрест, идя за ней.

Квартира-студия с белыми стенами всегда казалась ему слишком холодной и аскетизмом напоминала поликлинику. Странно, что Юля до сих пор не озадачилась уютом. Судя по всему, когда она не пропадала на работе, ей было интереснее копаться в садике внутреннего двора. Тот зеленел за стеклянной дверью, разбавляя белизну гостиной, точно прямоугольная картина в большой вертикальной раме.

Дэн сидел на диване и пялился в телефон, пробубнил: что новенького? – и даже не поднялся навстречу.

– Томочка передавала привет, ты звонишь ей?

Дэн недовольно поморщился.

– Я звоню домо́й, – подчеркнул он.

Кирилл сел рядом с братом с неприятным ощущением, что зря сюда притащился. Можно было и по телефону обсудить.

Юля виляла сарафанным задом, колдуя над сковородой и умудряясь не свернуть кастрюлю с узкой варочной панели. Кирилл смотрел ее с дивана, как кино на широкоформатном экране. Квартиры-студии никогда не вдохновляли его агорафобию.

– Уже определились с датой? – спросил он.

Юля подпрыгнула как ошпаренная, смешно тараща глаза, и они тут же устроили утомительную перепалку с выяснениями, зачем Дэн проболтался раньше времени. Дэн скучным тоном сообщил, что узаконить их отношения пора давно, поэтому он не стал наводить тень на плетень. Так и сказал. Где-то вычитал, наверное. К тому же, добавил он, ты ведь знаешь Кира, он вообще не пришел бы, если ему не сказать все как есть.

Юля знала. Хоть так обычно и не бывает, она была единственной девушкой, с которой встречались оба брата.

Кир – на последнем курсе Академии искусств, где они вместе с Юлей учились, Дэн – когда стало ясно, что Юле необходим крепко стоящий на земле, стабильный человек, который может уравновешивать ее и обуздывать. Она рано потеряла мать, и отношения с отцом трагически перестали складываться, когда на седьмом десятке он вздумал завести новую семью. Спускать на землю у Дэна получалось хорошо – без использования фразеологизмов и драм. В Будапешт они приехали уже вместе. Кир – отдельно. От них и от всего в принципе.

Когда Юля наконец великодушно простила Дэна и его длинный язык, она уселась к нему на колени и принялась оплетать его всей собой в своем легкомысленном сарафане и душить в объятиях. Дэну это заметно нравилось. Кир поздравил их, они немного обсудили, когда и как зарегистрируют отношения, – оказалось, совсем скоро, через две недели, хотели раньше, но была небольшая проволочка с документами, теперь все в порядке. Кир, разумеется, будет почетным свидетелем. Летом – свадьба дома: с платьем, кольцами, рестораном, со всем полагающимся антуражем, в кругу друзей и близких.

Торжественный обед по случаю помолвки состоял из гречки и котлет. Добывать гречневую крупу всеми правдами и неправдами, с передачами от знакомых и посылками из дома, чтобы готовить ее по особым случаям, стало милой Юлиной традицией. В Будапеште гречку продавали только в зоомагазинах.

После трапезы Кирилл извинился, что не сможет задержаться надолго. Он был даже рад, что не приходится врать, что у него действительно дела.

О художнике, который должен был провести мастер-класс, он раньше не знал: это таргетированная реклама в интернете предлагала всем желающим провести субботний день за уроком рисования прямо в пространстве Национального музея, и он заинтересовался. Поискал информацию о Пале Гербере и его персональных выставках, посмотрел доступные живопись, графику, инсталляции, впечатлился его достижениями и решил, что этот урок ему нужен. Немного смущало то, что он, вероятно, не все сможет понять. Венгерский Кирилл знал все еще на базовом уровне, хотя для получения постоянного места жительства выучил даже первый куплет Szozat.

Юля пошутила, что он мог бы записаться на мастер-класс и к ней. Она работала в детской художественной студии и очень гордилась своими маленькими учениками.

…В музей пришло семь человек, и парней, кроме Кирилла, больше не было.

Пал Гербер оказался лысым, игриво-серьезным, ироничным человеком с грустными глазами. Он рассказал, как отказался от цвета в своих картинах и почему его работы практически монохромны. Для начала Гербер предложил решить, что именно собравшиеся хотят запечатлеть. Может быть, вазу или кресло. Или мольберт на мольберте. Не важно. То, к чему лежит душа. Неофиты-художники казались растерянными, возможно, они ожидали, что Настоящий художник поможет им определиться – без права выбора. Многое из того, что говорил Гербер, Кирилл только домысливал. По жестам он понял, что художник призвал следовать за своим сердцем, останавливаться в процессе работы, отстраняться, и тогда изображение само подскажет, чем хочет стать. Но это совсем не значит, что именно этим оно и будет являться.

– A kép oldja, ne pedig én [картина сама решает, не я], – сказал Гербер.

О том, что он не любит никаких навязанных интерпретаций своего творчества, но обожает застигнуть врасплох зрителей и критиков, давая картинам через названия дополнительный, текстовый, план, Кирилл прочитал заранее. Последним наставлением Гербера было не бояться ошибаться – именно работа над ошибками помогает художнику разобраться с собой.

Почти сразу Кирилл определился, что не будет рисовать ни окно, ни кресло. Он пришел на мастер-класс, потому что ему был необходим плейсхолдер, что-то помогающее понять, что он не потерялся. После лекции Гербера ответ стал так очевиден, что он даже не успел удивиться.

В детстве Кирилл очень любил это деревце. Фрагмент нездешности посреди большого города. Оно зацветало всегда неожиданно и упрямо, несмотря на заморозки, еще до появления листьев, белым-белым облаком усаживались цветы на некрасивые, кривые сучья. Летом так же неожиданно на деревце появлялись мелкие желтые шарики. Их бывало полным-полно, как и цветов, они наливались соком и падали, и на дороге, по которой они ходили гулять с Томочкой, с каждым осенним днем их становилось все больше и больше, но у них с Дэном почему-то ни разу не возникло соблазна их попробовать, этим занималась соседка по подъезду, сверстница Томочки, которая, в отличие от нее, зачем-то ходила в платочке и была выразительно ближе к земле: она собирала эти шарики, не очень таясь, и продавала на маленьком местном рынке пол-литровыми баночками, рассказывая редким покупателям, что это сливки из ее сада. И потом, когда осы улетали, пресыщенные остатками сочной мякоти, найденными на асфальте, когда осенним дождям удавалось окончательно смыть следы былого богатства, всегда наступал момент Томочкиного смеха, Томочкиной улыбки, они шли мимо деревца, и она говорила: Смотрите, мальчики, притаи-и-ились… – указывая на газон, где, точно мокрые цыплята сложно-желтых оттенков, выглядывали из редеющей уже травы россыпи переспелых плодов.

Однажды соседка по подъезду умерла, и несколько лет подряд ультражелтые моря безысходно разливались по асфальту, источая запах, согласующийся с законами дикой природы, органической химии и ее сложных процессов брожения, гниения, ферментации, заставляющий всех обходить это место стороной до прихода дворника.

Это деревце осталось только в памяти Кирилла: когда в их районе прокладывали метро, их дом пошел под снос, и они переехали. Потом он переехал еще раз. Там не остались ни это деревце, ни он. Но где-то же они – там – остались…

Он начал писать сразу, без наброска, чем выдал свое образование. Сложнее всего было получить цвет из предоставленных музеем материалов, этот особенный белый с едва различимой дымкой желтого, который придавали цветам тычинки. Пал Гербер заинтересовался его рисунком, спросил: Сseresznyevirág? – нет, сказал Кирилл, это не сакура, это цветы сливы. Потом понял, что сливы-венгерки другие. Быстро сверился с интернетом, показал: Sárga szilva (желтая слива). В двух словах объяснился с художником через приложение на айфоне.

Гербер спросил, как он хочет назвать картину.

– Az én nő, – сказал Кирилл, не прибегая к помощи переводчика, и неожиданно покраснел, что было ему несвойственно. Вызывали сомнения и правильность произнесенной фразы, и то, что именно это он хотел сказать. Моя женщина. Что общего белые цветы сливы могут иметь с женщиной. Они скорее были Он сам. Но Кирилл сказал: моя женщина. Картина сама решила, не он.

Пал Гербер одобрительно улыбнулся, кивнул головой и перешел к мольберту красивой высокой шатенки. Она рисовала что-то неопределенное: вазу или окно. После окончания мастер-класса Кирилл был единственным, кто не забрал свой рисунок. Он не смог бы объяснить почему.

Выйдя из музея, он отметил, как сквозь посеревшие обрывки облаков сеялось подозрительно яркое солнце. Снаружи оказалось намного холоднее, чем можно было представить, глядя на мир из окна. Кирилл включил свой заезженный плейлист, который его успокаивал, остановился на ступеньке, будто забыл, куда собирался, в какую сторону ему податься в этот долгожданный, разрешенный себе выходной.

Первое, что привлекло его внимание, было чем-то розовым. Он пошел к этому чему-то нелепого цвета – его держала длинноволосая девушка, сидящая на скамейке. Не просто держала – она его ела, этот цвет, довольно обреченно. Мороженое на палочке. Близоруко щурясь, она разглядывала прохожих и казалась очень печальной. И очень знакомой. Где-то он уже видел ее. Кирилл направился прямо к ней, не раздумывая. Точно вспомнив, что это его она ждет. Что они условились встретиться здесь, сегодня.

Она не взглянула на него, когда он присел рядом. Наоборот, отвернулась, так, словно обижена этим своим ожиданием. Он пригляделся к ней, подсчитал в уме, насколько задержался. Она была уже не так молода, как показалось вначале, издали. Женщина средних лет. Трудно определить возраст, так часто бывает. Он решил, что не важно, откуда он ее знает. Важно, что знает. И что он успел.

– Are you okay? – спросил он. – Почему ты грустишь?

Я напишу книжку о тебе, а ты, давай ты напишешь книжку обо мне!

Она засмеялась, спросила: ты шутишь?

Нет. Я серьезно, Побожная.

Что же мы напишем? Я не знаю, что писать о тебе…

Не важно. Мы напишем наши биографии, точнее, антибиографии и прославимся… и ты, как гуру в описаниях природы, все испортишь, конечно. Сразу станет ясно, что я так не умею писать, но все равно! Мы выдадим твое творение за мое, а мое за твое. Знаешь, как это сейчас модно. Мистификации в тренде. Давай устроим литературный эксперимент. И потом, это же уникальный шанс!

Для чего?

Дура ты, Побожная. Все пройдет, а мы останемся.

А если тебе не понравится то, что я напишу? А если мне не понравится то, что ты напишешь? А если нас не напечатают? А если напечатают, но в библиотеку к бессмертным мы не попадем? Что же тогда, Сева?

Исходя из всех этих пунктов, мне положено будет расстроиться, но это не повод не рискнуть. Чуть не забыл: нужно еще посвящения обязательно написать. Обязательно одинаковые. Например: Тебе… Ты же хотела, помнишь, оправдать свое существование?

Это очень сложно. В твоей жизни ничего не происходит, кроме жизни. В моей, впрочем, тоже. О таком не пишут. Лучше писать о любви, например.

Если бы я был единственный мужчина на Земле, ты смогла бы полюбить меня?

Она опять засмеялась.

Раев В. И. Господин Корсак (черновики).

Раев В. И. Сонное царство: роман. – М.: Вокабула, 1995.

Мицкевич А. Гражина: поэма. – М.: Художественная литература, 1968.

Гете И. Фауст: поэма. – М.: Художественная литература, 1969.

Данте Алигьери. Божественная комедия. – М.: Правда, 1982.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. – М.: Изд-во Академии наук СССР, 1961.

Побяржина Х. Валсарб: роман. – М.: Альпина нон-фикшн, 2023.

Побяржина Х. Ночник: роман (неопубликованная рукопись).

Falski Marian. ELEMENTARZ. Warszawa, 1937.

Kresy Wschodnie © Copyright by Autorzy i Wydawnictwa Universytetu Warszawskiego, 2004.

Этнокультурные процессы Белорусского Подвинья (Витебщины) в прошлом и настоящем / А. Вл. Гурко [и др.]; науч. ред. А. Викт. Гурко; Нац. акад. наук Беларуси, Центр исслед. белорус. культуры, языка и лит., Ин-т этнографии и фольклора имени Кондрата Крапивы. – Мн.: Беларуская навука, 2017.

Один пепел (польск.).

Нешпоры – вечерняя костельная служба.

Мара – по-белорусски «мечта».