Третья ночь после ухода Руаны была глухой, как могильный камень. Жаровни почти прогорели, и в тронном зале остался лишь красноватый отсвет тлеющих углей. Тяжёлый дым больше не клубился между колоннами — стелился по полу, цепляясь за щиколотки, как туман над болотом. Свечи погасли все, кроме одной — на каменной чаше у подножия трона. Огонёк её был ровный, тонкий, и он один раздвигал темноту вокруг сидящей фигуры.

Коналл Пен-Искар не спал. Сон давно стал ему ненужной роскошью — час-другой перед рассветом, не больше. Он сидел на троне, в той же позе, что и неделю назад, с копьём, положенным на колени. Только теперь палец его не гладил древко — лежал на нём неподвижно, как лежит палец стрелка на спусковом крючке.

За троном раздался знакомый шорох. Каменные плиты разошлись — ласково, почти беззвучно, — и из тёмного прохода вышел Коннор.

Синяя вайда на его лице за неделю стала глубже, насыщеннее. Так бывало, когда он подновлял её перед серьёзной работой. Длинные седые волосы с рыжеватым отливом были собраны не в обычный узел, а в тугую косу, перехваченную кожаным шнурком. Это значило одно: Коннор готов в любую минуту выехать.

Он остановился в трёх шагах от возвышения и не стал кланяться. В этом доме не кланялись своим — кланялись только сначала, когда впервые приходили, и в последний раз, перед смертью. Коннор сделал и то и другое сорок лет назад и более не повторял.

— Господин.

Голос его был сух, как треск старых сучьев в костре.

— Говори, — отозвался Палач, не поднимая глаз.

Коннор сделал короткий вдох — едва уловимый, тот, каким человек собирает в голове порядок доклада.

— Сеть запущена. На третий день после вашего приказа я отправил тридцать четыре пары лазутчиков. Восемнадцать пар работают в марках, двенадцать — в графствах вдоль южных трактов, четыре — в столице. Каждая пара знает только своё имя и своего связного. Ни одна не знает, чьего ребёнка мы ищем. Никто не задал лишних вопросов. Тем, кто задал, я не позволил услышать ответ.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— За эти дни мои люди говорили со ста семнадцатью человеками. Бывшие слуги Кернана. Травники, что ходили к нему из деревень. Двое уцелевших дружинников, те что выжили сражаясь там. Три бандури-старухи — те, что хоронили его и тех, кого с ним. Никто из них не сказал ничего, что бы шло против вас. Кроме двоих.

Палец Коналла шевельнулся на древке. Один раз. Едва-едва, но Коннор почувствовал, что баньши заточенная в копье захотела кричать. А все знали, что когда кричит баньши, кто-то умирает.

— Имена. — Коннал был суровым владыкой, но только такой мог удержать этот септ.

— Первый — Бранн Морвин. Управляющий мельничным комбинатом в Дун Лохе. Двадцать второй год на службе у нас. Когда мой человек заговорил с ним про вашего сына, Бранн сначала всё рассказал по делу. А через час сел за руль и поехал в Карн Бре, где у дороги ждала чужая машина. В машине сидел человек, чьего лица никто не разглядел, но герб на его одежде была слишком небрежно заляпана. Под грязью — пепельное дерево герцога Эшкрофта.

Коналл медленно поднял глаза. Серо-зелёные, в которых отражался один тонкий огонёк свечи.

— Эшкрофт, — повторил он. — Старый ясень еще на что-то надеется. Наивный.

— Старый ясень, — кивнул Коннор. — Бранн получил пятьдесят тысяч кредитов на свой счёт от человека Эшкрофта. И обещание ещё двухсот, если принесёт хоть что-то новое и важное о вашей крови.

— Что он успел сказать?

— Только то, что про сына вашего опять спрашивают. Не более. Никто из них не знает, что мы ищем дитя Кернана, но важен сам факт. Эшкрофт теперь знает, что мы ищем.

— Второй?

— Кадель ап Гриффид. Троюродный кузен по матери вашей второй жены. Сидит в Карн Бре, держит охотничью усадьбу. Когда-то вы лишили его права на десятину с южных пастбищ и он не забыл. Мой человек ничего у него не спрашивал, но Кадель сам пришёл с расспросами к одной из наших старух, а та куда лучше него знает чей мед она пьет. Хотел знать, что слышно. Через два дня в усадьбе у Каделя ужинал гость с севера. В тёмном пальто без знаков, но с серебряной булавкой-волком на лацкане. Герцог Уинтерборн прислал своего агента.

— Рождённый зимой, — пробормотал Палач. — Зачем им двоим понадобилось искать одно и то же в одну неделю?

— Этот вопрос я и сам себе задавал, господин.

Огонёк свечи качнулся.

— И что же ты надумал?

— Они знают про лист.

Коналл прикрыл глаза. На лбу его, поверх седой коротко стриженой щетины, ходила еле заметная жилка.

— Кто ещё знает про лист, Коннор?

— Я. Вы. Руана. Старшие — те, кому Руана говорила на скрижалях. Никого из старших я не подозреваю — они умрут раньше, чем продадут кровь. Руана не уходила из своих покоев. Я. — Сухие глаза старого воина встретились с глазами Палача. — Я не продаю.

— Знаю, что не продаёшь.

— Значит, лист они видят сами. Своими силами. Дуб Кернана стоит на старом холме, кругом стена и круг бандури. Чужой к нему не пройдёт. Но дуб — это дуб. Дерево, господин. А деревья видны издалека тем, кто умеет смотреть, а современные методы очень тяжело заблокировать.

Палач долго молчал. Палец его снова медленно, медленно поглаживал древко. Дерево под ногтем было гладким, как кожа женщины, и тёплым от его руки, баньши которых он гладил очень хотели петь. Чтобы старик вновь выкрикнул древний клич своего рода и призвал своих женщин в бой.

— Мой давний друг, как я понимаю молчит, — произнёс он. — Третий не пришёл ни к кому из наших. Третий молчит.

Коннор кивнул.

— Все верно, но молчание герцога Сильверхэнда, как всегда красноречиво.

— Что Сильверхэнд?

— Через одного из моих людей в столице я знаю, что в банке Сильверхэндов открыт счёт на чужое имя. Имя ничего не значит, но открыт он на следующий день после того, как Руана пришла к вам. Деньги пока не идут. Счёт ждёт. Открыт он на агента, которому скоро понадобятся средства. Это всё, что я знаю про Сильверхэнда.

— Быстрый ублюдок — медленно повторил Палач. — В следующий же день. Значит, у него есть глаза ближе, чем у тех двоих.

— Или он сам и есть глаза.

Снова тишина. На этот раз другая. В ней слышно было, как трещит фитиль свечи, как где-то под сводами шумит крыльями ночная птица. Кар-кар-кар. Карк. Тихо. Уважительно.

Коналл поднялся. Медленно, спокойно — так поднимаются хозяева, когда гости начинают говорить вещи, которые надо слышать стоя. Он подошёл к Коннору и встал напротив.

— И теперь, — сказал он, — ты пришёл спросить меня, что делать с этими двумя червями.

— Да, господин. Если вы прикажете — к рассвету они оба будут висеть на воротах вверх ногами. Со всем, что им положено. С пеплом во рту — Бранну. С волчьим клыком в груди — Каделю. Чтобы каждый, кто проедет, понял знаки и больше думал, прежде чем продавать вашу кровь.

Палач улыбнулся.

Это была не та улыбка, что бывает у радующихся людей. И не та, что у злых. У Коналла Пен-Искара улыбка была собственная — старая, спокойная, в которой угадывалось то самое узнавание, какое бывает у охотника, увидевшего знакомый след.

— Нет, — сказал он. — Не вешать.

Коннор стоял и ждал.

— Пусть черви ползают, — произнёс Палач. — Пусть Бранн крутит свои мельницы дальше. Пусть Кадель и дальше пьёт со своими людьми в Карн Бре и шепчется с людьми Уинтерборна. Не трогай их. Не пугай. Не дай им заподозрить, что я знаю. Пусть продают мою кровь — а мы будем считать, кому они её носят, и в какой день недели, и каким следом. Пусть успеют поверить, что они в безопасности. Пусть успеют наглядеться на серебро. — Он сделал маленькую паузу. — А потом мы их склюем. Всех сразу. С ветки, на которой они уселись.

— Понял, господин.

— Каждое слово, что Бранн отнесёт Эшкрофту, ты будешь знать заранее. Каждый шёпот, что Кадель прошепчет Уинтерборну, ты будешь слышать вместе с ним. А счёт у Сильверхэнда — ты будешь смотреть на него каждый день, как на часы, что отсчитывают чьё-то время. Когда пойдут деньги — мы будем знать, кто и куда.

— А если этот появится в свете раньше, чем мы доведём это до конца?

Палач посмотрел на дверь, за которой неделю назад ушла Руана. Долго посмотрел.

— Тогда черви ползать перестанут. Тогда мы их в одну ночь склюем.

Он повернулся к копью. Поднял его — медленно, без надрыва, — и древко в его руке отозвалось тусклым изумрудным светом. Не вспышкой, как тогда, а ровным, тёмным горением, как угли под пеплом.

— Скажи мне ещё, Коннор. Про этих троих. Кратко. Что нам стоит помнить о каждом, пора освежить память.

— Эшкрофт, — отозвался Коннор. — Старый ясень, не намного моложе нашего дуба. У него глаза по всем дорогам и уши под всеми порогами. Сам в драку не лезет, но активно нанимает бойцов. Денег у него меньше, чем у Сильверхэнда, но людей в темноте больше, чем у нас обоих, вместе взятых. Кровь у него сухая — мужчин в роду много, ритуалы крепкие, но без яркости. Он не возьмёт ребёнка под себя. Он его подержит и продаст тому, кто заплатит больше. Вам если поймет, что это выгодно или же Сильверхэнду если решит, что с вами все кончено.

— Уинтерборн.

— Рождённый зимой. Северная марка, голод, льды, волки. Слабее Эшкрофта в людях, но злее. У него к нам старые счёты — ещё с того раза, когда вы порубили его дядю на льду у Холодного брода. Если он найдет вашу кровь, то просто убьет не взирая на правила. Хотя с этого глупца станется попытаться начать войну, но император его осадит.

— Как и меня, если я приду в замок этого наглеца.

Коннор помолчал.

— Сильверхэнд — это деньги, господин.

— О нет, мой друг. Деньги это брызги. Ты забыл самое важно, что они одни из немногих, кто могут тягаться с нами в праве первородства. Если наш род пресечется именно они скорей всего станут хранителями.

— Я прекрасно это помню, владыка. Я не знаю, что именно им известно. Но именно он первым из троих узнал, что мы что-то ищем, — и первым не подал виду. — Сухие глаза дрогнули. — Это страшнее, чем у Эшкрофта. И опаснее, чем у Уинтерборна.

— Серебряная рука с длинными пальцами, — проговорил Палач задумчиво. — Что ж. Тогда и за пальцами этими — следить пристальнее всего.

— Будет сделано, господин.

Коналл опустил копьё. Изумрудный свет на древке погас не сразу — потёк по жилкам резьбы, по танцующим девушкам, и угас на широком, чёрном клюве ворона.

— Иди, — сказал он. — Спи, если можешь. Завтра пошли ещё восемь пар в южные графства. И подними ту молодую ученицу, что у тебя приглядывает за Рэдклиффом. Пусть проверит больницы и приюты. К любым местам, куда могут принести подкидыша или раненого мальчишку или девчонку трех лет. Кровь моя где-то живёт, Коннор. И живёт уже восемнадцать лет. Значит, кто-то её кормил. Значит, кто-то её прятал. Значит, есть след.

— Есть, господин.

— Найди мою кровь.

Коннор повернулся, чтобы уйти. У прохода он остановился. Не оглянулся.

— Господин. Одно последнее.

— Говори.

— Если те трое окажутся в одной упряжке — мы не выдержим. Втроём они сильнее нас.

Палач посмотрел ему в спину. Долго. Серо-зелёные глаза стали холодные, спокойные, без блеска. Под бородой шевельнулась улыбка — та самая, охотничья.

— Тогда мы сделаем так, — произнёс он негромко, — чтобы они никогда не оказались в одной упряжке. Каждый из них хочет одного. Один на троих не делится. Мы дадим им повод драться друг с другом раньше, чем они придут к нам. — Он помолчал. — Продолжай искать, Коннор. Моя кровь должна вернуться домой. И никто мне в этом не помешает.

Карк, — отозвался ворон где-то на крыше. — Кар-кар-кар.

Коннор кивнул, не оборачиваясь, и шагнул в темноту прохода. Каменные плиты сомкнулись за его спиной — беззвучно, как смыкаются веки уснувшего хищника.

В тронном зале остался только Палач, его копьё и одна тонкая свеча. Он сел обратно на трон, положил копьё на колени и снова, в той же неспешной задумчивости, положил палец на тёплое чёрное дерево.

И стал ждать.

— Чего-то подобного я и ожидал. Ты должен убить меня своими руками? Так ведь будет символичнее.

— Нет, не я, — сказал Дэмион, и его голос вдруг стал чужим, словно он выдавливал из себя слова, которые резали горло. — Кайзер сказал: «Ты будешь на подстраховке. Убивать будет Райс».

Я поставил недопитый стакан. Вино вдруг показалось слишком сладким, почти приторным, но в груди появился азарт.

— Виктор Райс, — повторил я. — Рассказывай. Я знаю об этом ублюдке слишком мало.

Дэмион сделал глоток, поморщился — не от вина, от воспоминаний.

— Огненный маг. На бумаге твёрдый С ранг, по факту он скорее С-. Я с ним почти не спарринговался, он боялся драться со мной и Давидом. Дескать мы слишком жесткие. Но я видел, как он работает на тренировках и пару раз… на заданиях. Его фирменный приём — огненная стрела. Не фаербол, не шар, а именно стрела: узкая, быстрая, пробивает бронежилет и бетонную стену. С двадцати метров кладёт пулю в монету. Если он видит цель — он в неё попадает. Технику создает быстро, но требуется жест.

— Дистанция, — сказал я. — Как далеко может стрелять?

— Метров двадцать уверенно. Дальше — теряет точность, но ты сильно не побегаешь от него. Его ядра хватит стрел на двадцать.

— Хорошо. Что ещё?

— Он не боец ближнего боя. Совсем. Райс привык работать из засады, с тыла, с поддержкой. Если к нему подойти вплотную — он теряется. Был случай: один из новых перехватил его на спарринге, вошёл в корпус, Райс не успел отпрыгнуть. Его просто смяли. Победили без магии. Он даже руки не поднял нормально.

— Значит, его слабость — короткая дистанция. — Я задумался. — А защита? Щиты, барьеры?

— Ничего серьёзного. Он умеет создавать тепловой купол, который плавит пластмассу через время, но против стали он откровенно слаб. И купол требует концентрации. Пока он удерживает щит, он не может стрелять. Так что в бою он выбирает одно: либо атака, либо защита. Обычно выбирает атаку. Да и щит будем честны говно, я видел как Ингрид заставила его использовать щит и спокойно пробила ему пресс рукой. Только одежда слегка начала дымиться

— Значит он уверен, что его не достанут, — закончил я и отхлебнул вина. В голове начал создаваться план.

— Именно.

Я встал, прошёлся по кухне. Пять шагов туда-обратно. Мира любила готовить здесь, я помнил запах её специй, но сейчас кухня пахла только старым вином и холодным напряжением.

— Садись, — сказал Дэмион. — Ты меня нервируешь.

— Хорошо. — Я сел. Сложил ладони перед собой, как делал на совещаниях в прошлой жизни. — Давай разбираться.

Я взял чистый стакан, поставил в центр стола.

— Это инициация. — Потом взял солонку и поставил рядом. — Это граф. Территория, охрана, судьи. Кайзер туда не пройдёт. Его люди — тоже, если только они не участники. Райс — участник. Ты — участник. Я — участник.

— Верно.

— Райс не сможет просто подойти и застрелить меня, — продолжил я. — Будут свидетели, наставники. Ему нужен момент, когда никто не смотрит, или когда моя смерть будет похожа на несчастный случай. Разлом — идеальное место.

Дэмион кивнул.

— Кайзер сказал: «Внутри разлома всё спишут на тварей. Райс подождёт удобного момента и сделает выстрел. Твоя задача — отвлечь жертву, если потребуется». — Он поморщился, будто его тошнило.

— Ты не сделаешь этого, — сказал я спокойно. Не вопрос, не требование. Констатация факта.

— Не сделаю. — Он поднял голову. — Поэтому я здесь, придумать как выбраться из этого дерьма.

— Тогда слушай мой план. — Я убрал солонку, оставил только стакан. — Райса убью я.

Дэмион замер. Даже не моргнул.

— Ты с ума сошёл. Он С-ранг, ты — нет. Ты умрёшь раньше, чем приблизишься к нему на десять метров.

— Расстояние, — сказал я, — убивает не только в магии. И огненная стрела хороша, когда цель стоит на месте. А я стоять не буду.

— Он быстрее.

— Его магия быстрее. Сам он — нет. Ты сам сказал: он плохой рукопашник. Если я сокращу дистанцию и не дам ему выстрелить, у него нет шансов.

— Как ты сократишь дистанцию? Он будет держаться подальше, Райс не дурак. Он знает свою слабость.

— Вот мой способ сократить дистанцию. — Я вытащил нож Давида. — Кажется это будет очень символично.

— Алекс ты псих. С ножом против мага огня?

— Ты видел на что я способен. У меня есть хорошие шансы, особенно если ты поможешь мне.

Дэмион обдумывал несколько секунд.

— Понял тебя, значит нужно его отвлечь.

— Именно. В какой-то момент он отвлечётся, сделает ошибку. И тогда я войду.

— А если он всё-таки выстрелит в тебя?

— Тогда моя задача — не стоять под выстрелом. — Я взял со стола вилку и нож. — Смотри. Его стрела — прямая. Она идёт по линии. Если я буду постоянно двигаться, менять траекторию, использовать естественные укрытия, то он не сможет прицелиться. Ему нужна секунда, чтобы создать стрелу, ещё секунда — чтобы выстрелить. За две секунды я могу пересечь десять метров. Вопрос в том, чтобы эти две секунды случились в нужный момент.

— А если он выстрелит вплотную? Что ты тогда сделаешь?

— Убью его руками.

Дэмион смотрел на меня долго. Потом спросил:

— Ты уже продумал всё это? Прямо сейчас?

— Я продумываю варианты с того момента, как ты сказал, что Кайзер хочет меня убить. — Я убрал вилку и нож обратно на стол. — Но это только часть. Важно другое: пока мы в разломе — мы в безопасности от Кайзера. Он не может войти, не может прислать подкрепление. Только Райс. И если Райс не выйдет из разлома…

— То Кайзер потеряет своего одаренного и не поймёт, что случилось. — Дэмион кивнул. — Он будет думать, что Райса убили твари. Или что он сам ошибся. Доказательств не будет.

— Никаких. А после инициации… после инициации, Дэмион, у нас будет месяц.

— Месяц на что?

— Чтобы Кайзер умер.

Дэмион смотрел на меня так, словно я только что предложил выпить яд. Потом в его глазах начало проступать что-то тяжёлое, горячее — не огонь, а почти надежда.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Я встал, взял бутылку, разлил остатки вина по стаканам. На дне оставалось на два больших глотка каждому.

— Слушай сюда. У нас инициации, штука за которой следит Бюро. С ними Кайзер не будет связываться, риск слишком велик. Райс не сможет доложить — связь внутри разлома глушится. А когда мы выйдем, Райса не будет. Кайзер останется без козыря и без понимания, что пошло не так.

— А если он заподозрит нас?

— Заподозрит. Но у него не будет доказательств. А время будет работать на нас. Пока он ищет, мы готовим удар.

— Какой?

— Сначала узнаем, кто заказчик. Не Кайзер — тот, кто над ним. Тот, кто хотел сломать мне ядро. Потом ударим по Кайзеру через его слабые места. Первой должна умереть Лидия и тогда он станет безумным. Очень опасным, но безумным. И следующая задача подсунуть его в таком состоянии Штайнеру. У нас есть почти месяц до конца турнира, пока он не поймёт, что его план провалился, и не начнёт действовать по-другому.

— А если начнёт раньше?

— Не начнёт. Он привык ждать, он игрок. Он захочет разобраться, почему Райс не вышел. Позовёт на ковёр, будет спрашивать, угрожать. На это уйдёт время. А мы за это время нанесём удар.

Я поднял стакан.

— Дэмион. Я не умру на инициации. И ты не будешь подстраховкой у Райса. Ты будешь моим щитом. Ты сделаешь так, чтобы у него никогда не было чистого выстрела. А убью я его сам. И никто не узнает, что это было не укусом твари.

Он посмотрел на свой стакан. Потом на меня.

— Ты такой уверенный, будто уже победил.

— Нет, — сказал я. — Я такой уверенный, потому что у меня нет права проиграть. Если я проиграю — Миру убьют, Эйру втянут в брак, которого она не хочет, Алиса потеряет нас. А Элис, твоя сестра, станет заложницей до конца жизни. Я не могу этого допустить.

Дэмион медленно поднял стакан.

— За то, чтобы Кайзер сдох, — сказал он.

— У нас есть месяц, чтобы это устроить, — ответил я.

Мы чокнулись. Стекло звякнуло тихо, почти интимно, как на похоронах, когда поминают ушедших. Только мы поминали не мёртвых. Мы поминали тех, кто скоро умрёт.

Я сделал глоток. Дэмион — следом.

Потом он поставил пустой стакан на стол и спросил:

— А если Райс всё-таки выстрелит, и ты не успеешь?

— Тогда тебе придётся сказать Кайзеру, что я мёртв. Выждать время, притвориться, что работаешь на него. А потом найти способ вытащить Элис и уйти в тень. Но это план Б. Я не люблю план Б.

— Я тоже, — сказал Дэмион.

Он поднялся. Надел куртку. У двери обернулся.

— Алекс.

— Да?

— Я расскажу тебе всё, что знаю о Райсе. Каждую его привычку, каждую слабость, каждую ошибку, которую я видел. Ты должен быть готовым.

Хант собрал всех старшеклассников в большом спортивном зале, где мы обычно отрабатывали технику, которая мне всегда казалось очень странной. В Небесной империи охотники тренировались в основном с применения оружия и боевых техник, так как большая часть тварей разлома мягко говоря отличаются от человека. Тут же одаренные, которые должны сражаться в будущем с тварями учатся техникам боя против людей и все это выглядело мягко говоря странно. В моем прошлом мире зачастую охотники вообще специализировались на одном, двум конкретным типам разлома.

Мы расселись на маты вокруг ринга и смотрели на то как Хант буквально одним движением взлетел через канаты, чтобы в следующий миг оказаться в центре своей импровизированной сцены. Его тяжелый взгляд осматривал нас, словно пытаясь понять, что за дерьмо в голове этих школьников. Полупустой рукав помятого пиджака висел вдоль тела, а в правой он крутил большую бензиновую зажигалку с каким-то гербом.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, детишки. Ради этого момента я и гонял вас так что вы и ваши родители написали за пару месяцев рекордное количество жалоб и прошений, о смене куратора по подготовке. Но и вы и они не учли, я здесь по приглашению директора Миллер. И по контракту, я гоняю вас так сочту нужным. Откровенно говоря, я все еще считаю, что большая часть из вас не готова идти в разлом, но закон есть закон.

Бэн Малер, тощий парень из параллели, сидевший в третьем ряду, сглотнул так громко, что я услышал через пять рядов.

— Напомню, что инициация обязательна для всех, кто хочет иметь будущее в империи. Проходить она будет в старом разломе С ранга, его регулярно чистят, так что проблем с тварями не предвидится. С каждой группой работает два наставника, одним из них буду я, второй мой коллега, которого я представлю позже.

— Господин Хант, — поднялась рука из задних рядов. — Разрешите вопрос.

— Можно без «разрешите», Малер.

Бэн встал и выпрямившись он выглядел сильно выше, чем когда сидел. Тонкий, как зимний прутик. Куртка ему была велика — рукава съезжали на ладони, и он держал их кулаками, чтобы не сваливались.

— Я не пойду.

В зале стало тише, чем минуту назад. Это бывает иногда: тишина не отсутствие звука, а его отрицательная величина. Кто-то набрал воздуха и забыл выдохнуть.

Хант ничего не сказал, лишь убрал зажигалку в карман и посмотрел на парня.

— У меня ранг D-, — продолжил Бэн в тишину. — В законе написано, что такие как я не обязаны идти в разлом. У меня мать. У меня… я просто не пойду.

— Можешь.

Бэн моргнул, похоже он уже придумал себе кучу оправданий, на все слова Ханта, что инициация важна для каждого и ему нужно ее пройти, а тут такой облом.

— Что?

— Можешь не пойти, говорю, — Хант пожал плечом, тем, у которого ещё была рука. — Один раз в жизни. Дальше госслужба для тебя закрыта. Лицензию охотника — забудь. Работа на аристократические семьи одарённых, шансы близки к нулю, такие там нежелательные гости. Через пять лет, когда твоя мать пойдёт в мэрию за пенсией за погибшего отца. Да я прекрасно знаю, что у тебя погиб отец на производстве, я смотрел дело, то ей скажут, что у её сына статус «уклонист по психометрии». И пенсию пересчитают, но это всё будет ещё только через пять лет. А теперь давай подумаем, что будет через десять, когда ты попытаешься найти работу не на овощебазе, кадровик в окошке тебе скажет: «Спасибо, мы вам перезвоним». А не перезвонит. Это сейчас тебя жалеют как сироту. Через пять лет тебя будут жалеть как сироту-уклониста, а это совсем другая жалость. Она кормится тобой, а не кормит тебя. Подумай ещё раз и прими решение. Мне в целом плевать, если ты не пойдешь, мне же меньше торчать в разломе, но это твоя жизнь и твой выбор. Никто его не сделать за тебя. Ни мать, ни я, ни храни его свет император.

Бэн стоял с открытым ртом. Я видел, как у него на тощем горле дёрнулся кадык — вверх, вниз. Он искал слова, чтобы переспросить, но нашёл только воздух и собственный страх.

— Можешь не отвечать, — сказал Хант мягче. — Сядь.

Бэн сел, правда это больше походило, что он не не сел, а сложился, как будто у него внутри сломали жердь, на которой он стоял.

Хант хорош, как старый опытный ветеран, он только что объяснил пятидесяти ученикам правила инициации без единого учебного слова. Через одну сломанную мать. Через одну несостоявшуюся пенсию. Через одну фразу про жалость, которая кормится тобой. Уверен все наши решения находят отражение в личных делах, которые потом тщательно изучают, ведь именно одаренные та сила на которой стоит империя, и чтобы сила росла ее надо тренировать и иногда эти тренировки могут быть крайне жестоки.

Хант спокойно продолжал рассказывать, что нас ждет дальше.

— Внутри разлома инициированные мешают аурой тем кто инициацию еще не прошел. Да и в целом большие группы привлекают тварей, поэтому группы маленькие. Для вас это значит, что вы идёте группами по пять-семь человек. Группы собраны так, чтобы в них были разные ранги, это позволяет вам двигаться с разной скоростью и не выглядеть добычей для тварей, если те все-же появятся. Не пытайтесь вытаскивать своих товарищей до прохождения инициации, это скорее повредит и вам и ему. Поэтому, если у кого-то рядом с вами начнётся перегрузка энергетического контура или даже коллапс, то рекомендация простая отойдите на пять шагов и продолжаете выполнять задачу. Да может быть это не так благородно как в ваших мечтах, но именно это работает. Ваша задача дойти до кристалла в центре разлома и коснуться его. Всем ясно? — раздались невнятные подтверждения и Хант хмыкнув продолжил:

— Для особо одаренных повторюсь, нужно коснуться кристалла и вы получаете инициацию. Те кто не дошли, получают отметку о попытке без инициации, что уже повышает ваш статус. Погибаете — та же отметка, посмертно. Тело выносят, если есть кому. Это всё, что вам нужно знать.

— А если, — снова Бэн, — если тварь нападёт?

— Убьёт, — Хант пожал плечом. — Или ты её. Зависит, кто быстрее и лучше, не зря же я вас учил столько времени. Группы объявлю через пять минут, а сейчас перерыв.

Пока он ходил я думал, о том почему именно в этом возрасте происходит инициация и почему в моей прошлой жизни мы не додумались до такого ритуала? Может все дело в том, что Небесная империя рассматривала разломы в бездну как великого врага и старалась уничтожить, а тут пытаются ее понять? По сути чем больше разломов появляется тем сильнее одаренные и рождается их больше в той местности. Пока самой адекватной теорией выглядело, что тут эмпирическим путем нашли оптимальный возраст для преобразования ядра и при прикосновении достаточно сильного источника, а старый С ранг это серьезно, происходит скачкообразное изменения сигнатуры ядра и одаренный может стать сильнее. Интересно, а есть ли при этом связь между типом ядра и типом разлома? Уверен если они тут придумали этот ритуал, то подобные вопросы тоже проработаны.

Думая обо всем этом я сунул руки в карман и наткнулся на телефон, который мне выбирала Мира. Эта женщина изменила мое отношение к жизни и одновременно пробудила во мне память о том кто я такой. Любой кто посмеет протянуть к ней руки останется без своих загребущих лап.

Хант вернулся через четыре минуты держа в руках блокнот со списком участников.

— Итак, слушаем внимательно, секретариат составил списки для инициации. Запоминаем кто с кем идет, и сразу скажу нет менять группу нельзя, даже если в ней идет ваш друг, брат или любовник. Мне плевать на все это, будь моя воля каждый из вас шел бы в одиночку, но к сожалению, у нас нет столько времени. Группа один. Эйра Чен…

Из хорошего Эйра и Алиса шли в одной группе, а вот Колючка шла в середине, но там я не напрягался на способна и самое главное все ее проблемы это как заработать денег, а не как разобраться с криминалом. Я и Дэмион были в предпоследней группе, а вместе с нами был и Райс. Богомол охотится на цикаду, не видя за собой желтую птицу. И не понимая, что цикада и есть та самая птица, что сожрет его.

После объявления участников нашей группы Райс поднял на меня глаза через четыре ряда. Глаза у него были светло-карие, как любимое пиво Молота, и он смотрел на меня, как смотрят на пиво — с удовольствием человека, который уже знает, какой у него будет вкус.

Тень шевельнулся внутри.

«Охота?» — спросил он мысленным образом, который пах сырой землёй и шерстью, но внутри него ощущалась жажда крови. Не сейчас, дружок, тебе стоит потерпеть. Но уже скоро ты сможешь попробовать на вкус кровь одаренного.

Крыс чувствовал, что я готов убивать и это готовность передалась ему. Бедный-бедный Райс, охотиться на астральщиков это всегда очень неприятно, уж поверь мне. И скоро ты узнаешь, что охотник на самом деле я…

Хант объявил последние группы, захлопнул блокнот и махнул в сторону дверей.

— У вас есть десять минут на сборы. Кто не успеет — поедет своим ходом, и с большой вероятностью инициация ему уже не светит, а если вы помните занятия, то окно инициации у вас очень короткое. Напоминаю: никакой электроники в разломе, она попросту сдохнет, а вы лишь потратите деньги. С огнестрелом, если он у вас есть, такая же проблема, порох там не хочет взрываться. Холодное оружие разрешено, иногда лишь оно спасает ваши задницы от того, чтобы их вам откусили. — Он ещё раз осмотрел нас и, хмыкнув, продолжил:

— Вроде всё сказал, теперь дело за малым. Взять и пройти инициацию без последствий. И давайте там не сдохните, вы просто не представляете, сколько бумажек приходится заполнять за каждый труп на официальной инициации. Так что руки в ноги и вперёд! Время пошло!

От такого доброго напутствия зал тут же зашевелился. Кто-то сорвался с матов и побежал к шкафчикам, кто-то медленно поднялся и потянулся, изображая равнодушие, которого не было. У Бэна Малера до сих пор подрагивала челюсть, но он уже шёл — медленно, как человек, который только что решил жить не так, как собирался утром. Хорошее решение для тощего парня в широкой куртке с чужого плеча. Если он выдержит сегодня, то, возможно, империя получит хорошего бойца. Признать свой страх перед всеми — для этого нужны стальные яйца и характер.

В отличие от большинства я никуда не торопился. Не знаю, как на меня подействует инициация, но кроме неё у меня сегодня была ещё одна важная задача. Внутренний голос шептал, что светло-карие глаза будут хорошо смотреться у меня на ладони, но я отогнал эти мысли. Сейчас я точно знал, что это говорит кровь Алистера, которая несёт в себе куда больше, чем мне казалось.

Когда последняя дверь за спинами учеников хлопнула, в зале остались мы трое: я, Хант и его зажигалка с гербом, которую он снова крутил в правой руке.

— Доу. Иди сюда, дам тебе последние напутствия.

Я подошёл к рингу. Хант смотрел сверху, с того места, где минуту назад читал нам списки тех, кто будет с тобой рядом.

— Когда коснёшься кристалла — не отдёргивай руку. Сколько бы ни жгло, а тебе с твоим разбитым ядром будет очень больно. Помни держи руку на кристалле столько, сколько сможешь, а потом еще немного.

— Усек?

Я кивнул. Это была стандартная инструкция, которую читают трижды за подготовительный курс: кристалл при касании греет, у Е-ранга бывают ожоги второй степени, у D — лёгкие, у С+ только пощипывание. Если отдёрнешь раньше пяти секунд, то инициация будет засчитана, но основная её суть в перестройке энергетического каркаса, а не просто в записи в личном деле. Хотя это и сверхважно.

Он смотрел на меня сверху, и в его жёстких серых глазах не было ни иронии, ни заботы, ни вообще того, что обычно лежит в глазах преподавателей перед опасным заданием. Там лежало что-то другое. То, как смотрит охотник на чужую тропу, по которой через час пройдёт чужой зверь.

— Господин Хант, ещё что-то?

— Ничего, Алекс, кроме того, что вчера Снег просил мне прислать твои замеры после инициации. Смекаешь? — Он спрыгнул с ринга одним движением, на которое у однорукого мужчины его возраста уходить должно было заметно больше усилий.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что ты упрямый и злой. Видео, как ты разнёс зверушку мажорчика, я уже посмотрел. Очень техничная работа. И знакомство с сыном Хромого — тоже полезный актив.

— Вы про Артура?

— Про него, парень. Он сын личной ищейки графа, и то, что ты ему понравился, упростит тебе жизнь в академии, если ты, конечно, туда попадёшь.

— Готов поставить деньги, что мы туда попадём.

— А я уже поставил на вас. Вы изменились. Вы четверо, вы сражаетесь более слаженно и жёстко, так бывает, когда люди побывали в реальном бою, а вот Торн не с вами. Учти это, Алекс, она скоро почувствует разницу, и вам придётся что-то с этим делать. Команда должна быть едина или вам придется очень тяжко.

— Спасибо за совет, сэр.

— Иди и помни, что я тебе сказал. Автобус не ждёт. — Я кивнул и пошёл к двери.

Уже на пороге я обернулся. Хант положил блокнот в шкаф у судейского столика. Спина прямая, плечо опущено только с той стороны, где должна была быть рука. Он не смотрел мне вслед. Это было хорошо. Когда тебе вслед смотрят, ты чувствуешь — а Хант не давал чувствовать ничего, кроме того, что хотел дать сам.

«Не отдёргивай руку. Сколько бы ни жгло.»

Стандартная инструкция. Дословно — страница четырнадцать методички подготовки к инициации. Хант, который двадцать лет был армейским охотником B+, знает эту страницу лучше, чем составитель методички. Хант повторил мне то, что любой из нас и так держит в голове последние два месяца.

Хант никогда ничего не повторял по два раза.

Значит, повторил не для того, чтобы я запомнил. Значит, для чего-то другого. Значит, он сказал это мне в пустом зале, где могли услышать только я и его блокнот, не случайно. Если бы это была общая инструкция — он бы сказал её всем, но не сказал. Сказал мне одному.

Ещё более важными были слова про Снега. Он мягко говоря далеко не последний человек в Бюро, — и то, что он вспоминает обо мне перед инициацией. Такое не бывает просто так. Слишком хорошо я понимаю, как работают такие организации. Игра в долгую для них норма, и если моё ядро станет ранга D, то я автоматически попадаю в поле их зрения, что даёт мне ещё один повод ускорить разборки с Кайзером. Охотиться на этого ублюдка под наблюдением Бюро — это самоубийство, при всём моём опыте тягаться с системой, не имея основы, будет крайне сложно.

Второй вопрос заключался в том, что теперь Хант точно знает, на что я способен в реальном бою, и знает, что у пацана с разбитым ядром есть Череп Молчания. Тут даже самый тупоголовый начнёт задумываться, а уж Хант далеко не самый глупый человек. Вопрос только в том, что ему от меня надо и откуда у него информация о моих похождениях в столице графства. Хотя, с другой стороны, Волкодав сказал, что оповестит всех владельцев черепа, что у них пополнение.

Так к демонам все эти умствования, как говорил один умный человек, об этом я подумаю завтра, а сегодня мне надо убить одноклассника так, чтобы самому при этом не подставиться.

С этими мыслями я вышел на улицу, щурясь от яркого утреннего солнца. На мой вкус слишком яркого для ноября, но с другой стороны, оно же и делало это ноябрьское утро вполне комфортным. У ворот школы стояли два стареньких школьных автобуса, на стёклах которых висели таблички с группами. Семёрка была подозрительно похожа на боевую косу, от сравнения я усмехнулся: по местным поверьям смерть собирает души именно с помощью такой косы. Пусть так и будет, сегодня я возьму на себя обязанность Белой Девы и отправлю душу к ней на встречу.

Большая часть уже заняла свои места. Дэмион занял своё место, по привычке воткнув в уши наушники, и спокойно смотрел в окно, слушая свою любимую классику. Не нашлось психа, который отвлёк бы нашего отморозка, — и он наслаждался покоем. Увидев меня, он поймал мой взгляд и медленно прикрыл веки, показывая, что всё в силе и мы действуем согласно плану.

Вчера вечером он сообщил, что Кайзер заплатил кому-то в секретариате, чтобы он, я и Райс оказались в одном отряде и к тому же попозже. Неофициальная статистика говорила о том, что шансов выжить гораздо больше у тех, кто идёт в первых рядах. Паломничество из студентов, которые тащатся к кристаллу разлома, раздражает тварей, и стоит им народиться, как они начинают стекаться к кристаллу. Именно для этого внутри разлома и находится наставник, а не только для фиксирования результата.

И в нашем случае не иллюзорный шанс, что твари появятся, и тогда всё будет куда интереснее. Кайзеру будет нечего предъявить Кроссу, и он станет свободным. Слово человека уровня Германа Айронфеста стоит очень дорого, и потерять репутацию ради парнишки с потенциалом, который хочет вырваться. Главное потом не дать ему думать, иначе всё может оказаться очень хреново. Сражаться с ним лоб в лоб — это самоубийство, и я не собираюсь заниматься подобными глупостями.

Райс подошёл следом, на ходу застёгивая ремень. Интересно, и вправду отливал или же решил расслабиться, нервничая перед убийством одноклассника и одновременно инициацией? Глядя на этого выродка, первое, что бросалось в глаза, — это его улыбка, в ней было что-то противно-мерзкое. Такое же ощущение у меня вызывали сластолюбивые старикашки, тянущие свои сморщенные конечности к молоденьким девушкам. Вот только тут был вполне молодой парень с широкими плечами и улыбкой человека, который долго и упорно тренировал её перед зеркалом, но когда на твоей стороне опыт, то никакая практика не поможет скрыть твоё нутро. И у этого парня оно было гнилым.

— Подвинься, Доу. — Он со своей фирменной усмешкой прошёл мимо меня, и я почувствовал, как пульсирует его ядро. Парнишка волнуется, скрывая это за напускной бравадой.

— Конечно, проходи. — Я сделал шаг назад, пропуская его вперёд к ступенькам автобуса, и у меня безумно зачесались руки — всадить нож ему в спину. Пробить ему почки, а следующим движением вскрыть глотку и сожрать его силу. И никаких вырванных глаз!

Тень внутри татуировки занервничал, почуяв мою жажду убийства. Он хотел вонзить свои клыки в горло одарённого и пить его кровь, напитывая своё тело чужой энергией. Погоди, дружок. Охота уже началась, но сперва мы побудем тут в роли жертв, а вот потом начнётся веселье.

Я зашёл в автобус следом за Райсом. В салоне пахло дешёвым дермантином, остывшим бензином и запахом страха. Большая часть учеников боялась. Они маскировали это за уверенными лицами, но их выдавал пот в прохладном воздухе и слишком натужные улыбки.

Райс плюхнулся через проход и наискосок назад от того места, где сел я. Идеальная позиция для дальнего удара. Видит мой затылок, видит, что Дэмион в наушниках, видит дверь. Сел не глядя — значит, прикинул сектор заранее, ещё на улице. Профессионал в зачаточной стадии. Лет через пять из него получился бы неплохой убийца, особенно если Кайзер доведёт его навыки до ума. Вот только у него нет этих пяти лет. Песок из часов его жизни медленно сыплется, и его осталось на считанные минуты.

Я сел через ряд позади Дэмиона, у свободного места возле окна. От Райса меня отделял проход и одно сиденье. Между нами и водителем — четверо безымянных Е-рангов: какая-то девочка с резинкой на запястье, парень в новеньких кроссовках, у которого глаза бегали быстрее моих, двое в задних рядах, тихие. Все знали, что они идут в разлом, который их сильнее в три раза. Все молчали.

Двигатель натужно чихнул и завёлся. Водитель посмотрел в зеркало и, пересчитав нас по головам, плавно нажал на газ. Школа за окном начала медленно отползать, а я смотрел в окно и приводил свои мысли в порядок. И тут до меня неожиданно дошло, что Кайзер ставил не на Райса и не на Дэмиона. Кайзер, как опытный охотник, ставил на тварей. Райс был на тот случай, если твари промахнутся.

Как только я об этом подумал, то сразу увидел всю гениальность этого плана. Разлом С-ранга. В нашей группе лишь я Е-ранга, а с учётом моего разрушенного ядра энергия разлома будет давить на меня сильнее остальных. Группа растянется в цепь, где я буду ползти последним. Твари действуют как хищники, истребляя слабых, и именно я буду той самой вкусной приманкой, а если нет, то Райс на обратном пути попросту меня добьёт.

Клянусь Небом, а этот Кайзер действительно хорош. С учётом ограниченного действия придумать столь эффективный план и запустить его в работу. В другом мире я бы взял его в свою команду, но в этом выживет лишь один из нас, и я прекрасно знаю, кто это будет.

Первая остановка была на длинном светофоре, что находился на выезде из города — тот, что почти всегда красный для тех, кто опаздывает. Потом вторая — пост таможни на границе сектора. Потом третья — съезд с шоссе на грунтовку. Каждый рубеж сжимал день в более узкое горлышко, и через горлышко проходила вся комбинация: я, Дэмион, Райс, седьмая группа, кристалл.

Интересно, а где Хант? Хотя, скорее всего, он едет на первом автобусе или на своей машине, чтобы зайти в разлом до учеников и проверить, всё ли в порядке. Ладно, никаких лишних мыслей, пока Виктор Райс не отправится на встречу с предками.

— Эй, Доу. — Произнёс будущий труп. Он начал громко, на весь салон. — А ты, говорят, болел сильно?

Я повернулся и посмотрел на него с лёгкой усмешкой. Парень, ты можешь сколько угодно бравировать, но даже с точки зрения остальных одноклассников именно Алекс Доу — один из пяти финалистов, а ты не прошёл даже в полуфинал.

— Бывало.

— Но надеюсь, перед инициацией не болеешь? — И всё это с той же поганой улыбочкой, которую хочется вбить в глотку вместе с зубами. И в целом сделать это легко, но пока незачем. Смысл злиться на мертвеца?

— Спасибо за такую заботу, но сейчас со мной полный порядок.

— Хорошо. Я бы не хотел, чтоб мой одногруппник упал в обморок в разломе. Знаешь, как пишут потом в отчёте? «Психометрическая нестабильность под нагрузкой». Это хуже, чем уклонист, между нами говоря. — Слушая его гнилой язык, я сразу вспомнил Ингрид. Ох, мальчик, она могла бы тебе многое рассказать, если бы умела. От этой мысли я усмехнулся и подумал, что сука должна быть ещё живой. Месяц, может, два она ещё протянет и лишь потом окончательно превратится в овощ. Месть — это блюдо, которое подают холодным.

— Ты такой заботливый, учту на будущее.

— Оно будет, если тебя не сожрут твари в разломе. — Сказал он со смешком. — А то по статистике, обычно Е-шек и жрут. А ты у нас мало того, что Е-шка, так ещё и сломанный.

— Виктор, заткни пасть. — Дэмион вытащил один наушник и повернул голову к Виктору. В глазах Отморозка уже начала плавать тьма, что не сулило никому ничего хорошего, и Райс всё прекрасно понял.

— Осади, Дэмион. Я же шучу.

— А я нет. Лучше думай о том, что нужно сделать тебе. Если облажаешься, то я не потащу твою тощую задницу, сделаю, как сказал Хант.

После такой отповеди разговор затих сам собой, и Райс уставился в стекло так, словно за ним крутили кино, которое он давно хотел посмотреть. Дэмион вернул наушник в ухо и снова закрыл глаза.

Прошло, наверное, около часа, как автобус заскрипел и встал. Водитель открыл дверь, и я сразу почувствовал ауру старого разлома С-ранга.

Воздух стал плотнее, словно кто-то набил салон слоем ваты между мной и миром. В ушах глухо стукнуло один раз, потом ещё. Небо, в прошлой жизни такие разломы для меня были лишь лёгкой разминкой, а сейчас — смертельная опасность. Самое смешное, что Кайзер своими действиями мне очень помог. Пока остальные шесть групп проходят инициацию, у меня будет возможность медитировать и готовиться к тому, что будет на той стороне.

Один из Е-ранговых сделал шаг со ступенек автобуса и тут же рухнул, когда его накрыл очередной выплеск разлома. Сказать, что мне стало хреново, — это не сказать ничего. Я просто ощущал, как ядро наполняется этой свободной силой и как эта сила грозит разорвать меня изнутри.

Мне стало откровенно жаль остальных Е-ранговых. Эти дети не знают, как перенаправить излишки энергии себе на пользу, и теперь эти волны будут давить на них всё сильнее и сильнее, а как только они перейдут границу разлома, станет ещё хуже.

Первым делом я направил избыток энергии на восстановление собственного тела: убирать микротравмы в мышцах, вычищать токсины. Какое счастье, что я не стал есть, иначе буквально через полчаса я бы начал блевать дальше, чем вижу.

Холодный ветерок обдувал моё лицо, а я неотрывно смотрел на висящую в воздухе чёрную кляксу метров пяти в диаметре. По её краю шёл бледный пар, как зимой над прорубью. Земля вокруг была сухая и лысая, без единой травинки.

У края воронки стоял человек. Невысокий, плотный, в боевом плаще без знаков различия. Лицо обветренное, как у егеря, шрам от подбородка к мочке уха. Возраст — за пятьдесят. Стоял спокойно, как человек, который много раз видел это место и каждый из этих раз вернулся живым.

— Все построились согласно спискам, — сказал он, и голос у него был ровный, как асфальт. Он говорил негромко, но без давления — у людей с таким голосом не переспрашивают. — Озвучиваю правила один раз. Я контролирую ситуацию здесь. Господин Эрик, — он указал куда-то в бок, и, повернув голову, я впервые увидел стража. Тяжёлый экзоскелет с закреплённой автоматической пушкой такого калибра, что выстрел разнесёт тварь С-ранга просто в клочья. От него просто фонило запредельным количеством артефактных изменений. Клянусь Небом, один из моих старых друзей отдал бы руку и глаз за полчаса наедине с таким доспехом. Будь такие у нас, то никакие бы твари не могли даже думать, что земли империи могут быть атакованы.

— Господин Эрик, как вы видите, страж, и его задача — охранять этот разлом на случай неприятностей. Мистер Хант уже внутри, как и мистер Андерсен. Они контролируют вход и выход в разлом. Каждый, кто заходит внутрь, получает метку, что начал инициацию. Её результаты записывает мистер Хант. Всё ясно?

Мы синхронно кивнули.

— Я веду первую группу, остальных принимают там. Потом я выхожу и жду следующих. Никаких разговоров между группами. Никакой импровизации. Перед входом — последняя проверка по списку. Начали, детишки…

Он раскрыл блокнот размером не больше моей ладони и начал читать фамилии. Каждый, кого называли, делал шаг вперёд и вставал в свою шеренгу согласно номеру группы.

Эйра и Алиса стояли вместе в первой группе, и, зная Эйру, я был уверен, что она нарушит приказ, если Алисе будет угрожать опасность. С другой стороны, они идут первыми, а у Алисы стабильный D-ранг, так что проблем не должно быть. Зрящая стала гораздо сильнее и сможет выдержать давление разлома. Да, будет тяжко, но уверен, она справится — не зря же мы зачищали разлом.

Алиса оглянулась и поймала мой взгляд. В её глазах было беспокойство, и беспокойство это было обо мне.

Я улыбнулся ей одним уголком рта, как улыбаются, когда говорят без слов: «Я знаю. Иди. Всё нормально, я справлюсь».

Алиса медленно опустила ресницы и отвернулась к воронке. Всё-таки есть нечто безумно приятное в том, что о тебе заботятся близкие.

— Первая группа — на вход, — рявкнул охотник. — Цепью, расстояние в два корпуса. Зашли в разлом и тут же отошли от входа, чтобы не мешать остальным. Другие группы ждут у автобусов, рты держать на замке. Захотите погадить — вам туда, — он указал в сторону холма, на котором располагалось покосившееся строение. Интересно, а как происходит процесс дефекации у стражей?

Старый охотник шагнул в чёрную кляксу первым. Эйра пошла за ним. Алиса — третьей. Воронка приняла их одного за другим, как чёрная вода глотает камни, — без всплеска, без эха, а мы остались снаружи ждать, когда они вернутся. Нет ничего хуже, чем ждать и догонять.

Дэмион стоял в трёх шагах от меня, всё так же не вынимая наушников и с совершенно непроницаемым лицом. Я ощущал пульсацию его ядра и понимал, что на кончиках пальцев у него уже подготовлена техника и, скорее всего, это его любимое ледяное копьё, которым он готов атаковать в любую сторону.

Райс стоял с другой стороны и делал вид, что разглядывает воронку. Его правая ладонь время от времени сжималась и разжималась, и каждый раз воздух вокруг неё на полсекунды теплел. Как интересно, он, похоже, сделал себе якорь, чтобы было проще призывать свои стрелы. На его уровне — хорошая идея, но чем сильнее одарённый становится, тем опаснее подобные привычки: они слишком сильно выдают твои намерения. Ну да ладно, такая привычка очень удобна для меня. Каждый сжатый кулак Райса я считал и каждый раз отмечал, что он немного быстрее предыдущего. Парнишка волновался, и правильно делал.

Время превратилось в тягучее желе, как и всегда, когда ты ждёшь чего-то очень важного. Сколько лет я учился отстраняться от этого чувства, но всё равно не любил сидеть в долгих засадах. Лао Бай вечно веселился надо мной, ощущая, как я не нахожу себе места и мне хочется действовать, но всё равно подавляю всё волей. Для великого духа засады были образом жизни, и он мог сидеть в них столько, сколько понадобится. Спасибо тебе за уроки, мой полосатый брат. Сегодня я ими воспользуюсь по полной.

Прошло около сорока минут, когда вышла первая группа в полном составе. Если Эйра вышла оттуда буквально за двадцать минут, то Алисе понадобилось тридцать пять. Эйра вышла в задумчивости и хотела подойти к нам с Дэмионом, но натолкнулась на взгляд старого охотника и, кивнув, ушла в автобус.

Алиса вышла с горящим лицом, её лихорадило, и, судя по тому, что творилось с её ядром, она получила усиление, но ядро вело себя так странно, что было непонятно, какой у неё сейчас ранг. Но то, что она теперь не ниже D+, было фактом. Круто: мало того что получила запись о прохождении инициации, что делало её с точки зрения государства лояльным членом общества, но и существенно усилила своё ядро. За это стоит зажечь благовония богам удачи.

Группы уходили и возвращались. Первые три вышли в полном составе, а вот отряд Колючки потерял сразу троих, и, судя по её взгляду, это её придавливало. Я лишь мельком увидел, как Эйра и Алиса тут же сгребли Лину, пытаясь её отвлечь. Сейчас это их дело, мне же предстоит своё.

Я почувствовал на своей спине взгляд и увидел, как Алиса смотрит на меня из окна автобуса. Помахав ей, я улыбнулся. Какая она всё-таки добрая и светлая: как ни пытается стать клинком, а в ней всё равно слишком много добра и тепла. Не стоит беспокоиться, девочка, я же иду не зачищать этот разлом. В этом случае я бы просто сдох. Шансов в одиночку зачистить разлом С-ранга в моём состоянии не просто нет, они отрицательные.

Время вновь начало тянуться, и тут охотник вышел из разлома, а за ним шестая группа, потерявшая одного из своих. Судя по тому, что у них не было крови на одежде, дело, как и у предыдущих групп, было в самих участниках, не выдержавших давление разлома.

Солнце медленно начало двигаться в сторону захода, а мой урчащий желудок говорил, что время обеда уже давно прошло. И наконец-то наш провожатый произнёс:

— Седьмая группа, минутная готовность. Кто не успел, рекомендую погадить — в разломе вам будет не до того. — В группе раздались смешки, среди которых особенно выделялся Райс. Старик говорит дело: в разломе нужно быть готовым ко всему.

— Доу. — Я сделал шаг вперёд.

— Идёшь вторым за мной. Кросс.

Дэмион сделал шаг и, вытащив наушники из ушей, убрал их в коробочку, которую бросил на сумку.

— Третьим. Райс.

— Здесь.

— Четвёртым.

Райс посмотрел на меня и улыбнулся. Похоже, он, как и я, считал, сколько людей не выходит из разлома. Уже пять человек осталось там из почти пятидесяти. Смертность десять процентов — это серьёзный показатель с одной стороны, а с другой — это прекрасный естественный отбор, при котором слабаки Е- и D-рангов отсеиваются и государству не надо на них тратиться. Всё веселье в том, что никогда не знаешь, кто слабак, а кто нет. Тот же Бэн вышел в четвёртой группе, и от него фонило силой. Не будет глупить — в течение года достигнет ранга С.

— Вперёд! — раздалась короткая команда, и я сделал шаг в чёрное марево разлома.

Как же я ненавижу быть слабаком! Разлом ударил меня под дых энергетической кувалдой, заставляя дышать через рот. Небо, как же больно! У меня было ощущение, что с меня заживо содрали кожу и посыпали крупной солью.

— Шевелись, Доу! Не стой на входе, твою мать! — Рык охотника заставил меня сделать шаг, за ним второй, и это словно что-то завело в моём организме. Кадавр-ядро было переполнено и продолжало стремительно наполняться. Я перенаправил излишки в мышцы, заставляя себя стать быстрее и сильнее, но это помогало крайне слабо.

Мозг лихорадочно искал решение, пока мои товарищи по группе выходили один за другим. Дэмион лишь поморщился, оказавшись на месте, а вот Райс рухнул на колени. Кросс был прав, когда говорил, что этот выродок не умеет терпеть боль.

— Андерсон, поставь отметку, что все зашли в портал. Теперь даже если сдохнут, никто не скажет, что они не пытались выполнить свой долг.

— Сделано, Билли. Осталась последняя группа?

— Да, и я наконец-то напьюсь. У Эрика тоже заканчивается смена, вы с Хантом с нами?

— С радостью бы, но на нас мёртвые. Сам понимаешь.

— Ещё как понимаю, старик. Твари?

— Всё чисто, но мне не по себе. Слишком тихо.

— С Хантом всегда так: в таких разломах они словно прячутся, стоит ему зайти. Помнят, видно, того, кто выкашивал их сотнями.

— Детишки, продышались? — Андерсон посмотрел на нас и усмехнулся. — Ваша задача — дойти до кристалла, что находится в полутора километрах вон туда. Те скалы для вас ориентир. Идёте прямо и никуда не сворачиваете. Эта область постоянно чистится от тварей, на той стороне вас ждёт Хант. Ваша задача — дойти до кристалла и коснуться его. Идите каждый в своём темпе. Пошли. Да прибудет с вами Свет! Да что ж вы за растяпы, подняли свои жопы с земли!

Дэмион первым из всей группы сделал шаг вперёд. Небо, насколько же этот парень одарён. И взгляды, которыми обменялись Андерсон и наш ворчливый сопровождающий, это подтверждали. Парень пытался скрыть свой ранг, и это ему удавалось в том мире, но здесь, в разломе, он облажался из-за банального незнания. С-ранг, который никогда не был в подобных разломах, ощущает мощное давление, к которому быстро привыкает, но не столь же мгновенно, как показал Дэмион. Так что он действительно вплотную приблизился к B-рангу.

Райсу было хреново, но, в отличие от четверых D-рангов, которые лежали на земле и пытались вспомнить, как дышать, он хотя бы поднялся. Поднялся медленно, как поднимается человек, у которого внутри ещё не дошло, что он на ногах. Лицо у него было белое, как стенка, рот приоткрыт, губы дрожали. Он сглотнул и сделал шаг, потом ещё один и, кажется, осознал, что всё не так плохо. Уверен, что он думает сейчас, насколько он крут: ведь D-ранговые сейчас с трудом поднимаются, а он уже может идти. Вот только почему же слабак Доу стоит на ногах? Сюрприз, урод. Алекс Доу знает, что такое боль и как её терпеть. В отличие от тебя.

Плевать, что у меня горят потоки и усиление тела тратит энергию медленнее, чем она входит в моё ядро, несмотря на дополнительный контур, созданный Владыкой металла. Хуже было то, что у меня есть полчаса, прежде чем организм начнёт разрушаться от излишков энергии, и вот тогда мне хана. Нормальное ядро фильтрует потоки энергии, а мой мертворождённый кадавр пожирает её бесконечно.

Райс же — слабак, который будет скулить от боли, стоит ему испытать её по-настоящему, и я этим обязательно воспользуюсь.

Четверо D-рангов поднимались с земли как-то уж очень медленно для своих рангов. И смешнее всего, что первой на ногах оказалась веснушчатая девчонка с волосами, стянутыми в хвост резинкой. Встав, она первым делом помогла парнишке с модной причёской и такими же кроссовками. Один из парней пытался встать, но из его глаз не переставая лились слёзы. Последний просто смотрел на землю с абсолютно пустым взглядом. Только этого не хватало: похоже, парнишка схлопотал энергетический коллапс, и если его срочно не вытащить, парню хана. Какого демона наставники не реагируют?

— Все на ногах? — спросил Андерсон и, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Раз все на ногах, то ещё раз озвучу вашу задачу.

Он указал рукой вглубь разлома. В той стороне, куда он указывал, в полутора километрах от нас стояли скалы — три каменных пика, торчащих из ровного серого камня, как зубы из челюсти. Между ними и сквозь них шла различимая глазом тропа.

— Идёте на скалы. От скал — на свет за ними. У света — кристалл, у кристалла вас ждёт наставник Хант. Идите каждый в своём темпе. Спешка в разломе убивает зачастую намного быстрее, чем медлительность.

Он сделал шаг в сторону, к небольшой нише в стене у самого входа в разлом, где, видимо, и сидели наставники во время инициации. У него там оказались складной стул, фляжка и газета. Мать вашу, он читал газету в разломе С-ранга.

— Сэр, — подал я голос. — Ему хреново. Судя по внешнему виду, у него коллапс энергетических потоков. Парню надо срочно наружу, или на вашей совести будет ещё один труп.

Старый охотник внимательно на меня посмотрел, чуть наклонил голову, глядя мне в глаза, и спросил:

— А ты думаешь, нам не всё равно?

— Уверен, что нет. — Говорить было тяжело, но я всё равно говорил. Сегодня я заберу жизнь у Райса, так почему бы не вернуть этому миру другую жизнь?

— Ты же Доу, сынок? — Я кивнул.

— Е-ранговый щенок, который может определить симптомы коллапса каналов в разломе, несмотря на то что сам едва дышит. Ты хороший парнишка. Когда выйдешь отсюда, подойди ко мне, и куда бы ты ни попал, я напишу им рекомендацию взять тебя на курс полевой медицины. А теперь руки в ноги и вперёд.

Он подошёл к парню с пустым взглядом и одним лёгким движением закинул его себе на плечо, а потом, насвистывая какой-то прилипчивый мотивчик, двинулся назад к выходу из этого проклятого разлома.

Я смотрел ему вслед с благодарностью пару ударов сердца. У старика, оказывается, ещё не до конца очерствело сердце. Да, парнишка получит метку «не способен к оперативной работе в разломах», но это куда лучше, чем когда твоим родителям приносят похоронку. Храни тебя Небо, парень. Может, это доброе дело сдвинет чашу весов на мою сторону, когда мою душу будут судить за все преступления, что я совершил.

Кросс посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Готов?»

Я едва прикрыл глаза, показывая, что всё в порядке и можно действовать. Отморозок развернулся и пошёл первым.

Следом за ним двинулась и остальная группа.

Кросс легко шёл впереди. Я двигался следом буквально в трёх шагах за ним. Райс занял удобную позицию почти сразу за мной. Нас разделяло не больше двух шагов. Для начинающего убийцы он неплохо занял позицию, но слишком явно показывал свои намерения для того, кто знал, как работают профи. Слишком уж выделялись его руки, готовые выпустить технику в любой момент. Спрашивается: ну и зачем? Тут слишком много свидетелей. Ладно бы оставался только Кросс, но ещё три одноклассника — это тоже свидетели, а психологический портрет Дэмиона говорил о том, что он не будет устранять свидетелей.

Кросс через пару секунд повернул голову на полоборота назад, поймал взгляд Райса. Райс кивнул. Кросс кивнул в ответ и чуть изменил свой темп, подстраиваясь под шаг Райса. Старший на задании держал младшего в радиусе видимости. Младший держал старшего рядом, чтобы тот не мешал, когда придёт время. Они оба знали свою сторону игры. Они оба знали роль другого. Профессиональная пара, которая работает на одной задаче с двух разных сторон.

Я же играл свою роль и шёл между ними как человек, который вот-вот упадёт от давления разлома, но каким-то чудом всё ещё не падает. Райс это прекрасно видел. И я чувствовал, как в его глупой голове роятся мысли: почему это Доу справляется не так, как должен? Это его напрягало и добавляло элемент неопределённости.

Кто же так охотится, мальчик? Когда ты вступаешь в такую игру, у тебя есть три способа выиграть. Первый — надеяться, что твой противник совершит ошибку. Это самый глупый и опасный путь. Лично я всегда считал, что мой противник не глупее меня, — за счёт этого я был готов к любой неожиданности. Второй — надеяться на то, что ты сильнее и сможешь победить. Именно им шёл Райс, и в целом этот путь неплох, но важно действительно быть лучше противника. Мой же любимый путь — это путь обмана. Используй силу противника против него, так же как и его разум. Запутай и убей своего врага, а потом выдерни его жалкую душонку и преврати в раба, который будет служить тебе вечно. Именно за это в Империи так ненавидели повелителей духов.

Три D-ранга — веснушчатая девочка с хвостом, парень с модной причёской, парень со слезами — потянулись за нами в широкой цепи. Девочка вела парня с причёской — он был не в форме после удара разлома и быстро мог не дойти. Парень со слезами шёл сам, ровно, но слёзы у него по-прежнему лились беззвучно, и он их по-прежнему не вытирал. Я видел такое: у одарённого иногда первое попадание в разлом бьёт по глубоким эмоциональным узлам, и человек плачет всё первое прохождение. Это не страх. Это разрядка, и в большинстве случаев проходит практически бесследно, если, конечно, он дойдёт до конца.

Каждый шаг увеличивал давление на меня и таймер, который у меня был, бежал всё быстрее и быстрее. Если так продолжится, то у меня не будет запланированного получаса — минут двадцать в лучшем случае, а это значит, что я должен разрядить ядро в ноль. Да, оно заполнится очень быстро, но это всё же лучше, чем сдохнуть. Если не будет тварей, мне придётся отстать у скал, чтобы использовать что-то из энергоёмких техник. А пока я раскинул сигнальную сеть, которая через десять минут показала, что у нас гости.

Небо сегодня было милостиво ко мне лично, или, может быть, моя карма стала чище за счёт спасённого парня — вот поэтому мне и везло? Райс, часы твоей жизни почти исчерпались…

Тонкие астральные нити, раскинутые на полкилометра вперёд, передали в ядро холодное колкое давление, какое бывает, когда в комнату с тобой заходит опасный чужак, а ты ещё не успел повернуть голову. Трое. Может, четверо. С левой стороны тропы, низко, прижимаются к скальному выступу.

И ещё что-то. Очень близко. Не на тропе впереди, а скорее за моей спиной.

Я скосил глаза, не поворачивая головы. Райс шёл в двух шагах позади меня. Правую ладонь держал прижатой к груди, просунув ее к карману куртки изнутри. И там, под слоем дорогой кожи, что-то пульсировало тёплой ровной нотой, которая отдавалась в моей сигнальной сети не как одарённый или тварь. Дерьмо, у него был артефакт, который фонил в собственном ритме. А это мог быть лишь один вариант артефактов — манок для тварей.

Кайзер не поскупился и выдал своему выродку рабочий манок, который призвал только народившихся тварей. Серьезная заявка на успех операции и очень плохой показатель безопасности на инициации, но сейчас нужно было думать не над этим.

Новорожденные костяные псы были D-ранга. Шесть суставчатых лап, наружная броня из костей серо-белого цвета наросшая прямо поверх серой кожи, как доспех, надетый прямо на голое тело. Такие для Дэмиона на несколько секунд боя, но для D-ранговых одноклассников это смертный приговор. Как и для меня будь я по настоящему сломанным Е-ранговым парнишкой.

Чёрное солнце в груди заполнилось до краёв минут десять назад и продолжало жрать. Свободная энергия разлома лилась внутрь, и осколки в груди стояли уже плотно, без зазора. И эти твари давали мне идеальный способ сбросить излишки. Бой сжигает прорву энергии как и ритуалы, так что их появление это лучшие новости за всё утро.

— Останавливаемся, — я сказал это тихо, но так, чтобы услышали все.

Кросс остановился первым. Веснушчатая повернулась всем телом вопросительно на меня посмотрела.

— Что случилось? — спросил Кросс, и в его голосе был азарт.

— Гости, — я кивнул налево. — Три твари, может больше.

— Не вижу, — Райс встал ближе. Голос ровный. Слишком ровный для парня, который пытался несколько часов назад издеваться над одноклассниками. Поверил, что манок работает.

— Зрение здесь у всех просело, — я говорил для Д-рангов. — Ты же Анна? — на кивнула. — Берёшь этих двоих и идёшь вперёд. Видишь свечение между скал? К нему. Не оборачиваешься. Мы задержим их.

Веснушчатая успела открыть рот, и тогда первая собака вышла из тени.

Метра полтора в холке, безглазая морда без черт, ребра выпирают наружу серо-белыми дугами поверх серой кожи, плечевые кости торчат как наплечники, череп виден сверху и сзади. Она шла рывками — каждый рывок начинался с того, что задние пары лап складывались гармошкой, а потом разгибались, как пружина. Раз и вот она уже в прыжке, но Кросс сделал то, о чём мы не договаривались.

Он шагнул вперед закрывая меня от этой твари. Лёд на левой руке закрылся щитом на четверть секунды позже, чем мог. Костяной отросток лопатки прошёл мимо щита, по касательной — и оторвал ему лоскут кожи на левом плече, через куртку, до мяса. Кровь хлынула плотным потоком. Кросс пошатнулся от удара. Все игры кончились и теперь начался бой.

Веснушчатая закричала.

— ИДИТЕ! — заревел Кросс, и в его голосе была настоящая боль вперемешку с фальшивой паникой. — К СКАЛАМ! ВСЕ ТРОЕ! ДОУ — РАЙС — ТЫЛ! НЕ ОГЛЯДЫВАТЬСЯ!

Парень с причёской уже бежал. Парень со слезами — тоже, толкнутый в спину тем, что с причёской. Веснушчатая колебалась одну секунду — посмотрела на меня, я кивнул, — и побежала за ними ускоряя себя воздухом.

Кросс развернулся ко мне и одновременно нанес удар ледяным копьем снося голову псу. Тьма с правой ладони сошла плотным занавесом, метров пять в высоту прямо поперёк тропы. За этим занавесом Д-ранги нас не увидят. И не услышат — мрак Кросса гасил звук.

— Спасибо, — я сказал тихо.

— Только не сдохни, — он сказал ещё тише и пошёл в свой мрак, прижимая раненое плечо.

Новая гончая прыгнула вперед на самую слабую жертву, на меня.

Я вышел вправо на полшага и встретил её ножом снизу вверх. Клинок вошёл под нижнюю челюсть, прошёл через мягкое нёбо и упёрся в основание черепа изнутри. Я провернул. Хитин на нижней челюсти сухо треснул и гончая обмякла на ноже.

По ушам резанул писк манка. Артефакт коротко вскрикнул и снова замолчал — но я уже видел через сигнальную сеть, как из-за скал вышли ещё две. И вторая волна шла следом, дальше.

— Виктор, — я сбросил тушу с клинка движением запястья, не оборачиваясь. — Что у тебя в кармане? Оно так мерзко поет.

Тишина за моей спиной длилась полторы секунды, а потом раздался смех, в котором чувствовалась искренняя радость.

— А ты не такой тупой как кажешься на первый взгляд, Доу. Но какая разница если ты сдохнешь и я займу твое место в команде.

Я обернулся и увидел, что Виктор Райс снял маску адекватного ученика.

Лицо то же — широкие плечи, гнилая улыбка, тренированная перед зеркалом. Но стойка изменилась. Вес сместился на переднюю стопу, руки расслабились так, как расслабляются у тех, кто двадцать тысяч часов учился ставить их именно в это положение. Воздух вокруг него уплотнился — энергия больше не цеплялась за сжатый кулак-якорь, она шла из ядра ровным потоком, под кожей, под костями, под слоем дешёвой школьной куртки на самом деле сшитой по фигуре идеально, что я заметил только теперь.

«Хозяин… — Тень в татуировке встрепенулся беспокойно. — Большой!.. Сильный!.. Вкусно пахнет!»

«Заткнись и жди».

В нашей школе он не играл никакой роли. Не светился на занятиях, не показывал техник на спаррингах, не сидел в чьих-нибудь компаниях, не входил в чьи-нибудь группы. Числился — и всё. Вот что пообещал ему Кайзер, мое место в команде и шанс на прохождение в графскую Академию. Красиво задумано.

Манок в его кармане снова пискнул — короче, требовательнее. Из-за скал вышли две собаки сразу. За ними, метрах в тридцати, третья волна — четыре.

— Спасибо за всё, Доу, — Райс сказал это почти ласково. — Но ты слишком много слышишь.

И запустил первую стрелу.

Настоящая С-ранговая техника отточенная сотнями повторений, не зря Дэмион меня предупреждал, парнишка реально хорош в этой технике, но чтобы меня убить одной техники слишком мало. Я ушёл в перекат — стрела прошла там, где было моё плечо, и врезалась в скалу за моей спиной. Камень оплавился. Краем глаза я отметил, что дыра там была почти в три пальца в глубину. Солидно, если бы попала в меня, то прошла бы насквозь.

Чёрное солнце дёрнулось радостно. Поток разлома в ядро вдруг показался ему совсем небольшим.

— О, — я выпрямился с жуткой ухмылкой. Он раскрыл себя, так почему бы и мне не показать свое нутро. — А ты хорош парень. Из тебя получится отличный слуга, хотя нет. Слуга из тебя выйдет так себе, скорее раб.

— Что ты несешь, идиот? — Кажется мои слова сбили его с толку, но хуже было, что гончие продолжали прибавляться. Манок продолжал петь у Райса в кармане ровной тёплой нотой. Сигнальная сеть отдала мне общую картинку: твари в пятиметровом круге вокруг Райса не атакуют его. Артефакт не просто призывал, он же и защищал этого ублюдка. Райс был в этом разломе хозяином, а я был обедом.

Мозг ушел в режим аналитика. Пора было сделать перерасчёт ситуации.

Первое. Райс С-ранг, его стрелы пробивают камень. Прямой обмен — я труп за десять секунд, даже с переполненным ядром.

Второе. Манок отводит тварей от него и наводит на меня. Двигатель боя — у него в кармане. Уберу манок — поменяю стороны.

Третье. Бой С-ранг против Е — это не бой, это казнь. Но есть нюанс. Бой С-ранга, который боится боли, против Е, который умеет мастерски причинять боль это совсем другая арифметика. Райс трус и грешно будет этим не воспользоваться.

И четвёртое, самое главное. Я повелитель духов с переполненным ядром и у меня есть верный слуга.

Хватит думать, пора делать!

Гончие пошли волной.

Я встретил первую боковым ударом ножа в межрёберную щель под передней парой лап — клинок прошёл между двумя костяными дугами, нашёл сердце или то, что у этих тварей вместо него, и я провернул. Тварь свалилась мне под ноги. Вторую — иглой в горло снизу, в межкостный зазор под нижней челюстью, на ходу. Третью пропустил — она прошла мимо, прыгнула на меня сзади, я перекатился под её брюхом и провёл ножом снизу по белой полосе мягких тканей между передней и средней парой костяных пластин на животе. Внутренности костяных псов пахнут пеплом и старой кровью — суше, чем я ожидал. Кровь хлынула мне на лицо и куртку, тёплая, с привкусом сажи и Искры. Чёрное солнце сожрало её мгновенно. Ублюдок жадно наблюдал за боем, логично мое тело найдут и будет сложно объяснить почему у меня прожженная грудина.

Рывок на сверх ускорении съел четверть процента ядра и порвал волокно в правом плече. Шаг уклонение и мой нож ставит точку в существовании очередной твари. Великое Небо, какое счастье, что они не знали о моем ядре иначе им можно было попросту ничего не делать и я бы сдох. К счастью, у меня был другой план.

Райс выстрелил снова устав ждать, когда я сдохну от тварей. Нетерпеливый глупец, но я ждал чего-то подобного и тут же нырнул за тушу второй твари, и стрела ушла в землю там, где была моя нога. Земля под стрелой оплавилась стеклом — кратер в две ладони, со стенками, плавно остывающими в пепел.

— Ты сдохнешь медленно, Доу, — сказал он спокойно, как читал лекцию. — На графстве я выйду в строю, на твоем месте. Твоя жизнь проложит мне дорогу к светлому будущему.

— Если сегодня ты выживешь!

Четвёртый пёс прыгнул на меня сбоку и я не успевал. Левая рука была занята клинком, правая — иглами. Тело шло в перекат, но не дотягивало.

«Хозяин!»

Тень фазовым прыжком ушёл с моего предплечья и появился прямо в воздухе перед мордой пса, размером с крупную кошку, с алыми бусинами глаз. Тварь рванула на него — Тень исчез, провалившись сквозь её собственное тело, и появился у меня за спиной. Тварь закрутила безглазой мордой, потеряв цель на секунду.

Я выпустил в неё три иглы веером. Все три вошли — в стык под горлом, в боковое сочленение, в подмышку передней пары лап. Капля некроэнергии в каждую. Тварь сложилась.

Чёрное солнце благодарно гудело.

«Молодец», — сказал я Тени.

«Хозяин — великий охотник! Тень будет рядом!»

Пятого пса я снимать не стал — провёл клинком в воздухе размашисто, обозначая удар, и тварь шарахнулась в сторону, к Райсу. И встала колом, не атаковав его. Манок отвёл её.

Хорошо, мое предположение оказалось верным.

Манок в его кармане выпустил ещё одну ноту — глухую, как кашель. Из тени за скальным выступом вышло ещё четыре пса. Если не потороплюсь, то я труп.

Я бросился к Райсу.

Сжигая энергию ядра, наплевав на боль в разорванных мышцах. Я успел сократить пять метров за пол удара сердца.

Райс не отступил. С-ранг не отступает от Е-ранга, даже если Е стал быстрее, чем должен быть. Он встретил меня технически — короткий стрелковый импульс с шага, с близкого расстояния, плотный, как пуля. Я ушёл от него в сторону на корпус, и стрела прожгла мне рукав от плеча до локтя. Кожа под рукавом потемнела, мясо подгорело по верхней поверхности — терпимо, в бою такие ожоги работают как кофеин, а не как помеха.

— Не бойся боли, парень, — я процедил это сквозь зубы, заходя на него с ножом снизу. — Это совет от человека, который любит и умеет ее причинять. Сейчас ты это узнаешь. — Страх убивает разум, а что может быть более пугающим, чем добыча ставшая охотником. Странный Е-шка не падает и сам переходит в атаку, слишком странно и опасно.

Райс улыбнулся снова — но улыбка дрогнула.

Я нанёс первый порез.

Не в живот, не в горло — в его правое предплечье, узкая глубокая линия по тыльной стороне, на четыре пальца. Мелочь, но болезненная и мешающая использовать техники без боли. Но я еще добавил каплю некроэнергии в надрез и теперь боль будет куда существеннее.

И вот тут Виктор Райс показал, кем он был на самом деле.

Он отшатнулся.

С-ранг отшатнулся от поверхностного пореза на предплечье от Е-ранга. Реакция, которая жила в нём с детства, та самая, по которой он выбирал стрелковую стезю, а не ближний бой. Боль была его ахиллесовой пятой. Он так любил ее причинять сам, чтобы забыть свой страх. И теперь почувствовав настоящую, неконтролируемую боль, что залезла ему под кожу испытал панику. Такие ощущения, для него были хуже смерти.

Чёрное солнце засмеялось в моей груди жестоким смехом Владыки Металла, демоническая тварь наслаждалась представлением, а мне было плевать на такого зрителя, я уже вошел в темп.

Финт в горло — Райс блокировал предплечьем, защищая шею. Открыл бок. Я ушёл клинком ниже и провёл по нему острием через ткань рубашки, наискось, от рёбер вниз к подвздошной кости — длинный поверхностный порез, не глубже миллиметра, через слой одежды. Капля некроэнергии. Он зашипел, попытался ударить меня коленом. Я принял колено бедром — больно, ничего страшного.

Лоукик в его опорную ногу — Райс блокировал коленом, на рефлексах, и в момент блока я воткнул пальцы левой руки между третьим и четвёртым ребром в подмышечной впадине. Не очень сильно, но некроэнергия скользнула по нерву к плечу. Райс закричал высоким голосом и шарахнулся в сторону. Твари кружили вокруг нас не заходя в защитный радиус. Сила манка, стала погибелью Райса.

С-ранг шарахался от Е-разрядного в ножевом бою. Я в прошлой жизни такого не видел даже у самых слабохарактерных учеников.

Огненная стрела с двух метров, промазать просто невозможно, но он умудрился. Из-за боли руки дрожали и я легко ушел в бок, почти не попав под удар. Стрела прожгла мне куртку на левом боку и зацепила кожу. Больно? Да, но боль говорит нам, что мы еще живы.

— Промазал, парень. Теперь моя очередь!

— Доу!.. — он закричал в ужасе, отступая назад.

Удар основанием ладони в печень с подшага. Энергетику он подавил, а вот физика дошла. Как ближник, он был откровенным слабаком, чего одаренной готовый на убийство другого попросту не может себе позволить. Как только ты решил, что имеешь право забирать чужие жизни, ты должен признать, что и твоя жизнь может быть взята.

Он был быстрым, проклятый разлом действовал на него куда слабее, чем на меня, но опыт решает. Пусть я не мог нанести смертельный удар, но его тело покрывалось порезами. Короткий рез по бицепсу через рукав. Через лоб у виска, наискось, он орал как свинья на бойне. Кровь побежала ему по щеке. Следующий удар вспорол ему ладонь.

Райс продержался четырнадцать секунд.

На пятнадцатой — закричал призывая Кросса, но тот выскользнул из тьмы, нанося удар очередному и одновременно салютая Райсу. О сколько ужаса было в глазах несостоявшегося убийцы.

«Хозяин!.. Сейчас!..»

«Ещё нет. Загоняем».

Я отступил на полшага, давая ему пространство. Райс в отчаянные выстрелил мне в голову, но я с легкостью ушел. Глупый мальчик, ты слишком верил в свою исключительность. Он выстрелил снова — я отбил клинком, и нож запел в моей руке высокой нотой стали, которая легко разбила слабую технику. Владыка Металла внутри моего ядра взвыл от ярости и желания убивать.

«УБЕЙ! МЕТАЛЛ ПОЁТ! ЭТОТ КЛИНОК ХОЧЕТ КРОВИ! УБЕЙ ЭТОГО СЛАБАКА, ЦЕЛИТЕЛЬ!»

Мне было плевать на его вопли, я шел в перед с улыбкой на губах. Райс мог меня убить, но он слишком боялся и страх привел его на грань гибели.

Райс уже плакал, отступая от меня назад. По щекам шли крупные слёзы, он не пытался даже контрактовать. Позор для воина, какие-то жалкие царапины, заставили его сдаться. Этот ублюдок был просто жалок и сегодня я подарю ему покой.

— Тень, пора — я сказал вслух.

«Готов, хозяин!»

Я бросился в Райса и в последнюю секунду ушёл в сторону уходя от стрелы выпущенной почти в плотную. Неплохо, но слишком слабо. Тень появился на моем плече и тут же ушел фазовым прыжком.

Мой Слуга появился в воздухе прямо за плечом Райса, на уровне его шеи, с алыми бусинами глаз и игольчатыми зубами, размером с откормленного кота. И тут же впился ему в шею сзади, между трапециевидной мышцей и грудино-ключично-сосцевидной, прямо над сонной артерией.

Райс заверещал так тонко, будто был маленькой девочкой увидевший свой самый страшный ночной кошмар. Его голова инстинктивно дёрнулась влево, защищая шею. Ладонь со стрелой ушла вверх и в сторону. Глаза на полсекунды посмотрели не на меня, а в пустоту.

А я уже шагнул к нему.

Левой ладонью толкнул его подбородок ещё больше влево, открывая правую сторону шеи. Правой провёл клинком снизу вверх — нож вошёл под нижнюю челюсть в основание языка, прошёл сквозь мягкое нёбо и упёрся остриём в основание черепа изнутри. Я провернул его на полный оборот.

Выражение его лица сменилось резким рывком, как у тех, кто впервые осознаёт собственную смерть.

«Спасибо за угощение!» — Тень оторвал кусок кожи у его шеи, проглотил и сразу же ушёл фазовым прыжком обратно в татуировку.

Я выдернул нож. Райс упал на колени. Кровь шла из горла, изо рта, из-под подбородка, пузырилась в воздухе пеной. Глаза смотрели не на меня — на собственную правую ладонь, которой он только что не успел ничего сделать.

Манок в его кармане затих, но это было не важно. Дэмион Кросс уже сделал свою работу. Твари были мертвы.

Пора было опустошить ядро и одновременно сделать себя сильнее. Я опустился рядом с Райсом на одно колено. Положил левую ладонь ему на грудь, над сердцем — оно ещё билось, неровно, толчками. Плевать, сейчас нужно сделать кое-что неприятное.

Закрыв глаза я почувствовал, как душа Виктора Райса уходила. Я видел её — плотный жгут света, толстый, тяжёлый, тёмный по краям и яркий в середине, поднимающийся из его груди вверх, как столб дыма от полного очага. С-ранговая душа, прожившая восемнадцать лет. Не то чтобы очень сильная, но для моих целей сгодится.

Воля главный инструмент повелителей духов, вторым шли знания и умения и лишь на последнем месте шла сила. С-ранг был бы мне не по силам в обычном состоянии, но не сейчас когда разлом вливает в меня все новую и новую энергию, а мой организм уже восстановил все потраченное в бою.

— Во имя моей силы. Во имя моей власти. По праву хозяина, я клеймю тебя рабским клеймом. Твоя душа моя! — Душа рвалась, как крупная рыба на крючке, выгибаясь, обжигая мне ладони изнутри, пытаясь сложиться в форму, которую запомнила за годы жизни, и выскользнуть туда, где её ждали другие судьи.

Наивный мальчик, от меня не уйдёшь.

Кадавр-ядо стремительно пульсировала истекая силой и одновременно ей же наполняясь. Законы мироздания жестоки, но их можно нарушать если знаешь как и можешь заплатить за это. И то и другое у меня было.

Чёрное солнце вспыхнуло изнутри и тут же погасло до тлеющего уголька. Из переполненного оно стало почти пустым, но важнее было другое, вокруг него теперь плавал огонек души Виктора Райса, ставшего моим рабом.

Сразу стало холодно. Тело без избытка энергии разлома оказалось голым против самого разлома — давление навалилось так, как должно было давить с самого начала, и я почувствовал, как меня шатает, но мои губы расплылись в улыбке.

Кровь пошла у меня из носа, из обоих ушей, из уголков глаз. Я харкнул кровью на пыль — тёмной, с привкусом железа. Правое плечо отказало совсем — рука повисла плетью. Где-то под печенью лопнул сосуд побольше, и в животе стало тепло, но я выдержал.

Я склонился над телом. Левой рукой вытащил из внутреннего кармана его куртки манок. Тёплый плоский диск из тёмного металла, с маленькой выгравированной печатью в центре. Такой артефакт стоит очень много, но куда важнее, что он может быть крайне полезным.

Спрятав во внутренний карман своей куртки артефакт, потом вытер нож о одежду Райса и выпрямился.

— Кажется это твое. Кросс, протянул мне мои иглы выдернутые из тварей.

— Спасибо, за помощь.

— Я сделал свой выбор, Алекс. Как и он, осталось закрыть все красиво, но это уже на мне. А ты иди, я догоню.

— Спасибо, что не кинул.

— Мы не сдохнем, Мертвец. Только не сегодня. — От этих слов у меня появилась улыбка и я ответил:

— Мы не сдохнем, Отморозок. Только не сегодня.

Я повернулся к занавесу Кросса и сделал первый шаг к свету.

Каждый новый шаг отдавался болью по всему телу. Левая рука горела огнем, теперь когда азарт битвы утих и надпочечники перестали выделять адреналин. Сожженная плоть причиняла поистине адскую боль, но боль ничто перед целью. Старые слова одного из мастеров прошлого сейчас пришлись как нельзя кстати.

Плевать на начавшееся внутреннее кровотечение, там не было ничего опасного. По крайне мере я не сдохну от него ближайшие несколько часов, а там в случае чего я уже себя подлатаю. Есть большой плюс в умении не только убивать людей, но и их чинить. Помогает не сдохнуть самому.

Черное солнце еще несколько мгновений назад опустошенное в ноль, теперь снова жрало энергию разлома, словно голодная свинья. Оно поглощало в себя свободную энергию разлома плотной струёй, не давая мне толком даже поставить фильтры, или закрывать каналы, только перенаправлять. Душа Райса вокруг ядра ещё не улеглась на положенное ей место, продолжая дергаться слабым шевелением рыбы вытащенной из воды, и из-за этого вся система перекосилась — энергия шла внутрь без приёма, как вода в воронку с забитым горлом.

Если бы я сейчас стоял на месте и медитировал, в ядро входило бы процента на три, хотя скорее на пять в минуту. Вот только если бы я сейчас медитировал, то мои шансы сдохнуть были бы попросту запредельные.

Но я не стоял. Я шёл. И каждый шаг был тем еще трюком, потому что левый бок вместе с рукой заставляли меня хотеть оживить Райса и убить его уже крайне медленно, чтобы он осознал, что испытываемая им боль лишь мелочь. Но ублюдка не вернуть и поскольку мне не выместить на нем свою состояние, то остается лишь стиснуть зубы и продолжать шагать к своей цели.

Как только ядро оказалось заполнено на четверть, то я начал активно ее тратить латая собственный организм. Да это конечно не точная и аккуратная практика, с выверенными до микрона действиями, но сейчас заливать раны энергией заставляя их срастаться было куда лучше чем пытаться одновременно управлять энергией разлома, чтобы она не разорвала мне ядро и при этом лечить себя. Даже у моей воли есть пределы.

Я закрыл глаза на полсекунды, не сбавляя шага, и потянул нить из ядра в правое плечо. Не тонкую, какой обычно зашивают мелочи. Толстую, в два пальца. Канал вспыхнул жаром, мышца запела от боли — и одновременно начала срастаться. Волокно к волокну, как старая жена, штопающая мужнину рубашку перед боем.

Расход был поистине чудовищный целых тринадцать процентов. Из которых лишь три процента ушли по назначению, а остальные рассеялись из-за пренебрежения к деталям. За такое расточительство меня бы посадили на рис и воду, будь я снова учеником лекаря. Но сейчас для меня было куда важнее, что за счет моих манипуляций чёрное солнце освобождало место для новой порции, а я продолжал себя лечить матерясь на нескольких языках.

Я повторил то же с лопнувшим сосудом под печенью. Еще минус пятнадцать процентов. Обожженный бок обошелся мне ещё в пять, там оказалось ничего серьезного, просто неприятно. Кожа на левом предплечье сыпалась лохмотьями, а на моих губах играла улыбка. Великое Небо любит шутить с людскими судьбами. Не сломай они ядро Алистеру и не приди вместо него я, то парень мог бы просто сгинуть в этом разломе и не надо было ничего выдумывать с такими сложностями. Даже с целым ядром нормальный Е-ранговый тут бы сдох повстречай он хотя бы одного костяного пса. Лишь за счет кадавр-ядра и моих знания это тело все еще функционировало.

К тому моменту, когда тропа вышла на маленькую плоскую площадку среди скал, я уже сжёг целую прорву сил на регенерацию, и теперь черное солнце в моей груди ровно гудело, занятое перевариванием новой партии разломной энергии. С каждым новым шагом моя уверенность в том, что все будет хорошо лишь крепла.

Боль никуда не ушла, но тело стало слушаться гораздо лучше и самое главное я перестал терять свою кровь, что лилась из носа и ушей. Уверен, что сейчас мои глаза выглядят не лучше чем у одержимых. Мало кому идут лопнувшие капилляры.

В моей прошлой жизни разломы как и здесь были с одной стороны кормушкой, из которой можно было добывать кучу драгоценных ресурсов. А с другой смертельной опасностью. Секты много где зарабатывали. Да зачастуб платя за это жизнями своих учеников, но кроме разломов были и трещины в ткани мира, откуда сочилась грязь, медленно отравляющая всё вокруг — болото, в котором мох пах сладко, а звери ходили с двумя сердцами и умели говорить. Нормальные люди туда не лезли, как и большая часть духовных существ, а вот те кто хотел заработать рисковали своей жизнью и возможно посмертием, чтобы собрать травы и камни. И стоили эти травы дороже, чем годовая зарплата провинциального судьи. И за каждую корзину, вытащенную живым из Гнилых Земель, кто-то платил кровью.

Но, Небо, почему же мы никогда не водили своих учеников в разломы пока их ядро еще формируется и может вбирать чужую силу? Наоборот все практики говорили о том, что пока ядро окончательно не сформировалось, надо держаться от разломов как можно дальше.

Ирония судьбы, что тут все по другому и школы водят сюда учеников раз в год, когда ядро наиболее восприимчиво. Под охраной инструкторов и согласно четким протоколам. Получая более сильных одаренных из слабаков, которые будут лишь обузой. Жестокая логика войны, которая говорит о том, что дешевле заплатить компенсацию родственникам погибших, чем лишиться столь мощного усиления.

В моём мире за такую же экономию платили сожжёнными деревнями в приграничье. Здесь хотя бы делали вид, что заботятся о детях. Подписывали бумажки, выдавали страховку, ставили браслеты с мониторингом пульса. Прогресс и гуманизм. Если закрыть глаза на то, что Виктор Райс лежал в двухстах метрах позади с дыркой под нижней челюстью и тоже считался учеником, но он сам виноват решившись охотиться на слишком опасную дичь.

Тропа повернула и наконец-то эти проклятые скалы расступились и передо мной открылась прекрасная картина. Сердце разлома в виде кристалла стояло посреди небольшой круглой котловины, в центре которой кто-то когда-то выложил круг из чёрного камня. Высотой с человека, может, чуть выше. Шестигранный, узкий в основании, расширяющийся к середине и снова сужающийся к острию. Внутри него двигалось что-то медленное, плотное — будто варился густой кисель цвета грозовой тучи. Поверхность кристалла гудела ровно, низко, на тонкой ноте, от которой у меня свело зубы.

В моём мире за такой кристалл можно было купить пару небольших деревень со всеми людьми и скотом. Овеществлённое ядро разлома, центральный узел, в котором сходятся все нити пространственной раны. Уничтожь его — и разлом схлопнется через несколько часов, оставив после себя ядро способное зарядить мощнейшие из артефактов. Прикоснись — и разлом отдаст тебе часть себя, если ты конечно выдержишь его силу и не сдохнешь.

Местная система инициации работала на втором принципе, давай растущему ядру резкий толчок для развития. И впервые в этом мире я мог признать, что они сработали лучше чем наши кланы и секты. Их методика чем-то напоминала демонические пути, но те предпочитали работать убивая обычных людей, а еще лучше одаренных, чтобы впитать их силу. Тут же все лучше и дешевле.

Старый разлом С-ранга, значит уже окреп и даст нужное давление на энергетическое поле, охотники постоянно его чистят, что сводит возможность нападения тварей к минимуму. Ученик просто должен дойти и энергия разлома пройдёт сквозь него, разбудит спящие каналы или разовьет ядро, а может и то и другое. Тот кто выживет — станет куда более сильным одарённым. Если же нет, то родителям возместят страховку. Что-то мои мысли слишком часто возвращаются к политике и экономике, неужели убийство Райса так сильно сдвинуло парадигму клятв и теперь меня тянет выполнять вторую?

Тряхнув головой, я отогнал от себя мысли о клятвах и сосредоточился на ходьбе. Стоило мне пройти еще несколько шагов, как давление от кристалла усилилось настолько, что я почувствовал, как мне на плечи упала энергетическая плита. И как тут не согласиться с тем, что одаренный прежде всего воин. Так было в моем мире, так есть и в этом. Так говорит и вся эта жестокая, но честная система. Она сразу показывает, что если ты родился одаренным, то жить нюхая цветочки тебе не удастся, потому что система тебя считает слишком ценным ресурсом.

Анна стояла справа от круга, и веснушки на её бледном лице казались ярче, чем были утром. Не смотря на яркость исходящей от кристалла энергии, я ощущал, что девочка шагнула дальше по лестнице силы, как и ее товарищ с модной причёской, которая изрядно растрепалась. Он сидел на корточках недалеко от камня, голова опущена, плечи дрожат, но не от страха, а от усталости.

Куда интереснее, что парнишка у которого текли слезы сейчас стоял с прямой спиной, словно совершенно не чувствуя давления источника.

Но интереснее всего, что у него были сухие глаза. Видимо, инициация выжгла из мальчишки что-то важное. Может, страх. Может, ту мягкую часть души, которая отвечает за плачь, а может он сбросил слабую шелуху и теперь перед нами будущий воин. В целом плевать, ему повезло и я этому рад. Как рад и тому что все эти дети выжили, нет ничего хуже, чем смотреть как на твоих глазах умирают дети, а ты ничего не можешь сделать.

— Доу, Кросс. Вы понимаете, что толкаете меня на служебное преступление? — Он смотрел на нас с задумчивым выражением лица, и в его глазах читалась не столько злость, сколько холодное любопытство хищника, которому подсунули необычную добычу.

— Сэр, мы всего лишь вверяем свою дальнейшую судьбу в ваши руки. — Всё пошло не по плану, и теперь мне пришлось импровизировать. Великое Небо, как же я надеюсь, что не ошибся и у однорукого есть на нас свои планы.

— Хорошо сказано, парень. Но ты уверен, что я буду лучшим решением, чем то же Бюро или Гильдия? — Вся задумчивость и ленивость исчезли с его лица, остался лишь опытный боец, который решает, стоит ли игра свеч.

— Не нужно быть гением, чтобы предположить, что вы в этой школе не просто так, — в разговор включился Кросс. Его голос звучал ровно, но я чувствовал: он тоже понимает, что мы переходим черту, но в нашем положении выбирать не приходилось.

— Интересный вывод, парни. И на чём же он основан? — Сигарета неожиданно начала тлеть, хотя Хант не сделал ни единого жеста, что говорило о его колоссальном опыте использования метатехник.

— На многих факторах. Даже если не брать момент, что ваш потенциал искусственно снижен. — Вот теперь пора играть по-крупному. Я сказал это спокойно, почти буднично, но внутри всё сжалось, ведь Алекс Доу не мог этого знать. Что автоматически говорило, что мне кто-то это сообщил или же я умею намного больше чем кажется.

— Даже не буду спрашивать, откуда ты это знаешь, Доу. — Он отзеркалил мои слова, и в его голосе проскользнула тень уважения. — Я помогу вам, но у всего есть цена. И либо вы ее платите, либо развлекаетесь с Бюро и Гильдией сами.

— Что мы будем должны? — По голосу Кросса было понятно, что он не очень доволен. — Я не для того пытаюсь спрыгнуть с одного крючка, чтобы висеть на другом.

— Расслабься, в отличие от Кайзера, я не трогаю близких. — Хант усмехнулся, заметив, как дёрнулась щека Дэмиона. — Значит, он держит тебя за яйца, угрожая кому-то из близких. Не удивлён, это стандартная практика для криминала средней руки. Большие дела так не делаются. Пока для вас важно, что мне нужна ваша победа на турнире академии. Но это далеко не все.

— Потому что именно вы готовили учеников из школы для отбросов. И сделали это настолько великолепно, что они выиграли стипендию. — Я говорил уверенно, хотя внутри всё дрожало. Каждое слово было ставкой и моя ставка сыграла.

— Иногда, Алекс, нужно просто вовремя заткнуть свой рот. Ты и так сказал больше чем нужно. — Он усмехнулся, глядя мне в глаза. — Доу, Кросс. Руки на кристалл.

— Есть, сэр. — Произнесли мы одновременно.

Я перешёл круг, не оглядываясь, и встал у северной грани. Дэмион кивнул мне и занял позицию с противоположной стороны.

Кристалл вблизи оказался ещё ниже, чем казался с тропы, — мне выше плеча, но не выше макушки. Внутри плыли тёмные сгустки, и от каждого по поверхности шла мелкая рябь. Гул лез под кожу, проникал в кости, заставлял зубы ныть. Где-то в глубине чёрного солнца Владыка Металла перестал притворяться спящим.

«Это будет интересно, — сказал он с усмешкой. — Куда интереснее, чем сделки с этим одноруким. Хотя он не так и прост. Мне даже любопытно, что получится, когда ты прикоснёшься к этой штуке. Быть может, твоя личность сгорит и именно я займу твоё тело».

«Или оно выжжет твою болтливую душонку из моего ядра. А теперь лучше заткнись и держи крепче второй контур».

«О, я подержу. Я очень-очень подержу, целитель. Мне самому интересно, что там у тебя внутри прячется».

Я положил правую ладонь на холодную грань кристалла. И в тот же миг мир вокруг исчез.

Кристалл был тёплым. Странно тёплым — не как нагретый солнцем камень, не как кружка чая в холодный вечер. Тёплым, как чужое тело под ладонью. Живым. И в тот же миг что-то изнутри ухватилось за меня и потянуло вниз, в бездну, которой не было дна.

Я провалился глубоко внутрь себя, туда, где вместо привычного глазу и разуму ядра висело нечто, чему я сам не мог дать имени.

Чёрное солнце висело передо мной, как сжатый кулак мёртвого великана, одетый в шипованную перчатку. Шипы эти были сделаны из обломков старого ядра Алекса — острые, неровные, они торчали в разные стороны, как зубы акулы. А всё это покрывала серо-зелёная масса, ни живая, ни мёртвая, схватившая осколки, словно известковый раствор схватывает камни в кладке. Между осколками медленно вращались тонкие нити некроэнергии — моей единственной подпитки, того немногого, что позволяло мне существовать.

Теперь, когда это ядро выглядело таким огромным, я с лёгкостью смог разглядеть, где находится второй контур, созданный Владыкой Металла. А сама его сущность была похожа на россыпь мелких острых осколков, рассредоточенных по всему ядру и тлеющих злой волей, как угли в остывающей печи.

Вокруг этого странного ядра, как беспокойный огонёк, плавала душа Виктора Райса, привязанная ко мне рабским клеймом. Почти полностью уничтоженная личность время от времени пыталась ускользнуть из орбиты моей силы, но лишь зря старалась. Отныне и до конца времён он мой раб, пока я не решу иначе или пока его не уничтожат.

Стоило мне об этом подумать, и ровно в этот миг изнутри кристалла, через мою ладонь, лежащую на его грани, вошло яростное пламя разлома.

Нет, это не было пламенем. Я знал десятки его видов — от ровного жертвенного до сухого огня костра алхимика, который сжигает камень. И это было не пламя. Скорее, чистая раскалённая воля разлома, сила, что сметает на своём пути границы мироздания и перестраивает материю. Та самая сила, которой разлом влияет на всё в округе, — и теперь она входила в меня бешеным потоком.

И первое, чего она коснулась, была та самая связующая кора, что я соткал из болотной энергии, та, что давала мне возможность регенерировать хоть какую-то энергию.

Я смотрел на это как врач смотрит на скальпель, входящий в нарыв. Серо-зелёные швы между осколками вспыхнули — не оранжевым, как горит дерево, не белым, как горит магний, а тусклым багровым, как горит сало старого животного. Они горели изнутри, отдавая силу обратно в ядро, и в этом процессе нечто внутри них отделялось.

Мне хотелось ругаться матом — столько усилий, и теперь всё идёт псу под хвост! Но стоило мне попытаться воздействовать на этот поток, как меня тут же отбросило, и я стал лишь безмолвным наблюдателем.

Первой испарялась вода. Она делала землю насыщеннее, а пар, в который она превращалась, оседал на острых гранях чёрного солнца. Следом начала гореть земля, превращаясь в пепел, который тут же поглощался ядром.

Но с уничтожением этих двух компонентов проявился третий, который я узнал не сразу.

Он был густым и тёмным. И когда болотная масса распалась, он начал собираться в нити — тонкие, упругие, цвета венозной крови в свете масляной лампы. Они потянулись сквозь чёрное солнце, обвивая осколки, проникая в трещины, заполняя пустоты. Пламя разлома жгло всё сильнее, но эти упругие нити лишь крепче сшивали моё многострадальное ядро. Новая вспышка пламени — и эти нити ответили лёгкой пульсацией, которая заставила их проникать сквозь ядро всё глубже.

Я смотрел и не понимал, что происходит. Такое попросту невозможно. Разбитое ядро невозможно починить — это непреложный закон, аксиома, к которой приучают любого целителя. Ядро можно сломать. Можно вырастить новое, заплатив за это изрядную цену. Но починить сломанное — нельзя.

«Целитель. Целитель, ты тоже это видишь?» — в голосе Владыки Металла звучало удивление, столь не свойственное этому существу.

— Вижу, — сказал я вслух, и понял, что эти слова произнесены моим телом, а не разумом, и где-то там это услышал Хант. Услышал и получил ещё один факт в копилку странностей Алекса Доу.

Странностей было хоть отбавляй, потому что третий компонент был кровью. И самое жуткое для меня — это была не демоническая практика. О нет. Это была родная для этого тела стихия. Но как? Алистер Пен-Искар владеющий тремя стихиями?

Невозможно. Одна стихия подчиняется практику с момента создания ядра. Если ты силен или твоя кровь могуча, а твой род практикует одну и ту же стихию, то ты можешь иметь две стихии. Но три никогда. Никто и никогда в моем прошлом мире не мог иметь связи с тремя.

Я мысленно вздохнул и начал думать.

Свет основная стихия Алистера. Сложная и многогранная мощь, которая для меня закрыта, так как свет не приемлет ничего из темной стороны, а мое ядро мертво. Использовать, с ним, свет равносильно, тому чтобы поджечь себя для того чтобы осветить комнату. Нужно быть полным идиотом.

Астрал стихия повелителей духов и ищеек. Стихия, с которой я родился в прошлом мире. Стихия каждую грань которой я знаю так же хорошо, как знаю человеческое тело.

И теперь третья стихия. КРОВЬ.

В прошлой жизни всё, что я знал, говорило: любой практик крови — демонопоклонник, жаждущий дармовой силы в обмен на служение. И сейчас перед моими глазами происходило нечто из ряда вон выходящее. Мой разум отказывался это воспринимать, ведь опыт говорил, что так попросту не может быть. Как кровь может быть естественной стихией? Ведь она всегда использовалась с помощью внешних практик.

И сейчас эта стихия, которую я привык видеть оружием в руках сектантов, прорастала во мне. В моём кадавр-ядре. Через щели между осколками, оставленными болотом, она тянула тонкие красные нити, и эти нити были живыми. Они пульсировали — ровно, в такт моему сердцу, которое где-то наверху, в теле, у обелиска, билось около сорока ударов в минуту. Некротика сплеталась с кровью в странные канаты, что перетекали из одного в другое и при этом каждый был самим собой.

Происходило нечто невозможное. Каналы. В мёртвом ядре прорастали новые каналы, скручивающиеся и пронизывающие. Они напоминали разветвленную кровеносную систему, где часть это системы было сделано из некротической энергии и это одновременно восторгало меня и пугало. И это было не возрождение — мёртвое не воскресает. Это было что-то другое. Что-то, чему в моей старой профессии не было точного слова, но имелось хорошее описание.

Заплата, пронизанная живыми сосудами. Я делал такое — когда лечил первого принца после удара отравленным копьём, когда сшивал командующего северной армии после прорыва когтя демона, когда вытягивал из колодца утопленника-ребёнка и собирал ему лёгкие из плёнки, выращенной на мёртвой шёлковой основе. Умирающая ткань пронизанная живыми сосудами, которые не давали ей развалиться. Орган, который не воскрес, но получил систему жизнеобеспечения.

Только тогда я делал это руками снаружи. А сейчас это происходило само, изнутри, и я был не хирургом, а пациентом, который смотрит, как ему пересаживают сердце. От этой мысли мне стало смешно — тем особенным, нервным смехом, который приходит, когда реальность перестаёт подчиняться привычным законам.

«Лао Бай, брат. Если ты сейчас на меня смотришь оттуда, где смотришь — обхохочешься».

Тигр в моей памяти оскалился.

Огонь инициации шёл дальше. Сожрав болото, он лизнул осколки старого ядра — те самые мёртвые сферы. Они не загорелись. Они держались. Кровь — третий компонент, спрятанный в болотной грязи, — поднялась им навстречу и обвилась вокруг каждого осколка тонкой сетью. Не растворила. Не съела. Окутала и связала воедино.

И вот тогда я увидел изменение, которое было важнее всех остальных.

Между осколками, в местах, где раньше стояла болотная серо-зелёная корка, теперь пульсировала тонкая красная сеть. Маленькие сосуды толщиной с волос, разветвляющиеся, делящиеся, переплетающиеся. Сеть, которая не была живой тканью, но качала энергию ровно так, как сердце качает кровь, — толчками, ритмично, с обратной волной.

Ядро не воскресло. Ядро по-прежнему было мёртвым.

Но теперь у мёртвого был живой кровоток.

Артефакт жизни в трупе. Парадокс, который в моей старой жизни снился мне редко и страшно, потому что в нём была безбожная сила.

«Целитель, — Владыка Металла говорил тихо, и его тихий голос пугал больше, чем рёв. — Ты знаешь, что это значит?»

«Что моё ядро теперь может расти, а тебе придётся подвинуться».

Огонь инициации затухал. Кристалл отдал то, что должен был отдать, и теперь только удерживал процесс, чтобы тот не оборвался преждевременно. Кровь растеклась по ядру, нашла свои тропы, легла в них и затвердела. Как жидкое стекло затвердевает и приобретает форму, но это стекло было живым, а его тонкие, упругие стенки позволяли прокачивать прорву энергии.

И в этот момент кадавр-ядро начало пульсировать. Оно стало биться, как сердце мелкой птицы под ладонью. И глядя на это, где-то на самом дне моего сознания тихо и спокойно заговорил голос циничного лекаря — тот самый, который включался у меня во время самых сложных операций:

Размер ядра увеличился. На первый взгляд, на пятнадцать-двадцать процентов, что даёт потенциал к развитию. Толщина и проходимость каналов увеличились. Рекомендую сделать замеры скорости исполнения техник. Разрывов практически нет, и они показывают тенденцию к сращиванию.

Я по привычке провёл диагностику своего состояния, и мне захотелось смеяться. Неужели всё так просто? Неужели нужно было всего лишь прийти в момент формирования ядра и прикоснуться к проклятому кристаллу, чтобы усилить рост? Клянусь Небесами и пятью преисподними, моё кадавр-ядро стало почти живым и повысило ранг до D+. И все почему, потому что я коснулся С рангового сердца разлома? А что было бы если бы оно было не связано с мертвой плотью? Или его ранг был бы В?

В моей голове раздался рев призрачного тигра прервавший мои мысли. Ты как всегда прав Лао Бай, даже когда тебя нет рядом, ты все так же напоминаешь мне, что я слишком много думаю, вместо того чтобы действовать.

Тестированием нового ядра я займусь позже, но его база говорила что теперь у меня есть настоящий фундамент для техник. А это значило, что теперь мне подвластен доспех духа — и это в корне меняло всё.

Стоило закончиться трансформации ядра, как я почувствовал, что моя рука сама отлипла от кристалла. Мой внутренний параноик сразу отреагировал на эту странность. Создавалось ощущение, что разломы трансформируют одарённых, делая их сильнее. И самый главный вопрос — зачем? А следом идут тысячи других, и первый из них — почему так происходит? Почему в моём мире у нас была лишь вражда, а тут идёт процесс изменения одарённых, и даже с учётом смертности общий ранг одарённых серьёзно выше?

Следом я почувствовал, что осколок Алистера в моём ядре стал тяжелее и гораздо плотнее. Для него первая клятва была выполнена больше чем наполовину: трое из пяти мертвы. То, что я подозреваю о заказчике сверху, — это лишь мои мысли, мальчишка, чьё тело я занял, никогда не мыслил такими категориями.

Судя по плотности его осколка и улучшению моего общего энергетического состояния, уверен, что в ближайшие дни меня ждёт увлекательный сон, в котором с большой вероятностью я увижу ответ на то, какая клятва у этого парня была следующей. Хотелось выпить кувшин-другой хорошего вина, но такой роскоши мне пока не светит.

Я медленно снял ладонь с грани кристалла, окончательно разрывая связь, и сделал шаг назад, проверяя, держат ли меня ноги. Меня чуть штормило, но в целом было терпимо. Небо, да кому я вру? Я бы был готов быть и в два раза более плохом состоянии ради такого подарка судьбы, как изменение моего ядра в нечто пристойное.

Нужно сделать замеры по восстановлению энергии, но ощущения подсказывали мне, что у меня сейчас где-то одна пятая, может, одна четвёртая от нормы. И, честно говоря, это настоящий подарок богов, за который нужно бы зайти в храм и зажечь благовония. Где только найти подходящий храм?

Интереснее было другое: я продолжал поглощать энергию разлома, но не с такой жуткой скоростью, как раньше. Получается, в отличие от большинства одарённых, для которых разлом — это вредная среда, мне она идёт лишь на пользу. Переток энергии направляется на усиление тела, и я практически не испытываю дискомфорта. А тот, что есть, легко сбрасывается парой техник.

Тряхнув головой, я отогнал лишние мысли и увидел, как на меня смотрят Дэмион и Хант. Рука второго всё ещё слегка сочилась кровью от пропущенной атаки гончей. А вот однорукий внимательно на меня смотрел.

— Судя по тому, что ты ещё жив и на ногах, — Хант перекатил сигарету из угла в угол рта, — всё прошло успешно. Завтра в школе нужно будет сделать официальный замер. Но что по ощущениям?

— Не знаю как, но кажется, сработало. — Я прокашлялся, судя по привкусу железа на языке, при инициации у меня опять лопнули сосуды. Не самое приятное ощущение, но в целом терпимо. — Думаю, на замерах будет не меньше полноценного D-ранга.

— А ты уверен, что он тебе нужен? С большой силой приходит и большая ответственность, правда, Кросс? А ты, Доу, подумай пока над ответом. — Он смотрел на Дэмиона с лёгкой усмешкой, но тот держал идеальную маску и даже не повёл бровью на его вопрос.

— О чём вы, мистер Хант?

— О том, что ты уже несколько раз прокололся в сокрытии своей истинной силы. Это теоретики могут поверить, что ты С или там С+, но ты совершенно по-другому реагируешь на разлом, чем должен. К тому же ты пробил защиту Йенсена, а это, знаешь ли, совершенно нетривиальная задачка. Какой у тебя настоящий ранг — В- или полноценный В?

— Если честно, то не знаю, но думаю, что ближе к В, чем к В-. Я давно не делал полноценный замер, как вы понимаете, в моей ситуации лучше было не светить всё, на что я способен.

— С одной стороны да, а с другой — Кайзер был бы рад получить себе в команду В-рангового бойца. С деньгами у него всё очень хорошо. — Я ощущал в этой фразе Ханта некий двойной смысл, но не мог быть уверен, что правильно понимаю, что творится в голове охотника.

— Вопрос не в деньгах. Мне не нравится, чем он занимается и как обращается со своими людьми. И да, он мне уже предлагал работать на него. — Взгляд Дэмиона сам собой наполнился тьмой, парню стоит поработать над своим управлением гневом, или у него будут проблемы.

— И ты отказался?

— Именно, я решил, что лучше помогу Алексу выбраться из этого дерьма.

— Серьёзная заявка, Кросс. — Сигарета сама собой оказалась у Ханта во рту и тут же начала тлеть. Сделав глубокую затяжку, он посмотрел на меня и спросил:

— Ну что, Доу, так какой всё-таки ранг у нас будет на замерах? — Стоит мне сказать Е+, и какое-то время я буду свободен от бдительного ока Бюро в лице Снега. Да, это позволит мне ещё какое-то время скрывать свои возможности, но стоит ли это дополнительного долга Ханту? Что-то я в этом не уверен, и поэтому ответил:

— Настоящий. И уверен, он будет не ниже D.

— Уважаю твоё решение, как и твоё, Дэмион. Вы хорошие ребята, но пора вам двигаться на выход.

— И какие дальнейшие шаги будут с нашей стороны?

— Расскажу сегодня вечером в твоём флигеле. Но перед этим есть один вопрос, о котором я сразу не подумал. Кто ещё в курсе о ситуации? — Он перевёл свой взгляд с меня на Дэмиона и обратно.

— Как я понимаю, Эйра и Алиса, а вот Лина не в курсе?

— Вы как всегда правы.

— Это проблема, ребята. Я понимаю, что вы начинаете становиться командой, но сейчас у вас Лина — самое слабое звено. Нужно решить, что с ней делать, иначе вам хана на турнире, какими бы вы ни были способными. И как вы это будете решать, остаётся лишь на вас.

— Почему вы считаете это проблемой?

— Потому что, Дэмион, она не дура. Совсем не дура. Да, стервозная и наглая, но у неё высокий уровень интеллекта и природные инстинкты. Вы же отдаляетесь от неё, перед этим с трудом включив её в команду. Она это скоро увидит и сочтёт предательством, дальше мысль развивать? — сказал он со смешком.

— Не стоит. Думаю, мы всё поняли, правда, Кросс? — Тот кивнул, соглашаясь со мной.

— Ладно, теперь о важном, о, мать его, Германе Айронфесте, будь он неладен. Как выходишь из разлома, звони ему сразу же. Тебе важно показать лояльность.

— И рассказать о том, что Райса подрали твари?

— Подрали, Алекс? — На лице Ханта было очень злое выражение. — Конечно же нет. Они его утащили с собой. Подрав вас, так как вы шли впереди. Вот это дерьмо, — он достал манок, — время от времени работает превратно, превращаясь в главную цель.

— А если он вызовет меня сразу к себе? — Дэмион с сомнением смотрел на Ханта.

— То ты скажешь, что наставник собирает группу на разбор и без тебя на разборе место в команде уходит. Кайзер это проглотит, он не идиот. Он любит, когда у его людей есть вертикали наверху, через которые их можно дёргать. Тренер для него такая вертикаль, и ещё он знает, что если ты пропустишь разбор, то я начну копаться в причинах. А есть некоторые вещи, о которых он слышал, говорящие, что меня не стоит напрягать слишком сильно.

— Понял вас.

— Теперь пора мне немного прогуляться и чуток помочь вам с заметанием следов.

Хант успел докурить сигарету и, щелчком пальца отправив её в полёт, на лету сжёг, что говорило о его отличном управлении стихией.

Добравшись до бойни, посреди которой лежал Райс в окружении мёртвых гончих, Хант присел на корточки рядом с телом и начал осмотр.

— А хорошо же ты работаешь ножом, Доу. Я бы сказал, филигранно. Такие аккуратные удары. Парнишка испытал очень много боли перед смертью.

— Дэмион рассказал мне, что боль — это то, чего он боится, а значит, это был мой шанс выжить. Как-то не хотелось бы мне лежать тут вместо него. — Ответом мне был весёлый смех. Старый ветеран, похоже, был тем ещё циником.

— Удивительное желание, не правда ли?

— Ладно, Алекс, пора приводить тебя в порядок.

Он шагнул к ближайшей туше — к той гончей, что я снял первой ударом под челюсть, — присел и одним движением отломил с передней лапы коготь. Костяной, кривой, длиной в ладонь, с зазубренной внутренней кромкой. Обтёр о серую шкуру твари и вернулся ко мне.

— Ножом такое не делают, парень. — Он поймал мой взгляд. — Рана от клинка и рана от твари — это смертельно разный почерк. Твой нож даст гладкий рез, а когти гончей скорее рвут, чем режут. Поверь профи, а Андерсон и Билли — настоящие профи, увидят разницу с трёх шагов, их этим не купишь. Так что причёсывать тебя будем тем, что оставило бы настоящий след.

И он повёл когтём по куртке снаружи, наискось, через левую лопатку. Ткань не разрезалась — разошлась клочьями, нити повисли бахромой, край задрался внутрь. Так рвёт лапа на замахе, а не лезвие.

Плечо. Коготь вошёл в рукав поверх ожога и протащил вниз, до локтя, рваной бороздой. Под разорванной тканью открылась тёмная жжёная кожа.

— Дэмион, помогай. — Отдал он короткий приказ. Они вдвоём раскрыли пасть одной из гончих и, захватив куртку подмышкой справа, резко рванули, оставив четыре полосы, короткие, неровные, расходящиеся веером.

Низ куртки, ещё один укус, который превратил куртку в бахрому. Так гончая берёт за бедро на прыжке, сквозь ткань, а тут немного промахнулась.

Он словно опытный скульптор отсекал всё лишнее и превращал моё многострадальное тело в произведение искусства в плане маскировки.

— Билли не дурак, — сказал Хант, не поднимая глаз от куртки. — На выходе он тебя ощупает взглядом до костей. Если рукав не порван по верху, а ожог снизу — спросит, как стрела прошла. Гончие огнём не плюются, Доу. Думай заранее, что скажешь. Иначе тебя возьмут на первом же вопросе.

Я кивнул, соглашаясь с его словами. На мне ожоги от стрел Райса, значит, в легенде мне нужно добавить, что Райс пытался меня прикрыть и чуть промазал. Пусть на тоненького, но пойдёт.

— Спасибо за совет, мистер Хант.

— Вот и думай. — Он выпрямился, осмотрел работу, удовлетворённо хмыкнул и отшвырнул коготь обратно к туше. Потом выпрямился и протянул мне нож Кайзера, которым я ещё недавно забрал жизнь Райса.

Я убрал клинок.

— А манок, что ты мне отдал, остаётся у меня, — добавил он. — Тебе он ни к чему, только срок впаяют, а вот мне сгодится. Валите отсюда, а я пока за вами окончательно приберусь. И помните: Райса утащили твари.

— Но ребята видели его труп, когда шли назад.

— Или, скорее, не видели, так как бежали со всех ног. Пока вы занимались кристаллом, я успел отследить. К тому же, неужели ты думаешь, их будут допрашивать, когда три опытных охотника подтвердят его смерть?

— Стоп, но охотники же этого не видели.

— Поверь, я покажу им нужные следы, и они не станут разбираться. Двигайте уже.

— Сэр.

— Что ещё?

Я набрал воздуха. Спрашивать было слабостью, и я это знал. Но иначе вопрос остался бы висеть.

— Почему вы всё-таки решили помочь?

Хант не задумался. Он решал, сколько правды выдать.

— Раны у тебя спереди, парень. — Сигарета стояла ровно. — Этого мне достаточно.

Мы спокойно шли с Дэмионом, оставив за спиной Ханта, который решал вопрос с трупом ученика. Интересный человек этот однорукий, но пока мы делаем то, что ему выгодно, то и он будет нам помогать. А что будет потом — будет видно. Проблемы нужно решать по мере их возникновения, или рискуешь серьёзно облажаться.

— Что-то мне сомнительно про то, что у Анны с парнями не будут спрашивать про Райса. — Голос Дэмиона выбил меня из моих размышлений.

— Сейчас это всё на Ханте. Мы не можем повлиять на это, так что остаётся дышать ровнее и следовать плану.

— Согласен с тобой, хоть мне всё это и не нравится. — Как бы мы ни готовились к ситуации с Райсом, но жизнь всё равно сделала всё по-своему. И, судя по морщине на лбу Дэмиона, его это злило.

— Мне тоже, но выбор у нас небогатый. Вон уже Андерсон, так что лучше заткнуться.

Старый охотник сидел в той же позе, что и в момент нашего выхода, читая газету.

— Значит, всё-таки двое? — спросил он, не отрывая глаз от газеты.

— Двое.

Он медленно сложил газету. Один раз вдоль, потом ещё раз, и положил рядом со стулом.

— Троица перед вами сказала, что погиб Райс, всё так?

— Да, сэр. Райс. — Дэмион говорил ровно. — Напали костяные гончие.

— Хант на месте?

— Проверяет, что гончих в округе больше нет, и заодно ищет тело.

Андерсон задумчиво посмотрел мне в лицо.

— Значит, ещё и тело утащили. Печально, даже нечего отдать родителям. Остальные-то вон лежат. — Он кивнул на небольшой холм, накрытый брезентом, на который я не обратил внимание в начале. — Ладно, поставлю в журнале: «тело утрачено при нападении монстров». Стандартная формулировка, никто не цепляется. Гончих тут давненько не было видно, а сегодня с нами ещё и Хант. Ну да чего только в разломе не бывает. — Он взял фляжку, отсалютовал нам и сделал большой глоток. — Идите, парни, хватит тут торчать. Отметитесь у Билли — и в автобус. Доу — рекомендация моя в силе. Определишься со школой — заглядывай.

— Спасибо, сэр.

— Не благодари. Это всего лишь бумажка, они тебе теперь понадобятся, парень.

Кивнув ему, я шагнул в портал…

Когда портал выплюнул меня в обычный мир, то первое, что я почувствовал, — нестерпимый голод. Изменённое инициацией ядро требовало такой вкусной и дармовой жратвы. Там, за спиной, в чёрной кляксе разлома, энергия лезла в меня плотной струёй, и чёрное солнце жрало её, не разбирая.

Здесь же воздух был почти пустой. Чистый, прохладный, с привкусом болотной сырости и с тонкими нотками энергии разлома. Раньше такое содержание привело бы меня в полный восторг, но сейчас мне было мало. Будто я пил вкусный наваристый бульон, и он резко превратился в тёплую воду. Вроде из одного типа жидкость, а в целом совершенно другое. Ядро ещё помнило сытость и теперь недоумённо тянулось к тому, чего больше не было.

Моё ядро успело заполниться на тридцать процентов, но куда важнее было, что буквально за несколько дней я заполню его до максимума.

Всё это я прикинул на ходу, по тому, как ровно гудело чёрное солнце. Тридцать — это ещё хороший расклад, после того как я потратил всё до последней капли на захват Райса, а потом энергия уходила на перестройку организма после инициации.

С одной стороны, было здорово, когда разлом подкармливал меня всю дорогу к кристаллу, по три-пять процентов в минуту, а я с той же скоростью сливал запас на штопку собственного тела. Плечо. Сосуд под печенью. Ожог на боку. Лекарь, который латает себя на бегу, всегда платит вдвое — половина энергии уходит мимо, в пустоту, потому что нет времени делать аккуратно.

В прошлой жизни имперские наставники за такую расточительность посадили бы меня на рис и воду на месяц. А потом ещё читали бы нотации в духе того, что вода в колодце ценнее, когда её мало, а не когда её много. Урок я усвоил давно. Просто иногда у тебя нет месяца. Иногда есть полторы минуты до того, как откажет рука, и выбираешь между красотой работы и тем, останешься ли ты жив, чтобы её кто-то оценил.

Здесь некому было сажать меня на рис и воду. И некому хвалить за аккуратный шов. Зато никто не мешал тратить себя так, как считаю нужным. Хотя, достигнув ранга А в том мире, я уже ни перед кем не отчитывался, да и часть тех, кто меня учил, пали от моей руки. Мир их праху — они хорошо меня обучили, и их смерть лишь ещё одно тому доказательство.

Душа Райса дёрнулась у ядра, как рыба на остроге. Ничего, Виктор, у нас ещё полно времени, чтобы привыкнуть друг к другу. Пройдёт несколько дней, и твоё сознание окончательно погаснет, и ты станешь послушным рабом, как и те сонмы, что я когда-то подчинял.

Нужно будет обязательно его протестировать, но это всё позже, сейчас нужно просто отдохнуть. Я сделал шаг от мерцающей плёнки портала на чуть дрожащих ногах. Меня штормило, но в пределах приличия — человек, проведший час в желудке у разлома С-ранга, имеет право выглядеть как выжатая тряпка.

И мне сейчас полагалось выглядеть именно так, а то и хуже. Дэмион шёл рядом, не пытаясь мне помочь, — кто знает, сколько глаз у Кайзера среди наших одноклассников. И вот настал момент истины: к нам медленно и неспешно шёл тот самый охотник, который завёл нас в портал.

Как сказал Хант, Билли видел сотни таких, как я, выходящих из этой дыры. Знал, как должен выглядеть прошедший, как — едва выживший, и как — тот, кто врёт.

Я заставил себя ссутулиться чуть сильнее, чем требовало тело. Тут главное — не переигрывать. Я подранок, а не почти труп. Моя задача — вызвать сочувствие, а не лишние вопросы, ведь сочувствие усыпляет внимание лучше любой лжи.

— Доу. — Он остановился в трёх шагах и прошёлся глазами по мне сверху вниз. Медленно, как таможенник по чужому багажу. — Как я вижу, ты выжил, Ешка, а вот твой С-ранговый товарищ — нет. Объяснишь почему?

— Честно? Потому что я из детдома и с самого детства знаю, что если хочешь выжить — готовься драться до конца, а он зассал. — Старик хмыкнул и начал смотреть на меня внимательнее. Его взгляд зацепился за плечо. За рваные борозды на куртке, за палёную кожу под ними. Я почти услышал, как в его голове щёлкает счёт: гончие рвут так, огонь палит этак, а вот это — почему ожог снизу, а рукав драный сверху? Гончие огнём не плюются. Хант предупреждал об этом вопросе прямо у трупа Райса. Думай заранее, что скажешь, иначе возьмут на первом же слове.

— Костяные гончие, — сказал я раньше, чем он спросил. — Стая. Слишком большая для разлома, который чистят каждый год. Райс шёл последним, а когда стая рванула — зассал и начал шмалять своими стрелами куда глаза глядят, ну вот и поджарил чуток. — Я качнул плечом и поморщился, мне даже не пришлось играть, плечо действительно болело. — К сожалению, своих не выбирают, сэр.

— Кросс?

— Доу сказал правду. Пока я убивал первую стаю, они там разбирались со второй.

— Троица сказала мне, что ты отдал приказ им сваливать, но Доу же Е ранг, почему отправил их, а его — нет?

— Сэр, они были обузой, а Алекс хоть и Е ранг, но отличный боец ближнего боя. С ним дополнительно занимался Хант.

— И как же ты справился с гончими? Эти твари далеко не подарок.

— Они были новорождёнными и тупыми. Я бы, конечно, не очень хотел раскрывать все карты, так как часть из них краплёные, но если вы так настаиваете. — Охотник скептически хмыкнул, когда я начал доставать нож с пояса, но через мгновение его смешок сменился на уважительный присвист.

— Хорошая штука, парень. Особенно для школьника. Таким новорождённую гончую вскрыть и вправду легко. Откуда он у тебя?

— Мы не на допросе, сэр. Давайте я не слышал этого вопроса и не буду врать вам, откуда он у меня. — Ответом мне был довольный смешок, и Билли протянул мне обратно нож.

— Договорились, парень. — Он смотрел на меня ещё секунду. Две. Я держал лицо вымотанного мальчишки и не отводил глаз — отвести значило бы признать, что есть что прятать. В груди ровно гудело чёрное солнце, и я очень не хотел, чтобы этот человек почувствовал, насколько оно не похоже на ядро только что инициированного D-ранга.

Я ощущал, что он не до конца верит в нашу историю, и поэтому внимательно изучает мою внешность, но Хант причесал меня хорошо.

Когтём настоящей гончей, наискось через лопатку, рваными бороздами, как берёт лапа на замахе. Билли смотрел на работу мастера и видел работу твари. В этом и был расчёт: рана от клинка и рана от когтя — разный почерк, и профи с лёгкостью их различит. Только если почерк подделал тот, кто двадцать лет читал такие раны сам, то чей профессионализм выиграет? Похоже, Ханта.

— Райс. — Билли не спрашивал, проговаривал. — Что с его телом?

— Не вынесли. Гончие утащили. Мистер Хант остался проверить, что в округе чисто, и поискать.

Что-то прошло по его лицу. Не подозрение — усталость. Человек, который слишком часто записывал в журнал «тело утрачено».

— Печально, — сказал он наконец. — Хоть бы родителям отдать.

— Идите в свой автобус, вам придётся дождаться последней группы. Первый автобус мы уже отправили домой, — сказал Билли. — Я сам поставлю вам отметку о прохождении. — Он ещё раз скользнул по мне взглядом, и я понял, что проверку прошёл. — Живучий ты, Доу. Это в нашем деле дороже силы.

Знал бы ты, старик, насколько я живучий.

— Спасибо, сэр.

Дэмион подхватил свой рюкзак с земли и, достав телефон, отошёл в сторону. Похоже, набирал Кайзеру, как мы и договаривались, а я спокойно зашёл в автобус, сел на пустое место возле окна и откинулся на спинку кресла с закрытыми глазами. Ещё один кусок моего плана оказался выполненным, и самое главное, что теперь у меня есть по-настоящему сильная защитная техника.

Да, это всё ещё базовая техника, доступная любому одарённому с момента, когда ядро дорастает до размера D-ранга, — раньше энергии просто не хватает, чтобы удерживать постоянный слой. Поэтому её знают почти все: это фундамент, без которого боец гибнет от первого же серьёзного попадания, но в опытных руках это настоящее сокровище.

Хотя суть его проще простого, но насколько же она полезна. Нужно всего-то прогонять энергию ядра тонким слоем под кожей и одновременно поверх неё, уплотняя её не хуже металла. Внешне не видно ничего: ни свечения, ни ауры, ни ряби в воздухе. Тело просто становится плотнее и тяжелее для чужой энергии и стали. Со стороны кажется, что человек принял удар голым телом и не поморщился, — а на деле клинок встретил невидимую преграду.

У большинства это статичный слой: залил энергию ровным куполом по всему телу, держишь, пока хватает резерва. Грубо, расточительно, зато надёжно.

Но я целитель, и мой доспех работает иначе. Я не держу ровный купол — я резервирую часть энергии ядра отдельным контуром и распределяю её по телу подвижно, точечно. Энергия течёт туда, куда сейчас идёт удар: сгущается там, где вот-вот нужно будет принять урон, и истончается там, где опасности нет. Адаптивная защита, которая позволяет создавать броню, умеющую перетекать быстрее, чем противник успевает ударить.

Но за всё хорошее в этом мире приходится платить. Чтобы тело само чувствовало, откуда идёт угроза, и гнало энергию в нужную точку, нужен тот самый контроль над потоками, на котором держится всё целительство. Обычному бойцу такое не даётся — у него либо есть купол, либо его нет. У меня же доспех живой: он реагирует, перетекает, экономит. Та же энергия, что у других уходит в глухой щит, у меня успевает прикрыть три удара подряд, потому что не растрачивается там, где не нужна.

Минус один, но существенный: пока я держу адаптивный контур, часть внимания всегда занята им. Зато резерв ядра расходуется втрое медленнее, чем у тех, кто давит сплошным куполом.

Я не заметил, как задремал от своих мыслей, и проснулся от того, как автобус подпрыгнул на кочке. Автобус трясло на разбитой дороге, и каждая колдобина отдавалась под печенью тупым толчком. Я привалился затылком к холодному стеклу и закрыл глаза. Залатал, но не до конца — там уже требовалась ювелирная работа, которая возможна только при ясном уме, а у меня сейчас голова была забита всякой фигнёй.

Дэмион сидел на соседнем ряду и молча смотрел в окно. В салоне пахло потом и страхом — те, кто прошёл инициацию, сидели оглушённые, кто-то баюкал обожжённые руки, девчонка через проход беззвучно плакала, уставившись в одну точку. Их ядра дёргались, перестроенные толчком разлома, чужие сами себе. По-хорошему, после такого детишкам нужен психолог, ну или хорошая пьянка. С моей точки зрения, второе даже более эффективно, но это для старых бойцов вроде меня.

К школе мы подъехали уже в сумерках. И они ждали нас у ворот.

Я понял это раньше, чем увидел, — по тому, как Дэмион рядом подобрался и сменил походку с усталой на ровную. Три фигуры под фонарём у проходной школы 47, там, где днём толпятся прогульщики. Эйра — прямая спина, руки сложены, лицо спокойное ровно настолько, чтобы я понял: внутри не спокойно. Алиса рядом, маленькая, бледная после собственной инициации, — их группа прошла первой, ещё утром. И Лина чуть в стороне. Не с ними и не от них. На своём вечном пороге.

Алиса увидела нас первой и сделала движение навстречу — короткое, оборванное на половине. Сдержалась. Молодец, девочка. Глаза у школьных ворот лишние, а её радость прочиталась бы за квартал.

— Двое, — сказала Эйра, когда мы подошли. Не вопрос. Она уже знала, считала по нашим лицам. — Райс?

— Райс остался в разломе, — ответил Дэмион ровно. — Гончие.

Эйра выдержала паузу. Достаточную, чтобы понять, что под словом «гончие» лежит что-то ещё, и достаточно короткую, чтобы не спрашивать здесь. Чен умела молчать в нужных местах — порода.

— Ты ранен, — Алиса смотрела на плечо Дэмиона, на повязку под рубашкой. Голос тихий, но звенел натянутой струной. — Сильно?

— Кожу содрало. Заживёт.

— А ты? — Она перевела взгляд на меня, и я почувствовал, как её Зрение скользнуло по мне — не грубо, привычно, как рука проверяет, цела ли вещь. Она видела моё ядро. Видела, что оно не то, чем было утром. — Алекс, у тебя…

— Потом, — сказал я мягко, но так, чтобы она услышала точку. — Дома.

Она прикусила губу и кивнула. Умница. Она была единственной, кто видел меня настоящего без слов, и единственной, кому хватало ума не проговаривать увиденное вслух.

И всё это время Лина стояла в стороне и смотрела.

Я чувствовал её взгляд кожей. Острый, цепкий — взгляд того, кто привык вычитывать чужие секреты из обрывков, потому что иначе на дне не выжить. Она слышала «потом, дома». Слышала, как Эйра проглотила вопрос. Видела, как Алиса осеклась на полуслове. И складывала, складывала — у неё в голове щёлкал тот же счёт, что у Билли, только считала она не раны.

— Трогательно, — сказала Лина наконец. Голос ровный, с той самой колючкой, что у неё всегда наготове. — Прям семья. Один в кровище, второй еле на ногах, а вы всё «потом, дома». — Она склонила голову набок. — А мне, видимо, домой к этому «потом» приглашения не будет.

Вот оно. Хант не ошибся ни на день.

Эйра открыла рот — наверняка чтобы осадить, как она умела, аристократично и холодно. Я опередил.

— Райс пытался нас подставить в разломе, Торн. — Я сказал это устало, и усталость не сыграл. — Сейчас за нами могут смотреть. — Я кивнул чуть в сторону, на тёмные окна школы, на пустую улицу, где в любой тени мог сидеть чей угодно глаз. — Тебе оно надо — стоять с нами под фонарём, когда мы пахнем разломом и мертвецом? Если ты умная — а ты умная, — ты сейчас развернёшься и пойдёшь домой. И завтра будешь чиста, что бы ни всплыло.

Это была правда. Не вся, но правда — и в этом её сила. Лина искала ложь и наткнулась на честную заботу о её же шкуре, и это сбило её с шага. На секунду в остром лице мелькнуло что-то другое — не колючка, а голод. Желание быть среди тех, кого защищают, а не тех, кого вежливо отсылают подальше.

Я узнал этот голод. Видел его в зеркале достаточно жизней.

— Как благородно, — сказала она, но яда вышло меньше, чем она хотела. — Защищаешь меня от своих проблем. — Пауза. — А может, защищаешь свои проблемы от меня?

Умная. Небо, до чего же она умная. Я подошёл к ней вплотную и задал вопрос:

— Ты когда-нибудь убивала? — Мой вопрос сбил её с толку, она только задумалась над ответом, как я не дал ей ответить, продолжив: — Каждый из нас забрал минимум одну жизнь. Даже тихоня Алиса. Ты всё ещё уверена, что хочешь быть с нами в семье? С теми, чьи руки в крови? — Повисла неловкая пауза, после которой она тихонько задала свой вопрос:

— А если я отвечу — да? — Я видел в её глазах надежду и, как бы ни хотел её оттолкнуть, понимал, что у нас нет шансов выиграть без неё.

— Тогда добро пожаловать в семью, Колючка. Главное — не пожалей о своём решении.

— Это потому что я нужна тебе на турнире, да? — Великое Небо, до чего же ты умная.

— И поэтому тоже, но куда важнее, что ты неучтённый фактор, который может как всё исправить, так и сломать. И это будет серьёзнее уличной разборки.

— В какое же дерьмо ты влез? И кто ты такой на самом деле, Алекс Доу?

Флигель был подарком Ханта мне, когда мое положение было наиболее уязвимым, и я его принял. Он достался мне даром, а даром в этом мире не достаётся ничего — кроме того, за что заплатил кто-то другой, и ты всё равно будешь за это должен, просто пока не знаешь, что именно.

Двухэтажное здание, первый этаж которого я превратил в спортзал, с отдельным входом и подвальным лазом, через который можно уйти, минуя камеры на воротах. Удобное жильё для человека, которому есть что прятать. Я давно перестал верить в случайные удобства — но пользовался ими с удовольствием, пока не пришёл счёт. А в том, что он рано или поздно придёт, я ни секунды не сомневался.

Сейчас в нём было крайне людно.

Эйра сидела на единственном приличном стуле, прямая, как клинок в ножнах, и читала что-то в телефоне — лицо ровное ровно настолько, чтобы я понял: ждёт и злится, что приходится ждать. Дэмион привалился к стене у окна, держа раненое плечо так, чтобы повязка не тянула. Алиса устроилась на матрасе, поджав ноги, маленькая и бледная после собственной инициации, но глаза живые — следила за всеми по очереди своим Зрением, проверяла, считала, тревожилась.

А Лина стояла посреди комнаты и не понимала, как ей быть. Она чувствовала себя тут чужой, несмотря на то что ей предложили войти в наш круг. Да, доверие не появляется мгновенно, но если она хочет быть одной из нас, ей придётся постараться.

Я прекрасно знал её ощущения, сам так стоял в десятке чужих залов в прошлой жизни, прежде чем понять, где здесь выход и кто здесь враг. Хотя нет, кто враг, я всегда знал. И тогда врагом был любой, кто стоит на моём пути. Это уже потом я наконец-то постиг философию пути и осознал многие вещи. Хотя кровь с моих рук это и не смыло, но спасло многим жизни.

— Хант написал, что скоро будет, — сказала Эйра, не поднимая глаз от телефона. — Прошло уже почти двадцать минут, и это у него «скоро»? Похоже, у него своё представление о времени.

— У старых охотников всегда своё представление обо всём, — отозвался я. — Время для них — это сколько осталось до следующего разлома, а не цифры на экране.

Я опустился на пол у стены, спиной к холодной штукатурке, и позволил телу обмякнуть. Ядро гудело ровно, тянуло вверх по капле — тридцать процентов и ленивый подъём, генератор работал нехотя без подкормки разлома. Плечо почти зажило, но «почти» в моём ремесле — это незаконченный шов, а незаконченный шов рвётся в худший момент. Доделаю ночью, на ясную голову. Сейчас голова была занята другим.

Лина молчала уже минуту, и это молчание было громче любых слов. Острый взгляд скользил по комнате, цеплялся за мелочи: за то, как Алиса держится ближе к Дэмиону, чем к ней; за то, как Эйра не предложила ей сесть; за повязку Дэмиона и за мою драную куртку, брошенную в угол. Она читала нас, как я читаю раны, — по почерку. И этот почерк ей явно не нравился.

— Так мы будем говорить о том, что случилось в разломе, — сказала она наконец, ровным голосом с привычной колючкой, — или продолжим играть в дружный пикник, делая вид, что я слепая?

Эйра медленно подняла глаза от телефона. В её взгляде была та самая арктическая холодность, которую она, должно быть, впитала с молоком матери.

— Райса убили гончие, Торн. Что ещё ты хочешь услышать?

— Правду, например. — Лина не отвела взгляда, и за это я зауважал её чуть больше. Перед Эйрой не всякий мог выстоять. — Я не знаю, что у вас там за тайны, и, честно, мне плевать. Но я в команде. Если есть что-то, что может прилететь мне в спину на турнире, я хочу знать заранее. И поверь, Эйра, это не глупое любопытство, инстинкта самосохранения в моём вопросе намного больше, чем праздного интереса.

Умная просьба и крайне правильная. На её месте я попросил бы того же. И именно поэтому полностью ответить было нельзя, но и оставить её вопрос без ответа было бы полной глупостью.

— Лина, давай так. Я расскажу то, что тебе действительно нужно знать, — сказал я, прежде чем Эйра успела снова заморозить разговор. — Райс работал не только на себя. У него был покровитель, который не любит, когда его планы срываются. Этот покровитель опасен, у него длинные руки, особенно в нашем городишке, и нам всем сейчас лучше не отсвечивать без нужды. Пока это всё, думаю, тебе этого хватит, чтобы беречь спину.

— А имя покровителя?

— А что оно тебе даст? Ты лишь сильнее будешь подвергаться угрозе. Так что пока хватит и этого.

Она смотрела на меня, и я видел, как в её голове крутятся шестерёнки. Понимала, что ей дали кость, а не мясо. И понимала, что давить сейчас бесполезно. Но запомнила, что мясо есть, — и что его от неё прячут.

— Значит, доверие в одну сторону, — сказала она тихо. — Я подставляю вам спину, вы мне — «пока».

— Доверие зарабатывается, Торн, а не выдаётся при входе. — Я смотрел на неё снизу вверх и не отводил глаз. — Но я скажу вот что: всё, что я скрываю, я скрываю не от тебя одной. Я скрываю это от всех. Ты не в особом списке недоверенных. Ты пока в общем. Они знают больше просто потому, что влезли в это сами. Поверь, я сейчас максимально честен с тобой.

Странно, но именно эти слова и позволили ей немного выдохнуть. Я заметил уже давно, что она не любит быть исключением и не любит исключительных. Слишком часто на неё показывали пальцем и говорили, что она ничего не добьётся в жизни, и именно поэтому Колючка была такой колючей, как бы смешно это ни звучало. А «как все» звучало для неё почти тепло. Я запомнил это. Полезное знание о человеке стоит дороже золота.

— Ладно, — сказала она. И, помолчав, добавила тише, будто через силу: — Спасибо хоть за это.

Алиса на матрасе чуть расслабила плечи. Её Зрение поймало, как спало напряжение, и она первой решилась перекинуть мост.

— Лина. Сядь уже. Ноги отвалятся стоять, а сколько мы будем ждать Ханта, одному свету известно.

Секунду Колючка колебалась. Потом — впервые за весь вечер — подошла и села на край матраса. Не вплотную к Алисе, но и не у двери. На шаг ближе к кругу, чем была.

Маленький шаг. Но я считал и не такие.

— Дай плечо посмотрю, — сказал я Дэмиону, поднимаясь. Не потому что не доверял его перевязке — потому что рана, которую он получил, закрывая меня собой в разломе, была моим долгом, а долги я держу в порядке. Подошёл, отвёл край повязки. Лоскут кожи на левом плече, содранный костяным отростком гончей, стягивался коркой. Воспаления не было, медик обработал грамотно, а вот к качеству шва у меня были претензии. Слишком грубый, после которого останутся неприятные шрамы. — Чисто. Но потянешь швы — разойдётся. Неделю не маши копьём в полную силу.

— У нас подготовка к турниру, — начал он.

— Кросс, кончай маяться дурью. Я прекрасно знаю, что в момент смертельной опасности ты наплюёшь на эту рану и будешь сражаться в полную силу. А до турнира ещё три недели. Так что у нас турнир начнётся тогда, когда твоя рука будет уверенно держать копьё, а не раньше. — Я вернул повязку на место. — Раненый боец на арене хуже, чем отсутствующий: на отсутствующего не рассчитывают, а на раненого — да, и подставляются. Лечись и не дёргайся.

Лина следила за этим острым взглядом, и я знал, что она опять складывает: с чего это Е-ранговый заморыш распоряжается раной С-плюсового Кросса тоном, которым говорят старшие. Ещё один кусок, который не лёг в её картину. Хорошо. Пусть копит вопросы. Вопросы держат человека рядом вернее ответов.

— Долго ещё ждать этого однорукого? — буркнула она, переключаясь. — Я бы домой хотела до полуночи.

— Надеюсь, скоро, — сказала Эйра, не отрываясь от телефона. — Он написал, что заканчивает дела.

«Дела» Ханта я представлял себе смутно — но достаточно, чтобы понимать: однорукий ветеран не сидит сложа единственную руку, пока мы тут переминаемся. У него была своя игра, в которую он нас не посвящал. Я не знал, какая, и это незнание сидело занозой, которую пока нельзя вытащить. Но пока мы играем на одной стороне, и этим надо пользоваться по полной.

Дэмион прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно, движение человека, которому не сидится. Я знал, что его гложет, и знал, что при Лине он об этом не скажет. Звонок, который он уже сделал. Голос на той стороне трубки. Человек, которому он доложил, что всё прошло как надо. Это грызло его изнутри весь вечер, и до разговора начистоту оставалось продержаться ещё немного — пока в комнате чужие уши.

Алиса поймала его метание своим Зрением, перевела взгляд на меня — вопросительно, тревожно. Я качнул головой едва заметно: позже. Она опустила глаза, обхватила колени. Маленькая, выжатая собственной инициацией, а всё равно пришла сюда вечером, сидеть в чужом флигеле и тревожиться за нас. Я этого не забуду. Я вообще мало что забываю — ни долгов, ни услуг.

Так мы и коротали время — на двух уровнях разом. Вслух: ничего не значащие фразы про усталость, про то, кто как перенёс разлом. Между строк: Лина прощупывала границы дозволенного ей, Дэмион носил в себе несделанный пока вслух разговор, Алиса считывала напряжение и молчала, Эйра держала всех ровным холодом. Пока за окном не сгустилась окончательная темнота и Хант не пришёл вместе с ней.

Я услышал его раньше, чем он постучал, — по тому, как тихо он двигался. Человек, проживший двадцать лет в разломах, не топает: привычка не выдавать себя звуком въедается глубже кости. Дверь открылась, и он вошёл, принеся с собой запах табака и сырого вечера. Полупустой левый рукав висел вдоль тела. В правой руке он крутил большую бензиновую зажигалку — тяжёлую, с гербом, который я столько раз пытался разглядеть на его лекциях и столько же раз не успевал.

— Все в сборе, — сказал он вместо приветствия. Скользнул взглядом по комнате, задержался на Лине — на долю секунды дольше, чем на остальных. Оценил. — И даже Торн тут. Значит, не зря я вам дал время решить ваши недосказанности.

— Мы команда, а команда работает вместе, — ответил я ровно.

Хант хмыкнул, и в этом звуке было всё, что он думал о скорости, с которой я залатал дыру, на которую он сам мне указал. Он не сел — прислонился к косяку у окна, открыв его, и, чиркнув зажигалкой, прикурил.

— Долго рассиживаться не буду, — сказал он, выпустив дым в форточку. — Заехал сказать главное и развезти кого надо по домам, на ночь глядя по этому району пешком ходить — такое себе развлечение. — Он обвёл нас взглядом. — Главное вот что. Вы прошли инициацию и выжили. Это уже хорошие новости. Половина из вас изменилась — я это вижу, и не я один скоро увижу. Это и хорошие, и плохие новости одновременно. Дальше у вас турнир графства. И к нему мы будем готовиться так, что инициация покажется вам отдыхом в санатории.

— Турнир через несколько недель, — заметила Эйра. — Что же вы такое можете придумать, что мы уже не проходили?

— О, Эйра, ты так мало знаешь о моих способностях. Я поговорил со старыми товарищами, и если завтра всё пройдёт как я планирую, то вас ждут увлекательнейшие походы в разломы D класса под моей командой.

Он затянулся и выпустил облако дыма в окно. Как бы мне ни был противен запах табака в комнате, но тут истинным хозяином был он, а не я. Так что возмущаться я не стал.

— Это тебя, Эйра, там ждут с распростёртыми объятиями, твой браслет ведь снимают на следующей неделе, а денег твоей семьи хватит, чтобы обеспечить тебе там полный пансион. Дэмион тоже, думаю, пройдёт, покровительство Рэдклифов многое значит. И если кое-кто был бы умнее и умел разговаривать, то никаких бы проблем у одной отмороженной головы не было бы. — Хант стряхнул пепел. — Напоминаю, что вас ждёт. Двенадцать школ будут грызться за финальную стипендию, четыре слабейших отсеют на первом круге. А дальше начнётся самое интересное. Победители получают академию Вэйхолла. Полную стипендию, дверь в стражу, в гильдии, в контракты с теми, кто наверху. — Он сделал паузу. — Для таких, как вы, — Хант обвёл меня, Лину и Алису сигаретой, за которой тянулся дым, — выросших в этой дыре, академия — единственный лифт наверх, который не требует родословной. И на турнире его не дают тихим. Его дают тем, кого запомнили. Так что готовьтесь не прятаться по углам, а блистать. Показывайте всё, что умеете, в полную силу. Пусть вас увидят и пусть захотят.

Я слушал и про себя усмехался. Вот в этом был весь Хант. В мире, где меня учили, что сила — это то, что прячут до последнего удара, он говорил противоположное: покажи, заставь захотеть, стань слишком ценным, чтобы тебя сломали. И ведь он был прав — для них, идущих наверх по чужой лестнице. Прятаться было поздно. Меня уже нашли. Оставалось другое — стать настолько заметным и нужным правильным людям, чтобы тронуть меня стало слишком дорого.

Хант не знал, насколько глубоко мне есть что прятать. Он видел способного мальчишку, который странно силён для своего ранга. Он не знал про чёрное солнце, про некроэнергию, про кровь, которой у Доу быть не могло. И слава Небу, что не знал. То, что я гасил под кожей, было не его секретом и не его заботой. Это была моя ноша, и нести её предстояло одному — даже среди тех, кто сидел сейчас в этой комнате.

— Одно уточнение, — добавил Хант. — Блистать — не значит вываливать все козыри перед первым же противником. Турнир смотрят все школы разом. То, что вы покажете в первом бою, ваши будущие соперники разберут к третьему. Так что мозги включайте. Побеждайте ярко, но держите туза в рукаве на тех, кто опаснее. Это не про скромность. Это про то, чтобы дожить до финала.

— Это понятно, — сказала Эйра. Она и сама мыслила в том же ключе.

— Раз понятно, то на сегодня хватит разговоров. — Хант оттолкнулся от косяка. — Завтра отдыхаете, послезавтра начинаем гонять. Кросс, плечо береги, ты мне нужен с двумя рабочими руками. — Он перевёл взгляд на Лину. — Торн. Тебя подвезти? Тебе дальше всех, а мне всё равно мимо.

Лина на миг застыла. Предложение было пустяковым с виду — старый учитель подбрасывает ученицу до дома. Но я видел, как она его взвешивает: ехать одной в машине с человеком, которого едва знает, или отказаться и идти пешком через тёмный район. Колючка не любила быть обязанной. Но и дурой не была.

— А не растворюсь по дороге? — спросила она с привычной колючкой, но без яда.

— Если б я хотел кого растворить, Торн, я бы не предлагал подвезти, а просто не заметил бы, что тебя не стало. — Хант сказал это так буднично, что по спине у Алисы пробежал холодок, я заметил. — Поехали. Я не кусаюсь, когда сыт, а сегодня мне уже удалось урвать себе хороший кусок мяса.

— А я заодно прослежу, чтоб наш учитель точно тебя довёз, так что маякни мне, как будешь дома, — сказала Эйра, не поднимая глаз от телефона. — Лина, я напишу тебе утром. Обсудим, что от тебя нужно к турниру. — Она это сказала ровно, по-командирски, и я мысленно поставил Чен ещё одну галочку: она поняла, что Лину надо и занять делом, и вывести из комнаты, не обижая. — А нас заберёт дядя Вэй. Я уже написала, он подъедет с минуты на минуту — заберёт меня, Алису и Дэмиона.

Дэмион чуть улыбнулся: дядя Вэй учил его игре в вэйци и в целом неплохо к нему относился, признавая его стихию родственной стихии семьи. Для волкодава Ченов, что держал школу сорок семь за сточную канаву, из которой госпоже давно пора выбраться, такое отношение для нецинланца было большой редкостью.

Лина перевела взгляд с Эйры на Ханта, потом на меня. Поняла, что её мягко, но определённо выпроваживают, — и поняла, что сделано это аккуратно, без пинка. Она поднялась с матраса.

— Ладно. — Закинула сумку на плечо. — Алекс, я подумала над тем, что говорила. Я умею быть полезной, даже не зная ваших тайн. — Она помолчала, будто решая, выдавать ли карту. — Есть у меня одна знакомая в соцсетях. Сама без дара, но повёрнута на одарённых, как другие на актёрах: ведёт свои списки, собирает вырезки, знает в графстве каждую более-менее заметную звезду — кто фаворит, у кого какая стихия, на кого какие коэффициенты ставят, кто кого вынес в прошлом году и кто с кем грызётся. Она про турнир графства знает больше, чем устроители. — Лина дёрнула плечом. — Я не знаю этих ребят из других городов, я с одного двора в Блэкфене. Но я знаю того, кто знает. Хочешь — вытрясу из неё всё, что есть на фаворитов. Смогу всё это свести в таблицу к концу недели.

Я посмотрел на неё внимательнее. Вот это было честно и потому ценно. Она не строила из себя всезнайку — не врала, будто лично знакома с половиной графства, как сделал бы дешёвый хвастун. Она предлагала то, что у неё реально было: канал к человеку, помешанному на сборе таких сведений. Доступ, которого у пришлого Алекса Доу не водилось.

— Вытряси, — сказал я. — Всё, что есть на фаворитов: имена, стихии, ранги, коэффициенты, кто чем славится и кто чего боится. На звёзд хватит и этого — кого нет в её списках, тех разберём сами по ходу. Сделаешь хорошо — это и будет тем доверием, которое зарабатывают.

В её глазах мелькнуло то самое — голод пополам с расчётом. Она кивнула, коротко, по-деловому.

— Поехали, мистер Хант, пока вы не передумали.

Хант усмехнулся, кивнул мне на прощание — взгляд задержался на секунду, мол, поговорим ещё, — и вышел вслед за Линой. Дверь закрылась почти беззвучно. Через минуту со двора донёсся звук мотора, фары мазнули по окну, и вскоре их свет исчез.

— Наконец-то, — сказал Дэмион, отлепляясь от стены. — Я думал, она не уйдёт.

— Она и не хотела уходить. — Я поднялся с пола с усилием, тело устало и требовало отдыха, но тело всего лишь инструмент, подвластный воле, так что оно делало то, что ему приказывают. — Но теперь она при деле и думает, что сама его себе нашла. Это лучший вид союзника — тот, что считает свою клетку собственным выбором. — Я обвёл взглядом оставшихся троих. Эйра, Алиса, Дэмион. Те, кто знал большую часть проблем. — Теперь говорим по-настоящему. Дэмион, как прошёл твой звонок?

Лицо Дэмиона ничего не выражало, но я знал, чего ему стоило держать это лицо.

— Позвонил сразу, как вышел из разлома, — сказал он. — Как и велел Хант. Сказал: Райса подрали твари, а он из-за своей тупости не смог выполнить задачу. Сам я не стал подставляться, были свидетели.

— И что Кайзер?

— Проглотил. — Дэмион помолчал. — По крайней мере, не показал, что нет. Но велел зайти. Лично. Сказал — хочет услышать всё с глазу на глаз.

Я кивнул. Этого следовало ждать. Кайзер был старым волком, по телефону он не верил никому, ему нужно было посмотреть человеку в глаза и в руки.

— Ты согласился? — спросила Эйра.

— Отказался ехать сразу. — Дэмион чуть выпрямился, и в этом была сдержанная гордость человека, который прошёл по краю и не сорвался. — Сказал, что наставник собирает группу на разбор после инициации, и если я не приду, моё место в команде уйдёт другому. Что Хант не из тех, кого можно продинамить без последствий.

Я медленно улыбнулся. Вот оно. Хант проиграл этот ход заранее, ещё там, в разломе, у трупа Райса. Слово в слово. «Скажешь, что наставник собирает группу на разбор, и без тебя место уходит. Кайзер это проглотит». Дэмион отыграл партитуру, не сфальшивив ни на ноту.

— И как он принял отказ?

— Не сразу. — Дэмион нахмурился, вспоминая. — Замолчал на пару секунд. Я думал — всё, сейчас скажет «приедешь как миленький». А потом… хмыкнул. Сказал: «Уважаю людей, которые понимают, что для них ценно. Передавай привет наставнику. Зайдёшь завтра после замеров». И повесил трубку.

— Почти идеально, — сказал я тихо.

— Что идеального? — Дэмион посмотрел на меня. — Алекс, он меня вызвал. Он не отстал. Он просто перенёс.

— В том и красота. — Я подошёл к окну, посмотрел в темноту двора. — Кайзер уважает только то, что сильнее или хитрее его. Ты прикрылся Хантом — единственным человеком в этом городе, которого Кайзер обходит стороной. Этим ты сказал ему две вещи. Первая: я ценный, у меня есть покровитель, мной нельзя помыкать как шавкой. Вторая: я не дёргаюсь, не бегу к тебе сломя голову с повинной, веду себя как человек, которому нечего скрывать. Виноватый примчался бы по первому свистку. Ты — нет. — Я повернулся. — Он перенёс встречу, потому что ты сыграл невиновного убедительнее, чем сыграл бы её настоящий невиновный. Каждый день, что он ждёт, работает на нас.

— Или он тянет время, чтобы что-то проверить, — заметила Эйра. Она всегда видела вторую сторону доски. — Кайзер не дурак. Отсрочка — это нож, который режет в обе стороны. А связей у него достаточно.

— Может, и так, — согласился я. — Поэтому к встрече с ним мы Дэмиона подготовим как к экзамену. — Я начал загибать пальцы. — Первое: легенда не меняется ни на слово. Гончих было много, стая бросилась на Райса в первую очередь, а не на меня, Райс попытался убить меня стрелой, но сплоховал, а ты вытаскивал свою шкуру и не сумел отработать по мне.

— Он же не поверит.

— Именно. И задаст тебе вопрос, на который ты ответишь честно, что особо и не старался меня убить. У тебя была другая задача.

— И ты думаешь, он успокоится?

— Ты говорил, что он из вояк, а у них идёт жёсткое подчинение приказам. Ты всего лишь выполнял приказ.

— Тогда почему я соврал? — Дэмион внимательно посмотрел на меня.

— Страх. — Я усмехнулся. — Скажи ему честно, что испугался. Что он будет в ярости из-за провала Райса и попытается продлить твой долг. Главное — никаких новых подробностей: врёт тот, кто добавляет деталей, которых не спрашивали. Второе: руки. Кайзер читает людей по рукам, не по глазам, — старый волк знает, что глазами врать учатся первым делом, а руки выдают последними. Значит, руки должны быть заняты или спокойны. Возьмёшь что-нибудь — стакан, сигарету, всё равно. Третье: внешнее горе. Ты потерял товарища по команде. Не друга — ты не любил Райса, и притворяться, что любил, нельзя, фальшь почуется. Горюй ровно так, как горевал бы по любому, кого сожрали рядом: досада, усталость, «могло быть со мной». Не больше.

— А если он спросит про тебя? — Дэмион остановился. — Прямо. Что с Доу, выжил ли Е-ранг.

— Скажешь правду. — Я пожал плечами. — Выжил. Прятался за спинами, пока вы с Райсом работали, отделался царапинами. Е-ранговый трус, которому повезло. — Я усмехнулся. — Это и есть лучшая ложь — та, что почти правда. Кайзер заказал смерть калеки из трущоб. Пусть и дальше думает, что калека жив случайно и пользы в нём нет. Чем дольше он меня недооценивает, тем дольше я жив.

— Мне не нравится называть тебя трусом, — буркнул Дэмион.

— А мне нравится, когда враг считает меня трусом. — Я посмотрел на него. — Гордость — роскошь, Дэмион. Её носят те, кому ничего не грозит. Мы пока не из таких. Пусть Кайзер презирает Доу-труса — презрение усыпляет бдительность вернее лести.

Алиса, всё это время молчавшая, подала голос — тихий, но твёрдый:

— Мне это не нравится. — Она обхватила колени руками. — Дэмион пойдёт один в логово к человеку, который приказал тебя убить. А мы будем сидеть и ждать.

— Я знаю, подруга. — Я опустился перед ней на корточки, поймал её взгляд. — Мне это тоже не нравится. Но Дэмион пойдёт туда не один — он пойдёт туда подготовленным, с легендой крепче брони. И вернётся. Кайзер не дурак. — Я выдержал паузу. — Ты мне веришь?

Она посмотрела мне в глаза — своим Зрением, тем самым, что видело правду и ложь насквозь. Долго. Потом кивнула.

— Верю. Ты не врёшь. — Слабая улыбка. — Ты вообще редко врёшь нам. Не как со всеми.

— С вами незачем. — Я растрепал ей волосы и поднялся. — Вы — это то немногое, что я не собираюсь терять.

— Отморозок? — Эйра задумчиво смотрела в окно.

— Да, Ледышка?

— Если он попытается намекать на твою сестру и угрожать. Скажи, что ты выплатил свой долг и теперь свободен. Если он попытается надавить на сестру, то ответь ему: вы уверены, что мир — это незыблемое место? Скажи, что я попросила тебя познакомить сестру с моим братом, и она ему очень понравилась.

Воздух в комнате резко стал холоднее. Эйра сделала ход, который нельзя отыграть назад. Лян Чен, заинтересованный в Элис Кросс, — эта фраза полностью закрывала пространство для манёвра Кайзеру. С одной стороны, одного Кросса готовы выкупить Стальные Волки, с другой — сестрой интересуется Улыбающийся Мясник. А начнёшь проверять общежитие, то тут же наткнёшься на милого цинланского дедушку, который вежливо объяснит, что девушку трогать нельзя. Как говорится, шах и мат.

Со двора донёсся второй за вечер звук мотора — тяжёлый, ровный, дорогой. Фары полоснули по окну и замерли. Эйра глянула в телефон, поднялась.

— Вэй. — Она убрала аппарат. — Алиса, Дэмион, поехали. — У двери задержалась, обернулась ко мне. — Алекс, Дэмион. Кайзер — это ваша война, но я в ней на вашей стороне. Но помните: у меня своя свадьба на горизонте, и мне нужна с ней помощь.

— Мы вместе, Эйра, — ответил я. — И мы выберемся из этого дерьма вместе.

Она усмехнулась — коротко, почти тепло — и вышла. Я пошёл проводить их до выхода: не из вежливости, а потому что хотел своими глазами увидеть, как они садятся в машину и уезжают целыми. Привычка, въевшаяся за слишком многие жизни, в которых проводить и не дождаться было обычным делом.

Внизу, у тротуара, стояла тёмная бронированная машина. Дядя Вэй — высокий, в тёмном костюме, с квадратной челюстью — стоял у задней двери, придерживая её открытой. Элитный волкодав, телохранитель Эйры, человек, на котором печать смерти висела таким грузом, что его собственный счёт тел вряд ли уступал моему. Он считал, что Эйре не место среди отбросов школы сорок семь, — но это было про школу и про кровь Ченов, а не про меня лично. Меня он мерил иначе. Так, как один работник ножа меряет другого. Алиса и Дэмион скользнули в салон. Эйра задержалась, бросила мне последний взгляд и села следом.

Я уже повернулся уходить, когда Вэй заговорил.

— Тигр, однажды вкусивший человеческой крови, больше не чует запаха трав. — Голос ровный, негромкий, без угрозы и без насмешки. Он смотрел на меня в упор, и в его глазах не было того снисхождения, с каким он глядел на школьную мелюзгу. Было другое — тяжёлое, ровное узнавание человека, который говорит о том, что знает на собственной шкуре. — Лес, что его вырастил, для него умолкает. Остаётся только голод. — Он помолчал. — Я вижу этого тигра в тебе, Алекс Доу. Сам такого ношу не первый десяток лет. Потому и говорю.

Я выдержал его взгляд. Не дрогнул, не отвёл глаза, не сделал вид, что не понял. С человеком, который видит мёртвых на твоих руках, играть в невинность бессмысленно — он читает по тому слою, где ложь не живёт.

— Ты видишь тигра, опьянённого кровью, и думаешь, что назвал меня правильно, — сказал я спокойно. — Но руки, что омыты кровью, всё так же могут поднять к небу рассвет. Зверь может пасть до демона — а демон может взойти в бессмертные; всё лишь в том, куда обращён его шаг. И убийца смеет вопрошать Небо — покуда в сердце его не угасло Дао. — Я чуть улыбнулся. — Я не бегу от тигра. Я иду с ним в душе, сквозь грозы, на самый верх.

Молчание затянулось на несколько мгновений. Вэй смотрел на меня долго. Он не ждал отпора — думал, мальчишка либо смолчит, либо ощерится, как ощериваются молодые, которым нечем крыть. А получил ответ, какой даёт не уличный волчонок, а тот, кто думал о крови на своих руках дольше и глубже, чем сам Вэй за все свои годы у ножа. Профессионал узнал в работе чужой почерк — и понял, что почерк этот чище и старше его собственного.

— Складно, — проговорил он наконец, и в голосе была не насмешка, а что-то близкое к уважению, тронутому опаской. — Слишком складно для того, кто только что вышел из своего первого разлома. — Он помолчал, разглядывая меня заново, будто пересчитывал то, что считал уже сосчитанным. — Дед госпожи говорит похоже. А он смотрел смерти в лицо, когда твои родители ещё не родились. — Он качнул головой. — Я не знаю, что ты такое, Алекс Доу. И это мне не нравится — я не люблю того, чего не могу взвесить. Но человека, который носит тигра и не врёт об этом, я уважать умею. Береги госпожу. Если ты тот, кем кажешься, — ты сможешь.

Он не сказал, благо это для меня или беда. Закрыл за Эйрой дверь, обошёл машину, сел за руль.

Бронированная туша мягко тронулась и ушла в темноту, а по моему телу расползалась невидимая плёнка доспеха духа, о котором я никогда не слышал от местных…

Дождь зарядил за три квартала до места. Мелкий, гадкий, из тех, что не льёт, а сочится за шиворот, пока не вымокнешь насквозь и сам того не заметишь. Хант шагу не прибавил. За двадцать лет под открытым небом разломов погода стала ему до лампочки — фон, да и только. А вот культя на сырость ныла исправно. Рука, которой не было уже много лет, болела лучше любого барометра. Наверное, правильно было бы поехать на машине, но перед неприятным разговором он всегда предпочитал пройтись ногами. Это позволяло привести мысли в порядок и подготовиться. Слишком давно он не выходил на связь и теперь решил снова выйти на свет.

Единственная ладонь грелась в кармане, на боку зажигалки. Большой палец сам собой обводил выпуклый рисунок — лев, вставший на дыбы, с тяжёлой оскаленной мордой, грива свисала свалявшимися клочьями, как у старого зверя, что пережил не одну зиму и сожрал не одного дурака, сунувшегося к нему с рогатиной. Такого не приручишь. Такого только убить, да и то придётся постараться, ведь этот зверь умел убивать не хуже тех, кто пришёл по его душу.

«Якорь» снаружи ничем не отличался от полусотни таких же дыр по окраинам. Узкий фасад, мутное окно, дохлая неоновая вывеска, а внутри лишь дерьмовый виски, крепкое пиво, сырость, старое дерево и старики, которым есть что забыть и не с кем. Музыка играла со старого винилового проигрывателя, которому было, наверное, больше лет, чем самому Ханту. Никакого телевизора, как и суетливой молодёжи. Идеальное место для разговоров. Это, конечно, тебе не братский дом в столице или в крупном городе, но в этой дыре под названием Блэкфен орден ячейку не держал: городишко слишком мелкий и не стоил усилий. Просто бар, серый настолько, что взгляд по нему скользит и не цепляется. Хант усмехнулся, вспоминая, как случайно наткнулся на это место и понял, что оно идеально для таких разговоров. Тихое и неброское, самое то, чтобы встретиться и чтобы ни одна собака потом не вспомнила двух стариков за дальним столом.

Потому что в Блэкфене он был один. Ни плеча на соседней улице, ни брата под боком — однорукий учитель из школы для отбросов, и весь сказ. Так и задумано. Только сегодня одиночество из брони сделалось помехой, и пришлось снять трубку, чтобы напомнить, что он жив и всё ещё хранит перстень братства. Пусть у него уже не было руки, на которой он его носил.

Он позвонил Моргану сразу, как выполз из разлома, злой как последняя сволочь. Не каждый день приходится использовать свою вторую часть дара и призывать тварей, а потом смотреть, как они жрут тело школьника, чья вина лишь в том, что он оказался слишком тупым и пошёл не за тем человеком. Морган выехал из столицы, не задав ни единого лишнего вопроса. За это Хант его и уважал, куда больше других. Четыре часа за рулём, если давить педаль до упора, а знаки на машине и отметки в паспорте, если кто-то всё-таки остановит, объяснят всем, что лучше владельца машины не трогать. Автобусом пришлось бы ехать все восемь, с пересадками и куревом на каждой остановке. Морган давил педаль и поспел к тому часу, когда Хант успел проверить своих подопечных и забросить колючую девчонку к подъезду.

Дверь Хант толкнул плечом, стряхнул воду и прошёл через зал, ни на кого не глядя. Кивнул знакомому бармену, но тому было всё равно, остальным посетителям тем более. В дальнем углу пряталась дверь. Толкнул её единственной рукой и вошёл в небольшую комнатку.

Стол, четыре стула, лампочка под потолком, окно в глухой двор. За столом — Морган. Грузный, в тяжёлом кожаном плаще, на котором ещё виднелась влага, а у ног стояла длинная потёртая сумка, в которой лежал Арчибальд, боевой топор из стали разлома, способный выдерживать разрушительные воздействия А ранга. Топор давно заменил Моргану жену и детей, и горе тому, кто посчитает этого увальня слишком медленным. Хант видел пять дуэлей, которые заканчивались совершенно одинаково. Морган аккуратно протирал белым платком лезвие Арчибальда, а у его ног лежало разрубленное тело.

— Быстро ты управился, — сказал Морган, не поднимая глаз от стакана. — Я гнал от самой столицы, думал — приеду, а ты ещё с детишками возишься. А ты уже освободился так быстро, что я даже первый стакан не допил.

— Раньше я бы и сам к тебе доехал. — Хант снял мокрую куртку, бросил на спинку, сел. — Здравствуй, старый. Спасибо, что сорвался по первому зову.

— Забей, ты позвал — и я прибыл. Брат, сколько мы не виделись-то? — Морган разглядывал его, и в здоровом глазу было что-то вроде ревизии: что осталось от человека, которого он помнил. — Лет шесть? Семь?

— Пять.

— Пять. — Морган покачал головой. — А постарел ты на все пятнадцать, Виктор. Почему не сделаешь протез? Или это демонстрация?

— Ты на свою рожу давно смотрел? — без злобы отозвался Хант. — Стекляшка косит сильнее прежнего, ты бы сходил к мозгоправам, а то скоро она у тебя в затылок глядеть начнёт. И что-то ты тоже не спешишь обзавестись артефактным протезом.

— Зато вижу то, чего не видят двумя, а стекло работает как хрустальный шар. — Морган хмыкнул, и старая шутка, понятная только им двоим, на секунду стёрла восемь лет, будто их и не было.

Морган был старше его лет на пять, а выглядел на все пятнадцать. Грузный, седая щетина, руки молотобойца. Левую щёку перечёркивал давний ожог — не от огня, Хант знал, а от кислотного плевка твари, которую Морган тогда всё-таки добил, разрубив её на куски верным Арчибальдом. Это было пятнадцать лет назад, на северных болотах. Тогда они стояли в той зачистке спина к спине. Тогда у Ханта были обе руки, а у Моргана — два глаза. Стеклянный, что косил теперь чуть в сторону, появился позже и по другой причине.

Ту зачистку Хант помнил лучше, чем половину того, что было после. Болота на три дня пути, разлом B-ранга вскрылся в самый сезон ливней, твари пёрли волнами, как прибой. Из двенадцати охотников к третьей ночи их осталось лишь двое. Они стояли по колено в чёрной жиже, спина к спине, и считали трупы вперемешку с процентами ядра. Они выжили вопреки всему. И только потому, что ни один не обернулся проверить, держит ли второй спину. И так знали — держит. Про братство красиво болтают за чаркой, а на деле всё братство — это чужая спина между тобой и тварью, когда вокруг чёрная вода и больше ничего.

Империя выдала им за те болота по медали и строчку в наградном листе. А спустя годы та же Империя чужими руками отняла у Ханта руку — за то, что сунул нос куда не велено. И бровью не повела. Морган тогда приехал в госпиталь. Цветов не вёз, в глаза не заглядывал. Сел и спросил напрямик: остаёшься или уходишь в одиночку? Хант сказал — уйду из дел. Морган кивнул и принял, он лучше всех в братстве понимал Виктора. «Не участвовать в делах — твоё право, но я рад, что ты всё ещё среди седых». На том и закрыли.

Виделись с тех пор по пальцам сосчитать, но каждая встреча отзывалась радостью в душе. Они были братьями не по рождению и даже не столько по ордену, сколько по пролитой вместе крови, а это не забывается.

— Ну рассказывай, — Морган плеснул из бутылки без этикетки во второй стакан, подвинул. — Четыре часа гадал, что у тебя стряслось, раз вспомнил обо мне после стольких лет. И давай без всех этих вступлений, к которым ты небось привык в школе.

Хант не притронулся к стакану. Достал зажигалку, положил на стол перед собой. Помолчал, глядя на тяжёлого льва на её боку. Потом полез во внутренний карман и выложил рядом ещё одну вещь.

Костяной свисток. С палец длиной, потемневший от времени, в резьбе, которую дурак принял бы за украшение. Морган смотрел на него долго. Лицо не дрогнуло, но здоровый глаз сузился, и в комнате будто потянуло сквозняком.

— Где взял?

— У мальчишки, которому им хотели заткнуть глотку. Навсегда.

— Манок на тварей. — Морган не притронулся. — Из тех, что приманивают тварей и при этом не дают им напасть на хозяина. — Поднял глаза. — Это ведь армейский артефакт С+ ранга, Виктор. Запрещёнка высшей пробы, для гражданских. За такое не сажают, просто стреляют в затылок при задержании, а в отчётах пишут «сопротивление при аресте». Откуда у штатских армейский манок?

— Вот и мне любопытно.

Хант наконец взял стакан, отпил. Пойло было дрянным, но крепким и вполне честным — обожгло ровно так, как обещало с виду. Поставил и заговорил сухо, как рапорт диктуют.

— Доклад брата Виктора Ханта, полноправного брата ордена Седых Львов. Прошу братство зафиксировать доклад. Место действия — инициационный разлом С-ранга. 47-я школа города Блэкфен. Я был проверяющим наставником, моя аура сводит на нет попытки тварей ниже С+ ранга нападать на учеников. Согласно первичной проверке, секретарю заплатили, чтобы в одну группу свели пятерых сопляков, и одного из них кто-то очень хотел оставить в этом разломе. Объект атаки — мой ученик. Безродный, Е-ранг по бумагам, ни денег, ни родни — по такому и панихиду заказывать некому. Идеальная мишень. Кто-то с деньгами захотел его смерти и нанял руки через Айронфеста. Доклад окончен.

— Айронфест. — Морган будто попробовал имя на вкус и сплюнул. — Герман, наслышан.

— Он самый, брат. Выдал исполнителю манок, который до вскрытия был заглушен. И самое поганое — исполнитель был тоже школьник. Райс, мой тёзка, огневик, на бумаге С-ранг, но боялся боли. Судя по всему, была задача нагнать тварей, а те всегда отсекают самых слабых, а если не получится, то, прикрывшись суматохой, кончить мальчишку и списать на разлом, чтобы твари разорвали его тело. Чище не придумаешь.

— Райс был один? — Морган прищурился здоровым глазом. — На такое дело одного не шлют. Где-то рядом должен сидеть второй, на подстраховке.

Нюх старый лев не растерял. Хант усмехнулся углом рта.

— Был. Тоже из моих. Айронфест держал парня на крючке, на старом долге, и сунул Райсу в пару. — Хант качнул головой. — Только парень оказался не из тех, кто всаживает нож в спину тому, кто его пальцем не трогал. Перекинулся к моему ученику ещё до разлома.

— И чем кончилось?

— Тем, что Райс остался в разломе, а оба сопляка вышли. — Хант кивнул на манок. — Парень взял Райса на нож и взял отменно. Парнишку я причесал так, что трое из трёх охотников в один голос скажут: подрали гончие.

— Сам причесал? — Морган приподнял бровь. — Одной рукой?

— А мне для этого две и не нужны. — Хант плеснул себе ещё. — Коготь гончей, пара рваных борозд под нужным углом, чтоб рана легла как от твари, а не от клинка. Рукав надорвать там, где лапа берёт на замахе. Но ты, старая сволочь, знаешь меня как себя. Второй парнишка немного помог с маскировкой. Знаешь, что самое смешное?

— Нет, — Морган сделал большой глоток и даже не поморщился. — Но ты мне расскажи.

— Снег просит замеры моего ученика.

— Сам Снег? — Морган поднял бровь.

— Именно. Пацан в одиночку закрыл два разлома. Пусть Е ранга, но сам понимаешь.

— Свежая кровь нужна всем, но Е-ранг — или он зашёл в разлом Е-ранговым, а вышел?

— Не меньше D.

— Погоди, он взял на нож С-ранг, в старом разломе С ранга будучи Ешкой? — Морган неверяще уставился на Ханта.

— Да, брат. У него силы воли хоть отбавляй, и талантливый рукопашник. Тебе скажу не для протокола. — Здоровяк тут же подобрался и кивнул. — Почти уверен, что пацан — бастард, кого-то из старой крови. Базовая стихия у него была Свет, но ему сломали ядро…

— Твою мать, Виктор! — Морган рыкнул, не дав договорить, и ударил стаканом по столу, отчего часть виски вылилась ему на руку, но он даже не заметил. — Ты хочешь сказать, что щенок был не просто Ешкой, а сломанной Ешкой?

— Понимаешь теперь?

Морган залпом допил своё пойло и налил ещё.

— Ты хочешь сказать, что сломанная Ешка закрыл два разлома, потом в разломе С ранга взял на нож своего несостоявшегося убийцу, прошёл инициацию и восстановил ядро?

— Насчёт последнего мы оба до конца не уверены, но похоже, что так. Он чувствовал усиление.

— Славься, Свет вездесущий, и чудеса твои. — Морган отсалютовал в воздух и сделал ещё один глоток. — Но я тебя перебил, продолжай, брат.

— Мне кажется, пацан — бастард. И за ним присматривает кто-то из старших, а в башке у него мнемоматрица.

— Типа слабая кровь, которой дали шанс возвыситься. — Хмыкнул Морган. — На такое идут или терновый венец, или старые боевые рода. Дай угадаю: у парня Е-ранга две стихии?

— Ты как всегда прав, здоровяк. Свет и Астрал. И если первым он не может пользоваться после повреждения ядра, то вторым пользуется, и успешно, но основа у него — хорошая школа рукопашного боя, которая отдаёт цинланскими корнями.

— Интересно. У нас не так много родов, кто практикует их техники. Хотя если его прикрывает одиночка, то может быть всё что угодно. Интересный парнишка, как зовут?

— Алекс Доу.

— Доу. Значит, подкидыш в приют. Ладно, с этим разобрались. А что, старший на смене съел вашу легенду?

— А куда бы он делся? Поверил в гончих, потому что увидел гончих. — Он усмехнулся. — Двадцать лет читаешь чужие раны — научишься и писать.

— Научишься, — кивнул Морган без улыбки. Он знал эту работу. Они оба её знали. — А что с телом убийцы?

— Сожрали гончие.

— Ты же не хотел больше так делать?

— Я и в делах братства не хотел участвовать, но, как видишь, приходится вспоминать, как это — быть повелителем зверей. — Хант скривился, словно кто-то ковырялся в его открытой ране.

— А свисток, значит, остался не у дел.

— Остался. Я и забрал. Мальчишке от него только срок, а мне сгодился.

Морган молчал, перекатывал что-то в голове — медленно, основательно, как старый жёрнов ворочает зерно. Потом протянул толстый палец и подвинул манок к себе. Не взял — подвинул, разглядывая резьбу.

— Чей заказ? Кто платил Айронфесту?

— Не знаю. — Хант сказал это ровно, и это было правдой. — Знаю, что кто-то наверху и кто-то при деньгах. Сам понимаешь, манок просто так не добыть, и дело даже не в деньгах. Манок явно дело Кайзера, а вот имя заказчика и причина — большой вопрос.

— Айронфест, — снова проговорил Морган и откинулся на спинку; стул жалобно скрипнул под его тушей. — Я ведь его помню. Не лично — по рассказам. Северный сектор, отряд зачистки. Командир был, говорят, неплохой. Из тех, что своих не бросают.

— Был, — сказал Хант.

— Был. — Морган покрутил стакан в пальцах. — Слыхал я, как с ним обошлись. Отряд списали под нож, заслуги отписали штабному хлыщу с гербом, а его самого — за ворота с грамоткой и пенсией, на которую не пожрать досыта. — Он поднял глаза. — Знакомая песенка, а? Под неё половина наших или в земле, или в бутылке. А кто не лёг — сидит вот в таких «Якорях» по всей Империи и смотрит в стакан.

— Половина наших, — Хант смотрел на льва на зажигалке. — Но не все. Мы вот не легли.

Что-то прошло между ними — без слов, выжженное в обоих одним и тем же огнём. Оба знали тот час, когда до тебя доходит: Империя, за которую ты двадцать лет латал дыры в мире собственной шкурой, отписала тебя на свалку, как сточенный клинок. И каждый тогда выбирал, куда шагнуть.

— А Айронфест, выходит, шагнул не туда, — сказал Морган.

— Он построил себе империю. — Хант отпил ещё. — Работорговля, наркота, контрабанда из разломов. Половина теневого графства под ним ходит. — Поставил стакан. — И знаешь, что самое поганое, старый? Он и сейчас своих не бросает. Его люди за него в огонь полезут. Слово держит, платит вовремя, из ям вытаскивает. Внутри своей стаи он честнее иного честного.

— Только стая у него с гулькин нос, — тихо сказал Морган.

— В том и дело. А всё, что вне стаи, для него — товар. Дети, которых он продаёт. Девки, которых сажает на иглу. И мальчишки, которым ломают ядра по заказу. — Хант подался вперёд. — Вот тут вся разница между ним и нами, Морган. Нас тоже Империя предала. Мы тоже могли озлобиться и грызть всё, до чего дотянемся. Но мы решили, что свои — это не только пятеро, кто прикрывает тебе спину. Свои — это и те, за кого больше некому впрячься. А он сузил круг до своей банды, а весь прочий мир записал в добычу.

Морган долго смотрел на манок, лежащий между ними.

— И ты приехал не философию мне читать, — сказал он наконец. — Ты привёз улику. Армейский манок в руках уголовника, который гонит им тварей на детей. Хочешь, чтобы это ушло наверх. По цепочке, к тем, кто ещё при солидных погонах.

— Хочу, чтобы это перестало быть моей бедой и стало нашей. — Хант не отвёл глаз. — Я однорукий учитель в школе для отбросов. Могу прикрыть одного мальчишку, заставить тварей сожрать труп, спрятать манок. А копать под человека, у которого полгорода в кармане, мне нечем. Ни руки, ни людей. — Он криво усмехнулся над собственным каламбуром. — А у братьев есть и то, и другое. В одиночку я не вытяну против Кайзера. Раз на раз в честной дуэли он бы выиграл у меня даже на пике, а вот в разломе…

Морган кивнул. Толстые пальцы машинально потянулись к нагрудному карману, нащупали что-то, обвели сквозь ткань. Хант знал что. У Моргана был такой же знак, только не зажигалка — старый помятый портсигар с тем же львом на крышке.

— Ты ведь вышел, Виктор, — сказал Морган негромко. — Восемь лет назад. Сказал — с меня хватит. Тебе отняли руку за то, что ты узнал лишнее, и ты ушёл. Тихо, по-нашему. Никто не держал, никто и обратно не звал. — Он наклонился. — А теперь приходишь с манком и говоришь «наша беда». Это как понимать?

— Так и понимать. Я вышел из дел. Не из братства. — Хант выдержал его взгляд. — Из братства не выходят, ты сам знаешь. Кольцо снимают только с пальца покойника.

Морган коротко хмыкнул.

— Кольцо снимают только с пальца покойника, — повторил он, будто пробуя на зуб старую присягу. — Давно не слыхал этих слов. — Покачал головой. — Ладно. Допустим. Вышел из дел, но не из братьев, и принёс брату дело. Принял. Но давай начистоту: чего ты хочешь, чтоб случилось? Чтоб Айронфеста закопали? Так его не закопаешь без шума на полграфства. У него люди в полиции и магистрате. Тронь официально — вони будет очень много. Или ты предлагаешь выписать кого-то из Гасящих Свет? Но для этого нужна санкция совета братства.

— Я не прошу его закапывать. Пока. — Хант постучал пальцем по столу рядом с манком, не касаясь. — Прошу, чтоб братья знали. Чтоб легло в общую копилку. Айронфест поднял руку на инициантов. Гнал на детей тварей армейским манком. Это не разборка двух банд, в которую мы по уставу не лезем. Это другое.

— «Тот, кто бьёт в спину своим, остаётся в разломе», — тихо проговорил Морган. Эти слова знал наизусть каждый, кто носил льва. — Только дети ему не свои, Виктор. Он их в свои не писал. Для него это работа.

— Зато они наши. — Хант подался ближе, и серые глаза стали жёсткими, как в те годы, когда он водил отряды. — Не его, но наши. Каждый сопляк, что в первый раз лезет в разлом, лезет туда под тем, что мы поклялись беречь. Империю можно презирать. Штаб — ненавидеть. А мальчишку или девчонку у кристалла трогать нельзя. Это не его кровь и не моя. Это те, ради кого мы вообще зубами держали эти земли двадцать лет. Айронфест ударил по ним. За деньги. — Откинулся назад. — Вот тебе и черта. Не по его меркам, а по нашим.

Морган смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на манок. Здоровый глаз потемнел.

— Перешёл черту, — сказал он, и это был приговор. Он покачал тяжёлой головой. — Дурак старый. Он и так по краю ходил со своей империей. Дно терпят, пока оно сидит внизу и не отсвечивает. А он наверх полез, к тем, кто только начал жить. Такое не спускают.

— Не спускают, — эхом отозвался Хант.

— Знаешь, что хуже всего? — Морган грузно подвинулся. — Я ведь его почти понимаю. Вот что мерзко. Сижу, слушаю тебя — и понимаю, как человек до такого доходит. Предали — озлобился. Вышвырнули — решил, что мир ему должен. Стая своих жмётся всё туже, пока в ней не останется горстка, а все прочие не превратятся в мясо. — Он глянул на своё отражение в стакане, на стеклянный глаз. — Помнишь Дрозда из второй роты? Тихий был, песни пел у костра. Его так же кинули, как Айронфеста. Через год он резал собственных за неверный взгляд, а ещё через год его нашли в канаве со своим же ножом в боку. Никто не плакал. — Морган отпил. — Я сам был близко к этому, Виктор. Когда мне выжгли глаз и сказали спасибо. Совсем близко. Меня вытащили братья. Просто были рядом и не дали сползти. А рядом с Айронфестом не оказалось никого, кроме его же шавок, что поддакивали. Вот и вся разница. Дрозд, Айронфест, ты, я — одна кузница, один огонь. Только кого-то в нужную ночь было кому удержать, а кого-то нет. Вот и весь сказ.

Хант молчал. Он думал о том же часе — о своём. Культя вместо руки, правда, за которую руку и отняли, и тяжесть в груди, которая шептала: огрызайся на всех без разбора, мсти вслепую, спиши весь мир во враги. Его тоже тогда тянуло вниз. И его удержали. Морган и ещё двое, которых уже нет. Пришли, сели, налили и были рядом, пока его корёжило. Хватило и этого.

— Повезло, — согласился он. — Из таких вот «повезло» вся жизнь и складывается, старый. Кто рядом, кого ты решил считать своим. Айронфест решил, что свои — это десяток рыл с пушками. Мы решили иначе. — Постучал по столу у манка. — Поэтому это не месть и не разборка. Это уборка. Кто-то должен подтереть за человеком, который перепутал детей с товаром.

— Кое-кто и подотрёт, братство этого не оставит.

Морган протянул руку. Толстые пальцы, на удивление осторожные, накрыли манок. Не схватил — взвесил на ладони, будто прикидывал, сколько тянет чужая смерть. Поднёс к здоровому глазу, повернул к лампочке, провёл ногтем по резьбе. Хант знал, что он там ищет: не узор — клеймо. У каждой армейской партии своё, мелкое, у самого основания, дурак примет за царапину. По нему и читается, с какого склада ушла вещь, в каком году, через чьи руки. Морган читал медленно, шевеля губами, как читают неграмотные, — только Морган грамотный был, просто запоминал намертво, буква за буквой.

— Тыловая серия, — пробормотал он. — Не фронтовой, значит, ушло со склада, через интенданта. — Он поднял глаза. — А это значит, Виктор, что у твоего Айронфеста есть рука в армейских тылах. Кто-то в погонах сливает ему запрещёнку. И вот это уже интересно не только нам — это интересно тем, кто над нами.

— Тем больше резону пустить это по цепочке.

— Пущу. Поверь, брат, твой запрос уже завтра ляжет на стол с грифом «срочно» секретарю совета братства, а я ещё на словах передам паре ребят. Так что не удивляйся, если на своём турнире увидишь пару-тройку знакомых лиц. — Морган ещё раз обвёл резьбу взглядом, впечатывая в память, как впечатывают лицо врага. Потом раскрыл портсигар, вынул три самокрутки, переложил в нагрудный карман. А на их место, на дно, бережно уложил манок. Защёлкнул крышку. Лев на крышке накрыл свисток собой, как трава накрывает яму с кольями.

Хант смотрел и молчал. Сказано было всё.

— А этот твой ученик. Который должен был сдохнуть и не сдох. Что в нём такого, что ты ради него восемь лет тишины поломал?

Хант поднялся, снял со спинки отсыревшую куртку, накинул. Пустой левый рукав привычно повис вдоль тела.

— Раны у него спереди, — сказал он, застёгиваясь единственной рукой. — Все до одной. Мальчишку хотели зарезать со спины, а он развернулся и пошёл вперёд. — Усмехнулся углом рта. — Ты бы и сам за такого вылез из тишины, старый. Не ври, что нет.

Морган не ответил. Но что-то в обожжённом лице дрогнуло — то ли согласие, то ли память о ком-то таком же, давнем. Махнул рукой: иди, мол.

У самой двери его догнал голос Моргана:

— Виктор.

Хант обернулся.

— Зажигалку зря на стол кладёшь. При чужих. — Морган кивнул на его карман. — Лев на виду дремать не любит.

Хант опустил взгляд на единственную руку — в ней неизвестно когда снова оказалась зажигалка, и палец опять обводил льва. Старая привычка, глубже мысли.

— Знаю, — сказал он. — Всё знаю, Морган. Спасибо, что приехал.

— Верность навеки, брат.

— Верность навеки, и да хранит тебя свет, Морган…

Я понял, что сплю, когда под ногами оказался серый туман, под которым не ощущалось дна, вместо постели во флигеле. Он тянулся до горизонта, которого не было. Я стоял в нём по щиколотку, и он не холодил кожу — у тумана в этом месте не было температуры. У него вообще ничего не было, кроме одного свойства: он ждал. Всегда ждал тех, кто может тут появиться.

В месте, которое было одновременно всем и ничем. Именно здесь проводят ритуалы повелители духов высших рангов, и именно тут остаются те, кому Небо и Ад не дали шансов на перерождение, или те, кто попросту задержался. При всей этой внешней безмятежности мне было прекрасно известно, кто мог скрываться в дальних уголках этого места. И раз я здесь не по своей воле, значит, Алистер Пен-Искар соизволил решить, что я могу узнать третью клятву.

Надеюсь, она будет понятной и простой, хотя что-то в этом я сомневаюсь. Клятвы умирающих от боли детей вообще редко бывают адекватными.

Я почувствовал на своей спине чужой взгляд и, развернувшись, увидел, что мальчишка, притащивший меня сюда, стоял шагах в десяти. Осколок души Алекса Доу становился всё плотнее. В первую встречу он был полупрозрачным, как дым над холодной свечкой. Я мог разглядеть сквозь него туман. Тогда я ещё подумал — слабый, как новорождённый, продержится ли.

Теперь сквозь него ничего не просвечивало.

Контуры стали жёсткими. Настоящее лицо, что я каждый день вижу в зеркале, а не пятно с двумя тёмными провалами. Серо-зелёные глаза. Я знал, чьи это глаза. Я видел их на изумрудном знамени, в книге, в видении кольца. Кровь вересковых холмов смотрела на меня глазами семнадцатилетнего пацана.

А вокруг него была свита, и именно она заставила подобраться. Если раньше это были десятки тёмных неоформленных всполохов, то сейчас их стало раза в два, а то и в три больше. Теперь они целенаправленно кружились, низко, выписывая дуги, и в каждой второй уже угадывалась форма.

В основном я видел всё тех же проклятых воронов, что и в видении, когда я активировал кольцо. Интересно, что же я такого сделал, из-за чего парень стал ещё сильнее. Явно не из-за Райса, тот был лишь закуской.

Чёрные, призрачные, с провалами вместо глаз, они резали туман беззвучными крыльями и возвращались к мальчишке, как к гнезду. Один сел ему на плечо. Сложил крылья. Уставился на меня дырами там, где должны быть глаза.

— Растёшь, — сказал я. — Раскормил ты своих птичек.

«Это не я их кормлю».

Голос пришёл изнутри, оттуда, где у меня вместо сердца висело чёрное солнце. И тон был не мальчишеский. В прошлые встречи он канючил, путался, обижался, как ребёнок, которого подняли среди ночи. Сейчас в голосе была сталь и власть опытного бойца. Как интересно.

— А кто, по-твоему?

«Кровь. Ты разбудил её. Там, в разломе».

И за его спиной туман пошёл рябью.

Я насторожился. Серая муть всегда была пустой — в том и смысл этого места. Промежуток, ничего, дверь. А тут из пустоты вылезло что-то, чего раньше не вылезало.

Холмы.

Низкие, бугристые, поросшие чем-то лиловым до самого края мира. Я узнал и это — вереск, я видел его в видении, мать пела над ним колыбельную в горящем городе. Между холмами поднялись камни, серые, в спиральных шрамах, старше любого храма, что я топтал в прошлой жизни. А над холмами, на ветру, которого тут не было, тяжело шевельнулось полотнище.

Изумрудное. С вороном, у которого клюв и когти были в крови.

Чёрное солнце в моей груди дёрнулось так, что я едва устоял.

— Не надо, парень, — сказал я жёстко, как только мог, и надавил волей. — Я знаю эту картинку. Видел в видении: холмы, вороны и армия повелителей духов. Теперь мне известно, кто ты по крови, как и тебе. Да, ты потомок Пен-Искаров, герцогов Тернового венца. Это всё понятно, но что ты хочешь от меня?

Мальчишка молчал и смотрел на меня, когда началось жжение в ядре. Знакомое — так было, когда вспыхнула вторая клятва. Волна жара побежала по каналам, от груди к рукам, к горлу, к затылку, будто кто-то залил внутрь кипяток и велел улыбаться. А в тумане, прямо над головой мальчишки, прорезались буквы.

Огонь. Кривой, неровный огонь. Линии плясали, заваливались, обрывались и начинались снова, как будто их выводила рука, которую трясло. Рука умирающего парня, который держал в кулаке всё, что у него осталось, и вычерчивал это кровью на изнанке мира.

Я читал эти буквы и начинал понимать его боль и обиду на этот проклятый мир.

НАЙДИ МОЮ КРОВЬ.

От этих слов меня затопило облегчение. Тёплое, дурацкое, на одно мгновение. Ведь я уже нашёл её. Мало того что нашёл, кольцо его семьи признало его. Хранительница тайны Кроули подтвердила имя Алистер, а Мира нашла род Пен-Искаров. Эта тайна была опасна, как нож без рукояти, но раз он хочет знания, то всё хорошо. Считай, всё выполнено, и одна из моих цепей лопнула, а я стану спать немного спокойнее, осознавая, что моя смерть будет отсрочена на какое-то время.

Буквы догорели до конца, а потом вспыхнули новой строчкой:

И ДОБЕЙСЯ, ЧТОБЫ ЕЁ ПРИЗНАЛИ ПЕРЕД ВСЕМ МИРОМ.

Облегчение провалилось куда-то вниз, в туман, как камень в трясину.

— Нет, — сказал я вслух, но мне хотелось говорить совсем не это слово. О, сколько дивных слов я мог бы сказать на множестве известных мне языков. Небо, за что ты со мной так?

— Нет, нет, нет. Ты понимаешь, что написал? Ты вообще понимаешь?

Я шагнул к нему. Вороны вскинулись чёрной волной — и опали обратно. Мальчишка не двинулся.

— Признать перед всем миром — что означает проведение всех официальных процедур. — Говоря это, я почти рычал и загибал пальцы, как загибал бы перед тупым учеником, не понимающим простейшего рецепта отвара. — Давай разберём, кто это «все». Первое и самое прекрасное. Твой дед с говорящим прозвищем Палач. S-ранг, который, уверен, пятнадцать лет роет землю в поисках последней капли своей крови и поднял на ноги каждого, кто ходит под его знамёнами. Стоит мне открыть рот — и он будет здесь быстрее, чем я договорю. Вот только ты хоть понимаешь, что повелитель духа его уровня почует в своей крови чужака? И не просто чужака, а с ощутимыми следами демонической и некроэнергии. Знаешь, что это значит?

Туман за спиной мальчишки качнулся. Холмы будто придвинулись, а его тени, казалось, ощерились.

— Не дёргайся, я куда лучше тебя разбираюсь в этом дерьме, и будь я на месте твоего деда, то это тело сгорело бы так, чтобы ни одна частичка не осталась. Повелители духов на инстинктивном уровне ненавидят демонов и тварей, ибо мы исконные враги и тем и другим. — По силуэту Алистера словно пробежала волна света, а ворон на плече мальчишки переступил с лапы на лапу.

— А ещё благодаря твоим клятвам у меня на хвосте уже висит Гильдия, и теперь Бюро ждёт мои замеры с распростёртыми объятиями. Хотя, надо быть честными, мы с тобой оба виноваты в такой ситуации. Ко всему прочему есть Серый Совет, что не очень любит детей Триединой и одержимых.

Я шагнул вперёд и остановился в двух шагах от его силуэта. Достаточно близко, чтобы видеть, как его призрачные глаза сверкают огнём силы.

— Ты не нашёл мне дорогу наверх, малыш. Ты нашёл мне самый красивый способ сдохнуть.

«Молчать — тоже сдохнуть».

Тихо, без малейшего нажима, и от этого было только хуже.

«Ты знаешь цену, у тебя уже меньше пяти лет. Не выполнишь клятвы — и тело сгниёт, а я исчезну вместе с ним. Эту клятву нельзя выполнить тихо. Можно только заявить о себе во весь голос. Я так написал, потому что хотел перестать быть сиротой. Я хотел иметь родню».

— Ты не один такой страдающий сиротка, мои родители умерли, когда я был мелким зверёнышем, и меня воспитывал шаман племени. А потом от племени не осталось ничего, и да, я за них отомстил, но мне понадобилось не пять лет, а пятьдесят, но я это сделал. Даже когда тебе больно, даже если ты подыхаешь, то, заключая контракт, нужно думать. — Внутри меня поднялась знакомая злость. Я злился на эти формулировки ещё в прошлый раз и теперь откровенно боялся, что же он придумает на четвёртую клятву. Тупоголовый идиот. С такими словами любой демон, что почестнее, сожрал бы душу и не подавился, а формальность исполнил бы так, что взвыл бы и сам составитель. — Ты швырял клятвы в вечность, как ребёнок швыряет камни в колодец. Не глядя, куда падает. «Перед всем миром». Да ты хоть представляешь, сколько способов есть выполнить это так, чтобы я остался в живых? Ни одного. Ни единого. Ты зашил мне рот и приказал кричать.

Холмы за его спиной стали ярче, а знамя шевелилось под порывами невидимого ветра. И я понял, глядя на эту картину, простую вещь, от которой стало совсем погано.

Ему не страшно.

Мальчишке — этому осколку, этой капле крови, которую за поколения пропитали властью, — ему не страшно было заявить о себе. Я искал в его силуэте хоть тень того ужаса, что плескался во мне. Не было. Для него самое страшное — не смерть. Самое страшное — остаться непризнанным. Безымянным. Никем. Графский сынок не заметил такого у забора, когда тебе было девять, и весь твой род, вся вереница серо-зелёных глаз под изумрудным знаменем вопила об одном: нас не смеют не замечать.

Это была его правда. Кровная, до костей. И она давила на меня всем весом этих холмов.

— У нас разные представления о страшном, — сказал я тише.

«Знаю. — Ворон снялся с его плеча, ушёл в туман. — Но клятва — моя. И тело — наполовину моё. И когда ты молчишь, целитель, молчу не только я».

Чёрное солнце шевельнулось снова и потянулось к мальчишке, к холмам, к проклятому знамени. Будто узнало родню и захотело домой.

Вот это мне совсем не понравилось.

— Заткни своих птиц, — сказал я. — У меня почти пять лет на то, чтобы закрыть твои клятвы, и я их закрою, но так, как решу сам, Алистер Пен-Искар.

Он не ответил, но свита качнулась чуть ближе в угрожающем порыве. Но неужели они решили испугать меня этим? Я повелитель духов и снова иду этим путём, собирая свою свиту, клянусь Небом, никто не смеет мне угрожать, и уж тем более не эти тени, что не уберегли свою кровь. Воля и гнев, смешанные в единый хлыст, стегнули по ним, и они рассыпались тёмной дугой вокруг чёрного солнца, что возникло над нами, и на одно растянутое мгновение я не понял, кто здесь чьё. Где кончаюсь я, повелитель духов Линь Ша, и где начинается этот пацан с его вересковой кровью.

И сказать, что мне это просто не понравилось, значит ничего не сказать.

«Прими эту клятву, — сказал мальчишка. — Иначе никак».

— Принимаю, — мой голос звучал как карканье ворона, и в этот момент меня пронзила боль. Она была почти такой же, как при второй клятве, — глубокая, тупая, изнутри наружу, будто кто-то медленно проворачивает кость в суставе, и при этом совершенно другой. Чёрное солнце сжалось, выдохнуло, и в его темноте на месте прежних шрамов лёг новый контракт. Уже третий. Я почувствовал, как он встаёт рядом с первыми двумя и как осколок мальчишки наливается от этого новой силой.

— Доволен? — сказал я ему.

«Спасибо тебе, Линь Ша», — сказал он без малейшей иронии. И туман тут же начал светлеть, выталкивая меня наружу.

Я проснулся от того, что отлежал руку. От того, что правая рука затекла к демонам, потому что я спал на ней, как полено, и теперь она висела чужая, в иголках до локтя. Я лежал на спине на тонком матрасе в своей комнате флигеля, смотрел в потолок и медленно шевелил пальцами, разгоняя кровь.

Новая клятва сидела глубоко внутри. Я её чувствовал, словно появился третий шрам, окольцовывающий чёрное солнце. Он пульсировал чужеродной энергией, словно свежий шов. Небо, ну почему мне так не везёт?

Я полежал ещё и, размяв руку, наконец-то выдохнул, подводя итоги.

Первое. Теперь у меня три клятвы вместо двух раскрытых. Как бы они меня ни бесили, но это серьёзный плюс. Гораздо проще работать, когда знаешь врага в лицо, даже если этот враг сидит у тебя в груди.

Второе. Две из трёх тянут в одну сторону. Наверх, к официальному признанию. Судя по статусу Палача, никем назвать его наследника — это очень простой шанс сдохнуть, но тут есть серьёзное «но»: чтобы показаться перед Коналлом Пен-Искаром, мне нужно очень много времени на подготовку. Процессы уже идут, и моя душа всё сильнее срастается с этим телом, пройдёт время — и мы будем едины достаточно, чтобы получить это признание. Вопрос в том, чтобы не сдохнуть до этого момента, но выживать я умею.

Третье и самое важное. Да пошли они все нахрен. Я Линь Ша, Божественный Доктор, и я иду к Небу. Мой путь — это только мой путь, и никто не смеет становиться у меня на пути.

— Я же говорил, что ты такой же, как и я, Целитель, — раздался вкрадчивый голос Владыки Металла.

— Советую заткнуться, и без тебя тошно, — произнёс я вслух, и ответом мне был издевательский смех демона.

Сегодня мне предстояли замеры ядра, и это было, мягко говоря, не самым приятным моментом. Очень надеюсь, что у них нет нормальных определителей, которые покажут, какие у меня стихии, иначе меня ждут серьёзные проблемы. Моей силы пока не хватит, чтобы обмануть подобные артефакты. Но, как говорится, проблемы стоит решать по мере их возникновения. Быстро размявшись, я оделся и пошёл чистить зубы, вот только стоило мне поднять голову, как в привычном лице, которое смотрело на меня каждое утро уже несколько месяцев, я увидел кое-что другое…

…в привычном лице, которое смотрело на меня каждое утро уже несколько месяцев, я увидел кое-что чужое.

Это были глаза. Точнее, сами глаза были те же самые. Всё те же привычные серо-зелёные глаза, которые были так похожи на глаза предков Алекса Доу. Кровь в его жилах была сильна, и именно она говорила, какого цвета будут эти глаза. Но важнее было другое: изменился их разрез. Чуть-чуть, буквально на толщину волоса: внешние уголки потянулись вверх и в стороны, и взгляд стал более узким и хищным. Словно отточенный клинок, такой родной и знакомый, каким я множество лет видел его в каждом зеркале прошлой жизни. Не глаза испуганного мальчишки, а мои глаза. Глаза повелителя духов, что решал, кому жить, а кому умереть. Глаза человека, которого боялась и ненавидела половина империи.

Я застыл со щёткой во рту.

Отражение всё так же смотрело на меня в ответ. Лицо Алекса Доу — юное, гладкое, с глупым пушком над верхней губой, который нужно сбрить. И сквозь это лицо, тонко, как водяной знак на просвет, проступало другое. Лицо Божественного Доктора, что проступило буквально на одно биение сердца, и я его увидел — в разрезе глаз, в лёгкой тени под скулой.

Я моргнул, и оно ушло. И на меня снова смотрел мальчишка. Снова это был Алекс Доу.

Это означало лишь одно: после инициации процесс срастания души и тела ускорился. Я чувствовал этот процесс каждый день, но до этого момента это было больше похоже на то, как я словно скульптор лепил это тело под себя. Ежедневные тренировки, чтобы мои рефлексы совпадали с рефлексами тела. Правильное питание и регулярные отвары для укрепления организма. Важно было другое: каждый новый день делал меня сильнее, чем вчера. И это было хорошо. Это и было моей целью — слиться, врасти, стать целым, потому что половинчатая душа в чужом теле долго не живёт. Но одно дело — знать, что лёд медленно тает под ногами, и совсем другое — увидеть первую тёмную трещину на белом полотне.

И кто посмотрит из этого зеркала через год? Через пять, когда срастётся всё до конца? Линь Ша в теле Алекса? Алекс с моей памятью? Или кто-то третий, в ком уже не разобрать, где кончается старый целитель и начинается сирота с вересковой кровью?

«Скоро ты будешь смотреть в зеркало и видеть только меня».

Мысль пришла моим голосом, тем самым тоном, каким я разговаривал сам с собой две сотни лет. Вот только я не понял, кто из нас её подумал. Если я — то «меня» — это я, и это победа. А если он, мальчишка, осколок, что наливается силой с каждой клятвой, — то однажды из зеркала глянет не целитель, а Алистер Пен-Искар, дорвавшийся до тела.

Я не знал. И вот это незнание — кто из нас сейчас хозяин в этой голове — было хуже любого Палача.

— Рано тебе радоваться, — сказал я отражению вслух. — Ты заключил сделку с демоном мести, и сделка будет выполнена, так что теперь это моя голова.

Отражение не возразило. Но и прежним до конца не стало — что-то в нём осталось мной.

И всё же я постоял ещё, вглядываясь. За две жизни я видел в зеркалах много чужих лиц — своё родное, обветренное и шрамированное; лица умирающих, которых не успел вытащить; лицо, которое в этом теле стало моим против всякой логики. Но впервые я увидел два лица разом, на одном черепе, и не смог сказать, какое из них настоящее. Целитель привык знать, что у него внутри, до последнего сосуда. А тут я не знал. Внутри меня жил кто-то ещё, и он рос, и однажды нас станет не двое, а один, — и весь вопрос в том, чьё имя будет у этого одного.

Я мог бы испугаться. Имел полное право, если бы не был повелителем духов. Вместо этого я лишь разозлился, как злятся на болезнь, которую ещё не научились лечить, но обязательно научатся. Страх бесполезен. Страхом не сшить ни раны, ни души. А злостью — можно, если направить её правильно. К тому же страх убивает разум и ослабляет волю, чего не может себе позволить ни один повелитель духов, если он, конечно, не решил стать одержимым.

Я выплюнул пасту, прополоскал рот и отвернулся. На сегодня хватит откровений. У меня были дела поважнее трещин на собственном лице. Сегодня замеры ядра, и если я облажаюсь, Бюро приедет за мной к обеду, и тогда никакие трещины уже не будут иметь значения.

Замеры проводили в спортивном зале, из которого мы отправлялись на инициацию. Это было единственное место, не считая актового зала, куда могли поместиться почти шесть десятков тех, кто сумел пережить инициацию и получить отметку в личном деле.

В памяти Алекса не было воспоминаний о том, как проводились замеры в прошлый раз, так что я ждал, что тут будет кристалл. Местные вообще любят кристаллы, в них простая логика накопителя. А вместо этого на принесённой откуда-то парте, стоящей посреди ринга, возвышалась чаша.

Широкая, тяжёлая, тёмного матового металла, с двумя массивными ручками по бокам. Внутри что-то лениво колыхалось. На первый взгляд перламутрового цвета, но это точно была не вода и уж тем более не ртуть. Я оглядел её, и первое, что отметил намётанным глазом, — она была старая. Очень старая. Металл по ободу истёрся до проплешин, гравировка делений почти стёрлась, перламутр внутри был мутный, как бельмо. Казённое старьё, из тех, что закупают в дыры вроде нашей по остаточному принципу: что не жалко, то и шлите отбросам.

Это уже немного успокаивало, но расслабляться я не собирался. Кто его знает, насколько это старьё чувствительно.

Всю дорогу сюда я готовился к худшему. Гонял в голове, что буду делать, если у них окажется нормальный определитель — из тех, что читают не только объём энергии, но и стихию. Вот тогда был бы поистине эпичный конец. Свет со следами астрала согласно детскому тесту из моего личного дела, а тут из ядра у меня полезла бы некроэнергия чёрного солнца, демонический след от Владыки Металла и, самое прекрасное, что моя новая стихия показала бы себя во всей красе. Кровь вообще очень опасная вещь, и, чтобы научиться её прятать, мне нужно научиться с ней работать, иначе это будет полный провал. Артефакт элитного уровня вскрыл бы меня в одно касание. Я перебрал с десяток способов обмануть его и ни в одном не был уверен — моей нынешней силы не хватало, чтобы переиграть хорошую вещь, но нам прислали старьё, и мне стоило благодарить за это Небо.

Пока эти мысли кружились в моей голове, словно вороны Пен-Искара, мой взгляд скользил по помещению, пока я не заметил, что недалеко от выхода, привалившись плечом к колонне, стоял Хант.

Согласно регламенту, каждую школу на замерах представлял кто-то из преподавателей — следить, чтобы своих не обсчитали и не подменили цифру. И Хант снова взял на себя ответственность возиться с одарёнными сорок седьмой школы. Он стоял, лениво крутя на пальцах тяжёлую зажигалку — гербом то к ладони, то от ладони, — и вёл взглядом каждого нашего, кто подходил к чаше. Эйра кладёт руки, цифра, записали, следующий. Всё происходило быстро и методично, по протоколу.

Хант смотрел на всех, но у меня создалось впечатление, что на мне его взгляд весил иначе. Или же после утра у меня разыгралась паранойя.

— Кросс, — буркнул чиновник из аттестационной палаты, серый человек-процедура с папкой. — Руки на ручки. Вливай силу ровно и не дёргайся.

Дэмион взялся за чашу. Перламутр нехотя, с раскачкой налился белёсым светом, пополз по стёртым делениям вверх — медленно, будто старьё пробуждалось через силу. C. Дополз до плюса. Встал и не дёргался. Интересно, что Отморозок в отличие от Эйры решил всё-таки прятать свою силу.

— C-плюс, — записал чиновник. — Хороший результат. Свободен.

Дэмион отошёл, поймал мой взгляд, едва заметно дёрнул бровью, показывая, что да, он бы выдал больше, но и C+ — это достойно. Я кивнул ему — мол, видел, молодец, что действуешь аккуратно. Уверен, что замеры после инициации у всех финалистов будут в свободной продаже, главное — знать, у кого спрашивать.

Дальше пошли остальные наши. У Лины это была честная С, инициация не повлияла на её объём ядра. Печально, но в любом случае прилично.

Алиса — C-минус, и отошла от стола с тем тихим спрятанным удовольствием, которое я уже научился у неё читать. Каждый получал свою цифру и вместе с ней — свою долю чужого внимания. Так работала эта мельница: бросаешь в неё себя, она перемалывает тебя в ранг, а ранг прибивает к тебе взгляды.

— Доу. Алекс, — сказал чиновник, не поднимая головы.

Я поднялся на ринг, и куча глаз скользнули по мне без особого интереса. Е-ранговый щенок из школы отбросов, которому чудом повезло пройти инициацию. Как и таким же чудом вышел в финал. Хорошая репутация и крайне удобная. Всего лишь удачливый парень, но всему приходит конец, и с этой репутацией пора прощаться.

И всё равно, подходя к чаше, я собрался, как перед боем. Не телом — внутри. Перебрал ещё раз, как разложу потоки, если старуха окажется чутче, чем выглядит. Прикинул, где встанет первый зажим, где второй, что отпущу как приманку, чтоб она схватила пустое и успокоилась. Двести лет не доверяют первому, что видят. Вещь может выглядеть рухлядью и хранить под пылью времени идеальную настройку.

— Руки на ручки. Обе. Влей силу — ровно, как воду из чайника. Не дёргайся, бывает, пощипывает, но на инициации было больнее.

Я взялся за ручки.

Металл был тёплый и мёртвый. Я потянулся к чаше своим чутьём — осторожно, как трогают незнакомый инструмент, прежде чем довериться, — и едва не рассмеялся.

Старуха была пуста. Глуха. Она еле дышала. От той силы, что я ждал — чуткой, пробующей, способной распробовать породу, — тут не осталось и тени. Эта чаша умела одно: считать, сколько ты в неё налил. Грубо, на глазок, как ярмарочные весы. Высоту — да и то не очень точно, если захочу, смогу легко обмануть. А вкус, стихию, мою чёрную мерзкую правду — нет. Нечем ей было это пробовать. Все тонкие струны, какими хорошая вещь читает природу силы, у неё давно лопнули от старости, и никто не подумал их чинить. Зачем? Отбросам сойдёт и так.

Я готовился к дуэли, а мне подсунули ведро с подсветкой.

Небо, и ради этого я полночи перебирал способы обмана?

Я чуть не выдохнул вслух от облегчения — но вовремя придержал лицо. Облегчение тоже выдаёт, если за тобой смотрят, а за мной смотрели. Так что я просто влил.

Никаких ухищрений. Не надо было цедить пресную воду, ставить зажимы, держать дверь — нечему было прорываться внутрь, чаша и не лезла. Я отпустил ровную, спокойную струю — ровно столько, сколько отпустил бы крепкий D-плюс, ни каплей больше, потому что D-плюс я и был. Честно. Кадавр-ядро на этой стадии давало ровно столько, и врать тут было незачем.

Перламутр качнулся, налился, пополз по стёртым рискам вверх. E. До D. Перевалил до плюса и намертво встал.

— D-плюс, — прочитал чиновник, перенося цифру в папку. — Неплохо для инициации. Многие и до D не дотягивают с твоих-то позиций. Свободен, Доу.

Я отпустил ручки, развернулся и лишь после этого вдохнул, поняв, что всё это время я сидел задержав дыхание.

Вот и всё. Полминуты, ради которых я извёл полночи на стратегии. Чаша отдала мне мою же цифру и потеряла ко мне всякий интерес, а я стоял дурак дураком с готовым арсеналом уловок, который не понадобился. Великий целитель, гроза разломов, точил нож на ярмарочные весы.

Иногда, подумал я, Небо подшучивает надо мной по-доброму. Редко. Но бывает.

Я повернулся уйти к стене — и поймал взгляд Ханта.

Он всё так же крутил зажигалку, всё так же подпирал колонну. Но смотрел теперь прямо на меня, и в этом взгляде не было ничего от ленивого регламента. Так смотрят на задачку, в которой не сходится ответ. Цифра честная, D+, не подкопаешься. И всё равно что-то в этой честной цифре его не устраивало — как не устроило «везение» в разломе, как не устраивало во мне всё с самого начала.

Я не отвёл глаз. Отвести — признать, что есть что прятать. Я смотрел в ответ спокойно, чуть устало — вымотанный замером пацан, которому хочется домой. Пустое лицо. Чистый лист.

Зажигалка замерла у него на пальцах. Гербом вверх, который я всё так же не мог до сих пор рассмотреть. Было понятно, что это какой-то хищник, но какой и что означает герб, мне было не известно. Просто он перестал её крутить, потому что думал, а думая, замирал.

Потом крутанул снова. Кивнул мне — еле заметно. Иди, мол. Не сейчас.

И я понял, что «сейчас» он откладывает уже в который раз. Хант копил информацию обо мне. Складывал в свою папку «везучего мальчишки» лист за листом и однажды наберёт достаточно, чтобы прийти ко мне с прямым вопросом, и к этому разговору стоило бы подготовиться. Ещё бы знать, что именно он от меня хочет, особенно после того как он узнал всю ситуацию с Кайзером.

Герман Айронфест сидел спиной к двери и смотрел в открытое окно, выпуская в него колечки дыма, когда снизу позвонили: пришёл Дэмион Кросс.

— Пусть поднимется. — Он не обернулся. — И, Мэйсон, пусть парень поднимется один. Не нужно его сопровождать и показывать, какой ты крутой. Открой ему дверь и закрой её за ним. А потом дуй обратно на пост, чтобы на лестнице было пусто.

— Совсем пусто? — В голосе человека за дверью прошла тень сомнения. Как же тяжело работать с новичками, которые ещё не видели, на что способен сам Кайзер. Он мог дословно предсказать, что думает этот бывший коп. Как же, Кросс пришёл с инициации, где погиб Райс; пускать его к Кайзеру одного, без досмотра, без пары стволов на площадке — это против всех правил, заведённых в этом доме. Правил, которые ввела Лидия, а не он сам.

— Совсем. — Кайзер чуть повернул голову. — Я хочу посмотреть, как он войдёт, если на него не будут давить ваши стволы.

— Слушаюсь. — Пусть Мэйсон и не понял логику, но переспрашивать не стал — у Кайзера не переспрашивали дважды, когда он отдаёт приказ, это он уже уяснил. Через несколько мгновений дверь внизу хлопнула, и по лестнице пошли шаги, которые выдавали Дэмиона с головой. Как бы этот парень из приличной семьи ни пытался отстраниться, но за время работы он стал бойцом, и очень умелым. Жаль будет его терять, особенно сейчас, когда рядом с ним нет Давида и Ингрид, хотя психованную, может, и удастся вытащить из больницы. Надо будет отправить кого-то, чтобы узнать, как она там.

Кайзер умел читать человека по тому, как он заходит в помещение. Это было первое, чему его научила жизнь в лице его первого командира. Именно это он у него перенял раньше всего, куда раньше любви к деньгам и силе. По тому, как человек открывает дверь в комнату, где сидит тот, кого он боится, можно выяснить куда больше, чем слушая всё, что он потом наврёт за столом. Трус скребётся. Наглец вваливается, переигрывая. Виноватый замирает на пороге на лишнюю долю секунды, ищет глазами, где встать. А тот, кто пришёл с чистой совестью, просто входит — и Кайзер таких почти не встречал, потому что к нему с чистой совестью не ходили.

Дверь открылась, и Дэмион Кросс вошёл ровно. Не быстро и не медленно, просто перешагнул порог, нашёл взглядом Кайзера и спокойно, не нервничая, прикрыл дверь сам, мягко, чтобы не было грохота, и встал. Не у стены, откуда удобно бежать. Не в центре, где напоказ, а сбоку от кресла для посетителей, как встаёт человек, который ждёт, когда ему укажут сесть. Судя по бугру на куртке и по аккуратности движений, было понятно, что под ней скрывается перевязанная рука, которую он бережёт, но при этом не выставляет напоказ.

Парнишка хорошо вошёл, отметил Кайзер. Слишком хорошо для мальчишки, которого только что чуть не сожрали в разломе. Страх в нём был — Кайзер видел, как туго держатся плечи, — но страх управляемый, упакованный, не текущий через край. Кросс держал себя так, как держит человек, который всю дорогу сюда репетировал, что и как скажет.

А репетируют — то, в чём не уверены. Правду не репетируют. Правду помнят. И это делало разговор куда интереснее.

— Садись, — сказал Кайзер и наконец повернулся к нему.

Дэмион Кросс умел врать. Кайзер отметил это с одобрением, как мастер отмечает чужую хорошую работу.

Мальчишка сел напротив, через стол, и держал спину. Не каменел, не суетился — держал лицо как хороший игрок в покер. Голос ровный, паузы в нужных местах. Если бы Кайзер не знал этого ремесла сам, если бы не выучил его на собственной шкуре раньше, чем научился бриться, — он бы, может, и поверил.

— Гончие шли волнами, — сказал Дэмион. — Новорождённые, как сказал нам Хант потом, но тогда мне так не показалось. Я прикрыл Райса, они неслись прямо на него, — он чуть двинул перевязанной рукой. — И поплатился за то, что не успел оценить ситуацию. Руку вспороли, не сильно глубоко, но крайне погано.

— А что Райс?

— Райс был сзади, я сразу, как зашли, взял командование, лишних поставил вперёд. Сам занял середину, а Райса поставил замыкающим, давая ему возможность выполнить задачу. — Дэмион на мгновение замолчал, выдерживая паузу. Слишком правильную паузу. — Когда нас раскидало, он оказался рядом с Доу. Я видел краем — он на него замахнулся. Не знаю зачем. Может, решил, что в суматохе спишется. Но тут пошла новая волна, твари накрыли обоих, и Райса… — Дэмион качнул головой. — Райса утащили. Я добивал своих гончих, мне было не до того.

Кайзер слушал и смотрел в окно. Окно выходило на тренировочную арену — пустую сейчас, серую, в лужах после ночного дождя. Он любил это окно. Любил смотреть, как внизу дерутся за деньги те, у кого больше ничего нет. Сейчас он смотрел туда же, но видел не арену. Видел разлом, которого там не было, и мальчишку, которого утром принесли из этого разлома в мешке.

Виктор Райс. С-ранг. Щенок, работающий на него уже давно. Один из его ножей, да, сделанный из дерьмовой стали, но он всегда выполнял свою работу. А теперь он лежал в холодильнике Гильдии с обгрызенной шеей и наполовину сожранным черепом, а официальная бумага гласила: погиб при инициации, разломные твари, несчастный случай.

Несчастный случай, но почему-то они стали слишком частые, когда дело касается Алекса Доу, ещё и требования заказчика говорят о том, что пацан совсем не прост. И похоже, настолько непрост, что за ним кто-то присматривает, и уровень этого присмотра не ниже, чем у самого Кайзера. Он зафиксировал эту мысль в голове, а сам задал новый вопрос:

— А Доу? — спросил Кайзер. — Что с ним?

— Отступил. — Дэмион сказал это ровно, но Кайзер услышал, как под ровностью что-то дрогнуло. — Струсил, честно говоря. Когда пошла крупная волна — попятился и ушёл за спины. Е-ранг, что с него взять. По факту отсиделся, пока мы делали всю работу.

Кайзер усмехнулся.

Не зло. Почти ласково. Так усмехаются, когда собеседник кладёт на стол карту, которую ты ждал, — и она оказывается краплёной так грубо, что становится почти обидно.

— Значит, Доу поступил как трус, — произнёс он фразу в лёгкой задумчивости, пробуя её на вкус. Покатал её, как катают глоток вина, прежде чем решить, выливать или допивать. — Сломанная ешка. Попятился, отсиделся.

Он перевёл взгляд с окна на Дэмиона. Медленно наклонил голову к плечу, словно злобный пёс, чья оскаленная пасть была когда-то на его шевроне.

— Эта сломанная ешка выжила там, где лёг мой С-ранг. В разломе, где Виктор Райс остался куском мяса для тварей. А твой трус вышел оттуда на своих ногах, при этом пройдя инициацию. — Голос не повышался. Кайзер никогда не повышал голос, когда был по-настоящему опасен; он понижал, и от этого люди пугались ещё сильнее. — Та же сломанная ешка, которая недавно вышла в турнир школы и неофициально стала командиром в вашей команде.

Повисла тишина. За окном по луже прошла рябь — поднимался ветер.

— Так почему, — сказал Кайзер совсем тихо, — ты мне врёшь, мальчик?

Вот теперь был самый важный момент. Кайзер видел такие сотни раз. Сейчас мальчишка либо посыплется — задёргается, начнёт латать легенду на ходу, и каждая заплата выдаст следующую. Либо замкнётся и будет тупо повторять заученное, что тоже признание, только трусливое.

Дэмион не сделал ни того, ни другого.

Он поднял глаза. Посмотрел Кайзеру прямо, глаза в глаза, в самые зрачки, куда люди обычно смотреть избегают, потому что нутром чуют, что там их ждёт смерть. И выдержал его взгляд, сумел не отвести глаза, лишь заполнив их льдом с прожилками тьмы. Пацан всё-таки отрастил себе яйца.

— Потому что боюсь вас, — сказал он.

Кайзер молчал. Это было не то, чего он ждал. И именно поэтому стало интересно.

— Моё нутро говорит мне одну вещь, мистер Кайзер. — Голос Дэмиона был тихий и очень ровный, и в этой ровности впервые за весь разговор не было ни заусенца фальши. — Что стоит вам захотеть — и я труп. В любую минуту. Вот прямо сейчас, за этим столом. Вы протянете руку, или даже не протянете, просто решите — и меня не станет. И сестры моей не станет. Я живу с этим каждый день. — Он перевёл дыхание. — Когда боишься так — врёшь. Не потому что есть что прятать. Потому что страшно сказать хоть что-то, за что зацепятся и решат, что всё, пора тебе умереть, ведь ты сделал что-то не так.

Кайзер откинулся на спинку кресла.

Вот это была правда. Не легенда — под легендой что-то ещё пряталось, мальчишка определённо темнил по краям, — но это, вот это «боюсь вас», было настоящим до глубины души. Кайзер слышал правду нутром, не разумом, как слышат под половицей чужое дыхание, — по запаху, по тому, как меняется воздух. От Дэмиона сейчас пахло настоящим страхом, тем самым, что подламывает людям колени, и страх этот был адресован ему, Кайзеру, и был заслужен.

А страх Кайзер уважал. Страх он понимал лучше любви, лучше верности, лучше денег. Страх — честная валюта. Человек, который тебя боится по-настоящему, предсказуем; человек, который тебя любит, рано или поздно решит, что любовь даёт ему право.

— Понимаю, — сказал он. И не соврал. — Страх толкает нас на многое, Дэмион. На большее, чем долг, на большее, чем гордость. Я видел, как люди под страхом делали вещи, на которые их не сдвинули бы ни деньгами, ни мотивацией. — Он чуть подался вперёд. — Поэтому слушай, внимательно. Я закрываю твой долг. Сегодня. Ты свободен, и сестра твоя свободна, и больше ни ты, ни она мне ничего не должны. Долг закрыт, и это моё слово.

Он увидел, как у мальчишки дёрнулось что-то в лице — недоверие пополам с тем, что человек боится назвать надеждой.

— Но мне нужна правда, — закончил Кайзер. — Не для того, чтобы тебя наказать. Долг я закрываю в любом случае, моё слово сказано. Просто я не люблю не знать, что произошло в моём городе. Расскажи мне, как было. Без трусов, без сказок. И мы расстанемся чисто.

Дэмион смотрел на него долго. Потом опустил плечи — чуть-чуть, на палец, но Кайзер заметил. Так опускается человек, с которого сняли часть груза.

И рассказал.

Ту же историю. Почти. Волнами шли твари, мелочь, потом крупнее. Дэмиона достали, рана на руке. Райса вынесло к Доу, и в суматохе Райс попытался достать Доу. Но тут накрыла волна, которая рванула прямо на Райса, игнорируя Доу. Тварей было много, слишком много для С-ранга, оставшегося одного против вала. Райса задавили, утащили тело. А Доу отступил — но не отсиделся. Отступил и убил. Трёх гончих. Ножом, который притащил с собой в разлом.

— Вот теперь верю, — сказал Кайзер.

И сам удивился, насколько это было приятно — поверить. Не потому что история была безупречна; в ней по-прежнему зияли дыры, и про эти дыры Кайзер ещё подумает на досуге. А потому что он увидел дно мальчишки — настоящий страх, голый, без прикрас, — и решил, что глубже дна врать незачем.

Он встал. Обошёл стол. Дэмион напрягся — самую малость, выучка, тело помнило, что от Кайзера на расстоянии руки добром не пахнет. Кайзер положил ему ладонь на здоровое плечо. Тяжело, но почти по-отечески.

— Иди, Дэмион Кросс. Ты выполнил последнее, что я тебе поручил, — выжил и вернулся. Долга нет. Иди и живи, парень, но если ты захочешь стать тем, кто кидает палку псам, а не бегать за ней по приказу, то ты знаешь, как меня найти. Я готов научить тебя.

Мальчишка встал. У двери обернулся — будто хотел что-то сказать, поблагодарить, может. Кайзер качнул головой: не надо. Благодарность — тоже долг, а они только что разошлись.

Дверь закрылась.

Кайзер вернулся к окну. Внизу, на арене, служитель катил тележку, собирал что-то после вчерашних боёв. Ветер гнал по трибунам обрывок афиши.

Он стоял и думал не о Дэмионе. О том, кого Дэмион выгораживал, сам, наверное, до конца не понимая, что выгораживает. О сломанной ешке, которая вышла из разлома на своих ногах, оставив там его бойца.

— Алекс Доу, — сказал Кайзер окну, тихо, пробуя имя на вес. — Кто же, свет тебя побери, ты такой?

Разлом дышал и ждал одарённых.

Я почувствовал это ещё из машины — то, как воздух перед расщелиной шёл рябью, будто над раскалённым асфальтом, только без жара. D-класс. Серая воронка в склоне холма, обнесённая бетонными блоками и сеткой, с вышками, на которых дежурили снайперы, и шлагбаумом на въезде. В отличие от постоянно вычищенного разлома, в котором мы проходили инициацию, этот был живой, хоть и без альфы. По словам Ханта, местные твари постоянно хотели жрать и плодились как проклятые, чем Гильдия охотно пользовалась, отдавая его под тренировки. Хорошее рабочее место, такое было почти у каждой хоть что-то представляющей из себя секты в моём мире.

У шлагбаума уже ждала вторая машина — крытый грузовик с эмблемой Гильдии на борту. Возле него курили и переговаривались человек шесть в брезентовых робах, с крюками и пилами на поясах. Не бойцы. Я понял это сразу, по тому, как они стояли, — расслабленно, без той собранности, что въедается в тех, кто ходит в разломы драться. Эти ходили в разломы работать.

— Носильщики, — сказал Хант, заглушив мотор. Он перехватил мой взгляд в зеркале. — Разделочная бригада. Мы зачищаем, они идут следом и снимают всё, что стоит денег. Шкуры, железы, ядра, минеральные наросты. Тварь после смерти — это туша, Доу. А туша — это товар. — Он кивнул на грузовик, думая, что рассказывает мне что-то новое, но нет ничего нового в подлунном мире, и подобная схема работы была и в Небесной Империи. Воин, который отвлекается на добычу с твари, — это полвоина, именно поэтому к каждому отряду охотников всегда были прикреплены небоевые команды, получающие свой процент с того, что вынесут из разлома, и иные команды получали не меньше охотников. — Турнир будет проводиться в таких же условиях. Вы дерётесь, а кто-то считает добычу. Привыкайте, с большой вероятностью именно по добыче вас и будут оценивать.

Мы выгрузились. Вначале девчонки, а потом мы с Дэмионом, который после того, как Кайзер его отпустил, стал словно выше ростом. И именно его поступок показал мне, что мой противник — опасный человек, который умеет считать на несколько шагов вперёд. Он пытается привязать к себе Дэмиона обещаниями силы, не понимая, что рядом с парнем уже есть тот, кто будет давать ему знания и силу, что привяжет ко мне этого ледяного барса навечно. Такие, как он, живут боем, а Кросс пока только начинает понимать, кто он такой.

Пока я размышлял, Хант уже пошёл к будке КПП, и мы двинулись за ним следом.

В будке сидел регистратор — молодой, прыщавый, с той особой важностью, которую дают человеку маленькая власть и пластиковое окошко между ним и миром. Он глянул на нас, на Ханта, на его пустой рукав, и в лице у него проступило заранее заготовленное.

— Заявка? — спросил он, не здороваясь.

— Хант. Группа из пяти, тренировочный заход, разлом D-четырнадцать, забронирован на сегодня с десяти. — Хант положил на стойку сложенный лист. — Вот подтверждение.

Регистратор даже не развернул его.

— Ваша заявка отклонена, — сказал он скучным голосом человека, повторяющего заученное. — Ожидайте. Вам выделят другой разлом. Когда освободится.

Я смотрел не на регистратора. Я смотрел мимо него, через мутное стекло будки, на площадку за шлагбаумом. Там стояла ещё одна группа — молодняк, моего возраста, шестеро, в одинаковых дорогих охотничьих костюмах с одинаковыми нашивками. А перед ними — мужчина постарше, грузный, в кожаном плаще, и на правой руке у него тяжело блестело кольцо. Печатка с гербом, который мне не было видно.

Хант проследил мой взгляд. Увидел кольцо и громко хмыкнул — тем самым своим хмыком, в котором умещалось больше, чем в иной речи.

— Вот как, — сказал он почти весело. — Значит, коррупция докатилась и до разломов. — Он снова повернулся к регистратору, и веселья в голосе чуть поубавилось. — Заявка прошла в систему. Бронь оплачена. У меня на руках подтверждение с печатью Гильдии. Вызывай начальника.

— Я могу вообще закрыть вам доступ за столь наглые обвинения, — окрысился регистратор. — Сказано — ждите. Заявка прошла ошибочно, разлом занят бароном Крампфом ещё два месяца назад, вот, — он ткнул в монитор, которого нам не было видно. — Барон бронировал первым.

— Вызывай. Начальника. — Хант не повысил голос. Он его опустил, и от этого регистратор на секунду осёкся. — У меня подтверждение, и я пойду до конца. Так что зови того, кто решает, пока я не начал решать сам.

Что-то в том, как это было сказано, пробило прыщавую важность. Регистратор поджал губы, снял трубку, отвернулся и забубнил — я разобрал «грубит», «не понимает», «ошибка системы», «барон оплатил два месяца назад». Через минуту из боковой двери вышел начальник смены — мужик за сорок, с брюшком и усталым лицом человека, которому весь день несут чужие проблемы.

— В чём дело? — Он уже на ходу настроился на отказ; я видел это по тому, как он не смотрел на Ханта, а смотрел в бумаги. — Заявка отклонена, разлом за бароном Крампфом, бронь двухмесячной давности. Произошло наложение, система ошиблась. Сожалею. Вам подберут…

— Вы уверены? — спросил Хант.

И улыбнулся.

Я знал эту улыбку. Видел её всего пару раз, и каждый раз после неё кто-то очень жалел, что довёл до неё дело. Широкая, спокойная, почти добрая. Улыбка человека, который дал тебе все шансы свернуть, а ты не свернул.

Начальник кивнул, не поднимая глаз:

— Уверен. Бронь барона приоритетна, тут уж ничего…

Хант сунул руку в карман. Достал большую, бензиновую зажигалку. И положил её на стойку. Гербом вверх. И я наконец-то рассмотрел этот герб в подробностях. Не знаю, что он значит, но он очень подходил нашему наставнику. Такой же старый, но всё ещё очень опасный зверь, которому не важно, что его грива поседела, ведь клыки всё ещё остры.

Он просто её положил и убрал руку.

— Уберите посторонние предметы со сто… — начал регистратор и осёкся, потому что начальник вдруг стал очень тихим.

Я смотрел на его лицо и видел, как с него сходит цвет. Это был не оборот речи — кровь на самом деле отливала от щёк, оставляя серую, нехорошую бледность. Он смотрел на зажигалку. На герб. И узнавал, и это узнавание говорило об очень многом.

— Я… — Голос у него сел. Он сглотнул. — Простите. Произошла ошибка системы. Разумеется. Ваша бронь в силе.

— Разбирайтесь со своими ошибками сами, — сказал Хант, забирая зажигалку. Голос ровный, будто и не было ничего. — Мы заходим. Сейчас.

— Но барон Крам… — пискнул регистратор.

— Заткнись, — сказал ему начальник, не оборачиваясь. И — Ханту, торопливо, заискивающе: — Вы абсолютно правы. Наши ошибки — не ваша забота. Проходите. Я лично прослежу, чтобы вам никто не мешал. Носильщиков пропустить следом?

— Следом. — Хант уже разворачивался. — И воды нам к выходу. Холодной. Мои ученики устанут, я гарантирую.

Мы пошли к шлагбауму. За спиной я услышал, как регистратор зашипел начальнику — тихо, думая, что не слышно:

— Но Крампф уже заплатил! Что я ему…

— Верни деньги. И извинись, — отрезал начальник тоже шёпотом. — Лично. В ножки поклонись, если надо. Ради барона я с седыми ссориться не буду. Понял? Ни за какие его деньги.

Седыми.

Я катал это слово на языке, пока мы шли мимо баронского молодняка — а они смотрели на нас, и человек с кольцом смотрел тоже, и в его взгляде была холодная, запоминающая злость. Шесть пар глаз провожали нас к разлому, который у них только что забрали. Я встретился взглядом с одним из них — высоким, белобрысым, с породистым надменным лицом, очень похожим на барона. Он не отвёл глаз. Запомнил. Я тоже. Мне плевать, кем он приходится барону, но если он перейдёт от взглядов к делам, то очень пожалеет об этом.

Судя по шевронам на рукавах, ребятки из 22-й школы, а значит, где-то на турнире мы с ними ещё свидимся. Я это понял так же ясно, как если бы прочитал в расписании.

— Хант, — сказала Эйра тихо, когда мы отошли. — Что это было? Они правда просто… отдали нам разлом, за который заплатил барон?

— Отдали, Чен. — Хант не стал объяснять. — Иногда, Эйра, достаточно показать людям, с кем они имеют дело. Не угрожать. Просто показать. Это как твой брат, со своей вечной улыбкой, вежливо просит людей уйти в сторону. — Он сунул зажигалку обратно в карман, и я отметил, что сделано это было крайне бережно. — А теперь забудьте то, что видели. У вас впереди работа, где я буду лишь наблюдателем.

Вот только я не забыл. Я смотрел в спину человеку, который решил мне помочь просто потому, что ему было интересно. Небо, и так было понятно, что за ним стоит тайна, и вот сейчас завеса с тайны начала потихоньку открываться. Зажигалка, перед которой бледнеет администрация разлома, пусть и не самого большого, но факт остаётся фактом. «Седые». Значит, Хант не один, и за его спиной стоят люди, и люди опасные. Седые — обычно значит пожившие, опытные? Раз Хант из охотников, то можно предположить, что он член какой-то организации ветеранов-охотников? И эта организация, о которой он обмолвился вскользь и которой, оказывается, не перечат за деньги. Мой наставник был не тем, кем я его считал. И это означало две вещи. Первая — за моей спиной стояла сила, которую я недооценивал. Вторая, поважнее, — эта сила стояла за моей спиной, а значит, смотрела мне в затылок. А я не любил, когда мне смотрели в затылок. Даже свои.

Особенно свои.

Мы стояли перед разломом и ждали отмашки местного смотрителя, которому пришлось заново заполнять все бумаги, ведь он уже заполнил всё на команду барона. Пока он, высунув язык, по старинке водил ручкой по бланкам, Хант закурил сигарету и сказал:

— Ну что, детишки, есть вопросы?

— Есть, сэр. — Я решил задать вопрос, который мучил меня кучу времени и который я совершенно не понимал.

— И почему я не удивлён, Доу. Ну давай, валяй.

— Почему в школе нас учат рукопашному бою и развитию дара, ведь человекоподобных тварей мало, а когда ядро опустеет, без оружия в разломе ты труп. Гораздо логичнее было бы обучить нас владению оружием. — Улыбка однорукого стала шире, и он повернулся к Дэмиону.

— Кросс, почему ты чаще всего работаешь ледяным копьём?

— Оно мне привычно и удобно, к тому же даёт большую пробивную способность.

— Отличный ответ, парень, но почему именно копьё? — Хант выпустил струйку дыма. Дэмион молчал несколько секунд, а потом поднял глаза на наставника и негромко ответил:

— Думаю, вы знаете, что мой отец был егерем. Когда мой дар начал формироваться, именно он посоветовал мне научиться его контролировать через оружие. Он сказал, что меч — это конечно красиво и благородно, но в разломе тварь с тобой не фехтует, а пытается тебя убить. Так что если твоё оружие будет длиннее, чем лапы твари, то у тебя будет куда больше шансов выжить.

— У тебя был чертовски умный отец.

— Спасибо, сэр. — Дэмион серьёзно кивнул.

— И вот мы видим Дэмиона, который брал уроки владения копьём, судя по тому, как он бьётся, его учили охотники с побережья, именно они славятся лучшими копейщиками.

— Как вы узнали? В команде отца действительно был старик с побережья, который учил меня работать копьём.

— Опыт, парень. Проклятый опыт. Эйра же наоборот пользуется тем, что лучше использовать против людей, ведь так, Ледышка? — Ледяная королева с лёгкой улыбкой кивнула.

— Похоже, вы многое знаете о моей семье.

— Например, что у Цао Два Ножа четыре медали за храбрость и пролитую кровь на службе короне, а также что он ушёл из армии с почётной отставкой, вот только перед этим несколько офицеров-расистов пропали в разломе. Говорят, заблудились в тумане, не дожидаясь офицерского суда чести, на котором им бы предъявили обвинения в изнасиловании. — Хант выпустил дым и продолжил. — А в том разломе, говорят, было очень много холодных ручьёв.

— Это всё домыслы, сэр. Попрошу не распускать слухи о моём почтенном дедушке. — Ответом на возмущённый спич Эйры был смешок.

— Угу, слухи. Пусть будет так, Ледышка. Твоему деду предлагали стать одним из нас, но он предпочёл остаться в семье.

— Одним из вас? — неожиданно вступила Алиса.

— Старый я стал, слишком много болтаю. Так вот, ответ на твой вопрос, Алекс, очень прост. Школа даёт базу, оружие подбирается под бойца уже в академии, ну это если официально.

— А неофициально зачем создавать конкуренцию дворянам с их семейными школами? — Ответом мне была кривая ухмылка, которая сказала мне куда больше, чем любые слова.

Туманная стена распалась, и на нас напали одновременно со всех сторон. Не знаю, сколько их было, я просто не успел сосчитать. Туман скрывал их силуэты, он размывал зрение, и двадцать тварей, о которых крикнула Алиса, ощущались как сотня: серые силуэты вскипали из молока, наливались плотью в момент броска, гасли, проявлялись снова в шаге левее. Стая туманников работала не как тупые твари, что наваливаются толпой. Эти обтекали наш строй, искали, где можно прорваться и ударить в спину. Похоже, они искали меня.

Для этих выродков именно я был слабым звеном. Среди двух B-рангов и двух C стая своим тупым звериным расчётом нашла единственного, кто ощущался как D-ранг, а значит, был самым слабым, и они навалились туда, где, по их меркам, должно быть проще всего прорвать.

Это было почти смешно.

— Кросс, держи левый сектор, их там больше! — Голос Эйры резал туман, как её лёд резал землю. — Колючка, не лезь вперёд, работай с фланга, плетями на отсечение! Мертвец, центр держишь и не высовываешься, на тебя пойдут, я прикрою!

Наша ледяная королева не приказывала, теперь она направляла нас, как опытный командир. Под ногами с треском пошёл лёд: она выстелила вокруг нас неровную звезду твёрдой опоры и тут же подняла по краям зубчатую гряду, утыканную острыми шипами из кристаллического льда, ломая тварям стратегию. После инициации её B-ранг стал ощущаться по-другому, словно она ещё больше улучшила свой контроль. И сейчас казалось, что она удерживала территорию так, будто туман был её собственной гостиной.

Дэмион ушёл влево и просто выпустил наружу своё нутро. Он стал убивать туманников одного за другим. Копьё, сотканное из льда и голодной тьмы, разило, словно безжалостный ворон, выклёвывающий глаз мертвеца. Каждый удар не просто гасил туманника — тьма в наконечнике всасывала серую плоть, не давая ей развеяться обратно в молоко. Двое, трое, пятеро. Дэмион шёл сквозь левый сектор, и за ним оставались гаснущие клочья да зёрна на спёкшейся земле. Ледяной барс решил показать тварям, кто тут настоящий хищник.

А я держал центр.

И вот тут начиналась уже моя личная потеха. На меня рванули четверо, почти разом. Будь я честным D-плюс, мне пришлось бы туго: четыре туманника, бьющие из слепого молока, — это смерть даже для крепкого D-плюс, если рядом нет прикрытия или он не боевик. Я же астральщик и должен был либо отступить под защиту Эйриной гряды и стать обузой для отряда, или же показать, что я могу на самом деле, и я показал. Но на своих условиях, быть балластом — это не моя история, но и показать Ханту что-то за гранью тоже лишнее.

Нож Давида вспорол брюхо первой твари, которая попыталась прокусить мне горло, вот только для меня траектория его атаки была яснее ясного. Тварь перед прыжком создаёт впереди себя проекцию, по которой она перемещается, что-то типа фазового прыжка Тени, но крысюк, на мой взгляд, прыгает куда совершеннее, хоть и на меньшее расстояние, чем они.

Следующий совсем не ожидал, что на его пути окажется мой злобный крыс, который прыгнул из татуировки на полудара сердца позже туманника и оказался сзади его дурной головы. Острые зубы Тени разом перекусили тонкий хребет твари, и от маленького воина ко мне потянулось ощущение бесконечного счастья. Хозяин. Охота. Убивать. Счастье.

Со стороны казалось, что я работаю на пределе, который мог бы выжать предельно одарённый, предельно тренированный D-плюс, — и ни на волос выше. Но на деле я тестировал свой доспех духа. В каком бы теле я ни был, но если ты выучил когда-то технику, то повторить её — это лишь дело практики. Энергия стекала точно в ту точку, где сейчас войдёт коготь, гасила удар и тут же уходила, не оставляя свечения. Со стороны — мальчишка, который каким-то чудом успевает уводить тело из-под каждой лапы. Везучий. Очень везучий. Неестественно везучий — но везение не запрещено, а то, что я отличный рукопашник, знает и Хант, и ребята, которых нужно будет научить доспеху, как только я сумею придумать приличную легенду, откуда мне это известно.

Новый туманник проявился справа — я уже разворачивался ему навстречу, нож пошёл снизу вверх, в проявившееся брюхо и следом грудь, и тварь лопнула просто потому, что её приём был слишком однотипен, мне даже не пришлось придумывать что-то новое. Следующий оказался умнее и хотел атаковать мои ноги, но короткий шаг назад — и его собственный бросок пронёс его мимо, на лёд Эйры, где он заскользил, и я добил его в загривок. Пятую тварь я не заметил и чуть не поплатился за это, но он не дошёл. Его срезала плеть Лины — тонкий воздушный жгут пришёл с фланга и развалил тварь надвое прежде, чем она коснулась земли.

— Мертвец, не зевай, — бросила Лина, не оборачиваясь. — С тебя должок.

— Запиши на мой счёт, — сказал я с усмешкой, всаживая нож в очередного ублюдка.

Небо, как же это прекрасно — чувствовать наполненность ядра, а твоё тело закрыто доспехом духа. Разница с полудохлым E-рангом просто колоссальна. Да, кто-то скажет, что я всё ещё слабак, и по сути это так, но объём ядра — лишь потенциал, куда важнее знания техник и правильное их применение, а уж в чём-чём, в этом-то я могу дать фору многим местным.

Я давно — слишком давно — не дрался вот так. Не выживал, не прятался, не цедил силу по капле под чужими взглядами, а просто дрался, всем телом, всем нутром, чувствуя, как старые навыки просыпаются в новом теле и ложатся в руку, будто и не было двух веков и одной смерти между. Туман, твари, кровь, лёд под ногами — и я посреди этого, живой, как не был живым уже очень долго.

Кадавр-ядро в груди пело. Чёрное солнце ворочалось сыто и довольно, подкидывало силу, и я брал её, чтобы использовать по полной. Неделя — и я снова буду залит под самое горлышко, но тут сила вливалась в меня сама, и я мог атаковать вновь и вновь, не боясь, что ядро покажет дно.

Тень, вкусив мерзкой крови туманника, ощерился и рвался в бой, но для честной схватки с D-ранговыми тварями он был слишком слаб и поэтому годился лишь для скрытых атак. Я чувствовал его нетерпение как своё — горячий, жадный зуд под кожей, там, где на предплечье свернулась татуировка. Слуга хотел охоты. Слуга заслужил охоту, но эта охота будет под моим контролем. Никаких атак в лоб, только точные атаки со спины.

Стая давила. Это была не та ленивая, придавленная аурой Ханта мелочь, что встретила нас вначале, — эти лезли зло, отчаянно, будто их толкало что-то сзади. Я держал центр, и на меня выкатывалось по одному, по два, и каждый из них умирал, давая мне новую информацию о том, как я изменился после инициации. Тень забрал жизнь ещё у пары туманников. Лёд под ногами трещал и тут же обновлялся — Эйра не давала ему расколоться, держала нам опору и одновременно лепила гряды, направляла поток тварей в узкие горла, где их встречала тьма Дэмиона. Красивая и слаженная работа, удивительно, но Хант нас хорошо натаскал чувствовать плечо соседа. Благодаря Алисе ни одна тварь не могла подобраться к нашим спинам незамеченной, а Лина танцевала со своими плетьми, не давая им проникнуть физически. И всё равно что-то шло не так.

Я почувствовал это раньше, чем понял. Туман вокруг был неправильный. Туманники гасли — а ощущение угрозы не спадало, держалось плотным, ровным, будто мы рубили не стаю, а её отражение, а сама стая стояла в стороне и ждала. Дэмион ушёл в выпад за тварью, которая вдруг оказалась дальше, чем виделась, — провалился, чуть не открыл спину. Эйра тут же метнула острые как бритва кристаллы льда в силуэт слева, и они прошли насквозь, потому что твари там уже не было.

— Стая редеет, — раздался голос Алисы откуда-то сбоку. Зрящая была совершенно спокойна, но я слышал под её спокойствием напряжение. — Мелочь почти вся, но крупная точка не лезет в бой. Она водит остальных. Она… ребята, она нас обманывает. Большая часть тварей были простыми мороками, я только сейчас осознала. Тварь показывает нам тварей, которых нет, чтобы мы били в пустоту и открывались.

У стаи есть вожак, и это куда интереснее. Судя по всему, кукловод или нечто подобное. Стоило мне это осознать, как я его почувствовал. Это был крепкий D-плюс ранг твари со способностями кукловода. Тварь, которая в этом разломе доросла почти до вершины, до того порога, за которым рядовой туманник готовится сражаться с такими же, как он сам, за статус альфы, используя при этом других туманников. Выродок был ещё молод, но уже активно шёл к новым вершинам и уже умел отлично использовать главное оружие своего вида — обман.

Она не показывалась. Она дёргала за нити: тут ложный силуэт, там фантомный бросок, и команда на долю секунды велась, тратила удар на пустоту, открывала шов. Эйра выругалась — её лёд ушёл в тень, которой не было. Дэмион провалился в выпаде, едва не подставив спину.

В обычном разломе это бы не сработало. Но это был туман, где зрение лгало само по себе, а тварь делала ложь оружием. И наша команда, уничтожившая уже пару десятков обычных тварей, всё ещё не могла устранить основную угрозу — потому что он бил не по телу, а по их глазам.

— Что, детишки, нужна помощь? — раздался голос Ханта.

И тут ответила Алиса, беря на себя ответственность за решение. Девочка выросла, и выросла серьёзно.

— Хант, не вмешивайтесь, — сказала она тоном, который не подразумевал каких-либо споров. Я услышал, как изменился её голос: из координатора, раздающего цели, она стала кем-то ещё. — Я её вижу и понимаю, что она делает. Беру командование на себя.

Я скосил взгляд туда, где должен был стоять Хант, — и едва различил его силуэт в молоке. Он не двигался. Он мог одним усилием своей ауры придавить вожака D-плюс к земле, размазать его волю, кончить бой за секунду. Он этого не сделал. Он стоял и смотрел, и я понял, что он ждал именно этого — момента, когда кто-то из нас перестанет отбиваться и начнёт думать.

— Работай, девочка, — сказал он Алисе и отступил ещё на шаг в туман, вновь превращаясь из наставника в обычного наблюдателя.

То, что сделала Алиса дальше, я буду помнить долго.

Она перестала вести нас голосом. На миг команда осталась без глаз — и я почувствовал, как все мы на секунду ослепли по-настоящему, как страшно стало ребятам без её ровного «слева, справа, держи». Дэмион замер с занесённым копьём, он водил головой, словно дикий зверь, не понимая, куда бить. Лина прижалась спиной к Эйриной гряде, держа свои плети наготове, но цели не было. Туман сомкнулся плотнее, и я ощутил, как вожак, почуяв, что глаза команды погасли, толкнул на нас остаток стаи в последний, злой рывок, пользуясь нашей слепотой.

Я держал центр вслепую, но мне не нужны были глаза, чтобы сражаться тут. Я уже настроился на такой бой, да и Тень активно помогал мне, подсказывая об опасности. Кожей ловил уплотнения воздуха и резал по чутью, потому что чутьё у меня было старше любого здешнего зрения. Но я один не мог прикрыть всех, а остальные сейчас были глухи и слепы, и если бы рывок пришёлся на Лину или зашёл Эйре в спину… А потом туман перед нами пошёл рябью, но не от твари, а от тихой девочки Алисы Грей. Она делала то же самое, что и её враг. Она лгала туману его же языком.

Я видел, как из серого молока соткалась она сама, а затем появилась ещё одна, а затем третья, потом четвёртая. Копии, тающие сверху вниз, движущиеся с задержкой и опережением, как тени, отброшенные разными источниками. Они пошли в разные стороны, рассыпались веером, и каждая была безупречна — я, знающий, что они ложные, и то на миг повёлся, дёрнулся взглядом не за той. Вожак заметался — он не понимал, которая настоящая, его собственное оружие обернулось против него, в тумане появился второй обманщик, и обманщик был куда лучше, пусть и менее опытный. Он ткнулся за одной копией, за другой, тратя на пустоту те самые доли секунды, которыми только что обкрадывал нас. А потом настоящая Алиса исчезла.

Не спряталась, а реально исчезла. Я смотрел прямо на то место, где она стояла, и видел сквозь неё туман — будто она натянула на себя то, что было за её спиной, скопировала задний план на передний и стала прозрачной дырой в воздухе. Свет, что шёл от наших фонарей, обтекал её. Тварь, глядящая на неё спереди, видела то, что за ней. Тварь, глядящая сзади, видела то, что перед ней. Алисы не было — была пустота в форме отсутствия Алисы.

И из этой пустоты она ударила, используя свой самый опасный клинок — Дэмиона Кросса. Она просто сказала, тихо, из ниоткуда, точную цель:

— Отморозок. На двенадцать часов от тебя. Дистанция четыре метра, на ладонь ниже твоего горла, там настоящий вожак. Бей!

Дэмион не сомневался ни мгновения и тут же нанёс удар в пустоту, и пустота оказалась вожаком. Остриё его копья вошло туда, где тварь считала себя невидимой, в позвоночник за основанием черепа, в ту самую пульсирующую точку, которую Алиса видела даже сквозь чужой обман. Вожак проявился — впервые за весь бой, большой, серо-стальной, с тяжёлой башкой и слишком умными для зверя глазами. Проявился на одно мгновение, уже корчась в агонии.

И Эйра вбила в него заготовленный лёд. Гряда взметнулась из земли копьями, пробила тварь в трёх местах, пригвоздила к земле, а Дэмион добил, пробив череп вожака, и тот лопнул, выплеснув серую плоть, которая уже не собралась обратно.

Туман дрогнул и начал стремительно светлеть.

Без вожака, что держал стаю в кулаке, остатки туманников потеряли волю — заметались, и мы их добили почти мгновенно. Туман стоял редкий, посветлевший, мёртвый. Под ногами — серые клочья, тающие в пыль. Где-то сзади уже сопели носильщики, подтягиваясь с крюками и мешками к тушам, что не успели развеяться, выдирая ядра и наросты. Работа. Тварь после смерти — товар.

Я стоял, дышал, слушал своё тело и радовался изменениям. Сражайся я сейчас с Костоломом, то он бы не продержался против меня и тридцати ударов сердца.

Хант спокойно вышел из большого клочка тумана.

Он шёл к нам неспешно, единственной рукой доставая из кармана зажигалку, чиркнул, поджигая сигарету. Убрав её обратно в карман, он выпустил струю дыма.

— Неплохо, — сказал он. — Вы держались все вместе и работали как надо, но думаете пока медленно, и это плохо, но хорошо, что думаете. В целом ваша стратегия сработала бы и без финального аккорда, но без него это было бы слишком долго. — Он сделал новую затяжку и продолжил: — Эйра, у тебя отлично вырос контроль, но ты всё так же не любишь ближний бой, что делает тебя уязвимой против грубых атак. Сегодня их не было, но не всех врагов можно победить на расстоянии. Лина, ты сегодня отлично сработала, точность как всегда прекрасна, но та же самая проблема, что и у Эйры. Теперь слушай о себе ты, Отморозок.

— А что я, сэр. Вроде всё сделал правильно, — Дэмион картинно крутанул копьё и растворил его в воздухе.

— Всё так, парень, но сегодня я увидел у тебя куда больше жестокости, чем нужно. Подумай об этом, излишняя жестокость вредит.

— Спасибо за совет, наставник.

— Алекс Доу. — Он усмехнулся и выпустил облако дыма. — Кто-то скажет, что тебе повезло, но я вижу, сколько подготовки за этим везением. Как я понимаю, ты умудрился подчинить себе духа? — Вот же глазастый, этот однорукий.

— Да, сэр. Это крыса, но она уже показала себя полезной.

— Серьёзная заявка на интерес. Владыки духов — редкая ветвь для астрала, мой совет: на турнир прибереги своего зверя на финал.

— Спасибо за совет.

— Не за что, Доу. А теперь переходим к звезде этой операции. Алиса Грей, ты выиграла этот бой. Не Кросс, который убил вожака, а именно ты. Ты переиграла тварь, которая обманывает зрение, — на обмане зрения. Влезла ей в её же ремесло и сделала лучше. — Он покрутил зажигалку. — Я смотрел, как ты натянула на себя пустоту. Стала ничем. Твои способности оказались куда многограннее, чем я думал. Не зря Йенсен хотел тебя к северянам.

Алиса молчала, но то, что ей приятно, выдавали горящие скулы.

— «Четырёхрукая», — сказал Хант с лёгким презрением, будто пробуя старое имя на зуб и находя его несвежим. — Кто тебе дал такую глупость? Длинно, неудобно, и про руки, которых у тебя четыре только в фокусе. А суть твоя не в руках. — Он помолчал. — Твоя суть в том, что ты только что была — и не было тебя. Что тварь смотрела в упор и не находила. Морок — вот ты кто. Наваждение. То, что человек видит, а потом не может поклясться, что видел. — Он кивнул, решая. — С сегодняшнего дня твой позывной Морок. Возражения есть?

Возражений не было. Алиса открыла рот, закрыла. Потом сказала тихо:

— Морок. — Будто примеряла. — Хорошо.

— Вот и чудесно, а теперь нам пора назад пить холодную водичку…

Хант пришёл ко мне в тот же вечер, когда все уже разъехались по домам. Я почувствовал его присутствие раньше стука. Его аура, которую он так тщательно скрывал, а сегодня выпустил наружу, теперь была для меня понятна, и я мог засечь этого опытного охотника. Пусть я не был полноценным сканером, как другие астральщики, но сама стихия помогала мне искать и находить.

Он мягко вошёл во флигель и принёс с собой запах табака и сырого вечера, оглядел нижний зал флигеля и хмыкнул, увидев тренажёр, который я сделал для Алисы.

— А ты тут неплохо устроился, Доу, — он кивнул на мой импровизированный зал. — Пошли пообщаемся в более удобном месте.

Я кивнул ему и направился к лестнице. Однорукий поднялся за мной на второй этаж, сел на табурет в комнате, а я сел на кровать.

— Тихо тут у тебя, прямо благодать. Удобно не отсвечивать, когда не надо.

Он был прав и знал, что прав. Я молчал. С Хантом правило простое: кто заговорит первым, тот первым и откроется. А открываться я не люблю, на мне и так долг перед этим человеком.

Он достал свою любимую зажигалку и крутанул её на пальцах, а потом спросил:

— Не против, если я закурю?

— В отличие от вас, я здесь лишь гость на птичьих правах. Как я могу вам что-то запретить? — усмехнулся я в ответ на вопрос.

— Я отдал ключи тебе и, пока их не забрал, хозяин этого места — ты, а я привык договариваться, когда есть такая возможность, — он внимательно смотрел на мою реакцию.

— Тогда курите в окно, не очень люблю запах сигарет.

— Твоё право, — он открыл окно и, сев на подоконник, закурил. — Я тоже не курил, пока ходил в разломы. Твари чуют резкие запахи, а сигареты, кроме людишек, в том мире никто не курит, — Хант выпустил струю дыма в окно и продолжил: — Да ты не дёргайся так сильно, Алекс, — сказал он без перехода. — Жилы тянуть не буду. Я пришёл подтвердить наши договорённости на инициации.

Я кивнул и спросил:

— Вы наконец-то решили, что я буду должен?

Он добродушно рассмеялся и покачал головой.

— Нет, Мертвец, но кое-что я тебе расскажу. Твою историю и манок я отдал братьям по ордену. Деталей про орден ты не получишь, но, зная твою голову, ты уже и так понимаешь, что он состоит из ветеранов разлома. Если дорастёшь, то, возможно, тебя туда и позовут.

— И почему они будут помогать безродному парню? — в ответ на этот вопрос лицо Ханта превратилось в маску, полную жестокости и злобы.

— Потому что ты не бил в спину в разломе тому, кто вошёл вместе с тобой. Мы не кружок благородных девиц. Среди моих братьев полно редкостных ублюдков с руками по локоть в крови, но мы никогда не трогаем детей. Вы — будущие империи, а Кайзер посягнул на это будущее, — его голос был холодным и острым, как заточенный нож, сверкающий под луной в зимнюю ночь.

— Вы хотите сказать, что помогают не мне, а просто защищают свои принципы?

— Вот за это ты мне и нравишься, Доу, — Хант выпустил новую порцию дыма. — Умён не по годам. Всё несколько сложнее, но общую суть ты уловил. Кайзером занялись те, кто может объяснить ему, что так поступать нехорошо, а ещё очень нехорошо запускать свою наглую лапу в имперские арсеналы. Так что выдохни. В ближайшее время за тобой никто не придёт, по крайней мере от Германа Айронфеста. Тому, кто тебя заказал, сейчас будет не до тебя. У него своих забот полон рот.

— А у ордена есть имя? Я слышал, как тот пузатый, когда отчитывал регистратора, сказал что-то в духе: «Я не буду ссориться с седыми».

— Не только умный, но ещё и умеешь греть уши, — Хант перекинул сигарету в другой уголок рта и произнёс: — Нас называют Седые Львы. Большего тебе не стоит знать, захочешь — сам накопаешь.

— Спасибо и на этом.

— Кушай с булочкой и не подавись.

В моём мире такие назывались тайными стражами секты. Те, кого ставят сторожить молодняк, а на деле они доносят старейшинам, кто из учеников прорастёт во что-то опасное. Я таких видел. Я таких хоронил. И вот один сидел напротив меня на скрипучем табурете и крутил зажигалку культёй несуществующей руки.

Я повторил главный вопрос, который был абсолютно логичен в устах парня из детского дома:

— Так всё-таки что я буду должен?

Хант усмехнулся. Той усмешкой, от которой у людей с более слабой волей подгибаются колени.

— Сначала выиграйте турнир, а потом разберёмся.

Вот так. Ни цифры, ни срока, ни бумаги. «Потом разберёмся». Самая дорогая фраза из всех, что я слышал в этой жизни. В неё помещается что угодно. В Небесной Империи так говорили те, кто давал тебе жизнь взаймы и не торопился назвать процент. Процент всегда оказывался выше, чем ты ждал.

Но деваться было некуда, и мы оба это знали. Я кивнул.

— Турнир так турнир. Понял и приложу все усилия, чтобы выиграть.

— Вот и славно, Доу. И спасибо тебе за то, что подсветил Алису. Она действительно нечто.

— Она моя подруга, и любой, кто протянет к ней руки, лишится их.

— Я прекрасно тебя понимаю, а ещё вижу, что к ней неровно дышит Дэмион. Так что малышка под хорошей защитой, а тебе стоит немного по просвещаться.

Он сунул руку за пазуху, бросил мне на кровать книгу, которую я поймал в воздухе. Старая, в потёртой коже, на корешке тиснёный герб империи и название: «Дуэльный кодекс».

— Это тебе стоит изучить до турнира, — Хант кивнул на неё. — Алисе и Лине без надобности, они в личные поединки не полезут. Эйра этот кодекс неплохо знает и сама, хоть и не дворянка, но старые цинланские семьи мало чем от них отличаются. Дэмион знает необходимую базу. А вот тебе, — он ткнул в меня зажигалкой, — с твоим талантом влипать на ровном месте надо вызубрить от корки до корки. Турнир — это турнир, но кроме него есть ещё и мир вокруг, который может привести тебя на дуэльную арену, где есть свои правила. Кто их не знает, того в лучшем случае попросту опозорят. А в худшем — вызовут и убьют по всем законам. И ты ничего не сделаешь. Потому что сам под эти законы подписался, когда вышел в круг.

Я взвесил книгу на ладони и кивнул. Хант был прав, мне действительно стоит знать правила, как один благородный может безнаказанно убить другого. Я оценил его жест и ответил:

— Спасибо.

— Не за что, — он помолчал, глядя на меня так, как смотрел всегда. Этот взгляд работал сканером. — А теперь скажу одну вещь. И больше к ней не вернёмся.

Я внутренне подобрался.

— Я думаю, ты бастард, — сказал просто, как о решённом. — Чей-то нагулянный, из родовитых. И кто-то из старших тебя ведёт. Может, ты сам про это не знаешь. Может, знаешь. Мне без разницы. Но за тобой кто-то стоит, и этот кто-то помогает тебе выжить.

От его слов на моём лице не дрогнул ни единый мускул.

— Почему вы так решили?

Хант улыбнулся, и в этой улыбке было двадцать лет разломов и человек, которого нечем удивить.

— Сегодня ты окончательно прокололся. Технике владык духов не учат в школах. И в академиях не учат. А ты подчинил себе духа, пусть слабого, но духа, а не просто мелочь с изнанки мира. Это семейное знание, что передают лишь кровным родственникам, из рук в руки. За порог рода такое не выносят, — он развёл единственной рукой. — Не бывает так. Либо у тебя род есть, который тебя прячет, либо кто-то это в тебя вложил. И так, и эдак — за спиной у тебя кто-то стоит. Вот и вся арифметика. Если ты действительно не знаешь, чьей ты крови, то рекомендую ещё раз проштудировать список Меча и Чаши, а там внимательно поискать рода владык духа.

Небо, а он умён. Сложил два и два и почти попал. Да мимо, но кто же будет предполагать, что перед тобой не бастард, а чужак из другого мира, попавший в тело мальчишки из приюта.

Бастард с покровителем. Чистая версия. Логичная. Выведена из того, что он видел своими глазами: дух за плечом, труп C-ранга в разломе, мальчишка, который знает и умеет больше положенного. Хант — охотник. Охотник идёт по следу и не выдумывает зверя, которого не видел. Он шёл по моему следу и вышел к бастарду. Потому что бастард объяснял всё, а в перерождение двухсотлетнего мастера ему верить не пришлось. В такое он бы и не поверил.

И мне это было на руку. Кто думает, что тебя разгадал, тот копать перестаёт. Хант разгадал. Пусть.

— Допустим, — я смотрел ему в глаза. — Допустим, вы правы. Что тогда?

— Тогда ничего, — он слез с подоконника, и в комнате сразу стало тесно. — Я тебе на инициации сказал и сейчас повторю. Плевать мне, чей ты бастард и кто тебя ведёт. Меня это не касается, покуда не касается моей команды. Дерись. Побеждай, дальше будем разговаривать и решать, как будем жить дальше, а пока просто живи и постарайся не впутать в свои проблемы остальную команду.

Он затушил окурок о стену снаружи окна и убрав его в карман, пошёл к лестнице, но у двери резко обернулся.

— И вот ещё, — зажигалка крутанулась и легла в кулак. — Ребята Снега тебе передают привет.

Я тут же насторожился. Неужели Бюро что-то пронюхало, и я не отследил какие-то хитрые чары на той рухляди, на которой проводился замер?

— Помнишь, я говорил — Снег просил твои замеры после инициации? — Хант смотрел на меня, и я кивнул. — Так вот, Стоун своё дело сделал, как и ты своё. Раз ты дорос до D-плюс, как он и хотел, то тебе помогут. Завтра придёт человек, принесёт бумаги на повышенную стипендию от Бюро. Официально, конечно, она будет от какого-то мецената, но я считаю, что ты должен знать правду.

Моя паранойя медленно успокаивалась, а внутри головы медленно укладывалась логика происходящего.

— В чём подвох?

— Умный мальчик, — Хант усмехнулся. — Подвоха в обычном смысле нет. Деньги настоящие. А вот зачем это Бюро — слушай, тут есть кое-что куда важнее денег, — он понизил голос, хотя поблизости точно никого не было. — Бюро не хватает интересных людей, Доу. Появляется кто-то странный. Слишком сильный для ранга. Слишком везучий. Непонятный или делающий что-то нестандартное, например лезет в одиночку чистить разломы. И у системы появляется всего два пути. Первый — прийти, заломить руки, утащить в подвал и разбирать, пока не сломается. Дорого. Грязно. Половина ломается раньше, чем из них вытрясут что-нибудь стоящее. А это невыгодно, и именно это слово принц Кассиан ненавидит больше всего на свете, — он сделал паузу. — Второй же куда проще: дать денег. Стипендию, статус, перспективу. Привязать золотом, посадить на виду и смотреть годами, что из тебя вырастет. Дёшево. Чисто. И объект сам приходит отчитываться раз в квартал. Снег выбрал второе. Это не подачка, скорее поводок, только мягкий.

Вот, значит, как.

Я ждал и опасался наручников. Мне же протянули кошелёк. Бюро не собиралось меня хватать. Бюро собиралось меня кормить и смотреть, как я ем. И отвертеться я толком не мог. Сирота-отброс, которому суют стипендию, и вдруг отказывается? Кто бежит от денег, кроме того, кому есть что прятать. Снег вязал меня одним росчерком, пальцем не тронув. В Небесной Империи так работали лучшие из дворцовых крыс. Не сажали в клетку. Делали так, что ты входил в неё сам. Снаружи-то холоднее.

— Понял, — сказал я. — Меня берут под колпак, и мне же за это платят.

— Соображаешь, — Хант почти одобрительно кивнул. — Другой на твоём месте обрадовался бы деньгам и не задумался. Ты задумался. В этом и беда твоя, Доу. Ты слишком умный для восемнадцатилетнего щенка из приюта без покровителей. Рано или поздно кто-нибудь это приметит, так что рекомендую к этому моменту иметь хорошую непротиворечивую легенду.

Он толкнул дверь.

— А бумагу подпиши, — бросил напоследок. — Глупо отказываться от денег, которые тебе и так навяжут. Бери золото и пускай его в дело. Снаряжение стоит денег, как и жизнь в столице графства. Снег, а точнее его люди, будут смотреть за тобой в любом случае. Так пусть хоть платят за просмотр.

— Спасибо за совет, мистер Хант.

— Всегда пожалуйста, а книжку начни читать как можно раньше, — дверь за ним закрылась с лёгким стуком, а я остался сидеть на кровати с книгой в потёртой коже…

Мне снился мой брат. Мой прекрасный и жестокий брат-тигр. Он был таким же, каким я запомнил его в последний день своей жизни. Могучий, покрытый кровью врагов, с оскаленными клыками, с которых стекала слюна, смешанная с кровью. Но вместо демонических пустошей он был в своей родной стихии, в древнем царстве духовных зверей. Словно почувствовав мой взгляд, он обернулся и громогласно рыкнул.

Я проснулся от того, что в открытое окно летели громогласные звуки прямотока какого-то придурка, думающего лишь о себе. В другой момент мне бы хотелось его убить, но сейчас на моих губах блуждала улыбка. Пусть во сне, но я увидел брата и слышал его последний рык, который говорил, что пусть пройдут века, но он меня найдёт.

— Я тоже скучаю, Лао Бай. Пусть они даже не думают, что какие-то сраные клятвы щенка удержат меня от того, чтобы я тебя нашёл. Любой, кто встанет на моём пути, сдохнет. Даже если мне снова придётся обновить императорскую династию…

Мысли плавно перешли от брата к текущей ситуации. В этот раз мой путь к вершинам выглядел куда быстрее, чем от раба-военнопленного до побратима второго принца. Здесь меня всеми силами тянут к вершинам. Вопрос только зачем? Ладно клятвы пацана, но Хант. Однорукий ветеран из ордена Седых Львов хотел, чтобы я стал звездой, но зачем ему это? В логичную историю, что он хочет стать значимым, мне уже не верится. Не после того, как одного лишь знака ордена хватило гильдейскому чиновнику, чтобы расторгнуть сделку с бароном. Нет, тут что-то ещё. В то, что он один из тех, кто будет до последнего защищать молодое поколение, я вполне верю. Видел таких, они были готовы сдохнуть, но дать шанс молодняку выжить.

Самое интересное, что мне куда больше понятны мотивы Снега. Там всё просто, система есть система. Сам виноват, что полез чистить разломы, пока был слаб, и теперь за мной приглядывают, но Хант прав: деньги не будут лишними, а ещё этот же пригляд можно использовать в восхождении на вершину. Клятвы пацана не дали мне вариантов, значит, буду лезть наверх, выполняя их одну за другой, и одновременно буду становиться сильнее, чтобы в один прекрасный момент разорвать этот дурацкий контракт. Услышь подобное любой нормальный одарённый, сказал бы, что это невозможно. Я же скажу, что нет ничего невозможного, весь вопрос в сложности этого мероприятия.

Люди Снега не стали заморачиваться и попросту вызвали меня с помощью СМС в кабинет Марты. Мы не успели толком даже пообщаться, как к ней без стука зашёл серый невзрачный человек с небольшим кейсом для документов. Вежливо поздоровавшись, он, не представившись, достал бумаги и ткнул, где мне необходимо расписаться. Отдал одну копию мне, вторую Марте и, забрав третий экземпляр, ушёл не прощаясь, сказав, что с завтрашнего дня моя стипендия увеличивается и кроме пятисот кредитов от социального фонда мне будет направлена ежемесячная поддержка в тысячу кредитов. На слова Марты, что тогда социалка должна будет отмениться, он усмехнулся и, застегнув кейс, вежливо сказал:

— Эта стипендия не учитывается ни одним фондом, так что молодой человек будет получать обе стипендии, а если возникнут сложности, то прошу вас лично связаться со мной, и наши юристы очень доходчиво объяснят ситуацию начальнику любого уровня. Надеюсь, вам это понятно? — В голосе этого невзрачного клерка внезапно прорезалась сила, когда он положил свою визитку на стол, и, судя по качеству исполнения, одна визитка стоила дороже туфель на ногах Марты.

— Прекрасно вас поняла.

— Тогда не буду задерживать вас. Молодому человеку нужно поставить посещения вашего учреждения за этот и следующий кварталы. А дальнейшее будет зависеть уже от него. — Он закрыл за собой дверь, и Марта вопросительно посмотрела на меня, словно ожидая ответа, но я пока не понимал, что ей сказать, поэтому просто спросил в ответ:

— Я сам не знаю, что это было.

— Это был чиновник из столицы графства. Судя по бумагам, которые он дал, тебя взялись курировать серьёзные люди. Алекс, ты просто не представляешь, как я счастлива, что у тебя получилось выбраться.

— Не без вашей помощи, Марта.

— Не смеши меня. Я лишь делала свою работу и немного помогла в рамках своих компетенций.

— Не скажи вы, что меня кто-то искал, то возможно, этой встречи уже и не было бы.

— Алекс. Ты всё-таки влез в криминал? — Эта милая женщина смотрела на меня и ждала ответа. Я ощущал её страх, но это был страх не меня, а за меня.

— Марта, я чист перед законом. — Сказал я с улыбкой. — Иначе этих бумаг я бы не увидел. Просто, ваше искреннее беспокойство помогло мне понять, что мир не без добрых людей.

— И это хорошо. Удачи на турнире, выложись на максимум и покажи всем этим зазнайкам, что даже сирота может быть среди лучших…

Выйдя из мэрии, я перечитал то, что подписал. Мне обещали повышенную стипендию, так как достиг необходимых показателей. Официально — от какого-то фонда поддержки одарённой молодёжи, имени которого я раньше не слышал и больше не услышу. Доступ на курсы по разломам, которые ведут гильдейцы. Всё это давало мне статус перспективного ученика, но куда важнее, что они давали мне деньги, которые я превращу в собственный ресурс для возвышения.

Я держал лист в руках и думал о том, что только что добровольно надел на себя ошейник. Красивый, мягкий, с деньгами вместо шипов. Бюро будет смотреть за мной, нет, не так. Бюро уже смотрит, а у меня впереди ещё два трупа, которые ещё не знают, что они трупы. А насчёт Бюро — да, я буду брать его золото и обращать в силу, которой они же потом испугаются.

В Небесной Империи я видел, как ломают людей мягко. Не пытками — милостями. Дворцовые мастера интриги знали: загнанный в угол человек дерётся, а осыпанный дарами засыпает. Дай врагу должность, дом, жалованье, и он сам обрастёт тем, что побоится потерять. А кто боится потерять, тем легко управлять. Снег играл ровно эту игру, и играл хорошо. Я узнавал почерк. Узнавал — и всё равно подписал, потому что выбора, по сути, не было. Отказ кричал бы громче любой подписи.

Деньги легли на счёт через два дня, и я тут же сделал то, что сделал бы любой одарённый, на которого свалились неожиданные деньги. Правильно, он бы стал усиливаться, и я поступил именно так, как и должен был.

Купил несколько очищенных ядер, далеко не самых лучших. Мне надо, чтобы в моём деле стояла строка «экономный». Важно, что они были достаточно чисты, чтобы кормить нормальное ядро без той дряни, что сидит в дешёвке и оседает в каналах ядом. Мне это не грозит, но зачем им это знать?

Скоро мы все вместе выдвигаемся в Вэйхолл, и всё время до самого старта мы прожили в звенящем напряжении. Так живут перед грозой, которую уже видать на горизонте.

Хант гонял нас злее обычного.

— Забудьте, как рубили туманников, — говорил он, меря зал шагами с незажжённой сигаретой в зубах. — Тварь прёт на тебя честно. Человек — нет. Человек улыбнётся и пырнёт в спину. Притворится, что выдохся, и подловит, когда расслабишься. На турнире вы деретесь против людей. А люди думают и используют свои мозги.

Я слушал и про себя кивал. Всё это я знал давным-давно. Такие вещи были написаны кровью в трактатах множества сект, но в отличие от книгочеев я прочувствовал всё это дерьмо на своей шкуре. И Хант был таким же практиком. Слушать, как однорукий охотник выводит те же законы бытия из своего личного опыта, было приятно. Он действительно был хорошим наставником, пусть и мутным, но кому-кому, а не мне на это жаловаться. Плевать, что я перерос его наставления на десятки лет, но вспомнить базу никогда не будет лишним. Заодно буду на одной волне с ребятами.

Книгу я прочитал буквально за вечер. Дуэльный кодекс оказался занятной штукой. Свод правил, по которым здешние дворяне резали друг друга веками и обставляли резню так, чтоб выглядела законом. Право вызова. Право отказа. Поединок до первой крови. Поединок до смерти. Секунданты, оружие, границы круга. Кто кого может вызвать, а кого не смеет. Когда отказ — это право, а когда — несмываемый позор, после которого тебя не пустят на порог ни в один приличный дом. Я читал и узнавал свой собственный мир. Те же законы. Те же лазейки. Та же кровь под красивыми словами. Дай человеку силу, и он сразу выдумает правила, по которым сильный убивает слабого и остаётся чистеньким.

В Небесной Империи это называлось ритуальным поединком, и я однажды убил так человека, которого не имел права трогать иначе. Загнал его в рамки им же чтимого обычая и зарезал по всем статьям, а его родня молча проглотила, потому что обычай был соблюдён. Кодекс — это не про честь. Кодекс — это про то, как убить и не запачкаться. Я это знал две жизни назад. Местная книжка просто напомнила.

Главы про то, чего нельзя, я выучил наизусть. Кодекс был картой минного поля, и каждую мину я запомнил. В целом, если всё максимально упростить, то выглядело так, что дворянин не может вызвать другого дворянина на два статуса выше. То есть барону не бросить вызов герцогу. Так и простой одарённый не может бросить вызов дворянину, зато если произошла обратная ситуация, то считается, что в момент вызова дворянин возвысил тебя до своего уровня, и это было крайне важным моментом. Ведь этот момент можно использовать, если знать как, а я знал.

Вызванный выбирает оружие, вызывающий — место. О времени договариваются секунданты, и ещё было смешное правило, что нельзя использовать техники, которые на ранг выше ранга слабейшего из дуэлянтов. Небо, ну сколько же тут условностей, но в целом это будет весело.

Перед выездом в Вэйхолл Эйра собрала всех в Погребальном Звоне, где мы заняли её любимый кабинет. Во вторник тут было тихо и спокойно, арена внизу пустовала — гладкий круг утоптанного песка под холодным светом, где по пятницам люди ломали друг другу кости за деньги толпы. И, глядя на него с высоты второго этажа, я понял, что соскучился по старому доброму мордобою. Мне нужны новые противники, чтобы я быстрее начал управляться с этим телом. По ощущениям, когда-то давным-давно, а на деле прошло не больше трёх месяцев, как я вышел на этот песок и конферансье выкрикнул надо мной имя «Мертвец», глянув на мои шрамы, и теперь это имя ко мне прилипло.

Здесь, наверху, было тихо и дорого. Тёмное дерево, мягкие кресла, тяжёлые шторы. Территория госпожи Чен, где никто не может оспорить её приказ. Это там, внизу, Эйра дралась за право отказать жениху. Наверху же она правила. Персонал кланялся ей, а охрана подчинялась без слов. В этих стенах она была не загнанной невестой с браслетом под рукавом, а полноправной хозяйкой. Ведь именно на её имя было зарегистрировано это заведение.

Мы расселись. Эйра во главе, как и положено хозяйке. Дэмион по правую руку, привычно, как тень, что давно научилась стоять на свету. Алиса рядом со мной, тихая, собранная. Лина развалилась в кресле, закинув ногу на подлокотник, и грызла яблоко с таким видом, будто кабинет принадлежал ей.

Пятеро. Команда, которая завтра отправляется сражаться каждый за своё и одновременно все вместе.

У меня было странное чувство. В прошлой жизни я работал один или вёл за собой тех, кто был мне инструментом. А эти четверо смотрели на меня не как на господина и не как на оружие. Как на своего. И я, к собственному недоумению, смотрел на них так же, почти как на моего тигриного брата.

Эйра разлила вино, идеально отмеряя его в бокалах. Лина потянулась было за бутылкой, чтобы долить бокал до краёв, но Эйра молча отодвинула её к себе, показывая, что в этом месте стоит соблюдать меру. Колючка фыркнула, но спорить не стала.

— Ну что, ребята, раз завтра мы выезжаем, то хочу немного поговорить. Во-первых, вы можете меня поздравить, — сказала Эйра.

— С чем? — Лина сделала глоток и поморщилась, для неё вино было кислым и терпким. Уличная девчонка не умела понимать всю прелесть вина.

— Ты разве не поняла? — Дэмион усмехнулся и, подняв бокал вверх, произнёс: — За твою свободу от судебного надзора, Ледышка. — Раздался звон бокалов, а Эйра скинула пиджак, оставшись в коротком топе, подчёркивающем её фигуру. На её руке больше не было ненавистного трекера, и от Эйры сквозило довольство.

— Спасибо, ребята. Знали бы вы, как меня достала эта мерзость. Теперь о более важном. Нас всех в столицу отвезёт дядя Вэй, Хант добирается сам. Мы обсудили с ним некоторые моменты, и он принял мои доводы. Простите, что решила всё без вашего согласия, но это будет более эффективно.

— Ты так и не сказала, о чём ты.

— Прости, Алиса. Суть в чём: нам предлагали общагу, но я отказалась. У моей семьи в столице есть дом, и предлагаю вам всем поселиться там. Это будет куда удобнее.

— И заодно позволит нам контролировать, где мы спим и что едим. — Я отсалютовал ей бокалом, абсолютно понимая её логику. Дочь криминального клана мыслила как тактик даже в таких делах.

— Ты прямо читаешь мои мысли, Алекс. Я решила начать с хорошего, но теперь пора поговорить и о плохом.

— А плохое будет, — протянула Лина, откусывая яблоко. — Плохое всегда есть.

— Ты права, Колючка. Напоминаю всем: за победу соревнуется двенадцать школ, — продолжила Эйра, не глядя на неё. — Все едут в Вэйхолл. Кто из них чего стоит, заранее никто точно не скажет. Но кое-какие из тех, кто едет, опасны нам всерьёз. О них и поговорим, пока есть время подготовиться. Лина, ты говорила, что тебе есть что рассказать?

Я молчал и слушал. Так и надо. Пусть говорит хозяйка, у себя в доме, своей команде. Я вставлю слово, когда оно понадобится.

Лина оживилась. Сунула огрызок в пепельницу, вытянула из-за пазухи потрёпанный блокнот, исписанный мелким злым почерком. Её личная бухгалтерия слухов. Девчонка с улицы, которая всю жизнь выживала тем, что знала чуть больше положенного. В моём мире из таких выходили лучшие осведомители, те, что переживали трёх господ и хоронили четвёртого.

— Помните барончика с того разлома? — Она пролистнула страницу. — Которому Хант щёлкнул по носу своей зажигалкой, когда тот пытался качать права?

— Крампф, — сказал Дэмион.

— Барон Крампф, куча поколений благородных предков, а вот денег не так много, чтобы оплатить академию, — поправила Лина. — Белобрысый щенок при нём — его племянник, Рольф. Двадцать вторая школа, идёт первым в своей группе. Команда вся либо из дворянских семеек, либо прикормленные. И вот что любопытно. — Она постучала ногтем по странице. — После того как нам отдали тот разлом, барон закатил скандал в Гильдии. Деньги ему вернули, а вот мордой по столу повозили знатно. Седые при всех показали, кто в доме хозяин. Барон проглотил, а куда деваться. Но племянничек после этого ходил злой как сто чертей и при дружках клялся, что отыграется. На турнире. У меня в той школе учится троюродная кузина в младших классах, и она от этого Рольфа в полном восторге. Она говорит, что тот обещал при всех нас разорвать в клочья.

В кабинете стало тише.

— Разорвать нас в клочья? — сказала Алиса. Негромко, но все услышали.

— Именно, Морок, — подтвердила Лина. — Мы те, через кого их унизили. Дворянские щенки такое на свой счёт принимают. А турнир идёт в разломе, где судьи сверху и не всё видят. Так что рекомендую всем быть начеку.

Я уложил это в память. Барон, которого осадил орден. Племянник, принявший позор как личное. И мы — повод. Если жребий сведёт нас с двадцать второй школой, спортивного боя не будет. Будет попытка покалечить, обставленная как несчастный случай на арене, и в случае чего судьи ведь могут и отвернуться, кто знает, какие отношения у этого барона с местным владетелем.

— Если выпадут нам, — сказал я, — бить будут явно не на очки. Если встретимся с ними, моё мнение — не давать им и шанса.

— Согласна, — кивнула Эйра. — Колючка, кто там дальше?

Она помолчала. И я заметил, как пальцы её на ножке бокала чуть сжались. У Эйры, которая держала себя как никто, это значило много.

— Третья школа. Там учится твой женишок. Думаю, ты лучше сумеешь рассказать. Зная тебя, ты явно изучила его вдоль и поперёк.

— Мой жених. — Слово «жених» она произнесла так, будто выплюнула что-то тухлое.

— Эдмунд Эшберн, — продолжила она ровно, заставив голос слушаться. — Наследник обедневшего графского рода. Старая огневая кровь. Сам он C-плюс, и дерётся, по слухам, всерьёз — не салонный мальчик, а настоящий боец, у которого старший брат в элитной армейской части. При нём двое друзей, оба C, давно сложенный кулак, гоняют вместе не первый год, и у всех троих полно дуэлей. Все трое мечники, которые умеют работать в команде.

— И этот жених, — Лина прищурилась, — тот самый, от которого ты хочешь отбиться через турнир?

— Тот самый. — Эйра посмотрела на неё прямо. — Есть древнее право. Меч и Чаша. Брак — только между равными. Если я побеждаю его в официальном поединке, я получаю право отказать. Без последствий для семьи. Турнир — единственное место, где мы можем сойтись по правилам. Вне арены он не дурак рисковать сытой жизнью, да и я не буду подставлять семью.

— Значит, до него надо дойти, — сказал я. — А чтобы дойти, надо пройти его команду.

— Именно. — Эйра отпила вина. — Поэтому Эшберн — наша цель, а не только угроза. С остальными можно расходиться миром, где получится. С ним — нет. Его я должна встретить в круге.

Дэмион чуть подался вперёд.

— Тогда строим сетку под это, — сказал он. Голос ровный, деловой — Кайзер с него слез, и под прежней замкнутостью обнаружился собранный, жёсткий боец. — Кого можем обойти — обходим, бережём силы. На Эшберна выходим свежими. Глупо растратиться на проходных и встать против огневого кулака на пустом ядре.

— А против огня как пойдём? — спросила Лина. — Я слыхала, огневики в прямую рубку страшные. Спалят и не поморщатся.

— Огонь жрёт ману быстрее всех стихий, — сказал Дэмион. — Красиво, мощно, но прожорливо. Эшберн будет давить с первых секунд, на испуг, чтобы решить бой коротко, пока полон. Значит, нам нельзя ему этот короткий бой давать. Тянуть. Рассыпаться, не лезть под удар, заставить его жечь впустую. Эйра морозит ему пространство, гасит жар. Алиса размножает цели, чтобы он палил по теням. Я держу его дружков, чтобы не помогли. А когда он выдохнется — берём.

— Согласна, Отморозок. Я думаю так же, — одобрила Эйра. — Так и сделаем, но важнее всего, что Эдмунд мой. Именно я должна вбить его в землю.

— Он твой, Ледышка, но ты меня знаешь, если он перейдёт грань… — кивнул Дэмион без споров, но в его глазах сгустилась тьма, а Алиса обеспокоенно на него посмотрела. Увидев её взгляд, тьма испарилась, а он извиняюще улыбнулся.

Мне нравилось, как они говорили. Без меня. Я мог бы расписать им схему сам, в прошлой жизни я водил отряды против тех, кого звали непобедимыми. Но команда, которая думает сама, стоит десяти, которыми надо управлять за руку. Пусть растут вместе со мной.

— Могу дать информацию по ещё одному, — сказала Эйра. — И он куда хуже первых двух. И знаю я о нём давно. Ещё с тех пор, как Лян присматривался к будущим противникам.

— Лян? — Лина приподняла бровь.

— Да, мой кузен. — Эйра кивнула. — Он назвал этого человека «очень способным». А когда Лян говорит про кого-то «очень способный», это значит, что человек по-настоящему опасен. Лян не бросается такими словами.

— Рик Нортон из двадцать третьей школы, если я правильно помню? — Задал я вопрос. Честно говоря, мне было плевать: теперь, когда у меня есть доспех духа, я уверен, что этим детишкам меня не взять в разломе, как бы талантливы они ни были.

— Официально D-плюс, — продолжала Эйра. — Тип магии не подтверждён. На людях не показывал ничего стихийного — только универсальные техники. Прячет себя до последнего. И, по словам Ляна, жесток и хладнокровен. — Она посмотрела на меня. — Знакомый почерк, не находишь?

Ещё какой знакомый. Человек, который прячет свой тип до последнего, либо параноик, либо профессионал. Параноик из школьника — навряд ли. Значит, профессионал. Значит, кто-то его натаскал. Кто-то опытный, понимающий цену тайне.

— Стоп. — Лина выпрямилась в кресле, нога съехала с подлокотника. Она листала блокнот назад, быстро. — Нортон? Рик Нортон, двадцать третья?

— Ты его знаешь? — повернулся я к ней.

— Знаю. — Она нашла страницу, ткнула. — Только я на него с другого конца вышла. Но я добавлю, чего Лян, видать, не докопал.

— Говори, — сказал я.

Хорошо, когда сведения идут двумя руслами и сходятся в одной точке. Один источник — слух. Два независимых — уже факт.

— Первое. — Лина подняла палец. — Тип магии у него есть, и я знаю какой. Металл. Точно металл, мне верный человек шепнул — видел на закрытой тренировке, где Нортон думал, что чужих нет. На людях парень его прячет, выходит на универсальных, чтобы никто не понял, чего от него ждать. Второе. — Она подняла второй палец и понизила голос. — У него судимость. Превышение мер самообороны.

Стало совсем тихо.

Я смотрел на Эйру. И видел, как до неё дошло то же, что и до меня. «Превышение мер самообороны» — та самая формула, под которой ходила она сама. С браслетом на запястье и сломанным насильником в прошлом. Тот же ярлык. Только её он сделал порченым товаром на брачном рынке. А Нортона — кем-то ещё.

Эйра не сказала ничего. Но рука её сама собой легла на запястье, туда, где ещё недавно был браслет. Короткое, незаметное движение, но я заметил, как и Алиса.

— Металл и судимость, — сказал я вслух. — Если встретимся с ними, то он на мне.

— Почему? — Тут же задал вопрос Дэмион.

— В отличие от вас, я уже дрался с металлом и уверен, что смогу выиграть вновь. — Мои губы искривились в усмешке. Я вспомнил, как гильдейцы выставили против меня Ферро; сейчас мне бы понадобилось на него куда меньше времени и сил.

— Давайте решать по факту. Парень — тёмная лошадка. — Лина захлопнула блокнот. — Стихию прячет, силу прячет, по бумагам D-плюс, а у людей от него мороз по коже. Кто-то его учил, и учил всерьёз. Кто-то, кто понимает: скрытое оружие бьёт вдвое, потому что его не ждут. Не люблю таких.

Я тоже не любил. По одной простой причине: описание подходило мне самому.

В моём мире таких растили в тени с детства. Прятали дар, ломали характер, точили из ребёнка нож. Встречать их в открытом поле было хуже, чем драться с тем, кто сильнее тебя в лоб. Сильного в лоб ты хотя бы видишь. Скрытого не видишь, пока он не вспорол тебе живот.

— Значит, так. — Я обвёл их взглядом. Четверо лиц повернулись ко мне, и я понял, что момент мой, хочу я того или нет. — У нас есть действительно трое опасных. Даю выжимку. Крампф — это злоба и месть, будут калечить, если сведёт. Эшберн — огневой кулак и цель Эйры, к нему идём свежими, как сказал Дэмион. Нортон — неизвестность, и неизвестность самая страшная. Против первых двух мы знаем, что делать. Против третьего — нет. Поэтому Нортона мы ищем. С первого дня в столице. Смотрим, кто с кем, кто как двигается, кто чего стоит. И особенно — двадцать третью школу. Я хочу увидеть этого парня раньше, чем он увидит нас в круге.

— Разведка, — кивнула Лина. — Это по мне.

— Лян поможет со своей стороны, — сказала Эйра. — Я напишу ему.

— Алиса. — Я повернулся к ней. Она вздрогнула, не привыкла ещё, что её зовут в дело первой. — Морок — лучшие глаза из нас. Тебя никто не примет за разведку, ты для них тихая девочка из приюта. Походишь, посмотришь, послушаешь. Запоминай лица.

— Хорошо, — сказала она тихо. И спину выпрямила. Хант дал ей имя, и под этим именем в ней просыпался кто-то, кого она сама в себе не знала.

— А я? — спросил Дэмион.

— А ты со мной готовишь команду к бою против людей, а не тварей. — Я усмехнулся. — Хант прав. Тварь прёт честно. Человек улыбнётся и ударит в спину. Используем каждый час.

Меня забирали последним. Когда я закинул вещи в багажник бронированного лимузина, вся команда была уже в сборе. Алиса мило дремала, её голова покоилась на плече у Дэмиона, который боялся даже пошевелиться, чтобы она не проснулась. Колючка сняла кроссовки и с ногами залезла на кресло, а Эйра сидела в телефоне, с кем-то активно переписываясь.

— Всем привет, — негромко произнёс я и тихонько захлопнул дверь, но нашей Зрящей этого было достаточно, чтобы проснуться и резко отпрянуть от Отморозка. Как бы она ни пыталась это скрыть от всех и от себя в том числе, но ей откровенно нравился Кросс. Милым девушкам часто нравятся плохие парни, а бросивший на меня взгляд исподлобья Дэмион был не просто плохим парнем — он был очень сложным и сильным парнем, что делало его ещё интереснее.

— И тебе привет, Мертвец. Объясните мне, зачем стартовать в такую рань? — буркнула Лина, и Эйра ей тут же ответила.

— Чтобы доехать туда за четыре часа, а не за восемь, из которых четыре ты будешь торчать в пробках.

— Эйра права, — негромко сказал Дэмион. — Завтра начнётся церемония открытия и старт самого турнира, а значит, мы должны быть выспавшимися и полными сил.

— И это правильное решение, — произнёс я, усаживаясь поудобнее. Стоило мне сесть, как машина плавно тронулась. — Мы должны быть в лучшей форме, если хотим победить. Нас ждёт то ещё веселье. В первый день вылетят четыре школы. Во второй — ещё четыре. И вы ведь понимаете, что энергия ядра у вас не успеет восстановиться.

— На что ты намекаешь, Алекс? — Эйра отвлеклась от телефона.

— Что нам надо быть экономнее, но не в ущерб победе.

— Вы делите шкуру неубитого медведя, друзья, — вмешалась в разговор Алиса. — Ещё не известно, по каким правилам мы будем соревноваться.

— Твоя правда, подруга.

Разговор затих сам собой, и каждый из нас погрузился в свои мысли. Из динамиков едва слышно играла какая-то струнная музыка, навевающая спокойствие и сон. Эйра дремала у окна, привалившись виском к стеклу, и во сне её лицо теряло всю свою ледяную выправку — становилось просто лицом усталой девчонки, каких в этом мире миллион. Дэмион смотрел в окно с другой стороны, Алиса между ними, тихая. Лина дрыхла в обнимку с рюкзаком, приоткрыв рот, и время от времени бормотала во сне что-то злое, а я не спал, смотрел, как за стеклом мелькают сменяющиеся пейзажи, и думал.

Когда-то давно, ещё в Небесной Империи, меня везли на обозе как вещь. Мальчишка-дикарь, единственное, на что годный, — на выполнение тяжёлой работы, пока не сдохнет. И чем ближе к крупному центру, тем сильнее всё менялось. Сытые люди, что презрительно морщились, когда их взгляд попадал на меня. Я не должен был выжить, но я выжил и видел всю эту гниль под позолотой, которую я тогда ещё не умел нормально читать, а теперь понимаю с первого взгляда.

Тогда, в обозе, я поклялся себе, что однажды поеду этой дорогой не рабом. Я сдержал слово — въехал в ту столицу через полвека, и трон в ней стоял уже не тот, что провожал меня цепями. Я научился терпению в обозах и мести во дворцах, и обе науки дались мне кровью и болью. Теперь я ехал в новую столицу, в новом теле, по новой дороге — и всё повторялось, как повторяется всё под любым небом. Сытые лица. Гладкие дороги. Мальчишка, который однажды поедет здесь хозяином. Только мальчишка в этот раз был снова я, и времени у меня было меньше, а врагов — больше, но со мной оставалась моя воля и мои знания, а значит, никто меня не остановит.

Пригороды начались резко, почти без перехода. Будто кто-то провёл черту маркером и подписал: здесь кончается нищета, здесь начинается спесь. Только что за окном тянулись бетонные заборы с граффити да ржавые ангары — и вот уже одноэтажные домики с палисадниками, седаны на подъездных дорожках, пара спорткаров у кафе. Столица показывала нам, какая она, но я видел совсем другое.

Четыреста тысяч душ под холодным небом. Каменная кладка в три и четыре этажа, балконы с кованым узором, витрины, в которых горел тёплый свет, в центре — и хорошие высотки по окраинам. Вэйхолл пах иначе, чем Блэкфен. Воздух в мелком городишке нёс болотную сырость и безнадёжность — здесь же пахло кофе, бензином и деньгами. Большими деньгами. Чашка кофе тут стоила как мой обед за два дня, и ещё в первый приезд меня это удивило, но сейчас мне было плевать на этот запах. Моё звериное нутро говорило мне о том, что скоро тут будет пахнуть кровью. Турниры одарённых всегда пахнут кровью, кто бы что ни говорил о чести и величии.

Одарённые растут в бою, а каждый новый бой означает, что кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает, и проигрыш зачастую означает смерть. Этот лицемерный мир только выглядел мягче Небесной Империи, но когда на инициации закладывают процент смертей среди детей, то это говорит о многом. Очень многом.

Мне вспомнился человеческий зуб, который я видел в Блэкфене на остановке, и подумал, что начиная с завтрашнего дня здесь тоже будут активно выбивать зубы, но красиво и по правилам. А потом придут слуги и приведут всё в порядок, чтобы все видели лишь то, что им положено. Ту самую идеальную картинку. Та же кровь, тот же страх, та же сила, что ломает слабого. Просто здесь это умеют прятать. В Небесной Империи столицы пахли так же — благовониями поверх крови, и чем гуще благовония, тем больше крови они прятали.

Я смотрел на чистые витрины и думал, что мы обязаны победить. Шестьдесят подростков сойдутся в бескомпромиссной схватке, и лишь пятеро получат заветные стипендии. Плевать, мне прекрасно известно, кто именно получит их.

Дом Ченов стоял в хорошем квартале, но далеко не в самом лучшем. Главы криминального клана были умны и прекрасно понимали, что для них будет куда лучше жить тихо и так же вести свой бизнес. Это на окраинах они короли, а здесь гвардия графа, усиленная имперским спецназом, быстро объяснит любому, что в столице всё должно быть тихо и спокойно. Высокая ограда, тихий двор с красивым прудом, в котором плавают рыбки, охрана — вежливые парни, каждый из которых убьёт и не моргнёт глазом, но при этом не выглядящие типичными охранниками. Внутри — тёмное дерево, ковры, запах воска и старого камня. Эйра здесь распрямилась, снова стала Госпожой Чен, и прислуга кланялась ей так, как кланяются настоящей крови, а не купленному титулу.

— Располагайтесь, — сказала она. — Отдыхайте, ешьте, спите, если что-то нужно — говорите слугам, всё будет. Наша задача — победить. Утром Хант заедет за нами, и начнётся веселье, ради которого мы все здесь. Если нужен спортзал, то он в подвале.

Нам отвели комнаты на втором этаже, по одной на каждого. Впервые за долгое время у меня была действительно роскошная кровать, на которой можно было спать вчетвером. Я запер дверь и, бросив в угол рюкзак, сел на пол, скрестив ноги, и погрузился в глубины ядра.

Чёрное солнце встретило меня сытым молчанием.

Оно изменилось за эти недели. Стало плотнее, тяжелее, осколки внутри сферы лежали теснее, и между ними ходила сила, которой раньше не было. Я кормил его очищенными ядрами, и оно росло — ровно, послушно, как и должно. Но было и другое. То, чего я не кормил и что росло само.

Я нашёл его на самом дне. Тонкую трещину, в которой жил не я.

Осколок Алистера. Мальчишки, чьё тело я занял. Чья кровь текла в этих жилах — кровь, которую я начинал узнавать, потому что она была громкой и древней, кровь рода, привыкшего убивать поколениями. Осколок тянулся ко мне, и я тянулся в ответ, против воли, как тянется язык к больному зубу. Каждая исполненная клятва кормила его. Каждая капля чужой смерти делала его чётче.

И вот что я понял, сидя на полу в чужом богатом доме.

Чем сильнее я становился — тем сильнее становился и он. Вот только если он надеялся стать сильнее и попросту выдавить меня из этого тела, то это будет очень не просто. Слишком силён мой дух, и теперь Линь Ша проступал сквозь тело Алистера Пен-Искара. И это тело менялось под того, кто был внутри по-настоящему. Кровь Алистера тянула его лицо к фамильному образцу, а я забивал этот образец собой. Своими привычками, своим взглядом, своей манерой держать спину, узкими злыми глазами и широкими скулами. Это было одновременно и незаметно, и всё более явно. В зеркале всё реже был Алекс Доу, которому сломали ядро. Куда чаще это было нечто другое. Перерождённый поверх наследника, и чем громче звучала песнь моей силы, тем глуше становилась чужая кровь. Ибо, как писали в древних трактатах, воля определяет сознание. Никогда не пей кровь сильнейших, ведь даже маленькая капля может прорасти сквозь тебя, и однажды сильнейший пробудится в твоём теле. В моём племени о таком рассказывали сказки, сейчас же я лично наблюдал, как происходит этот процесс, и Алистеру не помогает его стихия, с которой бы тоже неплохо разобраться.

Я не знал, насколько это хорошо или плохо, что моё лицо меняется, но возможно, это однажды спасёт мою жизнь. Или же нет, но сейчас это было не важно. Любые проблемы стоит решать по мере их возникновения.

Я открыл глаза. За окном горел чужой город, и где-то в нём, я знал, была Мира.

Я достал кнопочный телефон и набрал её номер, который помнил наизусть.

Гудки. Долгие, один за другим. Я слушал их и представлял её голос. Небо, что за ирония судьбы — Линь Ша скучает по неодарённой девчонке. Смех да и только, вот только мне было плевать на то, что кому-то это покажется смешным. Гудки оборвались, а она так и не ответила.

Я положил телефон на колено и сидел, глядя в темноту комнаты. Глупо было ждать. У неё своя игра в этом городе и свои дела. Моя тяньцзы ходит в своих тенях, и я не имею права её ограничивать, как и она меня.

Телефон вздрогнул через четверть часа. Короткое сообщение.

«Не могла взять трубку. Занята. Буду в Вэйхолле уже через пару дней. Соскучилась».

Я смотрел на эти слова дольше, чем они того стоили. «Соскучилась». Одно слово, а мне от него стало неожиданно хорошо и приятно. Эта женщина заставляла меня вновь чувствовать жизнь. Клянусь Небом, она заслуживает лучшей жизни, чем вечно бегать в тенях, рискуя своей красивой головой при добыче информации для заказчиков.

— И я соскучился, — сказал я вслух пустой комнате и убрал телефон.

Церемония открытия шла в большом зале при академии — высокие своды, знамёна двенадцати школ графства вдоль стен, куча приглашённых гостей, от которых фонило богатством и властью. Похоже, Хант прав: если я хочу безопасности, то мне нужно показать себя интересным для власть имущих, и теперь я активно изучал, кто есть кто.

Кто где сидит — вот первая фраза любого зала. Над сценой, выше всех, шли ложи владетельных: бархат, гербы, прислуга за спинами. Ниже — места для серьёзных людей школ, где костюмы стоили как годовое содержание моей команды, и каждый держал спину так, будто проглотил фамильное древко. Ещё ниже, у самого песка, куда долетала пыль с арены, сидели мы и такие, как мы. Школы для тех, кого аристократия пускает на турнир только потому, что правила требуют массовки. Знамёна над дворянскими местами висели шире и ярче. Наше — серое полотнище школы сорок семь — приткнули с краю, и ткань на нём была дешевле занавесок в доме Ченов. Всё как везде. Всё как всегда. В Небесной Империи на смотрах рекрутов сыновей вельмож сажали под навесом, а сыновей крестьян — на солнцепёке, и это было важнее любых речей о доблести.

Пахло воском, дорогим табаком и тем особым запахом, который я знал по дворцам, — запахом людей, которым нечего бояться. Я сидел между Эйрой и Алисой, смотрел вверх, в главную ложу, и то, что я там увидел, мне не понравилось.

Председательствовал на турнире граф Рэдклифф.

Я не знал его в лицо, но мне и не нужно было знать. Я узнал его так, как зверь узнаёт большего зверя, — кожей, нутром, тем местом за грудиной, где жило чёрное солнце. Оно притихло. Впервые за долгое время моё голодное ядро поджалось и замолчало, как замолкает шавка, когда во двор входит волкодав.

Граф был немолод. Седой, прямой, с лицом, выточенным веками породы. Он сидел в ложе небрежно, вполоборота, и эта небрежность стоила дороже любой стойки. Я смотрел на него и считывал его своим нутром. Плотность силы вокруг него была такая, что воздух будто гнулся. B с плюсом. А может, и выше, но ко всему этому добавлялся феноменальный контроль. Я ощущал, что он не боевой маг, но что может одарённый поддержки с такими возможностями, мне было известно не хуже. Я давно не встречал такого опасного противника так близко и отвык от этого давления. В прошлой жизни я убивал таких. Но в прошлой жизни у меня было тело, ядро и две сотни лет опыта. Сейчас передо мной сидел практик, который раздавил бы нынешнего меня, не вставая с кресла, и оба мы это знали бы, если б он только глянул в мою сторону всерьёз.

И он глянул.

Не нарочно, по крайней мере я надеюсь, что не нарочно. Он скользнул взглядом по команде, по нашему ряду, как скользят по толпе. Но на мне взгляд задержался. На долю секунды. Старые, выцветшие глаза прошлись по моему лицу, и я почувствовал, как он меня читает — спокойно, привычно, как читают книгу, которую брали в руки уже не раз.

А потом в этих глазах проступило недоумение.

Едва заметное. Тень. Будто он ждал увидеть одно, а увидел другое. Будто узнал и не узнал разом. Он смотрел на меня лишний удар сердца, хмурился чему-то своему, и я понял, что он ищет во мне что-то очень знакомое и не находит. В то время как на школьном турнире его сын, наоборот, смотрел на меня с узнаванием.

Старик видел тень знакомого и не мог поймать её за хвост. Породистое лицо чуть потемнело от досады человека, чья память впервые дала осечку. Потом он отвёл взгляд и потерял ко мне интерес.

Я выдохнул только тогда, когда он отвернулся.

Рядом Алиса смотрела на меня тревожно. Она не знала, что я вижу и чувствую, — но она всегда чувствовала, когда вокруг меня сгущалось внимание. Сейчас оно сгустилось и рассеялось, и она это поймала, не понимая чем.

— Всё хорошо, — шепнул я ей. — Просто старик обознался.

Это была правда. Самая опасная и самая спасительная правда в этой жизни. Он обознался, и в этот раз мне это прикрыло спину. Я не знал, надолго ли. Но был благодарен даже такой передышке.

Внизу, у края арены, я заметил младшего Рэдклиффа, который кому-то что-то объяснял. Он стоял среди распорядителей Бюро и смотрел в нашу сторону внимательнее, чем стоило бы. Я понял это по тому, как держались рядом с ним люди. И по тому, как он переводил взгляд с меня на старика в ложе и обратно — будто сверял. Будто когда-то решил для себя одно, а теперь, глядя на отца, который ничего не подтвердил, начинал сомневаться.

Хорошо. Пусть сомневается. Сомнение — лучший союзник из всех, что у меня есть в этом зале.

— Начинают, — тихо сказала Эйра.

Но я видел: смотрела она не на арену. Через зал, в ряду третьей школы, сидел человек, на которого я ни разу не глядел, но узнал сразу — по тому, как окаменело лицо Эйры рядом со мной.

Эдмунд Эшберн был красив той скучной, выведенной породой красотой, какой славятся обедневшие старые рода, у которых от былого величия осталась только кость лица да фамильная спесь. Прямой нос, тяжёлый подбородок, холодные глаза человека, твёрдо знающего своё место в мире и место всех остальных — ниже. Он сидел в окружении двух дружков, тех самых мечников, и держался так, будто арена, зал и сам турнир существовали для его удобства. Огневик. Я чуял на нём ровный жар, дисциплинированный, выученный, — старая школа, без щенячьей рисовки. Драться он умел, тут Лина не соврала, и не просто умел — он любил это дело. Ощущение от таких мне известно прекрасно, сам такой же.

Он почувствовал взгляд Эйры и нашёл её глазами через зал. И едва заметно, краем рта, улыбнулся ей — улыбкой собственника, оглядывающего имущество, которое временно отбилось от рук, но никуда не денется. Я почувствовал, как Эйра рядом окаменела до звона.

— Спокойно, — сказал я тихо, не глядя на неё. — Не здесь. Мы раздавим и его, и его дружков. Вместе, как и договаривались.

— Вместе, — повторила она одними губами, и взгляд её стал тем, от которого замерзает кровь. Эдмунд Эшберн ещё не знал, что улыбается, его помолвка разорвана. Не будет тебе лёгкой жизни, парень.

Распорядитель вышел в центр арены, и зал стих.

Правила объявили коротко, для тех, кто не знал, хотя знали все. Двенадцать школ. Жеребьёвка делит их на четыре потока, по три школы в каждом. Внутри потока команды бьются между собой, и слабейшая из трёх вылетает. Девять идут дальше. Так турнир отсекает мясо от тех, кто чего-то стоит, прежде чем начнётся настоящее.

Просто. Жёстко. Мне нравилось. В Небесной Империи отбор был похож, только проигравших там не отправляли домой. Их хоронили.

Наставники команд по одному выходили к центру, где на возвышении стоял тяжёлый бронзовый кувшин с жребиями. Каждый опускал руку, вытягивал свинцовую бирку с номером потока и показывал залу. Распорядитель называл школу и поток, писарь заносил в сетку на стене.

Хант поднялся со своего места неспешно, как делал всё. Однорукий, в простой куртке среди расшитых наставников дворянских школ, он шёл к кувшину так, будто это он оказывал кувшину честь, а не наоборот. Я смотрел, как он опускает единственную руку в бронзовое горло, как нащупывает бирку, как тянет.

Поднял. Показал залу.

Четыре.

Я усмехнулся про себя, и усмешка вышла кривой.

Четвёрка. В наречии Небесной Империи число «четыре» звучало почти как слово «смерть» — настолько близко, что суеверные торговцы не продавали товар по четыре, а в домах не было четвёртых этажей. Я не был суеверен. Я хоронил слишком многих, чтобы верить в дурные приметы. Но две жизни привычки не вытравишь, и где-то под рёбрами шевельнулось старое, забытое: четвёрка. Поток смерти.

Совпадение, сказал я себе. Здесь это просто число. Здесь оно ничего не значит.

И всё же смотрел, как Хант возвращается на место, и не мог стряхнуть с губ эту кривую усмешку.

Жеребьёвка шла дальше. Наставники тянули, залы шумели, сетка на стене заполнялась. Третий поток. Первый. Снова второй. Номера ложились в ячейки, школы расходились по своим четвертям судьбы.

Потом к кувшину вышел грузный наставник в неброском костюме с цифрами два и три на рукаве. Двадцать третья школа, где учится некто Рик Нортон.

Я подобрался, выискивая в их ряду лицо. Их сидело пятеро, обычных подростков в форме чужой школы, и я шёл по ним взглядом одного за другим — кто горбится, кто пялится по сторонам, кто грызёт ноготь. Обычные. И в этом была беда. Потому что один из них был не обычным — тот, кого Лян назвал «очень способным», а Лина — тёмной лошадкой со скрытым металлом и судимостью за чужую сломанную жизнь. И я не мог его вычислить. Ни одно лицо не кричало о себе. Ни одно не отзывалось тем холодком, каким отзывается опасный человек, если умеешь чувствовать. А значит, он умел гасить себя так, что не отзывался вовсе.

Это было хуже всего. Я привык читать людей с одного взгляда — две жизни этому учился. А тут сидел кто-то, кого я не мог прочесть, и одно это говорило о нём больше, чем любое досье. Так умеют прятаться только те, кого учили прятаться всерьёз. Я отвёл взгляд первым, чтобы не выдать, что искал.

Наставник вытянул бирку. Два. Двадцать третья ушла во второй поток, не к нам. Я ни на грош не расслабился. Нортон никуда не делся. Он просто откладывался на потом, а «потом» в этом мире имеет свойство приходить, когда его меньше всего ждёшь.

Ещё одна команда потянула четвёрку — и я мельком отметил их, не зная пока, кто такие, но запоминая. Поток наполнялся. Третьим к нам ляжет тот, кто потянет последним.

И последним к кувшину вышел наставник, которого я ждал.

Я узнал его по тому, как вокруг него стало нехорошо. Грузный, с породистым самодовольным лицом и кольцом на пальце — то самое лицо, что я видел в разломе, когда Хант щёлкнул его по носу зажигалкой. Барон Крампф собственной персоной вёл двадцать вторую школу. Он шёл к кувшину так, будто кувшин ему задолжал, опустил мясистую руку, повертел и вытянул.

Четыре.

Зал что-то прошелестел — кто-то заметил, как сложился поток. Крампф показал бирку всем, а потом я увидел его племянника.

Рольф сидел в ряду двадцать второй школы, белобрысый, породистый, молодой. Он смотрел на нас в упор, и на его губах играла улыбка, которой я знал цену в обеих своих жизнях. Улыбка щенка, который ещё не понял, что бывают звери куда опаснее его самого. Он поймал мой взгляд, не отводя, — и медленно, чтобы я точно увидел и понял, поднял руку к горлу.

И провёл пальцем поперёк.

От уха до уха.

Я смотрел на него спокойно. Чёрное солнце под рёбрами шевельнулось, потянулось к этому жесту, как пёс тянется на запах мяса, и я придержал его — мягко, привычно, как придерживал уже сотни раз. Рано. Не здесь. Не сейчас.

На один удар сердца чужая, древняя радость поднялась во мне навстречу жесту Рольфа. Радость крови, которая поколениями отвечала на угрозу только одним. Радость рода, привыкшего убивать. Не моя радость. Та, что текла в этих жилах раньше меня. И вместе с этой радостью раздался шёпот Владыки Металла:

— Из него выйдет отличный слуга, Целитель.

— Да заткнись ты.

Меня волновало другое. Я узнал эту радость. Я сам жил ею две сотни лет — радостью охотника, которому показали добычу. Но та была моя, выношенная, под моим контролем, послушная узде. А эта пришла со дна, из трещины, из чужой крови, и поднялась без спроса, и на один удар сердца я не смог понять, где кончается старая радость Линь Ша и начинается новая, чужая, наследная радость рода Пен-Искар. Две хищные природы качнулись навстречу друг другу и почти соприкоснулись, и в этот миг я был ближе к тому, чтобы перестать быть собой, чем когда-либо за обе свои жизни.

«Покажи ему, — шепнул кто-то моим собственным голосом, и я не понял, кто из нас это сказал. — Покажи щенку, что бывает с теми, кто скалится на старших».

Я моргнул. Усилием, которого никто в зале не увидел, я задвинул трещину обратно — как зажимают рану ладонью, зная, что ладонь не вечна. Радость схлынула. Голос умолк. Но привкус свежей крови остался.

Рольф всё ещё держал палец у горла и улыбался. Зал шумел, а я улыбнулся Рольфу в ответ…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.