Грязь и вода проникали в тактические ботинки. Вода доставляла неудобства, но только и всего. Мысли, устремления лишь на то, чтобы выполнить боевую задачу. Взять тот укрепрайон, у которого уже полегло немало парней.

Мы брали опорник, самый злой из девяти, где засели спецы из Германии и Польши. Третий час мы вгрызались в эту проклятую лесополосу, выжигая противника из каждой норы. Устали до чертей. Но на соседнем участке парни уже продвинулись вперед и нельзя никак отставать.

— Пошли, пошли, пошли! — заорал я в гарнитуру, хотя из-за грохота автоматных очередей парни скорее читали по моим губам и жестам.

Воздух над нами мерзко, по-комариному зудел. В сером небе висели вражеские и наши «Мавики». Каждые несколько минут сверху летел сброс — ВОГи или самодельные «хаттабки» рвались то слева, то справа, осыпая нас комьями мерзлой земли и секущими осколками.

Причем так густо кружили «птицы», что наверняка операторам приходилось применять все свои навыки, чтобы выполнять задачи и не сталкиваться друг с другом, хотя еще вначале штурма я видел несколько дуэлей бездушных машин, сбивавших недруга ценою падения собственного БПЛА.

— Воздух! — гаркнул пулеметчик, вжимаясь к стволу ближайшее дерева. Сзади грохнуло, запахло кислым тротилом, но обошлось без криков «ранен!». Значит, идем дальше.

Впереди показался первый крупный блиндаж. Из узкой амбразуры и черного зева входа огрызались огнем, не давая нам поднять головы. Пули с противным свистом срезали ветки прямо над моей каской.

— Крою! — крикнул второй номер, выпуская длинную очередь из ПКМ прямо по накату блиндажа, заставляя стрелка внутри на секунду пригнуться.

Этой секунды мне хватило. Я рывком сократил дистанцию, упал на бок, спасаясь от ответной очереди, и потянулся к разгрузке. Обычной гранаты-«эфки» для этого укрепления было мало.

Показал жестом бойцу из нашей штурмовой тройки, который тащил нужный боеприпас. Он поднес, ценой ранения в ногу тяжелую противотанковую мину — мы еще перед выходом кустарно переделали под нее взрыватель для штурма закрытых помещений.

— Ложись! — выкрикнул я, но боец уже лежал и истекал кровью, пуля попала ему в вену на ноге.

Земля содрогнулась. Ухнуло так, что из входа выплюнуло облако густой серой пыли вперемешку с щепками. Не дожидаясь, пока пыль осядет, я первым прыгнул в узкую, извилистую траншею. Я повел стволом автомата, выявляя противников. Никого…

За мной, в метрах ста уже подходила вторая тройка из моего взвода. Опорник наш. Тут уже без вариантов. И это несмотря на то, что здесь еще был враг, человек шесть, что для опорника в последние месяцы войны даже и не мало. Как же изменилась война!

Началась зачистка. Адская, грязная карусель ближнего боя. Короткие очереди, броски гранат за повороты окопа, крики, запах сгоревшего пороха, свежей крови и перекопанной глины. Мы шли жестко, выдавливая их метр за метром. Бравые европейцы, приехавшие на сафари на русских, но ставшие сами дичью, дрогнули. Огневой контакт стал смещаться дальше, вглубь их второй линии. Мы взяли первую траншею.

И тут тональность боя изменилась.

Где-то далеко, за линией горизонта, басовито ухнуло. Раз, другой, третий. Выходы тяжелой арты. Я рефлекторно вжался в стенку траншеи, прислушиваясь. Звук нарастал, превращаясь в леденящий душу, пронзительный визг, падающий прямо на нас.

— Это не по нам, это перелет… — начал было кричать командир второй группы, но осекся.

Я поднял голову и вдруг понял. Не перелет. Они поняли, что потеряли первую линию вместе с теми своими, кто не успел отойти. И они вызвали огонь артиллерии прямо на свои собственные позиции. Жестокая война… коса на камень. Но мы победим!

— В укрытия! Арта! Кроют по сво…

Договорить я не успел. Мир вокруг схлопнулся.

Чудовищной силы удар обрушился сверху, сминая реальность. Я не слышал взрыва — звук просто исчез, сменившись абсолютной, звенящей пустотой. Меня подбросило, как тряпичную куклу. Я еще видел, как вдруг земля стала удалятся от меня. Успел осознать, что это все…

Как там? Воины не умирают, они уходят в вечность? Видимо, придется на себе проверить это суждение.

Темнота…

БССР. Жлобинский район. Деревня Старая Рудня

17 августа 1941 года

Сознание возвращалось странно. Вообще странно, что оно возвращалось. Звуки… Они наполняли все вокруг, но были какими-то другими. И автомат строчит не так, и небо не такое, чистое, ясное, не жужжащее, как рой шмелей над ухом, яркий луч солнца так и щиплет глаза.

— Es ist vorbei! Legt die Waffen nieder, dann bleibt ihr am Leben! [Все кончено, бросайте оружие и будете жить] — кричали на немецком языке.

Я знаю немецкий? Ну да! А кто я?

Поток чужого сознания захлестнул, как мощный водопад потоком. Чуть не снесло мою, собственную сущность. Мысли… сожаление, верность, признательность… Генерал Петровский… Не уберег. Он не уберег. Я… адъютант, хотя нет, так меня только генерал называл. Я офицер по поручениям.

— Herr General, Sie sind allein und verwundet! Geben Sie auf, und wir behandeln Sie mit allen Ehren! [Господин генерал, вы одни и ранены! Сдавайтесь, и мы будем обращаться с вами со всеми почестями!], — услышал я.

«Спасти… выручить… документы… карты» — мысли и образы заполнили голову.

— Идите в жопу, суки германские! — выкрик и…

— Бах! — прозвучал выстрел и я не видел, хотя глаза уже открыл, я понял, почувствовал, что генерал Петровский последним патроном прервал свою жизнь.

«Застрелишь меня, Ваня, если фашист возьмет,» — набатом звенели слова генерала в голове. — «Да не дрейфь, не придется! У меня всегда на себя пуля найдется».

Он шутил. Такой вот юмор. А сейчас кажется, что словно и пророчество.

Я нащупал руками оружие… дисковый автомат. Тут же пришлось давить острое желание встать в полный рост и дать очередь. Но по кому? Я слышал немецкую и что удивительно, русскую речь. Вот только нужно взглянуть на врага.

Врага, однозначно. И тут думать не стоит. Причем «оба мои сознания» четко определили и «не спорили» по этому вопросу. Не было сомнений и что делать. Противоречия появлялись только в том, как именно поступить, чтобы выполнить поставленную мной самим же себе боевую задачу.

Я лежал на спине, на дне неглубокой земляной ямы, похожей на воронку от снаряда. Попытался пошевелить руками. Получилось. Странно, но ничего не болело. Абсолютно. Тело казалось чужим, невесомым, словно под анестезией. При этом я был весь в крови, как будто бы только что со скотобойни вернулся.

Липкая одежда создавала дискомфорт, сковывала движения. А еще и земля налипла. На мне не было плитника. Не было мультикама и разгрузки с запасными магазинами. Вместо этого грудь обтягивало плотное, грубое зеленое сукно. Я с трудом приподнял голову. Жесткий стойка — отложной воротник. А на плечах…

Мой взгляд уткнулся в плечи. А там… А ничего привычного нет. Выкрутил голову, прижал подбородок к шее, посмотрел на воротник… Петлицы лейтенанта два «кубика», или даже скорее квадрата. Многое нужно было бы обмозговать. Но все после. Сейчас боевая работа.

Я потянул к себе автомат, стараясь не шуршать травой. Пальцы скользнули по холодному металлу.

— Мля… — выдохнул я. Даже не губами — одной лишь мыслью.

Тяжелый дисковый магазин ППШ был безнадежно смят. Стоп… А этот коротыш не ППШ. Это, как подсказывала память, ППД, изделие Дегтярева. Но болезни у него те же и даже больше. Знаю, слышал, войной, той самой, интересовался. Где ты родненький Калаш?

Рядом торчал из земли не такой уж и большой камень — видимо, об него автомат и приложило при падении. Тонкая жесть барабана вогнулась внутрь, намертво зажав механизм подачи. Чувствительная, капризная система. Даже если внутри под завязку залит семьдесят один патрон, толку от них теперь ноль: первый же выстрел даст глухой клин и перекос.

И не нужно было обращаться к памяти моего «соседа» в голове, чтобы понимать очевидное.

Рука привычно скользнула к бедру. Кобура на месте. ТТ. Воевать с одним пистолетом против более десятка врагов, а судя по все еще доносящимся разговорам, и того больше? Это чистое самоубийство.

Мозг, еще не до конца осознавший реальность, услужливо подкинул предательскую мысль: «Спокойно. Сползи по оврагу. А потом вскакивай и беги сломя голову. Спасайся». Я зло мотнул головой, моментально выкидывая этот липкий шепоток животного страха. Не мой страх… Я не прощу себе слабость.

Да и умирать, честно говоря, не страшно. Все говорило о том, что я уже однажды умер. Так что… на кураже, но не теряя окончательно разума. Но бьем врага.

— Schneller [быстро]! Осматривайте машину и уходим! Документы генерала у меня! — хлестко разорвал тишину гортанный голос на ломаном русском языке вперемежку с немецкими словами.

Стрельба стихла. Слышалась лишь возня, металлические щелчки открываемых дверей автомобиля и торопливое шуршание бумаг, соперничающее с шелестом листвы на деревьях.

Я перекатился на живот, вслушиваясь в собственное тело. Никакой пульсирующей боли, кости целы, суставы работают. Разве что форма перемазана, уже начавшей подсыхать кровью — рядом я не обнаружил ни трупа, ни раненого. Моя кровь? Но о нелепостях, или чудесах не время думать.

Тело слушалось на удивление хорошо, состояние было в норме, словно оно налито тугой силой. Подтянувшись на руках, я осторожно раздвинул стебли густой травы. На широкой, разъезженной грунтовке стоял автомобиль — из тех, что в моем покинутом будущем можно было увидеть только в кино про войну или о предвоенном времени. Следы от протектора на грунтовой дороге.

Может автомобиль был и не один. Второй сознание не подсказало, так ли это. Оно словно затаилось, наблюдая за моими действиями и мыслями.

Вокруг суетились немцы, но частью они были обряжены в советскую форму. Те, кто в немецкой форме частью говорили на ломаном русском, другие на немецком, а их командир, в советской форме, но в накидке, маскхалате, обращался на чистым, даже без региональных особенностей, русском языке. Человек двенадцать возле самой машины, плюс еще двое или трое контролировали периметр, прячась за деревьями в лесу. Диверсанты. Работают грамотно. Или нет? Скучились у машины, не видят опасности.

Где-то на периферии сознания фиксировался тяжелый, раскатистый гул. Работал крупный калибр, громыхали прилеты. Интенсивность артиллерийской канонады была такой плотной, какую редко услышишь даже в моем времени. Бои шли серьезные.

И тут взгляд выцепил его. На обочине, уткнувшись лицом в землю, лежал наш боец. А перед ним, опираясь на сошки — ручной пулемет Дегтярёва. Знакомый плоский блин диска сверху.

Я вжался в землю и медленно пополз вниз. Контролировал каждый дюйм, каждое движение, чтобы ни одна сухая еловая веточка не хрустнула под локтем.

Время уходило. Командир диверсантов снова рявкнул, приказывая быстрее заканчивать с обыском и уходить в лес. Нужно было ускоряться.

Рывок. Еще рывок. Вот он, павший пулеметчик.

Вдох. Медленный выдох.

Мозг в последний раз попытался крикнуть о несуразности всего происходящего: другое время, чужое тело… Я безжалостно заткнул его. Рефлексии — потом. Сейчас — боевая работа.

Впереди копошились не реконструкторы с холостыми патронами. Впереди была война. Та самая, Великая Отечественная, на памяти о которой я рос и которая теперь стала моей единственной реальностью.

«Сука, у меня два деда погибли, моя прапрабабушка с голоду умерла в блокадном Ленинграде. Сама не ела, детей кормила…» — подумал я, одновременно изготавливаясь к бою. Медленно, контролируя взгляды врагов.

А ведь были еще отголоски чужого сознания… Моего сознания. Память Ивана Шиловича, порученца комкора Петровского, проступала всё отчетливее, пульсируя глухой виной. Он — то есть я — не уберег командира. Это было очевидно. Отомстим.

Я быстро, по-пластунски, подобрался к пулемету.

— Прости, братишка, — одними губами шепнул я, аккуратно, но с силой отодвигая в сторону тяжелое тело павшего героя.

Поправил сошки Дегтярёва, вдавив их в мягкую землю. Чуть раскинул ноги для жесткого упора. Приклад лег в плечо. Цель на мушке. Пора.

— «Да что за млядство⁈» — взвыло в голове.

Пулемет молчал. Как я ни давил на спуск, спусковой крючок стоял намертво. Перекос? Пустой диск? Нет, тяжелый блин магазина говорил об обратном.

Предохранитель! Я лихорадочно зашарил пальцами, ища привычный флажок или рычажок сбоку. Ничего. И тут память Шиловича, вбитая на тренировках, подкинула спасительную моторику: рука сама нащупала тугую стальную клавишу прямо за скобой спускового механизма.

Спуск тут же подался под указательным пальцем.

— Тра-та-та-та-та!

Тяжелые винтовочные пули калибра 7.62 с яростным грохотом вырвались из ствола. Длинная очередь буквально взрыла землю, ударив по группе диверсантов. Мощный патрон не оставлял шансов — троих просто смело, словно тряпичных кукол, четвертый с воплем осел, схватившись за перебитую ногу.

— Тра-та-та! — ствол чуть увело вверх, но я удержал его, всадив короткую концентрированную очередь во вторую кучку из четырех немцев. Есть контакт.

— Вжииих! Бах-бах-бах!

Три пули с мерзким сухим свистом вспороли воздух в сантиметрах от моей головы и ударили в землю. Засекли!

Позицию нужно было менять еще 5 секунд назад. Напрягая все мускулы, я буквально сполз на вытянутых руках в низину. Перекатился за толстый ствол дерева, снова вскинул пулемет и нажал на спуск.

— Щёлк, — боек сухо ударил в пустоту.

Дисковый магазин был пуст — 47 патронов улетели в мгновение ока. Скорее меньше, сильно меньше. Магазин, вероятно, был наполовину пустым.

Бросив бесполезный теперь Дегтярёв, я выхватил из кобуры ТТ. Проверил магазин. Пригнувшись до самой земли, сполз дальше, укрылся в деревьях, рванул по широкой дуге. Они могли подумать, что я, дав очередь, убежал. Это же логично.

Но я не убегал — я забирал в обход, чтобы зайти им во фланг и тыл. Пот заливал глаза, дыхание сбилось. С одним пистолетом против автоматов мне сейчас придет конец, это математика боя. Но упустить диверсантов с документами генерала я просто не мог.

Не мог не попытаться что-то сделать. Сколько же я в детстве, да и в подростковом возрасте фантазировал такую ситуацию, как же я «громил» фрицев в своей фантазии. А потом был готов, да и убивал таких, наяву.

— Бах!

Звук, который ни с чем не спутаешь. Резкий, пронзительно-громкий выстрел винтовки Мосина. Знаменитая «трехлинейка».

Метрах в ста от меня дико взвизгнул и завалился навзничь фашист. Его тело скрылось в густых папоротниках. Сомнений не было — у меня появился союзник. Кто-то, такой же выживший, сидел в кустах и ждал. И, видимо, не решался открыть огонь, пока на сцену не вывалился я со своим пулеметом.

Немцы дрогнули. Их внимание мгновенно переключилось на дорогу. Они начали оттягиваться к лесу, пытаясь взять периметр под контроль и ожидая, откуда еще прилетит смерть из невидимого советского ствола. Главарь банды яростно махал руками, раздавая приказы подельникам.

Они отвернулись. Мой шанс.

Вдох. Выдох.

Я медленно привстал из-за укрытия, принял удобное положение с колена. Толстая сосна надежно скрывала корпус. Сжал ребристую рукоять ТТ, прикрыл на секунду глаза, собирая остатки адреналина в кулак. Резко качнулся в сторону, выбрасывая вперед правую руку с пистолетом.

— Бах! Бах! Бах!

ТТ бил жестко, лягая руку отдачей.

Пули прошили пространство — два из трех выстрелов нашли цель, опрокинув силуэты во вражеской форме.

Ствол снова на линии прицеливания.

— Бах! Бах! Бах!

Перекат. Резко чуть приподнимаюсь, стреляю, и прячусь за стволом дерева.

Две из трех выпущенных пуль тяжело, с влажным чавканьем вошли в цель. Тот самый офицер — командир группы, что секунду назад уверенно раздавал приказы — дернулся, словно наткнувшись на невидимую стену. Из его ослабевших пальцев вывалилась пухлая кожаная планшетка, а сам он нелепо взмахнул руками и рухнул на растоптанную гусеницами и сапогами землю.

Выстрел! Это союзник вновь обозначился.

В этот же момент лес взорвался ответным огнем. Но били не по мне.

Вражеские диверсанты, вычислив позицию союзника по вспышке выстрела из «трехлинейки», сосредоточили весь свой шквал на тех кустах, где прятался мой неизвестный побратим. Длинная, злая очередь из немецкого МР-40 буквально выкосила кустарник метрах в ста от меня.

И ведь в советской форме, но с немецким автоматом. Или уже можно было брать вражеское оружие и диверсанты об этом знали, что идиотизм про «идолопоклонение вражеским образцам вооружения» иссяк под напором рационального?

Сквозь грохот перестрелки я ясно услышал короткий, сдавленный хрип. Парня, чьего лица я даже не успел увидеть, но кто подарил мне эти решающие секунды, больше не было. Острый укол вины кольнул где-то под ребрами, но… не сейчас.

— Verdammt! Rückzug! In den Wald! [Проклятье! Отходим! В лес], — истошно, срывая голос, заорал кто-то из уцелевших немцев.

— Бах! — я сделал прицельный выстрел, заставляя немца вжаться в ствол дерева.

— Тра-та-та! — беспорядочная автоматная очередь срезала сухие ветки соснового леса.

Теперь и я вжимался в ствол сосны. Патовая ситуация. И патронов… А сколько? Один? Два? Как раз застрелиться, чтобы в плен не попасть. Нет, мы еще повоюем.

Но… враги не знали, сколько у меня патронов. И у них, видимо была своя цель. И эта цель… генерал. Задание выполнили, твари, пусть и потеряли больше половины группы. Героический генерал, который одним своим присутствием на «нуле» мог перевернуть ход сражения, мертв. Но разве хоть бы и полк германца сравниться с тем, каким боевым и настоящим командующим был комкор Петровский?

Так что скоро я услышал звуки убегающих диверсантов. В погоню? Я побежал вслед.

— Тра-та-та! — короткая очередь из автомата прошлась чуть выше головы.

Казалось, что я ощутил жар от тех пуль, что были рядом. Пришлось остановиться. Попробовал осмотреться, но никого не увидел. А еще нужно было контролировать тех убитых врагов, чтобы они не оказались подранками и не выстрелили в спину.

Медленно, контролируя обстановку, стараясь держаться толстых сосен, я подходил к лежащим врагам. Стояла мертвецкая тишина, нарушаемая далекими взрывами. Шла война. И я теперь советский воин.

— Чертовщина, — лишь одними губами сказал я.

Но вновь выбросил из головы мысли о том, как такое возможно, кто же я такой теперь… Работа не закончилась. И, судя по всему, времени на сторонние мысли не останется.

Я замер и прислушался. Было удивительно, насколько четко, до мельчайших нюансов, я теперь способен воспринимать звуки. Шум листвы, треск раскачивающихся деревьев. Казалось, что идиллия: природа, солнце, красота но… взрывы, гудение самолетов в воздухе, трупный запах, и мухи, роящиеся над мертвыми телами.

Стреляют… значит куда сейчас прилетят снаряды, бомбы. Война, та, которая имеет последствия и в будущем, которое я покинул. Сейчас идет борьба добра со злом. И нельзя никому оставаться в стороне, иначе зло получит шанс.

Не привык я к такому слуху. В своей прошлой жизни — а сейчас я был абсолютно уверен, что начал проживать совершенно новую, — одно ухо у меня было почти глухим из-за старой контузии. Да и второе, откровенно говоря, работало с перебоями.

А здесь… Я закрыл глаза и ясно услышал, как сорванный ветром сухой древесный лист шуршит в полете, цепляясь за ветки. Наверное, мозг с непривычки немного додумывал картину, образ, но ощущения были поразительными.

Вдруг самолеты улетели, артиллерия перестала бить. Вокруг повисла та самая тяжелая, зловещая тишина, которая всегда опускается на поле боя сразу после скоротечной бойни. Солнце нещадно палило в затылок, но резкий, ощутимый ветер бил прямо в лицо. Он был мне на руку. Я стоял с подветренной стороны по отношению к раскиданным по поляне телам, и ветер скрадывал любые мои звуки.

Все мысли пролетели, как гоночный болид. Думал, но действовал. Пошел к машине. Двигался медленно, тихо: ступал мягко, «лисьим шагом», носка на пятку, сначала проверяя поверхность стопой, и только потом перенося на нее вес тела.

Вот и первый убитый. Наша форма. Хотя еще во время перестрелки я отчетливо слышал в их группе не только гортанные команды, но и польский мат, и совершенно чистую русскую речь. Предатели, ну или тот самый пресловутый Бранденбург 800. Полк или батальон, среди которых было немало русскоговорящих вот для такой диверсионной работы.

Я опустился на колено возле трупа. В открытой кобуре торчал ТТ — точно такой же, как у меня. Я выщелкнул магазин из трофейного оружия, проверил пружину и загнал его в рукоять своего изрядно опустевшего пистолета. Чужой ствол брать нельзя: моя машинка была проверена в деле и отлично пристреляна, а как поведет себя в критический момент чужое оружие — вилами по воде писано.

Справа раздался влажный, булькающий стон. Русские слова, больше похожие на скулеж.

Осознание того, что среди врагов были мои соплеменники, лишь туже затянуло холодный узел внутри. Вставал ли передо мной моральный выбор — добить подранка или проявить милосердие и оставить в живых?

В гражданской жизни — возможно и есть место для прощения. Но здесь действовали иные, первобытные правила выживания, мести, присущее войне жесткое понимание справедливости. Око за око! И никогда нельзя оставлять за спиной врага. Даже умирающий, способен в последнем рывке нажать на спусковой крючок и выстрелить тебе в спину.

По всем человеческим меркам, контрольное добивание — тяжелейший шаг. Но моя психика давно деформировалась под тяжестью прошлого опыта. А человек, в тело которого я провалился и чей слепок сознания получил в нагрузку, успел пропитаться к нацистам такой дикой, концентрированной ненавистью, что она выжигала любые намеки на моральные терзания.

Я подошел вплотную. Враг смотрел на меня снизу вверх блестящими, полными животной жалобы глазами. Я молча достал из сапога «финку», нож НА-40, который уже давно неприятно натирал ногу. Примерно прикинул, где под сукном гимнастерки должно находиться сердце — хотя всегда оставались сомнения, есть ли у этих тварей вообще такой орган. Левой рукой я жестко зафиксировал острие ножа на груди немца. А затем резко, с вложением корпуса, ударил ладонью правой руки по навершию рукояти, вгоняя сталь по самую гарду.

Взгляд немца, ну или кто там этот нацист по национальности, остекленел.

Я не остановился. Прошел по поляне, методично проделывая то же самое с остальными телами. Враг мог оказаться хитрее — притвориться мертвым, дождаться, пока я отвернусь, и всадить пулю мне в затылок. Я лишал их этого шанса.

Фоном, сквозь шум леса, до меня доносились глухие, ритмичные удары канонады. Линия фронта была совсем близко. И судя по всему они скоро попрут. Комкор и ехал на этот участок, чтобы лично проследить за обороной концентрированного удара врага в сочленение двух дивизий 63-го корпуса 21-й армии.

И только после того, как поляна была полностью зачищена, когда я собрал немецкие, вернее, подделки советских документов, поднял документы, что германцы взяли с машины, я позволил себе подойти к главной цели. К комкору. Раньше не сделал этого. Бессмысленно. С дыркой в голове не выживают. Ну или почти никогда. И он не проявлял признаков жизни, а крови под героем было столько, что уже от ее потери он умер бы.

Генерал-лейтенант Петровский сидел на примятой траве, тяжело привалившись спиной к пыльному колесу машины со стороны пассажирского сиденья. Китель расстегнут, руки безвольно опущены вдоль тела. Рядом с расслабленной ладонью валялся табельный пистолет, а над правым ухом чернело аккуратное входное отверстие. Кровь у головы уже успела запечься, а вот под ногами, в которые по всей видимости он почти сразу, в начале боя, получил ранения, и было озерцо алой жидкости.

Петровского хотели взять в плен, очевидно. Такой герой! Только что получивший звание генерал-лейтенанта, не сдался. Выбрал пулю вместо плена.

Я замер перед ним. Горло перехватило от странной смеси острой, сосущей досады и искреннего благоговения перед силой духа этого человека.

— Но я ведь мог… мог бы попытаться вас вытащить, Леонид Григорьевич, — глухо произнес я, глядя в мертвое лицо генерала.

ОН мог вытащить, Я нет. Никак не успевал, когда оказался в теле порученца комкора. Но что смогу Я? Отомстить, бить врага, уничтожать скверну на советских землях, даст Бог, не только на них, выветривая смрад нацизма с наших земель.

Было до странного дико ощущать эту внезапную, скручивающую внутренности бурю эмоций. Разумом я понимал, что передо мной лежит совершенно чужой человек. Но по законам того мироздания, в которое я провалился, для прежнего хозяина моего тела Комкор был фигурой незыблемой. Парень, чье тело я занял, безмерно уважал его, почитал почти как родного отца, и сейчас эта острая, пульсирующая горечь утраты без спроса транслировалась в мое сознание, наше общее с ним сознание.

А ведь я был что-то вроде охранника, хотя и числился адъютантом, хотя таких должностей и назначений не было. Да не важно мне было, кем, хоть и писарем. Главное, что был рядом с гением, каким я его считал.

Вокруг был какой-то свой мир. Тела убитых людей, дятел стал долбить в дерево, шелест травы и листвы. Картина… ужасающая, но и показывающая, что пусть сейчас врагу многое удается, но тут лежат и диверсанты. Нас не возможно бить безнаказанно и мы победим.

Я заставил себя отвернуться и начать действовать. Время утекало. Принялся методично собирать разбросанное по поляне оружие, стаскивая его к уцелевшей машине и забрасывая на заднее сиденье. Сталь глухо брякала об обивку.

Вскоре очередь дошла и до того самого сержанта, который прикрывал меня в начале боя. Он успел сделать несколько метких выстрелов, определенно забрал с собой кого-то из нападавших, но удача отвернулась от него. Очередь из немецкого пистолета-пулемета прошила бойца поперек груди. Мозг упорно порывался обозвать вражеский ствол «маузером» или «шмайссером», путаясь в классификациях, но суть от этого не менялась — эта трескучая машинка навсегда успокоила безвестного героя.

А вот моему реципиенту нужно было бы лучше изучать оружие врага.

И только сейчас, осматривая позицию сержанта, я заметил в кустах чуть поодаль еще один автомобиль. С дороги его скрывал плотный кустарник. Машина была попроще, не такая статусная, как генеральская, но её наличие разом всё объяснило: у командира корпуса всё же было сопровождение. Охрана, которую грамотно отсекли и уничтожили первыми же залпами.

Я поймал себя на мысли, что память реципиента выдает информацию порциями, обрывками. И эти вспышки становились всё слабее. Создавалось стойкое впечатление, что сознание этого храброго парнишки, чье тело я занял, стремительно угасает. Со мной останется лишь то, что я успею выхватить, осознать и зафиксировать прямо сейчас, пока последние искры его личности не растворились в небытии.

Рядом со второй изрешеченной пулями машиной лежал убитый советский командир. На его петлицах отчетливо выделялись прямоугольники — полковник. Мой внутренний голос по привычке назвал его офицером, хотя я тут же одернул себя: на дворе тысяча девятьсот сорок первый год, погоны и само слово «офицер» вернутся в армию только в сорок третьем. Сейчас они — командиры.

Минут десять напряженной физической работы ушло на то, чтобы собрать оставшиеся стволы, боекомплект, документы павших воинов, и загрузить всё это в машину. Мелькнула мысль забрать с собой и полковника, но я отказался от нее. Места не хватало, да и возиться с двумя тяжелыми телами не было ни времени, ни сил. Я оставлял его здесь.

Но вот комкора я твердо решил вывезти к своим. Чего бы мне это ни стоило.

Располагать тело на заднее сиденье, поверх сваленного в кучу трофейного оружия, я не стал. К тому же мне был жизненно необходим чистый обзор через заднее стекло — уходить вслепую равносильно самоубийству. Пришлось изрядно попотеть, перетаскивая тяжелое, обмякшее тело на переднее пассажирское кресло.

Когда я наконец сел за руль и запустил мотор, рядом со мной находился только один безмолвный попутчик. Тот самый прославленный комкор, который еще недавно ехал на критически важный участок обороны.

Он, очевидно, был твердо уверен: если появится в первых рядах, если лично поднимет людей, то немцы не пройдут. И ведь эта тактика работала. Всплывшие воспоминания парня подсказали: 63-й стрелковый корпус, несмотря на некомплект и жуткие потери, умудрился не просто выстоять. Они отбросили фашистов за Жлобин и Рогачев, разом спутав врагу карты и отсрочив планы гитлеровской молниеносной войны.

Остановился у водительского сиденья. Куда направляться — понятно. В тыл, в противоположную сторону от линии фронта. Отвезти генерала и там… А там могут и взвод дать, меня многие знать должны. И в бой.

Я выжал сцепление. Коробка передач оказалась чудовищно тугой — рычаг пришлось вбивать на место едва ли не ударом, с невероятным усилием. Тяжелый руль без всякого гидроусилителя, хотя бы плохеньким, требовал участия обеих рук и крепкого хвата. Так что разворачивался я медленно, крехтя, ворочая руль с натугой.

Приходилось буквально бороться с машиной, чтобы не поймать колесами очередную глубокую воронку или колдобину, которыми была густо усыпана изуродованная взрывами грунтовка.

Двигатель натужно ревел. Я жал на газ, выжимая из незнакомого и неповоротливого автомобиля максимум возможного на этой разбитой дороге.

В голове пульсировал адреналин. Я гнал вперед, и при этом всё мое существо находилось в режиме предельной концентрации, словно я сидел не в кабине автомобиля, а в кокпите истребителя. Глаза непрерывно сканировали обочины, выискивая засады, а шея сама собой вжималась в плечи.

Наверное ощущения должны быть сродни тому, как воюют летчики. Они в кабине и вынуждены крутить головой чуть ли не на все триста шестьдесят градусов, чтобы заметить врага и не потерять друга.

По старой, въевшейся в подкорку привычке, взгляд то и дело отрывался от дороги и уходил вверх. Я, стараясь, высовывать голову в открытое окно авто, до боли в глазах всматривался в ясное, лишь на самом горизонте подернутое редкими облаками небо сорок первого года — больше всего на свете боясь услышать над головой густой, прерывистый гул и увидеть падающую сверху смертоносную хищную птицу с крестами на крыльях. Или нет… беспилотников я опасался, выработалась привычка.

Из угасающей памяти реципиента мне удалось вычленить конкретную дату, и от нее повеяло холодным ужасом. Семнадцатое августа тысяча девятьсот сорок первого года. Самое пекло. Белорусская земля под колесами и гусеницами смертельного врага.

Это дорога на Гомель, который, судя по обрывкам стратегических сводок в голове парня, должен был пока еще держаться, не смятый немецкими клиньями. Чего никак нельзя было сказать о Жлобине — прямо сейчас, в эти самые минуты, его растерзанные улицы наверняка уже содрогались под мерной, тяжелой поступью кованого немецкого сапога.

Я до боли стиснул зубы. С огромным трудом мне удавалось унимать подступающую горечь и не давать слезам застилать воспаленный взгляд. Чувства получилось вроде бы как взять под контроль, но слезные железы словно бы жили собственной жизнью, исправно выдавая влагу.

Я безжалостно, словно железным прессом, задвигал на самые задворки сознания эти чуждые взрослому мне, но такие искренние эмоции убитого горем молодого мужика. Не время раскисать. Не та сейчас обстановка, чтобы предаваться интеллигентской рефлексии и жрать себя поедом за то, что не смог уберечь комкора.

«В конце концов», — мысленно обратился я к прежнему хозяину тела. — Ты, солдат, честно отдал свою жизнь в бою. Ты не сбежал трусливо в кусты. Тебе не в чем себя упрекнуть'.

По сторонам сплошной смазанной стеной проносились толстые, шершавые стволы сосен, лишь изредка сменяясь светлыми пятнами лиственного мелколесья. Попадались и березки, но преимущественно лес был хвойным.

Казалось, этому зеленому лабиринту не будет конца. Но вот и люди… Первую на пути небольшую деревушку — дворов пятнадцать потемневших от времени изб, вытянувшихся вдоль тракта — я пролетел на скорости, которая показалась бы безрассудной даже по меркам ровных асфальтовых трасс моего будущего. За машиной тянулся густой шлейф серой пыли.

Я понимал, что это самая передовая, что они уже смертники, что мне нужен штаб, чтобы передать тело героического генерала. А уже потом встать на защиту своей земли. Хотя… наивно думать, что все так легко. И я лихорадочно размышлял, как правильно подать историю с генералом, чтобы меня самого не обвинили в его смерти.

Преступный рационализм мог подсказать единственное решение: оставить тело Петровского на обочине, да и машину скинуть в кювет, и бегом, на войну, мол я ничего не знаю. Но… не всегда нужно выбирать рациональное, если хочешь быть в ладах с совестью и оставаться человеком.

Здесь, в деревушке, на обочинах, я увидел наших. Советские солдаты брели мелкими, разрозненными группами. И шли они в ту самую сторону, откуда я только что вырвался — в самое пекло, на передовую. Идущие не в строю, с понурыми, почерневшими от копоти и усталости лицами, они казались надломленными. Я внутренне сжался, ожидая, что тяжелую машину сейчас остановят, чтобы выяснить, куда бежит тыловая крыса, но происходило невероятное.

Завидев знакомый автомобиль, бредущие офицеры… — командиры, поправил я себя — вытягивались и отдавали честь проносящейся мимо машине. По их ожившим лицам я отчетливо читал: генерала в войсках не просто знали, его безоговорочно уважали. Мелькнула мысль проехать вдоль линии фронта вот так, для поднятия духа бойцов.

Одно лишь появление его автомобиля на дороге действовало на измотанных людей лучше любого приказа. И это говорило не только о высочайшем профессионализме, но и об исключительных человеческих качествах того, кто сейчас сидел рядом со мной с пробитой головой. Трагичная ирония ситуации разрывала сердце.

Заметив машину комкора, командиры тут же подбирались, зычными голосами требовали порядка от своих подчиненных. Солдаты на ходу выстраивались в подобие походной колонны, вскидывали винтовки и уже гораздо бодрее, с более уверенным и злым блеском в глазах, твердо шагали к «нулю», к самой ленточке фронта. Даже гужевого транспорта было мало, дорога почти свободная для проезда машины.

А я гнал дальше. Я был уверен: штаб должен располагаться где-то в тылу, километрах в пятнадцати-двадцати от линии соприкосновения, не меньше. Штаб 21-й армии в Гомеле, а вот штаб 63- го корпуса блуждающий. Да по сути и было так, что где Петровский, там и штаб.

Не знаю, что именно спасло меня в следующую секунду. Интуиция, звериное чутье, или всё-таки мозг успел вычленить из шума мотора нарастающий чужеродный гул, который я даже не успел осознать…

Но в какой-то миг я просто со всей дури рванул тяжеленный, неподатливый руль вправо. Машина слетела с тракта, чудом разминувшись на волосок с толстым стволом сосны, и с треском ломая кусты вывалилась на узкую лесную дорогу. Я ударил по тормозам, едва не вылетев через лобовое стекло.

Резкая остановка. И ровно в этот же удар сердца прямо над верхушками деревьев, на бреющем полете, с леденящим душу ревом пронеслась пара самолетов. Желтые, хищно раскрашенные морды капотов и черные кресты на крыльях. Те самые кресты, ненавидеть которые меня учили с самого раннего детства.

Не узнать угловатые, стремительные силуэты «Мессершмиттов» было невозможно — и кинематограф прошлой жизни помог, и память реципиента истошно вопила об опасности. Останься я на открытой дороге — стал бы идеальной, жирной мишенью.

И даже если у стервятников была своя особая боевая задача, даже если они были насквозь пропитаны своим хваленым немецким «орднунгом» и железным порядком, они ни за что не упустили бы случая всадить очередь в одинокую советскую машину. А может и вовсе могут искать именно машину командующего.

Хищный гул стих вдали. Я сглотнул вязкую слюну и дернул рычаг коробки передач. Нужно было возвращаться на тракт. Но сдать задним ходом оказалось невыполнимой миссией. Избалованный комфортом современных автомобилей из покинутого будущего, где в помощь водителю натыкана куча камер, парктроников и умной электроники, я банально не смог сходу «найти» заднюю передачу в этой архаичной, тугой коробке. Шестеренки лишь жалобно скрежетали.

Чертыхнувшись сквозь зубы, я бросил эти попытки. Включил первую и погнал вперед по ухабистой просеке, царапая борта о ветки. Лишь проехав метров пятьсот вглубь леса, я выскочил на достаточно просторную зеленую поляну, с трудом развернул неповоротливую машину и, взметая колесами дерн, направился обратно к дороге.

Я вывернул руль, вырываясь из спасительного лесного полумрака обратно на разбитую грунтовку, и до упора вдавил педаль газа. Мотор натужно взревел. Спустя двадцать минут безумной, вытрясающей душу гонки, глотая густую серую пыль, я резко ударил по тормозам перед заставой.

Это был обычный полевой блокпост. Хмурые, измотанные до предела бойцы с землистыми лицами стояли здесь, тяжело опираясь на свои винтовки. Их командир — старший лейтенант — выглядел еще мрачнее. Узнав издали статусную генеральскую машину, он инстинктивно подобрался, хотел было отдать честь и уже рявкнул солдатам, чтобы те оттащили в сторону тяжелый сосновый ствол, служивший импровизированным шлагбаумом.

Но в этот момент его взгляд скользнул сквозь запыленное лобовое стекло.

Лицо офицера в мгновение ока побелело, став цвета старой бумаги. Он понял, кто сидит за рулем, и, что еще страшнее, увидел кого я везу на пассажирском сиденье. И как раз в это время тело Покровского не могло напоминать живого человека. Даже спящего. Голова генерала была вывернута неестественным образом, туловище съехало по сиденью.

Старший лейтенант тут же судорожно заерзал рукой по бедру, стараясь как можно быстрее выхватить из кобуры ТТ. Но в этой лихорадочной спешке, дрожащими от внезапного выброса адреналина пальцами, он сделал только хуже — зацепился за ремешок, дернул не в ту сторону, и тяжелый пистолет с глухим стуком выпал из его рук прямо в дорожную пыль.

Однако солдаты, заметив панику своего командира, среагировали мгновенно. Раздался сухой, зловещий лязг затворов — сразу четыре мосинских ствола синхронно уставились мне в грудь. Воздух зазвенел от напряжения.

И тут к машине подошел он. Шагал мерно, тяжело чеканя шаг на грунте, как истинный хозяин положения. Он бросил на растерявшегося старшего лейтенанта (который уже успел подхватить пистолет с земли и теперь трясущимися руками неумело целился в меня) взгляд, полный ледяной укоризны и откровенной брезгливости.

Это был… Особист… нет, сотрудник НКВД. Политрук? Точно — НКВД.

Важно понимать: передо мной стоял не тот карикатурный чекист из позднего кино, которых принято рисовать маньяками с обязательной гнилой червоточинкой в душе, словно среди них вообще не было нормальных, достойных людей. Были. И еще какие. И я рассчитывал, что такой попадется и мне. Хотя… нервозность обстановки нарастающей катастрофы никому не придает психологической устойчивости.

Однако, выглядел он даже дружелюбно, спокойно, курносый, что, почему-то сразу умиляет. Впрочем, нечего расслабляться.

Я смотрел на особиста с фуражкой с краповым околышем и васильковым верхом с не животным страхом, а с мрачным пониманием.

— Руки, чтобы я их видел. Медленно выходишь из машины, — не повышая голоса, но так, что мороз продрал по коже, скомандовал политрук.

Про «умиляет» я не прав.

Слова об окружении были логичными, особенно, если знать то, что мне доступно из послезнания. Вот только младший лейтенант откуда это знать может.

— С чего вы взяли, что мы в полном окружении? — прищурился я.

— Сперва я повел группу к Большевичам, чтобы южнее деревни Хальч выйти к переправе и соединиться с нашими, — голос парня дрогнул. Он отвел глаза, разглядывая прелые листья под сапогами, и добавил тихо, с жуткой виной: — Вовремя заметил головной дозор противника. Они перекрыли дорогу бронетранспортерами и двумя танками. Я… принял решение в бой не вступать. Обошли лесом.

Он втянул голову в плечи, словно прямо сейчас ожидал удара в лицо или пули в грудь за проявленное малодушие. Сентябрь сорок первого не прощал отступлений без приказа. Но это был тот самый случай, когда парень включил мозги, а не слепой устав.

— Поступаете в моё распоряжение, — жестко, но спокойно сказал я, видя, как расширились его глаза. — И считаю, что действовали вы абсолютно грамотно. Сунулись бы с винтовками на броню — положили бы там всех людей без толку. А мы еще, младший лейтенант, повоюем. Еще заставим этих фрицев умыться кровью.

— Разрешите вопрос, товарищ лейтенант? — парень заметно выдохнул, плечи его расправились, к лицу прилила кровь. Я кивнул. — А почему… фрицы? — с искренним недоумением спросил он.

— Ну, пусть будут гансы, — криво усмехнулся я, поняв, что употребил словечко, которое еще не успело уйти в широкий солдатский обиход. — Неважно, как зовут это зло, Володя, с которым нам сражаться долго и мужественно. Важно, чтобы в траншеях их лежало как можно больше. С простреленными головами.

Вскоре наши группы перемешались, знакомясь. И, признаться, для меня было настоящим откровением увидеть это героическое поколение вблизи. Те люди, что вышли с лейтенантом, разительно отличались от паникеров, которых я вел до этого. В их воспаленных, красных от недосыпа глазах плескалась холодная ярость. Это были бойцы, готовые вгрызаться врагу в глотки. Глядя на них, я понял, что могу спокойно поворачиваться к ним спиной — не предадут и не сбегут.

Те самые люди, которым и писали их правнуки: «Спасибо деду за Победу».

— Выход! — скомандовал я скоро.

И без того теряем время. Еще два, или три дня и немцы прорвали бы оборону Гомеля. Знать бы точно, когда. Но я собирался принять участие в оборонительных боях за этот город.

Еще часа полтора в быстром темпе мы шли на восток. Шли густым ельником, на удивление бесшумно, несмотря на то, что отряд разросся втрое. Сейчас нас было под три десятков бойцов.

В какой-то момент сердце радостно екнуло — впереди, километрах в пяти, тяжело и раскатисто забухала артиллерия. Если бьют пушки, даже пусть они и немецкие, значит, там узел сопротивления! Значит, наши успели закрепиться на рубеже и дают отпор бронированным клиньям Гудериана, или кто там прорывает оборонительные линии на этом участке Великой войны.

Но надежда умерла так же быстро, как родилась. После десятка глухих разрывов канонада стихла. На краю слуха еще пару минут сухо трещали винтовочные выстрелы, а затем лес накрыла давящая, равнодушная тишина. Кого-то добили. Или сейчас в бой пошла немецкая пехота. А она идет на прорыв только после того, как артиллерия, или авиация, подготовили

— Привал! — вполголоса скомандовал я, подняв руку.

Люди не двужильные. Загнанная лошадь падает замертво, а измотанный боец не сможет целиться. Им нужен был отдых. И еда. Бойцы тяжело опускались на корни деревьев, снимая брезентовые сидоры. В сухарных сумках у некоторых оставались жалкие крохи, пара размокших галет, но для двадцати здоровых мужиков это была капля в море.

Впрочем, отчаиваться было рано. Августовский белорусский лес — щедрый хозяин, если знать, где искать. Правда времени нет. Но мало ли, как сложится МОЯ война.

Мы почти бежали, развили такую скорость, насколько позволял, даже не физика бойцов, а лес с его препятствиями. На пределе человеческих сил, чуть ли не выхаркивая легкие вместе со сбитым дыханием. Физическая подготовка бойцов оставляла быть быть лучшей.

Лес словно ополчился против нас, превратившись в зеленую полосу препятствий. Он швырял под сбитые сапоги склизкие стволы буреломов, хлестал по лицам цепкими, рвущими кожу плетями малинника, затягивал ноги в чавкающую жижу низин. Мы продирались сквозь эту чащобу на чистом, зверином инстинкте выживания.

Но даже сквозь кровавую пелену усталости в висках пульсировала холодная, безжалостная мысль: прибыть в Гомель на следующий день у нас не выйдет. Никак. Расстояние в полсотни километров по такой пересеченке для измотанных, полуголодных людей с нулем сухарей в подсумках — это приговор.

Если кардинально ничего не придумать, мы будем вынуждены оставаться в лесах. Партизанить? Придется, конечно, будем. Но вот так, с неподготовленными местами стоянок, без пропитания, пусть даже и в богатом лесу, без боеприпасов. Это задача с повышенной сложностью. Это не про эффективность, а про выживаемость в природе, не в бою.

Внезапно, теперь идущий в головном дозоре Юзефович резко вскинул кулак.

Стой.

Клацнули затворы. Бойцы, тяжело дыша, мгновенно растеклись за стволами деревьев, изготовились к бою. Из-за вывороченных корней исполинской сосны навстречу нам шагнули трое.

Два бойца с винтовками наизготовку и командир. Они вышли так, будто бы прекрасно знали, что мы — свои. Опрометчиво. Мало ли кто в лесу сейчас мог находится, пусть у немцев и явно другие задачи.

Две эмалевые «шпалы» на петлицах — майор. В отличие от нас, перемазанных болотной слизью и кровью, его щеголеватая портупея еще сохраняла скрипучий лоск, а на круглом, обрюзгшем лице не было печати окопного истощения. Скорее — сытая, начальственная надменность человека, привыкшего орать в штабном блиндаже, а не глотать пыль под пулеметным огнем.

И почему у меня сразу же появилось чувство неприязни? Ну не из-за того же, что теперь я не главный?

— Кто такие⁈ Почему отступаем без приказа? — его голос, резкий, металлический и отвратительно визгливый, резанул по натянутым нервам отряда.

Я шагнул вперед, с трудом подавив желание не козырять, а передернуть затвор.

— Лейтенант Шилович… Выходим с боями. Со мной младший лейтенант Серегин, старшина-пограничник Юзефович и сборная группа.

Майор смерил меня тяжелым, брезгливым взглядом. Так смотрят на грязь под сапогами. Моя неприязнь только усилилась. Но мало ли, и без подчинения вышестоящему, я, по сути, становлюсь вне закона и устава.

— С боями они выходят… По кустам прячетесь, паникеры! — Он выпятил грудь, упирая руки в бока. Трое его людей хмуро переминались с ноги на ногу.

Мы? Он не прячется? Но субординация, вбитая под корку головного мозга, сработала раньше осознанных мыслей и я вытянулся по струнке.

— С этой минуты вы поступаете в мое распоряжение. Слушай мою…

Его взгляд внезапно споткнулся. Поросячьи глазки уперлись в одного из моих бойцов, судорожно сжимавшего на груди немецкий МР-40. Лицо майора пошло багровыми пятнами, шея надулась.

— А это что за дрянь⁈ — рявкнул он, тыча коротким пальцем в сторону трофейного автомата. — Ты зачем фашистскую гадину в руки взял, красноармеец⁈ Пресмыкаетесь перед оружием врага? Разве же советская власть не снабдила тебя оружием?

— Так патронов к трехлинейкам с гулькин нос, товарищ майор… — попытался оправдаться боец, бледнея. — К этому автомату есть у нас, с убитых немцев сняли.

— Что? Как обращаешься, красноармеец? Бросить немедленно оружие врага! — взвизгнул майор, его ладонь угрожающе скользнула к кобуре. — Мы врага бьем нашим, советским оружием, а не подбираем объедки за германцами! За трусость, паникерство и мародерство законы военного времени знаешь⁈

Боец затравленно посмотрел на меня, но медленно опустил ствол автомата. Да все украдкой смотрели то на меня, то на майора. А что я мог поделать? Мог… попробую немного остудить пыл майора, который — ясно же, как Божий день —

— И запомните, лейтенант, — майор повернулся ко мне, обдавая запахом дешевого табака и застарелого пота. — Хватит бегать по лесам! Приказ ясен: гнать врага с нашей земли. Как только выходим на любую группу немцев — бьем с ходу! В лоб! Покажем им ярость Красной Армии, пусть умываются кровью! Где увидел врага — там его и бей!

Внутри меня всё оборвалось, а затем заледенело.

Вот он. Тот самый типаж, которого я подсознательно боялся встретить больше, чем немецких танков. Там понятно, что врага нужно бить. А как поступать, если хочется ударить командира в советской форме?

Идеологический фанатик с большими звездами. Мясник. Или не фанатик? Тот, кто хочет показать свою лояльность, кто испугался чисток в армии, а, что скорее всего, так привык громче всех кричать лозунги, что забыл о реалиях.

Человек, для которого солдаты — лишь карандашные крестики на карте, ресурс для красивого донесения наверх. С двумя гранатами, пустыми подсумками и измотанными до полусмерти людьми он собрался атаковать немцев «в лоб», бросая единственное скорострельное оружие, пусть и выпущенное на немецких заводах, в грязь.

Хотя МП-40, если рассматривать среди прочих автоматов, был медлительным. Да и вовсе, насколько я знал, автомат сперва предназначался полицейским частям и поступал на вооружение вермахта, как вынужденная необходимость. Но бьет машинка на сто шагов, и этого хватает.

Я смотрел на мясистое, подергивающееся от крика лицо майора и с кристальной, пугающей ясностью понимал: если мы пойдем за ним, к утру этот ублюдок положит весь мой отряд. Всех до единого. И мне нужно было что-то с этим делать. Прямо сейчас.

Молнии сверкали в глазах. Я не отводил тяжелого взгляда от штабиста — почему-то я в нем определил именно не полевого командира, а работника штаба, адепта уставщины и глашатая лозунгов пропаганды, которая еще не успела перестроиться под реалии войны. Но прекрасно понимал: если сейчас в открытую пошлю вышестоящего командира, то чем я буду отличаться от дезертира и паникера? Такая вот захлопывалась ловушка.

— Товарищ майор, — процедил я, изо всех сил стараясь сдержать рвущуюся наружу ярость. — Разрешите тогда быть при вас начальником штаба и самостоятельно выбрать цель. Я готов бить врага и, безусловно, подчиняться вашим приказам. Были ли вами встречены иные группы? Может получилось объединить разрозненные отряды и сейчас мы направимся на соединение? Вы же тут для этого?

В моем тоне звенело отчетливое «или». Надеюсь, этот напыщенный индюк понимал, насколько подозрительно он выглядит: один в лесу, целехонький, даже не попытавшийся собрать вокруг себя отходящих красноармейцев для той самой яростной атаки, о которой сейчас так громко распинается. А два его бойца, скорее, подельники, чем соратники. В лесу хватало бежавших советских бойцов. Не ощущал бы я нехватку времени и важность успеть в Гомель до того, как он будет сдан, то собрал бы как бы и не полк. Вряд ли, но теоретически, да.

Впрочем, документы майор не выкинул, они явно лежали у него в кармане, «шпалы» с петлиц не сорвал. Явных признаков того, что он готовился сдаться или отсидеться в медвежьей норе, не было.

Майор перевел тяжелый взгляд на людей за моей спиной. Я не мог назвать этих изможденных бойцов и старшину «своими» людьми, как бы мне того ни хотелось, но кожей чувствовал их глухое, настороженное недоверие к майору.

А вот откровенного негатива в свою сторону я не ощущал. Даже со стороны тех, кого я подчинил себе первыми, без колебаний расстреляв перед строем одного из них за неподчинение. Бойцы знали, на привалах я не гнушался, разъяснял обстановку, как заправский исполнительный политрук: я жесткий, но я тащу их к своим и отвечаю за выход из окружения. А этот сытый майор, лощённый, словно бы не в лесу, а на плацу перед командованием — темная лошадка.

— Прошу простить, товарищ майор, но обстоятельства вынуждают. В лесах полно немецких диверсантов и лазутчиков, — я сделал шаг вперед, не убирая ладони с кобуры. — Вы в глубоком тылу, без связи, с малой группой… Позвольте ваши документы.

Произнесено это было решительно, тоном, не терпящим возражений. Майор дернулся, в его глазах полыхнуло желание вспыхнуть праведным штабным гневом, наорать на наглого лейтенанта. Но мой холодный, тяжелый взгляд и молчаливые силуэты бойцов с винтовками за моей спиной быстро сбили с него спесь.

Я нашел ту грань, где, формально не нарушая субординацию, показал, кто здесь реальная сила. Не глупый? Поработаем в связке и я стану подчиняться, когда майор станет принимать мои решения. Вот такой вот витиеватый узор получался, но компромиссный, где никто не обижен, ничто не нарушено.

Штабист — ну не верил я, что передо мной боевой командир — нехотя залез в карман кителя и протянул мне серую книжечку.

«Удостоверение личности» было в полном порядке. Точнее — в том самом идеальном фронтовом беспорядке. Обложка в темных разводах, текст местами расплылся от влаги, словно на документ пролили водку или дождевую воду, а скрепки — ржавые, разъеденные сыростью. Стопроцентный оригинал. Немецкие фальшивки со своими нержавеющими скобами здесь и близко не стояли. Подлог исключен. Это действительно был наш майор.

— Все в порядке, товарищ майор, — уже мягче сказал я, возвращая книжку и протягивая свои документы для взаимного контроля.

Что характерно — всё должно было быть наоборот! По уставу это он должен был трясти из меня душу и проверять до седьмого колена. Но майор явно чувствовал, что рыльце у него в пушку. Видимо, понимал, как подозрительно выглядит его нахождение здесь.

Зачем вообще выходил к нам? Сидел бы дальше в кустах да пробирался огородами к Гомелю. Наверное, вид организованного отряда заставил его вспомнить о командирских амбициях. Или так, с нами, безопаснее?

— Выходим к дороге. Цель выберете сами, — наконец буркнул майор, окончательно растеряв первоначальный апломб и пряча документы. — И да… Наша главная задача — выйти к своим организованным отрядом. Без глупостей, лейтенант.

— Разрешите, пока не добудем, несомненно лучшее советское оружие, использовать для уничтожения врага оружие его же, — сказал я. — Это же как у одного из любимых древнерусских князей товарища Сталина… Кто к нам с мечом придет, от того же меча и погибнет.

Фильм же «Александр Невский», где дают отпор Тевтонскому ордену вышел? Должен был до войны точно. Ну а упоминание имени Сталина, как какое-то магическое заклинание действует.

Майор сперва опешил, подумал, но после, чтобы сохранить лицо, вальяжно махнул рукой, соглашаясь.

— Только пока не добудем свое, — сказал он.

То ли он действительно был неглуп и понимал, что сейчас нужно уступить, то ли в нем говорил животный страх перед необходимостью брать всю полноту ответственности на себя, перед мнением товарища Сталина. А может, страх перед трибуналом просто перевешивал страх немецкой пули? Как бы то ни было, мы двинулись дальше.

Через полчаса мы вплотную приблизились к тракту. Сквозь листву уже пробивались крики, сухие хлопки выстрелов и натужный, тяжелый рев моторов. Нужно осмотреться. На своих двоих сложно. И мало ли, может немцы не успели еще пройти так далеко, где-то застряли, притормозили. И наши уже здесь, держат заслон.

— Воздух! — истошно заорал кто-то, едва из-за крон деревьев вынырнул нарастающий, вибрирующий гул.

Я рыбкой рухнул в ближайшие заросли папоротника. Бойцы мгновенно брызнули в стороны, врастая в землю, накрывая головы руками. Очередная задержка. Нет, все же на ногах не добраться за полтора дня до своих. Значит нужно решаться на опасные действия, или двигаться куда как быстрее. И майору в пору… Будем бить немца, значит, и уже сейчас.

Тяжелый, пульсирующий гул двухмоторных «Юнкерсов-88» давил на уши. Группа шла над лесом медленно, уверенно и нагло, словно на параде. Фронтовые бомбовозы явно нацелились на Гомель, держа плотный, нерушимый строй. Я перевернулся на спину, до рези в глазах вглядываясь в слепящую синеву неба. Выше, в недосягаемой, выбеленной зените, хищными тенями скользили две пары немецких истребителей прикрытия.

Где же наши? Неужели небо сдали подчистую?

И словно в ответ на мои мысли, из-за рваных облаков вывалились две тройки коротких, лобастых силуэтов. «Ишачки»! Старые, уступающие немцам в скорости И-16 на надрывном, воющем пределе моторов бросились наперерез бронированной армаде. Сердце радостно екнуло: сейчас эти трапецекрылые твари начнут падать.

Но чуда не случилось. Немцы ждали.

Прямо от слепящего солнца на наши тройки камнем рухнула засадная пара «Мессершмиттов». За ней — еще одна. «Худые» — как потом прозовут их фронтовики — упали так стремительно, что, казалось, распороли само небо. Шансов у наших при такой разнице в высоте и скорости просто не было.

Короткие, злые пунктиры трассеров прошили воздух. Завертелась бешеная карусель. Всего пятнадцать секунд ожесточенной свалки — и один И-16 вспыхнул бензиновым факелом. За ним густо задымил и пошел к земле подбитый «мессер». Оставшиеся советские машины, отчаянно закладывая виражи, брызнули в стороны, пытаясь вырваться из смертельных клещей и уйти на бреющий. Силы были катастрофически не равны.

Я до скрежета сцепил зубы, глядя, как пылающий «ишачок» проваливается вниз. Прыгай! Но спасительный купол над кабиной всё никак не расцветал.

И вдруг, вместо того чтобы безнадежно тянуть к земле или пытаться сбить ревущее пламя, пилот горящей машины заложил дикий, немыслимый боевой разворот. Истребитель, волоча за собой жирный хвост черного дыма и огня, взмыл вверх, намертво садясь на хвост замыкающему «Юнкерсу».

Немцы поняли всё в последнее мгновение. Грузный бомбардировщик судорожно дернулся в сторону, пытаясь уйти из-под удара, но было слишком поздно. Советский истребитель нагнал его и с жутким, слышным даже на земле металлическим треском всадил вращающийся винт прямо в хвостовое оперение немца.

Рваное железо брызнуло во все стороны. Лишившись хвоста, бомбардировщик клюнул носом и тяжело пошел в последнее пике. Горящий И-16, окончательно потеряв управление, тоже сорвался в штопор. И лишь в ту секунду, когда изувеченные машины разошлись в падении, от пылающего советского истребителя отделилась крошечная темная точка.

Вражеский парадный строй дрогнул, но в панику не рассыпался. Немецкие истребители взмыли на высоту, отсекая отход уцелевшим советским ястребкам.

А я лежал, вжимаясь в сырую землю, до побеления костяшек сжимая рукоять пистолета, и сквозь слезящиеся от солнца глаза отчаянно искал в небе эту точку. Тяжелый, удушливый ком в горле вдруг прорвался судорожным выдохом: там, в синеве, на фоне тающих дымных шлейфов медленно и торжественно хлопнул, раскрываясь, грязновато-белый перкалевый купол. Жив! Выпрыгнул, стервец!

Только бы не добили в воздухе… Но «мессеры» даже не подумали бросить строй ради расстрела парашютиста. Оставив падающий экипаж, немецкие фронтовые бомбардировщики хладнокровно выровнялись и с прежним мерным гулом пошли дальше. На Гомель.

Я встал в полный рост. Ничего с неба нашему отряду не угрожало. Тратить на нас бомбы никто не станет. Впереди явно же есть очаги сопротивления, что не могло не радовать, иначе куда так стремились вражеские бомберы?

— Товарищ майор, разрешите провести спасательную операцию, — решительно произнес я. На глаз прикинув траекторию падения, я понимал, что сбитый советский летчик приземлится менее чем в километре от нас.

— У нас свои задачи, а он свой бой проиграл, — неожиданно равнодушно, деревянным голосом отрезал штабист.

— Он дрался достойно. Завалил немецкий бомбовоз! Советские летчики стране сейчас нужны как воздух. Разрешите спасательную операцию, — чеканя каждое слово, повторил я. В моем голосе уже звенела сталь, недвусмысленно намекающая на то, что я готов переступить черту.

— Лейтенант, у нас свои задачи!

— Бить врага там, где его встретим, — парировал я, отвечая словами самого же майора.

Непробиваемая, тупая упертость майора просто поражала. Он словно нарочно делал всё, чтобы никого не спасти, а заодно угробить и всех нас. Я не дал ему времени на раздумья. Слишком долго он жевал слова.

— Ваш приказ, товарищ майор, спасти летчика будет выполнен! Отряд, за мной! — рявкнул я в полный голос, чтобы слышали все.

— Да я не говорил… я тебя… под трибунал! — донеслось в спину, но слова майора уже тонули в шуме ветвей.

Расстреляет? Пусть сначала попробует догнать. А еще и признает неправоту своих же лозунгов. Да и победителей не судят. Ну а цена проигрыша на войне чаще всего — смерть. А о мертвых либо хорошо, либо никак.

Да, во мне еще отчаянно сопротивлялась вбитая на подкорку установка, что приказы вышестоящего командования не обсуждаются. Но нельзя было отрицать очевидное: этот конкретный представитель командования напрочь оторван от кровавой реальности сорок первого года. А еще… Победителей не судят. Если получится спасти летчика, то наша группа уже не бездействовала. А это, при выходе к своим, большой плюс и своего рода индульгенция. Пусть подумает об этом, остающийся позади майор.

Мы рванули сквозь чащу. Я бежал первым, на ходу жестко прижимая винтовку к телу за ремень, чтобы она не била по ребрам и не цеплялась за кусты. В правой руке тяжело лежал снятый с предохранителя пистолет. Мы ломились знатно, ломая сушняк, но сквозь хрип собственного дыхания я старался вычленять посторонние звуки, боясь выскочить прямо на немецкую поисковую группу.

— Бах! — хлесткий, сухой выстрел из пистолета разорвал лесную тишину совсем близко.

— Куда палишь, мать твою, хрен тебе в дышло⁈ — нарочито громко, вплетая в фразу отборный мат, гаркнул я на весь лес. В такой ситуации забористая русская ругань — лучший и самый надежный пароль. Немцы так не разговаривают.

— Товарищи, я здесь! На сосне повис! — донесся хриплый, напряженный голос буквально в тридцати метрах левее.

Я прорвался сквозь плотный малинник и вскинул голову. Не сразу, но сквозь густую хвою проступило грязно-белое пятно парашютного шелка, намертво запутавшегося в кроне исполинской сосны.

— Отряд, взять периметр в кольцо! — тяжело дыша, скомандовал я подоспевшим бойцам. — На рожон не лезть! Стрелять только при зрительном контакте с противником, до этого — сидеть тихо и не отсвечивать!

Я подошел к стволу, задирая голову. Летчик висел метрах в пяти над землей, беспомощно покачиваясь в ременной системе. Высоко. Слишком высоко. Прыгнет сейчас на узловатые корни — переломает ноги, и тогда нам всем конец. Тащить неходячего по немецким тылам мы не сможем.

— Живой, браток⁈ Стропы не режь, убьешься! — крикнул я, быстро прикидывая варианты. — Скидывай подвесную систему, цепляйся за ствол и аккуратно спускайся по нижним веткам! Мы внизу подстрахуем. Давай, шевелись, пока фрицы на твой выстрел не сбежались!

— Вот, мля, советчик… А то не знаю, — сказал летун.

— Сейчас уйду, оставлю тебя немцам. Давай ногу на ветку ставь и отстегивайся. Или высоты боишься? — усмехнулся я.

Хотя было не до смеха. Советский летчик — лакомая добыча для немцев. Наверняка, если они тут рядом, а об этом говорил недалекий шум работающих моторов на дороге, то уже организовываются на поимку летуна. И я не ошибся в своих предположениях.

Летчик, наконец, отщелкнул карабины подвесной системы. Уцепился побелевшими пальцами за толстый сук, повис на одних руках и с тяжелым, глухим стуком рухнул на пружинящий слой хвои, чудом не переломав ноги.

— Ексель-моксель трассером в корму, — выругался летун.

— Уходим! — уже начинал нервничать я.

Слышались нарастающие звуки. Сюда бежали.

— Бах! — хлестко, как удар кнутом, прогремел винтовочный выстрел.

Лес мгновенно взорвался. Стреляли мои бойцы. Ухо уже научилось безошибочно отличать хлесткий, как русский мат, выстрел нашей трехлинейки от густого, лающего, как немецкий язык, звука маузера.

Тишина разорвалась в клочья, и сразу же началась бешеная, оглушающая трескотня. Выбивая свой размеренный, жесткий ритм, в этот адский хор ударил трофейный немецкий МР-40, который был у одного из наших бойцов. В воздухе густо запахло растертой в труху хвоей, разорванной древесиной и кислым, режущим нос пороховым дымом.

— Отходим! Перекатами! Прикрываем друг друга! — заорал я, срывая связки до хрипа, пытаясь перекрыть грохот боя.

Пуля впилась в ствол сосны ровно в том месте, где недавно болтались ноги летуна, брызнув во все стороны острой щепой.

— Da drüben [в той стороне]! — гортанно рявкнул кто-то из кустов.

Из подлеска метрах в тридцати от нас вынырнули три серые фигуры в мышиного цвета мундирах. Закатанные рукава, каски надвинуты на самые глаза. Патруль.

— Ложись! — заорал я, падая за толстые, узловатые корни сосны.

Летчик оказался тертым калачом — он не стал вскакивать или озираться, а рыбкой скользнул в небольшую ложбину, на ходу выхватывая из кобуры свой ТТ.

Воздух внезапно порвался в клочья. Затрещала длинная, злая очередь из немецкого пистолета-пулемета, срезая ветки над нашими головами. Листья посыпались зеленым дождем. Я вжался щекой в сырую землю, чувствуя, как от визга пуль над ухом сводит зубы. С одним пистолетом против автоматов и винтовок — это почти приговор. Но выбирать не приходилось.

Я высунулся из-за корня ровно на секунду. Поймал на мушку ближайшего фрица, который на ходу передергивал затвор своего «Маузера», и дважды нажал на спуск. Отдача сухо ударила в ладонь. Немец споткнулся, словно налетел на невидимую стену, выронил винтовку и нелепо, лицом вперед, рухнул в папоротник.

— Обходят, суки! — хрипло крикнул летчик.

Слева мелькнул силуэт. Второй немец, пригнувшись, заходил нам во фланг. Грохнул выстрел — пуля взрыла землю в сантиметре от моей руки, обдав лицо грязью. Я перекатился, сдирая ткань на локтях, вскинул пистолет, но выстрелить не успел. Летчик опередил меня. Его ТТ рявкнул трижды, гулко и тяжело. Немец схватился за горло, из-под пальцев толчками ударило красное, и он осел на землю, булькая пробитой гортанью.

Оставался третий — тот, с автоматом. Он залег за стволом поваленного дуба и теперь поливал нас свинцом, не давая поднять головы. Дерево, за которым я прятался, содрогалось от попаданий. Щепки секли лицо до крови. В магазине оставалось три патрона. У летуна, судя по всему, не больше.

«Если он сейчас кинет гранату-колотушку — нам конец», — мелькнула отчаянная мысль.

Нужно было ломать дистанцию.

— Крой меня! — крикнул я летчику, подтягивая под себя ноги.

Летчик высунулся и начал методично, с интервалом в секунду, бить по поваленному дубу, заставляя немца вжать голову в плечи. Под этот аккомпанемент я рванул с места. Три коротких прыжка зигзагом, уходя с линии огня. Упал, перекатился. Автоматчик услышал хруст веток, резко высунулся, наводя ствол на меня. Я видел его перекошенное, потное лицо, белесые ресницы.

Нажал на спуск. Осечка.

Немец хищно оскалился. Время замедлилось, превратившись в вязкий кисель. Я рванул затвор пистолета, выбрасывая перекошенный патрон. Фриц нажал на гашетку. «Клац» — сухо щелкнул затвор немецкого автомата. Кончился магазин.

Немец выругался, лихорадочно потянув руку к подсумку, но я уже вскинул оружие. Двойной выстрел ударил ему прямо в грудь. Автоматчик отшатнулся, ударился спиной о дерево и медленно сполз по коре, оставляя на ней широкий кровавый след.

— Уводи отряд, лейтенант! Я прикрою! — вдруг рванулся вперед спасенный нами летчик. В его голосе звенела бессмысленная, надрывная бравада человека, который уже попрощался с жизнью и просто ищет смерти. В его голосе звенела бессмысленная, надрывная бравада человека, который уже попрощался с жизнью и ищет смерти. Но это глупость, которая, к сожалению, часто соседствует с героизмом. Получилось? Герой! Нет? Глупец!

Я схватил его за ворот и грубо дернул назад, впечатав плечом в шершавый ствол сосны.

— Не для того я за тобой пришел, чтобы ты тут геройски сдох! — зло прорычал я прямо ему в лицо.

Пригнувшись к самой земле, я бросился к поваленному дереву, вглядываясь в направление завязавшегося боя. Сквозь мелькание веток и сизый дым в лесном полумраке ни черта не было видно, кроме перебегающих силуэтов моих ребят. Но судя по редким вспышкам трассеров и яростным гортанным крикам, основной огневой контакт начался чуть правее. А это значило одно: если ориентироваться по звукам, то прямо сейчас моя небольшая группа оказалась аккурат на фланге наступающего немецкого отряда.

— За мной, — негромко, но так, чтобы свои услышали сквозь пальбу, приказал я и, пригнувшись, начал забирать чуть в сторону, в густой подлесок.

— Во фланг им хочешь зайти? — тяжело дыша, спросил летчик. Он прилип ко мне, как банный лист, не отставая ни на шаг.

Я мельком взглянул на него. Глаза летуна сверкали диким, психологически надломленным, лихорадочным огнем. Того и гляди, сорвется с катушек и с голыми руками полезет в самое пекло — мстить за свой сбитый самолет. Слава богу, мы с ним были в одном звании — оба лейтенанты. Будь он старше, точно попытался бы перехватить командование, и на таком дурном, ослепляющем азарте положил бы весь мой отряд враз.

— Если сейчас попытаемся глубоко обойти — сами подставимся, — сквозь зубы процедил я, перезаряжая оружие. — Я уверен, что следом за этим авангардом фрицев идет основная группа. Высунемся — окажемся меж двух огней, и тогда точно живыми не выберемся. Работаем из засады.

Я посмотрел правее. Мои бойцы отходили грамотно, не паникуя, огрызаясь злыми короткими очередями. Вдруг красноармеец с ручным пулеметом Дегтярева, прикрывавший отход товарищей, неестественно дернулся. Вражеская пуля пробила ему грудь.

Но он не упал. Захрипев, выплевывая кровь, боец намертво вцепился в оружие, оперся плечом о ствол березы и нажал на спуск, поливая кусты сплошным, яростным свинцовым дождем. Он принял весь удар на себя, приковав внимание немцев, покупая нам драгоценные секунды. Спустя мгновение его тело прошила густая автоматная очередь, и он осел на вытоптанную траву, так и не выпустив пулемет из рук. Геройская смерть, давшая отряду шанс на маневр.

А вот еще один боец, из тех, кого я подчинил себе первыми, бросил оружие и побежал. Был соблазн ударить ему в спину, но я, стиснув челюсти от бессильной ярости, я остался на месте. Сейчас не было смысла метаться и светить нашу фланговую позицию. Немцы, опьяненные тем, что заставили наших отступать, практически выходили на ту самую широкую поляну, рядом с которой мы затаились.

— Приготовились! — прошипел я бойцам, что были рядом, когда понял, что вот-вот ненавистная форма цвета фельдграу окажется на прицельной мушке.

Секунды растянулись в патоку. Время стало густым, тягучим, казалось, эту смертельную паузу перед боем можно было потрогать руками, ощутить ее кожей.

Хрустнули ветки. Послышалась чужая лающая речь. И вот они появились — плотной цепью выходя на открытое пространство, не ожидая удара сбоку.

Я резко вскинул левую руку, сжав кулак — жесткий приказ «Ждать!», предупреждая, чтобы никто пока не рыпался и не выдал нас раньше времени. Была страшная опасность, что в горячке боя мой знак не поймут, что у кого-то сдадут нервы. Но мои бойцы, вжавшись в землю, не сводили с меня глаз. Они ждали. Ждали того самого первого выстрела командира, который должен был стать началом второго, кровавого этапа боя на этой поляне.

Я медленно вдохнул. Выдохнул. Железным усилием воли подавил предательскую дрожь в руках. Плавно перехватил ребристую рукоять своего МР-40, поудобнее опустился на одно колено, ловя в прорезь прицела идущего впереди немецкого унтер-офицера… Палец мягко лег на спусковой крючок.

Вырубив саперными лопатками и трофейными штык-ножами крепкие березовые жерди, мы наскоро соорудили волокуши. Вместо брезента в ход пошли снятые с убитых немцев плащ-палатки «цельтбан» — их плотная, непромокаемая ткань с ломаным оскольчатым камуфляжем отлично подходила для носилок. Пропустив сквозь металлические люверсы штатные палаточные шнуры и длинные суконные обмотки, снятые с ног убитых бойцов, мы туго натянули полотна между жердями и двинулись вперед.

Эти пять километров по вязкой, заросшей папоротником и переплетенной корнями белорусской пуще показались нам дорогой на Голгофу. Раненые глухо, сквозь стиснутые зубы стонали при каждом толчке волокуш об ухабы. Кровь густо пропитывала ватно-марлевые подушечки ИПП, выступала бурыми пятнами сквозь рваные гимнастерки и, просачиваясь по краям плащ-палаток, капала прямо на бледный сфагнум.

Оставлять такой след было равносильно самоубийству — немецкие егерские овчарки пошли бы по нему, как по рельсам. Правда откуда у немцев здесь и сейчас собаки? Но исключать и такого нельзя. Поэтому замыкающему бойцу приходилось идти спиной вперед, тяжело дыша и методично сбивая кровавые капли со мха густыми еловыми лапами.

Мы шли, шатаясь от нечеловеческой усталости, ослепнув от соленого пота. Лямки вещмешков и узлов из немецких кителей, наполненных всякими трофеями, вгрызались в ключицы. Эта же ноша из оружейного железа болезненно била по ребрам, а приклады длинных мосинок казались отлитыми из чугуна. Каждый шаг давался с боем, и мы были готовы в любой момент рухнуть в эту сырую, пахнущую грибницей и гнилью землю, чтобы уже никогда с нее не встать.

Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая верхушки сосен в багровый цвет, когда потянуло дымком. Впереди сквозь деревья показались соломенные крыши крайних изб Радеево.

Я поднял руку — стоп.

— Серегин, со мной. Остальным — круговая оборона, глаз не спускать. Старшина Юзефович за командира.

Мы с сержантом, чьего имени я даже пока и не удосужился узнать, пригнувшись, бесшумными тенями скользнули к крайнему двору, заросшему высокой крапивой.

Вокруг стояла странная, нездоровая тишина. Казалось, что везде, где есть дома сейчас должно полыхать. Но тут, словно бы иная реальность. Войны не было. Ни лая собак, ни мычания коров. Но зато отчетливо пахло… жареным мясом. Свежей свининой.

Мы подобрались к покосившемуся плетню и осторожно заглянули во двор большого, зажиточного дома. То, что я там увидел, заставило меня оцепенеть. Мой палец, лежащий на спусковом крючке, нервно дернулся.

Посреди двора, под раскидистой яблоней, стоял длинный сколоченный стол. А за ним гуляла компания здоровых, веселых и жизнерадостных мужиков. Человек восемь. И все бы ничего. Может они не знали о прорыве обороны, напротив, пили за то, что немцев уже погнала ссаными тряпками Красная Армия.

Но был нюанс… На них одеты элементы красноармейской формы: галифе, сапоги, на ком-то расстегнутые гимнастерки без петлиц. В углу двора, небрежно сваленные в кучу, валялись винтовки СВТ, один ППД и даже ручной пулемет Дегтярова.

На столе дымился огромный чугун с вареной картошкой, лежали нарезанные ломти жирного сала и огромный кусок запеченного поросенка. По рукам гуляла мутная бутыль-четверть явно же с ядреным деревенским самогоном. Один из бойцов, раскрасневшийся здоровяк, со смехом обнимал за талию испуганную молодую бабу в ситцевом платке, силой вливая ей в рот первач.

Как не хотелось признавать, но это были наши. Такие себе… уроды, которых хватает в каждой семье. А может и дизертиры. Хотя я даже не исключаю и диверсантов немецких. Хотя… те вряд ли бы на задании так самогон за воротник заливали.

Наши это. Из тех, кто посчитал, что советская власть рухнула, потому можно мстить всем и вести себя, как скотина. Мол, за принижения, за атмосферу недоверия и жесткую правоохранительную систему в стране, теперь брать свое от жизни. Жаль, но такие были и в эту войну, и в будущем их хватало. Не так много, чтобы говорить о повальной тенденции, но, к сожалению, и не мало. Сотни тысяч взятых в плен бойцов Красной Армии говорили, что в первые месяцы войны люди растерялись от поражений.

— Суки… — одними губами прошептал Серегин, и я увидел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих ложу винтовки. — Позорят форму, армию, партию…

Кровь бросилась и мне в голову. Усталость как рукой сняло. Я перекинул ремень автомата через шею, достал из кобуры ТТ, с щелчком дослал патрон в патронник и с ноги вышиб хлипкую калитку, шагнув во двор.

Что именно делать, было предельно ясно. Можно, конечно, пройти мимо, раствориться в лесу, не ввязываясь в чужую беду. Но нам позарез нужно было пристроить раненых, и этот затерянный в чащобе хутор подходил идеально. Немцы рвутся на восток, им не до прочесывания каждого медвежьего угла — для этого у них пока нет ни времени, ни людей. Это уже потом, когда оккупанты обоснуются и начнут сколачивать из местной мрази вспомогательную полицию, доберутся и сюда.

А пока здесь относительно безопасно. В лесные хутора немчура не сунется. И можно оставить на излечении тех раненых, которые явно не смогут выдержать жестокий быстрый переход на грани человеческих возможностей. Рассчитывать приходилось на простое: либо выживут наши раненные на крестьянских харчах, либо… на то воля Господа.

И я знал, что много, даже очень много, в белорусских деревнях оставляли таких раненых. Иные окруженцы тоже обосновывались в деревнях, прячась от полицаев и немецких тыловых солдат.

— Младший лейтенант, возвращайтесь к опушке. Берите весь здоровый личный состав и тихо, по высокой траве, выдвигайтесь сюда, к околице, — вполголоса отдал я приказ.

Проблему во дворе можно было решить играючи — парой метких выстрелов или одной короткой автоматной очередью. Передо мной находились уже не красноармейцы, а мародеры, вооруженная шваль, которая от предателей-полицаев отличалась лишь цветом формы. Но даже на эту мразь тратить патроны и тишину я не собирался. Звук в сухом августовском воздухе разлетается далеко. В полукилометре от этого оазиса вполне мог двигаться немецкий дозор, увязавшийся за нами, или еще за кем, и лишний шум стал бы для нас приговором.

Вскоре бойцы тенями подошли к забору. Раненых временно оставили лежать на опушке. Теперь нас было тринадцать человек. Чёртова дюжина. Для прорыва с серьезным боем — ничтожно мало, даже несмотря на то, что брошенного и собранного по пути оружия у нас с избытком хватило бы на полроты.

— Старшина, — я тронул за плечо пограничника Юзефовича, — ты идешь прямо за мной. Разминай кулаки. Остальные — следом. Друг другу не мешать, бить наверняка. Всех уложить мордами в землю.

Не теряя ни секунды, я рывком высадил хлипкую секцию старого плетня, который, казалось, даже слепого волка не удержит, и шагнул во двор. Там, беспечно бросив винтовки у колодца, ублюдки в гимнастерках весело гоготали, похабно зажимая и растягивая в стороны отбивающуюся хозяйку.

До них было метров пятнадцать. Я стремительно сократил дистанцию. Один из мародеров обернулся, встретился со мной взглядом и опешил, лишь часто-часто захлопал белесыми ресницами, будто собирался взлететь. С ходу, вложив в удар всю массу тела, я пробил ему тяжелый хук справа точно в челюсть. Клацнули зубы, и дезертир кулем осел в пыль.

Второй оказался сообразительнее. Рванув с места, он метнулся к огородам, пытаясь уйти в спасительный лес.

— Не стрелять! Старшина, бери его! — глухо бросил я.

Зеленая фуражка мелькнула в воздухе — Юзефович настиг беглеца в два прыжка и жестко, с хрустом, вмял его в землю.

Остальные дезертиры уже валялись на вытоптанной траве двора. Мои бойцы с этой падалью не церемонились — глухо стучали приклады мосинок, ломая ребра, кто-то харкал кровью, скуля от боли.

Я пока рассматривал винтовку СВТ. Не удачная конструкция. И газы выходят массово, демаскируя, на магазине тонкая жесть — проблема, как и у автомата ППД. Чуть ударил, все перекос патрона. Да и забивалась сильно винтовка песком, и мокрая не всегда срабатывала.

— Хотели, как лучше, а получилось, как всегда, — пробормотал я.

Идея автоматической винтовки очень хороша и могла бы сильно помочь армии в решении всех задач. Но вот болезни оружия…

— Кто старший⁈ — отложив винтовку, нависнув над стонущей кучей из, с позволения сказать «людей», жестко спросил я.

Мародеры молчали, сплевывая сукровицу. А у стены дома, мелко дрожа, стояла молодая, чуть полноватая хозяйка. В состоянии глубочайшего шока она таращила на нас огромные глаза, даже не пытаясь прикрыть растерзанный до самого пояса ворот платья, обнаживший тяжелую грудь.

В эти секунды, если бы кто-то из лежащих на земле дезертиров набрался смелости и рванул в кусты, у него были бы все шансы уйти. Мои бойцы — в большинстве своем совсем еще юнцы, не успевшие очерстветь, — замерли. Они откровенно, раскрыв рты, пялились на полураздетую женщину. И куда только война подевалась?

Видимо, первобытное, вечное влечение мужского естества к женскому телу в такие моменты оказывается сильнее страха смерти и того кровавого катка, что безжалостно утюжил сейчас белорусскую землю, неотвратимо накатываясь на восток, к Москве.

Любовь, инстинкты, стремление продолжать род человеческий, дружба, другие добрые, светлые, вечные чувства… Они должны победить. И вот эти все ребята, ну и волей судьбы уже и я, и есть истинные воины света. Ибо сражаемся с истинной тьмой, скверной, выжечь которую обязаны. И может в этот раз получится еще лучше, чтобы в будущем голову Гидра не стала поднимать?

Женщина стояла и с вытаращенными голубыми глазищами, с растрепанными пышными русыми волосами, смотрела на происходящее. Боялась, не понимала, чего ждать. И было несколько обидно, что скорее ожидала плохого, чем радовалась приходу людей в форме Красной Армии. Все из-за этих подонков, что лежат сейчас и дышат в землю.

— Прикройтесь, хозяйка, — хрипловато произнес я, одергивая себя. До этого я смотрел на нее так же беззастенчиво и жадно, как и все остальные. — Теперь вас никто не тронет.

Женщина наконец спохватилась. Судорожно всхлипнув, она попыталась стянуть края порванной в клочья ситцевой рубахи на груди, но ткань расползлась, и скрыть тяжелую белую грудь почти не удалось. Густо покраснев, она отвернулась к бревенчатой стене дома.

Наваждение спало. В глазах бойцов тут же снова появилось угрюмое служебное рвение. Или даже обида, что «не видно». Мальчишки пубертатного периода, половина моего отряда были пацаны. Может, скорее всего, им и по восемнадцать лет. Но я считал, что раньше двадцати редко встречаются мужчины, младше — мальчишки.

— Младший лейтенант Серёгин, — я перевел взгляд на командира. — Двоих с собой — и бегом проверить дом. Чердак, подпол — смотреть в оба! Сержант, — я кивнул следующему, — берешь пятерых, разбиваетесь на пары и тихо шерстите ближайшие дворы. Делать все быстро, мы здесь надолго не задержимся.

Я и двое оставшихся красноармейцев взяли на прицел лежащих дезертиров. Один из мародеров нервно дернул плечом, пытаясь приподнять голову от земли.

— Лежать, сука, или сейчас штык в спину получишь, — процедил я так, чтобы он не сомневался — ударю.

— Товарищ командир… так один черт расстреляете, — пробурчал другой, который даже не шевелился. Голос его звучал глухо, говорил он прямо в землю, наверняка наглотавшись вытоптанного песка.

Уже через пару минут из-за угла сарая тяжело вывалился старшина Юсуфович. Одной рукой он намертво заломил за спину руку беглеца, второй держал его за ворот, толкая перед собой.

— Прыткий, зараза, оказался… — мучаясь одышкой, доложил пограничник и швырнул пойманного в общую кучу.

— Встать, — приказал я одному из лежащих с краю дезертиров, чувствительно пнув его кованым сапогом по ребрам.

Из всей этой мрази он выглядел самым здоровым, мордатым. Если он не был конченым трусом, то наверняка имел в этой банде какой-никакой вес. С ним я и хотел поговорить. Пленник, кряхтя, поднялся на колени.

— Из шестьдесят третьего стрелкового корпуса? — спросил я, разглядывая остатки формы.

— Так точно… — буркнул дезертир, сплевывая на траву густую кровавую слюну — ребята приложили его прикладами на совесть.

— Рассказывай, как здесь оказались и почему по дворам шарите.

На самом деле, я не сомневался в своих выводах еще до того, как стал расспрашивать. Или, точнее сказать, допрашивать.

— Немцы навалились… танки пошли. Ну, все побежали, и мы побежали, — глаза мародера бегали, упорно избегая моего взгляда. — Были в одном взводе. Взводный приказал отходить с боем. Мы стреляли, отступали… Делали все, как приказано.

— Где это происходило?

— У Старой Рудни.

— Врешь ты мне, гнида, — спокойно констатировал я. — Можно прямо сейчас вытряхнуть ваши подсумки, и что-то мне подсказывает — патроны там нетронутые, а винтовки нечищеные. Так что взводный ваш со взводом остался позиции прикрывать, а вы, крысы, в тыл дриснули. Ваши товарищи там полегли в землю, а вы тут бабам подолы рвете.

Здоровяк еще какое-то время отпирался, пытался блеять про контузии и окружение, но общая картина была кристально ясна.

Расстрелять? По законам военного времени это напрашивалось само собой, без суда и следствия. Оставлять их в живых нельзя — сдадут нас немцам или первой же банде полицаев. Но стрелять сейчас было никак нельзя. И патроны жалко тратить на эту падаль, хотя на данный момент боезапас у нас вполне приличный и на хороший бой хватит, да и стволов в избытке. Главное — шум. Даже истошный предсмертный крик не разносится в сухом лесном воздухе так далеко и отчетливо, как хлопок винтовочного выстрела. Придется работать тихо.

Тогда что получается? Резать им глотки, как баранам на бойне?

А вот к этому я оказался не готов. Может, это и было обыкновенное малодушие в условиях военного времени, но передо мной все же были люди. Русские мужики. Трусы, конечно, паникеры, которым политруки в свое время недостаточно промыли мозги. Трусы, чей командир оказался слаб — допустил в подразделении подобное разложение, пусть даже сам потом героически лег у пулемета, прикрывая отход. Но одно дело — всадить пулю в бою, и совсем другое — хладнокровно, методично перерезать безоружным глотки ножом.

— Раздевайтесь! — резко бросил я.

Лежащие на земле дезертиры замерли. Они пугливо, исподлобья переглядывались, явно не понимая, чего от них требуют.

— Вы сейчас ровно в одной минуте от того, чтобы я начал вас резать, — произнес я.

Оказалось, что сказал я это на удивление спокойным, тихим голосом. Но прозвучало так, будто я их искренне умолял выждать именно эту минуту, дать мне окончательный повод задушить в себе остатки совести и моральных принципов — и перебить их всех максимально жестоко, как взбесившихся животных.

Сработало мгновенно. Скинув с себя оцепенение, они торопливо, путаясь в рукавах и ремнях, начали стягивать гимнастерки и галифе. Вскоре вся компания осталась в одних нательных портках.

— Их тоже снимайте! — приказал я, глядя на пожелтевшее от пота белье.

— Командир… ну как же так… — попробовал заныть один из них, прикрывая пах.

— Я сказал — снимай! — жестко припечатал я, щелкнув предохранителем автомата.

Они разделись донага. Жалкое, унизительное зрелище.

— Товарищ командир… дозвольте кровью искупить слабость, — вдруг подал голос один из них, стоящий с краю, щуплый и белобрысый.

— И мне, товарищ командир, — тут же подхватил второй, чернявый парень с разбитой в кровь губой.

Я и до этого мельком присматривался к этой двойке. Что-то мне подсказывало, что они как-то выбивались из общей массы откровенных мародеров и негодяев. Держались особняком, что ли.

— Они тебя обижали? — спросил я у хозяйки дома, которая уже успела накинуть на плечи старую фуфайку.

— Этот — да, грязными руками лез… — женщина брезгливо указала на чернявого, и тот побледнел. — А вот этот — нет. Он меня пытался защищать, когда они рубаху рвать стали, — она кивнула на белобрысого, того самого, кто первым искренне попросил дать шанс продолжить воевать.

— Ты оденешься и пойдешь с нами. Но я буду смотреть за каждым твоим шагом, — процедил я белобрысому. Чернявый понурил голову.

Здоровяк, которого я допрашивал первым, тоже дернулся, хотел было открыть рот. Наверняка собирался заливаться соловьем, обещая искупить вину кровью до последней капли. Но перехватил тяжелый взгляд хозяйки и заткнулся. Он понял: если уж жизнь и место в отряде зависят от слова этой женщины, а альтернатива — голышом бегать по лесу без оружия и жратвы на радость немцам, — то свои шансы он уже упустил. Нагрешил он перед ней знатно.

И ведь эти мрази не постеснялись даже детей. Только сейчас я заметил, что из-за приоткрытой двери сеней на двор таращатся две милые чумазые мордашки. Две девчонки, обеим не больше восьми лет, пугливо выглядывали на улицу, но, как только ловили на себе чей-то взгляд, тут же с писком прятались в полумрак хаты.

Видел, скорее чувствовал, я и другие глаза. Кто-то осторожно, стараясь не выдать себя ни звуком, ни шорохом, наблюдал за нами в щель соседского забора. Этот человек сидел тихо, как мышь, вжавшись в доски. Боялся выйти, боясь за свою шкуру. Мужик ли это вообще?

И тут я заметил еще одну странность. Крупная дворовая собака, привязанная у плетня, не выходила из огорода. Пару раз она хрипло гавкнула, когда мои бойцы валили дезертиров мордами в землю, но не рвалась с цепи. Наоборот, она топталась на месте, глядя в глубь огорода, среди высоких кустов картофельной ботвы, и приветливо махала хвостом.

— Кого прячешь в ботве? — тихо спросил я хозяйку, не сводя глаз с собаки.

Я был практически уверен, что там, трясясь от страха, прячется ее муж-кормилец. Если так, то это не мужик, а мокрая сопля. Женину честь дезертиры топтали, а он в картошке отсиживался.

— Старший… сынок мой там, — неохотно, пряча глаза, призналась женщина. — Неча выходить. Ну нашто оно вам?

А в голосе была такая тревога, почти истерика. Кого там хозяйка прячет?

Нехотя, с глухим кряхтением бойцы стали подниматься. По их перекошенным лицам было отлично видно: многие уже раскатали губу и втайне рассчитывали чуть ли не до самой Москвы с комфортом трястись на телеге, спокойно подремывая на соломе. А тут снова пехом, да с напрягом, ускоренно. Красноармейцы с нашей группы выходили из-за кустов, неохотно строились в походную колонну, сливаясь с людьми Лашкевича.

Тяжело. До смерти устали. И отдохнуть не вышло. Но никаких других вариантов, кроме как упрямо, стиснув зубы, идти на восток, к линии фронта, я не видел. И уж точно мы не станем превращаться в тех озверевших мародеров, которых мы совсем недавно голыми в лес погнали. Или не будем отсиживаться в глухих лесах. Уверен, что немало окруженцев выбрали именно такую тактику. Жаль… но не стоит идеализировать время и людей. Они такие… потерялись, но найдутся, придет вера в победу, жажда сражаться.

Так что навьючились мы всем тем арсеналом и скудным добром, что тащили с собой. Тяжесть боеприпасов, лент к единственному нашему пулемету МG-34, и лишних стволов распределили между рядовыми строго поровну. Ну, или почти поровну.

Командирская тройка — я, старшина и младший лейтенант — не несли лишнего груза, кроме личного оружия. Кому-то это могло показаться несправедливым, но на войне своя жесткая логика: мы должны быть налегке, сохраняя мобильность и дыхание. Потому что если мы внезапно нарвемся на немцев, нам первыми и принимать этот бой.

Поначалу мы двигались по грунтовой дороге, но когда она начала опасно забирать в сторону оживлённого Гомельского тракта, а сквозь кроны деревьев до нас ясно донёсся тяжёлый, надсадный рокот немецкой моторизованной колонны, пришлось вновь спешно уходить в спасительную глубь леса.

Темп взяли изматывающий, на пределе человеческих возможностей. Идти форсированным маршем уже по ночному лесу, пусть даже и при на удивление ясном звёздном небе, было мучительно тяжело.

О беге не шло и речи — в такой темени можно запросто выбить глаз сучком или сломать лодыжку в буреломе. Мы шли быстрым, широким шагом, от которого горели икры и сбивалось дыхание. Невидимые ветки нещадно хлестали по лицам, сапоги то и дело скользили по влажным узловатым корням.

График держали армейский: пятьдесят минут марша, затем обязательные десять минут короткого привала. Упасть замертво в мох, унять колотьё в боку, перемотать сбившиеся портянки и сделать пару глотков тепловатой воды из фляжки. И так по кругу, стиснув зубы, теплясь надеждой, что скоро новый привал.

В какой-то момент я сместился и направил местного сержанта Лашкевича в голову колонны, к старшине, и дальше они прокладывали путь во мраке уже вдвоём с Юзефовичем. Я шёл следом и на коротких остановках, прикрывая стекло ладонью, сверял азимут по светящейся фосфорной стрелке трофейного компаса. А вот сержант вёл нас скорее по своему внутреннему крестьянскому чутью и знанию родной местности, безошибочно угадывая направление там, где приборы были бессильны.

И мы шли, шли, шли, глотая горький пот. В районе трёх часов ночи, когда кто-то из бойцов от усталости оступился и с громким треском ввалился в кусты, едва не наступив на заспанного дикого кабана, я понял, что люди окончательно валятся с ног. Пришлось дать отряду приказ на отбой.

Жёсткий лимит — два часа на сон. И ни минутой больше. С первыми серыми лучами холодного августовского рассвета мы должны были вновь подняться и отправиться в путь. Только так у нас оставались реальные шансы скрытно добраться до предместий Гомеля сегодня к вечеру.

На коротких привалах, сжимая в руках горячие от пота шейки прикладов винтовок и, как в моем случае, автомата, мы вполголоса анализировали обстановку.

— Могут на Гомеле и остановить германца, — сделал заключение Юзефович.

Но такое, с сомнением.

— Обязательно остановят, — чуть ли не в полный голос, за что я на него шикнул, сказал пылкий юноша, младший лейтенант.

Я промолчал. Не стоило выражать все то сомнение, даже уверенность, что не остановят немца. Я знал, что Гомель почти сразу был сдан. Хочу ошибаться.

Но уже пониманию, что дай сюда сейчас волевого, не сломленного паникой командарма, подкинь хотя бы пару свежих стрелковых дивизий с боекомплектом да артиллерийский полк РГК со стороны Новозыбкова или Брянска — и 21-я армия могла бы намертво встать в жесткую, пусть даже круговую оборону. Немцы ведь действовали по классическим шаблонам «клещей»: моторизованные ударные группы обходили Гомель с севера, отрезая через Ветку, и с запада, зажимая стальными тисками со стороны Речицы.

Они должны были взять Рослав, Пропойск, выходить с севера. Но южное направление пока свободно, пусть и полно болот и гатей.

По крайней мере, можно было бы спокойно вывести части, эвакуировать население, а уже потом закрепляться на другом берегу Сожа. И пусть бы гитлеровцы умылись кровью, форсируя немаленькую реку.

Но не мне, лейтенанту, с горсткой измотанных окруженцев двигать армии на картах Генштаба. Моя сверхзадача сейчас сузилась до лезвия ножа, на который так и хочется намотать кишки фашиков: вытащить людей из «котла» живыми, прорваться сквозь заслоны и влиться в ряды обороняющихся.

А дальше… Дальше думать, как воевать.

Хотя червь сомнения грыз изнутри: воевать в немецком тылу, диверсионным методом, мне было куда сподручнее.

Почему? Да потому что здесь, за линией фронта, поле деятельности шире, а над душой не стоят некомпетентные штабисты. Нет тех лихих атак, героической смерти. Пока не научились воевать, еще не сорок третий, хотя бы.

Перед глазами до сих пор стояла перекошенная от истерики морда того майора в новенькой, скрипучей хромовой портупее. Того самого, которому я на деле, пусть и не на словах, но отказался подчиниться, едва не схлопотав пулю в затылок за неисполнение приказа. Я не бунтарь. Но класть своих бойцов ради красивой строчки в боевом донесении я не позволю.

Мое послезнание пульсировало холодной констатацией страшного факта: Красная Армия научится воевать грамотно еще очень не скоро. Бить врага его же оружием — маневром, артиллерийским наступлением, танковыми охватами — мы сможем только умывшись чудовищной кровью. Только пройдя сквозь мясорубку Ржева и каменный ад Сталинграда. Только потом мы научимся гнать немца, выравнивая фронты, и в итоге окончательно переломим хребет этой механизированной гадине.

А сейчас, в августе сорок первого, вокруг творился сюрреалистичный, кровавый хаос. Самым страшным в этом хаосе был слом веры. У народа буквально выбили из-под ног фундамент, отобрав веру в непогрешимость решений командования и Партии.

Довоенные бодрые марши о войне на чужой территории малой кровью обернулись катастрофой и сотнями тысяч пленных советских солдат. Для советского человека осознать эту катастрофу было равносильно тому, как если бы ортодоксальному верующему вдруг математически доказали, что Бога нет. Пустота. И эту пустоту каждый сейчас заполнял как мог: кто-то паникой, а кто-то — глухой, животной яростью к врагу.

— Мы сейчас примерно в двадцати трех — двадцати четырех километрах от деревни Хальч, — тихо доложил Лашкевич, когда на рассвете, с серыми, невыспавшимися лицами, но полные мрачной решимости продолжать прорыв, мы — командирская тройка и сержант — собрались на короткое совещание.

— Погоди. Так мы же от Хальча должны были уйти уже очень далеко, — не понял я, нахмурившись.

Перед глазами тут же вспыхнули страшные картины. Хальч — это ведь та самая деревня, в которой нашу колонну настигла немецкая авиация. Та, куда следом зашли немцы и устроили кровавое побоище, откуда мы чудом вырвались с боем.

Но только я спросил, как «память» пришла. Откликнулся тот, чье тело я занял. Понял, что за «Хальчи» такие. Понял и другое, своя деревня вдруг всплыла в образах. Сож недалеко от дома, поле, леса, постоянные стычки «за территорию и девок» с хлопцами из соседней деревне, из Жеробного. Хотя из будущего я знал, что она называлась Чкалово.

— Командир, это другой Хальч. Ветковский, — терпеливо пояснил мне местный сержант, водя грязным ногтем по бумаге. — А вот здесь, чуть в стороне — деревня Старое Село. А дальше за ней пойдет деревня Калинино.

— Знаю, — прервал я урок географии. — Сам же отсюда.

Но полной уверенности не было. Знания «прошлого» всплывали обрывками. Я вплотную прильнул к развернутой на траве карте и лично убедился в его правоте. То ли у людей в этих краях с фантазией было не всё ладно, раз они называли деревни абсолютно одинаковыми именами буквально в шестидесяти километрах друг от друга, то ли это была какая-то местная тенденция и слово это что-то важное значило.

Но сейчас на войне было явно не время для филологии и углубленного изучения белорусской топонимики.

Я еще раз внимательно посмотрел на изгибы линий на карте.

Вынырнул на военный совет и летчик. Он, когда уже изрядно устал, растерял свой юмор, вполне резонно. Говорить в дороге было не только нельзя по причинам безопасности, но если это делать, сбивалось дыхание, а никто не мог отставать, ставя под сомнение сам вопрос выживаемости отряда.

— Калинино — это уже деревня совсем рядом с Гомелем. Она расположена километрах в десяти от другой деревеньки, Прудок, а та, в свою очередь, исторически считается уже почти самим Гомелем. Прудок вплотную соприкасался с военным городком, построенным аккурат вокруг важного стратегического объекта — военного аэродрома. Я взлетал с того аэродрома. Но… нас предупреждали, что после боя уходить дальше, за реку.

— Да, мы выходили к своим. Точнее, туда, где они еще должны были быть, — сказал я.

— Я хорошо знаю эти места. Служил тут неподалеку, — подал голос Юзефович, вглядываясь в изгибы карты из-за моего плеча. — Могу вывести группу скрытно, по железке или руслами мелких речушек. Они нам с воздуха всегда главными ориентирами были.

— Многие отсюда… Я тоже… Расчетное время прибытия? — коротко спросил я.

— Если пойдем в таком же рваном темпе, как шли вечером и ночью, то к полудню, максимум к часу дня должны выйти на место, — уверенно ответил старшина.

Я кивнул, принимая этот расклад.

— Поднимайте личный состав. Доедаем всё то, что у нас осталось из провизии. Подчистую. Больше долгих привалов не будет. А дальше… Либо мы ляжем там костьми, либо всё-таки перейдем линию фронта к своим, и тогда нас поставят на довольствие.

Я на секунду замолчал, взвешивая в голове еще одну мысль, затем добавил:

— И еще. Тщательно осмотрите всё наше оружие и боекомплект. Просто так тащить на себе лишнее мертвое железо — это только зря плодить усталость. Излишки мы прикопаем прямо здесь. Надежно замаскируем. А потом, если выживем, сообщим координаты и ориентиры партизанам, которые в этих лесах обязательно появятся. Нам нужно трезво рассчитывать только на то оружие, которым мы сможем реально воевать при прорыве, а не на то, что просто гнет бойцам горбы и оттягивает плечи.

Мой приказ вызвал ожидаемое недоумение. В воспаленных глазах командиров читался немой вопрос: как это так — своими руками бросить в лесу исправное боевое оружие?

— Свое оставляйте при себе до последнего патрона, — жестко пресек я их сомнения. — Я сейчас говорю исключительно про трофейное. Включите голову: зачем нам тянуть на себе четыре тяжелых немецких автомата, если на них у нас осталось всего семь полных магазинов и еще жалкая горсть патронов россыпью в карманах? То же самое по немецким винтовкам — толку от них без патронов ноль. Нужно подходить к делу с холодным расчетом. Оставляем только то, что критически пригодится в скоротечном бою. А остальное пусть в схроне дожидается своего часа, когда его откопают и пустят в дело народные мстители.

— Вы так уверенно об этом говорите, товарищ лейтенант… — недоверчиво, с легким подозрением покосился на меня младший лейтенант Серёгин. — Будто точно знаете, что здесь, в нашем глубоком тылу, скоро начнут действовать какие-то подпольные отряды.

Для кадрового командира РККА мысль об оставлении родных территорий и долгой партизанщине все еще казалась дикой, почти крамольной. Даже через почти два месяца боев, никак не менялось понимание происходящего.

— Я в этом более чем уверен, товарищ младший лейтенант. Немцы на нашей земле спокойно спать не будут, — отрезал я, давая понять, что дискуссия окончена. — И давай, Серёгин, хватит рассуждать. Занимайся делом, исполняй приказ.

Я тяжело поднялся с влажного утреннего пригорка, отряхнул с галифе налипшую хвою и стал поправлять ремни снаряжения. Впереди нас ждал последний, самый страшный рывок.

Августовская жара уже ранним утром, когда низины были затянуты предрассветной дымкой, уже плавила сосновую смолу, наполняя летний воздух густым, местами удушливым запахом. Но теперь, к обеду, становилось почти невыносимо от жары. Вот только непогоде не сломать наши характеры и не сделать невыполнимыми задачи.

В разведке мы ползали уже пятый час.

Свою группу я разбил на три части: головной дозор из трех бойцов под командованием опытного старшины Юзефовича ушел правее, прощупывая подлесок и выход к полю, усеянному рожью. Мы втроем, с сержантом Лашкевичем и одним красноармейцем, держались левее. Ядро отряда, как и летуна, оставили позади, в глубокой балке. Там, за глухой стеной колючего боярышника и непролазных зарослей ивы, под сенью корабельных сосен, бойцы обустраивали скрытую лежку. Ни с земли, ни с воздуха нас было не достать.

И мне нечего грешить на погоду. Ведь само Полесье сейчас играло за нас. Недавний шквалистый ураган наломал здесь дров в прямом смысле: лес наполнился свежими выворотами с обнаженными корневищами, похожими на щупальца уродливых, как сама эта война, существ. Сосны и ясени лежали вповалку. Поскольку листва и хвоя на рухнувших гигантах еще не успели пожухнуть и осыпаться, мы получили идеальную, непроницаемую маскировочную природную сетку. Скользя почти бесшумными тенями за этими баррикадами, мы выползли на самую опушку.

В окуляры бинокля Б-6 я жадно выхватывал детали движения на грейдере. По накатанному суглинку пылила колонна вермахта. Лязгали траками полугусеничные тягачи Sd.Kfz. 11, волоча за собой на прицепах легкие 105-мм гаубицы leFH 18. На броне, расстегнув воротники мышино-серых кителей из-за удушливой жары, сидели расслабленные пехотинцы.

Два жидких боковых дозора стояли у обочины, развернув пулеметы MG-34 на сошках в сторону нашей «зеленки». Но смотрели фрицы скорее сквозь лес, чем в него. Расхлябанные. Уверенные в своей неуязвимости. Они не ждали удара. Да и время обеда же…

Это удивительно, но немцы со своим порядком воевали по расписанию. Если завтрак, то никаких атак нет, прием пищи священен. И почему их на этом не ловят?

Иллюзий больше не оставалось: сплошной линии фронта, в классическом понимании, здесь не существовало. Немецкая линия рассыпалась на изолированные очаги — взводные и ротные опорные пункты. Локтевая связь между ними была безнадежно утрачена, фланги висели в пустоте. В лучшем случае фашисты поддерживали визуальный контакт через оптику. Но это было иллюзорным, можно ли вклиниться между такими опорниками? Скорее, нет, чем да.

Я перекатился на спину. Влажная от пота гимнастерка противно прилипла к лопаткам. Густые, резные листья уже начинающего желтеть папоротника сомкнулись надо мной, укрыв надежным зеленым одеялом и отрезав от мира.

Щелкнула кнопка командирского планшета. Я вытянул потертую, испещренную пометками километровую карту, достал огрызок химического карандаша. Послюнявил грифель.

На шершавой бумаге, прямо сквозь синие артерии рек и красные кружки немецких дозоров, я начал вычерчивать жесткую, ломаную линию вероятного нашего прорыва.

Примерно шестьсот метров. Я несколько раз смерил взглядом лощину через оптику бинокля. Ровно шестьсот метров открытого, простреливаемого пространства отделяли один немецкий опорный пункт от другого.

Мозг лихорадочно просчитывал баллистику и тайминги. Если рвануть ровно посередине этой бреши, мы оказываемся на дистанции в триста метров от каждого из флангов. Рискованно? Безумно. Окажемся под перекрестным.

Но с другой стороны… Немецкие «шмайссеры», эти тарахтелки МР-40 под пистолетный патрон «Парабеллум» девять миллиметров, на трех сотнях метров уже никуда не годятся. Пуля на таком излете разве что синяк оставит. Винтовки «Маузер 98к» бьют точно, но попасть из болтовой винтовки в бегущую мишень, идущую под углом девяносто градусов к линии прицеливания — та еще задача, тут упреждение брать надо ого-го.

Единственная реальная угроза — единые пулеметы MG-34. Но их расчетам еще нужно успеть нас заметить, сорвать пулеметы с сошек, развернуть сектора обстрела, приноровиться к боковой цели. А нам-то нужно выдержать всего три-четыре минуты спринтерского бега. В с полной выкладкой, с тяжелыми «мосинками» и вещмешками по пересеченке это адски тяжело, но… шансы есть.

Нет… нет шансов. Перекрестный огонь немцы успеют открыть.

Впрочем, посмотрим, что скажет старшина Юзефович. Пограничник из войск НКВД — мужик тертый, грамотный, да и местность знает, как свои пять пальцев. В таких делах его чутье стоит больше любых академических расчетов.

Я опустил бинокль, поднял руку вверх и дважды крутнул указательным пальцем, задавая направление отхода. Поняли ли мой жест два красноармейца из боевого охранения, лежавшие чуть сзади в папоротниках — не знаю. Но, по крайней мере, когда я по-пластунски, вжимаясь грудью в прелую хвою, начал сползать в балку к основному ядру отряда, они беззвучными тенями скользнули следом.

Пора принимать может быть и самое важное на данный момент, в новой жизни, решение.

Мы скатились на дно оврага, под защиту переплетенных корней.

— Что ты срисовал, старшина? Показывай! — хрипло спросил я Юзефовича, стряхивая с локтей землю.

— Дистанция шестьсот-семьсот метров между позициями. Окопались германцы по-ротно. Сектора перекрыты. Восьмидесятиодномиллиметровые минометы, «гранваферы», но их не много, больше пятидесятых. Первые немного оттянуты к тылу, в ложбине стоят. Вторые прямо у окопов, на передовой. И они… — пограничник нахмурил густые брови, собираясь продолжить.

И тут воздух разорвало.

Юзефович оборвал доклад. Там, за лесом, внезапно вспыхнул высокоинтенсивный, жестокий бой. Сначала воздух распорола захлебывающаяся, скорострельная очередь MG-34 — звук рвущейся парусины, который ни с чем не спутаешь. Тут же в ответ часто-часто захлопали выстрелы наших СВТ, глухо забухали разрывы, звуки падающих комья. А затем до нас донесся характерный, сухой хлопок вышибного заряда — выход мины из трубы. И еще один. Немцы накрывали наши позиции.

Весь комсостав моего крохотного отряда, да и простые бойцы — замерли. В низине повисла звенящая тишина, пробиваемая только далеким грохотом бойни.

Я молча скользил взглядом по лицам. Реакция на то, что прямо сейчас, в километре отсюда, наши товарищи харкают кровью, отбивая штурм — это лакмусовая бумажка. Она позволяла мне без лишних слов понять, чем дышит отряд.

Одни побелели, до хруста в костяшках сжимая ложа винтовок. Другие в бессильной ярости прикусывали губы до крови, рвясь туда, на подмогу, безмолвно взывая ко мне. Были и те, кто рефлекторно вжимал голову в плечи при каждом близком разрыве, не скрывая паники. Но животный страх, если он не перерастает в паническое бегство — нормальная реакция для необстрелянного новобранца.

А вот двое бойцов, сидевших на поваленном стволе чуть поодаль… Они меня напрягли. Они явно не испугались. Наоборот, переглянулись, и в их глазах блеснул лихорадочный, расчетливый огонек. Они приняли какое-то решение под шумок этого боя. И спинной мозг сигнализировал: это решение мне категорически не понравится.

— Старшина, — я чуть подался вперед и одним лишь движением глаз указал на эту парочку. — Глаз с них не спускай.

— Да уже, командир, — едва слышно, сквозь зубы процедил пограничник. Его правая рука незаметно легла на кобуру. — Может, проще их… по-тихому в расход пустить? Дурное затеяли. Есть подозрение, что они уже пробовали лыжи навострить к немцам. Я на последнем привале их пас.

Звуки боя вдали постепенно стихали, переходя в редкую, ленивую перестрелку. Накал эмоций, вызванный боем, понемногу спадал. Пора было брать отряд в руки.

— Продолжаем. По тем бойцам, так при прорыве смотри за ними, если что, то стреляй, — сказал я тихо, но после чуть повысил голос, чтобы слышал каждый боец в балке. — Вижу два варианта. Вариант первый: отходим в глубокий немецкий тыл. Оттягиваемся километров на десять, устраиваем засаду на грейдере. Берем немецкий грузовик, переодеваемся в их форму и нагло прем на прорыв к своим прямо по дороге.

Я выдержал паузу, наблюдая за реакцией. Звучало, как сказка. Вот только я знал, что это возможно. С подготовленной группой, и не такое можно. С подготовленной…

— Вариант второй: прямо сейчас, под прикрытием отголосков боя, сломя голову рвем через ту самую брешь в шестьсот метров между немецкими опорниками. Шансы проскочить «на дурака» есть. Но высока вероятность попасть под кинжальный перекрестный огонь. Достаточно одному расчету MG-34 вовремя развернуть ствол в нашу сторону — и они выкосят всю группу под ноль в чистом поле.

Я замолчал, задумчиво вертя в руках сорванную травинку. Проговаривать эти варианты вслух оказалось важно в первую очередь для меня самого. Когда крутишь мысли в голове, часто упускаешь общую картину.

И сейчас, озвучив их, я понял: меня не устраивал ни первый, ни второй вариант. Мало того, что оба были сродни русской рулетке, так я еще и не был уверен в монолитности своих людей — те двое дезертиров тому подтверждение. Но главное, оба плана строились на фатальном тактическом допущении: мы рассчитывали на то, что немцы совершат ошибку. Что не досмотрят машину. Что пулеметчик зазевается. Слишком много допущений. Так нельзя.

Строить план прорыва, рассчитывая на глупость врага — верный путь в братскую могилу.

— Так что, товарищи, расклад такой. Единственный рабочий шанс — это ударить им в спину на пике боя. Тогда уже от нас все зависит. От напора, меткости, если никто не струсит и поддержит огнем. И сделать это, когда начнется новая атака и фрицы увязнут в перестрелке. Врываемся на их позиции. Зачищаем траншею, глушим расчеты, забрасываем гранатами минометы, лучше немецкими, у нас-то две только, и под шумок, не задерживаясь, рвем к своим.

— Свои же из «максимов» и покрошат, — мрачно подал голос наш приблудный летчик, решив сыграть в адвоката дьявола. — Разницы от того Максим меня убьет, или Ганс с Фрицем, нет.

Шутник, мля…

Он лежал чуть боком, поправляя сбившуюся на затылок летную шлемофонную гарнитуру. Его щеголеватая, некогда темно-коричневая кожаная шевретка была наглухо измазана в суглинке, тяжелая кобура с ТТ съехала на живот, а из-под расстегнутого ворота гимнастерки виднелся кусок белого парашютного шелка — летчики часто наматывали его на шею, чтобы жесткий воротник не натирал кожу во время воздушных боев.

Я многозначительно посмотрел на Юзефовича. Никто в нашем потрепанном отряде, кроме меня, не знал, что именно старшина прячет на груди, под засаленной суконной гимнастеркой. Боевое Знамя 223-го стрелкового полка. Спасенная Юзефовичем святыня станет нашим пропуском. Вряд ли гомельские ополченцы откроют огонь на поражение по бегущим в советской форме бойцам, над которыми в пороховом дыму полощется алый шелк полкового знамени.

— Отставить разговоры, — жестко оборвал я, когда начались споры. — Смещаемся ближе к грейдеру, на исходную. Занять позиции и следить за обстановкой. Придется лежать час, два, или ждать до самой ночи — будем лежать. Антабки на винтовках обмотать тряпицами, котелки приторочить намертво, чтоб ни один металл не брякнул! Сидим тише мыши под веником. Глаз с меня не спускать. Как только подам знак — встаем и бьем. Идем бесшумно, но как только немцы нас заметили, стреляем из всех стволов. Надо, так и в штыки.

Я отдал приказ, а мозг продолжал лихорадочно искать изъяны в собственном плане. Самоубийственно? Пожалуй. Но в этом тактическом тупике это был самый рабочий вариант. Иных я просто не видел.

Мы бесшумно сползли на самую опушку, укрывшись за кромкой густого кустарника.

Перестрелка вдали окончательно захлебнулась. Немцы на опорнике перед нами чувствовали себя хозяевами жизни. Разоблачившись от удушливой жары — многие поснимали свои рогатые каски М35 и суконные кители, оставшись в серых рубахах с закатанными рукавами и характерных Y-образных кожаных портупеях, — они вальяжно бродили по позициям.

Мой указательный палец мучительно чесался, сам ложась на ребристый спуск МП-40. Хотелось вскинуть тяжелый ствол и высадить весь магазин из тридцати двух патронов в эту гогочущую толпу наглотавшихся пыли фрицев.

Я стискивал челюсти, заставляя себя убрать палец за предохранительную скобу. Соседи справа и слева так же тяжело дышали, до боли в костяшках сжимая винтовки. Но останавливало меня даже не понимание того, что автомат в моих руках так себе машинка. И скорострельность страдает, и боезапас малый, да и прицельная дальность очень мала. Просто на войне часто выигрывает тот, кто умеет ждать, но не упустить возможность.

Тишина рядом с нами давила. Хотя у врага было шумно. Пехота вермахта практически гуляла по полю. Солдаты деловито таскали рифленые зеленые цинки с патронами и характерные плетеные укупорки с минами, готовясь к новому этапу штурма. Если бы они сидели на дне траншей, прильнув к оптике прицелов и пялясь в сторону советских позиций, мы бы уже рванули. Но сейчас они маячили на брустверах, перекуривали, поворачивались, чтобы вернуться к машине с минами, чтобы взять новую ношу. И наше появление в поле засекли бы в первые же секунды.

Говорят, что ждать и догонять — хуже всего. Но лежать в высокой, колючей траве в сотне метров от врага, слушать обрывки чужой гортанной речи, чувствовать, как пот ест глаза, и ожидать малопредсказуемого начала боя — это была пытка, выматывающая душу сильнее любого марш-броска.

— Командир… посмотри-ка на три часа, — едва слышно, одними губами выдохнул летун, бесшумно подтягиваясь ко мне по-пластунски. Его глаза из-под сдвинутых на лоб квадратных летных очков-консервов лихорадочно блестели.

Я осторожно выглянул из-за узловатого корня сосны. Сначала всмотрелся невооруженным глазом, чтобы стеклянные линзы моего полевого Б-6 не дали предательский солнечный блик. Оценил обстановку. Затем прикрыл объективы бинокля ладонями, оставляя лишь узкую щель для обзора, и прильнул к окулярам.

То, что я там увидел, заставило сердце ударить в ребра с утроенной силой. Ситуация резко менялась.

Я тут же вскинул руку со сжатым кулаком. Жест, понятный без слов: всем приготовиться к бою.

— Ждем! — прошептал я. — Но подобраться, проверить конечности, чтобы не затекли, при необходимости не вставая размяться.

Я осторожно раздвинул ветки и вновь всмотрелся в бинокль. До немцев было метров семьдесят. Фрицы чувствовали себя вольготно: их тыл им казался несгибаемым, слишком уж самоуверенно они до того перли к городу, быстро, быстрее, чем, так получилось, как немцы дошли до пригородов Гомеля.

Даже тут, всего-то в двух километров от наших позиций они, как у себя под Берлином, беспечны. Да, небольшой бугор давал кое-какое прикрытие. Но что ли нет у нас даже минометов, чтобы закинуть сюда?

Но эти мысли пронеслись в голове быстро, точно быстрее, чем двигался по накатанной грунтовке, рыча мотором, тяжелый «Опель-Блитц», груженный, скорее всего, боеприпасами. Он остановился не выезжая к месту разгрузки. Водилы и сопровождение из двух солдат в кузове решили перекурить, прежде чем появиться на глаза командованию и начать таскать мины, скорее всего, их, на передовую.

Два водителя-немца, расстегнув мундиры от жары, беззаботно курили на подножке. Солдаты, разомлевшие от солнца, пили воду и лили ее себе на головы.

И тут тени, которые и заметил глазастый старшина-пограничник, ожили.

Пять бойцов в выцветших гимнастерках с видом голодных волков вынырнули изо рва у дороги. Это не окруженцы, нет усталости, да и у двоих были камуфлированные накидки. Явно же разведка, или диверсанты из Гомеля. Они каким-то чудом прошли сквозь немецкое кольцо в тыл и теперь возвращающиеся обратно [описывается реальный случай обороны Гомеля].

Взмах короткого клинка — и первый немец, булькая кровью, осел на пыльную траву. Второй успел лишь дернуться, как тяжелый кулак разведчика впечатал его голову в кабину, а нож сделал завершающий укол. Солдаты не сразу вовсе сообразили, что происходит.

Один советский воин подпрыгнул, лихо выйдя на две руки на борту машины. Он нырнул в кузов. Как он извернулся, я не видел, но скоро у одного немецкого солдата уже пульсировала кровь из горла. Другие бойцы так же были в кузове. И они прикладами добивали оставшегося немца.

Тела водил, солдат тут же скинули. Диверсанты прыгнули в машину: один за руль, еще один на пассажирское сиденье и выставил в окно автомат. Знакомый мне ППД. Остальные сили в кузов, аккурат на ящики с минами. Ощетинились так же автоматами.

Мотор резко взревел. «Опель» рванул с места, но не в сторону немецкого тыла, а прямо на позиции оцепления, напрямик к Гомелю!

Скоро, выехав из-за угла, ошарашив немцев, машина с хрустом снесла шлагбаум тылового дозора и, подскакивая на кочках, понеслась к передовой линии немецких окопов.

Немцы проснулись. Оглушительно заорали унтер-офицеры. Но не стреляли. Наверняка подумали о том, что свои чудят. Да и машина, почти доверху груженная ящиками с оружием… А вокруг столько немчуры…

Но скоро, когда машина натужно шла по полю, когда и полному идиоту стало понятно, да и сами диверсанты поливали пулями вокруг не целясь…

Сначала сухо и отрывисто защёлкали маузеровские винтовки, а секундой позже по ушам ударил характерный, рвущий плотную ткань звук — длинными, захлёбывающимися очередями ударили немецкие MG-34. Бледные, почти невидимые в ярком свете дня нити трассеров жадным роем потянулись к несущемуся грузовику. Зачем трассерами заряжали? Ночной бой планировали?

Деревянные борта трофейного «Опеля», чуть ли не летящего от немцев, вмиг превратились в решето. Пули с визгом прошивали доски навылет, выбивая внутрь кузова тучи острых, как бритвы, жёлтых щепок. Бойцы вжались в грязный дощатый пол, втискиваясь между тяжелыми укупорками. Высунуться под такой шквал было самоубийством. Отчаянные герои-мужики просто вскидывали над бортами стволы трофейных автоматов и наших, ППД, паля вслепую, не целясь, лишь бы огрызнуться, лишь бы заставить фрицев хоть на секунду пригнуть головы.

Из-под бешено вращающихся скатов летели шматы сухой земли. Мотор надрывно ревел на максимальных оборотах, но изрешеченный «Опель» упрямо рвался сквозь зону обстрела, к спасительным траншеям гомельского ополчения.

Наверняка по спинам лежащих на полу бойцов струился липкий, ледяной пот. Должны понимать, что кузов был забит ящиками с минометными минами. Ведь если влетит хоть один горящий трассер в щель рассохшегося ящика, зацепит взрыватель — и от грузовика вместе с ними останется только черная дымящаяся воронка посреди поля.

Машина огрызалась, как могла, но сбивала порыв немцев, заставляя самим фактом ответного огня пригибаться, осторожничать.

Я смотрел на эту картину всего с десяток секунд, и в голове вдруг вспыхнула отчетливая, холодная мысль. Вся немецкая рота, находившаяся в траншее перед нами, сейчас развернулась к нам спиной. Они были в бешенстве и, забыв о какой-либо осторожности, поливали вслед грузовику пулями. Их внимание было приковано к одной цели.

И это был наш единственный шанс. Больше такого не будет.

— Серегин! — хрипло выдохнул я, поворачиваясь к своему младлею. Взгляд у Серегина был бешенным, он боролся со страхом, но понимающим, какой приказ последует.

— Вижу, товарищ лейтенант. Враг все внимание сместил на грузовик, — приятно удивил своей наблюдательностью младлей.

— Спины открыли, гады, — оскалился Юзефович, доставая из ножен трофейный нож. — Нужно бить, командир. Иного такого шанса не будет. Еще и сразу покажем себя, чтобы там не было сомнений и приняли, как подобает, без лишних допросов.

Правильные вещи пограничник-старшина выдавал скороговоркой.

— В штыковую. Без лишних звуков. Пленных не брать! Пока не обнаружены, ни звука, потом бьем со всего. На бегу распределяем цели. Мой выстрел первый — скомандовал я и, проверяя магазин автомата.

Два десятка моих измотанных, злых до чертиков бойцов бесшумными тенями метнулись через нейтральную полосу. Эти метров двести мы преодолели так, словно под ногами не было земли. Норматив по бегу сдан. Но…

Двое бойцов, из тех, что были со мной, выкинули оружие, подняли руки и заорали:

— Аларм, комраден! — на ломанном немецком от одного из предателей полетели предупреждения врагу.

— Сука! — выкрикнул старшина Юзефович, без промаху, стреляя в двух тварей по недоразумению, а может и по недосмотру, оказавшихся в форме красноармейцев.

Но мы были обнаружены.

Скоро некоторые немецкие морды смотрели на нас. Вот только вокруг стояла стрекотня, крики, в которых утопал голос того немца, который все же посмотрел на спину, принял эстафету крика от убитых предателей. Не сразу его поняли и услышали, да и не все. Мы были уже у траншеи.

Мы подбежали к траншеи.

— Тра-та-та! — затрещал мой автомат.

Я поливал из автомата, не жалея патронов. Бил в спину немцам. И не я один. Их тут было с полроты, может и больше. Но внезапность, а еще…

— Ба-бах! — граната, лимонка, влетела в скопление опешивших фашиков, так «удачно» столпившихся на окраине траншеи.

Они уже разворачивались, чтобы отвечать нам. Но были частью оглушены, иных посекло осколками.

Я закинул автомат на спину, достал пистолет. В другую руку нож.

— В траншею! — выкрикнул я, когда понял, что у врага уже были те, кто опомнился и открыл огонь по стоящим в полный рост моим бойцам. Двое моих бойцов рухнули на землю без шансов выжить. А вот в самом окопе силы были уже не столь очевидно на стороне врага.

Заметил, как Юзефович, вот же отчаянный погранец, прыгнул прямо на голову замешкавшемуся немецкому пулеметчику, тут же начиная наносить тому один за одним ножевые. Если бы… нас покрошили бы в капусту. Магарыч нужно будет старшине поставить.

— Бах! — выстрелил я в немца, который уже направил свой карабин на Юзефовича.

Квиты. Он спас отряд, я его. Но идея с магарычем все равно была актуальной.

В тесном окопе началась страшная, молчаливая мясорубка. Я всадил две пули в спину обер-ефрейтору, который развернулся ко мне с автоматом, перешагнул через него и ударил рукоятью пистолета в лицо следующему гаду.

Слева крякнул Юзефович, насаживая на своей штык долговязого фрица. Вот же боевой селезень! Бойцы орудовали ножами, прикладами, давили голыми руками. Немцы, зажатые в узком пространстве и не ожидавшие удара с тыла, начали паниковать. Бой был короткий, хотя казалось, что расстянулся в вечности. Через две минуты траншея была устлана телами в фельдграу. И… еще двое моих бойцов. Трое раненых.

— Товарищ лейтенант! Минометы! — крикнул боец Сидоренко, указывая на расширение окопа. Там располагались три новеньких 81-мм миномета, вокруг которых стояли аккуратные укупорки с минами.

Врагу их оставлять было нельзя, а забрать с собой — невозможно. По нам и так сейчас будут работать из соседних траншей. Пусть мы и далеко, но при плотности огня из пулеметов и карабинов… Быстрее.

— Гранаты! — крикнул я. — Немецкие колотушки давай!

Юзефович мигом подскочил к ящику, выхватил длинные немецкие гранаты с деревянными ручками. Отвинтил колпачки, дернул фарфоровые шарики воспламенителей. Один, два, три. Он бросил шипящие гранаты прямо в жерла минометных труб. Мы едва успели отскочить за изгиб траншеи, как раздался оглушительный грохот. Стволы минометов лопнули, раскрыв сталь, как лепестки цветов. Орудия были уничтожены.

— Пора! Уходим! — строго бросил я.

Со стороны соседних немецких позиций уже бежали солдаты, привлеченные взрывами. Грузовик диверсантов, оставляя за собой шлейф дыма, к этому времени уже с разгону влетел за баррикады гомельского ополчения. В нашу сторону начали поворачиваться пулеметы.

И тут старшина Юзефович сделал то, что всех нас заставило забыть о страхе.

Он расстегнул гимнастерку, из-за пазухи выхватил кусок красного полотнища. Это был спасенное им полковое знамя, который он нес через все окружение. Быстро намотав край на ствол своей винтовки с примкнутым штыком, старшина взлетел на бруствер траншеи.

Красный шелк с золотой звездой, с надписями, полковое знамя, которое не могут не узнать свои, те, кто сейчас взирал на все происходящее и не знал, что делать. Это священное полотнище начало развиваться на ветру сквозь пороховой дым и пыль бойни.

— За мной, славяне! К своим! — закричал я голосом, перекрывающим грохот боя, и поднял флаг высоко над головой.

— Ура-а-а-а! — этот крик сам собой вырвался из наших пересохших глоток.

Мы выскочили из немецкой траншеи и рванули вперед, по выжженному полю, навстречу своим. С гомельских позиций нас увидели. И по всей видимости, правильно расценили обстановку. Красный флаг в затянутом дымом полумраке стал своего рода маяком. Ополченцы ударили из всех стволов в стороны от нас, прижимая немцев к земле, не позволяя им вести прицельный огонь.

Свистели пули, вздымались фонтанчики земли, но мы бежали, задыхаясь, спотыкаясь, глядя только на этот алый кусок ткани, который нес впереди немолодой, седой старшина. До своих оставались считанные метры.

— Сюда заходи! — надрывно, до хрипоты срывая голос, орал кто-то из-за укрытия. — В стороны! Мешаете стрелять!

— Пошли в стороны! За бревна! — заорал я, дублируя приказ и махая рукой, заставляя бойцов рассыпаться веером.

Один боец замялся, стал метаться: не получалось у него выбрать, в какую именно сторону бежать. Я взял его, как нашкодившего котенка и силой пихнул.

— Твою мать! За завалы всем!

Прямо по курсу нашего бега, за мешками с песком, тускло блестел ребристый кожух станкового «Максима». Мы, сами того не желая, перекрыли пулеметчикам сектор обстрела, закрыв спинами прущих следом немцев.

Пули с омерзительным сухим щелканьем рвали воздух над головами. Краем глаза я уловил резкое, неестественное движение: бегущий слева младший лейтенант вдруг споткнулся, словно налетел грудью на невидимую стену. Пуля, а может, шальной осколок, с хрустом ударила ему в плечо. Парня крутнуло вокруг своей оси, швырнуло на вытоптанную траву. Он покатился по инерции и замер у самого бруствера. Нет, не нормального окопа, а проклятой индивидуальной ячейки.

Если бы здесь была вырыта полноценная, в полный профиль траншея, мы бы уже рухнули в нее, вжались в дно, укрывшись под спасительной защитой сырой земли. Но вместо сплошной линии обороны здесь зияли эти разрозненные одиночные ячейки — смерть пехоты. Мы пробежали мимо нескольких таких ям, спотыкаясь о комья выброшенной глины, пока наконец не завалились за хлипкое нагромождение из толстых бревен и мешков с песком.

— Сюда, товарищ лейтенант! — хрипло выкрикнул мне пожилой мужик. На нем был гражданский пиджак, кепка, но руки привычно и крепко сжимали потертую трехлинейку. Гомельское ополчение.

Я не сел — у меня просто подкосились тяжелые, налитые свинцом ноги. Я тяжело рухнул на одно из бревен, служившее здесь чем-то вроде лавки, судорожно глотая воздух пересохшим горлом. Грудь ходила ходуном. Стер с глаз едкий пот пополам с пороховой гарью и стал лихорадочно считать своих.

Одиннадцать. Всего одиннадцать почерневших, измотанных парней смогли прорваться за баррикаду. Я до боли стиснул зубы, надеясь, что остальные просто отстали, залегли или легко ранены, и сейчас, под прикрытием «Максима», их смогут вытянуть в это — на мой взгляд, совершенно ненадежное — укрытие.

За этими палками и наспех сколоченными щитами были вырыты узкие щели. Туда наверняка и ныряли бойцы, когда начинался плотный минометный обстрел. Но какого черта здесь нет нормальных траншей, перекрытых блиндажей, оборудованных ДЗОТов? Где лисьи норы? Где порядок? Мечутся солдаты, нет, скорее гражданские, которым выдали винтовки, и то, судя по всему, оружия не хватало.

Хотелось орать. Хотелось взять за грудки штабных и вдалбливать им в головы очевидное: немцы, едва выйдя к Гомелю, уже успели зарыться в землю по самые уши! А мы? Почему не готовы нормальные рубежи на подступах⁈ Я был зол, адреналин еще не отпустил, кипел в крови, требуя выхода.

Я мог наговорить много лишнего и подсудного. И хотя я прекрасно знал, что такое война, знал, как легко здесь теряют людей, привыкнуть к смертям своих бойцов было невозможно. Что-то ломалось внутри каждый раз, и эта тупая боль никак не притуплялась.

Вдруг сквозь треск выстрелов со стороны тыла донеслось громогласное, раскатистое «Ур-р-ра-а!». Я вскинул голову, на секунду решив, что защитники Гомеля прямо сейчас поднялись в контратаку. Но, обернувшись, увидел сюрреалистичную картину. Радость во время горя, жизнь в царстве смерти.

Чуть поодаль, на небольшой поляне за уцелевшими деревенскими хатами, толпа красноармейцев качала на руках тех самых отчаянных парней, которые ночью вырезали немецкое боевое охранение и угнали набитый минами трофейный «Опель». Их подкидывали в серое небо, ловили, хлопали по спинам. Геройские парни. Безумно отчаянные. Короткая вспышка чистой радости посреди кровавой мясорубки.

— Товарищ командир…

Ко мне подошел наш спасенный летчик. Тот самый Лёха. Гимнастерка рваная, лицо в грязи, но он улыбался. Глядя на него, казалось, что если этот парень встретит саму Смерть с косой, он просто рассмеется ей в пустые глазницы. Казалось, ему сам черт не брат. Но я видел, чего стоит эта улыбка. Если присмотреться, в уголках глаз таилась запредельная, мертвая усталость. Он прятал пережитый страх и боль потери своих товарищей за этой показной бравадой и юмором.

— Всё, Лёха. С этой минуты я тебе больше не командир, — хрипло сказал я, поднимаясь с бревна, и крепко, по-мужски пожал его мозолистую руку. — Давай, лейтенант, возвращайся в свой полк. И спусти мне с небес десяток-другой желтоносых «мессеров».

Пилот сжал мою ладонь так, что хрустнули костяшки. Улыбка сошла с его губ, взгляд стал жестким, колючим.

— Не сомневайся, друг, — тихо, но с такой ледяной яростью ответил он, что у меня мурашки пробежали по спине. — Не для того я выжил и прорвался к своим, чтобы в тылу отсиживаться. У меня к этим сукам свои, неоплаченные счеты. Но если машины не будет, а бой начнется, то я…

— Каждый должен заниматься тем, что умеет лучше всего. Я воевать на земле, может и диверсии… ты бей сук в воздухе. И чтобы я, когда прочитаю через месяц-другой газету, то буду хвастать, что ты мой знакомый.

— Ты… я… в бою скажу, командир. Держитесь здесь. А мы там…

Сказав это, летчик развернулся и тяжело зашагал туда, где толпа ополченцев продолжала чествовать героев ночной вылазки. В кузове угнанного ими грузовика, судя по радостным крикам, оказался не только смертоносный груз, но и богатый хабар — видимо, немецкая провизия или медикаменты.

Я должен был пойти за ним. Должен был доложить по всей форме. Но тело вдруг отказалось подчиняться. Ноги стали чужими, ватными. Я понимал: если сейчас попытаюсь сделать хоть шаг, то в лучшем случае меня понесет в сторону, как пьяного, а в худшем — я просто рухну лицом в истоптанную глину.

Напряжение многодневного бега, постоянного ожидания смерти, животного страха — всё это навалилось разом. Адреналин, до этого момента державший нас на ногах, стремительно выгорал в крови, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и свинцовую тяжесть.

Мои бойцы и вовсе повалились на сырую траву у бруствера, за мешками с песком, тяжело, со свистом втягивая воздух. Кто-то из молодых солдат, отвернувшись, тихо и надрывно рыдал, пытаясь взять себя в руки, но безжалостный физиологический отходняк не оставлял людям ни единого шанса на самоконтроль.

А потом… Его я заметил метрах в пятидесяти. Высокая, сутулая фигура в командирской форме с портупеей. Без знаком различия, не видно петлиц, нашивок, тем более, не существующих пока погон. Но точно — это командир. Глаза слезились от едкого пота, картинка плыла, лица было не разобрать, но я нутром почуял: идет по мою душу.

— Кто такие? — резко, без приветствия бросил он, подойдя вплотную. В голосе — лязгающий металл и нескрываемое подозрение.

— Порученец генерал-лейтенанта Петровского. Иван Шилович, — хрипло выдавил я. Собрал в кулак жалкие остатки воли, уперся руками в колени и заставил себя подняться. Стоял, покачиваясь, но смотрел прямо.

Командир смерил меня тяжелым, просвечивающим насквозь взглядом.

— Двое суток назад генерал-лейтенант Петровский был убит немецкой диверсионной группой. У нас есть четкие сведения, — жестко отчеканил он. — А ну-ка, покажи сапоги.

За спиной командира беззвучно выросли трое бойцов. Щелкнули затворы, и стволы трехлинеек недвусмысленно уставились мне в грудь. Шпиономания августа сорок первого в самом соку. Как же я в этот миг благодарил небеса, что там, в лесу, не поддался соблазну и не переобулся в добротные сапоги, снятые с убитого фрица! Расстреляли бы прямо здесь, у бревна.

Сперва я лихорадочно вспоминал, не поменял ли обувь. Хотел же у немца стащить сапоги. До того усталость накрывала, что такой простой вопрос оказался сложным. Я молча поднял ногу, демонстрируя грязную подошву. Гладкая, подбитая обычными советскими круглыми гвоздями. У немецких маршевых сапог гвозди были граненые, квадратные, да еще и с подковами на каблуках.

— Давай, командир, смотри и документы, — устало сказал я, доставая из нагрудного кармана пропитанную потом книжку.

Каким чудом я ее подхватил в том доме, где меня допрашивал сотрудник, как уже после я понял, что военной прокуратуры? Вспомнил про документы только в лесу. Вот они — инстинкты, разум тела, который порой быстрее и сообразительнее, чем сознание.

— И если не знали, товарищ, то немецкие фальшивки легко отличить. Фрицы лепят скобы из нержавейки, они блестят. А наши — из обычного железа. Они быстро ржавеют и оставляют рыжие следы на бумаге. Проверяй.

Командир молча взял книжку. Листал медленно, то и дело вскидывая на меня цепкий, холодный взгляд, словно ждал, что я прямо сейчас сломаюсь и признаюсь в работе на Абвер.

— Героически прорывались, значит… — наконец произнес он, возвращая документы, и в голосе его чуть поубавилось льда. — За минометы — отдельное спасибо. Они нам тут жизни не дают, выкашивают людей. Хоть парочку расчетов вы по пути уничтожили, уже лишний раз вздохнем.

Он сделал паузу и кивнул своим бойцам:

— Но оружие пока изымаем. Всё. Включая трофейное. Порядок такой. Если ты действительно ходил в порученцах у Петровского, найдутся те, кто подтвердит. А пока — бери своих людей и идите вон в ту крайнюю хату с зеленым фронтоном. Там у нас временная медсанчасть. Поедите, раны перевяжете. Младшего лейтенанта вашего мои уже туда понесли.

Командир отвернулся, отошел на пару шагов и вполголоса отдал короткий приказ. Слов я не разобрал, но через минуту к нам молча приставили шестерых угрюмых мужиков в гражданском — в надвинутых на брови картузах и грубых летниках. Винтовки они держали наготове.

Нас не арестовали, но брали под плотный конвой. Война в сорок первом своим не верила, пока не проверит до самого дна.

— Товарищ Уткин! — вдруг крикнул один из конвоиров, мужик с впалыми, заросшими щетиной щеками. Он сперва напряженно прищурился, всматриваясь в мое перемазанное грязью лицо, а затем сорвался с места, бросившись вдогонку уходящему командиру. — Товарищ Уткин! Я знаю его! Это же Иван Шилович, мы почитай с одной округи… Я с Узы, а он местный, с Бобовичей!

— Пока это ничего не меняет, — не оборачиваясь, сухо отрезал командир. — Выполнять приказ.

И в этот момент воздух над нами с мерзким, леденящим душу свистом распороло.

— Мины! Ложись! — истошно, на одной ноте закричали вокруг.

Началась паника. Люди, давя друг друга, бросились забиваться в щели, узкие, вырытые в спешке и не приспособленные даже для троих. А туда в панике набивалось по пятеро, утрамбовывая друг друга в сырую глину.

У меня не было сил бежать до укрытия. Ударив ногой, я быстро откатил толстое бревно, на котором только что сидел, рухнул на живот и сжался в комок, плотно закрыв голову руками. С одной стороны меня прикрывала мешковина баррикады, с другой — отбитый каблуком древесный ствол. Но в глубине души я понимал: это самоуспокоение. Если мина рванет в ветвях старых деревьев, которые почему-то так и не срубили над позициями, никакая ячейка и никакое бревно не спасут. Осколки брызнут сверху, как смертоносный дождь, выкашивая всё живое.

Разрывы начались мгновенно. Это были даже не громыхающие удары артиллерии, а скорее сухие, злые хлопки — били из ротных немецких «пятидесяток». Но их было так много, что хлопки слились в единый трещащий гул. Земля задрожала.

Одна мина с визгом влетела прямо в соломенную крышу ближайшей хаты. Вспышка, глухой удар — и горящая кровля, рассыпая снопы искр, обрушилась внутрь дома. Еще несколько мин, ломая шифер, ударили в соседний двор. Осколки с мерзким жужжанием впивались в дерево баррикады над моей головой.

Еще один разрыв…

— Школьникову убило! — кто-то заорал в стороне.

— Твою мать! Единственную толковую медсестру! — сокрушался один из бойцов.

И были в этих словах много горя и сожаления. Не привыкли люди пока к смертям. Впрочем, а можно к этому привыкнуть? И за прошлую жизнь и войну я не привык. Но можно мстить, выполнять свою работу так, как только можешь и тогда враг умоется кровью, тогда он начнет сожалеть о содеянном. Но поздно. Прощения уже не будет.

Я ничего не видел, так как почти вжался лицом в землю за своим спасительным бревном с одной стороны, завалом с другой. Но я слышал. Слышал, как страшно кричали и стонали раненые бойцы. Кто-то захрипел совсем рядом, я не видел, но догадывался, что осколок попал ему в горло. Только собирался поднять голову, как несколько осколков с тупым, глухим стуком вонзились в деревянные опоры баррикады над моей головой, глубоко уходя в неплотную, а местами так и трухлявую древесину.

Казалось, что прямо сейчас немцам достаточно просто подняться в полный рост, дойти до наших рубежей и брать всех тепленькими, в упор расстреливая контуженных и беспомощных людей в их узких ямах.

И вдруг земля под нами содрогнулась от мощного, раскатистого удара.

— Бам! — послышался со стороны города звук.

Следом еще один. И еще! Густой, басистый гул тяжелых орудий прокатился по небу.

Накатила настоящая, дикая радость, когда я по звуку понял: это уже не нам прилетает. Это бьют по немцам! Значит, есть у нас еще артиллерия! Только почему молчала до этого? Почему не накрывала немецкие позиции, не прижимала их к земле, делая возможным отбросить передовую немецкую пехоту? Скорее всего, жесточайший снарядный голод. А может, берегли жалкие остатки боекомплекта на самый крайний случай, для решающего удара.

— Не увезли еще пушки наши, братцы! Магарыч артиллеристам нужно! — закричал один боец неподалеку.

— А тебе все магарычи, Демьян, все кабы выпить, — подхватил шутливый тон другой боец.

А ведь и у одного крикуна и у другого голоса дрожали. Мужики боятся, они люди, причем не военные, в гражданской одежде. Но храбрятся такими вот репликами.

— На позиции! Всем на позиции! — сквозь гул взрывов заорал Уткин.

Он носился между воронками, кашляя от едкой пыли, и буквально за шкирку, как нашкодивших котят, вытаскивал из щелей ошеломленных ополченцев.

Те, кто был покрепче духом, кто рвался в бой, уже сами покидали укрытия, на ходу отряхивая землю, и бегом занимали свои одиночные ячейки и кустарные баррикады-завалы. А нередко, так и за деревьями прятались. Линии обороны как таковой не было. Нет, она была, но только из людей, их характеров.

Я понимал, что сейчас начнется ад. Я понимал, что устал до полного, абсолютного физического изнеможения, до дрожи в руках. Но вот это самое «почти» и новая, яростная порция адреналина, хлынувшая в кровь, заставили меня оторваться от земли.

— Серёгин! — крикнул я, с напряжением наблюдая, как из соседней щели с трудом выбирается мой сержант. — Отряд, к бою!

Я оглянулся. Из тех одиннадцати, с кем мы выходили из окружения, трое лежали замертво, превратившись в окровавленные куклы. Еще двое страшно скребли ногами по земле, крича на пределе порванных голосовых связок. Раненые. Уже не бойцы. Нас оставалось вдвое меньше. А Серегин… так он же в медсанчасти и ранен. Надеюсь, что не сильно и мы повоюем.

— Командир! Приказывай!

Сквозь пороховой дым ко мне бежал Юзефович. И бежал не один — за ним, пригибаясь под пулями, спешили восемь бойцов в зеленых фуражках. Пограничники! Нашел-таки, шельма, своих. Вот где двужильный мужик — словно и не было позади дней бесконечного бега, словно не знал усталости. Глядя на него, я тоже заставил себя забыть, что смертельно устал.

— Занять позиции на баррикаде! Распределить сектора! Стрелять только по моей команде! — жестко и четко отдавал я очевидные приказы.

В хаосе боя, в дыму и крови, часто нужно проговаривать самые банальные вещи. Бойцы теряются, глохнут, и командир должен вдолбить им в головы простую истину: где стоять, куда смотреть и когда жать на спуск. И меня слушали все, кто был рядом с завалом.

Уткин, между прочим, тоже услышал. Он говорил уже какому-то мужику, тоже в без знаков отличий, но в армейской форме, чтобы тот следовал к нам, но направил мужика командовать на другой участок обороны. Доверился мне? Или сам здесь будет принимать бой?

Я подхватил с земли винтовку убитого ополченца, проверил затвор. Мы находились метрах в сорока позади передовой линии — тех самых одиночных ячеек. Если немцы сомнут их, следующими будем мы.

— Я здесь! — раздался сзади звонкий, до боли знакомый крик.

— Да пошел бы ты на хер! — в сердцах рявкнул я в ответ. — Уходи! Я тебе что приказал⁈

Но в этот раз наш «летун» Лёха плевать хотел на субординацию. Он бежал к нам на позицию, пригибая голову, а в руках волок тяжеленный ручной пулемет ДП-27 с плоским диском.

— Кто-нибудь нормально с этой дурой работает⁈ — задыхаясь, прокричал летчик, плюхаясь на живот рядом со мной. — А то я сейчас в белый свет настреляю! По голубям, только что.

Юзефович мазнул по мне коротким взглядом, не дожидаясь кивка, перемахнул через бревно и вырвал пулемет из рук пилота. Привычным, отточенным движением откинул сошки и с лязгом установил «Дегтяря» на мешок с песком.

— Васин, вторым номером! — рявкнул пограничник.

Один из его бойцов мгновенно упал рядом, вытягивая из подсумка запасной диск, который запасливый летчик тоже не забыл прихватить.

Щелкнул предохранитель. Мы изготовились. А впереди, сквозь дым горящих хат, уже начали проступать грязно-серые фигуры наступающих немцев.

Воздух разорвало в клочья. Сухо, хлестко, один за другим ударили винтовочные выстрелы — это открыли огонь наши передовые ячейки. Почти сразу же справа, гулко и ритмично, засадил длинными очередями тяжелый «Дегтярь» старшины Юзефовича.

— Лейтенант, твою мать! Хоть кого-нибудь из моих людей заденешь — лично к стенке поставлю! — тяжело дыша, капитан Уткин рухнул на мешки с песком плечом к плечу со мной, передергивая затвор своей трехлинейки. — Додумались бить поверх голов из пулемета.

— Старшина опытный, не заденет, — пообещал я.

Немцы шли в атаку плотно. Из-за пелены серого дыма выползли три угловатых, лязгающих гусеницами силуэта. Легкие танки, «двоечки» — Pz.II. Бить по их лобовой броне из винтовки обычным патроном — только краску царапать. Хотя крупнокалиберным, может быть и пробить можно. Но чего не было… А изобрели уже «Утес»?

И только я подумал, чем жечь танки, как из передовой ячейки, во весь свой рост, поднялся ополченец. Без гимнастерки, в простой рубахе, а в обеих руках — стеклянные бутылки с уже чадящими запалами. Он с яростным криком размахнулся. Первая бутылка тяжело полетела по дуге и с хрустом разбилась о моторный отсек крайнего танка. Ревущее пламя мгновенно растеклось по броне, затекая в жалюзи.

Парень замахнулся для второго броска, но не успел. Визжащая очередь из танкового пулемета буквально перерубила его пополам. Вторая бутылка лопнула прямо в его падающих руках. Человек превратился в живой факел. И спустя мгновение до наших позиций долетел тошнотворный, приторно-сладкий запах горелого мяса и бензина.

Мой взгляд метнулся к подбитому танку. Коктейль Молотова сделал свое дело — густой, удушливый дым пошел внутрь боевого отделения. Башенный люк судорожно распахнулся, и оттуда, глотая воздух, высунулась голова в черной немецкой пилотке и наушниках.

Я затаил дыхание. На секунду оглохнув ко всему вокруг, поймал на мушку этот черный силуэт, плавно потянул спуск. Выстрел! Тяжелый приклад мосинки привычно лягнул в плечо. Немца словно кувалдой ударило — он безвольно обвис, закупорив собой люк. Идеально. Теперь остальные пускай жарятся заживо внутри.

Лязгнул затвор, выбрасывая дымящуюся гильзу. Глаза уже выхватили новую цель — немецкого офицера, который, встав на колено, яростно жестикулировал и гнал свою пехоту вперед. Выстрел! Мимо! Руки дрожат от перенапряжения. Выстрел! Готов. Офицер ткнулся лицом в истоптанную землю.

Взгляд скользнул левее. Там, за толстым стволом поваленного дерева, даже не в окопе, а в наспех вырытой неглубокой лежанке, работал наш пулеметчик. И работал виртуозно. Он длинными, прицельными очередями резал наступающую цепь, и не меньше десятка серых мундиров уже остались лежать в пожухлой траве. Юзефович со своей позиции лупил, может, и не так результативно, но плотно прижимал фрицев к земле, не давая им поднять головы.

Где-то позади снова ухнули разрывы мин. Немцы перенесли огонь в наш тыл, чтобы не накрыть своих. Сквозь грохот боя пробился высокий, срывающийся женский крик. Наверное, кого-то из медсестричек, тащивших раненых в госпиталь, накрыло осколками. Сжав зубы так, что заболели челюсти, я снова прильнул к прицелу.

Два выстрела — всё молоко. Адреналин бил по нервам, сбивая дыхание. «Успокойся. Дыши», — приказал я себе. Поймал в прорезь прицела фигуру с автоматом. Выстрел! Немец рухнул навзничь. Щелчок. Затвор лязгнул впустую. Патронов нет. Я отбросил винтовку и потянулся за второй, трофейной.

— Твою же мать! — вдруг истошно заорал Уткин. — Петька! Ну говорил же, чтобы закапывался!

Я вскинул голову. Пулеметная точка за поваленным деревом, которая только что спасала наш фланг, сдерживая немца и прижимая их к земле, замолчала. Пулеметчик лежал, уткнувшись лицом, по всей видимости, в пустой диск. Убит.

И тут Уткин сорвался с места. Пригибаясь к самой земле, петляя, как заяц, капитан бросился через простреливаемое пространство к замолчавшему пулемету.

— Юзефович! Отсекай немцев от командира! Бей поверх голов! — заорал я не своим голосом, лихорадочно выцеливая тех фрицев, что уже поворачивали стволы в сторону бегущего Уткина.

Все, кто был на нашей баррикаде, все, кто еще мог держать оружие, перенесли огонь, пытаясь прикрыть своего командира.

«Погибнет!» — ударила в голову мысль. И следом, откуда-то из самых глубоких, спрятанных чертогов памяти, накатило даже не понимание, а страшное, ледяное узнавание ситуации.

Гомельский музей военной славы. Экскурсия. Диорама. Я читал об этом! Я слышал, как погиб этот командир Гомельского ополчения! Глава городского Осовиахима Федор Ефимович Уткин. Сменил убитого пулеметчика, отбил атаку и был убит на той самой позиции. Отчаянный мужик. Герой. И сейчас он бежал навстречу своей исторической смерти, а я смотрел на это и ничего не мог изменить!

Я жал на спуск, стреляя вслепую, лихорадочно дергая затвор. Пять патронов улетели в никуда, и винтовка снова бесполезно щелкнула. Где то оружие, которое мы вытащили из ночной вылазки⁈ Где трофейный MG-34⁈ Если бы он был сейчас в моих руках, я бы прорезал эту серую массу циркулярной пилой, я бы сломал им хребет! Немцы уже почти дрогнули, еще чуть-чуть нажать — и они откатятся! Если я спасу Уткина, я изменю хоть что-то в этой проклятой войне! Может и Гомель тогда простоит дольше, и 21-я армия более организовано уйдет, сохранив больше солдат, техники, материального оснащения, что в иной реальности они побросали.

Уткин добежал. Упал за бревно, рванул на себя пулемет, и тот снова зашелся спасительным лаем, выкашивая осмелевших немцев. Фрицы начали пятиться, залегать.

И вдруг пулемет Уткина захлебнулся и замолк. Закончились патроны. Так мало в диске их. А запасных дисков у убитого пулеметчика больше не было.

Воздух над нами мгновенно загудел. Плотность немецкого огня стала такой невероятной, что над бруствером невозможно было поднять даже палец — пули срезали древесину сплошным потоком, вгоняя нас в сырую землю.

— Диски! — срывая горло, в абсолютном отчаянии заорал я в этот свинцовый шторм. — Пулеметные диски! Есть у кого диски⁈

— Я пошел! — раздался хриплый голос.

Один из бойцов в синих галифе и потемневшей от пота форме милиции схватил брезентовую сумку с тремя тяжелыми дисками и изготовился к рывку.

— Крою!! — рыкнул я.

Рванувшись в сторону соседней ячейки, я буквально выдернул из рук опешившего бойца новенький, вороненый пистолет-пулемет Дегтярева с круглым барабаном. Упер приклад ППД в плечо, навел ствол в сторону немцев, зажимающих Уткина, и до упора вдавил спуск, выплескивая на врага свинцовый ливень.

Милиционер, уже изготовившийся к смертельному рывку, посмотрел на меня с диким удивлением — так, словно я ляпнул какую-то неуместную, грязную пошлость прямо посреди церковной службы.

— Прикрывай. Не крой, — сказал он.

Надо же, еще думает о значении слов.

Между тем, боец, у которого я бесцеремонно вырвал из рук тяжелый ППД-40, на секунду опешил. В его глазах мелькнула почти детская обида. Солдаты на передовой цепляются за автоматическое оружие, как малыши за любимую игрушку. И сперва я именно так с раздражением и подумал, но тут же одернул себя: я не прав. Дегтяревский пистолет-пулемет — это не игрушка. В этой мясорубке это щит и меч, самый надежный способ отбиться от наседающих фрицев. Лишившись своего сокровища, боец скрипнул зубами, но спорить не стал — просто подхватил с бруствера окровавленную винтовку убитого соседа и яростно передернул затвор.

А я устремился в ад. Я выскочил из-за спасительного укрытия, на ходу вдавливая спусковой крючок ППД.

Милиционер уже вырвался вперед. Пригибаясь к самой земле, петляя среди воронок и трупов, он преодолел уже треть расстояния до залегшего командира полка Народного ополчения Уткина. Мое предчувствие буквально вопило, что эта миссия невыполнима, по крайней мере, для одного человека.

Тяжелый автомат с дисковым магазином дергался в моих руках, выплевывая гильзы. Я сеял свинец веером, не хуже станкового пулемета. Как же хорошо, что в барабане ППД семьдесят один патрон! Немецкая трещотка MP-40 со своими жалкими тридцатью двумя пулями уже давно сухо щелкнула бы пустым затвором, оставив меня безоружным посреди поля.

Плотность немецкого огня, которая секунду назад прижимала нас к земле, вдруг резко начала спадать. Вся наша линия, все, кто еще мог держать оружие, в едином порыве открыли шквальный огонь, прикрывая своего комбата. Видимо, Уткин был действительно уважаемым, настоящим командиром, раз бойцы так всполошились и, забыв о собственном страхе, бросились его спасать.

«Но если мы выживем, — злобно думал я на бегу, всаживая очередь в серый силуэт за воронкой, — я обязательно выскажу ему всё, что думаю! Какого черта⁈ Если на тебе лежит ответственность за целый батальон, зачем так бездарно подвергать себя опасности? Кто, мать твою, будет управлять боем, если Уткину разнесет голову⁈ Даже если он отобьет атаку, он сейчас просто пулеметчик, а не командир!»

Автомат продолжал бить, отдача сушила плечо. Я доворачивал горячий ствол туда, где видел или хотя бы просто чувствовал шевеление врага. Немцы, только что нагло першие в атаку, дрогнули и залегли под нашим огненным шквалом, а кое-где серые фигуры уже начали откатываться назад, ползком уходя за подбитые танки.

Но это было похоже скорее на перегруппировку. Ну или на то, что немецкая пехота отходит, предлагая кому-то другому вступить в бой. Действую по методичке, гады.

Мы покрошили их на этом поле немало. Глаз радовался усеянной трупами стерне. Вот только… к моему великому сожалению, ничего кардинального не произошло. Я не сломал ход времени, история шла своей кровавой колеей.

Я был уже на полпути к командиру, заливая свинцом всё перед собой и как мог прикрывая безрассудно отважного милиционера. И тут хлестнул выстрел. Одиночный, сухой щелчок немецкого карабина Mauser.

Тяжелая пуля с влажным, тошнотворным звуком вошла в тело героя в синей форме правоохранителя. Удар был такой силы, что милиционера развернуло в воздухе. Он картинно, страшно раскинул руки в стороны, будто в свой последний миг хотел обнять это прокопченное небо, а затем рухнул на спину. Из его разжавшихся пальцев выпали и тяжело ударились о землю два круглых стальных пулеметных диска.

Зарычав от ярости, я выпустил в сторону предполагаемого снайпера весь остаток барабана. Когда ППД наконец щелкнул впустую, кто-то из наших сзади длинной очередью полоснул над моей головой — так низко, что меня едва не срезали свои же. Под прикрытием этого шквала я рыбкой нырнул к телу убитого милиционера, сгреб из пыли тяжеленные диски и на четвереньках, сдирая в кровь локти и колени, пополз к ячейке Уткина.

Я скатился в воронку. Капитан не смотрел на меня. Его остекленевший, тяжелый взгляд был прикован к лежащему поодаль телу милиционера, который ценой своей жизни пронес эти драгоценные боеприпасы несколько десятков метров.

Война — не то время и не то место, чтобы рассуждать о правильности самопожертвования. Такие поступки продиктованы чистым, искренним желанием победить. Но офицер всегда должен думать головой. От его холодных решений зависят жизни.

Уткин тяжело сглотнул, сморгнул пот с ресниц и, не оборачиваясь, протянул руку.

— Спасибо. Ты — второй номер, — сухо, жестко и без малейших сомнений отчеканил капитан.

Я мрачно усмехнулся про себя. Лейтенант Красной Армии работает вторым номером у пулеметчика-капитана. Диски подает. Что ж, на передовой погоны не стреляют.

— Понял. Принимай первый! — я с силой хлопнул тяжелым диском по ладони комбата. Пулемет ДП-27 снова был готов сеять смерть.

Отряд понуро выдвинулся в тыл, но я, прихватив с собой двух крепких пограничников, решительно зашагал обратно к позициям Уткина. В голове на ходу формировались отчаянные, но вполне рабочие мысли, как можно малой кровью задержать наступающую немецкую броню и что в целом нужно сделать для жесткой обороны следующей линии.

И уж если мне ее готовить, ну или принимать участие в подготовке, то нужно говорить, требовать, выбивать. Иначе и не выйдет.

— Товарищ капитан, мне срочно нужны бутылки с зажигательной смесью. Я знаю, что они у вас есть. Да и бочки с горючкой. И еще мне нужны гранаты… И чтобы перенаправлять людей на насыщение Второй линии обороны. Иначе, если вовсе личного состава не будет, что и остановить немца будет некем.

— Ты ещё здесь, лейтенант⁈ — Уткин резко обернулся, стряхивая комья сухой земли с гимнастерки. — Почему не выполняется мой приказ⁈ — с неприкрытым раздражением, почти срываясь на крик, рявкнул он.

Так сказал же… Пришлось кратко повторить свои требования и желания.

— Когда вас начнут давить танками, вы будете отходить. И когда вы займёте те места для боевой работы, что я сейчас подготовлю, у нас будет реальный шанс остановить немцев в застройке, — хладнокровно ответил я, игнорируя проявленные командиром эмоции. — Скоро ночь. Я искренне желаю, чтобы первая линия сегодня не обрушилась. Но утром немцы попрут всей массой, а благодаря моим заготовкам мы сможем выиграть для Гомеля ещё один день. И тогда двадцать первая армия более слаженно отойдёт за Сож и окончательно избежит гибельного котла.

Уткин сцепил зубы, тяжело глядя на меня и обдумывая эти слова. Да он понимал. Это ясно. Не понятно было ему иное — кем организовывать эти оборонительные линии? Кадровая, регулярная армия уходит, тут почти и нет военных, кроме только что тех, кто выходит из окружения…

— Людей хочешь? — задумчиво спросил Федор Ефимович. — Ночью на прорыв пойдет большой отряд окруженцев, наши разведчики вышли на них. И если они пойдут на прорыв… Вот и направлю часть тебе, лейтенант. Там все равно нет никого старше по званию. Как так вовсе получается?

— На командиров особо охотятся. Бьют германцы по ним, — сказал я, но вспомнил майора, с которым имел неудовольствие встретиться в лесу.

— Может быть… Но хорошо, — наконец глухо выдавил он. — Бутылок с «горючкой» у нас как грязи по ногами, на гомельской конфетной фабрике «Спартак» чего-чего, а стекла с горючим наделали с запасом. Тебе их подвезут. Да и в Прудке есть передняя хата с ними и с небольшим запасом оружия, трофейное в основном. А вот что до гранат… Дам один ящик, больше нет. И то только оборонительные «лимонки» Ф-1. Наступательные РГД-33 самим позарез нужны, чтобы в связки вязать против танков, — быстро принял решение капитан.

Он тут же махнул рукой запыленному порученцу, а может, и просто случайно оказавшемуся рядом бойцу связи, приказывая немедленно решить этот вопрос с боепитанием.

— А теперь бегом на позиции! Гладко стелешь, лейтенант, как бы жестко спать не пришлось. Оборудует он позиции… А то я не знаю, что это нужно сделать. Да кого назначать? У меня гражданские только… — что-то ещё недовольно бурча себе под нос, Уткин спешно зашагал вдоль линии неглубоких окопов.

Я выдохнул. Ресурсов немного, но они есть. А еще и право принимать решения от имени командира полка Народного ополчения. Ситуация… чиновники уехали, или продолжают заниматься эвакуацией последнего гвоздя. 21-я армия отступает. И получается, что самым главным человеком, от которого зависит оборона Гомеля, скорее сдерживание врага — это Уткин. Ну и я теперь.

Вздохнул неожиданно свежим порывом воздуха. Так то все гарью, навозом, потом и спекшейся кровью смердит. А тут свежесть… Так что я вдохнул воздух, жадно словно бы мог надышаться на всю жизнь.

Над изрытым полем повисло гнетущее, тяжелое затишье. Но все вокруг понимали — кто-то интуитивно, животным чутьем, а кто-то на основе горького боевого опыта, — что это ненадолго. То, как будут действовать немцы дальше, для многих было очевидным. Сейчас они готовят либо массированный удар пикировщиков, либо убийственный артиллерийский обстрел по площадям. Обычная тактика вермахта: смешать оборону с землей, а затем пустить моторизованные части.

Я взял легкий темп и трусцой, придерживая тяжелый автомат, с винтовкой Мосина за спиной, да еще и с оптикой… Тут же и СВТ, Светка… Побежал на юг, в сторону Гомеля. Тяжко, еще и патроны были. Но и мое сопровождение было загружено оружием максимально.

До деревни Прудок от линии соприкосновения было около семи километров. Редкий кустарник, небольшой выгоревший лесок, но в основном голые, перепаханные взрывами поля разделяли нашу обреченную первую линию и предполагаемую вторую линию обороны.

Я бежал, стараясь ровно дышать, и с горечью смотрел по сторонам. В полях, среди помятой ржи, лежало страшно много тел и истерзанных осколками останков советских бойцов. И не только их. То и дело попадались убитые гражданские — явно беженцы, пытавшиеся уйти от войны, а не бойцы ополчения. В пыли лежали посеченные пулеметными очередями с воздуха женщины в цветастых платках, немощные старики с фанерными чемоданами. Немецким стервятникам из люфтваффе было плевать, в кого стрелять.

Я быстро нагнал свой сводный отряд, который, хоть и старался передвигаться споро, со стороны всё равно выглядел жалко — точь-в-точь как еще не вошедший в военный фольклор образ понурых пленных румын. Ничего. Будут в этой реальности и румыны пленными, и немцы будут морожеными трупами валяться по обочинам. Нужно только не сдаваться. Нужно воевать.

— А ну, подтянись! Шире шаг! — гаркнул я, увлекая за собой колонну и задавая темп легкого бега. — Уже догнал вас. Ускорить шаг!

Времени было катастрофически мало. Думаю, даже полных суток у меня в запасе не было на то, чтобы вгрызться в грунт и оборудовать хоть какие-то толковые огневые точки. И людей считай что и нет. Однако оставался крохотный шанс перехватить какой-нибудь из маршевых батальонов, которые, несмотря на хаос отступления, всё поступали и поступали в распоряжение Уткина. Из ополчения, но хоть бы и такие.

Многие в Советском Союзе, на самом деле, знали с какого края подходить к винтовке. Работали тиры, сдавали нормативы спортивной и военной подготовки, специальные курсы были. Еще и те, кто в гражданскую воевал, и они присутствовали в ополчении.

Только за то время, пока мы пылили по грунтовке к Прудку, нас обогнали два небольших, натужно ревущих автобуса ГАЗ, до отказа забитых людьми в гражданской одежде. Из их открытых окон грозно щетинились стволы старых винтовок Мосина. Гомель собирал последние силы.

— Товарищ лейтенант! — истошно просигналив, мимо меня сначала лихо, словно на гоночном треке, промчалась пыльная полуторка ГАЗ-АА.

Водитель, прокричав в открытое окно кабины, ударил по тормозам, машину пустило юзом, и она резко остановилась, да так, что кузов опасно накренился, грозя перевернуться. В раскаленном воздухе повисло густое облако сизой пыли.

Из скрипнувшей кабины проворно выпрыгнул коренастый мужик в промасляной гимнастерке. Лицо добродушное, покрытое слоем дорожной копоти, на губах — широкая улыбка. Но по его цепкому, колючему взгляду было отчетливо видно: это не деревенский дурачок-весельчак, а человек отчаянный, из тех, кто в панику не впадает.

— Моя фамилия Зеленцов. Командование меня отрядило к вам в распоряжение. Жду указаний! — бодро доложил он, козырнув грязной пятерней.

— Гранаты и бутылки с горючкой из Гомеля передали? — спросил я, останавливаясь и смахивая едкую пыль с лица. — Знаете где они складируются? Сможете взять? Или бумаги нужны?

— Знаю! Бумаги? Так у меня от товарища Уткина бумажка… все двери открывает, — похвастался Зеленцов.

— Удивительный беспорядок. Но для нас это и лучше… Давай тогда вези все, до чего дотянешься, но первое — горючку, — сказал я.

— Чего-чего, а этого смертоубийственного добра в кузове хватает, — на абсолютном позитиве ответил Зеленцов. Уверенности в его голосе было столько, словно он привез мне не хрупкое стекло с бензином, а как минимум пару сотен современных, из моего двадцать первого века, ручных гранатометов.

Нравятся мне такие люди. Они улыбаются не от глупости, а от внутренней силы. Они не теряют связи с жуткой реальностью и не скалятся над тем, над чем смеяться грешно. Но если человек сохраняет твердость духа и способен искренне улыбнуться надвигающейся смерти в лицо — это верный признак железного стержня. Такой свою «мосинку» в придорожную канаву не бросит и спину врагу не покажет.

— Поехали. Знаешь, где хата председателя колхоза в Прудке? Туда завезешь и отправляйся за бутылками.

— А как же не знать? — хмыкнул водитель. — Я и до начала обороны тут шоферил, каждую кочку помню, и сейчас мотаюсь, грузы развожу по весям. Игнат Иванович сейчас стопроцентно на траншеях должен быть.

Я запрыгнул в душную кабину, густо пахнущую бензином и дешевой махоркой. Полуторка сперва натужно зарычала, лязгнула передачей, а потом так резво рванула с места, как это было бы свойственно разве что мощным грузовикам из будущего.

— Сам движок перебрал! Армейцы-то драпают… — Зеленцов осекся, бросил на меня быстрый взгляд и впервые проявил смущение, поняв, что сболтнул лишнего при офицере. — Простите, товарищ лейтенант. Отходят на новые рубежи. Но много техники просто бросают сломанной на улицах в городе. А там и ремонта-то тьфу, плёвое дело! Где свечи нагаром забило, где карбюратор прочистить, где еще что по мелочи. Так что я запчастей снял на три машины вперед, мотор теперь урчит — как только что с конвейера сошедший!

Было видно, что мужик не просто уважает баранку — он живет железом. Это отличный знак. Дай бог выживет в этой мясорубке, такие золотые руки ой как понадобятся при восстановлении разрушенного Советского Союза. Впрочем, что-то я слишком забегаю вперед в своих мыслях. Сначала нужно пережить сегодняшний день.

Мы выехали на рубеж. Вторая линия обороны действительно строилась кипучими темпами. Даже более того: это были не пресловутые уставные ячейки, а настоящие траншеи. Вот только копали их дилетанты. И нисколько не военные. Наверняка было что-то такое…

— Копайте вон там!

— Хорошо. А что копать?

Вот только ответа не было, судя по тому, что я увидел, когда объезжал Вторую линию обороны. Да ее, считай, что и не было. Труд, человеко-часы были затрачены, а эффективности почти что ноль.

Траншея вытянулась по полю сплошной, идеально прямой линией — словно по линейке чертили. Хрестоматийная, идеальная мишень для пикировщиков люфтваффе. Зайди вдоль такой канавы с пулеметами на бреющем полете — и выкосишь батальон одним заходом. Да и пристреляться к прямой линии вражеским минометчикам будет проще простого: продольный огонь соберет кровавую жатву, ведь никаких изломов и зигзагов, гасящих разлет осколков, не было.

Мы проехали первую такую траншею, вырытую в длину метров на сто, но еще не углубленную до нормального профиля.

Вскоре грузовик затормозил у второй позиции, где копошилась уйма народу. Копали все: сутулые мужчины в гражданском, жилистые женщины, высохшие старики и даже подростки. Чуть поодаль, в тени под пыльными кустами, сидели дети, на дереве прикреплены колыски с младенцами, которых, видимо, просто не с кем было оставить в эвакуируемом городе.

Приглядевшись, я понял систему: женщины выбрали пару старух из своего числа, отдали им на попечение всех малышей, организовав импровизированные ясли под открытым небом. А сами, подобрав подолы юбок, наравне с мужиками спустились в ров.

Они тяжело, надрывно кряхтя, а порой издавая глухие, мучительные стоны от непривычной физической работы, швыряли тяжелыми совковыми лопатами наверх мокрую, вязкую землю. Наверху, на отвале, старики и мальчишки сапогами утаптывали формирующийся бруствер, спрессовывая неподатливую рыжую глину и суглинок в монолитную стену, которая завтра должна была принять в себя немецкий свинец.

Подобная картина массового ручного труда сразу же вызвала у меня острое чувство негодования. Но если уж разобраться по чести и вникнуть в суть происходящего, то бруствер сверху притаптывали четверо бойцов в пыльной форме красноармейцев и еще двое крепких мужиков в штатском. И делали они это со знанием дела: аккуратно выравнивали стенку нехитрым приспособлением из гладкого дерева, а также формировали амбразуры — небольшие углубления для стрелковых ячеек, чтобы боец мог вести огонь, не высовывая голову под пули.

Так что, пусть это и выглядело дико и несправедливо, что женщины ворочают тяжелую глину, занимаясь адским физическим трудом, а мужики лишь равняют землю наверху — в данном случае, к сожалению, это было тактически оправдано. Формировать правильный профиль окопа должен тот, кто понимает, как из него потом стрелять.

— Красноармеец, ко мне! — резко выкрикнул я, практически на ходу спрыгивая с подножки кабины полуторки. Обращался я ни к кому-то конкретному, но кто-то в форме должен был подойти на зов командира.

— Чего, товарищ лейтенант? — усталым, совершенно отрешенным голосом отозвался ближайший ко мне боец, тяжело опираясь на лопату.

— А по уставу отвечать не учили? — процедил я, сдерживая раздражение.

Впрочем, я не стал заострять на этом внимание. Наверняка передо мной стоял свежемобилизованный, призванный буквально на днях, а то и вовсе рабочий из полка Народного ополчения, на которого чудом нашлось армейское обмундирование, а сам он ни сном ни духом не знает, что такое строевая служба.

Хотя, признаться, до этого момента я искренне полагал, что в Советском Союзе — сплошь вынуждено милитаризированном государстве, которое через Осоавиахим и значки ГТО годами готовилось к войне, — об армейском уставе и о том, с какой стороны подходить к винтовке, знают если не все, то подавляющее большинство населения.

— Почему вы здесь, в тылу, а не на передовых позициях батальона? — сухо спросил я.

— Так это… майор один приказал нам тут… Наш полк полег, мы не знали… Майор. Так это… Копать, значит. И председатель местный тут руководит, — парень, которому на вид я бы не дал и полных восемнадцати лет, с глуповатым выражением чумазого лица пожал худыми плечами.

Я оглянулся по сторонам в поисках либо этого председателя, либо того самого мифического майора, который распорядился копать здесь братскую могилу вместо нормальной обороны. И тут же увидел, как от группы копающих ко мне целенаправленно направляется невысокий, но кряжистый мужик лет под пятьдесят.

Он шагал решительно, по-хозяйски, деловито нахмурив густые брови. Эта походка сразу выдавала в нем номенклатурного работника, человека, который долгие годы привык безапелляционно распоряжаться людьми.

— Товарищ командир, отчего людей отвлекаете от ударной работы? — деловито, с ноткой начальственного недовольства спросил он, подходя ближе. — У нас есть распоряжение товарища Уткина. Потом майор Митьков приказ написал…

Он протянул мне клочок бумаги, на котором коряво были написаны слова карандашом. Я даже не стал вычитывать. Скорее всего, да, там написан приказ. Но это ничего не меняет.

— Я назначен командиром полка Народного ополчения капитаном Уткиным руководить строительством второй линии обороны в секторе деревни Прудок и Старая Волотова, — чеканя каждое слово, отрезал я. — Так что с этой минуты вы, товарищ председатель, переходите в мое прямое подчинение. И будете беспрекословно следовать всем тем приказам, которые я буду доводить до вашего сведения. И сразу приготовьтесь к тому, что мои тактические решения будут для вас, да и для всех копающих здесь людей, крайне неприятными и тяжелыми.

Я не просто выдержал его строгий, оценивающий партийный взгляд, но и жестко продавил его своим командирским тоном.

— Но позвольте! Товарищ майор лично назначил меня ответственным, сам пальцем показал, где копать этот ров, и… — попытался возмутиться председатель.

— И где мне сейчас найти этого вашего майора? — перебил я. — Разве же вам не известно, что армия отходит? И тут власть полка Народного ополчения, милиции… я наделен властью. Не доводите до того, чтобы я ее применил по всей строгости времени и обстоятельств.

На самом деле я уже догадывался, что именно здесь происходит. Обычная, губительная фронтовая несогласованность. Или всё же за этим крылось нечто иное?

— Как хоть этот майор выглядел? — прищурился я.

— Ну как… Как майор. Форма исправная, хромовые сапоги. Чуб у него еще из-под фуражки выбивался, такой, с заметной проседью.

У меня внутри всё похолодело от злости. В голове моментально всплыл образ того самого трусливого майора, который пару дней назад бросил мой отряд и позорно сбежал от боя в лесу. Нет, я, конечно, могу ошибаться — сейчас, в августе сорок первого, после разгрома Западного фронта, седины у каждого второго уцелевшего командира Красной Армии явно прибавилось.

Однако, если это действительно тот самый майор, то вся эта кипучая возня с прямой, как стрела, линией обороны, которую он тут «организовал», преследует только одну цель. Спасибо, конечно, за рабочие руки, но я почти уверен, что всё это затеяно исключительно для спасения его собственной шкуры.

Идеальное алиби для трибунала НКВД. Мол, где я был во время прорыва немцев к Гомелю? Так героически строил Вторую линию обороны в тылу, выполнял стратегическую задачу! Это на случай, если бы особисты спросили его через какое-то время: чем это занимался старший офицер, который обязан был организовать разрозненных бойцов на жесткую оборону еще там, в деревне Хальч? В той самой деревне, которая уже осталась далеко позади, под пятой вермахта, и в которую Советская власть вернется еще ох как не скоро.

Я некоторое время молча обдумывал ситуацию, желваки нервно ходили по скулам. Потом, не обращая никакого внимания на то, что следом за мной семенил красный от возмущения председатель, который что-то непрерывно пытался говорить, оправдываться или даже требовать уважения к своей должности, я прошел вдоль всего рва. Я внимательно исследовал ту линию обороны, которую они здесь с таким адским трудом выстраивали.

— Ни к черту не годно! Братская могила, а не окопы, — жестко и громко, чтобы слышали все, припечатал я.

Выдвинутая далеко вперёд, в чистое голое поле, эта линия обороны представляла собой просто идеальную, хрестоматийную мишень для немецких фронтовых бомбардировщиков. А учитывая то, что советская авиация к августу сорок первого уже практически потеряла небо, самая главная и неотвратимая опасность исходила именно с воздуха.

И тут же со стороны деревни Поколюбичи, откуда мы только что пришли, донесся леденящий душу вой сирен. А следом горизонт вздрогнул от глухих, тяжелых разрывов авиационных бомб.

— Воздух!!! — во все горло заорал я.

Мои бойцы, которые как раз только добежали до места землеройных работ, тут же горохом посыпались в уже выкопанные участки траншеи, порой даже сбивая с ног тех испуганных женщин, которые там находились. Я сам не сразу прыгнул в укрытие, да и, откровенно говоря, в этой тесной канаве уже просто не было свободного места.

Немецкие «лаптежники» — пикирующие бомбардировщики Ю-87 — заходили на цель аккуратно, как на полигоне. Профессионально, без малейшей суеты… Но они обрабатывали именно что позиции полка Народного ополчения и тех потрепанных подразделений Красной Армии, которые еще держались в Поколюбичах. Так зловеще качественно работали мрази что не стоило даже опасаться, что сюда долетит что-то.

В этом была злая, смертоносная методичность: включение ревунов, сброс бомб, точечное пикирование прямо на хлипкие завалы, щели и индивидуальные ячейки защитников Гомеля. Тут же выход из пике, разворот и спокойный уход в сторону своих аэродромов. Настоящий конвейер смерти.

— Наши! — вдруг истошно выкрикнул кто-то из толпы, указывая дрожащим грязным пальцем куда-то мне за спину.

Я резко развернулся и увидел в небе силуэты советских самолетов. Всего пять машин. Пять — против более чем полутора десятков немецких «лаптежников» и как минимум восьми «Мессершмиттов», которые шли в верхнем эшелоне охранения.

— Дай бог вам выжить, ребята… — тихо прошептал я, со щемящей тоской провожая взглядом юркие, толстенькие силуэты стареньких советских «ишачков» И-16, бесстрашно идущих в свой последний, самоубийственный бой.

— Те, кто в траншеях — продолжать работу! — рявкнул я, приводя замерших людей в чувство.

Били пока не по нам. А времени у нас не просто не было — его катастрофически не хватало. Нужно работать. Раз уж здесь начали строить линию, то пусть и будет, как я думал. Но ложная… а вот настоящую нужно не здесь делать.

— Твари, — зло сплюнул я, подводя итоги сражению за небо.

Воздушный бой закончился так же быстро, как и сама бомбардировка. Советских летчиков не подпустили к бомберам мессеры. Двое подбитых наших, один немецкий истребитель, и еще один, дымя белым, уходил прочь. Однако, когда «Сталинские соколы» рвались к бомбардировщикам, те дрогнули, поспешили сбросить. Так то не вышло, как на полигоне.

Со стороны Поколюбичей в безветренное небо взвилось гигантское пыльно-дымное облако. Туман войны медленно оседал, и в бинокль с того небольшого возвышения, на котором я находился, было отчетливо видно: немцы отстрелялись пугающе качественно, хоть и могли еще лучше. Передовая была смешана с землей. Если предыдущую наземную атаку капитан Уткин с трудом, но отбил, то следующая, после такой безжалостной утюжки с воздуха, почти наверняка увенчается для немцев успехом.

Я опустил бинокль и снова посмотрел на то убожество, которое здесь гордо называли линией обороны. Теперь всё стало кристально ясно. Я был абсолютно уверен, что без веского слова председателя колхоза тут не обошлось. Место для рва выбрали специально в чистом поле, подальше от ближайших деревенских хат, чтобы в случае боя их в меньшей степени задело шальными снарядами. Логику гражданского председателя, радеющего за колхозное добро, понять можно. Но не мне — человеку, которому предстоит здесь встать насмерть.

— Юзефович, Лашкевич, председатель! Ко мне! — строго и решительно скомандовал я.

Мои сержанты тут же, придерживая оружие, подбежали ко мне. А вот председатель приближался неохотно, медленно переставляя сапоги и всем своим видом демонстрируя номенклатурное недовольство.

— Слушай мою команду, — жестко распорядился я. — Срочная эвакуация… нет, мобилизация на работы, жителей из двух ближайших к полю линий домов. Полный разбор строений. Копаем «лисьи норы» — как именно это делать, я сейчас нарисую и объясню. Погреба, подполы, а также ледники, глубоко вырытые в землю, немедленно оборудуем под ДЗОТы. Бревна с разобранных изб укладываем завалами на улицах, перекрывая сектора обстрела, а также делаем из них мощные накаты над нашими траншеями.

— Не будет этого, товарищ лейтенант! — вдруг истерично, срываясь на фальцет, выкрикнул председатель. Лицо его пошло красными пятнами. — Мы с товарищем майором всё официально согласовали! Я вывел сюда всех людей, которые только могут держать лопату в руках, и даже больше! Я не позволю рушить дома советских граждан! Врага скоро погоним. А они без домов будут?

— А вот ты, товарищ председатель, прямо сейчас достанешь бумагу и составишь быструю, строгую опись имущества, — ледяным тоном отрезал я. — Чтобы когда сюда с победой вернется Советская власть, она полностью выделила лес и компенсировала людям все те материальные затраты, которые сейчас будут произведены по моему приказу. Оставшихся без крова немедленно выводить в тыл, в эвакуацию. Мы для того здесь и собираемся встать насмерть и лечь костьми, чтобы как можно большая часть мирных людей успела выйти из города и не досталась врагу. Или тебе стоит напомнить, что именно просвещенные германцы сейчас делают на оккупированных территориях с советским населением⁈ Особенно еврейского происхождения и членами Партии?

— Но товарищ майор запретил трогать дома! — упрямо, словно заведенный, повторил председатель. — Он мне обещал. Я ему дал… я заплат…

Я наострил уши. Что он? Заплатил некоему майору? Ерунда какая-то. И деньги сейчас, даже и серебро с золотом, не такие и ценные, когда стоит вопрос жизни. Но этот майор все больше вызывал у меня интерес.

— Бумага, документ? Нет? Так приведи мне этого своего майора! Скажи, где мне его сейчас найти⁈ — рявкнул я, вплотную шагнув к нему. Я смотрел прямо в расширенные от напряжения глаза председателя, а моя рука тем временем привычно расстегнула жесткую кожу кобуры и вытащила вороненый ТТ. — А пока этого не случилось — будешь беспрекословно делать то, что приказал я! Иначе то, что вы тут накопали — это не линия обороны. Это решето. Это идеальная братская могила для советских воинов!

Председатель не отступил ни на шаг. Он вперил в меня тяжелый, жесткий, абсолютно бескомпромиссный взгляд хозяина земли.

— Бах! — оглушительно хлестнул выстрел. Я выстрелил в воздух над его головой.

Но, к моему искреннему удивлению, этот кряжистый мужик, облеченный партийной властью и действительно душой болеющий за тех людей, которых ему доверили, даже не дрогнул. Лишь только слегка, чисто рефлекторно зажмурился от резкого звука, да побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки.

— Стреляй, лейтенант! — с надрывом, в котором не было ни капли паники, а только отчаянная обреченность, прокричал он. — Я в Гражданскую рубился, я с германцем в империалистическую в штыковую ходил! Расстреляй прямо здесь, перед бабами! Но дома ломать не дам!

— Я сделаю это, если придется! — мой голос лязгнул металлом, пистолет всё еще был намертво зажат в руке. — И ты, председатель, по-человечески где-то прав. Каждый из нас печется о своем. Ты — о колхозном добре, я — о боевой задаче. Но только давай вместе, без истерик подумаем: что сейчас нужнее Родине? Вот здесь, — я решительно обвел стволом ТТ ту идиотскую, ровную траншею, которая чернела в поле, — вот прямо здесь сегодня вечером бездарно полягут бойцы Красной Армии. Полягут рабочие из полка Народного ополчения, простые гомельчане, и, возможно, даже кто-то из мужиков твоего собственного колхоза, которые тут копают. И немцы пройдут по их трупам.

Я сделал паузу, чтобы он переварил сказанное, и продолжил, чеканя слова:

— А вот если мы немедленно оборудуем скрытые позиции в самой деревне, и ради этого разберем всего два крайних ряда домов… Ты ведь найдешь, к кому подселить тех людей, которые останутся без крова, если уж ты так упорно не хочешь отправлять их в глубокую эвакуацию? Хотя тут возникает вопрос к органам: почему ты тормозишь эвакуацию советских граждан из прифронтовой полосы?

Он молчал. Он смотрел в землю и тяжело дышал. Председатель всё прекрасно понимал: и про немецкие танки, и про неизбежность боев. Только не всегда даже самое рациональное понимание необходимости позволяет человеку легко принять страшную реальность, в которой нужно своими руками рушить то, что строил годами.

— Ты со мной, отец? — уже спокойнее, убрав пистолет в кобуру, спросил я. — Каждая минута сейчас оплачена кровью. За каждую потраченную на споры минуту те двести человек, что сейчас стоят вокруг с лопатами, могли бы оборудовать несколько огневых точек для защитников Родины. Ни шагу назад! Так сказал товарищ Сталин. Или ты, председатель колхоза, член партии, будешь спорить с решениями главы государства и командования?

Я не знаю, что конкретно возымело действие. Возможно, упоминание имени Сталина — всеобщий, подсознательный страх, основанный не только на ужасе перед репрессиями, но и на безмерном авторитете вождя. А может, суровый рационализм войны всё-таки победил в упрямой крестьянской голове. Но председатель тяжело вздохнул и понурил голову, всем своим видом показывая: да, он согласен. Согласен вынужденно, с болью в сердце, но чинить препятствий и саботировать мои приказы больше не будет.

— Старшина Юзефович, — негромко подозвал я стоящего неподалеку пограничника, который всё это время настороженно сжимал винтовку, готовый вмешаться, если бы мой конфликт с властью перешел в фазу силового задержания. Старшина четко подошел. — Ты и твои бойцы собирали с убитых в лесу немцев золотишко, часы и немецкие оккупационные марки.

— Так, было дело, товарищ лейтенант. Трофеи. Но… надо возвернем все.

— Отдайте всё это сейчас председателю. До последней марки и колечка. Пусть раздаст тем людям, чьи дома мы сейчас пустим на бревна для блиндажей. Хоть какая-то компенсация. Выполнять.

Старшина с откровенным недоверием покосился на председателя. По всему его насупленному виду читалось, что он отдает эти собранные с убитых врагов трофеи словно какую-то грязную взятку. Юзефович был нашим человеком, кадровым пограничником, крепко накачанным правильными идеологическими нарративами. Он прекрасно понимал, что эта уступка, которую я сейчас делаю — передаю хоть и не самое большое богатство, но всё же золото и валюту, чтобы хоть немного подсластить гражданским горькую пилюлю потери жилья — это компромисс. И старшина был внутренне не совсем согласен с этим решением, но приказ командира выполнил беспрекословно.

А потом начался ад. Были женские крики, горькие, надрывные слезы и страшные проклятия мне вслед. Один крепкий мужик, увидев, как на его аккуратное подворье заходят бойцы с топорами и ломами, впал в истерику: рвал на себе рубаху, падал на колени в пыль и требовал, чтобы его застрелили прямо здесь, потому что как дальше жить без дома и нажитого хозяйства, он не понимал. Нервных, тяжелых, рвущих душу ситуаций было с избытком.

Однако я безжалостно задавил в себе всяческую жалость. Задушил ее на корню, заставив себя действовать исключительно холодно и рационально. В конце концов, разве не жалко мне было бы тех молодых парней и ополченцев, которые остались бы в тех прямых траншеях в поле и ни за грош сложили бы там свои головы под бомбами? Разве я не понимаю, что для того, чтобы приблизить нашу победу, чтобы сделать максимум невозможного, порою придется поступать в прямое противоречие со своей человечностью? Это война на истребление. Война, где либо мы их, либо они нас. И в этой бойне любые, даже самые жестокие методы — в том числе по отношению к своим же людям — нужно использовать, если они направлены на уничтожение абсолютного коричневого зла, пришедшего на нашу землю.

Еще минут через двадцать горизонт задрожал. Со стороны первой линии обороны донесся тяжелый, перекатывающийся гул — начался бой. Стрекотня пулеметов и глухие удары артиллерии в семи километрах от нас слились в сплошной шквал такой интенсивности, что казалось, этот бой куда более ожесточенный и кровавый, чем та утренняя мясорубка, в которой я сам недавно участвовал на позициях полка Народного ополчения. Уткина там сейчас жали по-черному.

Мы разбирали дома. Делали это варварски быстро. Оказалось, что развалить на венцы бревенчатую избу, если работать в несколько десятков рук, много ума и времени не надо. А потом, под откровенные рыдания женщин и глухие стенания мужиков, чьи дома шли на укрепления, мы выстраивали мощные ДЗОТы.

Все пустые мешки, из которых высыпали прямо на землю спешно выкопанную (из-за скорого прихода немцев) картошку, туго набивались тяжелым суглинком и укладывались в амбразуры. Подполы, глубокие кирпичные погреба и холодники-ледники, которые имелись во многих далеко не бедных дворах Прудка, перекрывались в три наката бревнами и превращались в неприступные огневые точки, невидимые с воздуха.

Юзефовича с частью людей я отправил в соседнюю Старую Волотову, чтобы там, уже под его жестким командованием, происходило абсолютно то же самое. Возможно, люди прямо сейчас проклинали нас последними словами за то, что мы разрушали их мирный быт, но думать об этом мне было некогда. Я метался по селу как белка в колесе, бегал от одного участка к другому, напрочь забыв, что такое усталость. И, казалось, чудом поспевал везде. Жесткая, эшелонированная линия обороны медленно, но верно выстраивалась по правому берегу реки Сож.

— Игнат Иванович! — в какой-то момент я выцепил взглядом председателя, который, смахнув пот, тоже тяжело втянулся в работу. — Под твоим чутким руководством нужно сделать еще одну вещь! Организуй баб, набейте соломой и тряпьем как можно больше чучел. И рассадите их в тех прямых траншеях, что вы выкопали в поле!

Председатель непонимающе заморгал.

— Слушай внимательно! — на ходу ставил я задачу. — Сделать надо так, чтобы над бруствером виднелись в лучшем случае только старые каски, шапки да черенки от лопат вместо стволов. Чтобы немцы, подошедшие к полю на километр или два, в бинокли не смогли понять, что в тех траншеях нет ни одного живого человека. И чтобы их летчики с воздуха обманулись и сбросили бомбы на пустышки! Выполнять!

Мне казалось, что если бы у председателя прямо сейчас была физическая возможность накатать на меня донос в особый отдел, он бы сделал это не задумываясь. Слишком уж самоуправно я распоряжался в его вотчине. Вот только жаловаться было некому — на нашем участке не было даже капитана Уткина. Остатки разрозненного командования, да и весь уцелевший личный состав 63-го стрелкового корпуса в эти часы спешно, под огнем, переправлялся через реку Сож. Они отходили на левый берег, в пригородный рабочий поселок Новобелица, который в будущем станет одним из крупных районов Гомеля, но пока служил спасительным рубежом.

— Стой!!! — во все горло выкрикнул я, бросаясь наперерез, когда мимо нас по пыльной дороге попытался проскочить гражданский автобус ЗИС-8.

Водитель ударил по тормозам, машину дернуло. Шофер, высунув потное, перемазанное сажей лицо из окна, недовольно крикнул:

— Товарищ лейтенант, не задерживай! Приказано пополнение из ополченцев на передовые огневые рубежи отвезти. По мере формирования партийных батальонов их туда и развожу!

— Отвезешь. Но позже, — решительно отрезал я, подходя вплотную к кабине.

— Но это прямое нарушение приказа! — возмутился шофер, хватаясь за рычаг КПП.

Из скрипнувшей складной двери автобуса тяжело вылез хмурый старшина-интендант и с вызовом посмотрел на меня.

— Старшина, послушай меня внимательно, — я старался говорить спокойно, но жестко. — Только что там, впереди, закончился плотный стрелковый бой. Немцы позиции Уткина с ходу опять не взяли, умылись кровью. Значит, что будет дальше? Правильно, сейчас начнется еще более массированный налет «лаптежников», или их артиллерия начнет перепахивать окопы с землей. Пошлешь туда людей сейчас — угробишь пополнение на марше! Переждите здесь. А еще лучше — выгружайтесь и помогите нам укрепляться. Мы тут копаем нон-стоп, даже когда передовую утюжат бомбами. Если они прорвут первую линию, встречать врага будем здесь.

Возможно, мы бы еще поспорили, выясняя, чей приказ весомее, но тут из-за поворота, со стороны Поколюбичей, показался еще один изрешеченный пулями автобус, а за ним потянулась страшная вереница крестьянских телег. Они везли с передовой убитых и тяжелораненых. Картина была жуткой: стоны, крики, кровь, капающая сквозь доски прямо на дорожную пыль. Даже перебинтованы были далеко не все — бинтов катастрофически не хватало, в ход шли обрывки нательного белья.

От сопровождающих эти подводы бойцов я узнал страшную новость. Медсанчасть, дом рядом с ним, разбомбили. Сбросили фугасную бомбу прямо на дом, который использовался как полевая медсанчасть. И это при том, что на крыше здания мелом и кумачом был выложен огромный, хорошо видимый с воздуха Красный Крест. Пилотам люфтваффе было плевать на конвенции.

— Сержант Лашкевич! — выкрикнул я, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость.

Сержант тут же вырос передо мной, сжимая винтовку.

— Отправляйся ползком, огородами, к капитану Уткину на первую линию. Скажи ему: если у него осталось тяжелое вооружение, которое можно скрытно эвакуировать и использовать здесь, на второй линии обороны, пусть немедленно отсылает его нам в тыл. Иначе потеряем всё при прорыве.

Я подошел к остановленному автобусу пополнения. В салон и в кузов ехавшей следом полуторки набилось не меньше сотни человек. Подростки из ФЗУ с горящими глазами, сутулые заводские мужики лет под сорок и даже откровенные седые старики. Вооружены они были из рук вон плохо — винтовка приходилась дай бог на каждого третьего.

А ручной пулемет Дегтярева я и вовсе увидел только один на весь отряд. Зато эти люди в гражданском сидели прямо на тяжелых зеленых ящиках. Три батальонных миномета, солидный запас мин к ним и просто огромное, пугающее количество ящиков с бутылками, начиненными зажигательной смесью. «Коктейли Молотова» были сейчас нашим главным противотанковым аргументом.

Наступала ночь. Канонада постепенно стихла. Было очевидно, что немцы, привыкшие воевать по расписанию, после ужина банально легли спать.

В какой-то момент, вглядываясь в темнеющий горизонт, я ощутил острое, почти непреодолимое желание. У меня появился соблазн взять пару проверенных парней, тихо сходить в разведку и устроить фрицам кровавую баню. Подрезать часовых, закидать гранатами спящие расчеты, чтобы не чувствовали они себя на нашей земле так вольготно.

Руки сами тянулись к автомату. Но ответственность командира, которую я добровольно взял на себя, не предполагала никаких дерзких, лихих действий. Даже если бы эти диверсии были тысячекратно просчитанными и тактически рациональными, мой риск был неоправдан. Убьют меня в ночном поиске — и кто завтра будет руководить обороной Прудка? Батальон без командира — это просто вооруженная толпа.

Люди валились с ног, засыпая прямо в вырытых ячейках, опираясь на лопаты. Работа не прекращалась ни на одну минуту, мы вгрызались в землю при свете звезд. И к полуночи основные контуры обороны деревни Прудок были жестко очерчены. ДЗОТы замаскированы, огневые сектора распределены.

Было бы, конечно, неплохо прокопать в поле еще и глубокие противотанковые рвы, чтобы остановить немецкую броню. Но таким колоссальным количеством трудоспособных людей и экскаваторами я, увы, не обладал. Завтра придется встречать немецкие танки тем, что есть — живой силой и стеклом с горючкой.

Однако центральная улица Прудка и наиболее широкие, проходимые проселочные дороги были наглухо перекрыты мощными завалами из бревен разобранных изб. И мало того — подходы к этим импровизированным баррикадам были уже щедро усеяны сюрпризами: там скрытно стояли растяжки.

Поле боя перед самой деревней тоже планомерно наполнялось смертельными ловушками для наступающих немцев. Трое кадровых пограничников, которые были мною выдернуты с земляных работ как самые опытные в минно-диверсионном деле, ползали в высокой сухой траве.

Они вбивали короткие деревянные колышки, натягивали между ними тонкую, едва заметную бечеву и подготавливали места. Вернее, боевые гранаты на концы растяжек они пока не цепляли, но всё было подготовлено так, чтобы в нужный момент оставалось лишь вставить запалы и сорвать кольца. Я панически боялся того, что хаотичное отступление наших войск с первой линии обороны пойдет именно по этим полям, и отходящие в неразберихе ополченцы просто подорвутся на наших же минах. Поэтому окончательное минирование оставили на самую последнюю секунду.

Кроме того, по моему приказу из колхозных запасов были распакованы и выкачены на позиции бочки с горючим. Двумя сплошными прерывистыми линиями поперек поля, прямо по высохшей августовской стерне, был щедро разлит керосин, остатки тракторного бензина и та самая вязкая, липкая смесь, которая шла для снаряжения «коктейлей Молотова».

Огненный рубеж был готов. Окидывая взглядом проделанную работу, я был практически убежден: уж одну атаку, даже если она будет исключительно свирепой, поддержанной бронетехникой и решительной, мы здесь точно выдержим. Умоем фрицев огнем.

Напряжение последних бессонных суток всё же накрыло меня свинцовой тяжестью. В какой-то момент я сильно покачнулся, перед глазами поплыли мутные круги. Лишь чудом, благодаря тому, что находился вплотную к одному из бревенчатых завалов и успел за него ухватиться, я смог удержаться на ногах и не рухнуть в дорожную пыль.

— Я спать. Два часа меня не будить, если танки не попрут, — глухо сообщил я сержанту Лашкевичу.

Сержант как раз недавно вернулся с передовой от капитана Уткина. Вернулся ни с чем. Точнее, без тяжелого вооружения, зато с целым набором отборных, многоэтажных матерных выражений, которые комбат щедро адресовал лично мне за самоуправство. Впрочем, я не обижался. Я был абсолютно уверен: в какой-то момент, когда давление врага станет критическим, командир полка Народного ополчения всё же додумается до очевидного. Он поймет, что часть вооружения с обреченной первой линии нужно срочно оттягивать глубже, на наши подготовленные позиции. Лишь бы не опоздал.

Я рухнул прямо на дно вырытой траншеи, подстелив под себя какую-то ветошь, и мгновенно провалился в черную пустоту без сновидений.

Проспал я всего несколько часов, а подхватился так, будто меня ошпарили крутым кипятком. Сердце колотилось где-то в горле. Спросонья, в первой секундной панике мне показалось, что я проспал всё на свете, что бой уже состоялся, оборона прорвана, и я один валяюсь в глубоком тылу врага.

Я судорожно сел, хватаясь за кобуру, но тут же шумно выдохнул. В предрассветных сумерках я увидел перед собой знакомые, родные лица из моего отряда. Передо мной стояли старшина Лашкевич, а так же тяжело перебинтованный, с пятнами проступившей на повязке крови, но с глазами, полными холодного упрямства младший лейтенант Серёгин. Живые. Прорвались.

Глядя на их осунувшиеся от усталости, изможденные, но злые лица, я усмехнулся, стряхивая с себя остатки липкого сна. Понял, что мы еще повоюем.

Винить ополченцев в том, что они сдавали позиции, язык не поворачивался. Чтобы удержать первую линию окопов против прущего стальным катком вермахта, нужны были совершенно другие огневые средства и совсем иная плотность войск. А еще не помешали бы километры колючей проволоки, минные поля и глубокие противотанковые рвы, которых здесь не было и в помине.

На мой взгляд, за подобную халатность — а ведь с начала войны прошло уже почти два месяца и фронт неумолимо катился на восток — кто-то из штабных должен был сесть. Или, в назидание остальным, встать к стенке по законам военного времени. Павлова, командующего военным округом расстреляли? Мало. Вот ей богу мало.

Немецкие танки, грамотно растянувшись по фронту, уверенно перли вперед, лязгая траками по выжженной августовской земле. Вражеская пехота серой саранчой жалась за кормой машин — словно выводок вымуштрованных утят за стальными матками, умело прикрываясь броней от наших пуль. Обычная для немцев тактика плотного взаимодействия, которую советские командиры еще не успели перенять. Не сразу и не до всех в штабах доходила новая кровавая реальность — слишком сильно въелась привычка к шаблонам и слепая вера в довоенную непогрешимость стратегии Красной Армии.

— Быстрее! Давай, братцы, ходу к нам! — хрипло орал я, подгоняя задыхающихся ополченцев, которые горохом сыпались в наши основные траншеи, вжимались в «лисьи норы» и падали за подготовленные завалы.

Краем глаза я заметил, как несколько бойцов в гражданском, ошалев от страха и грохота, рванули в сторону ложных окопов. С одной стороны, кольнуло досадой, а с другой — я даже успел мстительно порадоваться. Раз уж свои в горячке боя не распознали обманку, значит, маскировка удалась. Торчащие над бруствером деревянные чурбаки с надетыми на них старыми касками издали выглядели абсолютно как живые бойцы. Немцы клюнут.

— По верху арте стрелять? Показать себя! — кричал я.

Хлестко, раскатисто ударили выстрелы. Шесть наших «сорокапяток» — всё, что удалось наскрести на мой участок обороны — дали дружный залп поверх голов отступающих. Наверняка сейчас чумазые артиллеристы материли меня на чем свет стоит за пустую трату дефицитных бронебойных снарядов. Но расчет был на другое. Немцы увидели вспышки и услышали характерный треск противотанковых пушек. Враг понял, что здесь его ждут не только винтовки. Решатся ли они переть напролом в лоб? Или притормозят, перестраивая боевые порядки?

Мне нужны были лишь секунды. Этот отчаянный залп дал нужный психологический эффект. С хищным удовлетворением я увидел, как стальная цепь споткнулась. Из командирских башенок танков наверняка тут же высунулись обер-лейтенанты, озираясь сквозь пыль: откуда бьют, где засада, нет ли горящих соседей? Заминка длилась от силы минуту. Но эта драгоценная, отвоеванная у смерти минута спасла жизни как минимум двум сотням мужиков в потных рубахах, успевших живыми скатиться на дно наших окопов.

А затем батарея ударила уже всерьез. Не дожидаясь моей команды, едва спины последних отступающих скрылись за спасительными изгибами ходов сообщения, пушкари открыли беглый огонь на поражение.

«Сорокапятка» — пушка отличная, бьет как хлыстом. А уж когда к панорамам прильнули злые, отчаянные добровольцы, которых прислал нам на усиление командующий 21-й армией генерал-майор — тут пощады не жди. В этих расчетах случайных людей не было, каждый знал, за что умирает, поэтому били они без промаха. Не для своего спасения, а чтобы погибнуть не зря, чтобы численный перевес в убитых был точно на стороне врага.

Над полем гулко лязгнуло. Левофланговый танк вдруг дернулся, из-под башенного погона выхлестнуло жирное оранжевое пламя. Следом взвыла, закрутившись на месте, еще одна «тройка» — снаряд с хрустом разворотил ей гусеницу, разметав траки по стерне. Нам бы исправных танков КВ… Так и в контратаку пошли бы. Но не имеем.

Я впился взглядом в окуляр снайперского прицела ПУ. Немецкая пехота, осознав, что стальные бронещиты подбитых орудий стремительно превращаются в пылающие гробы, вопреки уставу не залегла. Наоборот. Серая масса сукна цвета «фельдграу» резко брызнула из-за чадящих укрытий. С надрывным, гортанным криком враг рванул вперед, на ходу вскидывая короткие карабины «Маузер». Они пытались нахрапом, на одной скорости и яростном натиске ворваться в наши передовые траншеи до того, как осядет едкая пороховая гарь. Бой неотвратимо переходил в стадию жестокой штыковой мясорубки. — Кр-рах! Рвах! — гудящую круговерть боя распороли сухие, хлесткие хлопки детонаторов. Сработали наши скрытые растяжки — осколочные мины ПОМЗ-2, щедро натыканные саперами на «нейтралке». Взрывы подняли фонтаны грязной земли. Рваные куски чугунных рубашек вперемешку со стальной шрапнелью сходу выкосили передние шеренги атакующих, сминая их строй. — Огонь! — надорвав связки, дико заорал я, с силой досылая патрон в патронник своей «трехлинейки».

И всё, что только могло стрелять на нашем рубеже обороны, изрыгнуло свинец. Траншея разом потонула в сизом пороховом дыму, оглохла от сухого треска винтовок и захлебывающегося лая «Дегтяревых», ну и немецких пулеметов, которых у нас было предостаточно. Нам спихнули много трофейного оружия, по принципу «на тебе Боже, что мне не гоже». Но нам годно, на самом деле, очень даже. И партизанам именно такое оружие в пору. Где же брать боеприпасы на свое оружие, если фронт откатился на сотни километров?

Я плотно вжался щекой в приклад, прильнул к окуляру оптического прицела, чуть крутнув маховик поправок. В перекрестии четко обрисовалась фигура немецкого гауптмана — он махал рукой, что-то гортанно крича своим солдатам. Трехлинейка привычно и жестко лягнула в плечо. Хлесткий, как удар пастушьей плети, выстрел… Был гауптман — и нет гауптмана. Осел кровавым кулем на пожухлую августовскую траву. Я тут же передернул затвор, выкидывая дымящуюся гильзу, и жадно начал шарить оптикой по полю, ища новую цель. Исключительно офицеров. Нужно было выбить им мозг, обезглавить эту серую стаю.

Нам жизненно важно было продержать немцев на этой дистанции как можно дольше. Заставить их лезть на рожон, рвать сапогами растяжки, чтобы мы, словно в жестоком тире, безнаказанно выкашивали их из всех стволов. Мне нужна была не просто вражеская кровь и сокращение поголовья тех, кто с оружием пришел на нашу землю. Нам требовалось вернуть людям веру.

У тех бойцов, что только что скатились в наши окопы, отступая с первой линии, глаза были стеклянными от животного ужаса. Танкобоязнь, паника, инстинкты вместо разума — вот что ими двигало. В такие минуты громкие слова политруков не работают. Работает только вид мертвого врага. Бойцы должны были своими глазами увидеть, что эти хваленые «сверхлюди» так же жутко орут от боли, так же заживо горят в танках, и что советская пуля рвет их плоть ничуть не хуже, чем плоть твоего товарища по окопу. Локальная, видимая победа — вот единственное лекарство от всепоглощающего страха.

Немцы пытались огрызаться. Рванулись вперед, серые мундиры падали за кочки, торопливо выставляя сошки ручных пулеметов MG-34. Над нашими головами, сбивая комья земли с бруствера, плотно засвистели пули. Но враг уже осознавал, что наступательный порыв сломан — началась кровавая агония атаки. Часть отрядов на флангах стала оттягиваться назад.

А вот рота, наступавшая прямо на мой сектор, потеряв убитыми гауптмана и лейтенанта, замерла в гибельной нерешительности. Отдать грамотный приказ на отход под кинжальным огнем оказалось попросту некому. И тогда немецкая пехота, еще пару минут назад уверенная, что сегодня победным маршем войдет в Гомель, дрогнула. Началось повальное бегство. Бросая тяжелое снаряжение, они бежали сломя голову.

А остервеневшие защитники Гомеля щедро слали им в спины свинцовые гостинцы. Я тоже не прекращал работу. Только теперь уже не тратил драгоценные секунды на выцеливание офицеров, а бил ритмично, зло, раз за разом всаживая пули меж лопаток бегущих рядовых и унтеров.

Грохот артиллерии справа заставил меня отвлечься. Наши пушкари сумели поджечь еще два средних танка. Но цена… Немцы, поняв, откуда исходит главная угроза, плюнули на «стрелковню» и сосредоточили весь огонь танковых пушек исключительно на нашей батарее. Мы потеряли два расчета.

Прямые попадания осколочно-фугасных смешали «сорокапятки», людей и землю в дымящееся месиво. Я стиснул зубы. Хорош ли такой размен? За пять спаленных немецких коробочек мы отдали две пушки с обученными артиллеристами. Немцам есть кем заткнуть дыры, у них резервы и налаженная логистика. А вот у нас каждый ствол и каждый артиллерист — на вес золота…

— Товарищ командир! Товарищ командир! — по дну траншеи, пригибаясь под свистящими пулями, ко мне подбежал Юсуфович. Лицо его было черным от пороховой гари, но глаза лихорадочно блестели дикой, залихватской радостью. — А ведь ловушки даже поджигать не пришлось! Запас цел! Значит, еще одну такую атаку железно сдюжим!

Я не стал акцентировать внимание на его бурных эмоциях, хотя где-то в глубине души успел мимолетно удивиться. Юсуфович всегда казался мне суровым, прожженным мужиком, вытесанным из камня, а сейчас он сиял с какой-то совершенно искренней, почти щенячьей, детской радостью. Откат адреналина после близости смерти делал с людьми странные вещи.

— Бойцам, отошедшим с первой линии! — хрипло гаркнул я, стараясь перекрыть стоны раненых и звон в ушах. — Кто голодный — в нишах приготовлены пайки! Разобрать немедленно! У вас ровно пять минут на прием пищи! Выполнять! И проверить обувь, одежду, чтобы ничто не мешало выполнять долг перед Родиной. Мой приказ быстро продублировать на всю линию!

Наверное, такого будничного, бытового, приказа в эти секунды не ожидал никто. Бойцы привыкли, что после отбитой атаки нужно срочно набивать диски, чистить заклинившие затворы или углублять окоп. Но я прекрасно понимал: в той адской мясорубке, что творилась на первой линии обороны, никто из них крошки во рту не держал уже сутки, а то и больше.

Нам же воевать здесь, насмерть вцепившись в эту землю, еще минимум день. А даст Бог, так и два. Без примитивной ротации, без минутного отдыха и калорий мы просто рухнем от истощения, и тогда свежие немецкие части возьмут нас голыми руками.

Спрыгнув на дно хода сообщения, я тяжело приземлился на стреляные гильзы. И в этот момент кто-то тяжело хлопнул меня по плечу сзади.

Война меняет рефлексы молниеносно. Мозг еще не успел оценить обстановку, а тело уже сработало само. Рука метнулась к поясу, пальцы намертво легли на наборную рукоять пресловутой финки. Я резко развернулся на каблуках, группируясь для удара в горло того, кто посмел незаметно подойти со спины.

Но удар замер в воздухе. Я буквально уткнулся в широкую грудь Уткина и тут же попал в его неуклюжие, медвежьи объятия.

Сразу стало ясно — он эмоционально выгорел дотла. У мужика наступило то жуткое состояние боевого шока, когда слезы льются сами собой, неподконтрольно. Его перемазанное сажей и землей лицо не кривилось в рыданиях, губы были плотно сжаты, но по щекам текли грязные мокрые дорожки.

Нервный тик дергал левую скулу, а тяжелые, мозолистые руки, сжимавшие мои плечи, мелко подрагивали. Я посмотрел в его глаза и увидел там бездну: мертвую, выпотрошенную усталость, дикую радость от того, что остался жив, и тут же — черное, рвущее душу горе по тем, кто навсегда остался лежать в поле.

В этом страшном калейдоскопе противоречивых чувств, бурлящих в одном человеке, можно было легко потерять рассудок. Наверное, именно так на фронте и сходят с ума. Но Уткин был сделан из крепкой породы. Этот сильный, упрямый мужик не позволит себе раскиснуть окончательно и не потеряет контроль над разумом. Ему просто нужна была одна минута слабости. Одна минута, чтобы снова стать человеком, прежде чем опять превратиться в солдата.

— Спасибо, что спас… — хрипло выдохнул он. Уткин тыльной стороной дрожащей ладони вытирал слезы, которые предательски продолжали течь, размазывая по впалым щекам въевшуюся копоть, пот и орудийную гарь. — Не меня, за это не стану… а вот их, людей. И армию. Чем больше отступит сейчас, тем больше шансов потом бить врага восстановив силы.

Затем он тяжело отстранился и посмотрел мне прямо в глаза. И в этом долгом, пронзительном взгляде читалось всё. Я прекрасно понял, о чем он сейчас думает. Ведь там, на передовой, когда их оборона окончательно рухнула, они были абсолютно уверены: всё, конец. Дорога на Гомель открыта. В их картине мира никакой подготовленной второй линии просто не существовало. Я вспомнил, как еще недавно Уткин раздраженно отсылал меня в тыл: мол, иди отсюда, пацан, не путайся под ногами у воюющих мужиков. А вышло так, что именно этот наспех сколоченный рубеж не дал немцам на плечах наших отступающих с ходу ворваться даже в деревню Прудок. А ведь от Прудка до городских окраин Гомеля — еще несколько километров по прямой. И мы эти километры врагу просто так не отдадим.

— Ты, лейтенант, не смотри на меня так… — Уткин тяжело сглотнул, силясь выровнять сбившееся дыхание. — Я двое суток глаз не смыкал. Человеческий ресурс — он ведь не железный, имеет свойство заканчиваться. Знаешь, я после Гражданской отвык уже от того, что людей можно вот так, в промышленных масштабах, на куски рвать. В Финскую тоже была война, крови попили, но там она мне показалась какой-то… другой. Снег, лес, позиционка. А тут — кромешная бойня. Ладно, отставить лирику. Давай, докладывай, что тут у тебя. Показывай свое хозяйство и линию обороны.

— Товарищ командир, докладывать будем под землей. Я настоятельно предлагаю укрыться в блиндаже, — жестко оборвал я, настороженно вглядываясь в затянутое дымом небо. — Мы тут успели кое-где перекрытия в три наката бревен сделать. Прямое попадание сотки, конечно, не выдержит, но близкий разрыв авиабомбы или гаубичного снаряда держать обязано. Лучше разговаривать там. Уверен, что немецкие «лаптежники» уже прогревают моторы на аэродромах. Или же их дальняя артиллерия прямо сейчас получает координаты и начнет методично бить квадратами. Такую оплеуху они без ответа не оставят.

— Да, твоя правда. Думаю, у нас не больше пяти-семи минут до налета, — кивнул Уткин.

К нему на глазах возвращалась командирская выправка, голос зазвучал тверже, собраннее. Шоковое состояние быстро отступало, уступая место холодному расчету.

— Я искренне рад, товарищ Уткин, что вы выжили, — негромко сказал я, пропуская его вперед по узкому изгибу траншеи. — Уверен: будущему гомельскому подполью или партизанскому отряду такие крепкие люди, как вы, точно лишними не будут.

— Ну ты не загадывай! Тут еще выжить нужно. На день бы задержать…

«Мы уже задержали немца дольше, чем в иной реальности. На день, но это же только начало,» — подумал я.

Самыми беззащитными мы оставались именно перед угрозой с неба. В нашем куцем арсенале чудом затесалась лишь одна трофейная немецкая зенитка — малокалиберный автомат, непонятно как оказавшийся в распоряжении тыловиков 21-й армии. К ней оставалось от силы шестьдесят бронебойно-трассирующих снарядов. Это было единственное средство, способное хоть как-то огрызнуться в зенит. Расчет получил строжайший приказ: бить только наверняка и исключительно в момент выхода бомбардировщиков из пике. Весь этот план строился на робкой надежде, что сработает наша масштабная обманка, и смертоносный груз ляжет строго в подготовленные пустые мишени.

Но я твердо намеревался хотя бы немного пустить кровь хваленой немецкой авиации. Для усиления огня мы приспособили три станковых пулемета «Максим», закрепив их на импровизированных зенитных треногах из тележных колес. Их стволы заранее задрали в небо, нацелив примерно в ту невидимую воздушную воронку, с которой стервятники должны были сваливаться в атаку.

Оставалось только гадать, в какой форме придет возмездие. Прилетят ли воющие «лаптежники» или немцы уже успели подтянуть тяжелую артиллерию, и сейчас с неба повалятся крупнокалиберные «чемоданы», методично перепахивая землю перед деревней.

Признаться честно, я даже испытал мрачное облегчение, когда со стороны запада донесся тяжелый, пульсирующий рокот авиационных моторов. Самолеты — это страшно, но это быстро. А вот слепой гаубичный обстрел выматывает душу часами.

— Воздух! Всем в укрытие! — заорал я во всю глотку. Мою команду тут же многоголосым эхом продублировали сержанты вдоль всей линии траншей.

Ну? Получится ловушка для люфтваффе? Или они и дальше, пребывая в полной безопасности, продолжат нас накрывать бомбами?

Бойцы, которых недели постоянных отступлений уже досыта накормили горьким опытом, среагировали мгновенно. Люди горохом сыпались в узкие щели перекрытий, ныряли в укрепленные блиндажи, забивались в глубокие деревенские погреба и ледники. Выложенные старым, крепким кирпичом, они уходили глубоко в землю и служили отличным убежищем от осколков — такие строения вполне могли спасти жизнь при непрямом попадании.

Сам я вжался в стенку хода сообщения у самого входа в добротный блиндаж и напряженно наблюдал за тем, как и куда выстраиваются в карусель немецкие самолеты. На поле боя наступила давящая тишина. Уцелевшие немецкие танки благоразумно оттянулись в тыл, а вражеская пехота залегла ровно на тех рубежах, где еще недавно находилась смятая первая линия обороны ополченцев.

Все, затаив дыхание, ждали развязки. Эту звенящую тишину рвал только нарастающий гул моторов.

И вдруг…

— Ура! — истошно, с надрывом закричали вокруг.

От автора:

Вчера он был лучшим адвокатом. Сегодня он Аркашка — мальчишка при конторе, за которого уже всё решили.

https://author.today/reader/608254

Конец книги.

Товарищи. Проект не закрывается. Но для написания следующей книги нужно немало исследований. Так что, как обычно, чтобы за первой книгой, шла вторая, не выйдет. Но этот свой гештальт я обязательно закрою.

Спасибо вам всем!