ИЗ-ЗА ОШИБКИ измерения — погрешности меньшей, чем способны откалибровать большинство приборов, — моя карьера в экспериментальной психологии вообще не была карьерой, а представляла собой серию девятимесячных контрактов, перемежавшихся номерами в отелях с понедельной оплатой.

Я тот самый безумный учёный, про которого таблоиды писали, будто он «взвешивает тьму». Да, это так.

Восемь дней августа того года, когда мне было двадцать семь — только что испечённый специалист, не лишённый фотогеничности, — я был чем-то вроде сенсации, причём как в кругах паранормальных исследований, так и в синдицированной прессе, в виде заметки на двести пятьдесят слов под рубрикой «интересный случай». Режиссёры и сценаристы будоражили публику своими историями ужасов, а я приставлял к этому ужасу весы. Я делал его реальным.

Конечно, не обошлось без сравнений с 1901 годом, когда «взвешивали» человеческую душу — те самые знаменитые двадцать один грамм, невоспроизводимые на собаках, — но мои условия были куда строже контролируемы и далеко не так сенсационны. Если то измерение в двадцать один грамм провозглашали либо триумфом религии над наукой, либо сетовали, что оно сделает веру ненужной (1901 год был расцветом викторианского спиритуализма), то мой эксперимент был чистым любопытством: он вырос из конкретного случая, из пациентки. Это совершенно иное дело, нежели заранее предполагать существование загробной жизни, а потом искать способ это доказать.

И всё же публика проглотила оба случая совершенно одинаково.

Мне, по крайней мере, удалось защитить «Мэри». Пациентка номер 039 — номер, который я просто придумал, как и имя. Лучше, чтобы последствия этого эксперимента легли на плечи лишь одного из нас.

Её проблемой была монофобия (известная также как «аутофобия» или «изолофобия») и крайняя никтофобия. Первая — это страх остаться одной. Вторая — страх темноты, проблема распространённая и широко известная, причём далеко не только у детей. В конце концов, человеческий глаз не приспособлен эволюцией к тому, чтобы пронзать тьму саванной ночи — или тьму шкафа с выключенным светом, — а там, куда мы не можем заглянуть, наше воображение способно населять и размножать что угодно. Невидимое наводит ужас именно тем, что остаётся невидимым; это аксиома, и не зря.

И «монофобия», возможно, не самый точный термин для её тревоги, но «паранойя» звучит слишком упрощённо; в действительности её страх одиночества проистекал из отчётливого ощущения, что она никогда не бывает по-настоящему одна.

Её направили в мою лабораторию сна не потому, что мой новый коллега считал, будто я смогу её вылечить, а потому, что он знал: мне нужны необработанные данные по реакции страха — гальваническая реакция кожи, дыхание, давление крови. У меня уже было трое пожизненных страдальцев от ночных кошмаров, проводивших со мной ночи за символическую плату из моего гранта (быстро испарявшегося). Признаю, то, что я исследовал, можно было считать побочным по отношению к основным направлениям, большинство из которых касалось лечения Большой Тройки (шизофрении, депрессии, деменций), но я был амбициозен, искал свою точку опоры, чтобы перевернуть мир.

Моё исследование родилось из некой брошюры, что попала мне на стол: американские индейцы в кампусе призывали вернуться к «традиционной» длине волос. Не по религиозным мотивам, а потому, что длинные волосы, как считалось, усиливали восприятие природного мира, настраивая скальп на едва уловимое дыхание ветра в сорока футах от тебя. Разумеется, это было апокрифично, вполне в духе пиратов, носивших серьги в ушах, чтобы обострить зрение. Но что если, верно?

Мой грант частично финансировался Министерством обороны, да. Всё, что могло дать солдатам преимущество на поле боя. Или хотя бы уменьшить их недостаток.

Однако, чтобы должным образом проследить эту возможность, мне сначала нужно было установить базовый уровень физиологических реакций, который в совокупности и количественно описал бы то, что люди называют «волосами на затылке, встающими дыбом» или «шевелящимися», предупреждая их, что на них смотрят.

А ощущение, что на тебя смотрят, разумеется, лежит в основе большинства случаев никтофобии: ты не можешь видеть во тьме, но тебя самого могут увидеть.

Что касается Мэри, у неё были длинные, ниспадающие волосы, возможно, даже «чувствительные» волосы — то, что моя тогдашняя жена назвала бы волосами из рекламы шампуня. В утробе она была одной из двойни, но родилась только она. Эта история не оставляла её, и в ней крылся источник большей части её тревоги.

Я принял её в свою лабораторию, она подписала все необходимые согласия, и в первую же ночь я наблюдал за ней, следил за показаниями приборов, и мой коллега оказался прав: в её манере держаться, в осанке, в позах — после того как она привыкла к новой комнате, к камерам, — было что-то определённо тронутое чем-то призрачным. Это проявлялось в том, как она иногда оглядывалась назад, на то, что мой монитор настойчиво показывал как просто пустой угол.

В утробе, конечно, при двойне один близнец нередко поглощает другого. Это просто естественный ход вещей.

Её родителям не следовало ей об этом рассказывать.

Наконец она засыпала, и все её показатели выравнивались.

Мы повторили это четыре раза, и её графики были прекрасны, её ужас настолько неподдельным, что я понимал её порыв доверять ему.

На пятую же — судьбоносную — ночь, сидя с ней в гостиной, я сказал ей, что могу доказать: её страхи беспочвенны. Что ей нечего бояться и не за что чувствовать себя виноватой. Повторюсь: я не должен был её лечить, лишь документировать. Это было строго за рамками моего исследования. Но как долго можно смотреть на то, как кто-то бьётся с упрямой банкой, прежде чем предложить помощь? Особенно когда содержимое этой банки может спасти ему жизнь.

— Но она не появится на фотографиях, — сказала она, предугадывая мои методы.

— Потому что её не существует, — ответил я.

Да, я был слишком горд своей дисциплиной. Моей — и любой учёный в каком-то смысле признает это — моей конфессией.

Человеческий разум был для меня банком перфокарт. Я мог просто заменить перфокарты, перепрограммировать жизнь. Стимул-реакция, мир подчиняется разуму; я был продуктом долгого образования. По моему разумению, тёмных углов не существовало. Лишь тени, в которые мы пока не озаботились направить свет.

Я собирался направить свой свет в угол Мэри.

Она станет лишь примечанием, когда я наконец опубликуюсь — счастливой бенефициаркой ранних этапов моего исследования. Нет, моей строгости, моей способности уравновешивать экспериментальную психологию с теми людьми, которым она в итоге должна принести пользу.

У друга из другого отделения была лаборатория, где он измерял атмосферное давление и мельчайшие доли веса — не в попытке найти тёмную материю, хотя, если бы она проявилась в его данных, он уверял меня, что не стал бы возражать, — а чтобы передать свои находки и выводы в Департамент мер и весов. Его исследования касались распада, удельного веса, не только того, сколько ангелов уместится на кончике иглы, но и их процента жира в теле. Его мир, бесконечно малый, был физическим, мой же — внутренним, по общему мнению, «субъективным». Но в своей гордыне я полагал, что могу их соединить напрямую.

Через две ночи я привёл Мэри в его камеру и оставил её там, отступив в кабинку к своему другу.

Когда давление в камере установилось и мой друг определил вес тары, чтобы заново откалибровать свои сверхточные весы, я попросил его выключить свет. Я надеялся показать Мэри, что её страхи беспочвенны: график её времени в камере, в темноте, будет ровным. Никаких всплесков, указывающих на присутствие, злонамеренное или иное. Всё это, конечно, предполагало, что нематериального действительно не существует. Моё обоснование, с которым ей пришлось согласиться, состояло в том, что «призраки» или что бы это ни было, наверняка хотя бы взаимодействовали со светом, верно? Даже если они никогда не касались пола или были полностью проницаемы, в каком-то смысле голограммы, наши глаза всё равно созданы для того, чтобы читать поверхности, от которых отражается свет, не так ли? Значит, если те присутствия, на которых настаивала Мэри, действительно были там и взаимодействовали с ней, то они должны были взаимодействовать через физический мир. Иначе никакого взаимодействия быть не могло.

И конечно, когда свет окончательно погас до полной черноты, кабинку заполнили рыдающие крики Мэри.

Мой друг рванулся открыть дверь — его лазерно вырезанные брусья из меди и ванадия никогда не кричали о спасении своей жизни, — но я удержал его руку, убеждённый, что две полные минуты нулевых изменений на графиках докажут Мэри: её уверенность — целиком у неё в голове, и с этим можно работать рационально, в правильной обстановке, а не постоянно отшатываться и позволять этому диктовать её жизнь. Я хотел вернуть ей контроль и свободу, которая приходит вместе с ним.

Кроме, конечно — та самая знаменитая мера.

Не в пик панической атаки Мэри, а сразу после неё, что-то в темноте камеры действительно сдвинулось, или показалось, что сдвинулось.

Атмосферное давление чуть-чуть расширилось, как если бы, возможно, колибри приоткрыла клюв и выпустила единственный невидимый вдох.

И вес сместился в такт этому.

Я, конечно, сказал Мэри, что отклонение на графиках в пределах нормы, что ни одна среда не бывает по-настоящему герметичной, но она отшатнулась от меня, побежала через весь кампус в больничной ночной рубашке, и в итоге её, в истерике, забрали из кафетерия.

Когда несколько часов позже, после серии седативных и доброжелательных чашек кофе — неужели никто ни с кем не сверяется? — она произнесла моё имя, меня вызвали, и когда она заявила, что мои тесты доказали то, что она уже знала, подтвердили её худшие опасения — что её мёртвая сестра преследует её, — мой друг был, разумеется, вынужден предоставить эти графики. Ничто иное её бы не удовлетворило. И я не виню его за то, что он их отдал, что во всём признался; ему и без того грозили серьёзные неприятности за то, что он одолжил своё оборудование другому отделению для несанкционированного, самовольного эксперимента, причём с участием человеческих испытуемых, тогда как он был допущен лишь к работе в перчатках с драгоценными металлами.

К тому моменту, как события той ночи свелись к двум строчкам в отчёте, они казались не меньше, чем революцией.

Когда газеты вонзили в это свои крючья, мой эксперимент, конечно, стал доказательством существования призраков. Тогда как я пытался доказать прямо противоположное.

В течение нескольких месяцев моё финансирование исчезло, мои статьи начали отклонять для конференций, и мне пришлось искать всё дальше и глубже преподавательские возможности, которые я прежде держал в запасе, как страховку. И всё из-за того, что оборудование моего друга было настолько невероятно точным: то самое многократно обсуждаемое изменение атмосферного давления — я никогда не предполагал, что её папиллы, расширяющиеся в «мурашки», действительно можно измерить. Это, правда, не объясняло едва заметную добавку веса, но мой друг с неохотой высказал предположение, что причиной, вероятно, было движение испытуемой на весах, предназначенных для неподвижных объектов. Инерция и импульс; этому не учат на вводном курсе психологии.

Я не искал славы и известности, но они нашли меня сами.

Жена ушла вскоре после этого. Это можно понять. Моя реакция на опубликованные результаты и на отречение от меня моего отделения, как и у Мэри, заключалась в том, чтобы рвануться обратно, настаивать на достоверности эксперимента. На существовании призраков, да. На неопровержимости данных. На том, что данные были даже более достоверны, если допустить, что у достоверности может быть спектр или градация. Подобно пенициллину, подобно тефлону, это было то, на что мы наткнулись случайно, а не то, что мы намеревались доказать.

Хотя это была неверная мера. Это даже не было консенсусом, это было просто принято на веру. Никто не пытался воспроизвести нашу работу.

Общественное мнение всегда казалось пустым, бессодержательным — пока его не обратили против меня.

На конференции, на которые меня недолгое время начали приглашать, там же проводились панели про НЛО и Бигфута. Меня изгоняли на периферию, я становился просто очередным «визгуном», как их называл мой научный руководитель. Те, кто настолько далёк от центра, что должны кричать и рвать на себе волосы, чтобы их услышали.

Эти конференции, однако, в отличие от тех, что я знал прежде, платили.

Появилась и ушла вторая жена, не желавшая мириться с моим кочевым образом жизни, с тем, что она называла моей затяжной горечью, и пролетели десять лет, потом ещё пять, потом шестнадцатый год, а я всё ещё не нашёл той точки опоры, которая, я знал, должна существовать, чтобы перевернуть мир на спину.

В какой-то момент такого падения ты хватаешься рукой за что угодно, ища опору. Не из рефлекса, а потому что годами уже размышляешь об искуплении. О том, как заставить мир получить по заслугам.

Так и родился мой второй эксперимент.

КАК И ПЕРВЫЙ, он родился из наблюдения, из случайности: поскольку моя жизнь всё больше проходила в отелях, я начал замечать своих попутчиков-путешественников. Изучать их, их привычки, их мелкие компульсии и суеверия, о которых они, вероятно, сами не подозревали. И я начал собирать фольклор. Не обычный набор городских легенд — пропадающих попутчиков и тому подобное, — хотя из той же семьи.

И требовалась некоторая сборка.

Первый компонент даже не был народной байкой, это было просто то, что я подхватил от дочери менеджера отеля. Пытаясь договориться о более дешёвой помесячной ставке вместо понедельной, которую с меня уже брали, мне пришлось пробираться по административной цепочке, так сказать. И она была последней ступенью перед главным офисом.

Всё было вполне приятно, конечно; я обнаружил, что грубость даёт куда меньше, чем демонстрация академической усталости от всего процесса, ощущение, что вы оба за этим столом — в одной команде, и дело вовсе не в вас двоих, а в этом самом вопросе. О ставке.

Наблюдая, как она перелистывает свою папку, показывая мне тенденции заполняемости и тому подобное — она пришла на эти переговоры подготовленной, — я заметил, что всегда оставался один вакантный номер, даже когда в итоговом отчёте указывалось, сколько людей было отказано в размещении.

— Комната Элвиса, — сказал я, откидываясь на спинку стула.

Я только что придумал этот термин, но было очевидно, что он означает: единственный номер, который держат в запасе на случай, если президент или рок-звезда внезапно объявятся на стойке регистрации.

Дочь менеджера засмеялась и перевернула страницу, и мы продолжили наш спор, который в итоге перетёк в кабинет её матери, с результатом в пять долларов в неделю скидки.

Едва ли это стоило усилий — если быть честным, это было что-то вроде пирровой победы, а также показателем того, до какого положения я опустился, — но в ту ночь я не мог перестать думать о Комнате Элвиса, как я её назвал.

В течение следующих недель я консультировался с учёными из гуманитарных факультетов, которые в свою очередь направили меня к текстам, посвящённым городским легендам и народным поверьям.

Как оказалось, Комната Элвиса принадлежала к той же ветви формирующего суеверия, что заставляет тринадцатые этажи отелей не называться таковыми. Об этом я слышал годами раньше, конечно, но никогда не расследовал. Однако быстрая прогулка по вестибюлям центра города это подтвердила: ряды кнопок, доступных пассажирам, обычно располагались так, чтобы скрыть отсутствующую, безусловно зловещую «13».

Мы — забавный вид.

Что касается фольклора, окружавшего то, что я теперь уверенно называл Комнатой Элвиса, я не мог почерпнуть его из ряда кнопок, а потом просто усмехнуться про себя.

Чтобы выяснить правду об этом, мне пришлось опросить четырнадцать менеджеров и почти вдвое больше помощников менеджеров. Хватило бы и одного недовольного бывшего менеджера, но у меня не было способа найти такого человека. Так что мой подход должен был быть более разрозненным и затратным по времени. Но такова наука.

Помощника менеджера, который в итоге признал, что в отрасли существует стандартное распоряжение — всегда держать один номер пустым, — звали... скажем, Родерик. Как понимал Родерик, причины существования Комнаты Элвиса не имели прямого отношения к «призракам» или «привидениям» или чему-то столь же фантастическому. Это были просто цифры. Статистика.

Когда начали вести записи, а затем, через десятилетие-два, сводить их и сравнивать от города к городу, от сезона к сезону, от сети к сети, бухгалтеры начали замечать некую тревожную тенденцию. В смертях гостей.

До тех пор, пока один номер оставался незанятым, гости в основном просыпались, успевали к завтраку. Но в тех случаях, когда настойчивый гость — какой-нибудь Элвис или президент, да, скотовод или пара, которым нельзя было отказать, — настаивал на регистрации в этот последний номер, что ж. Почти неизменно какой-нибудь гость переживал инсульт или сердечный приступ ночью, или хуже, и остальные гости оказывались не просто потревожены экстренными службами, но напуганы, возможно, склонны не возвращаться в этот конкретный отель в следующий раз.

Что, конечно, и было всем, чем это сводилось для отелей: повторные посещения. Им имеет смысл оставлять один номер пустым, если это означает, что гость уедет на своих ногах, возможно, чтобы вернуться. Гости, которых выносят ногами вперёд, — плохая реклама.

— Есть какая-то закономерность в... в выборе жертвы? — спросил я Родерика.

— Что ты имеешь в виду? — ответил он.

У него была манера подчёркивать момент, когда он давал тебе полное внимание. Делал это тем, что почти никогда не смотрел на тебя в остальное время.

— Например, это гость, который занимает тот последний номер? — сказал я. — Или тот, кто там вторую ночь? Одиночное проживание или номер на двоих? Второй этаж или двенадцатый?

— Бронирование онлайн или в последний момент, слишком устал, чтобы доехать до следующего города, — продолжил Родерик, заканчивая мой список. Впрочем, он отмахнулся от этого: — Закономерность в том, что кто-то умирает, — сказал он, как будто я упускал суть.

Я поблагодарил его — хороший собиратель данных знает, когда источник исчерпан, — снова пообещал гарантировать его анонимность и передал ему скромную сумму, о которой мы договорились.

Затем, конечно, мне пришлось самому обрабатывать цифры. Что предполагало сначала их найти, но, так же как наблюдение за плечом математика было бы малоувлекательным зрелищем, позвольте мне просто сообщить, что эти приблизительные подсчёты доступны. Более того, насколько я мог судить, организовав их в столбцы и строки, утверждение Родерика подтверждалось, хотя, конечно, в случаях смерти гостей отели неохотно делятся информацией, поскольку любая пресса в этом отношении неизбежно будет плохой прессой.

Однако я мог собрать эти данные сам.

У меня была теоретическая модель. Следующим шагом было сравнить её с наблюдением.

В центре города был один отель с известным стеклянным надземным переходом через дорогу к стадиону, где выступал некий крупный музыкальный коллектив. Всю неделю я видел очереди, тянущиеся от билетных касс, а парковочный гараж рядом со стадионом уже демонстрировал признаки незаконных палаток, и в газетах появлялись колонки о студентах, сдающих свои квартиры на выходные за сумму, достаточную для оплаты месячной аренды.

Мне хватало неудач. Возможно, я заслуживал немного провидения. Госпожа Наука в конце концов улыбнётся самым строгим из её приверженцев, да. Самым преданным.

Однако с моей стороны тоже потребовалась работа.

В то время, которое я считал самым напряжённым на стойке регистрации, когда три клерка, обслуживавшие эту стойку, казались почти на исходе своей смены, что, возможно, делало их менее внимательными к вопросам политики — любые проблемы, которые они создадут, станут проблемами следующей смены, — я подошёл вразвалочку и начал излагать свою просьбу. Потребовался театр и устрашение, а в итоге угроза диабетической комы (я купил необходимый идентификационный браслет в комиссионке) в сочетании с уверениями, что я не фанат данного музыкального коллектива, что это не чрезвычайная ситуация, рождённая плохим планированием или горячечным фанатизмом.

Я получил Комнату Элвиса.

Отходя от стойки регистрации, я снял обёртку с шоколадного батончика, впился в него зубами ради глюкозы. Вкус был как у победы.

И хотя у Родерика не было данных о том, какого гостя выбирают для смерти в наказание за то, что последний номер всё же занят, само то, что он этого не знал, означало, что это редко, если вообще когда-либо, была Комната Элвиса.

Я спал безмятежно. Плотность нити в простынях, должно быть, измерялась тысячами.

На следующее утро я обнаружил себя стоящим в вестибюле, где провезли не одно, а два тела. Судя по сопровождавшим их плачущим друзьям — из двух разных номеров.

Судя по возрасту скорбящих, я предположил, что упакованные тела были им под стать. Что означало передозировку, скорее всего, за исключением того, что у одной из этих подруг рубашка спереди была вся в крови. То, что эту подругу не вели в наручниках, говорило о том, что она пыталась оживить или утешить умирающего. А кровь, конечно, означала насилие. Что было куда менее пассивным вмешательством или толчком, чем я подозревал.

Я хотел спросить, подтвердить, но мне пришлось допустить возможность, что виновник пока не пойман. Это означало, что мой вопрос навлёк бы на меня подозрение, что застопорило бы эксперимент. И именно тогда, когда он давал такие прекрасные результаты.

Рискуя своим текущим постом из-за отлучек, я стал самым старым фанатом этого музыкального коллектива, следовал за ним в следующие два города. В тот раз, когда мне не удалось получить Комнату Элвиса, тел не было. В другой раз, когда мне не удалось её получить, тело было, но это произошло из-за сцены, которую я устроил на стойке регистрации, в результате чего Комнату Элвиса заняла явно беременная гостья.

Это было не то доказательство, которое выдержало бы проверку в профессиональном журнале. Но и не анекдотическое, и не апокрифическое.

Я был на верном пути.

СЛЕДУЮЩИЙ ВАЖНЫЙ кусочек культурного фольклора мне доставил студент-третьекурсник в несочетающихся друг с другом ботинках. Он вёл экскурсию по призракам в городе, в который мне только что пришлось переехать, когда мой предыдущий пост испарился привычным образом; брошюра его конторы лежала на полке под стойкой регистрации ночного клерка. Я отправился туда лишь в последнюю минуту, когда мои соседи на пятом этаже начали второй эпизод своего полицейского сериала по телевизору. Дело не в том, что меня раздражал шум, просто я уже слышал этот эпизод — от предыдущих соседей.

Хотя это нечестно.

На самом деле причина, по которой я вышел в ночь, заключалась в том, что я был на горьком исходе двух недель бесцельной переработки параметров своей работы. Импульс пропал, обещание моих ранних находок насчёт Комнаты Элвиса не вело к очевидному следующему шагу, как всегда надеешься, что произойдёт.

На лестнице, ведущей на уровень улицы, я встретил только одного другого пешехода. Я кивнул один раз и отступил в сторону, поскольку подниматься труднее, чем спускаться.

Другой гость прошёл, не поднимая глаз, его рука скользила в дыхании от тусклых перил, не касаясь их.

Это напомнило мне о моём возрасте, и я сам взялся за перила.

Автобус пришёл точно по расписанию, как и обещала брошюра. Я был одним из четырёх пассажиров, и, поскольку автобус был с открытым верхом, мы все были рады, что надели лёгкие куртки, которые в иной ситуации были бы не нужны.

Лен, мой напичканный фольклором третьекурсник, умудрился привлечь наше внимание к своей банке для чаевых четыре отдельных раза за время своей хорошо отрепетированной вступительной речи, а затем, благодаря гарнитуре, продолжил вести рассказ, не переставая управлять автобусом.

Первой остановкой, конечно, было местное кладбище, некоторые надгробия которого восходили к семнадцатому веку. Имели ли истории, которые он излагал, какую-либо фактическую основу, я не знаю. Возможно, там и впрямь похоронен ковен вампиров. Возможно, там одна могила больше, чем надгробий. Возможно, нам не следует есть плоды ни с одного дерева, растущего внутри этой низкой изгороди. Возможно, тамошний туман способен переносить тебя в иное место.

Следующим был старый монастырь, о существовании которого я не знал. Лен нарисовал для нас образ пропавших детей и особенно плотоядных монахинь. Всё это было просто забавы ради. Монастырь давно был признан аварийным, вероятно теперь он считается историческим памятником — столько слоёв граффити украшало его когда-то внушительные стены.

Трое других пассажиров зааплодировали, когда «неожиданный» звуковой эффект Лена (женский крик) прорвался из динамиков.

В конце концов, мы заплатили именно за то, чтобы у нас по спине побежали мурашки.

Шестнадцать лет назад я хотел бы отследить их гальваническую реакцию кожи, их дыхание, расширение зрачков.

Другая жизнь.

Теперь я охотился за более крупной дичью.

И Лен, неведомо для нас обоих, был моим проводником.

Однако перед следующей остановкой мне следует представить мою третью жену. Она поднялась в автобус последней и была наименее подготовлена, наименее заинтересована в происходящем. Скорее, казалось, эта долгая, петляющая поездка на автобусе была для неё просто способом убежать. Местом, где можно посидеть, куда жизнь не дотянется.

Как я позже выяснил, Лен не брал с моей третьей жены денег за эти поездки. Это была её перерыв на ужин; она работала официанткой в ресторане в квартале от моего отеля и обменивала ему корзинки ржаного хлеба на алюминиевые стаканчики со взбитым маслом.

В восходящем потоке от открытого верха автобуса её длинные светлые волосы поднимались, как щупальца, позади неё, а я всегда питал слабость к длинным волосам.

Так рождается любовь.

Сам я не особо увлёкся призрачной экскурсией. По крайней мере, до старого пансиона.

Поскольку мы были в жилом районе, Лен смог остановиться у тротуара и встать с сиденья, держа в руках открытую книгу. Его голос приобрёл оттенки проповеди, благоговения, кислой нотки.

Книжка была тонкой, доступной после экскурсии за десять долларов, без налога.

Одна глава содержала воспроизведение дневника, который вела бывшая управляющая упомянутого пансиона.

Я подался вперёд, облизнул губы — как я делаю в нетерпении, привычка, за которую меня когда-то знали на моей первой постдокторской должности. Я даже не заметил, что делаю это, пока ветерок не остудил влагу, которую я для него оставил.

Отрывки, которые Лен читал нам, его голос иногда срывался в подходящую дрожь, документировали наблюдения этой управляющей пансионом за семнадцать лет. И истории, которые её постояльцы иногда ей рассказывали.

Поскольку у неё было всего восемь комнат для сдачи, и поскольку дом скрипел даже в 1922 году, она всегда вела тщательный счёт своих постояльцев и постоянно знала, кто где и когда.

Поэтому её удивляло, когда какой-нибудь постоялец спрашивал о новом постояльце, которого они видели в коридоре или на лестнице.

Никаких новых постояльцев не было.

С завидной регулярностью это продолжало происходить, год за годом. И ни в одном из этих наблюдений не было ничего откровенно злонамеренного или тревожащего. Лишь в ретроспективе они приобретали что-то жутковатое. И даже тогда не обязательно жутковатое для самого постояльца, который, конечно, предполагал, что хозяйка ошибается насчёт нового постояльца, или прячет нового постояльца по каким-то своим собственным причинам. Или это мог быть кто-то, кто необъяснимым образом зашёл через открытую парадную дверь, использовал коридор как коридор, а потом вышел через заднюю дверь.

Однако этой хозяйке, некой Шей Мэтисон, накопление таких наблюдений привело к формированию теории о её «нематериальных постояльцах», как она их называла (возможно, игра слов на «границах», да): это были просто души тех, кто умер, но по той или иной причине ещё не отошли. Возможно, именно так устроена загробная жизнь: пока твои документы обрабатываются, твою душу взвешивают против пера, ты проводишь дни в зале ожидания, с живыми. Как последнее прощание, возможно. Или, может быть, дело в том, что некоторые души должны отбыть с нами своё покаяние. А может, некоторые люди просто не могут отпустить так же быстро, как остальные, и тем самым обречены бродить по старым тропам, пока не вспомнят, что им положено делать. Куда им положено идти.

Для целей моего эксперимента предположение Шей Мэтисон о причине присутствия этих бродящих было бесполезно.

А вот её объяснение их прохождений по коридорам — это было настоящей революцией в мышлении.

Большинство тех, кто размышляет о цели призраков, приписывают им мотивации, согласующиеся с нашими, слишком человеческими побуждениями. Не Шей Мэтисон. Она понимала, что мёртвые — это совершенно иной вид.

Её подозрение насчёт их прохождений по коридорам и лестницам состояло в том, что если постоялец видел этого «призрака» и принимал его за настоящего, за живого, то на несколько шагов, может быть, даже на минуту-другую, этот «призрак» тоже мог поверить, что он жив. Она предполагала, в сущности, паразитические отношения, при которых хозяин — то есть мы — не теряет ни питательных веществ, ни массы тела, ни репродуктивной способности, а лишь праздное внимание. Мимолётные взгляды. Допущения.

Далее она предполагала, что если это так, то, конечно, эти одинокие мёртвые люди должны тянуться к местам многолюдной анонимности. К её пансиону. К вокзалам.

К отелям.

К местам, где нас социально обучили не вступать в контакт, что выдало бы их существенный изъян: они мёртвы, они призраки. К местам, где ты не задаёшься вопросом о личности того другого тела в лифте, а просто смотришь прямо перед собой, делая вид, что ты совсем один.

Твои усилия отказать тому другому пассажиру в реальном присутствии — это, конечно, самое очевидное подтверждение этого присутствия.

Эти призрачные странники тянутся к этому, как мотылёк к свече.

Отели — их церкви.

На несколько шагов они снова живы.

Есть причина, по которой тот другой гость, идущий с тобой в шаге, на три шага впереди, настолько молчалив.

Дело в том, что под его шляпой у него нет глаз.

ХОТЯ ДВЕ НЕДЕЛИ спустя предстояла короткая свадьба и то, что мы называли «свадебным путешествием-заменителем» в номере 566 (обслуживание в номер, обслуживание в номер, обслуживание в номер; видимо, у официанток есть к этому особое пристрастие), мой разум кипел от возможностей.

Я хотел быть с Джулией, моей новой женой — конечно, — но я также хотел быть в коридорах, проверяя своё исследование на прочность.

За исключением, конечно, принципа Гейзенберга.

То, что я знал о странниках, вносило в эксперимент нечто, что могло изменить данные таким образом, который мог погубить меня во второй раз.

Нет, на этот раз моё доказательство должно быть неопровержимым.

Наблюдательным, да, но также из вторых рук. От надёжных источников.

Самых надёжных, какие я мог найти в короткий срок.

Не сотрудников отелей, обученных тонкому искусству суеверия и, возможно, пытающихся привлечь туристические доллары, и не оплачиваемых испытуемых, готовых сказать мне всё, что я хочу услышать, поскольку именно я держал чек на весу. И, конечно, поскольку я отчаянно хотел это услышать, мои критические способности были бы скомпрометированы с самого начала, так что я бы по сути вступал в сговор со своими испытуемыми, склоняя их к лжесвидетельству, так сказать.

Это была первая ссора в нашем новом браке.

Не рассказывая Джулии о параметрах исследования, я подкалывал и расспрашивал её небольшими вариациями фиксированного набора вопросов. Не для того, чтобы сделать её первым испытуемым, а чтобы отточить сами вопросы.

Мне нужен был набор, который вызывал бы искренность, противостоял бы фантазии и работал бы наподобие тех монетных сортировщиков, где все пенни падают в один резервуар, четвертаки — в другой, где дайм никогда не путают с никелем:

Сколько ночей в году, приблизительно, вы проводите в отеле?

По работе или по личным делам?

Сколько гостей вы, как думаете, встречаете?

Вы бронируете заранее?

Начинаешь с медленной подачи, да, так чтобы они могли подумать, что это просто очередной маркетинговый опрос. В случае этого эксперимента, однако, я быстро понял, что, как только вопросы переходят к быстрой подаче, они уже подразумевают ответ:

Встречали ли вы в своих поездках попутчиков-гостей, которые позже оказывались нетелесными?

Кивали ли вы им, махали рукой, пытались завязать разговор?

Если у вас был питомец, как он реагировал?

Не могли бы вы указать время этой встречи, чтобы можно было запросить запись с камер видеонаблюдения?

Я сочувствовал Джулии, её раздражению. Не желая раскрывать суть эксперимента, я изобразил праздное любопытство, выдал ей самую малую часть: существование Комнаты Элвиса в каждом отеле.

Она пожала плечами и посмотрела на меня так, будто гадала, на ком она, собственно, вышла замуж.

Я пожал плечами в ответ: вот он я, со всеми моими извращёнными интересами.

Во время её вечерних смен я иногда отпускал свой вечерний курс на час раньше и скользил от одной стойки регистрации к другой. Сначала никакой системы не было; я просто ехал домой, когда вдруг обнаруживал себя сидящим в десятиминутной зоне у второсортного отеля. Теперь, конечно, появилась сетка. Я пробирался через весь город, как будто играя в шашки.

Именно тут система теряла всякое подобие строгости, впрочем.

Точнее сказать, дело не в том, что система терпела крах. Дело было во мне. Те часы свободы от преподавания, в которые я мог бы быть продуктивным, я, проще говоря, просиживал в вестибюлях этих отелей.

Пока я там сидел, я считал важным держать галстук узко завязанным у горла и нести на плече сумку. Иначе вечерний дежурный клерк либо сам бы меня расспросил, либо поручил бы это охране.

Моя праздность никогда не была бы допущена так долго в Лас-Вегасе, конечно. Там, если ты обыграл один стол, ты не можешь просто перейти в другое казино и повторить всё сначала. Их руководство переговаривается между собой.

Руководству отелей не нужно быть настолько бдительным.

При расспросах я говорил, что меня направили из моего текущего учебного заведения встретить визитёра, что я здесь по делам школы. У меня даже была своего рода вывеска: лист копировальной бумаги и чёрный маркер. Не с именем гостя, которое клерк мог бы проверить, а для самоидентификации: школа, с которой у меня сейчас контракт. Что подтверждалось моим удостоверением, когда требовалось.

Всё, что мне нужно было сделать — это поставить эту вывеску на столик или диван, и я мог сидеть час, а то и два, если думал, что Джулия поверит, будто занятие затянулось.

Я ждал, когда вспышка вдохновения ударит, когда яблоко упадёт, когда расторможающий символ синтезируется и одновременно высвободит следующий шаг моего эксперимента.

Всё, что у меня было на тот момент, было, возможно, достаточно, чтобы подкрепить статью о фольклоре или городских легендах.

Что мне было нужно — это революция, откровение. Новая карьера, новая жизнь. Если мир не примет меня сейчас, то я изменю мир, заставлю его зависеть от результатов моего эксперимента.

И хотя это само собой разумеется — и это никогда не вошло бы в мои опубликованные результаты — я и сам начинал верить. Я стоял там, в вестибюле того концертного отеля, и смотрел, как мимо со скрипом катит каталка с залитыми кровью простынями.

Хотя я говорил себе, что если бы я не настоял на Комнате Элвиса, кто-то другой наверняка бы это сделал... всё же.

Мой рациональный разум доказывал, что наука стоит этой жертвы. Что это и есть то, что на самом деле представляет собой одержимость призраком: ты мучаешь себя зацикленным событием из прошлого, для которого твой разум не может найти простого ярлыка. Что не вписывается — оно просто отскакивает по кругу в твоей голове; я едва ли первый, кто выдвигает подобную теорию. Только теперь, полагаю, можно сказать, что я её живу.

В каком-то смысле, значит, сидение в этих вестибюлях отелей можно было истолковать как своего рода извинение — я, стоящий близко к пожару, который сам же разжёг, как будто жар мог выжечь грех.

Если, конечно, я не дожидался, чтобы услышать, как воинственный потенциальный гость требует Комнату Элвиса, а потом тихо болел за него или за неё, устраиваясь возле кофейного автомата, ожидая прибытия экстренных служб.

Три недели в этом цикле, в этом падении в штопор, какой-то гость отеля сел рядом со мной, подождал, пока я поднял взгляд.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он, выпучив глаза для выразительности. — Видать, я заснул. У меня уже полночь.

Я позволил своему взгляду переместиться с его лица на вывеску, которая его привлекла.

— Извините, — сказал я. — Ваша попутчица — я жду кое-кого другого. Мы размещаем здесь всех гостей колледжа.

— Да ладно. Кого?

Моя челюсть начала складываться в форму воображаемого имени профессора, но тут я заметил, что дежурный клерк прислушивается.

— Она с биологического, — сказал я.

— Нас двое? — сказал мужчина, и хотя мышцы, удерживавшие моё лицо в вежливой улыбке, держались, кажется, я почувствовал, как леса начинают рушиться.

— Дайте мне просто... — сказал я, поднимаясь, чтобы проследовать за указательным пальцем к гостевому телефону, расположенному достаточно близко к боковой двери, чтобы я мог незаметно выскользнуть.

Я держал трубку у уха, когда клерк коснулся моего плеча.

Я сглотнул, положил трубку обратно.

— Возможно, будет лучше, если я сам позвоню вашей гостье, — сказал он, протягивая руку за телефоном.

— Я не хочу её разбудить, — сказал я в ответ, удерживая трубку рукой.

Клерк хихикнул, не хотел сцены.

— Тогда, возможно, лучше будет, если вы подождёте снаружи. Через дорогу. Там есть бар.

Я почти улыбнулся, в знак благодарности.

— Мне бы не помешало выпить, — сказал я ему.

Он улыбнулся, перешёл к двери, чтобы открыть её передо мной, и сказал: