Ivan Tokin

PAS

© 2017 Ivan Tokin + Published by agreement with Laguna, Serbia

Перевод с сербского Марии Ярославцевой

Художественное оформление Натальи Портяной

© Ярославцева М. А., перевод на русский, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Я родился за мусорным контейнером в пригороде Генуи. Было пасмурно, но из-за облаков проглядывало солнце. Вторник. В самых недрах планеты, на которой находится Генуя, температура, условно говоря, не падала. Всего нас родилось где-то шестеро. Пахло солью и влажной землей. Мама куда-то ушла. У меня все болело. Папы рядом не было. Я ничего не понимал. Мама принадлежала к аристократическому роду. Я ничего не умел. А у папы в родословной – сплошь дворняги. Все ясно. Их объединяли не только дети, но и особая музыкальность натуры: ей все было по барабану, а ему – по какому-то другому инструменту, уже не вспомню по какому, но, уверен, тоже очень выразительному. На все сто. Уверен на все сто, потому что и меня тянет на такие композиции почти так же сильно. Было холодно. Я голодал несколько дней на свалке в пригороде. А потом, помнится, куда-то ехал. Я помню момент, когда осознал, что у меня есть сердце, и сразу же понял, что весь мир у моих ног.

На дворе был февраль 2008 года. Вторник, холодно, шел снег.

Тот парень, который меня куда-то вез, сунул меня в сумку. А сумку положил в машину, а потом мы долго ехали и в конце концов приехали и остановились перед домом с большим участком. Этот парень подошел к другим, открыл сумку и, взяв меня на руки, показал им. Все глядели на меня. Один из них, толстяк с красным носом, осмотрел мои зубы и лапы, а затем начал орать на этого парня. Они немного повздорили, а потом кинули меня в сугроб и разошлись.

Я уже давно голодал, теперь почувствовал холод. И потом стал замерзать. Я пытался выбраться из глубокого сугроба, в который меня кинули. Не то чтобы это далось легко: пришлось копать тоннель и ползти по нему. Я выбрался на поверхность и пошел. Направился туда, где не было белого, потому что белое было холодным. А кроме дома этого толстяка, все вокруг казалось белым. И я побрел в другую сторону.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я наткнулся на другой дом, но мне кажется, что этот миг мог стать последним для меня. Рядом с домом стояла будка, а в будке кто-то сидел, и, как я позднее узнал, это была кошка и шестеро котят. Я привалился к большой кошке, понял, что в ее сосцах есть еда и стал сосать теплое молоко. Большая кошка совсем не сопротивлялась, она давала мне грудь, когда мне это было нужно, но вот мелкие кошки протестовали. Они были чуть старше меня, поэтому мне приходилось бороться, чтобы не остаться голодным. И я боролся.

С кошкой я провел около двух месяцев, а потом однажды во вторник я услышал какой-то зов. Я уже сильно отличался от тех котят, и оставаться с ними уже не лезло ни в какие ворота. Я попрощался с этой мамой и пошел.

Я шел примерно два дня и оказался в городе. Травы тут было немного, лишь маленькие островки то тут, то там. Это мне не понравилось. Но здесь было много еды и много собак. Кто-то водился с людьми, а кто-то их сторонился. Я же не водился ни с кем. Я разузнал, где люди едят и куда выбрасывают еду, и стал мотаться туда. Я хорошел с каждым днем, я умел так нежно заглянуть в глаза людям, благодаря чему часто получал угощение. А когда они отказывали мне, я находил угощение себе сам. А когда и найти не мог, то отнимал.

Я не подпускал к себе людей. Ни людей, ни собак. Никого. Так я и жил около года, до марта 2009-го. А тогда, опять во вторник, я бродил вокруг стадиона «Пионир», на тех лужайках поблизости, как будто что-то искал, но на самом деле тогда меня впервые потянуло к самкам, и я искал не абы что, а именно их. Одна малышка мне так понравилась, что я отправился по ее следу. Но не нашел ни ее, ни кого-либо еще. Только один парень сидел на мокрой траве, положив голову на руки и рассматривая землю.

Даже сейчас мне непонятно, почему я тогда сел возле него, но я сел. Он повернулся и посмотрел на меня, а потом опять уронил голову в руки. Как будто меня тут и не было. Так мы посидели еще немного, и я устроился напротив него. Он посмотрел на меня и попытался погладить. Я отскочил. Еще бы меня кто-то гладил. Он не торопил меня, он просто сидел. Я опять подошел к нему, опять он попытался меня погладить, и опять я отскочил и вернулся.

Он встал, посмотрел на меня и сказал: «Пойдем». И мы пошли к нему. Он жил один в квартире на пятом этаже. Он дал мне хлеб и воду. Я хотел пить, поэтому не оставил ни капли, а хлеб съел только из вежливости. Он меня не трогал. В квартире было тепло. Я прилег в уголке да и заснул. Когда я проснулся, то увидел, что парень сидит передо мной на корточках и рассматривает меня. Он медленно протянул руку, чтобы меня погладить, а я не сопротивлялся.

Это было больше пяти лет назад, а мы до сих пор вместе. Он женился, мы переехали, и теперь нас четверо: он, его жена, их дочка и я. А я не женился: хотя мне очень нравятся самки, мне тяжело остановиться на одной.

Сейчас на дворе 2013 год, май, опять вторник, и здесь начинается история, которую я собираюсь рассказать.

Когда мы только переехали на новое место, я не был в восторге.

Переехали мы на Дорчол в дом за Байлонийевым рынком. Всего одна улица – и вот он рынок. Как по мне, хорошо, что мы живем на первом этаже, а за домом у нас большой двор, но опять же старое место – это старое место. Меня никто не спрашивал, ну и ладно.

Ночью я гуляю сам по себе. Таков наш неписаный уговор с Жиле. И да, его зовут Жиле, его жену – Анчи, а дочку – Дуня. Имена не фонтан, но зато они отличные ребята, я не жалуюсь, а девчонка мне нравится больше всех, хотя и с ней иногда бывает скучно. В общем, они не против, что я гуляю ночью. Через окно во двор, потом через дверь другого дома, которую не запирают на ночь, а потом – куда глаза глядят. Поначалу, когда мы только переехали сюда, я каждый вечер возвращался на старое место. Я следил, чтобы меня там не забыли, охранял свое, но нельзя сравнивать место, где ты живешь, и место, куда приходишь. Мне становилось все сложнее, да и там появились новые ребята, я бросил это, было слишком тяжело: новички тут, новички там. И в конце концов я посвятил себя новому району.

Здесь ребята посолидней: много ретриверов, питбулей, есть два шнауцера, да и в целом общество приличное. Поначалу общий, так сказать, язык найти нам не удавалось. Это длилось год. Первое, что я сделал, выйдя на улицу, естественно, подрался с первым встречным. Тут и думать не надо – так должен поступать каждый уважающий себя пес. Это и дракой-то не назвать, скорее, так, повод начать разговор. Я даже не помню, с кем сцепился. Зато помню, как на лужайке у заправки на Французской улице я подкатил к лучшей самке на районе. Венгерская легавая, просто конфетка, я таких раньше не видел, нос задран, все как положено. Она махала хвостом, специально помочилась раз сто прям перед моим носом и все как будто смотрела на другую сторону улицы, куда-то вдаль. А как только я к ней приближался, ее хозяйка начинала выговаривать Жиле. Поаккуратней, пожалуйста, и все в таком духе. Приехали: если я не венгерская легавая, то теперь мы и обнюхать друг друга не можем. Вот этого я вообще не понял, зато запомнил, где эта легавая живет, и, как только она немного оттаяла, наступила череда чудесных ночей, которые мы проводили наедине. Я на улице, а она на балконе. Хотя я не могу сказать, что мы ни разу не встретились на лужайках, вы от меня не ждите, что я буду вдаваться в подробности. Не по-джентльменски это, еще и вам рассказывать.

А все это я вам говорю, чтобы объяснить, как я прижился на новом месте, когда мы только переехали сюда. Поймите: в первый год было тяжело. Со всеми перезнакомиться, с каждым приличным парнем подраться, дать понять всем барышням, кто поселился у них на районе и что теперь не будет как раньше, – не одного дня дело. Больше всего проблем мне доставил один из шнауцеров, питбуль и две дворняги. Я имею в виду, они серьезные ребята и мы должны были расставить все точки над «и». Во время этих переговоров все потеряли много крови, но в конце концов между нами установилось взаимное уважение, но мы не особо общаемся. Обычно избегаем друг друга, потому что снова драться никому не хочется, – опять же, нельзя вот так просто пройти мимо, так не делается.

С барышнями проблем вообще не было. У меня к ним два подхода. Я их либо игнорирую и отношусь исключительно по-джентльменски, как бы относился сам к себе, либо становлюсь таким, типа я спою тебе любую песню, только скажи какую. Работает безотказно, если не одно, то другое, а результат всегда один: наше общение переходит в горизонтальную плоскость в кратчайшие сроки. Может, для вас это звучит как-то не очень, но вы же люди, а я пес, давайте не будем про это забывать, а напоминать я больше не собираюсь.

Через год все как-то утряслось. У нас все ровно, я выгрыз и выцеловал свое место в иерархии. Дуня подрастает, мне кажется, что Анчи опять беременна. Ну вот как-то так, все хорошо.

Я вернулся домой около пяти утра.

Пролез через окно, попил свежей водички, проверил, не упало ли что рядом с плитой, нашел там ломтик бекона и засохший кусочек мяса, который, очевидно, пропустил до этого, все равно его съел и потащился к своей лежанке. Клянусь, всю ночь я провел с одной утонченной барышней с района. Я повел ее к Дунаю, к месту неподалеку от стройки, там надо чуть-чуть пройти от набережной 25 Мая к Панчевскому мосту, совсем немного. Это не прямо на стройке, где ночью всегда полно ненормальных людей, а скорее на берегу, там, где ступеньки. Где никого нет. Тут мы и провели всю ночь. Сначала я читал ей стихи, потом было совсем не до декламаций, а в конце опять читал стихи. Завтра, если не сегодня, ее ждут проблемы, это точно: хозяева, конечно же, искали ее. Не дай боже, они еще и объявления по району расклеили. А ведь я вернул ее домой в целости и всего лишь спустя пару минут после рассвета. Сейчас никто не ложится спать в 21:00.

Итак, я пополз к своей подушке и уже хотел было прилечь, да только вот не вышло. По сути, я попытался опуститься, но увидел, что в моей лежанке уже кто-то есть, и этот кто-то – Дуня. Четырехлетняя дочка Жиле, она часто меня терроризирует, порой мне это даже нравится, но все-таки, скажу я вам, терроризирует она меня слишком часто. И теперь она спит на моей подстилке. Я не знаю, как еще это назвать, если не терроризмом. Лежит себе и спит. Я заглянул в комнату к Анчи и Жиле – тоже спят. Дунина кроватка пуста. Не может такого быть, чтобы они сами положили ее на мою подстилку. Конечно, мы вчетвером – не самая обычная семья, но все-таки мы не настолько безумны. Сто пудов Анчи легла спать пораньше, Жиле остался сидеть с Дуней и перебрал. Потом дочку он положил в кроватку, а сам завалился рядом с Анчи и вот так, пьяный, захрапел. Тогда Анчи проснулась, сначала проверила, на месте ли Дуня, а затем поняла, что больше не заснет из-за этого храпа, немного потыкала Жиле в спину, поцокала, поругалась, но все это не принесло никаких результатов: Жиле всего лишь закашлялся. В конце концов она надела силиконовые беруши, которые ей привезла сестра из Лондона, и заснула. Тогда сто пудов Дуня осознала, что Жиле уложил ее спать без пустышки, которую я, не утаю от вас, нашел под плитой, и Дуня начала плакать и звать родителей. А они, конечно же, ничего не слышали – Жиле не добудишься, Анчи с затычками и подавно. Тогда малышка отправилась на поиски соски, она искала-искала, но так и не нашла, она кружила по квартире, а залезть в кроватку уже не смогла, и тогда устроилась на моей подстилке.

Так вот, мне все это понятно, но я надеюсь, что и вы меня поймете. На моей лежанке спит ребенок, но не могу же я спать в ее кроватке. Не могу я спать и с этими двумя, один из которых храпит так, будто ему за это платят. И не знаю даже, что делать. А я мертвецки устал. Спать на полу я тоже не буду, просто не буду, ведь у меня есть лежанка. Взять ребенка в зубы за ворот и оттащить в кроватку – тоже не вариант. Если Анчи случайно проснется, она меня по головке не погладит. Жиле бы понял, что все в порядке, но вот Анчи в порыве материнской любви дала бы так, что я бы потом не встал. С Анчи шутки плохи.

Тогда я чуть полаял, хотя это последнее, что я стал бы делать перед людьми, потому что они совсем ничего не понимают. Иногда мне кажется, что до них начинает что-то доходить, но я быстро улавливаю, что они и в упор ничего не видят. Но сейчас им ничего и не надо было видеть, им всего-то надо было проснуться и заметить, что Дуня спит на моей грязной подушке, и тогда бы все пришло в норму. Но они не проснулись. Они даже не пошевелились.

Стянуть с них одеяла или облизать им лица – нет, так не пойдет. Я же не какая-то собачонка из мультика. И что теперь? Пытаюсь притулиться рядом с ребенком. Чуть пододвинуть, чуть подтянуть, чуть сделать вид, что девочки нет, и в конце концов мы вдвоем улеглись на подушке. И тогда случилось оно – то, ради чего я вам это рассказываю. Дуня проснулась, наши лица оказались на одном уровне. Глядя мне в глаза, она сказала:

– Я тебя люблю, – вот что она сказала и как-то странно на меня посмотрела, будто знала, что я понимаю ее. Глядя на нее, я вздохнул и подумал: «И я тебя люблю, сладулечка», – и клянусь вам всеми своими святыми, что она меня поняла.

Жиле идет на рынок. Готовит дома именно он.

Анчи любит поесть, может оценить вкус блюда, предложить, что готовить, поговорить о еде она тоже не против, но она не умеет готовить и учиться не собирается. Анчи часто спорит с Жиле о том, что приготовить на обед, и он порой может сказать ей что-то обидное в ответ на ее пожелания и заявить, что она ни в чем не разбирается и так далее, а потом он идет на рынок, покупает там то, что она хотела, и готовит то, что она просила. Я подобные вопросы с женским полом решаю совсем иначе, но Жиле, хоть он мне и очень дорог, всего лишь человек.

Во всяком случае, Жиле почему-то необходимо брать меня на рынок. Раньше мы ходили на Палилулский, а теперь ходим на Байлониевый. Жиле меня устраивает, но только не когда он водит меня на поводке. Во-первых, я и так ему разрешил надеть на меня ошейник, потому что знал, что для него это много значит. Во-вторых, когда появилась Анчи, старый ошейник поменялся на розовый. И я стерпел. Но когда он сажает меня на поводок, то мне так и хочется вцепиться ему в колено. А каждый раз, как мы идем на рынок, он пристегивает к ошейнику поводок. И ведет меня на этом поводке, будто я умственно отсталый. Да еще на глаза попадаются эти знаки с перечеркнутыми собаками. Ужас. В мире столько людей, которые ведут себя хуже дворняг, а тут такому пристойному господину, как я, не рады только потому, что он пес. И правда – ужас и невиданное лицемерие! На самом деле, это и есть обычное людское поведение.

Но я хотел сказать не это, а вот что: меня бесит поводок, но я очень люблю ходить на рынок. Во-первых, это всегда происходит утром, всегда, каждый раз Жиле покупает мне завтрак. Так-то я, кроме субботы, когда мне дают бурек[1] с мясом, не завтракаю. А когда мы на рынке, Жиле сто пудов или купит мне шкварки, или отрежет кусок подкопченной колбаски. А вот что я еще вам не сказал: и я, и Жиле считаем, что свинья – королева животных. По вечерам я ем сухой корм, он меня полностью устраивает, и я бы не хотел ничего менять, но я обожаю, когда на завтрак у меня шкварки. Во-вторых, рынок – это симфония ароматов. Это что-то необыкновенное, для вас, людей, это похоже на игру симфонического оркестра, когда куча разных звуков сливается воедино. Вот что я чувствую на рынке – симфонию ароматов. В-третьих, Жиле любит зрелый козий сыр. И я люблю зрелый козий сыр. У него клейкая текстура, характерный аромат и еще более характерный вкус. Жиле запрещают приносить его домой из-за этого сильного запаха. Но Жиле все равно его покупает, а потом мы садимся на лестнице внутри рынка и едим прямо из пакета. Он правой рукой отламывает кусочек себе, а левой дает мне, а я облизываю ему пальцы. Как хорошо! Вот почему я так люблю ходить на рынок, несмотря на поводок.

Кроме этого, мне как-то радостно оттого, что Жиле берет меня в свое святилище. Он очень внимательно подходит к еде, к выбору ингредиентов, из которых он приготовит обед, к разговорам с людьми, которые производят и продают эти самые ингредиенты. Он торгуется, сплетничает со знакомыми и продавцами, и в целом Жиле на рынке себя чувствует как рыба в воде. Мне кажется, что он хотел бы жить в деревне, жить на земле, но ему его дорогой бог этого не дал, поэтому он спешит на рынок за своей непрожитой жизнью.

И вот еще что, раз я так разоткровенничался: Жиле – человек-бродяга, и я – пес-бродяга, и поэтому мы так похожи.

О море у меня не лучшие воспоминания, но это уже совсем другая история.

Добирались мы туда на машине с кондиционером. Я лежал на заднем сиденье рядом с Дуней, мы раз сто останавливались, потому что кто-то вечно хотел в туалет, а чаще всего – Дуня. Я понял, что мы в Ровине, так сказали Жиле и Анчи. Мне казалось, что я умер и попал в рай.

Шведки, норвежки, немки, итальянки, русские… Все они хороши, но вот хорватки… они словно вышли из сказки. Хорватки, брат, это нечто. А как они лают на хорватском, а как каждое их слово звучит нежно и ласково, а как нравится им мой белградский акцент, такое только в раю бывает, я уверен.

Мы живем в большом доме за высоким забором, а ворота открываются пультом. Но когда под забором есть столько лазов, можно сказать, что забора-то и нет. Благодаря этим лазам дома меня не застанешь. Я заметил, что Анчи переживает, когда я гуляю, а Жиле, кажется, все понимает.

С нами в доме живет еще один персонаж, его зовут Ленни, он похож на далматинца, но он дворняга, как и я. Как только я приехал, мы с ним сразу же подрались, тогда Анчи с еще одной барышней подняли крик, а Жиле и тот, второй тип, нас разняли, и правильно сделали. Уже и мне, и ему хватило сполна. А потом они нам как бы запретили драться, а мы их как бы послушали, потому что для нас самих лучшим решением было держаться друг друга, а не враждовать.

Ленни мне все показал. Мы были и в кемпинге, и в какой-то туристической деревне, и на разных пляжах, и у разных ресторанов. И я вам вот что скажу: здесь барышни пахнут инжиром и ракушками. Все они носят бантики, у всех цветные коготки, безумные прически и свободный дух, который бродит в моих самых безумных мечтах. Мы перезнакомились со всеми, Ленни и я, и каждой красавице мы оставили по частичке нашего сердца, моего и Ленниного, и все это случилось в первые несколько дней. А потом я встретил Мору.

Мора живет на окраине, почти за городом, в ресторане посреди маслиновой рощи. А вокруг него – угодья с разной зеленью, которую Жиле так любит. Он меня туда и отвел. Мора спала под столом. Я прошел мимо нее несколько раз, специально делал это как можно громче, а она только однажды открыла глаза.

Мора – это большая черная сука[2], поэтому ее так и зовут. Она родом из Истрии, но носит итальянское имя. У нее длинный хвост, шерсть средней длины, короткие уши и треугольная морда, широкий лоб и узкая челюсть. Я с первого взгляда влюбился в эту прелестную мордочку. Глаза у нее с поволокой, движения медленные, и вся она такая, что кровь в жилах стынет.

Но и я не вчера родился. Сперва я несколько раз потянулся, чтобы показать, с кем она имеет дело, а потом подошел к ней, подтолкнул носом ее голову и глубоко вдохнул у основания хвоста. И в тот же момент она злодейски меня укусила. За шею. А я не пошевелился, ни на миллиметр не сдвинулся, не издал ни звука. Я позволил ей грызть себя, а она отпустила. Я смотрел ей в глаза спокойно, нежно, как будто она моя святыня.

Если я когда-то и был королем ситуации, то именно тогда. Мора это сразу же поняла, ведь она носила титул королевы. Теплая кровь струилась по моей шее, а я стоял и смотрел на нее так, будто ничего не случилось. И тогда, весь залитый кровью, я сделал ее своей. По правде говоря, я ничего и не делал, я просто был собой. Я не соблазнял Мору, я влюбился в нее, и я бы мог весь истечь кровью ради нее, даже без особой причины, а просто чтобы быть рядом с ней.

В тот вечер Жиле перебрал и остался ночевать у того парня, который держит ресторан. А это значило, что у нас с Морой была целая ночь. Вы меня знаете, я не люблю вдаваться в подробности, но это было незабываемо.

Сад вокруг ресторана, где живет Мора и где Жиле так ужасно перебрал, – это рай.

С одной стороны – маслиновая роща, с другой – огород, посередине каменный дом, где находится пяток разных заведений, а вокруг растет инжир. Одно из этих заведений – это кафе, где подается мясо на углях. Это маленький каменный домик, за которым находится печь. Что касается нас, мы тут едим. За домом, где стоит барная стойка, точнее прямо за ней, есть большая бочка, куда бармен сливает лишнюю пену из кружек, которые он наполняет пивом. Всего полчаса после открытия бара, и эта бочка полна пива. Пиво сильно пахнет, но на этом мои знания о нем не исчерпываются. Я и Мора часто приходим сюда и пьем это пиво. Она меня научила, что приятное не должно приятно пахнуть. У Моры я научился многому. Но когда мы пьем пиво – это уже другая история. Удивительно, что я помню абсолютно все.

Этой ночью мы, например, бегали по лесу. Тут леса не такие уж и густые, но и не сказать что редкие. Если быстро бежать, то велика вероятность удариться об дерево. Головой. Но если ты ловкий, если ты очень ловкий, просто невероятно ловкий, то ты никуда не врежешься, а добежишь до моря. Если бежать очень быстро, то деревья превращаются в тени, которые становятся линиями. Ты не остановишься, даже если упрешься в скалы, а продолжишь бежать, пока не наткнешься на море, не сделаешь полтора шага по воде и не поплывешь. В это время рядом с тобой твоя женщина, вы немного отплывете от тонкой линии месяца, посмотрите друг на друга, но не в глаза, а прямо в душу, не дыша, не чувствуя границ. И виднеются в черном серебряном море только две задыхающихся души. Это и есть настоящее счастье, после такого уважающий себя пес может умереть, ни о чем не жалея.

Хозяина ресторана, где живет Мора, зовут Сандро, он всегда спокоен. Он мне напоминает Жиле, и я заметил, что эти двое и вправду спелись. Жиле часто сидит у него в ресторане, он даже начал готовить вместе с ним, и, кажется, я однажды видел, как он бродил по саду с ножом и секатором. Я и представить себе не мог, что Жиле что-то знает о садоводстве, но, наверное, они с Сандро все-таки в чем-то разбираются.

А Мора себя совсем отпустила. Она мало разговаривает, пожалуй, даже почти всегда молчит, но то, как она вскакивает, когда слышит мои шаги, клацанье моих нестриженых городских когтей по мощеной дороге, о многом говорит. А я, я потерял рассудок из-за нее, у меня сердце из груди чуть ли не выскакивает, когда мне просто кажется, что она прошла мимо. У Моры есть все, чем должна обладать женщина, я и представить не мог, что все эти качества могут сочетаться в одной суке. Она и леди, и бандитка, она первая красавица, она моя госпожа и моя рабыня. Она и почтенная дама, и безбашенный подросток, моя пресвятая дева и моя грешница. Мора – моя королева.

А Жиле, Анчи и Дуня, поди, думают, что я вернусь с ними в Белград. Но мы с Морой и без слов знаем, что я не еду домой. Это точно.

Мы должны были уехать вчера после обеда.

Жиле собрал чемоданы, подогнал машину к воротам, потом Анчи и Дуня вышли в сад, а Жиле стал свистеть, подзывая меня. Я стоял за каменным столбом метрах в пятидесяти от него. Я смотрел на них. За моей спиной лежала Мора. Жиле свистел, Анчи ругалась, я смотрел, Мора лежала. Дуня заплакала. Что-то кольнуло в груди, когда я услышал ее плач, но я продолжал просто смотреть. Жиле ходил вокруг дома, свистя и подзывая меня. Мне было нелегко, ведь это все-таки мой Жиле. Тогда я обернулся к Море и с легкостью промолчал, не отзываясь.

Когда Жиле обошел вокруг дома по десятому разу и опять встал около колонны, за которой я прятался, я выглянул оттуда. Ему понадобилась пара минут, чтобы заметить меня. Он обрадовался и вновь меня позвал. Он похлопал себя по бедрам и крикнул: «Пойдем домой». А я сидел и просто смотрел на него.

Он опять похлопал себя по бедрам и позвал меня. А я просто сидел и смотрел на него. Анчи встала, Дуня подбежала ко мне. Она обняла меня и схватилась за ошейник, пытаясь затащить в машину. Я упирался, а она все равно тащила, и в конце концов мой розовый ошейник остался в ее ручках. Она взялась застегивать его, но Жиле сказал: «Не надо, оставь собаку».

Он перестал хлопать и подзывать меня и не спеша направился в мою сторону. Когда он оказался рядом, то увидел Мору. Он забрал у Дуни ошейник и сказал ей возвращаться к маме. Затем Жиле опустился передо мной на корточки и стал гладить меня обеими руками по ушам. Он держал кончики моих ушей и нежно гладил их пальцами. Потом он меня обнял, мы вместе упали на землю, и он, как обычно, стал массировать мне спину. Такого массажа больше никто делать не умеет: он промял все места, до которых я не дотягиваюсь. Вот так мы лежали на земле, и минут пять Жиле гладил и чесал меня.

Потом он встал, положил мой ошейник в карман и опять присел рядом со мной. Вот что он мне сказал: «Если ты хочешь остаться, то оставайся. Если это твоя женщина, то оставайся с ней. Ты не мой пес, ты мой лучший друг, и мы знали это с самого начала. Ты король и должен жить соответственно статусу, так, как ты считаешь нужным. Мы сейчас уедем и больше не вернемся. Я рехнусь без тебя, как и ты без меня, но это пройдет».

Он встал, сделал пару шагов и повернулся ко мне со словами: «Я оставлю твой корм в доме у Моры, чтобы вам было чем полакомиться. Не скучай».

Он посадил в машину Анчи и Дуню, и они уехали. Они вдвоем смотрели на меня через окна, а Жиле даже не обернулся. Жиле – мой бог, и у него огромное каменное сердце.

Тот день, когда они уехали, был не самым лучшим в моей жизни.

Целый день я лежал рядом с Морой на какой-то скале и молчал. Она все поняла и не стала меня расспрашивать. Я не раскаивался в своем решении и не жалел о нем, я просто молча его переваривал. На следующий день стало легче, а еще день спустя я уже с головой погрузился в жизнь, полную любви к Море.

Мы были до безумия влюблены. Мы мало ели, пили много воды и много занимались любовью. Мы купались, бегали и молча лежали рядом друг с другом. Мы почти не бывали дома, спали мы на пляжах, ели в ресторанах и пили космос из звездного неба. Как-то раз мы так забегались, что попали в Канфанар. А это ни много ни мало семнадцать километров от Ровиня. Мы оказались там, когда уже смеркалось, было поздно возвращаться домой, поэтому мы поужинали за одним милым ресторанчиком и заночевали там же неподалеку.

Все шло хорошо до полуночи, до тех пор, пока я не проснулся от укуса в левое плечо. Какая-то местная стая учуяла запах чужаков и безжалостно набросилась на нас. Задняя правая лапа Моры оказалась в зубах огромной суки, поднялся шум, и начался хаос. Я с какой-то уже забытой ловкостью вырвался из хватки и ринулся сквозь кровожадную свору к Море. Она же мордой ударила огромную суку по спине и после пяти-шести сильных ударов освободилась.

Нам удалось выиграть секунду нашей неожиданной обороной, и мы ею воспользовались, обратившись в бегство. Мы бежали сначала по скользким каменным улицам, потом мимо большой фабрики и через лес, как можно дальше от этих ненормальных. Когда мы уже некоторое время не слышали погони, мы остановились. Мы оба истекали кровью, но все было не так плохо, как казалось на первый взгляд. Мы зализывали друг другу раны в позе, которая похожа на 69, хотя это и не была она. Просто хочу, чтобы вы представили себе эту картину.

Так мы и заснули.

Когда мы проснулись, солнце было почти в зените, и мы потихоньку направились к дому. Наши раны успели остыть и теперь болели. Тогда я заметил, что Мора смотрит на меня по-другому. Будто бы с большей любовью, но будто бы и нет. В ее взгляде была и нежность, и грубость.

Когда мы пришли домой, то легли на веранде, Сандро обработал наши раны желтой жидкостью и накормил нас кормом, который оставил Жиле, и запеченными козьими костями. Мы всегда ели вместе, и все было хорошо. А теперь она стала на меня рычать и не подпускала к еде. Она ни с того ни с сего начинала злиться.

Я наклонился и понял – Мора беременна.

Все поменялось.

У нас все не как у людей, по крайней мере, я заметил, что Жиле и Анчи сблизились через ребенка. С Морой все по-другому. Она не подпускает меня к себе, не ходит со мной гулять, и вообще, как будто не очень-то меня и любит. Я уже не знаю, как к ней приладиться и как ей напомнить, что это со мной она еще вчера так здорово проводила время. Но все тщетно. Она как будто хотела, чтобы я исчез.

В конце концов я усадил ее, чтобы мы поговорили как нормальные псы. Я ее расспрашивал, а она только недовольно молчала. Когда она поняла, что я не отстану, то сказала, что ей все это надоело, что она родит щенят, выкормит их, а дальше пусть идут туда, куда их пошлет их дорогой бог. Я это очень хорошо понял, не понимал я только, почему в этой истории нет места для меня. Пускай рожает, кормит, а потом пускай идут на все четыре стороны, и почему бы потом нам не воссоединиться вновь и не жить как влюбленные бабочки.

Но у нас были разные планы. Она перестала меня прогонять, и мы опять стали есть вместе, но она не хотела никуда со мной ходить. Сначала я все время был рядом и ждал, вдруг что-то изменится, но ничего не менялось, и я стал ходить на пляж один, стал один бегать по лесу, ловить мышек и ежей в поле, но я не связался ни с одной самкой – уже хватило.

Кончался август, дни становились короче, каждый камень здесь мне был знаком, и я стал думать о Жиле, Анчи и Дуне. Опять же, я не раскаивался, я знал, почему я остался, но я начал сильно по ним скучать, особенно по Жиле. По моим подсчетам, до Белграда было где-то три недели пути, и то при хорошем питании и минимуме отклонений. И это если я нигде не подверну ногу и нигде не поранюсь. И особенно если меня какой-нибудь грузовик не впечатает в асфальт.

Это и был мой план: бежать в сторону Белграда, а там уже как пойдет. Я старался как можно больше есть, целыми днями искал еду: значит, то, что мне дает Сандро, плюс гости ресторана и плюс то, что я нахожу в городе. Я отъедался, чтобы у меня было как можно больше запасов в дорогу. Я уже был готов, но почему-то все время откладывал, не очень-то мне хотелось пересекать шестьсот километров бегом. Я лежал в тени, собираясь с силами. Я ждал особенного утра, когда пойму, что настало время отправляться в путь.

И вот вчера лежу я в тени, по радио играют The Doors, и замечаю, как серый «Фиат Пунто», подъезжая к ресторану Сандро, поднимает в воздух облака пыли. У Жиле такой же. Машина останавливается метрах в двадцати от меня, оттуда выходит Жиле, бросает на меня взгляд и опирается о капот. Сначала я подумал, что это мираж, а потом сделал пару шагов навстречу и понял – это Жиле. Спокойно стоит и смотрит на меня. И тут я подорвался к нему, наскочил всей своей откормленной тушей, повалил его на капот и стал облизывать ему лицо. За мной приехал мой лучший друг.

Мы немного поигрались, а потом пошли в ресторан, Жиле ел и пил, а я все время сидел рядом, он, конечно же, напился. Мы переночевали у Сандро и после полудня выехали в Белград. Прежде чем сесть в машину, я пошел увидеться с Морой. Она не проявляла ко мне никакого интереса, как и при первой встрече. Я громко гавкнул, а она открыла один глаз и медленно его закрыла. Невероятно.

Мне кажется, недели не прошло с тех пор, как мы вернулись в Белград, когда Жиле собрал свои вещи, загрузил чемодан, два компьютера и меня в машину, поцеловал жену, дочь и живот жены и мы куда-то поехали.

Дорога заняла часа полтора, мы пересекли Нови-Сад и сразу же повернули направо, и по пыльной дороге, вдоль которой росли деревья, приехали в какой-то приют. На одной стороне дороги стоял десяток вольеров с собаками, некоторые из них залаяли. Жиле припарковался рядом. А я смотрел на вольеры, на Жиле и не понимал, у него все дома или нет: если он решил оставить меня тут, то это не лучшая его идея. И пока я готовился выскочить через окно и навсегда затеряться на кукурузном поле, Жиле выбрался из машины, открыл мне дверь и направился в противоположную от вольеров сторону. Мы пересекли чей-то участок и оказались в ресторане. Что уже довольно логично: Жиле не может без ресторана, как и ресторан без Жиле. Из-за стола встал какой-то парень, они с Жиле расцеловались, обнялись, похлопали друг друга по спине и расспросили друг друга: «Ну ты как, легенда?» В ресторанах так делают постоянно, а я этого вообще не понимаю. Потом этот парень взял меня за голову, потянул меня наверх, я встал на задние лапы, тогда он и со мной расцеловался и сказал: «А вот и ты. Хочешь есть, легенда?» Еще как, легенда. Этот тип такой же ненормальный, как Жиле. Потом они сели за стол, парень заказал для них алкоголь, а для меня – рульку. И попросил принести ее теплой, а не горячей. И я сразу же понял, что он не безумец, а король, утонченный джентльмен. Им принесли алкоголь, а мне свиную ногу: мясо отдельно, а кость рядом, как бы на потом. Может быть, мы снова в раю.

И теперь все развивается по обычному сценарию: Жиле сидит за столом и напивается, а я сначала лежу под столом, потом сижу, а потом выхожу прогуляться и посмотреть, что есть вокруг, ведь у меня полно времени. Вокруг ресторана штук десять разных построек, а за одной из них – огромные вольеры для больших собак. Больших, то есть раз в двадцать больше меня самого. Такие не умеют лаять, зато могут возить людей на спине. Я обратился к одному из них, а тот мне не ответил, сделал вид, что не понял меня. Мне не хотелось выяснять отношения с таким великаном. Меня очень волнует вопрос: что же это за такие огромные собаки? Я обязательно займусь этим.

Потом я прошел еще немного, передо мной были поля. Я прошел еще – и опять поля. Ну и чтобы не душить вас подробностями, скажу, что все время, пока я шел, меня окружали поля. Там не было ничего интересного, не считая пары ежей и крыс, которых я мог погонять, но не очень-то и хотелось, когда свиная рулька уже в животе. Она лежала внутри меня камнем. Я вернулся, чтобы осмотреться у ресторана.

Я искал кухню, а потом черный ход, а потом контейнер, куда выбрасывают еду. И пока искал, познакомился с Наташей. Наташа – это милая черная собачка. Именно собачка – я думаю, она не молодая, а такая маленькая сама по себе. Она настолько маленькая, что я мог бы попасть за решетку, если бы решил с ней закрутить. Ее кавалер, такой же маленький, сказал, что у него нет имени. А мне понравилось, что у него нет имени, он просто пес. Окей.

Уже смеркалось, и я вернулся к тем двум легендам. А легенды к тому моменту уже дошли до кондиции, и каждый раз, когда били часы, они целовались и хлопали друг друга по спине. Когда они меня заметили, тот парень (я уже понял, что его зовут Сплича) опять взял меня за голову, опять поцеловал и опять спросил:

– Не голоден, легенда? Будешь рульку?

Значит, так, легенда, я не голоден, три часа назад уже съел одну рульку, хватит. Когда Жиле увидел мою морду, он засмеялся как сумасшедший и стал хлопать себя по бедрам. А Сплича закричал:

– Принесите еще одну холодную рульку!

Как только он меня отпустил, я вернулся к машине и улегся рядом с ней. Тут меня Жиле и найдет, хотя мне не верится, что сегодня мы поедем домой. Наверное, переночуем тут, не знаю.

Мы остались на ночь и в тот день, и на следующий, и вот уже прошла неделя, как мы тут. Внутри тех построек, про которые я вам говорил, находятся номера с кроватями и окнами, вот люди платят, а потом спят там. Жиле и я живем в одном из них. А именно в мансарде. В нашем распоряжении две комнаты, два окна в крыше, ванная и вечно открытая входная дверь. Она не закрывается ни днем, ни ночью. Жиле все время сидит перед компьютером за столом под одним из окон. А я под тем столом сплю. Тут же стоят мои миски с водой и кормом. Я ем что придется, а иногда мне перепадает и рулька. Однажды я ел гуляш, и пару раз – даже острый перец. У него чудесный вкус: сначала печет, а потом становится хорошо, и я даже чуточку дичаю. Может, я еще к нему вернусь, а может, и нет, да это и не важно, а если бы я сейчас что-то и решил, то можно было бы и передумать. Наверное, это прямое следствие общения с людьми. М-да.

Первые два дня я выходил из номера только вместе с Жиле, но как только стало ясно, что он все время собирается сидеть за компьютером, я начал выходить один. Первое время я чувствовал себя странно из-за этих вольеров с собаками, но как-то раз я пошел туда и поговорил с теми ребятами, и оказалось, что их тут оставляют хозяева на время своего отъезда, например, на море или что-то в таком духе, а потом забирают их. Я этого не понимаю, ведь я был на море вместе с Жиле. Ладно, не важно, мне не понять.

Я неплохо сдружился с Наташей и ее безымянным кавалером. Мы, конечно, не стая, но мы приятельствуем. Обычно я провожу время в одиночестве. Бегаю по полям, лазаю под заборами, а потом ем сливы и яблоки, а вот, например, груши я не люблю, вот так-то.

Жиле нечасто ходит в ресторан, только на завтрак и второй раз вечером – на поздний ужин. Я боюсь, вдруг он заболел. Он только и делает, что стучит по клавиатуре да время от времени разговаривает сам с собой и посмеивается. Иногда он вслух перечитывает один и тот же текст по несколько раз, а потом плачет или садится в ванну, закуривает, пьет и разговаривает по телефону. Я не понимаю, почему, когда у него под носом есть ресторан, он сидит один в номере. Но пускай, наверное, сейчас именно это ему по душе. Жиле очень переменчив.

Мне нравится, что не надо ждать, пока кто-то пойдет на улицу, чтобы выйти с ним, тут дверь всегда открыта, и я могу гулять, когда мне вздумается. Сегодня ночью я спал на газоне у номера, пока не пошел дождь. Тогда я вернулся внутрь и увидел, как Жиле спит, сгорбившись над клавиатурой. Он уже голову потерял от своего компьютера, я не знаю, как Анчи это допускает. Ей не нравится, когда Жиле теряет голову не от любви к ней, может, поэтому она и согласилась на эту поездку, чтобы не видеть его таким увлеченным. Ну и ладно, это людские дела, так что я от дальнейших комментариев воздержусь.

Лучше я вам расскажу про тех огромных собак. Это и не собаки вовсе, а лошади (если вы знаете, кто это, а то у меня до этого момента не было возможности с ними познакомиться). Итак, не существует псов, настолько больше меня, и это успокаивает. А то я было заволновался по этому поводу. С такими не подерешься, а от их голосов у меня в жилах стынет моя благородная собачья кровь, они так стучат ногами, что земля вокруг них трясется, и вообще чудная у них стая, слава богу не собачья.

Этот кретин наступил мне на правую переднюю лапу. Я спал на газоне, а этот посреди ночи выскочил из номера и с убийственным хладнокровием наступил на меня. Мне стало так больно, что я чуть было его не укусил, но в последний момент сдержался, хоть и хотелось. А этому хоть бы что, куда-то дальше понесся, а мне нечего делать – я за ним.

Мы пронеслись мимо конюшни, мимо манежа к тропинке между участками и свернули на нее. На небе была полная луна, которая освещала все вокруг. Он мчался изо всех сил, а за ним хромал я. Мы пробежали мимо четырех участков и остановились у какого-то огорода. Жиле отдышался и начал что-то искать, рыщет по огороду и все смотрит на луну, а минут через пять останавливается, вздыхает, достает аккуратно свернутую бумажку, разворачивает, вешает на какую-то доску, а потом садится и начинает рисовать. И я уже точно не смогу описать вам это поведение, но все это как-то подозрительно, иногда мне кажется, что Жиле художник. Я никогда не задумывался, чем он зарабатывает себе на жизнь, но я вижу, что он не ходит на работу, а сидит за компьютером или в ресторане. За походы по ресторанам ему точно не платят, так что, наверное, он зарабатывает стучанием по клавишам. И это может быть какая угодно работа, но этот ночной пленэр выглядит как-то подозрительно. Я займусь этим вопросом.

Мы сидели там около часа, и только тогда он меня заметил, погладил по голове и по морде, а я его как бы в шутку поскреб когтями, но оставил царапину. И он такой:

– Что случилось?

А когда ты на меня наступил, то не спрашивал, что случилось? Но я сделал вид, будто не понимаю, о чем он, типа это шутка. Пускай чуть-чуть помучается с этой царапиной: будет саднить, когда он моет руки, да и все.

Мы медленно возвращались, каждый из нас сходил по-маленькому, а я и по-большому, совершенно неожиданно, и так мне нравится больше всего. Я знаю, что вы могли бы обойтись и без этих подробностей, но это моя история и я пишу что хочу. Если все все поняли, то продолжаем. Когда мы пришли домой, то Жиле поднялся в номер, а мне спать не хотелось, и я решил найти Наташу и ее кавалера – может, с ними будет повеселее. Наташа всегда так бесилась, когда ее кто-то будил, просто невероятно. Такая маленькая и столько шума. Любой, кто бы решился разбудить ее, сразу же пожалел бы об этом. А этот ее кавалер спросонья стал ее защищать, как будто бы я задумал на нее напасть. Ужас, пришлось сбежать от них, мне было не до драки.

И вот так, не зная, чем себя занять, я пришел на то же место, где Жиле рисовал. Я нашел ту самую доску и уселся на нее. Сквозь крону яблонь, сквозь листву и ветки пробивался лунный свет. Перед глазами начали мелькать полосы белого света, точки и всякие образы. Тогда я начал вертеть головой влево-вправо, сначала быстро, а потом все медленнее и наконец уставился в одну точку. И пока лучи света проходили сквозь мои глазные яблоки, мне привиделся контейнер, за которым я появился на свет, а потом показалось, что я увидел свою маму, меня охватила неописуемая грусть, и я закрыл глаза. В темноте мне лучше, но мне вновь захотелось увидеть все эти полосы и точки и маму, если получится. Я открыл глаза, и опять началась игра света: мама, потом Мора, потом наши дети, а потом снова какая-то грусть. Не знаю, что на меня нашло.

Я встал с этой доски и побежал домой, забрался в номер, лег рядом с кроватью, где спал Жиле, и от этой грусти тут же заснул. Утром Жиле встал и лег рядом со мной, все. Он просто лежал и смотрел на меня. Похоже, не мне одному было тяжело этой ночью.

Пошла четвертая неделя на природе. Не скажу, что мне тут плохо, но я уже немного соскучился по дому. Я не знаю, сколько еще Жиле собирается тут оставаться, но точно уверен, что Анчи не позволит ему отсутствовать слишком долго. Я бросил спать на траве перед домиком. По ночам стали приходить какие-то ненормальные, не знаю, где они живут, но появляются они со стороны одного и того же поля. Всего их десять: восемь кобелей и две суки. И все огромные и злые, в особенности когда застают меня спящим. Можно сказать, что они терроризируют нас по ночам. Нас – меня, Наташу и ее кавалера, так что Наташе приходится кантоваться где-то на конюшне, а мы с ее псом спим в коридоре перед нашим с Жиле номером. Коридор такой узкий, что туда могут пролезть одновременно только двое из своры, и там их ждет то же, что свиней на скотобойне. А я даже как-то проникся к этому мелкому, Наташиному кавалеру. У него сердце как у шарпланинца, он никого не боится, только грызет себя за задние лапы, а еще он быстрый как молния. В первую ночь, когда мы спали в коридоре, а это было сразу после того, как на нас напали на газоне, эти кретины, по-видимому, захотели показать, кто здесь главный, ведь у нас не было еды.

Я просто хочу рассказать про самую первую ночь. Они прибежали вдесятером и напали на нас. И мелкий пес, и я, конечно, храбрецы, но мы не глупы. Это был хороший момент для славной смерти – в схватке с десятью собаками. Мы ворвались в конюшню и залаяли под дверью в комнату конюха по имени Владе так громко, как смогли. Он, конечно же, вышел с вилами и прогнал бешенную свору. Вот так закончилась первая ночь.

А теперь о том, что было сегодня. Мы спали, ожидая появления этих безумцев, и они пришли. Мы слышали, как их лапы ступали по бетону и по траве. А сорок лап – это немало. Они учуяли нас, поняли, что мы в коридоре, и двинулись в нашу сторону. Но в коридоре и на лестнице, ведущей к нему, могут одновременно поместиться только двое. Все как мы спланировали. Двое уже идут по лестнице, а мы с мелким даже не шевелимся. Они поднимаются по ступеням, а мы спокойно и без спешки встаем такие, типа: «Ну подходите, ребята, теперь все по-честному». У мелкого шерсть на спине встала дыбом, он оскалился, как лев. Я тоже обнажил клыки, чтобы им было легче представить, как мои зубы впиваются в их шеи. Я вижу, как эти двое думают, что теперь делать, но они могут только стоять и молча скалиться. Спустя несколько мгновений они стали отступать к лестнице. Сначала они пятились, а потом развернулись и побежали к своей стае. Я уже видел, как совсем скоро я буду спать спокойно, как вдруг мелкий пулей рванул за ними по лестнице и вцепился в заднюю лапу тому, кто покрупнее. Я смотрю и не могу понять, что он делает, а он все никак не отпускает, только трясет головой влево-вправо. Этот крупный, конечно, до него не дотянется, а вот его приятель еще как. И тут я понимаю, что спать мы сегодня не будем. Я сбегаю по ступеням, и пошли клочки по закоулочкам. Мелкий этому типу уже все до кости прогрыз, а никак не отпускает, я в это время прикрываю его сзади, ведь ему хватит одного укуса в спину, и все, растерзают, как котенка. Эта чехарда длилась какое-то время, а потом в коридор вышел Жиле и парень из соседнего номера, подняли шум, погнали эту свору всем, что под руку попадалось. Сосед дал шпорой по башке тому, что вцепился мне в глотку, а Жиле, вероятно с похмелья или еще не просохший, кинул кроссовку через нас всех. Он закричал и побежал вниз по лестнице, хотя в этом и не было смысла – те двое обратились в бегство. Они пустились в сторону поля, а мелкий за ними. Вот дурак. Весь в крови, он рванул за ними. А он мне все больше нравится, этот Наташин кавалер. Душа нараспашку. Когда видишь, как он, такой мелкий, лает на свору из десяти одичавших псов, скрывающихся в ночи, нельзя не полюбить его. Я спустился к нему, чтобы немного успокоить, он пошел проверить Наташу и вернулся спать в коридор. И мне нравится, что он никогда потом об этом не вспоминал. Не было такого, чтобы: «Видел, как я его? А он меня хотел было…» И все в таком духе. Он просто лег спать, будто ничего и не произошло. Так поступают крутые перцы.

Несколько дней назад мы вернулись домой. Мы провели на природе целый месяц. Здесь все в порядке, ну как в порядке, не совсем, но об этом потом.

Мы выехали из номера часов в одиннадцать утра, хотя планировали раньше. Я опоздал. Пока Жиле собирал чемоданы, я искал Наташу и ее кавалера, чтобы попрощаться с ними. Мелкий спал со мной в коридоре, а Наташа сто пудов была в конюшне, хотя я и не проверял. А утром я видел, как они вместе бегали по полю и играли. Когда же я захотел с ними попрощаться, их нигде не было. Я искал у черного хода на кухню, искал с другой стороны – у мангала и у печи, – искал за конюшней, где они часто бывают, тут у них, так сказать, любовное гнездышко. Итак, я оббежал все в трех километрах от номера. Их нигде не было. Я даже немного разозлился, ведь они могли бы и догадаться, что сегодня я уезжаю, не знаю как, но могли бы.

У Жиле уже, наверное, инфаркт случился, и это понятно: он, скорее всего, думает, что я не хочу домой. А я-то как раз очень даже за, я просто хотел попрощаться. Время от времени я пробегал мимо него, он кричал на меня, а я лаял в ответ и продолжал поиски. Мне обязательно нужно было попрощаться, они отличные ребята.

В итоге я их так и не нашел, вернулся к Жиле, запрыгнул на заднее сиденье, и мы выехали. Сначала через ворота, потом через лесок, где проходила дорога, и свернули налево в сторону Нови-Сада. Мы проехали, может, километр, когда я их увидел. Наташа лежала на обочине, а мелкий сидел рядом. Жиле их тоже заметил. Я понял это, когда он сказал: «Господи!»

Я залаял как ненормальный и стал тянуть Жиле за правый рукав, хотя мы уже их проехали. Мы остановились, сначала вышел Жиле и открыл мне дверь. Я подбежал к Наташе и ее кавалеру. Она лежала на правом боку, высунув язык, левое ухо прикрывало левый глаз, под головой натекла лужа крови. А в остальном она выглядела как обычно. Казалось, что она просто увидела лужу крови и решила в нее лечь. Но это было не так.

Мелкий скулил и толкал ее тело мордой. Сядет рядом с ней, заскулит, а потом потыкается мордой ей в живот. Она не реагировала, а просто лежала словно кукла. Я стоял рядом и видел то, что видел уже много раз – мертвую собаку на обочине. Но теперь это была Наташа, а тот, что скулит рядом, когда-то был королем псов, чье львиное сердце сейчас плакало. Когда такое сердце плачет, пространство вокруг как будто сгущается и двигаться тяжело, словно вокруг тебя не воздух, а эти густые слезы.

Я вспомнил все: какой злой и милой она была, когда мы впервые встретились. Тогда ее единственным занятием было третировать мелкого, устраивать ему сцены ревности. Я вспомнил, как мы втроем наелись соленой свинины и всем нам стало плохо. Как мы делили рульки, и как мелкий охранял Наташу и заботился о ней так, будто она – часть его тела. А теперь она неподвижно лежит тут и ей все равно, что над ее головой уже кружат мухи. Раньше она бы их тут же съела. Она была профессионалом в том, чтобы хватать мух на лету. Была.

Жиле вернулся к машине, взял какое-то одеяло из багажника и лопату, которую всегда с собой возит. Жиле – эмпат, я представлял, каково ему теперь. Он завернул Наташу, точнее ее тело, в одеяло, потом отошел метров на пятьдесят в глубь поля и закопал ее там. Мелкий скулил, а я стоял и смотрел. Когда Жиле утрамбовал землю на могиле, пес лег рядом с этим холмиком и положил на него морду.

Жиле пошел к машине, я гавкнул в сторону мелкого, таким образом сказав ему все, и побежал за Жиле. Мы встали у машины и смотрели на мелкого, положившего морду на холмик. Жиле вернулся к нему, взял его на руки и понес в машину. Я запрыгнул на заднее сиденье, а мелкий стоял и смотрел на меня. Потом он попробовал сделать то же самое, но у него не получилось. Он положил передние лапы на подножку и пытался залезть внутрь, Жиле приподнял его за задние лапы, подтолкнул и закрыл дверь, сел на водительское сиденье, и мы тронулись в сторону дома. Мы – в сторону нашего старого дома, а мелкий – в сторону нового.

Как все прошло с Анчи и Дуней дома, я уже не могу вам сказать, я хочу сказать только одно: будьте аккуратней за рулем. Я понимаю: вы торопитесь и все такое, и никто вас не посадит, если вы убьете одного из нас, но побойтесь бога, вы же люди, давайте чуть-чуть помедленнее. Наташа могла еще много раз зайтись лаем, устроить много сцен ревности и съесть много соленой свинины. Но уже не сможет. Она будет лежать там, на поле, пока ее тело не раскопают лисы или крысы. А она такая же божья тварь, как и вы, только ходит на четырех ногах, а еще черная, милая и очень злая.

Пока мы ехали домой, мелкий просто лежал и смотрел в пустоту, время от времени медленно закрывал глаза. Скулить он перестал. Король оставил свою мертвую самку в поле, оставил свою старую жизнь и теперь едет в новую, абсолютно неизвестную жизнь. Я видел, что он это понял и готовится к этому. Я его не беспокоил, Жиле тоже.

Мы приехали примерно к пяти часам вечера, с полчаса мы искали, где припарковаться, и в конце концов нам удалось встать у самого подъезда, что большая редкость для нашей улицы. Анчи стояла в окне, точнее у окна, насколько ей это позволял живот. Я не знаю, на каком она месяце, но живот у нее уже просто огромный. Она держала Дуню одной рукой, а другой махала нам. Дуня тоже махала. Мы прошли через длинный проход, а потом через двор в коридор, и оказались дома. Дуня подбежала и обняла сначала меня, потом Жиле, и теперь она рассматривала мелкого. Анчи не стала никого обнимать и тут же спросила: «Что это еще за пес?» Жиле сказал: «Какой пес?» Анчи: «Тот, которого ты привел». Жиле: «Я никого не приводил, он сам пришел». Анчи: «Не ври мне, Живкович, ты где-то подобрал пса, и теперь думаешь, что вот так можешь привести его в дом. Нет». Жиле: «Я его не подбирал, он сам запрыгнул в машину. Его самку сбили, мне пришлось похоронить ее». Анчи: «Хорони кого хочешь, но лапы этого пса не будет в моем доме». Жиле: «Любимая, ты это говоришь в сердцах». Анчи: «Скажи спасибо, что не в родах. И не надо меня называть любимая, лучше отведи эту собаку куда-нибудь».

А вот сейчас будет ситуация, в которой Жиле проявил всю свою мудрость, следите внимательно. Он сел на ступеньку, сложил руки в замок, оперся на них головой и замолчал. Анчи ему говорит: «Сиди тут хоть до конца времен, но этого пса в дом не пущу». Жиле молчит. «Да ты, парень, совсем рехнулся, как мы будем жить с двумя детьми и двумя собаками на пятидесяти шести квадратах?» Жиле молчит. Анчи взяла Дуню на руки и зашла в квартиру, хлопнув дверью. Жиле, зная, что она за ним следит через глазок, все еще молчит.

Анчи вышла, постояла, глядя на нас, и опять молча ушла, хлопнув дверью. Дуня закричала: «Папа!» Жиле как статуя. Анчи из-за двери: «Вы не перейдете через порог!» А у Жиле на лице не дрогнул ни один мускул, хотя через глазок Анчи этого не видела. Он вжился в роль. А мы с мелким просто ждали.

Дуня кричит: «Я хочу к папе!» Анчи открыла дверь, выпустила Дуню и сказала: «Вот он, твой папа! Сидите тут хоть до Нового года, но этого пса в дом не пущу». И опять хлопнула дверью. Дуня: «Папа, а почему мама не пускает нас домой?» Жиле: «Потому что она не любит животных». Дуня кричит: «Мама, почему ты не любишь животных!?» Жиле: «А тот, кто не любит животных, не любит и людей, значит, мама не любит тебя». Дуня: «Мамаааааааааа, почему ты меня не любишь?»

Анчи вышла: «Живкович, ты самый большой дурак, которого я когда-либо встречала, не знаю, как я с тобой связалась. Значит, я еще большая дура. Выходит, такой мне и нужен». А Жиле все еще страдает на лестнице. Анчи: «Ладно, пускай переночует у нас, а потом чтобы духу его тут не было». Жиле встал и хотел поцеловать Анчи. «Если ты хоть пальцем ко мне притронешься, я тебя убью во сне. Тебе хана, Живкович. Тут же».

У мелкого появился новый дом.

Там, на природе, новенький нравился мне гораздо больше, чем тут, в квартире. В моей квартире. У него нет своих мисок, Жиле просто накладывает корм и наливает воду нам двоим в мои старые миски. Он дает двойную порцию, но, по мне, это как-то глупо. С мелким все нормально: он ест меньше меня, нам двоим всего хватает. Но опять же, это мои миски. Да и он весь дерганый какой-то, не привык жить в квартире. Я показал ему, как выходить на улицу, если дверь закрыта, но асфальт и бетон не произвели на него особого впечатления. Я показал ему лужайку, я думал, ему там понравится, но он как-то не вдохновился. Я понимаю: он просто привык к тем полям, конечно. Мне тоже порой не хватает запаха города, а его трясет от ностальгии по полям. А еще ему, конечно, нелегко из-за Наташи.

А недавно у нас случился инцидент. Я думал, Анчи нас всех тут же выкинет за порог.

Конечно, и у мелкого, и у меня часто бывают блохи. А мы блох не любим. Они такие надоедливые, что хоть вешайся. Эти малюсенькие создания просто невыносимы. Я не понимаю, почему кто-то настолько отвратительный заслуживает жизни. Даже в тех местах, где их получается подцепить когтями или зубами, я не могу ничего им сделать, остается только грызть себя и расчесывать это место до крови, и тогда они перебегают на те части тела, до которых я совсем не достаю, и мне остается только ждать, пока они не перестанут. Или можно, например, кинуться под машину, чтобы забрать этих ужасных тварей на тот свет с собой. А мы с мелким не такие, чтобы друг у друга выбирать блох, если вы понимаете, о чем я.

Анчи увидела, как мы расчесываем себя, и сказала Жиле: «У собак блохи». Жиле ей ответил: «Они не кусают людей». Анчи сказала: «А ты что? Специалист по блохам стал? Если они начнут кусать меня или дочь, то ты у меня увидишь».

И тогда случилось оно: позавчера утром Анчи подсела к Жиле, приподняла ночнушку и насчитала на своей правой ноге десять точек, которые, по ее мнению, были блошиными укусами. Она сказала: «Это блохи. Теперь тебе хана, и тебе, и твоим собакам». Она сказала это спокойно и тихо. Мы с мелким спрятались в Дунин игрушечный домик, а Жиле отвечал очень мудро: «Почему же тогда меня никто не кусает?» Анчи повысила тон: «Потому что блохи пьют кровь, а не пиво! Или ты сегодня решаешь эту проблему, или завтра ты ищешь вам троим новую конуру».

У Жиле есть один приятель, зовут его Раин, они часто вместе выпивают – даже не знаю, стоило ли это уточнять. Ну так вот, Жиле позвонил ему, чтобы как-то решить проблему.

Раин пришел после обеда, в руках у него был пакет. Он сказал: «Не волнуйся, подруга, у меня с собой секретное оружие». Подруга даже на него не посмотрела, только сказала: «Я вам не подруга».

Тогда Раин и Жиле отвели нас с мелким в ванную и полчаса натирали нас какими-то шампунями. Последнее, чего мне хотелось, – это мыться в тазу, а пес вообще был в шоке. Наверняка ему казалось, что настал судный день. Я-то привык к такому обращению, а вот он от неожиданности укусил Раина за руку, когда ему в глаза попала пена. А этому хоть бы что, прижал мелкого ко дну таза и давай намыливать. Мелкий так смешно барахтался, уж слишком он мелкий. Три раза они нас намыливали. А это слишком много, слишком. Пес в конце концов сдался.

Анчи страшно разозлилась. Она думает, что во всем всегда виноват Жиле. А все его друзья-приятели такие же, как он, значит, и они виноваты. Допустим, что Жиле и правда виноват, тогда Анчи страшная. Жиле говорит, что она самая красивая на свете, но как-то слабо верится. Как по мне, так она слишком высокая, да еще и ходит на двух ногах, что вообще исключает ее из области моего понятия о красоте.

Мелкому город пришелся совсем не по вкусу. Он был сам не свой. Ничего не осталось от его огромного сердца, от веселости, совсем ничего. Он стал потихоньку исчезать, растворяться. Он ел, спал, ходил в туалет, время от времени дрался с кем-то как на автомате, неосознанно, холодно и тихо, будто бы выполняя свои обязанности. На самок он даже не смотрел. И понятно, что это из-за Наташи, но, опять же, жизнь продолжается, сколько ни горюй. Каждый день ему все хуже: он меньше ест, реже хочет гулять, казалось, что он решил довести себя до смерти.

Жиле заметил это. Анчи тоже. Она сказала ему: «Ты оказал этому псу медвежью услугу, он тут помрет от тоски». Анчи всех нас любит, это она сама по себе такая злая, наверное, ей нравится так себя вести. Но если нужно, она может быть даже более чуткой, чем Жиле. И поэтому она добавила: «Отвези его к Шеле».

Шеле – это приятель Жиле из ресторана, в последний раз вам это говорю, про ресторан. Все друзья Жиле – это либо его одноклассники, либо собутыльники. А с одноклассниками он видится там же, где и с собутыльниками, так что я надеюсь, вы все поняли.

Шеле живет в одной из многоэтажек в Новом Белграде, на берегу Савы, еще у него есть сплав[3] на Аде Меджице[4]. А еще у него есть жена, двое детей и две собаки. Раньше у него было три собаки, пока одну из них не переехал девяносто пятый автобус. И теперь у него две собаки, их зовут Роко и Кики. Роко – это почтенный господин, шерсть у него черная, и он похож на шнауцера, а может быть, он и есть шнауцер. Про Кики я расскажу попозже. Шеле живет на первом этаже, и у него прям с балкона можно выйти на большую лужайку, она настолько большая, что пес мог бы принять ее за поле, а вокруг еще много пустырей, которые мелкий мог бы тоже принять за поля. И, конечно, Меджица. Там бы пес чувствовал себя совсем как в раю.

В тот же день мы отправились к Шеле, прямо с утра. Когда мы приехали, они как раз собирались на Меджицу. Поначалу мелкий был задумчивым, а потом, постепенно, когда травы становилось все больше, а бетона все меньше, он как будто опять приходил в себя. Ему понравились поля, река, а больше всего ему понравилась Кики. Кики похожа на уменьшенную корову, она большая, и все ее тело покрыто темными пятнами. Видно, что барышня хорошо кушает. Как по мне, она слишком большая для такого маленького пса, да к тому же и толстая. А он сразу стал бегать за ней. О вкусах не спорят. Я могу это вам и на латыни повторить, но мне кажется, нет такой необходимости. Вот это – нет необходимости – я выучил у Анчи. Когда Жиле говорит: «Еще по стаканчику, и расходимся», Анчи отвечает: «Нет необходимости». Анчи – госпожа Жиле, он всегда ее слушается. Я даже боюсь, как бы ей это послушание не надоело. Но это уже другой разговор.

На Меджице пес опять стал самим собой. Он успел три раза подраться с собаками гораздо больше себя, изгрыз им все лапы, успел облаять каждого велосипедиста на острове, и Кики это понравилось. Шеле его принял, а его жена сказала: «Только этого пса нам не хватало». У женщин такое бывает, случается проблеск рациональности, который вот-вот все испортит. Но к счастью, их дети, два малыша, сразу же полюбили пса. И сразу же дали ему имя – Жуча. Жуча то, Жуча это. Жуча на свое имя почему-то не отзывался, но этим двоим было все равно. Роко был необычно задумчив.

Когда Жиле всего искусали комары, мы стали собираться домой. Жуча даже не подумал пойти к машине. У него теперь есть поля, рыба, это я еще не упомянул толстую Кики, есть у него теперь и Роко, которого можно всегда держать в напряжении, а это насущная потребность пса. Есть у него и двое ребят, которые зовут его Жуча.

Жуча остался в Новом Белграде, а мы поехали домой. Я не выношу музыку, которую Жиле ставит, когда мы ездим без Анчи. Невозможно представить, чтобы такой пес, как я, мог слушать подобное. Этот треск, эти крики в микрофон, который находится чуть ли не во рту, мне этого не понять. Единственное, что мне по душе, – это то, что Жиле водит быстро, тогда я могу высунуть голову из окна и наслаждаться ветром. Больно мне нравится, как он раздувает мои уши. Но мне не нравится, что Жиле не смотрит, куда едет, а любуется мной в зеркало заднего вида. Вот он глядит на меня в это зеркало, а потом оборачивается, чтобы увидеть вживую, и в итоге не следит за дорогой.

Когда я вот так рассказываю вам про Жиле, мне начинает казаться, что он мне вообще неприятен, он никогда не делает то, что мне нравится. Единственное его достоинство заключается в том, что он – барин. Этот факт витает в воздухе, но мне кажется, все меняется, когда появляется Анчи, тогда в воздухе, как правило, повисает напряжение, а вот так подумаешь, мне это даже нравится. Жиле импульсивный и раздражительный, он бы давно погиб в аварии, да и все. У Анчи же всегда холодная голова. Кроме тех моментов, когда ее довели до белого каления, но это бывает очень редко, и в таком случае спасайся кто может. Когда Жиле выходит из машины, чтобы подраться, он может миллион раз передумать по разным причинам. А если бы вышла Анчи, жертв было бы не избежать. И поэтому она всегда сидит в машине.

Сегодня Анчи с нами не было, так что Жиле расслабился. Его музыкальный вкус – это просто катастрофа. Анчи хотя бы что-то нормальное включает, а этот дурак… Мне бы не хотелось переходить границу, все-таки это мой Жиле. Но его музыка точно бы прошла как соучастник, случись авария.

Мы не сразу поехали домой. Сначала мы завернули в супермаркет: Жиле хотел купить мне корм.

Я в этот момент почувствовал, что стал изнеженным и слабым псом, который ест только определенный сухой корм, и тогда я притих на заднем сиденье машины Жиле. Прямо перед огромным мешком корма, который ехал за мной в багажнике.

Наверное, мне и не надо объяснять вам, людям, что комфорт может разрушить свободную личность.

Все вернулось на круги своя. Лето было именно такое, каким оно и должно быть, такое, какое заслуживает уважаемый господин вроде меня. Но теперь, чтобы природа успокоилась, наступила осень. Она расставила все по местам, напомнила, что мы просто биомасса, которая время от времени обновляется. Думаю, будь я человеком, то и мне бы осень об этом напомнила, но я пес, и это осознание было в моей песьей душе с рождения, я никогда об этом не забываю, скажем так, из-за вас, людей.

Жизнь идет своим чередом, если не считать того, что Анчи должна скоро родить. Я ем, сплю, играю с Дуней, хожу с Жиле по ресторанам и на рынок, бегаю по ночам отдыха ради то тут, то там, иногда дерусь, да и все. Но Жиле придумал, что после рынка нам надо обязательно заходить в кофейню рядом с заправкой, тут недалеко. И там-то я стал встречать одну барышню в летах. Она часто бывает здесь с каким-то толстым типом. Пока он пьет кофе и смотрит на церковь, она лежит под столиком. Она сильно старше меня, и готов биться об заклад, что ей уже есть тринадцать лет. Она похожа на гончую, а шерсть у нее переливается на свету от темно-коричневого до золотистого. У нее длинные уши и когти. Обычно толстяк привязывает ее к стулу, на котором сидит. Бедная, думал я, пока впервые не прошел мимо нее. Она так подскочила, что толстяк чуть не упал со стула.

А лает она совсем как молодая, сильная и красивая. Вокруг глаз у нее темные пятна, кажется, что она их подвела карандашом. У нее очень глубокий взгляд, будто она чувствует всю грусть этого мира. Мимо нее никто не может пройти необлаянным. Когда она напрыгнула на меня, то поводок натянулся, а ошейник впился ей в шею. Я немного приблизился, чтобы она смогла меня схватить, мне же не хотелось, чтобы нас разделял какой-то поводок. Вот так с ее зубами в моей шее началась моя самая большая любовь.

Но барышня знала, что моя открытость к новым знакомствам достойна уважения, мы обнюхали друг друга, она пару раз гавкнула в мою сторону и вернулась на свое место под столиком. Жиле сел через пару столов от толстяка, я лег на брусчатку, положил голову на лапы и стал смотреть на нее.

Красавица. Когти у нее длинные и все разного цвета. Она вот так взяла и родилась с подведенными глазами и накрашенными когтями. Я медленно приблизился к ней. Она приоткрыла глаза и немного оскалилась. Когда я встал перед ней, то она поднялась на передние лапы. Мы опять обнюхали друг друга. В этот раз мордой к морде, а у нас это уже попахивает любовью. Потом мы опять легли, тоже мордой к морде.

У нее немного кривые нижние зубы. А как она пахнет! Похоже, что толстяк не часто купает ее. Я не выношу, когда от женщины несет какой-то химией, а тут даже намека на нее нет. А уши у нее как будто из шелка. Мне даже захотелось их лизнуть, но я понял, что еще рано. Мы просто лежали и вдыхали дыхание друг друга. Потом толстяк поднялся, а за ним и моя зазноба.

Я провожал их до самой машины. Красавица смотрела на меня из окна заднего сиденья. Милашка. Цвета осени.

Я не могу думать ни о чем, кроме нее. Кроме моей осенней дамы с брусчатки. В последнее время она не заглядывает в нашу кофейню. Кажется, толстяк не ходит сюда по будням. Я видел его в четверг у входа на рынок, но он был один. Я решил спросить у него, где она, и я спросил, а он только подошел ко мне, погладил по голове и почесал по ребрам. Почему-то люди думают, что для нас это что-то значит, но это никак не связано с мозгом. Я, конечно, не против, но мог бы без проблем прожить и без этого. А о даме ни слова.

Потом наступила суббота. Мы пошли на рынок, там я ел шкварки и не первой свежести колбасу, Жиле купил мне гору костей. В целом я бы мог уже быть на седьмом небе от счастья, но я ждал, пока мы сядем в кофейне. Когда мы пришли, там никого не было, совсем никого, а значит, и моей дамы тоже. Я лег рядом со стулом, на котором сидел Жиле, и стал смотреть туда, где в прошлый раз была припаркована машина толстяка. Сначала пришли Анчи и Дуня, а потом еще много людей. Зашел какой-то господин с хвостом на макушке, в шелковых перчатках и веером в руках и еще разные красивые люди. А потом нарисовался толстяк, один. Я вскипел. И если бы за ним не показалась какая-то тетка с моей дамой на поводке, я бы точно схватил его за толстую задницу. Но моя дама величественно шла рядом с рыжеволосой женщиной, и я забыл обо всем.

Естественно, она прошла мимо меня так, будто меня тут не было. Как и следует опытной даме. Так, будто она меня не заметила. Ну ладно. Я подождал, пока они сядут, пока толстяк привяжет поводок к ножке стула, пока она ляжет на брусчатку. Пока все уляжется. И когда все улеглось, я встал.

Я медленно подошел к ней, она уже давно меня узнала, сейчас она только моргнула, спокойно, по-женски красноречиво. Скажу, что я лег рядом, чтобы не сказать, что притулился на той же плитке, где лежала она. Мы долго лежали, пока толстяк и его жена не пошли домой. Я все понял или, по крайне мере, думал, что понял. Между нами не было сексуального напряжения, хотя в это и сложно поверить. А были только любовь и вдохновение, которые берут свое начало еще с незапамятных времен. Казалось, что мы уже встречались раньше, что когда-то между нами было что-то огромное, будто мы понимали друг друга, как луна и солнце, как будто мы были, например, матерью и сыном, или какими-то несчастными любовниками, так мы смотрели друг на друга, и так мы себя чувствовали. Не знаю, поняли ли вы, о чем я, но если с вами когда-то такое случалось, то вы все поняли. А если нет, то нет и смысла объяснять. Это что-то межгалактическое, сто световых лет ставлю.

И общались мы как-то межгалактически, дышали друг другом, понимали друг друга, смотрели друг на друга широко открытыми глазами, и нам не было тяжело, когда толстяк с женой уехали на машине. Я не провожал их. Я знал, что мы еще встретимся именно тогда, когда это должно случиться. Если мы смогли найти друг друга, проживая разные жизни, то сделать так, чтобы Жиле и толстяк одновременно пришли в кофейню – это вовсе не проблема для нас. Понимаете?

Мы остались ночевать на острове, но не полным составом. Женщины и дети разъехались по домам, остались только Шеле и Жиле, Роко, Жуча и я. Эти двое, конечно же, жарили мясо и напивались, а на нас особо внимания не обращали. Мы съели то, что осталось от обеда людей, а это немало, и пошли гулять по острову. Уже наступила ночь, поэтому велосипедистов не было, людей не было вообще, поэтому мы в основном бесцельно бродили. Мы не спеша прогуливались в темноте, спокойно и медленно.

Мы осмотрели верхний мыс, немного побродили в глубине острова, дошли до нижнего, и свернули к дому. Было скучно, и в мыслях я уже спал на чем-то мягком. Тогда мы наткнулись на Маткетов сплав, и между ним и рестораном, прямо там, откуда ходит паром до Нового Белграда, сидел пес.

На вид он весил килограмм так тридцать, он, как и мы, дворняга, шерсть у него была разноцветная: от коричневого до желтого. Он сидел и смотрел на реку. Я взглянул на этих двоих типа: «Ну что, будем драться?» И тогда я услышал эту историю.

Пса зовут Счастливчик, и живет он на острове. А что касается этих двоих, когда они впервые попали на остров, Счастливчик уже жил тут. Они не разделяют Счастливчика от острова и относятся к нему с большим уважением. Мы прошли прямо у него за спиной, а он даже не обернулся. Он смотрел на реку, уставившись в одну точку.

Тогда Роко все мне рассказал. Вот что он мне сказал: «Счастливчик – классный парень, он знает об острове все. Он сильный и вообще хороший парень, с какой стороны ни посмотри. Когда-то он был один, шугал людей, да и все. И тогда кто-то привез на остров Борку. Борка – это самая уродливая собака, которую можно себе представить. Даже еще хуже. С такой мордой, таким окрасом и постоянно обнаженными зубами она походила на гиену. А те, кто знает ее с детства, поговаривают, что даже тогда она выглядела не лучше. Знаете, иногда рождается уродец, и уже ничем ему не помочь. Так вот, это – про Борку.

А Счастливчик сразу стал за ней волочиться. Она скучная. Как начнет лаять, так не заткнешь, перестанет, только когда сама захочет. Но способная, она из любой ситуации находила выход и всегда каким-то образом получала что хотела. Находчивая она и умная. Да и Счастливчик ей сразу же приглянулся, а она хоть и уродина, но выбирать умела. Эти двое были неразлучны. Их база была здесь, около Маткетова сплава, они тут как бы охраняли какие-то контейнеры, ели у ресторана рядом и всегда были вместе.

А в прошлом году зима была очень суровой, в феврале лед вскрылся, и мимо острова проплывало много обломков. Эти двое, конечно, всегда были вместе, но Борка была хитрее и умнее Счастливчика, да и храбрее тоже. И поэтому она вышла на лед, прибившийся к берегам острова. Они что-то увидели на льдине, и она была обязана проверить, что там. А Счастливчик смотрел с берега. Она ушла под лед и погибла в реке. Она больше ни разу не вынырнула, казалось, что она и не боролась за свою жизнь, по крайней мере на поверхности этого не было видно. Остался только лед.

Счастливчик смотрел на все это с того места, где он сидит и сейчас. Он не сидит тут все время, иногда уходит перехватить что-то, кого-то укусить и сделать все, что обязан делать живущий на острове пес его уровня, но оставшееся время он ждет возвращения Борки».

Все на острове знают эту историю, и все понимают, что Борка не вернется. Понимает и Счастливчик, но легко ждать того, кто должен прийти.

Хорошо, когда в грудь врезается влажная трава, пока я мчусь вдоль Савы, как гепард. Хорошо, что мое сильное тело носит мою душу так низко, совсем низко над покрытой травой планетой. Хорошо, когда я перепрыгиваю через лавку. Хорошо, когда у меня глаза слезятся от того, как быстро я бегу. С помощью моих мышц, костей и связок. Когда мои уши развеваются, а тело уже просит о помощи – хорошо. Хорошо, когда у меня болят ноги и спина, когда я бегу из последних сил.

Хорошо, когда я останавливаюсь, застываю на месте, а потом ложусь на бок, высунув язык и пытаясь отдышаться. Хорошо, когда мое сердце заходится так, что вот-вот выпрыгнет из груди, и только тогда моя душа спокойна. Хорошо, когда у меня в висках пульсирует так, будто я сейчас взорвусь, когда вены и артерии едва выдерживают напор крови, которую в них качает сердце, – хорошо. Когда я катаюсь по траве, чтобы почувствовать планету, на которой живу, и пока планета чешет мне спинку, я отплачиваю ей высунутым языком, который вываливается изо рта. Планете нравится, когда я катаюсь по ней. Она понимает, что нам обоим это на пользу.

Хорошо, когда Дуня гладит меня своими неловкими руками, хорошо, когда она случайно тыкает мне пальцем в глаз, а я рычу, а она плачет, и тогда Анчи кричит на меня, а Жиле кричит на Анчи.

Хорошо, когда я ем. Хорошо, когда я жую и глотаю и когда вся эта пища утрамбовывается в желудке и мне хочется спать. Когда я сыт настолько, что слепну.

Хорошо, когда самки бегают, вертят своими головками, когда щерятся и рычат, когда ничего не понимают, а при этом все знают, когда клацают когтями по бетону, когда пахнут всем, что важно, когда пахнут всем, что считается, хорошо, когда их ароматы заставляют меня терять рассудок. Хорошо, когда я растворяюсь в них, когда от меня не остается ничего, кроме желания, хорошо, когда этот мир поглощает меня, а после выбрасывает на берег, выжатого и без сил, зато счастливого. Хорошо, когда он выбрасывает меня, готового умереть в тот же момент, зато самого счастливого. Я опьянен красотой.

Хорошо, когда я сталкиваюсь с каким-нибудь господином, с опасным парнем, с кем-то равным себе, когда повздорим, когда присматриваемся друг к другу, когда оцениваем количество потерь в возможной схватке и когда понимаем, что потерь не избежать, и все равно сцепляемся. Хорошо, что после этого ничего не решается, хорошо, что мы оба бились изо всех сил и теперь лежим в крови рядом друг с другом, объединенные жизнью.

Хорошо жить. Хорошо, когда трудно. Когда легко – это мираж. Легко – это только верхушка айсберга. Легко – это трехсантиметровый цветок над десятью метрами корневой системы. Легко – значит изменчиво. Легко только туристам в этом мире.

У Пипи большие круглые черные глаза. А все остальное – белое. Маленькие белые уши, длинные белые ноги, породистое белое тело, а пахнет она божественно. Мы познакомились примерно неделю назад, когда выпал первый снег. На самом деле, это был второй день, когда шел первый снег. Она не совсем из нашего района, но я ее заметил, когда мы шли в пекарню в четырех кварталах от дома еще прошлой весной.

Я несколько раз прибегал туда ночью в надежде встретить ее, но нет. И теперь мы опять пошли в ту пекарню, все вокруг было белым, а от Пипи остались только глаза. Я не из тех, кто ведется на глаза, я падок на что-то более конкретное, но Пипи, Пипи меня загипнотизировала. Я видел перед собой только ее глаза. Она стояла на снегу, вся белая, и ее глаза были моей единственной реальностью. И клянусь вам, Пипи мне несколько раз улыбнулась.

И пока мы так стояли, ко мне подошел Жиле, чтобы проверить, все ли в порядке, потому что я застыл как вкопанный. Редко случается, что-бы я вот так стоял и смотрел самке в глаза. Обычно я – с другой стороны или пытаюсь там оказаться всеми способами, которые знаю. Да и хозяйка у Пипи – настоящая леди, стройная барышня, немного чопорная, но милая. Жиле не о чем с ней говорить, и мне это понятно, он уже весь иссох от скуки, но именно поэтому я очень ценю, что он меня не торопит. В любом случае в какой-то момент они попрощались, и нам пришлось оторвать глаза друг от друга и пойти домой.

После Пипи мир потерял свои краски. Жиле, машины, собаки, которые лают или рычат, Дуня, Анчи, зима, мне казалось, что это все происходит с кем-то другим, а он мне рассказывает об этом. Единственное, чего я хотел, – это вновь увидеть эти черные глаза, которые успокаивали меня из белизны.

Мы не виделись девять дней. Каждую ночь я ждал ее в том сквере рядом с пекарней, а ее не было. Ей нельзя гулять одной, я знаю, но я думал, а вдруг у нее будет понос или ее стройная чопорная хозяйка задержится на встрече выпускников, а потом выведет ее гулять в непогоду. Но пока что ничего из этого не случилось. Но мне несложно ждать. Ее.

И постоянно, постоянно я себя ловлю на том, что думаю: «Ах, как же она пахнет!», или «Ну и красотка же она!», или «Очаровательная!». Но у меня есть привычка так думать о самках. А когда я думаю о Пипи, то передо мной встают только ее черные глаза, а все вокруг – белое. И я могу думать только об этом: «Как же мне хорошо рядом с ней, и как бы я хотел, чтобы она сейчас была здесь, и я бы почувствовал себя как дома».

Пипи впала в состояние рок-звезды. Ей нужно больше общения, она мало ест, еще меньше спит, строит невероятные планы, она верит в себя так, что могла бы вдохновить целую армию, она стала, так сказать, чувствительней, лает как заведенная, и она может все; все, что она придумает, она тут же сделает. Сейчас Пипи стала лучшей версией себя. Пипи заваливает меня идеями о свободе, о страсти к жизни, о свободной любви, о побеге, о жизни, которая является причиной самой себя. Пипи обнюхивает меня так, как никто раньше не делал, и она свободна так, как об этом многие только мечтают. Пипи смотрит на меня этими своими глазами так, будто мы не знакомы. Каждый раз, когда она смотрит на меня, кажется, будто она впервые меня видит и полна приятного ожидания. Один ее взгляд – и я полон жизни. Когда Пипи смотрит на меня, я чувствую себя так же, как Жиле, когда ест острый перец. Его распирает эта острота, начинает жечь, печь, и вот-вот случится инцидент, на мгновение он готов поклясться, что больше никогда этого не сделает, но в итоге все как-то обходится, ему не становится плохо, наоборот, он чувствует блаженство, как в мамином животе, и ему уже хочется съесть еще один. Вот точно так чувствую себя и я, когда во взгляде Пипи вижу ее большое сердце и маленький мозг.

Вы называете это состояние течкой, поэтому и я назвал главу так. А ведь это настолько поверхностный, ужасный и неподходящий термин для такого возвышенного состояния, в которое повезло впасть божьему творению. Я по-дружески вас прошу пересмотреть терминологию разных состояний, свойственных живым существам. Мало вам этой науки, исследований, фактов, экспериментов и всего прочего, чем вы занимаетесь вместо того, чтобы жить. Хоть немного добавьте души, и бог с вами – буквально. Не у всего должно быть название, это вам тоже следует понять.

Пипи в своем новом состоянии убежала из дома, а точнее из парка, ее чопорная хозяйка пережила нервный срыв, а я получил такие двое суток, что мне на всю жизнь хватит. Из этого сквера на Дубровачкой улице мы понеслись к Дунаю, а потом мы бежали и катились кубарем, пока чуть не потеряли сознание. Достигнув Ады Циганлии, мы прыгнули прямо в ледяное озеро. Мы плескались и опять катались кубарем, а потом спрятались, чтобы просохнуть, в каком-то, прости господи, ресторане, пробежали еще пару километров зрелища ради и остановились только в лесочке около беговой дорожки уже на самом острове. А может, тут только все началось. Все, что там происходило, не пристало рассказывать приличным дамам и господам. Я скажу одно: я был в открытом космосе, в невесомости, без кислорода и гравитации. Ее белые бока посвятили меня во все тайны вселенной, ее полные и твердые губы подвели меня к краю сознания и даже чуть дальше, я вообще ничего не делал, я просто слушал то, что мне говорило ее тело, я гнулся как трава на ветру. А что случилось потом, я расскажу вам, как только сам пойму, что это было.

Все, что происходило до Ады и на Аде, продолжалось часов так тридцать шесть, это время мы провели без сна. А потом мы разошлись по домам, чтобы отогреться и встретиться вновь. Когда мы расстались, я видел ее в последний раз. На следующий день я пришел на место, где мы уговорились встретиться, а ее не было. Через день я опять пришел на это место, а ее опять не было. Я проверил еще три раза, но она так и не появилась. На шестой день я караулил у ее дома, пока кто-то не открыл дверь и я не попал внутрь и не взял след. Этот тип, за которым я зашел, стал выгонять меня и что-то кричать, но я успокоил его зубами. Я искал ее запах на всех этажах. И нашел только на шестом, то есть я учуял ее запах у одной из дверей. За дверью было тихо. Я ходил туда-сюда по этажу и ждал. В итоге я притаился на лестничной клетке пролетом ниже и стал выжидать, пока что-нибудь случится. Надеюсь, что тот детина, которого я куснул, не решил вызвать службу отлова животных, хотя и на этот случай у меня был план Б. Спустя часа три показалась та чопорная дама. Она зашла в квартиру, не закрыв за собой дверь, и через две минуты вышла оттуда с двумя сумками и чемоданом. Она переезжала. Я слетел по ступенькам вниз, подождал, пока она спустится на лифте, прошел за ней и проследил, в какую сторону она пойдет. Она села в такси. Машина выехала с Дубровачкой улицы, повернула на улицу Царя Душана, а потом проехала вдоль Калемегдана и через Поп-Лукину улицу выехала на мост. На мосту они оторвались.

Я остановился посреди моста, когда понял, что потерял их из виду. Я всем телом чувствовал, как бьется мое сердце, и совсем не знал, что делать. Это чувство меня переполняло. Я вернулся к началу моста, спустился и побежал сначала вдоль Савы, а потом вдоль Дуная к той стройке, где Дубровачка улица упирается в Дунай. Я наткнулся на безумную стаю бродяг, которые всегда готовы к схватке. И я набросился на самого большого из них, набросился, то есть помчался к нему изо всех сил и не укусил его, а просто зашиб своим телом. Я вел себя так, будто его нет, будто передо мной сейчас пустое место. Мне кажется, я его вырубил. А потом я прокусил задницу его помощнику и пустился вдоль Дуная к Панчевскому мосту. Они тут же, как полагается, всем скопом погнались за мной. Я не настолько уверен в себе, чтобы драться с двадцатью собаками, поэтому я бежал, пока их не осталось четверо, включая главаря и того, которого я ранил. Тогда я остановился и отдался боли. Я кусался, бил головой, рвал их на куски, падал и вставал, они падали и вставали. Двоих я обезвредил, включая главного. И пока я дрался с четвертым, помощник занял место вожака, показав падшему главарю, кто здесь главный. Залитые кровью, мы смотрели друг на друга и понимали, что каждому уже хватит.

Весь изодранный, я возвращался домой шагом. Мне не было больно, если не считать Пипи.

Я тащил свое горячее тело по мокрому от дождя асфальту. Поворачивая на нашу улицу, я увидел, что Жиле запарковал свой «Фиат Пунто» прямо посреди дороги. Когда я приблизился ко входу, Анчи медленно спускалась по лестнице, а Жиле сходил с ума. Она и так ругала его, а когда он увидел меня, то совсем потерялся. У него жена рожает, а тут весь изодранный появляюсь я. Мне стало его жаль, поэтому я начал вилять хвостом, будто бы мне весело, в итоге кровь разбрызгалась по коридору. Бедняга чуть в обморок не упал.

Анчи дошла до квартиры, отвела меня к своей сестре, которая пришла смотреть за Дуней, объяснила ей, что нужно делать, привела Жиле в себя, чтобы он отвез ее в больницу, и они уехали.

Когда я заснул, я был весь желтый от йода и несчастный, потому что внутри меня что-то умерло, но счастливый, потому что Анчи и Жиле опять размножаются. Они невероятно классные ребята, особенно Анчи.

Анчи вернулась домой. Теперь у Дуни есть сестра, которую зовут Маша. Грудничок. Грудничок как грудничок, ничего особенного. Но она здесь, и слава богу. Пипи не вернулась.

Я все еще так себе. Брожу. Пипи мне видится, как только я перестаю думать о том, что делаю. Плутаю. Слоняюсь по Дорчолу один. А мои даже не замечают, что меня нет. И правильно, Маша и минуты без них не может. Эти человеческие детеныши удивительно глупые. Если бы за мной кто так ухаживал, я бы стал чемпионом мира во всех дисциплинах. Хотя мне и так неплохо и, по сути, нет смысла становиться чемпионом мира в какой бы то ни было дисциплине.

Снега нет, хотя и холодно. Мое сердце смягчилось, и теперь я иначе смотрю на стаю, которая живет на улице. Когда на пса находят любовные муки, он становится чрезмерно чутким к чужому горю. Мне все время хочется плакать. Ужас. Если я таким и останусь, то уж лучше помереть. Вчера я согревал своим телом одного кретина, с которым мы уже сто раз сцеплялись. Он лежал у подъезда и ждал, пока кто-нибудь пустит его внутрь. Но никто его не пускал. Он выглядел плохо, злобно, а людям это не нравится. И пока я его согревал, мне все стало понятно. У него нежная душа, но жизнь научила его никому не доверять и всегда кусать первым. Он вообще ни в чем не виноват, его так научили. Он не знал ни доброго слова, ни нежности, все всегда в него кидали камни. Поэтому он и умеет только ненавидеть. Пока я его согревал, он так на меня посмотрел, что мне даже поплохело от его доброты.

Летом легко, летом всякий дурак выживет на улице. Зимой – ужасно. Зима не терпит. Зима убивает каждые пятнадцать минут. Зима медленно убивает собаку, и когда приходит ее судный час, то она, бедная, уже ждет не дождется – скорей бы пополнить ряды попавших по ту сторону жизни.

Я хочу сказать, что летом можете нас отлавливать, травить, ничего нам не давать. Но зимой, зимой наступает время перемирия, если, конечно, речь идет о нормальном мире. Да как вы можете не пускать собак в подъезд? Неужели они помешают, если одну ночь проведут на коврике у двери? Собачья жизнь – тоже жизнь, это еще одна живая душа на планете. Если у вас есть какое ненужное покрывало, то оставьте его под деревом или на углу, там, где оно не будет никому мешать, и какая-нибудь собачья душа его найдет, и оно спасет ей жизнь, чтобы вам было с кем цапаться летом. Я знаю одного типа со старого района, одного хвастуна, он живет на четвертом этаже в высотке, и он страшно ненавидит одну суку, которая живет там же между домами. Каждый день с пяти до шести утра она лает. И часто он вынужден это слушать, он представляет, как наймет снайпера, чтобы тот вышиб ей мозги, лишь бы она только замолчала. И зимой, и летом. Летом он делает вид, что не замечает ее, только иногда может обругать и сказать: «Дура». Но зимой, зимой он пускает ее в подъезд, и с тех пор, как одна соседка накормила ее до отвала, он ей и еду носит. Человек он странный, но, когда речь идет о Женевской конвенции, ему нет равных, никто так не уважает своего врага, как он.

И оставить где-то объедки – тоже не страшно. Если не хотите оставлять прям перед домом, то отнесите их подальше, туда, где нет никаких домов, пока идете из одного теплого места в другое. Оставьте, а кто-то съест и благодаря этому выживет.

А если этой зимой вы кого-нибудь спасете, если пустите его к себе в дом, если он начнет жить с вами, то вы увидите, что такое настоящая благодарность и преданность. Вы поймете, что для любви не нужны слова, достаточно взгляда, движения, вздоха или простого обнюхивания. Может быть, вы полюбите кого-то за то, как он нюхает тушеную курицу, – никогда не знаешь.

Пустите замерзшую собаку в дом, хотя бы на зиму, она поможет вам разобраться в этом бездушном мире.

Сегодня последний день в этом году. Завтра начинается какой-то другой год. Следующий. Мне не совсем понятно, зачем это праздновать, но ладно, наверное, если бы я был человеком, то все бы понимал. Маша целыми днями только и делает, что плачет, или смеется, или срыгивает. Я замечаю, что все реже появляюсь дома, Жиле как будто тоже. Анчи кормит грудью Машу и пытается, насколько это возможно, следить за Дуней. Она часто говорит Жиле: «Ты и твой пес – одинаковые. Оба красивые, но бесполезные».

В последние дни я часто ем свиные кости или кожу, а иногда Жиле даже дает мне кусок мяса. Хоть какой-то положительный эффект от этого их праздника. А сегодня утром мы ходили в ресторан. После рынка Жиле встретил друга, какого-то хирурга, и они пошли выпить кофе. Пили они все что угодно, но только не кофе. Уже к часу дня они были в кондиции. Потом мы пошли в какой-то другой ресторан за шкварками, а для меня хирург заказал чевапчичи, поставил миску на пол и все время пытался мне скормить лук. Говорил: «Как это ты ешь чевапчичи без лука? Ненормальный, что ли?»

Когда мы вернулись домой, Анчи кинула в Жиле теннисный мячик и попала ему в голову. А потом она ударила его по заду и сказала: «Если бы не дети, то вместо мяча в ход пошла бы пепельница». Тогда он показал цветы и вино, которое она любит, и даже какую-то коробочку с бантиком. Анчи: «Меня таким не купишь, скотина». Опять Анчи: «А что ты мне подаришь?» Взяла цветы, вино и коробочку. Открыла коробочку и достала сережки: «О-о-о, красивые! Как это ты такие красивые смог выбрать?» Жиле: «А вот так: я тебя люблю и хорошо тебя знаю, я старался и теперь только жду, когда моя богиня улыбнется». Анчи надела сережки, посмотрелась в зеркало, а потом подошла к Жиле, отвесила ему пощечину и поцеловала. Цирк.

Прогуляться, что ли, посмотреть, что нового на районе, но как-то и не хочется, на улице запускают петарды, а меня это злит. И не только дети таким занимаются, я видел, как взрослые их запускают, а потом смеются, когда петарда взрывается и кого-то пугает. Мне этого никогда не понять. Мне кажется, нужно быть дебилом, чтобы, будучи взрослым, радоваться взрывам. Но я всего лишь пес, а у петард, может быть, есть глубокий, философский смысл, который мне не постичь.

Жиле и хирург договорились выбраться куда-нибудь вечером, в какой-нибудь ресторан. У хирурга дома тоже малые дети. И вечером опять раздастся: «Так получилось, мой товарищ приехал из Швейцарии и позвал нас встретиться, он только сегодня в городе, неожиданно приехал по работе». Я думаю, вечером в ход пойдет уже пепельница, несмотря на детей, цветы, Швейцарию и сережки.

Не знаю, сколько еще продержусь на таком питании. Я даже не понимаю, что ем. Вчера я ел печенье. Они совсем с ума посходили. Только бы опять найти сухой корм, а то сейчас мне все время хочется спать и болит живот.

В нашем семействе Новый год, как обычно, прошел не без интересных моментов. Новогодняя ночь на первом месте в этом списке. Жиле пытался провернуть этот фокус с хирургом и куда-то выбраться, Анчи совсем не впечатлилась и только сказала: «Если ты сейчас уйдешь, то не забудь взять самое необходимое и собаку забери, а завтра приходи за остальным». А Жиле – не дурак, хорошо понимает, когда не стоит спорить с Анчи. Он остался дома, они вместе смотрели телевизор, а в какой-то момент ушли в ванную на полчаса, и было слышно тяжелое дыхание Анчи. Наверное, ей стало плохо, а Жиле ей помогал. А, может, они затеяли ремонт, потому что еще я слышал какой-то стук.

А потом пришел хирург и стал рассказывать о том приятеле из-за границы, который разве что не повесился, так он скучал по Жиле. Анчи рассмеялась и сказала, что они как дети и что пускай Жиле идет после полуночи, когда она уже ляжет спать. Это быстро подняло Жиле настроение, хотя из ванной он уже выходил подобревший. Потом они сели выпивать, через некоторое время хирург опять перебрал и опять кинулся ко мне. В этот раз он усадил меня есть за стол, поставил мне тарелку со свининой и хреном и кружку пива. Повязал какую-то тряпку вместо слюнявчика и начал усаживать меня на стуле. Жиле и Анчи умирали со смеху. А я вырывался, мне было неудобно, да и не мог я есть в таком положении. Но хирургу все равно. Не пускал меня на пол. И опять же: я не был голоден, но свинина есть свинина. И в конце концов он поддерживал меня за зад, чтобы задние лапы не скользили по стулу, передние я поставил у тарелки. В итоге вот так я ел за столом. А он меня все гладил: «Угостись хреном» и «Пивом запивай». И все в таком духе. Этот хирург настолько ненормальный, что он мне даже нравится.

Эти двое ушли примерно в половине первого, а Анчи перед тем, как пойти спать, достала из-под елки небольшой пакет, открыла его и сказала: «Вот, ты не хуже нас, так что и тебе Дед Мороз принес кое-что». Она купила мне комбинезон для собак. Розовый, с капюшоном. По-моему, Анчи и вправду невероятная, и подарок меня тронул, но это нечто с капюшоном, да еще и розового цвета?! Я разыграл радость и пошел немного проветриться на улицу. Когда на меня это наденут, я тут же побегу к Дунаю, сниму комбинезон об дерево и выкину его в мутную воду. А что мне остается?

На улице я на мгновение почувствовал запах Пипи, а точнее запах ее слюны, и все пропало, я весь сжался, у меня заболел живот, но я был готов и просто ждал. Это был запах моей слюны, это все игры моего разума, и я это понял почти сразу же, как почувствовал его, но эта секундная галлюцинация была моим настоящим новогодним подарком, и я за это безмерно благодарен, по-видимому, самому себе.

Жиле опять посадил меня в машину, и мы куда-то поехали. Он взял с собой большой чемодан и компьютер. Я не люблю ездить по трассе, потому что тогда окна закрыты. Гораздо лучше, когда окна открыты, это, наверное, любому понятно. А лучше всего – путешествовать не на машине, а на ногах. Мне не понять, зачем передвигаться быстрее, чем мое тело может нести меня, или нести само себя, или мою душу, что, наверное, все вместе и есть я сам. Я никогда не спешу настолько, чтобы по своей воле воспользоваться транспортом. Да я бы и не хотел, чтобы мне пришлось настолько спешить. Вся эта спешка присуща только людям. Я всегда удивляюсь, как они не понимают, что нужно передвигаться только с той скоростью, которую может развивать твое тело. А тут ведь и понимать ничего не надо. Тела достаточно, тело – лучшая машина. Наибольшая скорость, которую может развить твое тело, складывается с твоей скоростью адаптации к переменам. Проделать весь путь по воздуху или по земле, неважно на чем, и приехать, просто приехать – это грустно. Да, ты путешествовал, но как по мне, то лучше бы вообще с места не двигался. А самое грустное в таких путешествиях – это то, что почти всегда ты приедешь именно туда, куда и собирался, а это очень скучно, наверное, для всех, кроме людей. Если бы я им сказал, что это как смотреть только титры после фильма, то они бы меня даже не послушали, ведь откуда мне знать, я даже не могу смотреть кино. Жиле умеет собраться в одно место, а приехать в другое, умеет не собраться, умеет даже никуда и не приезжать, но Анчи говорит, что Жиле – бродячий пес. Так что он не лучший пример.

Мы ехали и ехали, в итоге куда-то приехали. В какое-то село, а в селе дом, а в доме человек, а человек этот – приятель Жиле. Они обнялись, похлопали друг друга по спине, покричали. А потом стукнулись головами, лоб в лоб, а потом еще раз. Этот второй раз вышел смешным. Жиле отступил в растерянности, его друг Филип схватился за лоб, а женщина, которая вышла на крыльцо, посмотрела на них и сказала: «Сейчас бы лбы порасшибать. Вы в каком классе, мальчики?» Жиле отвечал: «Ты знаешь, подруга, в каком мы классе, в том самом, где ты встретила этого дурака». Подруга сказала: «Не напоминай, кум». Жиле подошел к ней и обнял, а потом все, кроме меня, рассмеялись. Я смотрел на существо, на собаку, это была самка, и красивая, самая красивая из всех, что я видел, я окаменел от такой красоты. Это длилось недолго, а хотелось, чтобы продолжалось вечность. Я мечтал о том, чтобы время остановилось, но это я сейчас так говорю, в тот момент я вообще ни о чем не мечтал, а просто стоял и смотрел. Никто не двигался, и ничего не происходило, но я перестал видеть красоту, я почувствовал ее душу. Смотреть на красоту и быть внутри нее – не одно и то же. Оттуда красоты не видно, хотя я знаю, что в определенный момент я не понимал, открыты у меня глаза или закрыты, поэтому не могу даже сказать точно, что значит видеть что-то.

Она куда-то ушла, а я даже с места не сдвинулся. Она вышла за калитку, прошлась вдоль забора, потом пробежала через огород и исчезла. Я и потом ее видел, исчезнувшую. Не важно, как она выглядела. Это только между нами. Я не видел в жизни ничего красивее – это точно. И я не только про самок, это в целом было красивее всего, что я видел. Но это абсолютно не важно. Невероятно, но это все-таки не важно.

Я ни о чем не думал, я не побежал за ней. Я был уверен, что она не заметила меня, хотя и смотрела в мою сторону. Да даже если и заметила, то не видела. Да и как она могла меня видеть, если очевидно, что она королева красоты, а я не в ее вкусе, потому что не особо красив.

Я не искал ее запаха ни во дворе, ни у будки – нигде. Я как лег на траву у калитки, так там и остался. Я хотел лежать неподвижно и умереть, когда она появится, а потом воскреснуть, чтобы посмотреть на нее, когда мы будем уезжать. Так и было, за исключением четырех моментов, когда мое среднее уличное образование вынудило меня познакомиться с ней, подарить ей кость, которую она тут же потеряла, потом задать ей глупый вопрос, чтобы она поняла, что я могу и опозориться, все это ей было ужасно скучно, и еще неожиданно налететь на нее, а потом думать, что она посмотрела на меня с симпатией. Это все. Я ничего от нее не требовал. Я бы не потребовал, даже если бы думал, что могу что-то получить.

А у нее, кроме вселенских обязательств, был и запах. Это запах красоты. Я не подходил к ней так близко, чтобы суметь в полной мере его услышать, но два раза он до меня долетал. Об этом я уже рассказывать не буду, но вопрос с запахами теперь закрыт. Это тот самый запах.

Мы пробыли там три ночи. Я не знаю, чем занимались люди. Я не влюбился. Не умер. Я вел себя так, как никогда раньше не вел. Мной руководила красота, которая ей не принадлежала, хотя эта самка и была королевой красоты, и я учился у нее. Я вернусь за ней или к ней. Она ничья и никогда не будет моей. Я отниму у нее все, что есть у нее, и подарю ей все, что есть у меня, и тогда у нас будет все. Отниму, потому что не собираюсь платить, а подарю, потому что не собираюсь продавать. Если получится.

Мы приехали в город Сараево. Тот, к кому мы приехали, живет в доме на берегу реки. А мы будем жить у него. Река не полноводная, ее можно перейти, даже плыть не надо. Дом тоже небольшой, примерно как квартира Жиле, только дом деревянный, а точнее сколочен из досок. Как будто хозяин сам его построил. Вокруг дома участок, где растет капуста и еще что-то, не знаю что. За капустой – забор, за забором – парковка отеля, а за парковкой – отель. Пятиэтажный, из стекла и бетона, фешенебельный отель для богачей. Итак, его ближайшие соседи – это миллионеры, которые держат отель, а после них идут те, кто платит этим миллионерам, чтобы переночевать в отеле, но все они никак не связаны ни с капустой, ни с деревянным домиком, хотя и вынуждены смотреть на них сквозь затемненные окна номеров. Бог знает какая история у такого соседства, но я даже не сомневался, что все друзья Жиле такие же безумцы, как и он.

У хозяина есть жена, маленький сын, две собаки и щенок. Собак зовут Дарко, Наида и Мак. Дарко – дворняга, как и я, но в нем много от стаффорда, у него огромная башка и на редкость матерый взгляд. Наида – большая и белая, она самоед, красавица. Мак – это их ребенок, похож на батю, он еще маленький, так что не совсем понятно, как он будет выглядеть, когда вырастет, но уже ясно, что он будет похож на батю. А батя-то, когда меня увидел, весь напрягся, уставился на меня и оскалился, как лев. Я, конечно, в долгу не остался, хотя и молился своему собачьему богу, чтобы он нас образумил и мы не поубивали друг друга. Но у Жиле и хозяина дома, которого, кстати, зовут Дамир, уже был заготовлен план. Дамир подошел ко мне, а Жиле – к Дарко. Они стали нас гладить и говорить с нами. Не знаю, что Жиле говорил Дарко, но Дамир мне объяснял, что мне нужно остыть, что здесь дом Дарко, что он ревнует, ведь сам видишь, какая у него жена, и что мне нельзя заглядываться на нее и есть из его миски, и тогда все будет хорошо. Как будто я отсталый и не понимаю очевидного. Ну, поучи меня еще. Но хорошо, что у нас был такой перерыв, который стал предлогом для мирного сосуществования.

В любом случае я прошел мимо Наиды так, будто ее здесь нет, обнюхал Мака чисто для вида и отправился смотреть на реку. Я немного обнюхался вокруг, Дарко шел за мной, держа дистанцию в три метра. Потом я просто сел и стал ждать. Это особый ритуал, философию которого я не могу объяснить, но я прихожу к кому-нибудь, и вот как это бывает: я сижу, а он медленно подходит ко мне со спины, но так, чтобы я мог хорошо его видеть, сначала он нюхает у меня под хвостом, потом обнюхивает тело и приближается к морде. Затем я встаю, мы друг друга обнюхиваем и решаем, что делать дальше. Мы решили для начала не нарушать мира, но ровно до тех пор, пока я буду уважать правила нахождения на чужой территории, а я так и планировал, потому что это – лучший план.

Когда я получше и помиролюбивее рассмотрел Дарко, то увидел, что он очень красивый пес. Да, голова у него большая, но красивая, а в его матером взгляде пса, прошедшего через многое, прежде всего читалась теплота. Вообще он не пахнет как негодяй, это только издалека так кажется. Мне даже захотелось пару раз вильнуть хвостом, но я не стал, мы же не девочки.

И тогда мне захотелось помочиться, и я знал, что должен сделать это по строжайшему неписаному закону. Я медленно пересек огород, вышел за забор и пометил ограждение парковки при отеле, я был почти на его территории, но не на ней. Дарко это оценил. Он понял, что я не претендую на то, что принадлежит ему, и ворота нашей искренней дружбы распахнулись настежь, мы провели вместе две отличные недели, о чем вы скоро и узнаете.

Уже неделю стоит туман. Для этих мест это нормально. Дарко говорит мне, что так даже лучше, потому что можно легко промышлять там, где ему не рады. Он такой же господин, как и я: не любит сидеть дома, хотя и бывает дома гораздо чаще, чем я, потому что у него есть красавица-жена и сын, которые его ждут. Но если он хочет куда-то пойти, то идет. Мне тоже нравится, когда мы вдвоем гуляем по городу, так проще. Я его понимаю: мне самому не по душе, когда кто-то слоняется по моему дому.

А город супер. Хотя я еще и не успел отведать приличной свиной кости. Невероятно, у людей будто совсем нет свинины. Я этого не понимаю. Разве есть что-то лучше рульки? Ну и ладно, вот такие они, а я не стал разнюхивать.

Чаще всего мы просто дрались с кем-нибудь. Хотя мы не вели себя вызывающе и не то чтобы нам так хотелось драться, но там было так много беспризорных собак, голодных, обезумевших, больших и злых, я даже не могу это описать. Большие и маленькие стаи или псы-одиночки лежали на обочинах или стояли посреди дороги. Конечно, так не во всем городе, но в некоторых районах именно так. Дарко пытался мне что-то объяснить, но я не запомнил, почему их так много. Я вам все это рассказываю, потому что незадолго до нашего приезда бездомных собак стали отлавливать, стерилизовать или кастрировать. Как раз вчера, когда мы с Дарко делили найденный нами кусок курицы, неподалеку от нас остановился пикап службы отлова животных.

Вышли трое с металлическими палками, на конце у которых была петля из проволоки, и двинулись на нас. Я спокойно смотрел на них и думал себе: «У меня же есть ошейник, там написано, кто я и откуда». И понимал, что они ловят кого-то другого. А Дарко мне сказал: «Браток, они сначала тебя обесчестят, а потом позвонят по номеру на ошейнике и будут извиняться». Мне, как нормальному псу, этого было достаточно, чтобы пуститься прочь без оглядки.

Но и эти трое не с луны свалились. Они прекрасно знали, почему нас надо загонять именно с этой стороны. Когда мы прорвались через бурелом, то оказались в большом треугольном дворе между домов, со всех сторон нас окружали высокие стены. Только сбоку стоял деревянный забор, но опять же он был слишком высокий, чтобы его перепрыгнуть. Я еще не начал паниковать, потому что думал, что мы сможем проскочить между этими тремя. Но, как я уже упоминал, эти парни не первый раз держали в руках петли и надоедали приличному обществу. Они удивительно искусно распределились и так махали палками, что у меня закружилась голова. Дарко был так же растерян.

Они медленно загоняли нас в угол, а мы вдвоем метались как тигры в клетке. В какой-то момент я подумал, что все кончено, и уже был готов броситься на одного из них, попробовать пробиться через того, который казался самым щуплым, а потом – будь что будет. И когда я уже было набросился на него, то заметил, как Дарко, мой дорогой упрямый босниец, нашел какой-то ящик и головой толкает его к воротам в ограде. Он придвинул его за три толчка, посмотрел на меня. Я подобрался, вскочил, оттолкнулся от ящика, еле-еле перепрыгнул через забор и упал по ту сторону спиной на гравий. За мной прыгнул Дарко и тоже упал на спину.

Душманы стали ломиться в ворота, но сейчас расклад был другим. Перед нами простирался пустырь, а за ним виднелся какой-то лесок, потом река, а дальше дома. Неспешной трусцой мы оставили их позади. А они даже не обматерили нас. Эти люди просто делают свою работу, да только эта их работа никак не вписывается в наши планы.

И еще кое-что: когда двое самцов оказываются в ситуации, где они могут потерять то, что могли потерять мы, и они висят на волоске, а потом как-то выкарабкиваются, то это сразу же как-то по-мужски их сближает. Мы смотрели друг на друга иначе, особенно я – на него и на эту его дурацкую боснийскую голову, которая нас и спасла.

Домой мы возвращались на самолете. Меня посадили в клетку, я знал, что так надо, но я все равно сделал такую морду, как будто мне не грустно, а смертельно скучно смотреть, как люди не смогли придумать ничего приличнее клеток и адской тошноты в утробе самолета.

У неожиданного отъезда тоже есть преимущества – я пропустил прощание. С Наидой и мелким я почти не общался, так что и на прощание мне было сказать нечего, но с Дарко расставание было бы напряженным. Мы сильно сблизились, хотя я этого и не чувствовал, а парень – настоящий барин, с ним приятно иметь дело. Он умный. А кроме того, на него можно положиться в драке, а это очень редко случается в наши дни. Поэтому так даже лучше, что мы не смогли попрощаться. Он знает, какого я о нем мнения, и без оханий на прощание.

В самолете, как обычно, был дурдом, и я бы даже не задерживался на этом, если бы в соседней переноске не сидела одна милашка, которая заставила меня забыть, что я когда-то был с женщиной. Может, дело в том, что она мне немного напомнила Пипи, а может, и нет. Я был настолько сконцентрирован, что единственный смог сдержать тошноту.

Надменная малышка, она была страшно обижена тем, что ей приходится сидеть в клетке, а еще сильнее тем, что ей приходится проводить время с простыми смертными. Конечно, она же красавица. А я к ним знаю подход. Самая большая ошибка – это донимать ее, говорить, что она красива, что прекрасна, что то, что се и что ты никогда в жизни не встречал такую очаровательную барышню и все такое. С ними работает только один прием – и это его отсутствие. Если и есть небольшой шанс, что ты, простой смертный, ей понравишься, то только в том случае, если не будешь ее замечать. Это их изводит.

Если ты джентльмен, то и вести себя нужно по-джентльменски. А если нет – то все напрасно. Но если ты все-таки аристократ, нужно как будто невзначай, случайно продемонстрировать свой фантастический характер и перестать обращать на нее внимание. Если представится случай ей помочь, нужно его использовать, будь вежлив и все такое, но как только ты закончишь, нужно отвернуться и думать о своем, потому что ей должно казаться, что лучше всего ты себя чувствуешь наедине с собой.

Тут нельзя подмигивать, ходить за ней или обнюхивать ее под хвостом, тут нельзя делать ничего из того, что ты обыкновенно бросился бы делать. Когда имеешь дело с такими красавицами, нужно вести себя неестественно, ведь их красота тоже неестественна. Некоторые совершают ошибку, думая, что они могут с ней больше никогда не встретиться и поэтому лучше попытать удачу. Но нет, если вы встретились только однажды, значит, вы встретились только однажды. А если ты хорошо себя проявишь и если подвернется возможность увидеть ее вновь, то у тебя будет большое преимущество, ты будешь в совершенно другом положении.

Такими мыслями я руководствовался. В какой-то момент ее затошнило, и она бросила на меня беспомощный взгляд, тогда я объяснил ей: нужно по-особому сесть и глубоко дышать, чтобы стало получше. Получилось, она сильно обрадовалась, а я любезно отвернулся и погрузился в свои глубочайшие размышления о ее теле и всех позах, в которых оно могло бы оказаться.

Когда самолет приземлился, нас рассадили в разные тележки. Я помолился своему собачьему богу, чтобы он еще раз свел меня с ней, и стал по-настоящему думать о своем. Через пятнадцать минут появился Жиле, немного меня приласкал, взял переноску и пошел к парковке. А на парковке такая сцена: у машины красавица в клетке, а с ней какая-то дама. Жиле обрадовался, когда ее увидел, они обнялись, ведь они сто лет не виделись, Жиле поприветствовал красотку, дама поприветствовала меня, и потом они договорились погулять с нами на устье Савы и Дуная на следующей неделе. Красотка до известной степени обрадовалась. Я чуть не помер. Но был любезен, как всегда.

Значит, теперь ждем устье.

Мы еще не ездили на устье. Бог знает что это за дама, может, бывшая, может, еще кто, так что Жиле нужно подготовить легенду, чтобы Анчи не убила его на месте. Ну ладно, надеюсь, что скоро мы туда пойдем.

Вчера у нас в гостях был Раин. Он принес пять больших мешков сухого корма, каждый по семь килограммов. Я никогда не видел столько еды разом. А сейчас передо мной тридцать пять килограммов еды одновременно. Этого достаточно, чтобы умереть от передозировки пищей. Странно. Они оставили эти пакеты в прихожей, а я сидел перед ними и смотрел на них словно загипнотизированный. Я не был голоден, совсем, хотя я люблю этот корм и всегда могу немного съесть. Из материального мне необходима только еда. Ну ладно, вода тоже, но я о том, что стоит денег. И теперь передо мной столько еды. И все это время я странно себя чувствовал. А потом я понял, что со мной: впервые в жизни мне стало стыдно. Не самое лучшее чувство, особенно когда ты ни в чем не виноват, у тебя просто есть такая гора еды, в то время как совсем близко кто-то другой, возможно, умирает от голода этой суровой зимой. Я сидел и смотрел и думал, что, должно быть, есть какая-то причина, по которой у одних нет ничего, а у других – все и даже больше. Но опять же, я не понимаю, чем я заслужил возможность иметь столько и в чем же так провинились другие, что у них ничего нет.

В любом случае мне было неприятно. Я залаял в прихожей. Пришел Жиле, открыл один мешок и дал мне горсть корма. Когда я все съел, он ушел. Я опять залаял. Он вернулся и сказал мне перестать, потому что сейчас не время для еды. Я смотрел на него и думал, как объяснить ему, чего хочу. А я хотел, чтобы мы взяли два мешка и отнесли их на стройку, где живут те бездомные собаки, с которыми я подрался, когда отчаялся, узнав о переезде Пипи. Вы должны это помнить. Ну что же? Я взял зубами один мешок и потащил его к выходу. Жиле – неглупый парень, и, когда я начинаю вести себя странно, он пытается понять, чего я хочу. Я подтащил мешок к двери, он ее открыл, и я выволок мешок в коридор. Мы друг друга поняли. Он взял куртку, я вынес еще один мешок корма, потом к нам вышел Раин, и мы пошли на улицу. Я их вел, они шли за мной и разговаривали, у каждого по мешку корма в руках. Раин спросил Жиле, куда они несут этот корм. Жиле ему ответил, что понятия не имеет, что я ему сказал это сделать, и вот теперь Раин сам увидит, куда они несут эти мешки. У Жиле отличные друзья, когда он им говорит, что его пес ему что-то сказал, то они не смотрят на него как на полоумного.

На стройке было около пятнадцати бездомных собак, это были те самые, мои. Они увидели, что я пришел с людьми, поэтому были начеку, но не нападали. Жиле и Раин вывалили корм из мешков, и мы повернули обратно. Когда мы немного отошли, я остановился посмотреть, будут ли они есть. Они ели, первым начал вожак, а потом остальные. Вожак на меня почти не смотрел, в его взгляде не было благодарности, и хорошо. Зачем ему быть благодарным мне, это нормальное поведение – отдавать то, что у тебя в избытке, тем, у кого ничего нет. Вожак это знает, я это знаю, все должны знать это. Мы с ним, дай бог, еще сто раз вцепимся друг в друга, но это не важно.

Жиле и Раин, естественно, зашли в ресторан, а я ждал их снаружи, счастливый и грустный одновременно.

Жиле в последнее время не в духе. Он мало разговаривает дома, они с Анчи перестали ругаться, но стали меньше целоваться. Несколько раз он зашел в квартиру и даже не заметил меня, как будто меня там не было. Я не жалуюсь, а беспокоюсь. Иногда я подхожу к нему и утыкаюсь в него мордой, тогда он недолго меня гладит, и все.

Позавчера я решил ему помочь. Они перестали выгуливать меня, я гуляю сам, когда хочу, или мы все вместе идем куда-то по какой-то причине, проводим там время, и все, выгула как такового нет уже долгое время, понимаете? Так вот, позавчера я взял поводок и подал его Жиле. Он отложил поводок в сторону и сказал мне идти самому туда, куда мне хочется. Я опять взял поводок и опять вложил ему в руку. И сейчас не буду на вас вываливать все, но это повторялось несколько раз, потому что Жиле как ребенок, но я-то еще больший ребенок, чем он. В итоге он сказал: «Ладно». И мы пошли.

В это воскресное утро погода была теплой и солнечной. Еще не пробило одиннадцати. Мы повернули на улицу 25 Мая, которая идет вдоль Дуная. Вернулись мы около половины шестого вечера. И вот что произошло.

Жиле не зашел ни в один ресторан и вообще не пил. Мы гуляли. Время от времени играли. Жиле кидал мне мячик или палки, а я их приносил, точнее, делал вид, что сейчас ему отдам, а потом убегал. А он гнался за мной. В принципе, я вообще не люблю так делать, это до безумия глупая игра, но Жиле всегда радуется и говорит, что я дурачок, раз не отдаю ему палку, и ругает меня, что я не могу, как любой нормальный пес, просто принести мячик, а на самом деле он невероятно рад, что я не любой нормальный пес. Мы дошли до Ады и вернулись. На Аде мы полежали на пляже, а потом в какой-то момент я вошел в воду и поплыл, а он запаниковал, что я могу заболеть. Как будто бы я и так постоянно не купаюсь зимой и не могу позаботиться о себе сам. Но я оставил его наедине с этой паникой, пусть он поищет полотенца или тряпки по ближайшим магазинчикам, а потом вытрет и согреет меня, то есть в конечном счете спасет. И от этого он получит огромное удовольствие, хотя, конечно же, опять разохается, что у него ненормальный пес. Еще мы смотрели, как какие-то ребята играли в баскетбол. В какой-то момент им стало не хватать одного игрока, и они спросили у Жиле, не хочет ли он сыграть. Он сыграл. Несколько раз ему в голову прилетал мяч, постоянно мяч падал у него из рук, а один раз Жиле сам чуть не грохнулся. Он очень волновался. По-моему, он для этих детей старикан. Как он сам не поймет? Но рука у него точная, вскоре малышня это поняла и стала играть на его бросок. Тогда он расслабился, забросил кучу мячей и был счастлив. Потом мы напились воды из фонтанчика, а я даже немного забеспокоился, когда после баскетбола Жиле не приземлился куда-то выпить пять-шесть кружек пива. Вместо этого мы лежали на газоне, и Жиле гладил меня, мы вместе валялись, он совал ладонь мне в рот, а я старался ему не навредить. После этого он сделал мне массаж. Я уже говорил, что Жиле просто невероятный массажист. По пути домой мы остановились на берегу Савы, чтобы посмотреть на закат, Жиле это нравится. Он смотрел молча, а когда солнце село, то вздохнул, и мы пошли дальше. Мне кажется, ему грустно, что солнце зашло, а может, и нет. Я этого не понимаю, ну и ладно. Я не люблю, когда Жиле грустит, и потому, что я волнуюсь за него, и потому, что, мне кажется, будто бы он знает то, чего остальные не знают, а если бы узнали, то умерли бы от горя. Наверное, это потому, что он художник.

Когда мы вернулись домой, он улыбался. Он обнял и поцеловал Анчи. А она ему сказала: «Тебе повезло с собакой».

Я проснулся бодрым, этой ночью я не бродил, а спал. У меня ничего не болело. Жиле дал мне свежей воды, и я напился вволю. Я почувствовал голод, но я знал, что не буду есть до вечера. Я хотел быть легким. Жиле отправился на рынок, я пошел было с ним, но перед выходом передумал и отправился бродить по улицам. Он проводил меня взглядом.

На районе ничего нового не произошло, и это меня обрадовало. Иногда вот так бывает. Мне нравится, когда нет никаких новостей. Потихоньку я обошел район, прогулялся вдоль реки, искупался, полежал на солнце, почувствовал свою силу и оставил ее в покое, хотя знал, что это один из тех дней, когда я могу с легкостью выложиться на полную. Такие дни нередки, но почти всегда они совпадают с теми моментами, когда мне необходимо быть лучшей версией себя. Сегодня, казалось, будет иначе, хотя и слабо верилось. После полудня события текли еще более мирно, и я направился к дому, чтобы закончить этот день, когда подвернется такая возможность. Но возможность все не подворачивалась.

Я решил срезать путь через одну грязную парковку и заметил его. Черно-белого пса моего размера, голова у него была чуть больше моей, а уши чуть короче. Пока он стоял, я не понимал, что это за парень, но, когда он медленно направился в мою сторону, мне все стало ясно. Сильный пес, спокойный, напряженный и расслабленный одновременно, приближался ко мне. Пока он шел, я радовался, что мы встретились в мой лучший день. Расстояние между нами сокращалось, и я все лучше ощущал свое тело. Мы встали друг напротив друга, и наши взгляды пересеклись. Он ударил меня головой в грудь. Никто раньше так никогда не делал. Из меня выбило воздух, и я отступил, он хотел вцепиться зубами мне в шею. Но мне удалось увернуться, и я чуть было не откусил ему всю левую переднюю лапу. Чуть было. Я его только поцарапал.

Мы дрались. Мы оба были ловкими, но он был ловчее. На любой его выпад у меня был ответ, но слабее. Ему доставалось, но меньше, не так сильно, как мне. Я делал все, на что был способен, у меня все получалось. Я пробовал новые приемы, и они удавались, но даже этого было недостаточно. Я не был зол, я хладнокровно выкладывался на полную. Время шло, удары и укусы становились все более редкими с обеих сторон, но я понимал, что скоро проиграю. Я был в этом уверен. Я уже проиграл, перестал сопротивляться, ждал смерти, ведь других вариантов не было. И это продолжалось, пока мне не пришла в голову мысль, что проиграть и умереть проще, чем проиграть и выжить. Я не защищал свою семью, чтобы биться до последней капли крови. Я собирался защищать до последней капли крови свою глупость.

Как только я это понял, я отскочил от него, медленно лег и перекатился на бок. Я сдался. Я дал ему возможность выбрать, как поступить со мной. Он подошел ко мне, потрепал мое горло зубами, а потом обошел меня, как суку, доминируя. Он показал свое превосходство, немного постоял, а потом перепрыгнул через меня и ушел.

Это был мой лучший день, правда, он был немного хуже его лучшего дня. Не знаю, как мне в голову пришло проиграть вместо того, чтобы умереть, ведь я думал, что приличный пес не может себе такого позволить. Я думал, что теперь меня ждет печальная жизнь того, кто не является лучшим. Я встал весь израненный и поплелся к дому, и тогда кое-что случилось. Мои шаги становились все легче и легче, как будто с каждым шагом с моих плеч падал какой-то груз. Когда я лежал в кровати и истекал кровью, я не думал о том, какая паника наступит, когда меня увидят утром, я думал о том, что мой лучший день принес мне самое лучшее. Я понял, что можно проиграть, что иногда нужно проиграть и что это следует пережить.

Я дождался своих пяти, может, десяти минут. Жиле повел меня на устье, чтобы встретиться с дамой из аэропорта и ее милашкой. Помните ее? Когда я возвращался из Сараева, ту надменную красотку в клетке? Это она. А та, с которой Жиле хочет встретиться, – не его бывшая, ничего подобного, это школьная подруга Анчи, так что я вообще не понимаю, зачем мы так долго ждали. Но вот наконец мы пошли.

Пока мы ехали на машине, я погрузился в глубокую медитацию, чтобы быть в состоянии достойно ее проигнорировать, не переборщить, а сделать все так, как надо, утонченно и прилично. Не поймите меня неправильно: я и сам утонченный и приличный, у меня просто проблемы с самопрезентацией, все время я веду себя как уличный бродяга, поэтому мне нужна некоторого рода подготовка.

Тем временем. Когда я говорю «тем временем», я имею в виду именно то время. Когда мы приехали на Устье, милашка увидела меня в том самом буддистском положении на заднем сиденье и впала в транс. Она начала прыгать на машину, крутиться вокруг своей оси, лаять, барышне уже было не до формальностей. Наверное, в ее надменную систему попала капля искренности. Сохраняя спокойствие, я выскочил через окно, немного отступил и позволил ей в прыжке выбить из меня весь дзен. Я тут же повалил ее на землю, обошел ее и стал основательно вылизывать ее ушные раковины. А она, бедняжка, заскулила от счастья. Да и мне было неплохо, хотя я уже понял, что она давно не вступала в серьезные отношения с каким-нибудь господином типа меня. Этим ее белым воротничкам, видимо, противно лизать уши. Ну и пускай, найдутся желающие. Школьная подруга Анчи была в совершенном шоке от такой сцены и потребовала, чтобы Жиле хоть что-то сделал. И Жиле тут же сделал. Он ей сказал: «Успокойся, они просто флиртуют».

Подруга совсем не успокоилась, она напряженно следила, как ее любимица живет, как она поддается своим порывам, как мещанские догмы становятся для нее не важнее прошлогоднего снега, и, я вам клянусь, уголком своего глупого собачьего сознания я заметил, что в ее жизни чего-то не хватает. Я почти не обращал на это внимания, ведь я пес и у меня нет возможности ей помочь, только если показать своим примером, и я погрузился в эту задачу с головой.

Моя милашка отрыла в памяти генов забытые образцы поведения. Она начала меня кусать, царапать, интересоваться мной, показывать, что я ей понравился, и к тому же очень сильно, так что легко не будет. Потом она меня больно укусила, пролезла подо мной и стала убегать.

Ловка, ничего не скажешь. Она не быстрее меня, но у нее есть парочка тузов в рукаве: она умеет совершенно неожиданно менять направление движения, а поскольку она меньше меня, ее не так сильно заносит, а мне нужно время, чтобы сменить курс. У нее красивые большие белые зубы, которые прекрасно грызут и царапают. Они ранят ровно настолько, насколько это требуется во время интенсивного флирта.

Мы бегали по полям, перебегали улицу, а потом возвращались на эту сторону, мы бегали по грязи, а потом по мутной жиже в месте, где Сава невероятно мелкая. В этих ситуациях подруга, наверное, теряла сознание, ей бы гораздо больше понравилось, если бы она все это время внимательно наблюдала за своей собакой и поучала ее. Мы время от времени целовались и в конце концов оказались недалеко от трамвайного моста, где все и случилось. Об этом я, конечно же, рассказывать не буду, вы уже должны были привыкнуть.

Когда Жиле и подруга нашли нас, мы уже договорились с космическими силами, влиянию которых подвержены все живые существа, и были спокойны как два удава. Если бы наш собачий бог даровал нам возможность курить, то мы бы сейчас курили.

Сначала появилась подруга, она была вне себя. Она подбежала с таким видом, будто ее милашка ранена, а не соблазнена. Она прикрепила к ошейнику поводок и ушла, мне кажется, она даже ничего не сказала Жиле. А Жиле не спешил, он ждал меня на полпути. Я подошел к нему, и мы вместе направились к машине. Я повалился на заднее сиденье, полностью опустошенный, как человек, который только что закончил писать картину или роман. Мне все было по боку.

Дома я заснул мертвецким сном. Последнее, что я помню, – это какая-то штучка на полу квартиры; сначала мне показалось, что это букашка, и я сперва охотился на нее, но это была не букашка, а что-то, что Жиле сломал как-то вечером, когда был пьян, что-то неважное.

Я даже имени этой милашки не знаю, да оно меня и не интересует. Я знаю ее запах, знаю ее движения, знаю ее тело, знаю вкус ее ушей, я знаю, как она кусается и как поддается мне. Я знаю все, что мне интересно.

Последнее время Жиле редко бывает дома. Он рано уходит и поздно возвращается. Кажется, у него есть работа, но мне в это не верится. Все время, что я знаю Жиле, он не ходил на работу. Я вижу, что он работает: чуть-чуть тут, чуть-чуть там, но никогда он не ходил ни на какую работу. Думается, я даже не видел, чтобы он проводил дольше двух часов в одном месте. Мне показалось странным его отсутствие, но я видел, что Анчи не против, значит, все хорошо.

А вчера я все понял. Анчи оставила детей у своей мамы, и мы отправились в город. Я давно не бывал в городе, то есть в центре. Анчи не посадила меня на поводок, а я отблагодарил ее более чем достойным поведением. Я никому не мешал и не останавливался надолго. Она была очень довольна.

Недалеко от улицы князя Михаила мы зашли в один ресторанчик. Было много людей, а на кухне стоял Жиле. В поварском колпаке он навис над мангалом, на котором что-то жарилось. Так Жиле повар! Или как минимум готовит достаточно хорошо, чтобы его могли взять на работу поваром. Итак, Жиле преспокойно себе работает. Цирк! Но это хотя бы более чем логично, что он работает в ресторане.

Я сразу же понял, что это приличное заведение, потому что меня не заставили сидеть привязанным у входа как полудурка, наоборот, меня сразу же впустили и тут же налили миску воды. Жиле мне только махал, но не гладил, и я тоже не мог пойти на кухню, что понятно: не сказать, что я самое чистое существо на свете.

Но я вам рассказываю все это из-за одного парня, то есть пса, с которым я там познакомился. Кажется, он пудель, его зовут Чарли. На нем был цветастый свитерок, а на лапы надеты розовые носочки. Или башмачки, бог их знает. Чарли выглядел просто немыслимо. Кто я, чтобы судить, но его стиль – это чересчур для моей тонкой уличной душевной организации.

Чарли вел себя очень нервно. Он лаял так, будто наступил судный день, бесконтрольно носился туда-сюда и успокаивался только тогда, когда люди брали его на руки. Я и Чарли – полные противоположности. Я бы стал носиться как угорелый только тогда, когда кто-то попытался бы взять меня на руки. Но Чарли успокаивался только так.

Он проявлял ко мне большой интерес. Он постоянно подходил ко мне, но, когда я пытался его обнюхать, убегал в другой угол ресторана. И мне самому было любопытно, что таить. Мне было интересно, чем пахнет господин в розовых носочках.

Я видел, как он съел помидор. И зеленый салат. И перец. Помню, что до знакомства с Жиле я мог съесть даже брокколи, когда был голоден, но вот Чарли навряд ли так голодал. Парень любит овощи. Смешно!

В какой-то момент я набрался решимости обнюхать его, направился к нему, загнал в угол рядом с туалетом и склонил к нему морду. Какая-то барышня завизжала, Чарли гавкнул так, будто я вспорол ему брюхо, и упал в обморок. Он лежал как мертвый, правда. Да уж, неприятная ситуация. Я спокойно стоял рядом с потерявшим сознание псом, и в моем взгляде читалось: «Я его даже не трогал, мамой клянусь».

К нашей компании подошел щегольски одетый парень, поднял бессознательное белое тело Чарли в розовых носочках, посмотрел на меня как на последнего варвара и сказал что-то на итальянском. Итальянский – не мой любимый язык, особенно если иметь в виду мое происхождение и травмы, поэтому я подарил итальянцу свой самый кровожадный оскал. Он подскочил, затрясся от страха, и ноги у него пошли вперед тела, это и вернуло Чарли из блаженного состояния.

Чарли вырвался из хватки, дождался, пока его спустят, и подошел ко мне. Это мне понравилось. Он смотрел на меня спокойно, смирившись со своей судьбой. Я тоже к нему подошел, мы обнюхали друг друга, и Чарли – абсолютно нормальный пес, скажу я вам, просто в розовых носках. Возможно, это мои предрассудки. Овощи, розовые носочки и эти манеры, как у заводной игрушки, заставили меня так думать, да, я склонен делать поспешные выводы.

А когда он ко мне подошел, когда я его обнюхал, когда мы нашли общий язык, я все понял. Он вообще не похож на эти носочки, и он не нервный и не лает от страха. Его зовет природа, но его зажали тиски, которые смешали ему все карты и не дают ему переплыть реку, снять носочки, стянуть свитерок и жить так, как ему хочется. Вместо этого Чарли стремится в теплые тюремные объятия человека и падает в обмороки в ресторанах. А не считая этого, Чарли – отличный парень.

В последнее время Жиле стал странно себя вести в отношении алкоголя. Мне кажется, он вообще бросил пить. Я бы не сказал, что он перестал сидеть в ресторанах, но я не вижу его с ракией[5] или пивом в руках. Его поведение сильно изменилось, например, теперь он сидит в ресторанах всего по полчаса, вместо пяти. Он стал гладить меня каждый день. Он чешет мне шею, скребет по ребрам, а иногда проходится указательным пальцем между глаз. Мне это показалось необычным, мы ведь друзья, для меня наше общение всегда было чисто мужским, без излишней нежности. А к такому я не привык. Хотя очень неплохо, когда он гладит меня указательным пальцем между глаз.

Кроме всего прочего, Жиле гораздо спокойнее, когда не пьет. Он меньше злится, меньше и тише говорит и гораздо больше времени проводит дома. Я не знаю, как мне больше нравится: как сейчас или как раньше. Я его люблю – а значит, люблю любым, так я решил на всю жизнь. Что касается меня, Жиле может делать или не делать что хочет, он моя пара. Его заслуга и вина есть во всем, что случилось в моей вселенской собачьей жизни.

С другой стороны, мне кажется, что Анчи обожает Жиле с тех пор, как он бросил пить. Она постоянно сидит у него на коленях, прыгает вокруг него и вся такая: любимый то, любимый это. Вдруг перестало быть проблемой то, что он ходит по дому в кроссовках, и то, что он раскидывает грязные салфетки, и то, что он никогда не отвечает на звонок домашнего телефона или, не дай боже, домофона. И если он устроил бедлам на кухне, пока готовил обед, то это уже не хаос, а творческий беспорядок. Его автомобиль больше не похож на бункер, теперь это симпатичная машина какого-то художника. Если бы я был больным занудой, то сделал бы вывод, что любовь Анчи к Жиле обратно пропорциональна количеству алкоголя, которое он выпивает за день.

А сегодня он принес корм для пожилых собак. Думаю, ладно, если я должен есть корм для пожилых, то для Жиле вообще нужна новая категория. Посмертная. Он насыпал этот новый корм мне в миску и сел на диван, чтобы поработать. Естественно, я даже не посмотрел на миску, а вместо этого сел перед Жиле, уставился на него и тихо зарычал. Так, полуопасно. А он пошел и насыпал мне еще корма для стариков и тем самым подлил масла в огонь.

Спокойно и по-хозяйски, как мне и следует, демонстрируя гибкость и молодость, я выскочил из окна, сел перед домом, чтобы немного остыть и не укусить его до крови в состоянии аффекта. Спустя какое-то время вышла Анчи и позвала меня назад в квартиру, дала мне рис с морковкой и каким-то мясом. Я ел медленно, глядя на Жиле более чем укоризненно.

Анчи все это время гладила меня по голове и говорила, что я еще очень молод. В итоге, наевшись, я заснул. И последнее, что я помню, пока засыпал, – это ужасающее осознание того, что я стал жертвой человеческого культа молодости и панического страха старости и смерти.

Если бы мой живот не был так набит, если бы все мое тело не занималось перевариванием, я бы точно принял революционные решения по некоторым вопросам. Но я этого не сделал, я провалился в сон, чтобы проснуться и стать еще глупее, чем когда засыпал.

Я начал говорить сам с собой. Чаще всего, пока лежу, часто, пока сижу, редко, пока хожу, и никогда, пока бегу. Бег для меня гораздо интересней, чем я сам, поэтому я молчу. Но когда лежу, этот мысленный монолог даже выводит меня из себя. Невероятно, все, что мне приходит на ум, непонятно, откуда берется, и непонятно, куда направляется, пока проходит через меня. Например, мой взгляд падает на муху, которая летает вокруг люстры, а до слуха доносится жужжание ее маленьких крыльев. Потом эта ситуация во мне перемалывается: сначала я думаю о следе, который оставляет ее движение в пространстве, потом о звуке ее крылышек, который получает новое расширение, когда я сосредотачиваюсь только на нем, потом о белизне стены на заднем фоне. И тогда мое сознание зашевелится и оттуда последуют такие вопросы: Кто ты? Куда ты держишь путь? Где твои границы? Выкладываешься ли ты на полную?

Так это бывает. Я не отвечаю на эти вопросы, я даю им как бы висеть над моей головой, тогда я перестану их замечать и они исчезнут. А вот куда они исчезают, я не знаю, а мне интересно. И пока эти вопросы нависли над моей головой, я задаюсь вопросом: откуда они взялись? И вот так, как я уже сказал, я разговариваю сам с собой.

Вот так я трачу свое время. На выходных мы были в каком-то ресторане. Все вместе. Эти двое, двое детей и я. Дуня постоянно что-то вытворяет, а Маша почти перестала плакать, теперь она все время смеется. Анчи и Жиле влюблены и щебечут. Вы сами видите, что это какая-то скучная идиллия, если не считать меня и Дуни. Мы с ней в одной команде, когда вся семья куда-то идет. Она все время находит какое-нибудь интересное место, где можно изваляться в грязи или упасть в реку, чтобы поднялась паника, или попытаться меня оседлать, а я даю ей это сделать каждый сотый раз. Так же было и на этих выходных.

В этот раз она заупрямилась, не оставила попыток оседлать меня даже после стольких падений, и в конце концов я немного ее покатал. Мы были в ресторане у реки, так что я катал ее вдоль воды, по грязи. Мы отдалились от нашей идиллической команды, а потом еще немного, и тогда я сбросил ее в листву.

Она упала на спину и осталась лежать. Она начала двигать руками и ногами так, будто она лежит в снегу. А потом она стала подбрасывать листья над собой. Взяв один, она отпускала его и внимательно смотрела, куда он упадет: на нее или рядом с ней. Один упал ей на левый глаз, а она его не убирала. Вместо этого она подкидывала листья до тех пор, пока другой не приземлился ей на правый глаз. Она полежала вот так. Спустя какое-то время она потрясла головой и смахнула листья. Она посмотрела на меня. Ее взгляд ничего не выражал.

Я не знаю, что она увидела на листьях, но, пока она смотрела на меня, я прекрасно понял, что ребенок тратит время на такие же вопросы, как и я. Я знаю этот взгляд, который выражает все, не выражая ничего, я не знаю только, куда исчезают эти вопросы и отвечает ли на них кто-то там, куда они пропадают.

В то утро я проснулся обеспокоенным. Я осмотрелся: все как обычно. Еще рано, дети спят, а Жиле и Анчи нет дома. Это необычно. На самом деле, до сих пор такого не случалось. Я проверил еще раз. Их не было дома. Я выпрыгнул через окно, прошел через двор на улицу, а потом – к выходу из дома. Они были тут. Сидели на лестнице и курили. Я сел перед ними.

Анчи встала, зашла в дом, вернулась с цветастой сумкой, перекинутой через плечо, моим поводком на шее и с ключами от машины в руках. Она сказала: «Пойдем со мной».

Мы подошли к машине, я запрыгнул назад, а Анчи достала вещи из багажника и уложила их между передними и задними сиденьями. Она села за руль, и мы поехали. Она открыла окна и включила музыку громче громкого. Мы махом пересекли город, выехали на трассу, она закрыла два окна, мы ехали быстро, в машине гулял сквозняк, Анчи пела изо всех сил, ее волосы развевались на ветру, а я не совал нос в чужие дела, устроился поудобней и наслаждался поездкой.

Мы выехали на дорогу поуже, потом на проселочную, проехали вдоль реки и припарковались перед каким-то домом, Анчи поздоровалась с кем-то, кто тут же ушел. Я хотел побродить вокруг, узнать, что да как, но не стал, мне не хотелось разлучаться с Анчи. Она не обращала на меня внимания, только налила мне воды в миску. Потом она сидела на крыльце, пила, курила и плакала. Я лег у нее в ногах, и мы остались так. Когда Анчи плачет, это… это, наверное, самое страшное, что я видел. Я не боюсь за нее, наоборот, мне страшно за окружающих: кажется, что со всеми нами может случиться что-то страшное. С крыльца было видно широкую реку, по другую сторону которой возвышались горы, а над ними солнце, и мы видели еще кое-что, но я не уверен, что это было.

Она встала, потушила сигарету, сняла платье и осталась в купальнике, босиком направилась к реке. Я следил за ней. Мы дошли до песчаного пляжа, вокруг не было ни души, мы медленно погрузились в прозрачную воду. Мы шагали по песку на отмели. Она остановилась, когда вода дошла ей до плеч и поплыла. Она танцевала. Наверное, это балет, я кое-что о нем знаю. Она делала разные фигуры, казалось, что когда-то она отточила эти движения, одно за другим, ее волосы плавали на поверхности и оплетали ее тело, последние лучи солнца просвечивали сквозь нее, а я плавал вокруг. Она двигалась все быстрее и быстрее, движения становились все менее четкими, она все больше била воду и все меньше танцевала, а потом она просто стала бить воду кулаками. В конце она вскрикнула и отправила реку в нокаут. Она обняла меня и поцеловала в область сердца, и мы вернулись на крыльцо.

На крыльце все повторилось, только Анчи не плакала. Солнце село, стало холодно, и мы зашли в дом. Она продолжила пить и курить, а я сидел у нее в ногах, потом она переместилась на диван и показала мне, чтобы я лег рядом. А я не лежу на диване и вообще на мебели – никогда. Я просто прыгнул в ее объятия. Если бы я когда-то спал рядом с мамой, я бы даже тогда, наверное, не чувствовал себя так беззаботно, как сейчас с Анчи.

Утром мы, естественно, искупались, высушились и поехали домой. Все повторялось, только мы мчали в обратную сторону. Когда мы вернулись, Жиле и дети ждали за столом. Мне кажется, они даже не поздоровались, просто ели молча, пока Анчи не сказала: «Ну что, девочки? Незадача, да?» Все засмеялись, и тогда все встало на свои места. Мне показалось, что Жиле вздохнул с огромным облегчением.

Я не знаю, где мы были, зато знаю, что мы поехали туда, чтобы спасти мир, и в этот раз он спасен.

Сегодня мы были в каком-то торговом центре. Меня тут же выгнали, я принял это спокойно, потому что в жизни не видел ничего глупее торговых центров. Это какая-то уродливая громадина из металла. Мне повезло, что у меня нет денег и что я не знаю, куда бы их потратил, если бы они у меня были. Насколько я понимаю смысл денег – с их помощью покупают вещи. Чем больше у кого-то денег, тем больше вещей он может купить. И тогда у него будет много этих вещей. И наверное, он будет из-за этого счастлив. Например, если у кого-то много денег, то он может купить сто пар обуви, а то и двести. И тогда он, наверное, станет в двести раз счастливее, чем был, когда имел всего одну пару. Именно так.

Я замечаю, что для всего нужны деньги, точнее, почти для всего. Если у человека есть деньги, то он не выходит без них из дома. Для существования человеку деньги считай что необходимы. По сути, у каждого, кто любит вещи, должны водиться деньги, чтобы эти вещи покупать. Ага, теперь я понял, почему легко обхожусь без денег: я не люблю обладать вещами.

То, что делает меня счастливым, либо не продается, либо бесплатное. Хорошо, что обувь не делает меня счастливым, ведь я не знаю, как ее купить. Или машина, или квартира, или две-три квартиры. Мне кажется, меня бы это добило, если бы я любил обладать вещами, потому что тогда бы я захотел обладать всеми вещами на свете. Я бы не успокоился, пока не заимел все вещи на этой планете. И тогда, обладая всеми вещами на планете, я бы стал искать вещи на других планетах, чтобы заиметь все-все вещи. Я бы захотел купить всю вселенную со всеми вещами, если бы это было возможно. Я такой, я себя знаю: когда я что-то люблю, то не могу этим насытиться.

В этом смысле я исключительно доволен тем, что люблю поля, реку, море, что люблю самок и их запахи, что люблю свою человеческую семью, а в особенности тем, что люблю маленькую Дуню. Она еще не заражена вещами, и мы отлично ладим. Она еще маленькая, но я вижу, как потихоньку она заболевает вещами, и я пытаюсь ее защитить, задержать в мире без вещей настолько долго, насколько мое песье влияние позволит.

Весна сводит меня с ума. Эта весна разорвала меня на куски. Мне все равно, идет ли дождь, светит ли солнце, хотя, когда солнечно, я более безумен. Я думаю только о самках, вся кровь у меня уже выкипела, и мне хана, кажется, я не переживу влюбляться каждый день. Мне чуть легче, потому что я не влюбляюсь дважды в один и тот же день, такого никогда не случалось. Иногда даже бывает, что я влюбляюсь в одну самку на два или три дня. Но не на четыре, хотя весна только началась, никогда не знаешь, где вдруг встретишь свою королеву.

Есть только одно правило – никаких правил. Я влюбляюсь перед магазином, на рынке, у реки, пока лежу во дворе и пока лежу на подоконнике. Я влюбляюсь сильно, до беспамятства. Как только я ее вижу, сразу теряю рассудок. Будь то самка пуделя, дога, питбуля, ретривера или дворняга, как и я, – неважно, я всегда нахожу в них что-то особенное, и мне кажется, что эта изюминка – самое лучшее, что я видел в жизни. Иногда это шерсть, иногда – грациозные ножки, иногда – что-то более конкретное, а иногда – просто взгляд или движение. Но принцип всегда одинаковый: сначала я ощущаю тепло и волнение в животе, потом оно поднимается по спине и бьет прямо в голову. Тогда хана, я вижу только ее и готов на все. Если надо умолять – пожалуйста, если взять – возьму, если надо прочесть стих, прыгнуть два раза подряд с моста в холодную реку, если надо снять полнометражный фильм – я все сделаю.

Когда я засыпаю, то думаю только о ней и едва могу дождаться, когда засну, чтобы она мне приснилась, если получится.

А потом наступает новый день, мыслей о ней уже не так много, на освободившееся место приходит другая, и все повторяется. А однажды случилось так, что я думал об одной, пока бежал по Бранковому мосту, а потом увидел другую. А это уже интересно – когда они сталкиваются. Начинается борьба, я ее не контролирую, я просто наблюдаю, жду, чтобы узнать, кто победит. И всегда побеждает новая. Несколько секунд я мысленно прощаюсь со старой любовью всей своей жизни, а потом окунаюсь в новую, естественно, тоже самую большую любовь всей моей жизни. А самое интересное, что каждый раз я думаю: «Вот оно. Не такое, как было до нее, не такое, как было вчера и позавчера». И сейчас, пока я пишу это, я влюблен, и опять эта весна, и я знаю, что завтра появится другая, но я все равно убежден, что та, в которую я влюблен сейчас, – единственная. Я ее искренне люблю всем своим существом. Кроме того, сегодняшняя – настоящая милашка. Пришлось прочитать стих. Это было ужасно, но это сработало.

Вы сами видите, что я сошел с ума и что болезнь моя неизлечима, она настолько неизлечима и так далеко зашла, что я даже не хочу выздоравливать. Мне хочется жить вот так, пока однажды я не взорвусь от влюбленности, пока мое сердце не лопнет от любви в каких-то вневременных объятьях.

Этой ночью я встретился с одним парнем на берегу Дуная. Мы чуть не столкнулись. Он примерно того же телосложения, что и я. Выглядит опасно. Мы долго стояли неподвижно, у каждого только ноздри раздувались. Очень долго. Он меня сильно отталкивал и манил. Жиле и какой-то парень, с которым он пришел, были далеко, они могли только кричать. По сути, мы оказались наедине. Шерсть у меня на спине встала дыбом. У него тоже. Мы смотрели как бы мимо друг друга, мы были готовы.

Он двинулся первым. Совсем немного влево. Он оставил мне возможность схватить его за горло сверху. Я попытался впиться зубами ему в шейные суставы, но только зажевал кожу. У него была очень кожистая шея, как и у меня. Я выплюнул целую пасть его шерсти, попробовал обогнуть его и опять укусить. Он умен. Извернулся и до крови прокусил мне правую лапу. Он тяжело меня ранил всего одним маневром.

Мы опять смотрели друг на друга и выжидали. Любое движение могло значить смерть. Это самый серьезный парень из всех, кого я встречал. Он не реагировал на мои провокации, да и я сомневаюсь, что тот его поворот был случайным. Он позволил мне укусить его за кожу, чтобы самому ранить меня. Я знал это, потому что сам так делал.

Кровь медленно вытекала из раны, и я ослабевал. Я знал, что время работает на него. Знал и он, поэтому не двигался. Он выжидал.

Жиле и его приятель подошли поближе и стали подзывать нас. Мы стояли на месте. Я думал, как его атаковать, но не мог этого сделать, он не давал, держал глухую оборону. В какой-то момент я попытался опереться на раненую лапу, но не получилось, я упал, а он устремился к моему горлу. Я подумал: когда он меня схватит, то прощай весна, прощай все, я был спокоен, потому что всегда знал, что мою жизнь отнимет какой-нибудь господин, мне даже в голову не приходило подохнуть от какой-нибудь болезни. Господин сомкнул свои сильные челюсти, но мне не было больно. Я слышал, как его зубы вгрызаются в мясо, но ничего не чувствовал. По морде потекла соленая кровь, но это была не моя кровь.

Это была кровь Жиле. Он оценил ситуацию, подскочил ко мне, обвил рукой мою шею, и зубы этого господина вонзились ему в мясо. Господин сразу же отпустил, потому что он укусил не то, что хотел, хозяин схватил его за ошейник, а у Жиле кровь текла так, будто кто-то хватил его бензопилой по руке.

Мое сердце сжалось, и я хотел во что бы то ни стало отомстить безумцу, но Жиле схватил меня другой рукой за задние лапы.

Отвратительная демонстрация любви Жиле. Он даже не проронил ни звука.

Потом вокруг нас собрались какие-то люди, и все успокоилось, кроме руки Жиле. Кровь шла так, будто его укусила опасная собака. Сто пудов этот дурак задел вену.

Пока Жиле держал меня за ноги, а хозяин держал того мастера за ошейник, наши взгляды встретились. Мы злобно посмотрели друг на друга, и все стало ясно. Каждый прочитал в глазах другого все: и помойку в пригороде Генуи, и корабль, и снег, и вообще все. Я припомнил его запах в кармане, хотя я его забыл, я бы его ни в жизни не узнал, если бы не почувствовал еще раз. Кажется, его не было рядом с мамой, когда она кормила нас, хотя, кто знает, может, он и там был, может, поэтому мне было так легко добраться до сосцов. Может. Я вновь обрел брата.

Жиле и этот тип, который привел моего братана, не смогли поговорить о нашем родстве, потому что и я, и Жиле получили серьезные раны. Этот тип посадил нас в машину и сначала отвез меня к ветеринару, потому что Жиле попросил, потому что, мол, его самого едва задело. Они оставили меня там и поехали подлатать Жиле.

Когда они вернулись за мной, лапа уже остыла и адски болела, было бессмысленно пытаться встать на нее. Появился Жиле с перебинтованным предплечьем. Меня отнесли в машину. В багажнике сидел мой братан и смотрел на меня с интересом, но без капли сочувствия. Ничего другого я от него и не ожидал. Мы познакомились как познакомились, если бы мы должны были встретиться спокойно, то мы бы спокойно и встретились, но нет.

Мы невероятно похожи. Не нужна никакая экспертиза, ясно как белый день, что мы дети одной матери и одного отца, хотя мне кажется, что он будет покрупнее меня. Я лежал на заднем сиденье, его голова торчала из багажника, мы смотрели друг на друга. Я ни о чем не думал, он, наверное, тоже. Мы просто внимательно рассматривали друг друга. Мы смотрели друг другу в глаза, инстинктивно пытаясь доминировать, он мог показать, кто здесь главный, когда меня покалечил, но этого не произошло, и мы оба это знали. Когда кто-то более сильный ранит тебя, пока доказывает свою силу, – одно, а когда ты сам покоряешься – другое. Покориться ты должен сам. Другие могут тебе помочь различными способами, но сдаться – всегда твое решение.

Я не мог признать поражение по двум причинам. Во-первых, это для меня неестественно, и такое поведение не в моих интересах. Во-вторых, чтобы любить друг друга так, как нам заповедал наш собачий бог, мы все должны быть равны. А я хотел его любить. И он меня тоже.

Мы остановились перед нашим домом, эти двое вышли, братец выпрыгнул из багажника, а я вывалился с заднего сиденья и встал на три лапы. Ходить на трех лапах можно, но сложно. По лестнице идти еще сложнее, но и это возможно. Мы все зашли в квартиру. Анчи потеряла дар речи, Маша нас не заметила, а Дуня подбежала ко мне, взяла меня за перебинтованную лапу и стала ее целовать. Я думал, что потеряю сознание от боли. Ну и ладно, ребенок-то этого не знает. Жиле, Анчи и тот тип сели поговорить, я берег лапу от нежностей Дуни и следил за тем, что делает брат.

А он, господин пес, сел у одного столба, стоявшего посреди квартиры. Он не лег, не стал его обнюхивать, он знал, что он не у себя дома. Он сидел и смотрел на меня. Выжидал. Когда Дуня меня отпустила, я пошел попить. Аккуратно, медленно я напился и обдумал, что делать дальше. Обычно я не задумываюсь над отношениями с другими собаками, а сразу же знаю, что нужно делать. Но эта ситуация для меня в новинку, и я не хотел все испортить.

Пока я размышлял, он медленно пошел к миске с водой. Я вздыбился и посмотрел ему прямо в глаза. Я не мог допустить, чтобы он пил мою воду без приглашения, так не делается, ни за что. Он прошел еще немного и остановился на полпути, посмотрел в сторону, посмотрел на миску с водой, потом опять отвел взгляд и опять посмотрел на меня. Он просил разрешения. Я выдохнул. Я обнюхал миску и отвел взгляд, он подошел, немного попил и остался сидеть тут, рядом со мной, глядя в другую сторону. Это значит, что для нас не проблема находиться рядом, а то, что он не смотрит на меня, а я – на него, означает, что мы друг для друга не угроза. Это и есть доверие.

Потом я свернулся на своей подушке и заснул мертвецким сном. Я не помню, как они ушли. Я проснулся только утром следующего дня. Дуня лежала около меня, Жиле склонился надо мной, а рядом стояла Анчи с Машей на руках. Смотрят на меня. Моя семья. Нам хорошо вместе. Не могу дождаться встречи с братом.

В последнее время я ужасно устаю. Может, это из-за весны, а может, из-за лапы, которая медленно заживает, не знаю. Я все время хочу спать. На самом деле, примерно с часу до трех я чувствую себя отлично, а потом мне опять хочется съесть что-то и завалиться. Мне лучше всего, когда я лежу с закрытыми глазами и о чем-то думаю, сам не знаю о чем. Не сказать, что у меня какие-то проблемы, что мне не везет по жизни, но сейчас вот так: мне лучше всего, когда я лежу с закрытыми глазами. Я этого не понимаю, но в последнее время вот так.

Братан со своей семьей куда-то уехал на две недели, так что с ним мы тоже не видимся. Я не совсем понял, куда они едут, кажется, у них есть дача где-то на холме, значит, там они сейчас и отдыхают. Мои хотели меня тоже туда отправить, говорили, что там рай для собак, но мне с моей лапой не до рая, я окажусь в раю только тогда, когда она до конца заживет. Может, рана влияет на мое настроение, а я не осознаю этой прямой связи. Может, у меня депрессия.

Если то, что я в последнее время не встретил ни одной самки, которая бы мне понравилась, значит, что я в депрессии, то я в депрессии. Если то, что мне хочется только есть и спать, значит, что я в депрессии, то я в депрессии. А еще в последнее время постоянно идет дождь, вчера шел весь день и полночи, это точно не помогает. Вчера я слышал, как кто-то сказал, что на улице стоит собачий холод. Я не понимаю, почему холод называют собачьим, ведь я, например, больше люблю тепло. Эти слова не то чтобы испортили мне настроение, но и не подняли.

А вчера мы с Жиле гуляли. Он, засунув руки в карманы, смотрел в небо, а я хромал рядом. К нам подошли какие-то люди, сказав, что они из ветинспекции, схватили меня за ухо, считали чип и сказали, что Жиле не поставил мне вовремя прививку от бешенства. Во-первых, меня раздражает этот чип, я как робот какой-то или вообще бог знает кто. Не нравится мне это. Во-вторых, разве сейчас время для каких-то прививок? Сначала у Жиле не было денег, а потом меня ранили, и пока рана не заживет – никакой прививки. Жиле сказал им все это и даже немного приукрасил, а они все свое, мол, что они все понимают, но таков закон и что эта информация уже попала в базу, как только они считали чип. И добавили, что Жиле должен будет заплатить штраф, примерно пять тысяч. И ушли.

Не собираюсь я вам давать пять тысяч, но я представляю, каково было Жиле, когда он это услышал. И я уверен, что он сам точно не знает, почему не поставил мне прививку, сто пудов он много раз думал, что сделает это завтра, а потом наступало завтра, и у него появлялись другие дела, и так каждый раз. На самом деле, это все и продолжалось бы ровно до того момента, пока бы не пришла ветинспекция и не забрала бы у него пять тысяч.

Может, было еще что-то интересное на этой неделе, я уверен, что было, но я не заметил.

Будь я умным человеком, я бы, конечно, знал, что любая депрессия – это хорошая возможность понаблюдать за собой и что можно многому научиться в таком состоянии, когда гормоны в голове выходят из строя. На поверхность выходит то, что лежало на глубине, и тогда можно это хорошо рассмотреть со всех сторон, изучить и понять, что происходит там, на самом дне.

Но я всего лишь пес, и я буду ждать, пока это не пройдет.

Лапа заживает, насколько я вижу, никаких серьезных последствий не предвидится, останется только большой шрам. Братан все еще там, на даче, но вернется уже на этой неделе. Это скорее техническая информация, а вот что произошло пару дней назад.

Жиле получил какое-то наследство. Мне кажется, он ходил в суд, чтобы подать какое-то заявление, а потом что-то подписать, чтобы получить то, что досталось ему от матери. Я ходил с ним, ждал в машине, а потом мы вместе пошли к реке.

Я думал, что люди радуются, когда получают наследство, получают деньги или что-то такое, потому что теперь могут тратить, покупать и так далее. Не было похоже, что Жиле рад. Он не играл со мной, не делал мне массаж, мы вышли из машины, он перекинулся парой слов с Анчи, сказал ей, что подал заявление, что подтвердил свою личность, что его мать умерла и оставила ему наследство, а потом он сел на скамейку и уставился на воду.

Возможно, это связано с его матерью и с тем, что она умерла. Я думаю, Жиле знал об этом и до того, как пришел сегодня в суд, а может, дело в здании: там ему наверняка показали какие-то документы, а здание очень большое, и когда маленький человек попадает в такое здание и видит бумагу, где все написано черным по белому, стоит печать, когда государство подтверждает, что у него больше нет матери, может, тогда человеку остается только разглядывать реку.

Я не помню своей матери. Я знаю только то, что уже вам рассказал, и это все. Я хорошо помню кошку и ее молоко, но не сказать, что я отношусь к ней как к матери. Хотя вкус ее молока я никогда не забуду. А потом я остался один, так что матери у меня, считай, и не было. Я лежу на траве у ног Жиле и думаю, как бы ко мне относилась мама, если бы она у меня была. Может, она бы меня гладила, учила бы меня, как жить, то есть прививала бы мне какие-то свои привычки, может, она бы грела меня в холода, а может, просто бросила бы меня. Бог знает. Мне кажется, что я сам себе был матерью. Я сам себя гладил, и грел, и учил жизни, и всегда я съедал самое лучшее из того, что удавалось найти, так бы, наверное, делала мама. Я всегда прежде всего думал о том, чтобы не остаться голодным и не замерзнуть, так бы, наверное, делала мама, если бы она у меня была. Я не жалуюсь, нет, у меня все хорошо, я просто рассуждаю. А эта красавица, которая меня родила, интересно, что с ней стало. Возможно, она жива, а возможно, умерла, как мама Жиле. Возможно, я бы хотел с ней встретиться, но опять же, возможно, и нет, не знаю. Странно все это. Я вижу, что Жиле не все равно, мне кажется, что он точно знает, хотел бы он встретиться со своей мамой или нет, а я опять же не знаю. В этом что-то есть – тебя кто-то рожает, ты вылезаешь из ее тела, а после начинаешь свою жизнь.

Затем мы пошли домой. Анчи обняла Жиле, а он сел за стол и недолго плакал. Потом мы ужинали.

Я слышал, что некоторые люди оставляют собак в затопленных домах. Вот человек уплывает на лодке и оставляет собаку, почему-то ему нельзя взять ее с собой. Забудь, надо думать о другом, это всего лишь собака. Я знаю, что так бывает не всегда, но и такое случается. Я этого не понимаю. Я бы понял, если бы люди взяли собаку и стали ее откармливать, чтобы потом съесть, тогда собака бы знала, в чем дело, она бы убежала, если бы смогла, а если нет, то хана, в печку, и все. Но если ты такой, типа: моя собака то, моя собака это, называешь ее домашним любимцем и все такое, покупаешь ей какие-то комбинезоны и сапожки, тогда собака думает, что ты ее любишь, она думает, что вы друзья навсегда, она так думает, потому что так думать – это нормально. А потом ты смываешься куда-то на лодке и оставляешь ее, бедную, либо умереть от голода, либо утонуть, и вот здесь что-то не так. Тебе нужно донести до собаки, что, да, вы друзья и ты ее неизмеримо любишь, и это либо навсегда, либо до тех пор, пока не начнется потоп, а если начнется, то ты ее оставишь умирать. И тогда собака знает. А иначе она заблуждается. Собака не так умна, как ты, она не понимает нюансов эмоций, когда ты говоришь: «Навсегда», то она думает, что это навсегда. Она приходит в замешательство, когда понимает, что на самом деле это значит до тех пор, пока тебе удобно. Не страшно, если собака умрет, не страшно, если умрет кто угодно, потому что мы все однажды умрем. Страшно, когда кто-то умирает в замешательстве. Если бы Жиле меня вот так оставил, то я бы умер не от голода, я бы даже не успел утонуть, я бы умер от неожиданности. Меня бы не спас его полный слез взгляд с уплывающей лодки. Но я бы спасся, если бы он меня как-нибудь исподтишка пронес бы на лодку и взял с собой. Или остался бы со мной, чтобы мы вместе смогли выкарабкаться.

Может быть, вы думаете, что я буду счастлив, если вы выкарабкаетесь, и этого мне будет достаточно. Я буду на седьмом небе от счастья, если вы выкарабкаетесь, но этого будет недостаточно, я тоже хочу спастись, если это хотя бы возможно. Вольно процитирую одного знаменитого представителя вашего рода: «Я не хочу жить в ваших сердцах, я хочу жить на своей улице»[6]. Это естественно, я получил право жить так же, как и вы, и я люблю жизнь. У меня нет материального имущества, и я не умею говорить на вашем языке, но насколько печален и беден тот мир, где эти качества становятся недостатками. На основании какого права вы меня оставляете? Потому что лодочник не берет собак на борт? Потому что я не умею делать лодки? А знаете ли вы, сколько я готов проплыть, чтобы спасти одного из вас? Знаете? Я готов умереть, пока плыву к вам. Этого достаточно? Это лучше, чем уметь делать лодки?

А кроме этого, знаете ли вы кого-то, помимо родной матери, кто мог бы вас любить, даже если вы этого не заслуживаете? Не знаете, конечно, вы не знаете. Так вот, я вас люблю, даже если, как правило, вы этого не заслуживаете. Этого достаточно, чтобы не остаться на крыльце и не утонуть?

Мой братан приехал с дачи. Мы встретились у реки, меня привел Жиле, а брата – тот, другой парень. Он даже не посмотрел на мою лапу, хотя я хромал и она все еще болела. Мы обнюхали друг друга без напряжения, просто чтобы почувствовать. Те самые запахи. Мы тут же ушли от этих двоих. Они о чем-то разговаривали.

Мы ходили вдоль глубокого места и внимательно друг за другом наблюдали. У него тоже заносит левую заднюю лапу. Хвост у него кривой. Взгляд – умный. Мы кашляем одинаково. Когда мы одновременно закашлялись, то переглянулись. Это не зеркало, это лучше. Это одна из возможных версий меня.

Он старше на несколько минут, и это сразу заметно: я кажусь ребенком рядом с ним. Кто-нибудь всегда будет старшим вне зависимости от времени рождения. Это знает любой, у кого есть брат. По нам это хорошо видно: я горжусь собой, потому что хромаю только слегка после такого серьезного ранения, а он гордится мной по той же причине. Мне даже понравилось, что он меня так сильно ранил, теперь я могу показать, насколько я стойкий.

Он проявлял не так много интереса, как я, хотя было заметно, что он в предвкушении. Мы медленно шли вдоль реки бок о бок. Жиле и тот парень остались позади. Мне всегда казалось, что Жиле и его семья – это и есть моя семья, мои близкие, но с этим псом все совсем по-другому. Сто пудов, потому что, во-первых, он мой брат, а во-вторых, он пес. Или наоборот, не знаю. Но с собаками все по-другому. Люди – это одно, а собаки – другое. Не могу сказать, что рядом с ним я чувствую себя в безопасности, иначе я бы был безумцем, ведь все мы знаем, как закончилась наша первая встреча, не считая утробы и того, о чем я не помню. Я не чувствую себя в безопасности, мне кажется, что каждая секунда может стать последней, что передо мной неизвестность, будто сейчас мы можем либо исчезнуть, либо жить вечно, я чувствую себя как рыба в воде. Мне кажется, что наш собачий бог очень доволен таким стечением обстоятельств. А мы ведь просто шагаем рядом друг с другом.

Жиле и тот, другой парень остались далеко позади, им все равно. А мы вдвоем – стая. Мы идем, а земля под нами дрожит. Восемь лап, двадцать когтей, четыре глаза, четыре уха, плечи, два крупа, две спины, два целых тела в согласии с природой. Мы еще не любим друг друга, но чувствуем принадлежность. Наши ноздри раздуваются, когда мы дышим. Носы у нас влажные. Мы чувствуем, как внутри бурлит кровь и разносит свободу по нашим телам, мы одной крови. Это что-то. Это все. Когда я говорю «все», то имею в виду то, чего мне не хватало в начале пути, отправная точка, что-то твердое, от чего можно оттолкнуться.

Эти молекулы свободы, выстроенные рядами, распределенные генами по кровеносным сосудам, – вот что мне интересно.

Мы шагали вот так вдоль реки, оказались у моста, перешли его. Жиле и тот парень подзывали нас, Жиле свистел, а потом они погнались за нами. Не скажу, что мы убегали от них, в любом случае мы их не ждали. Мы спустились по лестнице и пошли в сторону поля рядом со скейт-парком, а потом пересекли еще одну улицу и попали на другое поле рядом с рекой. Теперь к Земуну. Мы не задержались на Земуне, мы просто бежали вперед. Последний свист Жиле я слышал уже давно. Мы довольно долго бежали без остановки, а потом вышли за пределы города. Тут мы немного замедлились. Нас что-то отпустило, когда впереди перестали появляться новые дома. Нас ничто не держало, но все равно как будто что-то нас отпустило.

Мы попили из пруда. Сели. Братан потянулся к моей шее, спокойно, почти что нежно. Он подцепил мой ошейник зубами, а я потянул назад, наклонил голову, у меня на шее собралась кожа, ошейник не сразу поддался, но в итоге остался у него в зубах. Потом я провернул с ним то же самое. Его ошейник даже не сопротивлялся.

Мы пошли дальше.

Мы не вернемся, это всем вам ясно. Пока мы идем по кукурузному полю, я думаю о Жиле, думаю о Дуне, об Анчи и о маленькой девочке Маше. Жиле – король, Жиле – мой бог. Дуня – часть моей стаи. Анчи – королева. Маша – грудничок. Я думаю о них, пока мои лапы проваливаются во влажную почву. Жиле поймет, он всегда понимает, Жиле этого ожидал, сто пудов. Он свистел, чтобы попрощаться со мной, да, я же его знаю. Жиле счастлив за меня. Жиле, сто пудов, ведет себя так, будто все идет как надо. Жиле знает, что я вернусь, если мне нужно будет вернуться, и знает, что сейчас мне надо уйти.

У Анчи двое маленьких детей, да еще Жиле, и эта развалюха-машина. У Анчи нет времени на метафизику. Анчи такая, типа: «Иди». Маленькая Маша еще ничего не понимает, она слишком маленькая. Если я никогда не вернусь, то для нее меня как будто и не было.

Хуже всего, когда я думаю о Дуне. Я ушел, не попрощавшись с ней. Жиле вернется домой один, сочинит какую-то историю, а Дуня ему не поверит, тогда он сочинит еще одну, а Дуня ему опять не поверит. Тогда Анчи встрянет: «Скажи ребенку нормально, не увиливай». И тогда Жиле объяснит дочери, что я ушел, потому что должен был уйти, потому что меня звали луга, полевые мыши, реки, холмы и горы, меня звали леса и их обитатели, меня звали голод и холод, меня звали солнце и беззаботные моменты, когда я буду лежать, сытый и спокойный, где-то под тополями. Он скажет ей, что я и раньше слышал этот зов, но когда встретил брата, скажет он ей, то не было ни единого шанса, чтобы остаться.

Сейчас Дуня не поймет, она ничего не поймет, она заплачет, но запомнит эти слова. И маленькая Дуня из моей стаи вспомнит их, когда придет ее время. Я уже по ней скучаю, но чем дальше мы идем, тем меньше я скучаю. Мои ноздри наполняются свободой, мой братан рядом, мы идем. Идем куда-то. Идем, чтобы посмотреть, что там есть интересного.

Несладкая, как правило, жирная выпечка из слоеного теста, распространенная в Балканских странах.

«Мора» по-итальянски значит «брюнетка».

Сплавами сербы называют плавучие домики на воде.

Белград стоит на слиянии двух рек: Савы и Дуная. На Саве есть два острова, находящихся в черте города: Ада Циганлия (большой остров, часть которого занимают парк и пляж) и Ада Меджица (остров поменьше, где в основном находятся дачи). Слово «ада» происходит из турецкого языка и означает «остров».

Традиционный балканский крепкий алкогольный напиток.

Оригинальная цитата принадлежит Вуди Аллену и звучит так: «Я не хочу жить в сердцах своих почитателей, я хочу жить в своей квартире!»