Закупившись, Роза возвращалась домой по узкой улочке посёлка, в котором жила. Погружённая в свои мысли, она несла сумку с продуктами — свежий хлеб, молоко, чай, яйца. Сзади послышались быстрые шаги. Роза хотела обернуться, но не успела. Что-то тяжёлое врезалось в плечо. Боль вспыхнула — горячая, острая, жгучая, — и она ахнула в немом крике, выронив сумку из руки. Второй удар сбил девушку с ног, и она упала на асфальт, разбив колени в кровь, а мир вокруг закружился в красном тумане.

— Ах ты, гадина! — пронзительный голос Диляры разрезал воздух, полный такой ярости, что эхом отозвался в груди Розы. — Получай! Вот тебе! Вот тебе!

Роза моргнула, пытаясь встать на ноги, слёзы уже жгли глаза от шока. Перед ней стояла Диляра — бывшая подруга, с которой они когда-то делили секреты у колодца, хихикали над глупыми парнями, и эта близость резала ей душу. Теперь в глазах Диляры горела ярость, она наносила удары скалкой, на которой ещё висела этикетка, — каждый взмах был полон предательства.

— Диляра! Что… ты делаешь? Ты же… — слова застряли в горле, комок обиды душил.

Рядом с Дилярой маячила её новая подруга, Севиль. Они обе тяжело дышали, лица красные от злости и усилий. Диляра замахнулась снова.

— Получи! Это тебе за всё! — скалка свистнула в воздухе.

Удар пришёлся по спине. Роза вскрикнула и согнулась — боль прострелила тело как раскалённый прут, и она инстинктивно закрыла лицо руками, чувствуя, как слёзы текут по щекам, горячие и солёные.

— Ты... ты ведьма! — Диляра била снова и снова, не целясь, но с такой злостью, что будто они всегда были врагами, а не лучшими подругами. — Всех наших мужиков заколдовала! Из-за тебя... все беды из-за тебя! Гадина! — Удар. — Уезжай отсюда! — Удар. — Ты здесь лишняя! — Удар.

Роза плакала от боли и от обиды — она готова была терпеть нападки и оскорбления от всех, но только не от той, кого считала сестрой. Её грудь сжималась, как в тисках, и внутри шептало: «Не плачь, не здесь», но слёзы не слушались, вырываясь наружу. Диляра — её Диля, с которой они с детства бегали босиком по окрестностям, делили первые поцелуи в мечтах. А теперь... «За что? В чём я виновата?», — пронеслось в голове Розы. Сердце разрывалось от этого предательства, которое было острее любой раны.

— Хватит, Диляра! — Севиль с тревогой схватила её за руку. — Плевать на неё! Подумай о себе, ты ведь беременная. Хватит уже с неё.

— Да, ты права, — остановившись и тяжело дыша, ответила Диляра, и в её глазах мелькнула тень страха за ребёнка. — Не хватало из-за тебя дрянь ещё и ребёнка потерять, — положив свою одну ладонь на живот, она поглаживала его нежно, но взгляд на Розу был полон яда. — Дрянь! Ещё и с покрытой головой… как целомудренная! Шлюха!

Она снова будто взорвалась, вымещая копившееся годами в ней зло и с безумными глазами рванулась вперёд, чтобы сорвать платок с головы Розы, — пальцы лишь царапнули воздух над девушкой, и в этом жесте была вся ненависть, смешанная с ревностью. Севиль оттащила её.

— Пошли отсюда, ну! — уговаривала взбесившуюся Диляру Севиль вибрирующим от напряжения голосом.

— Да, пошли, — буркнула беременная, тяжело дыша одёрнула платье на округлившемся животе, и напоследок выместила своё зло, пнув сумку Розы, разметав продукты по асфальту. — Всё из-за неё. Я могла выйти за Саида если бы она его и не соблазнила! И моя жизнь сейчас была бы совершенно другой. Понимаешь? — выпучив глаза, говорила она Севиль, голосом срывающемся на визг.

— Конечно, понимаю, дорогая, — подхватила Севиль подругу под руку, уводя её прочь. По мере удаления их голоса становились всё тише, пока расстояние совсем не поглотило их, оставив Розу одну на асфальте с раскиданными продуктами. Девушка наконец дала волю слезам, расплакалась — рыдания сотрясали тело, смешиваясь с болью, и мир вокруг казался разбитым, как те яйца в сумке, которую пнула Диляра.

Одинокий старик, опираясь на свою палку, медленно двигался по противоположной стороне улицы. Заметив Розу, он остановился, прищурил глаза, и на его лице появилось осуждающее выражение — морщины больше углубились. Седые волосы колыхнул летний ветерок, когда он, покачивая головой, презрительно сплюнул в сторону девушки. Ничего не сказав, он медленно продолжил свой путь, оставив её в тишине ещё более одинокой.

Роза медленно перевела взгляд на свои колени — платье задралось, обнажив кожу, расцарапанную до крови, с тонкими красными полосками от грубого асфальта. Они жгли, щипало так, будто соль насыпали.

Роза сглотнула, слёзы ещё блестели на ресницах, она вытерла их тыльной стороной ладони — резко, почти злобно. Встала, спина ныла от ударов скалки. «Будут синяки, тёмные и уродливые. Как же подло с её стороны… как же подло», — с грустью думала она.

Взгляд упал на сумку, жалко лежащую на грязном асфальте. Роза наклонилась и осторожно выудила потёкшие из пакета яйца. Оглядевшись, нашла глазами урну в тени старого дерева. Подошла и швырнула пакет с испорченными яйцами. Остальные уцелевшие продукты собрала обратно в сумку.

Не обращая внимания на боль в теле, она отряхнула подол платья от пыли и медленным шагом побрела к дому. В полдень стояла неимоверная жара, крайне редко кто выходил из дома, разве что детвора бегала. На середине пути Роза остановилась.

— Как же больно, — прошептала она, перевела дыхание и снова побрела по длинной улице, которая ей сегодня казалась нескончаемой.

Мансур вернулся после утренней пробежки по горным тропам и встал посреди двора рядом с краном. Одним движением он снял с себя мокрую после бега футболку, бросил её на выступ из каменного поддона.

Утреннее солнце пробивалось сквозь листву фруктовых деревьев, окрашивая всё вокруг в мягкие золотистые тона, полные тепла и свежести.

— Вай-вай! Сыночек мой вернулся! Мой спортсмен! Мой красавец! Вай-вай! — Зейнаб, раскинув руки для объятий, вышла из дома и пошла к сыну. — Ты когда приехал-то, что я не слышала? Ночью, что ли? А машину где оставил? — Зейнаб не успела обнять сына, а уже засыпала его вопросами возбуждённым от волнения и радости голосом.

— Здравствуй, мама. Я вернулся ночью, машину не стал загонять, чтобы не разбудить тебя и тётю Нармин, — спокойно ответил Мансур, его дыхание ещё было чуть учащённым от бега.

— И очень зря сделал. Мой дорогой, иди… иди, я тебя обниму, — с трепетом в голосе произнесла она, прильнув к могучему телу сына, словно пытаясь удержать его в своих объятиях навсегда.

— Не надо, мам, я же только после пробежки, весь потный, — с мимолётной улыбкой сказал Мансур. Склонившись над ней, поцеловал невысокую, полноватую мать, чувствуя, как её щека теплеет под его губами.

— Ой, да что же ты такое говоришь, сынок? Я же тебя год как не видела: то на сборах, то бизнес, то соревнования, — Зейнаб поцеловала в ответ щетинистую щеку сына, её пальцы нежно коснулись его плеча. — Как я рада, что ты вернулся, как рада…

— В этот раз надолго приехал, — сказал Мансур голосом, обещающим долгожданный покой для матери.

— Ой, хорошо, — вытирая уголки глаз, сказала мать, её глаза блестели от слёз счастья, которые она пыталась сдержать.

— Ма, полей мне сверху, — и Мансур склонился над поддоном, а Зейнаб стала поливать на него из ковша. Бодрящие струи стекали по груди, спине и плечам, снимая усталость, словно смывая всю накопившуюся за дорогу пыль и напряжение. Мансур закрыл глаза, выдохнул: — Ох, хорошо… холодная… горная… — Он провёл пятернёй по взмокшим густым кудрям, вода капала с них, искрясь на солнце. — Отлично! А теперь пойду приму общий душ и спущусь к завтраку. — Он взял свою футболку, перекинул через плечо и пошёл к дому лёгкой походкой.

— Ох, сынок мой… — глядя на удаляющуюся широкую атлетическую спину, сказала тихо Зейнаб голосом, полным нежности и лёгкой грусти. — Такой красавец, уж тридцать четыре года, жениться бы тебе, сын… Ой… да где ж взять такую, чтобы и умная, и красавица… да и чтобы мне по нраву пришлась… — Она вдруг спохватилась, встряхнула головой и, несморя на пышные формы, побежала на кухню. — Сестра! Сестра!

— Что? Что случилось? — Нармин испуганно замерла с кофейной ложкой в руках и с расширенными от внезапного крика глазами.

— Да что случилось, наш Мансур приехал! Сынок мой! — радостно воскликнула Зейнаб, её лицо сияло, как у ребёнка, получившего долгожданный подарок.

— Ва-а-ай, сестра, какую радостную новость ты принесла! — воскликнула Нармин и пошла к холодильнику, её движения стали быстрыми и энергичными. — А мне как раз сон приснился, что он мне звонил и говорил: «Тётя любимая моя, я скоро приеду», — тут же на ходу придумала женщина, жестикулируя и привнося больше красок в свой рассказ, чтобы сделать его ещё убедительнее.

— Ну вот, как раз и сон в руку тебе, — Зейнаб, улыбаясь, нарезала домашний сыр на разделочной доске, нож в её руках двигался ловко и ритмично.

— Да. Мне всегда сон в руку идёт, — важно сказала Нармин, выпрямившись и гордо кивнув. — Я сейчас быстро его любимый пирог замешаю, и в духовку — пока Мансур-джан спустится к столу, уж и подоспеет.

Они закружились на кухне — смех, суета, запах теста в воздухе, смешанный с ароматом свежесваренного кофе и разных специй, наполнил дом теплом семейного очага.

Через полчаса Нармин уже тоже обнимала племянника, её объятия были крепкими и искренними, а после все сели к накрытому столу. Тарелки с кутабами1, свежим сыром, зеленью и пирогом дымились аппетитно, приглашая к трапезе.

Мансур взял кутаб, перевёл взгляд с матери на тётку, откусил, хрустнув тонким тестом, запил кофе, замечая, как обе женщины не сводят с него взгляда, полного безмерной любви и заботы. Прочистил горло:

— Ну, рассказывайте, что нового в посёлке? Вижу, вас так и подмывает рассказать свежие сплетни, — Мансур продолжил свой завтрак, его тон был лёгким, но с ноткой любопытства.

— Да что ты, какие там сплетни у нас, такие новости… таки-и-е… — Зейнаб отвела взгляд, покраснела, махнула рукой, но улыбка её выдавала, делая слова неубедительными. — Новости, сынок, всего лишь новости…

— Ну что ты, дорогой, где мы, и где сплетни, — возмутилась Нармин, но и по её глазам было понятно, что новости те обросли многослойными сплетнями.

— Угу… — качнул головой племянник, не поверив ни на йоту. — Ну давайте ваши новости, что ли. — Съев кутаб, взял кусок пирога, а мать заботливым и привычным жестом подлила ещё кофе в его чашку.

— Ну так вот, я вчера видела… — тётка Мансура буквально легла грудью на стол. А размерами женщина была не худышкой, впрочем, как и мать Мансура, её фигура говорила о годах, проведённых за домашним хозяйством. — … как эту Розу, дочь Хасана, чтобы им всем пусто было, избили!

— А она ползала на коленях и просила пощадить её, — выпучив большие глаза, возбуждённо вступила в разговор мать. Мансур на секунду застыл, проглотил кусок пирога, который так и не дожевал, и закашлялся от услышанного, его лицо омрачилось тенью беспокойства.

— Да-да! Так ползала, что все коленки в кровь стёрла! Аллах свидетель, всё своими глазами видела! — тётка подняла руку ладонью кверху, словно давая клятву перед высшей силой.

— Конечно, своими! Нармин — честная женщина и врать не станет, — подтвердила слова сестры Зейнаб, кивнув с полной убеждённостью, хотя на самом деле ни одна из них не была свидетелем той драмы.

— О какой Розе идёт речь? — нахмурился Мансур, и его брови сошлись у переносицы, а в глазах мелькнула тень воспоминаний.

— О той самой, сынок! Вот Аллах уберёг нас… Как хорошо, что они нам отказали, вах-вах, как хорошо. А то сейчас я бы… оплакивала тебя, — мать Мансура стала плакать, полезла за платком в карман и вытерла скатившиеся слёзы со щёк, полные материнского страха.

— Спасибо Аллаху! — Нармин вознесла руки к небу в молитвенном жесте, её богатое воображение уже рисовало страшные сцены, и пальцы затряслись от волнения.

— А ну хватит кудахтать! — свободной рукой Мансур шарахнул по столу так, что блюдца вместе с чашками подпрыгнули, характерно звякнув, и звук на секунду повис в воздухе. — Объясните толком, что произошло? — Вернув в тарелку недоеденный кусок пирога, вытер пальцы салфеткой. Аппетит у него напрочь пропал, оставив лишь горечь в горле.

— Не сердись, сынок, ты же главного не знаешь. За этот год, что ты отсутствовал, столько всего случилось. Роза эта и второго мужа похоронила. Народ в посёлке озлоблен на неё, шепчутся за спиной, бросают на неё косые взгляды.

— Да, дорогой племянник, уж лучше бы ей уехать куда подальше. Не место ей среди нас.

— Как похоронила? — удивлённо спросил Мансур, его голос стал жёстче, требуя деталей. — А что случилось?

— На той неделе год уж как после смерти бедняги, мы с Нармин на поминальный обед ходили, мать покоя не знает, всё эту ведьму винит, — нервными движениями поправила на голове платок Зейнаб.

— Так и есть, дорогая сестра, не зря её народ теперь Чёрной Розой кличет. Никто и нигде ей не рад, — потянулась к кофе Нармин, её глоток был долгим, словно для того, чтобы собраться с мыслями.

— Да и кто такую теперь замуж-то возьмёт… — хохотнула Зейнаб, но в её смехе сквозила горечь. — Какой дурак на такое осмелится?

— Уж точно в нашем посёлке таких нет, — усмехнулась её сестра, качая головой. — А то, смотри, отбоя от женихов не было, первая красавица в посёлке нашем была! Глаза — как чёрные озёра, волосы — шёлк, а теперь… в одиночестве состарится.

Мансур в это время сидел хмурый, сложа руки на мощной груди, и слушал всё, что говорили мать и тётка. Его мысли уносились в прошлое, где та Роза была не ведьмой, а просто девушкой с загадочной улыбкой.

— Получается, через месяц после свадьбы Роза похоронила мужа?

— Да, сынок, чуть больше месяца — и всё, разбился, бедняга, в ДТП, а какой красавец был… Высокий, сильный, с такой улыбкой, что все девчонки оборачивались.

— Все люди обозлённые на неё, хотят выгнать её из посёлка, чтобы и духу её здесь не было.

— И правильно! Не место здесь этой ведьме!

— Из всего вами невнятно сказанного понял, что лучше узнать всё самому. — Мансур встал из-за стола, его стул отъехал с тихим скрипом, и он решительно пошёл из кухни. Женщины переглянулись, их взгляды встретились в лёгкой панике, и мать настороженно спросила:

— Сынок, а зачем тебе узнавать о Розе?

Мансур на секунду замер в дверном проёме, его широкие плечи напряглись, а после он молча вышел.

— Да что в этой ведьме такого, что тянет тебя как магнит сквозь все эти годы?..

Неделю спустя Мансур ехал домой после деловой встречи в городе, связанной с его бизнесом, который он пытался совмещать со спортом. За эту неделю он много слышал о девушке, на которой когда-то хотел жениться, и, в основном, только грязные слухи.

Вернувшись и припарковавшись во дворе, Мансур вошёл в дом и увидел тётю, увлечённую уборкой. Он коротко кивнул:

— Добрый вечер. А где мама?

Нармина подпрыгнула от неожиданности, положив руки на объёмную грудь, и сказала:

— Ой, Мансур… мальчик мой, уже вернулся? Ты меня напугал. А мама... так она на кухне.

— Сынок! Уже вернулся? — воскликнула Зейнаб при появлении на кухне Мансура. — Как хорошо! А я тут как раз к твоему приходу напекла пирожков, как ты любишь, мой родной, пышные и воздушные. Перед ужином съешь пару горячих пирожочков! — суетливо бегая по кухне, сказала мать. — Через минуту уже достану из печи. А тесто в этот раз получилось прямо пух! Вот что значит — готовить с любовью! — Зейнаб радостно щебетала и никак не могла нарадоваться возвращению сына после долгосрочного отсутствия.

— Мама, пирожки подождут, у меня есть к вам с тётей неотложный разговор. Заканчивай с выпечкой, и я жду вас в зале.

Мансур сел в кресло и ждал, пока появятся его родственницы. И они не заставили себя долго ждать: спустя пять минут обе женщины взволнованно вошли в зал. У Нармины в руках был небольшой поднос с чашечкой свежесваренного кофе, который она поставила перед племянником, после чего они сели на диван и, томительно ожидая, мысленно спрашивали себя: «Зачем Мансур нас собрал?».

— Итак… не буду ходить вокруг да около. Я решил жениться, — объявил он, пристукнув ладонью по подлокотнику.

Зейнаб ахнула, машинально прижала руки к груди:

— Жениться? О, Аллах, какое счастье! Сыночек, это же замечательная новость! А я уж накрутила себе... — начала она и вдруг спохватилась: — Надеюсь, девушка, на которую пал твой выбор, достойна тебя, сынок?

— Вай ханум! — обрадовавшись, вскочила с места Нармин. — Ну она точно должна быть достойной нашего Мансура! Чемпион! Бизнесмен! К тому же красавец какой!

— Да, сестра, это всё мой мальчик, мой сын! — горделиво похлопала себя ладонью по груди Зейнаб. — Не то что у этой Гульнары, — намекнула она на соседку, которая живёт через дорогу от них. Зейнаб скривилась, показывая всем видом свою неприязнь. — Сын у неё вечно чумазый, работает на грузовике, который к тому же ещё и скрипит на всю округу, сам в грязи по уши. А мой вон какой красавец, одет с иголочки, — Щёки Зейнаб раскраснелась от гордости.

Мансур ничего не отвечал, но и не стал перебивать мать.

— В нашу семью должна войти исключительная девушка. Поди городская, а, сынок? В нашем посёлке нет достойной моего сына.

— Это точно! — подтвердила слова сестры Нармин. — Мансур-джан, расскажи, кто она и откуда? — на него только и сыпались вопросы. — Кто её родители? Богатые? Уважаемые?

Мансур продолжал молчать, — он ждал, пока мама с тётей наконец выговорятся. Уж слишком они эмоционально восприняли его желание жениться.

— Однозначно должны быть богатыми, это даже не обсуждается, — решительно подняв руку, вставила своё твёрдое слово Зейнаб. — Она к тому же должна быть образована, иначе чему она будет учить моих будущих внуков!

— Да-да, — подтвердила сестра, кивая головой, и села обратно на диван. — Слушай, это ж надо ещё узнать, мать её порядочная ли, а-то знаешь, какие родственнички бывают, как начнут сплетничать. — шепнула Нармина.

— Я терпеть не могу сплетниц… терпеть не могу, — эмоционально проговорила Зейнаб, сопровождая речь жестикуляцией рук, при этом её густые брови выгнулись дугой.

Мансур, продолжая молчать, сделал глоток кофе и смаковал его терпковатый вкус. Он слушал с полуприкрытыми глазами, как тигр перед прыжком.

Когда их голоса слились в гул, он медленно перевёл взгляд с матери на тётю и обратно и спокойно… слишком спокойно для его взрывного характера произнёс:

— Невеста из нашего посёлка. Это Роза. Я женюсь на ней.

Тишина лопнула, как перетянутая струна.

Зейнаб взвизгнула, вновь хватаясь за сердце:

— На ком?! На Розе?! На этой чёрной вдове?! Скажи, что это не серьёзно… сыно-ок! — Мансур вскинул на неё тяжёлый взгляд, который говорил сам за себя. — Сын, она ведь двух мужей в землю загнала… двух! — чуть ли не на разрыв аорты выкрикнула мать.

— Во-первых, успокойся, мама, а во-вторых, у Розы был только один муж, — он отвёл взгляд, допил кофе и, опустив чашку в блюдце, вернул взгляд к матери.

— Да какая разница, сын! — Выпучив глаза, Зейнаб вся затряслась. — Один, два! Первый ей тоже был практически мужем. У них свадьба должна была состояться на следующий день, а его зарезали в драке! Потому что она, змея, наколдовала!

После этого Нармина завыла и, вытирая платком слёзы, собравшиеся в уголках глаз, взмолилась:

— Вай-вай! Откажись! Зачем тебе эта ядовитая красота? Погубит ведь тебя и всех нас!

— Точно, сестра, она его в могилу сведёт! — Зейнаб тоже заплакала.

Мансур встал, расправил рубашку под ремнём и жёстко сказал:

— Значит, так. Вопрос решён. Завтра вы обе идёте сватами в дом к Розе.

Зейнаб ужаснулась:

— Снова сватами? Не понимаю тебя, Мансур, ты что же, хочешь нашего позора на весь посёлок? Мало нам было того, что несколько лет назад нас отвергли в их семье, и вот спустя года вновь отправляешь сватать её?

— В этот раз, — Мансур наклонился к матери и посмотрел ей в глаза, — она примет моё кольцо. И ты, мама, лично наденешь ей на голову красный платок.

Он вышел, а через минуту, когда вернулся с крафтовым пакетом в руке, застал мать и тётку шепчущимися на диване.

— Что это? — Зейнаб вскинула глаза на брендовый пакет в руке сына. Он недовольно окинул взглядом обеих и предупредительно, с угрозой в голосе, сказал:

— Если сорвёте сватовство, я вас не прощу. Надеюсь, вы осознаёте, что я не шучу.

Тётка резко бросила взгляд на Зейнаб, и та, поджав губы, ответила:

— Ещё не женился, а уже сомневаешься в матери. Что же дальше будет, жена тебя вообще отвернёт от меня. — Она попыталась хитростью призвать его к совести, но Мансур лишь недовольно и шумно вздохнул. — А что в пакете? — любопытство всё же взяло верх, и она переключилась.

— Здесь кольцо и атласный платок невесты…

Зейнаб и Нармин замерли в зале, словно две тени от угасающего дня, свет которого пробивался сквозь кружевные занавески ярко-оранжевыми красками. Мансур вышел из зала, оставив их одних. Зейнаб медленно опустилась на край дивана, вытерев платком лицо от слёз. А Нармин, напротив, металась по комнате как загнанная птица: то хваталась за спинку стула, то прижимала ладонь к груди, где сердце билось так, словно пыталось вырваться наружу.

— Аллах милостивый… — прошептала Зейнаб, её голос сорвался, глаза, покрасневшие от слёз, уставились в пол, который сейчас казался ей бездонной пропастью. Она поджала губы, пытаясь унять дрожь в подбородке, но слёзы всё равно катились по щекам, оставляя солёные дорожки на морщинистой коже. В груди Зейнаб нарастала такая боль, будто кто-то вонзил нож в самое сердце — острая, нестерпимая, смешанная с горечью предательства. Как же это возможно? Её мальчик, её Мансур, опора всей жизни вдруг решил связать судьбу с этой... с этой змеёй? — Как… как он мог? Ты слышала, сестра? Завтра идём сватами! А точнее — позориться на всю округу!

Нармин резко остановилась, её полные щёки вспыхнули от ярости, а маленькие глазки сузились в щёлки, полные яда. Она повернула взгляд в сторону двери, словно Мансур всё ещё мог вернуться и услышать, и сказала вполголоса:

— Вай-вай, Зейнаб-джан, какой позор! Как она может стать нашей невесткой? Весь посёлок будет над нами смеяться, тыкать пальцем: «Смотрите, мол, эти дуры сына-племянника своего в пасть к волчице суют!». Я представляю их взгляды — ехидные и насмешливые. А шепотки за спиной? О, Аллах, как же это жжёт внутри, словно огонь! — нагнетала Нармин.

— Да… А я недавно ещё с соседками болтала, сама смеялась над Розой, говорила: «Какой дурак эту ведьму замуж возьмёт? Двух мужей в могилу загнала, больше дураков нет». А оказывается… ой, Аллах… дурак-то наш Мансур! — горестно произнесла Зейнаб, и её голос дрогнул. Сердце Зейнаб сжалось в комок, и она почувствовала, как слёзы снова душат её, мешая дышать.

«Это не просто свадьба — это конец их тихой, уважаемой жизни», — считала она.

Зейнаб вдруг спохватилась, шмыгнула носом, пытаясь взять себя в руки. Но эмоции бурлили, не давали покоя. Она взглянула на сестру.

— Нармин! Чего же мы сидим, а ну давай посмотрим, что там за кольцо он этой змее купил! — Выражение лиц обеих тут же сменились любопытством. Сёстры, склонившись над пакетом, достали ювелирную коробочку. — О-ох, смотри, какая… И цвет бирюзовый… сразу видно, дорого, богато, — протянула она, но казалось, что прошипела сквозь зубы — такая злоба была в её голосе.

— Ага-а, видать, немало денег выложил Мансур. Ох он у нас и транжира… — с некой мечтательностью произнесла Нармин, но в её тоне сквозила зависть, острая как игла. Она представила, как эти деньги могли бы пойти на их нужды — на новый ковёр для гостиной, им на продукты... А вместо этого — подарок той, кто их всех погубит. Сердце Нармин кольнуло ревностью, и она закусила губу, чтобы не сорваться.

— Да, мой мальчик такой, — тяжко вздохнула Зейнаб, и в этот миг её любовь к сыну смешалась с разочарованием. Она вспомнила, как качала его на руках, как молилась за его счастье, и теперь всё это рушилось. — Лучше бы он матери на палец кольцо надел, чтобы все в посёлке видели, как он любит, ценит и почитает свою мать! О, как бы я сияла тогда, с гордостью выпрямив спину, отвечая на завистливые взгляды!

— Да тихо ты, — шикнула Нармин, оглядываясь на дверь, будто стены имели уши. Её собственные страхи шевелились в груди: что, если Мансур услышит? Что, если их слова долетят до него и разожгут ещё большую пропасть? — Дети нынче о своих благах думают. Эгоисты, все как один.

— Это да-а, ты права, сестра, — продолжала вздыхать Зейнаб. Она опустила голову, и глаза снова увлажнились. В эти мгновения женщина чувствовала себя беспомощной. Не такую невестку она себе прочила.

— Ну, открывай уже коробку, — глаза Нармин были прикованы к футляру, который её сестра пыталась аккуратно вскрыть. Любопытство боролось в ней с гневом, и она еле сдерживалась, чтобы не вырвать коробку и самой открыть.

— Щас-щас, не торопи… самой интересно, что за кольцо там, — в глазах будущей свекрови мелькнула искра злобы. А Нармин потянулась к лицу и характерно-привычным для неё движением поочерёдно провела по уголкам губ, вытирая воображаемую слюну — нервный тик. Наконец Зейнаб открыла крышку от ювелирного изделия, и обе женщины ахнули при виде кольца. Блеск камня ослепил их, но не радостью — а обидой, завистью.

— Оно бриллиантовое? — чуть не поперхнулась вопросом Нармин, её голос задрожал от смеси восхищения и злости. Она потянулась ближе, чувствуя, как сердце колотится в горле.

— Конечно, — Зейнаб подняла его вверх, ближе к свету люстры, и грани блеснули. — Видишь, какие грани? Это точно бриллиант. Такой огромный, сверкающий… Для неё… Для этой... — она не договорила, ревность взяла верх над ней.

— Какой большой… и зачем такое покупать? Она ведь ему даже не жена! — возмутилась Нармин.

— Тьфу на неё! Пусть этой свадьбы и не будет, — со злостью произнесла мать Мансура и резкими движениями убрала кольцо обратно, с силой захлопнув коробочку.

— Ой, смотри, какой платок! — прошипела Нармин, достав из пакета тонкую ткань, расшитую золотыми нитями. Шёлк скользнул по пальцам, и на миг она забыла о гневе. — Ох и красивый, я бы такой с удовольствием надела, — мечтательным шёпотом произнесла она, прижимая платок к щеке. В воображении женщина уже представила себя молодой невестой, в центре внимания, с этой красотой на голове.

— Да положи на место, тоже мне, невеста! — мать Мансура выхватила платок и вместе с кольцом вернула обратно в пакет.

— Да не злись, я тебя понимаю, сестра, — Нармин обняла сестру за плечи.

— Ещё бы тебе не понять, это ж нам теперь с этим несчастьем жить! — Зейнаб села и откинулась на спинку дивана, и её тело обмякло, как будто силы ушли вместе со словами. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором промелькнули картины будущего: свадьба с этой змеёй, насмешки соседей, одиночество в собственном доме, потому что змея отберёт любовь сына. Сердце сжалось от ужаса, и она тихо всхлипнула:

— Слушай, а если не захотят принимать кольцо Мансура? Ну как в тот раз, помнишь? — Нармин понизила голос.

— Да что не помнить, помню, конечно. — Тот отказ был как пощёчина — унизительный. Но спустя время Зейнаб благодарила Аллаха за то, что свадьбы не случилось.

— И… что ты думаешь об этом? — спросила Нармин, подойдя к дивану.

— Нет, так удачно не может сложиться. Они сейчас свою обузу — дочь — за любого выдадут: хоть за косого, хоть за хромого, лишь бы в девках не сидела. Мансур, считай, её последняя соломинка. Не-ет… эта семейка не упустит такого шанса, — обречённо сказала Зейнаб, и её голос погас. Она представила лица той семьи — жадные, расчётливые, — и мурашки пробежали по коже.

— И как же, сестра, мы с ними будем за одним столом сидеть? — Нармин опустилась на диван рядом с сестрой и обняла её. Каждая из них погрузилась в свои мысли. Тишина повисла тяжёлым покрывалом, прерываемая лишь редкими всхлипами. Спустя минуту Нармин, не выдержав, прервала молчание: — А если нам попробовать сорвать это мероприятие, на которое нас завтра толкает Мансур?

Зейнаб замерла, её глаза расширились от испуга, а рука невольно потянулась к лицу и накрыла рот ладонью, будто эта фраза вырвалась из неё самой. Сердце забилось в панике — идея пугала и манила одновременно. Она отрицательно покачала головой, брови сошлись в глубокую складку на лбу.

— Нет, нет, что ты! — наотрез отказалась от идеи сестры Зейнаб. В голосе послышалась нотка страха. — Не станем так рисковать, ты знаешь нрав Мансура: если предупредил, что не простит, то так и будет. Весь в покойного отца характером, такой же упрямый. Он единственный мой кормилец… Не будет его — считай, в нищете и впроголодь жить будем. Боюсь я, сестра, ой как боюсь.

— Выходит, ничего не поделаешь, придётся принять как есть, — Нармин вздохнула, и в её вздохе послышалось смирение. Она отпустила сестру и устало откинулась на спинку дивана.

— И жить в позоре? — вскинулась поникшая секунду назад Зейнаб. Её глаза загорелись, щёки порозовели от внезапного прилива сил. — Ну уж нет!

В зале, залитом мягким утренним светом, Роза занималась привычными домашними делами. На ней был лёгкий хлопковый халат, доходивший до середины икр. Густые волосы были заплетены в тугую косу. Она вытирала пыль с подоконника. Внезапно из коридора донёсся недовольный голос матери — она на кого-то яростно ругалась.

Мать Розы, Хадиса, была строгой женщиной с частым недовольством на лице. Роза отложила уборку и хотела выйти к ней, но та буквально влетела в зал и начала с упрёков:

— Как я устала от этого позора! А всё ты! Всё ты! «Я хочу замуж, я хочу замуж за Саида!» Надо было выходить за сына Наргиз, и хлопот бы не знали ни ты, ни мы с отцом. А теперь что? Вон, он теперь не хочет, — она резко махнула рукой, — да и никто не хочет!

Роза замерла с тряпкой в руке, сердце сжалось в комок. Брошенные матерью в который раз фразы она уже заучила наизусть, и каждый раз они отзывались болью в душе.

— Что случилось, мама? — тихо спросила она.

Хадиса нахмурила брови в претензии и поджала рот, отчего её нос сморщился.

— А что ещё, по-твоему, могло случиться? Всё то же самое! Иди, отмывай ворота от своего клейма! Опять твои «поклонники» постарались, словно мы прокажённые! Вай, Аллах-Аллах-х! — протянула она согласный звук, словно хотела откашляться, и подняла руки ладонями вверх, призывая небеса себе в помощь.

Роза опустила взгляд, ресницы затрепетали, скрывая вспыхнувшую обиду. Она кивнула, шепнув:

— Сейчас, мама… Всё отмою.

Обида душила. Вздохнув, она вышла во двор, набрала проточной воды в ведро, схватила тряпку и направилась к воротам. Надпись кричала чёрными буквами: «Здесь живёт ведьма». Роза не стала читать — она знала, что там написано. Покорно опустившись на колени, начала яростно тереть эту гадкую, колючую надпись. Слёзы невольно собрались в глазах и жгли веки. Обида накатывала волнами: «Сколько можно…» — шептала её душа, чувствуя, как сердце рвётся от несправедливости, а в груди пустота, как после удара.

Тут стайка детей — вихрастые сорванцы с чумазыми лицами — выскочила из-за угла. Мальчишка постарше с ехидной ухмылкой ткнул пальцем:

— Смотрите! Смотрите! Ведьма-ведьма! — Издевательские насмешки звучали всё громче и громче. Роза не оборачивалась: она знала, что только раззадорит эту ораву. — Эй, эй! А мы снова напишем! — И сорванцы пустились наутёк, крича: «Ведьма! Ведьма! Тикай, кто может, а то она нас всех проклянёт и порчу наведёт!» Роза поджала губы и быстрее задвигала тряпкой, слёзы девушки всё же пролились.

Утро в доме Мансура тянулось медленно.

Завтрак прошёл практически в тишине. Мансур лишь спросил:

— В котором часу вы отправляетесь в дом к Хамаевым?

Зейнаб бросила мимолётный взгляд на сестру и вернула его к сыну.

— Мы подумали, может, вечером? После заката, — она не хотела, чтобы соседи видели: Зейнаб не была готова к расспросам.

— Мама, — Мансур посмотрел на неё красноречиво, — отправляйтесь после обеда, и чтобы всё прошло так, чтобы не пострадала честь нашей семьи.

— Она и так пострадает! — вырвалось у Зейнаб.

— Мама, — рыкнул Мансур.

— Хорошо, — поджала она губы, и на несколько секунд возникла звенящая тишина. — Сынок, может, довезёшь нас до дома Хамаевых?

— А чего тебе стесняться? Ты идёшь с благими намерениями, — съев завтрак, он отставил тарелку и взялся за кружку с чаем.

— Так-то оно так, Мансур-джан, но ведь мы идём в дом к эт… к Розе, — встала на защиту сестры Нармин.

— Тем более пусть знают, или вы стыдитесь моего выбора? — жёстко спросил Мансур, глядя на на них своими тёмными глазами.

— Нет-нет, — сразу пошла на попятную тётка.

— Ты знаешь моё мнение, сын, но если таков твой выбор, то не стану идти против твоего слова, — с прямой спиной и недовольно опустив глаза, ответила мать.

— Вот и замечательно, тем более что идти против меня не стоит — можно лишь себе навредить. А я люблю своих родных: тебя, мама, — он перевёл взгляд с матери на Нармин, — и тебя, тётя. Не подрывайте моего к вам доверия. — После этого он встал и вышел из кухни.

Днём обе женщины надели лучшие наряды: на голову — шёлковые платки, в уши — золотые серьги, а на пальцы — перстни с камнями, чтобы показать своё материальное положение. Напомаженные, взяв каждая свою ручную сумку, отправились сватать ненавистную ими Розу.

Только они вышли из ворот, как первая, кто им встретилась, была соседка Гульнара.

— Ханум! — удивлённо обратилась к ним соседка. — Это куда вы такие нарядные отправляетесь?

— Тьфу! — чертыхнулась Зейнаб и пошла по дорожке. — Только её нам и не хватало, — шепнула она сестре, а Гульнаре ответила: — Да вот, в гости идём!

— В гости? Надо же… Это к кому же в такое-то пекло? — глядя на сестёр, соседка козырьком приложила ладонь ко лбу, разглядывая их платья.

— Вот пристала, — продолжая путь, буркнула Нармин, оставив соседку без ответа…

Остановившись вблизи дома Хамаевых, обе сестры недовольно переглянулись и, обречённо вздохнув, приблизились к воротам. Зейнаб трижды постучала круглой металлической ручкой по воротам.

— Вот же звонок, — шепнула Нармин, указывая пальцем выше.

— Да чёрт с ним! — зло проговорила её сестра и стала ждать, пока им наконец откроют, и она не будут здесь отсвечивать.

Хадиса с осторожностью выглянула из-за ворот. «Кто знает, кого там черти принесли», — подумала она и, скрипнув калиткой, приоткрыла её, выглядывая и щурясь от солнца.

Перед стояли Зейнаб и Нармин, нарядные, напомаженные, в руках у обеих сумки. У Хадисы вытянулось от удивления лицо. Кого-кого, а их она точно не ожидала увидеть. После того как их семья отказала им, эти двое при любой встрече лица воротили. А как-то раз Зейнаб встретила Хадису на базаре и высмеяла во всеуслышание, заявив: «О, дорогая Хадиса! Премного благодарна за ваш отказ. Мой чемпион, мой Мансур возьмёт себе в жёны гораздо достойней и красивей девушку, а вот ваша дочь так и останется в девках!»

— Хадиса-ханум… — Зейнаб заговорила первая, глядя на неё с лёгкой неприязнью. — Мир дому твоему, — произнесла она дежурную фразу.

— Мир, — коротко бросила Хадиса, но калитку открывать настежь не торопилась. — Чего надо? — грубо спросила она, окидывая их внешний вид.

Повисла пауза. Зейнаб и Нармин переглянулись. С улицы пахнуло пылью от лёгкого летнего ветерка. Кто-то из соседей в нетерпении открыл с хлопком форточку и, по всей видимости, подслушивает.

— Мы… пришли по делу. От имени Мансура, — вмешалась Нармин. — По очень важному делу, — чуть вскинула свои густые брови и выпучила глаза. — Может, уже впустишь нас внутрь, или так и будешь держать у ворот под палящим солнцем?

Хадиса опустила взгляд на их туфли, затем подняла его обратно к вычурным украшениям. Задумчиво вздохнула и сказала нехотя:

— Ну заходите.

Они зашли в чистый двор. Всё на своих местах, было заметно, что в доме есть хозяйка.

Хадиса показала рукой на стол под навесом.

— Проходите, садитесь и рассказывайте, зачем вас нелёгкая принесла? — она, по известной причине, даже не думала скрывать своей неприязни.

Зейнаб села, её спина была настолько несгибаема, словно она лом проглотила. Нармин села рядом, положила сумку на колени. Хадиса же стояла, сложив руки под грудью, и всё рассматривала их внешний вид.

— Это вы для меня так нарядились? Словно городские? — съязвила хозяйка дома.

— Ну… можно и так сказать, — вскинула брови Зейнаб, закатив глаза. — Мой сын… желает… — с неё словно клещами тянули каждое слово, — видеть твою дочь… женой. — А на «жене» так вообще её чуть не передёрнуло.

Возникла напряжённая пауза. Хадиса как стояла, так и застыла, она пребывала в шоке от услышанного. Что-что, а такого она не ожидала. Женщина практически смирилась, что сваты в их дом уже никогда не постучатся, а тут неожиданно. Конечно же, Хадиса не могла не упустить шанса, раз уж пришли сваты, чуть придать себе значимости.

— То есть вы сватать мою красавицу дочь пришли? — изогнула бровь хозяйка дома.

— Выходит, что так! — поджала губы Зейнаб, дёрнув в её сторону головой, брякнув тяжёлыми серьгами, в то время как Нармин пока отмалчивалась. — А что, ты таки не рада?

— Ну почему же не рада, — чуть ли не нараспев сказала Хадиса. Она вальяжно прошла и подсела к столу, сощурила на Зейнаб глаза. — Рада! Хм… А что же сваты не принесли подносы сладостей, а? Где же они? — развела руками Хадиса.

— Знаешь что, Хадиса! Я здесь ради сына, а иначе ноги бы моей в твоём доме не было! Поэтому давай сделаем вид, что мы все рады и довольны друг другом! И уж если совсем говорить начистоту, то уж не в твоём положении выделываться, тем более что козырять-то вашей семье нечем! Как раньше в твои двери сваты очередью не ходят. Товар-то изрядно подпорчен. Давай, зови свою дочь, надень ей кольцо, платок, и делу конец! Надеюсь, в этот раз твоя «красавица» носом не будет воротить? — вопрос прозвучал с издёвкой. Не в их положении было отказывать.

— Нет… не станет… она примет кольцо, — сквозь зубы произнесла Хадиса.

— Разумеется, это твой последний шанс, — вставила так же язвительно Нармин, как и её сестра.

— Ждите! — сказала Хадиса и неторопливой походкой ушла в дом. Как только она оказалась вне поля зрения сестёр-гарпий, первое, что она сделала — остановилась и задышала, как после круговой кардиотренировки, и, взявшись за халат на груди, стала его трясти характерными движениями, создавая воздухообмен, как от духоты. Женщина взмокла под одеждой.

— Аллах-Аллах, — она подняла руки в молитвенном жесте, — ты услышал меня… спасибо!

Женщина спохватилась и побежала сначала в комнату мужа. Сегодня выходной день, и он отдыхал.

— Али! Али! Вставай, к нам сваты пришли! — влетев в комнаты, заголосила Хадиса.

— Что? — подскочил на диване взъерошенный муж. — Я не ослышался, ты сказала сваты?

— Нет, не ослышался, давай, приводи себя в порядок и выходи, а я пойду Розу подготовлю.

— А кто сваты-то? — спросил Али вдогонку уже выбежавшей жене.

— Да какая разница, — отмахнулась она… — Роза! — влетела в комнату дочери, чем напугала девушку. Она в это время вышивала на подушке и от неожиданно влетевшей с безумными глазами матери укололась.

— Что случилось, мам? — поморщилась она от боли.

— Что случилось?! Да судьба твоя случилась! Вставай и быстро переодевайся в платье! — Мать бросилась к гардеробу и как умалишенная давай перебирать платья дочери.

— Мама… ты меня пугаешь. Что происходит? — сглотнула Роза.

— Сваты, дочь! Тебя сватают!

Роза побледнела, встала с места.

— Я не хочу… — сказала она, немигающе глядя на мать.

— Что? — застыла та с платьем в руках. — Что ты сказала… а ну-ка повтори…

— Я больше не хочу замуж… не хочу, — твёрдо заявила Роза.

— Ты с ума сошла? Такого шанса больше не будет! — Хадиса подошла к дочери.

— И не надо.

— Не надо? — спросила, больно ухватив Розу за руку.

— Да, не надо, — твёрдо заявила дочка. — Не хочу я!

— А чего хочешь? — дёрнула за руку дочь Хадиса. — На нашей с отцом шее сидеть, да? Этого хочешь? Или чтобы на твоих родителей пальцем указывали, когда мы на рынок ходим, и говорили: «Смотри это родители ведьмы»? А может, хочешь до конца дней смывать клеймо с наших ворот? Этого хочешь? — чем дальше, тем больше мать распалялась.

— Хватит… хватит, мама!

Хадиса давила на неё. Розе было сложно, она уже и сама начала верить в то, что она проклята, и все беды реально из-за неё.

— Нет! Это ты послушай и знай, что нас с отцом постоянно обзывают! Думаешь, мы хотим? Пойдёшь и примешь кольцо как миленькая. Поняла меня?

— Да… — Роза покорно опустила глаза.

— И чтобы без фокусов. Уяснила? — строгий взгляд матери ничего хорошего не сулил.

— Да, мама, поняла.

— Ну что ты, дочка, — отец вошёл и обнял её. — Мы с мамой тебя любим. Не сердись на неё, мама сильно нервничает и переживает за тебя. С мужем лучше, чем без него. Стерпится — слюбится. Вон твоя мать меня тоже не любила, а теперь, смотри, мы с ней семья и любим друг друга.

— Конечно, дочка, — Хадиса прослезилась. — Я очень боюсь, что ты никогда не выйдешь замуж.

— Я поняла, — грустно сказала Роза и обняла мать, Хадиса её притянула ближе. — Ма…

— Что, дочка? — спросила она, не разнимая объятий.

— А жених кто?

— Жених достойный… Мамедов это.

— Который Мамедов? Тот, что Мансур? — оторвала голову она от матери, заглядывая ей в глаза.

— Тот самый, дочка, — мать разорвала объятия и вытерла в уголках глаз набежавшие слёзы.

— Мам… он же… Аллах, — обречённо произнесла она, — он не простит меня…

— Не говори ерунды… всё будет хорошо. Надевай платье и выноси кофе или чай сватам на подносе.

Через пятнадцать минут, когда все сидели за столом, Роза в длинном платье с закрытыми рукавами вышла к сватам, неся поднос с кофе.

Зейнаб и Нармин, разумеется, к угощению не притронулись, а на скорую руку достали платок и кольцо. Это сватовство изначально было не по правилам, но оно и не удивительно, если считать, что Мамедовы в этом качестве и в этом доме не впервой.

Зейнаб всучила ей кольцо в ювелирной коробочке и, завязывая платок на голове Розы, шепнула:

— Я тебя, змея подколодная, насквозь вижу: если вздумаешь с моим сыном что сделать, задушу собственными руками. Поняла? — Роза посмотрела на неё открытым взглядом, так ничего и не ответив.

Дорога обратно тянулась пыльной лентой. Жара отпустила, но асфальт ещё дышал теплом. Сёстры шли в ногу, сжав сумки на сгибе локтя. Сначала молчали, прислушиваясь к собственным мыслям и далёким голосам бегающей по улице детворы. И за первым поворотом Зейнаб первой нарушила тишину.

— Так, — она повертела головой, убедилась, что их никто не слышит, и начала собранным голосом: — Сестра, думаю, ты видишь, у нас, к сожалению, выбора нет, — жёстко прозвучало из уст Зейнаб.

Нармин почти сразу кивнула, поправляя платок.

— Это да, сестра. Мансур нам его не оставил. Он не из тех, кем можно командовать, — с одышкой от ходьбы произнесла она.

— Вот-вот! Значит, без глупостей, — Зейнаб сжала лямку сумки так, что её пальцы побелели. — Врать Мансуру рискованно было, поэтому предпринимать пока ничего не будем, — тяжело дыша, делилась с сестрой мыслями Зейнаб.

— Да! — согласилась Нармин.

— Достаточно того, что мы показали этой Хадисе свою неприязнь. Дальше надо быть тише воды. Вопрос по никаху* решённый, а вот после возьмём эту дрянь в оборот. Она у меня и пискнуть не сможет.

С этими словами они чуть замедлили шаг, чтобы перевести дух.

— Поняла, — шепнула Нармин и вытерла ладонью испарину со лба.

— Вот и хорошо, сестра… вот и хорошо… Фух, какая жара, — сетовала Зейнаб.

— Ага, и не говори… хоть бы дождь, что ли, пошёл уже, — тяжело дыша, на выдохе сказала Нармин.

— Жди, как же, пойдёт он… Не могу забыть, как эта Розка своими чернющими глазищами на меня смотрела. С вызовом, понимаешь ты… — вылупила она глаза на сестру.

— Видела-видела, сестра! — закивала Нармин.

— И с кем? Со мной? С будущей своей свекрухой? — не унималась Зейнаб. — Ах ты ж дрянь такая… ну я тебе ещё покажу! Воспитаю! — Зейнаб сжала кулак и потрясла им в подтверждение своих слов, словно клятву давала себе.

— Да! Раз её мамаша не смогла, так мы это сделаем.

— Да глаза б мои её не видели, тьфу! Но выбора нет…

— И мои тоже! Тьфу, ведьма!

— А Мансуру расскажем, что мы были любезны и приняли его выбор. Коротко и без прикрас.

Нармин на миг улыбнулась и тут же погасила радостное выражение.

— Потому что любим его, — подсказала она.

— Да, — кивнула Зейнаб. — И ещё скажем, что купили поднос со сладостями. Пахлава, чак-чак, рахат-лукум, сухофрукты. Ну как велят традиции.

— Пахлава, чак-чак, рахат-лукум, сухофрукты, — повторила Нармин как молитву. — А если спросит, как вели себя?

— Уважительно, конечно же. Про наш стёб и подколки — ни слова. И главное: ни одного плохого слова о Розе при нём больше не говорим. Ни-ког-да.

Они снова пошли быстрее. Где-то рядом донёсся звук выбиваемого ковра, и сёстры невольно стали говорить тише.

Мансура дом встретил гастрономическими ароматами, доносившимися из кухни. Он вошёл как обычно, бесшумно. Снял часы, помыл руки в ванной, а после пошёл на кухню. Задержавшись на пороге, окинул родных взглядом. Он ждал ответа, но никто не торопился его давать. Окинул глазами накрытый стол, затем перевёл их на женщин. Возникла лёгкая пауза. Мансур прошёл, сел во главе стола, после чего и мать с тёткой присоединились.

— Добрый вечер, — коротко поприветствовал он родных.

— Добрый, сынок.

— Добрый, мой дорогой племянник.

Зейнаб мягко улыбнулась, в который раз восхищаясь сыном, его мужественным видом.

— Как твои дела? — спросила она ласково.

— Всё в порядке, мам. А ваши как? — он снова окинул карим взглядом женщин.

Вопрос прозвучал нейтрально. Сам момент подсказал, что пора перейти к главному.

— Мы были у Хамаевых, — сказала Зейнаб без лишней паузы, убрав глиняную крышку с главного блюда, и положила пару половников пити* в тарелку Мансура.

— И? — в нетерпении он пристукнул столовым прибором.

— Всё прошло достойно, сынок, — аккуратно ставя ему полную тарелку с пити, спокойно произнесла мать.

Мансур едва кивнул. Вилка задела край тарелки — тонкий звон рассёк тишину.

— Как всё прошло? — набрал ложку из блюда и с удовольствием отправил горячий бульон в рот.

— Просто отлично, — подхватила Нармин, двигая к нему хлеб и острый маринованный перец. — Мы накупили полный поднос со сладостями… ради такого события не пожалели денег! — ещё больше приукрасила Нармин, чем-то, о чём они договаривались с сестрой по пути к дому. Она украдкой посмотрела на сестру, будто ждала похвалы. Та одобрительно кивнула и переняла эстафету «лжи».

— Сын, что правда, то правда, не поскупилась я, скупила все сладости: там тебе и пахлава, и чак-чак, и рахат-лукум, и сухофрукты, — без запинки добавила Зейнаб. — Всё на высшем уровне сделали.

Он ел и слушал молча и глядя пытливо на родственниц. У Нармин от его взгляда дрогнули пальцы на ложке, она опустила руки на колени и продолжила:

— Хомаевы такому родству обрадовались, что не сказать о первой нашей встрече. Ну что сказать… главное, что они изменили своё мнение и приняли сторону жениха по достоинству, — добавила она тише. — Сынок, это всё ради тебя, я… мы с сестрой принимаем твой выбор. Раз выбрал, то тебе с ней и жить, — нагло врала Зейнаб, глядя душевно в глаза сыну.

— Да, дорогой племянник. Мы ведь любим тебя безгранично и готовы на любое твоё желание, — театрально подлила сиропа Нармин.

— Хорошо. Я рад, что вы это поняли, и я вас люблю, ценю и уважаю, — сказал Мансур, зная, что родным его слова очень важны.

— Ах, мой дорогой! — прослезилась Зейнаб, проникшись редким признанием сына.

— Мам, как Роза приняла кольцо? — ровно спросил Мансур, он умел сдерживать эмоции, и всё же ему важно было это знать.

— Чуть свысока, но приняла, — Зейнаб всё же кольнула сына. — Видно было, что не по вкусу ты ей, Мансур-джан. — От сказанного его ложка застыла в воздухе, а взгляд на матери, но через секунду он продолжил свой ужин.

— Хорошо…

Чайник тихо фыркнул, говоря о том, что он вскипел, Нармин пошла готовить всем чай.

Он молча разломил хлеб, продолжая ужин, о чём-то своём думая…

— Хорошо, — сказал он тише обычного. — Готовьтесь к никаху. — Мансур вдруг резко встал из-за стола. — Благодарю за ужин.

— Как, уже? Готовиться к никаху? — неожиданно для себя, не успев прикусить язык, вслух спросила Зейнаб.

— Да. Не будем тянуть.

— А как же чай, Мансур-джан? — Нармин застыла с подносом в руках.

— Нет… чай не буду, — задумчиво произнёс он, остановившись у дверей, и добавил: — И не забудьте пригласить бабушку.

Две сестры, переглянувшись, вытаращили друг на друга глаза.

— Севду, что ли?! — спросила каркающим голосом Зейнаб.

— У меня нет других бабушек, мама, — ответил Мансур и покинул кухню.

— Аллах… — произнесла Нармин, — эта невыносимая старуха крови нам попьёт.

— Это точно, — недовольно поджала рот Зейнаб. — И не сдохнет же, старая грымза!

За несколько часов до никаха2 и свадьбы.

Зейнал с сестрой украшали комнату для молодых.

— Берись за противоположный конец простыни, чтобы ровно было, — сказала сестре Зейнаб.

— Взяла… давай на меня… ага, вот так. Как подумаю, что для этой стервы стелим белоснежные простыни, аж тошно становится, — возмущалась Нармин.

— И не говори! Будто завтра на этих простынях след от её целомудренности увидим. Тьфу!

— Ага, — разглаживая ладонями складки на простыне, соглашалась с сестрой Нармин.

— И что ему приспичило на этой потасканной девке жениться! — яростно разглаживая со своей стороны простыню, ворчала Зейнаб.

— Твоя правда, сестра, — поддакивала Нармин.

— Давай теперь одеяло застелем.

— Держу-держу, — засуетилась сестра Зейнаб.

— Ещё и в самой лучшей комнате жить будет. Одним только успокаиваюсь, что всё это, — она обвела комнату, которую они украшали, — ради моего мальчика.

— Да-да, да пошлёт Аллах долгих и счастливых лет ему.

— Ох, сестра-а… чувствую, наедимся ещё горького перца с этой ведьмой, — сказала Зейнаб, сжав губы в тонкую линию, и горестно покачала головой.

— Да убережёт нас от неё Аллах, — произнесла Нармин.

— Счастье ещё, что этой карге нездоровиться, и она не сможет присутствовать на никахе и самой свадьбе.

— Место её в джехеннемеме3.

— Да услышит твои мольбы сам Аллах, сестра, — с благодарностью ответила Зейнаб.

— Надеюсь на это, а иначе рано или поздно приедет нам жизнь отравлять…

— Это точно! Ну всё, — Зейнаб огляделась, — здесь закончили, идём. Хорошо, что приехали наши двоюродные-троюродные родственники и помогли с основными блюдами для свадьбы.

— Да, идём, сестра, посмотрим, закончили ли с приготовлением всевозможных пирожных. — И женщины покинули комнату, спустившись вниз на кухню…

К вечеру во дворе Мамедовых собралось множество родственников как со стороны жениха, так и со стороны невесты. А за воротами шептались: кто-то плевался, кто-то проклинал свадьбу и сам никах, кто-то сочувствовали Мансуру.

Невеста с родителями и близкими родственниками приехала в шикарном автомобиле, который за ними отправил Мансур.

Всё собрались и ждали имама. Он появился к назначенному времени.

Имам — невысокий, сухой, в чистой чалме. За ним шли двое свидетелей со стороны Мансура, а следом и сам Мансур в белой рубашке и чёрном свадебном костюме. Со стороны невесты такое же количество свидетелей.

Мансур поздоровался с Али крепким рукопожатием, а Хадисе уважительно кивнул. Роза вышла последней — в светлом платье, волосы убраны, фата словно лёгкое облако, накинутое на голову. Глаза опущены.

— Асалам Алейкум4, — произнёс имам и жестом указал на стулья. — Сядем.

Сели в два ряда: мужчины — лицом к имаму, женщины — чуть в стороне, но так, чтобы всё видеть и слышать. Роза села рядом с матерью, Зейнаб с сестрой. Остальные создали полукруг и слушали, как проводит имам никах. Щёлкнул чётками, и все разом смолкли.

Имам прочитал короткую хутбу5 — негромко, выверено. Затем посмотрел на Али:

— Али-ага, отдаёте ли вы свою дочь Розу в жёны Мансуру Мамедову за махр6 — триста тысяч и золотой браслет, немедленно, без отсрочки?

Зейнаб так и ахнула от озвученной суммы, и всё это при всех и вслух. Гости разом посмотрели на неё, от стыда она густо покраснела и стала обмахиваться платком.

Церемония продолжилась.

Али перевёл взгляд на Розу. Она подняла глаза. Он кивнул.

— Отдаю, — сказал он.

Имам повернулся к Розе:

— Роза, согласны ли вы выйти замуж за Мансура Мамедова за этот махр?

Возникла секундная пауза, и в этой тишине были слышны вздохи собравшихся.

— Согласна, — тихо произнесла девушка.

Имам перевёл взгляд на Мансура:

— Мансур, принимаете ли вы Розу в жёны за оговоренный махр?

— Принимаю, — сказал чётко и без паузы.

Свидетели почти синхронно наклонились к имаму:

— Подтверждаем.

Дыхание двора стало слышнее. Имам поднял ладони. Мужчины провели ладонями по лицу. Чётки имама щёлкнули дважды. Всё, брак заключён.

Имам кивнул:

— Да будет между вами добро. Пусть Аллах укрепит ваш дом.

Напряжение чуть спало. Но не ушло.

Мансур перевёл на долю секунды взгляд на Розу, затем достал ювелирную коробочку. Не демонстрируя браслет, он просто передал его Хадисе.

— Это браслет, — уточнил он. — Махр.

Хадиса открыла, и бриллиантовый блеск лёг на её ладони. Она не улыбнулась… не сейчас. Кивнула и передала дочери. Роза приняла, но не надела, а аккуратно положила рядом, на белую ажурную салфетку.

— Поздравляю, — негромко сказал имам и поднялся. Ему ответили теми же словами. Как и положено, он ушёл, а свидетелей и всех собравшихся родственников пригласили к столу. Началась свадьба…

Асалам Алейкум — мир вам.

Роза стояла посреди комнаты, облаченная в свадебное белоснежное платье. Мягкий свет, исходящий от торшеров на прикроватных тумбочках, играл на тонкой шелковой вышивке, создавая волшебные блики. Волнение охватило её: через минуту-другую он появится — тот, кого она никогда не хотела видеть своим мужем.

«Он не простит меня за то, как я с ним поступила...» — с трепетом думала Роза, готовясь к встрече с ним, теперь уже с законным супругом. Внезапно в памяти всплыли напутственные слова её матери, произнесенные накануне никаха: «Слушайся своего мужа! Забудь о глупостях типа "люблю-не люблю". Через постель ты многого добьешься. Ты ведь уже была замужем и знаешь, что мужчины при виде обнаженного женского тела становятся истинными дикарями. Позволяй своему мужу вытворять всё, что только он захочет, а сама забудь о страхах. Тогда будешь ходить в шелках, и он тебя осыплет бриллиантами. Мамедовы — богатая семья...»

Роза сделала шаг к зеркалу, но тут же остановилась, не желая видеть своё отражение. Её лицо было бледным, а глаза — расширенными от страха, смешанного с неуверенным ожиданием. Вместо этого она опустилась на край бархатной кровати и прижала ладонь к животу, где всё сжалось в тугой комок тревоги.

Она встала, как только дверь спальни открылась и из-за неё донёсся звук веселья с продолжающейся свадьбы, а затем сразу же исчез. Мансур вошёл в комнату, кратко задержав на ней взгляд, после чего снял пиджак. Проходя к креслу в центре просторной спальни, он накинул его на спинку. Его движения были неторопливыми и уверенными. Сняв галстук и расстегнув верхние две пуговицы на рубашке, он, небрежно вложив руки в карманы, приблизился к Розе. Она же стояла, опустив глаза в пол, как будто ожидая своего решения.

— Ну здравствуй, Роза, — произнёс он, пауза перед словами была ощутимой.

— Здравствуй… Мансур, — произнесла она слегка взволнованно.

— Я хочу видеть твои глаза, — коротко сказал он, и Роза подняла взгляд к нему.

— С нашей последней встречи ты стала ещё прекраснее, — добавил Мансур, глядя на неё. Роза молчала, просто смотрела на него, пытаясь понять, чего ей ждать.

Мансур потянулся к её лицу. В этот момент Роза еле заметно вздрогнула и закрыла глаза, как будто ожидая удара. Мансур почувствовал её напряжение, и его рука остановилась в сантиметре от её кожи. Всё же он нежно коснулся её щёки, провёл по ней тыльной стороной пальцев, словно проверяя на гладкость.

Роза приоткрыла глаза, осознав, что он не собирается причинить ей вред. Муж, убрав руку от её лица, потянулся за ажурной фатой, которая больше походила на лёгкий платок, свободной волной ниспадая с плеч. Она скользнула с её головы на пол.

— Расплети волосы, — произнес Мансур, и его кадык дёрнулся от волнения. — Хочу видеть, насколько они прекрасны.

Она покорно расплела свою косу. Мансур пропустил пряди между пальцами.

— На ощупь словно шёлк, — озвучил он свои мысли.

Девушка продолжала молчать, и чем дольше они оставались в этой напряжённой близости, тем сильнее в ней нарастало внутреннее волнение.

Вдруг Мансур резко отстранился, развернулся и направился к ванной. Открыв дверь, он неожиданно остановился, кинув взгляд через плечо, и велел:

— К тому времени, как я вернусь, ты должна быть раздета и ждать меня полностью обнажённой.

За Мансуром закрылась дверь, и Роза замерла, сверля взглядом то место, где только что он стоял. Девушка прикусила губу, чтобы не расплакаться: щёки горели словно после пощёчины.

Розу охватило беспокойство — её чемодан уже должен был быть здесь. Вскоре она нашла его в гардеробе.

В это время Мансур вышел из ванной с влажными, зачесанными назад волосами и в полотенце, обернутом вокруг бёдер. Роза, облачённая в длинный шёлковый халат, нервно поджимала пальцы на ногах.

— Сбрось это с себя, — произнёс он, медленно приближаясь к ней.

Не раздумывая, она резким движением, не открывая глаз, скинула халат, и он упал к её ногам.

Мансур остановился, застыв в восхищении. Его взгляд медленно поднимался с поджатых пальчиков ног к коленям, по ногам к округлым бёдрам, к гладкому треугольнику, плоскому животу и тонкой талии. Затем он направил взгляд вверх, задержавшись на высокой груди и небольших сосках, дальше скользнул к ключицам и плечам.

— Повернись, — сдавленно произнёс он.

Роза не возражала и просто выполнила требование своего законного супруга. Их расписал вызванный сотрудник ЗАГСа прямо на свадьбе, и теперь она официально стала Мамедовой.

Её стан и формы были безупречны — Мансур не мог оторвать глаз от плавных изгибов фигуры.

— Тебя словно сам Аллах рисовал. Ты до умопомрачения красива, — произнёс он, и этот комплимент, возможно, привёл бы в восторг любую другую девушку, но не Розу. Ей были безразличны похвалы и красивые слова, по крайней мере, пока что.

— Развернись, — сказал он, и она не спеша вновь повернулась к нему лицом.

— Не хочешь ничего мне сказать или спросить? Ты всё время молчишь, — подойдя ближе, он убрал с её лица прядь волос.

— Нет. Мне нечего у тебя спрашивать, — ответила Роза, и, хотя она не имела злого умысла, её слова прозвучали жёстко.

— Нечего? Хм… — он недобро усмехнулся. — Значит, ты по-прежнему считаешь меня недостойным себя? — Вспыльчивый характер Мансура воспринял её такой ответ как пренебрежение.

— Я… нет… — она попыталась оправдаться, но он дёрнул её за руку, прижимая к стене, вдавливая своим телом.

— А кто достоин? Те двое неудачников, что сейчас гниют в земле? — произнёс он сквозь зубы рядом с её ухом.

— Не смей так о них говорить! Они… — слёзы уже катились по её щекам. — Они были хорошими, добрыми людьми и не заслуживают такого отношения!

— Не заслуживают? Конечно, это я — «потный спортсмен, от которого будет вонять всё время!» Я это запомнил! — произнёс он, накрывая её распластанную на стене ладонь своей.

— Прости… прости за это! — всхлипывала Роза.

— Простить? За что? За то, что в первый же день ты пренебрегаешь своим мужем? Или за то, что смеешь нахваливать своих бывших при живом муже?!

— Я не хотела… — пробормотала она сквозь слёзы.

— Не хотела, значит… А ты знала, что твой хороший и добрый жених трахнул дочь влиятельного человека, обещая на ней жениться? Когда тот узнал об этом, то просто пришёл в бешенство. Ну что дальше было, ты знаешь.

— Это не правда… не правда! — Роза ошарашенно уставилась в стену.

— Трудно поверить, что твой «вкусно пахнущий» жених — такая гниль. А твой покойный муж…

— Хватит! Не надо… не порочь хотя бы его имя.

— Что ж, ты права, у нас всё-таки сегодня брачная ночь. Ноги раздвинь! — прорычал он, и вены на его сильном предплечье вздулись от напряжения. Рывком сорвав с себя полотенце, он швырнул его на пол. — Наверняка скучала по мужской ласке, а?

— Мансур… я прошу, давай не сегодня... Ты сейчас на взводе... Я... знаю, что была не права. Давай просто ляжем спать, а завтра поговорим, — сквозь слёзы и всхлипы попыталась уговорить его. Но Мансур уже не слышал её: его разум был сконцентрирован только на желании, пальцы уже раздвигали её чисто выбритые складки.

— Сухая... — констатировал он, после того как потрогал её. — Не возбуждаю тебя, да? — Он облизал пальцы и просунул их во влагалище жены.

— Ай! — пискнула она от неприятного вторжения в её тело. В следующую секунду его пальцы сменил твердый член, который плавно, шаг за шагом, начал раздвигать её тугие стенки. Внутри Мансура бушевали эмоции, и, хотя предохранители перегорели, он старался не причинить ей боли.

— Тихо! Прогнись… ну давай, тебя же твой бывший часто трахал, скажи… — Мансур вошёл весь и стал двигать бёдрами, небыстро, но жёстко, обхватив рукой за живот и плотнее притягивая к себе, чтобы больше чувствовать. Он не заботился о её удовольствии — слишком был на взводе. А всё эта чёртова ревность. Но Роза чувствовала против воли: она чувствовала при каждом толчке, как он задевал все чувствительные точки в её теле, и невольно прогнулась глубже, закрыла глаза, позволяя Мансуру вбиваться всё охотнее. А всё потому, что они подходили друг другу. И Мансур почувствовал, как напряжение в её теле чуть спало, а дыхание потяжелело. И он зарычал сильнее, вбиваясь в неё снова и снова.

— Роза-а... моя... моя... — хрипел он ей возле уха.

Это было похоже на животный, голодный секс, который захватил его целиком, заставляя забыть о времени и пространстве.

Тем временем за дверью, оставив гостей, стояла Зейнаб и ожидала сестру.

— Вот это подойдет? — поднявшись по лестнице, спросила запыхавшаяся сестра с кружкой в руке.

— Тихо ты! — шикнула Зейнаб. — Да, подойдёт, давай сюда, — и, схватив кружку, прижалась к стене, пытаясь подслушать.

— Ну что там? — в нетерпении спросила Нармин.

— Да тихо ты, ничего не слышно... шум какой-то неразборчивый. Вот ведь ведьма, наверное, уже нашёптывает что-то моему мальчику на ухо…

Зейнаб продолжала прижиматься ухом к холодной поверхности стены, крепко сжимая ободок кружки.

— Вот ведьма, — шипела Зейнаб. — Настраивает уже Мансура против нас... Против семьи! Ну ничего… ничего, узнает ещё, кто такая Зейнаб, — бормотала свекровь.

За стеной спальни молодых слышались приглушённые звуки — неразборчивый шорох, тяжёлое дыхание, то ли скрип кровати, то ли это было просто её воображение. Зейнаб замерла, затаив дыхание, но ничего толком не разобрала. Только обрывки: низкий голос Мансура, рычащий что-то хриплое, и, как рисовало её воображение, она слышала этот проклятый женский шёпот — тонкий, вкрадчивый, как яд, капля за каплей наполняющий душу сына.

— Ну что там? — не выдержав, прошептала Нармин, толкая сестру локтем. Её упитанное лицо, и без того раскрасневшееся от волнения и подъёма по лестнице, ещё больше раскраснелось, и лоб покрылся испариной от томительного ожидания и адреналина.

— Тихо ты! — шикнула Зейнаб, не отрываясь от кружки. — Да тут ничего не слышно толком... Но что-то она говорит, эта… Роза. — От злости её рот сжался в тонкую линию, а большие и чёрные глаза округлились. — Чётко слышу её голос — чётко! — В данный момент она выглядела не просто устрашающе, но и так, словно в неё сам дьявол вселился. — Только слов не пойму. Шепчет, паразитка, как змея на ухо. Наверняка заговоры плетёт: «Мансур, милый, твоя мать — старая карга, а тётка — интриганка»

— Вот стерва! — прошипела Нармин, будто реально услышала слова Розы.

— Ой, Нара*, если она моего сына против нас настроит… — тыльной стороной руки она вытерла испарину со лба.

Нармин кивнула энергично, её двойной подбородок заволновался. Она облизнула губы, как кошка перед сметаной, и протянула руку:

— Дай сюда, дай! Я послушаю. Я точно услышу. Это у тебя, Зейнаб*, слух уже не тот, от возраста. Ты-то на несколько годков старше меня будешь.

— И что с того? Мне всего пятьдесят три! Я, по-твоему, глухая? — возмутилась Зейнаб.

— Да дай, я уже послушаю! — не унималась Нармин.

Зейнаб фыркнула, но с облегчением оторвалась от стены — шея уже онемела от неудобной позы. Она сунула кружку сестре, бормоча сквозь зубы:

— Да на, на, слушай... Только не дыши так громко, а то весь дом услышит твоё сопение, — подколола сестру Зейнаб.

Нармин в нетерпении прижала кружку к уху и к стенке с таким энтузиазмом, что чуть не уронила её. Она прищурилась, сосредоточившись, как шпионка из тех турецких сериалов, которые они с Зейнаб смотрели по вечерам. Прошла секунда, вторая... Её брови сдвинулись, губы зашевелились беззвучно.

— Ну? — не выдержала Зейнаб, еле сдерживая нетерпение. — Что там? Говорит она? Что слышишь?

Нармин мотнула головой не отрываясь:

— М-м-м... Ш-ш-ш... Подожди...

Зейнаб не утерпела — подалась ближе, заглядывая сестре через плечо. Её собственные фантазии уже разыгрались: она видела, как Роза, обнажённая и коварная, склоняется над Мансуром, шепча: «Я — твоя королева и хозяйка в этом доме!» От этой картины кровь вскипела в жилах.

— Да кровать-то не здесь! Поэтому ничего и неразборчиво, — вдруг прошептала Нармин, отрываясь на миг и сдвигая кружку чуть правее по стене. — Чуть-чуть дальше надо... Вот мы дурочки, столько времени потеряли. Они, скорее всего, уже все свои брачные дела закончили.

— Так, конечно, что там заканчивать, две минуты — и готово, чай, не девочку в дом привёл, — недовольно пробурчала сестра. — Сдвинься, я попробую ещё...

Зейнаб, не раздумывая, выхватила кружку и сама прижалась теперь уже в новом месте — у самого угла стены, где, по её прикидкам, должна была стоять кровать. Она затаила дыхание, вслушиваясь изо всех сил. Шорох... Стоны? Нет, это точно шёпот Розы.

— Вот же гадство! Ничего... ничего не слышно! — наконец взорвалась она. — Чёртова стена, как из бетона!

Нармин, тоже психанув, схватила сестру за локоть.

— Пошли отсюда! Всё равно ничего не слышно, зря только старались. Идём, пока нас не хватились гости.

И тут, как по заказу, снизу донёсся громкий голос — дядя Кямран, брат покойного отца Мансура, зычно позвал обеих:

— Зейнаб! Нармин! Где вы пропали? Айнур спрашивает, куда вино пропало, или в этом доме оно в ограниченных количествах? Гости сохнут! — весело выкрикнул он и засмеялся.

— Ой, мамочки! — зашептала Зейнаб, побледнев. — Пойдём, пойдём, быстро! А то нас ещё застукают здесь — скажут, сплетничают как кумушки!

Они засуетились, как два перепуганных куренка. Зейнаб, полноватая женщина с широкими бёдрами и тяжёлой поступью, схватилась за перила лестницы, чтобы не споткнуться, а Нармин, не уступающая сестре ни в сантиметре, ни в килограмме, вцепилась в перила по другую сторону. И хоть и неуклюже, но быстро обе спустились и влились в разгар свадебного гула, в толпу гостей, сияя фальшивыми улыбками, будто ничего и не было. Только забытая кружка осталась лежать наверху.

Мансур всё ещё прижимался к Розе сзади, его бёдра плотно вдавливались в её округлые ягодицы, а член, пульсирующий в тепле её тела, не спешил покидать лоно. Роза стояла, упираясь ладонями в прохладную стену, но с обратной стороны от любопытных ушей Зейнаб и Нармин, и её собственное дыхание вырывалось рваными всхлипами, сбиваясь с ритма его тяжёлых, хриплых выдохов. Мансур обвил её талию одной рукой, пальцы впились в нежную кожу с такой силой, что завтра на ней расцветут синяки — следы его собственнической хватки, как клеймо на шелковистой коже жены. Лицо Мансура уткнулось в её распущенные волосы, он шумно втягивал воздух, словно утоляя жажду после долгой тренировки. Волны оргазма ещё отдавались в мышцах, заставляя его в этом напряжении сжимать пальцы, а тело Розы отзывалось невольной дрожью.

Они замерли так, в этой первобытной близости, где мир сужался до их двоих: её спины, прижатой к его мощной груди, и его рук, что удерживали и сжимали её тело. Роза чувствовала спиной, как сердце Мансура бьётся мощно и неукротимо, странно для неё самой, но Розу это заставляло чувствовать себя под защитой.

Он был её мужем теперь, по закону, но в душе... в душе ничего не шевельнулось, кроме усталого эха чужой ярости. Просто факт: с этого дня она его — навсегда.

Мансур медленно открыл глаза и, не говоря ни слова, начал выходить из неё — плавно, с характерным звуком влажного тела, когда их тела разъединялись. Роза почувствовала, как тонкая, тягучая струйка спермы стекала по внутренней стороне её бедра, оставляя горячий, липкий след, как напоминание о его вторжении. Он отстранился и неторопливо пересёк просторную спальню. Она осталась стоять прижатой ладонями к стене, только скосила взгляд в его сторону через плечо.

Мансур был похож на хищника после охоты, где каждая мышца перекатывалась под загорелой кожей — от трапеций, напряжённых как тетива, до спортивных ягодиц, что упруго сжимались с каждым шагом. Роза смотрела, не в силах отвести глаз, — женщина в ней не могла не признать эту первозданную красоту, эту силу, что только что владела ею. Но сердце оставалось холодным: он был мужем, да. Только мужем и не более.

У кресла он нагнулся, подхватывая свою рубашку — белоснежную, сшитую на заказ для свадьбы из тончайшего дорого хлопка.

Тело Мансура было шедевром — широкая грудь, усеянная каплями пота, узкая талия, переходящая в мощные бёдра Член ещё стоял и покачивался при ходьбе: полутвёрдый, набухший венами, с блестящей каплей спермы на кончике, что дрожала как роса и вот-вот сорвётся. Роза резко отвернулась, когда он развернулся и пошёл обратно.

Он встал сзади и опустился на корточки. Роза почувствовала, как его горячее дыхание коснулось кожи, и замерла прислушиваясь. Мансур прошёлся рубашкой по бедру жены снизу-вверх, стирая на нём следы спермы. Она вздрогнула от этого прикосновения, от внезапной заботы, что пряталась за его грубостью. Он встал и невзначай коснулся её ноги налитым членом, и она поняла, что он снова готов взять её! Небрежно отбросил запятнанную рубашку в сторону, пульсирующий от желания член качнулся при движении, а в следующую секунду его руки — сильные, неумолимые — подхватили Розу на руки. Она пискнула от неожиданности, инстинктивно закрыв лицо ладонями, не в страхе того, что он её ударит, нет, она уже поняла, муж не причинит боли просто так. Это сработал подсознательный рефлекс, выработанный годами насмешек и побоев от чужих языков и рук. Словно щит из плоти, за которым пряталась девочка, которая жила в ней. Сердце забилось в бешеном ритме, но она не сопротивлялась — просто замерла в его объятиях, чувствуя, как он несёт её через комнату так легко, словно она ничего не весила.

Кровать встретила их мягко, но Мансур опустил её неосторожно — почти бросил с рыком в груди, что выдавало его сексуальный голод. Он не насытился ею: жажда горела в венах, член стоял колом, требуя новой разрядки. Роза откинулась на подушки и прохладные простыни. Она инстинктивно поджала колени и скрестила лодыжки, а рукой попыталась прикрыть грудь — бесполезный жест стыда в этой обнажённой реальности. Мансур стоял у края, не отводя от жены глаз: тёмные, полные огня, они жадно скользили по её телу — по изгибу бёдер, по трепещущему животу, по соскам, что напряглись под его взглядом.

На тумбочке стояла бутылка минералки. Мансур схватил её одним движением, вскрыл крышку и с тихим шипением выпустил газы. Оба смотрели друг другу глаза в глаза: он — в её расширенные, ошеломлённые, она — в его хищные, немигающие. Он пил жадно, большими глотками, кадык дёргался при каждом глотке, что-то первобытное было в его действиях. Пара капель сорвалась, скользнув по подбородку на грудь.

Утолив жажду, он с шумным стуком вернул бутылку на место и вытер рот тыльной стороной ладони — грубо, по-мужски, не разрывая зрительного контакта. Роза задышала чаще: грудь вздымалась волнами, выдавая смятение, а в глазах мелькнуло некое удивление. «Неужели он не насытился…» — мелькнул вопрос в мыслях, ответ на который она прочитала в его глазах.

Без слов он забрался на кровать, прогнув матрас под своим весом, без сопротивления убрал её руки, жадно нападая на полную грудь, по-хозяйски сжал в своих больших ладонях и жадно припал ртом к её соскам, кусая и оттягивая их зубами. Розе пришлось прикусить нижнюю губу оттого, что дикарство мужа посылало импульсы в её теле, и она с трудом сдерживала стоны. Следующим действием он раздвинул ее бёдра коленом и, просунув ладонь между ног, провёл пальцами по гладкой, нежной плоти промежности лёгким, дразнящим касанием, что разожгло искру в ней против воли, и она задрожала. Подтянул её ближе на себя, ягодицами на колени, и вошёл одним мощным рывком, заполняя целиком, до упора. Роза выгнулась дугой, спина оторвалась от простыней, а из горла вырвался стон — хриплый протяжный, когда он задел самую глубину, ту точку, где боль таяла в экстазе.

Он взял её жёстко, без прелюдий, толчки были как удары — вбивался, ещё и ещё… ритмично, неумолимо, его бёдра врезались в неё со шлепком кожи о кожу, при этом Мансур не сводил с Розы взгляда. Её приоткрытый рот, закатившиеся в блаженстве глаза и выгнутая спина с удовольствием встречали его жёсткие толчки… Она цеплялась за его плечо, вонзив свои ногти. Всё кричало: «Мне хорошо!»

— Тебе нравилось с ним так же, как со мной? — не выдержал Мансур, задав вопрос, который крутился в его мыслях. Она напряглась, открыла затуманенный взгляд, поймав его глаза на себе.

— Не надо, — прошептала она и, снова отдавшись его грубым ласкам, закрыла глаза, откинув назад голову.

Мансур, сжав рот, продолжил мощные фрикции бёдрами, его ягодицы напрягались при каждом натиске — стальные, сжатые в комок силы, с которой он вонзал член. Капля пота прочертила дорожку от виска и зависла на скуле. Дельтовидные мышцы на плечах бугрились от усилий. Роза стонала громче — это было слишком, невыносимо хорошо, и она не понимала, как её тело предаёт разум, откликаясь на грубые ласки.

Он почувствовал… как она сжимала его изнутри, и это разожгло в нём зверя: толчки ускорились, стали глубже, яростнее, он вбивался в неё, рыча сквозь зубы, мышцы плеч вздулись венами, а руки впились в её бёдра, удерживая на месте.

Они взорвались вместе — она первой, с криком, что сорвался в хрип, тело содрогнулось в конвульсии, он последовал за ней спустя доли секунды, изливаясь внутрь с низким животным рыком. Мышцы живота сократились в спазме, а спина выгнулась в финальном рывке. Мансур замер над ней, тяжело дыша, — пот стекал по спине тоненькой струйкой между лопаток, щекоча кожу. Пульсирующая тишина возникла между ними, они слышали лишь своё тяжёлое дыхание.

— Теперь ты моя, Роза… только моя.

Она открыла глаза и поймала его взгляд.

— Я чёрная Роза, — с некой грустью произнесла охрипшим голосом.

— Чёрный мой любимый цвет, — произнёс он без промедления и слизал испарину над её верхней губой.

Утро ворвалось в спальню мягким золотистым светом, просачиваясь сквозь полупрозрачные шторы и ложась лучами на смятые простыни. Мансур проснулся первым. Этой ночью он брал Розу трижды: жадно, без оглядки, впиваясь в её тело, пока она не задрожала в его руках, не выгнулась под ним с тихим, срывающимся стоном. И всё равно — не насытился. Желание, разожжённое ревностью и годами тайных фантазий, жгло его изнутри как неугасающий огонь.

Мансур повернулся на бок, глаза сразу нашли её, Розу — спящую, свернувшуюся калачиком, обнажённую и уязвимую под тонким одеялом, что сползло до бёдер. Её волосы разметались по подушке тёмным ореолом, губы чуть приоткрыты, а на плече уже проступал лёгкий след от его зубов — вчерашний укус, оставленный в порыве страсти. Мансур приподнялся на локте, и рука сама потянулась к ней. Обвив её талию, потянул ближе — медленно, но настойчиво, вдавливая в себя. Он, не сдержавшись, толкнулся бедрами — твёрдым, пульсирующим членом, что уже встал, требуя своё.

— Роза... — прошептал он хриплым после сна голосом. Коснувшись губами её плеча, слегка прикусил кожу, оставляя на нём новый след — небольно, но достаточно, чтобы разбудить. Снова подался пахом вперед, натиском вдавливая в её бедра несгибаемый член. Мансур скользнул рукой ниже, по гладкому животу. Желание накатило волной: он хотел её снова, прямо сейчас, в этом утреннем свете, чтобы увидеть, как глаза Розы распахнутся от шока и удовольствия, как она сдастся ему, мужу, полностью.

Но Роза спала безмятежным сном — вымотанная за ночь, она даже не шелохнулась. Её дыхание оставалось ровным, грудь вздымалась в такт, а ресницы не дрогнули под его прикосновениями. Мансур замер, прислушиваясь к этому ритму, и вдруг усмехнулся — тихо, с лёгкой иронией над собой. «Вымотал жену», — подумал он отстраняясь. Ещё миг он смотрел на неё, борясь с собой, а потом откатился на край постели и встал. От напряжения мышцы перекатывались под кожей, а член, тяжёлый от неудовлетворения, покачивался при каждом шаге. Он пересёк комнату, чувствуя, как воздух холодит разгорячённую плоть, и скрылся в ванной, плотно притворив дверь.

Холодный душ ударил струями — ледяными, обжигающими, — и Мансур встал под них, запрокинув голову. Вода стекала по торсу, смывая желание, ему понадобилась целая минута, чтобы оно отступило, сменившись терпимой пульсацией. Только тогда он включил тёплую воду, намылил тело и жёсткой мочалкой прошёлся по груди, по бёдрам. Вышел, запахнув на узких бёдрах полотенце и чувствуя себя заново рождённым, но всё ещё голодным.

Стоя перед зеркалом и вытирая кудрявые волосы, он разглядывал своё отражение: на смуглой коже красовались следы царапин от ногтей Розы. Взгляд скользнул к двери спальни, и он вошел бесшумно, чтобы не разбудить.

Роза всё так же спала — свернувшись, с рукой под щекой, одеяло сползло, обнажив изгиб спины и ягодиц. Мансур замер у края кровати с влажным полотенцем на голове, смотрел на неё — долго, жадно, словно пытаясь запечатлеть в памяти этот миг. Он собирался на тренировку. Но в голове крутилось одно: «Она — его жена». По закону, по плоти, по той ночи, что связала их крепче любых клятв.

В какой-то момент он передумал и вместо спортивного костюма достал из гардероба свои белые чинос7 с поло, надел их под чёрные мокасины и вместо тренировки отправился в город в магазин.

Шесть лет назад.

Мансур стоял в тени старого дуба, прислонившись плечом к шершавому стволу. Он только что закончил тренировку и примчался к школе. Подняв руку, бросил взгляд на часы, отсчитывая минуты до конца уроков. Уже неделю он провожал её до дома: незаметно, на расстоянии, шагах в десяти, чтобы не спугнуть, но достаточно близко, чтобы уловить лёгкий аромат её сладковатых духов и дать понять, что она ему интересна. Сама Роза уже знала, что у неё на одного поклонника стало больше. Она чувствовала, когда он ходил за ней, но никогда не оборачивалась, не замедляла шаг, в её осанке — в чуть выпрямленной спине, в том, как она поправляла платок на голове, — была заметна горделивость и неприступность.

Звонок прозвенел резким звуком, и школа ожила: хлынул поток девчонок и мальчишек, смех, крики, рюкзаки. Мансур выпрямился, и сразу же цепким взглядом выхватил её в этой толпе. Роза. В лёгком платке цвета слоновой кости, что ниспадал мягкими складками на плечи, обрамляя лицо, словно лепестки вокруг сердцевины цветка.

Она была не просто красивой — она была той, от кого перехватывало дыхание: миндалевидные глаза цвета лесного мёда, полные губы, что изгибались в улыбке, когда она щебетала с подругами, и эта грация, что делала её выше, чище остальных. В посёлке платки носили не многие — лишь те, кого матери приучали с детства к скромности, к вере. Роза была одной из них. И Мансур... он не мог отвести глаз. Образ её в целом притягивал парня, как тайна, которую хочется разгадать. Она казалась ему недостижимой жемчужиной в ракушке, и от этого сердце билось чаще.

Сегодня был последний урок перед каникулами, все предвкушали и болтали об этом, о реке, о ярмарке.

Роза распрощалась с подругами, махнув им рукой у ворот школы. Она поправила лямку рюкзака на плече, вздохнула, оглядывая пыльную улочку, и пошла своей тропой: узкой, длинной, петляющей между гущей деревьев. Домой.

Мансур оторвался от дерева и двинулся следом — на несколько шагов позади, спортивная сумка висела на одном плече. Он шёл спокойно, но в душе нервничал и собирался подойти к ней именно сегодня. Парень знал, что Роза заметила его присутствие с первого дня, как он впервые провожал её на расстоянии до дома. В свои двадцать восемь он повидал немало девушек, но все они были для него лишь интрижками, ничего серьёзного, а тут он однажды увидел её, и она сразу стала для него мечтой. Мансур увидел в ней жену… мать его будущих детей.

Собравшись с силами — не слабость это была, нет, это было как финальный рывок — он ускорил шаг и поравнялся с ней.

— Здравствуй, Роза, — произнёс он мягким голосом.

Она остановилась, обернулась — медленно, как будто ждала этого, и её глаза встретились с его: спокойные, но с искрой любопытства. В посёлке все знали всех: Мансур, сын Мамедовых, борец, и ещё он очень нравился местным девушкам. Кто-то сказал Розе, что он гуляет вольно с легкомысленными, доступными на разные утехи девушками, одним словом — бабник. Поэтому она знала, кто все эти дни провожал её. И уже заранее его недолюбливала.

— Здравствуй... Мансур, — ответила она, остановившись, и в голосе не было ни удивления, ни испуга, только лёгкая прохлада.

Он улыбнулся — той улыбкой, что обычно разряжала воздух, — не вторгаясь в личное пространство Розы, но заполняя его своим присутствием.

— Позволь проводить тебя до дома. Не хочу, чтобы ты шла одна — дорога длинная, а вечер уже.

Роза посмотрела на него — долго, изучающе, — и покачала головой.

— Нет. Не позволю.

Мансур замер, брови сошлись — не в гневе, а в искреннем недоумении. Воцарилось лёгкое молчание, и было слышно, как вокруг шиповника, который рос буквально повсюду, жужжали пчёлы.

— Почему же? — разорвал тишину Мансур. — У меня серьёзные намерения.

— Мне это неважно, я не хочу, чтобы ты меня провожал, — отрезала она, обозначая чёткие границы. — Иди своей дорогой, Мансур, и больше не подходи!

Это было первое «нет» — резкое, как пощёчина, но он не отступил сразу. Были ещё попытки: он поймал её у ворот школы после экзаменов, с букетом алых роз, купленных по пути. И услышал новый отказ: «Не подходи ко мне. Я сама дойду. И ты мне не интересен». Она не злилась, не кричала — просто отшивала и шла дальше не оглядываясь. Мансур чувствовал, как это жжёт его внутри.

Тогда он решил доказать ей свои намерения по-взрослому и поговорил с матерью и тёткой. Но и те получили от Хамаевых жёсткий отказ, как и от самой Розы.

Мансур был раздавлен: он искренне влюбился в Розу, а она его в грубой форме отшила, как рассказали ему мать и тётка. А они всё рассказали, да ещё и приукрасили.

Он встретил её снова случайно и задал вопрос, который его мучил:

— Почему ты мне отказала? — спросил он прямо, глядя ей в глаза. — Считаешь меня неподходящей партией? Или я для тебя недостаточно хорош? — внутри него разгоралось пламя, но он сдерживал гнев.

Роза подняла взгляд — медленный, безразличный. Только усталость, смешанная с раздражением, что копилось в ней после их встреч.

— А тебе не понятно разве? Ты мне надоел, Мансур. Твои ухаживания — ни к чему. Ты мне не нравишься, вот и всё. И такого, как ты, мужа я себе не хочу и никогда бы не пожелала.

Слова больно ударили по нему: он ожидал сопротивления, но не такого — не от этой девушки, что в его воображении цвела, как нежный цветок в саду, хрупкий и манящий. Лицо его застыло, глаза прищурились — эго в нём взыграло.

— А какого видишь? — вырвалось у него с вызовом, он решил идти до конца.

Она грациозно убрала локон с лица и, посмотрев ему в глаза, решила поставить на место раз и навсегда.

— У меня муж будет богатый и бизнесмен, а не такой, как ты.

— Меня тоже уважают, — не сдавался Мансур, глядя на неё тяжёлым взглядом.

— И кто же? Такие же спортсмены, как и ты? — приподняла она брови в вопросе.

— А чем плохо? — сощурил он глаза.

— Да от тебя всегда потом воняет за километр… тебя как не встретишь — ты всегда в спортивной форме и со спортивной сумкой, — она окинула его взглядом, — даже сейчас. Нет… ты не мой вариант, я не люблю спортсменов. Не ходи за мной больше. Никогда. Найди себе другую, — сказала она и, не медля больше ни секунды, обошла его и ушла.

У Мансура потемнело в глазах, он не мог поверить, что это прозвучало из её уст, а в ушах ещё долго отдавалась колкая фраза: «От тебя всегда потом воняет».

Он, тот, кто был готов дать ей весь мир, — вдруг стал для неё вонючим спортсменом…

Роза проснулась от луча солнца, который пробрался сквозь тонкие шторы и заиграл бликами в её глазах, отбрасывая тени от ветвей деревьев за окном. Они настойчиво пробуждали её, словно мягкие, но упрямые пальцы. Тело ныло — сладко, но утомлённо, — каждый мускул ещё хранил в себе воспоминания о вчерашней ночи, которая обрушилась на неё подобно урагану, внезапному и неумолимому, без всякого предупреждения. Она моргнула несколько раз, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна, и инстинктивно потянулась рукой в сторону — туда, где, по её ожиданию, должен был лежать Мансур, тёплый и такой далёкий, нелюбимый. Но рука встретила пустоту. Только смятая и ещё хранящая тепло простыня, измятая в беспорядке. «Уже ушёл... и хорошо, наверное», — пробормотала она тихо, с лёгкой горечью в голосе. Роза медленно села в постели, подтянув одеяло к груди, словно пытаясь укрыться от внезапной уязвимости, и оглядела комнату: в ней царила глубокая тишина, воздух всё ещё был пропитан их общим запахом — мускусным, тяжёлым, таким интимным, как эхо той брачной ночи, что только что миновала.

Она закрыла глаза, и слёзы — солёные, усталые от пережитого — защекотали веки, готовые вот-вот скатиться по щекам. «Аллах...» — прошептала она тихо, почти беззвучно, как молитву, которая слетает с губ в момент самой глубокой слабости, когда слова становятся единственной опорой. И в тот же миг на Розу разом накатили воспоминания о прошлой ночи. Они хлынули, будто мощная волна, накрывая с головой, не давая ни вздохнуть, ни отстраниться: эта первая брачная ночь, которая должна была быть нежной и трепетной, как те ночи, что были у неё с ныне покойным мужем Саидом, полные заботы и тихой любви, а вместо этого обернулась... Мансур... Он был неумолим, как сама судьба. Его руки были повсюду — сильные, требовательные, не знающие сомнений, — а тело двигалось с такой первобытной силой, вбиваясь в неё снова и снова, настолько глубоко и ритмично, что Роза задыхалась от каждого толчка, чувствуя, как мир сужается до их двоих.

«Он брал меня не как муж, а как завоеватель — жадно, без передышки, без единой паузы для нежности. Аллах... что же это было... я помню даже, как он шептал своим хриплым, низким голосом моё имя, пока я не... Не могу поверить до сих пор, мне нравилось всё то, что он со мной делал, каждое движение, каждый вздох...» Её щёки вспыхнули горячим румянцем, а рука невольно скользнула ниже, к животу, где ещё пульсировало и ныло от его натиска — сладкая боль, как напоминание о той безудержной страсти. «Как... как он смог так разжечь во мне желание, ведь я его не люблю? Без слов, без ласки, просто... врываясь в меня, как с дикой жаждой», — думала она, сидя в постели, и губы её дрогнули в странной смеси стыда и того запретного жара, что разгорался внутри заново, несмотря ни на что. Роза закрыла лицо ладонями, сморщив лоб в отчаянной попытке отогнать эти воспоминания, которые вспыхивали в её голове яркими, неконтролируемыми образами, словно искры от костра. Резко сбросив одеяло с обнажённого тела, она схватила плед, небрежно брошенный в кресло у окна, укуталась в него наспех и побежала в ванную, бормоча вполголоса с ноткой паники: «Что обо мне подумает свекровь... Боже, только не это...»

После душа Роза не стала медлить и быстро привела себя в порядок: тщательно вытерлась полотенцем, расчесала влажные волосы, надела лёгкую голубую тунику, которая мягко обтекала фигуру, и подпоясала талию тоненьким ремешком из мягкой кожи, подчёркивающим её стройность. Затем она заплела тугую косу, аккуратно уложив её на затылок, покрыла голову платком в тон тунике — скромным, но изящным, с тонкой вышивкой по краям, — и, наконец, переключила внимание на кровать: сменила простыни, найдя в шкафу свежие, а использованные отнесла в корзину в ванную. Заправила постель, разгладила смятые простыни и одеяло, стараясь стереть следы той бурной ночи, чтобы ничто не выдавало её утреннего смятения. Только после этого она покинула комнату, тихо прикрыв за собой дверь, боясь потревожить громким звуком домочадцев.

Роза спустилась по ступенькам лестницы с осторожностью, ступая мягко, бесшумно, почти на носочках. Сердце волнительно стучало в груди при воспоминании о свекрови, о тех угрозах, что сыпала она на неё во время сватовства. Роза тогда уже поняла — эта женщина жизни ей не даст, будет мучить по разным мелочам, выискивая каждую ошибку.

Она замерла на миг у подножия лестницы, прислушиваясь к отдалённым голосам, что доносились из глубины дома, и, собравшись с духом, пошла на их звук.

Голоса нарастали, становясь громче и отчётливее, и Роза замедлила шаг, остановившись перед открытыми дверями кухни. Она прижалась плечом к прохладной стене коридора, затаив дыхание, чтобы не выдать себя ни единым шорохом. Женщины внутри обсуждали именно её — тон их голосов был пропитан ядом, маскируемым под заботу о семейных делах, и Роза почувствовала, как щёки заливает жар стыда и гнева.

— Ну ты подумай, уже восемь часов утра, а она всё спит как ни в чём не бывало! — шипела Зейнаб злобой и недовольством. Она яростно убирала в буфет, звякая перемытой посудой, которую только что вытерла её сестра. — Интересно мне это, что за невестка такая? Лентяйка чистой воды! Вчера, вообще-то, её свадьба была, гости разошлись за полночь, а она? Должна была меня уже с утра встретить с чистой, начищенной посудой, кофем, чаем заваренным, всем на столе разложенным! Нет, чтобы встать пораньше и показать, какая она хозяйка, так нет же... дрыхнет себе в своей комнате, как королева в гостях у подруг. Бездельница!

— Ага, и не говори, сестра! — подхватила Нармин, как всегда, верная союзница, и даже подлила масла в огонь, чтобы раздуть пламя. Её голос был с той же язвительной интонацией, что и у Зейнаб. — Она должна была уже и двор весь замести, и полы натереть, и стирку развесить! А то сидишь тут, ждёшь от неё хоть какого-то толку...

— Да, сестра, ты права, — вздохнула Зейнаб, на миг смягчая тон, но в нём сквозила горечь. — А мой Мансур уехал с утра пораньше, вкалывает на тренировке, потеет, чтобы потом медали золотые с чемпионатов привезти, семью кормит своим потом и кровью, а эта... эта Роза! Будет только лежать и думать, наверное, что здесь курорт какой-то… Не тут-то было, я её научу уму-разуму.

Роза стояла в коридоре, прикрыв ладонью рот, она буквально не дышала, чувствуя, как воздух густеет от напряжения, и собиралась с силами, чтобы войти. Ждала, когда женщины наконец перестанут обсуждать её за глаза, когда их язвительный поток иссякнет, но они всё не смолкали — напротив, распалялись сильнее, перебрасываясь репликами, и каждая фраза жгла Розу изнутри.

— Да ты вспомни, когда я выходила замуж, разве могла себе такого позволить? — возмущалась Зейнаб, её голос взвился выше, полный праведного гнева. — Я с рассвета на ногах была, гостей обслуживала, дом в идеале держала, а свекровь моя? Ох, не дай Аллах такой… — театрально подняла она руки к небу.

— Да что ты, сестра, что ты! — запричитала Нармин, качая головой с притворным сочувствием. — Эта твоя стерва — свекровь столько крови попила у тебя в те времена, вай — вай, бедная ты моя, сколько слёз пролила, сколько нервов потратила на эту ведьму!

— И не говори... — простонала Зейнаб, покачав головой, и в кухне на миг повисла лёгкая пауза — слышался лишь тихий звук посуды, которую они переставляли, и лёгкое позвякивание ложек. Роза решила: «Пора», — и вышла из укрытия, обозначив себя, уверенной походкой, хотя внутри всю трясло от нервов.

— Доброе утро! — поздоровалась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, но нервозность выдавала себя: она непроизвольно сжала руку у бедра в кулак, впиваясь ногтями в кожу до лёгкой боли, чтобы удержать себя от дрожи. Обе женщины были одеты в чёрное — словно вчера не свадьбу гуляли с музыкой и танцами, а похороны справляли. Их глаза, подведённые тёмными тенями, смотрели на Розу с холодным презрением.

— О... смотрите-ка, кто проснулся наконец-то, — протянула Зейнаб саркастически, медленно поворачиваясь к сестре, и кивнула в сторону невестки, указывая на неё пальцем. — Глянь, Нар, нарядная какая… вырядилась, не иначе как на отдыхе себя чувствует, слышь? Туника эта, платочек — прям принцесса! А чего ты рано так проснулась? Уже до обеда и спала бы, невестушка милая, никто бы и не заметил.

— Ахаха! — Нармин от сарказма сестры прыснула смехом, прикрыв рот рукой, но в глазах её плясали ехидные искры. Роза не стала обращать внимания на эти оскорбления — она знала, что в их посёлке эти две женщины слывут главными сплетницами и склочницами. Роза просто сделала шаг ближе, стараясь сохранить достоинство.

— Позвольте, я вам помогу, — произнесла она тихо, но твёрдо, протягивая руку к стопке посуды на столе, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу и показать, что не сломлена.

— Помогу-у? Ты слышала, Нар? — Зейнаб аж поперхнулась от удивления, её брови взлетели вверх, а губы искривились в насмешливой гримасе, полной недоверия и злобы.

— Ага... А чему это ты собралась помогать, а? — подхватила Нармин, скрестив руки на груди и наклонив голову набок, её тон был пропитан издёвкой, словно она разговаривала с ребёнком.

— Да! Нармин уже всё перемыла, пока ты там в сладких снах витала, — добавила Зейнаб, энергично жестикулируя руками, указывая на чистую посуду.

— Иди лучше двор замети, нечего здесь околачиваться, бездельница, — отрезала Зейнаб напоследок, махнув рукой в сторону двери, словно отгоняя назойливую муху.

Роза проглотила обиду — она встала ей поперёк горла, но отступать было некуда. Кивнула молча, опустив глаза.

— Хорошо. А где я могу взять веник и совок? — спросила она ровным голосом, хотя внутри всё кипело от несправедливости. Она первый день в этом доме, и уже такой натиск со стороны свекрови и её сестры Нармин.

— В сарае все принадлежности найдёшь, там же лопата и грабли, если что, — буркнула Нармин, не глядя на неё, и повернулась спиной, делая вид, что занята.

Роза не рискнула переодеться — не хотела давать им повод для новых насмешек над её «ленью» или «медлительностью», — так и пошла убирать двор в своей голубой тунике. Она вышла во двор, где утреннее солнце уже светило вовсю, золотя пыльные дорожки и клумбы с цветами, и взялась за дело с упорством.

— Смотри там, между дорожками у клумб тщательней убирай, приду проверю потом, всё ли как надо! — крикнула ей приказным тоном вдогонку свекровь из окна кухни.

Роза приостановилась на миг, закатила глаза к небу, где плыли лёгкие облака, и прошептала тихо, почти беззвучно, обращаясь к единственному, кто мог услышать: «Аллах, дай мне сил... Я уже чувствую — эта женщина хуже, чем моя первая свекровь, она меня просто сломать хочет, по кусочку».

Мансур после утреннего шопинга мчался домой. На его сиденье красовался огромный букет роз нежно-розового оттенка, благоухая на весь салон, а рядом лежала плоская квадратная ювелирная коробочка. Внимательно следя за дорогой, он улыбался, его мысли вихрем крутились вокруг Розы и их первой близости. Он хотел, чтобы она смотрела на него с любовью в глазах. И больше всего боялся, что за всю жизнь так и не увидит этого.

— Чёрт! — выругался он вслух и продолжил мысленно: «Не стоило вспоминать её бывших, этих идиотов». Но, как выяснилось — и на удивление самого Мансура — он оказался ревнивцем. И всякий раз, когда вспоминал о бывших Розы, бесился, зная, что она предпочла его этим ублюдкам, и плевать ему было, что они ныне покойные. Если о женихе он не удержался и рассказал — о чём сегодня искренне сожалеет, — то раскрывать правду о том, что её муж жил двойной жизнью, точно не станет.

Он видел Саида, мужа Розы, за полгода до его смерти в Питере. В тот момент Мансур был там на соревнованиях, и за день до отъезда решили с парнями посидеть в кафе. Вот тогда-то он его и увидел — нежно воркующего с беременной блондинкой за столиком. И понял, что у этого ублюдка есть семья, о которой он на родине утаил. Потому что многие семьи в Азербайджане живут по принципу: ты можешь гулять сколько угодно, но жениться — только на своей. Мансур в первую минуту, когда осознал, что тот живёт на две семьи, готов был Саиду разбить лицо, но обуздал свой дикий нрав, понял — этим он только напугает беременную женщину, сидевшую рядом с Саидом и глядевшую на него любящими глазами. Поэтому быстро покинул кафе, дабы уберечь себя от соблазна спросить с ублюдка по полной.

Мансур подъехал к дому и припарковался у ворот. Обошёл машину, взял с пассажирского сиденья благоухающий букет и ювелирное украшение. «Надеюсь, ей понравится», — размышляя, он пошёл к калитке.

— Доброе утречко тебе, Мансур джан! — выкрикнула соседка через дорогу и, заметив в его руках огромный букет, тут же поспешила к нему. Он обернулся на оклик.

— Доброе, Гульнара, — поприветствовал Мансур её.

— Не устаю восхищаться, какого же всё-таки красивого и достойного парня воспитала Зейнаб, — улыбалась соседка, глядя на высокого и крепкого Мансура, но взгляд то и дело стрелял на букет и ювелирное украшение.

— Благодарю, Гульнара. Передавайте привет родным, — сказал Мансур, дав понять, что он торопится, и уже повернулся, чтобы открыть калитку, но от Гульнары не так просто уйти.

— Конечно, передам. А ты букет-то чего купил, у Зейнаб что, клумбы завяли? — вскинула она в любопытстве брови.

— Нет. С клумбами всё в порядке, — сдержанно ответил он, медленно обернувшись, продолжив сжимать ручку от калитки, за которую успел схватиться.

— Вах! Жаль мне тебя, Мансур джан, ты ж на моих глазах рос. Погубит она тебя, как пить дать, погубит! — сказала соседка и посмотрела на него с сочувствующим видом. Мансур понял — речь о его жене и полностью обернулся к соседке.

— Я вам скажу по-доброму и только раз: если услышу, что вы или кто-то другой будет чернить мою жену, пеняйте на себя, — хмуро предупредил её.

— Да что ж ты такое говоришь, да разве ж я тебе плохого хочу? Весь посёлок же знает, кто такая эта Розка.

— А ну не сметь, — рыкнул Мансур. — Роза — моя жена, запомните раз и навсегда. Я всё сказал, — он резко развернулся и открыл калитку, рванув её на себя.

— Не сердись на меня, Мансур джан, я ж это для тебя… — но слова соседки утонули, растворившись в воздухе, и он её уже не слышал.

Дойдя до середины двора, остановился, заметив движение у клумб. Увидел, что это его жена, и, нахмурившись — больше от удивления — неторопливым шагом пошёл к ней, будто не мог поверить, что это действительно Роза.

— Ай… — пискнула она, сидя на корточках.

— Поранилась? — осторожно спросил он, приблизившись. Роза вздрогнула, встала и зачем-то схватила метлу. От резкого движения её немного повело в сторону. Реакция Мансура была молниеносной: он поймал жену за талию и притянул ближе. Она выронила метлу из рук, и та с характерным стуком упала на плитку.

— Укололась шипом розы… колючие такие, — она попыталась улыбнуться. В целом ситуация для неё была нестандартной. Лицо Розы зарделось от неловкости. Не знала, как вести себя с Мансуром.

— Ты настолько трудолюбивая, что в первый наш день решила, — он окинул взглядом свежезаметённый двор, — начать со двора?

— Я… я… просто не знала, чем могу быть полезна, и… и решила… начать отсюда, — промямлила она, уводя взгляд в сторону от пронзительного взгляда Мансура. Он продолжал удерживать её за талию. И, конечно же, достаточно был умён, чтобы различить правду от лжи. Скрипнул зубами. «Мама, чёрт возьми!», — подумал Мансур и, вздохнув, кивнул.

— Это тебе, — он поднял букет бутонами вверх.

— Мне?

— Тебе. Они без шипов, — улыбнулся, глядя, как трепещут её полуопущенные ресницы.

— Красивые… — смутилась Роза. — И так много. Спасибо. — хотела принять их, но потом отдёрнула руки, вспомнив, что они грязные. — Я сейчас, только вымою руки, — она было заторопилась, но крепкая рука мужа не позволила ей вырваться.

— После вымоешь, — сказал он беспрекословно.

— Не могу, я так… — ответила, опустив полностью взгляд. Мансур нахмурился, поджав губы, и отпустил её талию, кивнув. Роза быстро подошла к крану, помыла руки. А Мансур отметил про себя, что ей очень к лицу голубой, и полез в карман за носовым платком. Когда она вернулась, протянул ей. Просушив ладони, Роза приняла букет, взяв его обеими руками. Опустив лицо в бутоны, закрыла глаза и вдохнула их аромат. — Спасибо… — прозвучало тихо от неё.

У Розы был жених, был муж, но никто так ни разу и не подарил похожего букета. Нельзя сказать, что в этом есть счастье для самой Розы, но ей было бы приятно, если бы ей больше уделяли внимания как женщине.

— Это тоже тебе, — сказал Мансур и достал из-под руки, которой всё это время он придерживал жену, ювелирную коробочку с украшением.

— Спа… сибо, — ошеломлённо протянула Роза. Она не успела порадоваться шикарному букету, а ей преподнесли ещё один подарок.

— Не знаю, по твоему вкусу или нет. Давай зайдём в дом, букет поставишь в вазу и уже после посмотришь.

Она кивнула и нервно сглотнула. Ещё больше почувствовала себя неловко, можно сказать, ей было неуютно, будто Розе было стыдно… стыдно за себя… за то прошлое с Мансуром, которое ей не даёт покоя… за то, что она сейчас чувствует себя, а возможно, и выглядит, неуклюже.

— Да, — только и смогла выдавить из себя, то и дело пряча глаза от мужа.

Тем временем в доме Зейнаб и Нармин прилипли к окну и смотрели во все свои большие глаза.

— Аман-аман…8 — запричитала Зейнаб. — Что ж ты делаешь, сынок!

— Какой букетище-то купил, вай-вай! — эмоционально хлопнув в ладоши, покачала головой из стороны в сторону Нармин. — Наверное, деньжищ стоит немалых, вай-вай…

— С первого дня стала доить мужа… что творит, ведьма… что творит, — схватилась за сердце Зейнаб. — Точно смерти моей хочет. — Она закрыла глаза с таким видом, будто узнала печальную новость.

****

— Э… дорогой… — возмущённо воскликнула Гёзал, сидя в такси. — Давай-ка ты меня нормально вези.

— Да что вы, ханум, — молодой таксист посмотрел в зеркало заднего вида, обращаясь к своей пожилой пассажирке.

— Ты давай с бабушкой не пререкайся, — тыча скрюченным пальцем в него, поставила таксиста на место. — Ишь какой. Я никуда не спешу, — нахмурила недовольно она морщинистое лицо. — Так я до внука своего любимого не доеду и молодую жену его не увижу.

— Хорошо, ханум, — кивнул он.

— То-то же. Тем более что мне туда — подняла она палец вверх, — ещё рановато, я тут ещё не все дела закончила.

— Понял, — кивнул таксист с серьёзным видом.

— А раз понял, сбавляй давай скорость, гонщик, — Гёзал достала из-за пояса старые чётки и, откинувшись на сиденье, стала мастерски перебирать ими. У водителя при виде того, как бабуля орудует чётками, невольно вытянулось лицо.

Роза и Мансур вошли в дом. Никто из них и не заметил, что в нём сквозила какая-то настороженная тишина. Она крепче прижала к груди огромный букет роз — нежно-розовые бутоны, такие мягкие на ощупь, они, как и сказал Мансур, были без единого шипа. Лёгкие прикосновения лепестков приятно щекотали ей лицо, пока они поднимались по лестнице. Сердце стучало неровно: тихая радость теплилась внутри, но она не позволяла ей вырваться наружу. Зачем? Мансур всегда казался ей таким... жёстким, далёким, как скала, за которой не разглядишь ничего человеческого. В юности она и не замечала его.

«Ну какой из него парень, если он вечно в своей спортивной броне, — крутилось в её мыслях с юности, — а теперь я его жена… И вот эти розы, его взгляд, от которого невольно хочется отвести свой, он будто меня смущает... Шикарный букет! Приятно до мурашек по коже, — но стеснение жгло сильнее. — Вдруг он увидит, что я растерялась как девчонка?»

Нармин, тётка Мансура, своими колючими глазами из-за приоткрытой кухонной двери тут же прилипли к ним. Она прикусила губу, чтобы не выдать себя лишним шорохом, и проводила взглядом, как племянник, слегка приобняв за плечо жену, вёл её по лестнице, пока молодые не скрылись, поднимаясь в свою комнату.

— Ай вай... — прошептала она про себя и, притворив из гостиной дверь, поспешила к сестре, которая возилась у плиты, готовя сыну завтрак — яичницу с помидорами. Она также нарезала зелень для салата и сырное ассорти. Нармин подошла и, наклонившись к уху сестры, будто их кто-то мог подслушивать, зашептала:

— Они как зашли, Роза его сразу наверх, в их комнату потянула. Представляешь? И это средь бела дня!

Зейнаб замерла на миг, нож в её руке завис над доской.

— Вот ведь зараза! Тьфу! Бесстыжая! — брезгливо сказала Зейнаб и с тенью на лице продолжила готовить завтрак сыну

Нармин кивнула, поддакивая:

— Да, сестра… и не говори. Нам придётся закрывать глаза и улыбаться ей, а иначе Мансур рассердится, — задумчиво сказала она и взялась за тандырный хлеб, который так любит Мансур, нарезая его небольшими ровными ломтями.

— Но это только при Мансуре, — согласилась Зейнаб.

Наверху, в их комнате, Мансур тихо прикрыл дверь и повернулся к Розе, его взгляд задержался на букете в её руках.

— Давай я, — сказал он просто, протягивая руку, и Роза, не споря, передала розы, чувствуя, как пальцы на миг соприкоснулись с его — тёплыми, чуть шершавыми. Мансур аккуратно положил букет на комод и повернулся к ней, держа в руке ту самую загадочную ювелирную коробочку. — Открой.

Роза замерла, глядя на протянутый квадратный предмет в его ладони, и внутри всё сжалось — не от страха, а от того самого стеснения, что кружило голову. Руки чуть дрогнули, когда она потянулась к ней, но Роза тут же отдёрнула их, пряча в кулаках.

— Открой... пожалуйста, ты, — попросила она тихим голосом и опустила взгляд, чтобы не видеть его улыбки. Мансур не стал спорить, кивнул с лёгкой усмешкой и открыл крышку с характерным щелчком. Внутри на чёрном бархате лежало ожерелье — тонкая цепочка с кулоном в форме большой капли, усыпанным мелкими бриллиантами, переливающимися, как утренний росистый свет. Ничего вульгарного, но такое... изысканное, такое, от чего у Розы перехватило дыхание.

Она ахнула — не вслух, а тихо, внутри: вдохнула резко, задержав воздух в груди, и глаза расширились, уставившись на блеск. Такого она никогда не носила. Саид, покойный муж Розы, дарил, конечно, золото, кольца простые, как и положено, но все подарки бывшего и рядом не стояли с этим.

Семья Саида была обеспеченной, и бизнес в России крутился. Саид вскользь обещал Розе, что когда-нибудь она поедет с ним, и он всё покажет, расскажет... Но не успел, ушёл слишком рано, так и не показав дело, которым он занимался и из-за которого часто был в разъездах.

— Очень красивое, — на выдохе произнесла Роза, глядя на бриллиантовое колье.

— Я рад, что тебе понравилось, было трудно найти такое, которое было бы под стать твоей красоте, — сказал Мансур как на духу. — Повернись, я помогу тебе его надеть.

От его слов у Розы приятно кольнуло в груди и разошлось теплом, но радость она спрятала за лёгкой улыбкой:

— Оно потрясающее. Можно... потом надеть?

Мансур кивнул, закрывая коробку и вкладывая ей в руку — его пальцы накрыли её ладонь, тёплые, успокаивающие.

— Конечно, когда захочешь. — Он услышал, как из её желудка раздалось недовольный урчание. — Ты голодна? Не завтракала? — в его голосе скользнули и забота, и удивление.

Роза покачала головой:

— Нет, ещё не успела... Просто... утро такое выдалось, — она не выдержала настойчивого взгляда мужа и отвела свой в сторону.

— Идём вместе позавтракаем, я тоже не успел, — спокойным тоном сказал он, но мысленно скрипнул зубами: «Мама... Чёрт возьми!» Неприязнь матери по отношению к Розе в открытую выплёскивалась наружу, и это его злило. «Не для того я женился, чтобы дом стал полем боя», — мелькнуло в его мыслях.

Они спустились на кухню. Он только успел перевести недовольный взгляд с тётки на мать.

— Ой, сынок, сынок! — Зейнаб повернулась к ним, делая вид, что не заметила хмурого выражения на лице Мансура и, с наигранным удивлением хлопнув в ладоши, сказала: — А мы с Нармин уже накрыли завтрак! Давайте к столу! — замахала в пригласительном жесте, довольно улыбаясь.

— Ох и поздний сегодня завтрак у нас получился! — воскликнула Нармин.

— И не говори, сестра! — согласилась Зейнаб, поправляя свой платок.

— Проходи, — Мансур переключил внимание со слишком импульсивных родственниц на жену, отодвигая стул и приглашая ту сесть подле него.

— Ты представляешь, я девочке говорю: «Давай, Роза, позавтракаем сначала, отдохни после ночи-то». А она сразу бросилась двор заметать! — ставя перед сыном тарелку с сырным ассорти, продолжала рассказывать с улыбкой: «Нет, сказала, подожду Мансура с тренировки, а чтобы без дела не сидеть, приберусь», — и прям со двора и начала! А ты-то, оказывается, и не ездил никуда, вай-вай, сколько волнений зря! — Она всплеснула руками от фальшивой заботы.

Нармин тут же поддакивала, кивая с энтузиазмом, её круглое лицо так же расплылось в улыбке:

— Да-да, Мансур джан, так и было, сестра истину говорит! Невестка-то наша ну молодец, молодец!

— Мама. Тётя. Я понял, садитесь за стол, и уже позавтракаем, — хмуро сказал он, поняв, что мать устроила целый спектакль, чтобы запудрить ему мозги.

— Ой, сынок, да вы ешьте, не ждите нас. У нас кусок в горло не лезет, шутка ли, я стала свекровью, — нагло соврала Зейнаб. Они с Нармин успели плотно позавтракать, это и была причина отказа от трапезы.

— Хорошо, мам, — кивнул, и они приступили с женой к завтраку…

После трапезы, когда мать вышла из кухни, Мансур пошёл за ней, решив сложившуюся ситуацию не пускать на самотёк.

— Скажи, пожалуйста, мама, что за спектакль вы с тётей мне устроили? Считаешь, я не способен разобрать, где правда, а где ложь? — разочарованным взглядом смотрел он на мать.

— Ты про что, сынок? — Зейнаб сделала вид, что не поняла.

— Мама, не стоит пренебрегать моими словами. Обижая мою жену, вы обижаете меня. Может, это на тебя подействует?

— Сынок, — хлопнув эмоционально в ладоши, прижала их к груди.

— Я всё сказал, мне пора.

Зейнаб смотрела на удаляющуюся широкую спину Мансура, мысленно плюнув, ругая невестку, втиснувшуюся между ней и сыном.

— Мне нельзя больше задерживаться, у меня встреча деловая в городе, затем тренировка, скоро соревнования, и пропускать нельзя, — сказал Мансур жене в комнате в тот момент, когда она ставила букет в вазу.

— Конечно, — кивнула Роза, удивившись, что он вообще её поставил в известность. Саид обычно по приезду только говорил: «У меня были неотложные дела».

Проводив Мансура, Роза вернулась на кухню.

— Можно... я помогу? — тихо спросила она Зейнаб и шагнула ближе.

— Иди лучше в комнатах полы помой! Дом сам себя от пыли не избавит! — недовольно зыркнула на неё свекровь. — А то, смотри, цветы ей, подарки… Ты мне не смей сына против меня настраивать! Говори, что там уже напела ему в уши? — недовольно повернулась к ней Зейнаб, водрузив руки в мягкие бока.

— Ничего, — недоумевая, Роза пожала плечами.

— «Ничего», — передразнила её свекровь. — Иди с глаз моих долой, видеть тебя не могу. — Роза повернулась и пошла, она знала — легко не будет, поэтому проглотила обиду. — Тряпки в подсобном помещении за ванной комнатой. Полы должны быть натёрты до зеркального блеска, — раздалось ей в спину.

— Посмотрим, чему тебя мать твоя научила, — вставила свои «пять копеек» Нармин.

— И за это он триста тысяч отдал, — пробурчала Зейнаб…

Летний воздух дрожал от зноя. Такси остановилось у калитки дома Мансура, и водитель в униформе мигом выскочил, обежав машину, и распахнул дверь, вежливо протягивая пожилой пассажирке руку.

— Ханум, давайте, помогу, — сказал он с теплотой в голосе и наклонился, чтобы подхватить её под локоть.

Семидесятилетняя Гёзал сгорбилась на сиденье и только цокнула языком, не выпуская из пальцев чётки из чёрного оникса, костяшки которых она перебирала без устали с тихими щелчками: тук-тук-тук. Щелчок за щелчком — это её успокаивало, но с годами просто переросло в привычку.

— Да что ты меня так тянешь, а? — вырвав локоть из ладони водителя, проворчала, выкарабкиваясь из салона одной рукой, упираясь другой в пыльный порог.

Водитель удивился от сильного рывка худощавой старушки. Гёзал была не столь хрупкой, как могло показаться на первый взгляд, а может, даже и вовсе не такой уж и «старушкой». Она как раз из тех, кто взглядом мог заставить попятиться.

— Ну и кто так делает? Руку он подаёт и сразу дёргает, будто я кувшин с айраном! — хмуро кинула на парня осуждающий взгляд. — Молодёжь пошла... Вся в телефонах висит. А как с женщиной обращаться, да и возраст уважать — в ваших телефончиках этому вряд ли научат. Ц-ц-ц, — цикнула Гёзал с недовольством и наконец выбралась из машины, вскинув на плечо сумку.

Водитель так и замер с повисшей в воздухе рукой. Он не обиделся, у него разные пассажиры бывали. Улыбнувшись, лишь вздохнул и отстал на полшага, бормоча:

— Простите, ханум, за мою неуклюжесть. — Почесал по-мальчишески затылок и улыбнулся. Она ему напомнила его нану9.

Гёзал прищурила глаза от яркого солнца. Повертев головой в разные стороны, сделала вид, что не расслышала его извинений.

— Не пойму, что ты там бормочешь, будто из нас двоих старый ты, — она слукавила, на слух она никогда не жаловалась.

— Я сказал… — но она его перебила, не позволив договорить, махнув рукой:

— Не части, проводи меня до калитки, а-то от такой жары свалюсь ещё, — и принялась поправлять чёрный платок на голове.

Молодой водитель, помня свои ошибки и на этот раз действуя без резких движений, помог ей дойти до калитки.

— Молодец, всё-всё, дальше я сама, иди, тебя работа ждёт. А-то, если будешь возиться со всякими там старухами, домой хлеба к вечеру не привезёшь, — махнула ему так, словно отмахнулась от назойливой мухи, и, открыв калитку, шагнула внутрь, а водитель, попрощавшись, сел в машину и уехал.

— Так — так… — уперев худощавые, венистые руки в бока, повертела головой из стороны в сторону, что-то себе в мыслях отмечая и вспоминая покойных мужа с сыном. — Мда… давненько меня здесь не было… давненько, — разговаривая сама с собой, она уверенной походкой, направилась к дому. Открыла дверь и, привычно перебирая чётки, вошла внутрь. Свою небольшую дорожную сумку, которую прихватила с собой, оставила в прихожей и прошла дальше, пока не увидела стоящую на коленях девушку, тщательно натирающую полы. Она была так увлечена, что не слышала ни шагов Гёзал, ни звука от её чёток. А у Гёзал от этой картины брови взлетели на лоб, она сразу смекнула, кто перед ней.

— А ты, значит, и есть Роза моего мальчика? — без приветствия, в своей привычной манере, спросила она Розу, которая обернулась и, увидев перед собой пожилую женщину, уставилась в удивлении.

— Здравствуйте, — поздоровалась вежливо Роза, собираясь встать с колен.

— Да погоди-погоди, дай-ка я на тебя посмотрю, — она не позволила ей встать, а взяла своей натруженной крепкой рукой, рассматривая её лицо. — Красавица какая… есть у моего внука вкус, — сказала с гордостью, хоть и скупо, но улыбнулась и продолжила: — Чего не скажешь о моём покойном сыне. — Гёзал убрала руку от лица Розы, посмотрела на чисто выдраенные полы и кивнула. — Припахала уже девчонку, в первый же день… илан10 — фраза была предназначена Зенаб. Гёзал нахмурилась. — Ну вставай… вставай, девочка, достаточно уже, — и бодро спросила: — В этом доме вообще кофе подают? Не знаешь?

— Конечно, — взволнованно ответила Роза, пока не понимая, как вести себя с бабушкой Мансура, но старушка ей понравилась, в ней чувствовался боевой дух, и Роза это заметила и даже отметила. — А хотите, я вам сама приготовлю? — спросила она Гёзал.

— А приготовь бабушке Гёзал кофе, из рук красавицы-жены моего внучка я с удовольствием попробую, — улыбнулась и направилась прямиком на кухню.

— Я мигом, только соберу ведро, руки помою и приду, — сказала вдогонку Роза.

— Да ты не торопись… не торопись, хочу насладиться удивлением Зейнаб, она-то уж, поди, скучала по мне, — сказала Гёзал, щёлкая чётками, и скрылась из виду. А Роза достаточно отчётливо услышала в её словах сарказм, и бабушка Мансура ещё больше ей понравилась. Роза улыбнулась, а после спохватилась и, схватив ведро и покидав в него щётки и тряпки, заторопилась в ванную комнату.

****

— Нар, что там за звук? — Зейнаб настороженно замерла, чашечка кофе зависла в воздухе, а за щекой пряталась шоколадная конфета, но со стороны могло показаться, словно у неё флюс.

— Да Розка, наверное. Убирается всё ещё, копуша, — ответила сестра, закатив глаза, и потянулась к вазочке за конфетой.

— Действительно копуша, — пробурчала Зейнаб и сделала глоток любимого напитка успокоившись. — А мне, знаешь, было послышался звук чёток, — и она засмеялась, сотрясаясь грудью. — Думала, моя свекруха, тьфу на неё сто раз, нагрянула! — и снова засмеялась, уже на пару с Нармин. — Тьфу! Тьфу! Тьфу! Нам её здесь не надо, — вытирая слёзы в уголках глаз от смеха, сказала Зейнаб.

— Это точно, — как всегда, поддакнула Нармин. — Пусть сидит у себя в горах, старая карга.

— Твои слова, да Аллаху в уши, — Зейнаб жестом показала в небо.

— Аллах тебя не услышал! — фраза Гёзал, неожиданно появившейся в дверях кухни, прозвучала как гром среди ясного неба. Она успела все нелицеприятные слова невестки и её сестры услышать и ничуть этому не удивилась.

— Аналар!11 — вскрикнула от шока Зейнаб, схватившись за грудь.

— А вот тут ты ошибаешься, — проходя на кухню, произнесла Гёзал. — Мамой я тебе никогда не была и не стану. То есть не рада меня видеть, невестушка? — усаживаясь на тахту, вскинула седые брови бабушка Мансура.

— Как же не рада… конечно, рада… ды, мы рады, — Зейнаб сглотнула, у неё был вид, будто привидение увидела. Гёзал скосила взгляд на Нармин, которая сидела и смотрела на сестру будто в ожидании приказа.

— Вижу, и вторая змея пригрелась в доме моего внука.

— Это вы обо мне? — невинно поинтересовалась Нармин с подобием улыбки, которая застыла на её лице. В это время на кухне появилась Роза, но кроме Гёзал её никто и не заметил. Сёстры были весьма напряжены внезапным появлением Гёзал.

Роза прошла к столу, где стояли сахар, кофе и множество специй, турку она нашла в навесном шкафчике и невольно стала свидетелем разговора между женщинами.

— О ком же ещё. Кроме вас двоих змей здесь больше нет, — перебирая чётки, ответила Гёзал на вопрос Нармин.

— А что вы, дорогая мама, не предупредили, мы бы вас встретили, — окончательно отойдя от шока, произнесла Зейнаб как заботливая невестка, пропуская её колкости мимо ушей.

— Избавь меня от ложной заботы, — отмахнулась костлявой рукой Гёзал. — Ты никогда не питала её ко мне.

— Ну так же, как и вы ко мне, Гёзал! — жёстко отчеканила Зейнаб, подумав: «А действительно… чего это я перед этой старухой выёживаюсь».

— А чего мне её питать, из-за тебя кости моего сына лежат в земле, а ты живёшь… толстеешь, — кинула на неё неодобрительный взгляд.

— По-вашему, я виновата в его смерти? — возмутилась Зейнаб.

— Отчасти твоя вина в этом есть. Он не хотел ехать в Европу, а твоё ежедневное нытьё вынудило моего мальчика. — Воспоминания о сыне заставили её морщинистое лицо нахмуриться, а сердце сжаться от боли. — Всё денег тебе было мало…

— Я всего-то и хотела, чтобы мы лучше жили, — нервным движением поправила выбившиеся волосы из платка. Ей категорически не нравился их разговор со свекровью.

— Ты всегда была ненасытной. Пусть чёрным стал бы тот день, когда я засватала тебя, — с тяжёлым вздохом сказала Гёзал.

— А что плохого в том, что я хотела жить лучше?! — возмутилась Зейнаб, уперев локти в стол, подавшись вперёд.

— Ну да… лучше. Скорее, жирнее, потому как у тебя и была лучшая жизнь. А моего сына настигла шальная пуля, он оказался не в том месте и не в тот час, — горестно произнесла Гёзал, на что Зейнаб, отвернувшись, недовольно поджала рот.

Одна Нармин сидела тихо и не собиралась вступать в полемику в защиту сестры. Она никогда ей не признается: Нармин тоже отчасти считала повинной Зейнаб в смерти мужа. Но не осмелится озвучить ей своих душевных мыслей. Надо сказать, самой Нармин смерть мужа сестры сыграла на руку, она через год уже поселилась у Зейнаб, где и по сей день живёт. Так уж вышло, что не нашлось для нее самой желающих женихов. А Гёзал после похорон сына не выдержала невестку и уехала в село, откуда была родом, где пустовал её отеческий дом, да там и осталась. Мансур к ней приезжал, обычно после соревнований, и даже помогал Гёзал, хотя одинокой женщине и пенсии хватало.

Роза прониклась сочувствием к Гёзал, но и Зейнаб не винила, разве что ей показалось странным желание свекрови, чтобы её муж работал в Европе. «А может, она его не любила и хотела, чтобы он был вдали от неё? Интересно, а я бы смогла жить порознь… вдали от Мансура?» — Роза удивилась собственным мыслям. И, спохватившись, в последнюю секунду сняла турку, где пенка уже собиралась убежать, с плиты. Она наполнила четыре кофейных чашечки, которые нашла в соседнем шкафу. Разложив всё на поднос, подала к столу.

— Прошу вас, бабушка Гёзал, — улыбнулась Роза и поставила перед ней кофе первой, как гостье, и с уважением, как и положено себя вести невестке. — Я взяла на себя смелость и положила пол ложечки сахара.

— Молодец… молодец, — похлопала одобрительно старая женщина по ладони Розы своей мозолистой от работы и худощавой, с выпуклыми на ней венами, рукой. — Садись, детка, садись, в ногах правды нет.

Роза кивнула и села на свободное место.

— Смотри и учись у молодой, — обратилась к Зейнаб, — как надо встречать свекровь. А-а, — махнула рукой в сторону невестки, — тебе без толку говорить, с самого первого дня так и не видела твоего уважения.

Зейнаб фыркнула и зыркнула в сторону Розы, желая осадить взглядом, чтоб та не смела и рта открывать.

— Вы ж как зашли, сразу с претензий начали, где уж мне было вам кофе предлагать, — закатив глаза, сразу же нашлась с ответом Зейнаб.

— Была языкатой, такой и осталась, — сказала Гёзал и смачно отпила глоток кофе. — Ммм, а вкусный-то какой, чувствуется, с любовью для бабушки готовила. Вот она, моя настоящая невестка, — похвалив, улыбнулась Гёзал Розе, собрав на лице морщинки в симметричную гармошку. — Какую красотку привёл мой внук в дом, хоть на старость лет мне радость будет, не всё же твоё кислое лицо видеть, ещё и сестру поселила здесь…

Роза была напряжена от таких отношений между свекровью и невесткой, она не хотела, чтобы и у неё с матерью Мансура так же было.

— Имею право, это мой дом! — воскликнула Зейнаб, чтобы не потерять авторитет перед ненавистной невесткой.

— Ишь ты… Давно ли он твоим стал? Это дом моего внука, от деда ему перешёл, — парировала Гёзал. Отложив чётки, она взяла трубку, чтобы наполнить махоркой из кисета.

— А с того самого момента, как я перешагнула порог этого дома! — выпучила она глаза.

— Да будет чёрным тот день, когда я впустила тебя.

— Вообще-то, я подарила вам такого прекрасного внука! Чемпиона! — говоря, она нервными движениями развернула конфету и отправила её в рот.

— А ты себя не приписывай, это наша порода, — без эмоционального всплеска парировала свекровь Зейнаб.

— Я от вас другого ответа и не ждала, — ответила с набитым ртом Зейнаб и легла грудью на стол, будто ей надоело держать осанку.

Роза думала: «Зачем она отвечает Гёзал, этим только подогревает свою свекровь… Кто-то из них должен остановиться, но, похоже, никто этого делать не собирается».

— Надо было тебя вот так же в первый день свадьбы вместо положенной по нашей традиции каши12 заставить во всём доме полы надраить. Как ты поступила с моей Розой. Прихожу, а девочка на коленях стоит и драит. Это кому сказать — не поверят же! — упрекнула она Зейнаб.

— Ну конечно, уже умаслила вас эта… — зло ткнула пальцем в сторону Розы. — А знаете ли вы, кто она такая на самом деле? Да в нашем посёлке её терпеть не могут, потому что она ведьма! И Мансур умудрился из всех девушек… из всех… именно её притащить в наш дом! — Открывая глаза свекрови на свою невестку, Зейнаб чуть не сорвала голос.

— Ага-ага… истинная правда, ханум Гёзал, Аллах сахиддирми13 — в присущей всем кавказцам манере потрясывала ладонью, подняв её кверху, и Нармин.

— А я всё думаю когда ты уже вставишь свои бес гяпик,14 столько времени молчала, ц-ц-ц, — обращаясь к Нармин, Гёзал методично и неотрывно наполняла трубку махоркой.

— А пусть она сама скажет, как двух мужей в могилу загнала!

У Розы от таких слов сердце так разогналось, что ей казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Роза обречённо закрыла глаза.

— А ну цыц! Смотри, раскудахтались. — Голос невысокой щуплой Гёзал приобрёл командирский тон, что все разом замолчали, а Роза открыла глаза и уставилась на бабушку. — Детка, пойдём со мной во двор, я покурю, а ты заодно расскажешь, когда твой муж приедет домой. Бабушка по нему ох как соскучилась…

— Она и вас проклянёт, почувствуете это на себе, — Зейнаб кивала головой ей в спину, будто обещала, что так и будет наверняка.

— Пока что только твои проклятия я ощущаю, — парировала Гёзал и, заложив руки за спину в замок, пошла с Розой во двор.

— Присядь… присядь, детка, — Гёзал указала Розе на скамейку напротив себя. Сама она опустилась на отполированный пенёк с мягкой подушкой для удобства. Роза, не споря, послушно села, как просила бабушка Мансура.

Девушка держалась скованно в новой семье, к которой ещё предстояло привыкнуть. А учитывая приём, который ей устроили с первого дня после свадьбы, она и вовсе сомневалась, сможет ли когда-нибудь почувствовать себя здесь своей. Гёзал раскурила трубку, и какое-то время они молчали. Нану с прищуром смотрела на Розу, задумчиво разглядывая её сквозь тонкую пелену дыма, что плавно вырывался из её губ струйкой. В этом дымном полумраке старушка ясно видела напряжение и неловкость невестки, оно висело в воздухе густым облаком.

— Что, не успела выйти замуж, а тебя уже эти коршуны заклевали? — Роза ничего не ответила, лишь опустила глаза, и в её взгляде мелькнула тень боли. — Вижу, сильная ты девка… Это хорошо. Люблю характерных, а тихонь терпеть не могу. Девка с характером — как открытая книга, вся на ладони, ничего не утаит, а тихони носят камень за пазухой, и не знаешь, когда им кинет в тебя. — Гёзал озвучивала мысли вслух, продолжая курить и не отводя от Розы взгляда. — Мой мальчик тебя в обиду не даст. Будешь за ним как за каменной стеной.

Роза после этих слов подняла на неё глаза, и в них вспыхнула искра надежды, но тут же снова опустила веки, словно боясь, собственных мыслей.

— Вижу, не любишь ты Мансура… Нет, не любишь. Ну ничего-ничего, обязательно полюбишь. Сердце — оно не камень, оттает со временем.

— А если нет? — вырвалось у неё непроизвольно, с лёгкой дрожью в голосе, которая выдала всю её уязвимость.

— Время покажет, — прищурила один глаз и заверила кивком Гёзал. — Такая и нужна моему Мансуру — сильная… умная и любящая. — Гёзал вскинула палец вверх, словно ставя точку в подтверждение собственных слов. — Поняла?

— Поняла, — кивнула Роза, и в этом кивке сквозила неуверенность, но она не могла признаться в этом бабушке мужа.

— Вот и молодец. А угождать не надо, а-то быстро наскучишь. Делай всё от души, так, чтобы он, даже вдали от дома, видел только тебя. Чтобы сердце его тянулось как магнитом к единственной тебе.

Роза хотела жить… Просто жить и быть счастливой, любимой. Спокойно выходить в магазин, не оглядываясь через плечо со страхом, что на неё нападут сзади, изобьют или в спину кинут то самое слово, которым её заклеймили: «ведьма». Это слово жгло душу, как незаживающая рана, напоминая о прошлом, которое она так отчаянно пыталась забыть.

Роза посмотрела на Гёзал и, осмелев, спросила:

— А если у меня не получится? Если не смогу? — В её голосе прозвучали неуверенные, почти шёпотные, полные сомнений нотки.

— То, что у тебя есть желание — уже полдела. Но откуда такая неуверенность? У кого ж тогда должно получиться, если не у тебя, такой красотки? — Гёзал пыхтела трубкой, хитро улыбаясь Розе, и в этой улыбке была мудрость, накопленная годами.

— Не знаю, — Роза отвела взгляд в сторону и тихим голосом продолжила: — Я когда-то не очень хорошо обошлась с Мансуром… И мне теперь стыдно смотреть ему в глаза. Прошлое каждый раз всплывает в моём сознании.

— Так ты думаешь, он женился на тебе, чтобы отомстить за то, что было давно? — Гёзал вздёрнула седые брови, и в её глазах мелькнуло лёгкое раздражение.

— Я… — Роза вернула взгляд к ней и пожала плечами, — не знаю. Сегодня мне пришла другая мысль… Думаю, может, он меня просто пожалел из-за…

Гёзал жестом прервала невестку, махнув рукой, и нахмурила морщинистое лицо, отвернувшись.

— Мда… Поторопилась я, посчитав тебя умной… Видать, старею… разучилась разбираться в людях. — Она закивала по-старушечьи, с лёгкой грустью в движениях. — Ты глупая, детка.

— Я вовсе не глупая! — Роза чуть выпрямилась, и в её тоне вспыхнула обида.

— А если не глупая, то чего же не видишь? Мой мальчик любит тебя. Любит по-настоящему, до дрожи в душе. Уж я-то знаю. — Вернув взгляд, старушка чуть наклонилась к ней с пытливым прищуром. Роза прикусила губу и будто бы не удивилась услышанному — словно где-то в глубине сердца это и так теплилось.

— Я не знаю… — задумчиво произнесла она, и в голосе проскользнула тень меланхолии. — Мне он не говорил слов любви. А может, и вообще я их больше никогда не услышу. — В мыслях мелькнул образ покойного мужа, и сердце сжалось от внезапной тоски. Вздохнув, она сморгнула его.

— Ишь ты, деловая… Думаешь, вот так сразу тебе и серенады под окном петь будет? Ишь ты! — не унималась старушка, и в её глазах заплясали озорные искры. — Мой внук не из этих… как их там? — Жестом она призвала Розу помочь вспомнить слово, вылетевшее из головы, и в нетерпении поигрывала пальцами.

— Романтик? — Роза чуть приподняла брови, и на её губах заиграла лёгкая, искренняя улыбка. Гёзал ей очень нравилась.

— Именно! Мой парень — настоящий мужчина. Этими сусси-мусси не станет заниматься, делом покажет, — бабуля на эмоциях сжала свою жилистую кисть в кулак, и в этом жесте чувствовалась неукротимая сила. — Делом! Вот такой у меня парень!

Роза вспомнила, как он утром преподнёс ей шикарнейший букет роз и изысканное колье. Она прикусила губу, и в груди разлилось тепло — давно забытое ощущение. Безусловно, ей было приятно, впервые за долгое время она почувствовала себя настоящей женщиной, желанной и ценной. «Может, и правда смогу его полюбить… пусть не сразу, но со временем?» — спрашивала себя мысленно Роза.

— А что, сильно обидела? — с любопытством спросила Гёзал с искренней заботой в голосе.

— Сильно… Я сказала, что от него всегда будет вонять потом, что он вечно в спортивках, а я… хочу себе мужа… Крутого или бизнесмена — не помню точно, давно было, — вздохнула она, потупив взгляд. Неожиданно для Розы она услышала каркающий, но тёплый смех Гёзал и резко вскинула на неё глаза.

— И что, сильно он разозлился? — спросила Гёзал, успокоившись, но с лукавой ноткой.

— Не знаю, я сразу ушла, — не разделяя веселья старушки, серьёзно ответила Роза, и в её тоне мелькнула вина.

— Представляю его лицо… Мда, это, конечно, было глупо. Но что было — то было, пора уж и забыть. Разберётесь, я уверена. Мансур богат, красив, щедр. И, слава всевышнему, не в свою алчную мать пошёл. Так что, деточка, считай, джекпот сорвала, — Гёзал не была бы Гёзал, если не козырнула бы своим внуком.

У Розы после беседы с бабушкой мужа настроение значительно поднялось — особенно когда Гёзал вошла в гостиную, где сидели сёстры, перешёптываясь вполголоса, и, разрушив их идиллию, заявила: «Ох и хорошо тут у вас… А поживу-ка я у внука недельку-другую». Роза вспоминала реакцию свекрови и её сестры Нармин — лица их вытянулись от неожиданности, — и улыбалась весь день до прихода Мансура. В этой улыбке теплилась ещё и надежда, робкая, но упрямая, как первый росток весной.

Роза притаилась за полуоткрытой дверью гостиной, затаив дыхание, словно боялась спугнуть миг. Из своего укрытия она видела всё: просторный холл, залитый мягким вечерним светом, и двух людей, чья встреча казалась ей чем-то из старых добрых фильмов: тёплой, искренней, полной той любви, что не нуждается в словах. Глаза Гёзал вспыхнули, когда Мансур вошёл. Она давно не видела внука, как и он свою бабушку. Роза была немного удивлена, видя его улыбающимся. Она его знала как человека более холодного… или думала, что знает. Сегодня для неё самой Мансур был другим. Роза только удивилась, что на нём костюм. «Надо же… уезжал он в спортивной одежде, а вернулся в костюме», — подумала она. Мансур шагнул к бабушке, и его лицо — обычно строгое, с жёсткой линией челюсти, осветилось улыбкой. Настоящей, тёплой улыбкой, от которой в глазах заплясали искры. — Нану! — вырвалось у него хрипловато, с ноткой мальчишеской радости, и он подхватил её в объятия, осторожно, но крепко, словно боялся, что она растает. — Что же ты не предупредила? —

Гёзал запричитала:

— Поставь меня на место, если не хочешь, чтобы я отправилась на тот свет раньше времени, — и похлопала его по спине. Мансуру пришлось сдаться, он осторожно опустил её с рук.

— Мой мальчик, мой большой мальчик... Каким бы ты взрослым не был, а всё равно мой мальчик! — улыбнулась она, и они обнялись, трепетно и нежно. Роза увидела не того Мансура, за кого, как она думала, вышла замуж. Не того холодного, отстранённого человека, каким он казался ей в девятнадцать, когда их пути впервые пересеклись.

Улыбка его растекалась по лицу, смягчая резкие черты, и в глазах мелькала нежность — та, о которой Роза и не подозревала в нём, и она сама не заметила, как на её лице тоже заиграла лёгкая улыбка. Роза замерла, заворожённая, она боялась обозначить себя, чтобы не спугнуть идиллию между родственниками.

Мансур, всё ещё обнимая бабушку, вдруг краем глаза уловил движение в дверном проёме, но, заметив Розу, не подал виду — только улыбнулся шире, но в душе отметил: «Подглядывает».

Гёзал, вытирая слёзы со щек, похлопала его по плечу:

— Иди, внучок, а то твоя жена заждалась. Я в комнату — мне пора и отдохнуть.

И она ушла, шаркая ногами.

Мансур повернулся и шагнул к Розе, выходящей из укрытия с румянцем на щеках.

— Посматриваешь? — спросил он шутливо, но без улыбки. Роза замерла, чувствуя, как жар заливает лицо, каждое его приближение заставляло её стесняться.

— Я... тут случайно, — пробормотала она, отводя глаза в сторону, к ковру с узором, он вдруг показался ей таким интересным. — Не хотела мешать. У вас была такая... идиллия. Тепло так...

Мансур кивнул, и в нём самом шевельнулось что-то неловкое — он вдруг почувствовал себя не в своей тарелке. Хотел расположить её, растопить этот лёд между ними, но слова выходили сухо как приказы.

— Чем ты сегодня занималась? Что делала? — спросил он, стараясь смягчить тон, но вышло жёстко.

Роза пожала плечами, всё ещё не поднимая глаз.

— Да особо ничем... С бабушкой сидела, разговаривали. У тебя прекрасная бабушка, — улыбнулась Роза, — она мне очень понравилась. Такая... живая.

Он кивнул и вдруг, перебивая её на полуслове, сказал:

— Иди оденься. Мы с тобой уезжаем. — Его тон при этом прозвучал сухо, не так, как он бы сам хотел.

— Куда? — она наконец подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с тем самым женским любопытством.

— Потом узнаешь, — отрезал он, но, чуть помедлив, постарался смягчить тон: — Надень колье. То, которое я тебе сегодня преподнёс.

— Хорошо, — ответила ему и пошла наверх, в их спальню, её сердце раздирало от любопытства. «Куда же он хочет меня отвезти… может, к родственникам? А, всё равно, я так хочу надеть колье, что он мне подарил, а это удобный случай, — думала она, поднимаясь по лестнице.

В их комнате Роза, улыбаясь про себя, открыла шкаф. Выбрала бирюзовый наряд — лёгкий, струящийся — надела его, собрала волосы, покрыла голову платком и застегнула на шее то самое колье.

Роза спустилась в тот момент, когда он что-то говорил матери, и Роза заметила, что настроение его переменилось к худшему. Она остановилась на середине лестницы.

— Я сказал, мама, иди в зал и посмотри свою любимую передачу, не стоит мной командовать или пытаться очернить…

Зейнаб с жалостным лицом прервала Мансура:

— Сынок, да ты не понимаешь, она же меня…

— Прекрати, мама, это мать твоего мужа, если ты забыла. Иди, прошу тебя. — В какой-то момент Мансур уловил движение на лестнице и тут же поднял свой взгляд, а Зейнаб, недовольно что-то пробурчав, направилась в сторону зала. Он скользнул взглядом по Розе — медленно, оценивающе, его настроение снова стало улучшаться. Роза спустилась к нему.

— Ты очень красивая. Очень, — сказал он тихо, почти шёпотом, и добавил: — И волосы у тебя... очень красивые. Открой их. Не стоит их всякий раз прятать. Мне нравится, что ты покрываешь голову — но сегодня хочу, чтобы ты сняла платок.

Роза замерла на его глазах и уже было хотела возразить, но подумав: «А почему, собственно, нет, ведь Мансур мой законный муж, если он желает… так тому и быть», медленно кивнула и сказала:

— Дай мне пятнадцать минут.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и вернулась наверх, сняла платок, распустила волосы, уложила свои тёмные локоны по плечам волнами, добавила им объёма и спустилась снова. Мансур смотрел на жену не просто влюблённым взглядом, а взглядом человека, для которого весь мир соединился в одной единственной — в Розе. Она тоже неотрывно смотрела на него и видела то, чего никогда не замечала в глазах её бывшего мужа.

Внедорожник Мансура — чёрный, мощный, с кожаными сиденьями, что мягко обнимали тело, и с тихим урчанием мотора — скользил по ночной трассе, оставляя позади посёлок. Роза сидела рядом, выпрямив спину, но пальцы её нервно сжимали колено. Она то и дело опускала глаза, когда ловила на себе в полумраке салона взгляд Мансура. Стеснение жгло щёки как при лёгком морозе, она всё ещё чувствовала себя нежеланной гостьей в его доме и робкой тенью в этом огромном, блестящем автомобиле. Сердце билось неровно, она обратилась к своим мыслям: «Куда мы всё-таки едем? В город? От его присутствия рядом немеет язык, будто становится тепло в груди, но это и пугает одновременно?»

Мансур вел машину уверенно, одной рукой, лежащей на руле, и взгляд его был прикован к дороге, что вилась впереди, как серебряная лента под луной, при этом он замечал каждое движение Розы, каждый её вздох. Краем глаза улавливал, как она напряжена. Не говоря ни слова, он протянул руку, медленно, без суеты, и накрыл её ладонь своей — большой, мозолистой. Мансур слегка сжал её, не отвлекаясь от трассы, без лишних слов или нежностей, что могли бы смутить Розу. Но этим жестом он показал, что она под его защитой и бояться нечего. Изредка бросал на жену короткие взгляды. Роза чувствовала, как его тепло проникает в кожу, она не отняла руку, наоборот, большим пальцем чуть сжала в ответ, и в этом безмолвном диалоге повисло что-то новое и хрупкое.

Дорога сузилась, и вот они уже в городе — Баку раскрылся перед ними как жемчужина в бархатной оправе. Огни взорвались фейерверком: неоновые вывески, мерцающие витрины, золотистые потоки машин по широким шоссе. Роза прильнула к окну, глаза расширились — она ни разу не видела ночной город таким, потому что никогда ночью здесь не была. В посёлке её жизнь крутилась вокруг дома: уборка, стирка, готовка, закатки на зиму — бесконечный круг, а выйдя замуж за Саида, ничего не поменялось, лишь сменила локацию. Покойный муж редко вывозил её дальше рынка, но обещал Розе многое, у него из-за бизнеса не получалось, слишком был занят им, ведь он трудился на благо семьи. Именно это и отложилось в голове у Розы.

Здесь же город дышал, пульсировал, искрился, как море под луной.

— Красота какая... — прошептала она, не отрываясь от окна, и в голосе мелькнула детская радость, смешанная с лёгкой грустью.

Мансур улыбнулся уголком рта, но промолчал. Внедорожник свернул к набережной, к ресторану «Чинар», одной из жемчужин Баку, где за панорамными окнами искрилось Каспийское море, как чёрный бархат с бриллиантами. Мансур припарковался плавно, заглушил мотор и вышел первым — высокий, в тёмном костюме, что подчёркивал его плечи. Обогнул машину и открыл дверь Розе, подавая руку — тактично, по-джентльменски, так естественно.

— Пойдём, — сказал он тихо.

Роза вышла, опираясь на его ладонь, и только тогда подняла взгляд — на фасад, на огни ресторана. Ошеломление накрыло её волной. Она повернулась к нему с расширенными глазами, полными девчачьего удивления. «Это же… ресторан», — пронеслось в мыслях у Розы.

— Мы... идём в ресторан? — вырвалось у неё с сомнением.

Мансур кивнул, глядя на неё сверху вниз с лёгкой усмешкой.

— Да, в ресторан. Ты против? Если так, то мы сию же минуту уедем, — сказал он серьёзным тоном, но в душе знал, она не откажется.

Роза мотнула головой — резко, почти испуганно, и прикусила внутреннюю сторону щеки, мысленно ругая себя: «Он сейчас подумает, что я дикарка какая-то…». Её щёки вспыхнули, но Роза, расправив плечи, взяла мужа под руку — робко, но решительно, и они направились к входу.

Внутри ресторан был как восточная поэма из золота и шёлка: мягкий свет люстр падал на белоснежные скатерти, официанты в безупречных смокингах скользили бесшумно. Их ждал сервированный столик. Мансур заранее забронировал место у окна, где открывался шикарный вид на море. Он помог сесть жене, а после и сам сел так, чтобы оказаться напротив и видеть её глаза.

Роза догадалась и была потрясена тем, что Мансур подготовился заранее.

— Тебе удобно? — поинтересовался он, заботливо глядя на неё.

— Спасибо… всё хорошо, — поспешила его успокоить, а сама, глядя в панике на столовые приборы, подумала: «Я опозорюсь…». — Здесь, очень красиво, очень… и… — она отвела взгляд. — Наверное, глупо скрывать, думаю, ты и так заметил… я не привыкла ходить по ресторанам, и если быть уж совсем честной, — Роза вздохнула и призналась: — Я впервые в ресторане. — Сказала и подняла на него свои карие глаза.

— Разве это что-то меняет? — спросил он у неё и накрыл её ладонь, покоящуюся на ажурной скатерти.

— Не знаю, — пожала она плечами, скромно улыбнувшись, поглядывая на столовые приборы. Мансур проследил взглядом и понял, что её смущает.

— Я в этих приборах сам путаюсь, — подмигнул он ей. Роза ответила ему улыбкой. В следующую секунду появились официанты и ужин подали как ритуал: сначала наполнили бокалы искрящимся нарзаном, потом — тарелки с тончайшими лепёшками с травами, свежайшие салаты. Нежнейшая долма в виноградных листьях, фаршированная бараниной с рисом и шафраном, и шашлык из осетрины, что таял во рту. Всё это — на фарфоре ручной росписи.

Ужин закончился так же плавно, как и начался: официант унёс последние тарелки, Мансур оставил щедрые чаевые и, не говоря ни слова, поднялся. Роза уже привыкла к его молчаливым командам: когда он просто протянул ей руку, она встала и пошла за ним. Но, вместо того чтобы вести её к машине, он повернул к выходу на террасу, а оттуда — вниз, к летней набережной.

Они шли молча, пока Мансур не заговорил — спокойным голосом, будто он просто продолжал давно начатый разговор:

— У меня скоро соревнования. Последние. Я решил уйти из большого спорта.

Роза резко остановилась на плитке. Она повернулась к нему лицом, глаза были широко раскрыты, и в лунном свете он увидел, как дрожат её губы.

— Мансур! — выдохнула она и тут же осеклась. — Прости меня, пожалуйста… прости за те слова. Я тогда несерьёзно, я… я не подумала, что…

Голос Розы сорвался. Она хотела ещё что-то добавить, но он уже шагнул ближе, притянул её к себе одной рукой за талию, а другой осторожно убрал тонкую прядь волос, которую лёгкий бриз прибил к её губам. Пальцы Мансура были тёплыми, чуть шершавыми. Он не спешил. Просто смотрел на неё секунду, две — и коснулся её губ своими. Легко, почти невесомо.

— Прекрати извиняться, — прошептал он прямо в этот поцелуй, не отрываясь. — Я знаю, какая ты на самом деле. С первого взгляда понял, что пропал. Понял, что нашёл свою единственную.

Роза чуть отстранилась — ровно настолько, чтобы вдохнуть. Глаза её блестели, и в них отражалась луна.

— Ты правда так думал? — недоверчиво спросила она голосом, который был едва громче шёпота волн.

— Я и сейчас так думаю, — ответил он, не отводя взгляда.

Она закусила губу, потом тихо, почти робко спросила:

— Хочешь, я поеду с тобой? На соревнования?

— Они пройдут в России, — сказал он просто.

— Я поеду, если ты захочешь, — прошептала она, и в этих словах было всё: и страх, и решимость, и то, что она впервые за долгие годы позволила себе хотеть чего-то для себя.

Мансур чуть наклонил голову, и уголок его губ дрогнул — не улыбка даже, а что-то глубже.

— Я захочу, — ответил он.

И в этот момент ветер снова подул, подхватив её локоны, как будто само море за их спинами шептало своё одобрение.

Они вернулись за полночь, когда в доме уже все спали. Двери тихо за ними закрылись, и в коридоре повисло эхо их шагов, отражаемое от плитки — слишком громкое в этой мёртвой тишине и слишком интимное. Роза чувствовала, как мандраж бьёт её по нервам, словно электрический разряд: руки слегка дрожат, кожа покрывается мурашками, а сердце в груди стучит так громко, что отдается в ушах. Они поднимались молча, но воздух между ними искрился — густой, пропитанный тем, что не говорилось вслух весь вечер. Ужин прошёл для Розы более чем приятно, и между ними тронулся лёд, но не настолько, чтобы она могла безоговорочно открыть своё сердце. Роза пока изучала Мансура, несмотря на то что они уже женаты, и все эти прикосновения, пока они ехали обратно, заставляли её смущаться, а сердце биться быстрее. Всё это накопилось, и теперь, переступая порог их спальни, она знала: он возьмёт её по праву мужа. И, к своему собственному ужасу и восторгу, она хотела этого. Хотела так сильно, что внизу живота собрался тугой узел жара, пульсирующий в такт шагам.

Дверь спальни закрылась за ними с мягким щелчком, и Роза замерла посреди комнаты, спиной к нему, уставившись на кровать — широкую, манящую, с простынями, что ещё хранили тепло от её сна. Она не обернулась, но почувствовала его приближение: воздух сгустился, наполнился его запахом — парфюмом, смешанным с вином и той мужской мускусностью, от которой у неё подгибались колени. Мансур подошёл со спины, медленно, как хищник, и его ладони — тёплые, тяжёлые — легли на её плечи. Он слегка сжал их, впиваясь в кожу сквозь тонкую ткань платья. От этого касания жар в животе вспыхнул яростнее, разливаясь вниз, между бёдер, где уже становилось предательски влажно.

— Роза... — прошептал он хрипло, наклоняясь ближе, так что его дыхание обожгло её шею, а губы коснулись мочки уха. — Ты дрожишь. Боишься меня?

Она сглотнула, пытаясь собраться, но голос вышел срывающимся шёпотом:

— Нет... не тебя. Себя.

Его смех был низким, вибрирующим — он прокатился по её спине, заставив соски затвердеть под кружевным лифом. Руки Мансура скользнули вниз, по плечам, по рукам, обхватили талию и прижали её тело к своему. Она почувствовала его — твёрдого, горячего, прижимающегося к её ягодицам сквозь брюки. Член уже стоял, напряжённый, и от этого ощущения у неё перехватило дыхание: жар между ног усилился, промежность увлажнилась, ткань трусиков прилипла к коже, и она с глубоким вздохом прикрыла на секунду глаза.

— Ты моя… жена, — прорычал он, поворачивая её лицом к себе одним движением — грубым, но таким желанным. Его глаза горели в полумраке комнаты, тёмные, голодные, и в них она увидела себя: раскрасневшуюся, с губами, что приоткрыты в немом ожидании. — Я возьму тебя так, как хочу. Медленно... а потом — до крика.

Роза не успела ответить — его рот накрыл её губы, жадно, глубоко, язык ворвался внутрь, исследуя, доминируя, смакуя её вкус. Она застонала в поцелуй, руки сами потянулись к его рубашке, пальцы дрожащим комом расстёгивали пуговицы, пока он не оторвался, чтобы сорвать с неё платье — одним рывком. Ткань зашуршала, сползая по бёдрам, обнажая кожу, усыпанную мурашками. Под платьем — только бельё: чёрное, кружевное.

Мансур отступил на шаг, окидывая её взглядом — жадным, почти болезненным. В первую их брачную ночь ему было не до этого, но сегодня всё иначе, он смотрел по-другому. Его грудь вздымалась тяжело, мышцы напряглись под рубашкой, которую она уже расстегнула наполовину.

— Роза... ты... — выдохнул он, и в голосе его была не только похоть, но и что-то глубокое, уязвимое, как будто он сам тонул в этом. — Разденься для меня. Медленно. Я хочу тебя видеть всю.

Она замерла, чувствуя, как щёки горят, с ней будто всё впервые происходит, но жар внизу живота подгонял: пальцы сами потянулись к застёжке лифчика, расстегнули его, и чашечки упали, обнажив грудь — полную, с сосками, что торчали твёрдыми вишенками, умоляя о касании. Она стянула трусики вниз медленно по бёдрам, как он и просил, и они упали на пол, влажные от её соков. Промежность обнажилась — гладкая, розовая, уже блестящая от влаги, клитор набух, пульсируя в такт сердцу.

В тишине было слышно тяжёлое дыхание Мансура. Срывая с себя остатки одежды, он скидывал их в беспорядке на кресло, и вот он — обнажённый, мощный, с членом, что стоял колом, толстым, венозным, головка багровая, блестящая от предэякулята. Роза скромно отвела взгляд в сторону, но, конечно же, отметила про себя, что он сложён прекрасно… везде. Мансур шагнул к ней, подхватил на руки — легко, как перо — и бросил на кровать, на спину, и тут же следом за ней забрался, раздвигая стройные бёдра своим коленом.

— Смотри на меня, — приказал он, опускаясь сверху, и его рот нашёл её сосок: губы сомкнулись, язык закружил вокруг, а потом — прикусил до лёгкой тянущей боли, что смешалась со вспышкой удовольствия. Роза выгнулась, шумно вздохнула и застонала:

— Ах… Ах... Мансур!

Он улыбнулся в кожу, переходя к другому соску, кусая сильнее, впиваясь зубами в нежную плоть, посасывая так, что тело её дёрнулось от смешанного удовольствия, а из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Мансур не останавливался, его рука скользнула вниз, по животу, по бёдрам, настойчиво раздвигая их, и пальцы нашли её промежность — мокрую, горячую, скользкую от соков. Он провёл по нежным губам, раздвинул их и большим пальцем надавил на клитор. Почувствовав, как он пульсирует под ним, Мансур начал водить по нему неторопливыми круговыми движениями, не отрывая взгляда от её полуприкрытых глаз, пока она не застонала громче, бёдра стали дрожать от желания, промежность запульсировала под его пальцем.

— Такая мокрая... вся для меня, — прорычал он, входя двумя пальцами внутрь — грубо, до упора, растягивая стенки, нащупывая ту точку внутри, что заставила её задрожать всем телом, мышцы живота свело судорогой, соки хлюпнули вокруг его пальцев. — Красавица моя… течёшь. — Его это дико возбуждало. — Это для меня, Роза? Скажи, — потребовал он.

Она кивнула, не в силах говорить, только стонала — хрипло, прерывисто — тело трепетало под его рукой, бёдра инстинктивно сжимались, пытаясь удержать пальцы, но он вынул их с влажным звуком и приставил багровую головку члена к входу. Резко, одним толчком, он вошёл — до упора, растянув её до боли, граничащей с экстазом. Его член двигался в ней и давил на внутренние точки, она вскрикнула — резко, воздух вырвался из лёгких, а тело дёрнулось. Мышцы её бёдер напряглись, сжались вокруг него, и Мансур, зарычав и удерживая её запястья, словно распяв её, начал трахать жёстче, глубже, так, что его накаченные ягодицы напрягались от резких толчков. Выходя и снова заполняя собой, резко, грубо, до её крика, воздух вышибало из лёгких и каждый раз тело тряслось от его силы. Он заставлял Розу растворяться, она балансировала где-то между небом и землёй.

— Ты... моя... — выдохнул он сбивчиво, толкнувшись в неё, дыхание рваное, — чувствуешь... как я... в тебе… — сбивчиво не то шептал, не то хрипел, — я в тебе... внутри… — бормотал он, жёстко толкаясь в неё и рыча, — моя... дыши... со мной...

Капля пота скатилась по его спине между лопаток, проделав путь до самого копчика. Твёрдые мышцы играли под кожей от напряжения и усилий.

Он ускорился, вгоняя член ритмичнее: шлепки тел и шумное дыхание разносились по спальне, смешанные с её прерывистыми, громкими стонами, полными стыда и блаженства, и с его сбивчивым рыком, сопровождавшим каждый выдох. Простыни намокли от их вспотевших тел. Её соки смачивали его член, делая скольжение ещё грязнее, ещё порочнее.

Мансур склонился ниже, прижимаясь к ней, её соски тёрлись о его тело, вызывая новые вспышки, а губы нашли её шею. Он кусал, посасывал, пока она не завыла, выгибаясь навстречу каждому толчку.

— Скажи, что тебе хорошо… хорошо со мной… здесь и сейчас, — он сбивчиво рычал в её ухо, ускоряя темп, подводя их обоих к черте. Мышцы живота напряглись сильнее, он продолжал удерживать её запястья, от усилий вены на руках вздулись, а она... она просто ломалась, стоны становились криками, тело сжималось, слёзы катились по щекам от переполняющих ощущений: стыд за свою слабость, за то, как она раскрыта, как течёт, за жар, что жег изнутри, мышцы внутри трепетали, сжимаясь вокруг его члена.

— Скажи, что ты... чувствуешь... — толчок.

— Мне… хорошо, — открыв веки, ответила Роза со слезами на глазах.

— Да… — толчок, — так и должно быть, — ещё толчок, и он сам зарычал и сорвался, унося её следом, пока они оба не кончили. Он поймал её крик оргазма ртом и излился в неё с долгим, низким рыком.

Оба рухнули на кровать — спутанные, мокрые, дрожащие. Роза повернулась к нему и прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся его большое и сильное сердце.

Роза проводила Мансура с утра, стоя у порога. Его внедорожник мягко урчал, когда он, бросив ей короткий, но тёплый взгляд, поехал по делам. Она задержалась на крыльце, чувствуя, как тепло его глаз всё ещё греет её изнутри как отголосок их прошлой ночи — страстной, полной его шёпота и её собственных, таких новых, чувств. Но идиллия длилась недолго. Свекровь появилась в дверях как грозовая туча, вся в чёрном, сжимая в руке несколько мятых купюр.

— Хватит уже мечтать. От этого обед не приготовится. Вот тебе деньги, — бросила она, сунув их Розе в ладонь. — Купи всё, что я сказала: молоко, яйца, муку, зелень. И чтоб сдачу принесла, всю до копейки! — пригрозила пальцем, — Поняла?

Роза кивнула, пряча от неё взгляд. Ей не нравился тон свекрови, но спорить она не стала — это неуважительно по отношению к матери мужа, несмотря на её несносный нрав. Месяц замужества научил её, что с Зейнаб лучше не пререкаться.

Жаль, бабуля уехала, она-то гоняла свекровь и её сестру. Бабуля обещала с делами справиться и снова навестить их. «Або эти две грымзы сожрут тебя, деточка», — были её слова перед отъездом.

Сумка привычно легла на сгиб локтя, и она вышла на улицу, в длинную, пыльную улочку посёлка, где каждый дом, каждая трещина в асфальте напоминали ей о прошлом.

Улица тянулась бесконечной лентой, те колючие взгляды редких прохожих, что цеплялись за неё, Роза чувствовала. В посёлке всё ещё шептались за её спиной, хотя никто не смел сказать это вслух. Она научилась отсекать этот негатив. А сегодня она шла с гордо поднятой головой, демонстративно держа сумку на сгибе локтя левой руки, чтобы обручальное кольцо было заметно всем. Оно блестело на солнце, словно это был её «щит». Она замужем за Мансуром, чьё имя в посёлке было весомое, и она себя чувствовала под его защитой.

Роза шла и вспоминала мужа, его руки, что обнимали её этой ночью, и его голос, хриплый от желания, до сих пор отзывался в её груди. Месяц свадьбы пролетел, и, к её удивлению, их отношения теплели с каждым днём. Она ждала холодности, равнодушия — как в её первом браке, где постель была скорее долгом, чем радостью.

Как оказалось, мужчины умеют любить и не так, как её покойный муж. С Мансуром всё было иначе. Он хотел её — не просто как жену, а как женщину, и это будило в ней что-то давно забытое. А то, как он её возбуждал… она всякий раз краснела при этой мысли. Роза поймала себя на том, что улыбается, и тут же нахмурилась, словно ругая себя. «Не слишком ли часто я о нём думаю?» — подумала она, но уголки губ всё равно дрогнули.

Рынок встретил её гомоном голосов, запахом свежей зелени и жареного мяса. Роза двигалась уверенно, зная здесь каждый ряд и покупая всё по списку свекрови: литр молока, десяток яиц, пучок кинзы, муку. Торговцы, зная её, переглядывались, но она не обращала внимания — платила, брала сдачу и шла дальше. На обратном пути она подумала о маме.

Со дня свадьбы они не виделись, и редкие звонки от неё оставляли горький осадок. «Как поживаешь? Со свекровью ладишь? Смотри, не ругайся с ней и мужу во всём потакай. Во всём, поняла?» Роза нахмурилась. Ей было обидно: почему мама никогда не спрашивала, не обижают ли её, не больно ли ей? Будто она — прокажённая, которой нужно только и делать, что угождать, чтобы не выгнали. Но скучала она всё равно. Сердце тянуло к родителям, к их старому дому, где пахло мамой, она скучала по ним.

Роза решительно свернула на другую улицу, чтобы зайти к маме и отцу, обнять, почувствовать себя снова дочерью, а не только женой.

Но шаги её замедлились, когда впереди показались две фигуры. Диляра — с её округлившимся животом, переваливающаяся как утка, и Севиль, что семенила рядом, что-то бормоча. «Не разлей вода, видимо», — с обидой подумала Роза, и в груди кольнуло. Она не могла забыть прошлую их встречу и ту боль в спине, что заживала неделю. Воспоминания вспыхнули так ясно, что она невольно сжала ручку сумки. Диляра, заметив её, ускорила шаг — насколько позволял живот — и глаза её загорелись знакомой злобой.

— Какая встреча! — голос Диляры резанул по нервам. — Ты что, специально мне на глаза попадаешься? Мало было прошлого раза, а?

Роза выпрямилась, заставляя себя дышать ровно.

— Успокойся, Диляра. Я иду своей дорогой. Земля вокруг тебя не вращается, если ты не знала, — бросила она с лёгкой усмешкой и шагнула в сторону, чтобы обойти.

Но Севиль, стоявшая сбоку, забормотала:

— Аллах, сейчас точно что-то будет…

Диляра, не слушая, рванулась вперёд.

— Куда собралась, дрянь такая? Думаешь, раз замуж вышла, смелая теперь? — Её рука метнулась к голове Розы, схватила платок вместе с волосами и дёрнула с такой силой, что Роза ахнула, выронив сумку. Послышался звон разбитого стекла. «Молоко», — подумала она.

— Да что ты творишь?! — закричала Роза, хватаясь за её запястья, пытаясь отодрать пальцы. — Отпусти, Диляра!

— Тварь! — заорала та, мотая её голову, как куклу. — Смотри, Сев, какое кольцо у неё! Видишь… видишь? — Подруга молча закивала. — Одного похоронила, другого, а ей всё нипочём — снова выскочила замуж, и всё за денежных! Как же так тебе везёт, ведьма проклятая!

Роза задыхалась от боли, слёзы жгли глаза, но она продолжала бороться.

— Отпусти! Ты хоть себя со стороны видишь?! Ты же беременная, что ты творишь?! Откуда в тебе столько ненависти?!

Диляра, не слушая, дёргала сильнее, её лицо исказилось от злобы.

— Всегда тебя ненавидела! Что ни парень, тот тебя хотел, а я — как плюс один! Только тебя и замечали!

Роза, вырываясь, чувствовала, как платок сползает, волосы растрепались, но в ней вспыхнула искра гнева.

— Ах, вот оно как! — выдохнула она почти хрипя. — Значит, ты всё это время мне не подругой была, а злобной завистницей! Чтобы ты знала, я… я парней не замечала, мне не до них было, это ты им слишком большое внимание уделяла, а парни таких не любят! Так что ищи причины в себе!

— Ах ты тварь! — завизжала Диляра, отпустив её волосы. Она извернулась, несмотря на живот, подхватила с земли камень у старого дерева и с силой ударила Розу по голове. Удар пришёлся в лоб, и Роза вскрикнула, мир поплыл в красном мареве. Кровь хлынула тёплой струйкой, заливая пальцы, которыми она схватилась за рану.

— Аллах, у неё кровь! Ты разбила ей голову! — в ужасе закричала Севиль, прижав руки к груди.

— И по делу! — Диляра вздёрнула подбородок, чувствуя себя всемогущей. — Никак не сдохнет, гадина. Всем от этого только легче стало! — она переваливалась, уходя, и плевалась словами, как змея ядом, пока Севиль тянула её за локоть.

Роза рухнула на колени, зажимая рану. Кровь сочилась сквозь пальцы, она приложила свой платок, чтобы остановить её, и завыла — не только от боли, но и оттого, что она стала для бывшей подруги девочкой для битья, и это жгло её изнутри.

Стыд, ярость, унижение — всё смешалось в груди, и горячие слёзы текли из глаз. Она огляделась: улица была пуста, только ветер гнал осеннюю пыль да вороны каркали где-то вдали. Роза сглотнула, пытаясь собраться. Куда идти? К маме, которая, возможно, скажет: «Сама виновата, не лезь, терпи?» Или к свекрови, что разорётся за испорченные продукты и недостающую сдачу? Она закрыла глаза, и в памяти всплыл Мансур — его тёплый взгляд утром. И Роза выбрала дом мужа. Там она сможет спрятаться, запереться в их спальне, нареветься вдоволь, пока никто не видит.

Роза поднялась, отряхнула платье от пыли. Кровь всё ещё сочилась, она продолжала прижимать край платка к ране, собрала уцелевшие продукты в сумку и побрела к дому. Улица тянулась бесконечно, как и её боль…

Роза вошла в дом, стараясь ступать тихо, но всё равно не вышло — дверь щёлкнула с характерным звуком. В прихожей она остановилась перед большим зеркалом в раме. Глаз уже начал заплывать, а под ним расплывалась лиловая тень. Кровь на лбу подсохла тёмным сгустком, но стоило чуть прикоснуться, как рана снова предательски закапала. Лицо бледное, губы дрожат. Она смотрела на себя и не узнавала: волосы растрепались, платок был пропитан кровью. «Как побитая собака», — мелькнуло в её голове, горло сжалось от непролитых слёз и стыда.

— Я слышу, что это ты, Роза! Что-то никак не зайдёшь, или деньги прячешь в лифчике? — донёсся из кухни резкий голос Зейнаб, а за ним — хихиканье Нармин.

— Только твоих плоских шуток мне и не хватало, — пробормотала Роза себе под нос, свернула окровавленный платок в кулак, подхватила сумку с продуктами и пошла на кухню.

Там её встретили две пары глаз: Зейнаб у плиты, Нармин у стола. Обе замерли.

— Что это с тобой?! — нахмурила брови Зейнаб, первой нарушая образовавшуюся тишину.

— Я упала. Ударилась головой, — спокойно ответила Роза, выкладывая на стол уцелевшие продукты и не поднимая на них глаз.

Зейнаб скривилась, увидев, как капля крови упала на клеёнку.

— Ц… от тебя одни проблемы. Кровь твоя капает на стол, фу!

— Вытру, — сухо бросила Роза.

— Вытрет она… под ноги смотреть надо! А молоко где? — недовольно смотрела на Розу Зейнаб.

— Разбила, — коротко ответила Роза.

— Что? Это ту бутылку, что я из Грузии привозила?! — взвилась Зейнаб. — Она столько лет у меня, а ты взяла и разом разбила?! — выпучила свои глаза свекровь.

Нармин толкнула сестру локтем:

— Зейнаб, да чёрт с этой бутылкой! Посмотри на неё — ей же в больницу надо!

— А мне-то что? У неё муж есть, вот пусть приедет и решает. Кстати, где сдача?

Роза молча достала из кармана мятые купюры и мелочь, положила на стол и, не говоря ни слова, развернулась и пошла из кухни.

— Ты куда это собралась? — окликнула Зейнаб, уже пересчитывая деньги.

— Поднимусь к себе, прилягу. Голова болит.

— Э-эх… ну иди, работник из тебя сегодня ни-ка-кой, — протянула свекровь. — Завтра тогда в сарае уберёшься, — слюнявя палец, она повторно пересчитывала купюры, — как полегче станет, всё там перемоешь.

Роза уже не слушала. Поднялась по лестнице, зажав платок у лба, зашла в спальню, закрыла дверь, порылась в шкафу, достала новый платок, свернула его и прижала к ране вместо повязки. Потом просто рухнула на кровать лицом вниз и дала волю слезам, которые сдерживала всю дорогу.

— Сколько можно… Аллах, сколько можно-о-о… — рыдала она в подушку, сжимая свободной рукой простыню, тело сотрясали судорожные всхлипы.

У неё всё болело: и голова, и душа.

Внизу, на кухне, Нармин, всегда услужливая для сестры, вдруг выпрямилась и посмотрела на Зейнаб с непривычной твёрдостью.

— Зейнаб, ты хоть сыну позвонишь, или мне это сделать?

— С чего это вдруг? — Зейнаб даже брови не подняла, продолжая мешать блюдо в казане у плиты. — Упала и упала. Со всеми бывает. Кто виноват, что она такая неуклюжая.

— Ну ты же видишь, что рана не от падения. Её явно ударили. Я же вижу, — тихо, но настойчиво сказала Нармин.

— Ну и пусть ударили. Вот как раз Мансур приедет, увидит всё своими глазами. Пусть он и разбирается, а заодно и на ком женился. А то мать-то он не захотел слушать… Ц-ц-ц, — смотри, Нар, она ещё и на пол кровь накапала.

Нармин всплеснула руками, глаза её округлились от возмущения:

— Может, она и ведьма, да, я не спорю, только теперь, сестра, эта ведьма твоя невестка! Ты что, не понимаешь?! Ты обязана просто защитить её.

— Ой, замолчи-замолчи! — Зейнаб в протестующем жесте замахала руками. — Заткнула бы уши, чтобы не слышать, тоже мне, защитница нашлась. Ты лучше моего знаешь, что я никогда не признаю её невесткой!

Нармин достала телефон из кармана платья.

— Раз ты не звонишь, я позвоню.

— Не посмеешь! — Зейнаб резко повернулась и упёрла руки в пышные бока.

— Ещё как посмею. Я перед Мансуром отвечать не хочу, ведь если с ней что-то случится, он нас живьём закопает, — отрезала Нармин.

— Да что он мне сделает, я его мать! А вот тебя я обратно к брату сошлю, будешь его жену ублажать! Раз против моей воли идёшь в моём же доме!

— Тогда вообще одна останешься, — тихо, но твёрдо ответила Нармин и поднесла телефон к уху.

Зейнаб поджала губы до белизны, глаза метали молнии.

Нармин подождала несколько гудков и разочарованно выдохнула:

— Не берёт…

— Вот видишь. Сам Аллах против, — и, посмотрев победно на сестру на сестру, подняла указательный палец к небу.

А наверху, в спальне, Роза лежала, прижимая к голове платок, и шептала в подушку, пропитанную запахом Мансура:

— Приезжай… пожалуйста, обними, просто обними и прижми к себе… Мансур…

Через час слёзы иссякли, оставив только пустоту и гудящую боль в голове. Роза поднялась с кровати и на ватных ногах побрела в ванную. Свет над зеркалом резанул по глазам. Она уставилась на своё отражение и невольно отшатнулась: правый глаз заплыл, веко опухло, под ним расплывалась тёмно-лиловая гематома. На лбу — рассечение, края раны подсохли коркой запёкшейся крови, но стоило моргнуть, как из-под неё выступила свежая капелька.

— Аллах… теперь я точно на ведьму похожа… Гадина, какая же гадина, — прошептала она охрипшим от рыданий голосом.

Рука потянулась к аптечке на полке. Роза достала перекись, вату, бинт. Осторожно смочила вату и прижала к ране — шипящая боль пронзила лоб, но она стиснула зубы. Обработала края рассечения, не трогая корку, чтобы не разодрать заново, потом аккуратно наложила тонкий слой антисептической мази.

— Как ты вообще можешь… беременная, радоваться должна каждому мгновению, — бормотала она, обращаясь к пустоте, будто Диляра стояла рядом и слушала. — Ты же молодая жена, скоро мамой станешь… Что ж ты творишь, а? Разгневаешь Аллаха, нутром чувствую, что так и будет.

Она порылась глубже в аптечке. «Мне нужна противоотёчная мазь, у мужа должна быть, он же спортсмен». Нашла тюбик с охлаждающим гелем. Нанесла тонкий слой под заплывшим глазом, осторожно обходя болезненную рану на лбу, чтобы не задеть корку.

В дверь тихо постучали. Роза вздрогнула, быстро захлопнула аптечку и вышла из ванной. «Вряд ли это свекровь — ей разрешения не нужно, она без стука вламывается», — мелькнуло в голове. Дверь приоткрылась как раз в тот момент, когда она подошла. На пороге стояла Нармин — глаза круглые, лицо бледное.

— Ты как? Аллах… что с твоим лицом? — затараторила она, входя и закрывая дверь за собой. — Тебе срочно в больницу надо!

Роза покачала головой, стараясь держаться спокойно.

— Не надо. Всё заживёт и так. Ушиб, скорее всего.

— Смотрите на неё, диагноз уже поставила. Ты что, врач? — Нармин рассерженно свела кустистые брови, шагнув ближе и разглядывая её лоб.

— Нет… Но у меня уже была похожая рана. Отец мазь купил, и через полторы недели всё прошло.

— Так это не впервой? — Нармин удивлённо вскинула брови.

— Нет. Детвора кинула камнем вслед, а я возьми и повернись… Ушиб с рассечением. Думаю, и в этот раз волноваться не о чем.

— Думает она… — Нармин поджала губы, окидывая Розу долгим взглядом. — Мужу-то небось не звонила?

Роза отвела глаза, села на край кровати.

— А зачем его беспокоить? Вдруг на важной встрече или тренировке… Он ведь к важным соревнованиям готовится.

Но в душе всё сжалось от противоречий: она хотела, чтобы Мансур был рядом — чтобы обнял, защитил, сказал, что всё будет хорошо. И в то же время боялась: а вдруг он рассердится? Скажет, как родители когда-то: «Сама виновата, не лезь, терпи».

Нармин фыркнула, но в голосе сквозила не злость, а что-то похожее на жалость.

— Иди приляг, бледная ты совсем. Скоро Мансур приедет — дозвонилась я ему.

Роза резко подняла голову, сердце подпрыгнуло в груди — смесь страха и робкой, трепетной надежды.

— Мансур? А… что он сказал?

— Что он должен ещё сказать? — Нармин пожала плечами. — Бросил всё и едет домой.

— Ради меня? — тихо, почти шёпотом спросила Роза, и в голосе её прозвучала такая уязвимая, недоверчивая нежность, будто она всё ещё не верила, что может быть кому-то настолько нужна.

Нармин махнула рукой, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Дурная ты девка… ой, дурная, — пробормотала она, поворачиваясь к двери. — Так и окочуришься, а я с сестрой отвечай за тебя… Оно мне надо? Оно мне не надо… Чего терпеть, кому что доказывать…

Она вышла, тихо прикрыв дверь, и её бубнение затихло на лестнице.

Роза осталась одна. Она легла на кровать, прижав к груди подушку, пропитанную запахом Мансура, и закрыла глаза. Сердце в груди чаще забилось — от боли в голове, от страха перед его реакцией и от той тихой, робкой радости, что он едет к ней.

Время тянулось, а голова гудела, отдаваясь пульсацией под слоем мази. Она то проваливалась в полудрёму, то вздрагивала от каждого шороха.

Мансур, бросив машину у калитки, широкими шагами вошёл в дом.

— Мама! Роза в спальне? — спросил он громко, поворачивая к лестнице. — Что случилось?

Зейнаб что-то пробормотала в ответ, но Мансур уже поднимался по ступенькам, шагая через две.

— А где ей ещё быть? Отлёживается, под ноги не смотрит, вот всех теперь всполошила, — добавила мать громче.

— Мама! Я же просил тебя! — прорычал он.

— Конечно-конечно, сынок! К матери бы так быстро не приехал, случись со мной какая хворь. А к жене с реактивной скоростью примчался, — фыркнула недовольно.

Роза, услышав голос мужа, инстинктивно села на кровати, прижала подушку к груди как щит. Дверь распахнулась без стука — так резко, чтодаже ударилась о стену.

Мансур приблизился к ней широкими шагами, с тревогой на лице. Замер на секунду, окидывая её взглядом.

— Роза… — выдохнул он, присев перед ней на колени. — Кто это сделал? — шокировано спросил. — Кто, Роза?

Она отвернулась.

Он осторожно повернул её лицо к себе, рассматривая рану.

— Голова болит?

— Да.

— Тошнит?

Она пожала плечами и ответила:

— Вроде нет.

— Едем в больницу. Пусть посмотрят, нет ли сотрясения.

— Не надо… — начала она, но он уже встал, подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила.

— Надо, — сказал он просто, но в голосе не было места для споров. — И потом… потом мы с тобой поговорим, и ты мне всё расскажешь.

Внедорожник Мансура мчался по трассе быстро и решительно, лавируя между машинами. Роза сидела рядом, прижавшись к сиденью. Городские огни уже мелькали вдали, но, когда они проехали мимо знакомого здания местной больницы в посёлке, Роза удивлённо повернулась к мужу — сердце её екнуло от этой заботы.

— Мансур… ты же проехал больницу, — тихо сказала она, указывая назад, на оставшееся позади здание. Голос дрогнул — не от боли, а от внезапного тепла в груди.

Он не отвёл глаз от дороги, и ладонь его заботливо легла на её колено, слегка сжав.

— Мы едем в город. К доктору, которого я знаю и которому могу доверить свою жену, — ответил он сухо. Внешне он только казался спокойным, но нервы его были натянуты до предела. И Роза видела это и сглотнула ком в горле, вдруг образовавшийся оттого, что её муж с каждым разом удивлял её всё больше: он ради неё бросил всё — тренировку, дела, — и теперь мчится в городскую больницу.

Роза смотрела на его профиль — строгий, но такой родной теперь. Её глаз сильно заплыл, мир на одну сторону расплывался как в тумане, но сердце видело ясно: как же она ошибалась в нём раньше. Этот мужчина, которого она когда-то боялась и считала холодным, ради неё, как оказалось, готов на многое. Переполняющие чувства накрыли её волной: благодарность, нежность и ещё что-то глубокое, похожее на любовь, — и слёзы снова жгли глаза. «Аллах, спасибо… что не оставляешь меня», — подумала она, и в груди разлилось такое тепло, что даже боль в голове отступила.

Подъезжая к городу, Мансур достал телефон одной рукой, другой, крепко держа руль и следя за дорогой, набрал номер.

— Ахмед? Это Мансур. Я с женой подъезжаю к твоей клинике. Ты на месте? Отлично. Буду благодарен, если встретишь нас.

Он говорил кратко, уверенно, но в голосе сквозила тревога — та, что предназначалась только ей. Роза улыбнулась про себя: рядом с ним она ощущала себя не просто Розой, а его Розой.

Они въехали в Баку — огни небоскрёбов, шум города, но всё это казалось далёким. Мансур припарковался у частной клиники — современной, с белыми стенами и вежливым персоналом. Он вышел первым, обошёл машину и помог ей выйти — осторожно, поддерживая под локоть, словно она была хрустальной.

В холле их уже ждал доктор Ахмед Гасанович — пожилой мужчина с седой бородой, в белом халате, с тёплой улыбкой. Он поздоровался с Мансуром крепким рукопожатием, как со старым знакомым, а к Розе отнёсся с таким уважением и заботой, что она почувствовала себя не пациенткой, а гостьей.

— Ассалам алейкум, дочь моя, — сказал он мягко, кивая ей. — Прошу вас, следуйте за мной.

Он повёл их в кабинет — светлый, уютный, с современным оборудованием. Мансур не отходил ни на шаг, держа её за руку.

Сначала — осмотр: доктор посветил фонариком в глаза, проверил рефлексы, спросил о симптомах — головокружении, тошноте, памяти. Роза отвечала тихо, но честно, чувствуя, как Мансур рядом напрягается при каждом её слове.

— Нужно сделать КТ головы, — сказал доктор. — Чтобы не гадать, а знать наверняка. И осмотр невролога.

Роза кивнула, но внутри всё сжалось от страха. Мансур сжал её руку:

— Не переживай, всё будет хорошо.

Роза кивнула с благодарностью за его заботу.

КТ прошло быстро — холодный аппарат, гул, но присутствие Мансура за дверью успокаивало. Результаты пришли через полчаса, и доктор Ахмед Гасанович сказал:

— Лёгкое сотрясение мозга без осложнений — никаких кровоизлияний, переломов. Домашний режим, покой, таблетки от головной боли и, конечно же, наблюдение. Но рана на лбу… — Доктор вздохнул, глядя на рассечение. — Зашивать придётся. Три-четыре шва. Края неровные, иначе рубец будет заметный, и риск инфекции.

Мансур заметно занервничал — черты лица заострились, он подался вперёд, голос стал жёстче.

— Неужели не обойтись? Может, мазями, клеем специальным попробовать? — Он не хотел, чтобы ей было больно — даже во благо, даже укол анестезии казался ему пыткой.

Доктор улыбнулся понимающе, положив руку на плечо Мансура.

— К сожалению, иначе никак. Три, максимум четыре стежка всего. Сделаю аккуратно, с местной анестезией — почти не почувствует. Не волнуйся, друг мой, твоя жена в надёжных руках.

Мансур поджал губы, кивнул, но в глазах была беспомощная ярость на того, кто поступил с ней подобным образом. Глядя на его мечущиеся мысли, Розе захотелось обнять его самой.

— Я буду с женой, — сказал он твёрдо.

Доктор усмехнулся добродушно.

— Ладно, упрямый ты. Но только в стерильной одежде. Медсестра выдаст халат, бахилы, шапочку.

Медсестра привела Мансура в процедурную, переодела его — здоровяк в белом халате и шапочке выглядел комично, но Роза улыбнулась сквозь страх. Он вернулся, сел рядом, взял её руку.

— Смотри на меня, — тихо сказал он, когда доктор подготовил укол анестезии. — Я обязательно тебя скоро заберу отсюда, и мы с тобой уедем в наш дом.

— Из посёлка? — удивлённо спросила Роза.

— Угу… нечего нам здесь делать.

— Правда? — Ей хотелось плакать, но она сдержалась.

— Правда. Только ты и я…

Укол, последовавшее за ним лёгкое жжение, потом онемение. Роза сжимала его пальцы до белизны, глаза её наполнились слезами не от боли, а от переполняющих чувств: этот сильный мужчина, готовый мир разнести за неё, сейчас сидел и дрожал от беспокойства.

— Ты… такой заботливый, — прошептала она, пока доктор работал, быстро и аккуратно накладывая швы.

Мансур наклонился ближе, поцеловал её ладонь.

— Ты моя жена. Моя женщина. Конечно, заботливый. И буду всегда.

Процедура закончилась быстро — повязка, рекомендации: покой, холодные компрессы, таблетки. Доктор улыбнулся на прощание:

— Домой и отдыхайте. Через неделю на снятие швов. И никаких волнений. Вы молодая женщина — заживёт быстро, не волнуйтесь.

Они вышли из клиники под ночное небо Баку. Мансур снова подхватил её на руки и понес до машины, усадил нежно.

— Теперь домой, — сказал он и завёл двигатель. — А пока едем и обезболивающее действует, ты мне расскажешь всё в мельчайших подробностях, кто это с тобой сделал.

Машина мягко скользила по вечернему Баку. За окном на фоне проносящегося пейзажа мелькали огни фонарей, словно далёкие звёзды на ночном небе. Прокручивая в голове только что произнесённые слова Мансура: «Расскажи всё в мельчайших подробностях», Роза машинально потянулась к повязке, наложенной доктором Ахмедом.

Уставившись в полумрак салона, она замерла. Молчала, глядя куда-то в пустоту между приборной панелью и лобовым стеклом. Когда-то Роза была открытой — легко делилась мыслями, смеялась без оглядки и доверяла людям без остатка. Но после череды нападок, предательств и осуждения она изменилась навсегда. Каждый удар, каждый косой взгляд, каждая сплетня — всё это заставляло её прятать боль всё глубже, запирать душу на надёжный замок даже от самых близких людей. Теперь всё, что болело и жгло внутри, она носила молча, одна, чтобы не дать окружающим новой причины добить её окончательно. А тут — сразу, вот так, без всякой подготовки — выложи самое сокровенное мужчине, который недавно вошёл в её жизнь. Непривычно. Страшно. Сердце бешено билось, отдаваясь в висках, горло сжалось тугим комом, не позволяя вымолвить ни единого слова.

Мансур заметил её молчание — видел, как она застыла, как дыхание стало прерывистым, как взгляд упорно избегает его. Он сбавил скорость, голос стал ещё мягче, но настойчивость в нём осталась — твёрдая, непреклонная, такая же, как и весь его характер.

— Роза… не надо ничего скрывать от меня, — сказал он тихо и спокойно, стараясь ненароком не напугать её, проникая словами прямо в самую душу. — Я твой муж. И отвечаю за тебя тоже. То, что с тобой произошло, — это и моя вина. Я должен был защитить тебя раньше. Непростительно, что не сделал этого…

Она резко перебила его, округлив глаза, хотя правый и был сильно заплывшим, припухшим от удара. Голос её сорвался, полный боли и отчаяния:

— Нет! Что ты! В этом нет твоей вины! Со мной в последний год так часто поступали… даже дети… А Диляра — она уже не в первый раз. Я просто не могу… не получается дать отпор. И она ещё беременная! Такой грех на душу брать… Меня будто что-то тормозит внутри. Я хочу… очень хочу ударить её так, чтобы она почувствовала хоть малую часть того, что чувствую я!

Слова хлынули потоком — её прорвало! Она жестикулировала руками, не в силах сдержать эмоции. Вырвавшись наконец наружу, они переполняли её через край. Роза даже не заметила, как Мансур съехал на обочину, припарковал машину в тихом, безлюдном переулке и повернулся к ней всем телом. Он смотрел немигающим взглядом — терпеливо, глубоко, впитывая каждое слово, каждую слезу, что катилась по её щеке, оставляя мокрый след.

— Я говорила… говорила маме: почему папа не скажет ни слова, не прогонит этих мальчишек, которые обзывают меня ведьмой и кидают вслед камнями? Но мама закрыла мне рот и сказала: «Ты разгневала людей, вокруг тебя одни трупы…» А я… я же ни в чём не виновата! — Её пальцы, которыми она жестикулировала, стали заметно дрожать, выдавая крайнюю степень нервозности. — Я просто хотела быть счастливой, просто жила своей жизнью, хотела детей… Но вместо этого раз в неделю смывала надпись «ведьма» с наших ворот. — Плач Розы перешёл в настоящие рыдания, сотрясающие всё тело. — Старики плюются мне вслед, чураются, переходят на другую сторону улицы, едва завидев меня. А Диля… она ведь была моей лучшей подругой! Мы делили секреты, мечты, смех… И она же оказалась самой злостной из всех — моя лучшая подруга. Как оказалось с её слов, она меня всегда ненавидела, а я… я такая дура, ничего не замечала…

На последних словах энергия её будто иссякла полностью — голос сорвался на хриплый, едва слышный шёпот, плечи поникли, и голова безвольно упала на грудь. Рыдания постепенно стихли, но беззвучные слёзы продолжали катиться по щекам одна за другой.

Мансур молчал секунду-другую, только дыхание его стало заметно тяжелее, глубже. Потом он склонился к ней, одной рукой подцепил под колени, другой — под спину и осторожно, бережно перетащил её к себе на колени. Она оказалась прижатой к его груди — тёплой, сильной, такой надёжной. Он обнял её крепко, но в то же время нежно, аккуратно обходя повязку на голове, и уткнулся носом в её волосы, вдыхая знакомый запах.

— Прости меня… я столько всего наговорила, — прошептала она ему в район шеи, голос дрожал от стыда и одновременно от немого облегчения.

Мансур слегка отстранился, достал из кармана чистый носовой платок и начал бережно вытирать её слёзы — медленно, нежно, словно она была самым драгоценным, что у него есть.

— Тебе не за что извиняться. Ты всё правильно сделала, что рассказала мне, — сказал он тихо, но твёрдо, и в голосе его звучала такая глубина, такая искренняя боль за неё. — Многим людям проще добить упавшего, чем протянуть руку помощи. Это стадное чувство, к сожалению, живёт в людях испокон веков.

Он помолчал немного, продолжая аккуратно вытирать слёзы, что всё ещё катились по её лицу.

— Никогда больше не называй подругой Диляру. Я — единственный твой друг, брат и родственник. Я уже говорил и повторю ещё раз: мы уедем отсюда. Скоро. Очень скоро.

Роза подняла на него взгляд — мокрый от слёз, полный бесконечной благодарности и той нежности, что росла в ней с каждым его словом, с каждым его жестом. Она смотрела на него, как на своё спасение, как на единственный свет в окружающей тьме.

— Спасибо тебе, — прошептала она едва слышно голосом, полным трепета.

— За что? — Мансур так и продолжал вытирать её неиссякаемые слёзы, не отрывая взгляда.

— За то, что ты такой… хороший. Такой настоящий.

— Глупости, — усмехнулся он уголком рта, но в глазах мелькнула тень — смесь нежности и сдерживаемой ярости. — Это стандартный набор мужа. Хватит плакать, — добавил он мягче, прижимая её ближе к себе.

Роза прильнула к его груди теснее, уткнувшись лицом в шею, вдыхая его мужественный, успокаивающий запах — смесь парфюма, тепла и силы. Он гладил её по голове — осторожно, обходя рану, глядя вдаль через лобовое стекло в ночную темноту. Черты его лица заострились в полумраке салона, желваки отчётливо обозначились на скулах от внутреннего напряжения. Мансур был очень зол, так зол, что готов был разнести весь посёлок на щепки ради своей жены, ради её спокойствия и счастья. Но сейчас, держа её в объятиях, он сдерживался полностью — для неё. Только для неё одной.

Зейнаб услышала знакомый шуршащий звук колёс по гравию. Она быстро подошла к окну в зале, пальцем отодвинула кружевную занавеску и выглянула наружу. Ночное небо над посёлком уже усыпалось яркими звёздами, мерцающими холодным светом, но её взгляд был прикован исключительно к только что припаркованному у крыльца чёрному внедорожнику. Сын вышел первым — высокий, широкоплечий, с напряжённой спиной, — обошёл капот и галантно открыл пассажирскую дверь. Роза появилась в проёме — с белой повязкой на лбу и заплывшим глазом, хотя всего этого Зейнаб отсюда, из окна, не разглядела в деталях. Её внимание было полностью сосредоточено на том, как сын осторожно подал жене руку, поддерживая её, пока та не встала на ноги твёрдо. Даже отсюда, через стекло и расстояние, было видно, как бережно он это делал: одной рукой держа под локоть, другой — обнимая за талию, словно боялся, что она вот-вот растворится в ночном воздухе как дым.

Зейнаб фыркнула про себя с презрением и быстро отошла от окна, опустившись в своё любимое глубокое кресло с высокой спинкой. Нармин, сидевшая напротив с вязанием в руках, отложила спицы и подняла голову, вопросительно глядя на сестру.

— Приехали? — спросила она тихо, с ноткой беспокойства в голосе.

— Да, приехали, — буркнула Зейнаб, скрестив руки на груди и откинувшись назад. — Носится с ней, как дурень со ступой. Весь день по больницам таскался, ночь на дворе глубокая, а он всё вокруг своей Розки вьётся, круги нарезает.

Нармин встала из кресла, подошла к окну, отодвинула занавеску шире и замерла, внимательно наблюдая за происходящим во дворе. Мансур помогал Розе медленно подниматься по ступенькам крыльца — не отпуская ни на миг, шепча что-то ей на ухо успокаивающее. Роза кивнула, прижавшись к нему ближе, и они, наконец, исчезли под козырьком входа.

Став невольным свидетелем этой сцены, Нармин даже улыбнулась уголком рта — едва заметно, но искренне.

— Он её любит, Зейнаб, — сказала она спокойно, не отрываясь от окна, хотя пара уже скрылась из виду. — Ты же видишь… и ведь по-настоящему любит. Как смотрит на неё, как держит ладонь, как боится отпустить. Это ведь настоящая любовь, сестра.

Зейнаб фыркнула громче, саркастично, уставившись в телевизор, который тихо бормотал какой-то старый сериал фоном.

— Ой, брось ты это своё «любит»… Мог бы любить и другую, достойную девушку — из города взять, из хорошей, богатой семьи, с приданым и уважением. А не эту… — она поджала губы, злобно ища подходящее слово, но так и не нашла достаточно ядовитого. — Не чета она нам, Нармин, вот и всё! Смотри-ка: голову разбила — и сразу трагедия, — развела она руки в саркастическом жесте, закатывая глаза к потолку. — А он до ночи по больницам с ней носится, как влюблённый мальчишка, а не как взрослый азербайджанский мужчина, глава семьи, — на последнем слове Зейнаб с силой сжала кулак до побелевших костяшек. — Помнишь, когда черенок с дерева на меня упал и шишку набил огромную, никто меня по врачам не возил. Я тогда была чуть старше этой Розки. Сидела себе дома, мазала йодом — и ничего, жива-здорова, как видишь. Смотрите на неё, какая неженка, какая хрупкая принцесса! — не унималась Зейнаб, голос её становился всё громче, полным желчи.

Нармин наконец оторвалась от окна и села обратно в кресло напротив сестры — ближе, чтобы голос не разносился дальше этой комнаты.

— Зейнаб, пойми, наконец, нельзя так, — сказала она мягко, но настойчиво. — Не скрою, она мне тоже не сразу по душе пришлась — из-за всех этих странных смертей вокруг неё, сплетен и страхов… Но всё-таки она теперь наша невестка. И Мансур любит её по-настоящему, а это для нас должно быть главным, понимаешь? Для нас, для всей семьи. Не надо так уж её загружать, давить на неё каждую минуту. Ну давай хоть немного пожалеем девушку? А то и вздохнуть спокойно не даём.

Зейнаб поджала губы ещё сильнее, глаза её сверкнули в сторону сестры раздражением и вызовом.

— У-у-у, да я смотрю, ты и нашим, и вашим хочешь угодить одновременно. Так не пойдёт, сестрёнка. Либо ты со мной заодно, либо нет. Выбирай.

Нармин тяжело вздохнула, глядя на сестру с покорностью в глазах.

— Ну что ты, конечно, я с тобой, Зейнаб. Ты ведь моя сестра родная, кровь одна, — ответила она тихо, и в голосе сквозила привычная покорность. Нармин сама когда-то выбрала угождать старшей сестре, и сама не заметила, как стала вместе с Зейнаб главной сплетницей всего посёлка. А теперь поздно было жаловаться или менять что-то — обе они были «одного поля ягоды», как говорят.

В этот момент входная дверь внизу хлопнула — мягко, но отчётливо. Послышались шаги Мансура по коридору внизу, он что-то тихо говорил Розе — слов было не разобрать, как ни вслушивалась Зейнаб, приникнув ухом.

Она вдруг зашипела, как рассерженная кошка:

— Быстро! Мы передачу смотрим, будто ничего не слышали!

Схватив пульт, стала лихорадочно переключать каналы и наконец попала на юмористическую программу — громкий смех из телевизора заполнил комнату, ведущий травил анекдоты один за другим. Зейнаб тут же залилась истерическим хохотом — громким, наигранным до тошноты, хлопая себя по колену, будто это была самая смешная вещь на свете.

Нармин, не моргнув глазом, сразу присоединилась — засмеялась своим тихим, но в этот момент усиленным смехом, качая головой, как будто и правда заслушалась и не могла остановиться. Вот так всегда: Зейнаб командует, Нармин исполняет без вопросов.

Мансур поднимался по лестнице медленно, поддерживая Розу под руку, и каждый его шаг был тяжёлым от сдерживаемой ярости, что кипела внутри. Снизу, из зала, доносились громкие, неестественные взрывы смеха — наигранные, фальшивые до очевидности, как дешёвая маска на лице. Он поджал губы плотно: этот смех резал по живому, воспринимался как открытое, наглое оскорбление — не только Розе, но и ему самому, его выбору, его чувствам, его любви.

Они наконец дошли до спальни. Мансур открыл дверь, пропуская жену галантно вперёд.

— Проходи осторожно, — сказал он. — Не торопись, я тебе помогу лечь.

Он быстро опередил её, скинул покрывало с кровати в кресло у окна, откинул одеяло и вернулся к ней. Роза стояла посреди комнаты, удивлённо и трогательно глядя на него — такая забота от мужа была для неё новой, непривычной, но трогающей до глубины души, до слёз.

— Я… ты что, не нужно, я сама разденусь, — пробормотала она, одолеваемая внезапным стыдом и стеснением. Щёки её вспыхнули румянцем, несмотря на общую бледность. «Где это видано, чтобы муж раздевал жену, как ребёнка? Она же не немощная», — пронеслось в голове, и Роза инстинктивно хотела сделать шаг назад, отступить.

Но Мансур мягко придержал её за руку — не позволяя уйти, но и не заставляя силой.

— Успокойся, ты слишком много думаешь о всякой ерунде, — сказал он спокойно, но в глазах его мелькнула тень той напряжённости, что не отпускала его с момента звонка от Нармин. Он не мог просто спустить на самотёк то, что произошло с его женой — эта мысль жгла изнутри как раскалённый уголь. — Забыла, что я тебе в машине говорил? Что я твой муж и буду заботиться о тебе всегда?

— Нет… не забыла, — прошептала Роза, глядя на него смущённо, прикусив нижнюю губу. Она ещё не до конца осознала всё, но в эту минуту, в этой тихой комнате она впервые почувствовала, как дышит с ним одним воздухом — легко, свободно, защищённо, как будто все стены и преграды вокруг наконец рухнули.

— Вот и молодец, — ответил Мансур, сосредоточенно продолжая расстёгивать пуговицы её платья — аккуратно, не торопясь, словно это был самый естественный и важный ритуал.

Он оставался напряжённым внешне, плечи его были жёсткими от гнева, но движения рук — нежными, бережными.

— Как твоя голова? Ещё болит?

— Нет, совсем не болит теперь.

— Угу… это хорошо. Значит, спать будешь спокойно — обезболивающее ещё действует в полную силу, а утром я куплю все необходимые лекарства.

Он взял из комода её комбинацию — простую, лёгкую, удобную. Роза украдкой улыбнулась уголком губ, но не стала говорить, что не спит в комбинации, — просто покорно кивнула, когда он осторожно надел её через голову, аккуратно обходя повязку, чтобы не задеть рану ни в коем случае.

— Так, а теперь ложись осторожно, — подвёл он её к кровати, помогая устроиться, и она легла, чувствуя, как тело наконец расслабляется на мягких простынях, как усталость накатывает волной.

— А ты куда? — взволнованно спросила она, когда он повернулся к двери.

— Я спущусь на минут десять вниз и сразу вернусь к тебе.

— Ладно… я тебя буду ждать, — прошептала она, и в голосе её скользнула робкая, но искренняя нежность.

Он подоткнул ей одеяло, как маленькому ребёнку — аккуратно, заботливо, с любовью, — и улыбнулся уголком рта, впервые за весь день по-настоящему.

— Договорились, — просто сказал он и пошёл к двери, но резко остановился на полпути, хлопнув себя по лбу. — Чёрт! Ты же не ужинала совсем.

— Нет… нет, я совершенно не голодна. Только спать хочу ужасно.

— Точно? Ничего не хочешь? — Он просканировал её взглядом — внимательным, пронизывающим, полным заботы.

— Да, точно, — улыбнулась она, и в этой улыбке было столько тепла, столько доверия и благодарности.

— Так… ну хорошо, тогда спи спокойно. Я скоро вернусь, — сказал он и тихо вышел, прикрыв дверь.

Роза ещё какое-то время посмотрела на то пустое место, где только что стоял Мансур, и вздохнула глубоко, свободно, с облегчением. За долгое-долгое время в груди её наконец поселилось умиротворение — тихое и тёплое.

Мансур спустился вниз — шаги его были решительными. Он едва сдерживал гнев. Сразу направился в зал — дверь была приоткрыта, оттуда всё ещё доносились приглушённые звуки телевизора и редкие смешки.

Он ворвался без стука, резко распахнув дверь.

— Мама! Тётя! Что за представление вы здесь устроили? — спросил он жёстко.

Зейнаб вздёрнула густые брови, решив сразу перейти в наступление, как всегда.

— Сын, а что за тон такой? Ты, как-никак, с матерью разговариваешь, уважение забыл?

— Хватит! — отрезал Мансур резко, и в глазах его полыхнула настоящая ярость. — Ваш наигранный смех, который был слышен на весь дом, — это прямое оскорбление в мой адрес. И в адрес моей жены. Вы думаете, я слепой и глухой?

— Мансур… — начала Нармин осторожно, вставая из кресла, голос её дрогнул от внезапного беспокойства.

— Сядь на место, тётя, и послушайте обе внимательно, что я скажу. Я вас долго предупреждал, и теперь моё терпение лопнуло окончательно.

— Сынок! — вскочила мать, глаза её расширились от шока.

— Сядь на место, мама! — командно сказал он, и она опустилась обратно в кресло, бледнея на глазах. — Мы скоро уедем отсюда. Я заберу Розу из этого места навсегда. Заберу туда, где будут уважать её и как мою жену, и как просто человека!

Зейнаб громко ахнула, Нармин прижала руку ко рту, сдерживая вскрик.

— Если до нашего отъезда — пока я решаю деловые вопросы или нахожусь на тренировке — хоть кто-то из вас посмотрит косо на мою жену, хоть слово скажет поперёк — пеняйте на себя. Вы никогда не увидите внуков. Наших будущих детей. Никогда. Я лишу вас этой возможности.

— Сыночек, я же… — начала Зейнаб дрожащим голосом.

— Не смей, мама, ничего говорить в свою защиту… просто не смей даже пытаться, — произнёс Мансур сквозь зубы. — Вы вообще люди или нет? Её же все ломают, травят как зверя, — и вы туда же?! Ты кто после этого, мама? А ты, тётя? А? В кого вы обе превратились? Мне противно даже знать, что вы, как серая бездумная масса, готовы травить мою жену… мою женщину, мою любовь!

— Вай… Мансур джан, — всхлипнула Нармин, глаза её мгновенно наполнились слезами, руки задрожали.

Он махнул рукой — резко, отрезая все оправдания, — и вышел из зала, хлопнув дверью так сильно, что стены задрожали, а в комнате повисла гнетущая тишина.

Когда Мансур вернулся в спальню, Роза уже спала — тихо, спокойно, дыхание ровное и глубокое. Повязка на лбу белела в мягком полумраке комнаты, лицо расслабленное, почти детское, без тени боли. Он постоял у двери минуту-другую, просто глядя на неё — грудь его всё ещё вздымалась тяжело, ярость постепенно уходила, но здесь, рядом с ней, она отступала полностью, уступая место нежности и защите. Он тихо разделся, лёг рядом, притянул её к себе — осторожно, чтобы не разбудить ни в коем случае, — обнял крепко и закрыл глаза. Завтра он навестит кое-кого прямо с утра…

Мансур вернулся после утренней пробежки — вспотевший, с каплями пота, блестевшими на висках, дыхание ровное, но глубокое, полное силы. Он тихо открыл дверь спальни, ожидая увидеть Розу ещё спящей под одеялом, но она уже сидела на кровати, поправляя подушку за спиной. Увидев его в проёме, она улыбнулась — робко, но так искренне, что у него внутри что-то тепло шевельнулось.

— А ты что так рано встала? — спросил он первым делом, подходя ближе и стягивая с себя пропитанную потом футболку одним движением, обнажив рельефный торс.

— Выспалась просто, — ответила она тихо, но взгляд её невольно скользнул по его фигуре — по рельефным мышцам живота, по влажной, блестящей коже, по широким плечам и сильным рукам. В голове мелькнуло стыдливое: «Странный он… Где это видано, чтобы жена спокойно спала в постели, когда муж уже на ногах, бегает, тренируется? Нехорошо это, будто я лентяйка какая-то, лежу без дела».

Мансур приблизился, сел на край кровати рядом и осторожно взял её за подбородок пальцами — нежно, но настойчиво, повернув лицо к мягкому утреннему свету из окна. Осмотрел отёкшую сторону внимательно: глаз всё ещё был припухшим, повязка на лбу чистая, но под ней проступала лиловая гематома.

— Как себя чувствуешь сегодня? Голова не кружится? — спросил он голосом, полным заботы.

— Нормально… Только лицо отекло ещё больше, кажется. Страшно даже к зеркалу подходить — наверное, как монстр выгляжу.

— Утренняя отёчность скоро спадёт, не переживай, — пояснил он спокойно, но в глазах мелькнула тень беспокойства — он не мог скрыть, как это его задевало. Заметив, как она смотрит на него — пристально, почти заворожённо, не отрываясь, — спросил с лёгкой улыбкой: — Что-то не так? Почему так смотришь?

— Всё так, — прошептала Роза, опустив взгляд в смущении, щёки её слегка порозовели, как у девчонки.

Пальцы Мансура замерли на её подбородке не отпуская.

— Роза, — сказал он требовательно, но мягко, заставляя поднять глаза.

Она подняла — большие, тёмные, полные внезапной нежности и удивления.

— Я смотрела на твои глаза… Они у тебя с золотистыми вкраплениями, как искры… Мне раньше казалось, что просто чёрные, — призналась она смущённо, будто только вчера с ним познакомилась, а не была уже замужем за ним какое-то время.

Мансур помолчал секунду-другую, глядя на неё глубоко, проникающе, потом уголок его рта дрогнул в редкой, тёплой улыбке.

— Так и есть, они чёрные. Но когда ты рядом — настроение меняется, и появляются эти вкрапления, — ответил он после короткой паузы, и в голосе появилась такая хрипотца, низкая и интимная, что у Розы перехватило дыхание, а по спине пробежали мурашки.

Он потянулся к её губам — медленно, давая ей возможность отстраниться, если захочет, но она не шелохнулась, даже дыхание затаила. Поцелуй был мягким, нежным, как прикосновение крыла бабочки, — полным той тихой любви, что росла между ними день ото дня, неуклонно, как рассвет в горах.

— Пойду в душ, освежусь, — сказал он, отстраняясь неохотно, и встал, направляясь в ванную комнату.

— Хорошо, а я… пока приготовлю завтрак, — вдогонку бросила она, уже поднимаясь с постели, чувствуя себя хозяйкой.

— Нет. Подожди меня здесь. Я быстро — и вместе спустимся, приготовим завтрак вдвоём.

Роза замерла на месте, кивнула — удивлённо, но так счастливо, что глаза её заблестели. Мансур скрылся в ванной, не видя, как лицо её вытянулось от чистого изумления. Она не могла поверить своим ушам: муж предлагает готовить вместе? Такое она видела разве что в кино или читала в модных журналах о «городских» семьях, где всё по-современному. В их посёлке это было немыслимо — мужчина, и у плиты? Это обязанность женщины, и точка. Но с Мансуром всё было иначе, по-новому, и это трогало её до глубины души, до слёз тихой радости.

Через несколько минут он вышел — свежий, бодрый, в чистой футболке, волосы ещё влажные, пахнущие гелем для душа. Взял её крепко за руку и повёл вниз по лестнице, не отпуская ни на шаг.

Кухня была тихой и пустой — ни Зейнаб, ни Нармин ещё не спустились. Первые солнечные лучи пробивались через окно, золотя стол и пол, создавая уютную, почти волшебную атмосферу.

— Итак, предлагаю завтрак спортсмена. Что скажешь? — спросил он с лёгкостью в голосе, подмигивая ей игриво.

— Завтрак спортсмена? Белковый имеешь в виду? — подойдя ближе, спросила Роза, глядя ему в глаза с ответной улыбкой, чувствуя, как внутри всё теплеет.

— Именно так, — подтвердил он, открывая холодильник и внимательно осматривая продукты внутри.

Роза встала на носочки, заглядывая через его плечо — близко, почти касаясь его спины, вдыхая его свежий запах.

— В таком случае можно сделать омлет с салатом. Или яичницу с овощами.

— Тогда я берусь за омлет, а ты нарезаешь салат. Идёт? Командная работа.

Он обернулся быстро и встретил абсолютно счастливое, сияющее лицо жены — глаза её светились, как никогда.

— Идёт! — воскликнула она радостно, почти смеясь.

— Хорошо, тогда я ещё и гренки поджарю, с сёмгой — будет идеально.

Роза улыбнулась шире, поймала его взгляд — он подмигнул ей снова, и они принялись хозяйничать на кухне вдвоём. Мансур что-то рассказывал — о тренировке, о планах на день, о смешных случаях из прошлого, — а она отвечала, смеялась тихо, но от души. Лёгкая тошнота от сотрясения ещё давала о себе знать слабой волной, но отходила на второй план — это раннее утро с Мансуром было слишком прекрасным, слишком новым и волшебным, чтобы думать о плохом.

До тех пор, пока не вошла Зейнаб.

— Доброе утро, сын, — начала она уверенно, но слова застряли в горле, когда она увидела невероятную картину: Мансур у плиты, омлет шипит на сковороде, гренки подрумяниваются рядом. Она ахнула громко, прикрыла рот руками, глаза округлились от чистого шока и недоверия.

— Доброе утро, мама, — повернулся Мансур спокойно, но задержался на ней многозначительным, твёрдым взглядом.

— Доброе утро, — вторила Роза тихо, здороваясь со свекровью вежливо, но та даже не взглянула в её сторону — всё внимание было приковано к сыну, как будто Розы и не существовало.

Быстрыми, решительными шагами Зейнаб пересекла кухню, подошла к плите. Опустила взгляд на сковороды, несколько секунд смотрела молча, потом пробормотала потрясённо:

— Аллах! — И тихо, но так, чтобы Роза наверняка услышала каждое слово: — Эко она за тебя взялась, сын мой… До чего довела — мужчина у плиты стоит…

Роза окаменела на месте, застыла с ножом в руках над овощами — слова свекрови ударили как пощёчина, остро и больно.

Мансур это сразу почувствовал — напряжение в воздухе стало густым, почти осязаемым. Желваки его обозначились на скулах, ноздри раздулись от резкого вдоха ярости. Ловким движением он перевернул омлет лопаткой, выложил гренки на тарелку и повернулся к матери лицом.

— Пойдём, мама, — сказал он тихо, но настойчиво, взяв её под локоть крепко и выводя из кухни, не терпя возражений.

Роза смотрела на них, не дыша — больше всего на свете боялась, что он поссорится с матерью из-за неё, что это разожжёт ещё большую вражду. «Аллах, не допусти… Эта женщина тогда с меня живой не слезет».

В коридоре Зейнаб вырвалась резко, глядя на сына выпученными от гнева глазами.

— Ты что, меня выгоняешь из собственной кухни? Из моего же дома?

— Никто тебя не выгоняет, мама. Но в сотый раз хочу, чтобы ты наконец уяснила: ревность твоя тебя же и погубит когда-нибудь. Я люблю тебя, мама, очень, но и жену я тоже люблю — сильно, по-настоящему. Как сын прошу тебя искренне: уясни, наконец, раз и навсегда. Так жить дальше нельзя. Тебя со дня моей женитьбы как подменили.

Зейнаб открыла рот, чтобы возразить резко, но он остановил её жестом — решительным, не терпящим никаких возражений.

— Я достаточно услышал от тебя. Позволь нам хотя бы позавтракать в мирной обстановке, без скандалов с утра.

Он закрыл дверь кухни плотно, оставив мать в коридоре одну с её мыслями.

Роза сглотнула ком в горле, посмотрела на рассерженное лицо мужа — глаза его горели холодным огнём, но когда он повернулся к ней полностью, взгляд мгновенно смягчился, стал тёплым.

Она молча развернулась обратно к столу, продолжая шинковать овощи, но пальцы её слегка подрагивали.

Мансур подошёл сзади бесшумно, обнял за талию крепко и нежно, поцеловал в макушку, вдыхая запах её волос.

— Не волнуйся ни о чём, — прошептал он ей на ухо успокаивающе. — Недолго осталось терпеть. Мы скоро уедем отсюда — навсегда.

После его слов по телу Розы растеклось тепло — такое глубокое, успокаивающее, как солнечный свет после дождя.

После завтрака — тихого, но полного их маленьких шуток, нежных взглядов и лёгких касаний — Мансур посмотрел на часы, прикидывая время.

— Так, я поеду, аптеки уже открылись, куплю всё, что выписал доктор: мази, таблетки, витамины.

Он утаил от неё, что собирается кое-кого навестить по дороге — взгляд его на миг потемнел, стал жёстким, полным решимости.

— Я буду ждать тебя дома, — сказала Роза с такой нежностью в голосе, что он замер.

— Эти простые слова крайне важны для меня, Роза, слышишь? — ответил он, дотронувшись до её лица ладонью, прочертив большим пальцем линию по скуле, заглядывая глубоко в её красивые, доверчивые глаза. — Скоро вернусь… Обещаю.

Он поцеловал её ещё раз и вышел из кухни. Роза осталась одна, прижав руку к груди, чувствуя, как сердце бьётся чаще, сильнее — от любви, от надежды, от этого нового, прекрасного утра.

Мансур прыгнул в машину, захлопнул дверь с силой и рванул с места к дому Биджиевых — туда, где Диляра жила со дня замужества. Дорога была знакомой до каждой выбоины, но сегодня он гнал быстрее обычного, сжимал руль так, что костяшки побелели. Ярость кипела внутри тихо, готовая вырваться в любой момент.

Припарковавшись у их аккуратного дома с белыми стенами и кованым забором, Мансур посигналил коротко, одним резким, требовательным звуком, и вышел из внедорожника, хлопнув дверью. Калитку открыл Васим, муж Диляры: невысокий, с заметным брюшком, в домашней одежде, с сонным выражением лица.

— Надо же, неожиданно… Чего тебе вдруг? — спросил он лениво, почёсывая брюшко и поглядывая с плохо скрытой завистью на блестящий чёрный внедорожник Мансура — машину, о которой в посёлке многие только мечтали.

— Хочешь, чтобы я здесь, на улице, тебе всё сказал, или зайдём во двор? — окинул его холодным, тяжёлым взглядом Мансур, не тратя времени на приветствия.

— Ну… заходи, — пробормотал Васим, отодвигаясь в сторону, и в голосе его мелькнула нотка настороженности.

Мансур вошёл во двор широким шагом, и как только они скрылись за высокими воротами от посторонних глаз соседей, он стал действовать действовал молниеносно: сходу нанёс хозяину точный, мощный удар под дых — кулак врезался в солнечное сплетение. Васима скрутило пополам, воздух вышел из лёгких с хрипом, лицо мгновенно покраснело. Не давая опомниться, Мансур перехватил его за шею — захватом борца, цепким и стальным, — сдавил горло, лишая кислорода полностью.

— Ты что творишь, псих?! — просипел Васим, выпучив глаза от ужаса и боли, пытаясь отодрать железные пальцы Мансура от своего горла. Пальцы скользили бесполезно — всё было тщетно. Мансур был борцом с детства: его захваты — как тиски, не вырвешься.

— Хочу узнать, как ты себя сейчас чувствуешь? Ответь честно! — сквозь зубы произнёс Мансур, глаза его горели холодным огнём, лицо было близко — так, что Васим видел каждую черту, каждую жилку на виске.

В голове у Васима вихрем пронеслось: «Неужели он, спустя восемь лет, из-за той старой подставы пришёл мстить наконец? Проехали же… вроде разобрались давным-давно, забыли…»

— Хреново… не могу дышать совсем, — прохрипел он, лицо наливалось багровым, глаза слезились.

— М… не можешь дышать… — медленно повторил Мансур, не ослабляя хватку. — Именно так себя почувствовал и я, как только мне позвонили и сообщили по телефону о том, что с моей женой произошло. Первое ощущение: словно получил удар под дых, мир сузился до боли. А когда увидел её — лицо в крови, глаз заплывший — стало и того хуже… не мог дышать от ярости и беспомощности. Вот так же, как и ты сейчас.

— Причём здесь я… отпусти, ради Аллаха…

— О… а вот здесь самое интересное. Скажу тебе прямо: ты имеешь самое прямое отношение, — зло проговорил Мансур, его голос был низкий, вибрирующий от гнева.

— Я не трогал твою жену… да я к ней и близко не подходил даже… отпусти… задушишь же!

— Аман-аман! Что творится во дворе! — внезапный женский визг разнёсся по всему двору, пронзительный и громкий. — Люди-и! Убивают! Убивают мужа! Помогите! — заверещала Диляра, выскочив из дома в растрёпанном виде — волосы взъерошены, лицо перекошено от ужаса и злости.

— А вот и причина твоего дискомфорта появилась, — усмехнулся Мансур холодно, не отпуская Васима.

— О чём ты вообще? Я ничего не понимаю… — прохрипел тот, пытаясь вырваться или ослабить хватку.

— Твоя жена… — Мансур на секунду повернул голову, окинув Диляру хмурым, презрительным взглядом — она стояла с выпученными глазами, беременный живот заметно выпирал под халатом, — кинула намеренно камнем в Розу. И это уже не впервые, как я узнал. Но сейчас Роза — моя жена! — сквозь зубы произнёс он последнюю фразу, сильнее сжав горло Васима, чтобы тот в полной мере испытал хотя бы малую часть той боли и унижения, что испытывала Роза. — И тот, кто посмел поднять руку на мою жену, автоматически поднял её на меня самого! Смекаешь теперь, Васим?!

— Да-да, смекаю… только отпусти-и-и, ради всего святого, — Васим захрипел громче, лицо посинело, ноги подкашивались.

Мансур разжал пальцы наконец — резко, оттолкнув при этом Васима назад. Тот рухнул на колени, вдохнул полной грудью судорожно, закашлялся надрывно, хватаясь за горло, где уже проступали красные следы от пальцев.

— Ты с ума сошёл совсем… — продолжал кашлять Васим, поднимаясь медленно на фоне всё ещё верещавшей жены.

— Я в полицию пойду! И к аксакалам всем! Всех подниму на уши! Ты меня плохо знаешь, Мансур! — Диляра старалась кричать максимально громко, размахивая руками, чтобы привлечь внимание соседей, лица которых уже выглядывали из-за заборов.

— Угомони свою жену наконец, — холодно бросил Мансур, глядя на Васима. — Она совершенно не думает о ребёнке под сердцем. Недолог час — родит раньше времени от таких истерик.

Мансур смотрел на Диляру без жалости: видел не молодую женщину, готовящуюся стать матерью, а склочную, злобную бабу — с перекошенным от ярости лицом, с глазами, полными ненависти.

— Диля, иди в дом немедленно! — злобно гаркнул Васим, хватаясь за горло и глядя на неё испепеляющим взглядом. Она резко смолкла, как по команде, и пошла к дому, но притаилась за приоткрытой дверью — подслушивать, конечно.

Всё, чего добивалась своим криком Диляра, она уже сделала: соседи заглядывали через заборы, шептались, кто-то даже телефоны достал.

— Приветствуем тебя, Мансур! Мы ничего не видели, ничего не слышали, — крикнули несколько голосов с разных сторон, показывая жестом — ладонь к глазам — мол, слепы-глухи. Мансур в благодарность кивнул им коротко, с уважением. «Видимо, и соседи от неё не в восторге, устали от скандалов», — подумал он про себя и вернулся взглядом к Васиму.

— Ты хочешь сказать, что моя беременная жена напала на твою? Камнем кинула? — спросил Васим недоверчиво, всё ещё массируя горло.

— До тебя всегда туго доходило всё, Васим. Я что, неясно сказал с первого раза? К чему переспрашиваешь, время тянешь? Разберись с женой сам, иначе я разберусь с тобой! Переломаю все кости по одной, если ещё раз хоть палец в сторону Розы поднимет кто-то из ваших. Надеюсь, ты понимаешь, что я не шучу?

— Понял… всё понял, — кивнул Васим, лицо его было ошарашенным, глаза бегали. — Но…

— Без никаких «но»! — перебил Мансур жёстко, шагнув ближе. — Я вчера полдня с женой в больнице провёл, Розе наложили швы на голову! Гематома, сотрясение, и это всё твоя жена! — У него сжался кулак, так и хотел врезать Васиму по лицу, но, глядя на его ошарашенное, растерянное выражение, Мансур понимал: видно, с этой стороны свою жену тот ещё не успел узнать по-настоящему, не ожидал такого.

— Я обещаю, что разберусь с ней. Извини, Мансур, правда, — просипел Васим, опустив голову.

— Извинения твои не принимаются. Лучше смотри за своей женой в оба глаза — видно, ей требуется жёсткая мужская рука, чтобы мозги на место встали. — Это были последние слова, произнесённые Мансуром холодно и чётко. Не попрощавшись и не пожав руку, он развернулся и пошёл к калитке широким шагом.

****

— Иди сюда немедленно, я знаю, что ты не ушла и подслушиваешь! — гаркнул Васим жене громко, окончательно приходя в себя после жёсткого захвата, голос его окреп от злости.

Диляра выскочила из-за двери, лицо перекошенное.

— Не виновата я ни в чём! Это она змея подколодная… она же ведьма всем известная… сама спровоцировала меня первой!

— А ну заткнись немедленно! — рявкнул Васим, шагнув к ней. — Скажи спасибо, что беременная, а то как дал бы тебе по губам — не хватало ещё из-за твоих выходок выхватывать, и ещё от кого… от Мансура! Пошла в дом быстро, марш!

— Васим джан, я тебя люблю больше жизни! — заныла она, пытаясь обнять.

— Ты мне зубы не заговаривай сладкими словами! Где твоя женственность вообще? Ты моя жена, а ведёшь себя как малолетняя пацанка — камнями кидаешься, скандалы закатываешь! Рехнулась совсем, женщина?! Ребёнка под сердцем не бережёшь ни капли. Какая из тебя мать выйдет после этого?

— Васим джан, самой лучшей буду, самой-самой, слово даю, клянусь! — зачастила она, глаза наполнились слезами.

— А ну в дом шагай немедленно, и без моего ведома чтобы за калитку носа не высовывала! Ты поняла меня?!

— Но я ведь с Севиль хотела… она моя подруга лучшая…

— Никаких подруг больше! Дома чтобы сидела, тихо как мышь! Если ослушаешься хоть раз — выкину тебя из своего дома, верну к родителям с вещами!

— Нет-нет, Васим джан! — заплакала Диляра, голос сорвался. — Обещаю, ни ногой из дома! Никакие мне подруги не нужны, плевала я на всех, плевала! Тебя одного люблю, только тебя!

Тот вечер стал последней каплей — той, что переполнила чашу терпения Мансура.

Три дня спустя после нападения на Розу он уехал по делам. Перед уходом нежно поцеловал ещё сонную жену, шепнув: «Не вставай, отдыхай. Я вечером вернусь». Роза слабо улыбнулась, кивнула — голова ещё кружилась от сотрясения, но она чувствовала себя лучше, теплее, спокойнее рядом с ним.

К вечеру, однако, недомогание накатило новой волной: лёгкая тошнота, тяжесть в висках, слабость во всём теле. Она приняла лекарство, прописанное доктором Ахмедом, и прилегла в их с Мансуром спальне, укутавшись в мягкое одеяло, пытаясь уснуть.

В это время внизу, на кухне, Зейнаб и Нармин устроили свою привычную «чайную церемонию», как всегда по вечерам: за столом, с фарфоровыми чашками в руках, в вазе — любимые шоколадные конфеты и свежее печенье. Сладости таяли во рту, а слова лились рекой — злые, ядовитые. Подушкой для битья, как обычно, стала Роза.

— Смотри-ка, сын мне не невестку в дом привёл — тьфу на неё трижды! — шипела Зейнаб, откусывая конфету с характерным вафельным хрустом. Глаза её горели раздражением и злостью. — А какую-то королеву! Палец о палец не ударит за целый день! Лежебока! Лежит себе наверху, как барыня, а мы тут крутимся, как белки в колесе, без передышки. Какой толк от неё.

Нармин вздохнула тяжело, помешивая чай серебряной ложечкой — привычка поддакивать сестре была сильнее любой жалости или совести.

— Слушай, ну оставь ты её пока в покое… Выздоровеет — мы с неё три шкуры спустим. Вон баклажаны поспели, кизил, инжир… Закаток выше крыши будет. Пусть отрабатывает своё содержание, каждую копейку, что Мансур за неё отдал.

Зейнаб фыркнула громко, прихлёбывая чай вприкуску с очередной конфетой — на языке очередная сладость, а злость в душе разгоралась всё ярче.

— А что, до этого она будет просто лежать в кровати как принцесса? — выпучила свои большие глаза Зейнаб, при этом её голос стал выше, резче. — Нет уж! Завтра же встанет — и за работу. Пусть знает, как в доме мужа жить. Здесь ей не курорт и не санаторий. Вот я в её годы как юла крутилась — от рассвета до заката!

Они так увлеклись разговором — смакуя, раздавая будущие «указы», представляя, как нагрузят невестку работой по самую макушку, — что совсем не услышали, как во двор тихо въехала машина Мансура. Не услышали лёгкий хлопок дверцы, шаги по коридору, приближающиеся всё ближе.

Мансур стоял в дверях кухни, заслонив собой весь проём, с каменным, непроницаемым лицом и молча слушал каждое слово. В нём закипал гнев, чёрный, тяжёлый как нефть. «Моя жена наверху борется с болью после того, что с ней сделали, а мать с тёткой… мои родные, близкие люди… уже планируют, как загрузят её работой, будто она рабыня какая-то».

Ярость кипела внутри не за себя — ему было до боли жаль Розу, которая и так натерпелась в этой жизни больше, чем кто-либо заслуживает. Но больнее всего было слышать это именно от родных — от тех, кто должен был принять её, защитить, обогреть.

Мансур ничего не сказал. Ни слова упрёка, ни крика. Молча развернулся и пошёл наверх — к жене, к той, кто сейчас была для него важнее всего на свете.

Для него услышанное стало последней каплей — той, что окончательно переполнила чашу.

На следующий день он снял квартиру в Баку — светлую, уютную, с большими окнами и видом на море. Тихое, спокойное место, где никто не будет травить Розу взглядом, словом или сплетней. Где она сможет наконец-то дышать свободно.

«Пусть отдохнёт ото всех, — подумал он тогда, подписывая договор, чувствуя, как внутри становится легче. — Я буду спокоен, уходя по делам, зная, что мою жену никто не обидит, никто не тронет даже словом».

Но в тот вечер Мансур ещё не планировал действовать так быстро. Просто приехал домой пораньше, чтобы подняться к Розе, обнять её крепко, почувствовать, как она доверчиво прижимается к нему. Но вышло так, что уже следующим утром он собрал необходимые вещи — её и свои.

Спустился вниз и объявил матери об отъезде — спокойно, но не терпящим возражений тоном.

Мансур был непреклонен, он не повёлся на её привычные уловки: «Нармин, неси капли от сердца… мне плохо… вызывай скорую…». Он просто взял Розу за руку, вывел из дома — и они уехали. К новой жизни, где будут только они вдвоем, тепло и покой.

Два дня пролетели в странном, хрупком мире — мире, который казался Розе почти сказкой. Она просыпалась в крепких объятиях Мансура, он целовал её нежно, долго. Вечерами они гуляли по набережной Баку под звёздным небом, держась за руки, и ветер с Каспия ласково трепал её волосы, как в кино. В душе расцветало что-то нежное, почти забытое — настоящее счастье, тёплое, как солнечный свет после долгой зимы. Ей даже казалось, что боль отступает: и физическая, и душевная от всех тех лет одиночества и обид.

Телефон зазвонил в полдень, когда Роза, накинув мягкий плед на плечи, сидела на балконе снятой Мансуром городской квартиры. Вид на море успокаивал, волны мерно накатывали на берег. На экране высветился номер матери. Сердце Розы сжалось мгновенно — не от радости, а от привычного, въевшегося напряжения. Она ответила, стараясь сделать голос лёгким, беззаботным, хотя внутри всё напряглось.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, дочь. Как дела? Давно не звонила, я уже волноваться начала.

Голос матери был деловым, сухим — как всегда. В нём не слышалось ни настоящей тревоги, ни того тепла, которого так жаждала Роза. Ни капли. Роза закусила губу, глядя на бескрайний Каспий за окном, где чайки кружили над водой.

— Всё хорошо, мама. Нормально всё, — ответила она нахмурившись, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

Пауза. Роза услышала, как мать что-то перекладывает на столе — наверное, чашку или тарелку, привычные звуки домашней суеты.

— А что это у нас в посёлке говорят? Будто бы тебя опять… побили? Это так?

Роза замерла, пальцы крепче сжали телефон. «Как же быстро всё разносится у нас», — грустно подумала она, чувствуя, как сердце тяжелеет.

— И до тебя уже дошли слухи…

— Конечно, дошли — посёлок-то у нас маленький, все друг друга знают, все всё видят.

— Да… было такое, — ответила она тихо дрогнувшим голосом. — Но уже всё в порядке.

— Ой… и что ты вечно попадаешь в такие ситуации… — в телефоне послышался недовольный, тяжёлый вздох матери. — Вот тебе и подруга, а ты её ещё и в дом тащила. — В голосе матери звучало горькое обвинение, словно это Роза сама виновата во всём.

Роза сглотнула ком в горле, который внезапно подкатил.

— Мам, всё нормально уже, сказала же, — произнесла она не без раздражения, чувствуя, как слёзы наворачиваются.

Мать фыркнула — знакомо, резко.

— Вот тебе, пожалуйста, уже и рот матери затыкаешь.

— Мам, ты преувеличиваешь…

Роза хотела сказать, что они с мужем переехали, что теперь всё будет по-другому, но передумала — слова застряли в горле. Зачем? Всё равно не поймёт, не поддержит.

— Ну ладно! — Роза так и видела, как мать махнула рукой в своём привычном жесте — мол, тема закрыта, не стоит копать глубже. — Я тут чего тебе звоню. В общем, узнала я кое-что про твоего покойного-то мужа.

— Ты про Саида? — удивилась Роза, и сердце ёкнуло.

— Ну нынешнего ты ещё не похоронила ведь, — хмыкнула мать, — так что да, о нём.

Роза аж отшатнулась от телефона, будто с ней говорила чужая женщина, а не родная мать.

— Ты что такое говоришь, мама…

— Да это я так… Ты послушай, что тебе расскажу. Вот ты по нему сколько слёз пролила, по Саиду-то, сколько убивалась, ночи не спала. А он, оказывается, отцом стал, когда вы женаты были. Ты представляешь?

Роза нахмурилась, внутри всё похолодело.

— Не верь всяким слухам, мам, не порочь чистое имя Саида, — ответила она твёрдо. Розе категорически не понравилось это. Она хотела оставить Саида в добром прошлом — как светлое воспоминание, как любовь, без грязи.

— Глупая ты! Он тебя, меня, отца — да всех за нос водил! У него дочь от русской. Не веришь — пойди к ним домой, посмотри, как Айгуль возится с внучкой, глаз не сводит.

— Мам… ты что такое говоришь… — Роза встала с кресла, голос сорвался.

— А вот то! Он изменял тебе, понятно? Ну ладно, пусть бы изменял себе на здоровье — все мужики изменяют, это нестрашно, пережить можно. Но вот ребёнка заделал — это уж за гранью, это предательство полное.

От услышанного Роза пребывала в шоке — и от самой новости, и от того, как легко мать оправдывает измену, словно это мелочь, пустяк.

— Представь себе: приехала девка русская к Айгуль домой и заявила, что жила продолжительное время с её сынком — чтоб он перевернулся в гробу! — зло выплюнула мать. — И что ребёнка они с Саидом родили. Документы все показала. Но девчонка-то — его копия, там и ДНК не нужно делать, сразу видно.

— А почему только сейчас приехала? — спросила Роза голосом робота, без эмоций, чувствуя, как мир рушится заново.

— А чёрт её знает — может, деньги закончились, может, ещё что. Но Айгуль рада — оно и понятно, шутка ли — сына потерять, а этот ребёнок как отдушина, как подарок судьбы. Но гад он, конечно, редкостный — сволочь последняя.

Роза знала: мать сначала всё достоверно узнаёт, проверяет, а потом уж приносит в дом новость. Сомневаться в правдивости её слов не было причин — слишком точно, слишком подробно.

— Ага… ладно, я пойду… мне пора, — неживым, пустым голосом произнесла она матери.

— Ты что там, плакать удумала? Да пошёл он, сволочь! Слышишь, не будь дурой, тебе говорю…

Но Роза отключила вызов, не дослушав. Телефон выпал из рук на плед, а она зарыдала — горько, надрывно, от боли и обиды, что жгли душу огнём. Она ведь его так любила… так сильно, всей душой… А он ребёнка с другой завёл… Предал всё, что у них было.

Роза сидела в просторном зале на диване, уставившись в пустоту. Голос матери всё ещё эхом отдавался в голове: «Доченька, у Саида есть ребёнок от русской женщины…»

Сердце сжалось в тугой, невыносимый комок, словно кто-то грубо вырвал его из груди и медленно раздавил. «Как? Как это возможно?» — кричало всё внутри, разрывая душу на части. Все то время, когда она ждала его возвращения, скучая до боли в костях, до дрожи в пальцах, он… был там. С другой. С ней. Шептал ли он той женщине те же слова, что шептал ей? «Ты самая красивая на свете, моя Роза…» — вспоминала она его горячий шёпот у самого уха, от которого она таяла, как воск под солнцем. А теперь эти слова казались ядом.

Она вспомнила и его вечную отговорку: «Не забывай, пожалуйста, у меня же бизнес, я должен уделять ему больше внимания». Теперь правда резала по живому: не бизнес был причиной. Другая… русская девушка, которая родила ему ребёнка. Саид жил на две семьи. Аллах… как же так? «Это что же — я была здесь, в этом аду ожидания, а в то время она там, с ним, с их ребёнком?»

Слёзы хлынули потоком, жгучие, неудержимые. Роза зарыдала — горько, надрывно, до спазмов в горле. «Почему с ней он хотел детей? А со мной — нет? Я так мечтала о малыше, о нашем малыше, мечтала, что он будет похож на Саида — те же тёмные глаза, та же улыбка…» Его слова теперь звучали как жёстокая насмешка: «Не время, Роза. Бизнес на грани, все силы надо бросить туда…»

Роза обхватила голову руками, согнулась на диване пополам, тело сотрясали судорожные рыдания. Всё, что она любила в нём, рушилось, как хрупкий песчаный замок под безжалостной волной. Любовь? Какая любовь? Только обман. Предательство, пронизывающее каждую клеточку, каждое воспоминание.

Она даже не услышала, как тихо открылась дверь.

Мансур вошёл с огромным букетом нежно-белых роз в руках — лепестки трепетали словно живые, напоминая о тех днях, когда её сердце таяло от его прикосновений. Он улыбнулся про себя, предвкушая её радость, её сияющие глаза. «Наверное, не услышала замочного щелчка», — подумал он, проходя в квартиру.

— Роза? Ты где? — позвал он мягко.

Она не ответила — слишком глубоко погрузилась в свой личный ад воспоминаний и боли.

Мансур замер в дверях зала, увидев её: сгорбленная маленькая фигурка на диване, плечи трясутся, лицо скрыто в ладонях. Сердце его болезненно кольнуло. «Что случилось с моей девочкой?»

Он тихо положил букет на столик — цветы легли с лёгким шелестом, — подошёл и опустился на корточки перед ней, осторожно коснувшись её колен.

— Роза… что случилось? — его тёмные глаза впились в неё с тревогой и нежностью.

Она вздрогнула, медленно поднимая заплаканное лицо — глаза красные, опухшие, щёки блестят от слёз.

— Мансур? — прошептала она сломанным, едва слышным голосом, в котором отражалась вся её разбитая душа.

— Что произошло? — он взял её холодные пальцы в свои, крепко, но нежно, пытаясь передать всё тепло, всю защиту, которую мог дать.

Слёзы снова покатились по щекам.

— Я… мама позвонила. Оказывается, у моего Саида… у него есть ребёнок от другой женщины. Он вёл двойную жизнь. А я… я так любила его, верила каждому слову… — слова вырвались с хрипом, полным невыносимой боли, и она зарыдала сильнее, уткнувшись лбом в его плечо.

Мансур замер. Имя Саида остро резануло по нервам, в голове пронеслось: «Она говорит о любви к бывшему? При мне?» Ревность вспыхнула в груди жгучим пламенем, обжигая изнутри, но он сжал челюсти, борясь с собой, чтобы не сорваться, не наговорить глупостей. Он видел её боль — настоящую, раздирающую — и не мог позволить своей ярости взять верх.

— Хватит плакать, Роза. Он не стоит твоих слёз. Не стоит ни одного воспоминания. Забудь его, — сказал он твёрдо, но голос дрогнул от сдерживаемой ярости.

Она отстранилась, глядя на него сквозь пелену слёз.

— Мансур… тебя это не удивило? Ты… ты знал раньше? Был в посёлке? Или твоя мама звонила и всё тебе рассказала? — В её воображении вспыхнула ужасная картина: свекровь с сестрой глумятся над ней, над обманутой, жалкой женой. Стыд обжёг щёки жаром, усиливая и без того невыносимую боль.

Он медленно покачал головой.

— Нет. Никто не звонил. Я знал и раньше. Но ты в нашу брачную ночь так рьяно защищала свою… любовь к нему, что я не хотел открывать тебе глаза насильно. Тем более он давно мёртв. И мне… мне невыносимо видеть, как ты при мне горюешь по нему. Когда он при жизни развлекался, ходил по ресторанам с той блондинкой.

Её глаза расширились от шока, дыхание перехватило.

— Ты… что? Ты видел их? — прошептала она, сердце забилось, как раненая птица в ловушке.

Мансур кивнул, губы сжались в тонкую, жёсткую линию.

— Да, видел. Хочешь услышать детали? Как он ворковал с ней, гладил её живот, пока она была беременна? Как целовал её руки на виду у всех?

— Аллах… — Роза закрыла рот ладонями, слёзы хлынули новыми неудержимыми потоками. Мир рушился окончательно, до основания. «Выходит, Саид врал мне во всём… во всём…» — пронеслось в её мыслях.

— Чёрт возьми! — вырвалось у Мансура, ярость наконец прорвалась. Он резко встал, отходя к двери, желваки ходили на скулах.

— Ты куда, Мансур? — она вскочила, слёзы на миг застыли в глазах от внезапного страха — страх потерять его перекрыл даже предательство прошлого.

Он остановился у двери, поджав губы, борясь со словами, что рвались наружу.

— Я пойду. Пока ты оплакиваешь свою… любовь. Не хочу видеть свою жену страдающей по другому мужчине.

— Нет, не уходи! Мансур, прости, пожалуйста… Я не подумала, — она бросилась за ним следом, голос дрожал от отчаяния, полный мольбы.

Но дверь уже хлопнула, эхом отозвавшись в пустой прихожей как удар по сердцу.

Роза осела на пол, рыдая в одиночестве. Голова разболелась, а сердце разрывалось надвое — между предательством прошлого и настоящей любовью, которую она только что ранила своими слезами по другому.

— Какая же я дура… — прошептала она сквозь плач, обнимая себя руками. — Я обидела Мансура… единственного, кто меня по-настоящему любит.

Роза стояла посреди зала, слёзы ещё жгли глаза, оставляя солёные дорожки на щеках. Тишина накрыла её с головой, густая, почти осязаемая. Она медленно подошла к столику в углу, где лежал большой, нежный букет белых роз — лепестки сияли, как свежий снег под лунным светом, чистые, идеальные. Протянула руки, обняла букет осторожно, прижала к груди как что-то бесценное, живое, хрупкое. Они благоухали свежим, сладким, головокружительным ароматом, нежным, почти весенним, который мягко коснулся её обоняния, и новая волна слёз подкатила к глазам, жгучая и неудержимая.

«Бывший… со дня замужества ни разу мне не дарил букетов. Ни разу. А Мансур… за какие-то два месяца уже второй преподносит… Такие красивые бутоны, как будто он лично отбирал каждый, настолько идеальные, без единого изъяна. Розы для Розы», — пронеслись мысли в её голове, тёплые, благодарные, с лёгкой грустью.

Роза пошла на кухню, нашла высокую хрустальную вазу — ту самую, что стояла на верхней полке, — набрала холодной воды из-под крана, поставила букет на столик у окна, где мягкий свет лампы падал прямо на лепестки. Они раскрылись ещё шире, благоухая сильнее, как тихое обещание чего-то светлого, нового, долгожданного. Роза улыбнулась — грустно, сквозь остатки слёз, но искренне, от души.

Вымыла лицо холодной водой — щёки всё ещё горели от плача. А глаза оставались красными, опухшими. Роза проглотила таблетку от головной боли, прописанную доктором Ахмедом, и стояла, глядя в окно на ночной Баку. Огни города мерцали вдалеке как далёкие звёзды. Она вдруг взяла себя в руки — резко, решительно, как будто кто-то внутри щёлкнул пальцами и разбудил её.

«Всё, хватит ныть и жалеть себя. Я ведь сильно обидела Мансура — и понимаю это теперь ясно. Другой мужчина на его месте меня бы поколотил, за слёзы по бывшему, за такую глупость и неблагодарность. А Мансур… он просто ушёл, чтобы не сорваться, не сказать лишнего в гневе, чтобы не ранить меня словами. Он не такой, как многие наши мужчины, мой Мансур совсем другой — волевой, сильный, но при этом нежный и любящий… и я чувствую его любовь каждой клеточкой настолько сильно, что аж сердце болит от переполняющей меня нежности и тепла», — думала она, и эти мысли придавали сил.

«И чего я так разревелась, как девчонка? У меня ведь сейчас совсем другая жизнь. Новая, настоящая. Всё, хватит цепляться за прошлое — пусть оно остаётся там. Я жива! И хочу жить! Дышать полной грудью! Любить! Чувствовать каждую минуту! И чтобы меня любили, ценили, уважали по-настоящему — так, как делает это мой муж. Мой Мансур!»

Она словно отругала себя мысленно — строго, но с теплотой и заботой к самой себе, — и зарядилась этой новой мыслью, почувствовав прилив энергии.

В ванной она ещё раз умылась прохладной водой, переплела волосы в тугую косу, скрутила в высокий аккуратный пучок на голове — по-женски, грациозно, как подобает хозяйке дома. Пошла на кухню: перед соревнованиями Мансур всегда соблюдал жёсткий спортивный режим — много белка, клетчатки, овощей и ничего лишнего, вредного. Она достала говядину — свежую, мраморную, — замариновала быстро, но тщательно, как он любил: крупная соль, чёрный перец, немного сухого розмарина для аромата. Поджарила стейк на сковороде до хрустящей золотистой корочки снаружи и сочной нежности внутри. Нарезала салат из свежих овощей, заправив его чистым оливковым маслом и каплей лимона.

Оставила всё на столе, аккуратно накрыла чистой льняной салфеткой, чтобы не остыло слишком быстро.

В ожидании мужа время тянулось медленно.

— Остыло уж всё… — прошептала она тихо, глядя на часы и чувствуя лёгкую тревогу. — Ну где же ты, Мансур мой?

Вернулась в зал, села на диван, обняла мягкую подушку, прижала к груди, и усталость накрыла её волной: лекарство, пережитые эмоции, слёзы… Глаза закрылись сами собой, и она уснула, свернувшись калачиком, как маленький котёнок, в тихом ожидании его возвращения.

Мансур вернулся за полночь. Он весь вечер был в спортзале — отрабатывал броски, выплёскивал гнев и ревность в спорт, потому что для него это всегда было лучшим лекарством от душевной бури. Мансур вошёл тихо, бесшумно повернув ключ в замке, чтобы не разбудить её, если она уже спит. Снял куртку, повесил в прихожей, прошёл в зал и замер в дверях как вкопанный.

Роза спала на диване, уютно свернувшись и щекой прижавшись к подушке, её волосы слегка выбились из пучка, обрамляя лицо мягкими прядями. Сердце его сжалось сильно — от безграничной любви к ней, от боли за неё. Он не хотел, чтобы его жена лила слёзы, особенно по другому мужчине, по прошлому, которое уже давно ушло.

«Девочка моя… что ж ты у меня такая наивная и глупая иногда», — подумал он с нежностью, без злости, и пошёл на кухню: голоден был жутко после тренировки. Приподнял салфетку — стейк, свежий салат, всё приготовлено точно так, как он любит, с заботой и вниманием. Улыбнулся тепло тому, что Роза постаралась специально для него, несмотря на всё. Вымыл руки тщательно, сел за стол и принялся ужинать с аппетитом. «И чёрт с ним, что холодный, зато с душой приготовлено, с любовью», — сказал он мысленно, чувствуя, как гнев окончательно уходит.

Встал, чтобы заварить себе чай, включил чайник — тихий гул наполнил кухню.

Ладонь Розы вдруг легла на его руку — мягко, но внезапно и тепло. Она проснулась, услышав знакомый шум из кухни, и тихо пришла.

— Я сделаю тебе чай. Садись, ужинай спокойно, — прошептала она виноватым, тихим голосом, полным раскаяния и нежности.

Их взгляды встретились наконец, и густая, тёплая пауза повисла в воздухе: её взгляд — виноватый, полный глубокого раскаяния и любви, его — понимающий, тёплый, всепрощающий, с лёгкой улыбкой в уголках глаз.

Он коснулся её лица, осторожным движением руки по щеке стирая воображаемую слезу. Она прикрыла глаза на миг, прильнула щекой к его ладони, как кошка, ищущая ласки и тепла… ищущая прощения.

— Никогда не плачь больше, — тихо произнёс он низким, глубоким голосом, полным боли за неё и бесконечной заботы. Хотел ещё добавить: «Ни один из ушедших не стоит твоих слёз», — но не стал говорить, не к чему возвращаться к этому.

— Прости меня, Мансур… пожалуйста…

— Хватит извиняться, Роза. Тема закрыта навсегда, — коротко, но беззлобно, даже мягко сказал он и вернулся к столу доесть стейк с удовольствием. Она заварила чай точно так, как он любит: крепкий, ароматный, с тонким ломтиком лимона и без сахара.

Подала чашку осторожно, села напротив, её взгляд всё ещё оставался виноватым, но уже светлым. Подняв на него глаза, полные благодарности, тихо сказала:

— Спасибо за цветы… такие красивые, такие нежные. Мне очень-очень понравились, правда.

Мансур посмотрел на неё, задержавшись взглядом, с той глубокой любовью, что светилась и в её глазах, отражаясь взаимностью.

Кивнул — просто, но в этом простом кивке было всё: полное прощение, тихое обещание, вечная любовь и уверенность в их будущем вместе.

Роза улыбнулась наконец искренне, счастливо, от всего сердца, без тени грусти. Прошлое ушло бесследно, уступив место настоящему — яркому, тёплому, полному любви — с ним, её Мансуром.

Прошло уже три месяца с тех пор, как они уехали из Азербайджана — три месяца новой, невероятной жизни, тихой и светлой, как первый чистый снег, который теперь лежал за окном их большого дома в Подмосковье. Дом стоял на опушке леса — огромный, уютный, с высокими потолками, потрескивающим камином в гостиной и панорамными окнами, из которых открывался волшебный вид на заснеженные ели, укутанные белым покрывалом. Роза до сих пор не могла поверить своему счастью: это их дом, их гнёздышко, и она — хозяйка этого сказочного места, где каждый уголок дышал теплом и покоем.

Мансур уехал с утра по делам — обещал быть к вечеру, как всегда. Сезон соревнований подошёл к концу, но он всё равно держал себя в форме, не расслабляясь ни на день.

А она вернулась с автошколы домой днём, сварила себе кофе и тихо напевала запомнившуюся мелодию. Сегодня на вождении инструктор включил радио, и из динамиков полилась лёгкая, ритмичная песня с восточными мотивами в припеве, такая зажигательная, что теперь засела Розе в голову.

Стоя у панорамного окна, откуда открывался чудесный вид, с чашкой горячего кофе в руках и с блуждающей искренней улыбкой на губах она продолжала напевать ритмичный припев.

— Пора тебе права получить, моя красавица, — сказал ей как-то Мансур за ужином, поцеловав в висок. — Сможешь ездить, куда захочешь, без меня.

— А если я захочу только к тебе? — засмеялась она тогда, прижимаясь ближе.

— Тогда тем более, — подмигнул он.

Она согласилась с огромным удовольствием и вот уже третий месяц ездила на занятия с инструктором, нервничала на крутых поворотах, краснела от ошибок, но радовалась каждому пройденному километру, каждому успешному манёвру.

Соревнования Мансура завершились месяц назад — триумфально, красиво, как в финале большой, вдохновляющей истории. Он взял золото в своей весовой категории, стоя на пьедестале под звуки гимна и вспышки камер, с медалью на широкой груди и той самой улыбкой победителя — уверенной, сияющей, от которой у Розы перехватывало дыхание. Она стояла в зале среди зрителей, прижимая ладони к груди, и гордилась им так сильно, что слёзы счастья навернулись на глаза.

— Хочу уйти непобеждённым, на пике, — сказал он ей потом, обнимая крепко. — Не ждать, пока силы уйдут. Лучше завершить красиво.

— Ты и так непобедимый, мой чемпион, — прошептала она тогда, целуя его в щёку.

И теперь, свободный от жёсткого графика тренировок и бесконечных выездов, он был готов к новому этапу — всё ещё связанному со спортом, конечно. Мансур давно наводил мосты, работал в этом направлении тихо, но упорно: мечтал открыть свою академию борьбы для детей и юношей — передавать опыт, растить новых чемпионов, видеть, как горят глаза у мальчишек. Его даже приглашали стать тренером национальной сборной, но он пока отклонил предложение — решительно, без сомнений.

— Не хочу тебя оставлять одну надолго, моя Роза, — сказал он как-то, беря её руку в свою и целуя пальцы. — Ты для меня важнее всего на свете.

— А если я скажу, что поеду с тобой? — улыбнулась она, чувствуя, как сердце тает от его слов.

— Тогда поедем вместе, — рассмеялся он, притягивая её к себе. — Но пока давай наслаждаться нашим домом, у нас впереди целая жизнь.

Она с любовью и благодарностью прижалась к его стальному телу. Никак не могла поверить, что он реальный.

Роза стояла на кухне — просторной, современной, с гранитной столешницей и большим островом посередине, с видом на заснеженный сад, — и напевала всю ту же песенку себе под нос, пока мыла посуду, оставленную ими после завтрака. Тихим, но радостным голосом, слова путались, но ритм бил в кровь, заставляя тело слегка покачиваться в такт.

— Ла-ла-ла… ты моя любовь… ла-ла-ла… навсегда… — напевала она, кружась по кухне с лёгким румянцем на щеках от тепла плиты и от переполняющего счастья.

Она не могла свыкнуться с этим ощущением — здесь она настоящая хозяйка, свободная, любимая. Нет свекрови с её вечными упрёками и косыми взглядами, нет Нармин с поддакиванием и сплетнями. Они остались далеко — в Баку, в посёлке, где Зейнаб по-своему счастлива: с хозяйством, с садом, с привычной жизнью. Мансур помогает матери щедро — переводит деньги регулярно, звонит каждую неделю, спрашивает о здоровье, о делах. Роза тоже созванивается с родителями — реже, но спокойно, без напряжения. Никто не давит, не учит жить, не вмешивается.

Поначалу она боялась, что свекровь обязательно приедет в гости, заполнит дом своими правилами. Дом-то огромный — пять спален, две гостиные, даже зимний сад с тропическими растениями. Построен для большой семьи, для детей, для шума и смеха. Когда Мансур осенью привёз её сюда и сказал: «Это наш дом, Роза», — она замерла у порога, ошеломлённая.

— Наш? Только наш?

— Да, моя жена, — он был горд собой, что смог угодить, видя эмоции в её глазах.

— Мы вдвоём? Только мы? — прошептала она, не веря глазам.

Он улыбнулся, обнял её сзади за талию, прижал к себе:

— Только мы, моя любимая девочка. Если ты про маму, то у неё есть свой дом, своя кухня, своя жизнь. А здесь ты — полноправная хозяйка. Делай всё, что твоя душа пожелает. И, если захочешь, можешь переделать весь интерьер.

Она отказалась тогда, лишь улыбнулась сквозь слёзы счастья, поцеловала его нежно:

— Уверена, всё и так слишком хорошо, слишком идеально. Я как в сказке, Мансур. Не хочу ничего менять, хочу просто шагнуть с тобой в новую жизнь.

— Глупенькая, мы уже это сделали.

Вечером, сервируя стол напротив панорамного окна, она сказала себе вслух:

— Шикарный вид сегодня, — любуясь, как снег падает тихо, пушистыми хлопьями, укрывая сад белым покрывалом. Камин в гостиной потрескивал уютно дровами — она растопила его утром сама, как он научил, шаг за шагом.

«Как же я счастлива… Как же я люблю эту жизнь, этот дом, этого мужчину», — подумала Роза, останавливаясь у окна, прижимая ладонь к холодному стеклу и глядя на снежную сказку за окном. Слёзы счастья — лёгкие, радостные — блеснули в глазах. «Спасибо тебе, Мансур мой… за всё это. За покой. За любовь. За нас».

После ужина они почти не говорили. Слова стали лишними — их заменяли долгие взгляды, лёгкие касания пальцев, когда он передавал ей бокал, и то, как она невольно прижималась к его плечу, вдыхая знакомый запах его кожи.

Мансур встал первым. Протянул руку.

— Пойдём, моя девочка.

Роза вложила свою изящную ладонь в его большую и тёплую, позволяя поднять себя с места. Он повёл жену за руку через гостиную, где в камине ещё тлели угольки, и затем вверх по широкой деревянной лестнице. На полпути он вдруг остановился, развернул её к себе и прижал к стене. Поцеловал так, будто впервые — медленно, глубоко, с тихим рыком в горле. Она ответила тем же голосом, запустив пальцы в его кудрявые волосы.

Когда они наконец добрались до спальни, свет был приглушён — только мягкое сияние бра у кровати и серебристые отблески луны через огромное окно освещали комнату. Мансур опустил её на кровать бережно, словно она была соткана из тончайшего хрусталя.

Он не торопился раздевать её. Сначала целовал шею, ключицы, долго задерживался на ямочке между грудей. Когда наконец стянул тонкие бретели платья вниз, обнажив её грудь, Роза тихо выдохнула. Он наклонился и взял один сосок в рот — нежно, почти благоговейно. Языком обвёл ареолу, потом слегка пососал, чувствуя, как он твердеет у него во рту. Роза выгнулась, пальцы вцепились в простыню.

— Мансур… — её голос уже дрожал от возбуждения.

Он перешёл ко второму соску, повторил всё то же самое — медленно, с любовью, будто пробовал её на вкус впервые. Каждый её вздох, каждый тихий стон он ловил губами, как драгоценность.

Потом, продолжая целовать её, он стянул платье до конца, освобождая тело полностью от одежды, и сам, не отрывая от неё взгляда, быстро скинул рубашку, брюки, бельё, небрежно кинув их в кресло.

Когда лёгким движением раздвинул её ноги, Роза невольно сжала их — не от стыда, а от переполняющего чувства. Он мягко, но настойчиво развёл её колени шире, опустился между ними и замер, глядя на неё сверху вниз.

Их глаза встретились.

Мансур провёл головкой члена по её влажным, горячим складочкам — медленно, дразняще. Роза задрожала всем телом.

— Смотри на меня, — тихо сказал он низким, чуть хрипловатым голосом.

Она послушалась. Зрачки её расширились, когда он начал входить.

Медленно… очень медленно.

Головка раздвинула узкие, нежные стенки, и Роза тихо, протяжно застонала. Он чувствовал каждое её внутреннее движение: как она обхватывает его, как пульсирует, как пытается принять глубже. Мансур не отрывал взгляда от её лица — ловил каждый вдох, каждое дрожание ресниц, каждый скачок её зрачков.

— Ты… сегодня какой-то другой… — неожиданно выдохнула она с придыханием, когда он вошёл полностью.

Мансур замер на мгновение, опираясь на один локоть. Другая рука скользнула под неё, сжала упругую ягодицу, притягивая ближе к своему паху.

— Скажи, — он начал двигаться — плавно, неспешно, длинными, текучими толчками, — тебе нравится… вот так?

Она не могла сразу ответить — каждый его выход и вход заставляли её тело вздрагивать.

— Ты всегда такой… резкий… несдержанный… — прошептала она, когда смогла, — а сегодня… такой нежный…

Он тихо усмехнулся, не отводя глаз. Кожа на его плечах и груди блестела тонкой плёнкой пота, отражая лунный свет и подчёркивая каждый напряжённый мускул, каждую жилку.

— Тебе нравится… вот так? — повторил он, делая движение ещё медленнее, ещё глубже. — Скажи, и я всегда буду таким для тебя.

— Мне… — она задохнулась от очередного толчка, — нравится всё… в тебе… я люблю тебя, Мансур… люблю.

Эти слова сорвали с него последнюю сдержанность.

Он наклонился и поцеловал её — жадно, с рыком в груди, как будто ждал этого признания целую вечность. Язык проник в её рот, сплетаясь с её языком, пока их тела продолжали двигаться в одном ритме.

— Ты моя Роза… моя чёрная прекрасная Роза… душа моя… — шептал он ей в губы не отрываясь. — Роди мне ребёнка…

Это было больше, чем просто желание. Оно поднималось из самых глубин его души.

Тело само понесло его — движения стали резче, глубже, сильнее. Роза обвила его бёдра своими длинными ногами, притягивая ещё ближе. Ладони легли на его скулы — горячие, напряжённые, влажные от пота. Она смотрела в его глаза, чувствуя, как он заполняет её полностью.

— Это больше, чем признание в любви, дорогой… любимый мой муж… — прошептала она дрожащим голосом.

Роза прикрыла глаза, и две крупные слезинки медленно скатились по её вискам, скрывшись в волосах.

— Девочка моя… — выдохнул он почти с болью.

Мансур ускорился. Их дыхание смешалось — тяжёлое, рваное, горячее. Мышцы его спины и плеч перекатывались под блестящей кожей, напрягались с каждым мощным толчком. Роза стонала уже без остановки — тихо, протяжно, срываясь на всхлипы.

Оргазм пришёл к ней первой — ослепляющей волной, накрывшей с головой. Она выгнулась, впиваясь ногтями в его плечи, тело содрогнулось, внутренние стенки сжались вокруг его члена так сильно, что Мансур зарычал сквозь зубы. Он продержался ещё несколько толчков — глубоких, резких — и излился в неё, тяжело, долго, заполняя её жаром. Последние спазмы он встретил, вжимаясь в неё всем телом, не позволяя ни миллиметра расстояния между ними.

Они застыли в горячих объятиях, слушая бешеное сердцебиение и рваное дыхание друг друга.

Он не выходил из неё. Просто лежал сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить, и целовал её мокрые виски, щёки, уголки губ.

— Моя жена… — шептал он снова и снова, будто боялся, что она исчезнет. — Моя Роза…

Она улыбнулась сквозь слёзы, обняла его за шею и притянула ближе.

— Я здесь… всегда здесь… с тобой. И ты будь всегда… со мной.

И они лежали так — сплетённые, горячие, блестящие от пота, пока луна медленно уходила за край окна, а их дыхание становилось всё тише, всё спокойнее, всё роднее.

Прошло ещё два месяца. Роза окончательно обжилась в подмосковном доме. Дни текли спокойно, но полные жизни и того тихого, глубокого счастья, о котором она так долго мечтала.

Уже несколько дней подряд по утрам Роза чувствовала себя непривычно — её подташнивало, появилась сонливость, странная, почти болезненная чувствительность к запахам. Сначала она списывала это на усталость от домашних хлопот, но потом решила купить тест. И неожиданно для себя увидела на нём две яркие полоски — почти мгновенно, без задержки.

Она застыла с тестом в руках, сидя на краю ванны и глядя на него, словно боялась, что видение исчезнет. Сердце так сильно забилось, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди.

— Неужели это правда… — прошептала Роза, голос её дрожал от волнения. — Аллах… у нас что, будет ребёнок?

Радость хлынула волной — такой мощной, что слёзы тут же навернулись на глаза. Она немедля решила сходить к врачу, чтобы окончательно убедиться. УЗИ показало крошечное пятнышко — пульсирующее, живое, настоящее. Два месяца беременности. Роза вышла из кабинета, прижимая снимок к груди, и впервые за долгое время почувствовала настоящее женское счастье — то, о котором она когда-то только мечтала.

Вечером она ждала Мансура в гостиной. Сегодня Роза накрыла особенный стол — с его любимыми блюдами, свечами и цветами. Когда он вошёл — уставший после рабочего дня, но с той тёплой улыбкой, что предназначалась только ей, — она встала, сияя, с конвертом в руках, где был спрятан снимок УЗИ. Её сердце стучало как барабан, отдаваясь в висках.

— Привет, дорогой! — воскликнула она возбуждённо, голос так и звенел от счастья.

— Привет! — Он склонился и поцеловал её в щёку, нежно, привычно.

— А у меня для тебя небольшой сюрприз, — сказала она, не в силах сдержать улыбку.

Мансур поднял брови, улыбнулся краешком губ — с лёгкой иронией.

— Надо же… у меня для тебя тоже.

Роза засмеялась — звонко, счастливо, как ребёнок.

— Чур я первая! — И, не медля больше ни секунды, протянула ему конверт дрожащими пальцами.

Он взял его, посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, полным той нежности. Потом открыл — медленно, будто боялся спугнуть момент. Достал из него чёрно-белый снимок. Нахмурился, всматриваясь в серые разводы и крошечное пятнышко в центре.

— Что это? — спросил он тихо, но в голове уже вспыхнула догадка.

Мансур прищурился, поднёс снимок ближе к свету. Его зрачки расширились, а губы дрогнули — сначала в уголке, потом расплылись в широкой мальчишеской, невероятно счастливой улыбке.

— Это то, о чём я подумал? — спросил он неуверенно, и в горле у него неожиданно пересохло.

Роза кивнула — слёзы от переполнявших чувств, которые она так хотела разделить с ним, уже стояли в её глазах.

— Да… у нас будет малыш… наш малыш.

Мансур смотрел на неё секунду-две, будто не веря своим глазам, а потом шагнул вперёд и обнял её так крепко, что она ахнула от неожиданности. Прижал к себе, уткнулся лицом в её волосы, жадно вдыхая родной, любимый запах.

— Как я рад, девочка моя… как же я рад… — голос его дрогнул, стал хриплым от эмоций. Он отстранился чуть, взял её лицо в ладони — большие, тёплые, чуть шершавые — и расцеловал: щёки, веки, губы, слёзы. — Я стану отцом… У меня будет ребёнок…

Роза плакала — тихо, счастливо, прижимаясь к нему всем телом. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с его поцелуями. Они стояли посреди гостиной — обнявшись, покачиваясь, как будто боялись отпустить друг друга хоть на миг.

— Я… я так боялась… вдруг что-то не так… — шептала она, уткнувшись носом в его шею.

— Всё так, моя девочка… всё так… — отвечал он, целуя её макушку. — Не могу поверить, что стану отцом… ещё не представляю, — улыбнулся он, и в голосе звучала такая нежность, что у неё снова защипало в глазах.

Они миловались долго — просто стояли, обнявшись, радуясь тихому, огромному счастью. Роза гладила его широкую спину, он — её волосы, оба молчали, потому что слова были не нужны.

Вдруг телефон Мансура зажужжал в кармане. Он нахмурился — не хотел отпускать её ни на секунду, — но всё же достал.

— Слушаю… да, очень хорошо. Минутку.

Он достал из кармана небольшой пульт — тот, что открывал ворота, — нажал кнопку. Роза чуть отстранилась и настороженно посмотрела в его глаза.

— Всё хорошо, Мансур? — спросила она обеспокоенно.

— Конечно, всё хорошо, — улыбнулся он и снова обнял её за талию. — У нас всегда будет всё хорошо. Идём во двор.

Он накинул на неё тёплую куртку — ту самую, в которой они вечерами прогуливались по окрестностям. Держа её руку в своей, вывел её из дома.

Во дворе, посреди заснеженной площадки, стояла машина — новая, глянцевая, белого цвета, кузов седан сиял под фонарями, переливаясь глянцевым блеском. Она была перевязана широкой красной лентой с огромным бантом на капоте.

Роза ахнула — замерла, резко повернула голову к Мансуру всего на секунду — и снова посмотрела на машину. Глаза её расширились от удивления и восторга.

— Аллах… Мансур… это что… это мне?

Он улыбнулся — широко, счастливо.

— Конечно, тебе. Всё, что я делаю… делаю это для тебя. Ты отучилась, получила права… не лежать же им, — сказал он так легко, как само собой разумеющееся.

— Но я думала… — она запнулась, слёзы снова навернулись на глаза. — Мансур… спасибо… я и не мечтала о таком подарке…

Он подошёл к машине, открыл пассажирскую дверь и достал оттуда шикарный букет белых роз с лимонным оттенком, перевязанный серебристой лентой, и протянул ей.

— Это тебе, моя девочка… моя будущая мама… — голос его дрогнул от нежности.

Роза взяла букет дрожащими руками, прижала к груди, вдохнула аромат. Потом бросилась к нему — обняла так крепко, как только могла.

— Я люблю тебя… люблю… — шептала она, целуя его щёки, губы, подбородок.

Мансур обнял её в ответ — крепко, надёжно, как будто хотел спрятать от всего мира.

— И я тебя… моя любовь.

Снег падал тихо, укрывая их, машину, двор белым, чистым покрывалом. А они стояли посреди этого чуда — муж и жена, будущие родители, — и счастье их было таким большим, что казалось, оно освещает весь этот вечер.

Около трёх лет спустя.

Новый год в их доме, в их семье был тёплым и шумным — таким, о каком Роза когда-то только мечтала. Ёлка сияла тысячами огоньков, а двухлетний Амирчик, словно маленький вихрь, носился по гостиной в пижаме с оленями, размахивая игрушечным самолётиком и крича: «Па-па! Лети-и-и!». Мансур ловил сына на лету, подбрасывал под потолок, и смех мальчика звенел ярче фейерверков за окном.

Роза сидела на диване, укрытая мягким пледом, с кружкой горячего шоколада в руках. Она смотрела на них — на своего мужа и сына, — и сердце переполнялось такой нежностью, что слёзы сами наворачивались на глаза. «Вот то, о чём я мечтала: семейное счастье, где нет свекровиных укоров, нет сплетен за спиной, а главное — нет страха. И всё это мне дал мой любимый муж, отец моего малыша — Мансур!» — думала она, глядя на них с тихой, счастливой улыбкой.

Когда Амир был уже в полудрёме — утомлённый подарками, мандаринами и восторгом, — Мансур уложил его в кроватку, поцеловал в лоб и спустился вниз. Роза ждала его в гостиной — с бокалом вина в руках, в мягком вязаном платье и тёплых вязаных носочках. Это выглядело так по-домашнему уютно и в то же время по-новогоднему волшебно.

Он сел рядом, обнял её за плечи, притянул к себе. Роза прижалась, вдохнула его запах — такой родной, такой её.

— Уложил? — спросила она тихо.

— Угу… уснул мгновенно, — улыбнулся Мансур.

— Батарейки сели, — пошутила Роза.

— Так и есть, — согласился он, притягивая её теснее в свои объятия.

— Знаешь… — начала она тихо, глядя на огонь в камине, — я вчера созванивалась с бабушкой Гёзал. Она нас всех поздравила с Новым годом.

Мансур повернул голову, посмотрел на неё внимательно.

— Она нас с правнучком очень хочет видеть. Говорит: «Когда уже приедете? Скучаю». И мама Зейнаб столько раз звонила… приглашала, хотела увидеть внука. Да и мои родители… спрашивают, когда покажем малыша. Пора бы уже — столько времени прошло.

Он помолчал, погладил её по волосам — медленно, задумчиво.

— Милая… я не хочу видеть твоё грустное лицо, — сказал Мансур тихо, с тенью грусти в голосе. — А у нас с моей мамой… ну вот, к сожалению, не выходит иначе. Каждый раз одно и то же. Я боюсь, что она снова начнёт… и ты будешь молчать, терпеть, а внутри — болеть.

Роза подняла голову, посмотрела немного лукаво ему в глаза.

— А кто сказал, что я буду грустная? — спросила она, улыбаясь уголком рта. — Я ведь уже не та новоиспечённая невеста, которая вошла в твой дом и боялась каждого слова. Уверена, мы найдём общий язык. И потом… нельзя столько лет держать груз обиды в себе. Это может отразиться на нашем ребёнке. И на наших будущих детях. Амир должен видеть своих родных не только по видеосвязи. Должен обнимать бабушек, бегать по двору, слушать рассказы Гёзал про старые времена — это можно впитать только с детства. Пойми.

Мансур смотрел на неё — долго, с восхищением, которое не скрывал.

— Ты прекрасная мать, Роза, — сказал он тихо голосом, переполненным любовью к жене.

Она улыбнулась — мягко, тепло.

— Спасибо, любимый. Как и ты — замечательный отец.

Он кивнул, поцеловал её в макушку, слегка сжав плечо, на котором покоилась его рука.

— Хорошо… — выдохнул Мансур. — Подумаем. Может, действительно слетаем на недельку. Только пообещай: если что-то не так — сразу говоришь мне. Не терпишь молча, как раньше.

— Обещаю, — ответила она, прижимаясь к его груди, и сделала небольшой глоток вина из бокала. — Но я верю… всё будет хорошо. Недели нам хватит, потому что дольше не смогу находиться вдали от нашего дома.

Они сидели так долго — обнявшись, глядя на огонь в камине, на ёлку, на заснеженный сад за окном. Амир спал наверху, дом дышал теплом, а в их сердцах росло тихое, уверенное счастье — то самое, которое они построили вместе, шаг за шагом, из боли, любви и веры друг в друга.

Снег падал за окном — мягко, красиво, укрывая их жизнь белым, чистым покрывалом. А внутри горел камин и бились три сердца — в унисон, в любви, в семье.

Конец. Дорогие читатели, завершилась история Мансура и Розы. Благодарю каждого кто прошёл весь путь с героями. Если история вам понравилась, просьба — оставьте пару добрых слов в комментариях под книгой, буду рада и вашим звёздам. Спасибо всем за оценку моего труда.

И пару слов о Диляре

Многие читатели ждут для неё сурового наказания — и я понимаю эту жажду справедливости. Хотелось бы и мне сделать её судьбу жёстче. Но она беременна. Наказывать её — значит наказывать невинного ребёнка. А разве малыш заслужил такое? Нет, конечно.

Жизнь и так уже наказала Диляру самым жестоким образом — наградила её завистью, которая медленно съедает изнутри. Это хуже любой мести.

С любовью и благодарностью, Ваша Лика.

1

Кутаб (или гутаб) — это традиционное блюдо азербайджанской и туркменской кухонь, представляющее собой тонкий пирожок в форме полумесяца из пресного теста с разнообразной начинкой.

Вернуться

2

Никах — это мусульманский религиозный обряд бракосочетания, который имеет силу согласно исламским канонам.

Вернуться

3

Джехеннеме — в аду

Вернуться

4

Асалам Алейкум — мир вам.

Вернуться

5

Хутба — это религиозная проповедь имама, произносимая во время свадебной церемонии (никах).

Вернуться

6

Махр — имущество, которое муж выделяет жене при заключении брака.

Вернуться

7

Чиннос — брюки из легкой хлопчатобумажной ткани, которые стали заменой как классическим брюкам, так и джинсам, благодаря своей универсальности.

Вернуться

8

Аман на азербайджанском языке означает «пощади», «помилуй» или «безопасность, защита». Это восклицание. Но в нашем случае означает «помилуй».

Вернуться

9

Нана- распространенный вариант обращения к бабушке в азербайджанском языке, особенно в неофициальной обстановке. Слово «нана» используется как прямой эквивалент русского слова «бабушка».

Вернуться

10

Илан — змея

Вернуться

11

Аналар! — Мамочки!

Вернуться

12

В первый день после свадьбы в азербайджанской культуре для невесты готовят сладкую кашу на масле (сладкую мучную кашу), а родственники и соседи приходят в дом жениха с угощениями и подарками. Этот день символизирует «непорочность невесты» и является началом её интеграции в новую семью.

Вернуться

13

Аллах сахиддирми — Аллах свидетель

Вернуться

14

Бес гяпик — пять копеек

Вернуться