© Дарина Стрельченко, 2024

© Издание, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2026.

Soda Press

Cover art © by Evangeline Gallagher, 2025

В школе их называли Галевали. Маргарита звала их Гляибля. Гляибля сидели на подоконнике, солнце светило им в спины. Контур был ярким и чётким, такая картинка могла бы стать хорошей татуировкой. Само собой в голове сложилось название: «Мои врагини». Галя курила, Валя бесконечно обновляла свою стену ВК. Галя улыбалась и щурилась как кошка, её светлые волосы отливали на солнце платиной. Из раскрытого окна пахло весной, кленовые ветки царапали стёкла. Заметив Маргариту, Галя прикрыла левый глаз и окликнула Валю:

– Глянь, кто выполз.

Валя оторвалась от телефона и засмеялась. Смех у неё был красивый: мягкий и звонкий. Галя тоже засмеялась – рассыпчато и резко.

– Ри-ита, – протянула она. – Покуришь с нами?

Внутри у Маргариты всё сжалось. Стремительно и привычно вскипели ярость и страх. Как обычно, победило «не лезь». Тебе же хуже. Ты уже столько раз огребала – мелкая и слабая. Их не победить, не осилить. Уйди.

Она прикинула расстояние до двери кабинета. Если рвануть прямо сейчас, пока они расслабленные, – проскочит. Маргарита рванула. Не рассчитала. Галя рывком подвинулась, опустила ногу, и Маргарита, запнувшись об неё, повалилась вбок и ударилась о батарею. Сквозь искры из глаз заметила, как Галя спрыгнула с подоконника. В ушах затрещало, а в нос шибануло табачное Галино дыхание. Рука с розовым браслетом мелькнула перед лицом, схватила за волосы и дёрнула вверх. Маргарита закричала, и Валя соскочила с подоконника, чтобы прикрыть их от учителей, которые могли заглянуть в коридор на перемене.

– Ну вот, может, хоть прояснится в голове, – встряхивая Маргариту, хмыкнула Галя. – Может, уяснишь своё место, нищебродка тупая, наконец-то. Я тебе сколько раз говорила: не вылезай, не пугай народ.

Голова моталась, всё прыгало перед глазами. Маргарита стояла на четвереньках, и вырваться из Галиной хватки не получалось.

– Как же от тебя воняет, а! В твоей дыре всегда такой запах или только когда папаша приходит? Валь! Позови Марата, надо её помыть.

В ушах шумело, Галины слова доходили с задержкой, как сквозь помехи. Кожа на затылке горела – от удара и от того, что Галя тянула и тянула за волосы. Перед глазами поплыли огненные круги.

– Как мыть будем? – где-то наверху деловито уточнила Валя. – В раковину не влезет.

– Чего надо? – лениво выглянул из кабинета Марат.

– В унитаз окунём, – решила Галя. – Маратик, не тормози! Ну!

Маргарита забрыкалась, но Марат заломил ей руки. Галя продолжала держать за волосы, голову пришлось наклонить, чтобы не тянуло так зверски. Теперь Маргарита видела исцарапанный линолеум и слетевший с косички краб. Потом Галя отпустила волосы, а Марат потащил её в сторону туалета. Краб исчез, линолеум продолжился. Маргарита замычала, упираясь и дёргаясь.

– Да заткнись ты!

– Сейчас хлебнёт водички из унитаза и заткнётся. Давай, Маратик!

Маргарита извернулась и укусила Марата выше колена. Вряд ли ему было больно сквозь джинсы – скорее разжал пальцы просто от неожиданности. Маргарита по инерции рухнула вперёд, выставив руки. Схватилась за затылок. Волосы были липкими, от макушки растекалась острая и горячая боль.

– Не хочешь мыться? – участливо спросила Галя.

– Ах ты сучка мелкая, – процедил Марат, растирая место над коленом, – зубы как у щуки!

– А я уже мыло нашла, – расстроилась Валя.

– Может, тебе и рот вымыть? С мылом?

Галя вернулась на подоконник, смотрела снисходительно. Было хорошо видно белые ниточки – шрамы у неё на лице. Длинными ногтями Галя стучала по наслоениям краски: трык, трык, трык. Теми же ногтями, которыми расцарапала Маргарите спину, когда в раздевалке перед физрой стягивала с неё лифчик. Трык. Трык.

Зазвенел звонок. Маргарита, пошатываясь, поднялась.

– На черчение торопишься? – ухмыльнулась Галя. Затянулась, потушила сигарету об облупленный подоконник. – Ничего, мы недолго. Маратик, смотри, не провоняй от неё, пока моем.

Затылок горел. Рывками, проталкивая по сосудам кровь, стучала ярость. Её было меньше, чем страха. И боли тоже было меньше. Но Маргарита сделала шаг, в затылке выстрелило, и боль и ярость соединились – слились с кислой грубой тряпкой из подсобки, с гаденькими усмешечками, с харчками на парте… Сплавились во что-то. Маргарита плохо осознавала, что делает. Не понимала даже, что низкий утробный звук, который она слышит, – её рёв.

– Куда это наша мразотка рванула?

Она двинулась вперёд, ускоряясь и тяжелея. Галя болтала ногой в лакированной туфле. Маргарита добралась до неё в один скачок – может быть, поэтому никто не успел ничего сделать.

– Эй! Ты чё?

Холодная рисовая каша в волосах, разлитое в кеды пиво, хохот… Тетрадь «Потрогай Риту» с подсчётом очков. Как она размахивала руками, отбиваясь…

Нелепо, позабыв сжать кулаки, Маргарита толкнула Галю ладонями – в плечо и в грудь. Неумело, со всей силы. Галя покачнулась. Маргарита очень долго смотрела в её расширившиеся глаза, успела даже скосить взгляд на зажатую в пальцах сигарету, прежде чем Галя повалилась назад. Взмахнула руками, тихонько ахнула и исчезла за подоконником. Мелькнули юбка, колготки, ноги в лаковых туфлях.

Заверещала Валя. Кто-то закричал в коридоре. Маргарита стояла, так и не опустив руки. Колотилось сердце – как будто она петляла по школе, убегая от Гляибля, – и стучало в ушах. Она ватными пальцами взялась за край подоконника, выглянула наружу.

Снег во дворе давно растаял. Галя лежала на сухом асфальте, поверх надписей, которые каждый год оставляли выпускники. Под ней расплывалось красное пятно, и она не шевелилась.

Минута, в которую Маргарита смотрела на выпавшую из окна Галю, оказалась последней, когда время шло нормально. Дальше оно то растягивалось, то сжималось крепко и наглухо, чтобы потом выстрелить очередью лиц, событий и слов.

– Приговорить к четырём годам воспитательной колонии.

На голову будто обрушили ведро воды. Вода залилась в глаза, в уши и в нос и не уходила. Маргарита ничего не могла сказать. Зашёл конвой, и её повели куда-то. Перед глазами всё лежала на асфальте Галя. Нет, не может этого быть. Не могла она такое сделать. Нет, нет. Да нет же!

Мама не пришла ни на первый суд, ни на второй. На первом Маргариту приговорили к заключению в ВК 116/53 за непредумышленное убийство. На втором было что-то ещё, она не запомнила. Она пыталась объяснить им всем: «Я не специально это. Вернее, специально, но я не думала, что так кончится… Она доводила меня, конечно, но не могла же я нарочно выбросить из окна человека! Я не хотела её убивать!

Да как вы не понимаете, не хотела, мне так страшно, когда я об этом думаю, а оно само думается, я пытаюсь выключить, а оно не выключается, Галя постоянно перед глазами: одна туфля слетела, рот открыт, и волосы в рот попали… Выключите, выключите это, пожалуйста!..»

Никто ничего не выключил. Оказалось, Маргарита ничего из этого не говорила вслух. Только видела и кричала молча.

Потом её определили в карантин. Две недели. В голове всё билось – Гляибля.

– Никаких глупостей, поняла? Попадёшь в ШИЗО – на УДО не рассчитывай. А так можешь написать ходатайство уже через год. – Это сказала соцработник, прежде чем Маргариту забрали в карантин. Мила? Мирра? Маргарита запомнила только, что и в имени, и в отчестве было много «рг», «гр». – Не бросай школу ни в коем случае, попробуй устроиться помощником на кухню или разнорабочей. На руки деньги не получишь, но накопишь сколько-то.

Гляибля. Галя не отступала от неё ни на шаг, хохотала в ухо.

В СИЗО Маргарита решила, что сходит с ума. Куда её привезли? Камера была маленькая, внутри никого, но всюду вода. Временами казалось, что вода поднимается внутри и снаружи, затапливает её, как гнев, как ярость на Галю, из-за которой она тут, как отчаяние и бессилие, как злость на маму, которая привела отчима, которая выбрала его, оставила Маргариту одну со школой, с этой позорной тетрадью, с Галей, Валей… Гнев топил Маргариту, она задыхалась в нём.

А потом её отправили в другое СИЗО, и там были ещё люди, кто – она не помнила. Приехала знакомая соцработник – всё-таки Мирра, не Мила. Мирра Григорьевна. Мигрень. Сказала, что всё будет хорошо. Как всё могло быть хорошо, Маргарита не понимала, но крутила и крутила до тошноты, теряя чувство реальности: что было бы, если бы она не бросилась к кабинету тогда? Если бы не вырвалась от Марата, не толкнула Галю? Пусть бы просто ударила. Пусть бы от всей души вмазала, зубы выбила, протащила бы по полу, как они сами с ней делали! Но не вытолкнула… Не убила… Но она убила. Она теперь вот уже несколько недель как убийца. Как те мужики из фильмов. Как маньяки из книг. Как отсидевший отчим. Она такая же. Как эта соцработник может говорить, что всё будет хорошо, если Маргарита – убийца? Это как постоянный пожар внутри, постоянный чёрный огонь, разъедающий, скручивающий, его не потушить, он ничего не даёт, он жить не даёт… Везде вода, но она не может это заглушить, Маргарита тонула и задыхалась одновременно, и это длилось, длилось, она так ждала, что наступит конец, но его не было, дна не было, был ужас без конца, эта выгрызающая внутренности вина, и злоба, и ярость на себя и весь мир, и опустошение, и тоска, и желание только опуститься наконец на дно, зарыться в ил и сдохнуть, чтобы не чувствовать.

Нельзя было всплыть. Там, вверху, был мир для нормальных. Как всё может быть хорошо после такого? Как?!

А потом была девочка, которую прикрепили к Маргарите на десять дней, чтобы она поняла, что и как. Худая, светловолосая, с глазами-блюдцами. «Птичьи косточки» – так мама говорила про худых. Когда-то. В той жизни. Мама так и не пришла ни разу, только письмо потом передала через Мирру, сильно, сильно позже.

В строю, глядя в чей-то затылок, Маргарита шла куда нужно. Шла, шла сквозь дни, пока в какой-то момент не обнаружила, что вокруг гулкий прохладный зал столовой. Стояло эхо от стука ложек, пахло супом. Рядом, отодвинув скамейку, села Галя. Маргарита в ужасе отшатнулась. Убежать было нельзя. Только отвернуться.

– Ешь давай. Ты ж совсем как скелет! Маргарита, ешь, говорю!

«Птичьи косточки» села с другой стороны, и Галя ушла. Ушла! Маргарита, чувствуя, как выпрыгивает сердце, никак не могла вспомнить имя соседки. На нашивке было написано: «Е. Мегрец».

– Ешь. Тут съедобно готовят, бывает хуже. – Соседка словно прочитала её мысли, напомнила: – Я Лена. Я с тобой буду.

Маргарита с ужасом ждала, что Галя вернётся. Но Гали не было – ни днём, ни вечером. Только ночью она караулила у двери, но не могла подойти, потому что на её пути спала Лена. Маргарита не понимала, как худая спящая Лена может не пускать хохочущую сумасшедшую мёртвую Галю, но она как-то это делала. Маргарите было неважно – как. Она вцепилась бы в Лену, не отпускала бы, если б могла. Но был режим, и было нельзя. Она свернулась под одеялом, стараясь стать незаметней, сунула под подушку изгрызенные до мяса ногти и приготовилась к очередной порции кошмаров, к дурной бесконечности, где она из ночи в ночь, изо сна в сон толкала Галю в окно. Но в эту ночь Галя так и не смогла к ней пробраться.

Несколько дней спустя Маргарита оказалась в большом помещении вроде класса. Она долго смотрела на листок с заданием, не понимая, что от неё хотят. Потом вспомнила слова Мирры про школу, и ещё Лена объясняла, что будет какой-то тест. Она взяла ручку, это пробудило воспоминания: крошки от мела на ногте, листок в клеточку, «Потрогай Риту». Но всё это было как сквозь запотевшие стёкла. Маргарита придвинула лист, стала что-то считать, складывать и вставлять буквы.

Её зачислили в восьмой класс, вместе с девушками, у которых сланцы были из разных пар и почему-то разных цветов.

Позже Маргарита узнала, что классы собирают не по возрасту, а по уровню знаний.

– Тут храм есть. Можно в колокола звонить, – сказала Лена, когда шли из школы. – Ещё можно профессию получить. Успеешь выучиться на пекаря, например.

– Успею? – тупо спросила Маргарита. – До чего?

– До выхода, – объяснила Лена. Навстречу шли девушки сильно старше, наверно под восемнадцать, – все в татуировках. Лена рассказала, что такое делается легко: достать из тетрадки скобку, заточить, впаять над огнём в ручку. Поджечь пластмассу. Сажа скопится на стекле, потом нужно её смешать с шампунем, и будут чернила. Выбираешь рисунок, ищешь мастера. Партак[1] готов.

– Ты-то откуда знаешь? – равнодушно удивилась Маргарита. Лена была чистенькая, белокожая, без единой татуировки. А мысли в голове толпились, как мутные пузыри: Галя на подоконнике, надписи под окном на асфальте – тоже почти как татуировки. Очень страшно было, что Галя подойдёт близко. Она маячила на краю сознания, бродила по двору, но, когда рядом была Лена, не совалась.

– Ижка рассказала, – ответила Лена, но Маргарита не услышала сквозь гомон воспоминаний.

Гляибля. Гляибля. Гляибля.

– Ты старое-то забудь, Маргаритка. Смотри тут никого из окна не выкини. Забудь старое и учись уже какие-то взрослые движения делать. – Это ей велел кто-то из старших в школе. Раньше она бы взъелась на «Маргаритку», но теперь было всё равно, лишь бы не Рита. Её тут почти все звали Маргариткой. Нормально.

Если поднять голову во дворе, можно было увидеть берёзы, стены, вышки и колючую проволоку. Низкое и плоское небо наблюдало, как одни люди стерегли других. Иногда Маргарите казалось, что на стене сидит и вытирает кровь Галя.

В проволочном загоне возле школы жили куры – как будто тюрьма в тюрьме. За ними нужно было ухаживать: класть золу и гравий, мыть курятник щёткой с уксусом – это называлось «психологическая адаптация». В библиотеке стояло собрание сочинений Джека Лондона в чёрной обложке – Ленино любимое. С первого дня Маргарите запомнилась масляная краска на стенах. Ещё скрипучий пол, вытертая дорожка между кроватями. Кухня. Капуста. Девочки классом младше, которые не знали, что «а», помноженное на «2», равняется «2а». Позже Маргарита не понимала, почему из всего этого: курицы, Джек Лондон, кухня – крепче всего в память врезалось «2а».

– Пусть это будет самое плохое, что с тобой случилось, – сказала ей как-то перед отбоем Лена. – Дальше будет лучше.

Можно было звонить по стационарному телефону четыре раза в неделю. Кто-то раз за разом клал трубку прямо перед Маргаритой, и она запомнила у звонившего татуировку-пластырь на запястье. Она не знала, кому позвонить.

Примерно через неделю в швейной мастерской она не успела дошить наволочку вовремя. За это весь отряд заставили читать правила внутреннего распорядка вместо кино. Потом с ней опять говорил кто-то из старших:

– Ты так больше не делай. Веди себя хорошо. Ты нас не подставляй. Тебе же надо выйти отсюда с хорошей характеристикой, да?

Всякий раз, когда Маргарита выглядывала во двор, внизу чудилась Галя. Она пролежала на асфальте всё лето и почти всю осень. В октябре выпал снег, и асфальт исчез. Ещё Маргарита заметила, что всё внутри выдохлось. Было темно, пусто, но больше не жгло. Почти не жгло. Теперь только чугунный шар катался где-то в груди и в мозгу: ты убийца. Взяла и человека убила. Если вставать, ходить, говорить аккуратно, не тревожа шар, – можно было жить. Маргарита плыла, как в тумане. Не хотелось ни видеть, не чувствовать, хотелось забраться в нору, чтоб не трогали, но так было нельзя. Приходилось оберегать шар, чтобы он не разорвал, не разбил её изнутри.

– Если будешь на баланде, там малина растёт, пустят собирать её для компота. Слышишь? На баланду иди. Ну на кухню! – Это снова кричала Лена. На самом деле она спокойно рассказывала, но Маргарите казалось, что голоса до неё добираются сквозь что-то рыхлое, влажное, и нужно кричать, чтобы было слышно. А Лена была полупрозрачная, совсем тщедушная, не всегда могла докричаться. И про малину Маргарита толком не слышала. Вода всё не уходила, и она жила под тёплой толщей, отвечая невпопад, с задержкой, почти не чувствуя голода. От этого резкие повороты казались плавными. Маргарита скользила по ним, как по ледяной горке, как по кольцам змеи. Прошло бесконечное, жёваное, зажатое время, прежде чем она услышала вдруг:

– Эй, Маргаритка, тату хочешь? Змею набью.

Укол скобкой. Кровь. Боль. Шар взорвался от крика, Маргарита вынырнула из-под воды и сказала:

– Хочу.

– Всё очень просто, – сказала Лена, вытаскивая из-под досок лопату. – Предельно. Есть пропасть. Есть шар, который в неё катится. И есть чудо.

Лена не удержала скользкую лопату и уронила. Маргарита не успела подхватить, и на грохот выглянула надзирательница. Лена крикнула:

– Всё в порядке, Мария Ивановна! Просто лопата упала.

– Зачем вам лопата?

– Мы яблони будем сажать.

Мария Ивановна убралась обратно в каморку. Лена дождалась, пока там забормочет телевизор, поправила съехавшую косынку и продолжила:

– Чудо приходит в самый последний момент. Это классика жанра, сюжет Пасхи.

Маргарита не очень помнила, в чём сюжет Пасхи, но перебивать не хотелось. По тесному внутреннему двору гулял ветер, было зябко. Она плотней запахнула куртку, машинально проверила, на месте ли нашивка с фамилией. Лена подняла лопату и сунула ей в руки:

– Пошли.

Сама она взяла тяпку и лейку. Расстегнула куртку и вытерла лоб. Пока они тащили инструменты, Маргарита гадала, какое кино сейчас смотрит отряд. Особого смысла в этом не было: она всё равно не там, с ними, а здесь, с Леной, – прёт на себе лопату. Но она бы и не такое пёрла, лишь бы не оставаться одной. Там, в отряде, можно было оказаться одной даже среди тридцати человек. Там всё ещё могла подобраться Галя. Здесь, с Леной, безопаснее. После всего, что осталось в школе, после оглушённости первых недель в колонии знать, что ты с кем-то… ну, как когда мама в детстве прощала, переставала ругаться. Даже нет, сильнее. Быть с кем-то значило быть защищённой от себя. С кем-то, кто знал, что ты убийца, и всё равно звал сажать яблони.

Маргарита не могла представить, что Лена тоже убийца. Что она покалечила кого-то, или ограбила, или обманула. Была уверена, что Лена попала сюда случайно. Но Лена ничего не рассказывала.

Над головой, в рамке из колючей проволоки, бежали тучи. За углом хозблока Лена остановилась и посмотрела в небо.

– Надо успеть до дождя, а то потом в грязи придётся барахтаться.

– Где копать? – спросила Маргарита, прислоняя лопату к забору у курятника. Закатала брезентовые рукава – из-под правого выглянула змея. – И что насчёт чуда-то?

Лена ногой раскидала камешки, ткнула носком ботинка в четыре места.

– Тут. Тут. Вот тут и вот тут. Минимум на расстоянии метра. По поводу чуда… – Она снова задрала голову, рукой нащупала черенок лопаты. – Ну, в последний момент – в смысле, тогда, когда уже без чуда никак. То есть ты сделал всё, что мог. Вот просто всё. А зло оказалось сильней. И вот в этот момент происходит чудо. Но только с условием, что ты реально сделал всё, что мог. Совсем всё.

– Сурово, – буркнула Маргарита, отбирая у Лены лопату и втыкая остриё в землю. – Блин, как камень! Мы сто лет копать будем. Может, всё-таки дождя подождём?

– Я ж тебе только что объяснила, – с досадой сказала Лена. – Чудо – только когда ты приложил все усилия. Какое, извини, пожалуйста, чудо к тебе придёт, если ты просто дождёшься подходящих условий?

– Я дождусь дождя, и мне не надо будет чуда. Я буду просто копать.

Лена посмотрела на Маргариту, как смотрела на мелких, которые воровали диски с фильмами из комнаты отдыха. Вздохнула:

– Рита, я же не заставляю. Ни копать, ни слушать меня. Ты сама предложила. И сама спросила.

– Маргарита, – поправила она, и что-то ёкнуло: вдруг оттолкнёт Лену резкостью?

– Прости. Прости, Маргарита. – Лена улыбнулась, задумчиво посмотрела, будто приглашала рассказать, что не так с кратким именем. Маргарита качнула головой, раздираемая раздражением на себя, на Лену, на эту каменную землю и тупую лопату, на орущих ворон и маленькие кривые саженцы, которые привезли Ленины родители к её дню рожденья. Жалко, что нельзя было их увидеть. Любопытно, Лена в отца или в маму такая тонкокожая, уязвимая, какая-то совершенно непроницаемая? Упёртая в свои принципы, как осёл…

– Лена, я правда не понимаю. Окей, чудо, Пасха, всё остальное. – Маргарита ещё раз ткнула лопатой в землю. – Но тут же совсем другая история. Тут просто здравый смысл.

– Ты не так смотришь. – Лена забрала лопату, снова поправила под подбородком косынку. – Ты смотришь только в сейчас. А надо в дальше.

– Я дальше конца срока не вижу. А до конца каждый день одинаково.

Лена улыбнулась:

– Чудо может прийти, когда, например, три яблони не приживутся, но четвёртая приживётся. Или если летом будет сухо, и они почти-почти засохнут, но всё-таки не засохнут. Или когда нас тут не будет, и они почти-почти погибнут, но всё-таки не погибнут, потому что кто-то решит ухаживать за ними вместо нас.

Маргарита закатила глаза, взяла лопату и со всей силы вонзила в землю. Лопата ушла едва ли на пару сантиметров. Маргарита надавила подошвой.

– Тут трава просто дикая. Сухая и цепкая. И камни.

– Надо сначала выполоть, – согласилась Лена, взяла тяпку и встала на колени. Маргарита опустилась на корточки рядом, стряхнула с Лениной спины щепки – видимо, нацепляла в каморке, где хранились лопаты. Стали полоть. Шумел ветер, из окна комнаты отдыха доносились голоса и музыка. Маргарита вспотела, под ногти забилась земля, в рот и в глаза – пыль. Лена, напевая, дёргала осот и пырей.

– Что ты там поёшь такое?

– А… – Лена смутилась. – Тебе не понравится.

– Да уж скажи, раз поёшь.

Косынка у Лены совсем съехала, узел оказался где-то под щекой. Волосы выбились, их трепал ветер. Зажёгся прожектор на вышке, и в этом свете у Лены на носу заблестели веснушки – как гречневая шелуха.

– Я потом скажу. Я спою тебе, ладно? Утром.

Они так и не выкопали ямки под саженцы, только убрали траву. Решили вернуться завтра, но на следующий день хлестал дождь, отменили даже прогулку – нечего было и пытаться отпроситься во двор в личное время. Тогда Лена предложила:

– Пойдём в библиотеку?

– Иди. Я щас.

Маргарита взяла у дежурной иголку с ниткой – надо было зашить штаны. Когда вошла в библиотеку, Лена уже сидела у окна со старой гитарой.

– Я спою. – Услышав, как хлопнула дверь, Лена подняла голову. – Но ты, пожалуйста, не смейся.

– Твоя, что ли, песня? – устраиваясь поближе к лампе, спросила Маргарита.

– Нет. Но всё равно. – Лена погладила деку, всю в отпечатках пальцев. – Ну… слушай.

Какое-то время она перебирала струны. В библиотеке пахло старыми книгами, трещала лампа. Лена начала наконец тонким срывающимся голосом:

Маргарита прислушивалась из вежливости, вычленяя из гула на улице стук дождя и карканье ворон. Зашила штаны, покосилась на кое-как державшуюся нашивку у Лены. Отложила нитки и сама не заметила, как начала слушать по-настоящему, ловя слова, чего-то смущаясь. Что-то задевало в этой песне: то ли Ленин голос, то ли безнадёжное одиночество, от которого внутри самой мелодии был впаян какой-то медикамент. Маргарита слушала и вспоминала, как однажды разодрала кожу на коленках в клочья, а потом бабушка меняла пластырь, и было сначала больно, дёргало по колену, по всей ноге до кончиков пальцев, а потом, с новым пластырем, приходила прохлада и немножечко утихала боль.

Лена пела как-то так, что это было невыносимо и притягивало одновременно. Маргарита не понимала, хочется ей подпевать, или спрятаться, или отвернуться, или, наоборот, запомнить и слова, и голос. Она подалась вперёд, что-то упало, и она вспомнила, что держала на коленях штаны.

– Может быть, тебе покажется, что она странная, – сказала Лена, не прекращая перебирать струны. – Но, я думаю, эта песня – как будто вслух признаться, как мне страшно и одиноко. Никто в мире не может сказать, кончится ли это, права ли я. Но вот песня может. И говорит. Здорово, да?

Маргарита кивнула, прислушиваясь к эху. Попросила взглядом: дальше.

Всю неделю лил дождь, двор превратился в месиво. Потом ударили холода, земля замёрзла и затвердела. Никто не сажает яблони в холода – и Маргарита с Леной тоже не стали.

К тому же Лена решила поучиться на пекаря. Она, наверное, пошла бы и в местную самодеятельность, от принудительных концертов которой у Маргариты раскалывалась голова, и в токарную мастерскую, если бы такая была. Но в женской ВК[3] были только кексики – учёба на пекаря. А в самодеятельности были одни активистки[4], которых Лена обходила по дуге, морщась. Оставались только кексики.

– Какие ещё кексики? – шёпотом возмущалась Маргарита перед построением. – Тебе школы мало? Тебе библиотеки мало? Ты лучше нашивку нормально пришей, оторвётся, опять выговор получишь! Кексики ей!

И всё-таки она пошла следом за Леной, и после школы, перед швейкой, они стояли в фартуках и косынках и раскладывали тесто по формам. Лена напевала:

И Маргарита опять чувствовала то самое: разрывалась между желанием вслушаться и спрятаться, словно это был очень яркий, очень чистый свет. Она и не думала раньше, что так может быть с музыкой, да ещё в кухонном грохоте, звоне, когда руки в тесте.

– Я иногда думаю, – чуть покачиваясь в такт мелодии, шепнула Лена, – что эта песня как переданное вперёд добро. Ну, как мы яблони посадим, а яблоки будет есть кто-то другой, позже. Я её услышала ещё до всего, до колонии… Я тогда просто слушала, ещё не знала, что она вот такой станет для меня, будет вытягивать. Как чья-то рука из будущего.

– Лен, за что ты тут? – Вопрос прозвучал резко, не к месту, но Маргарита не выдержала, зацепилась за Ленино «до колонии». Она уже не раз спрашивала, но Лена так ловко уходила от темы, что Маргарита и не настаивала: в конце концов, у каждой свои татуировки. Но вот, не выдержала.

Лена залила остатки теста в последнюю форму. Ответила следующей строчкой:

– А в промежутках становится жутко – прости, дорогая, мне некуда больше идти.

И снова Маргарита ничего не узнала.

Чем дольше она смотрела на Лену, тем отчётливей видела лезвие, по которому та бежит.

Лена, сверкая глазами, обличала мелких, которые после дежурства швыряли консервные банки за стену:

– Что, свинья, да? Свинья? Иди ещё одну банку брось и хрюкнуть не забудь!

Лена отговаривала Аню из десятого лезть на стену. Это расценивалось как попытка побега, за такое прибавляли срок. Если бы прибавили Ане – по возрасту увезли бы во взрослую колонию. Туда её родителям было ближе ездить на свидания.

– Аня, ты между небом и землёй выбираешь. Либо терпишь ещё полгода без свиданий и выходишь, либо ещё три года на взрослой зоне со свиданиями. Ты дура? Ань, ты реально дура?

Лена шла стыдить девятиклассниц во главе с Ижкой за то, что издевались над котом, рождённым на зоне:

– Вы забыли три вещи, дамы. Первое: тут камеры. Второе: то, что вы ему уши прокололи степлером, стоит от пяти до пятнадцати тысяч. Это не я придумала, это в КоАПе написано. За сколько вы столько зарабатываете? За полгода? Вот и будете расплачиваться полгода, заодно в ШИЗО поскучаете за то, что степлер свистнули. Третье: я умею писать и помню, где стоит ящик для обращений. Так что не надо думать, что это блеф.

Маргарита, когда могла, ходила за Леной тенью, чтобы вовремя оттащить, прикрыть. В гневе у Лены отказывали тормоза. Маргарита уверяла себя, что просто не хочет, чтобы однажды Лена тоже вытолкнула кого-нибудь из окна.

Весной она следом за Леной написала заявление на сдачу экзаменов. Русский, математика, обществознание – Лена собиралась на юридический.

…Такая яркая, такая зелёная получилась весна, даже здесь, в рамке из колючки. И за всеми делами – школа, швейка, кексики, Ленины стычки с несправедливостями – было почти некогда думать о себе и о прошлом.

Временами Маргарите казалось, что Лена – пришелец из другого мира. Всеми этими песнями, кексиками, яблонями она держится, но скоро оторвётся и улетит. От этой мысли окатывало холодом, очень страшно было снова остаться одной. Без Ленкиного птичьего голоса, без руки из будущего, из которого едет эта запаздывающая маршрутка.

Экзамены они не сдали, как и не посадили яблони. Маргарита завалила, а Лену в гипсе – снова схлестнулась с активистками – никуда не пустили. Лена видела, как они били стёкла в подвале. На угрозы, попытки подкупить и заткнуть не реагировала, заявила, что обо всём расскажет надзирателям. И рассказала. Но активистки, перед тем как отправились в ШИЗО, подкараулили её у хозблока и набросились.

Маргарита услышала шум ещё от дверей. Ругая себя – нельзя было Ленку отпускать, дура, вот дура, она пять метров спокойно пройти не могла, а? – пошла, потом побежала на голоса.

Их окружили кольцом между сараями и помойкой: Лену и трёх девок-стукачек из активисток, которые сотрудничали с администрацией – следили за порядком и били за всё подряд. Проталкиваясь, в щели между спинами Маргарита разглядела, как мелькают чужие ноги, молотят воздух и что-то внизу на мёрзлом асфальте. Аня сказала:

– За подвал бьют. – Хотя было и так понятно.

– Не. За то, что в каждой бочке затычка.

– Лезет поперёк всех, вот и огребла.

– Да она тут сама главная активистка, блин.

Никто не кричал: активистки работали молча, а Лена только охала при каждом ударе. Маргарита, тяжело дыша, прорвалась наконец вперёд и застыла. Картина была не новой: тело на асфальте и кровь.

Лене с размаху заехали ботинком в бок. Что-то хрустнуло. Кто-то сплюнул:

– Ёб твою мать!

Кто-то советовал:

– По голове не бей.

Лена попробовала подняться и получила кулаком в лицо. Маргарита дёрнулась вперёд, чья-то рука ухватила её за локоть:

– Куда лезешь? Это их разборки!

Маргарита вырвала локоть, но ноги стали свинцовыми. Не получалось шагнуть.

– Сдохнешь! – зашипела Лене одна из активисток. – Думаешь, умная? Думаешь, умная, блядь?

Маргарита стояла не двигаясь, а внутри вскипало прошлое, она видела перед собой Галю, её подпевалы галдели вокруг. Маргарита задыхалась, будто её саму пнули в бок.

– Застремалась, Ритка? – бросила Галя и рассмеялась прокуренным резким смехом. – Зассала? Боишься, что УДО не дадут?

Всё снова было как в толще воды, в мутном пузыре, а та девка, которая вроде была поспокойнее остальных, поднимала теперь кирпич. Откуда он тут? Ровный какой, мелькнуло в мыслях.

– Она ж убьёт её! – ахнул кто-то.

Маргарита, преодолевая себя, не шагнула – почти толкнула себя вперёд. И поняла, что стоит на месте. Ещё одна Галя. Ещё раз там, в тупике коридора возле окна. Лена перешагнула черту, а Маргарита застыла.

Заорали, засвистели сзади, все бросились врассыпную, только Лена осталась на асфальте, лицо в крови, с налипшими волосами. У неё были раскинуты руки, как будто она даже не пыталась закрыться, а собиралась прыгать куда-то в другой плоскости.

Кто-то рывком отодвинул Маргариту, Лену окружили, потащили куда-то. Маргарита смотрела на тёмное пятно на асфальте. Прошлое наплывало, нагибало к земле.

Она всё пыталась спасти Лену от чего-то, что бродило рядом, – сама не понимала от чего. Какое-то чудовище, оно дышало в потёмках, рыскало по колонии, по всему миру. Против него, во всех его лицах, как будто была одна Лена. И Лена не испугалась, не спряталась, когда оно вышло на свет тремя активистками. А Маргарита застремалась. Зассала. Потому что УДО обещали. Потому что Лена простит. Потому что она трусливая Рита, мразота, чмо.

Все уже разошлись, а её выворачивало раз за разом на то место, где Лену били.

Когда Лене стало лучше, её перевели в общий лазарет. В первый же день Маргарита зашла к ней вечером, сразу как отдежурила по кухне. Лена лежала, глядя в окно. За решёткой качались ветки и сгущались сумерки. Она была вся в бинтах, левая рука в гипсе, полголовы острижено. Царапины на лице схватились коркой, и выглядело это жутко.

– Э‐эй. Лен.

Лена повернула голову. Маргарита осторожно присела рядом, стараясь, чтобы матрас не дёрнулся. Ей сказали, Лене до сих под колют обезболивающее: сломаны три ребра, рука, челюсть, повреждены коленные чашечки. Лена рвалась на экзамен даже в таком состоянии, но из-за лекарств в голове стоял туман – так она написала Маргарите, когда смогла держать ручку.

– Приветик.

Где-то высоко была приоткрыта форточка. В лазарет доносились запах дождя и шум с дороги. Ветки мотало ветром, по стенам прыгали тени.

«Ты тут как?» – хотела спросить Маргарита, но сказала совсем другое:

– Ты мне так и не рассказала, чем песня закончилась. Про маршрутку.

Лена пошарила глазами по потолку, будто искала там текст. Пообещала:

– Я тебе напишу потом. Завтра.

– Завтра, – кивнула Маргарита. Слово было как заклинание, что Лена точно напишет. А ещё как камушек во рту. Ещё пятьдесят четыре «завтра», всего пятьдесят четыре дня, и…

Ей все говорили: не считай. Но оно как-то само считалось с тех пор, как сказали, что получилось с УДО. Несмотря на то что экзамен завалила. Кексики помогли – адаптация, позитивная деятельность. И ещё Мирра вроде как поспособствовала, собирала какие-то документы.

Маргарита пыталась оправдываться перед собой: влезла бы тогда, вступилась – ничего не изменилось бы, обе бы огребли, а об УДО и речи б не было, и Миррины усилия бы тоже пошли прахом. Мысленно огрызалась, спорила с внутренним голосом, который оказывался иногда голосом Лены. Бесилась. Шла в ларёк, покупала на деньги со швейки конфеты, передавала в лазарет. Не знала, что ещё может сделать.

Она и теперь не знала. Нащупала Ленину руку под одеялом:

– Спи давай. Выздоравливай.

– Ага.

– Ну… пойду, что ли. – Поднялась. Сглотнула. Снова села. – Лен. Лен, прости.

Лена вздохнула. Тихо спросила:

– Ты из-за драки, что ли?

Маргарита не ответила. Не смогла ответить: было стыдно и грязно.

– Это же механизм жестокости. – Лена шевельнулась, пробуя достать руку из-под одеяла. – Он показывает, как бывает, когда все просто стоят и смотрят. Ты одна бы ничего не сделала.

– Но ты же пыталась сделать. Одна, – выдавила Маргарита.

Лена усмехнулась, скривилась от боли и ответила так же, как тогда в кухне:

– Прости, дорогая, мне некуда больше идти.

Она продолжала упорно вытаскивать руку из-под одеяла. Побледнела, на лбу заблестел пот. Маргарита хотела помочь – и не стала: не было у неё на это права после того, как она не помогла там. Лена сама вытащила наконец руку и потянула к ней.

– В смысле – некуда? – пробормотала Маргарита. – Лен, ну ты чего? Выздоровеешь. Вернёшься. Что за упаднические настроения? Освободишься, потом домой…

Лена не спорила. А Маргарита подумала, что так и не знает, за что Лена сидит. Сколько ещё ей. Может, она не домой поедет отсюда, а во взрослую колонию. Может, она вообще говорила не об этом – «некуда больше идти». Стало страшно, когда Маргарита представила, о чём это может быть. Это было как будто признать вслух беду.

– Я тебе нашивку нормально пришила. Теперь не отвалится.

– Спасибо.

Через неделю Лену навестили отсидевшие в ШИЗО активистки. После их визита её быстро перевели в вольную больничку. Маргарита получила письмо.

«Я тебе не дообъяснила про пропасть и шар. Шар – это всё вокруг, все мы, весь мир. Он катится в пропасть. Мы не можем остановить это – остановить это может только чудо. Но мы можем попробовать задержать падение, чтобы чуда дождаться».

Дальше шёл список учебников, которые Маргарита должна достать, если хочет пересдавать общагу. В конце была приписка:

Маргарита сначала подумала, что это какие-то Ленины стихи. А потом поняла, что это окончание песни про маршрутку. Она называлась «Десятый вальс». Маргарита дочитывала, а в голове Ленин голос напевал негромко, долетая из лазарета:

Маргарита слушала и думала: к кому обращалась Лена? За что она села? Почему одиночество и страх такие огромные, почему люди такие крохотные по сравнению с ними? И никто в мире не мог сказать, кончится ли это хоть когда-нибудь.

Как только установилась погода, Маргарита пошла раскапывать лунки у хозблока. Приходилось то и дело отгонять кота – он всё норовил прыгнуть на лопату. Пот катил градом, Маргарита не столько копала, сколько разбивала мёрзлую землю. Только идиот сажает яблони зимой – но очень важно было сделать это быстрей, чтобы Лена выздоровела.

Маргарита искала в библиотеке что-то по садоводству, но нашла лишь, что сажать надо весной или осенью, в остальное время для саженцев это стресс, меньше шансов прижиться. Подробных инструкций тоже не было, поэтому сажала так, как казалось верным. Воткнула в ямы деревянные палки, поставила рядом саженцы, расправила корни. Это были уже не те, что они не посадили в прошлый раз. Ленины родители привезли новые, когда приезжали к Лене в больницу. Тоже, блин, придумали: притащили зимой.

Маргарита привязала саженцы к палкам, присыпала землёй и полила. Закончив, постояла, разглядывая берёзы над проволокой и грязь под ногтями.

Вечером тридцатого «завтра» она говорила по телефону с Леной. Лена была бодра, рассказывала, что познакомилась с соседкой по палате – криминалистом. Говорила, что будет пересдавать обществознание на следующий год. Спрашивала, как кот. Маргарита сказала, что кот в порядке и что она посадила яблони.

Сорок третьего «завтра» ей передали, что Лена умерла в больнице: что-то с почками, осложнения после травмы. Это было так резко, так нереально, что Маргарита не могла взять в толк: как так? Лены нет. Лены больше нет. Да не может такого быть. Перепутали что-то. Срок кончился, и родители забрали. Или сбежала – Лена терпеть не могла больницы, она сама говорила. Не может такого быть, что Ленки нет. Голос же есть.

Утром пятьдесят четвёртого «завтра» Маргарита пошла к хозблоку. Три яблони подсохли, но вроде держались. Она положила ладонь на ствол четвёртой, стараясь не нажимать сильно. Ствол был шершавый, к нему прилипли какие-то крошки, под корой ворочались соки.

– Чёрных? Остаться решила? – окликнула воспитательница.

Уйти означало окончательно согласиться, что Лены нет. У Маргариты как будто кусок выдирали из сердца при этой мысли. Но что она могла сделать?

Она внимательно посмотрела на яблоню, запоминая. Пошла за вещами.

Электронный пропуск. Дверное стекло с трещиной. Доска с расписанием и крашеные скамейки вдоль стен. Новая школа была ещё старее, чем прежняя. В холле пахло тряпками и хлоркой, в рекреации висели выцветшие фотообои с берёзами, на лестничных пролётах под ногами скрипел коричневый кафель. И всюду толпы людей. Слоняющихся, бегущих, кричащих.

Маргарита ненавидела давку в раздевалке, приходила за полчаса до первого урока – повесить куртку, пока никого нет. Уходила, когда последний урок давно заканчивался, – чтоб забрать куртку, когда в раздевалке пусто. Одевалась и медленно шла в цветочный.

Скрип кроссовок по линолеуму. Эхо и стук мяча в спортзале. Хлопанье дверей. Крики и хохот, звонки мобильных, постоянная лента клипов на чужих телефонах. Дребезжащий, ввинчивающийся в мозг звонок.

После упорядоченной колонии звуки били по ушам, всё мелькало, кружилась голова. В первые дни Маргарита шарахалась от людей, забивалась в угол на переменах. В классе устроилась за предпоследней партой у стены. Села бы за последнюю, но там обитал местный чудик, весь в перхоти и вонявший по́том.

Скрип маркера по доске. Крошки мела. Ветер, врывающийся в открытую форточку. Грязно-жёлтый тюль, встающий парусом, и облупленный подоконник. Запах макарон с подливой.

В библиотеке ей выдали учебники, которые из-за года издания сильно расходились с теми, что были у одноклассников. Маргарита смотрела в правила и параграфы и не понимала ничего. Числа двоились, мысли путались. Одну из одноклассниц звали Галя. Когда её вызывали к доске, Маргарита вздрагивала, слышала: Гляибля.

На неё почти не обращали внимания, в основном сторонились – словно её не было. Только учителя говорили «Чёрных» во время переклички. Всё. Может, им дали такое указание: не трогать её. Может, считали прокажённой, в конце концов, все в классе знали, откуда она пришла. Иногда Маргарите казалось, что на неё оглядываются, показывают пальцем, когда она не видит. Шепчутся, когда не слышит.

Ей было всё равно. Она была счастлива, что за ней не следят, не трогают. Она шла в школу – и не было конвоя.

Скрип и металлический звон входной двери. Запах затхлого и осеннего в прихожей – что-то вроде грибов и подгнивших яблок. Слабый свет из маминой комнаты, витражное стекло, бычки в пепельнице на комоде под зеркалом. Стук бело-жёлтых бусин на шторе, шаги, тёмный коридор, шкаф, похожий на гроб.

Дома было хуже. Мать почти не разговаривала, много пила, совсем как в прежние времена, засыпала иногда, пьяная, на унитазе. Отчим её бил. Попытался избить и Маргариту – за прошлое. Когда он подошёл в первый вечер, толкнув перед собой волну перегара, Маргарита оскалилась:

– Не подходи.

– Ты у меня деньги спёрла, сучка.

Надо же. До колонии он держался как-то, сучкой её не обзывал. И мать не обзывал. Что тут у них случилось за эти годы?

Маргарита ответила – хотела, чтобы звучало холодно и спокойно, но голос всё равно дрогнул:

– Я не трогала.

– Спёрла, – протянул отчим. – Спё-орла.

– Я не трогала твоих денег!

Отчим занёс руку, и Маргарита отреагировала любимым приёмом слабой и мелкой Лены: прыгнула вперёд и вцепилась в чужую ладонь зубами. Отчим стряхнул её, как тряпку. Она отлетела к стене, ударилась о стол.

Закричала мать, а отчим стоял, покачиваясь, ошарашенный: раньше она только убегала, не нападала. Маргарита вскочила. Вдохнуть получилось не сразу, но всё-таки получилось. Она вцепилась в стол и замерла, боясь дёрнуться: злоба шевелилась внутри, раскаляясь. Поднимала голову, как змея. Нельзя было выпускать её. Нельзя, чтобы снова случилось, как с Галей.

– Ты должна тише воды ниже травы быть, – говорила Мигрень, когда они ехали из колонии. – И дома, и в школе. Никаких драк, никаких скандалов. Про УДО не забывай!

Было бесполезно объяснять, что это отчим. Бесполезно пытаться вырваться или защититься. Вырваться Маргарита могла только в одно место – обратно. У УДО было четыре условия: жить дома, раз в месяц отмечаться у инспектора ПДН[5], нормально учиться и не отсвечивать.

Зато не было конвоя.

Сладковатый прохладный запах лилий. Тяжёлый, холодный – роз. Резиновый влажный звук, с которым открывается холодильник. Сломанные хризантемы. Земля в горшках. Запотевшие стёкла, контейнеры и ножи.

В цветочном было лучше, чем дома и в школе. Маргарита сметала щёткой обрезанные стебли, листья, плёнку. Мыла полы, стёкла холодильника и окна. Вытирала пыль со столов и зеркал. Раз в неделю драила с раствором флористический стол и микроволновку в комнатке за салоном. Отмывала «Кристафлором» контейнеры, ножи, секаторы и очиститель стеблей.

Магазин назывался «Цветочный дворик». Маргарита называла себя «цветочный дворник». Иногда её посылали ломать ветки лиственницы в сквере за магазином, чтобы добавлять их в букеты.

По дороге домой Маргарита стояла на светофоре, рассматривая небо. Полосы заката. Птицы. Чей-то смех, голоса, грязный кофейный запах, въевшийся в волосы. Жирная чёрная весенняя земля на ботинках. Окна квартиры. Тоска, прохладная, как запах в цветочном. Пустота, гулкая, как эхо в спортивном зале. Налёт и страх, как першение в горле, как накипь в чайнике.

На алгебре Маргарита вырвала из учебника схему с гиперболой на координатной плоскости. Закруглила верхнюю ветвь, дорисовала пряжку. Получился ошейник. Вечером она набрала Ижку, которая научила её набивать партаки, а вышла месяца за три до Маргариты, ещё когда Лена была жива.

– Привет. Сможешь набить ошейник?

Ижка согласилась. Вечером, закончив мыть пол во «Дворике», Маргарита, не заходя домой, пошла к ней. И не было конвоя.

Маргарита проснулась оттого, что затекла шея. Противная и тяжёлая головная боль, слюна из уголка рта. Маргарита осторожно потрогала языком губу: кровь запеклась, но всё ещё больно.

За окном серело. Сумерки? Утро? Сколько прошло времени?

Она перевела взгляд на часы. Начало восьмого. Значит, прошло полночи. И значит, отчим уже ушёл. При этой мысли как будто даже голову отпустило. Маргарита попробовала встать, но, охнув, тут же села обратно на шершавый линолеум. Нога тоже затекла, и теперь по ней разбегались иголки. Маргарита, втянув воздух, принялась массировать коленку. Левая рука побаливала – всё-таки неплохо отчим вчера приложил. Может быть, если пойти к Мигрени, она даже сможет что-то сделать. Только вот что? Лишит отчима родительских прав? Формально он ей и так никто.

Ногу всё ещё кололо. Маргарита попробовала встать, опираясь на кухонный гарнитур. «Гарнитур». Набор с трудом склеенных шкафов, липкий стол, крошки в щелях и неоттираемая плита. Гарнитур. Гармония.

В квартире было тихо: видимо, мать проводила отчима и легла обратно. Маргарита поставила чайник, вышла из кухни и плотно прикрыла дверь. Скользнула в ванную, включила свет и отшатнулась от зеркала. Сжала губы и принялась яростно расчёсываться. Затем пустила воду. Задержала дыхание, набралась смелости и плеснула в лицо. Скулы, бровь и губы словно обожгло. Да, неплохо приложил отчим.

Вернувшись в кухню, Маргарита наскоблила в морозилке лёд. От него пахло чем-то затхлым, но она всё равно приложила ледышки к лицу, хоть и было, наверное, уже поздно. Налила чаю – в сахарнице было пусто, в хлебнице тоже. Что ж, зато, как оказалось, в новой школе очень даже съедобные бесплатные завтраки. Для учеников из социально не защищённых слоёв населения.

Маргарита на цыпочках прошла в комнату, взяла джинсы и свитер. Напоследок ещё раз заглянула в кухню – проверить, выключила ли чайник.

Мятое нестираное полотенце на ручке духовки, чашка с засохшими остатками чая. Тёрка, солонка и доска, на которой вчера отчим резал хлеб на котлеты. До того, как начал делать котлету из Маргариты.

– Время видела? Ещё раз явишься после двенадцати, я тебе зубы повыбиваю!

– Тебя не спросила, когда мне приходить!

– Тебе сколько лет-то, чтоб так с отцом разговаривать? Шляешься где попало, кофе пьёшь, цветы продаёшь – что, больно самостоятельная стала, поучать можешь? Хочешь жить по своим правилам – пиздуй отсюда!

Накануне в «Цветочном дворике» был большой свадебный заказ, к концу дня магазин напоминал помесь оранжереи и помойки. Маргарита не успела подмести до закрытия, а хозяйка, Оля, пообещала накинуть, если она останется и уберётся. Маргарита осталась. Смела в мешки ленты, огрызки упаковки, обкорнанные стебли и листья. Продезинфицировала столы, прибралась в холодильнике и на полках. Погасила свет и завернула по пути домой в «Семью». Дома никакой семьи не было, но можно было получить сублимат в неопрятной тихой кофейне на Ленина – всего за девяносто девять рублей, по цене самого дешёвого капучино.

Маргарита пила кофе, стоя у подоконника. Глядела на розово-серый закат, на птиц на ветках. Удивительно, что даже в этом скверном, грязном году всё-таки тоже была весна. На половине чашки она ощутила, как ломит поясницу и гудят ноги. Села в углу, чтобы не сильно отсвечивать продавщице. Закрыла глаза, на слух, по голосам пытаясь определять, как выглядят вошедшие покупатели. Думала о том, как закончит школу, сдаст ЕГЭ и поступит в колледж. Экономический, маркетинг – неважно, что лучше сдаст, туда и пойдёт. Главное, поступить, съехать в общагу, вырваться наконец из всего этого. До колонии дом ещё можно было терпеть, но теперь Маргариту воротило от мыслей об отчиме, о пьянках, о том, чтобы каждый день туда возвращаться… И никуда не деться было до совершеннолетия, до окончания школы.

– Девушка. Эй, девушка!

Лена шла к ней, что-то торопливо говорила, смеясь. Она-то тут откуда? Вот это да! Мысли о колледже отступили, зато вспомнились библиотека и песня. Маргарита улыбнулась. Светило солнце, а ветер раздувал волосы Лены и халат, в котором полагалось быть «на кексиках». «С кухни слиняла, что ли?» – лениво, с грустной нежностью подумала Маргарита.

– Девушка!

«Лен, ты что, забыла, как меня зовут?»

Маргарита спросила, но не услышала своего голоса. А Лена подбежала уже совсем близко: стало видно веснушки у неё на носу, шрам над бровью и тени от ресниц. Щёки у неё раскраснелись, она часто моргала. То ли плакала, то ли горела очередной бедовой идеей всеобщего блага. Скорее второе.

– Девушка-а!

Лена, запыхавшись, схватила её за плечо:

– Девушка, мы закрываемся!

Маргарита открыла глаза, дёрнулась и вернулась в «Семью».

– Закрываемся, девушка. Двадцать три ноль-ноль.

– Да… спасибо, – пробормотала она, сглатывая горьковатую кофейную слюну. Поднялась, подхватила рюкзак и пошла к дверям.

На улице было темно и свежо. Маргарита постояла, подставив лицо ветру, и побрела домой. А там началось:

– Ещё раз явишься после двенадцати, я тебе зубы повыбиваю!

Она слышала, как мать плакала в комнате, пока отчим орал на неё на кухне. Потом отчим ушёл в спальню. Мама опять плакала, он снова орал. Маргарита сидела на полу, упёршись подбородком в колени. Губа кровоточила, а внутри бурлила не злость, не ярость – вязко поднималось и опускалось, в такт секундной стрелке, чёрное марево, как будто дышала змея.

«…и так будет всегда»

«…и ты ничего не сделаешь с этим»

«…что бы ты ни делала, всё будет впустую»

«…обречена»

«…ты, и другие как ты»

«…таких свиней, как твоей отчим, миллионы»

«…таких мышей, как твоя мать, миллионы»

«…таких, как ты, миллионы»

«…и так будет всегда»

В школьном коридоре было холодно и пусто, пахло геранью и тряпками из туалета. Охранник проводил закутанную в шарф по самые глаза Маргариту недружелюбным взглядом. Да и с чего ему быть дружелюбным? С чему вообще кому-то быть дружелюбным с ней? С чего, интересно, Лена была дружелюбной?

До первого урока оставалось больше получаса, в рекреации на третьем этаже ещё даже не горел свет. Маргарита оставила куртку в раздевалке и пробралась в закуток у школьного музея. На доске объявлений возле раздевалки висела замена: пустой урок вместо истории. Видимо, историчка заболела. История стояла второй, и Маргарита подумала, не прогулять ли тогда и литературу и не просидеть ли в музейном закутке до обеда. Но в животе заурчало, она вспомнила про завтрак после первого урока и всё-таки отправилась в кабинет.

Было шумно и душно, почти все уже явились. Маргарита кинула рюкзак на парту, молча уселась, достала тетрадь. Училась она без учебника: подержанного в библиотеке не оказалось, а покупать новый – издеваетесь? «Я вам не дочь миллионера» – вспомнила она излюбленную фразу Плюшки, которая в старой школе вела технологию.

– Одиннадцатый бэ, опять птички на жёрдочках?

Литераторша оглядела класс, недовольно поморщилась. Кое-кто слез с парт, сел нормально. Литераторша прошла к доске, а следом за ней просеменила мелкая черноволосая девочка – класс пятый на вид. Может быть, за журналом пришла. Маргарита открыла дневник, вспомнить, что задали, и тут же забыла о девочке.

Задали устно проанализировать картину «Витязь на распутье». Всё, что Маргарита успела сделать до звонка, – глянуть на картину краем глаза в учебнике на передней парте. Там был нарисован богатырь, стоявший на перекрёстке. Вернее, стоял белый мощный конь, а богатырь сидел на нём, склонив голову. Читал что-то написанное на камне. Кажется, это был камень из серии «Направо пойдёшь…». Черепа, птицы, трава, небо. Всё.

Когда литераторша начала выискивать взглядом жертву, Маргарита притаилась за соседкой спереди. Не стоило попадаться. Она и в целом-то старалась делать домашки более-менее, только чтобы не придирались, чтобы не донесли потом Мигрени. Старалась только по русскому-математике, которые, хочешь не хочешь, приходилось сдавать. Когда Мигрень сказала, что нормальная успеваемость – одно из условий УДО, Маргарита уточнила:

– Нормальная – это без двоек?

– Нормальная – это без троек, – отрезала Мигрень.

Приходилось успевать. Но про картину Маргарита вчера напрочь забыла.

К счастью, вызвали не её. Вызвали светловолосого высокого парня – Маргарита до сих пор не запомнила, как его зовут, – но он что-то блеял, так что литераторша, вздохнув, велела ему садиться. Дальше спросили Инну – рыжую веснушчатую отличницу. Иногда Маргарита думала, что, наверное, хотела бы подружиться с ней, и подружилась бы, если бы не прозрачный кокон, который образовался вокруг неё в этой школе. Пока её не травили, не издевались, почти не называли зэчкой. Но и не разговаривал с ней никто. Не то что рядом – через проход от неё садиться не рисковали.

Инна начала говорить что-то про цветовую гамму и настроение «Витязя», объёмные мазки, исторические детали и былинную традицию в живописи. Маргарита решила, что опасность миновала, и перестала слушать. Но потом Инна почему-то замолкла, и у доски раздался полудетский хрипловатый голос:

– Тут есть очень важное отличие от былин. В былинах за камнем ждут три дороги: направо, налево и прямо. А здесь нет ни одной.

Маргарита подняла голову, краем глаза заметив, как то же самое сделали многие в классе. У учительского стола стояла та самая черноволосая девочка, которая вошла следом за литераторшей.

– А ещё здесь очень много тьмы. Из светлого только небо и конь, и даже трава написана не свежими цветами, а тёмными ржавыми оттенками, словно конь стоит на болоте.

Маргарита пригляделась внимательней. Курносая, большеглазая, худая, в синем балахоне с серебряными блестяшками.

– Солнце светит справа, а значит, на картине закат. Можно воспринимать это как предвестье новой жизни, а можно – как закат жизни витязя.

Литераторша одобрительно кивнула. Кто-то присвистнул. На девочку смотрел уже весь класс.

– Справа на картине – черепа, камень, стервятники. Это смерть. Слева – витязь и конь. Это жизнь. На самом деле витязь вовсе не на физическом распутье, ведь перед ним нет перекрёстка. Выбор витязя в иной плоскости: он словно смотрит в своё возможное будущее и размышляет над этим.

Некоторое время в классе стояла тишина. Затем литераторша задумчиво постучала по столу указкой и сказала:

– Вот так надо анализировать живопись, одиннадцатый бэ… Это, – она положила руку девочке на плечо, – Иляна Иванова. Ваша новая одноклассница.

– Одноклассница? – прошептал кто-то громко и недоверчиво.

– Одноклассница, – с нажимом повторила литераторша. – Иляна переехала из другого города. Она экстерном закончила среднюю школу, поэтому будет учиться с вами.

– Сколько лет-то этой малявке? – протянул Бажен.

«Тебе сколько лет-то, чтоб так с отцом разговаривать?»

Маргарита поднялась так резко, что покачнулась и схватилась за парту.

– Самому-то сколько? В штанах отросло, а мозг не догоняет?

Она и сама не поняла, зачем выпалила это. В глазах потемнело, в голове захохотала Галя. Нельзя, нельзя нарываться!

– Маргарита, сядь, – попросила литераторша. – Баженов, давай не будем с порога демонстрировать наш зоопарк. Инна, у тебя есть что добавить по картине?

Инна покачала головой, Баженов бросил что-то в сторону Маргариты сквозь зубы и отвернулся. Маргарита, всё ещё держась за край парты, села. В ладонь впилась заноза. Литераторша тем временем кивком отпустила от доски Инну и обвела глазами кабинет. Потом обратилась к Иляне:

– У тебя зрение хорошее?

Девочка кивнула. Маргарита подумала, что на вид ей максимум лет двенадцать. Как так умудрилась в одиннадцатый класс? Откуда такая, да ещё под конец года?

– Тогда с первых парт двигать никого не будем. Садись-ка… Садись-ка к Маргарите.

Маргарита совершенно не поняла этот фортель: соседние парты пустовали что справа, что слева. Зачем было сажать эту мелюзгу с ней? Иляна помедлила несколько секунд, будто не хотела отходить от доски и учительского стола. Но потом под взглядами класса прошла к Маргарите.

– Привет.

– Привет, – прохладно и настороженно кивнула Маргарита.

Иляна села рядом, повозилась, устраивая на спинке стула чёрный рюкзак, очевидно старый и точно не школьный – скорее что-то вроде охотничьей сумки. Литераторша тем временем начала рассказывать про отражение былинной темы в классике двадцатого века. Иляна, нахмурившись, принялась рыться в рюкзаке. Быстро вытащила пенал, тетрадь, учебник и тут же стала записывать за литераторшей.

Маргарита пожала плечами и вернулась к телефону. Слушать о былинах не хотелось, о классике – тем более. Она бы с удовольствием послушала, если бы литераторша рассказала, как в семнадцать, будучи на УДО, зарабатывать хоть на косарь в неделю больше. Или как заткнуть отчима-алкаша. Или, на худой конец, как не заезжать каждый раз ножом по пальцам, когда удаляешь с роз шипы. Но вместо этого литераторша объясняла, почему былины не могли быть созданы в крестьянской среде.

– Маргарита, убери семечки! Коля, что там у тебя под партой? Одиннадцатый класс, а как детский сад! Открываем учебник, страница четыреста два.

Маргарита со вздохом спрятала телефон и посмотрела на новоиспечённую соседку. Та строчила, почти лёжа на парте, едва не высунув от усердия язык. Тёмные волосы кольцами елозили по тетради. Иляна то и дело откидывала чёлку нелепым резким движением. Как-то так корова отгоняет мух хвостом. Маргарита мысленно усмехнулась и всмотрелась, что там соседка пишет.

Она думала, Иляна записывает всё, что говорит литераторша. Когда та замолкала, Иляна сжимала и разжимала кисть, трясла рукой. Маргарита не представляла, как можно писать с такой скоростью и так много. Но, заглянув в тетрадь, она обнаружила, что Иляна вовсе не строчила ерунду про былины. Она рисовала какие-то бесконечные домики, между которыми жались математические формулы.

Когда литераторша велела прочесть параграф «Об аристократическом происхождении эпоса», сидевший сзади Артём не слишком аккуратно ткнул Иляну ручкой:

– Ты откуда такая?

Иляна повернулась и довольно дружелюбно на весь класс ответила:

– Из Тьмутаракани. Мне двенадцать, у меня разряд по стрельбе, я Избранная и вундеркинд. Ещё вопросы?

У Артёма вопросов не было. Класс молчал. Литераторша устало велела:

– Иляна, хочешь сказать что-то – поднимай руку. Пока ещё это всех касается. Арина, что запомнила из параграфа?

– Тебе надо учебник? – прошептала Иляна, поворачиваясь к Маргарите. Подвинула «Литературу» на середину парты. – На… не обращай внимания, что начёркано. Слова можно разобрать.

Все поля, пустоты и расстояния между абзацами были изрисованы формулами, бабочками, звёздочками и домиками.

– Бесплатники! – каждый день, как заведённая, гаркала столовская работница в колпаке и халате. – Берём обеды!

Из одиннадцатого «Б» в очереди отщепенцев-бесплатников стабильно стояли двое: Иванова и Чёрных. Иляна брала обед не стесняясь. Благодарила работницу на раздаче и неторопливо искала свободное место. Маргарита хватала порцию и быстро садилась за дальний угловой стол. Иляна часто подсаживалась к ровесникам – пятым-шестым классам. Они обменивались какими-то книгами, конфетами, феньками. Маргарита обедала одна. Поглядывала на Иляну издалека в столовой и ежедневно наблюдала вблизи по семь уроков подряд вот уже две недели. И не могла избавиться от мысли, что Иляна напоминает ей Лену. Наивную, верящую в высшую справедливость, готовую защищать обиженных и сражаться за честь и правду, даже когда это честь первоклашки, чью сумку со сменкой кинули в лужу, и правда математички, которой одиннадцатый «Б» хором заявил, что она не предупреждала о контрольной.

– Предупреждала, – громко сказала Иляна, когда такое случилось впервые. Встала, оглядела класс, перевела взгляд на математичку и повторила: – Елена Евгеньевна предупреждала. Контрольная по графикам тригонометрических функций. И не надо делать вид, что у неё склероз. Склероз у вас. Вместе с быдлоленью.

Маргарите казалось, что от Иляны исходят невидимые волны – справедливой, какой-то отчаянной злости и бесстрашной уверенности в собственной правоте. Класс, правда, всё ещё воспринимал её выходки молча, как тогда, на первой литературе. Разве что молчание становилось всё более грозным. Опасным. Иляну пока спасала внешность пятиклашки, но продолжаться вечно так не могло.

Под конец второй недели на перемене Маргарита застала десятиклассников, которые заталкивали в мужской туалет каких-то девчонок. Ей показалось, что в месиве рук, ног и голов мелькнул край синего балахона.

«Суд, применяя условно-досрочное освобождение, возложил на тебя определённые обязательства, в том числе продолжить обучение в общеобразовательной организации, – вдалбливала Мигрень. – Ты и так на волоске, Маргарита. Будут какие-то драки, конфликты – из школы вылетишь очень быстро. А там сама понимаешь: лишиться УДО легче, чем получить».

Вокруг визжали. Одну из девчонок затащили в туалет. Поблизости не было никого из учителей, до учительской – идти и идти. Пока она сбегает туда, что там сделают с этой девчонкой? Выкинут из окна? К горлу поднялось кислое и горькое. Гляибля. Маргарита теряла секунды, из-за приоткрытой двери доносились крик и гогот.

Иляна влетела в туалет на всём скаку. Распахнула дверь, ворвалась внутрь и пнула первого попавшегося парня между ног. Маргарита вбежала следом, сгребла Иляну, девчонку из десятого и выволокла обеих в коридор, куда уже сбежались девочки из соседнего кабинета. На крик подтянулась уборщица. При таком количестве народа опасаться парней из десятого больше не приходилось. Пока.

«Может, обойдётся ещё», – переводя дух, подумала Маргарита. И услышала звонкий Илянин голос:

– В штанах отросло, а мозг не догоняет?

Она увидела бешеные красные лица, выпустила руку заплаканной десятиклассницы и, сграбастав Иляну, поволокла прочь. В носу и горле словно застрял запах хлорки, в ушах звенели Илянины слова.

– Зачем ты так? – выдохнула Маргарита, когда они добрались до холла недалеко от учительской.

– Как – так? – воинственно ответила Иляна, но было видно, что пыл её уже поугас, сменился страхом. Всё-таки она была умнее Лены: инстинкт самосохранения отключался не совсем.

– Нарываешься, – оглядываясь, сквозь зубы пояснила Маргарита. – Ты, конечно, мелкая, но не бессмертная. Пойдёшь домой – попросись через столовую выйти. Мало ли, эти идиоты тебя решат подкараулить.

– Вот ещё, – фыркнула Иляна. – Буду я от них прятаться.

– Не будешь прятаться – придётся бегать.

– И бегать не буду.

– Ну и… бестолочь!

Маргарите хотелось выразиться куда ясней, куда чётче. Сказать то, что она постеснялась сказать Лене когда-то. Но Иляна смотрела своими серыми глазищами, взъерошенная и вправду совсем-совсем мелкая. Даже не пятый класс, началка. И как ей было говорить такое?

– И откуда ты только взялась? – с тяжёлым предчувствием спросила Маргарита.

– Я же сказала: из Тьмутаракани, – ответила Иляна. – Спасибо, что выручила. Пошли на английский.

Все оставшиеся уроки она вела себя как ни в чём не бывало, но Маргарита видела, как рядом нарезают круги парни из десятого. Да и одноклассники поглядывали с некоторым злорадством. В столовой Маргарита села неподалёку, наблюдая, как Иляна грызёт пиццу и обсуждает с пятиклассниками какого-то мохнатого Фёрби, которого одна из девочек выставила на стол.

Там, в пятом классе, тоже были свои мальковые разборки: подбежали мальчишки и скинули Фёрби на пол. Девочки заквохтали над ним, отряхивая.

После физики седьмым уроком в голове было гулко и пусто, хотелось капучино в «Семье» и завалиться спать. Но на капучино не осталось денег, а спать не светило: через два часа ждала смена во «Дворике». Кроме того, стоило всё-таки проследить за Иляной. На всякий случай. Но та унеслась с физики ещё до звонка, дорешав все задачки и сдав проверочную раньше всех. Кое-как расправившись со своей работой, Маргарита быстро пошла в раздевалку. Ни Иляны, ни её приметной красной куртки с чужого плеча там не было. Не было её и в холле. И на крыльце. Маргарита обвела взглядом двор, почти уверенная, что Иляна проскочила возможную засаду. Вздохнула с облегчением, спустилась по ступеням – и заметила красную, с порванным рукавом куртку на нижней ветке берёзы у бокового входа. Под берёзой прыгала Иляна в своём тоненьком балахоне. Её шапка темнела посреди грязного мартовского сугроба, шарф намотали на ствол – не так высоко, но выше, чем двенадцатилетка могла достать.

Маргарита тяжело вздохнула.

«И на фига мне это сдалось?»

Поскальзываясь на подтаявшем снеге, пошла к боковому входу. Чертыхаясь, полезла в сугроб. Колючие крупинки набились в кроссовки, пальцы быстро замёрзли – март выдался злобный. Иляна переступала рядом, дрожа.

Маргарита развязала узел шарфа, вытащила из сугроба шапку. Ноги промокли, в рукава тоже набился снег. Она подпрыгнула, чтобы снять куртку, – не вышло. Со второй попытки тоже не получилось: куртку не просто забросили на ветку, но чем-то привязали. Тогда она стянула свою куртку, бросила Иляне и велела:

– Надевай. Сейчас же.

Сжала и разжала кулаки, подошла к берёзе вплотную и полезла по стволу, опираясь на сучки и шершавые выступы.

Она кожей чувствовала чужие взгляды, чувствовала, как смотрят отовсюду: из окон, из-за кустов, от крыльца, из-за забора с улицы. Дотянувшись до куртки, Маргарита швырнула её Иляне и вполне удачно спрыгнула – разве что угодила в лужу и забрызгала джинсы. Хмуро спросила:

– Ты где живёшь?

Иляна отвела взгляд.

– Ты где живёшь, я тебя спрашиваю?

Иляна пробормотала что-то невнятное.

– Какие такие репетиторы? Говори нормально. Я тебя провожу. А то ещё привяжутся эти ослы.

Всё равно делать до смены было нечего. Идти домой не хотелось. А так хоть какая-то польза.

Оказалось, Иляна живёт в старой сталинке на краю города. Снаружи дом был красивым, бледно-розовым, в окружении высокой сирени и чугунных лавок. Внутри подъезд пропах плесенью, штукатурка обваливалась, а в углах пучками лежали скреплённые провода.

Иляна поднялась на третий этаж, к жёлтой деревянной двери с потрескавшейся краской.

– Спасибо, что проводила.

– Да не за что, – хмыкнула Маргарита.

– Пока.

– Ну пока. И не выступай так, если хочешь доучиться.

Маргарита развернулась и пошла вниз, ногой отшвыривая с дороги фантики и какие-то тряпки.

На следующий день Иляна не пришла. Поглядывая на пустое место за партой, Маргарита поймала себя на некотором беспокойстве. После уроков спросила у классной, что случилось.

– Заболела.

Ещё бы. Сколько она вчера прыгала в одной кофте на ветру?

– Ясно, – ответила Маргарита.

Неясно было другое: зачем в липкий и мокрый снегопад она снова потащилась на окраину, отыскала среди сталинок розовую трёхэтажку, поднялась на самый верх и постучала в жёлтую дверь.

Никто не ответил. Маргарита ещё раз огляделась в поисках звонка. Звонка не было, не говоря о домофоне. Она постучала снова, сильней. Из-за двери слышалось бормотание телевизора. Маргарита занесла руку, чтобы постучать в третий раз, и дверь открылась сама – с мягким скрипом медленно отошла внутрь, выпустив в подъезд прелый воздух с привкусом жареной картошки.

Маргарита осторожно шагнула в квартиру, привыкая к темноте прихожей. Справа – наверное, из кухни – сочился слабый свет и доносился шум телевизора. Впереди по коридору виднелись три двери.

– Есть кто-нибудь? Э‐эй?.. Здрасьте…

Никто не отозвался. Всё ещё пытаясь самой себе объяснить, зачем она сюда пришла, Маргарита наклонилась, чтобы развязать шнурки на кроссовках, и увидела на полу слой мусора в сантиметр. Пыль, засохшие разводы, крошки, трупики мух… Кроссовки она решила не снимать. Прошла, слыша, как хрустит под подошвами, и заглянула в кухню. Пусто.

Было холодно. Из крана, разбиваясь о раковину, капала вода. Телевизор почему-то отвернули и от дивана, и от стола с задранной клеёнкой. На подоконнике под распахнутой форточкой, прикрытые пакетом из «Пятёрочки», покрывались жирной корочкой и снежинками пельмени. Маргарита вышла из кухни, прикрыв дверь. Заглянула в комнату и едва удержалась, чтобы не зажать нос. Пахнуло перегаром и канализацией. Маргарита успела разглядеть на кровати мужчину – он храпел, подложив руку под голову, вторая рука свесилась, пальцы касались пола, рядом на боку лежала осыпанная шелухой от семечек пустая чашка.

Маргарита быстро пошла к другой двери. Глаза уже привыкли к коридорному сумраку, она различала пыльные репродукции на стенах, под потолком – книжные полки, которых, кажется, никто не касался уже лет двадцать, всюду какие-то пакеты, сумки, кульки, набитые то ли тряпьём, то ли хламом… Всё это было словно в кривом зеркале: отражало её собственный дом и жизнь, только в увеличительном стекле в сколах и трещинах.

Уже ни на что не надеясь и почти забыв, зачем пришла, Маргарита толкнула вторую дверь. За ней обнаружилась длинная узкая комната-пенал. У окна стоял стол, за которым спиной к двери в больших розовых наушниках сидела Иляна. Она болтала ногой в такт музыке и что-то писала. Маргарита окликнула:

– Иляна?

Иляна не услышала. Маргарита шагнула в комнату, всё-таки сняла кроссовки и, ловя своё отражение в лакированном серванте, прошла к столу.

– Иляна-а.

Иляна продолжала строчить. Маргарита осторожно заглянула ей за плечо. Опять какие-то формулы и задачки, кажется, по информатике. Когда в школе они заполняли бланки о том, какие ЕГЭ планируют сдавать, Маргарита видела, что Иляна вписала физику, информатику и английский.

На столе лежали какие-то справочники, стопка бумаги и потрёпанный Фёрби без одного глаза.

– Иляна, привет, – как можно громче произнесла Маргарита.

Иляна прочертила ручкой кривую, съехав с тетради на стол, резко обернулась и закашлялась:

– Ты тут откуда?

– Пришла спросить, как ты, – чувствуя себя более чем глупо, ответила Маргарита.

– Офигенно, – хрипло сказала Иляна, повернулась к ней всем корпусом и уставилась снизу вверх. – Домашку хоть принесла?

Домашка была последним, о чём думала Маргарита. Но она всё равно достала дневник, открыла на нужной странице и положила на стол.

– Спасибо. – Иляна пробежала взглядом по строкам, махнула рукой. – Фигня. Что на алгебре было?

– Ничего особенного. Интегралы.

Иляна вздохнула. Принялась переписывать домашку.

– Там твой отец? В комнате?..

– Дядя, – поправила Иляна, не отвлекаясь от дневника.

– А… мама?

– Тётя, – сказала Иляна, закрывая дневник. Протянула Маргарите: – Она на сутках, если тебя это интересует. И да, у нас есть что поесть. И я не при смерти.

Маргарита растерянно замолчала. В узкой светлой комнате, относительно чистой и аккуратной по сравнению с остальной квартирой, Иляна казалась ещё младше и ощетиненней, чем в школе.

Не было никаких причин задерживаться. Иляна не просила о помощи и явно не горела желанием общаться. Маргарите и самой хотелось поскорее сбежать: спрятаться во «Дворике», укрыться в «Семье». Вернуться в школу. Пойти куда угодно, лишь бы оказаться подальше и от кривого зеркала, и от оригинала.

Она отступила к порогу, надела кроссовки. Иляна молча смотрела на неё, не вставая из-за стола. Маргарита только теперь заметила, что у неё на шее намотан шарф, а сама она закутана в огромный меховой жилет.

– У тебя хоть какие-то таблетки есть?

– У меня простуда. С таблетками лечится за неделю, без таблеток – за семь дней, – ответила Иляна в нос и взяла в руки Фёрби.

– Чего он у тебя одноглазый? – зачем-то спросила Маргарита.

– А‐а. Его Антон украл у Кати и бросил в унитаз. Типа он очень грязный, надо вымыть. Катя после этого не захотела его трогать. А я постирала, только глаз намок и отклеился. И он не заводится больше. Но всё равно милый.

«Его Антон украл у Кати и бросил в унитаз. Типа он очень грязный, надо вымыть».

«Как же от тебя воняет, а! Валь! Позови Марата, надо её помыть».

Гляибля. Гляибля. Страх и тьма поднимались, как вода в засорившемся сливе. Выше и выше. К горлу. К носу. Захлёстывали.

– Рита! Рита, ты что?

Она опомнилась, сидя на кровати Иляны. Во рту был железный привкус.

– Что с тобой? Принести воды? – хрипло спросила Иляна, рукавом вытирая нос.

– Себе лучше салфетку принеси, – пробормотала Маргарита.

– Что с тобой?

– Не знаю. Может, разволновалась, – ответила она, пытаясь утихомирить змею внутри. В груди теснило, растерянность мешалась с неловкостью и досадой.

– За меня, что ли? – вручая ей кружку с водой, фыркнула Иляна. В ноздре надулся пузырь.

– Высморкайся, – велела Маргарита. – Ну, считай, за тебя.

– С чего это тебе за меня волноваться?

– С того, что у меня была подруга. Дура, как ты. И она плохо кончила. – Маргарита залпом проглотила тёплую воду. – Не хочу, чтобы с тобой было так же.

Иляна помолчала. Забрала кружку. Села на табурет у стола.

– Ну… ладно. Но ты зря волнуешься. Всё со мной офигенно.

– У тебя кто-то ещё из взрослых тут есть?

– Брат, – буркнула Иляна. – Спасибо, что зашла.

Маргарита постояла на пороге.

– Ну пока?..

– Пока.

Как всё это было странно, противно. И жалко было Иляну, и бесила она – своей самоуверенностью и ленскостью. И ещё бесило собственное бессилие, с которым Маргарита и не могла, и права не имела ничего делать. «Не отсвечивай». Мигрень это ей ясно сказала. А Лена доказала, своим примером.

Вернувшись из «Дворика», что-то начеркав по географии и кое-как ответив на вопросы по английскому, Маргарита устроилась на подоконнике. Из щелей дуло, но она заткнула самую широкую подолом длиннющей кофты и прислонилась к косяку. Отчим с матерью ругались за стеной. Но здесь, по крайней мере, всё же можно было найти что поесть. И не пахло так жутко – по крайней мере, постоянно. И входная дверь всё-таки закрывалась на замок.

Маргарита зажмурилась, чувствуя, как внутри снова ворочается неловкость, а ещё злоба и жалость. Что она может сделать для Иляны? Ничего. Как и для Лены. Она только для себя может попытаться поднажать на учёбу. И может, Иляну как-то попросить помочь, раз уж соседки…

Ночью, когда отчим затих, а мать, судя по всполохам из-под двери, смотрела телевизор без звука, Маргарита пробралась на кухню за цитрамоном. Разболелась голова. Воды в чайнике не было, пришлось налить из-под крана.

У Иляны ведь наверняка нет никаких лекарств. Может, у неё и чая нормального нет, не говоря о лимоне, о сахаре. Тётя придёт с суток и завалится рядом с дядей. Брат…

Непонятно, что у неё за брат. И где родители? Откуда она вообще такая? Информатика, физика, английский. Домики, звёзды. Фёрби из унитаза.

Маргарита забралась в кровать, укрылась до подбородка. Ощущение было, словно залипла в паутине.

«…и так будет всегда»

«…и ты ничего не сделаешь с этим»

«…что бы ты ни делала, всё будет впустую»

«…таких, как ты, миллионы»

«…и так будет всегда»

Март перевалил за середину, Иляна вернулась в школу, Маргарита получила во «Дворике» премию. Отчим пил, мать плакала, и если что-то менялось, то только сокращалось число дней до экзаменов, после которых должно было начаться что-то другое. Что – Маргарита не знала. А вот Иляна знала очень хорошо. Когда после третьего урока в класс пришла завуч с какими-то бумагами, она аж заёрзала на стуле.

– Ты чего? – прошептала Маргарита.

– Это тест по английскому на подготовительные курсы в университет. Если хорошо напишешь, возьмут бесплатно.

– Ты туда хочешь? На эти курсы?

Иляна посмотрела на неё как на идиотку:

– Конечно.

– Зачем тебе? Ты ж и так куда угодно поступишь. Сдашь ЕГЭ на сотки, и всё.

Иляна вздохнула и посмотрела на Маргариту как на ещё более глупую, чем ей думалось. Объяснила шёпотом:

– Кроме ЕГЭ, есть дополнительные баллы. За эти курсы, например.

– Чёрных, Иванова! Опять болтаем? – одёрнула историчка. – Серьёзную работу будем писать! Сосредоточились все!

– А перемена? – спросил кто-то. – Звонок уже был.

– Звонок – для учителя, – в один голос ответили историчка, завуч и Иляна. Правда, Иляна – едва слышно, уткнувшись в парту.

Завуч уже раздавала листы, проверяя, чтобы никому не досталось по два. При её приближении Иляна замолкла, напряглась и слегка придвинулась к Маргарите.

– Эй?..

Перед ними легли пустые бланки, но, вопреки обыкновению, Иляна не схватила свой тут же. Молча сидела, глядя куда-то в сторону всё то время, пока завуч объясняла, что это за работа, на что она влияет и почему важно «забыть о ваших делишках на перемене, сосредоточиться и выложиться по максимуму». Расслабилась Иляна, только когда завуч ушла.

– Да что такое с тобой? Корягу эту директорскую, что ли, боишься?

Иляна помотала головой и взглянула в листок – сначала в свой, потом в Маргаритин. Спросила с надеждой:

– Ты же попробуешь написать?

– Какой смысл? Я на эти курсы не собираюсь. В институт всё равно не поступлю.

– Попробуй, а? – попросила Иляна.

И правда, раз дали тесты, может, попробовать? Баллы плюсом к ЕГЭ… Пусть и для колледжа, всё равно неплохо.

– Тебе-то это зачем? – прошипела Маргарита. – Да и я всё равно не смогу.

– Я за тебя решу, – быстро сказала Иляна. – Сначала твой, потом свой. Подвинь так, чтобы я видела…

Маргарита, не очень-то веря в успех, подвинула свой тест к середине парты. Иляна подсела ближе. От её балахона – сколько их у неё было одинаковых? неужто один и тот же носит? – пахло пылью и чем-то сладковатым, как будто сухими листьями, забытыми в словаре. Пока она строчила в черновике ответы, Маргарита возила по листу карандашом для отвода глаз. Изредка косилась на Иляну – та писала, феньки на запястье шелестели по листу. Маргарита сообразила вдруг, что на уроках слышит этот звук постоянно: сухой, рассыпчатый.

На следующий день в обед Маргарита стояла в очереди бесплатников одна. Подумала, что Иляну опять подкараулил кто-то из десятиклассников, но отогнала эту мысль. Мало ли куда она могла деться. Может, в библиотеке сидит. Пусть классная пасёт, если надо, или литераторша её любимая.

Прошло пять минут. Иляны не было.

– Берём обеды!

Да где её носит? Маргарита взяла поднос, опустила на ближайший стол. Решила: пообедает, и, если до тех пор Иляна не явится… Ровно в этот момент стукнули двери, и Иляна влетела в столовую. Прямым курсом направилась к Маргарите и ткнула в лицо какой-то бумажкой:

– Приняли! Тебя и меня!

– Куда приняли? Что?

– Тебя и меня на курсы! Только, – Иляна нахмурилась, и в её исполнении это выглядело больше смешно, чем грозно, – обещай, что нагонишь.

– Да я даже не посмотрела толком, что там в тесте было…

– Там был английский. Нагонишь? – Иляна сурово посмотрела снизу вверх. – Обещаешь?

– Посмотрим, – бросила Маргарита. – Ты лучше за обедом иди.

Оказалось, раздатчица уже ушла, и Иляна осталась без макарон с сосисками.

«Ешь давай. Ты ж совсем как скелет! Маргарита, ешь, говорю!»

– Ешь. – Она подвинула Иляне свой поднос и откусила от булочки. – Я не трогала. Когда хоть курсы-то эти будут?

Иляну упрашивать не пришлось, она сходила за вилкой, села напротив и принялась расправляться с резиновой сосиской и оладьями с повидлом.

– С апреля, – ответила, ловя выскочивший из тарелки кусок сосиски. – Три раза в неделю, в семь вечера.

Размышляя, как совмещать это с «Двориком», Маргарита наблюдала за Иляной, краем глаза следя, не крадётся ли кто-нибудь опрокинуть поднос или дать леща, – привычка ещё с колонии.

– У тебя есть чистые тетради? У меня кончились. Может, попрошу у тёти.

В конце концов, всегда можно будет соврать Иляне, что ей некогда. Что у неё работа. Что ей на фиг не нужны никакие курсы. Хотя решила же, что нужны. Но тогда и правда придётся нагонять. Вот ведь…

– Я спрашивала у первокурсников, которые ходили в прошлом году. Они сказали, там много аудирования, в конце экзамен, плюс преподаватели тебя сразу запоминают.

Маргарита доела булку. Иляна оладьей подобрала повидло.

– Я посмотрела расписание и темы, я тебе отмечу, что перечитать в учебнике…

Шагая по грязи на первое занятие, Маргарита никак не могла отделаться от мысли, что снова идёт на кексики.

А утром в школе ждал сюрприз: их парта была занята. Иляна ещё не пришла, и Маргарита, нахмурившись, сняла со спинки стула чужой рюкзак. Не успела поставить у стены, как Артём, чудик в вечной перхоти, выхватил его и рявкнул:

– Чё делаешь? Не пачкай. Мало ли что ты там у себя в колонии подхватила.

– Так сам убери, – процедила Маргарита, соображая, что такого случилось, что Артём вспомнил о её прошлом. Подсознательно она ждала этого с первого дня в школе, но теперь, когда наконец случилось, стало не по себе. Что, если подхватят другие? Как она выдержит, сдержится, вдруг снова кинется на кого-то? Впереди встала душная, влажная стена, чужая ладонь подтолкнула в спину, словно впечатывая в эту стену. Маргарита не сразу поняла, что там, сзади, и правда была чья-то рука, кто-то толкнул её, оттесняя от парты.

– Иди другое место себе найди, зэчка, – велел Дима. В первый день он ей даже понравился: высокий, темноволосый, вежливый… Маргарита коротко усмехнулась, а он воспринял это как вызов, шагнул вплотную и резко толкнул плечом. – Ну, вали давай!

– Слышь. Язык подбери, – хрипло велел кто-то, и Дима, Маргарита и Артём одновременно обернулись. К парте, волоча свой охотничий рюкзак по полу, шла Иляна.

– А ты кто такая, малявка, чтоб тут вякать?

– Та, кто тебе сейчас в ухо даст, – равнодушно бросила Иляна, отпустила рюкзак, подошла к Диме и вскинула кулак. Она едва до плеча ему доставала, но до уха всё-таки дотянулась – смазанно, еле-еле. Это выглядело слишком комично, даже Артём всхрюкнул. Дима отскочил:

– Эй, мелочь, полегче!

Иляна молча водрузила рюкзак на стул. Артём его скинул. Маргарита напряглась, уверенная, что Иляна полезет в драку, но та только подхватила рюкзак и, брезгливо глядя на Артёма, сказала:

– Не, не, они правы вообще-то. – Она потянула Маргариту за рукав. – Ещё с ними ошиваться так близко… Пошли, не сдохнем без этой парты.

Обычно все остальные парты были заняты. Маргарита растерянно пересеклась взглядом с Димой. Тот скривил губы. А Иляна уверенно пошла к подоконнику, подвинула горшок с цветами и уселась там.

Гляибля.

Вспышка, огонь, ярость.

– Вот и валите давайте, – донеслось сквозь вату.

– Угу, валим, – отозвалась Иляна, – пока ты тут с гормонами воюешь.

– Ты совсем с ума сошла? – прошипела Маргарита, стаскивая её с подоконника. – Вывалиться не боишься?

– Ага. Совсем, – бросила Иляна. – Давай, садись. Теперь тут наша парта. Хотя бы носками грязными не воняет.

Она произнесла это достаточно громко, чтобы услышали все. Кто-то засмеялся.

– Ты допрыгаешься, малявка, – сплюнул Дима. – Сегодня же допрыгаешься.

– Ага. Только ты сам сначала физику отпрыгай. Физичка хорошо учит не открывать ебало, пока не спросили.

Дима замер, как будто не сразу понял, что это ему. Не сразу сообразил, что ответить. Потом в два шага пересёк класс, схватил Иляну за запястье:

– Слышь, шавка. Ты вообще понимаешь, куда влезла? Ты мельче клопа. У тебя даже сисек нет.

– Ну да, – хладнокровно кивнула Иляна. – Ни сисек, ни перхоти. Беда. Жить как ты вообще не получится.

Класс притих, потом несколько человек неуверенно засмеялись.

– А знаешь, – добавила Иляна, глядя Диме в лицо, – чего у меня ещё нет? Ограничителей. Я однажды в больнице девочке вилку воткнула в глаз, потому что она в мою тарелку полезла. – Иляна вырвала руку из Диминой хватки. – Она жива осталась, если вдруг интересно. Но глаз у неё теперь только один. И второй юношеский по пневматике мне как раз тогда дали. Забавно, да?

Дима отпрянул. Артём слился куда-то в угол, пробормотал:

– Бешеная… Иди отсюда! Вместе с этой своей… зэчкой.

– Хм, – усомнилась Иляна, – да тут не носками, тут позором воняет. Кто-то в штаны наложил.

– Прекрати! – прошипела Маргарита, оглядываясь. – Ты совсем без тормозов? Они теперь не шапку, а тебя в сугроб запихают!

Иляна воинственно-хладнокровно пожала плечами:

– А как ещё с ними? И с ними, и с теми идиотами из девятого, которые про тебя болтают всякое…

– Ты правда вилку в глаз воткнула? – чувствуя лёгкую тошноту, спросила Маргарита, но ответить Иляна не успела: прозвенел звонок, и явилась англичанка.

– Good morning, pupils! We have a lot of planes for today![6] Иванова, Чёрных, вы чего там уселись? За парту быстро.

– Гудморнинг, – передразнила Иляна, хихикнув. Маргарита вполне ожидала если не вилку в глаз, то карандаш под лопатку точно, если они сядут на прежнее место. К счастью, сегодня пустовала ещё одна парта, и Иляна уже направлялась к ней. Но когда обе устроились и Маргарита приготовилась к расспросам, прижала палец к губам: – Слушай давай! Для курсов пригодится!

С курсов Маргариту отчислили после второго занятия: устное собеседование, полный провал. Она не особенно удивилась, а вот Иляна расстроилась. Правда, быстро воспрянула духом и начала рассказывать про онлайн-школу, о которой прочитала, когда дорвалась до компьютера с интернетом в аудитории, где проходили занятия.

– Там есть два бесплатных вводных урока, знакомство с фронтендом и знакомство с HTML. Дальше уже платные: семантическая разметка, селекторы, структуры данных. Я думаю, что пройду два бесплатных, а потом, может быть, где-то найду деньги, и…

Маргарита, слушавшая вполуха, понятия не имела ни про фронтенд, ни про селекторы. Спросила только:

– Где ты их проходить-то собираешься? У тебя же нет интернета дома.

– Здесь. – Иляна кивнула на оставшееся позади здание института. – После занятий. И может, ещё в школе после уроков. Если разрешат. Я раньше так и делала, когда мы с де… с дедушкой жили.

Дедушка? Интересно. Это он Иляну учил вилкой в глаза тыкать? Маргарита поёжилась. Вряд ли Иляна сказала правду, но и уверенности, что соврала, тоже не было.

– И как ты, такая умница-разумница, в обычную школу угодила?

Иляна пожала плечами. На одной ноге поскакала вперёд. Обернулась, раскинула руки, поскользнулась на заледеневшей луже и нервно расхохоталась. Только что хмурилась, а теперь ржёт. Что там у неё внутри, в голове? Может, свой чугунный шар катается. А может, свои Гляибля.

– У меня коржик остался. Хочешь?

Маргарита отказалась, думая, как бы поаккуратней спросить про вилку. Иляна хрустела и чавкала коржиком, крошки падали на шарф и на землю, на них тут же слетались голуби.

– Ты чего такая кислая? – поинтересовалась Иляна, кинув крошку худому голубю возле лавки.

– Ты правда глаз той девочке вилкой вы… – выбила? Выдавила? Маргарита помотала головой, прогоняя видение Гали без глаза. – Выбила?

Иляна остановилась, посмотрела снизу вверх исподлобья. Вместо ответа задала свой – очень закономерный – вопрос:

– А ты правда в тюрьме сидела?

Маргарита кивнула. Ждала, что Иляна отвернётся, отойдёт в сторону, отстранится. Иляна и правда напряглась. Но не отошла. И задала следующий закономерный, логичный, опасный, больной вопрос:

– А за что?

Маргарита почувствовала себя Леной, которой совершенно не хочется отвечать. Но совсем промолчать было нельзя, и она сказала довольно резко:

– Да уж точно не за то, что в людей вилкой тыкала.

– Я не тыкала, – тихо произнесла Иляна, отдавая голубям остатки крошек. – В больнице очень невкусно кормили. Я не хотела есть. А нянечка заставляла. Взяла мою руку и… Я хотела вырваться и попала по лицу другой девочке. А у неё и так глаза не было. Какое-то нагноение…

Через неделю, пройдя все бесплатные уроки, Иляна задумалась о работе.

– Аниматором не берут – маленькая, – загибала она пальцы под прикрытием учебника географии. – Репетитором я бы с радостью, но тоже все говорят, что мелкая. Продавцом что в книжный, что в продуктовый – только с восемнадцати. Может, спросишь в своём «Дворике» – вдруг меня возьмут тоже? Я убираться могу, пол мыть. Смогу букеты делать. Спросишь?

– Спрошу.

– Могу раздавать листовки. Могу ходить по улицам в костюме цветка и зазывать в магазин. А? Спросишь?

– Да спрошу, говорю же!

– Круто! Маргарит, а приходи сегодня ко мне, как закончишь во «Дворике»?

– Это ещё зачем?

– Увидишь, – заговорщицки ответила Иляна, ровно со звонком захлопнула учебник, и из него вылетел черновик задачки по информатике. Иляна нагнулась, чтобы поднять, а проходивший мимо Бажен хмыкнул негромко, глядя на Маргариту:

– Чё, зэчка, нашла подходящую подружку? Не мелковата? Или так проще будет из окна вышвырнуть?

Маргарита сообразила, чтó сделала, только поняв, как онемела ладонь. Надо же, как она его по щеке приложила.

– Это ещё что такое? Одиннадцатый класс, и будем драться? – налетела географичка.

Иляна, вынырнувшая из-под парты, переводила взгляд с Маргариты на Бажена. Географичка что-то говорила, взывая к совести. У Маргариты горели щёки. Она даже не сразу поняла, что Иляна дёргает её за руку и тоже что-то говорит, не обращая на географичку никакого внимания.

– Рит! Маргарита! Что случилось? Всё хорошо?

Маргарита что-то ответила, как-то отбрехалась, но, судя по взгляду Иляны, ответ её не удовлетворил.

Позже, меняя воду букетам, она думала, что совершенно не хочет тащиться к сталинке, окунаться в прокуренный безнадёжный воздух. Какой смысл? Что от неё Иляне понадобилось? С чего она вообще должна тратить на это время, тем более с курсами всё обломилось? Маргарита уже решила, что никуда не пойдёт, вернётся сразу домой, но, выйдя из «Дворика» в свежий и сырой вечер, подумала, что пройтись было бы неплохо. Подышать. Размяться. Она всё ещё испытывала острое удовольствие всякий раз, выбирая, куда идти и что делать. Не было расписания, выговоров и решёток. Были условия УДО, «Дворик» и дом, в который не хотелось возвращаться, но это была свобода.

Глядя, как всё гуще становится темнота, Маргарита шагала по улицам. Если уж всё равно куда идти, а до отчимова «комендантского часа» почти три часа, можно дойти и до Иляны. Может быть, она забыла уже свои вопросы. А может, чему-то внутри Маргариты очень хотелось ответить на них хоть кому-то.

– Привет! Я думала, не придёшь уже!

Разуваясь на пороге комнаты, пока Иляна устраивала её куртку в шкафу, Маргарита заметила, что кровать, стол и частично пол завалены странного вида загогулинами – явно какими-то механическими деталями.

– Это ещё что за новости?

– Это запчасти, – пояснила Иляна. – Я их перепродаю. Пытаюсь, по крайней мере. – И добавила сквозь зубы: – Пока только в минус.

– Зачем? – содрогнулась Маргарита, едва не запнувшись об одну из железок и представив, как Иляна тягает всё это.

– За деньги, – отрезала Иляна. Дёрнула на себя дверцу шкафа и принялась рыться, вытаскивая тряпки и замурзанные мягкие игрушки. – Вот! Смотри!

Она понизила голос и показалась из-за дверцы со свёртком. Подошла к Маргарите вплотную, покосилась на дверь и протянула раскрытые ладони. На них, перевязанные шнурком, лежали купюры: тысячные и сотенные.

– Это с перепродажи железяк? – поразилась Маргарита, в жизни ничего не продавшая и не купившая с рук.

– Я ж говорю, железяки пока в минус. – Иляна прижала деньги к груди, потом снова нырнула за дверцу шкафа. Какое-то время повозилась, засунула обратно все простыни, платки и игрушки. – Я красила стулья в музее, разносила роллы в студгородке. И организовала доставку еды из «Магнита» общажникам. Ты бы знала, какие они ленивые жопы… И некоторые такие свиньи. Я даже не знаю, кто хуже. – Иляна вздохнула, стянула с кровати плед вместе со всеми запчастями и похлопала по одеялу: – Ты садись, чего застыла.

Маргарита молча села. Пододеяльник и наволочка были из разных комплектов, и то и другое сомнительной чистоты. Она понадеялась, что не слишком добавит грязи джинсами.

– В общем, на уроки по базам данных мне хватит, – задумчиво сказала Иляна. И азартно добила: – Но это всё такая мелочь, конечно! До четырнадцати лет вообще толком не на чем заработать. Вернее, полно объявлений с нормальными деньгами, но там распространение курительных смесей, вейпы… Опасно. И незаконно. – Иляна поджала губы и тоже села на кровать. – Что поделаешь.

Маргарита, не зная, что ответить, блуждала взглядом по комнате. Наткнулась на банку от консервированного горошка на тумбочке:

– Это что?

– Это горшок. Я потом принесу земли и посажу мандарин. Сегодня давали в столовой, я как раз набрала косточек. Рит. – Иляна взяла подушку на манер щита, словно хотела укрыться. Посмотрела на Маргариту нахмурившись и сказала: – А ещё мне старшеклассники предлагали деньги. Но… они что-то странное предлагали. Я не совсем поняла. Я не уверена, что это что-то нормальное.

Мгновенно вспомнились разговоры в колонии – полубайки, полуправды. Про романы с учителями, про то, как кого-то куда-то «просили», про то, как какая-то девочка снялась в видео, а потом… Там везде всё начиналось с «предлагали».

– Даже не смей. Слышишь?

Иляна обхватила подушку и уткнулась в неё лицом.

– Сколько тебе не хватает? – отрывисто спросила Маргарита.

– Да я же говорю, на базы данных хватит…

– Сколько тебе не хватает?

– Там пять четыреста каждый месяц, курс полгода – это фронтенд-разработка. Но…

– К пацанам даже близко не подходи, – всё ещё резко произнесла Маргарита. – Если будут приставать, скажешь. Поняла?

– Да поняла, поняла, – пробормотала Иляна. – Но деньги-то откуда взять?

– Откуда-нибудь. Посмотрим.

Иляна растерянно взглянула на неё, потом на часы под треснувшим стеклом. Напряжённо спросила:

– Хочешь чай?

Чай Маргарита не хотела. Злилась на себя: кто её дёрнул за язык с этим «откуда-нибудь»? Будто пообещала. Лена, блин, ещё одна выискалась, благодетельница. Но Иляна уже унеслась в кухню, гремела там чем-то. Чувствуя раздражение, стыд и желание поскорей и поаккуратней смыться, Маргарита пошла за ней.

На этот раз в кухне было не так ужасно, как в первый визит: проветрено и почти чисто. Иляна, встав коленом на табурет, тянулась к сушилке. Опасно покачнулась, но всё же достала две разнокалиберные чашки.

– Я на самом деле не очень хочу, и ещё дома полно дел…

Иляна не слышала за шипением чайника – а может, делала вид, что не слышит. Пока чай заваривался, она полила росток в консервной банке.

– Знакомься: дон Лимон!

Маргарита посмотрела на хилый росток – пара сантиметров, не больше, и цвет мутный.

– Да какой он дон. Хиляк какой-то…

– Будут ещё Синьор Помидор и Хан Банан, – не обращая внимания, добавила Иляна. – Когда я семена найду.

– Не уверена, что банан можно вырастить дома.

Иляна закончила с поливом, налила чай и уселась за стол.

– Ну и пофиг.

Ну и пофиг… Маргарита, глядя на лимон, вспомнила про деньги, которые откладывала с зарплаты на грунт, саженцы и подкормку. Медленно сказала:

– Слушай… Будет тебе пять с поло́вой, если обещаешь своего Лимона переименовать в Яблоко.

Иляна недоумённо застыла над чашкой.

– Так обещаешь?

– Ну… допустим, – кивнула она.

– Ок. Завтра принесу деньги.

В целом это ведь было почти то же самое. Может быть, Лена бы даже больше порадовалась такому вложению, чем посадке очередных яблонь.

Следующим вечером Маргарита снова шагала к знакомой сталинке, независимо усмехаясь про себя. Пыталась думать, что сделала бы Лена на её месте. От мыслей о Лене привычно разбегались иголки, как в онемевшей руке, когда начнёшь её разминать: сначала больно, потом понемногу отходит. Странно, но она до сих пор не чувствовала ни горечи, ни отчаяния. Вообще не было ощущения, что Лены нет. Казалось, та просто освободится чуть позже, а пока всё ещё там, в колонии, воюет со свинством. Правда, тревожило, что Маргарита не сможет её защитить, если что. Опять не сможет.

Она скрипнула зубами, прибавила шаг. Вошла в подъезд, взбежала по лестнице и, оказавшись у Иляны в комнате, сказала вместо приветствия:

– На два месяца точно хватит. – И выложила деньги на учебник английского.

Иляна недоверчиво провела пальцем по пятитысячной. Подняла глаза:

– Откуда?

– Откуда надо.

– Рита. Скажи.

– Не твоё дело, мелкая. И не надо меня так называть. Маргарита.

– Ага. Только я не куплю уроки, пока ты не скажешь, откуда деньги.

– Ох и бесявая ты, а! Тогда я сама куплю.

– Ага, знаешь ты, какие мне надо, – коварно, но невесело рассмеялась Иляна. – Ну скажи! Вдруг ты украла? Вдруг кого-то на органы продала?

Маргарита закатила глаза:

– Считай, это моя зарплата из «Дворика».

– И с чего ты её мне отдаёшь? – скептически поинтересовалась Иляна.

– Не твоё дело, – повторила Маргарита. Хотела сказать: «Твоё дело – купить что надо и учиться», но не успела: с силой заколотили в дверь, и обе вздрогнули.

– Это Дёма пришёл, – выдохнула Иляна. – Посиди пока тут, в комнате. Не надо, чтоб он тебя видел. Он пойдёт в кухню, а ты уйдёшь. Ладно? Это мой брат, – пояснила Иляна в ответ на вопросительный взгляд. – Он не очень любит, когда… В общем, он переживает за меня и не любит, когда я с кем-то общаюсь. С кем-то, кого он не знает.

Маргарита пожала плечами и сделала, как велела Иляна, но с братом всё же столкнулась: она была уже в прихожей, но он, видимо, услышал и выглянул из кухни – высокий, широкоплечий, черноволосый и сероглазый, как сама Иляна. Симпатичный. С чёрной бородкой и бровями вразлёт.

Он шагнул вперёд. Маргарите пришлось отступить на шаг в тесной прихожей.

– А вы, мадемуазель, кто и откуда?

– Это моя одноклассница, Дём, – быстро сказала Иляна. Взяла брата за руку и попыталась развернуть к кухне. – Она уходит уже.

– Одноклассница? – Он вгляделся в Маргариту. – А, точно, ты ж у нас вундер-киндер, Лянка… Демьян. – Он протянул ладонь Маргарите.

– Маргарита, – кивнула она, сделала ещё шаг назад и упёрлась спиной в вешалку. – Я уже ухожу. Пусти.

Демьян и не думал пускать. Придвинулся ближе. Пахло от него сигаретами и чем-то неожиданно приятным – травяным, мятным. Маргарита рывком отодвинула его и шагнула к дверям.

– Ого, дерзкая, – удивлённо протянул он. – Ритка-Маргаритка.

Иляна что-то ему сказала, из-за его спины велела одними губами: уходи. Выбравшись из подъезда, Маргарита обогнула дом и нашла Илянины окна. Все три светились, ни в одном не было штор. Маргарита различила в ярком прямоугольнике высокую фигуру и прижалась к дому, чтобы Демьян её не заметил.

– Я тебя вижу, Ритка-Маргаритка, – донеслось сверху. Смешок, щелчок – и окурок красной звёздочкой прочертил воздух, приземлившись Маргарите под ноги.

Ночью у матери с отчимом был праздник: то ли отмечали годовщину знакомства, то ли оплакивали свой давний холодильный бизнес. Маргарита почти не спала, ушла из дома пораньше и долго ходила у школы, дожидалась, пока откроют. В какой-то момент у школьной калитки показалась Иляна – топала, глядя под ноги. Пока она шагала к крыльцу, Маргарита хмуро оглядывала её. Потом окликнула:

– Привет. Как там брат? Ничего не сделал тебе вчера?..

Иляна подпрыгнула, завертела головой, обнаружила Маргариту:

– Привет! Да он классный, ты не думай! Просто кошмарит тех, кого не знает, вот и всё.

– А уроки ты купила? – не отставала Маргарита.

– Как я их за наличку куплю? – слегка раздражённо бросила Иляна. – Карточка нужна.

– И откуда ты карту возьмёшь?

– Пойду в банк после уроков.

– Кто тебе откроет счёт в двенадцать лет? – На них уже косились. Маргарита понизила голос: – Мне-то не открывают!

– Можно привязать к родительскому. По идее, для этого нужно прийти с родителем в банк, но, может, и так прокатит… Тем более что у меня же не родители, а опекуны – дядя с тётей. Тётин паспорт я знаю где лежит. Возьму и схожу.

– Ох, Иляна…

– Ну а что ещё делать? – понурилась Иляна. – Какие варианты? Никаких.

– А если попросить тётю? Объяснить всё, попросить пойти с тобой.

– Ага, ага, – протянула Иляна с сарказмом. – Так она и пойдёт со мной. Заберёт деньги, и с концами!

– Ты говорила, она нормальная вроде…

– Она нормальная – в смысле, она не бьёт, не орёт и не водит домой всяких мудаков, – резко ответила Иляна. – Но деньги она, если увидит, заберёт и не отдаст. И никакую карту на меня не откроет. Ты не представляешь даже, сколько раз к нам всякие соцработники приходили. Однажды даже директор лицея прямо домой явилась – с тортом, с какими-то бумагами… Хотела по-хорошему, а получилось как всегда, с моими-то дядей с тётей.

– Соцработники? А директор-то к вам приходила зачем?

– Хотели меня туда забрать. Чтобы я училась в лицее, – со вздохом ответила Иляна. – Бесплатно…

– И что? – спросила Маргарита, даже не заметив, что двор уже почти опустел. – А ты сама что?

– Я тоже хотела, – вздохнула Иляна, на этот раз откровенно печально.

– И?..

– И‐и, и-и-и. Без согласия родителей или опекунов ничего такого нельзя сделать.

– А почему твоя тётя-то против, я не понимаю? Пусть бы ты училась в лицее.

– Да ей просто пофиг. Если бы они ей дали денег или бухла принесли вместо торта – вот тогда бы, может, и прокатило. А так… – Иляна махнула рукой. – Мне кажется, может, тётя им просто назло, из-за того, что они её достали своими уговорами, меня сюда записала. Это же самая убогая школа считается, да?

Маргарита подумала о том, как сама оказалась здесь, и кивнула:

– Да.

Следующим утром Маргарита обнаружила Иляну расстроенной и злой. Она ничего не объясняла, огрызалась на Диму, который со времён истории с вилкой стороной обходил их парту, рычала на разболтавшийся стул и съязвила над Маргаритиной опиской в диктанте. На обеденной перемене снова куда-то пропала – Маргарита решила в этот раз точно не искать и не выпытывать, что случилось, – и обнаружилась только урок спустя в коридоре за раздевалкой. Кто-то из пятых классов наткнулся на неё случайно и позвал Маргариту.

Она никуда не пошла. Осталась в кабинете литературы, перелистывая учебник и пытаясь вспомнить, протирала ли она на этой неделе дальнюю витрину. Прозвенел звонок, вернулись одноклассники.

– А эта твоя где? – поинтересовался Артём.

– А я откуда знаю, – сердито ответила Маргарита.

По классу поползли шепотки. Она просидела всю историю, поглядывая на пустое место Иляны, но к алгебре не выдержала, отпросилась и поплелась к раздевалкам. Довольно быстро в тёмном закутке обнаружилась сгорбленная фигура.

– Ну? Что там у тебя стряслось?

Иляна сидела на полу, уткнувшись подбородком в колени. Маргарита нависла над ней:

– Не беси меня, а?

Иляна не реагировала. Маргарита попробовала зайти по-другому:

– Ты вообще-то феерию пропустила: тебя литераторша нахваливала так, будто ты Пушкин.

– Он деньги забрал.

– Кто?

Иляна скривилась:

– Дёма.

– Вот с… скотина… Вставай. Пошли к тебе. Я поговорю с ним.

– Ой-йи, – саркастично хмыкнула Иляна. – Ты-то тут при чём?

– Ну так-то это мои деньги!

– А… да, – сникла Иляна. – Прости!.. Но всё равно не надо никуда идти. Что ты ему скажешь? Я сама с ним как-нибудь разберусь…

Но деньги и вправду были её, Маргарита не собиралась дарить их левому парню. В виде яблонь, посаженных нормально, а не как в прошлый раз, это могло служить оправданием. В виде уроков, купленных для Иляны, тоже могло. Но в виде подарка её мутному брату – ни разу.

Всю дорогу до сталинки обе молчали. Иляна иногда поглядывала вопросительно, кусала губы, но Маргарита игнорировала эти взгляды – не знала, чем ответить. Не знала, что скажет Демьяну, не с кулаками же на него полезет, в конце концов. Чем ближе был дом, тем меньше оставалось решительности. Но оставлять Иляну наедине с этим было почти как оставить тогда Лену…

Она скривилась и мысленно застонала. Ну не могла я тогда ничего сделать, Лен, не могла! Ты сама так сказала! Так зачем теперь это постоянно лезет мне в голову?

Иляна как будто что-то почувствовала. Остановилась.

– Что ты хочешь сделать?

– Не знаю, – ответила Маргарита. – Но хотя бы попробовать поговорить с ним.

– Если планируешь воззвать к совести – бесполезно. Это… не про Дёму.

– Да какая совесть. – Маргарита отмахнулась. – Пришли уже. Поздно сворачивать.

– Да нет. Так-то никогда не поздно. Не ходи к нему, а?

Маргарита обернулась. Иляна упёрлась, не шла дальше. Вцепилась пальцами в подол куртки, смотрела мрачно.

– Да что такое? Что он мне сделает?

– Он не просто так забрал деньги. Я ему сказала вчера, что это ты дала. И он про тебя теперь знает. Он забрал, потому что ему что-то от тебя надо.

– Ну и что? Стоять и молчать теперь? Я ещё пять тысяч из воздуха не выдою! Где деньги возьмёшь на свои уроки?

– Нигде… – прошептала Иляна.

– Вот и пошли, – отшвыривая с дороги тетрапак из-под молока, буркнула Маргарита.

Дверь снова оказалась открыта, в кухне горел свет и пахло плавленым сыром и поджаристым хлебом. Не успела Маргарита ничего сказать, как в прихожей появился Демьян – в тёмной футболке, тёмных спортивных штанах, но не мешковатых и выцветших, как носил отчим, а в новых, как будто только что снял бирку.

– Привет, Лянка. Привет, Ритка-Маргаритка, – улыбнулся он, щуря глаза. Как кот, подумала Маргарита. – Вы во дворе столько топтались, что уже чай остыл. Лянка, иди руки мой, я тебе в комнату бутеры отнёс.

– Бутеры… – пробормотала Иляна. В полупустой прихожей стало отчётливо слышно, как урчит у неё в животе. – А от Маргариты тебе чего надо?

– Тоже бутером угостить, – усмехнулся Демьян. – Да не дёргайся, просто поговорить хочу. Спасибо, что пришла.

– Вот и я с тобой поговорить хотела, – влезла Маргарита. – Ты какого фига забрал…

– Лянка, иди мой руки, – негромко повторил Демьян. – И шагай к себе. Не мешай пока. Там тебя сюрприз ждёт на столе.

Иляна метнулась взглядом с брата на Маргариту. Та едва заметно кивнула.

– Попробуй только ей что-то сделать! – Иляна воинственно зыркнула на Демьяна, взяла его за руку, покачала. – Она хорошая. Она меня в школе защищает. Не обижай её. Понял?

– Понял, – серьёзно ответил Демьян, разглядывая Маргариту. – Не переживай, Лянка, не обижу. Иди уже ешь.

– Иди… – повторила Маргарита. Если бы она верила в это, то решила бы, что Демьян гипнотизирует взглядом: хищным, тревожным. Зрачки у него казались очень выпуклыми, даже в полутьме легко было различить своё отражение. А вот цвет радужки было не разобрать. Маргарита вспомнила: серая, как у Иляны.

Следом за Демьяном она прошла в кухню. Было что-то опасно-расслабляющее, забыто-приятное в том, как кто-то наливает ей чай в кружку, добавляет сахар, пододвигает блюдо с горячими бутербродами из микроволновки.

– Могу подогреть.

– Не надо греть, – сосредотачиваясь на Демьяне, а не на бутербродах, отказалась Маргарита. – Лучше объясни, зачем забрал деньги. И верни.

– Верну, когда узнаю, откуда они. Я их никуда не тратил, лежат в надёжном месте. – Демьян говорил без нажима, даже без явной насмешки – просто, серьёзно. – Но ты и меня пойми. Моя сестрёнка двенадцатилетняя откуда-то почти десять косарей достала. Откуда бы? Вдруг украла? Вдруг во что-то нехорошее ввязалась? Я должен знать.

– Так она же тебе объяснила: это я дала!

– А с чего ты у нас такая добренькая? – прищурился Демьян, взял нож и принялся на весу отрезать от куска лепестки сыра. – Помогаешь убогим и нищим?

Маргарита глубоко вдохнула. Запах сыра щекотал ноздри, живот готовился заурчать не хуже чем у Иляны. Хотелось съесть бутерброд в два укуса, проглотить тёплый чай залпом. Она с обеда не ела.

– Если ты не заметил, у тебя сестра – одарённый ребёнок. В школе ей делать нечего. Она хочет учиться, а на это нужны деньги. Вот я и дала.

– Это-то я знаю. А с чего дала? Вы ж с ней знакомы всего ничего.

Демьян положил кусок сыра в рот. Жевал, в упор глядя на Маргариту.

– Хватило, – беря бутерброд – ну не отравит же он её, вон сам тот же сыр ест, – ответила она. Добавила: – Мог бы вообще-то сам дать. На сыр вон есть. И на шмотки, похоже, тоже.

Кроссовки у него и правда были если не дорогими, то точно новыми. Демьян ответил, ничем не показывая, что её укол хоть как-то достал:

– Я всегда ей давал, когда мог и когда она просила. В этот раз не просила. Нашла меценатку на стороне. – Он усмехнулся и съел ещё кусочек с ножа. – Может быть, не хотела, чтобы я знал, куда потратит.

Маргарита вспомнила слова Иляны о том, что её тётка не хотела, чтоб она училась в лицее.

– Я ей всё верну. Даже карту открою, раз уж она так хочет. И тётке ничего не скажу. Но для этого, во‐первых, расскажи мне, откуда деньги…

Маргарита сделала большой глоток чая и уставилась на Демьяна таким же змеиным взглядом поверх кружки.

За стеной загрохотала музыка: то ли проснулись соседи, то ли Иляна изменила своим пушистым наушникам.

– А во‐вторых, приходи завтра.

Она подавилась, закашлялась, Демьян обошёл стол и похлопал её по спине. Тяжёлая тёплая ладонь жгла сквозь водолазку.

– Это моя зарплата в цветочном, – кашляя, выдавила она. – Откладывала на саженцы. Зачем тебе, чтоб я пришла?!

– Любопытно. – Он пододвинул чайник, налил себе ещё. – Лянка с кем попало не водится. Она вообще редко когда с кем-то… общается. Я навёл о тебе справки.

Маргарита ощетинилась.

– Какая ты, оказывается, интересная. Активная. Девочек из окна швыряешь… Должен же я с тобой познакомиться поближе – понимать, с кем там моя сестра.

Интересная? Вот, оказывается, как это называется – в колонии отсидеть. Откуда он знает про Галю? А Иляна знает? Всё это мелькнуло в голове и погасло за основной мыслью.

– Ты хочешь…

– Я хочу, – улыбнулся Демьян. Отложил нож. – Приходи завтра. И я открою Лянке карту. Купит свои курсы.

– Я тебе не верю.

Всё внутри окаменело. Маргарита сомневалась, что правильно поняла Демьяна. И одновременно не сомневалась.

– Хорошо. А так? – Он достал из кармана две пятитысячных, протянул ей. – Забирай. Пусть будут у тебя как залог. Потом вернёшь, когда карту откроем.

Дон Лимон смотрел на неё из консервной банки. В голову пришла суеверная, обжигающая мысль, что, если не согласиться, Иляна рано или поздно окажется там, где была сама Маргарита.

– Зачем тебе это? – прямо спросила она. – Ты же с любой можешь. Если надумаешь.

– Иляна хочет компьютерные уроки, – улыбнулся Демьян. – Ты хочешь спокойно доходить УДО. А я хочу с тобой познакомиться чуть поближе. Никакой логики, правда?

Встать, сбежать, забыть сюда дорогу, забыть про Иляну. Забыть обо всём. Дохаживать спокойно своё УДО.

– Надо же было, чтоб Иляне сплошное говно в родню досталось, – бросила она, поднимаясь, потея, пробираясь сквозь густеющее марево из лиц Демьяна, Гали, Вали и Лены. – И это ты сегодня ещё лучшая из своих версий, да? Парадно-ознакомительная?

– Ты не торопись, – приветливо попросил Демьян. – Надумаешь – дай знать.

Маргарита выскочила из квартиры, не прощаясь с Иляной.

Маргарита долго кружила по улицам, прежде чем вернуться. Надеялась, что мать с отчимом уже спят или, по крайней мере, отчим уже убрался к себе. Но он караулил в прихожей. Нарочно. Сидел на старой банкетке, прислонившись лбом к косяку, но стоило ей войти, как он поднялся. Сипло втянул воздух.

Маргарита, не обращая внимания, скинула обувь и пошла к себе.

– Погоди-ка, зэчка.

Она прикрыла глаза. Сглотнула. Слышать это в школе с подачи Бажена стало почти привычным, уже почти и не задевало. Но слышать это дома, от отчима… Он же знал, как было на самом деле. Он знал.

– Олег! – окликнула из комнаты мать.

– Я ведь тебе говорил вроде, чтоб не шаталась ночами. Ну?

– Говорил, – тихо ответила Маргарита, снимая куртку, не оборачиваясь.

– А ты, выходит, всё равно шатаешься?

– Выходит, шатаюсь, – сказала она обоям. Старые обои, пыльные, жёлто-зелёные. У потолка и по углам давно отклеились и свисают лохмотьями. Добавила тихо: – Ещё не ночь.

Отчим шипел, как раскалённая конфорка, если брызнуть водой. Шлёпали шаги за спиной – подходил к ней. Где-то в глубине квартиры суетилась мама. Ей-то чего не спится, с тоской подумала Маргарита.

– Эй, королевна, может, повернёшься? С тобой разговаривают!

Маргарита услышала шорох, лёгкий металлический звон. Да неужели он решил и такое вспомнить? Ей стало смешно, она представила, как отчим пытается ударить её ремнём. А что. Если крест-накрест по спине – будет даже красиво. Ещё один партак.

– С тобой разговаривают! – наконец заорал он.

Маргарита услышала свист, потом полоснуло по спине, но она всё равно не обернулась, только вздрогнула, чувствуя, как начинает жечь поверх того места, где её хлопал по спине Демьян.

– Олег! Олег, перестань!

Снова свист. Обои покачнулись, Маргарита схватилась за бумажную стену.

Мама завизжала:

– Хватит! Стой!

Отчим вцепился ей в плечи и попытался силой развернуть. Маргарита стряхнула его руки. Больно не было, только ярость разворачивала кольца, грозилась переполнить, взорвать изнутри. Тошнило от отчима. От Демьяна. От матери. От всего.

– Ночами шляешься – решила не только убийцей, ещё и шалавой заделаться?

Маргарита обернулась и бросилась на него, чувствуя, как знакомая чернота заволакивает, поднимается, утягивает, хлещет повсюду, из неё самой…

Весь мир сжался до этой прихожей, до обоев, до запахов перегара, пота, стыда, плесневелого хлеба. Маргарита стукнула его в грудь, кулак отскочил, будто она стукнула стену. Горло сдавило, и она стукнула ещё раз, пока отчим не опомнился, стоял, ошалевший. Изо всех сил ударила ладонью по лицу. Он отшатнулся:

– Алё, зэчка! Совсем охренела?

– Да! Охренела! – заорала Маргарита, отшвыривая руку матери. – Шалава, говоришь, да? Убийца, да? Так давай я и тебя убью, чтоб по-честному было!

Он выбросил вперёд руку, она увернулась, вцепилась в неё зубами – шершавая кожа, жёсткие отвратительные волосы, – вонзила ногти ему в шею. Отчим выматерился, вырываясь. Во рту остался солоноватый железный привкус, Маргарита плюнула ему в лицо, видя всё сквозь какую-то пелену, как будто целлофановый пакет метался перед глазами.

– Это ты! Ты! Из-за тебя всё! – выкрикивала она, царапая его, набрасываясь, не чувствуя боли от ударов – они только отдавались отстранёнными вспышками, сердце вибрировало внутри, будто было связано проволокой с каждым местом, куда приходились кулаки отчима: в плечо, в живот. Мать визжала рядом. – Это вы во всём виноваты! – орала Маргарита, отчим что-то задел ногой, банкетку, она с грохотом повалилась, потом пальто попадали с вешалки… Маргарита схватила зонт, принялась лупить отчима по голове. Пальцы не удержали ручку, и она стала бить его просто так, кусала, царапалась с такой бешеной злобой, словно могла выцарапать из самой себя всё прошлое.

– Убийца, да? Да? А ты же помнишь, да, как всё было? Я и тебя вышвырну нахрен!

Страха не было, боли не было, только ярость, руки в крови, лицо отчима в крови, мамино лицо мелькнуло на фоне обоев, сердце шарашило в рёбра, выскакивало наружу.

– Ты ничего не знаешь! Вы ничего не знаете, оба! Вы всё сломали, всё, всё!

На миг показалось, что перед ней не отчим, а Демьян, и Маргарита бросилась снова, но наткнулась на что-то стальное, полетела на пол. Ударилась спиной, съехала по стене. Вышибло воздух, и она корчилась, пытаясь вдохнуть, а отчим стоял сверху, занося над ней какую-то палку… Вихрем мелькнуло: труба от старого пылесоса. Насквозь будет. В горле поднималось и опадало, Маргарита хотела сказать что-то – не хватало воздуха. Колотило. Волосы налипли на лицо, она попыталась увернуться от трубы. Отчим наступил ей на руку:

– А ну не дёргайся!

А она уже и не дёргалась, будто забыла, как двигаться. Не было сил закрыться, ушли силы. Затылок стал очень тяжёлым. Она подумала, что, может быть, вот почему Лена тогда лежала распростёртая, даже не закрываясь. И ещё подумала, что, если её не убьют сейчас, завтра вот так же будет лежать с Демьяном. А если убьют – всё, не будет никаких Иляне курсов.

Она посмотрела на него снизу вверх, с пола, сквозь лезущие на глаза волосы.

– Ну, давай, – прохрипела. – Заканчивай уже. Чё тянешь?

Отчим бросил трубу. Плюнул под ноги. Стоял над ней, покачиваясь, как будто они оба собирались с силами перед последним ударом. Мама причитала и бормотала, бросаясь от одного к другому:

– Да что ж это вы… Ритка… Олежек… зачем вы…

Маргарита села – медленно-медленно. Посмотрела на пальцы. Руки были в крови и дрожали. Значит, она всё-таки достала его. Или это была её кровь… Маргарита ухмыльнулась, глядя на отчима. Это ведь правда он виноват. Если бы не он, если бы он не сделал такого с мамой, если бы Рита с мамой остались вдвоём, без него, ничего бы этого не было, всё было бы хорошо…

– Су-ука, – с наслаждением выдохнула Маргарита через боль, потянулась к трубе и толкнула отчима концом со щёткой. Совсем несильно толкнула, не было сил. Но он был хорош, ещё когда она только пришла, а теперь тем более. Ему хватило. Он покачнулся и повалился назад, на вешалку, на угол комода. Захрипел и затих.

Приехавшие врачи сказали, что нужна госпитализация: перелом ребра. Мать, плача, не знала, ехать с ним или оставаться с рыдающей Маргаритой. Маргарита сидела в своей комнате, словно её не было тут. Мать понимала всё-таки, что нельзя выдавать, что это из-за Маргариты отчим упал. Скорой сказала, мол, напился. За окнами светало, когда врачи наконец покинули квартиру: в коридоре остались резкий запах, грязные бахилы и упавшая на пол шапка.

Мать всё же уехала с отчимом. «Может быть, меня испугалась», – отстранённо подумала Маргарита. Немного посидела, глядя в окно, на сереющий двор, на то, как прыгают по ветке ночные птички. Затем достала мамину заначку с кофе, заварила густой и горький. Надеялась, станет лучше, но после кофе только зазнобило. Запила остатками анальгин, дождалась, пока полегчает, встала и, не обращая внимания на озноб, принялась собирать вещи.

– Алло. Ба, это Рита. Можно, я у тебя поживу немного?

К счастью, она попала на светлый промежуток. Периодически бабушка забывала, что у неё есть внучка, да и многое другое забывала, но порой помнила. И всё, что требовалось сейчас, – добраться до бабушки, пока она в очередной раз не забыла. Разыскать ключ. И остаться там. Дальше, если даже бабушка забудет, можно притвориться, что Маргарита всегда с ней жила. Можно соцработником притвориться – бабушка к ним относилась так же, как Иляна к еде: никогда не брезговала.

Маргарита оделась, закрыла дверь и вышла на улицу. Уже шуршали дворники, хотя было ещё совсем рано, и грязи всё равно по колено. Рюкзак давил на следы от ремня, Маргарита сняла его и понесла в руках. До бабушки минут сорок пешком.

Когда она пришла, по всей квартире горел свет. Бабушка шаталась по комнатам, не замечая ни Маргаритиного появления, ни её присутствия в кухне. Вошла, пошарила по шкафам. Вынула пачку соды, замотала в платок. Не обращая внимания на Маргариту, бабушка спрятала соду в кастрюлю, в которой ещё теплела сваренная картошка. Закрыла крышку, кивнула, ушла в комнату. Скоро оттуда донёсся щелчок пульта. По телевизору шёл концерт.

Маргарита вынула из кастрюли картошину, растолкла вилкой, посолила. Встала у окна. Незаметно для себя съела всю, наблюдая за кошками на крыше сарая. Одна кошка была худющая и гибкая, другая – ленивая и жирная, как только под ней дряхлая крыша не проваливалась.

Доев, Маргарита заглянула в комнату. Бабушка слушала концерт.

– Ба! Привет!

Бабушка не откликнулась.

– Я в ванную, ладно?

Никакого ответа.

К счастью, в ванной была задвижка. Маргарита закрылась, сняла футболку, встала спиной к зеркалу и вывернула шею. Всё выглядело не так страшно, как чувствовалось. Хорошо бы, конечно, какую-то мазь… Она прокралась в кухню, где в одном из шкафов раньше лежала старая автомобильная аптечка. Открыла. И брезгливо отшвырнула, едва удержавшись, чтобы не взвизгнуть. Аптечка кишела то ли муравьями, то ли жучками – в темноте было не разобрать. Маргарита огляделась, схватила с подоконника полотенце и, обмотав аптечку, бросилась из квартиры. В подъезде был мусоропровод, но если выкинуть туда – кто знает, расползутся ещё по всему дому…

Держа аптечку на вытянутой руке, Маргарита выбралась на улицу. Помойка чернела на другом конце двора. Ветер прохватывал только так, но её и подгонять не надо было. Добежав до баков, Маргарита швырнула туда аптечку вместе с полотенцем. Отдышавшись, почувствовала, как колет спину, ноет сухая кожа и щиплет царапины. Аптеки, конечно, ещё закрыты, да и на какие шиши? Придётся терпеть.

Маргарита вернулась в квартиру, шаркая незашнурованными кроссовками. Трижды вымыла руки.

– Ба, у тебя есть таблетки какие-нибудь от боли?

Бабушка оглянулась. Уставилась на Маргариту:

– Ты кто?

– Рита, – чувствуя холодок и тоску, ответила Маргарита. – Твоя внучка.

Бабушка подозрительно нахмурилась. Отодвинула Маргариту, прошла на кухню. Маргарита прислонилась к косяку, глядя, как бабушка ищет что-то в холодильнике под окном.

– Соду потеряла? Она в кастрюле.

– Дурындка. На́ твоё лекарство. – Бабушка протянула бутылку.

– Это… водка, что ли? – оторопела Маргарита.

– Спирт, – обиженно сказала бабушка. – Всё не выпей. И дверьми больше не греми, а то придут эти шушеры со шкафа.

Когда бабушка ушла к телевизору, Маргарита вернула бутылку в холодильник. Посмотрела на телефон, размышляя, позвонить матери или нет. Слышать мамин голос, мамины слёзы не хотелось. Маргарита напечатала и отправила, не перечитывая: «Как дела? Я у бабушки. Всё ок».

До школы можно было ещё поспать почти час. Засыпая, она снова смотрела в потолок. По нему пролетали веера фар – они запросто дотягивались до второго этажа. Маргарита встала, задёрнула шторы, а потом укуталась в одеяло.

Рита проснулась от привычного протяжного скрипа двери на широких пружинах. Пружины пропели, звякнули металлические листы, которыми дверь была обшита изнутри. Потом всё стихло, а следом в углу раздался шорох, плеск воды, и закипел чайник. В маленькое окно под потолком всё ещё сочилась темень. Рита устроилась поудобней под большой маминой шубой и провалилась обратно в сон.

Когда она проснулась в следующий раз, в окошке уже виднелось солнце, топившее сугробы. Рита вылезла из-под шубы, потянулась и лабиринтом коробок выбралась к пятачку с креслами, столом и шкафами. Притаилась, осторожно выглянула. Там сидели два незнакомых человека, мама и Олег Юрьевич. Рядом стояла коробка с холодильником, уже обмотанная скотчем, обложенная по углам специальными крошащимися кусками – пенопластом.

Рита любила пенопласт. Мама давала ей такие куски, и она пальцами и ножницами проминала и вырезала в них домики для игрушек из киндер-сюрпризов. Мама покупала киндер-сюрпризы каждую пятницу, когда забирала её из сада, потом – из школы. Игрушки хранились в большой белой коробке от каких-то холодильных запчастей.

Мама заметила Риту и махнула рукой: мол, уйди пока, потом. Рита послушно вернулась к дивану с шубой. Из подлокотников вылезала жёлтая губка – поролон. Рита устроилась в уголке и принялась её дёргать. Из поролоновой губки она иногда делала игрушкам постели в их пенопластовых домиках.

Из закутка с креслами доносились голоса – сначала мамы, Олега Юрьевича и обоих незнакомцев, потом – только мамы и Олега Юрьевича. Потом голоса смолкли, хлопнула дверь, снова закипел чайник. Не успела Рита устроить на дневной сон трёх акул и одного бегемота, как пришла мама – с расписной белой кружкой и шоколадным печеньем на тарелке.

– Продали? – спросила Рита.

– Аж четыре штуки, – кивнула мама. Поставила чашку и тарелку на низкую коробку рядом с диваном. – Поешь. Обедать попозже пойдём, скоро грузчики придут.

Рита кивнула, оставила акул и взялась за печенье. Снова проскрипела дверь, мама взлохматила Рите волосы и ушла. Рита поделилась печеньем с бегемотом, выпила чай, достала из рюкзака прописи. Села на пол, устроила прописи на огромном бракованном холодильнике, уложенном набок, и принялась за домашнее задание.

Голоса немного сбивали – снова незнакомые: видимо, пришли новые покупатели. Потом они ушли, и долго стояла тишина, Рита успела закончить с прописями и вынула математику. Потом мама и Олег Юрьевич снова заговорили: Олег Юрьевич – озабоченно, мама – раздражённо. Что-то про дорожающую аренду и новое помещение.

– Что такое аренда? – спросила Рита по дороге в пельменную возле рынка.

– Когда платишь деньги, и хозяин помещения разрешает тебе там сидеть, – ответила мама, думая, кажется, о чём-то совсем другом. – Смотри под ноги, Рит! Запачкала же уже все ботинки. Я ведь не могу тебе новые покупать каждый месяц!

В пятницу – уже в апреле, было совсем тепло, утром мама дала Рите весеннюю синюю куртку с вышитой Сейлор Мун – мама ждала её у школы, встревоженная и рассеянная. Рита уже приготовилась получить киндер, намекнула даже про пятёрку по чтению, но мама ничего не заметила. Крепко взяла её за руку и пошла так быстро, что Рите пришлось перейти на трусцу, чтоб не отстать. Правда, шли они почему-то совсем не домой: дошагали до остановки у моста и сели в автобус.

– Надо сходить в налоговую, – сказала мама, вытащила из сумки коробочку сока и пирожок. Киндера не было.

Рита жевала пирожок с мясом и смотрела в окно. Мысленно извинялась перед акулами, бегемотами и львами, что сегодня, видимо, новенького не будет. А ведь она уже устроила ему отдельную комнатку в пенопластовом доме, надёргала поролона для постели. Дом теперь приходилось прятать в шкафу: мама ругалась на крупинки пенопласта на ковре. Рита убирала-убирала их, но они всё равно разлетались, прятались в ворсе. Рита вроде бы все подбирала, но мама заглядывала в комнату и каждый раз находила ещё. И орала. Рита терпеть не могла, когда мама сердилась и орала.

В налоговой Рита долго сидела на холодном твёрдом диване. Сначала рассматривала плакаты на стенах, но они были очень скучными. Потом принялась листать учебник чтения вперёд. Добралась почти до конца, когда мама наконец вышла из кабинета, довольная и весёлая:

– Всё, Ритка, пошли домой. Устала как собака!

Домой они шли пешком – долгой дорогой через весь город, сначала по Ореховой, потом по Ленина и через рынок. На рынке мама остановилась у палатки с куртками, и Рита долго глазела на мягкие игрушки, разложенные на соседнем прилавке. Мишки, зайчики, телепузики, собаки – все они вызывали острую жалость. Рита представляла, как они лежат тут каждый день на солнце, под дождём, под снегом. Как никто не накормит их и не обнимет. Как их роняют на землю, засовывают на ночь в огромные мешки или коробки вроде тех, в которых возят холодильники. Она хотела бы взять к себе всех, но это было невозможно, тем более что дома её ждали собственные игрушки, нуждавшиеся в любви и защите. И всё-таки при взгляде на цветного пятнистого щенка с краю Рита едва сдержала слёзы: такой он был маленький, грустный и одинокий. Оглянувшись на маму, щупавшую висящие на плечиках куртки, Рита украдкой погладила щенка. У неё не было для него слов утешения. Она только вспомнила про мультик «Все псы попадают в рай» и мысленно передала это щенку.

Когда мама наконец закончила с куртками, Рита потянула её к прилавку, ни на что не надеясь:

– Мам… смотри какой…

Но мама купила! Купила!

Рита несла щенка за пазухой, прижав к груди, согревая под лёгкой курткой, представляя, как вы́купает его дома, отмоет от всей грязи, высушит и расчешет его цветную поблёскивающую шерсть.

– Мам, смотри, какая у него шёрстка густая! Мама, погладь его!

Мама запустила свои длинные красивые пальцы в его шерсть. Щенок заурчал. Рита прижалась к маме – от неё пахло духами, весенней улицей и кофе.

– Только в пенопласт его не сажай. А то будет у тебя щенок с перхотью.

Рита засмеялась, обняла щенка ещё крепче, размышляя, как его назвать.

…Это был тихий вечер с видиком и мультиками. Рита попросила включить «Все псы попадают в рай». Мама включила. Нарезала яблоки, принесла в пластмассовой синей миске. Они смотрели вместе – до тех пор, пока у Риты не начали слипаться глаза. Она уснула бы совершенно счастливой, вот только всё портила одна-единственная картина, которую Рита никак не могла выбросить из головы.

– Чего такая грустная? – спросила мама, ведя её, сонную, в кровать. – Где твой щенок-то?

Рита показала щенка, приютившегося в кармане пижамы. Мама погладила её по макушке. Потом потрепала щенка.

Рита старалась не думать, что, как только мама отдала деньги и она забрала щенка, продавец тут же вынул из-под прилавка ещё одного. Такого же. И положил туда же.

Ничего не изменилось.

Да, щенок, попавший к Рите, обрёл имя и дом. Но на прилавке и под ним осталось ещё, может быть, сто таких щенков и других игрушек. Одиноких и безымянных.

Мама поцеловала Риту на ночь и ушла, прикрыв дверь. Под ней привычно засветилась полоска света. Постепенно полоска начала расплываться, Рита спрятала мокрое лицо в щенячьей шерсти. Шерсть щекоталась, но Рите было не до смеха. Она снова думала о том, что не может взять к себе всех. Что она вообще может очень-очень мало, а они лежат там на выцветшей скатерти под дождём и под снегом.

«…и ты ничего не сделаешь с этим»

«…что бы ты ни делала, этого будет мало»

«…и так будет всегда»

– Ритка, ты проснулась, нет? – крикнула из прихожей мама. – Тебя сегодня бабушка заберёт.

Сонная Рита выглянула из комнаты. Мама стояла перед зеркалом и вдевала в уши серёжки.

– Какая ты красивая, мам!

Мама была красивой всегда, но в этот раз особенно: высокая причёска, зелёное платье, изумрудные серьги с камешками. Как принцесса.

Мама рассеянно улыбнулась, подтолкнула её в ванную:

– Иди умывайся. Надо сегодня пораньше выйти.

Рита умылась, выпила чай, съела глазунью. Пошла одеваться.

– Форму физкультурную не забудь, – велела мама.

Одной рукой она держала маленькое зеркальце, другой – тушь. Потом взяла помаду и забавно задвигала губами. Рита, затаившись в углу, смотрела. Ей нравилось наблюдать, как мама красится, нравилось, как пахнет её сундучок с косметикой. Правда, трогать его не разрешалось, но Рита всё равно заглядывала, когда мамы не было дома. Вдыхала слабый аромат пудры, сладкий – помады. Нюхала мамины духи.

– Ты такая красивая, – повторила Рита. И принялась быстро запихивать в рюкзак форму, боясь, что мама начнёт ругаться, если увидит, что она стоит без дела. Но мама не рассердилась. Обернулась, улыбаясь, кажется вовсе не замечая рюкзака. Обняла Риту.

– Чарли возьмёшь?

– Конечно, – кивнула Рита, устраивая щенка на мягком пакете с формой.

В школе Рита строго следила за тем, чтобы Чарли никто не обидел, а лучше того – не заметил, особенно Галя. Математика, чтение, «Песенка о пиратах»[7], игра в «Черепашьи яйца» на перемене, контрольная по русскому… На рисовании она пролила грязную воду на кофту и за всем этим совершенно забыла об утренней маминой красоте. Зато изо всех сил пыталась отстирать рукав в туалете. Вроде бы получилось, но, во‐первых, на мокром толком не разберёшь, отстиралось или нет, а во‐вторых, сырой от манжета и почти до подмышки рукав противно лип к коже, и выжать его не получалось. Такой – наполовину сырой, испачканной зелёной краской, с засохшим на локте кусочком мыла – бабушка обнаружила Риту около раздевалки.

– Ба! – закричала Рита, бросаясь вперёд.

– Риточка! Ты где возилась, в какой грязи? Юбка наперекосяк, сумка нараспашку. Ну ты же девочка…

Рита засмеялась и махнула рукой. Бабушка поворчит и перестанет. В отличие от мамы, она на таком вообще не зацикливалась.

Выйдя из школы, она завернули на мини-рынок, и бабушка купила мороженую вишню на развес.

– Блинчики с вишней будешь?

– Буду! И Чарли будет!

– Чарли?

– Щенок. Я тебе ещё не показывала, ба! Мама вчера купила.

Дома бабушка познакомилась с Чарли: он сидел на кухонном подоконнике вместе с Ритой и наблюдал, как бабушка готовит тесто, а потом жарит блины: масляные, горячие, с ледяной сладкущей вишней внутри, от которой кололо зубы, но только в первый укус. Потом вишня теплела и таяла от жара блина.

В следующие два месяца бабушка встречалась с Чарли довольно часто: Рита брала его в школу каждый день, а бабушка теперь забирала её почти каждую пятницу.

Было немного жалко: мама больше не приносила киндеров. Но одновременно хорошо: у бабушки можно было не волноваться насчёт несошедшегося ответа в домашке по математике, и смотреть «Джуманджи», который запрещала мама, и сидеть прямо на полу хоть с книгами, хоть с раскрасками. Каждый раз по пути из школы бабушка разрешала выбрать любое пирожное из витрины кондитерской. Рита уже попробовала трубочку, корзинку с кремом, цыплёнка, маковый рогалик и слоёный язык. Оставались только кольцо с орехами и молочный коржик.

Однажды Рита попросила бабушку забирать её по четвергам, а не по пятницам. Бабушка странно смутилась и сказала, что в четверг занята. Рита предложила среду, или вторник, или понедельник.

– В общем, любой день, кроме пятницы, ба. Можно?

– А почему? – спросила бабушка, по-прежнему глядя на неё странно и как-то не очень весело.

– Раньше в пятницу, когда мама меня забирала, она всегда покупала киндер, – объяснила Рита. – А в другие дни – нет. А теперь она меня не забирает и не покупает.

– Жалко, конечно, – как будто бы даже недовольно протянула бабушка. – Но в другой день не получится. Никак.

Рита пожала плечами. Жалко, конечно. Не киндера жалко – бегемотов, львов, динозавров и пингвинов у неё уже целых три пенопластовых дома, – жалко этой прогулки с мамой до мини-рынка и там, по узким тесным лабиринтам, до прилавка конфетного отдела. И этого момента, когда трясёшь киндер возле уха, угадываешь по тяжести, по звуку, какая внутри игрушка. А потом шершавая фольга мнётся и глухо звенит под пальцами. И разламывается шоколадное яйцо. Нажимаешь на жёлтый футляр, сдавливаешь, половинка отскакивает, и внутри, в бумажном гнёздышке из инструкции, находишь игрушку. Бегемотика. Лягушонка. Динозавра с каской или кошечку с зеркалом.

В один из пятничных вечеров бабушка не дозвонилась до мамы. Куда-то ушла, велев Рите никому не открывать. Вернулась расстроенной и сердитой. Рита испугалась, что бабушка ходила в школу и узнала про её двойку по окружающему миру, но бабушка ничего не сказала про двойку, а сказала, что на ночь Рита останется у неё – мама занята.

Засыпая, вычерчивая пальцем дорожку в завитушках ковра на стене над кроватью, Рита подумала, что было бы, конечно, здорово всё же уговорить бабушку забирать её не по пятницам. Тогда были бы и вечера с бабушкой и пирожными, и походы с мамой за киндером. Но, видимо, всё сразу хорошо не бывает. Ни у кого. Рита убедилась в этом ночью с воскресенья на понедельник.

Она доучивала стихотворение по литературе, спрятавшись под одеялом с фонариком. Маме сказала, что всё выучила, но на самом деле концовка постоянно забывалась. Доучив её наконец, Рита вынырнула, глотнула холодный воздух и поняла, что хочет в туалет. Из коридора она заметила свет на кухне. Мама забыла выключить, что ли?

Рита осторожно подошла. Сквозь волнистое дверное стекло было видно, что мама сидит за столом. Сквозь щель – слышно, что мама плачет. Рита хотела ворваться внутрь, броситься к маме и обнять. Она уже почти решилась, когда сообразила, что мама разговаривает по телефону, судя по всему, с тётей Олей, которая иногда заглядывала к ним в гости и приносила маленькие кисло-сладкие вафли – Рита их очень любила.

Она замерла, прислушиваясь. Знала, что подслушивать нехорошо, но ею словно командовал кто-то другой, кто-то загипнотизировавший, приклеивший к полу.

Мама говорила, что жизнь катится псу под хвост – Рита представила на секунду Чарли. Говорила, что с работой хуже и хуже, опять повышают аренду, из-за сетевых магазинов спрос совсем упал. Ещё что-то про бракованную партию холодильников – это Рита знала и так.

Ещё про то, что маме очень плохо одной.

«Одной? А я?.. Ей по пятницам без меня плохо?»

Про то, что она устала, очень-очень устала.

Рита отчаянно хотела толкнуть дверь, вбежать в кухню и сжать маму в объятиях. Но кто-то, тот самый, что заставил её подслушивать, велел развернуться и уйти на цыпочках.

Рита забралась в кровать. Спряталась под одеяло. Прижала к себе Чарли.

Что случилось? Они ведь вечером так хорошо погуляли. Даже зашли в кафе. Рита выбрала мороженое и коктейль с клубникой, мама – салат и какой-то сок в прозрачном бокале. Она была такая ласковая и весёлая потом.

Но, видимо, всё сразу хорошо не бывает.

Ни у кого.

Рита сидела за уроками – мама засекла, что ответы не сходятся, узнала про двойки по окружающему и математике, просмотрела тетради и запретила брать Чарли в школу до тех пор, пока Рита не перестанет так безответственно относиться к учёбе.

Потом мама ещё и спрятала куда-то Чарли.

«Пока не исправишь двойки, щенка своего не получишь».

«Опять ты вся расхристанная!»

«Хватит ныть, а?»

«Иди спать. Нет, я тебя не буду целовать. Сегодня не заслужила».

Рита долго не понимала, что изменилось. Рассказывала бабушке. Плакала. Бабушка гладила её по волосам, вздыхала, даже купила другого щенка, но это был не Чарли, а просто мягкая желтоухая собака с пластмассовыми глазами.

Стало очень грустно и страшно, пусто и холодно, когда Рита поняла, что бабушка не всесильна. Бабушка не могла вернуть Чарли. Бабушка не могла защитить Риту от Гали. Бабушка не могла вернуть прежнюю маму. Бабушка могла только покупать Рите по пятницам пирожные и разрешать пользоваться калькулятором. И смотреть мультики, когда надо было делать уроки. Но потом бабушка не смогла и этого – мама снова стала забирать Риту по пятницам. Вместе с дядей Олегом.

Они сидели на полу: Рита что-то выкладывала из пенопластовых кусочков, стесняясь, но дядя Олег очень ловко, очень весело расставлял и раскладывал зверей из киндеров по ковру, рассаживал по домикам, составлял постройки из книг и кубиков, разговаривал за зверей на разные голоса. Предлагал необычные игры, не отмахивался, как мама, а потом вытащил из кармана шоколадку и протянул Рите. Она оглянулась на маму, сидевшую на диване. Мама улыбнулась, и Рита взяла шоколадку.

Потом они пили чай с тортом. На кухне было немного тесно втроём, и Рите пришлось пересесть с привычного места в угол, но мама смеялась, дядя Олег рассказывал истории про своё детство, а в конце подарил ей ещё одну шоколадку и книжку, и было хорошо. Потом мама отправила Риту в комнату. Рита не имела ничего против. Листая «Гарри Поттера», она отламывала дольки шоколадки и краем уха слышала мамин и дяди Олега голоса, смех, потом – негромкую музыку из кухни.

Она долго не засыпала, но не из-за музыки – музыка, наоборот, баюкала, ей нравилось лежать в постели под то ли птичий щебет, то ли шум водопада. Но мама, никак не приходила мама, чтобы поцеловать и пожелать спокойной ночи… Рита уснула, так и не дождавшись.

Всю следующую неделю жизнь шла как обычно, но в пятницу её снова забрали мама с дядей Олегом, и они пошли в ресторан. Не в то кафе, где Рита ужинала с мамой в прошлый раз, а в настоящий ресторан, где было почти темно, горели маленькие цветные огни, а чай приносили в белых чашках на блюдцах, и рядом с каждой лежали белоснежные кубики сахара и жевательная резинка. Рита хотела попробовать жвачку – Галя постоянно жевала в школе розовые, со сладким ягодным запахом, и дразнилась, – но мама грозно сдвинула брови. Дядя Олег наклонился к ней, прошептал что-то на ухо. Мама засмеялась и разрешила.

Рита откусила кусочек, а остальное спрятала в карман – пожевать завтра. Тем временем принесли горячее: макароны показались Рите острыми и невкусными, но мама ела, кажется даже не замечая, да и дядя Олег тоже.

После фруктового салата Рита думала, что больше в неё уже ничего не влезет, но перед ней поставили молочный коктейль, а мама и дядя Олег стали пить кофе. Потом было что-то ещё в подарок – кажется, новая книжка, – но Рита уже плохо соображала. Её немного тошнило и клонило в сон. Мама накинула на неё свой плащ, и Рита задремала – совсем как когда-то давно, в закутке подвала, где мама и дядя Олег продавали холодильники.

Сквозь дрёму Рита снова слышала смех и стеклянный звон. В щёку упирался уголок книги, она отодвинулась и подумала, что ей немного жаль дядю Олега. Мама ведь говорила, что холодильники продаются совсем плохо. Откуда тогда деньги на подарки, шоколадки, торты?

Он приходил ещё несколько раз, играл с ней, они ходили гулять в ледяной городок. Дядя Олег усаживал её на колени и съезжал с горки. Рите было неловко и неудобно, она чувствовала, как колет его щетина, и боялась как следует уцепиться за него. Хоть дядя Олег крепко держал её за пояс, она боялась. А ещё от него иногда странно и неприятно пахло:

сладко, кисло и затхло вместе. Риту подташнивало от этого запаха, совсем как тогда в ресторане.

Дядя Олег приходил к ним всё чаще и всё дольше засиживался по вечерам. Однажды уже совсем стемнело, и мама, выгнав Риту из-за стола, отправила её купаться. После купания, выключив воду и вытираясь, Рита тщательно прислушалась, но не разобрала никаких посторонних звуков. Она с облегчением вышла из ванной в халате с уточками и крикнула:

– Мам, а дяде Олегу разве не надо на работу завтра?

– А что такое? – Мама появилась в коридоре немного странная: Рите показалось, что у неё блестят глаза.

– Ну он сидел так долго у нас сегодня. Не выспится… Мам, у тебя помада размазалась.

Мама совсем не по-маминому, как-то неприятно и натянуто рассмеялась. Вытерла пальцем краешек губ. Посмотрела на Риту:

– Ему завтра на работу. Но он сегодня останется у нас на ночь.

Рита застыла. Мама подтолкнула её к комнате:

– Иди спать.

– Мам… – Рита не знала, что хочет сказать. Мысли разбежались, осталось только удивление с мутноватым привкусом чего-то испорченного. С затхлым, кисло-сладким привкусом.

– Иди спать, – повторила мама. – Я приду попозже.

Рита послушно, ничего не понимая, прошла к себе в комнату, заметив по пути, что на спинке дивана висит рубашка дяди Олега.

Легла в кровать. Прижала к себе Чарли.

Мама давно забыла, что отобрала его, а Рита давно нашла Чарли в коробке со старыми игрушками. При маме она с ним не играла, чтобы не напоминать, но приносила ему еду, украдкой гладила и выводила гулять на балкон, когда оставалась одна дома.

Рита не выключала ночник, прислушиваясь, но в соседней комнате было тихо. Потом хлопнула дверь и полилась вода. Потом опять включилась та музыка с щебетом и водопадом. Рита уснула, а когда проснулась утром, ночник всё ещё горел.

Наступили каникулы. Рита целыми днями слонялась по двору: гулять одной далеко мама не разрешала, но сама уходила на работу рано, а возвращалась поздно. Рита как-то спросила маму, чем она занимается, ведь продавать холодильники перестали, а в подвале, где они когда-то сидели, устроили аптеку. Мама сказала, что она работает в той же фирме, только в другом месте. А ещё сказала, что теперь Рита уже в седьмом классе и, значит, совсем большая девочка, а потому скоро её ждёт серьёзный разговор.

Рита насторожилась, но не слишком. Тянулись бесконечные и пустые летние дни, иногда она всё-таки покидала двор и добиралась до парка возле школы. Там стояли лазалки и ларёк с мороженым, но там же ошивалась Галя со своими подпевалами, и, когда Рита заметила, как они смеются, показывая на неё пальцем из-за кустов, она перестала ходить в парк.

К бабушке тоже было нельзя: мама объяснила, что бабушка уехала в санаторий почти на всё лето и вернётся только в конце августа. Рита удивилась, что бабушка даже не сказала ей ничего. Хотела позвонить, но телефон дома давно выключили.

Лето плыло, с киндерами ей давно стало неинтересно, Чарли пылился в коробке. Слегка утешали книги, но они быстро заканчивались. Как-то Рита попросила маму записать её в библиотеку. Мама растерянно кивнула, но сказала – позже. «Позже» не наступало и не наступало, и вот уже пыльным яблоком покатился август, вернулась вроде бы бабушка, но Рита всё равно проводила целые дни в тусклом одиночестве.

Мама оставляла в холодильнике еду: суп, чтобы разогреть и съесть на обед, макароны или кашу на завтрак и на ужин, как Рита решит. Рита съедала и то и другое на завтрак и к вечеру чувствовала волчий голод. Однажды мама не возвращалась дольше обычного, начал урчать живот и заболела голова. Рита открыла холодильник, взглядом пошарила по полкам, но не обнаружила ничего, кроме коробки с кефиром, засохшего чеснока и кастрюли с сырой картошкой.

Ей вспомнилось, что в детстве мама прятала вкусности у стенки на верхней полке – маленькая Рита дотуда не доставала. Рита-почти-семиклассница тоже дотягивалась с трудом. Но голод пересилил, она подтащила к холодильнику табуретку и взгромоздилась ногами на маленькое сиденье.

На верхней полке и вправду обнаружилось кое-что интересное. Вобла. Сыр. И целая череда алюминиевых банок, штук шесть или семь – сосчитать Рита не успела, потому что в замке скрипнул ключ, она попыталась захлопнуть холодильник, покачнулась на табуретке и упала.

Мама вошла. Постояла над ней молча. Ушла к себе.

Первое сентября выдалось неважным: мама выгладила Рите блузку, подарила красивую шерстяную юбку – и это было хорошо. Но в школе Рита тут же запачкала юбку о свежепокрашенную стену, а колготками зацепилась за гвоздь на стуле.

– Нищебродка – рваная колготка, – услышала сзади. Даже оборачиваться не надо было, чтобы понять, кто это сказал. Весь день внутри крутилось смутное беспокойство.

На первой же математике Рита получила тройку. Правда, удалось неплохо ответить на литературе – рассказать о прочитанных за лето книгах. Галя и Валя опять хихикали сзади. На этот раз до неё донеслось: «Задротка – рваная колготка».

Она не совсем понимала, почему эти двое привязались именно к ней, и двигалась по коридорам с оглядкой. Уже после уроков на крыльце её перехватил Виталик. Он попросил дать ему почитать «Гарри Поттера», обещал то ли мороженое, то ли юбилейные монетки, но Рита отмахнулась – ей вообще не хотелось общаться с мальчиками, которые, все как один, платили Гале огуречную дань.

Беспокойство росло. Рита сама не понимала отчего, но постоянно казалось, что нужно как можно скорее бежать домой. Она сражалась с этим желанием весь день и наконец вырвалась из школы. Колотилось сердце, и почему-то было тоскливо и страшно. Рита выскочила со двора, даже не разбирая, что там Галя рассказывает про неё подругам, и помчалась домой, на ходу завидуя одноклассникам, у которых были сотовые телефоны.

Но кому бы она позвонила? Бабушке?

Тревога уколола сильнее. Рита так и не видела бабушку с весны.

Вбежав в квартиру, она обнаружила на обувном коврике мамины туфли и мужские ботинки.

– Мама! – Было трудно дышать от страха. – Мам, с бабушкой всё хорошо?

– А что такое? – спросила мама. – Всё хорошо. С чего ты взяла, что что-то плохо? – и рассмеялась так же натянуто и неприятно, как смеялась каждый раз, когда Рита спрашивала её о дяде Олеге.

Мама снова была непривычная и до сих пор в ночнушке. Снова блестели глаза.

– Мам… – испуганно протянула Рита.

В квартире стояла тишина, но ей чудилось, как что-то хрустит, обламываясь. Мама смотрела так, что Рита не выдержала и опустила глаза. И снова увидела ботинки на обувном коврике. И большую чёрную спортивную сумку на полу у обувной полки.

– Что такое, Ир? – крикнули из кухни, и в прихожую вышел дядя Олег в штанах и халате.

– Дядя Олег, – сказала мама неловко, слишком уж весело улыбаясь, – теперь будет жить с нами. Риточка, сходи-ка за хлебом, совсем нет в хлебнице.

Больше мама пиво не прятала. Какое-то время прятала вино, но дядя Олег, настаивая, чтобы Рита называла его папой, дружелюбно объяснил, что мама просто устала от своей скучной жизни, отвыкла быть весёлой и поэтому прячет красивые тёмные бутылки – совершенно зря, и вовсе не стоит обращать на это внимание. Тем более мама скоро снова станет весёлой, как раньше.

Мама никогда не была особенно весёлой. Не стала и теперь. Зато очень быстро стала встревоженной, настороженной и забитой. Был всего-то октябрь, когда Рита сидела в кухне с уроками, примостив учебник к вазочке с сухарями, а мама готовила суп. Пошатываясь, вошёл Олег. Взял с сушилки ложку, запустил в кастрюлю.

– Соли не хватает.

– По-моему, нормально, – ответила мама, наливая ему суп в чашку.

– Не хватает.

Мама протянула ему солонку.

Вместо солонки Олег схватил лимон и швырнул им в маму. Мама не успела увернуться. Всё случилось так быстро, что Рита только моргнула. Вскочила. Олег обернулся, занёс кулак… Скривился. Опустил. Вышел.

Рита полюбила оставаться в школе после уроков. В столовой можно было купить пирожок и чай – на столе на кухне теперь часто лежала мелочь. Там было много разных монет, Рита брала по чуть-чуть, и пока этого никто не заметил.

Пирожок она съедала, забравшись в маленький холл за библиотекой на третьем этаже. Там стояли сломанные стулья, на подоконниках хранились пыльные рулоны плакатов и карт. И там почти никогда никого не было. Рита отодвигала карты, устраивалась на окне. Прижималась спиной к стеклу, а ногами – к батарее. Спине было холодно, ногам – жарко, но зато вокруг – тихо. Не было затхлого пивного запаха, поселившегося дома. Не было криков Олега и маминых тихих ответов.

Но сидеть в школе до ночи было нельзя: в пять часов приходила техничка и выгоняла её. Рита пробовала найти другие уголки, но ничего похожего, кроме подвала, не отыскала, а двери в подвал почти всегда запирались на замок. Оставалась крыша, но туда тоже было не попасть просто так.

Тридцатого декабря Рита сидела в холле за библиотекой в последний раз: за каникулы там сделали ремонт, и теперь это стало залом для мелкотни с продлёнки. Пирожки тоже ушли в прошлое: деньги со стола исчезли, исчезли и из маминого кошелька. И из Олегова, видно, тоже. Дома не всегда находилось хоть что-то съедобное (хотя пиво теперь можно было найти всегда), а на обеды мама давать перестала.

Однажды Рита проголодалась настолько, что, увидев, как Валя не доела котлету в столовой, дождалась, пока та уйдёт, и украдкой схватила тарелку. Она жевала котлету, пристроившись за столом в углу, надеясь, что никто не заметил. Зря. Галя и Валя выскочили из-за колонны, как чёртики из коробочки, которая была у Риты когда-то в детстве. Принялись ржать, Валя стала кричать в уши. Снова «нищебродка», и что-то про цветного щенка, с которым она облизывается, и про бухающего отца…

У Риты зашумело в ушах. Она вскочила. Тарелка полетела на пол, котлета соскользнула по коленям на половицы, оставив на джинсах влажный жирный след. Галя и Валя покатились со смеху. Рита неловко выбросила вперёд кулак. Он прошёлся по плечу Гали – почти случайно: Галя не ждала, что Рита ударит, Рита – что Галя не уклонится.

Рита вернулась домой с синяком на скуле. Мама спала на диване прямо в одежде. Рита попыталась растолкать её, плача. Мама невнятно отмахивалась, говорила, что у неё болит голова. У Риты тоже болела голова и ныла скула.

Мама так и не встала. Тогда Рита, всхлипывая, выбежала из квартиры. Всё смазывалось перед глазами: двор, дорожки, старая песочница, помойки и воробьи. Поваленное ветром дерево, кривой фонарь. Рита остановилась, держась за его серый столб. Попыталась вдохнуть. Бетон царапал и холодил ладонь. Рита прислонилась к нему лбом. А потом, словно по щелчку, фонарь в вышине зажёгся, и все остальные фонари во дворе – тоже. И все остальные фонари во всём городе, во всём мире.

И Рита побежала к бабушке.

Дверь не открывали, свет в окне не горел. Чувствуя, как всё плохое, что долго кружило над головой, теперь настигает, Рита поплелась домой. Дома пьяный Олег проблеял, что мама уехала в больницу. В больницу? Из-за бабушки? Беспокойство только росло, никаких подробностей узнать не удалось, хотя Рита, преодолевая брезгливость, трясла его, спрашивала и плакала.

Он долго сидел на кухне вечером, она слышала, как звенят бутылки. Потом кричал телевизор. Потом было что-то ещё, какие-то ещё звуки – Рита затаилась у себя в комнате, подперев дверь стулом. Очень хотелось пить, но она побоялась выйти. Достала Чарли. Посмотрела в его пластмассовые глаза.

«Она со своим цветным щенком до сих пор облизывается, зоофилка».

Рита отшвырнула Чарли и упала в кровать. Вспомнился апрельский день, когда его купили: прилавок с игрушками, мама, рассматривающая куртки, солнце, пыльный весенний рынок, пушистый Чарли…

– Ри-ита! – донеслось из комнаты протяжно и не совсем трезво.

Рита сжалась под одеялом.

– Ритка! – громче крикнул отчим. Прокашлялся и громко сплюнул.

Рита перестала дышать. Зажмурилась.

– Да иди ты сюда, Ритуха! – заорал он.

Рита соскочила с кровати, метнулась к окну, подобрала Чарли и вместе с ним юркнула в кладовку. В дверь застучали.

Рита затаилась.

Стекло в двери зазвенело.

Рита укусила Чарли, чтобы не закричать.

Кажется, она так толком и не уснула, но очнулась, услышав скрежет ключа в замке. За окном колыхалось чёрное и сырое утро. Вернулась мама. Бледная, с кругами под глазами, она сказала, что бабушку увезли в больницу позавчера, а сегодня ночью отправили в областной госпиталь. Она зачем-то полезла на шкаф, упала и сломала бедро и руку.

Рита сидела на подоконнике в туалете. Первый урок давно начался, в коридорах стояла тишина. В туалете было холодно и плохо пахло, но отсюда её не могли выгнать. Рита сжалась, обняв себя руками, лопатками чувствуя холод стекла и стен. Но сидеть так вечно было нельзя. Окончательно замёрзнув, она соскочила на пол, под туфлями захрустели квадратики кафеля.

На двери было нацарапано: «Галевали». Так недавно начали называть Галю и Валю – за то, что всегда ходили вместе. Галя – паровоз, Валя – вагончик.

Рита – осколок. Рита – нищебродка.

Она кое-как высидела две технологии, историю и английский. На алгебре уснула, уронив голову на парту. Не помнила, как оказалась дома, в своей кровати. Не помнила, как прошёл ещё почти целый год – в тревоге за бабушку, которую перевозили из больницы в больницу, в постоянном страхе попасться на глаза отчиму. Мама становилась всё тише, Рита тоже становилась всё тише – дома. Но в школе всё выплёскивалось, в школе она то и дело влезала в перепалки, доводила молчанием Галиных подпевал, отказывалась играть по её правилам, которым подчинялся уже целый класс.

Поначалу это было весело: быть одной против всех, никого не бояться – хотя бы тут, в школе. Но Рита очень быстро почувствовала, что на Галиной стороне сила. Что, как бы она ни хотела, ей не справиться с тремя одноклассницами, которые вошли в раздевалку после того, как вышли остальные. Не уследить за своей одеждой, которая оказывалась то под лавкой в коридоре, то на спортивной площадке позади школы, то изрезанной и испачканной. Не вырваться в одиночку из чужих рук, которые тычут её лицом в тряпку в подсобке, где технички хранят вёдра и швабры.

Всё стало совсем скверно, когда Рома однажды плюнул в Риту на физике – конечно, по наущению Гали. Это было как разрешение всем остальным начать то же самое.

В ушах затрещало, зашипело – Рите подумалось, что, может быть, так шипит, если жечь гнездо змей, – когда Марат и Галя облили её пивом, пока она сидела за своей партой и перечитывала параграф по биологии. От пива пахло отчимом, пахло мамой, пахло всей затхлой гадостью, в которую превратилась её жизнь.

Но хуже всего было «Потрогай Риту» – Галина улыбка, с которой она подписывала эту тетрадь у всех на виду, расчерчивала колонки, размышляла вслух, сколько очков назначать за каждое попадание и давать ли утешительные призы за пустые попытки. Рита молча, отчаянно работала локтями, пробиваясь к учительскому столу, на котором сидела с тетрадью Галя, но её не пускали, над ней хохотали, и даже Виталик, с которым они вроде бы так хорошо обсуждали «Гарри Поттера» когда-то, теперь тоже мерзко хихикал, околдованный Галей, превращённый в гоблина, в злого горлума, в какое-то гномоподобное существо – как все они, весь класс… Дома отчим заколдовал маму, в школе Галя превратила всех, даже учителей, в преклонявшихся перед ней тварей, и Рите казалось иногда, что она единственная осталась в этом мире не тронутая колдовством, но облапанная, расписанная в этой тетради: стукнул по лбу – пять очков, плюнул в лицо – десять, попал в лицо – ещё десять! Схватил за руку, толкнул в грудь – пятьдесят очков, а если в столовой облил чем-нибудь или макнул в тарелку – освобождаешься от дани на целый месяц!

У Риты каждый день на пороге школы начинало стучать в висках, она потела, но не от страха – от бессилия и подкатывающей ярости. Она жила в этой ярости, в смеси страха и мутной мыльной воды, она словно плыла в грязной взвеси, оставшейся в жирной кастрюле. Задыхалась, выныривала, но её заталкивали обратно – хохочущая Галя, матерящийся отчим. Бабушка была далеко, мама, испуганная, вечно сонная и в синяках, проявлялась всё реже. Было шумно и жарко внутри, а снаружи Рита совсем уже мало что понимала в школе, только пряталась, сжималась и огрызалась, каждый миг готовая к новой атаке, тычку, «мразоте» или «припадочной», и уже не было сил, и рядом не было никого, и этому не было, не было, не было конца. И проще, дешевле, легче было порой притвориться, что её нет. Спрятаться. Не отсвечивать.

…Когда однажды она проснулась весенним утром ближе к концу восьмого класса, в квартире было удивительно тихо, только храпел отчим. Светило солнце. Рита натянула джинсы и футболку. Взяла рюкзак, который давно перестала оставлять в коридоре – с тех пор как заметила, что отчим рылся в нём, ища деньги. Осторожно вышла из комнаты.

В кухне пахло разлитым засохшим пивом и гречкой. Рита налила воды, выпила. В солнечных лучах поблёскивала пыль на подоконнике, блестели отпечатки на дверце холодильника и разводы на стёклах. Рита зашла в ванную умыться и обнаружила там маму, снова уснувшую на унитазе.

– Мам. Ма-ам. Просыпайся, утро уже.

От мамы тоже пахло пивом. Духа́ми, по́том, чем-то ещё.

– Мама, вставай давай, упадёшь!

Мама не реагировала. Рита протиснулась мимо неё к раковине, быстро умылась, почистила зубы. Отчим начал просыпаться, когда она шнуровала кроссовки. Не дожидаясь, пока он выпрется в прихожую, Рита выскочила на лестницу. Закрыла дверь. Пошла в школу.

В раздевалке в пакете со сменкой она обнаружила что-то жирное, завёрнутое в тетрадный лист. Оказалось, это кусок котлеты. Сок и жир натекли в туфли. На листке было написано: «Подкрепись, шавка! Сегодня финальный раунд».

Что они задумали? Что приготовили? Откликаясь на прелый мясной запах, поднялась тошнота. Рита отшвырнула пакет. Всё внутри дрожало, когда она шла к кабинету. Кто-то скандировал выдуманное Галей: Рита – Рвотная Истеричка, Туалетная Амёба. Кто-то бросил в неё бумажный самолётик с этой надписью. Кто-то крикнул:

– Подкрепись, шавка!

Может быть, нужно было сбежать. Спрятаться. Исчезнуть. Поздно.

В коридоре на подоконнике сидели Гляибля. Солнце светило им в спины, и контур был ярким и чётким. Такая картинка могла бы стать хорошей татуировкой. Рита усмехнулась, дрожа от ненависти и страха, придумав название: «Мои врагини».

Галя курила, Валя листала ленту. Галя щурилась и улыбалась, как кошка, её светлые волосы отливали на солнце платиной. Из раскрытого окна пахло весной. Царапали стёкла шершавые ветки клёна.

Иляна караулила Маргариту возле школы. Перехватила у крыльца и не стала ходить вокруг да около:

– Что вчера случилось? Ты ушла, ничего не сказала… Я думала, ты совсем уйдёшь… Что ты вчера сказала Дёме? – У Иляны внутри как лампочка горела: она шагала и пританцовывала. – Он сказал, мы пойдём карту открывать вечером! Прикинь!

– Совсем охренел! – не сдержалась Маргарита. Иляна требовательно уставилась на неё и ойкнула:

– Что с тобой? Ты вся в синяках! Ужас какой! – Иляна причитала, как старая бабка, стало даже смешно. – Надо в медпункт сейчас же! Ты в аварию попала? Ты подралась с кем-то?

– В яблочко, – мрачно ответила Маргарита, которой не очень-то удавалось усмехаться после вчерашнего: болела губа. – Не парься. Заживёт. Пошли уже.

– Хотя бы лёд приложи… – безнадёжно попросила Иляна.

– Откуда ж я его тут возьму, – поднимаясь по ступеням, проворчала Маргарита. – Всё со мной нормально.

– Скажи тогда, о чём с Дёмой говорили!

Эх. А она-то надеялась, что Иляна забудет. Как же. Маргарита тяжело вздохнула, готовясь балансировать между правдой и полуправдой и нащупывая в кармане ещё один анальгин:

– Я не уверена, что он вечером с тобой за картой пойдёт. Он вчера не совсем решил.

– Ну, видимо, ночью решил, – отозвалась Иляна, рассматривая её. – Ты представляешь, я, получается, уже завтра тогда смогу купить уроки! Кайф!

Маргарита расстегнула куртку почти как обычно, но снять, не кривясь, не вышло.

– Погоди… Маргарита… кто-то тебя избил…

– Выбрось из головы, сказала! С отчимом я вчера поругалась. Нормально всё, закрыли тему, поняла?

– Поняла, – буркнула Иляна и, видимо, обиделась: молчала до самого обеда и даже не предложила помощи на контрольной, которые сыпались в последнее время как из ведра. Маргарита проставила ответы наугад – географию она всё равно сдавать не собиралась – и остаток урока думала о том, какой мудак Демьян. После драки эмоции поостыли, она теперь холоднее относилась к случившемуся. Надо же – пообещал Иляне открыть карту. Как будто она ему не сказала «нет» прямым текстом! Хотелось обозвать его самыми мерзкими словами, но все прозвища, что помнились из прошлой школы, – нищебродка, психичка – мало подходили Демьяну. Разве что мразота и гнида. Слишком ласково. Сюда бы Галю, она бы придумала. Галю бы на её место – вот Маргарита посмотрела бы, как она вертится! Мокрохвостка.

Внутри сжалось. Не надо. Не надо про Галю.

В обеденную перемену Маргарита разломила свою сосиску в тесте и протянула половину Иляне. Та сделала вид, что не заметила.

– Ну хватит уже, – вздохнула Маргарита. – У меня всё фигово дома. Не хочу я об этом говорить, понимаешь?

– Понимаю, – тихо сказала Иляна.

Ну да. Ещё бы.

– Ты скажи-ка, ты вообще спишь хоть ночью? – посмотрев на бледную, с кругами под глазами Иляну, спросила Маргарита.

Иляна всё же взяла сосиску.

– Сплю.

– Что-то не верится.

– А ты сама спишь? – спросила она с лёгким вызовом. Опустила вилку на стол. Посмотрела на Маргариту и не сдержала улыбки: – Ты представляешь, там ещё и промокод пришёл на селекторы, даже чуть подешевле будет!

– Сплю, – усмехнулась Маргарита. Внутри как будто льда накололи. – Ешь давай. Звонок скоро. Как твоя любимая литераторша без тебя урок начнёт?

Маргарита смотрела, как Иляна накалывает разваренную капусту на вилку, возит сосиской в подливе. Думала о том, что сделает Демьян, если она не придёт. Вот мразота. Вот же мразота! Он же просто не пойдёт никуда с Иляной, а она вон разве что не лопается от радости!

Прозвенел звонок, Иляна принялась жевать активней. Маргарита рассматривала её отросшие кудри, вмятину от ручки на указательном пальце, очень криво, совсем коротко подстриженные ногти. Жаль будет её разочаровать, но что поделаешь.

– Ты чем планируешь заняться после уроков?

– Сегодня? – удивлённо отозвалась Иляна, собирая крошки.

– Да. Идём после школы ко мне?

Маргарита сама не поняла, зачем предложила это, и тут же пожалела. Ленины замашки чистой воды. Промельк желания хоть как-то скрасить вечернее разочарование для Иляны. Бред какой.

Иляна воззрилась на неё, выронив остатки сосиски.

– К тебе? Ты же говорила, у тебя отчим…

– Ко мне – в смысле, к моей бабушке. Я пока буду у неё жить. Всё, не спрашивай ничего меня! Жуй, и пошли уже!

Минуту спустя, когда Маргарита кое-как тащилась на литературу, Иляна прыгала рядом и бомбардировала вопросами:

– Почему ты раньше про бабушку не говорила? Это мама мамы? Или отчима? А что будем делать там? Слушай, слушай, а можно я потом принесу тебе мистера Яблоко? Его вчера дядя чуть не сшиб с подоконника, я его туда поставила, чтобы было побольше света, у него почему-то листья чернеют… Можно? А мы сразу после школы пойдём?

– Я же тебе сказала, не спрашивай меня ничего!

– А как твою бабушку зовут хотя бы? Ей сколько лет? Она одна живёт? Ну Маргарита-а! Ну мне же интересно!

– Мелкая! Да захлопнись уже! Потом расскажу, на перемене. Тс-с!

Маргарита приоткрыла дверь кабинета, Иляна скользнула внутрь незамеченной, зато её саму литераторша, конечно, увидела, и началось:

– Чёрных! Каждый раз опаздываешь! Одиннадцатый класс, никакой дисциплины!

Маргарита посмотрела на Иляну, которая уже юркнула за парту и хихикала, уткнувшись в учебник. Пронзило мыслью: а где сейчас мама? Вернулась уже домой? Позвонила Мигрени?

– Ты чего застыла, Чёрных? Иди на место.

Ужасно хотелось спать.

– Маргарита! Тебе говорят! Чего застыла?

Она рассеянно улыбнулась, кивнула и пошла к парте.

– Чокнутая, – услышала за спиной.

– Поехавшая, – добавил кто-то.

– Зэчка.

Всё это было так невинно по сравнению с творчеством Гали и вообще со всем прочим. Детский лепет.

– Заткнулись, козявки, – звонко сказала Иляна и швырнула в Бажена хрестоматией за одиннадцатый класс.

Всю дорогу из школы Иляна была страшно возбуждена.

– Ты так и не сказала, как твою бабушку зовут. Кстати, это бабушка или прабабушка? Она вяжет коврики? Моя бабушка вязала коврики из молочных пакетов. Такие круглые, пёстрые. Она вообще очень много рукодельничала и очень круто. Но, честно говоря, я совсем плохо помню. А дедушка потом пошёл на курсы кройки и шитья, чтобы тоже немножко соображать…

– Куртку застегни.

– Она не застёгивается. В ванной эти пакеты для ковриков сушились, как флажки, будто там капитанский мостик. Я иногда играла, что я капитан, а кран – это штурвал.

Ветер трепал Илянины волосы, вырвавшиеся из-под шапки, раздувал полы куртки. Колючий, холодный, дувший с реки, он пробирался в рукава так, что Маргарита ёжилась и вжимала голову в плечи. Иляна неслась нараспашку, не обращая на ветер никакого внимания.

– Продует же тебя! Недавно только выздоровела… Да стой ты! Стой, говорю!

Маргарита безуспешно подёргала замок. Попробовала застегнуть куртку на кнопки, но те оказались расхлябанными и совсем не держали. Тогда она расправила огромный платок, служивший Иляне шарфом, и замотала крест-накрест.

– Придерживай ворот. Кто с тобой будет возиться, если опять заболеешь?

Иляна, одной рукой держа воротник, другой продолжала размахивать, изображая капитана у штурвала. Маргарита задумалась о том, куда делись Илянины бабушка с дедушкой, но решила не спрашивать.

Когда она приоткрыла дверь и с тревогой заглянула в прихожую, бабушка вовсю хлопала веником по стенам, бормоча то ли заклинания, то ли молитвы. Маргарита вздохнула. Иляна робко притаилась у неё за спиной.

– Ба, привет. Ко мне подружка пришла, можно?

– Главное, мальчиков не води, пока школу не кончишь. Сидите. Я как раз к Николаевне собиралась.

Маргарита грустно вздохнула, смутно вспомнив, как бабушка забирала её из школы. Она уже сомневалась, стоило ли приводить сюда Иляну – о чём только думала, предлагая? – но, к счастью, бабушка и правда довольно быстро отправилась к Николаевне из второго подъезда.

– Вау! У деда дома был такой же над кроватью!

Огромный пыльный ковёр на стене оказался первым, на что обратила внимание Иляна. Она разулась, бросилась к нему и принялась водить пальцем по узору.

– Смотри, тут можно искать дорогу. Я раньше так и делала, когда не могла уснуть. Выбираешь себе три или четыре цвета, на которые можно наступать, и проходишь отсюда, – Иляна задрала голову и дотянулась пальцем как могла высоко, – досюда. – Палец прошёлся по ковру и указал в тёмный нижний угол. Маргарита вздрогнула, на секунду будто увидев себя прежнюю в зеркале. – Ты чего?

– Ничего. Ты хоть руки сначала вымой.

– Ой, да… Сейчас. Где? Кстати, эти лабиринты в ковре, в смысле, когда ищешь в них дорогу, – это похоже на задачки по обходу графа. Мы их решали в «Паскале», помнишь? На информатике.

– Не помню. Мой уже руки! Будем печь печенье, раз уж бабушка ушла, такой нам подарок сделала…

– Ты умеешь печь печенье? – вылупилась Иляна. – Ого!

– Мы с мамой пекли. Давно когда-то. Но я думаю, что вспомню. Давай, давай, шевелись!

Печенье. Какая жалкая компенсация за то, что вечером никто никуда не пойдёт с ней открывать карту.

Вместо печенья вышла полная ерунда: тесто то липло к рукам, то крошилось, весь пол оказался в сахаре и муке, вся Иляна – тоже.

– Мелирование, – увидев своё отражение в маленьком зеркале над столом, захихикала она.

– Седина, – проворчала Маргарита, дёргая её за припорошенную мукой прядь.

– А ты мне дашь фигурки полепить?

– Да как тут лепить – всё распадается.

– Ничего. Я буду лепить снеговиков. Весенних снеговиков, которые тают. Там могут быть любые формы.

– Ну лепи.

Пока Маргарита боролась с тестом и пыталась добиться мало-мальски правильной консистенции, Иляна сосредоточенно сопела над своими псевдоснеговиками. Снеговики не клеились и рассыпа́лись. Иляна протянула задумчиво:

– Рит, а ты знаешь, что снеговикам сейчас грустно, потому что они все скоро вымрут?

Маргарита оторвалась от рецепта:

– Чего?..

– Но любому снеговику нужно умереть, чтобы заново родиться следующей зимой, – объяснила Иляна.

– Э‐э-э…

– Знаешь, как это происходит? Когда снеговик тает, от него остаётся морковка. Из неё следующей зимой рождается новый снеговик. Поэтому морковки для снеговиков нужны хорошие. Толстые и крепкие. Снеговики ими размножаются.

Маргарита мяла тесто, осмысливая.

– Да ладно тебе! Я ж просто так прикалываюсь, – рассмеялась Иляна. – Ты думала, я резко потупела, раз такую чушь несу?

Маргарита только вздохнула. Пока печенье пеклось, они сидели на коврике на полу, упёршись спинами в кухонный гарнитур.

– Смотри, – показала на потолок Иляна, – какой интересный узор.

– Это мушиные точки.

– Ну… пусть. Но похоже на звёзды. Если представить. Зайди сюда ночью как-нибудь и сравни, похоже на то, что за окном, или нет. Мне кажется, похоже.

От духовки пошёл сухой жар.

– Мне кажется, твоим снеговикам уже пришёл конец, – вглядываясь в растёкшееся по противню тесто, сказала Маргарита.

– Такова жизнь, – философски ответила Иляна.

– Снимай-ка свой балахон, – спохватилась Маргарита. Глянула на часы, понадеялась, что бабушка с Николаевной ещё некоторое время пообсуждают шушеров или концерт.

– Зачем? – Иляна выпрямилась и отодвинулась.

– Стирать буду, – вздохнула Маргарита. – Он у тебя весь в муке, в соплях, фиг пойми в чём… Снимай давай.

– У меня ничего нет другого, – тихо сказала Иляна.

– Ну так высохнет же. Или думаешь, в порошке растворится?

– Я про сейчас, – ещё тише сказала Иляна.

– А‐а. Ну найдём что-нибудь.

Пока Маргарита рылась в пакете, в котором принесла свои вещи, Иляна рассматривала книги на этажерке:

– Ух, сколько тут интересного! Жюль Верн! Крапивин! Вау!

– Возьми, если хочешь, – пробормотала Маргарита, вытаскивая старую белую футболку. – Не думаю, что бабушка заметит.

– Правда можно?

– Вот это тебе должно быть нормально. Снимай балахон.

– Дай. – Иляна забрала футболку, спряталась за дверь. Бросила балахон на диван, повозилась и наконец выбралась сама – уже в белой футболке, которая доходила ей до колена.

– Я пойду стирать, а ты следи за снеговиками. Если бабушка придёт, скажешь мне сразу, поняла?

– Поняла, – продолжая инспектировать этажерку, кивнула Иляна. – А можно я сейчас возьму почитать?

Порошка в ванной не оказалось. Маргарита нашла таз, налила воды, кинула туда мыло. Расправила над ванной Илянин балахон, стряхивая крошки. Засунула в воду. Сколько же было грязи! От отчимовых рубашек столько не было, когда он заставлял её воротнички отстирывать. Спина ныла, и она встала на колени на кафель. Перегнулась через борт ванной и принялась возить балахон в воде. Запах мыла немного перебил стоявший в ванной затхлый дух, стало тепло. Лампа горела, распугивая шушеров. Руки быстро устали, и Маргарита упёрлась в дно таза, опустив голову и переводя дыхание. Заглянула Иляна:

– Спасибо. А зачем ты стираешь?

– В смысле – зачем? Ты вся в муке была.

Иляна скривилась:

– Ты же поняла, о чём я спрашиваю. Зачем ты стираешь? Зачем меня позвала сюда, и печенье?..

Маргарита провела рукой в воде. Вдоль пальцев выстроились крохотные пузырьки. Проще всего было ответить «не знаю».

– Я тебе велела за духовкой следить вообще-то.

Иляна не стала настаивать на ответе. Маргарита посмотрела на воду в тазу. Внутри всколыхнулись удивление и брезгливость.

Печенье ели на диване, где спала Маргарита. Иляна поставила чашку на деревянный подлокотник, жуя, принялась зачитывать какие-то фрагменты из книги, которую держала на коленях. Маргарита подвинулась, чтобы разглядеть название.

– «Острова и капитаны»[8], – сказала Иляна, поворачивая книгу обложкой. – Это трилогия. Там сразу про три времени. Вернее, не сразу, по очереди, но всё очень переплетается.

– Ты читала уже?

– Да. – Иляна помедлила. Опустила глаза. – Много раз. Очень. Но тут, – она показала на этажерку, – ещё «Застава на Якорном поле» есть. У меня дома была такая… Я её возьму, ладно? Ненадолго?

– Да хоть навсегда.

На улице сигналила машина, орали кошки. По подоконнику бродил голубь. Иляна продолжала читать, то и дело прерываясь и рассказывая что-то о других книгах, о школьной библиотекарше, о том, как её бортанули, когда она попыталась записаться во взрослую библиотеку… Маргарита слушала не особенно внимательно, даже не поняла, когда Иляна перестала читать. Пробормотала:

– Уснёшь так.

Иляна качнула головой, взяла остаток печенья-снеговика. Отломила то, что когда-то было морковкой. Сказала:

– Теперь его затроллят.

– Затроллят?

– Ну все с носами, а он – без. Отличие – очень хороший повод начать кого-то троллить…

Маргарита открыла глаза.

– …а иногда и повода не нужно. Просто кому-то хочется издевнуться над кем-то.

Солнце клонилось к закату, в тёплом оранжевом воздухе плыла пыль. Тикали часы, шумела в трубах вода и негромко посмеивалась, сидя на подоконнике, Галя.

– Ну и… что этому снеговику делать, если над ним начнут издеваться из-за морковки?

– Не знаю, – пожала плечами Иляна. – Сложный вопрос. Смотреть по ситуации. Можно спрятаться. Можно попробовать отбиваться, если есть силы.

– Отбиваться? А если там толпа? Если все против, если ни одного на твоей стороне?

– Эй… – Иляна отложила книгу, повернулась к Маргарите. – Ты чего так нервничаешь? Этому снеговику точно ничего такого не грозит.

Улыбнулась и сунула остатки печенья в рот.

«Подкрепись, шавка».

Запах котлеты ворвался из прошлого, вместе с тем днём, вместе с Галиными лаковыми туфлями и кленовыми ветками.

– Иляна, тебя травили когда-нибудь? Ты же как раз сплошной повод для отличий.

Иляна снова пожала плечами:

– Ну, может, и было дело. Но у меня был деда. Он всегда был на моей стороне. И не давал в обиду. И Дёма.

– А потом?..

– А потом мне стало всё равно, – сердито сказала Иляна.

– Как так? Почему?

Иляна внезапно вскочила, крикнула раздражённо:

– Ты что хочешь услышать? Ты зачем вообще в это лезешь?

Она стояла против света, воинственная и мелкая. Маргарита опустила взгляд на свои руки. Отодрала заусенец.

– Ты сказала, что тебе стало всё равно. А мне вот не стало. Девочку, которая надо мной издевалась, я толкнула из окна. Она умерла. Вот поэтому я была в колонии.

Иляна молчала. Маргарита так и смотрела на свои ногти в заусеницах. Добавила:

– Со мной никого не было. Вообще. Все снеговики были против.

Она никогда этого вслух не говорила, даже Лене. Что-то чёрное плескалось внутри, как будто отрава. Маргарита боялась поднять глаза, увидеть, как оно течёт по полу от неё.

Стукнула дверь, что-то звякнуло, заскрипел паркет. Иляна ушла. Логично. Маргарита продолжала сидеть в гулкой солнечной пустоте, смотреть в одну точку, вниз, и всё вокруг расплывалось. Потом снова звякнуло, и опять заскрипели самые противные паркетины, скрипевшие в коридоре ещё с её детства.

Иляна вернулась, поставила на подлокотник возле Маргариты кружку со свежим чаем. Села рядом, дуя на пальцы. Всё это Маргарита видела краем глаза: в кадре появлялись то носки, то коленки.

– Я думала, ты ушла. – Голос прозвучал низко, будто со сна.

– Ужасно, – сказала Иляна. Маргарита решила, что это про её признание. – Ужасно, как ты живёшь с таким. Я надеюсь, хоть кто-то из снеговиков появился, кто за тебя.

– Ну… парочка появилась, – выдавила Маргарита.

– Это уже хорошо. Знаешь, что такое «спефретус»?[9]

– Спефретус? – Голос всё ещё был хриплым. – Не.

– Это значит «жить, полагаясь на надежду». Когда бесполезно мужество поступков, остаётся полагаться на мужество надежды. – Иляна показала на книгу на этажерке. – Это оттуда.

– И что это значит?

– Ну… наверно, просто продолжать жить, несмотря ни на что. Надеяться, что что-то поменяется к лучшему. Деда это гораздо лучше объяснял, я так не могу.

– И что? – вскидывая голову, резко спросила Маргарита. – Что ты сейчас-то тут сидишь, не убегаешь? Я вообще-то человека убила. Вдруг и тебя убью?

Иляна помолчала. Потом ответила:

– Зачем мне убегать? Ты же не чудовище. – Осторожно дотронулась до её локтя. – Я тебя не боюсь.

Демьян встретил их в дверях. При виде Маргариты поднял брови – ей подумалось, что это знак не столько удивления, сколько вальяжной власти. Мысли, прошлое и настоящее, Галя, Лена, Иляна смешались так, что она даже не переживала всерьёз, что будет дальше. Как там Иляна сказала? Спефретус? Спефретус.

– Привет, Лянка. Привет, Ритка-Маргаритка, – протянул Демьян, склонив голову. – Решила всё-таки заглянуть?

– Она меня провожала, – вылезла Иляна. – Она уходит уже.

– Не торопись. Иди-ка, начинай там свои бесплатные уроки. У тебя ж пробный период простаивает. А мы с Маргариткой чаю попьём.

«Маргаритка». Её так в колонии звали.

Всё до такой степени повторяло вчерашнее – Демьян отгонял Иляну, Маргарита оставалась с ним наедине, – что походило скорее на фарс, чем на грядущий штамп.

– Я с вами, – упрямо сказала Иляна. – Я тоже чаю хочу.

– Иди, – велела Иляне Маргарита. – Мы с тобой уже выпили чаю.

– Я с вами, – тихо повторила Иляна. Исподлобья посмотрела на Демьяна: – Дём, тебе что надо от неё?

– Поболтать хочу с красивой девушкой, – улыбнулся он.

– Поболтать? – прищурилась Иляна.

– Ага.

– Не переживай, Илян, – попросила Маргарита. Хотелось, чтобы всё это кончилось уже поскорее. – А ты… – Она дождалась, пока Иляна, шаркая, скроется у себя. – Смотри не разочаруйся. А то вдруг я не такая интересная, как тебе рассказали.

– Ишь как… Ну пойдём.

Он открыл перед ней дверь, и Маргарита задержала дыхание, ожидая внутри что-то вроде родительской спальни: неряшливой, неживой, со спёртым воздухом, с душком перегара. Вместо этого обнаружилась почти пустая и довольно чистая комната, просторная, с плотными шторами и несколькими плакатами по стенам. Надувной матрас, шкаф, низкий стол – вот и вся мебель. На столе блестели стеклянные чашки.

– Что, правда чай заварил? – насмешливо спросила Маргарита.

– А что, я тебе врал когда-то?

– Иляне врал.

– Это в чём?

– В том, что сходишь с ней сегодня карту открыть.

– Я и схожу.

– Ты же сказал, сходишь, только если я приду.

– Так ты и пришла.

С лица Демьяна не сходила спокойная, бесящая улыбка – нагловатая, уверенная. Будто так и надо. Будто он заранее знал, что она придёт.

– Что, даже не сомневался?

– Ну как тебе сказать… Были опасения. – Ветер из открытой форточки шевельнул штору. Демьян сел на матрас, похлопал рядом с собой. – Но раз пришла, присаживайся. Могу чаю погорячей налить. Или покрепче.

– Даже так? Обойдусь как-нибудь.

Демьян пожал плечами, дотянулся до форточки, закрыл. Задёрнул штору. В комнате стало сумрачно, только закатный свет пробивался в щель между стеной и шторой. Солнечная полоска легла на лицо Демьяна, разделила на две неровных части, вызолотила чёрные, чуть кудрявившиеся, как у Иляны, пряди. Он взял чашку, сделал глоток. Маргарита с тоской спросила себя, зачем он тянет. Зачем издевается.

– Камень-ножницы или напёрстки?

– Чего? – опешила она.

– Выбирай игру.

– Мы тут играть собрались?

– Конечно, – улыбнулся Демьян и протянул к ней руку. Замер в нескольких сантиметрах. Кисть висела расслабленно, чётко виднелись вены. – Так что?

– Камень-ножницы, – растерянно выбрала Маргарита.

– Хорошо, – согласился Демьян. – Ну? Не умеешь, что ли?

Маргарита подняла руку, сжала кулак.

– Камень, ножницы, бумага… – серьёзно сказал Демьян. Его рука напряглась, кожа обтянула костяшки. – Раз, два, три!

Маргарита, не думая, сжала кулак крепче. Демьян, плавно скользнув пальцами по воздуху, показал ножницы. Констатировал:

– Камень тупит ножницы. Твой вопрос, Маргаритка.

– Что значит – мой вопрос?

– Кто выигрывает – тот задаёт вопрос. Другой отвечает. И играем снова.

Она помотала головой, отодвинулась:

– Что за фигня?

– Это твой вопрос? – Демьян опустил руку и подвинул ей чашку. Блеснул глазами: – Да, Маргарита, условие: говорим только правду.

– А если я совру? – с вызовом спросила она. – Или ты?

– Это будет на твоей совести, – усмехнулся Демьян. – Или на моей. Итак, твой вопрос – «что за фигня?». Это такая игра, Маргарита. Я ведь сказал Иляне: хочу поболтать с тобой.

– Зачем тебе это?

– Это уже второй вопрос. Сначала выиграй. Потом задавай. – Он снова поднял руку, дождался, пока Маргарита поднимет свою, и повторил ритмично-тягуче: – Камень, ножницы, бумага… Раз. Два… Три.

Маргарита оставила камень. Демьян выбросил бумагу.

– С твоим вопросом придётся подождать. Слушай мой. Когда ты…

– Мы так и будем играть? – перебила Маргарита. – Или ты наконец сделаешь то, зачем меня сюда притащил?

– Именно этим я и занимаюсь, – кивнул Демьян. – А ты опять спрашиваешь, не выиграв. Ладно, считай, я уступил свой вопрос. Камень… ножницы…

Маргарита заметила, как в углу покачивается странная тень, раздражённо выбросила камень и снова проиграла.

– Когда ты толкнула её, ты хотела, чтобы она умерла?

Демьян сидел неподвижно, не отрывая от неё взгляда. Ей показалось, что её ударили или сорвали одежду.

– Как ты вообще об этом узнал?

– Это снова вопрос. А мне пока нужен ответ.

– Я с тобой не собираюсь об этом говорить.

– Значит, не видать Иляне уроков, когда кончится пробный период. – В тоне Демьяна звучало сожаление, но глаза смеялись. Глаза говорили: попалась.

А Галины глаза говорили: «Я тебя нагну, гнида. Я тебя нагну, голодная ты вшивая шавка».

Маргарита глубоко вздохнула, втянула воздух. Сердце разгонялось, стучало так, словно всё это случилось только что. Мотивы Демьяна, Иляна в соседней комнате – всё это отступало, бледнело за слишком ярким призраком того дня. «Ты хотела, чтобы она умерла?» Хотела, чтобы Галя исчезла, чтобы исчезли издёвки, чтобы хотя бы в школе её перестали вдавливать как окурок в асфальт? Хотела попасть потом в суд, в колонию, хотела, чтобы потом сторонились и обзывали зэчкой, чтобы потом изнутри, из горла, из глаз сочилось это чёрное, липкое, заразное?

– Я не знаю, – ответила Маргарита, глотая горький и тёплый чай, пытаясь забить затхлый привкус. – И хотела, и не хотела… Я хотела, чтобы она отстала от меня.

Демьян выждал пару секунд. Маргарита молчала. Тогда он сказал:

– Засчитано. – И вновь поднял руку. – Камень… ножницы… бумага…

На этот раз выиграла Маргарита.

– Ты зачем меня спрашиваешь об этом? Тебе-то что? Какого фига ты роешься в моём прошлом?

– Должен же я знать, с кем дружит моя сестра. Ты всё-таки отсидела. А ей только двенадцать.

– Откуда ты знаешь про это? Что я отсидела? Про Галю? – Сердце наяривало. «Про Галю». Га-лю. Как камешек во рту – гадкий, гладкий, с птичьим помётом. Она ни разу не произносила этого имени. Га-лю.

Маргарита прижала руки ко рту, сложилась пополам.

– Что с тобой? Маргаритка?

Она вдохнула несколько раз. Спазм отпустил. В горле было склизко, будто съела что-то гнилое или несвежее. Демьян сунул ей полную чашку, совсем как Иляна днём. Маргарита жадно выпила, отдышалась, выпрямилась. Поняла, что качавшаяся тень в углу была рассадой в горшке. Настойчиво повторила:

– Откуда ты знаешь про Галю?

– Я не знал, что её так звали. Знал только, что ты выкинула её из окна, потому что она тебя травила. Тем не менее, согласись, этого хватает, чтобы переживать за сестру.

Маргарита закрыла глаза ладонью. Рука дрожала. Она сделала ещё один глоток, только сейчас заметив, насколько чай горький.

– У тебя сахара нет?

– Я и так ответил на твой вопрос без выигрыша. Давай-ка вернёмся к правилам. Камень. Ножницы…

Снаружи быстро темнело, из-за стен не доносилось ни звука, как будто они парили в вакууме, переместились в параллельную реальность на этом матрасе – реальность, заставлявшую её раскапывать тьму.

– …бумага.

Демьян выиграл.

– Кто там был у тебя ближе всех?

Маргарита посмотрела на заходящее солнце. Замок внутри защёлкнули, защемив что-то из нежных, жизненно важных тканей, а потом отпустили, и закапала кровь. Свет упал на рассаду, и Маргарита сообразила, что это Дон Лимон, на этот раз оказавшийся здесь, наблюдал за ними.

– Одна сумасшедшая, которая считала, что всё пропало, но пока ещё всё-таки не всё.

Она улыбнулась против воли. Опустила чашку на стол. Сказала, глядя на Демьяна:

– Камень. Ножницы. Бумага.

Он снова выиграл.

– Когда ты вышла, кого хотела увидеть первым?

– Бабушку. Но она была в больнице. Камень. Ножницы. Бумага.

Выиграла Маргарита.

– Ты сказал, что спрашиваешь меня из-за Иляны, потому что хочешь играть в хорошего брата?

– Я хочу, чтобы у неё не было как у меня.

Камень бросили в толщу воды, он опустился на дно души и взметнул брызги и речной мусор. Маргарита молчала, не зная, как уместить все догадки в один вопрос. Демьян тоже молчал, потом обхватил колени руками, напомнив демона с какой-то картины. Протянул руку:

– Засчитано?

Маргарита растерянно протянула свою, как для рукопожатия, забыв про игру. Демьян усмехнулся. Пожал ей кончики пальцев.

– Засчитано.

– Камень, ножницы, бумага. Раз, два, три.

И опять выиграл он. Но не спросил сразу, а помолчал какое-то время, пока окончательно не зашло солнце.

– Ты жалеешь?

Духота и тьма. Сердце подпрыгнуло и упало. Придавило камнем, изрезало ножницами.

– Да. Да, да, да, чёрт возьми, какого хрена ты допытываешься? Камень, ножницы! Я выиграла! Что ты от меня услышать хочешь? Отвечай!

Тикали – нервно, медленно – часы. Похрустывали, как ветки осенью под ногой. Демьян водил пальцем по ободку кружки, прищёлкивая в такт тиканью.

– Хочу узнать, каково это – когда ты правда убил. Ты была на дне. На самом донышке. А я только в грязи играю. Хочу понять, можно ли там, дальше, жить с этим. Как-то так.

– Ты кого-то убить собираешься? – прошептала Маргарита.

– Это опять вопрос. Выиграй сначала. Потом задавай. Камень, ножницы, бумага, раз, два, три…

Два камня.

– Раз, два. Три…

Две бумаги.

– Раз, два… – скрестившиеся взгляды, странная завораживающая улыбка Демьяна, её собственные губы кривятся… – Три.

Его ножницы, её камень.

– Ты сам когда-нибудь был Галей?

Демьян скользнул по ней взглядом, задержался на руках, будто видел партаки сквозь рукава. Может, Иляна рассказывала.

– Да. Был.

Он плавно поднялся, подошёл к ней, встал, молча глядя сверху вниз. Маргарита задрала голову, рассматривая его подбородок, кадык, то, как от дыхания поднимаются и опускаются плечи.

– Камень. Ножницы. Бумага. – Она выбросила перед собой камень. Демьян не торопясь накрыл его бумагой-ладонью.

– Хорошая игра, Маргаритка. Только мы не играем больше. Хватит на сегодня. Лянка там уже вся извертелась.

Маргарита вернулась к бабушке опустошённая, выбитая из колеи. Будто кто-то расстегнул её, выпотрошил, провёл внутри какую-то свою ревизию и застегнул обратно. Кто-то. Она мрачно усмехнулась. Что за дурацкие игры? Почему она повелась на это? Почему начала рассказывать? И – ещё хуже – зачем спрашивала? Ощущение было, словно копнула и чужую чёрную грязь. Как там он сказал – ты была на донышке, а я только в грязи играю?

Наигрались.

Что они там делают? Какой же он скользкий, тёмный, ступаешь как по болоту. Какой бесконечный день… Маргарита пыталась решать варианты по математике, но около семи не выдержала и начала нервно одеваться. Если сесть на автобус – будет у института в половине девятого. У Иляны занятия до девяти, Демьян обещал, что встретит её, и они пойдут…

Бабушка перекладывала в комнате старые тряпки. Услышав стук двери, выглянула в прихожую:

– Ты куда?

– Я ненадолго, ба. В магазин.

– Встретишь соседа – не разговаривай с ним. Если сам начнёт, спроси, как его старуха поживает, – напутствовала бабушка, заглядывая в шкаф в прихожей. – Смотри-ка, и санки уже унесли…

Маргарита выскочила на прохладную улицу и побежала к остановке. Вскочила в автобус, и двери с шипением захлопнулись за спиной. Она села сзади, у окна за шумной компанией. Осторожно выглянула: кондуктор сидела рядом с водительским местом и, кажется, дремала. Вот бы не проснулась до института.

Маргарита пригрелась, сунув руки в рукава, но тревога разрасталась с каждой остановкой. Нельзя было оставлять Иляну одну. Нельзя доверять Демьяну! Почему это всё подействовало на неё так – тёмная комната, и вопросы, и всплывающее прошлое, как будто она опять оказалась там, в том дне, и в колонии, и с Леной…

Кусая губы, мысленно подгоняя автобус, Маргарита следила за деревьями и фонарями. Окна автобуса бежали, отражаясь в лужах цепочкой золотых бусин. Мелькнула «Семья». Маргарита попыталась вспомнить, когда была там в последний раз, и не смогла.

От остановки она бежала по потрескивающему льдом асфальту. Днём была уже почти весна, но к ночи холодало, и город который вечер напоминал каток.

«Ночами шляешься – решила не только убийцей, ещё и шалавой заделаться?»

Наконец она прислонилась к кирпичной стене института в тени кустов, хватая ртом воздух, не сводя глаз с крыльца. Окна кабинета ещё светились – значит, занятие не закончилось. Ни Иляны, ни Демьяна видно не было. Маргарита распрямилась, растирая грудь, понаблюдала за мужчинами, курившими с другой стороны крыльца. Спугнула сонных грачей у мусорки. Наконец увидела, как от перекрёстка с Первомайской приближается знакомый силуэт.

Демьян подошёл к крыльцу и тоже закурил. Спустя пять минут дверь распахнулась, и по ступеням в незастёгнутой куртке и без шапки сбежала Иляна.

– Застегнись, – одними губами велела Маргарита, отступая в кусты.

Рукав зацепился за ветку. Пока она выпутывалась, Демьян и Иляна почти пересекли двор. Маргарита, держась на расстоянии, пошла следом, спрашивая себя, чего боится. Что Демьян заведёт сестру куда-нибудь в закоулок? Запихнёт в машину? Увезёт, ударит?.. Но что бы ему мешало сделать всё это раньше, если б он захотел?

Как бы то ни было, пока они просто шли, Демьян держал сестру за руку, Иляна болтала о чём-то. Они действительно завернули в банк. Дождавшись, пока за ними закроется дверь, Маргарита подкралась ближе. Внутри было светло, в окнах мелькали фигуры. Хорошо, что там людно.

Они вышли минут через двадцать. На крыльце Демьян сказал что-то Иляне и спустился по ступеням. Иляна осталась стоять, совсем маленькая в своей огромной куртке. Маргарита с облегчением подумала, что Демьян отправился по своим делам, велев Иляне идти домой. Она решила выждать немного, догнать Иляну и проводить. Но стоило подумать об этом, стоило выдохнуть, как сзади раздалось насмешливое:

– Решила приглядеть за нами, Маргаритка?

Краем глаза она заметила, что Иляна стоит там же, где прежде, воюя с замком на куртке.

– Карту завели, деньги положили, всё без обмана. Теперь домой. И тебе, наверное, тоже пора. Не стоит болтаться по улицам в темноте.

Демьян улыбнулся, махнул рукой, прощаясь. Маргарита смотрела, как он возвращается к освещённому крыльцу банка, зовёт Иляну. Она шла с ним, весёлая, стараясь не наступать на трещинки на асфальте. Маргарита делала так в детстве. Загадывала: если не наступить ни разу за всю дорогу, желание сбудется.

К бабушке она возвращалась кружной дорогой. Фонари горели через один, витрины давно померкли. В редких окнах ещё теплел свет, но и он потихоньку гас.

Маргарита миновала старый район с панельками, пересекла парк. Вечерами около тира собирались гопники, но сегодня их было совсем мало, они не обратили на Маргариту никакого внимания. Она даже не заметила, как вышла на Ленина – совсем пустую, ни собачников, ни пьяниц у «Пятёрочки». Молчание. Полная тишина. Ей показалось, что даже время больше не идёт, и она с облегчением подумала, что это означает: нет ни будущего, ни связанных с ним вопросов.

Дворы сменялись дворами, Маргарита протискивалась сквозь щели в старых заборах, среза́ла переулки, поскальзывалась на грязных лужах и прошлогодней листве. В какой-то момент она встревожилась, решив, что перестала воспринимать звуки. Попыталась различить хоть что-то. Постепенно в ватном коконе раздался хруст: лёд и поломанные ветром ветки. Затем пробралось влажное чмоканье: промокал левый кроссовок. Затем – пиликанье светофора. Единственный пиликающий светофор в городе был на площади у проходной завода. Не может быть, чтобы она добралась дотуда. Оглядевшись, Маргарита поняла, что всё-таки добралась. Она вспомнила, что вокруг завода всегда что-то трещало и шумело. И тогда наконец от этого воспоминания кокон лопнул, вокруг загудело, налетел, развевая волосы, ветер, и в лицо хлестнуло ледяной водой.

Время пошло.

Тогда Маргарита развернулась и по окраинной, идущей полукругом Ореховой быстро зашагала к бабушкиному дому.

Отперев дверь, прошла в комнату. Скинула рюкзак, куртку и шапку и отправилась в ванную. Встала в облупленную, тёмную от марганцовки ванну и на полную открутила душ. Только теперь поняла, как замёрзла. Опустила руки, опустила голову. Вода падала, разбиваясь о макушку, обтекала тело тонкими струями. Хотелось стоять так если не вечно, то очень долго, но ноги дрожали, и, наверное, от духоты слегка вело. Маргарита подняла голову и разглядела сквозь пар лампу. Свет искрился у самого потолка, а ниже рассеивалась тьма. Кафель поблёскивал. Скол одной из половинчатых плиток тоже блестел, как будто это была не цементная затирка, а какой-нибудь драгоценный камень.

Выключив душ, Маргарита завернулась в полотенце и села на бортик ванны. Сидела, слушая, как капает вода, чувствуя, как с волос стекают прохладные капли. Открыла глаза и заметила тёмное пятно у локтя. Отёрла воду. Одна из первых татуировок, две фигуры, Галя и Валя, на память. «Мои врагини».

На предплечье из-под полотенца высунула голову змея, кольцами спустила хвост до запястья. Это уже на память о СИЗО.

Маргарита немного повернулась, чтобы увидеть в зеркале лицо. На шее, чуть ниже ворота, закруглялся ремень. Это про отчима, про школу – про то, что было после колонии.

Был пластырь – на память о той девочке, которая каждый раз клала трубку перед ней. Хотя на самом деле как будто в память о Лене. И ещё после сегодняшнего захотелось набить камень. Камень-ножницы-бумага… Но это потом. Сначала – другое.

Часы в телефоне показывали начало первого, но Маргарита всё равно набрала Ижке:

«Набьёшь глаз? Такой, на стебле, типа растения в горшке».

Ночью она долго ворочалась, никак не могла уснуть. Диван скрипел при каждом движении, потолок щурился трещинами. Приглушённо играла музыка у соседей, у кого-то тряслась стиралка. В кухне горел свет. Бабушка сказала, что не выключает его даже на ночь – мол, свет отпугивает тех, которые на шкафах.

День вместил так много, что мозг никак не мог успокоиться. Да ещё и есть захотелось… Маргарита проскользнула на кухню и обнаружила, что свет всё же горит не просто так. Бабушка колдовала с посудой, заводя тесто и варя варенье одновременно.

– Ба, давай я. Ты сядь, посиди. Ты пирожки хотела?

Не зря же, в конце концов, она ходила на кексики. И хотя получалось всё равно медленно и неловко, бабушка не ругалась: сидела за столом и смотрела, как Маргарита возится с кастрюлями. Изредка советовала:

– Холодную воду осторожно открывай, они по трубам-то тоже могут зайти. Масло добавь, будет вкуснее.

– А где масло, ба? В холодильнике нет.

– Как нет? Целая пачка была. Опять они съели, бессовестные!

Зазвонил телефон – кто в такое время звонит? Опять Николаевна? – и бабушка ушла в комнату. Маргарита осталась одна на кухне. Поставила варенье на единицу, повернулась спиной к заставленному банками, чашками и пачками столу.

Мягко светилась старая длинная лампа под вытяжкой. Форточка была приоткрыта, сквозняк колыхал занавески и доносил запах чьего-то горохового супа. Капал кран. На последних сугробах лежали розовые полосы от фонарей, наискосок подрагивали золотые – отсветы из горевших окон.

Утром по пути в школу Иляна нагнала её со спины, влетела на всей скорости. Обхватила за пояс.

– Эй! Ты меня угробить решила?

– Сделали карту! Ура! Я сегодня на информатике всё куплю!

– Иляна, да отпусти, ты меня задушишь… Круто, круто, что сделали.

Она сияла, скакала всю оставшуюся дорогу и описывала блистательные перспективы жизни, которая начнётся, когда она пройдёт все уроки и устроится на работу.

– Кто тебя возьмёт на работу, двенадцатилетнюю?

– Так не меня – тебя, – нетерпеливо объяснила Иляна. – Устроишься ты, тебе же как раз восемнадцать исполнится. А работать буду я. Какая разница, если это удалёнка?

– А меня кто возьмёт – с УДО‐то?

– Об этом я не подумала… Ну… Ты можешь не говорить. Можно так? Нет?..

Маргарита взглядом выразила, что думает. Иляна сникла.

– Ладно, посмотрим. Ещё сколько чайников выкипит, пока ты закончишь. Ты же говорила – полгода?

– Полгода, – кивнула Иляна, быстро возвращаясь в приподнятое настроение. – Кстати, я узнала, как сажать помидоры! Нужно сделать такую улиточку из мокрой тряпки, как рулет…

«При чём тут помидоры?..»

– …завернуть туда семена и положить в тёмное место, пока не прорастут. А потом уже в почву. Правда, у меня больше банок пока нет, но я думала попросить в «Семье», там такие красивые стаканчики из-под кофе. Помнишь, я тебе говорила, что хочу вырастить Синьора Помидора? Дон Лимон… то есть Мистер Яблоко, я имела в виду… Так вот, по ходу, он загибается у окна, ему холодно, наверно. Но я всё равно его тебе принесу завтра, ладно? Маргарит?

– Ладно.

«И бабушка спрячет его в мусорное ведро. В компанию к расчёске и кошельку».

Галя неслась под музыку, кружась, широко улыбаясь. Косы взлетали, кончики били по щекам – немного больно, но это была плата за движение, за наслаждение, за восторг.

– У тебя что, говно в штанах? – крикнула Ольга Ивановна, и всё оборвалось.

Галя замерла. Кто-то споткнулся об неё, кто-то наступил на ногу и толкнул в спину.

– Ты что остановилась?

– Галя! Дальше!

– Что там за пробка?

– Танцуешь, как будто в штаны наложила. – Ольга Ивановна подошла ближе и поморщилась, оглядев Галю большими зелёными глазами. Галя съёжилась. – Ты можешь легче? Не как бегемот прыгать, а прислушиваться к музыке. Всем уже ноги оттоптала!

Ольга Ивановна вернулась к пианино. Снова заиграла музыка. Одноклассники побежали дальше, обходя Галю. Галя не могла двинуться, её пригвоздило к месту, руки и ноги стали такими тяжёлыми, что она не могла ими пошевелить.

– Тебе особое приглашение? – донеслось до неё от пианино. Галя с трудом оглянулась – как сквозь толщу воды. Ольга Ивановна стучала деревянной палочкой по крышке пианино, отсчитывая ритм, и кивала пролетающим мимо неё девочкам. – Тебе говорю, Июнева!

Галя сделала шаг на деревянных ногах. Потом ещё. Потом подпрыгнула и тяжело приземлилась – так, что скрипнули доски. Кто-то сзади отчётливо произнёс:

– Бегемот.

– Бегемотиха.

– Бегемотиха!

Галя бросилась вперёд, пытаясь убежать от этого слова, но «Галя-бегемотиха» уже неслось шёпотом по кругу вперёд неё. Она неуклюже подпрыгивала не в такт, как слепая, бросаясь то туда, то сюда, тычась в кого-то.

– Июнева, сколько раз говорила: не ломай линию танца! Весь класс сбиваешь!

У Гали закружилась голова. Она снова налетела на чьё-то тело, чьи-то руки толкнули в круг.

– Второй класс уже – и линию танца вам рисовать? Это первоклашкам мелом на полу круг рисуют!

Перед глазами рябило: высокие окна, перекладины, пианино. Маша, Аня, цветы на подоконнике, скамейка, снова окна, перекладины, Таня, пианино, Илья, подоконник, скамейка…

– Мальчики – квадрат! Девочки – пируэт!

Галю замутило. Она попыталась сделать пируэт, но поскользнулась чешкой на занозистом полу, и её вышибло из круга. Галя стукнулась о скамейку, мир перевернулся, но стремительно встал на место, и она прижалась лбом к ледяной стене, шершавой, в катышках и потёках.

– Июнева! Что там ещё? В круг!

Галя отлепилась от стены и вернулась в круг. Движения теперь выходили ещё хуже, чем прежде. Зелёный взгляд Ольги Ивановны преследовал, как прожектор. Ноги и руки жили самостоятельной жизнью: подпрыгивали, помахивали, задевали других. В конце концов Галя случайно ударила Таню. Таня взвизгнула:

– Ольга Ивановна, Галя меня стукнула!

– Галина! – прикрикнула Ольга Ивановна и быстрой лёгкой походкой пересекла зал. – Не получается – тренируйся, старайся! Другие-то чем виноваты, что ты танцуешь как бревно?

– Я не нарочно, – выдавила Галя и зажала руками рот. Бесполезно: всё равно стошнило. На юбочку, на чешки и на ноги Тане.

– Фу!

– Фу-у!

– Вызовите врача, бегемотиха блюёт!

К счастью, дома никого не было. Тошнота прошла, но в горле горело, и голова нудно, гулко болела от слёз. Галя открыла квартиру своим ключом, проскользнула в ванну и принялась отстирывать юбку и чешки. С фатиновой юбочки пятна отошли быстро, а в белые чешки грязь въелась и не отмывалась. Ванная быстро пропахла хозяйственным мылом и рвотой. Даже когда Галя наконец справилась, вытерла всё вокруг и три раза вымыла руки, ей казалось, что от пальцев пахнет кисло и тошно.

«Бегемотиха блюёт!»

С мягким сухарным хрустом повернулся ключ. Раз…

Галя быстро выскочила в прихожую.

Два…

Поправила домашнее платье, выпрямила спину. Поднесла к лицу руки. Пахнут.

Три.

– Почему не позвонила, что уже пришла?

Мама была красивой. Мама была такой красивой, что у Гали каждый раз перехватывало дыхание. Мама была такой красивой, что, глядя на себя в зеркало, Галя почти верила, что станет такой же – лёгкой, пышноволосой, душистой. И тогда никто не назовёт её блюющим бегемотом. Никто не скажет, что она танцует так, как будто навалила в штаны.

– Мам. – Галя подошла к маме и ткнулась лбом ей в живот. Мамино пальто пахло улицей: ранней ясной весной, дождём, мокрым асфальтом. – Мама, Ольга Ивановна…

– Звонила мне твоя Ольга Ивановна, – отцепляя её от себя, фыркнула мама. – Зачем ты одноклассников бьёшь?

– Мама! – Галя задохнулась, сбитая с толку, растерянная. Словно на всём скаку замерла на краю пропасти. – Я не била!

– Ольга Ивановна сказала, ты всех сбивала на ритмике, а потом стукнула какую-то девочку. Аню, что ли.

– Таню, – едва слышно выговорила Галя. Горло жгло.

– Мы ведь разговаривали с тобой об этом. Споры надо решать словами, а не кулаками.

– Я не била.

Звуки казались острыми кубиками, которые приходилось проталкивать, царапая горло, потом язык и щёки.

– Если бы не била, Ольга Ивановна и не говорила бы так. Галя! Я устала с тобой. Думаешь, у меня дел других нет, кроме как выслушивать от твоих учителей? Я тебя в последний раз предупреждаю: ещё один такой звонок…

Галя втянула голову в плечи. Мама сняла пальто, повесила, мельком оглядела Галю в зеркале.

– Опять губы все обветренные. Помаду гигиеническую я кому купила?

– Я… потеряла, – прошептала Галя.

На самом деле помада укатилась под шкаф, когда после ритмики Илья наскочил на неё с криком «Бегемотиха!» и стукнул по рюкзаку. Из бокового кармашка вывалились запасная ручка, ключи, помада и пропуск. Ручку и ключи Галя схватила с пола быстрее, чем кто-то успел наклониться. А на пропуск, нарочно или нет, наступил Илья. На картонном прямоугольнике остался след подошвы – прямо поверх печати. Галя попыталась счистить, и, пусть получилось плохо, пропуск хотя бы остался у неё. А вот достать помаду из-под шкафа не смогла.

– Что за пух в волосах? Ты головой пол мыла в школе?

– Я… линейкой…

– Чего? Говори нормально, что ты опять мямлишь? Почему опять платье всё мокрое? Говори чётко и иди потом высуши эти пятна.

Мама сняла сапоги – на дверной коврик натекли две небольшие лужи, – прошла в прихожую и развернула Галю за плечи к зеркалу:

– Посмотри, на кого похожа! Что ты там линейкой делала?

– Искала под шкафом, – отворачиваясь, вдыхая мамин запах, тихо ответила Галя.

– Что искала?

– Помаду.

– Ты же сказала, помада потерялась!

– Потерялась… Под шкафом.

– Врунья, – раздражённо бросила мама, отпуская Галю, швыряя сумку на стул и проходя в комнату. – Иди высушись! И расчешись.

Галя выдохнула почти с облегчением: во‐первых, мама не заметила запаха рвоты. Во-вторых, Ольга Ивановна не сказала ей про блюющего бегемота. Если бы сказала – мама бы всяко упомянула.

О том, что пять минут назад Галя сама хотела, уткнувшись маме в живот, рассказать об этом, она старалась не думать.

Какое-то время в школе не было проходу от «блюющего бегемота». Кличка впечаталась, влипла, как жвачка в волосы. Таня и Аня хихикали, стоило Гале приблизиться. Но потом про бегемота забыли, тем более что Ольга Ивановна заболела, и ритмики не было целых две недели. Галя радовалась, но с замиранием ждала следующий урок: чешки и юбка, хоть и выглядели чистыми, пахли ужасно. Может быть, потому что она не высушила их как следует, а спрятала в шкафу, а на следующий день досушивала в рюкзаке, чтобы мама не заметила.

Но пока – пока ритмики не было – про бегемота позабыли, и стало почти сносно. Галя даже заняла второе место в конкурсе по речевому творчеству, хотя ни о чём таком не думала. И получила пятёрки по рисованию и математике, а потом одна-единственная из команды ответила на вопрос о свойствах воды в библиотечной викторине. В пятницу Аня улыбнулась ей и угостила «Сникерсом». Внутри у Гали словно взорвались звёзды – стало ярко и радостно, будто она с холодной улицы вошла в тёплый дом. В порыве благодарности она хотела подарить Ане почти новенький блокнотик – величиной с пол-ладони, папа привёз, когда возвращался с вахты. Но прежде Галя развернула и откусила «Сникерс». И не успела полезть в рюкзак за блокнотом, как Аня захохотала, а из-за угла выскочила Таня:

– Ну как тебе конфетка? Смотри на меня опять не наблюй!

У Гали расширились глаза и застучало сердце. Она перестала ощущать вкус, чувствовала только во рту что-то мягкое и вязкое. Аня и Таня заливались смехом, вокруг столпились девчонки, Аня что-то говорила им, но Галя слышала только шуршащий шум, видела только смазанную полосу серых сарафанов.

Она бросилась в туалет, расталкивая одноклассниц, выплюнула то, что было во рту, отдышалась и обнаружила в руке остаток «Сникерса». Швырнула его в открытую форточку.

…Звонок прозвенел, но Галя всё ещё стояла у зеркала, трясущимися руками вцепившись в раковину, полоща рот. Она так и не узнала, что за сюрприз был в «Сникерсе». Неделю она не могла нормально есть дома, а в школе перестала есть почти совсем.

Общее с детьми родительское собрание назначили на седьмое марта, так что вначале мальчики читали мамам стихи, а после весь класс танцевал танец, который учили на ритмике.

Обычно Галя стояла второй в последнем ряду. Но Инна, стоявшая первой, заболела, и ряд пришлось выводить Гале. В кабинете вовсю играло вступление песенки моряков, под которую они танцевали, первый ряд уже построился перед родителями, второй вот-вот должен был зайти внутрь. Галя вдохнула, украдкой вытерла влажные ладони о юбку, но Аня заметила и прошептала:

– Мокрохвостка.

Галя вздрогнула, обернулась и пропустила момент, когда пора было выходить. Весь ряд опоздал. Кто-то подтолкнул её к дверям, Галя вбежала в кабинет под тихий смех Ани. Растерялась: родительские лица сливались в одно, стук, с которым Ольга Ивановна палкой отсчитывала такт, бил по ушам. Галя рванула вперёд. И ошиблась, спутав право и лево. В итоге весь её ряд выстроился к родителям задом, кто-то хихикнул, заржала Таня, а следом засмеялись почти все – даже побледневшая Ольга Ивановна.

Пришлось ставить музыку заново и выходить на танец второй раз. Галю поставили в конец. Когда класс построился, она оказалась в самом углу – красная, глупая, как кукла, только не та, что вращается на шарнирах, а набитая ватой, с непослушными руками, ногами и бездумными глазами. Галя не думала больше. Только вздрагивала, когда в паузах, снова и снова, в неё ударялось, между стуком палочки – «мокрохвостка».

Мокрохвостка. Мокрохвостка.

В конце концов слово сплавилось с ритмом. Галя механически дёргала руками, опустив голову. Щёки горели. На левой чешке темнело несимметричное пятно. Вяло подпрыгнув, Галя вспомнила, как отстирывала юбку. Как затирала потом мокрые следы на полу в ванной. Как торопилась успеть до маминого прихода.

Мама.

Галя вскинула голову и очень ясно, сразу же увидела среди родителей маму.

Галя совсем забыла, что мама тоже тут. Её как будто обожгло, как будто с головы до ног обдул раскалённый ветер, высушил слёзы и выжег остатки зелени. Мама такого не простит.

Но мама не смотрела на Галю. Мама смотрела в Галин дневник – на последнем уроке дневники собрали на проверку, а теперь выдали родителям. Позже Галя узнала, что напротив ритмики Ольга Ивановна написала: «Совершенно немузыкальный ребёнок, не умеет концентрироваться, срывает дисциплину».

Мама не сказала ни слова по пути домой. И когда они зашли в квартиру – тоже. Мама вскипятила себе чай и приготовила бутерброды. Галя сидела в комнате и ждала, что мама позовёт её, но мама не звала: она слушала телевизор, разговаривала с кем-то по телефону, потом ушла в ванную. Пока лилась вода, голодная Галя прокралась в кухню и съела попу от батона, запив её тёплой водой из чайника. Снова спряталась в свою комнату.

Часы показывали начало одиннадцатого – обычно в это время Галя уже спала. Но в этот раз сна не было ни в одном глазу. Она даже не переоделась, как пришла из школы. Затаилась в тёмной комнате, вслушиваясь, что делает мама, в отчаянном ожидании: придёт. Вот сейчас придёт.

Но мама не приходила. И тогда Галя пошла к ней сама.

Мама сидела на кухне с кроссвордом и даже не подняла головы, как будто вовсе не заметила, что вошла Галя. Галя шёпотом позвала:

– Мам.

Мама не услышала.

– Мама, – громче позвала Галя, прочистив горло.

Мама подняла голову, скользнула по ней глазами и вернулась к кроссворду.

– Мам, – повторила Галя, сама не зная, что говорить дальше. – Я… по рисованию получила пятёрку.

– Лучше бы ты по математике получила пятёрку. Одни тройки. И по чтению то же самое.

Голос у мамы был пустой и холодный, как и взгляд. Обмороженная, Галя опустила голову. Повернулась к дверям.

– Что за дочь. И зачем мне такая, – без выражения, негромко, но и не так тихо, чтобы Галя не расслышала, сказала мама ей вслед.

Галю снова обожгло, на этот раз в спину. Знойный, выжигающий живое ветер пустыни. От каких-то слов.

Она лежала на кровати прямо в одежде. Слёзы скатывались в уголки глаз, текли по щекам и мочили подушку. Галя смотрела в трещины в потолке и пыталась думать. Голова была пустой и горячей.

Галя думала, что делать.

Так нельзя. Так больше нельзя.

Вот бы достать пистолет и убить их всех: Аню, Таню, Ольгу Ивановну.

Но ей негде взять пистолет.

Но так больше нельзя.

Но что делать? Что?

«Блюющую бегемотиху» заменила более удобная «мокрохвостка».

– Мокрохвостка, дашь матешу скатать?

– Попросите у технички тряпку кто-нибудь, опять мокрохвостка всё заблевала!

Мальчишки бегали за ней в коридоре, делая вид, что наступают на несуществующий хвост.

– Фу-у, чем от тебя воняет, мокрохвостка? Морепродуктами?

– Откуда у ней морепродукты, у них дома хлеба-то нет. Ты видел, как она в столовой жрёт? Тарелки облизывает. И остатки подбирает у старшаков.

Каждое утро Галя находила на своей парте половую тряпку, которая обычно сушилась в туалете на батарее. Она пробовала пересесть, пробовала прийти раньше, чтобы защитить парту. Бесполезно.

Однажды она торопилась на английский и споткнулась о скамейку, зачем-то стоявшую чуть не посреди коридора. Упала, и у неё задралась юбка. Подскочил кто-то из одноклассников и дёрнул.

– Не трогай её! Она ж вся в плесени!

Галя встала на четвереньки, мотая головой. Ладони горели, и, кажется, на левом колене содралась кожа – колготка намокла и прилипла. Галя изо всех сил зажмурилась, дыша сквозь зубы. Она ничего не видела, только черноту с белыми всполохами, но слышала, как собирается толпа, как шумят и гогочут.

– Мокрохвостка, не плачь, а то дождь пойдёт!

– Вставай уже, хватит валяться!

– Да не может она встать. У неё же говно в штанах.

А у неё не было штанов. Как и на ритмике, когда Ольга Ивановна так сказала. У неё юбка только. И тогда, и сейчас. И они все врут. Гниды. Мрази.

Галя вскочила. Боль ушла, всполохи ушли, она видела всё очень ясно и ярко: скалившуюся Таню, Анины локончики, вспотевшего хохочущего Илью, Тимура, вытирающего ладони о брюки. Цветы в горшках на окне. Слежавшийся снег и слабый день за окном.

Она зарычала и бросилась на крупную, на два года старше остальных Аню. Успела ударить раз или два, прежде чем её оторвали и потащили куда-то. Удар пришёлся вскользь, почти мимо, но он был такой силы и злобы, что Галю трясло ещё полчаса – сначала в кабинете завуча, потом в медпункте, где дали какую-то таблетку.

От таблетки Галя отупела, ярость схлынула, забрав силы. Она сидела, глядя в окно, и почему-то очень хотелось его лизнуть – запотевшее, цветное от огоньков. Казалось, что на вкус стекло будет как леденцы в магазине, на той полке, мимо которой они с мамой всегда проходили не останавливаясь.

А потом за ней пришла мама. Взяла её за руку, пока завуч говорила ей что-то. Рука у мамы была твёрдая и холодная, Гале было больно. Мама отвечала завучу. Галя дрожала и чувствовала, что мама тоже дрожит, но не как Галя. Галя дрожала от страха. Мама – от злости.

Дома она снова сказала, что отпор надо давать словами, а не кулаками. Коленку Галя маме не показала, хоть и сильно болело: замотала платком и старалась не хромать, когда мама видит.

– Собирай рюкзак и ложись спать, – велела мама, заглянув в комнату вечером. – Что застыла? Делай, что говорят!

На следующий день Аня не пришла в школу. И в субботу тоже. Пришла только в понедельник – с пожелтевшим синяком на скуле. Глядя на это, Галя ощущала слабенькую тёплую радость. Радость грела её до обеда, Галя с вожделением думала о котлетах, чей запах уже разносился по коридорам.

Но до столовой она так и не добралась: четыре руки затянули её в закуток у спортзала, а затем – в раздевалку, которую ремонтировали уже второй год. Там пахло сыростью, застарелым по́том и пылью.

– Самое место для тебя, – прошипела Аня, толкая её к стене. Галя врезалась в покоцанный кафель, взвизгнула и метнулась обратно. Но свет погас, захлопнулась дверь, и она осталась одна.

Галя замерла, не дыша. Страха не было. Она откуда-то знала, что будет дальше. Знала всё – до последней секунды, до распахнутого в апрель окна, до нечеловеческих глаз и каменных ледяных пальцев Риты. До самой последней секунды ослепительного полёта.

Но она знала всё это лишь мгновение. Потом знание ушло, и осталась только саднящая тишина вонючей заброшенной раздевалки. Глаза немного привыкли к темноте, Галя полу-ощупью добралась до лавки, села и стала ждать. Гадать, что готовят Аня и Таня, не хотелось. Хотелось пить. Во рту было сухо, и вся она напоминала себе губку, которой мама мыла посуду: губку, которую хорошенько выжали, а потом просушили в микроволновке, чтобы убить микробов.

Вот и она такой же микроб для них всех. Для Ани, для Тани, для мамы, наверно, тоже. Иначе почему бы мама вела себя так, словно Гали не существует. Зачем бы говорила: «Что за дочь. И зачем мне такая».

Зачем Галя вообще такая нужна на свете? Может быть, Аня сейчас придёт и убьёт её. И больше не нужно будет мучиться.

Галя вздохнула почти с облегчением. Только котлет было жалко. Она бы не отказалась сейчас от котлеты.

Набралась слюна, и на языке появился вкус жареной хрустящей корки. Или размокшего, чуть варёного фарша. Или крупинок риса. Или комочков пюре. А потом скрипнула дверная ручка, и начала расти щель между дверью и косяком.

«Она сейчас меня убьёт», – равнодушно подумала Галя и даже почти не видела, почти не чувствовала и не слышала ни скрипа перочинного ножика, ни холодного плоского лезвия на коже, ни шёпота Ани. Очнулась, когда лицу стало горячо и липко. Но страха не было, и боли не было, только чужие руки, сбитое дыхание, крик, шёпот и темнота.

Потом боль всё-таки пришла – уже в больнице, две недели спустя, когда её перевели из реанимации в обычную палату, а обезболивающий укол стали делать только дважды в сутки.

А страх – страх так и не вернулся. Страха больше не было никогда.

В палате жили ещё девочки: малышка Оля и близнецы Варя и Вика, – но Галя не разговаривала с ними. Она вообще почти не разговаривала, пока Лидия Андреевна не подсела к ней на кровать однажды и не спросила, как её имя. Может быть, её медсёстры попросили пообщаться с Галей.

– Пойдём на ужин? – позвала Лидия Андреевна.

Галя отвернулась.

– Меня Лидия зовут. Скользко и невкусно, как каша сегодня. Но надо поесть, Галя. Если не будешь есть, долго не поправишься.

– Вы же знаете, как меня зовут. Зачем тогда спрашивали? – буркнула Галя.

Лидия рассмеялась – смеялась она красиво, но сама была уже пожилая, с седыми прядями, – и призналась:

– Не придумала, как завязать разговор.

– Я не хочу разговаривать, – прижимаясь к стене, ответила Галя.

– Но есть-то ты всё равно хочешь. Пойдём.

– Я не хочу есть.

– Ты не хочешь – а организм хочет. Ему нужны силы, чтобы восстановиться.

– Я не хочу, чтобы он восстановился.

Лидия вздохнула. Осторожно поправила на Гале одеяло и встала.

– Ну как хочешь.

Палата опустела: и девочки, и Лидия ушли на ужин. Галя лежала, расковыривая трещины в краске, и молча плакала, а потом уснула. Проснувшись, обнаружила на тумбочке рядом с кроватью коржик. Он был завёрнут в салфетку, чуть-чуть заветрился и раскрошился, но белел серединкой и золотился волнистым краем.

Галя повертела головой. Лидия сидела у себя на кровати и читала. Подняв глаза от книги, кивнула на коржик:

– Это твой. С ужина.

Галя взяла. Откусила. Сухой и почти несладкий. В животе тут же заурчало.

– Чаю хочешь?

В окно заглянуло закатное солнце. Галя, щурясь, посмотрела на Лидию. Её седые пряди из-за рыжих лучей казались золотыми.

– Так кончился ужин-то.

Лидия велела подождать, ушла куда-то. Вернулась со стаканом чая – тёплого, с сахаром и лимоном.

– Откуда вы взяли?

– Секрет, – засмеялась Лидия.

Галя выпила чай и доела коржик. Солнце село, в палате включили свет. Близняшки и Оля убежали играть в коридор, остались только они с Лидией. Гале было неудобно называть её просто по имени даже в мыслях. Она ни к кому из взрослых не обращалась просто по имени. А Лидия казалась старше почти всех учительниц в школе. Это было как-то неправильно: по имени.

– А вам неправду сказали, – хмуро и резко произнесла она. – Меня не Галей зовут на самом деле.

– А как? – спросила Лидия.

– Блюющая бегемотиха. Или мокрохвостка, – выпалила Галя.

– Вот как. – Лидия, кажется, не удивилась даже. – Но мне всё-таки Галя больше нравится. Можно я тебя так буду звать?

– А мне вас как? – отворачиваясь, спросила Галя.

– Лидией. Лидией Андреевной, если хочешь. Меня так ученики называют.

Ученики? Гале стало любопытно, но она ничего не спросила, только кивнула. Лидия Андреевна тоже больше ничего не сказала, но достала длинную плоскую коробку и вытряхнула на газету что-то шуршащее и мелкое. Галя искоса глянула, что это. В белом холодном свете ламп палата выглядела неуютной, зато шуршащее и мелкое, оказавшееся пазлами, светилось и чуть-чуть блестело. Галя не хотела рассматривать пазлы прямо и уселась так, чтобы видеть отражение в окне.

Лидия Андреевна высыпа́ла новые и новые пазлы, потихоньку переворачивала их, напевала что-то под нос совсем тихо. Из коридора доносились хохот и крики – близняшки играли в индейцев, гонялись за Олей. А может, заметили врача и помчались от него прятаться.

– Мешают? – сочувственно спросила Лидия Андреевна, подняла голову и встретилась глазами с Галиным отражением в стекле. – Мне тоже мешают. Ничего, их скоро медсёстры утихомирят.

Крики и вправду быстро стихли.

– Хочешь со мной? – спросила Лидия Андреевна.

Галя повернулась к ней лицом.

– Тут четыреста деталей, мне одной не управиться.

– Зачем тогда купили такие?

– Это мне подарили. А я решила с собой взять, чтобы не так скучно было.

Галя выразительно посмотрела на стопку книг на тумбочке возле кровати.

– Ну всё время ведь читать не будешь, – сказала Лидия Андреевна и кивнула на свою кровать: – Пошли. Помоги мне.

Галя встала. Сделала шаг, потом ещё. Осторожно присела на самый край кровати Лидии Андреевны.

– А как на постели собирать? Мягко же. Рассыплется.

– А мы на газете. А газету я поверх книг постелила.

– Всё равно неудобно.

– Ну что ж теперь, не собирать от этого?

Галя взяла детальку. На ней было что-то красное и что-то жёлтое. Непонятное, но ярко-солнечное, как кусты акации в летний день. Галя улыбнулась и тут же поморщилась: стало больно. Лидия Андреевна подняла на неё глаза. Галя ждала, что спросит: откуда у тебя шрамы? Потом подумала: да медсёстры ей всё рассказали, так что не спросит.

Лидия Андреевна спросила совсем не то, что Галя ждала:

– Ты хочешь в гимназии учиться?

Оказалось, Лидия Андреевна преподаёт МХК, мировую художественную культуру. Не учит. Пре-по-да-ёт. Она помнила невероятно много про картины, музыку, скульптуры, города, карты, звёзды. Гале нравилось слушать её рассказы. Белая палата пропадала куда-то, а вокруг оказывались лес, или Амстердам, или мастерская художника.

Лидия Андреевна работала в гимназии. Она и правда уже знала про всё, что случилось с Галей. И сказала то, о чём Галя до этого и не задумывалась, но теперь казалось, что по-другому и быть не может: в школу больше нельзя. В старую школу. Нужно идти в новую. И может быть, в гимназию.

– Туда просто так не возьмут, конечно. Надо будет сдать экзамены. Но я поговорю с директором, расскажу про тебя. Если только ты сама захочешь.

– А ритмика у вас есть? – хмуро спросила Галя.

– Только до пятого класса.

Она как раз в пятый класс пойдёт в следующем году.

– Но ведь за гимназию надо платить.

– Не так уж много.

– У мамы не… Мама не разрешит.

– Я могу поговорить с твоей мамой, когда она придёт к тебе.

– Я не знаю, когда она придёт, – угрюмо пробормотала Галя.

– Ну… вот ты и подумай тогда пока, – предложила Лидия Андреевна.

В эту минуту в палату ворвалась Оля, а следом медсестра завела близняшек. Лидия Андреевна вздохнула и принялась убирать пазлы. И правильно. Эти индейские дикари всё разнесут.

Галя помогла аккуратно свернуть газету и сложить на тумбочку книги. Вернулась к себе на постель. Когда после вечерних таблеток и уколов медсестра выключила свет, Лидия Андреевна шепнула:

– Спокойной ночи, Галя.

Галя замерла. Мама тоже ей так говорила – когда-то давно-давно, и это было такое далёкое прошлое, что как будто сказка.

– Я когда первый раз зашла, думала, что с ума тут сойду. Такой шум, гам, крик, девочки прыгают на кроватях… А потом гляжу: одна лежит спокойно, читает. Ну, думаю, не всё пропало.

Галя неуверенно улыбнулась. Она сидела на кровати Лидии Андреевны, и они собрали уже половину пазлов. Ушла почти неделя, но на картине оказалось много цветных домов, голубое небо, река и узкие чёрные лодки. Вид становился всё нарядней и красочней.

– Это Венеция, – объяснила Лидия Андреевна, поправляя деталь с краю. – Город в Италии. Там почти нет дорог, а только каналы, и передвигаются там не на машинах, а на лодках. Есть специальные красивые гондолы для туристов, а есть вапоретто – это как наши автобусы, только на воде. А ещё там каждый год проходит карнавал.

Галя слушала, переворачивая детали, которые ещё не встали в картину. Лидия Андреевна рассказывала интересно. Отвечала на Галины вопросы, объясняла незнакомые слова. Не отмахивалась: «Не можешь, что ли, в словаре посмотреть?»

– Венеция похожа на сундук с сокровищами, который привязали золотой цепочкой к берегу, но он так и рвётся в море. Там много раз бывали наводнения, затапливало подвалы, даже первые этажи. В Средневековье в подвалах были тюрьмы, и там узники погибали во время наводнений.

Галя вспоминала тёмную раздевалку и сырой запах. Ныли шрамы. Стены сдвигались, и ей казалось, что она снова оказалась там – в кафельной потной ловушке. Но Лидия Андреевна продолжала рассказывать, и морок рассеивался под напором яркого карнавала, перьев, платьев, удивительных золочёных масок.

– Вот бы мне такую маску, – позволила себе помечтать Галя, вставив в пазл сразу две детали. В красном трёхэтажном доме проступило витражное окно.

– Так сделай, – предложила Лидия Андреевна. – Из картона. Разрисуй, и можно фольгой украсить.

– У меня нет картона, – сказала Галя, злясь и смущаясь. – И фольги нет.

– Конечно, тут ничего нет, – засмеялась Лидия Андреевна. – Ты сделай, как домой вернёшься.

«У меня и дома их нет», – подумала Галя. Пожала плечами.

– Или попроси маму купить и принести.

Мама приходила к ней два раза за две недели. Может быть, больше, но Галя не помнила. Мама сидела рядом и молчала. Держала Галю за руку. Наверное, думала, зачем ей такая дочка – мало того что глупая, теперь ещё и уродина.

– Там такие роскошные наряды, кружевные маски, платья… А в самом начале карнавала празднуют освобождение венецианских красавиц, которых когда-то похитили хорватские пираты.

Галя подолгу рассматривала себя в зеркале над раковиной у двери. Врач сказал, что шрамы заживут, и следов почти не останется, по крайней мере от тех порезов, что на лице. Но Галя, когда не могла уснуть ночью – до того как привезли Лидию Андреевну, – подслушала, как медсёстры обсуждают её. Сестринский пост был совсем рядом с палатой, а дверь была приоткрыта. И Галя слышал, как медсёстры жалеют её, как ругают маму, как шепчутся, «что там творится в школах», и как говорят, что следы-то всё равно останутся, на всю жизнь.

– А ещё в Средние века была такая традиция: во время карнавала мужчины наполняли яичные скорлупки розовой водой или эфирным маслом и бросали вверх.

– Зачем? Куда?

– Не знаю, – смеялась Лидия Андреевна. – Я искала, но так и не нашла ничего про это. Может, просто хотелось.

Лидия Андреевна тоже делала некоторые вещи, потому что просто хотелось, – например, покупала булочку в буфете на первом этаже. Или гематоген. Купив гематоген, она отломила для Гали четыре дольки:

– Ешь. Говорят, это полезно для крови.

Галя знала, что потеряла много крови, но это было не слишком высокой ценой за то, что теперь она не ходила в школу, а целые дни проводила с Лидией Андреевной.

Спустя несколько дней, когда они вставляли в картину последние пазлы, заглянула медсестра:

– Галя, к тебе мама пришла!

– Не забудь маме сказать про маску, – шепнула Лидия Андреевна.

Галя только вздохнула. Ничего не сказала, конечно. Но, проснувшись наутро, узнала, что в пакете, который передали Лидии Андреевне от мужа, лежат цветной картон и большая шоколадка. Муж Лидии Андреевны не успевал приходить в приёмные часы и только передавал пакеты.

– Вот из этого и сделаем маску, – аккуратно снимая с шоколадки фольгу, сказала Лидия Андреевна.

Когда остальных девочек из палаты выписали, Лидия Андреевна разрешила Гале поиграть в раковине своим жидким мылом. На завтрак в столовой давали яйца, и они обе постарались очень аккуратно счистить скорлупу, чтобы получились целые половинки. Правда, у Гали получилась только четвертинка, и то кривая, но она всё равно взбила мыло и наполнила свою четвертинку и половинку Лидии Андреевны сладко пахнущей ромашковой пеной.

Маску сделали из картона, который принёс муж Лидии Андреевны. Фольга из-под шоколадки пошла на украшение и серебряную крошку, а салфетки из столовой превратились в кружево. Когда Галя надела готовую маску и посмотрелась в зеркало, ей захотелось крикнуть: «Вы волшебница, Лидия Андреевна!» Но она была уже не детсадовка, не первоклассница, чтоб так кричать. Она – Галя как-то спокойно и твёрдо почувствовала это за недели в больнице – уже даже не бегемот и не мокрохвостка. Она Галя. Галя Июнева. Взрослая и самостоятельная. Которая никому больше не позволит затащить себя в раздевалку и исчертить ножом. Она сама затащит и исчертит, если понадобится.

Интересно, что там с Аней?

На самом деле – нет. Неинтересно.

А маска получилась действительно сказочной, карнавальной, венецианской – и пахла шоколадом. И Галя сказала:

– Лидия Андреевна, спасибо. А на уроках вы тоже такие маски делаете?

– МХК – предмет у старших классов, – ответила Лидия Андреевна. – А маски делают младшеклассники на трудах.

– Жалко.

– Почему?

– Если приду в вашу гимназию – маску уже не сделаю.

– Но мы ведь сейчас сделали.

Галя ещё раз посмотрела на себя в зеркало.

Галя Июнева в венецианской маске – тёмной, кружевной, поблёскивающей. Так красиво. И даже не видно никаких шрамов.

Мама против гимназии. Это всё, что сказала Гале Лидия Андреевна после разговора. Не прибавила ни слова, как Галя ни расспрашивала. Галя угомонилась в конце концов, хоть и немного обиделась. Ночью долго не засыпала, переживая, что сделала что-то не так, что Лидия Андреевна не станет больше разговаривать с ней. Что, может быть, мама её чем-то обидела, и Лидия Андреевна теперь будет думать, что Галя как мама.

За окном посвистывал ветер, в стекле отражалась полоска света из-за двери. Похрапывали новые соседи. Галя лениво отковыривала засохшую сукровицу на тех шрамах, которые уже перестали бинтовать. Всё расплывалось, медленно покачивалось, уводя в сон.

– Орала так, что в другом отделении было слышно. Как будто ребёнка в колонию хотят отправить, а не в нормальную школу взять.

Галя прищурилась. Свет сквозь ресницы мерцал, это было похоже на искорки от фольги.

– Да вообще ненормальная какая-то. Дочку, считай, покалечили, а она приходила-то раза три.

Галю уносило в дрёму, она мечтала о том, каково это – учиться в гимназии. Она думала, что всё равно ещё раз поговорит с мамой. Пообещает быть лучше всех. Пообещает, что будут пятёрки по всем предметам. Сложно, конечно, но выполнимо – тем более что там нет ритмики.

– Ну и скажи спасибо, что три. Девочка потом каждый раз как пришибленная, не ест, не разговаривает.

Галя закрыла глаза, вздохнула. Уснула. А через два дня выписали Лидию Андреевну.

Утром после завтрака Галя сидела на кровати и наблюдала, как Лидия Андреевна собирает вещи. Тёплая кофта, которой она однажды укрыла Галю, когда та уснула после полдника прямо поверх одеяла. Книги. Кружка. Полупустая баночка с кофе. Газеты и ручки. Галя вспомнила почему-то, как мама разгадывала кроссворды.

Лидия Андреевна застегнула сумку. Молния взвизгнула, и Гале почудилось, что это молния на курточке: мама дёрнула её вверх так резко, что замок врезался в подбородок и защемил кожу. Галя вскрикнула.

– Что такое? Галь?

Она сама не понимала, что такое. Никакого замка, никакой курточки не было. Но было больно. Не шрамы.

Она молчала, боясь выпустить из себя слова и слёзы. Лидия Андреевна ни за что не назвала бы её мокрохвосткой, но… Лидия Андреевна села с ней рядом. Обняла.

– Пазлы тебе оставлю. Коробка в тумбочке. Будешь собирать.

Галя кивнула.

– Не задерживайся тут сильно. Надо возвращаться к учёбе. Ну и что, что с гимназией не вышло. Хорошо учиться можно в любой школе. Сдашь экзамены, поступишь в институт.

Галя снова кивнула. Лидия Андреевна рассказывала и про экзамены, и про институт, даже про общежитие. Галя думала о том, как здорово, наверное, будет жить одной. Грустно, конечно, без мамы. А может, и нет. Но до этого ещё так далеко. Семь лет. Вечность.

– Не унывай. И звони, если захочешь.

Галя кивнула в третий раз. Номер Лидии Андреевны был записан на блокнотном листе. Листок, сложенный вдвое, номером внутрь, лежал в потайном карманчике кофты.

– Ну что… Пойду. Муж ждёт. – Лидия Андреевна поднялась. Галя осталась сидеть на кровати, почувствовав вдруг такую слабость, что пришлось прислониться к стене.

– Пока, Галочка.

Галочка.

Лидия Андреевна улыбнулась ей, подхватила сумку и вышла. Галя сидела, глядя, как посверкивают от солнца засохшие капли краски на подоконнике. А потом сорвалась с места и побежала следом, но Лидия Андреевна уже зашла в лифт, и двери закрылись. Из отделения Галю не выпустили, как она ни просила. И на улице она Лидию Андреевну не увидела: и холл, и палата выходили окнами во двор, а главное крыльцо было с другой стороны.

Галю выписали через полторы недели. Почти всё зажило, но следы и правда остались – как белые нитки. Галю это не волновало. Галю волновало другое.

– Мам! У меня была бумажка в кармане кофты, ты не видела?

– Какой кофты? – отрываясь от телефона, недовольно спросила мама.

– В которой я в больнице была.

– У тебя там сто штук бумажек было, какие-то фантики, огрызки. Я выкинула, – сказала мама, прикрывая трубку ладонью.

– Выкинула?!

Галя бросилась к мусорному ведру.

– Опомнилась! – раздражённо засмеялась мама. – Я ещё позавчера всё выстирала. В помойке твои бумажки. Я тут, Свет, тут. Это Галюха опять потеряла какие-то свои игрушки…

– Мама! Там была очень важная… очень важное…

– Да, Свет, давай. Попробую, конечно. Когда, говоришь, в отдел кадров лучше зайти?

Галя проплакала всю ночь, а потом словно погрузилась в анабиоз. Про анабиоз тоже рассказала Лидия Андреевна – про лягушек, грызунов, споры бактерий. Галя просуществовала в анабиозе до самого тридцать первого августа. Очнулась тёплым и тёмным вечером.

Мама разговаривала с кем-то в кухне. На стуле стоял ранец с учебниками за пятый класс. На плечиках висела новая форма. Не гимназии. Просто другой школы. Там не будет Ань, не будет Тань. Не будет Ольги Ивановны и ритмики. Не будет бегемотов, мокрохвосток и половых тряпок. Очень жаль, что там не будет Лидии Андреевны. Но, видимо, всё сразу хорошо не бывает. Ну ничего. Постепенно. Хуже-то уже некуда. Хуже, чем раньше, быть просто не может.

Картонную маску мама тоже выкинула, когда нашла, но Галя тайком вытащила её из мусорки. Вместе с пазлами спрятала на дне шкафа.

Теперь Галя встала с кровати, отыскала их и положила в рюкзак. Постояла, рассеянно гладя потрёпанные лямки. Улица за окном светилась последними лучами, но в комнате уже стояла лиловатая ночь. Галя вспомнила, как на закате золотились седые волосы Лидии Андреевны. Улыбнулась.

Уснула.

Новая школа оказалась самой обыкновенной и совсем старой: всюду какие-то заплатки, трещинки, дырки. Потрёпанные учебники, пожилые учителя, стулья, о которые можно запросто посадить занозу. Но всё же у этой школы было одно неоспоримое достоинство, за которое Галя горячо и колко полюбила её в первую же неделю: школа была слабой. Куда более слабой, чем её прежняя. И Галя, которая, помня слова Лидии Андреевны, налегла на учебники, вдруг стала отличницей и почти королевой. Она вдохновенно учила стихи, правила и словарные слова, засиживалась над сложными примерами, решала прежде совершенно дремучие задачи и ждала каникул, чтобы разыскать Лидию Андреевну и рассказать ей об этом.

Новые одноклассники всё чаще подходили с просьбой объяснить или дать списать. Галя не отказывала. Но ни разу не объяснила, не дала списать просто так. Она не просила денег, не просила цветных блокнотиков, жвачек и прозрачных пластмассовых колечек с вставками из фольги. Нет. Она устраивала танцы мокрохвосток.

Тот, кто хотел списать, должен быть станцевать – как угодно, и чем смешней, тем лучше. Иногда, если танцевали плохо, Галя давала списать только половину или не давала совсем. Засыпая по вечерам, она вспоминала танцы, и ей было почти тепло. Почти весело.

Инна и Инга, две самые красивые и самые бестолковые девочки класса, танцевали, взявшись за руки: просто прыгали, будто водили хоровод вокруг невидимой ёлки. Анфиса размахивала руками, кружась и закрыв глаза. Выглядела она при этом как форменная сумасшедшая. Из мальчиков быть мокрохвосткой соглашался только Рома: тряс руками и головой, как припадочный. Другие мальчишки делали домашки сами, списывали друг у друга, но Роме никто списать не давал, а сам он был шут и дурак.

Гале не очень нравилось, что к ней липнут только девочки, а мальчики остаются в стороне. Она долго думала, как исправить дело. И придумала: наложила на мальчиков огуречную дань.

В столовой к гарниру почти каждый день клали дольки огурца – совсем маленькие, на один укус. Галя любила огурцы. Мама их почти не покупала, но сладкий, прозрачный вкус бодрил, напоминал о весне и лете. Галя любила гладить огурец по шершавой, иногда в мелких колючках кожуре, а потом откусывать с хрустом, чувствуя, как по языку растекается прохладный сок. Ей хотелось ещё и ещё. И тогда она объявила мальчикам через Рому: отдаёте обеденный огурец – даю списать. Поначалу одноклассники только ржали. Но потом Артём принёс свой кусок и стряхнул на Галину тарелку. Независимо сказал:

– По истории дашь табличку?

Галя молча вытащила тетрадь и протянула Артёму. Потом подошёл Игорь:

– Мне только сверить ответы по биологии.

– Мне только огурец, – парировала Галя.

– Я съел уже свой.

Галя пожала плечами. Тогда Игорь отошёл, а через минуту вернулся с огуречной долькой – видимо, чьей-то чужой. Галя дала ему биологию.

С тех пор каждый день, когда в столовой давали огурцы, Галя собирала обширную огуречную дань. К дани вместо танцев мокрохвосток пытались присоединиться некоторые девчонки, но Галя жёстко пресекала такие попытки. Она сама не знала, почему делает так, но была уверена, что это правильно.

Засыпая, она вспоминала вкус огурцов, хруст корочки, семечки на языке. Это было приятно – почти как танцы.

Иногда она вспоминала Лидию Андреевну. Внутри разливалось тепло, но одновременно Гале почему-то становилось тоскливо и стыдно. И она старалась как можно скорей переключиться мыслями на другое. Или провалиться в сон.

В осенние каникулы – октябрь стоял золотой и хрустящий, с редкими дождями, тёплым солнцем и ледяными ночами – Галя отправилась в гимназию. Пересекла усыпанный листвой заросший парк, преодолела перекрёсток и вошла в калитку перед зданием старинной усадьбы, в которой располагалась гимназия. Не дав себе времени испугаться, толкнула стеклянную дверь и перешагнула порог.

Повертела головой, слегка сбитая с толку. Атмосфера в гимназии царила совсем не школьная. Да, конечно, сейчас каникулы, но… Красивые яркие цветы на окнах в аккуратных горшках, а не в пластмассовых банках, как у них. Пёстрые диваны и пуфики у разрисованной маркерами, красками и пальцами стены. Огромная доска с названиями предметов – тут, конечно, и алгебра, и история, и литература, но ещё и основы фотографии, география цивилизаций, нейробиология… Галя, хмурясь, искала глазами МХК. Найдя, перевела взгляд на строчку, где была указана фамилия учителя. И только тут сообразила, что не знает фамилии Лидии Андреевны.

Но в графе «Преподаватель» значилось «Профитролева В. В.», а «В. В.» никак не совпадало с «Л. А.».

Может быть, тут несколько преподавателей МХК? Может быть, Лидия Андреевна теперь ведёт что-то у младших классов? Может быть…

– Девушка, вы кого ищете?

Галя обернулась так резко, что коса взметнулась, и кончик ударил по щеке. К ней приближалась женщина в аккуратном костюме, некрасивая, но изящная и ухоженная. «Завуч, – решила Галя. – Или директор».

– Здравствуйте. Я… Мне нужна Лидия Андреевна.

Женщина сначала кивнула, потом вздохнула:

– Лидия Андреевна не работает у нас уже почти целую четверть.

Галя остолбенела:

– Как так? Она же МХК здесь препода… ёт.

Это взрослое слово – «преподаёт» вместо «учит» – почему-то далось с трудом. Галя всю четверть жила мыслью, что в каникулы разыщет Лидию Андреевну во что бы то ни стало. Что расскажет ей обо всём. Что…

– Преподавала. Она переехала в Новосибирск.

Галя растерялась, не знала, что ответить. Даже если выпытать у этой тётки адрес – что ей с этого? Не поедет же она в Новосибирск. Новосибирск казался таким же далёким, как Венеция.

Галя моргнула несколько раз.

– И… она… когда она вернётся?

Тётка в костюме пожала плечами и спросила:

– А вы-то кто? Почему ищете Лидию Андреевну?

К Гале впервые обращались на «вы», и это сбивало с толку ещё больше. Смущённая, огорчённая, она взглянула в глаза аккуратной дорого одетой тётки и возненавидела себя за это – за смущение, за огорчение и испуг. За то, что сморщились на коленках давно не стиранные колготки, за то, что у неё самый дешёвый сарафан из подвальчика «Эконом» на рынке. За то, что она не пришла раньше.

– Я её знакомая, – сухо сказала Галя. В горле скребло, как будто с каждым словом она глотала металлическую стружку.

Тётка подняла брови, снова вздохнула:

– Ничем не могу помочь, к сожалению.

Галя вылетела из гимназии, забыв про «спасибо» и «до свидания». Ворвалась в тёплый октябрьский полдень, мягкий и сладкий, как растопленное масло или ореховое какао. Она не знала, какое оно – ореховое какао. Видела только картинку в витрине «Семьи». Но думала почему-то, что именно такое: как этот полдень.

Только теперь во рту было горько, всё вокруг слегка подпрыгивало, будто Галя катилась в тележке по неровной дороге, и свет быстро гас. Она выскочила за калитку и села на скамейку у автобусной остановки. Отдышалась. Поболтала ботинками в царапинах, с лаком, облупившимся там, где на большом пальце выпирала косточка.

Подошёл автобус, и Галя поехала зайцем – не домой, а просто по осеннему городу, бездумно глядя в окно, вертя в руках маску, которую достала из ранца.

На что ей эта маска. Не маленькая уже.

Галя вышла из автобуса, смяла маску и сунула в мусорку. Рука тут же рванулась вынуть, но Галя мысленно обозвала себя дурой и побрела домой.

Шли дни. Раскатывались беспокойной лентой в недели. Складывались в месяцы. Корона всё крепче сидела на голове, Галя с удивлением оглядывалась в прошлое и всё реже видела дома маму. Зато в школе, особенно к концу шестого класса, она стала слишком часто замечать Риту. Риту-Риту-Маргариту. Бесячую. Ненормальную.

У неё были альбом на замочке, розовая анкета для девочек, аккуратные шерстяные юбки и спокойный взгляд. Она не платила огуречную дань и не танцевала танцы. А ещё у неё был плюшевый щенок Чарли, которого Рита берегла пуще глаза, и мама с бабушкой, которые встречали её из школы.

Весной Рита затеяла давать с Чарли представления: составила из учебников сцену прямо на парте, сама спряталась с одной стороны, а с другой расставила стулья для зрителей. Рядом со сценой лежал её беретик – туда клали плату за билеты: карамельки, жвачки, деньги. Хотя Рита сразу сказала, что её интересуют исключительно деньги: копит на большую шоколадку маме на день рождения.

Если бы она не сказала про маму, Галя, может быть, даже сама положила бы что-нибудь, чтобы посмотреть, как ловко прыгает в Ритиных руках и гавкает Ритиным голосом разноцветный пушистый Чарли. Посмотреть, а потом обсмеять и забыть об этом. Но теперь…

У Риты была мама, которой хотелось дарить шоколадки. Галин человек, для которого она не постеснялась бы и яйцо с мылом швырнуть в потолок у всех на виду, уехал в Новосибирск.

– Рит, а ты его в рабстве держишь или как? – спросила Галя, когда представление закончилось и Рита вытряхивала в рюкзак содержимое берета.

Она подняла голову, уставилась, как корова: глупо и непонимающе.

– Ну, щенка своего. Он как бы твой раб, что делает, что ты хочешь?

Рита нахмурилась, подозревая подвох. Пока Галя ни разу не цеплялась к ней всерьёз, но она ведь всё равно видела и огуречную дань, и танцы мокрохвосток. Видела, а не платила и не танцевала. Так нельзя.

– Он мой друг, – отчеканила Рита, быстро протягивая руку, чтобы взять Чарли.

Галя оказалась проворней: схватила щенка и отскочила.

– Я тебе его отдам, если не будешь орать и выполнишь мои условия. А не выполнишь… – Галя ухмыльнулась и вытянула из Ритиного пенала перочинный нож. Рука дрогнула, и губы на миг тоже, но Галя сжала нож и подставила к мягкому брюху. – Как ты думаешь, у него там пух? Вата? Мясо? Кишки?

Рита перекосилась. Бросилась к ней. Галя, готовая к этому, снова отпрыгнула и выставила перед собой нож. Рита облизнула губы и быстро огляделась: в классе было пусто. Галя трясущейся рукой спрятала нож в карман. Крепче сжала Чарли.

– Ему больно!

– Он игрушка, – прошипела Галя. – Ему не больно. А тебе будет больно, раз такая дура!

Рита и вправду, видимо, была дура. Или просто отбитая. Она бросилась на Галю, растопырив пальцы, и, если бы Галя не отступила, налетела бы и сбила с ног. Но Галя помнила, как сама когда-то летела на Таню. Она сделала всего шаг в сторону, и Рита врезалась в соседнюю парту. Галя аккуратно пнула Риту по ноге, по серой колготке, оставив маленький грязный след.

– На большой перемене ещё раз покажешь представление. А потом отдашь деньги мне. И тогда я, может быть, разрешу тебе взять его домой на ночь.

Рита развернулась – встрёпанная и красная. И снова бросилась на Галю. Она была яростной, но слишком неопытной. Ярость должна быть ледяной и пустой, тогда это действует куда лучше – Галя давно поняла это, глядя на маму. И теперь холодно засмеялась над опять промазавшей Ритой:

– Ты меня не догонишь, мокрохвостка, и не обхитришь. Так что делай, что я говорю.

Но Рита даже ради своего обожаемого Чарли не стала показывать представление на следующей перемене. Тогда Галя протянула ей щенка. Рита попыталась схватить, но Галя с хохотом отдёрнула руку. Рита пошла на таран. Галя крикнула:

– Валя!

И кинула Чарли Вале Кольцовой, дурочке, которая больше всех веселилась на танцах мокрохвосток. Валя поймала Чарли и бросилась в коридор. Галя удовлетворённо понаблюдала, как Рита, спотыкаясь, выбегает из кабинета, и уселась за свою парту. Начало было положено.

По вечерам Галя совсем не хотела возвращаться домой, но деваться было некуда, и приходилось идти. Слушать полную тишину или ледяное мамино молчание с редким смехом, предназначенным телефонным собеседникам, или с таким же редким: «Отстань. Делай, что тебе говорят».

Гале было холодно дома. Казалось, каждый вечер её медленно покрывает ледяная корка, и ни душ, ни одеяло, ни горячий чай не могли эту корку сбросить. Иногда она доставала пазлы и собирала кусочек Венеции, но быстро вспоминала, что Лидия Андреевна в Новосибирске, и тёплые пазлы тоже теряли силу.

Правда, Галю всё же ждало вдохновляющее открытие: оказалось, что гонять Риту не просто приятно. Оказалось, воспоминания об этом согревают по вечерам. Согревают, и иногда даже хочется смеяться – вторить маме из-за стены.

…Ритмики в этой школе не было, и Галю это несказанно радовало. Но была физкультура – и иногда в конце урока они играли в «Колдунчиков» или «Невод». И вот тогда, особенно когда Рита медлила, кидала мяч мимо, поворачивала не туда или не успевала заляпать противника, Галя неизменно оказывалась рядом и шептала – так, чтобы не слышал Виктор Викторович, но слышали все, кто был рядом:

– Ты что такая тормозная? Бегаешь, будто в штаны наложила.

Как-то на контрольной, когда в классе стояла гробовая тишина, Рита уронила на пол транспортир. И Галя вспомнила яркой вспышкой, услышала, будто мама стояла рядом:

– Что за пух в волосах? Ты головой пол мыла в школе?

«Я линейкой», – мысленно ответила Галя. Улыбнулась и перестала думать о Рите, погрузившись в линейные функции. А когда Рита вернулась в кабинет после перемены между спаренными трудами, все её вещи – голубенькая в горошек ткань, пенал с катушками и мелками, игольница, ножницы, лекало – оказались глубоко под шкафом. Ну как – глубоко. Лекало торчало из-под нижнего ящика, а рядом со шкафом валялась игольница. Как бы намёки, где прячется всё остальное.

Рита увидела всё сразу. Но даже не посмотрела на Галю. Просто подошла к шкафу, опустилась сначала на корточки, потом на колени и принялась вытаскивать своё имущество. Галя наблюдала, предвкушая, как Рита будет шарить по полу, вылавливая в пыли дневник – его Галя засовывала глубже и тщательней всего остального.

В какой-то момент, красная и пыльная, Рита остановилась и разогнулась. Неужели достала? Галя пригляделась. Нет, не достала. А Рита, по-прежнему не глядя на Галю, просто вышла из кабинета. И вернулась через пять минут с Виктором Викторовичем. Физрук налёг на боковую стенку и сдвинул шкаф. Рита нырнула под его руками и вытащила помявшийся и испачканный дневник.

– Как ты так уронила-то? К самой стене? – удивился физрук.

«Надо же, – подумала Галя. – Уронила. А могла настучать».

От этой мысли накатили злость и досада. Она зыркнула на Риту, а когда начался урок, запустила в неё жёваной бумажкой. И тут же одёрнула себя: низко и по-плебейски. Давать сдачу кулаками – низко и по-плебейски, говорила Лидия Андреевна.

Галя задумалась и словно выключилась на секунду, вспомнив об этом. Мысли о Лидии Андреевне каждый раз заставляли её сжиматься – от ускользающего тепла, тоски и тревоги. Но они приходили всё реже, реже…

Галя качнула головой, снова включилась – и вот она уже подзуживала девчонок, которые хихикали над мятой, исчёрканной маркером выкройкой Риты. Рита, низко опустив голову, приложила выкройку к ткани и начала обводить. Её локоть подпрыгивал, и маркерная надпись то выглядывала, то пропадала. Галя пристально смотрела на Риту до тех пор, пока не собрала все слоги: мок… ро… хвост… ка. Рвотная Истеричка, Туалетная Амёба.

А потом принялась за свою выкройку, безупречно ровную и аккуратную. Все шили ночнушку, а она шила сарафан. Покупать ткань Галя маму даже не просила. Залезла в шкаф и взяла серое мамино платье, которое та ни разу не надевала, не помнила даже о нём. Галя распорола платье и принесла на труды его. И шила теперь сарафан – себе самой, настоящий. Из мягкой, почти шёлковой, очень дорогой шерсти.

И всё-таки её напрягало, что Рита смотрит как будто сквозь неё, не реагирует на подначки и вообще словно Галю не замечает. Если бы только она ещё хоть разок притащила своего щенка – Галя бы забрала его, а Риту запросто взяла в рабство. Но Рита теперь была осторожна, смотрела под ноги, оглядывала стул и парту, прежде чем сесть, не оставляла без присмотра ни рюкзак, ни физкультурную форму, ни куртку с шапкой.

Однажды Гале всё-таки удалось стащить Ритины гамаши в раздевалке. Она намочила их ледяной водой и завязала вокруг ножки скамейки, крепко-крепко. Рита увидела это сразу, как вошла. Но даже не подумала отвязывать свои штанищи и распутывать узлы. Натянула юбку на худые голые ноги, прямо поверх шорт, схватила рюкзак, свитер, блузку и торопливо ушла.

«А нервы-то сдают», – удовлетворённо хмыкнула Галя.

Но когда Рита отказалась есть «Сникерс» с сюрпризом, нервы сдали у Гали. Этот Ритин стеклянный взгляд, отказ танцевать и платить дань, эта её независимая походочка, зырканье туда-сюда, вечное молчание – это бесило, выводило из себя, не давало покоя. И тогда Галя придумала план. Не мести – подчинения.

В столовой очень удачно перестали давать огурцы – может быть, не сезон? хотя прошлой зимой вообще-то давали почти каждый день, – и Галя внимательно поглядывала на мальчиков, ища, кого бы взять в исполнители своего плана. Мальчишки мялись, поглядывая на неё. Привыкли уже списывать за огурцы. А огурцов-то нет. Придётся по-другому заработать ответы на физику, мокрохвосточки мои.

– Ты чего так на Диму смотришь? – хихикнула Валя, последнее время вившаяся рядом. Она была красивая и тупая, как овца, и Галю почти не раздражала. – Влюбилась, что ли?

Спросил бы её кто другой – испепелила бы тут же. Но тупая Валя даже не понимала, чем рискует. Галя снисходительно улыбнулась, не удостоив её ответом. Валя прижухла: Галино настроение она чувствовала, как гончий пёс чуял лисиц и рысей. Про это – английскую средневековую охоту, приметы и мифы – рассказывала Лидия Андреевна как-то вечером, когда после ужина они сидели на диванчике у поста медсестёр.

Что-то забытое сжалось внутри. Галя сдавила вилку так, что побелели костяшки пальцев и словно надулись, напряглись на лице шрамы. Мотнула головой.

– Ромка. – Она окликнула совсем тихо, но Рома услышал – как и остальные мальчишки, всегда сидевшие вместе за крайним столом. – Иди-ка сюда.

Рома подошёл – вроде бы независимо, но видно был, что недоволен и заинтересован.

– Четыреста сорок второй по физике решил?

– Неа. С ответом не сходится.

– Я тоже долго мучилась. Но сошлось. Надо?

Рома настороженно кивнул. Хмыкнул:

– Огурцов-то нет.

– А не надо огурцов, Ром. Сделай для меня кое-что.

Галя кивнула на скамейку рядом с собой. Рома сел. Выслушав, покачал головой.

– Физику и сравнительный анализ по обществознанию.

Рома задумался.

– Неделю буду давать все домашки.

Рома посмотрел на неё. Оглянулся на Риту, ковырявшую в тарелке, сидевшую на другом конце столовой. Снова покачал головой.

– Месяц, – прищурилась Галя. – И можешь пацанам давать скатывать.

Две недели спустя, за пять минут до физики, на которую физичка входила чётко через минуту после звонка, Галя подпёрла дверь стулом и скромно отошла в тень. Народ ничего особого не заметил, продолжал галдеть, раскладывая учебники и тетради, кто-то чёркал ручкой по таблице Менделеева, Валя мыла доску – было как раз Галино дежурство.

Галя глянула на Рому. Он стоял напряжённый, хлопал длиннющими коровьими ресницами. Это хорошо, что половину награды он уже получил: Галя исправно давала ему все домашки уже полмесяца подряд. Теперь точно не соскочит – понимает, что в жизни не расплатится, если сольётся.

Но он всё медлил. Тогда Галя потёрла шрам на лице, скользнула к Роме сзади и шепнула, не размыкая губ:

– Ну?

Рома подошёл к Рите. И, похихикивая, плюнул ей за шиворот.

Рита очень медленно выпрямилась. Выпустила из рук тетрадь, которая упала на парту, потом на пол. Галя отругала себя, что встала так, что не видела Ритиного лица. Но Рита сама повернулась к ней – лицо было каменным. Прошло несколько секунд, весь класс замер. Загрохотали в дверь – явилась физичка, – и кто-то убрал стул. Физичка вошла, оглядела застывший восьмой «В»:

– Чёрных! Ты чего так стоишь, как английская королева?

И вот тогда Рита наконец разревелась, выбежала из кабинета и не появлялась в школе неделю. А потом стала ходить как шёлковая: невидимая и пугливая. И сквозь Галю больше не смотрела – быстро опускала глаза. Но на душе почему-то всё равно было так, будто Галя съела на ночь чеснок и не почистила зубы. Горько, вонюче. И мокрохвостки уже не радовали. И даже Валины прихихикивания и шуточки успокаивали ненадолго. А успокаивало и помогало шпынять Риту. Бесцельно. Прицельно. Иногда, макая Риту лицом в рисовую кашу в столовой, Галя вспоминала началку, Ольгу Ивановну, Аню и Таню. И чувствовала, как начинают ныть белые ниточки шрамов. Это было немного больно, но это была плата за движение, за наслаждение, за восторг.

Бабушка вернулась от Николаевны в здравом уме. Выложила из сумки помятый шоколадный эклер:

– Риточка, возьмёшь завтра в школу.

Вспомнилось, как бабушка покупала ей такие каждый раз, как Маргарита оставалась у неё ночевать: укладывала спать на том же диване и приносила перед сном прямо в постель пирожное и стакан чаю.

Маргарита подошла к бабушке сзади. Обняла. Прижалась к вытертому синему плащу, который тоже помнила с детства. От бабушки, как и от всей квартиры, пахло старостью: затхлым, луково-яблочным, чуть-чуть сладким. Может быть, это запах прошлого.

– Я вчера печенье пекла, ба. Хочешь?

– Поставь чаёчку, я руки вымою, и попьём.

Чай успел остыть, а бабушка всё не приходила. Из комнаты послышался монотонный бубнёж, и Маргарита поняла, что она ушла к шушерам. Минут через двадцать бабушка, судя по звуку, принялась стучать лыжной палкой по ковру, на котором вчера Иляна, а много лет назад Маргарита высматривала завитки и тропинки.

Как здорово было бы вытащить Иляну из помойки в ста-линке, вернуть бабушку в здравый ум. Жить здесь, а не с мамой и отчимом. Как сладко было мечтать.

Утром по дороге во «Дворик» Маргарита позвонила Мигрени и, только когда та уже взяла трубку, вспомнила: воскресенье. В восемь утра в воскресенье люди обычно спят. Но Мигрень ответила бодро, хоть и слегка раздражённо:

– Привет, Маргарита. Форс-мажор?

– Мирра Григорьевна, мне надо встретиться с вами. Не по телефону. Можно?

«Слушай, слушай, а можно я потом принесу тебе Мистера Яблоко?» – вспомнилась эта дурацкая Илянина просьба, и показалось, что она сама обратилась к Мигрени с той же интонацией.

Маргарита чуть не прослушала, во сколько та велела ей приезжать.

В понедельник после уроков Иляна никак не желала отлипнуть. Вилась вокруг, забрасывала вопросами.

– Мне надо во «Дворик», мелкая. Опоздаю – не будет премии за месяц. Кому там Жабоскрип был нужен?

– «Джава Скрипт», а не Жабоскрип, – смеялась Иляна, не обращая внимания на парней, которые кривлялись, повторяя её подпрыгивания. Маргарита поглядывала на них и раздражённо размышляла, как можно быть такими тупыми в одиннадцатом. Ведут себя как Илянины ровесники.

Ещё думалось про Демьяна: тот разговор, и игра, и вопросы никак не выходили из головы. Ещё краем сознания Маргарита отметила, что Иляна какая-то нервная сегодня.

– Ладно, пусти уже. Говорю же, опаздываю.

– Можно я с тобой?

– Да что ты там будешь делать? Иди лучше своего Крапивина читай.

– Я могу тебе помогать. Я могу помыть пол. Я могу…

– Ходить в костюме цветка по улицам и рекламировать магазин, – с сарказмом кивнула Маргарита. – Я помню.

Иляна замолчала. Отвернулась и начала перекладывать ручки в пенале.

– Обиделась, что ли?

– Ты не хочешь, чтобы я с тобой шла. Да?

– А ты не хочешь идти домой. – Маргарита развернула её за плечи. – Да?

Иляна прятала глаза и молчала.

Мимо прошла Настя, первая красавица из параллельного класса. Взглянула на Иляну в старой Маргаритиной футболке, уронила негромко:

– Ого, вундер-киндер переоделась. Оказывается, умеет.

Иляна вскинула голову, холодно процедила:

– А ты, смотрю, всё в одном и том же. Ни снаружи, ни внутри ничего нового.

Настя остановилась. Прищурилась:

– Футболка-то, поди, Ритина? Надеюсь, ты её хоть постирала после зоны, а то вдруг заразная.

А слухи времени не теряли, распространялись по школе. Иногда даже мелкие в коридоре исподтишка показывали на Маргариту пальцем, шушукались.

Сами собой сжались кулаки. Змея внутри подняла голову, готовясь к броску.

– Знаешь, – прозвенел голос Иляны, – у неё хоть было за что сидеть. А ты вот сидишь в своей башке и выбраться даже не пытаешься. Вот где настоящая тюрьма.

– Пошли-ка отсюда, – хватая её за руку, быстро сказала Маргарита, изо всех сил сдерживая злость.

В коридоре Иляна слегка растеряла пыл и попросила:

– А можно я у твоей бабушки посижу?

Когда Маргарита уходила в школу, бабушка перетаскивала столы, баррикадируя окна, и заматывала в тряпки кульки с сахаром.

– Не стоит. Она… не очень чувствует себя сегодня.

– Тогда, пожалуйста, можно я пойду с тобой? Я буду тихо!

– Я не во «Дворик» иду, Иляна. А по важному делу.

– Ну ок, – отозвалась Иляна, пожала плечами, сунула руки в карманы и зашагала к дверям.

– Да что у тебя случилось, в конце концов? – Маргарита догнала её, схватила за плечо. – Я опаздываю уже… Хватит тянуть! Тебе тётя что-то сказала?

– Нет.

– Дядя?

Иляна быстро кивнула.

– Что? Он сделал что? Бил тебя?

– Нет…

– Приставал?

– Нет!

– Как-то обидел? Забрал что-то? Обозвал, что-то украл?

– Нет!

– Ну что он сделал? Ну скажи!

Иляна насупленно и виновато посмотрела исподлобья:

– Я не могу сказать. Я очень затупила. Но я теперь не могу домой.

В голове мелькнуло несколько вариантов, что там могла натворить Иляна. Но теперь было чётко понятно: домой она не пойдёт. В таком случае лучше уж с Маргаритой, чем шляться где попало. Кто-то словно решил за неё, и Маргарита велела с досадой, с затаённым злым облегчением:

– Одевайся. Посидишь в подсобке во «Дворике». Чтоб тише воды ниже травы, поняла? Я схожу по делам, потом посмотрим.

Кабинет Мигрени был просторный и бестолковый: на подоконнике кучи папок, в шкафах книги вразнобой. На столе карандашница, ваза с сухим букетом и засохшие кофейные круги. Когда Маргарита вошла, Мигрень пробормотала что-то, не отрываясь от компьютера, и кивнула на диван, приютившийся между шкафами. Маргарита уселась, откинув на подлокотник заляпанный чем-то плед. Мигрень пощёлкала мышкой, свернула окно на экране. Повернулась вместе со стулом:

– Так что?

– Здрасьте, Мирра Григорьевна.

Маргарита крутила в голове, что́ скажет, всю дорогу от «Дворика», но теперь, глядя на очкастую полноватую Мигрень, растерялась. Будто спрятала в домик Иляну, а взамен получила вылезшую наружу робкую Маргариту. Будто снова оказалась в том дне, когда впервые встретила Мигрень после колонии на крыльце проходной – со спортивной сумкой, испуганная, беспомощная.

Мигрень нашарила на тумбочке под столом чашку, насыпала туда кофе, плеснула воды из чайника на окне. Протянула Маргарите. Подумав, дала ложечку, покрытую чайным налётом.

– Размешай как следует. И сыпь свой горох.

Маргарита принялась размешивать.

– Беременна? – подсказала Мигрень. – Заболела?

– Нет!

– Что тогда?

Ложка звенела о чашку – неожиданно мелодично и красиво. Хотелось, чтобы звенела снова и снова.

– У меня время не резиновое, Маргарит.

Маргарита стиснула кружку, набрала воздуху и сказала – без всяких приготовлений:

– В мой класс в марте пришла девочка. Ей двенадцать, она типа вундеркинд. И сирота. Я… подружилась с ней. У неё всё очень плохо дома. Мне кажется, ей ещё и угрожают. Либо старший брат, либо дядя. Сегодня вот заявила, что не пойдёт домой. Её некуда девать, она упрямая как осёл. Ко мне домой нельзя, вы знаете. – Голос упал. – А бабушка, если я приведу Иляну… Нет, там вообще не вариант, у неё совсем шарики за ролики.

Мигрень не перебивала. От всех этих слов раскалялось, щёлкало что-то внутри, вышибало под напором винтики и болты. Выворачивать душу перед этой тёткой, вёзшей её из суда, устраивавшей во «Дворик» и в школу, наведывавшейся раз в квартал к классному руководителю и домой, не хотелось. Но и врать ей было бессмысленно: у Мигрени словно детектор лжи был куда-то встроен, Маргарита уже много раз убеждалась.

– Она хочет учиться, ей нужны деньги, нужны компьютерные курсы, стоит пять с половиной в месяц. Я хотела помочь, но меня никуда не берут официально на нормальную зарплату, а во «Дворике» копейки, вы сами знаете. Даже курьером не взяли. Да и не нанималась я вообще-то зарабатывать ей на курсы!

Маргарита махнула рукой, словно хотела оттолкнуть что-то, кофе расплескался на диван и джинсы. Она сердито вытерла капли. Добавила:

– Я вам сказала на днях, что поживу у бабушки, чтоб за ней последить. На самом деле мы подрались с отчимом. Я больше не могу дома. Он постоянно придирается, как будто нарывается нарочно. Это он при вас весь из себя образцовый папаша, блин, а на самом деле… Я поздно вернулась, и он сказал, что я мало того, что убийца, так ещё шалавой решила заделаться. Ну и…

Маргарита опять махнула рукой, замолчала. Мигрень тоже молчала в ожидании продолжения.

– В общем, Иляна сейчас во «Дворике». Я её оставила на складе, у меня есть ключи. В обед редко кто-то заходит, но, если её там увидят, меня, наверно, выпрут. Но я не знала, где её ещё оставить. Она сказала, что сама что-то натворила и теперь домой нельзя. Но я уверена, дело в дяде. Я видела его бухого, была в квартире, там… жуть.

– Из «Дворика» тебя не выпрут. – Мигрень достала ещё одну чашку, заварила кофе и себе. – Но детей в подсобке больше не оставляй. Как фамилия?

– Чья? – растерялась Маргарита.

– Девочки этой. Твою я пока помню.

– Иванова.

– А отчество? Иванова – фамилия популярная, тёзок полно.

– Отчество… Не помню… Не знаю.

Мигрень задумчиво посмотрела на Маргариту, стряхнула кофейные капли с ложки.

– Ладно. Попробуем разведать.

Она вернулась к компьютеру, защёлкала по клавишам – изредка раздавался хруст, будто под клавишами у неё были крошки. Спросила через плечо:

– Ты сама-то что от меня хочешь? Если про отчима сказать – я знаю.

– Ещё бы, – горько вздохнула Маргарита. – Ладно, это пофиг пока… Я хочу узнать, есть ли какой-то вариант… способ… В общем, что можно сделать с Иляной? Можно ей помочь как-то?

– Погоди, уточню, – отозвалась Мигрень. – Её так и зовут, Иляна? Это полное имя? Ну вот, забросила удочку. Узна́ю что-нибудь – сообщу.

Маргарита наконец глотнула кофе.

– Там дома полный бардак. Я не уверена, что она где-то, кроме школы, нормально ест. Вроде как о ней брат заботится, но… можно её как-то забрать оттуда?

– Куда? В детдом?

Маргарита закусила губу. Мигрень поставила кружку на стол, подалась вперёд:

– Чтобы изъять ребёнка из семьи, нужен серьёзный инцидент, акты, видеозапись. Ты уверена, что она голодает там? Её бьют?

– Не… не знаю. Не уверена, – ответила Маргарита. – Но там правда всё плохо. Ей надо учиться, она такая увлечённая, она правда вундеркинд! Бредит этими своими задачками, языками программирования. Но кто её в институт возьмёт? Никто ей не поможет ни документы собирать для поступления, ни всё остальное. Дядя и тётя её этим заниматься не будут, они даже перевести её в нормальную школу не дают. Меня никто всерьёз не воспринимает, тем более когда узнаю́т про УДО. Да и я ей вообще никто.

– Вот именно. – Мигрень вынула из стакана карандаш, принялась вертеть в пальцах. – Ты ей никто. Почему так впрягаешься-то?

– Я же сказала, подружились, – угрюмо ответила Маргарита, водя по мокрым коленям ладонями. Мигрень сунула ей бумажную салфетку, Маргарита высморкалась, скомкала салфетку и принялась комочком тереть джинсы. – Мне жалко её. Совсем же ещё мелкая. Не хочу, чтобы у неё такая же блевотная жизнь была, как у меня.

Ей стало не по себе от своих слов. Мигрень ещё какое-то время покрутила карандаш и сказала:

– Есть вариант. Но хлипкий.

– Вряд ли хуже, чем действительность.

– Есть приёмные семьи. Что-то вроде приютов, но там живёт максимум человек по восемь-десять, просто в квартире. У нас тоже есть две таких семьи в городе. Одна укомплектована, но во второй старшие в этом году поступают. Я могла бы попробовать устроить туда вас обеих, если будут места.

– Мне же почти восемнадцать уже, – напомнила Маргарита.

– До двадцати одного можно, – сказала Мигрень, – при определённых обстоятельствах.

– Так давайте, конечно!

– Но для этого нужны доказательства, что с Иляной плохо обращаются. Основания для прекращения опеки, если там дядя опекун.

– Да просто придите туда и посмотрите!

– Я не могу прийти с инспекцией без предупреждения.

– Ко мне-то прихо́дите!

– За тобой я должна наблюдать. А к Иляне никакого отношения не имею. А ещё, подумай сама, захотят её дядя с тётей лишаться опекунских прав, связанных с этим пособий и прочего? Ежемесячное пособие, федеральные и региональные выплаты, компенсации по квартплате, займам, путёвкам… Это тысячу раз случавшаяся история, Маргарита, тут вряд ли удастся что-то доказать.

– Но я же вам говорю, что там полный треш! Там с порога можно задохнуться в квартире, какие-то алкаши воняют по комнатам, бардак…

– От исполнения обязанностей опекуна освобождает суд, – сдержанно сказала Мигрень. – Как ты думаешь, насколько весомы для него будут твои восклицания без других доказательств? Думаешь, поверят на слово? И не покажется ли суду подозрительным, что ты вот так активно лезешь в чужую семью, к чужому ребёнку?

– Вы на что намекаете?

– Остынь, Маргарит, я ни на что не намекаю. Только напоминаю, что биография у тебя не безоблачная, и для человека вне контекста вся ситуация выглядит как минимум странной.

– Но что делать-то? Может, можно её в какую-нибудь хорошую школу перевести хотя бы?

В коридоре послышались шаги, кто-то постучал в дверь. Мигрень посмотрела на часы.

– Без согласия опекунов нельзя. Обед через десять минут заканчивается. Иди, выпускай свою Иляну из кладовки, пока никто не заметил. – Мигрень посмотрела на Маргариту поверх очков. – Я подумаю, что можно сделать. И скажу. Но сильно не надейся.

– Спасибо, – буркнула Маргарита.

На пороге столкнулась с двумя тётками в форме. Поздоровалась. Дверь закрылась, но она успела расслышать вздох Мигрени и брюзжание тёток.

– И вот что мне с ней делать? Не вообще, а прямо сейчас, раз она домой не идёт? – спросила Маргарита у двери. Швырнула в мусорку возле окна салфетку и пошла во «Дворик».

А Иляны там и не было. Подсобка стояла открытая и пустая. Маргарита еле успела запереть: пришла хозяйка, тут же запрягла разбирать поставку. И спросить, не видел ли кто Иляну, было нельзя, иначе выдала бы, что оставляла тут чужого ребёнка на перерыв. Да и фиг с ним, ладно, она бы призналась, но у кого спрашивать? Хозяйка пришла только после обеда, продавцы бегали в кофейню перекусить, Маргарита, возвращаясь, видела, как они входили. Значит, Иляна куда-то делась ещё раньше. Куда ушла? Зачем? Вот зараза! Маргарита механически перебирала цветы и размышляла, где её искать. И надо ли. И зачем ей вообще всё это, зачем она пошла к Мигрени и как со всем этим быть, как, как?.. Бросить?..

Стебли путались, шипы кололись, секатор выскальзывал из мокрых вспотевших пальцев.

– Ольга Владимировна, извините, можно я сегодня пораньше уйду? У меня форс-мажор… Я завтра приду до начала смены и всё закончу.

Хозяйка велела доразобрать привезённые цветы и только тогда идти. Маргарита хотела сказать, что там вообще-то человек потерялся, надо бежать искать… не сказала. В конце концов, Иляна сама ушла. Не мог её никто увести, никто не знал, где она. Уж её дядя точно не знал. Но Демьян… Разузнал же он как-то, что Маргарита сидела в колонии. И про Галю узнал. Мог и про «Дворик» узнать запросто. И прийти за Иляной сюда. Вот чёрт!

Маргарита швырнула инструменты в кучу обрезанных стеблей и листьев, быстро вытерла руки, натянула куртку и побежала искать Иляну, на ходу ругая себя, находя десятки причин, почему не должна этого делать, почему это смешно, нелепо, почему это совершенно не её дело, да она и не знает, куда идти…

Дома у Иляны оказалось закрыто. В школе пусто. Во «Дворике» – Маргарита забежала туда ещё раз, напоровшись на ледяной взгляд хозяйки, и уточнила – никакая девочка тоже не появлялась. В институте занятий сегодня не было, но она, чертыхаясь, на всякий случай проверила и там – без особого смысла. Оставалась только бабушкина квартира, и Маргарита, уставшая, голодная, злая, поплелась туда.

Ни во дворе, ни в подъезде Иляны не оказалось. На всякий случай Маргарита обошла комнаты, проверила ванную, балкон и кладовку – могла же бабушка забыть закрыть дверь, а Иляна – незаметно пробраться внутрь? Пусто. Вернее, везде были только залежи коробок, банок, пыли и плесени. Маргарита выпила чай с остатками снеговиков, попробовала сосредоточиться на домашке, но тревога не давала сидеть на месте. Ноги после беготни по городу отваливались, да и мыслей, куда можно сходить ещё, не было, так что Маргарита взялась за уборку: подметать, вытирать, отковыривать и намыливать, лишь бы не думать. Вымыла полы – воду пришлось менять трижды. Преодолевая брезгливость, почистила раковину и унитаз. Принялась протирать полки в пропахшем лекарствами холодильнике и заметила, что пальцы покраснели, а на запястьях появилась сыпь.

«Правильно, больше убирайся без перчаток».

Было бы где взять перчатки.

Маргарита оттирала пятна, вытряхивала крошки, швыряла в ведро пакеты с просроченной молочкой. Вот где Иляна может быть? Зачем ушла? Маргарита ведь обещала вернуться!

Холодильник дребезжал, от запаха застарелых лекарств и кроличьего жира, который бабушка запретила выбрасывать, воротило. Маргарита старалась не вдыхать глубоко, пока отмывала полки. Бабушка бродила где-то на фоне. Тревога трансформировалась в неуютные, неудобные вопросы, задаваемые голосом Мигрени: «Сколько ещё это продлится? Школа закончится, а потом? Ты так и собираешься за ней присматривать? Ты ей никто. Ты чего так впрягаешься-то?»

Под холодильником натекла лужа. Маргарита поискала какую-нибудь тряпку, но в итоге просто подложила ту, которой мыла пол. Пальцы болели, и голова тоже начинала болеть. Бабушка перекладывала посуду в стенке и, обвиняя какого-то Мишку, искала тыквенные семена.

Даже если предположить, что… Да нечего тут предполагать! Ещё пара месяцев, и Маргарита сдаёт экзамены и поступает в колледж. Чем будет заниматься Иляна, пусть решают её дядя с тётей. Маргарита тут ни при чём. У неё своя жизнь. У Иляны своя. И что же она такого натворила-то, что там с её дядей, что теперь домой не вернуться? И если она не дома сейчас – Маргарита оглянулась на окно, за которым уже вовсю смеркалось, – то где?

Представилось, как Иляна бродит по городу в своей красной куртке. Маргарита принялась с такой силой оттирать дверную ручку, что сломала её. Быстро оглянулась на бабушку. Бабушка ничего не заметила. Маргарита кинула сломанную ручку в мешок с мусором.

Да почему же всё это лезет в голову? Зачем она пошла к Мигрени? Зачем ей эта головная боль?

«Я не хочу этого. Я не должна. Я. Не. Должна. Ей. Ничего. Я ничего никому не должна! Это не как с Леной!»

Она яростно смахивала пыль со шкафа, балансируя на табуретке. Пыль летела серыми хлопьями, Маргарита чихала. Табуретка кренилась и качалась, Маргарита хваталась за край дверцы, за разъезжающиеся полувековые листы фанеры и ДСП. Всё рушилось и крошилось под руками, под ногами, в мыслях.

«Да при чём тут Лена вообще?»

Под ноготь впилась заноза. Маргарита беззвучно выругалась. Из комнаты вслух вторила бабушка: материла Мишку.

«Ты же всё понимаешь. Прекрати прикидываться, что не понимаешь».

Табуретка качнулась и повалилась. Маргарита спрыгнула, и табуретка сломалась. Выглянула бабушка:

– Что такое? Шушеры сломали?

Маргарита кивнула.

– Вот бесстыжие! А ты молодец, чистоплотная какая.

Бабушка ушла. Маргарита попросила шёпотом:

– Лен. Не надо. Я сойду с ума так.

Подобрала ножки табурета, кинула к сломанной ручке. Засунула туда же сиденье, смела стружку. Завязала мешок. Вспомнила, как однажды Галя запихала в чёрный мусорный мешок Чарли.

Кто-то словно коснулся плеча, легко и быстро. Маргарита вскинула голову: к ногам, спланировав со шкафа, опускалась пожелтевшая газета.

«Беспроблемные девочки только в книжках. В жизни девочки с синяками, трещинками и грязными руками в мыле».

– Лен… – Как это было глупо, как это было беспомощно – разговаривать с ней, верить, что она ответит! – Лен, это совпадение. Это случайная встреча. Пара месяцев, и мы разбежимся с ней. У нас ничего общего. Никакой связи.

«Ты можешь злиться. Можешь хотеть уйти, бояться… Но ты уже вписалась, ты же знаешь».

– Да ничего я не знаю! – шёпотом крикнула Маргарита. Бабушка запела что-то в соседней комнате. – Хорошо тебе там раздавать советы, быть добренькой!

«Я не добренькая. Я злая. Такая же, как ты. Просто тут или ты попытаешься что-то сделать за неё, или никто».

– Да что за бред, – пробормотала Маргарита. – У неё брат есть, в конце концов!

Она стояла с закатанными рукавами, пыльная, пропахшая чем-то аптечным и старым, с голосом убитой подруги в голове, опустошённая, и не знала, что делать. Последнее, на что её хватило, – потащить к помойке огромный мешок с газетами, грязью, тряпками и ошмётками. Правда, в итоге Маргарита даже с крыльца не сошла: остановилась в дверях и привалилась к стене. На скамейке, надвинув капюшон, спрятав руки в рукава, сидела Иляна.

Кое-как тайком от бабушки Маргарита провела её в квартиру. Спрятала куртку и ботинки за диваном, принесла в комнату чай и последних снеговиков. Глупо было спрашивать, зачем Иляна явилась. Так же глупо, как отправлять домой.

Пока Иляна ковыряла печенье, Маргарита сидела на чистом полу, скрестив ноги, и в который раз перечитывала сообщение от Мигрени, пришедшее, пока она воевала с холодильником: «Получится организовать проверку в квартире. Но Иляниных опекунов всё равно предупредят за три дня».

И чем это может помочь?.. Если предупредят заранее?

– Ты была дома?

Иляна мотнула головой, жадно глотая чай.

– Тебя дядя с тётей наверняка ищут. И Демьян. Надо им позвонить хотя бы.

– Не ищут, – проговорила Иляна. – Дёма по делам ушёл. Тётя в командировке.

Бабушка за стеной снова спорила с телевизором. Потом что-то с грохотом упало, телевизор замолчал, а следом раздались ритмичные удары. Иляна подняла голову, навострив уши.

– Она шушеру гоняет, – устало объяснила Маргарита. – Лыжной палкой. Не показывайся ей на глаза, а то и тебя выгонит. И скажи мне уже, что случилось.

Она забрала пустую тарелку, села с Иляной рядом, и та вдруг уткнулась лбом Маргарите в бок.

– Ох и костлявая ты.

– Я вчера дяде про тебя рассказала.

– Оу. – Маргарита растерялась. – Зачем?..

Иляна дёрнула плечом:

– Да он начал опять своё любимое: мол, я такая-сякая, сижу на их шее, никому не нужна, вот это всё. Забесил меня. И я сказала случайно. Про тебя. Что у меня подруга появилась.

«Я… подружилась с ней». Маргарита тяжело вздохнула.

– Дядя принялся выспрашивать. Говорить, что ты, мол, ненормальная, потому что со мной никто нормальный водиться не станет. Я не знаю, что на меня нашло. Я ему сказала, что ты… в колонии сидела… Может, я его напугать хотела…

Иляна замолкла, напряглась, как будто ждала, что её ударят. Маргарита не знала, что на такое ответить. Ты дура? Ну давай, иди вообще всем раззвони про это?

– А он запретил мне с тобой видеться. Типа, зэчка, плохому научит. Я ему нагрубила… – Иляна тоже тяжело вздохнула. – И он сказал, что не выпустит из дома больше. Я утром всё равно собралась в школу, уже почти ушла, но он проснулся, зараза. Не поймал, конечно, – Иляна презрительно фыркнула, – но крикнул, мол, вернёшься – не выпущу. Маргарит… прости.

– А чего ты мне сразу не рассказала, ещё утром? Конспирацией занималась весь день, из «Дворика» сбежала? Я вообще-то полгорода избе́гала, тебя искала!

Иляна выпрямилась, посмотрела поражённо:

– Зачем?..

– Откуда я знала, куда ты делась? Может, дядя сграбастал! А сказала бы сразу… ну… я бы хоть не переживала так!

Иляна подобрала под себя ноги, натянула на колени подол.

– Я боялась сказать. Я же сама ему рассказала всё. Стыдно было.

– Ох ты и бестолковая, а…

– Я боялась, что дядя прав.

– В чём? – Внутри пошла противная дрожь, но голос прозвучал насмешливо, отработанно: – В том, что я зэчка, что со мной водиться нельзя?

– Да нет, – отозвалась Иляна. – Он ещё сказал, что, даже если ты правда в колонии отсидела, ты всё равно со мной не захочешь общаться. Я подумала: вдруг это правда. Подумала, что, если скажу тебе про всё это, ты так и подумаешь. И кинешь меня. Как-то так.

Иляна дёрнула плечом независимо и неловко.

– Давай, слушай дядю больше, – буркнула Маргарита. – Он же такой авторитет у тебя.

Ясно было, что Иляна ждёт других слов, но она молчала.

Бабушка всё гоняла шушеру за стеной, дыхание Иляны из прерывистого постепенно становилось спокойным, сонным, как накануне.

Маргарита накинула на неё одеяло, подтянула к подбородку колени. Надо же, правда уснула. Удивительно, как она может спать в таком шуме – наверху ещё и соседи начали орать… Хотя дома-то у неё вряд ли сильно тише.

Маргарита смотрела в окно, наблюдая, как всё ярче разгораются фонари. Мысли крутились, перескакивая с Мигрени на Лену, с бабушки на Иляну, на «Дворик» и завтрашнюю работу, на Настину реплику насчёт футболки… Когда она очнулась, давно стемнело, и соседи, и бабушка угомонились. Чувствуя, как затекла рука, Маргарита осторожно встала с дивана. Заметила, что телефон светится.

«Ритка-Маргаритка, пошли посидим завтра в “Горьком”?»

Впервые Лена услышала этот крик в шестнадцать. Но потом ей казалось, что на самом деле она слышала его и раньше, сильно раньше. Может быть, всю жизнь, с детства, с того раза, когда он прозвучал собачьим визгом из-за стены.

Визг повторялся – не каждый день, но раз, два, три в неделю. Лена спрашивала отца, что это. Отец прислушивался, но так ни разу и не застал: собака визжала днём, когда он работал.

Так же было и с мамой. Но однажды мама приболела и оказалась дома, когда собака снова завизжала, захлёбываясь, так, что задребезжали тонкие стеклянные чашки на кухне. Тем же вечером мама сказала что-то отцу, и утром, до работы, он постучал к соседям. В ответ раздалось гавканье, но какое-то незадорное, сухое. Лена осторожно выглянула из-за спины отца. На пороге чужой квартиры, у ног соседа, жалась собака: с болячками на ушах и бешеными глазами.

– Чего? – спросил сосед у отца.

Отец объяснил про визг и скулёж из-за стены. Резко спросил:

– Что вы тут с собакой делаете?

– Вам-то какое дело, – довольно агрессивно глянув сначала на отца, потом на Лену, бросил сосед. Дёрнул поводок. Собака коротко взгавкнула и рванула вперёд. Лена с криком отпрянула, но поводок натянулся, и хозяин вернул собаку в квартиру. – Не в своё дело не лезьте. – И захлопнул дверь.

Отец ушёл на работу. Вечером они с мамой снова разговаривали о чём-то на кухне. Лена поскреблась в дверь.

– Заходи, Ленок, – сказал отец.

Мама вздохнула.

– Вы про собаку? – спросила Лена.

– Про собаку. Будем писать заявление в милицию.

Лена посмотрела непонимающе.

– Жестокое обращение с животными, – объяснил отец.

Лена кивнула. Мама снова вздохнула, но ничего не сказала.

– Шансов мало: доказательств-то у нас нет. Но и оставлять так… Может, хоть припугнут их.

– Собаку жалко, – сказала мама.

– А вот хозяев – не жалко, – отрезал отец.

На следующее утро Лена читала на подоконнике, когда во дворе показался тот самый сосед. На поводке он вёл ту самую собаку. Иногда останавливался и пинал, а потом поднимал на поводке в воздух. Собака крутила лапами, но даже не пыталась вырваться. Когда хозяин хлестнул собаку поводком по морде, Лена вздрогнула, будто попало по ней.

– Мама! Мама, смотри!

Мама подошла. Замерла рядом. Они обе стояли у окна и смотрели, как хозяин бьёт собаку. Лена задрожала, мама, очнувшись, обняла её, и Лена почувствовала, что мама тоже дрожит.

Заявление не помогло: собака продолжала визжать, стала визжать ещё чаще. Сосед, когда они встречались на лестничной клетке, ухмылялся, глядя на Лену. Лена, засыпая, представляла ниточку, которая тянется от неё к собаке, и пыталась передать по этой ниточке утешения и поглаживания. Мысленно лечила собаке уши, расчёсывала шерсть.

Отец написал ещё одно заявление, потом ещё. Научил Лену обращаться с камерой и велел, если получится, заснять из окна прогулку. Однажды у Лены получилось. И тогда к соседу наконец пришла милиция.

Отец вышел на лестницу. Сквозь неплотно прикрытую дверь доносились топот, разговоры, крик и жалобный лай, а ещё подъездный запах супа и курева. Лена то и дело заглядывала в прихожую. Мама спросила:

– Как думаешь, куда отдадут собаку, если заберут у соседей?

Лена растерялась. Она была уверена, что собаку они возьмут себе. Мама, прочитав у неё на лице, покачала головой:

– У нас слишком маленькая квартира, Ленок. С собакой гулять надо два раза в день. А ещё эту собаку нужно выхаживать и лечить. Любить. Она сейчас, наверно, людям совсем-совсем не верит.

Лена прижалась к маме. Вернулся отец. Оказалось, собаку зовут Стаф. Милиция увезла Стафа в собачий приют. Вечером Лена услышала, как отец говорит маме:

– Уж не знаю, будет ли ему там лучше. Приюты-то всякие бывают. – Он помолчал, потом резко добавил: – Хорошо быть добреньким за чужой счёт.

Мама ничего не ответила. И тогда отец спросил – неуверенно и как-то почти жалобно:

– Может, всё-таки надо было? Взять?

Что сказала мама, Лена не разобрала. Засыпая, она представляла, что приют, куда увезли Стафа, – большая светлая поляна, там есть прыгалки, перекладины и собачьи сладости. Стафу вылечат болячки, его вымоют и расчешут шерсть, снимут с него ошейник и разрешат бегать просто так.

Они с отцом отправились гулять в старый район – это был редкий выходной, выпавший на солнечное и тёплое начало мая. Пробивалась трава, обильно цвела сирень, и настроение было самое беззаботное, почти праздничное.

– Пап, зайдём в книжный?

– Какой книжный, Ленок? Скоро выселяться из квартиры придётся, чтоб книгам твоим хватило места.

– Я только посмотрю, папа. Ничего покупать не будем.

– Ну-ну, не будем, – лукаво покосился отец. – А даже если и не будем, ты там всё равно застрянешь на полтора часа.

– Хотя бы полчасика, папа!

Полчаса вылились в два. Отец терпеливо сидел на диване у входа, зевал и читал газеты. Лена бродила между стеллажей, играя в любимую игру: вытаскивала книгу наугад, выбирала фразу и на ходу придумывала начинавшуюся с неё историю.

– Елена Коварная, – окликнул отец, поднявшись и посмотрев в сторону касс. – Говори уже, что выбрала?

Елена Коварная выбрала «Врата Птолемея»[10] и «Третьего всадника мрака»[11]. Отец купил, но с условием:

– Никаких новых книг до сентября. Доступно?

– Доступно, – радостно кивнула Лена.

Когда они вышли на солнечную полупустую улицу – Лена, прижимавшая к себе книги, и закуривавший отец, – он спросил, вспоминая её игру:

– Какой нынче улов?

– Я вступлю в бой с любой несправедливостью, подлостью и жестокостью, где бы их ни встретил. Я не стану ждать…

– …когда на защиту правды встанет кто-то раньше меня[12], – подхватил отец.

– Откуда ты знаешь? – вытаращилась Лена.

– Почитай-ка биографию Крапивина.

– Папа, да откуда ты всё знаешь?

Отец усмехнулся. Вдруг остановился и крепко взял Лену за руку:

– Стой.

Лена огляделась, пытаясь понять, что заставило отца так перемениться в лице. Обыкновенные подъезды, двор, лавочки. Старый фундамент, молодые лопухи, прикрывающие трещины. Мусор. Какой-то мешок около ступеней… Шевелящийся мешок.

– Пап…

Отец глазами велел Лене оставаться на месте. Сам выпустил её руку и подошёл к мешку. Наклонился. Прикоснулся.

Лена словно приросла к асфальту, но вглядывалась и вслушивалась изо всех сил. Мешок застонал.

– Встать можешь? Цел? – спросил отец.

Мешок повернулся, и оказалось, что это мужчина в тёмном плотном свитере. «И как ему не жарко в такую теплынь?» – подумала Лена. Отец помог мужчине сесть, и Лена сморщилась: свитер и лицо у мужчины оказались в крови.

– Ленок, метнись-ка за водой, – напряжённо велел отец.

Лена, по-прежнему прижимая к себе книги, побежала к киоску через дорогу. Возвращаясь, она заметила, как косятся на отца и мужчину прохожие. Оглядываются, но не останавливаются, а если кто-то и останавливается – то на той стороне дороги, глазея и тихо переговариваясь.

Она подбежала. Отец выставил руку, не давая подойти близко. Забрал бутылку.

Лена ждала, рассматривая мужчину со смесью неловкости, брезгливости и любопытства. На лбу у него темнела рана. Увидев её, Лена пожалела, что съела так много блинчиков на завтрак, но деваться было некуда: не убегать же, не оставлять отца одного. Он открыл бутылку и начал осторожно промывать рану. Крикнул собравшимся:

– Скорую вызовите кто-нибудь!

…Они с Леной пробыли там до самого приезда скорой – пока мужчину не погрузили в машину, а у отца зачем-то не вызнали фамилию-имя, место работы и номер телефона. Когда скорая уехала, Лена с отцом ещё несколько минут постояли, глядя ей вслед. Толпа рассосалась.

– Пошли домой, Лен, – наконец тяжело сказал отец. Лена хотела взять его за руку, но он покачал головой: руки у него были в крови.

Через некоторое время отца вызвали в суд и обвинили в том, что он нанёс тому мужчине два ножевых ранения:

в лицо и в грудь. На одежде отца обнаружили его кровь. Отца задержали. Он просидел в тюрьме почти месяц, прежде чем начальству с работы удалось вытащить его и доказать, что он невиновен. По крайней мере, так объяснила мама. Вечером, когда отец наконец вернулся, мама плакала на кухне. Дверь была прикрыта неплотно, и Лена слышала:

– Будь гибче, пожалуйста… Я всё понимаю, твои принципы, справедливость… Но ведь она смотрит на тебя, она впитывает всё это. Ты хочешь, чтобы она тоже… однажды?..

Историка звали Владислав Иванович, но все называли его Печкин: ему было за шестьдесят, он носил длинный мешковатый пиджак, шепелявил, и усы у него правда походили на печкинские. К двоечникам Владислав Иванович тоже проявлял вполне печкинскую вредность, но в целом вёл себя мягко, интеллигентно и практически безответно. Однако же во вторник он в очередной раз заставил переписывать контрольную почти половину класса, а в четверг урок начался с надписи на доске: «У кого усики – тот и пуська» и почти классического «Печкин лох» чуть пониже. Любить Владислава Ивановича было особо не за что, и всё-таки кое-когда он рассказывал на уроках так, что звонок воспринимался помехой, а однажды вместо годового теста устроил викторину с нарезкой из исторических фильмов. Но даже если бы этого не было, Лена бы всё равно взялась за тряпку, чтобы стереть и про пуську, и «Печкин лох». Это было противно, к кому бы ни относилось. Она подошла к доске – урок уже начался, класс был полон, но историк опаздывал – и, не глядя ни на кого, начала стирать. Подумала, что надо бы поторопиться, чтобы Владислав Иванович не заметил.

Но мельтешить, суетиться у доски было как-то… мерзко. Она спиной чувствовала, как на неё смотрят, слышала, как щёлкают камеры на телефонах. Снимали. Фоткали. Чужие взгляды прожигали лопатки, затылок, шею. Она взмокла под блузкой, но продолжала вытирать медленно и размеренно. Когда Владислав Иванович вошёл, на доске остался только кусок «лоха». Лена ликвидировала его, но историк всё равно, видимо, догадался.

Она вернулась на своё место под двадцатью взглядами, села и как ни в чём не бывало открыла тетрадь. Ладони вспотели. Почему-то страшно было поднять глаза. Лена фыркнула и подняла. Встретилась взглядом с историком ровно в тот момент, когда в него, чуть слева, полетел бумажный комок. Владислав Иванович как будто ничего не заметил – стоял и смотрел на Лену, а потом перевёл взгляд на окно. Кто-то тихонько заржал сзади. Лена снова вышла из-за парты, подняла с пола бумажный комок и не глядя, со всей силы швырнула в одинаково любопытные лица. Следом запустила тряпку.

– Ты что, офигела? – раздалось с первой парты.

Кто-то снова заржал. Лена сказала сквозь зубы:

– С такого только крысам смешно.

Само собой, поползли слухи. Кто-то что-то кому-то рассказал, Владиславу Ивановичу после урока стало нехорошо в учительской, и вот завуч уже созвала собрание – разбирать, кто тут «разжигает напряжение», «устанавливает свои порядки» и «разлагает класс». Выходило, что Лена. Владислав Иванович заболел, и на собрании его не было.

Отец держал её за руку, как в детстве: втихаря под партой всё собрание и уже открыто – потом, когда оно кончилось и все разбрелись – кто в раздевалку, кто к столу классной, кто, разбившись на кучки, к подоконникам в рекреации.

Ни с кем не прощаясь, ни на кого не глядя и никого не боясь, отец держал Лену за руку, как маленькую, и вёл к выходу.

Строго говоря, ей было плевать на это собрание, её совершенно не волновало, что подумают одноклассники, что скажет классная, как примутся возражать и защищать своих детей остальные родители. Но за руку с папой – это было что-то очень надёжное, успокаивающее, устойчивое. Всё правильно, и она права, раз он рядом и на её стороне.

Да и чего ей было стыдиться? Она нападала на других, что ли? Она оскорбляла их как-то? Нет. Она просто сделала так, как считала правильным. Назвала их теми, кем они и были. И, судя по тому, что на собрании говорил отец, он считал так же.

Дома они уселись за стол в сумерках. Мама была в командировке, поэтому на собрание и пошёл отец, едва ли не впервые за всю Ленину школьную жизнь. И Лена была этому рада. Потому что мама… мама бы, конечно, не стала её винить. Но и как отец бы их всех не отбрила.

Сумерки были холодные, неуютные. Без мамы вообще было очень неуютно, несмотря на то что и отец, и Лена очень старались. Лена прибиралась в квартире, рвала на пустыре за домом цветы, каждое утро ставила свежие на кухне. Отец пытался готовить, смотрел видео с рецептами, достал даже кулинарную книгу с полки. Как обычно, включали свет, как обычно, ложились спать в половине двенадцатого. Как обычно, читали перед сном каждый свою книгу. Разговаривали с мамой по громкой связи. Но всё равно было не то.

Вот и теперь на кухне было тоскливо и пусто. Светилась над столом лампа, остывали макароны. Ветер свистел в трубах.

– Но на самом деле он тебе просто нравится, да? Ваш историк? Я правильно понял, Лен?

Лена засмеялась.

– Пап, ты его видел? Ты его не видел даже, а такое предполагаешь. Владиславу Ивановичу шестьдесят шесть. Он уже почти старичок. – Лена опять засмеялась, но невесело. – Но да, он мне нравится. Я его уважаю. Немножечко жалею. И я не могла допустить такого мерзкого поступка по отношению к нему.

Отец кивнул – как показалось Лене, с некоторым облегчением.

– Нет, папа, – покачала головой она. – Я понимаю, что тебе проще думать, что я это просто из уважения сделала. Но, – она откинулась на жёсткую спинку стула и взглянула отцу в глаза, – даже если бы он был мне совершенно безразличен, я бы сделала то же самое.

Отец опустил голову, как будто не выдержал её взгляда. Сказал с маминой интонацией, мамиными словами:

– Лен. Надо быть гибче. Надо как-то… искать компромисс с толпой.

– Компромисс с толпой? – презрительно спросила Лена и встала из-за стола. – Очень вкусные макароны, но я не голодная.

Она обошла стол. Хотела поцеловать отца, как обычно. Остановилась. Провела ладонью по его плечу.

– Пойду спать. Спокойной ночи, пап.

– Спокойной ночи, – ответил отец натянуто. Добавил, с шумом вставая: – Ленок, плюнь на них всех, ты всё равно права.

Лене было пятнадцать, когда её впервые отпустили на концерт в одиночку. И то так сложилось случайно: билеты куплены, папа задерживался на работе, а у мамы, которая собиралась идти с ней, заболел зуб, так что пришлось ехать в стоматологию, не откладывая. И Лена оказалась на свободе. Впервые – одна так поздно на улице. Впервые – с деньгами, ключами и билетом в кармане, независимая, самостоятельная, так красиво отражающаяся в витринах.

Она ожидала, что в клубе будет просторно и спокойно: группа-то не метал, не хард-рок. Вряд ли на дрим-фолк ходят агрессивные и злые. Но, как выяснилось, ходят. Поначалу они показались Лене даже приятными: пятеро аккуратных парней в джинсах и рубашках, они даже уступили ей пятачок у колонны, с которого было видно сцену, а толпа не напирала со всех сторон. Но затем, повернувшись в перерыве, чтобы оглядеться, Лена заметила парней около бара. Двое пили, ещё двое трепались, рисуясь и привлекая внимание. Пятый ловко обшаривал карманы тех, кто стоял по соседству. Так ловко, что Лена не поверила глазам. А когда поверила, сама не поняла, как оказалась рядом, схватила за руку и принялась кричать что-то, чего всё равно было не разобрать сквозь смех и гвалт.

Но окружающие как-то поняли. Может быть, по её яростному лицу или по чужому телефону, который она вытащила из кармана одного из парней. Лена не чувствовала ни страха, ни смущения – только ярость. Не только от того, что творили парни. Ещё от того, где и когда они посмели это творить. Она говорила обо всём этом с надрывом, указывая на них, обличая, чувствуя, как краснеет и полыхает, но не от стыда.

Парни надвинулись на неё. Зал был большой, со сцены вряд ли было заметно стычку у бара – там своим чередом началось второе отделение. Большинство наблюдателей отхлынули к сцене – они хотели послушать концерт, а может, не хотели связываться. Минуту спустя Лена осталась практически наедине с парнями, одна в огромной толпе.

Её спасло только то, что, когда один из них подошёл вплотную, она оттолкнула его изо всех сил. Он налетел на другого, а тот сбил бутылку со стойки. Разбрызгалось что-то липкое, заблестевшее искрами в изумрудном свете прожекторов. Появились охранники. И Лена, в которой умолк отец и подала голос мама, позволила толпе захлестнуть себя и отнести к противоположной стене. Она плыла, не сопротивляясь, но в голове колебались весы, и ей постепенно становилось противно от себя и тоскливо. А потом она вспомнила искажённое лицо парня, металлическую цепочку в его руках – и стало чуточку страшно.

Лена решила уйти и дослушивала, уже забирая пальто в гардеробе и поминутно оглядываясь.

– Почему люди такие жестокие? – спросила Лена, когда мама, вернувшись из командировки, зашла к ней поцеловать на ночь, как в детстве.

– Потому что они люди, – ответила мама.

– Мам, ты мухлюешь, – сказала Лена, приподнимаясь на локте. – Это цитата из Лиханова. А я хочу, чтобы ты мне сказала… По-настоящему.

– А я не знаю по-настоящему, – грустно откликнулась мама. Подвинула Лену, присела на кровать. – Если бы я знала…

– Как так жить, мам? – тихо спросила Лена. – Как жить, когда вокруг постоянно жестокость, хитрость, скотство? Куда сбежать из этого мира?

Мама долго молчала, но это не тяготило. Она вернулась, и сумерки перестали быть неуютными. Лена до того погрузилась в мысли, что даже вздрогнула, когда мама наконец ответила:

– Есть пропасть. Есть шар, который в неё катится. И есть чудо.

Лена села в кровати. Мама обняла её за плечи.

– Шар – это всё вокруг. Все мы, весь мир. Вся жестокость, хитрость и скотство. И он катится в пропасть. – Мама обняла Лену крепче, как будто Лена грозила скатиться в пропасть прямо сейчас. – Мы не можем остановить это – остановить это может только чудо. Но мы можем попробовать задержать падение, чтобы чуда дождаться. Только надо аккуратно. Очень аккуратно, чтобы не сорваться раньше времени, Лен…

Но Лена всё равно сорвалась.

Стоял январь, было холодно, Лена шагала из школы – позже, когда эти кадры прокручивались перед глазами каждую ночь, она думала, что всё это похоже на мрачную новостную хронику: так же сухо, такое же обыденное начало и такой же шокирующий, внезапный финал.

Лена увидела их за углом девятиэтажки-колбасы, бесконечно длинной, стоявшей прямо за школой. В тени подъездов всегда было сумрачно, а мимо закутка у помоек она старалась не ходить даже днём. Но каждый раз скользила по нему взглядом, и каждый раз этот закуток – вонючий, пугающий – чем-то притягивал. Как будто смотришь в пропасть. Когда Лена бросила взгляд в закуток в этот раз – заметила двух пацанов, выбежавших оттуда с пакетом. Одного узнала: шестиклассник из её школы, он был из класса, в котором она на прошлый Новый год изображала Снегурочку. Второй пацан был незнакомый и сильно старше. Они торопились, оглядывались, возбуждённо галдели. Пакет держал старший. Лена велела себе выключить подозревалку и замедлила шаг. То, что двое парней шляются у помойки с пакетом, ничего не значит.

Они пропали из виду, Лена выдохнула, но уже через минуту обогнула старый толстый дуб, услышала крики, шелест, хохот… А потом увидела их. И застыла, будто её заморозило, будто отнялись ноги и руки.

Старший достал из пакета бутылку и обливал из неё какую-то пожилую женщину. Младший чиркал спичкой.

До них было метров двадцать по скользкой тропинке. Лена одолела расстояние за секунду, но спичка всё равно чиркнула быстрей.

У неё пелена полыхнула перед глазами, в горле стало кисло, ей показалось, что она вылетела из тела и бежит впереди себя.

Чёрная болоньевая куртка на женщине загорелась. Парни заорали. Лена заорала. Как в замедленной съёмке, закричала женщина.

Лена услышала этот крик в шестнадцать. Но потом ей казалось, что на самом деле она слышала его и гораздо, гораздо раньше, может быть, всю жизнь.

Потом ещё слышала, как мама кричит в зале суда отцу:

– Ты весь мир спасал! Ты весь мир спасал, и вот чем это закончилось!

Её обвинили в убийстве с особой жестокостью общеопасным способом.

Лена пыталась вспомнить, что было ещё в тот день с поджогом, но половину закрывала красная пелена. Она помнила отрывки, помнила свои движения: как толкнула женщину в снег, как упала сверху, ударилась о землю. Как сбивала огонь, горели ладони, снег попадал в рукава и тут же таял, тёк по рукам. Потом она вскочила на ноги и выдернула из сугроба оставленную бутылку – та была открыта, ладонь обхватила голое горлышко, сжала, пластмассовая резьба упёрлась в кожу.

Подошвы застучали по ледяному асфальту, в левый ботинок попал снежный камешек – мешался под пяткой. Лена неслась, мир потерялся где-то сзади, впереди были только двое парней.

Она догнала и облила старшего. Облила бы и младшего, но в бутылке кончилось. Вырвала у младшего из кармана спички – хрустнула гладкая влажная подкладка, по ладони царапнули до крови чужие ногти, – чиркнула и швырнула в старшего.

Шипение. Треск пламени. Вой. Крик, крик, крик. И красная пелена.

Эта пелена оставалась перед глазами ещё очень долго и начала редеть и бледнеть, только когда Лена оказалась в колонии. Сначала это была Серебри́нская – самая близкая к дому, и мама могла приезжать сюда раз в несколько месяцев. Потом – ВК 116/53, далеко от дома, и мама уже не могла приезжать. Лену перевели, потому что в Серебринской её бы наверняка убили.

Серебринская стояла далеко от города – несколько часов на электричке, потом на автобусе, потом ещё пешком. Комиссии приезжали редко, а если и приезжали – к их приходу все тумбочки успевали прятать. Ей сразу объяснили, что рассказывать про тумбочки – про то, как в них засовывают проштрафившихся и скидывают из окна, – нельзя. Что, если она расскажет, её саму это ждёт. Когда ей досталось дежурить в лазарете, Лена видела мельком девочку, которую сбросили. Её как-то лечили, но бессмысленно. Медики знали, что с ней случилось. Колония знала. Её прятали от управы и от комиссий.

Потом сбросили ещё одну девочку – не так посмотрела на кого-то из блатных. Вся колония знала, что её целый день тошнило, рвало, потом она потеряла сознание. Её увезли в вольную больницу. Оказалось, она впала в кому. Конечно, сразу приехали комиссии, но им всё представили так, будто девочка сама выпрыгнула из окна. Тогда Лена встала и рассказала, как было.

Её не скинули в тумбочке, просто потому что не поместилась. Сказали, чтобы шла за робой – положить на голову, прежде чем на неё прыгнет со стола блатной. Лена пошла к начальнику колонии. Не дошла. И снова была та красная пелена, а потом – ВК 116/53.

«Одиночное передвижение запрещено» – было написано на стене.

…«Одиночное передвижение запрещено» – в сотый раз прочитала Лена, выглядывая в окно сквозь решётку. Загремела дверь. Открылась. В спальню шагнула темноволосая девочка и глянула исподлобья. Дверь закрылась, и привычно, выученно загремели решётка и замок. «М. Чёрных» – было написано на нашивке на робе.

«Горький» открылся год назад, но уже успел заслужить славу самой модной и самой дорогой кофейни. Маргарита слышала пару раз, как кто-то приглашал кого-то встретиться в «Горьком», как девчонки ходили делать туда проект по истории – сидели допоздна с картами и кофе. Видела кадры шикарных фотосессий оттуда. Несколько раз сама проходила мимо, возвращаясь из «Дворика». Золотая неоновая подсветка, меню на чёрном стенде прямо у входа, аккуратные ступени – ни плевков, ни окурков. Да, это была не «Семья», куда заходили и бездомные, и студенты, и продавщицы из обувного напротив. «Горький» был не чета «Семье», не чета Маргарите.

Она шла, гадая, что Демьяну понадобилось на этот раз. Так понравилось в камень-ножницы? Иляне она сказала:

– Нам тюльпанов вчера привезли двадцать ящиков, полно уборки осталось. Я задержусь, наверное. – Представила, как Иляна возвращается с курсов одна по тёмным апрельским улицам. Передёрнулась. – Дождись меня в институте, ладно? Но я могу сильно задержаться.

– Ок, – кивнула Иляна.

– Найдёшь чем заняться?

Иляна красноречиво вытянула из рюкзака Крапивина.

В «Горьком» оказалось холодно – холодней, чем снаружи. Может, отопление отключили? Холод чувствовался с порога, и Маргарита поёжилась, сняв куртку и оглядываясь в поисках Демьяна. Раз, два, три.

– Ритка-Маргаритка, я тебя вижу.

Он бесшумно вышел из тени, забрал у неё куртку.

– Пойдём. Я нам взял кофе.

Оказалось, взял он не только кофе: на столике у окна ждали круассаны. Маргарита почувствовала резкий голод при взгляде на поджаристые бока и изящные широкие чашки на блюдцах. Что ж так глупо получается, что он её всё время застаёт голодной?

Она села, Демьян сел напротив. Она потянулась к кофе и уставилась на него:

– Ну?

На секунду ей показалось, что на неё смотрит Иляна. Сходство – теперь, когда она наконец смотрела на Демьяна при нормальном свете и прямо, – бросалось в глаза.

– Торопишься, Ритка-Маргаритка.

– Хватит меня так звать.

Он разломил круассан и стряхнул крошки Иляниным жестом. На нём снова была чёрная выглаженная футболка. Чёрные джинсы. Мягкие тёмные кудри, серые глаза, поблёскивающие в свете настенной лампы.

– Хочешь сыграть ещё раз? Или просто зададим друг другу все интересующие вопросы?

– Просто зададим, – ответила Маргарита.

– Вот и я так думаю. У Лянки занятия через полтора часа заканчиваются, надо ещё успеть дойти до института. Не очень мне хочется, чтобы она после вчерашнего одна разгуливала.

– Что вчера случилось? – напряглась Маргарита.

– Да дядя, – ответил Демьян, внимательно глядя на неё, словно проверяя реакцию. – Лянка тебе не рассказала разве?

– Она сказала… Сказала, что дяде про меня рассказала, и он её пытался не пускать из дома.

– Мягко сказано, – усмехнулся Демьян, но веселья в усмешке было не больше, чем сахара в крепком и горьком кофе. Да, не сравнить с бурдой у Мигрени. – Они так орали вчера… Лянка же, знаешь, как убежала? Вылезла на балкон и потом по пожарной лестнице.

– По пожарной лестнице?!

– Дядя за ней погнался по подъезду, споткнулся, только поэтому не догнал.

Маргарита тяжело вздохнула:

– А что орали?

– Лянка характер показывала, – снова усмехнулся Демьян, на этот раз веселее. – Она помладше ласковая была, слова матерного не скажет. А теперь попробуй её уйми. Если что вобьёт в голову, не переубедишь. Вон у нас рассада по всему дому. Тётка выкидывает, а Иляна опять разводит. Тётка злится, а эти лимоны-мандарины всё равно по всем подоконникам. Ты и сама видела. – Он поднял на Маргариту глаза от чашки. – Раньше Лянку можно было вкусняхами подмазать, развлечениями. Можно было пригрозить. Слушалась. Теперь уже не проходит. Собственно, об этом я и хотел поговорить. Ты чего не ешь?

– Да как-то не до еды, – пробормотала Маргарита, представляя, как Иляна лезет по пожарной лестнице. – Слушай, а про разряд правда? Что у неё разряд по стрельбе?

– А… Да, было дело.

Маргарита подняла бровь, совсем как Мигрень, когда сигнализировала: мол, чего замолчал?

– Я её учил стрелять, – неохотно ответил Демьян, – чтобы развлечь немного. Когда родителей похоронили. Тайком от деда.

Очень хотелось спросить, что там с родителями, но Маргарита не рискнула.

– Так или иначе… – как будто не было этих реплик, протянул он. – Не хочешь ли ты помочь мне, Маргарита? С Иляной?

– Как именно? – хмуро спросила она.

Прямота Демьяна смущала. Смущало, как резко по сравнению с прошлой встречей сменились обстановка и тон. И его взгляд тоже смущал.

– Я уже почти два года с Лянкой. Я вижу, что она умная, упрямая, а скоро станет ещё и неуправляемая. Она пока слушается меня, потому что я старший брат. Но это, как ты понимаешь, недолговечно. Она раньше и дядю беспрекословно слушалась, а вчера вон как отшила. – Демьян изменил голос, сделал его высоким, писклявым, передразнивая Иляну: – Я не вещь, меня нельзя в пакет засунуть и с рук на руки передать! Ещё раз крикнешь – полицию вызову! Что ты, что тётка – не родители, а цирк! Да сдохните вы все со своей квартирой, льготами и тушёнкой, я в коробке жить буду, но без вас! – Демьян прокашлялся, вернулся к обычному голосу. – Честно говоря, в какой-то момент я поднапрягся даже. Раньше она такого не выдавала.

– Ну… В школе она тоже себя в обиду не даёт, – отщипывая от круассана куски и раскладывая их на тарелке, хмыкнула Маргарита. Было несложно представить, как Иляна выпаливает эту тираду, но она не понимала, к чему ведёт Демьян.

Он добавил в кофе корицу из маленькой баночки на столе, продолжил:

– А тебя она уважает. Берёт в расчёт. Понимаешь?

– Нет. Ерунда какая-то. Мы знакомы-то пару месяцев. Меньше.

– А между тем она признаёт твой авторитет. Уж не знаю, что вы там в школе делаете… Хотя знаю вообще-то, она ведь все уши мне прожужжала про тебя.

«Интересно, что такое она про меня рассказывала?..»

– Я вижу, как ты влияешь на неё. Она как-то увереннее, спокойнее стала с тех пор, как пришла в вашу школу. Эти вспышки с дядей не в счёт, я про другое. Она раньше по ночам постоянно ревела. А тут я уж давненько не слышал…

Маргарита продолжала сосредоточенно разрывать круассан.

– Лянка – горячая голова. Непонятно, что с такой горячей головой будет, когда она вырастет.

– Ты-то с чего о ней беспокоишься?

– Могу задать тот же вопрос, Ритка-Маргаритка. Вообще-то у меня причин беспокоиться побольше, чем у тебя.

Это уж точно. Ей становилось всё неуютней в этом золотистом кофейном зале, рядом с Демьяном, который, говоря об Иляне, словно просвечивал её взглядом, раскладывал, оценивал. Маргарита ушла бы, не приди ей вчера идея, ради которой она и согласилась на эту встречу.

– К чему ты клонишь? – резко спросила она.

– Я хочу увезти Лянку. Тут ей не дадут нормальной жизни. По-хорошему дядя с тётей её никуда не отпустят, после школы зафутболят куда-нибудь или запрут дома. Им слишком много сочного капает за опекунство, они поэтому и в лицей её не согласились отдать. Это же интернат, он не здесь, не в городе. Ей бы сделали там временную прописку, и дядя с тётей потеряли бы половину льгот. А ещё… – Демьян отодвинул чашки, облокотился на стол. – Они просто боятся, что, если она попадёт в нормальное место, там поймут, в каком она болоте. Или, может, боятся, что она сама наконец поймёт, по-настоящему. Им не надо, чтобы она была свободна. Им надо, чтобы она подольше оставалась мелкой, наивной, удобной. Зависимой. Вот только это всё хуже получается. Лянка, когда приехала, была запуганная, тихая… Сейчас уже совсем другая песня.

– Откуда она приехала? Где её… ваши родители? – всё-таки отважилась Маргарита.

– Мы ведь не мемуары собрались обсуждать, а, Маргарита? А то ведь мне тоже интересно, как у тебя с этим обстоит.

– Что, ещё не накопал? – фыркнула она.

Демьян откинулся на спинку стула, половина лица скрылась в тени.

– Ещё нет. Но копну, если ты согласишься на то, что я предложу.

– И что же ты предложишь?

Демьян вытянул салфетку и аккуратно порвал её пополам.

– Поехали с нами.

– Куда?

– Лянка закончит школу, и я заберу её. В другой город. Подальше от дяди с тётей. Она сможет поступить куда захочет. А у меня к тому времени будут деньги, чтобы это обеспечить.

– К тому времени? Это через сколько? Через два месяца? – насмешливо уточнила Маргарита. – Это откуда же? И что ты с документами делать будешь, с законом, с опекой? Ты что, волшебную палочку заимел?

– Возможность решить вопрос с документами у меня тоже будет. И со всем остальным.

– О, так ты у нас великий мафиози? Обыграешь соцработников и инспекторов в камень-ножницы-бумагу?

Демьян снова подался навстречу, отодвинул на край чашки – так, что между ними ничего не осталось, только пустой стол.

– Маргарита, просто поверь пока, хватит стебаться. Я давно думал об этом и всё подготовил. Не беспокойся насчёт жилья, денег, документов. Вообще ни о чём. Просто поехали с нами. Я боюсь не справиться.

Она уже почти ответила резко, язвительно, что он самонадеянный идиот, ничего из его затеи не выйдет, и если он попытается, то только сделает хуже… А потом спросила себя: не то же ли самое пыталась сделать вчера она сама – когда пошла к Мигрени, когда пустила Иляну к бабушке? По большому счёту то же самое. Только она боялась себе признаться и постоянно с собой спорила. А Демьян понимал, чего хочет, и не прятался за разговорами с мёртвыми. Но он Илянин брат. Он обязан. А она – никто. Она ничего никому не обязана.

Ещё Маргарита подумала, что дала бы многое, многое, чтобы в седьмом классе кто угодно, хоть кто-нибудь увёз её из дома куда-то, где нет отчима.

– Я не могу, – ответила она, глядя на светильник, отражавшийся в остатках кофе. – У меня бабушка здесь. А главное – у меня УДО. – Она вскинула на Демьяна глаза. – Ты же в курсе. Я из-за этого не могу уехать.

Демьян скомкал салфетку и сунул в кружку.

– Значит, справлюсь сам. Ну всё тогда? Иду за Лянкой?

– Не всё, – выпрямляясь, бросила Маргарита. – Есть ещё один способ, – она усмехнулась, – если ты согласишься на то, что я предложу.

Автобус остановился, и Мирра проснулась. Справа за окном стоял заснеженный ельник, слева мигал гирляндами придорожный фастфуд, впереди начинался рассвет. Салон опустел: почти все выгрузились, чтобы купить бургеры и кофе. Мирра даже не думала, что они заедут куда-то за едой, и взяла с собой варёную картошку, домашнее печенье и хлеб. Так что, пока другие всю оставшуюся дорогу хрустели картошкой фри, она ела свою варёную.

До самого Прохорово в автобусе умопомрачительно пахло кофе. Вообще-то Мирра не особенно его любила, но в этот раз запах был такой, что она едва не попросила отпить у соседки. Может, и попросила бы, если бы знала её, но она почти никого здесь не знала, кроме куратора поездки. Младшекурсники вообще обычно не ездили в Прохорово, и в автобусе не было ни одного человека из её группы и даже с потока.

Минут через двадцать она снова уснула и проснулась уже на подъезде к кризисному центру. Их ждали: дети и подростки в разноцветных куртках выстроились на крыльце, махали, что-то кричали – сквозь стёкла и шум мотора было не разобрать. Мирра задумалась, сами ли дети вышли навстречу или их заставили. Хотелось думать, что хотя бы в таких местах не заставляют.

Она выбралась из автобуса последней, разминая затёкшую спину, стараясь держаться поближе к куратору и прячась за остальными. Она не боялась детей – скорее боялась сделать что-то не так, оказаться слишком дружелюбной или слишком строгой, задать неправильный вопрос или случайно вывести на травмирующее воспоминание. Не понимала, как правильно разговаривать с теми, кто живёт здесь. На какие темы можно, а на какие – нельзя. В библиотеке, в компьютере, на книжной полке и в голове скопилось уже так много учебников, но Мирра не чувствовала к ним доверия. Казалось, что дети в кризисных центрах стеклянные, безвоздушные, очень хрупкие. Очень страшно было сделать что-то не так.

Но дети были живыми и громкими, они не вели себя по методичкам и на первый взгляд казались самыми обыкновенными: шумели, толкались, ржали, кто-то из девочек бросился к автобусу, были какие-то обнимашки, вопросы… Мирра опасливо стояла чуть поодаль, рассматривая, фиксируя, стараясь, чтобы лицо не было слишком серьёзным. Ей постоянно говорили: лицо попроще, Мирра. Мирра, да улыбнись ты, в конце концов! Как ты собираешься быть социальным педагогом с таким лицом?

Лицо её не особенно волновало, но вот как она собиралась быть социальным педагогом с такими хрустальными опасениями – вопрос. Она глубоко вдохнула, улыбнулась и шагнула к толпе. Всё прошло неплохо: как и планировалось, они провели мастер-класс для самых маленьких, пяти-шестиклашек. Потом, пока парни играли с местными мальчишками в футбол во дворе, они со старшими девочками готовили тесто и пекли блины. Чучело, конечно, не сжигали, зато наделали фотографий с бумажными солнышками и объелись блинов – в огромной сумке они привезли несколько банок с вареньем, ведёрко сгущёнки, масло. Потом девчонки показали им танец, который репетировали к Восьмому марта. Мирра сидела в импровизированном зале в игровой и ждала, что танцоры наверняка будут стесняться. Нет, не стеснялись, хотя кое-кто очевидно путал право и лево. Зато были бьющая по ушам музыка, хохочущие девчонки, мальчики, подглядывавшие в щёлку двери, закатное солнце и остатки блинов на разномастных тарелках.

Разномастность оказалась основным, что запомнилось в той поездке. Дети разного возраста: от тройки пятиклашек до мрачной одиннадцатиклассницы-гота. Разные комнаты: большие и маленькие, на пятерых, на троих и на двоих, в старинной усадьбе, где когда-то устраивали пышные приёмы, потом был склад, затем учредили сельсовет, а теперь вот отремонтировали и разместили кризисный центр. Разная одежда – а Мирра почему-то думала, что увидит всех в школьной форме. Разные причёски. Разные лица. Разные сроки: кто-то жил здесь уже почти год, кто-то возвращался в семью или отправлялся в детдом через пару месяцев. Разные истории, приведшие их сюда, и разные пути, которые ждали после.

Арина – тихая, всегда в капюшоне, мать умерла от передоза, лежачая бабушка, в кризисный центр попала, когда соседи начали замечать, как она собирает бутылки. Игнат – вечно ноющий, что все кругом клоуны. Постоянно говорит, что всё под контролем, а сам каждую ночь кричит так, что будит всех в комнате. Оля – смешливая, будущий цветовод, всё время рисует, старшая и единственная выжившая девочка из многодетной семьи. Боится спать одна после нападения, оставляет свет на всю ночь. Ира. Андрей. Костя. Оливия. Надя. Вера. Лиловые пряди, колготки в сетку, сбежала из дома, запрещали встречаться с парнем. Гнобили за внешний вид, потеряла младшую сестру в магазине, так и не нашли, антидепрессанты, алкогольное отравление, умеет ставить уколы, на общих фото всегда спиной, разбивает стёкла. Станет полицейским, спит в одежде. Отказывается менять джинсы с дырой на другие: «я в этих штанах сбежал». Сшила плюшевую колбасу, подвывает собакам за забором. Говорит, что не верит в людей. Читает Ахматову по ночам, сбегала, но сама же вернулась, планирует поступать на фарму, чтобы изобрести таблетки от тоски. Из принципа не разговаривает с девчонками, на вопрос «Что тебя успокаивает?» отвечает: «Когда никто не орёт», плачет, когда кто-то режет апельсины, влюблён в соседку, ведёт дневник выживания, краски, газеты, анкеты, блёстки, зелёные глаза, голубые глаза, заплаканные глаза, кривые стрелки, проколотые уши, вросшие ногти, крики, родинки, карты, книги, одиночества, надежды.

Их было всего тринадцать в этом небольшом доме, но когда они хохотали, орали, швырялись учебниками – казалось, что их тут сто. Ни один не выглядел стеклянным. Но при этом во всех них, разных, сквозило какое-то общее… выражение глаз, что ли? Ожидание?..

Когда на обратном пути Мирра спросила у куратора, нужна ли помощь в отчётности по поездке, та сказала, что хватит и фотографий. Мирра уточнила по поводу характеристик и шаблона из методички, но куратор отмахнулась:

– Слушай, ты ведь сама видела: детям понравилось. Это же важнее, чем отчёт. Это волонтёрская инициатива, так что и отчитываться мы не обязаны.

– Но для анализа…

– Ну влезла бы ты со своими анкетами, – вздохнула куратор. – Стало бы от этого лучше?

Мирра задумалась. Наверное, нет. Правда, многие учебники и часть преподавателей утверждали обратное.

Кабинет терапевта. Окошечко бухгалтерии. Ещё одно окошечко, в котором ставят штамп. Социальная аптека на другом конце города.

– У вас тут подписи врача нет.

– Как так нет, врач расписалась, вот!

– Во втором месте нет подписи. Вот тут.

Молодой розовощёкий провизор ткнул в какое-то окошечко в рецептурном бланке. Окошечко было почти незаметно за штампами и печатями. Что-то на латыни, что-то врачебной вязью.

– А вы можете продать без этого сейчас? А я потом сбегаю в больницу и принесу вам с подписью.

– Нет, к сожалению. Без подписи не можем. – Кивнул на рецепт: – Это же документ.

Снова больница, очередь, тёмный коридор, кабинет терапевта. Терапевта нет: ушёл на обед. Медсестра на просьбу подписать ответила:

– Только врач может.

Вздох. Головная боль. Усталость в ногах. Тёмный коридор, очередь, извините, мне только рецепт подписать.

Аптека, десять минут до закрытия. Тот же розовощёкий провизор. Он забрал рецепт, посмотрел, кивнул, ушёл на склад. Вернулся с пустыми руками.

– К сожалению, нет в наличии, завтра сделаем заказ.

– И когда привезут?

– Через неделю-полторы. Если оставите номер, мы вам позвоним, когда будет.

Тот же самый препарат стоял в витрине.

– А этот нельзя выкупить?

– Нет. Льготные по отдельной категории, этот нельзя, он за полную стоимость.

Тяжёлая дверь на пружинах. Слякотный и сырой вечерний воздух. Звонок через полторы недели. Поход в аптеку. И наконец-то выкупленный за полцены препарат.

– Верите теперь, Мирра Григорьевна?

Мирра верила и до этого, но было важно пройти всё это вместе с Ирой, чтобы зафиксировать, сфотографировать, предъявить. Попытаться упростить процесс покупки льготных лекарств выпускниками кризисных центров и других учреждений для социально не защищённых категорий граждан. Шансы минимальны, но кто знает?

Ира мяла в руках файл с рецептом и аптечную резинку. Она стала той редкой подопечной, которая из кризисного центра вернулась в семью. Родители взялись за ум, всё более-менее наладилось, но с деньгами было плохо, и почти всё внимание уходило новорождённому. Удалось оформить льготы на Ирины лекарства, но весь эффект сходил на нет от аптечной борьбы, как она это называла.

– И так каждый раз. Так-то мы ещё легко отделались, обычно либо врач в отпуске, либо везут дольше полутора недель. Потому не получается курсом пить. Про запас не купишь, потому что рецепт каждый раз только на две пачки, и заранее их тоже не выдают. – Ира пожала плечами. – Поэтому, наверно, толком не действует.

Мирра тоже пожала плечами – что она могла сказать? По крайней мере, вслух. Мысленно она могла сказать много чего, только вот не действовало.

– Следующий рецепт когда нужен будет?

– Через две недели.

– Сигналь.

Но через две недели рецепта не дали: Ира пропала из списков льготников.

– Почему?

– Фиг знает. – Голос звенел, Ира плакала. – Сказали, просто нет в базе.

– Раньше была, а теперь нет?

– Ага. Сказали, надо копии паспорта, СНИЛС, ОМС, выписку из медкарты, заявление на внесение в регистр, справку о доходах семьи… Ещё всякое… Потом снова подавать на льготу.

– У тебя сколько таблеток осталось?

– До конца недели.

Мирра прикрыла трубку, выругалась в сторону.

– Что делать, Мирра Григорьевна? Собирать документы? Вы мне сможете справку из центра и копию ИНН сделать? Они должны вроде в архиве остаться… Как же я задолбалась, Мирра Григорьевна…

– Архивные сделаю, да. Приезжай во вторник или в четверг, я с шести до одиннадцати дежурю.

– Просто сил нет. Всё время хочется есть. Или спать. Или реветь. А таблеток нет.

– Ирка, не вешай нос. Собирай документы, но старайся не думать об этой бюрократической дичи. Воспринимай как квест. Собрать документы.

Закончив разговор, Мирра посидела пару минут в крутящемся кресле, глядя в окно, слушая крики из коридора – обед у детей закончился, свободное время. Потом снова подняла трубку:

– Алё. Артём, привет. Напомни, ты ведь вроде знаешь терапевта из третьей поликлиники? У меня одна девочка пропала из льготной базы, заставляют заново собирать документы. Она и так каждый раз с боем рецепты получает, а тут точно минимум пару месяцев пробегает, да ещё пока рассмотрение… У неё из-за основного заболевания без лекарств постоянно слабость, а они её опять хотят погнать по всем этим инстанциям непонятно зачем. Можно выяснить, что там у них с базами? Никаких новых законов не было, условия не изменились. Нет, восемнадцати нет. Проверь, пожалуйста, Артёмка. Спасибо тебе. Конечно. Вторник, четверг, с шести до одиннадцати дежурю.

Мирра положила трубку. Всё это не должно было быть так. Но почему-то происходило именно так.

Через полчаса Артём перезвонил. Сказал, что переносили базы, случайно подтёрли строчку. Теперь вернули.

– Артём! Ты герой! Спасибо тебе! С меня то печенье абрикосовое.

Артём рассмеялся. Мирра рассмеялась. Набрала Ире:

– Всё нормально, Ир, иди завтра в поликлинику, рецепт будет.

– Мирра Григорьевна! Вы волшебница! Как?

Ничего не нормально. Но так всё равно лучше, чем никак.

Что Мирре нравилось на новом месте, так это кабинет, вернее, его расположение: в конце коридора, отгороженный от соседних дверей старыми комнатными цветами. В тупичке у окна даже втиснулись два стула для посетителей, хотя обычно у неё либо не было посетителей совсем, либо они приходили толпами: многодетные семьи, делегации от школ, волонтёры, практиканты – возвышенные, испуганные, наивные, совсем как она когда-то.

Но в этот раз их пришло ровно по числу стульев: девушка и девочка, Алина и Арина. Они не были знакомы, сидели молча, глядя в разные стороны, стараясь не сталкиваться локтями в узком пространстве.

– Привет, – поздоровалась Мирра, оглядывая обеих, подбородком придерживая три толстые папки и нащупывая в кармане ключ. – Кто в очереди первый?

Обе синхронно кивнули на приветствие, переглянулись и промолчали насчёт очереди. Придётся лавировать.

– Алин, – обратилась она к старшей, открывая дверь. – Сходи-ка набери воды. Вон чайник.

Алина прекрасно помнила, где тут набирать воду, делала это не в первый раз. Когда она ушла, Мирра посмотрела на тихоню-Арину, которая походила то на сжатую пружину, то на спрятавшийся бутон. В целом Арина была благополучным ребёнком, но попала на учёт, втянутая в случайную драку. Все, кто её знал, в один голос утверждали, что не могла она сама туда полезть, просто проходила рядом, и вот результат. Но потянулись проверки, вопросы, вызовы, психолого-педагогическая комиссия, тесты. Тихая бледная Арина жалась к стенам в очередях с отравителями и ворами, ходила по комиссиям. Но в итоге, когда у неё умер отец, именно это Аринино блуждание по инспекциям и проверкам помогло узнать, что можно оформить пенсию по потере кормильца.

– Ну что, как дела, Арин?

Арина, как и остальные, приходила для профилактической работы раз в месяц. Обычно они пили чай и говорили о школе, планах, родителях, о том, почему сдох кактус и умер кот, зачем таскаться на дачу, в чём разница между «прокрастинировать» и «не верить в себя». Вернее, говорила Мирра: слова из Арины приходилось тащить клещами. В этот раз не успела она добиться и пары реплик, как вернулась Алина. Бросила сердито:

– Мирра Григорьевна, а вот чисто потенциально, можно я сюда буду мыться ходить?

– Зачем? – уточнила Мирра, вытаскивая из ящика контейнер с овсяным печеньем. Оно подгорело, получилось больше похожим на пряники, но всё равно вкусно.

Алина втянула воздух, плюхнула чайник на подставку.

– У меня стипендия будет повышенная в следующем семестре. Помните, та, по академическим и творческим достижениям, я вам рассказывала.

– Помню. Поздравляю. А мыться-то сюда ты зачем будешь ходить?

Арина навострила уши, взяла печенье. Мирра вытащила три чашки.

– Так теперь общий доход семьи аж на четыреста пятнадцать рублей минимум превысит! Субсидии на квартиру не будет. За горячую воду мы же по счётчикам платим.

Знакомая песня, подумала Мирра, раскладывая заварку. Остановилась, посмотрела на Арину:

– Ты, может, чаю?

– Я кофе, – тихо попросила Арина. Мирра хотела спросить: не рановато? Потом вспомнила, что Арине уже пятнадцать, только выглядит по-прежнему лет на двенадцать от силы.

– И я, – кивнула Алина.

– Я тогда тоже, – убирая заварку и доставая баночку с молотыми зёрнами, решила Мирра. – Алин, стипендия точно будет?

– Так же точно, как не будет субсидии, – отрапортовала Алина.

Мирра разлила по кружкам кипяток, подвинула на середину стола печенье. Постучали. В дверь, не дожидаясь ответа, просунулась Анна Васильевна из соседнего кабинета:

– Мирра Григорьевна, я буквально на секундочку…

– Сколько секунд в этой «секундочке», Анна Васильевна? – вздохнула Мирра. – Что там у тебя такое?

– Вопрос по Соловьёвой. Помнишь, из восьмой квартиры, бабушка с внучкой?

– Помню.

– У неё прописка совпадает с отцом девочки, а он не платит алименты, но в базе висит как проживающий.

– Так сделай запрос в ЗАГС. Если брак расторгнут, можно его исключить.

– Сделали уже, но, пока ждём ответ, расчёт по коммуналке нельзя провести.

Мирра пожала плечами:

– Внесите тогда как раздельно проживающего.

– Так у неё ещё справка о составе семьи просрочена.

– Анна Васильевна, я тебя умоляю, возьми старую, сделай пока пометку, если так хочется попу прикрыть… Она сдаст в четверг.

– По инструкции не положено, – отрезала Анна Васильевна и вздохнула: – Ладно, посмотрим… Мирра Григорьевна, кстати, ты что по удошникам надумала? Будешь переходить?

– Ничего я пока не надумала, Анна Васильевна.

– Платят-то там побольше.

Анна Васильевна раздумчиво пожевала губами, её голова исчезла, дверь закрылась. Мирра потёрла глаза, вернулась к Алине с Ариной. Алина макала печенье в кофе, Арина жалась к батарее, сколупывала с кроссовка налипшую грязь.

– Так… субсидия. Напомни-ка, Алин, у тебя есть бабушки-дедушки, какая-нибудь родня, которая отдельно живёт? – Спрашивать было глупо, никого, кроме мамы, у Алины не было, отец – полярный лётчик, истребитель-испытатель по классике, но Мирра вспомнила это, только когда уже задала вопрос. – Или, может, кто-то из хороших знакомых?

– Тётя Ксюша, – подумав, ответила Алина. – Мамина подруга. Но у неё у самой трое детей. А что?

– С тремя детьми не очень подходит, там наверняка свои льготы по квартире, – протянула Мирра, глядя, как за окном с воем проносится скорая. – Нужно найти кого-то, кто мог бы тебя у себя прописать, пока получаешь повышенную. Тогда твоя стипендия не пойдёт в зачёт семейного дохода, и субсидию сохраните. Попробуйте, повспоминайте с мамой. Но надо быстро, чтобы субсидия не слетела и не пришлось потом заново оформлять.

Пока Алина задумчиво обламывала обгорелые края у печенья, кто-то начал ругаться в коридоре. Мирра захлопнула дверь плотней, повернулась к Арине:

– А с вашим классным журналом что? Нашли в итоге?

– Не. Так и не нашли. До сих пор думают, это я спрятала.

– А ты не прятала? – чуть насмешливо уточнила Мирра.

– Нет, конечно! – вспылила Арина. – Они это все понимают! Но им надо кого-то виноватым сделать, вот и пристали… На меня удобно повесить. Типа и так на учёте.

– Если бы созналась, отстали бы, – неожиданно включилась Алина. С вызовом посмотрела на Мирру: – У нас таких полно – кто сознался в том, чего не делал, лишь бы отстали.

– Не знаю, – тихо сказала Арина. – Наверно… Но я не хочу врать. Даже если быстрее отстанут.

– Тогда привыкай, – ядовито ответила Алина.

Мирра молча слушала: и любопытно было, и вмешиваться не было ни особого желания, ни сил.

– Кстати, – добавила Алина, – извини, что про это, но, если бы у тебя не умер отец, ты бы вообще не узнала, что можно на пенсию подать?

– Ну… – Арина замялась. – Да. Мне Мирра Григорьевна про это сказала.

– А знаешь, сколько таких? – спросила Алина. – Кто и не узнал бы, если бы не сказали? Сидим, ждём, пока кто-то не придёт, не скажет…

– Алин, – мягко осадила Мирра. – Не решай за других.

Алина поморщилась:

– Давайте я кружки вымою.

Когда она уходила мыть чашки, Мирра заметила, что внизу на джинсах у неё дыра. Вспомнился парень из Прохорово, который отказывался менять и зашивать джинсы, – «я в этих штанах сбежал». Арина сказала, не глядя на Мирру:

– У нас спектакль будет в театральной студии. Приходите, если захотите. – Положила на стол цветной билетик с датой. – И если время будет, конечно.

– Спасибо, Арин. Попробую.

Оставшись одна, Мирра убрала контейнер, смахнула со стола крошки. Полила эухарис и алоказию и налила себе ещё кофе – остатки воды из еле тёплого чайника. Во рту горчило. Печенье кончилось. Терпение кончалось. Бросить бы всё к чертям.

Следующий её кабинет располагался не так удачно, но был просторнее и светлее: окна по двум стенам, широкий стол, несколько шкафов, в которых пока было пусто, не считая сувениров от прежней хозяйки. Мирра обходила кабинет по периметру, ведя пальцем по пыльным полкам, проверяя, можно ли отпоить засохшую герань, думая, какие повесить шторы.

Карандашница в виде кролика, удобное кресло с пружинящей спинкой – может, хоть немного меньше будет ныть поясница, – горшок с эухарисом (алоказия не пережила переезда), папки, чеки, печати, кулинарная книга в боковом ящике с личными вещами. Мирра как будто приручала новый кабинет: писала заявки на ремонт сломанных стульев, выметала из углов мусор, приводила в порядок бумаги, которые предыдущая инспектор, работавшая с воспитательными колониями и несовершеннолетними удошниками, держала в одной ей понятном порядке.

Закончив, Мирра устало уселась на скрипучий посетительский стул посреди залитого солнцем кабинета. Перед обедом предупредили, что до вечера принесут ещё одну папку. Ещё одно дело, ещё один подросток, что-то жуткое, кто-то кого-то выбросил из окна. Мирра решила, что, пока папку не принесли, надо хотя бы чаю выпить, дать себе полчаса перерыва, тем более на обед она так и не пошла. Но всё как-то очень быстро закрутилось – срочно закончить характеристику Диме, который в третий раз попал в колонию за угон, подписать кое-какие бумаги, ответить на запрос из прокуратуры по Оксане, которую всё не получалось пристроить в школу, – и чай она тоже так и не выпила. Добралась до чайника только к вечеру, когда солнце уже село, кабинет окутали сумерки, и пришлось включать неуютные белые лампы.

«Маргарита Чёрных, – прочитала Мирра, подтянув к себе не такую уж и толстую, новенькую ещё, не затрёпанную папку. – Непредумышленное убийство».

«…В ходе конфликта, возникшего на почве личных неприязненных отношений, Чёрных М. Р. 1993 г. р. применила физическое насилие, повлёкшее смерть потерпевшей Июневой Г. П. от черепно-мозговой травмы, полученной при падении с высоты».

Мирру раздражали казённые формулировки. Нагромождение слов, за которым, как в буреломе, пряталось главное: одна девочка выкинула другую из окна. Через несколько дней Мирра должна была сопровождать эту девочку, Маргариту, в суд. Очень часто подростки в таких случаях дезориентированы, испуганы, агрессивны, нужно объяснять, успокаивать, заземлять. Мирра подумала, что сама боится этой Маргариты. Вздохнула, перевернула страницу, углубилась в текст.

Увидев М. Чёрных впервые, Мирра не узнала её. Обвиняемая в суде совершенно не походила на фотографию в деле. Там была обыкновенная девочка, немного лопоухая, спокойная, с чуть отстранённым взглядом. Здесь был издёрганный подросток с запавшими глазами. Лицо бледнее, чем у хронически анемичной Иры. Рита то и дело подносила руки к лицу, грызла ногти, рыскала глазами по залу, будто ища кого-то. Кофта с чужого плеча висела на ней мешком.

Мирра подошла, поздоровалась, представилась – трижды мимо: Рита ничего не заметила. Ничего не слышала, не видела, не спрашивала, словно вообще находилась не здесь. Реагировала только, если кто-то подходил слишком близко: вздрагивала, закусывала губу.

– Намучаешься с ней, – шепнула обвинитель перед началом слушания. – Совсем неадекватная. Мать вообще думает отказываться.

Риту приговорили к четырём годам за непредумышленное убийство, но для неё будто вообще ничего не изменилось: так и стояла, глядя сквозь стену, словно её выдернули откуда-то и поставили сюда, забыв разбудить.

Пустые комнаты, длинные коридоры. Пока шли куда-то в колонии, Рита не смотрела в глаза, отвечала односложно. Мирре почему-то казалось, будто тут не хватает воздуха. Она сама не знала, куда идти, сама плыла вместе с Ритой.

– Никаких глупостей, поняла? Попадёшь в ШИЗО – на УДО не рассчитывай. А так можешь написать ходатайство уже через год.

Почти стандартная фраза, надо было добавить человечности, как-то пробиться сквозь невидящий пустой взгляд, дотянуться до живого, но Мирре самой было плохо в этих зелёных стенах, в тесной комнатке карантина, где предстояло оставить Риту.

– Не бросай школу ни в коем случае, попробуй устроиться помощником на кухню или разнорабочей. На руки деньги не получишь, но накопишь сколько-то. Скоро приеду, навещу тебя.

Рита, обмякшая на стуле, механически кивала. Может, надо было взять за руку, сжать. Вместо этого Мирра сбежала из плотного казённого воздуха. Она никогда не была в колонии. На прошлом месте были неблагополучные семьи, замученные классные руководители, проверки по месту жительства, детские комнаты милиции, истерики на комиссиях, характеристики, формуляры, матери в синяках. Но колоний не было. Мирра уходила, а Рита оставалась.

Через месяц Мирра приехала снова. Обнаружила, что Рита набила две татуировки: змея и две фигуры на подоконнике. Несложно догадаться, кто это. К тому времени Мирра знала уже не только характеристики Чёрных и Июневой из папки с делом. Она побывала в школе, поговорила с бывшими одноклассниками Риты и Гали, увидела мельком парту. Останавливаться, рассматривать, привлекая внимание, не стала, но хватило и кое-каких вырезанных на столешнице фраз. Класс выглядел пришибленным, говорили неохотно. Педагоги напуганы, следы – пятно на асфальте, Галина фотография на доске почёта – стёрты. Светленькая девочка при упоминании Гали постоянно плакала. Подруги, подумала Мирра.

Между тем у Маргариты тоже появилась подруга – если можно назвать дружбой вынужденный союз двух отчаянных. У Маргариты отчаяние было тяжёлое, тёмное, а у Лены – надрывное и кипучее. Елену Мегрец перевели из другой колонии, её дело вела коллега Мирры, степенная и почти пожилая Калерия Дмитриевна. Мирра читала историю Лены и содрогалась. Как-то раз, приехав, она наблюдала, как эти двое ковыряются во дворе, пытаются посадить яблони. Лена размахивала тяпкой, объясняла что-то, горячо убеждала. Маргарита молча вгрызалась лопатой в землю.

– Как ваши яблони, Рита? – спросила Мирра в следующий приезд.

– Не надо так меня называть, – резко, глядя в стол, ответила Рита. – Маргарита. Яблони – нормально.

Яблони, сажаемые в холода, по мнению Мирры, были Лениной блажью. Зато под влиянием Лены Маргарита занялась необязательной адаптационной деятельностью, решила сдавать экзамены. Был сильный откат, когда Лену убили. О том, что убили, а не умерла от осложнений, шепнула Калерия Дмитриевна: товарищи местных активистов навестили Лену в вольной больнице. Говорить об этом Маргарите Мирра не стала. Единственной надеждой было то, что до УДО оставались считаные недели. Убирая документы в сейф, поливая по вечерам герань с эухарисом, Мирра каждый раз мысленно упрашивала Маргариту не нарваться ни на что, не похерить её усилия. За последние полгода Мирра написала несколько ходатайств, ездила в школу за справками, следила, чтобы не потерялась ни одна бумажка бесконечных характеристик и медкомиссий. Проверяла и уточняла всё, что могло стать поводом для отказа.

Маргарита стояла на крыльце, оглядываясь. Было холодно, хотелось скорее забраться в машину и поехать в город, но Мирра не торопила. Поджимала пальцы в ботинках, дула на руки. Маргарита замерла, как в первый день, будто заколдованная. Не двигалась, ничего не спрашивала, только смотрела вперёд, жадно дышала.

Под ногами похрустывала подмороженная слякоть, серел забор. Скрипела металлическая калитка, из будки охраны доносился гул телевизора. Папку с документами и Маргаритины волосы трепал ветер. Она сощурилась на пробивавшееся сквозь облака пятно солнца, сняла шапку. Спросила:

– Всё? Можно идти?

– Можно. Вон нас машина ждёт.

– А можно просто идти?

– Ты отсюда пешком до города только к вечеру дойдёшь.

Маргарита усмехнулась, зашагала вперёд по узкой тропинке, поскальзываясь. Вдруг обернулась:

– А мама?

– Я вчера разговаривала с ней. Она помнит, что ты вернёшься. Всё готово дома. Но она на работе сегодня, поэтому не смогла приехать.

– Вы тоже на работе, – оглядывая её, произнесла Маргарита. Неуклюже залезла в машину, устроила на коленях спортивную сумку. Напряглась, не двигалась всё время, что они отъезжали. Только перед поворотом всё-таки оглянулась.

На первый взгляд и в школе, и дома всё шло спокойно. В какой-то момент Мирра перевела Маргариту из мысленной категории «приоритет» в категорию «более-менее». Раз в месяц она приходила в квартиру, заставала Маргариту на месте, общалась с матерью. Отчима дома почти никогда не было. Вряд ли Маргарите сильно нравилось то, что происходило, но это в любом случае было лучше, чем колония. Другая школа, другие люди. Сильно изменившаяся, поблёкшая за эти годы мать – Мирра смотрела на неё и думала, что её как будто подтёрли ластиком.

Маргарита говорила, что хочет в колледж. Судя по оценкам, вполне старалась. В классе ни с кем особенно не общалась, но и травли не было. Мирра приложила все усилия, чтобы прошлое Маргариты не проникло и в эту школу, но детали всё равно просочились, и Маргарита равнодушно обмолвилась как-то, что её называют зэчкой.

Оля, хозяйка цветочного, с которой они познакомились ещё в первую Миррину поездку в Прохорово, взяла Маргариту помощницей. Маргарита работала, кажется, даже с удовольствием, Оля хвалила. А вот обстановка в семье медленно накалялась: отчим напивался всё чаще, Маргарите не всегда удавалось смолчать. После очередной стычки Мирра просила только Маргариту и мать не доводить до полиции.

– Ты же сама всё понимаешь.

Маргарита пожимала плечами:

– Да. Понимаю.

Маргарита сидела перед ней, ковыряла лакированную столешницу. Они словно сговорились делать так – все сидевшие по ту сторону стола. Мирра достала чашку, насыпала кофе, поставила перед ней. И принялась терпеливо ждать, пока Маргарита скажет, зачем пришла. По сравнению с той девочкой, которую Мирра встретила в суде, в ней поменялось многое, но умение излагать дело сразу по-прежнему не было сильной Маргаритиной стороной.

Минута. Другая. Щёлканье пальцами, вздох, звон ложечки.

– У меня время не резиновое, Маргарит.

Она наконец подняла глаза. Она повзрослела за эти годы, заострились скулы, ушла округлость. Волосы отросли, и уши больше не торчали. Зато справа за ухом запуталась гипсофила. Прибежала из цветочного? Устраивая её туда, Мирра думала только, что Оля сможет приглядеть за Ритой, если понадобится, но и представить не могла, что Маргарите понравится возиться с цветами. Оля говорила, Маргарита даже пыталась составлять какие-то композиции, букеты из списанного.

– В мой класс в марте пришла девочка. Ей двенадцать, она типа вундеркинд. И сирота. Я… подружилась с ней.

Маргарита говорила. Мирра слушала, не перебивая. Не было ничего удивительного, что Рита подспудно искала кого-то, кем могла бы заместить Лену. Удивляло скорее, что в этой роли оказалась двенадцатилетняя девочка.

– Она хочет учиться, ей нужны деньги, нужны компьютерные курсы, стоит пять с половиной в месяц. Я хотела помочь, но меня никуда не берут официально на нормальную зарплату, а во «Дворике» копейки, вы сами знаете.

Хм. Может, она из списанного букеты составляет, чтобы потом продавать мимо кассы? Оля рассказывала, некоторые флористы так делают. Мирра всмотрелась в Маргариту. Да нет… Этой и в голову не придёт такого, тем более в её положении. Маргарита опять махнула рукой, замолчала. Мирра вспомнила разговор с её матерью после той драки. Уговаривала, разве что не упрашивала сказать в больнице, что просто упал пьяный…

– В общем, Иляна сейчас во «Дворике». Я её оставила на складе, у меня есть ключи. В обед редко кто-то заходит, но, если её там увидят, меня, наверно, выпрут.

– Из «Дворика» тебя не выпрут. – Мирра налила кофе себе тоже, подумав, что пора покупать новую банку. – Но детей в подсобке больше не оставляй. Как фамилия?

– Чья? – растерялась Маргарита.

– Девочки этой. Твою я пока помню.

– Иванова.

– Попробуем разведать.

Маргарита подалась вперёд, как будто хотела увидеть, что на экране. Будто надеялась, что можно нажать на какую-то кнопку, вписать слово, и всё станет хорошо. Мелкий незаметный цветок гипсофилы упал ей на колени, Маргарита стряхнула его, не глядя. Рукав задрался, и Мирра заметила новый, жирный от мази бинт поверх, видимо, свежей татуировки. Она помнила совсем мало периодов, когда Маргарита ходила без бинтов, с зажившей кожей. Постоянно то тут, то там.

– Там дома полный бардак. Я не уверена, что она где-то, кроме школы, нормально ест. Вроде как о ней брат заботится, но… Можно её как-то забрать оттуда?

Мирра вынула из стакана-кролика карандаш, принялась вертеть в пальцах. Коснулась заточенным остриём подушечки пальца, поёжилась. Нет, никогда она не решится ни на какие татуировки. Бр-р.

– Ты ей никто. Почему так впрягаешься-то?

– Я же сказала, подружились, – угрюмо бросила Маргарита. – Мне жалко её. Совсем же ещё мелкая. Не хочу, чтобы у неё такая же блевотная жизнь была, как у меня.

Мирра вздохнула. Вспомнила своё желание бросить всё к чертям. Маргарита одёрнула рукав, требовательно и жалобно впилась в неё взглядом, как будто Мирра могла щелчком пальцев решить все проблемы. Да не могла она, никогда, ни для кого не могла. Но кое-что всё-таки умела. В коридоре послышались шаги, кто-то постучал в дверь. Мирра посмотрела на часы.

– Обед через десять минут заканчивается. Иди, выпускай свою Иляну из кладовки, пока никто не заметил. Я подумаю, что можно сделать. И скажу. Но сильно не надейся.

– Спасибо, – буркнула Маргарита.

Не успела она уйти, как внутрь вломились Лиля с Наташей – ещё два инспектора, прослушавшие, видимо, весь разговор под дверью. Не преминули высказать мнения:

– Мирр, у тебя горб не треснет?

– Сама-то ради чего хочешь впрячься?

Мирра вздохнула и повторила Ритин жест: устало отмахнулась. Вечером, разобравшись с текучкой, подтянула к себе тяжёлый стационарный телефон, набрала номер.

– Привет, Анна Васильевна. Как ты? Да, да, по тому же вопросу. Глянь по старой памяти, что у них там, а? И если получится внеплановую проверку сочинить, тоже хорошо. Да знаю я, знаю, всё это бесполезно, всё у нас бесполезно, Анна Васильна… Но бывает, что и получается. Сигналь, чего там с проверкой. Лимонное?.. Испеку.

На географии, как всегда, творилось чёрт-те что. Первые парты ещё что-то там отвечали, но на камчатке смотрели видосы, шушукались и занимались куда более важными делами, чем глобальные проблемы человечества, о которых говорилось в параграфе. Иляна рассказывала, как накануне снова сражалась с тётей за рассаду:

– Она хочет выбросить все мои помидоры. Они стоят у меня в комнате! Чем они ей не угодили? Хотя такое чувство, что в этот раз ей вообще всё не угодило, включая меня.

– А что такое? – делая вид, что листает учебник и не особо заинтересована, спросила Маргарита.

– Она надраивает квартиру. Прям вылизывает. Очень нетипичное для неё поведение – вернее, типичное, но она так себя только перед комиссиями ведёт…

Маргарита мысленно ухмыльнулась.

– Но всё это бесполезно, конечно. Все эти комиссии. В прошлом году к нам несколько раз приходили, типа проверять, как я там живу с опекунами, есть ли место, где уроки делать, что с едой, с кроватью. – Иляна состроила рожу, подровняла тетрадь и дневник на краю парты. – Но они же за пару недель предупреждают, когда придут. Ну или за трое суток, как сейчас, когда внеплановое. Интересно, кстати, из-за чего они в этот раз. Само собой, перед их приходом квартира… – Иляна щёлкнула пальцами и закатила глаза. – Превращается во дворец. Насколько это возможно. В прошлый раз тётя даже дошики куда-то дела, купила готовую еду в кулинарке и положила в холодильник, типа она приготовила. Короче, профанация это всё. Фикция и притворство.

– А ты не можешь сама рассказать, как на самом деле?

– Ага, – мрачно посмотрела на неё Иляна. – А потом без еды остаться и даже в школу пускать не будут. Проходили уже.

– Безнадёга, – сказала Маргарита.

– Полная, – кивнула Иляна. – Ты хоть свалишь от своих скоро. А мне ещё… – Она вздохнула. – Безнадёга.

Очень хотелось рассказать ей, что в этот раз всё будет слегка по-другому. Но, во‐первых, Маргарита сама пока не особенно в это верила, а во‐вторых… какого-то сюрприза хотела для Иляны? Однако чем ближе подходила проверка, тем менее удачной идеей казалось держать Иляну в неведении. А вдруг она испугается? Наверняка испугается, если не будет знать!

Утром в день проверки, созвонившись с Демьяном и удостоверившись, что всё в силе, Маргарита с тяжёлым сердцем выловила Иляну из потока мелкотни.

– Мне кое-что сказать тебе надо.

Иляна взобралась на подоконник, вопросительно уставилась, почёсывая за ухом Фёрби. Маргарита опасливо пристроилась у стены и спросила издалека:

– Как там дядя?

– Да вроде неплохо, – рассеянно ответила Иляна. – Даже потише стал в последнее время. Но это наверняка тоже перед проверкой.

За прошедшие дни Маргарита пару раз видела её дядю мельком: пузатый, в шарфе, в куртке. С виду почти интеллигентный.

– Но потом всё равно всё как обычно станет, – мрачно посулила Иляна.

– На самом деле, может быть, нет, – медленно произнесла Маргарита. – Тебе Демьян ничего не говорил?

Иляна насторожилась. Принялась крутить лапу Фёрби.

– Нет. Ничего.

– Мы с ним договорились кое о чём. Он приведёт своих друзей завтра, к приходу комиссии. И они изобразят не самый благополучный дом. Как бы там тётя ни прибиралась.

Она ждала, что Иляна улыбнётся, придёт в восторг. Иляна скептически подняла бровь:

– Думаешь, их это обманет? Думаешь, Дёма не прикалывается?

– Надеюсь, – вздохнула Маргарита.

– Это кому из вас вообще такая идея пришла?

– Мне.

– Оу. А Дёма поддержал?

– Да. Я не хотела тебе говорить, но побоялась, мало ли – ты испугаешься его дружков. А потом вспомнила, как ты по пожарным лестницам лазишь, как тут, – Маргарита кивнула на класс, – всех строишь… И подумала: зря я тебе рассказала. Ни за что бы ты их не испугалась.

– Не испугалась бы, – задумчиво кивнула Иляна. – Раньше у тёти были разные хахали… Некоторые очень странные. Не думаю, что у Дёмы друзья страшней. – Она замолчала на какое-то время, копаясь в пенале. – Слушай… То есть получается, что вы с Дёмой нарочно это придумали, чтобы проверка провалилась? Чтобы дядю с тётей турнули из опекунов?

Маргарита кивнула.

– Ага. Так. И что тогда со мной?

– Ну… видно будет, – вспоминая предложение Демьяна, ответила Маргарита.

Всё очень хорошо сложится, если у них получится, если дядю с тётей освободят от опекунства, а Иляна останется с Демьяном. Он брат. Он позаботится о ней. Может быть, правда увезёт куда-нибудь или устроит в лицей. А Маргарита будет свободна.

– «Видно будет», – хмыкнула Иляна. – Я не вещь вообще-то, чтобы меня в пакет сунуть и сдать с рук на руки.

– Никто тебя никуда не сдаёт. Попробуй тебя сдай… – думая о своём, пробормотала Маргарита.

– А вы вообще спросили меня, я этого хочу?

– А вы вообще не охренели тут орать так? – вклинился Артём с задней парты.

Иляна понизила голос:

– Вы меня спросили, нет?

С языка едва не сорвалось: «Я из-за тебя в лепёшку расшибаюсь, могла бы хоть спасибо сказать!» Маргарита задавила раздражение, прикрыла на секунду глаза.

– Ок. Хорошо. Спрашиваю сейчас. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы дядя с тётей перестали быть твоими опекунами?

– Смотря что будет дальше, – тихо ответила Иляна. У доски рассказывали что-то про социальную эволюцию. – Хотя иногда мне кажется, что угодно будет лучше, чем с ними.

«Я больше не могу дома. Он постоянно придирается, как будто нарывается нарочно». Наверно, надо было объяснить ей про кризисную семью. Но это пока было так эфемерно.

– Есть идеи, что дальше. Но пока не могу сказать. Доверяешь мне?

Сначала сказала, только потом сообразила: сложно доверять человеку с такой биографией, как у неё. Небезоблачной. Иляна ничего не ответила, и Маргарита впервые подумала, что, выходит, они с Демьяном правда всё решили за неё. Сунули в пакет и собираются передать с рук на руки. Непонятно кому.

«Ты этого хотела, блин, Лена?!»

– Короче. Моя соцработник, Мирра Григорьевна, сказала, что есть кризисные семьи. Она сможет нас двоих туда устроить. Но это получится, только если твоих опекунов освободят от опекунства, или как там это правильно называется. Это не может быть хуже, чем сейчас. Но если даже не выйдет… Мне кажется, у Демьяна есть запасной план.

Иляна молчала.

– Пойдёт так? – нервно спросила Маргарита.

– Поползёт… – вздохнула Иляна. – Спасибо.

И зазвенел звонок.

– Уверен, что всё прокатит?

– Они уже репетировали, не ссы.

По всему телу разбегались адреналиновые мурашки. Маргарита смотрела, как Демьян вертит в пальцах ключи, натягивала рукава до кончиков пальцев и думала, что чувствовала что-то похожее перед первым судом, когда ещё совсем не понимала, что происходит. Правда, в этот раз ей хоть не грозил срок. Наверно.

Они с Демьяном стояли под дверью, прислушиваясь. Три женщины из комиссии уже зашли в квартиру. Пока они высаживались из машины и заходили в подъезд, Маргарита с Демьяном стояли поодаль, выглядывая из-за угла. Потом поднялись следом и теперь пытались понять, что происходит внутри. Пока из коридора доносился только чинный, нудный и усталый разговор главной из женщин с тётей. Дядя молчал, остальные двое тоже не подавали голоса, видимо осматриваясь. Всё должно было начаться вот-вот.

– ФИО ваши и ребёнка, кто проживает в квартире, документы давайте посмотрим…

Маргарита предлагала, чтобы «актёры», как называл их Демьян, пришли заранее, расположились где-нибудь в комнатах. Но Демьян возразил, что проникнуть в квартиру так, чтоб не заметили дядя с тётей, они не смогут. Важно было, чтобы дядя с тётей не начали с порога втирать комиссии, что в дом ворвались какие-то неадекваты. Важно, чтобы комиссия увидела всё так, словно они находятся тут с их разрешения. Что дядя и тётя в курсе. Сделать это можно было с помощью пожарной лестницы.

– У ребёнка есть своё место для занятий, зона для сна и отдыха?

Голоса зазвучали невнятно и вскоре стихли: компания переместилась вглубь квартиры. Демьян подошёл к двери, вставил ключ, приоткрыл и аккуратно скользнул внутрь. Он мог бы войти заранее, но важно было вовремя подать сигнал «актёрам», чтоб те успели забраться в квартиру, когда там уже оказалась комиссия. А для этого нужно было проследить, как тётки подъезжают на своей замызганной машине и выходят из неё с папками и видеокамерой.

– Заходи, – шепнул он, скользнув внутрь и придержав дверь перед Маргаритой.

Она мотнула головой.

– Да ладно тебе! Притворишься, что ты тоже одна из друзей!

«Ага. Иляна то же самое предложила».

С кухни, откуда тянуло свежими пирогами, раздавались голоса дяди, тёти и проверяющих. В комнатах всё ещё было тихо. Мельком оглядевшись, Маргарита подумала, что ни разу не заставала эту квартиру такой чистой.

– Хочешь отказаться от такого шоу?

– Не хочу вляпываться! Я тебе говорила вообще-то про УДО! – прошипела она. – Мне нельзя отсвечивать!

– Да ты ж сама сказала, это твоя Мигрень организовала проверку. Если что, сможет отмазать.

– Я не…

Кухонная дверь скрипнула, голоса сделались громче. Демьян затянул Маргариту в квартиру и быстро толкнул в приоткрытую дверь ванной. Бесшумно запер входную дверь и нырнул следом за Маргаритой.

В полумраке ванной она погрозила ему кулаком.

– Какие приличные у нас жесты, – шёпотом засмеялся он. – Да перестань, Ритка-Маргаритка. Расслабься.

– Просила же, не называй меня так! Пусти! Я уйду тихонько!

Но уходить было поздно: из кухни комиссия снова переместилась в прихожую и разбиралась с камерой, чтобы начать осмотр комнат.

– Что-то мне кажется, всё это плохо кончится, – выдохнула Маргарита. В полумраке ванной поблёскивал облупленный кафель – совсем как у них дома, – теснились на полках какие-то баночки и бутылки.

– Нормально, – ободрил Демьян, стягивая куртку. – Ты тоже сними. Мы ж тут, – он усмехнулся, – давно.

– Фиксируем на видеозапись санитарное состояние помещения. Запах несвежей пищи из раковины. Камеру сюда, пожалуйста. Также…

Фразу заглушил чей-то вскрик и взрыв хохота. Зазвенело стекло. Все, кто был в прихожей, на секунду умолкли.

– Ну, поехали, – прошептал Демьян. – Ох, Ритка-Маргаритка…

– Демьян-бурьян! – рассерженно бросила она, компания в коридоре рванула в комнату, и Демьян, раскрыв дверь, увлекая Маргариту следом, под шумок метнулся за ними.

– Это что такое? Что тут происходит вообще? Это кто?

– Чё, камера? Камера? Я на съёмки не давал согласия!

Откуда-то выскочила Иляна и заверещала:

– Тётя Надя, зачем ты мой стол продала?

– Где пульт? Вчера тут был пульт!

Кто-то шмыгнул на кухню и распахнул окно. Видимо, окно было открыто и в одной из комнат: сквозняк тут же надул шторы, что-то грохнулось с подоконника, из комнаты Демьяна донёсся сокрушительный раскат музыки, напомнившей Маргарите вопли назгулов.

– Ма-ам, я в передаче буду! Ма-ама, я в телевизоре!

– У вас тут всегда спиртное стоит в открытом доступе в кухне?

– Куда пульт закопали, уроды?

С кухни донёсся запах жареных сосисок. У Маргариты заурчало в животе. С воплем «Они про меня ничего не знают!» туда пронеслась Иляна. Комиссия проводила её растерянными взглядами, одна из женщин подняла глаза на Демьяна и Маргариту:

– А вы кто?

– Демьян Иванов, Лянкин брат, – невозмутимо ответил Демьян и кивнул на Маргариту: – А это моя девушка. Она с нами живёт.

Маргарита поперхнулась и ткнула его локтем в бок. Женщина из комиссии начала было вписывать что-то в бланк, но мимо, вытряхивая из банки остатки пива, прошёл один из парней, и несколько капель невзначай пролились на бумаги.

– А вы кто? Стойте, вы кто?

Орала музыка. Сквозь неё доносились уверения тёти, мол, это друзья племянника, просто зашли на чай… Запах сосисок становился всё аппетитней.

– Нам надо осмотреть комнату ребёнка и поговорить с ним! – перекрикивая шум, велела старшая из комиссии. – Иляна! Иляна, ты где?

– Иляна! – принялись на два голоса взывать дядя с тётей. Маргарита впервые видела их вблизи, жадно рассматривала, но при этом на всякий случай набросила капюшон и держалась чуть боком, мало ли – узнают. Хотя они ведь и не видели её никогда… Тётя, раскрасневшаяся, в фартуке, с закрученными в пучок волосами, пыталась вытолкать парня с пивом. Дядя метался взглядом по женщинам из комиссии и «друзьям племянника», сжимал и разжимал кулаки. Женщины обменялись взглядами. Из кухни, жуя сосиску и держа в руках банку с пивом – Маргарита беззвучно застонала от театральности, – показалась Иляна. Демьян шепнул:

– Это, конечно, лишнее…

А Иляна сунула банку в обувницу и заявила:

– В мусорку не лезет. Ничего, мы потом выкинем.

– Иляна, здравствуй, – обратилась к ней одна из тёток. – Скажи, пожалуйста, тут всегда так шумно?

– Ой да нормально, – отмахнулась Иляна. – Я привыкла. Дядя говорит, к жизни привыкать надо.

– Пульт мне мой дайте!

– Дёма, сгоняй за пивасом!

– У дяди в кладовке должны быть ещё банки, там глянь, – крикнул Демьян. Тётя прислонилась к стене, утирая лицо фартуком.

– Ты на хрена их всех привёл? – взревел дядя.

– Где у вас документы на девочку?

Мужчина с одутловатым лицом – явно гораздо старше Демьяна, скорее ровесник дяди – выбрался из Иляниной комнаты и жалобно попросил:

– Потише сделайте, а? Голова разламывается!

– Это ещё кто? – воскликнула старшая. – Что за балаган тут у вас?

– Ой да нормально! – громче повторила Иляна. – Нормально сегодня! Вон сосиски есть! Пирог! Чаю хотите?

– Ты этих людей знаешь? – спросила её одна из женщин, пока другая выпытывала что-то у тёти.

Иляна обвела взглядом прихожую, распахнутые двери кухни и комнат.

– Кое-кого да. Вот её знаю, – кивнула на Маргариту. – Это Дёмина подруга. Остальные вроде бы у дяди с работы, но точно не помню. У нас постоянно кто-то ночует, я не всех запоминаю.

– Никто у нас тут не ночует! – зарычал дядя, хватая Иляну за плечи. Демьян рванулся вперёд, но женщина из комиссии сама ловко выдернула Иляну из рук дяди. – Вот ведь нахалка мелкая! Чего ты брешешь-то тут? Какие такие с работы у меня?

– Ну приятели… – ковыряя носком паркет, протянула Иляна.

Под ногами юркнула кошка.

– И ребёнок живёт в этом бедламе…

Дядя продолжал рычать что-то, вопли назгулов в соседней комнате сменились попсой.

– Вы здесь постоянно проживаете? – обращаясь к Маргарите, уточнила старшая. – Знакомы с Иляной?

– Твой выход, – шепнул на ухо Демьян.

– Иногда пересекались, – пожала плечами Маргарита. – Когда она тут ночевала.

– «Когда ночевала»? То есть ребёнок тут не каждую ночь?

– Не каждую. Вроде она у друзей иногда ночует, но я не особо в курсе. Не мешает, так что…

Кошка истошно заорала: кто-то наступил ей на хвост.

– Котя-котя-котя, не плачь, – принялась причитать Иляна. – Я тебе хлебушка дам, у нас есть сегодня…

– Сколько у вас тут человек прописано? Все эти люди тут прописаны? – вопрошала женщина с камерой, направляя объектив то на парней, то на облезающие обои, то на расставленные по полу консервные банки с землёй и кошачьим кормом.

– Мы тут как семья, все вместе, – пробасил один из парней, хлопая Маргариту по плечу так, что она едва на ногах удержалась. – И Лянка у нас сестрёнка!

– Слышь, тётеньки, а можно нам всем тут опеку оформить? Мы тут одна семья! – подключился второй.

Парни загоготали, им вторил Демьян, попса стала громче. Снизу по батарее застучал сосед.

– Вы понимаете, – втолковывала тётя, – у нас сирота на руках! И она с какой-то зэчкой связалась, это мне в школе сказали! Вот отсюда все беды, совсем от рук отбилась!

Кошка, вывернувшись из Иляниных рук, прыгнула на штору, скрывавшую дверь в комнату Демьяна. Натянулась и затрещала ткань. Штора упала, накрыв подбежавшего дядю, отпрянувшую старшую из комиссии и торшер.

– Ма-а-ау!

– Мама, я знаменитость!

– Ёб твою!..

– Акт, фиксирующий результаты проверки, будет готов и отправлен вам для ознакомления в течение трёх дней. Иляна, собери на всякий случай нужные вещи!

– Ма-ау!

Маргарита метнулась к Иляне взглядом. Та, побелев, подпирала стену. Молча смотрела на дядю с тётей.

«Ой-ёй, – только и подумала Маргарита, когда дверь за комиссией наконец захлопнулась. – Ой-ёй-ёй».

– Давайте-ка быстро отсюда, – негромко велел Демьян, снимая с вешалки Илянину куртку. – Ну! Быстро! Я позвоню потом!

Он выставил их из квартиры и захлопнул дверь, отрезав шум. Маргарита, цепенея от ужаса того, что они устроили, схватила Иляну за руку и потащила вниз по ступеням.

Вечер выдался прохладным и свежим, потихоньку начали разворачивать листья ивы и яблони. В ожидании, пока закончатся занятия, Маргарита мерила шагами двор у крыльца института. Она планировала встретить Иляну и отвести к бабушке. Отправлять её ночевать домой сегодня было безумием.

– Привет, Ритка-Маргаритка. – Из-за фонарного столба к ней шагнул Демьян. – Я тебя вижу.

– И давно ты тут ждёшь, Демьян-бурьян?

– Да уж полчаса будет.

– Как дядя с тётей? – отрывисто спросила Маргарита. – Вообще как там?..

Демьян протянул ей несколько листов:

– Акт прислали. Смотри, как оперативно. Хочешь ознакомиться?

Маргарита поднесла листы к глазам:

– Темно, зараза… Что там, вкратце?

Он не успел ответить: из дверей хлынула толпа, от которой быстро отделилась и направилась к ним Иляна.

– Как из садика, – сказала она, глядя сначала на Маргариту с листами, потом на Демьяна. – Когда деда меня забирал до тихого часа… Ну что, какие новости там?

К стеклянным стенам липла весенняя мутноватая ночь, в них отражались низкие яркие лампы, пахло кетчупом, соком и жвачкой. Между тарелками с пиццей стоял Мистер Яблоко и лежал акт.

– В ходе проверки были выявлены следующие обстоятельства: в квартире присутствовали посторонние лица, не менее пяти человек, не являющиеся членами семьи. – Иляна с сомнением пожала плечами. – А откуда эти тётки знали, что это не члены семьи? Интересно, кстати, они всех засняли? Вы видели, как эта, с камерой, бегала, пыталась понять, кто есть кто?

– Меньше болтай, больше ешь. Пока ты рассуждаешь, Лянка, Маргарита всю пиццу твою умнёт.

Иляна положила себе на тарелку самый большой кусок и сказала:

– Неа, уминать – это дядино амплуа, не Маргаритино. Но пиццка огонь! – Она откусила и продолжила читать, капая на акт соусом: – Данные лица вели себя агрессивно, шумно, находились в состоянии алкогольного опьянения либо с признаками такового, затрудняли работу комиссии…

– Родная бюрократия, – пробормотала Маргарита.

Иляна добавила иронично:

– …Ребёнок не смог пояснить, кто находится в квартире… Ну извините, я и правда не всех знала! Дёма, это ведь не только с твоей логистики ребята были? Ещё от Жози?

– Откуда-откуда? – воскликнула Маргарита.

– Лянка, цыц! Давай всей пиццерии расскажи!

– Упс, – засмеялась Иляна, беря сок. – Молчу-молчу. А вот это как вам? Обстановка представляет потенциальную угрозу благополучию…

– Это мы умеем, – кивнул со смешком Демьян. – Вот эта, самая маленькая, у неё ещё голос дрожал, она такая в конце: вызываем полицию? А Санька в это время сосиски на противне выносит с покерфейсом. Как он не заржал!

Иляна и Демьян покатились со смеху. Голоса у них, когда они смеялись, были очень похожи. Иляна чуть не столкнула со стола полупустую коробку с колбасной пиццей.

– Упс!

Маргарита вздохнула, от усталости видя обоих как сквозь дымку:

– Вы вообще нормальные? У меня до сих пор перед глазами весь этот бардак… Кошка, шторы, сосиски, консервные банки… И пульт. От чего был пульт?!

– Мама, я в телевизоре! – в один голос взвыли брат с сестрой.

Тень от Мистера Яблока раскачивалась, то увеличиваясь, то уменьшаясь. Клонило в дрёму. Было тепло, сытно и почти уютно, если не считать пустых стаканчиков и обёрток на полу и столах.

– Дэн отжигал просто, – кивнул Демьян и пошарил рукой в коробке. – Может, ещё возьмём? Маргарита, а ты не хочешь «Маргариту» случайно?

– Конечно, конечно, как без этой шутки в нашем детском саду…

– В комнате, обозначенной как детская, отсутствует рабочее место для занятий, находятся ёмкости с землёй и бытовой мусор, на полу была кошка… Кошка! Кстати, кошка! Чья была кошка, Дём?

– Ты меня спрашиваешь? Если интересно – ребят спроси.

– Один из посторонних пролил жидкость, предположительно пиво, на официальный документ, – аккуратно поливая уголок акта кетчупом, зачитала Иляна.

– Это реально документ вообще-то! Что ты делаешь?

– К слову: опекуны не смогли предоставить документов на ребёнка, уклонялись от вопросов, вели себя растерянно и агрессивно.

– Это копия, Маргаритка, не парься. Кстати, почему тебе так «Рита» не нравится? Язык сломаешь каждый раз выговаривать…

Маргарита что-то пробурчала и уронила голову на руки. Услышала будто издалека:

– В помещении царил резкий шум, громко играла музыка, был слышен мат.

С трудом подняв голову, Маргарита увидела, как Иляна, оглядываясь на колонки и мрачных бородатых мужиков в углу зала, добавляет:

– Прямо как здесь.

Она всё ещё была в своей красной куртке, которая так и не застёгивалась толком, растрёпанная, со сверкающими глазами. Как она вымоталась, наверно, бедный ребёнок, подумала Маргарита и снова опустила голову на руки.

– И не говори. – Демьян тоже оглянулся. – Не пора ли нам сворачиваться? Если, конечно, Маргарита всё-таки не хочет «Маргариту»… Эй, Маргарита, не засыпай!

– Заключение, – быстро протараторила Иляна. – Условия проживания несовершеннолетней вызывают серьёзные опасения. Фиксируется отсутствие надлежащего контроля за кругом общения и обеспечением ребёнка. Рекомендовано провести сбор дополнительной информации по месту учёбы, уточнение социального круга и медицинских показателей, а также временное изъятие несовершеннолетней до уточнения обстоятельств. – Подытожила: – Н‐да… Так что, всё по плану?

Маргарита встретилась глазами с Демьяном. У каждого из них был свой план, но в этот момент ей очень хотелось, чтобы никакого её плана не было, а она просто пошла домой спать без всяких мыслей.

– По плану, Лянка. Но нам правда пора заканчивать на сегодня. Давайте-ка я вас провожу, потом пойду домой.

– А мы куда?

– К бабушке, – подавляя зевок, сказала Маргарита.

– А я пойду посмотрю, что там дома. Вдруг дядя уже удочки сматывает.

– Дёма! Они ж тебя зажарят, как сосиску!

– Демьян! Не ходи!

– Не зажарят, не нервничайте. Я ж им не Иляна. – Он подмигнул. – А если что, найду где переночевать.

Они втроём дошли до бабушкиного дома по почти пустым тёмным улицам. Холодало, и начинался дождь, лужи потихоньку схватывались слабым льдом. Иляна скакала впереди, неся Мистера Яблоко, наступала на лёд и хрустела.

– Передавали, завтра снег будет, – сказал Демьян. – Как ты вообще?

– Ничего не понимаю, – честно призналась Маргарита. – Тревожно. Вдруг мы феерически затупили. Да и странно, если они реально поверили в весь этот балаган…

В темноте лаяла собака. Демьян взял Иляну за руку:

– Аккуратней, Лянка…

Ответил Маргарите:

– Назад уже не откатишь. Ладненько. Посмотрю, что там, и напишу. Одну её не отпускай… Вы в школу завтра?

– Да.

– Утром напишу. На связи.

Пока Демьян шептал что-то Иляне, Маргарита достала телефон и последним усилием набрала сообщение Мигрени. Сердце ёкнуло, когда она отправила: «Мирра Григорьевна, доброй ночи! Есть ли новости по кризисной семье? Проверка прошла удачно». Потом, глядя, как Демьян ерошит Иляне и без того лохматые волосы, написала ещё одно сообщение: «Привет, мам. Как вы там?» Отправила. Сунула телефон поглубже в карман, глядя на Иляну с Демьяном и чувствуя грусть, обиду и лёгкую печальную зависть.

– Кстати, деда, я нашла про восемнадцать!

Иляна прыгала на одной ноге, повиснув на руке деда. Курлыкали голуби. В сугробах у киоска чернела подсолнечная шелуха, скрипел снег, а в глаза с пронзительно-голубого неба било холодное солнце.

– Ну-ка. – Деда ловко поменял местами сумку с продуктами и Иляну. – Ну-ка!

– Эварист Галуа! Ему было восемнадцать, когда он придумал теорию, на которой основана крипо… крито… В общем, шифрование.

– Криптография, – усмехнулся дед. – Ладно, принято!

– Семнадцать! За тобой семнадцать! – вырывая свою варежку из кожаной дедовой перчатки, азартно сказала Иляна. На этот раз она была уверена, что деду наконец придётся потратить хоть чуть-чуть времени на раздумья. Но он не задумался даже на минуту. Затолкал высунувшийся из сумки батон обратно и сказал:

– Франсуаза Саган. Писательница. В семнадцать лет написала повесть «Здравствуй, грусть» и прославилась на весь мир.

– Ты придумываешь, – недоверчиво буркнула Иляна. – Ты прямо сейчас это выдумал!

– Хочешь – зайдём в библиотеку, проверишь, – засмеялся дед. – Или в школе проверь в интернете. Ну, чего надулась? Умей проигрывать.

– Я не проиграла!

– Тогда за тобой шестнадцать.

– Деда! Я же не ты, я столько всего не знаю сразу. Завтра поищу в школе…

Иляна умолкла. Снова взяла деда за руку. Принялась пинать снег и камни.

– Ну чего ты? – окликнул он. – Давай, рассказывай уж, что там у тебя в школе.

– Деда. – Иляна остановилась и дёрнула деда за руку. Подняла голову и посмотрела снизу вверх в лицо – тысячу лет знакомое, совсем не менявшееся, всё в морщинах и щетине: – Деда, можно я не буду в школу ходить?

– Нельзя, – со вздохом ответил дед. – Не потяну я твоё домашнее обучение, Ляна. А по закону нельзя без школы.

Иляна уткнулась взглядом под ноги. Пожала плечами:

– Ну и глупо.

– Да нет, вовсе не глупо, Ляночка. А чего там не так-то?

– Да всё, – пробормотала Иляна. – Все орут. На уроках всё слишком медленно. Зато на переменах слишком быстро. И скучно. Очень скучно, деда.

– Ну бери книги с собой.

– Меня сегодня за книжку после уроков оставили! – фыркнула Иляна. – За то, что читала на чтении!

– А что ж такого – на чтении читать?

– Ну… там азбуку читали.

– Мама мыла раму?

– Вроде того.

Дед снова переложил сумку в другую руку.

– Понимаю. Скука. Но нельзя без школы, Лянка. Ну что нос-то повесила? Ну-ка! Как надо?

– Спефретус, – буркнула Иляна.

– Вот именно. Мы с тобой придумаем, что делать. В конце концов, полно кружков. Полно секций. На школе свет клином не сошёлся.

Иляна уныло кивнула. Спефретус…

«Спефретус» был дедовым заклинанием: на разбитые колени, на шумных соседей, на драку во дворе, на нищих у часовни, на плохие новости, на бесконечный дождь. На бабушкины фотографии, на мамы-папин памятник. На звонки Демьяна.

– Что за спефретус? – спрашивала Иляна.

– Попозже расскажу, – каждый раз одинаково отвечал дед. – Ты, главное, не забывай. Всегда так говори, а главное – думай. И ничего не страшно.

Дома, пока дед грел суп, Иляна вытащила из сумки чёрный хлеб, масло, пакет сахара.

– Нет-нет, нарежу я сам. – Дед отобрал нож, провёл ладонью по её кудрям на макушке. – Опять порежешься.

После обеда – суп с макаронами, чай с бутербродами с маслом и сахаром – Иляна привычно застряла перед книжным шкафом.

– Опять двадцать пять? – усмехнулся дед. – Закончила уже «Лёлишну»?[13]

– Опять, – ответила Иляна. – Закончила. Да что там читать было, такая тонкая.

– Позволишь порекомендовать? Бери «Республику ШКИД»[14]. На второй полке, оранжевый корешок. Её так быстро не одолеешь.

Иляна взяла «ШКИД», устроилась в продавленном дедовом кресле у окна. Вернулась в реальность, когда дед подошёл включить торшер. Густели сумерки, зимний день кончался, переходя в бесконечный зимний вечер.

– Ну как? Нравится?

Иляна кивнула, жуя горбушку.

– Ну читай.

Дед куда-то ушёл, потом принялся возиться в кладовке со своими досками и болтами. Друг за дружкой проглатывались жёлтые страницы, на тарелке остались одни крошки, всё темней делалось за окном. В дедовой комнате пахло книгами, комнатными цветами, проявителем и закрепителем. Горел покосившийся дряхлый торшер. Лучи просвечивали сквозь абажур и ложились таинственными кривыми узорами на ковёр. На улице гудел ветер. Иляна, не отрываясь от «ШКИД», забралась в кресло с ногами и укрылась дедовой рубашкой. Краем уха она услышала, как хлопнула дверь кладовки. Затем в ванной долго лилась вода, дед напевал что-то. Потом он окликнул, заглянув в комнату:

– Салат. Будем готовить?

– Будем, – кивнула Иляна, взглядом соскальзывая по строкам и запоминая страницу. Нехотя закрыла «Республику», вылезла из кресла и пошла на кухню.

– Чисти мандарины, – велел дед.

Пористая тонкая кожура рвалась, поддавалась плохо. Иляна облизывала пальцы, сладко-горькие от сока, то и дело брызгавшего в глаза, делила мандарины на дольки и выкладывала на доску. Дед резал – аккуратно, чтобы не повредить косточки. Иляна откладывала косточки в сторону, а потом споласкивала в раковине. Две или три случайно уронила в слив.

К мандаринам добавился банан, сверху салат заправили йогуртом: это дед всегда разрешал делать Иляне. Она вылила густой йогурт из квадратной банки, соскребла ложкой остатки со стенок. Облизала крышку.

– Вкусно, деда!

– А то.

– Будем сажать косточки?

– Будем.

После ужина дед достал длинные зелёные ящики.

– Бабушка в них рассаду высаживала весной. Синьоров-помидоров и огурцов-молодцов.

Дед отвернулся к подоконнику, постоял, глядя во двор. Иляна молча ждала. Бабушку она почти не помнила – что-то смутное, очень давнее: седые волосы, толстые очки на верёвках, фартук, круглые цветные половики из молочных пакетов, – но зато помнила пирог, который дед пёк каждый год на бабушкин день рождения. Высокий, сладкий, с кокосовой стружкой и крошками. Крошки они копили в специальной стеклянной банке: сметали со стола после еды, потом сушили и складывали. За год банка как раз наполнялась, получалась красивая и хрустящая праздничная посыпка. «Ещё и бесплатная», – добавлял дед.

– А мы с тобой посадим графинов-мандаринов.

Дед принёс из прихожей мешок с землёй, отрезал ножницами угол. Иляна подставила ящик, и дед принялся насыпать туда грунт. Затем землю полили, перемешали. Дед взял семечки в горсть, протянул Иляне. Косточки казались маленькими, сморщенными на его широкой ладони.

– Не верится, что из них целое дерево вырастет.

– Ты тоже вон крохотная какая – а из тебя целый человечище вырастет.

Иляна взяла мокрую косточку. Пальцем устроила в земле лунку, опустила косточку во влажную темноту. Затем положила вторую, третью. Посадили все тринадцать, что были в мандарине. Затем Иляна осторожно утрамбовала ладонями землю. Только теперь заметила странную надпись на ящике: «Вы очень храбрый(ая). И я». Показала на надпись деду:

– А это зачем?

Дед пожал плечами:

– Может, бабушка написала? Ладно, будет у нас целый сад графинов-мандаринов и графинь-мандаринь. Очень храбрых.

– А когда?

– Ну росточки через недельку пробьются. А ягодки-то ещё не скоро, – засмеялся дед. – Лет через пять, через семь.

– Через се-емь? – разочарованно протянула Иляна. – Это мне четырнадцать лет будет! Это сто лет ещё ждать! Быстрей нельзя?

– Из косточки – только так, – серьёзно ответил дед.

После «Республики ШКИД» Иляна проглотила «Понедельник начинается в субботу»[15] и принялась одолевать деда вопросами о программировании.

– Деда, как ЭВМ выглядят?

– Здоровые такие машины. Большие шкафы. Гудят, бухучёт ведут. «Фортран», «Кобол», векторы… В общем, математику осуществляют.

– «Фортран»?

– Язык программирования. Вроде для метеорологов на нём что-то писали.

– А «Кобол»?

– Тоже.

– А он для чего?

– Вроде как для банковских каких-то машин…

– А ещё есть языки?

– Да не знаю я, Лянка! Я ж не программист!

– Ну хоть книгу тогда посоветуй следующую…

Дед порекомендовал «Оруженосца Кашку» и «Журавлёнка и молнии»[16]. К тому времени, как Иляна закончила «Маленького принца»[17], настал Новый год, а после праздников дед пошёл в бывший Дворец пионеров узнавать насчёт кружков.

– Значит, так, Лянка. Есть шахматный клуб, театр, радио. Танцы народные, танцы современные и балет. Негусто. Ещё гитара и авиамоделирование, но это только с пятого класса. И «Юный программист» с седьмого.

– Скука, – вздохнула Иляна.

– Не скука, – погрозил пальцем дед. – Негусто, но не скука. Если голова есть, везде интерес найдёшь.

– Только не в школе!

– Лянка, говорю тебе: нельзя без школы, – уныло ответил дед. – Ну, может, в кружке поинтересней будет.

С февраля Иляна пошла в шахматный клуб, и дедова комната из читального зала превратилась в шахматную доску. В марте дед испёк бабушкин пирог: месил тесто, ставил в духовку коржи. Иляна под его присмотром растопила шоколад на плите и сделала глазурь.

– Вот представляешь, вырастут наши графини, и будем пирог с домашними мандаринами делать.

– Точно… Деда! Деда, я забыла совсем! Я же нашла пятнадцать! Бобби Фишер – самый молодой на тот момент гроссмейстер в истории!

– У‐у, хитрюга, – прищурился дед. – Думала, я забыл? Шестнадцать твоё число! Пятнадцать – моё.

Иляна с досадой щёлкнула ногтем по ящику с мандаринами.

– Вот как ты всё помнишь?

Дед засмеялся, принялся резать пирог.

– Это ты ещё не знаешь, как бабушка всё помнила. Как я курицу у них украл, когда мы в соседних дворах в деревне жили, всю жизнь помнила. – Дед не перестал улыбаться, но почему-то сморщился.

– Деда? Деда, ты чего, плачешь? Из-за курицы, что ли?

– В глаз попало. Давай есть, пока тёплый. Смотри, пуховый! Один в один как у бабушки.

В марте было холодно и солнечно, Иляна поскользнулась на ледяной дорожке, ушибла руку и неделю провела дома, наслаждаясь книгами, бутербродами и покоем – никакой школы! Жаль только, с Дёмой было не сходить в тир. Ушиб перестал болеть уже на следующий день, но дед вплоть до субботы ежеутренне звонил классной руководительнице и говорил, что «Иляша ещё не очень хорошо себя чувствует».

В апреле пришло время мамы-папиного пирога, который дед пёк точно так же, как бабушкин, и, в чём отличие, никогда толком не объяснял. А в конце мая он явился за ней в шахматный кружок весёлый, хитро поблёскивая глазами:

– Ох и новости у меня, Лянка! Пошли на улицу. А то скакать будешь, ещё потолок пробьёшь.

Иляна едва дотерпела до раздевалки, конца лестницы, крыльца и ступеней.

– Ну? Что за новости, деда?

Дед отвёл её в сторону, к нише со статуей пионера, и сказал:

– Ходил в отдел образования сегодня. Обещали, что если нынче сдашь экзамены за второй класс – на следующий год сразу в третий возьмут. Через год перепрыгнешь! – Дед прищурился: – Сумеешь?

– Пфф, – фыркнула Иляна и покосилась на него почти с обидой, но не выдержала, рассмеялась.

«Экзамены» оказались чепухой: сильней волновался дед, чем Иляна. Да и бумажная возня времени заняла куда больше, чем задачки и диктант: Иляна высиживала бесконечные часы в коридоре, пока дед выяснял что-то с завучем и учителями. Но когда формальности наконец уладили, дед вышел из директорского кабинета торжественно, с расправленными плечами. Поманил Иляну:

– Пошли, третьеклассница! Будем отмечать!

Иляна бросилась к нему, обхватила за пояс. От дедовой куртки пахло кожей, бензином и чем-то ещё, очень знакомым, вечным.

Отмечали они в летнем кафе у речки – двойным мороженым и киндер-сюрпризом. Когда Иляна доела, дед вынул из сумки книгу, положил перед ней на стол:

– Это серьёзный роман. Хотел тебе попозже его подарить, но, раз уж ты за день на целый год смогла вырасти, думаю, пойдёт.

Книга оказалась «Спартаком» Джованьоли. Дочитав её, Иляна обнаружила, что вокруг уже июнь, а на балконе блестит огромный эмалированный таз, полный воды и солнца.

– Ныряй, Лянка!

В тазу искрились пластмассовые цветные рыбки, на полу, такая же пластмассовая и цветная, ждала короткая удочка. Пока Иляна ловила магнитных рыб, дед рассказывал про катушки, поля, полюса и ферромагнетики. Потом лукаво спросил:

– Ну что, Лянка, подсказать тебе про шестнадцать?

– Неа. Я сама нашла. Паскаль! Сформулировал теорему про шестиугольник и эллипс.

Дед почему-то долго молчал. Иляна решила, что он не верит.

– Я не вру! Я это в библиотеке нашла!

– Да верю я, верю. Думаю только, что, поди, тебе и третьего класса маловато будет…

Когда ей исполнилось девять, дед разрешил наконец поехать в научный лагерь под Москвой. Иляна уже два раза проходила туда собеседование, но дед не отпускал: мала. А когда в третий раз не прошла и разревелась, сказал даже с облегчением:

– Ну, ну, опять кран открыла. Ну-ка, как надо в таких случаях?

– Спефретус, – всхлипнула Иляна.

– Вот именно.

Но в четвёртый раз не отпустить дед уже не смог. Так и сказал:

– Езжай. Не прицеплю же я тебя к своей юбке на всю жизнь.

– У тебя нет юбок, деда, – хмыкнула Иляна. – И кстати! Четырнадцать. Луи Брайль, шрифт Брайля.

Дед усмехнулся.

– Плеер возьмёшь с собой?

– А то!

Плеер с розовыми наушниками был подарком ко дню рождения. Перед отъездом Иляна нацепила наушники на шею, погладила листья мандаринов.

– Кстати, – сказал дед. – Теперь уже определённо понятно, что это мандарины: в отличие от лимонов, у них листья темней. А на просвет пористые и помельче лимонных.

– А почему ты думаешь, что это могли быть лимоны? – удивилась Иляна.

– Потому что я тогда косточки перепутал, – виновато сказал дед. – Когда мы с тобой сажали. У меня были заготовлены лимоны… А я случайно смешал и боялся, что перепутал.

– Вообще-то даже жалко, что не перепутал. Тогда были бы у нас не только графины-мандарины, но и доны-лимоны.

Иляна взяла рюкзак. Дед поглядел на неё, подошёл, поправил лямки. Крепко обнял – так, что хрустнуло что-то.

– Береги себя, Ляночка.

– И ты, деда.

– И я беречь буду. Мне ж надо наблюдать, как из тебя растёт человечище.

В десять Иляну приняли в седьмой класс. Первого сентября она со вздохом отправилась в школу, а дед записался на курсы кройки и шитья. Объяснил:

– Это для мелкой моторики и новых нейронных связей. Чтобы не впасть в маразм.

Но когда они пошли в магазин покупать ткани и нитки, дед сказал, пристально разглядывая цветной ситец:

– Бабушка очень хорошо шила. Рубашку мою, которой ты укрываешься, она сшила. И маме твоей платья все бабушка шила. И в детский садик, и в школу на выпускной. Даже на свадьбу.

Иляна прижалась к деду. Втянула запах книг, и древесной стружки, и комнатных цветов. Бензина, кожи.

– Что ж я, хуже, что ли? Я тоже тебе платье сошью, – сказал он, одной рукой обнял её за плечи, а другой принялся перебирать ткани. – Гляди, красота какая. Тебе какого цвета хочется? Как дон-лимон или как графиня-мандариня? Или, может, синьора-помидора?

С шитьём у деда не ладилось: не слушалась машинка, скользила калька, рвались нитки и крошился мел. Иляна, разглядывая новенькие учебники по физике и географии, слушала, как дед ругается с выкройками и швами, но не вмешивалась: только приносила время от времени чай с бутербродами с маслом и сахаром. И всё-таки, когда Иляна прибежала из школы в одиннадцатый день рождения, дед коварно улыбался и загадочно вздыхал, стоило ей приблизиться к столу со швейной машинкой.

Когда вечером Иляна вернулась из «Юного программиста», дед воткнул в пирог одиннадцать свечей, погасил свет и велел:

– Загадывай желание!

Иляна глубоко вдохнула, зажмурилась и загадала. Задула свечи. Открыла глаза и увидела, что дед тоже зажмурился.

– А ты что загадал, деда?

– Нельзя рассказывать – не сбудется.

– Ты сам говоришь, нельзя суевериям верить!

Дед развёл руками. Вытащил откуда-то из-под стола свёрток.

– Ну скажи, деда!

Дед положил свёрток на стол рядом с пирогом, от которого пахло мандарином и шоколадом.

– Загадал, чтоб ты выросла умным человечищем и счастливым. – Пододвинул к ней свёрток. – С днём рождения, Ляночка.

– Спасибо. – Иляна потянулась через стол, поцеловала деда в лоб. Сняла со свёртка коричневую бумагу и взвизгнула: – Вау! Ты дошил всё-таки!

Внутри оказалось синее платье. Иляна развернула, встряхнула, и на платье в свете сиреневой лампы над мандаринами заблестели серебряные звёзды.

– Вау, деда! Так красиво! Вот это да!

– Надень попробуй, – нетерпеливо попросил дед.

Иляна убежала в комнату. Надела. Платье оказалось длинно и широко, но дед сказал:

– На вырост.

– На вырост, – засмеялась Иляна, обняла деда за шею и устроилась у него на коленях. Сказала на ухо: – А я ещё книгу нашла в рюкзаке утром. Это же тоже от тебя? «Острова и капитаны».

– А от кого ещё. Прочитай. Узнаешь наконец, что за «спефретус», – ответил дед. – Узнаешь – и никогда не забывай. Это мой тебе наказ.

Иляна уткнулась в его фланелевую рубашку, серую в красную клетку. Рубашка была мягкая-мягкая. Дед как-то сказал, она пахнет бабушкиными руками.

С Машей Вольновой Иляна познакомилась в «Юном программисте». У Маши дома стоял компьютер, а ещё ей плохо давались сочинения, так что они с Иляной отлично ладили, и раза три в неделю Иляна заходила к ней в гости: пособирать пазлы в четыреста деталей, поиграть с Фёрби, позаниматься задачками на «Паскале». Написать сочинение.

В тот день, когда зазвонил телефон, они как раз заканчивали пазл. Маша с неохотой взяла трубку.

– Алло. Алло! – покачала головой, округлила глаза. – Придурок какой-то. Шипит, ничего не говорит.

Она вернулась к пазлам, но телефон зазвонил снова. Маша раздражённо сказала в трубку:

– Слушаю! Алло! Это кто? Да достал уже!

– Тот же самый? – оторвалась от пазлов Иляна.

– Ага, тот же…

Телефон зазвонил в третий раз, и внутри шевельнулось холодное, дурное.

– Маш, дай я.

На том конце и вправду был только хрип, глухое шипение. Ни слова не разобрать. Но голос Иляна всё равно узнала. Крикнула, пугаясь:

– Деда!

Пулей полетела домой.

Всё, что было дальше, запомнилось вспышками, будто в «Паскале» задали сформировать случайный массив.

Вот она пытается втянуть дедушку на кровать. Вот звонит в скорую, путаясь в кнопках, и от страха никак не может вспомнить дедушкину фамилию.

Вот сидит в палате на жёстком стуле. Рука у деда какая-то безжизненная, совсем хилая. Иляна привыкла к широким ладоням, желтоватым и сильным, к пальцам с костяными ногтями и заусенцами. А на эту серую сморщенную руку страшно смотреть. Но Иляна сглатывает страх, нащупывает дедовы пальцы, крепко сжимает. Пахнет лекарствами и только что вымытым полом. Мутит. Врачи говорят про удар, медсестра ловко поправляет деда в кровати, кормит с ложечки. Иляна молча смотрит.

Вот она притискивается к дедову боку, кое-как прилаживается на край постели. Дед что-то шепчет, но ничего не понять. В палате темно и тихо. Моргают огоньки приборов, в окно сочится белёсая ночь. Наступает утро, но вокруг Иляны всё так и остаётся тёмным и тихим: почти уходят цвета и звуки. Ещё уходит голод, но зато холод преследует теперь постоянно: мёрзнут пальцы, мёрзнут руки и ноги, очень сильно мёрзнет что-то внутри. Иляне кажется, что она застыла в ледяной скорлупе.

Вот она стоит посреди квартиры. Незнакомая женщина вытаскивает из кладовки дедов охотничий рюкзак и велит складывать туда вещи. Иляна не знает, что класть, спрашивает, где дед. Женщина говорит, что завтра будут похороны. «Похороны – от имени “Харон”», – механически думает Иляна, не давая себе вспоминать о родителях, впускать внутрь мысль о том, что деда… деда…

Вот она в полупустой комнате со старой мебелью. Очень много шкафов, в шкафах – много полок, на полках – полно папок. На двери табличка «Нотариус». Рядом та самая женщина. Теперь Иляна знает, что это Надежда, её тётя. Тётя говорит что-то. Иляна не понимает. Она всё ещё плохо понимает, что происходит, хотя в свои двенадцать учится в десятом, и её называют ребёнком индиго.

Иляна всё понимает на самом деле, но не хочет думать о том, что случилось. Ей страшно. Ей холодно, и даже фланелевая клетчатая рубашка не греет.

Вот она с криком заставляет тётку положить в рюкзак синее платье.

– Да что за тряпьё такое, Иляна? Зачем тебе этот кошмар?

– Возьми! – отчаянно визжит Иляна.

– Чего так орёшь? Папа тебя совсем распустил. Да возьму, возьму, заткнись только! В ушах от тебя звенит!

Вот они едут в поезде. Тётка заставляет поесть, но Иляну тошнит на стол и на джинсы. Тётка с руганью ведёт её в туалет. Кое-как отмывает. Они возвращаются в вагон, Иляна забирается на вторую полку и затихает под простынёй. Поезд качает. Она несколько раз едва не падает, но поручень не даёт скатиться. Она думает о том, что, может быть, хочет упасть.

Они едут долго, бесконечно долго. За окном меняются города и тянется бесконечная бело-чёрно-серая полоса: белый снег, чёрные голые деревья и серое небо. Иногда Иляна слышит, как на станциях тётка разговаривает по телефону с кем-то, говорит про какие-то льготы. Иногда на старый дедушкин мобильник пишет Дёма. Пытается развеселить, шлёт какие-то шутки. В голове всплывают воспоминания, но они путаются, а у Иляны нет сил. А ещё кажется, что всё это уже было когда-то. Иляна утыкается в подушку, плачет и шепчет:

– Деда. Деда. Деда.

Зов сливается со стуком колёс. Мужчина на полке напротив читает. Он читает постоянно, и Иляна вспоминает дедову комнату и огромный шкаф, из которого она так и не успела прочитать всё. Ещё она вспоминает, что они остановились на тринадцати. Иляна не нашла ни одного тринадцатилетнего гения, а дедушка предположил, что в таком случае она станет первым.

…Вот мужчина с книгой поворачивается так, что в слабом вагонном свете Иляна видит обложку. Различает на синем фоне серебряный корабль и название: «Острова и капитаны». Она как наяву слышит в памяти – хриплым дедовым голосом, баюкающим и надёжным:

– Час был нестерпимый даже для самых смелых сердец, ибо ужасен сам ураган, а ещё ужаснее покорное этому урагану бездействие[18].

Иляна замирает. Трескаются какие-то скорлупки. Она слышит голос деда, но вдруг слышит и другие звуки вагона: щёлканье, лязг, смех.

– Ничего нельзя было предпринять. Оставалось ждать, что судьба смилостивится и переменит ветер[19].

Скорлупки со звоном падают со второй полки на пол. Иляна удивляется, что никто этого не слышит. Проходит проводница, и скорлупки хрустят под её ногами. У проводницы в руках поднос, на подносе какая-то еда, и она пахнет. Внутрь Иляны пробиваются мысли, цвета и звук.

– В таком положении бесполезно мужество, дающее силы решительным поступкам. И остаётся мужество надежды. Жить spe fretus – «опираясь на надежду»[20].

Иляна слышит знакомые слова, видит обложку. И вспоминает дедушкино заклинание и завет – спефретус.

– Опираясь на надежду.

Остатки скорлупы падают, и Иляна понимает, что, оказывается, продолжает жить.

Дома они обнаружили, что бабушка спит, а Маргаритин диван перевёрнут, распотрошён, подушки стопкой сложены у окна, а бельё валяется по всей комнате.

– Шушеры, – объяснила Маргарита. – Порезвились.

Какое-то время ушло на то, чтобы привести всё в порядок. После этого Иляна уснула, как только легла, а Маргарита долго ворочалась, несмотря на туман в голове и вязкую, въедливую усталость. Потом поднялась, пошаталась бесцельно туда-сюда. Взяла стеклянную кошечку из серванта. Вспомнила, сколько раз в детстве просила бабушку дать кошечку поиграть. Но бабушка говорила всегда: «Разобьёшь» – и не давала.

Теперь, спустя столько лет, Маргарита рассматривала вожделенную кошку. Изящная и прозрачная, на высоких тонких лапках. Спина дугой, но при этом довольный, даже отрешённый взгляд. Красное пятно на хвосте, жёлтое – на спине. Зелёное на шее и ещё оранжевое на голове. Эмаль, или глазурь, или чем там раскрашивают стекло? У кошки были острые лапы и маленький скол на хвосте. Маргарита зацепилась за него, когда гладила стекло, и на пальце выступила капля крови. Кошка начала расплываться перед глазами, и Маргарита поняла, что наконец-то задрёмывает.

Проснулась от того, что что-то щекотало нос. Попыталась отмахнуться в полусне, но защекотало сильней. Тогда Маргарита открыла глаза и поняла, что щекочут Илянины волосы. Иляна разбросала подушки, они все оказались где-то сбоку, и теперь они обе лежали в луже ясного утреннего света. За окном заливались птицы, и за щебетом Маргарита далеко не сразу расслышала телефон.

– Алло… Да, Мирра Григорьевна. Да какой сплю. Не сплю…

Она скосила глаза на часы. Будильник должен был прозвенеть через десять минут.

– У меня серьёзный вопрос к тебе, решать надо по возможности быстрее. Поэтому и звоню так рано. Чтобы было время подумать.

Маргарита вышла в кухню, опёрлась спиной о подоконник, отодвинув Мистера Яблоко, чтоб не сбросить.

– Я вас слушаю, Мирра Григорьевна.

– Иляна рядом?

– Да.

– Слышит?

– Нет. Спит.

Мигрень помолчала. Маргарита вслушивалась в тиканье часов.

– В нашей системе соцзащиты, кроме детских домов и приёмных семей, есть социально-реабилитационные центры для детей и подростков, попавших в трудную жизненную ситуацию, – наконец сказала Мигрень, будто читала по листочку. – Слышала что-нибудь о таком?

Так и хотелось сказать: «Слышала бы – наверно, была бы там, а не здесь».

– Нет.

– Это что-то вроде кризисных центров. Как кризисная семья, но больше и по-другому. Если в семье всё плохо, но в детдом пока не отдают, оформляют ребёнка туда. Там можно находиться до года. И это делается по заявлению самого ребёнка.

– И вы молчали?!

– После вчерашней проверки Иляну пока предлагают поместить в такой центр. – Мигрень замолкла – может быть, закурила. – Но это временное решение.

Зачирикал и ткнулся в стекло воробей. Маргарита отогнала его.

– Так давайте! Я уверена, она согласится! А в чём вопрос-то?

– Иляне сейчас двенадцать лет и шесть месяцев. То есть через полтора года ей исполнится четырнадцать. А у тебя через одиннадцать месяцев заканчивается испытательный срок по УДО. И тебе будет уже девятнадцать. – На том конце провода послышались шум и свист. У Мигрени за окном тоже вовсю щебетали птицы. – Понимаешь, к чему я?

– Н‐нет. Не понимаю. Какой-то подвох есть? Пока всё слишком хорошо звучит…

– Вопрос в том, что дальше. Допустим, Иляна пробудет в кризисном центре год. А потом либо детский дом, либо…

Воробей, дурак, всё колотился в стекло.

– Вряд ли найдутся добрые родственники или сказочные опекуны, которые захотят взять её. Взрослых детей берут редко. То есть этот вариант означает вот что: либо ты дожидаешься окончания УДО, четырнадцатилетия Иляны и оформляешь попечительство, либо она попадает потом в детдом.

Маргарита сковырнула с подоконника крошку. Видимо, как-то неловко двинулась, и заболел локоть, который побаливал иногда с драки с отчимом. И костяшки тоже немного ныли.

– Если всё получится с тем, чтобы попечительство оформила ты, её можно будет устроить в специальный учебный центр для талантливых детей.

– Я… понимаю, – выдавила Маргарита. Оттолкнулась от подоконника, сделала несколько шагов по кухне. Заскрипел пол. Она ничего не понимала, слова проносились, цепляя сознание только краем, как тогда, в начале, в колонии.

– Такие есть в Москве, в Новосибирске, в Екатеринбурге. У тебя же не было каких-то предпочтений, где учиться дальше? Можно попробовать выбрать что-то из этих городов. Со своей стороны я могу помочь тебе поступить в колледж в Новосибирске – при условии, конечно, что ты сама приложишь все усилия. Но это всё, что я смогу сделать. Дальше придётся самой. Добиваться, чтобы Иляну оставили в кризисном центре до четырнадцати. Оформлять опеку. Решать все вопросы.

Маргарита нажала пальцами на веки.

– А что с кризисной семьёй? Здесь, у нас? Вы говорили, есть места…

– Я уточнила. К сожалению, нет мест. – Молчание, чириканье тут и там. – Напиши или позвони мне, как решишь.

– Погодите… Мирра Григорьевна… У Иляны есть брат, он же может сам, так даже лучше… Вернее, так и должно быть, разве нет? Шансов, что ему дадут оформить опеку, куда больше! Он же брат!

– После вчерашнего его шансы действительно возросли, дядю с тётей вряд ли оставят опекунами. Он и до этого пробовал несколько раз, собирал документы, но ему отказывали.

– Отказывали? – растерялась Маргарита. А она-то гадала, чего Демьян не сделает это, не заберёт Иляну от дяди с тётей официально. – Я не знала, что могут отказать… брату…

– О, там много почему могут отказать, – пояснила Мигрень с каким-то мрачным удовлетворением. – Но Демьян сейчас и правда лучшая кандидатура.

– Так в чём тогда дело? Почему вы всё это мне рассказываете – про кризисную семью, про остальное, – а не ему?

Мигрень, кажется, усмехнулась:

– Потому что ты меня спросила, как можно помочь Иляне, а не он.

Маргарита глубоко вдохнула. Пазл вдруг сложился. И как она сама раньше, ещё вчера, этого не увидела? Ведь всё было понятно, ещё когда они акт читали…

– Ну вот. Видите, как всё хорошо выходит, – сказала она. – Я расскажу Демьяну насчёт всего этого. И он ещё раз попробует оформить опеку. На этот раз ему наверняка не откажут. И всё.

Иляна больше не будет жить с дядей и тётей, а Маргарита будет свободна. Прекрасно же!

– На этот раз ему наверняка не откажут, – согласилась Мигрень.

– Мирра Григорьевна, спасибо! Спасибо вам огромное! И спасибо за помощь с проверкой… И что акт так быстро составили…

– Не за что, Маргарита, – ответила Мигрень. – Но как бы то ни было, вопрос нужно решать – не тебе, так Демьяну. И с тем, чтобы сейчас оформить опеку. И с тем, что делать в будущем.

Да. Да. Решать. Демьяну решать.

– Спасибо ещё раз, Мирра Григорьевна.

– На связи.

Маргарита аккуратно положила телефон на подоконник, повернулась к окну. Двор стоял притихший, только от ЖЭКа шагал дворник с лопатой и из дома напротив вышел мужчина с большой чёрной собакой.

У неё нет ни денег, ни профессии. На стипендию колледжа не проживёшь. Ещё минимум одиннадцать месяцев её не возьмут ни на одну нормальную работу. Точно с таким багажом стоит пытаться решать вопросы, брать за кого-то ответственность?

Она поёжилась от того, как это звучало.

И непонятно, что с бабушкой. Что делать с этими её шушерами? Оставить её?

В комнате завозилась Иляна. Как можно быть уверенным, что в другом месте ей будет лучше? Кто дал ей право вырывать Иляну из устоявшейся жизни, какой бы эта жизнь ни была? И что Маргарита сможет сделать – там, в Новосибирске? Где это вообще?

Иляне нужен нормальный взрослый, адекватный, который не станет срываться, который будет тянуть её. Дом, забота. Нужны всякие курсы и школа, в которой её реально чему-то научат. По-любому нужно что-то ещё, что сейчас даже в голову не приходит. Вот и пусть не приходит. Это не её дело.

Маргарита посмотрела на телефон. Оказывается, ночью писал Демьян: с дядей и тётей связывались из опеки, оба в бешенстве, бухали весь вечер. Ещё бы. Она убрала Мистера Яблоко с подоконника, открыла окно, чтоб проветрить, поставила чайник. Глубоко-глубоко вдохнула. Выдохнула.

В школу они шли молча. Маргарита думала, что Иляна продолжит обсуждать вчерашнее, но она притихла, шагала, глядя под ноги. Никаких вопросов, никаких занимательных фактов. Было безлюдно, холодно, моросил дождь со снегом.

Надо было решить, что дальше. Как после уроков. Куда сегодня отправится Иляна. Надо было, в конце концов, рассказать ей про кризисный центр до того, как она узнает об этом от тёток из опеки. Ещё, наверное, надо было отвести её домой – а иначе где эти тётки будут её искать? Хотя, может быть, придут в школу…

Всё вокруг казалось таким знакомым: берёзы, хрущёвки, лужи. И одновременно всё как будто сдвинулось, поменялась какая-то крохотная деталь, как будто Маргарита так и осталась во сне, или это было какое-то зазеркалье.

Самый короткий путь лежал через её дом, прямо под окнами. Идти там не хотелось. Мама так и не ответила ничего. Маргарита окликнула:

– Пойдём в обход. Тут лужа огромная.

Иляна послушно свернула, и они обогнули двор по глухой дороге, засыпанной щебнем. Здесь почти никто не ездил, потому что для машин дорога заканчивалась тупиком. Зато крапива летом росла до пояса, и почти не было пыли. Вдоль забора, за которым начиналась территория молокозавода, они шагали к школе – вернее, уже почти бежали, опаздывая. Как хорошо, что это не её дело – следить за Иляной, за тем, чтобы она вовремя приходила в школу, за всем остальным, думала Маргарита, продираясь через прошлогоднюю крапиву и молодую траву под мелким снегом. То и дело оглядываясь на Иляну, хотела, чтобы та пошла впереди, но тропинка была совсем узкой, уже виднелся в конце пустынной дороги торец школы, ещё немного, и…

– А ну стой!

Захрустел гравий. Маргарита рывком развернулась. От тупика к ним бежал дядя. Иляна ойкнула и спряталась за неё.

– Стой, тебе говорят!

Пока Маргарита решала, что делать, успела заметить: одет дядя в какую-то рвань, обувь на босу ногу, в руке – пластиковый пакет. Даже сюда ветер доносил запах перегара.

– Развела, думаешь, да? Развела как лоха? Я тебя кормил! Я тебе игрушки твои сраные покупал! Я тебя вытащил из дыры, когда дед помер! А ты чем платишь, а?

Маргарита схватила Иляну за руку, потащила к школе, но Иляна словно застыла.

– Думаешь, умная? Думаешь, хитрее меня? Демьяна ещё подговорила? Дёма нормальный мужик, а ты его с панталыку сбиваешь!

Дядя поднимался в горку, цеплялся за подгнившие стебли, размахивал пакетом, из которого вываливались алюминиевые банки и тряпки.

– Да что ты встала! Иляна! Шевели батонами, давай, бегом, бегом!

Иляна наконец побежала, как будто через силу. Потом запетляла, как заяц.

– А мне теперь, значит, ни квартиры, ни денег, ни пособий, да? В ответ за всё такая твоя благодарность, значит? Это ты всё, тварь, ты!

Сквозило что-то общее с похмельными интонациями отчима: злоба, ненависть, растерянная жалость к себе. Если дядя и в остальном будет действовать похоже, у них есть все шансы сбежать отсюда, и потом, возможно, он ни о чём и не вспомнит… хотя…

– А‐а-а! – заорал дядя, тыча в Маргариту пальцем. – Ты! Ты вчера!.. – Он оскалился. – И сегодня к ней липнешь! А‐а-а! – ещё громче забасил он. – Это ты та зэчка, да, подружайка Илянина! Ты её надоумила на всё это, на заявление в опечку, да?

– Какое заявление? – прошептала Иляна.

– Шевелись давай, потом, – пропыхтела Маргарита, подталкивая её.

– Это моя семья! Мои деньги! Пусти её, кому сказал!

Перегаром дохнуло совсем близко. Маргарита в очередной раз оглянулась и поняла, что дядя почти рядом. Он швырнул пакет и вытянул руку.

– Да беги ж ты!

– У‐у, поймал!

Он схватил Иляну за локоть и потащил к себе. Между ними вклинилась Маргарита, Иляна вывернулась, но оступилась, и дядя подцепил её за капюшон.

– А ну не трожь её! – заорала Маргарита.

В тупике не было никого, кроме них, и во дворе молокозавода тоже, но сюда выходят окна пятиэтажки, должен же кто-то увидеть, услышать шум…

– Руки прочь! – прорычал дядя, тряся Иляну. Маргарите показалось, что он сейчас оторвёт её от земли, как шавку, которую схватили за холку. Она обхватила Иляну за пояс, потянула на себя. Иляна завизжала, отбиваясь от дяди:

– Дядя Коля, пусти-и!

– Ты кто вообще такая? Ты откуда тут вылезла? Ты мне ничего не сделаешь, мразь, ты у меня её не заберёшь!

– Это ты мне ничего не сделаешь! Ты ей никто! Ты ей никто, а ну, свалил отсюда! Отпусти, слышишь, или я тебя в землю зарою!

Бешенство. Чёрное густое бешенство. Как тогда.

Вместо того чтобы свалить, дядя с силой оттолкнул Маргариту, дыхание сбилось, она выпустила Иляну, и он надвинулся, прижимая её к забору.

– Место своё знай, если не хочешь, чтоб я тебе вторую ходку устроил! Я могу. – Он сплюнул в крапиву, попал ей на кроссовки. – Я могу! Про Иляну забудь и дорогу к нам тоже забудь, поняла?

Маргарита упёрлась спиной в забор, пытаясь отдышаться. Волосы липли к лицу, она силилась заглянуть дяде за спину, понять, где Иляна. Он ударил её в плечо, и Маргарита, согнувшись, рухнула в репей.

– Дядя Коля, не трогай её!!

Он ударил ещё раз, плечо налилось тяжестью и теплом, запульсировало.

– Рита! Рита-а! – вопила где-то Иляна. Помпон на её шапке прыгал, мелькал ярким мазком. Пока Маргарита поднималась, дядя схватил Иляну и поволок обратно к автомобильному тупику, прочь от школы, от окон… Да где же все люди, где тут все люди, почему никого нет, почему никто никогда не может помочь?! Маргарита поковыляла за ними, безнадёжно не успевая, Иляна пискляво материлась, била дядю кулаками по спине, тот тащил её, перекинув через плечо, как мешок с картошкой… И что теперь… И всё, всё… Больше никаких вопросов…

На миг она ощутила такое сильное облегчение, что ослабли ноги. Никаких вопросов. Не надо ничего решать больше. Всё решили за неё. Всё.

– Мар-га-ри-та!

Красивое у неё было имя. Красивое. Маргарита усмехнулась и бросилась вперёд, чувствуя, как окатывает стыдом за это облегчение, как липнет к спине водолазка, как отдаётся в ноге, как в глазах белеет от ярости на дядю Иляны, в котором так легко было разглядеть собственного отчима… Она ещё не успела догнать их, когда дядя поскользнулся на какой-то бумажке, может быть, упаковке от мороженого, которых тут осталось полно с прошлого лета. Когда Маргарита подоспела, Иляна отползала на четвереньках от дяди, что-то говорила, но было не разобрать сквозь рокот в ушах и собственное тяжёлое дыхание.

– Только и можете, что топтать… унижать… А сами дерьмо, ты дерьмо, слышишь? Ты пальца её не стоишь!

– Ты кем себя возомнила? Ты героиня у нас, да? Учительница народная? Ты отсидела, у тебя клеймо на роже!

Она подскочила, сама чуть не поскользнулась на той же бумажке и с размаху пнула его ногой в бок.

– Думал, я тебя не догоню? Не достану? А вот она я! Н‐на тебе! Н‐н-на!

– Рит, хватит, пожалуйста! Рита, хватит!

Она не слышала: не давая ему встать, толкала обратно в грязь, несколько раз ударила в живот. Сердце прыгало где-то не там, где положено, отдавалось ударами сильно ниже, в горле пересохло, был один хрип:

– Думаешь, я тебя боюсь? Думаешь, я хоть что-то ещё боюсь?!

– Я тебе рот порву! Ты кому дорогу перешла!

– Дядя Коля, прости! Прости, я не буду так больше! Рита, уйди от него, это из-за меня! Рита, уйди! Я не хотела, правда!

– Я её растил! Эту вошку! А ты, сучка тюремная, мне тут не указывай! Ы‐ы-ых! Уй, гнида!

Дядя невнятно матерился, запинался, уже ничего было не разобрать в криках. Но одна из фраз пробилась, слепя:

– Ты куда лезешь? С твоим УДО, блядь, дышать надо с оглядкой!

– Рита, не надо! Рита, не надо! Он же… всё уже… Рита!

Маргарита заехала кроссовкой ему по лицу, дядя взвизгнул и прикрыл нос. Брызнула кровь, фонтаном, неожиданно много, на лицо, на куртку, на землю, на Маргаритину кроссовку…

– Ты мне нос сломала, дрянь! – гнусаво пробормотал он.

– Я тебе не только нос, я тебе всё, всё сломаю! – крикнула Маргарита.

– Ты что, совсем? Рита, НЕ НАДО!

Она замахнулась и увидела перед собой в луже крови мёртвую Галю. Перестала дышать, зашарила руками позади, будто ища опору, а Галя превратилась в Лену, которая лежала, раскинув руки, избитая.

Крапива, снег, звук удара. Галя на асфальте, последняя маршрутка, Чарли, Марат, заломивший ей руки в тот последний день… Отчим…

Маргарита прижала ладони ко рту. Иляна дёргала её, кричала что-то в ухо, тянула… Она поддалась, двинулась, как сквозь плотный кисель. Руки дрожали. Хлопали рамы, кто-то, видимо, заметил всё-таки из окна. Иляна умоляла её поторопиться, тащила, а в голове звучал голос Демьяна: назад уже не откатишь. Не откатишь. Конец, конец, она всё испортила, всё…

Мокрая земля качалась под ногами. Кто-то схватил её за плечо:

– Ритка-Маргаритка… Ты как? Ты в порядке?

Она обернулась, мутным взглядом окинула Демьяна. Что он тут делал, откуда взялся? Позади, шагах в тридцати, лежал дядя.

– Ты откуда тут? – выговорила она.

– Я шёл за дядей. Он куда-то собрался утром, я решил на всякий случай проследить, мало ли, вдруг он… – Демьян поморщился, потряс головой. – Ритка-Маргаритка, прости, что я не успел вовремя… Я бежал за ним…

Маргарита ничего не понимала, в голове гудело. Она сказала только самое мучительное:

– Конец моему УДО…

Демьян оглянулся через плечо. К дяде уже стекались люди – стояли, переговаривались, но никто пока не рисковал поднимать. Демьян снова посмотрел на неё, перевёл взгляд на Иляну и опять – на Маргариту. Быстро сказал:

– Так. Сделаем так. Вы сейчас идёте в школу. Поняла меня? Никому ни слова про это всё. А я вызову скорую, наверное…

– Скорую? – скривилась Иляна. – Ему?

– Придётся. Иначе он сейчас сам куда-нибудь поползёт и настучит на тебя, Маргаритка…

– А ты что сделаешь?

– Не знаю пока. Но вам точно надо сматываться. Давайте, девчонки, в темпе, в темпе… Маргарита, напиши, как будете в школе. Лянка… – Он взял её за руки, сжал её кулаки в своих. – Лянка, аккуратней, прошу тебя, и не иди домой после школы, пока я не разрешу, поняла?

Иляна тревожно кивнула. Демьян развернулся, побежал к дяде. Иляна потащила Маргариту в сторону школы. Слова Демьяна забылись, выветрились. Перед глазами всё стояла Галя, и только теперь вспомнилось, хотя столько лет прошло: у неё в тот день была ярко-алая, ядрёная, не вишнёвая даже, свекольная помада, и это так близко было по цвету к пятну на асфальте.

Кровавое вокруг головы – кровавое на губах.

– Дёма, пусти?

Демьян притаился. Плотная бархатная скатерть свешивалась до пола, рядом он положил диванные подушки – так, чтобы свет лампы, которую он поставил на пол, не пробивался наружу. Если Ляна не заметила его, может и отстать.

– Дёма!

Он вздохнул. «Не заметила», «может и отстать». Про кого угодно, не про Ляну.

– Ну что тебе опять, а?

Он приподнял край скатерти. Ляна просунула голову внутрь, под стол, и её лицо расплылось в широкой улыбке:

– Пусти?

– Спрячешься от тебя, – проворчал он, давая ей место. Иляна втиснулась под стол, потянулась задёрнуть скатерть. – Да не трожь… Опять опрокинешь всё.

Ляна послушно уселась на его подушку, косясь на учебники. Демьян задёрнул скатерть, под столом воцарилась розово-рыжая душноватая полутьма. Он не стал сгонять с подушки Ляну, но вытащил из стопки, на которой стояла лампа, «Ёжика в тумане».

– На. Это тебе больше понравится. Учебник отдай.

Ляна, уже успевшая завладеть литературой за пятый класс, охотно поменялась на «Ёжика». Демьян взял карандаш, продолжил читать, подчёркивая и делая на полях пометки. Минут десять «Ёжик» гарантировал. Но не более.

Снаружи, с кухни, доносился запах готовящегося супа. Мама с кем-то разговаривала по телефону, смеялась. Потом позвонили в дверь, пришёл отец. Демьян вполуха послушал их разговор – про работу, про родительское собрание, про какой-то семейный фильм, на который отец предлагал сходить всем вместе. Подумал, что, может, Ляна уже и высидит полтора часа в кинотеатре, и вернулся к фольклору и жанрам. Ненадолго: Лянка опрокинула лампу.

– Вот что с тобой будешь делать, а, Лянка…

– У вас там всё в порядке? – окликнула мама, привлечённая грохотом.

– Нормально, – ответил Демьян.

– Мы мотыльки! – весело добавила Ляна.

– Это ещё почему? – пробормотал он, ставя лампу нормально.

– Мы как будто под абажуром.

И правда, похоже. У деда в квартире стоял старый торшер, вроде как ещё бабушкин, с розово-оранжевым колпаком, бархатным, с кисточками, сшитым будто из той же ткани, что и их скатерть. Летними вечерами, если открыть форточку, мушки и комарьё налетали ровно под абажур, метались там возле лампы. По ткани скользили тени, снаружи это было почти как мультик – Лянка залипала похлеще, чем на «Ёжика».

Сейчас она улеглась на пол, устроив книгу у него на коленях, покачивала ногой в носке с дыркой.

– Кудряхами своими не щекочись.

Она засмеялась, погружённая в буквы. Он, не отвлекаясь от учебника, потрепал её по пушистой макушке. Его это забавляло: будто пружинки трогал или овечью шерсть.

– Мотыльки, борщ будете? – заглянула минут через пять мама.

– Будем, – встрепенулась Ляна.

Демьян закрыл литературу, потянулся, насколько позволяло пространство. Тоже кивнул. В этот же момент раздался звонок, отец открыл дверь, и с покашливания, с приветствия, со знакомого стука сумки об пол стало понятно, что пришёл дед.

– Мам, – напряжённо спросил Демьян, – а за хлебом сходить не надо?

Мама покачала головой, шутливо потянула его за руку из-под стола, но по глазам её Демьян видел, что она всё понимает.

– Пошли руки мыть, Лянка, – вздохнул он.

В ванной Ляне вздумалось пускать мыльные пузыри сквозь колечко из пальцев, и он поддался, навёл мыла, стал пускать вместе с ней. Не то чтобы он фанател от таких вещей, но очень уж хотелось оттянуть встречу с дедом.

– Привет, Ляночка, здоро́во, Демьян, – поздоровался тот, когда они наконец появились в кухне.

Все уже были в сборе: мама в подаренном фартуке ставила на стол тарелку с хлебом, отец у окна чистил чеснок, дед точил нож.

– Привет, деда! – бросилась к нему Ляна. – Папа, привет!

– Привет, – сдержанно, сразу со всеми поздоровался Демьян. – М‐м, как пахнет вкусно, мам!

– Очень, – поддержал отец, улыбнулся, раскладывая возле тарелки дольки чеснока. – Как дела, Дёмыч?

– Да потихоньку, – уклончиво ответил он.

– Экзамены как? – требовательно уточнил дед.

– Математику сдал, русский тоже. Литература осталась.

Дед хотел спросить что-то ещё, но Ляна вовремя принялась выплетать из его бороды косички. Будь это кто угодно другой, дед резво отбрил бы, но в Лянке он души не чаял, позволял.

Мама расставила чашки с борщом – пахло и правда так, что скручивало живот. Из приоткрытого окна веяло снежной свежестью, с горки доносились крики, скрип ледянок. Демьян сел за стол подальше от деда, потянулся за хлебом. Взял ложку.

– Осторожней, Дём, горячо!

Он подул, глотнул.

– Волшебно, мам.

Дед подмигнул:

– Оль, а можно волшебство удвоить?

– В смысле, мяса побольше? – уточнила мама.

– Тогда и мне, – попросил отец.

Ляна продолжала играть с дедовой бородой, мешая ему есть. Дед аккуратно отсадил её на соседний стул. Она совсем недавно выросла из своего детского столика, ужасно гордилась, что ест наконец-то за общим.

– Деда! Я не доплела!

– Что ж ты там такое плела?

– Ловец снов.

Дед с мамой дружно вздохнули. Вряд ли дед знал, что такое ловец снов. Промокнул бороду салфеткой, сказал:

– Потом доплетёшь, когда доем. А то не для кого будет сны ловить, растаю. Оля, Тёма, спасибо вам, что зовёте. Сам-то я себе не больно готовлю…

«Спасибо, что зовёте». Демьян хмыкнул про себя. Будь его воля, он бы деда не раз в неделю, а максимум раз в месяц звал. А может, и вообще бы не звал.

Некоторое время ложки в тишине звякали о тарелки. Потом Ляна подняла голову:

– А со сладким у нас сегодня как?

– Доешь – узнаешь, – ответил отец. – Лянка! Ну что ты ногами болтаешь опять! По коленке мне заехала!

– Не мотылькайся, – велела мама. – Дём, дай-ка сметану, пожалуйста.

– А мне мяса! Как деду с папой! – потребовала Ляна.

– Тебе салфетку под подбородок, Лянка, – пробормотал Демьян. – Вся в сметане. Белая, как…

– …ангел, – предположил отец.

– Я ангел, – тут же гордо согласилась Ляна.

– Ангел – крылья в борще, – хмыкнула мама. – Ляночка, аккуратней ешь.

– А со сладким-то что? – настаивала она.

– Сначала поешь как человек…

– Я ангел, мне можно с конца начинать…

– Если с конца, то это с мытья посуды, – хихикнул отец.

– Я помою, – влез Демьян. Мама потянулась через стол, провела ладонью по его волосам. Он внутренне зажмурился от удовольствия, но сделал вид, что пытается увернуться. Мама хлопнула его по загривку в шутку.

– Спасибо, Дём.

– Только не разбей смотри, как в тот раз, – проворчал дед, который уже полгода припоминал разбитую конфетницу из синего хрусталя. Мама говорила, что это важно ему как память о бабушке, а Демьян считал, что дед просто подковыривает его при всяком удобном случае.

Паршивая овца. Не наш. Дед никогда так не говорил вслух, но всё равно было слышно.

– Я боюсь, что от отдачи будет больно.

– Один раз выстрелишь, почувствуешь, как это, и потом будет уже не страшно.

– А ты боялся?

– Конечно.

– А сейчас не боишься? Отдачи?

– Сейчас не боюсь.

– А чего боишься?

– Длинный список, Лянка. Стреляй давай.

Лянке исполнилось пять, и её стали отпускать во двор под его присмотром. Мама напутствовала:

– Чтобы я в любой момент могла выглянуть в окно и вас увидеть, понятно?

«Понятно» относилось к Демьяну. Лянка могла сколько угодно перемножать трёхзначные числа в уме, рассуждать о чёрных дырах и цитировать «Муми-троллей», но при этом не понимала порой простейших вещей. Вот и теперь, вопреки его просьбам не носиться со скоростью урагана, её лохматая голова мелькала то в одном, то в другом конце двора: то на качелях, то в песочнице, то возле баскетбольной площадки, где парни-старшеклассники запросто могли попасть мячом, задеть или просто споткнуться о худую, мелкую Лянку.

Обязанность присматривать за ней на прогулке не приводила Демьяна в восторг, но и досады не вызывала. Было в этом что-то уютное, что-то книжно-братское, почти крапивинское: ловить её из песочницы, перемазанную, хохочущую, или вытаскивать из дворовой кучи-малы растрёпанную, яростно спорящую с кем-нибудь. Демьян, конечно, ворчал на неё, но ещё чувствовал что-то тёплое, тихое, как когда мама подходила сзади, клала ладони на плечи, качала легонько туда-сюда: Дёма-Дёма.

Он одёргивал на Лянке платьица, вытирал испачканные в песке щёки, снимал с качелей, искал по детской площадке её ленты, крабики, какую-то мелочёвку… По субботам, когда можно было лечь попозже, они оставались во дворе допоздна. Уходили другие дети, спускались сумерки, Ляна копошилась возле клумб, рассматривая цветы, сооружая себе венки, браслеты, песочные пирожки. Иногда он играл вместе с ней, и она повизгивала от восторга, глядя, как он строит дома из песка, или наряжает её кукол, или учит делать многоэтажные секретики, как в старых книгах. Иногда она возилась одна, время от времени вскидывая голову, находила его взглядом и возвращалась, успокоенная, к своим делам. Он сидел на лавочке на краю площадки, читал что-нибудь вполглаза, смотрел вверх, на зажигающиеся окна. Дома́ стояли по сторонам двора, образуя просторный квадрат, и в центре, в темноте, сидя на лавочке на его дне, Демьян чувствовал себя на краю вселенной. Горели фонари, тускло пробивались сквозь зелень Лянкины любимые Близнецы, и окна, окна зажигались близкими звёздами, цветными, крупными, и светилось их собственное кухонное окно, в котором показывался иногда силуэт мамы.

Демьян окликал сестру, они вытряхивали песок, землю и листья из босоножек, выкидывали из карманов пластилиновые шарики, бумажки и лепестки и шагали домой. Отец наливал чай, были бутерброды с холодными котлетами, мама смеялась своим мягким, заразительным смехом, и Лянка подтягивала хриплым высоким колокольчиком.

В тот вечер они тоже уже возвращались, были на полпути к подъезду, когда Ляна сунула руку в карман, порылась, остановилась и охнула:

– Дёма, я динозавра забыла!

У неё были пластмассовые формочки-динозавры – три красных монстра, нежно любимых, исцарапанных, поломанных и склеенных. Как она умудрилась забыть одного из них в песочнице – уму непостижимо.

– Шуруй. Я тут подожду.

Ляна побежала раскапывать в песке потерянного динозавра, а Демьян прислонился к фонарю, глядя на неё, думая про завтрашний доклад по биологии. Что-то громко хлопнуло, полыхнуло и толкнуло в спину. Он упал, прокатился кубарем, бросился к Лянке, перехватил её, с глазами по пять копеек, и только тогда оглянулся. Не нашёл их окна́, и их этажа тоже не было. Целого подъезда не стало. В ушах запоздало зазвенели стёкла, которые вынесло взрывом. По стенам соседних подъездов разбежались трещины. «Когда успели? Газ же, да?» – заторможенно подумал Демьян, прижимая к себе Ляну. Она царапалась, просила что-то, потом заплакала. Он только тогда понял, как сильно её сжимал.

– Всё, устала. Не могу больше.

– Можешь.

– Не могу.

– Тогда давай я подержу. А ты просто целься.

Дед скрипел стулом, Демьян устроился на краю дивана. Чужие, всегда холодно-вежливые друг с другом, терпеть не могшие сидеть за одним столом, а теперь вынужденные не только за одним, но и без всякой компании. Больше не было отца, не было мамы, а Ляна ковырялась в соседней комнате с лоскутками в бабушкиной шкатулке. Мурлыкала что-то себе под нос.

Ни она, ни Демьян почти не помнили бабушку, но оттого, что это была мамина мама, Демьяну казалось, что мама тоже играла когда-то с этими лоскутками, шёлковыми обрезками, блестящими лепестками. Захочешь – сложишь цветик-семицветик, загадаешь желание, пустишь лепесток по ветру, и всё вернётся.

– Будете жить со мной, – сказал дед, глядя на Демьяна. Его сухие, в старческих пятнах, сильные и крепкие ещё руки лежали на столе, не дрожали. Демьян стиснул свои кулаки в карманах. – Оформлю опеку. Лянке шесть, тебе тринадцать… Тебя точно вытяну до восемнадцати, а там, если что, подхватишь.

Демьян смотрел в прозрачные сероватые глаза деда – цвет был такой, будто его, Лянину и мамину густую серую краску размыли водой, разбавили. Смотрел и пытался представить, каково это: жить с ним. Если бы ещё в их доме… Но их квартиру снесло взрывом, дом вообще разломило напополам, только боковые подъезды уцелели. Жить теперь можно было только здесь, в квартире бабушки с дедушкой. Демьян засыпал тут и думал: будто коробочку с прошлым открыли. Старые обои, портновский мел, газеты по стенам, залежавшийся ситец. Поплин, кримплен из того века, воспоминания с того света. Пыльный сервант, а за стёклами – осколки синей конфетницы.

В каждой комнате на стене висел тяжёлый ковёр, и Демьяну казалось, что его заматывают в этот ковёр, затыкают рот, и нечем дышать от пыли и памяти. Он входил в квартиру, и скрип двери был первым звуком тоски, гудевшей здесь постоянно, в каждом углу. Наверное, его должно было хоть немного примирять со всем этим то, что в детстве тут жила мама… Но теперь от мамы не было и следа. Если только старые книги, которые листала сейчас Лянка…

Ящики для рассады – пустые, с крупинками земли, засохшими с давнишних времён, со стручками семян, рыжими лепестками ноготков. Едкий запах проявителя из кладовки. Счётчик, обмотанный изолентой. Распотрошённое радио на клеёнке. Пожелтевшие кружевные чехлы на подушках и холодильник с сильным запахом мазей. Комок ваты, окаменевший, прилипший к этажерке рядом с тёмной баночкой с застывшим йодом.

– Не хочу тут, – хрипло сказал Демьян.

Не думал так говорить: глупо было и бесполезно, больше-то негде. Но при мысли остаться с дедом, который его не признавал никогда, корил шёпотом маму, что связалась с его отцом, ругался втихаря, что у неё чуть жизнь под откос не пошла из-за первого брака, из-за случайного ребёнка… В лицо Демьяну никогда такого не бросал, но всё было ясно.

«Не хочу тут». Он ждал, что дед станет стыдить, фыркнет, ответит что-нибудь колкое, как обычно. Но дед сказал:

– И я не хочу, Демьян. Мы не сживёмся и Лянке всё к тому же испортим. – Взял с дивана папку с его документами, подготовленными для опеки. – В кадетское училище наше не думал? По возрасту проходишь.

– Только с Ляной… – Вышло хрипло, Демьян прочистил горло. – Только с Ляной не запрещайте видеться.

Деду это не очень нравилось. Но он кивнул. Ещё бы он не кивнул. И Демьян тоже кивнул.

В будущем их встречи втроём никому удовольствия не приносили: дед нервничал, Демьян злился, Лянка подросла, стала чувствовать напряжение. Но у них всё равно оставались дни, украденные часы, когда она убегала к нему из школы, и они гуляли по городу, Лянка рассказывала про какие-то свои горести. Иногда заходили в тир, а иногда забредали в их старый двор, стояли, глядя на чужие окна, и раскапывали секретики. Земля, фольга, сухие жучки, маргаритки и ноготки. Цветик-семицветик, пух, кленовые самолётики. Оторвёшь лепесток, пустишь по ветру, загадаешь желание, и всё сбудется.

– А если бы по правде надо было в кого-то выстрелить, ты бы выстрелил?

– Не знаю, Лянка. Суть же не в том, чтобы непременно стрелять, если есть пушка. Суть в том, чтобы все вокруг думали, что я умею стрелять.

Демьяна тревожило, что Лянка никогда не заговаривала о родителях. Даже не вспоминала, как будто и не было. Дом помнила. Книги помнила. А маму с папой – как будто нет. Он и хотел напомнить, спросить нарочно, и страшно было тревожить. Даже не замечал ни разу, чтоб она плакала, – хотя с тех пор, как он поступил в кадетское, они и видеться-то стали раз в пару месяцев.

И всё-таки однажды не выдержал, спросил деда. Они втроём собрались в кафе: Демьян в увольнительной, у Лянки каникулы, дед пенсию получил – гуляли. Сидели за круглым столом в красивом месте, уже принесли пирожные и салаты, дед попивал, мурлыча от удовольствия, кофе, а Лянка ушла мыть руки. И Демьян выпалил:

– Она хоть про родителей вспоминает?

Дед скосил на него глаза:

– Нет.

– Это нормально вообще? – вырвалось у Демьяна. – Что она вот так… будто в коробочку всё спрятала и выкинула.

«Коробочка» неприятно резанула, вспомнилось, как заполнял бумажки на коробки на складе в училище. Как Колька, подмигнув, попросил уронить пару бланков.

– Или сама спряталась от всего, – тяжело сказал дед. Оглянулся на дверь, за которой скрылась Ляна, подался к Демьяну ближе: – У всех по-разному. У неё вот так. Не лезь!

– Но как-то… неправильно это.

Ему и за Ляну было страшно, и за маму с папой обидно, и завидно: он бы тоже хотел отключиться от всего этого, не думать, позабыть. Не было его жизни до взрыва, до училища. Только сейчас всё началось. А там, сзади, ни тоски, ни горя. Очень хотелось просто жить, не волочь всю эту боль из прошлого за собой.

– У всех по-разному, – строго повторил дед. – Она умная, Лянка, она душу свою бережёт. Не то что мы с тобой.

«Мы с тобой»? Демьян до этого и не думал, что дед чего-то там страдает. Молчит, ворчит, указания раздаёт.

– Алина уж пять лет как ушла. А всё больно. А тоска какая… Нет, нет, пусть уж лучше Иляна ни о чём об этом и не думает даже.

А, так он не о родителях вовсе! И в голову не пришло бы, что он по бабушке скучает… Демьян вздохнул. Дед вздохнул. Демьян хотел было спросить, но вспомнилось Колькино: «Просто поставь вот сюда и не задавай вопросов. Тебе пара тысяч лишняя?» Пара тысяч была не лишняя: сводить Лянку в книжный в очередную увольнительную, да и копить потихоньку. Понятно, по тыще не скопишь, но ещё оклад в училище, кое-какие мелкие заработки – глядишь, к восемнадцати что-то накопится. Лишним не будет.

Хлопнула дверь, и к столу с криком «Вспомнила!» подлетела Ляна.

– Что ты вспомнила? – усмехнулся дед, помогая ей взобраться на стул.

Демьян его по-прежнему недолюбливал, но, глядя, как Лянка к нему ластится, как смеётся, как он нарезает ей медовик на кусочки, оттаивал понемногу, встреча за встречей. Взглядом говорил на прощанье: спасибо за Лянку. Дед, кажется, понимал. Как будто отвечал, тоже взглядом: не подведи смотри.

– Девятнадцать! Девятнадцатилетний Антон Иванов придумал рецепт современного мыла!

– Ох, врёшь, Лянка, ох, выдумываешь! Не было никакого Антона Иванова, а мыло придумали ещё шумеры.

– Ну вот откуда ты всё знаешь, деда…

– Я не удержу.

– Удержишь. Вот здесь берись. И вот так держи.

Сначала это было просто подработкой на училищном складе, потом его пару раз просили доставить кое-что по конкретному адресу в увольнительную. Потом ещё раз, ещё. Он не знал, что внутри, заставлял себя не задумываться и делал то, что просили, тем более что за это неплохо платили.

Деньги копились медленно, страх – быстро.

Лянка росла, перепрыгивала через классы. Провал в доме оставался всё дальше, трещины зарастали заботами и вопросами. Они перестали ходить в старый двор, зато при всякой возможности шли пострелять или в компьютерный клуб. Демьян гонял в головоломки и бродилки, Лянка выписывала какие-то символы, знаки – программировала. Иногда он стоял у неё за спиной, смотрел в экран. Хотелось положить руки на плечи, качнуть туда-сюда: Ляна-Ляна. Почему-то не делал этого.

А потом узнал, что дед умер. Что Лянку забрала мамина родня, увезла в другой город. И самое жуткое – что это случилось уже месяц назад. А он сидел в своём училище, за всеми своими делами, и не знал.

– Как так оно шло так долго? Как так оно шло так долго?!

Он с криком швырнул письмо на пол, ударил кулаком в диванную подушку в приёмной директора. Страшно было не то, что дед умер. Страшно было, что Лянка, так к нему привязанная, уже целый месяц была… где? И он, брат, не пришёл к ней, не защитил, не утешил!

– Неужели даже позвонить нельзя было? – спросил он, слыша, как в голосе звенят слёзы.

Они все думали, что он плачет по деду, последнему родному человеку из взрослых. А он из-за Лянки плакал, маленькой, хрупкой, она могла на дерево влезть, не труся, в подвал пойти ночью без фонаря, могла вступиться за слабых перед кем угодно, но она совсем не умела защитить себя… Только спрятать всё чёрное в коробку, переложить лоскутками и убрать на полку, в чулан поглубже. Но её потом вывести надо было из чулана, в прошлый раз они вдвоём с дедом кое-как справились, но теперь она была одна, никто не вывел, не протянул руку…

До выпуска оставался месяц. Директор убеждал его, говорил, дядя с тётей его не ждут, его вообще ничего не ждёт в чужом городе, всё заново… Сестра – другое дело, она ещё совсем маленькая, а ему ещё месяц – и солидное образование за плечами. Так стоит ли срываться, тревожить сестру, устраиваться на новом месте, если можно подождать, потерпеть немного…

И Демьян поддался. Потому что, кроме училища, тут были Коля и Конс, уже выпустившиеся и обещавшие – как только закончит – работу за уже совсем другие деньги. А деньги теперь точно были нужны, на оклад с сестрой не проживёшь.

– Мне нужно хотя бы на пару дней к ней съездить. Просто проверить, как она там.

Его отпустили.

– Дём, а что делать, если промазываешь раз за разом?

– По мишени?

– По жизни.

– Ну… мне нравится думать, что главное тут выносливость. Терпение.

– Найдётся ли кто-то, кто, бросая целый день дротик, не попадёт однажды в цель?

– Вот-вот. Это откуда?

– Из Цицерона. Деда так постоянно говорил.

– Во-от, мы с Цицероном сходимся. А ты слишком заморачиваешься всем, Лянка. Промазала и промазала, с кем не бывает. Попала – хорошо. Промазала – живи дальше.

Иногда Демьяну казалось, что страницу перевернули, не дав ему дочитать. После училища жизнь опять поменялась слишком резко: новый город, новые люди, ещё один новый дом, который и не был домом. И только Лянка во всём этом оставалась неизменной, последней ниточкой, ведшей в прошлое, к их подъезду.

– А‐а, – сказал дядя без всякого выражения, когда он впервые постучал в дверь на верхней площадке трёхэтажки-развалюхи. – Явился.

Может, узнал его – многие говорили, что Демьян и Ляна похожи. Может, директор училища позвонил предупредить. Да какая была разница?

– Здрасте. Где Иляна?

– На комиссии какой-то с Надькой. К школе готовятся.

Демьян даже не знал, в какой класс должна была пойти здесь Ляна. Помнил только, что ей двенадцать.

– Ну надо, дак жди.

Дядя харкнул, скрылся в соседней комнате, и Демьян наконец огляделся. Уж как тухло было у деда, здесь было тухлей. У деда, по сравнению с этим, практически хоромы…

Надо проверить, кстати, что там с его квартирой, кому она. Наверняка дядя с тётей подсуетились уже, но всё же…

Под потолком моргала голая лампа, линолеум под ногами лип, как будто похрустывал немного. Пахло то ли землёй, то ли кошачьим лотком. В открытую дверь кухни виднелись банки с крупами вразнобой, вились какие-то мушки. Демьян не заметил, как задремал после бешеной дороги в этой душной комнате. Слышал сквозь сон, как хлопала дверь, как кто-то препирался за стеной, что-то звенело. Открыл глаза, когда его потрясли за плечо.

– Лянка!

Ляна, нечёсаная, в безразмерной кофте, которую сваял ей дед, улыбнулась тенью прежней улыбки:

– Привет, Дём.

Он растерялся, хотел сказать что-то, но вышел какой-то сип. Он прокашлялся, но всё равно не знал, что сказать, как её утешить, как объяснить, почему он не пришёл раньше. Лянка забралась к нему на колени, уткнулась лицом в рубашку и промочила насквозь. Он осторожно гладил её по волосам, пытался говорить что-то, какие-то «ну всё, всё», «хватит», «ох, Лянка…», а потом поймал вдруг старое-старое ощущение: гладить её по макушке было как трогать пружинки или овечью шерсть.

– Эй… ну не плачь… Я тебя не оставлю больше. Через месяц закончу училище и буду жить с тобой. А пока буду приезжать. Смотри, я тебе тут привёз кое-что…

Дядя с тётей давно уснули, они сидели вдвоём в Лянкиной комнате. Демьян отмыл тут всё, как мог, и стало возможно дышать по крайней мере. Все Лянкины растения – он сначала подумал, что она, сумасшедшая, дедову рассаду перевезла, но нет, оказалось, её собственные, – выстроились на подоконнике, а стёкла стали почище, хоть и в разводах.

Устроились на кровати, свет погасили. Демьян подоткнул одеяло вокруг Лянки, чтоб не дуло. Посмотрел в окно и подумал, что, если забыть, что прошло столько лет, можно представить, что они дома. Что ничего не было.

Лянка, видимо, представила то же. Прерывисто вздохнула, но не сказала ни слова.

– Ну… как ты тут?..

– Живу, как видишь. – Она пожала плечами, свернулась клубком. Пробормотала из-под одеяла: – Я писала тебе… Ты не отвечал.

– Мне не пересылали. До меня ни одно письмо твоё не дошло! – Он яростно помянул директора, но потом подумал, что дело могло быть не в нём, а в дяде с тётей, которым вовсе не улыбалось, чтоб Лянка ему писала.

За окном кто-то засвистел, крикнул, шлёпнулся – поскользнулся, наверное. За стеной храпел дядя.

– Я только вчера узнал. Правда. Я сразу помчался к тебе, Лянка… Электричкой с тремя пересадками…

– Ты был дома?

Дома?.. Он не сразу сообразил, что она говорит о квартире деда.

– Нет. Не был пока.

Ляна ничего не ответила. Так непохоже на его сестру, которую обычно было не заставить молчать. Он сказал, лишь бы нарушить неуютную тишину:

– А что дальше? В смысле, какие планы? Чего тебе хотелось бы?..

Как же глупо это прозвучало, просто идиотски. Это он должен решать, что дальше, а не у неё спрашивать. Но Ляна ответила спокойно и без раздумий:

– Я в универ хочу.

– В универ?..

– Ну, может, в какой-то институт, в образовательный центр, неважно. Важно, чтобы там были компьютеры и чтоб никто не мешал.

– И что бы ты делала там?

– Мало ли! – Ляна выбралась из-под одеяла, глаза сверкнули. – Вообще, в идеале – решала бы проблемы тысячелетия, но…

– Чего?..

– Это список такой, – объяснила она. – Математические проблемы, которые никто не может решить уже много лет. Если решаешь хоть одну, дают миллион долларов… Это круто, но, честно говоря, я бы хотела просто так этим заниматься. – Ляна слезла с кровати, потащив за собой одеяло. – Например, есть проблема перебора, это из теории алгоритмов. Если её решить, это перевернёт криптографию! Представляешь?

– Не очень, – улыбнулся Демьян. Смотрел, как она ходит от стола к окну, жестикулирует, что-то объясняет ему про вычислительную сложность, про какое-то полиномиальное время. Она теперь наконец-то походила на прежнюю Лянку.

– Ну вот… Но чтобы к этому всему подступиться, нужно много чего изучить. Не науке, а мне, конечно. – Она засмеялась, и он попытался вспомнить, когда слышал это в последний раз. – Проблема в том, что я не понимаю, с какого конца взяться. Слишком много областей, одна торчит из другой, они все связаны. Я иногда читаю что-нибудь, и там один термин, другой… Лезешь их разбирать и падаешь в дебри. – Лянка сдула со лба чёлку, упёрла руки в боки. – Мне нужна карта. Я в лесу брожу без карты, понимаешь? Как дурак какой-то. Но в школе учителя как будто слыхом не слыхивали о таких вещах… Даже деда не мог помочь особо.

Голос дрогнул, Лянка замолчала.

– Иди на кровать, – позвал Демьян. – Пол холодный.

Она вернулась, и он снова укрыл её одеялом.

– Хочется, чтобы рядом были люди, которые могут тебя направить, – грустно вздохнула Ляна. – Книг недостаточно. Книг никогда не достаточно. Нужны люди…

В окно заглянул месяц, в комнате стало светлей, засеребрились углы стола и шкафа.

– Жаль, что я не могу тебе дать всё это. Прямо сейчас.

– Никто не может, наверное, – откликнулась Ляна, но без обиды или упрёка. – Да и какие тут профессора… – Она обвела комнату взглядом. – Дядя с тётей меня даже в лицей не пустили. Хотя меня звали… Так что только школьная библиотека. – Лянка усмехнулась. Вдруг прижалась к нему. – Дём. Дём, не пропадай так больше?

– У меня руки дрожат.

– Подними локоть повыше.

– Это поможет?

– Нет. Но будет выглядеть мощно. Может, подумают, что ты профи. А пока думают, у тебя будет время прицелиться.

Он попытался оформить над Ляной опеку сразу же, как исполнилось восемнадцать, но в опечке отказали: мол, слишком молодой, начнёшь гулять с девочками, забудешь про сестру. Он не знал, как сдержался, не вмазал этим тёткам.

Нужны были положительные характеристики, работа. Он устроился в ТЦ охранником и восстановил связь с Консом, чтобы была и настоящая, прибыльная работа. Дядя с тётей к себе не звали, но пришлось им потесниться: денег на съём было жаль, да и не так уж часто он ночевал у них – раз-два в неделю. Зато мог теперь чаще бывать с Лянкой, мог, совсем как раньше, читать ей что-нибудь на ночь. Засыпать самому всё чаще не получалось, лезли мысли, душила эта квартира и серость на горизонте – как дедов взгляд. Дед будто выплывал из небытия, махал на него – мол, не подхватил, не дотягиваешь, не можешь. Чем занимаешься, Демьян, вместо того чтобы нормально выучиться и работать? Щенок. Приблудыш.

А чем он занимался вместо того, чтобы выучиться и работать? Перевозил БАДы и антидепрессанты, произведённые без лицензии, – чаще всего в соседние города, но пару раз пришлось метнуться в Москву и в Питер, – администрировал платформу, через которую можно было заказывать их без лишних вопросов. Иногда ловил себя на желании оставить пачку-другую антидепрессантов себе.

Обычно он получал адрес, пароль от ячейки и наличные на дорогу. Иногда выдавали сменные симки, иногда – левые телефоны. Иногда катался по банкам, возил документы, оформлял ИП, открывал счета – это была «видимая», «физическая» часть схем Конса, который занимался обналом и офшорами для небольших бизнесов. Демьян не совсем понимал, как это работает, но Конс обещал помочь с документами на Иляну, как только понадобится, – в обмен на это Демьян не пытался вникать, не задавал вопросов. Насчёт документов решили, что сделают поддельные: мол, она сирота, и вообще нет никого, кроме брата. В целом можно было устроить всё хоть сейчас, но Демьян хотел подкопить ещё, прежде чем уезжать. Ну и опеку хотел оформить легально, если получится. Хотя бы опеку.

В мерзопакостный день в середине марта он пришёл к вечерней школе сильно заранее. Пришлось навернуть с десяток кругов, коротая время. В какой-то момент ему стало скучно, он свернул на соседнюю улицу, пошёл по мокрому тротуару, поглядывая на часы. В выбоинах рябили грязные лужи, тротуары превратились в чавкающую дрянь. В такую погоду казалось, что та же дрянь покрывает его самого снаружи и внутри тоже.

Что дальше? Кроме того, что он должен вытащить отсюда Ляну, не было ни идей, ни желаний. Жизнь за спиной казалась скомканной и сумбурной. Помнились вечера дома, до взрыва, но это было уже так давно, так радостно, что будто и вовсе нереально. Единственным доказательством была Лянка… Ради которой он и тащил всё это теперь. Демьян покосился на тёмную спортивную сумку через плечо, вздохнул и наступил прямо в грязь. Вспомнил, что вечером должен встретиться с Консом. Вряд ли успеет зайти домой – да и не было у него особого желания лишний раз туда заходить. И сил особенно не было: ни ждать, ни думать. Хотелось вывалиться из собственной жизни. Лечь где-нибудь на остановке, закрыть глаза и исчезнуть.

Шёл ледяной дождь, грохотали карнизы, и с водосточных труб срывались трескучие водопады. Под козырьками подъездов жались прохожие и кошки. Демьян подумал, что и ему хорошо бы нырнуть куда-то, чтоб не промокнуть совсем. Он присоседился рядом с мелкими пацанами под грибком песочницы, потёр глаза, заметил формочки, забытые, наверно, ещё с прошлого лета. Вспомнились несчастные Лянкины динозавры. Или, наоборот, счастливые: если б она не оставила их тогда, они бы зашли в подъезд…

Кто знает, как было бы. Он опустил голову. Подумал, что, может, стоило бы зайти.

Но тогда и Лянки бы тоже не было…

Демьян представил, что её нет. Вообще нет, никогда. Что он один – сначала с родителями, потом с дедом. Потом – совсем. За шиворот упала капля, прокатилась под толстовкой вдоль хребта до копчика. Демьян дёрнулся, повёл лопатками, прогоняя холод. Нет, нет. Как же это неправильно – мир без Лянки. Он взглянул на мокрую ярко-зелёную афишку, принесённую ветром и прилипшую к бортику. Вчитался, чтобы прогнать жуткие мысли. Какая-то тётка. Какая-то лекция…

Дождь утихал. Демьян поднялся, повертел головой, разминая шею. Голодный, невыспавшийся, растревоженный мыслями, лабиринтом узких и мелких улиц он побрёл обратно к вечерней школе. От школы в ней осталось одно название: раньше там вроде как правда было что-то вроде ПТУ, а теперь гнездились псевдоколледжи, бизнес-инкубаторы, инфоцыганщина и парикмахерская для собак.

Его, как обычно, ждали в подвальчике у спортивного зала. Демьян кивком поздоровался, скинул сумку, расстегнул молнию и вытащил коробки из плотного картона без этикеток. Получил плату, вышел, пятернёй стряхивая с волос капли. На доске объявлений у дверей заметил ту же афишку – видать, разбросали по всему району. Тётка на фотографии сначала напомнила мымру из опечки, но потом показалась поприятней: немного седая, спокойная. Скорее на маму похожа… была бы, если бы мама дожила до этого возраста. Привычно скребануло внутри, как будто кто-то залез железной перчаткой под рёбра, шевельнул там пальцами. Рука убралась, несколько секунд понадобилось, чтобы выровнять дыхание. Демьян смотрел в эти секунды на женщину и думал о маме, машинально пробегая глазами: «Школа-интернат для одарённых детей». Ого. Неужто в этой дыре какая-то школа открывается?

Оказалось, нет. Школа была в Новосибирске. Какой-то тамошний лектор приезжал, анонсировал набор на новый учебный год. «У них там своих детей не хватает?» – на автомате подумал Демьян, но вчитался уже куда внимательней: «Доцент НГУ, куратор программы “Шанс” Викторова Л. А. расскажет о траекториях обучения и условиях поступления. Актовый зал гимназии № 1, вход свободный».

Когда? Сегодня? Да ладно.

Он усмехнулся. Всё равно делать до встречи с Консом было нечего.

Он пошёл через весь город. Добрался до гимназии. У калитки толпилась очередь, так что он перешёл раскисшее футбольное поле, перемахнул через забор на территорию и вошёл в холл. Ого тут у них… Шикарная доска с расписанием, пуфики, какие-то кубки. Лянке понравилось бы.

Демьян хотел оглядеться, но мрачный охранник в форме уточнил, что он тут забыл. Пришлось сказать, что на лекцию, и под подозрительным взглядом пройти в актовый зал. Зал оказался полупустым, хотя лекция, кажется, шла давно. Парни и девушки, в основном старшеклассники, несколько школьников помельче, кое-кто даже не взрослей Лянки. И та женщина с фотографии на сцене. В жизни она выглядела хуже, старше, но всё равно опять прожгло, опять заскребли внутри железные пальцы – похожа на маму.

– …Проработала здесь почти десять лет, но о гимназии вам расскажет куратор, а я подробней остановлюсь на том, какие предметы нужны для поступления в нашу школу.

В зале поднялась рука.

– А гимназия не переживает, что вы переманите учеников у них?

– Сомневаюсь, что кто-то захочет покинуть это место. Я сама до сих пор очень скучаю. Но наша школа – про другое. Это касается и тех, кто учится, и тех, кто учит. Мы ищем тех, кто сбивается, взрывается, путается. Тех, кто, может быть, остался один, кто боится, но продолжает думать. Мы принимаем не только тех, кого принято называть благополучными, но и подростков из сложных семей, без семей, с перерывами в обучении.

Женщина называла цифры, упомянула сайт, рассказала про условия. Демьян просмотрел сайт, глянул фотографии. Чем-то это напоминало его училище: стипендия, общежитие, вступительное собеседование и психологические тесты помимо экзаменов по русскому-математике.

– А почему вы с лекциями ездите, а не просто, не знаю, объявления помещаете в сети? У вас учеников не хватает?

Вопрос повторил его недавние мысли. Он вскинул глаза.

– Во-первых, я куратор и автор программы «Шанс» – плату за обучение в рамках этой программы покрывает сама школа, и я участвую в отборе учеников. А во‐вторых… Вы слышали когда-нибудь о вагантах? В Средневековье так называли странствующих людей-песенников: поэтов, учителей, студентов-бродяг. Они ходили по всей Европе, сочиняли стихи на латыни, но это были не религиозные песнопения, а светские, жизнерадостные истории. Среди тьмы, опасностей и трудностей Средневековья это было что-то вроде ярких вспышек в жизни городов или деревень. Вспышки появлялись на короткое время и иногда увлекали за собой тех, кому были созвучны. – Лидия замолчала, потом улыбнулась: – Вот и я такой вагант. И если вы сейчас здесь, то в лице меня видите тропинку, о которой, возможно, не задумывались.

…Демьян шёл домой, рассчитывая сегодня же рассказать обо всём Лянке. Эта случайная встреча выглядела ответом на его вопросы и исполнением её желаний одновременно. Так не бывает в жизни, вся его жизнь доказывала, что не бывает. Совпадения складываются только в худшую сторону. Но возможно… возможно…

Он не заметил дороги за мыслями. Взлетел по лестнице, отпер дверь. В квартире кто-то был. Кто-то, кроме Лянки. Чужой голос. Сердце резко подпрыгнуло, заколотилось. Мысли о том, что кто-то от Конса придёт, когда его нет, и застанет Лянку одну… или, ещё хуже, что придёт кто-то не от Конса, преследовали его, но сделать он ничего не мог: квартиру уже засветил, а забрать Лянку от дяди с тётей было нельзя, чтоб эту долбаную опечку. Лянке даже телефон купить было нельзя: дядя орал, брызгал слюной, мол, попортит ребёнка. Демьян застонал сквозь зубы. Жалко было того телефона, что он всё-таки купил, да тётя заметила, толкнули потом в скупку техники.

Голос в кухне оказался девичий. У дверей стояли чужие кроссовки – явно женские, притулились рядом с Лянкиными железками на продажу. Неугомонная, она ещё и для студентов организовала какие-то доставки… Хотела зарабатывать. Он ничего не говорил ей, не запрещал, но самого брала оторопь. Он спешил изо всех сил. Только бы она не успела вляпаться ни во что. Ещё два-три месяца, и он накопит достаточно. Снова попытает счастья насчёт опеки, если не выйдет – через Конса сделает фальшивые документы, а потом они смотают отсюда удочки как можно быстрей… Очень страшно было за Лянку. Когда она была мелкая, она рассказывала всё-всё. Теперь ей в голову было уже не залезть. Не запретить. Ни железки, ни доставки.

Демьян вздохнул. Понадеялся только, что она не компаньонку по продаже запчастей привела, и вошёл в квартиру, привычно задержав дыхание. Гостья – кем бы она ни была – вскоре показалась в прихожей. Высокая, темноволосая, взъерошенная, горькая какая-то. Он шагнул вперёд, просто чтобы её разглядеть, но девушка резко отступила спиной в вешалку.

– А вы, мадемуазель, кто и откуда? – прищурившись, как, бывало, щурился на него дед, спросил он.

– Это моя одноклассница, Дём, – выскочила из-под её руки Лянка. – Она уходит уже.

– Одноклассница? – Он вгляделся в девушку. – А, точно, ты ж у нас вундер-киндер, Лянка… Демьян. – Он протянул ладонь.

– Маргарита.

Он не очень-то верил в чудо, но именно эта самая Маргарита, в потрёпанных джинсах и толстовке, мрачная, подозрительная и едкая, невесть чем приглянувшаяся Ляне, их чудом и оказалась. Перепачканная всякой дрянью, несильно младше него, практически такая же бесхозная, как они с Лянкой, она оказалась в состоянии устроить внеплановую проверку и подкинула идею, с которой всё это уже не выглядело таким бесполезным, хоть и оказывалось совершенно безумным. Но попробовать стоило.

Конс подтянул местных парней – не бесплатно, конечно, – и они с Маргаритой тоже отлично вписались в общество, а Лянка вообще сыграла как по нотам. Демьян ждал, что акт наконец-то будет не в пользу опекунов, но и не представлял, что он окажется таким разгромным, да ещё и появится так быстро. Лянку передавали в кризисный центр – это было, конечно, плохо. Но дядя с тётей наконец выбывали из игры – и это было отлично. Он той же ночью перебрал Лянкины документы и утром, удостоверившись, что Ляна и Рита ушли в школу, собирался идти в соцотдел – держать новый бой с тётками из опечки. Проверка решала многие проблемы, повышала вероятность того, что Лянку наконец-то дадут ему, и одновременно ребром ставила вопрос «Что дальше?».

Да, Новосибирск. Да, у Лянки загорелись глаза, когда он рассказал ей об этой школе. Да, накоплений хватит на дорогу и на первое время, но что потом? Новосибирск – это три тысячи километров отсюда, это не два часа дневной электричкой между соседними городками. Там не будет Конса, его заданий и связей. Там ничего не будет. То, что в первую минуту выглядело панацеей, оказывалось просто одним из вариантов – со своими вопросами, сложностями и сроками.

Он хотел, чтобы Лянка закончила тут учебный год. Думал, у него ещё есть время подкопить и решиться. Но случай, лепесток цветика-семицветика в лице Ритки-Маргаритки решил за него. Оставаться в городе после случившегося было опасно: мало ли, дядя с тётей совсем взбеленятся. Всё-таки очень хорошо, что Лянка пока будет в кризисном центре, там они до неё не дотянутся… И выходит, нужно как можно скорей оформлять опеку, собирать вещи и уезжать.

Утром он тихонько вышел следом за дядей – тот мучился похмельем, и Демьян думал, что дядя пойдёт до круглосуточного за пивом. Но дядя свернул в противоположную сторону и целенаправленно, хоть и пошатываясь, побрёл куда-то. Демьян очень быстро понял куда. К школе. Вот мудила, хочет подкараулить Лянку… И всё-таки он не был уверен в этом, не мог наброситься посреди улицы, увести… Оставалось аккуратно идти сзади, прячась под капюшоном от снега.

Вскоре впереди мелькнули знакомые фигуры: Лянка и Маргарита. Дядя взрыкнул что-то победное и ускорился. Демьян тоже прибавил ходу. Дядя – откуда такая прыть с перепоя? – бросился наискосок по гравийке, по лужам и грязи и заорал что-то. Демьян понадеялся, что у девчонок хватит ума пуститься во все лопатки, и Маргарита действительно потащила Иляну вперёд, но Лянка словно одеревенела, еле шевелилась… Дядя догнал их, Демьян крикнул, но никто из троих не услышал его в Лянином визге. Не слишком разбирая, что там происходит, кто кого тащит, понимая только, что нужно разгребать эту кучу-малу как можно скорей, Демьян помчался вперёд. Кед скользнул по грязи, мокрая трава легла под ноги скользкой лентой, его словно вздёрнуло вверх за щиколотки, и небо съехало вбок. Он мощно приложился о землю спиной, выбило воздух. Несколько секунд он видел только вспышки и пятна и слышал яростное дыхание, звуки борьбы, то, как орёт Маргарита и пищит Лянка. Рывком, сжав зубы, перекатился на бок, оттолкнулся от земли. Шатаясь не хуже дяди, пошёл к ним, но с каждым шагом в глазах прояснялось, боль отходила на задний план. Рита каким-то образом повалила дядю и теперь времени зря не теряла: обхаживала его кроссовками, продолжала что-то орать. Ого, он и не подозревал, что она вот так умеет, хотя колония же…

– Рита, не надо! – ультразвуком завизжала Иляна.

Он был уже достаточно близко, чтобы разглядеть лицо Маргариты, и сам отшатнулся от скривившего её остервенения, почти озверения. Он хотел уже броситься тараном, оттеснить её, когда она сама замерла вдруг, прижала руки ко рту и как-то осунулась вмиг, опустились плечи, вся съёжилась, ссутулилась, Лянка дёргала её за рукав… Когда, прихрамывая – ногу подвернул, что ли? – он наконец добрался до них, вокруг лежащего на траве дяди уже начали собираться люди. Где ж вы раньше были, доблестные, блин, граждане? Оглядел Лянку: цела. Схватил за плечо Риту:

– Ритка-Маргаритка… Ты как? Ты в порядке?

Перехватил её мутный взгляд, что-то объяснил в ответ на вопрос, что-то услышал, говорил что-то на автомате. Попытался втолковать самое важное – лишь бы поскорей убрать отсюда Лянку:

– Вы сейчас идёте в школу. Как ни в чём не бывало…

Он развернулся, захромал к дяде. Кто-то уже вызвал скорую, машина, воя сиреной, въезжала на тупиковую дорожку со стороны школы, разминувшись с Ляной и Ритой. Из салона выбрались медики, люди расступились. Стонущего дядю спрашивали о чём-то, укладывали на носилки. Он блеял про комиссию, придурков, зэчку, отобранную квартиру… Всё внутри колотилось, мысли, пылая, налезали друг на дружку: это он сейчас так бормочет. Придёт в себя – расскажет, как было. Расскажет про комиссию, про подставных парней, Маргариту. Некому будет опровергнуть его слова. Нельзя, чтобы ему поверили, нельзя, чтобы узнали, что Маргарита его избила…

Демьян судорожно оттолкнул кого-то, прорвался к медикам:

– Я его племянник. Я его избил. Он выпил вчера, и мы подрались. Я хочу поехать с ним. Это мой дядя.

Медик в очках поднял на него сосредоточенный, бесстрастный взгляд:

– Езжайте. Но нам нужно будет в полицию сообщить.

– Да, да, – растерянно кивнул Демьян, не слыша, ища глазами Маргариту и Ляну, которые должны уже были добраться до школьного двора на том конце улицы. – Да…

Сирена зачем-то всё орала. Нужно было войти в машину. Взяться за поручень, войти. Их с Лянкой тогда тоже увозили на скорой, хотя на обоих не было ни царапинки.

Перед тем как последовать за носилками с дядей, Демьян украдкой врезал со всей силы по забору, чтоб сбить костяшки. Выступила кровь. Он облизал её, с привкусом ржавчины и старой краски, и влез в скорую.

Мигрень позвонила сразу, как кончился первый урок. Маргарита подскочила, схватила трубку, надеясь хоть на какую-то ясность. Если Иляна ещё пыталась слушать что-то про заполнение тестовых бланков на ЕГЭ, то сама она сидела как на иголках, думая то о вонючем дяде Коле, то о маме, то о своём УДО. Парадоксальным образом виноватой во всём выходила Лена. Маргарита временами забывалась; казалось, что Лена жива, что она ждёт в коридоре, надо досидеть до звонка, выбежать, найти её, встряхнуть за плечи и призвать к ответу: ты этого хотела, Лена? Ты вот так хотела, чтобы всё получилось? Вот так?!

Но вместо Лены ответила Мигрень:

– Вот нам и приходится вернуться к утреннему вопросу.

Маргарита обнаружила себя на знакомом стуле в её кабинете. Рядом сидела Иляна, не преминувшая вклиниться:

– Какому вопросу?

Мигрень связалась с классной, их отпустили с уроков, и Маргарита смутно припомнила, как они спускались в тихую раздевалку, как она не могла попасть рукой в рукав куртки и как потом они шли по припорошенным снегом улицам. Серый пепельный снег, грязь, всё тает.

– Объясню чуть позже, – пообещала Мигрень Иляне. – Маргарита, тебе Демьян сообщал что-нибудь?

Маргарита напряжённо качнула головой. Мысли колыхались, мелькали.

– Что с Дёмой?

– Он сказал полиции, что это он избил дядю…

Иляна ойкнула, Маргарита застонала.

– …за то, что тот украл у него деньги.

– Вообще-то такое бывало. Дядя брал. Говорил, типа на меня.

– И что теперь? – спросила Маргарита. Дурные предчувствия вопили вовсю – и, конечно же, оправдывались:

– Административная ответственность за умышленное причинение лёгкого вреда здоровью.

– Ой-ёй… – выдохнула Иляна.

Маргарита упёрлась локтями в стол:

– Зачем он так сделал?

– Может, хотел, чтобы никто не связывал с этим Иляну. Может, тебя выгораживал. Так или иначе, он сделал, что сделал. Может, если бы подумал, не стал бы подставляться.

– Я теперь ему должна как будто… – пробормотала Маргарита. – Зачем я полезла…

Мигрень тактично промолчала. Иляна, конечно же, нет:

– Можешь пойти в полицию, рассказать, как на самом деле…

– Нет, этого сейчас делать точно не надо, – оборвала Мигрень. – Думаю, всё это более-менее благополучно ляжет на дно и так. Дело семейное, вряд ли кто-то станет сильно копать, почему двое мужчин в одной семье полезли друг на друга с кулаками. Это гораздо лучше, чем если бы пришлось объяснять, чтó вы с дядей, – Мигрень выразительно посмотрела на Маргариту, – там не поделили. Что там, кстати, случилось, объясните по порядку? А то у меня одни клочки.

Пока Иляна рассказывала, Маргарита думала о том, что в прошлый раз она осталась в стороне – и это было неправильно. В этот раз вмешалась – и это снова было неправильно, больно, вело к отвратительным последствиям, путало всё. Может, не надо было? Она представила, как дядя уводит Иляну, как она наблюдает за ними от дороги. Увёл и увёл бы. Всё равно у них заберут опекунство. Ничего он не сделал бы Иляне. И Демьяну не нужно было бы подставляться! Ему теперь никакую опеку не дадут – с административкой-то, с дракой… И всё из-за неё, всё снова из-за неё.

Мигрень о чём-то спросила её, и Маргарита ответила:

– Да. Я снова испортила всё.

Мигрень вздохнула:

– Маргарита… Может, оно к лучшему. Посмотрим. Я про другое совсем. Про то, о чём мы говорили утром. Про кризисный центр. Ты сказала Иляне?

Иляна кивнула. Под столом незаметно погладила Маргариту по руке. Может, уже жалела, что предложила ей идти в полицию, рассказать, как было.

– Вопрос тот же, – внимательно глядя на неё, сказала Мигрень. – Демьян из игры, как ты понимаешь, вышел. Нужно думать, что делать с Иляной. Ближайший шаг – кризисный центр. Что дальше – во многом зависит от… вас.

Наверное, она хотела сказать «тебя». Маргарита подумала, что Иляна снова заявит, что она не коробка, которую можно передать из рук в руки, но Иляна молчала, как будто сосредоточенно что-то обдумывала.

– А моё УДО? Думаете, дядя не начнёт катить на меня?

– Думаю, Демьян смог это замять. Если бы начал, мы бы уже знали.

Маргарита потёрла скулу:

– Наверно… Но кто-то мог видеть. Дядя… Иляна… Люди из окон.

– Насчёт дяди как-то не уверена, он же со вчера упился до чёртиков. Насчёт людей из окон… Пока никто в полицию заявлений не писал. А если и писал… – Мигрень цокнула языком. – Ну две девочки были, мужчина какой-то. Что за мужчина? Что за девочки?

– И правда, – подхватила Иляна.

– Хм. Может, ты о них знаешь что-то? – глянув на неё, спросила Мигрень. – Про эту драку? Или что там было сегодня утром? Или не утром?

– Без понятия. – Иляна мотнула головой. – Мы с Маргаритой шли в школу. Вообще по другой дороге.

– Вот видишь, – подытожила Мигрень. – Иляна, набери, пожалуйста, воды в чайник. Чаю хочется. Туалет в конце коридора направо.

Иляна, подозрительно косясь на неё, ушла за водой. Как только дверь захлопнулась, Мигрень сказала:

– Я понимаю, ты сейчас совсем о другом думаешь… Но решать это всё равно придётся. Про Иляну. Хотя у тебя всегда есть вариант повернуться к этой истории спиной и забыть.

– Чего вы хотите от меня?

– Только чтобы ты понимала: Иляна сможет пробыть в кризисном центре только год, дальше её ждёт детдом.

Маргарита втянула воздух сквозь зубы:

– Я‐то тут при чём? Почему меня это должно заботить?

– Я не говорю, что это должно тебя заботить. Но я напоминаю, что, если ты захочешь, я смогу помочь с колледжем.

– Не надо на меня вот этим давить, ладно? – огрызнулась Маргарита. – Не надо мне навязывать ответственность за неё!

– Извини. Я не права. Действительно, не надо было говорить тебе об этом, особенно сейчас.

Мигрень извиняется? Да ладно! Маргарита недоверчиво посмотрела на неё, пытаясь разобраться, прозвучала ли в голосе ирония. Не успела: вернулась Иляна с чайником и заявила с порога:

– Я забыла сказать: Дёма хочет, чтобы мы поехали в Новосиб. Там классная школа. – Она водрузила чайник на стол. Объяснила: – Это насчёт «дальше».

– Да мало ли что Дёма хочет! Как он теперь с тобой поедет? – взорвалась Маргарита. – Он из-за меня угодил в полицию за драку, а ты только и думаешь, что про школу!

– Я не только про школу думаю, – тихо сказала Иляна.

– Маргарита, – вставая между ними, сказала Мигрень, – у всех нас в любом случае ещё есть время всё обдумать. А тебе, Иляна, надо написать заявление, что ты хочешь пожить пока в кризисном центре. Или, – Мигрень подняла брови, – хочешь домой?

– Где мне это заявление писать? Здесь? – хмуро спросила Иляна.

– Нет, не здесь. Но прежде чем этим заняться, я бы вам посоветовала спуститься в столовую и пообедать хоть чем-то. До Прохорово почти два часа ехать, по такой погоде и дольше.

К вечеру начался густой снегопад, Маргарита не помнила такого в апреле. Они стояли на остановке и ждали междугородний автобус, который шёл от Прохорово до города. Иляна прижимала к себе пакет с лимонным ростком – не захотела оставлять его одного в пустой комнате. Снег падал не хлопьями даже – кусками. Иногда попадал в глаза. Маргарита щурилась, смаргивая. Иляна распахнула куртку и, насколько получилось, спрятала пакет за пазуху. Объяснила:

– Чтоб не замёрз.

– Да оставила бы его у меня, чего сюда потащила, – сказала Маргарита. – Посадишь потом новый.

– Нет. Я не хочу оставлять Мистера Яблоко сиротой.

Автобус всё не шёл. Наверное, лучше было зайти в продуктовый по соседству – теплей, и с неба не сыплет, – но она боялась, что так пропустит. Это был последний рейс, если пропустить – придётся искать где ночевать. И так слишком долгий получился день, хотелось скорей добраться до своего дивана.

Когда автобус наконец показался, прочертив фарами по туману, Иляна спросила:

– А ты где будешь жить?

– До экзаменов – у бабушки. Потом – посмотрим. А ты пойдёшь завтра в здешнюю школу?

Иляна вздохнула. Подняла брови:

– Преподом?

В кризисном центре в Прохорово жили беспризорники, подростки из неблагополучных семей. Был мальчик, которого скорая подобрала с сотрясением мозга на трассе, была девочка, которая сбежала от родителей, не воспринимавших всерьёз её любовь к актёру. Для всех них было что-то вроде школы прямо тут, в центре: сразу все классы, все предметы. Ясно, что Иляне делать там нечего.

– Целый год, – задумчиво протянула Иляна и упёрлась взглядом в заснеженную молодую траву. – С другой стороны, тут вроде как есть компьютер в школе. И интернет.

Я почитаю завтра про эти специальные интернаты – в Москве, в Новосибирске. Про которые Мирра Григорьевна сказала. Посмотрю, какие экзамены, как готовиться. Мне кажется, что это одна и та же школа в Новосибе – про которую она сказала и про которую мне Дёма рассказывал.

– Ты и без подготовки прямо сейчас сдала бы.

– Сдала бы. А толку, если сейчас меня никто туда не возьмёт?

Маргарита посмотрела на Иляну. Взгляд у неё был усталый, ничего не выражающий. На шее висели розовые наушники, из-под куртки торчал балахон.

Автобус медленно разворачивался в сугробе, примериваясь к остановке. Маргарита спросила, кивнув на свёрток в руках Иляны:

– Как, кстати, Мистер Яблоко?

– Да плохо Мистер Яблоко, – буркнула она.

– Почему?

– Потому что он, очевидно, лимон, Маргарита. У него листья светлее, чем у яблони, а если смотреть на просвет – почти нет пор. Это характерная черта лимонов. Ну и запах, конечно. Я растёрла в пальцах листик, и он явно пахнет лимоном.

Маргарита хотела улыбнуться, но, глядя на Иляну, не стала.

– Он лимон, понимаешь? Он никак не станет яблоком. Как его ни называй. Дон Лимон, – сказала она. – Так дедушка называл.

– Кого? – растерялась Маргарита.

Хлопнула дверь, на крыльцо высыпали здешние мальчишки. Начали с гиканьем перелезать через перила и прыгать во двор, хотя лестница была совсем рядом.

– Саженцы лимонов. А ещё графини-мандарини были. А бабушка сажала синьоров-помидоров и огурцов-молодцов.

Маргарита не знала, что ответить. Взяла Иляну за холодную руку:

– Замёрзла уже. Может, внутрь пойдёшь?

– Пожалуйста, позвони, когда приедешь к бабушке, – попросила Иляна.

– Позвоню, – кивнула Маргарита, вспоминая, куда записала телефон центра.

– Обещаешь?

Маргарита снова рассеянно кивнула. На бумажку записала, бумажку сунула в кофту. Да, вот она, на месте.

Автобус остановился. Иляна вцепилась в её руку так, что ногти впились в кожу. Неожиданно спросила:

– Почему не Рита? Почему тебя нельзя называть Рита?

Маргарита пожала её руку в ответ:

– Приеду в субботу и расскажу.

– Точно приедешь?

Маргаритино «Точно» потонуло в восторженном Илянином вопле: из автобуса вылез Демьян. Иляна бросилась к нему, уткнулась в грудь со всего размаху.

– Привет, Ритка-Маргаритка, – тормоша сестру, глядя поверх её шапки, усмехнулся Демьян. – Не ждали? Ну чего ты застыла-то? Ты домой? Езжай тогда, это последний.

– А ты?

– А я попозже. Спасибо тебе, что привезла её, – обнимая Иляну, сказал Демьян.

– И тебе… спасибо…

Маргарита ждала, что он обвинит её, накричит. Сама не заметила, как ощетинилась и напряглась. Но Демьян предложил только:

– Езжай домой спокойно. А хочешь, оставайся.

– А как обратно потом? В снегу ночевать?

– Доберёмся как-нибудь. Не переживай.

Иляна оторвалась от Демьяна и подтвердила:

– Дёма один раз ночными электричками через Серебринскую ко мне приехал. Он найдёт вариант, не думай.

К выходным наконец распогодилось, выглянуло солнце, весь двор плыл в мягком рассеянном свете. Пока Маргарита копала яму, Иляна принесла воду в ведре и вытащила на крыльцо саженец.

– Ого, тяжёлый!

– А ты как думала? Это тебе не косточка.

Они наложили на дно ямы битого кирпича, на треть заполнили посадочной смесью – Иляна вычитала, что нужно смешать компост, плодородный слой и песок. Затем Маргарита добавила суперфосфат, и Иляна вытряхнула в яму банку древесной золы.

– Как будто салат делаем.

– Да уж.

Перемешав всё это в две лопаты, они сунули в центр колышек. Дальше Маргарита поставила рядом саженец и держала его, пока Иляна присыпа́ла корни землёй. Затем в четыре руки они принялись уплотнять землю вокруг корней.

– Ну всё. Теперь он тут всерьёз и надолго.

– Надеюсь только, он не соскучится по теплице…

Бинтом подвязали саженец к колышку, полили, набросали соломы. Иляна постояла, осторожно гладя побеленный снизу ствол. Коснулась ветки. Легонько обхватила ладонью, будто здоровалась. Повернулась к Маргарите:

– Знакомься, Рит. Это Мистер Яблоко.

Маргарита усмехнулась:

– Да мы вроде как давно знакомы. Заочно.

Пока Иляна бегала мыть руки, Маргарита обошла яблоню. Саженец оказался широкий, раскидистый: редкие листья, светло-серая гладкая кора, тонкие ветки. Она положила ладонь на ствол. Он как будто гудел, по нему уже бежали букашки, текли соки.

«Знакомься, Лен. Это Мистер Яблоко».

«Да мы вроде как давно знакомы, – усмехнулась Лена. – Заочно».

Дорога «Исчёрканной» к изданию вышла не самой прямой: несколько отказов с тёплыми отзывами, заканчивавшимися на «история, к сожалению, не наша», несколько конкурсов с проигрышами и выигрышами, одинаково ни к чему не приведшими. В какой-то момент я мысленно согласилась с тем, что «Исчёрканная» никогда не будет издана, – и примерно тогда же благодаря Максиму Суворову, издателю «Крафтовой литературы», она попала в Soda Press. В тот момент это выглядело почти чудом, но сегодня я думаю, что это был самый правильный путь и лучшее место для этой истории.

Огромное спасибо Кате Звонцовой, которая не только космически поработала с текстом как литред, но и сказала отличную фразу: лучше позже, но хорошо, чем сейчас, но непонятно как. Именно так и случилось. Выйди «Исчёрканная» в другом месте – она не получила бы такой глубокой редактуры, не выросла бы так сильно над первоначальным вариантом.

На долгой, непростой и небестревожной дороге этой истории я благодарю Ирину Лукьянову, Дину Сабитову, Жаклин Уилсон и других авторов, чьи смелые, открытые и честные книги повлияли на мой интерес к социальным вопросам и стали для меня примером. Спасибо сестре и маме, с которыми всё моё детство я могла разделять эти истории и придумывать свои, не боясь быть осмеянной.

Спасибо бабушке: именно её рассказы о работе в цветочном магазине вдохновили Маргариту на подработку в «Цветочном дворике».

Спасибо Юле Долгановой и Ульяне Емельяновой, с которыми мы много обсуждали «Исчёрканную» в процессе письма и редактуры. Без их поддержки было бы гораздо сложней преодолеть ступоры и сомнения.

Спасибо незнакомцу Данилу: одним мартовским днём он ехал в метро, направляясь туда же, куда и я. Я очень боялась, а он вёз яркие красные цветы. Как раз в те дни я заканчивала первый вариант «Исчёрканной», сильно сомневаясь, нужна ли сейчас такая история – о горе, сомнениях и вопросах. Но, глядя на Данила с цветами, я подумала, что нужна. Потому что «Исчёрканная» – это ещё и о храбрости, о вере в чудо, о том, что верить небесполезно, а чувствовать, что ты не один, – очень важно. Данил тем утром дал мне и храбрость, и это чувство.

Спасибо Вике Войцек и Алёне Хопер, которые дали ценные комментарии по матчасти и поддержали меня на финише – самом сложном участке.

Спасибо художнице Also, чей арт «Вечер в общежитии» подарил мне первую мысль об «Исчёрканной». Спасибо группе «Немного Нервно»: во многом «Исчёрканная» написана под их песни, а «Десятый вальс» наделил историю одной из главных мыслей. Отдельное спасибо лидеру группы Екатерине Гопенко, которая разрешила использовать текст этой песни в книге.

Спасибо Максиму Суворову за ровное горение, поддержку, веру, пример.

Спасибо команде Soda Press. Я рада и горжусь тем, что я с вами.

Спасибо всем, кто поддерживал, помогал, вдохновлял.

И главное: спасибо моему мужу, без которого не было бы ни «Исчёрканной», ни других моих книг, ни меня как автора. Все мои книги – для тебя.

Партак – самодельная татуировка.

Здесь и далее до конца главы – текст песни «Десятый вальс» группы «Немного Нервно», слова и музыка – Екатерина Гопенко.

Воспитательная колония.

В тюремной иерархии – заключённые, открыто сотрудничающие с администрацией, а также состоящие в секциях самодеятельности заключённых.

Инспектор по делам несовершеннолетних.

Доброе утро, ученики! У нас много планов на сегодня! (англ.)

«Песенка о пиратах» – стихотворение Новеллы Матвеевой.

«Острова и капитаны» – трилогия Владислава Крапивина.

Spe fretus (лат.) – полагаясь на надежду.

«Врата Птолемея» – третья часть «Трилогии Бартимеуса» Джонатана Страуда.

«Третий всадник мрака» – третья из серии книг «Мефодий Буслаев» Дмитрия Емца.

Клятва отряда «Каравелла», созданного писателем Владиславом Крапивиным.

«Лёлишна из третьего подъезда» – повесть Льва Давыдычева.

«Республика ШКИД» – повесть Григория Белых и Леонида Пантелеева.

«Понедельник начинается в субботу» – повесть братьев Стругацких.

«Оруженосец Кашка», «Журавлёнок и молнии» – повести Владислава Крапивина.

«Маленький принц» – повесть Антуана де Сент-Экзюпери.

Цитата из романа «Острова и капитаны» Владислава Крапивина.

Там же.

Цитата из романа «Острова и капитаны» Владислава Крапивина.