Премия Брэма Стокера 1988 года за лучший дебютный роман в жанре «хоррор». Культовая книга, заслужившая репутацию «Канадского психопата» и одного из главных предшественников фильма «Маска» с участием Джима Керри.
Опасный гангстер из Монреаля по имени Жан Поль Бушет приехал в Торонто, чтобы купить себе новый пиджак - в лучшем ателье на свете - но попал в ловушку своих врагов и был убит. Купленный им пиджак, оставленный в камере хранения, случайно попадает в руки простого офисного неудачника Виктора Франкла. Пиджак безупречен, но для нового хозяина слишком велик. Франкл вдруг понимает, что должен его «заполнить». Он не знает, что вместе с новой одеждой к нему перешло и многовековое «проклятье семейства Бушет».
ПРИМЕРКА
Келли Уайлд
Kelley Wilde «The Suiting» (1988)
ПРОЛОГ
1
Говорят, мужчина мог бы умереть и в худших обстоятельствах, чем в костюме от Блейка Тоби. В обычное время Бушет, человек суеверный, нашёл бы эту мысль тревожной. Сегодня она лишь острее ощущал, что жив. Костюм и впрямь стоил риска — того, что он пришёл сюда, дважды нарушив запрет. В ателье
—
Бушет пробормотал: —
Такое тело, как у Бушета, одеть хорошо было непросто. Даже Хорас присвистнул, когда первый раз обмерял сантиметром его грудь. Бушет к этому привык. При росте метр семьдесят восемь и весе восемьдесят восемь килограммов, с талией в семьдесят девять сантиметров, он весь был — плечи, грудные, широчайшие и руки. Когда он делал вдох, люди оборачивались.
Элегантность — это не то, в чём его кто-либо прежде обвинял: с его чёрными усами à la Сапата, переломанным носом и бильярдным шаром, вытатуированным на предплечье (мрачное, но действенное напоминание). Однако мужчина в зеркале сегодня был точёным и статным, безупречно сложённым. Даже глаза — эти жёсткие серые глаза — улыбались.
— Беру, — пошутил он. — Заверните.
Выйдя из примерочной, Бушет обнаружил поджидавший его бокал красного вина. И, хотя он ужасно торопился, он улыбнулся и поднёс бокал к губам.
Когда покупаешь костюм на заказ у лучших — красную дорожку тебе стелют с самого начала и до конца. Бушет хмыкнул и закурил «Голуаз». Вот в чём смысл жизни. Бордовый ковёр, наверное, подстригали раз в неделю. А вон та картина в нише — как там звали этого чёртова итальяшку? В следующем году, когда неприятности останутся позади, Бушет собирался заняться живописью. Люди с настоящим классом всегда держат у себя полотна Мастеров. Картины, на которые можно смотреть, а не цветные кляксы на холсте. Вот это по-настоящему.
Блейк Тоби не давал рекламы. Блейк Тоби не открывал франшиз. У него был один магазин; один — это всё, что ему требовалось. «Пусть идут ко мне», — говорил он. И шли — ещё как шли. Клиентура Блейка Тоби на тот момент включала глав государств, актёров, певцов, боксёров, миллионеров с первых полос… Всякого, кто хотел, всякого, кто нуждался в
Бушет вдруг подумал: многое могло бы сложиться иначе, явись он сюда в прошлом году. Или три года назад. Или пять. Было бы неплохо — в тридцать, с миром в кулаке, в таком вот костюме. Восемь лет он провёл в отлучке. Слишком долго! Чёрт, Коул мог его уже и не помнить.
Нет. Бушет покачал головой. Пять тысяч — это пять тысяч.
И всё же — что самое худшее мог сделать Коул?
Стоп. Он своими глазами видел, что Коул умеет делать с должниками в переполненном баре.
Бушет принялся мерить шагами зал, злясь на эти мысли. Коул был
—
—
Да, ещё один блестящий манёвр — расплескать вино, точно школьник, и в таком-то заведении! (
Он извлёк серебряный зажим для банкнот и ловко отделил для Хораса полтинник. — За сервис, — сказал он.
—
— И за французский.
Хорас поклонился, протягивая Бушету его коричневую кожаную сумку. — За ещё полтинник могу говорить на ниппонго.
— Нет. Но сделайте мне одно одолжение.
— Уже.
— Мне нужно воспользоваться чёрным ходом.
Для апреля было тепло — погода для пиджаков. Бушет выскользнул в переулок, тянувшийся за рядом магазинов. У Дандас он осторожно выглянул и направился к метро — серые кожаные «Гуччи» тихонько поскрипывали. У Блур он мог безопасно поймать такси и всё равно успеть в аэропорт.
У подножия лестницы он завернул за угол к турникетам и кассе. На полпути сообразил, что оставил пальто. Сквозь сжатые зубы Бушет процедил: —
Хотелось уже быть в самолёте, в Монреале. Там, где ему место. Слева он почувствовал лёгкое волнение воздуха, возвещавшее о приближении поезда. Через секунды он мог бы уже быть в вагоне… Но с другой стороны, через несколько минут…
Волнение превратилось в тряхнувший волосы ветерок. Толпа сгустилась на платформе. Он бросил быстрый взгляд на лестницу. Потом сосредоточился на серых камерах хранения. Быть начеку никогда не мешает, а руки ему, возможно, ещё понадобятся.
Бушет убрал костюм в ячейку, ощупью нашаривая монеты, пока ладони не наполнились пенни, никелями, даймами.
Оставив костюм, он бросился к кассе за сдачей. Кассир отсчитывал купюры, когда Бушет услышал голоса.
— Вон он!
— Там!
И когда ветерок превратился в ветер, Бушет обернулся и увидел троих — один с битой высшей лиги.
В обычное время Бушет мог бы и не побежать. Трое — это ненамного хуже двоих, если разобраться. Но на этот раз что-то было иначе. Не трое уродов. Даже не бита. Это был голос, сказавший:
Отчаянный взгляд в сторону камеры хранения. Ругательство. И тут Бушет рванул с места — перелетел через турникет, мимо испуганного вскрика кассира. Двери поезда уже начали открываться. Он летел к хвостовому вагону, расталкивая мечущихся людей, которые видели, что он несётся. И двух женщин, которые — нет.
Один только раз он оглянулся — и увидел, как негр прёт за ним по пятам. Откуда-то из головы состава прозвучал долгий свисток. Два коротких — и двери закроются.
Бушет потянулся за рукоять длинного ножа из слоновой кости. Свисток прозвучал снова. На бегу он перехватил нож и развернулся, выводя руку в позицию — так что, пригнувшись, он был готов к броску. Свисток прозвучал последний раз. Он швырнул нож, услышал крик и нырнул в закрывающуюся дверь вагона.
Когда они тронулись, он увидел, как негр катается по перрону — белые зубы сверкают, пока тот сжимает промежность.
Ухмылка Бушета продержалась лишь мгновение — ровно столько, чтобы окинуть взглядом удаляющуюся платформу. Двух других там не было.
—
Они были в поезде.
2
Виктор плёлся по Янг-стрит, измотанный очередной неделей. Последние полгода, с тех пор как приняли Вивви, он делил свои дни на две части.
В лучшие — не в хорошие, хороших не было — дни не могло быть и речи о том, чтобы он её по-настоящему желал. Она была глупой, мелкой, вульгарной. Филиппинкой, охотящейся за деньгами.
Прекрасно скроенной из самых экзотических пар:
глаза (два омута из туши)… губы (вызывающего лука)…
В лучшие дни — никаких иллюзий, что она когда-нибудь будет его. В тридцать пять он был слишком стар для неё. Ей нравились молодые и быстрые.
…грудь (созданная для порно: «задорная», «гордая», «высокая», «упругая»)…
ноги (незабываемые вечеринки с хлопушками и дурацкими колпаками)…
В лучшие дни он знал: он — бесцветный и незначительный. Но сегодня был один из худших. И не было никакого способа смириться с тем, что он не сможет заполучить её. Хотя бы на одну ночь.
Это было высшей формой поражения: лишение возможности потерпеть неудачу.
В лучшие дни… Кого он обманывал? В последнее время он всё острее ощущал, как сужаются его возможности — словно закрываются целые ряды дверей одна за другой. Сегодня у него даже колени подгибались от ходьбы.
И всё же вокруг него были поразительные свидетельства обратного… Бодрый шестидесятилетний мужчина пронёсся на жёлтый. Хорошо одетые пятидесятилетние вышагивали с блондинками и брюнетками (секретарши? дочери?) — бодрость не убывала, шансы оставались нетронутыми.
Апрельские мысли… Да, апрель… Снег шёл с ноября — ещё одна унылая вечность из слякоти, метелей и сырости. До такой степени, что невозможно было вспомнить ни один день с приличной погодой — и нечего было надеяться на то, что такой наступит.
Виктор стоял на углу Дандас и Янг, медленно озираясь. Пятница, надо было куда-то пойти! По магазинам… кино… выпить где-нибудь кофе, хотя не стоит бы…
Такого беспокойства он не чувствовал со дня приезда в Торонто — ошалелый от огней большого города, пьяный от предчувствия перемен. Здорово было бы снова почувствовать нечто похожее. И, не зная, где это снова отыскать, Виктор спустился в метро на Дандас.
Заметив две свободные ячейки камеры хранения, он принял первое решение. Монеты уже были в руке, когда он поставил портфель. Но прежде чем повернуть ключ, у него в голове зазвучали голоса.
Но—
Ладно!
Он заглянул — и хлопнул дверцей. Вот теперь он влип. С секунды на секунду откуда-то из-за спины должна была начаться расплата.
Виктор ждал, подняв плечи до ушей. Но когда наконец огляделся, рядом никого не оказалось — только кассир в будке с романом.
Виктор поразмыслил; поразмыслил ещё; затем, покосившись через плечо, медленно снова открыл дверцу. Прибывающий поезд дохнул ему в волосы. В том поезде мог оказаться монстр, возвращавшийся обратно так быстро, как позволяли колёса.
Ветерок от поезда уже стал ветром.
Он расстегнул молнию сумки на несколько сантиметров…
И хотя завтра он ни за что не собирался поступить правильно, быстрота подмены его самого удивила. Он положил в карман нижний ключ, когда метро с грохотом ворвалось на станцию.
Час спустя Виктор вернулся; ещё через полчаса был дома.
3
Чёрный «Кадиллак» Дерека Коула плавно катил вдоль торонтской набережной в поисках тихого местечка. Рентгеновский взгляд, проникни он сквозь угольно-чёрные стёкла, нашёл бы расположение фигур внутри тревожащим.
Спереди лысый чернокожий с только что сломанным носом с каменным лицом держал руль, не отрывая взгляда от зеркала. Напротив него седовласый мужчина с лицом загрубевшего Джеймса Кобёрна хмуро смотрел прямо перед собой. Он поправил тонкие чёрные кожаные перчатки, затем одёрнул рукава чёрной кожаной куртки.
— Тебе удобно там, Бушет? — Саркастический смешок. Затем резкий щелчок — и Коул протянул водителю носовой платок. — Постарайся не пачкать сиденье.
Честно говоря, Бушету было далеко не удобно, несмотря на хлопчатую мягкость внезапного апрельского снегопада и величественный голос Коула. Двое с обеих сторон закинули ему руки на шею, приставив выкидные ножи к рёбрам. Он сидел на онемевших руках.
— Знаешь, — говорил Коул, — ты задал моим ребятам жару, дружище.
—
— Говори со мной по-английски.
—
Голова Коула повернулась. — Чарли, отрежь ему мочку уха, когда он снова выругается.
Чарли — амбал с двумя чёрными глазами — издал одобрительный звук.
— Да, задали они жару, — продолжал Коул. — Теперь у Ральфа нос — вылитый твой. А вот Хэнк — тот, что справа, — осчастливил твоим визитом своего зубного.
Хэнк зарычал, прокалывая ножом куртку
Коул прикурил ещё один «Кэмел» и выпустил в воздух идеальное кольцо дыма, когда заголосила Клео Лейн. — Как бы то ни было, Бушет, сам ты выглядишь неважно.
Это Бушет мог ощутить и без посторонней помощи. Левый глаз затянуло плёнкой — веки полузаклеены. Зубы, кажется, все целы, но язык докладывал: несколько расшатано, верхняя губа рассечена. Никого, похоже, не беспокоило, что он заливает кровью рубашку
В целом, мысленно согласился Бушет, ситуация действительно, похоже, финальная. Но надо признать, это смешно…
Коул вскинул густые серебристые брови. — Личная шутка, Жан-Поль?
— Ну, можно и так сказать.
Коул выдохнул ещё одно кольцо через левое плечо. — Я бы угостил тебя, — сказал он с сухой иронией, — но предпочитаю держать тебя в напряжении. — По мере того как машина катила вперёд, он продолжал мурлыкать — голос был хотя бы вдвое мягче апрельского снега. — Знаешь, никак не могу понять, какого чёрта ты сюда явился. То есть ты не Эйнштейн — слинять, задолжав мне деньги. Но ты был достаточно умён, чтобы держаться подальше. Ты неплохо устроился в Монреале, связи хорошие, ты был в безопасности. Объясни. Это уже не важно — просто хочу знать.
Бушет пожал плечами. Конец был предрешён в любом случае. Если Коул с самого начала знал свою роль, значит, он был сознательной частью той огромной силы, что привела Бушета сюда. Если же Коул ничего не знал — значит, сила действовала через него.
Бушет снова усмехнулся — на этот раз плечами губ. Куда ни кинь — всюду клин. Но самое смешное, по-настоящему самое смешное, было то, как проклятие его провело. Всё это время ему внушали, что это может случиться только дома в Монреале. Веками Бушеты жили в смертельном страхе перед этим конкретным годом в этом конкретном городе.
Конечно, проклятие посеяло в нём зерно, которое заманило его в Торонто. Но надо признать, как хитро его одурачили. Просто поднеси хрустальный шар.
— Да, делегирование, — говорил тем временем Дерек Коул. — Спихивай на других. Это не моё дело. Мне за это не платят. Ладно, не знаю, Бушет. Наверное, я немного старомоден…
— Или просто старый?
Коул хмыкнул — низкий раскат. — Как угодно. Я имею в виду, в 1980-м много всего хорошего. Где бы мы были без «Мастер Чардж», Барбры, Долли, Бёрта, Майкла, «Биг Маков», «Далласа», «Пипл»… Ральф, — Коул вдруг указал, — вон там сверни.
Бушет внимательно следил, как чернокожий подруливает к тихой боковой улочке.
— Но я всё-таки немного старомоден. Или стар. Большинство серьёзных взысканий я провожу сам. Личный подход. Хороший бизнес — когда люди знают, что босс держит руку на пульсе. — Вон там, Ральф. — Да, батя всегда говорил мне: никогда не жирей настолько, чтобы потерять связь с людьми.
Бушет пропускал болтовню мимо ушей. Её цель — выбить его из равновесия, но выбивать уже было нечего. Его жизнь была как лифт, падающий с пятидесятого этажа. И делать ничего не оставалось — только лететь до конца.
Восьмидесятый должен был стать его годом… Старая карга обещала…
Всё решал момент. Выпрыгнуть за долю секунды до. Верный ход, время — или никаких ходов. Чуть-чуть удачи!
«Кадиллак» остановился — плавно, по-кадиллаковски — и в глазах Коула мелькнула улыбка.
— Ну вот мы и приехали, — сказал он.
— Как трогательно, — протянул Бушет. — Они и за тебя держат, пока ты писаешь?
Глаза Коула сверкнули, верхняя губа прижалась к хищным зубам.
— Да, — продолжал Бушет, — пусть Чарли режет мне ухо, пока я сижу на руках. Посмотри на своих. Все разбиты. И ты там — в чёрной коже, как… Но ухо терять не хочется.
Коул долго смотрел на Бушета. Наконец, заговорив, он был очень тих — без капли юмора, как акула. — Знаешь, мне правда нравится моя работа. И это займёт немало времени.
Кожу Бушета начало покалывать. Время почти настало. Он плавно, с демонстративным спокойствием перевёл взгляд с глаз Коула на его аккуратно подстриженный висок.
— Тебе стоит спросить у своего парикмахера насчёт «Греческой формулы».
Коул прорычал, выскользнув из машины: — Вытащите его.
Бушет уже перенёсся в свой последний психический резерв. Когда его рывком вытащили из машины, он начал дышать
Коул ждал у багажника — весь чёрный, вплоть до тяжёлых ботинок. Кожа смягчит отдачу от ударов. Быстро, как вспышки, Бушет переключался: голова, пах, коленные чашечки…
— Подойди, — сказал Коул.
В багажнике, кроме запасного колеса, монтировки и большого серого ящика, по размеру подходящего для дробовика, лежали две бейсбольные биты
— Знаешь, я обожал бейсбол в детстве, — сказал Коул. — Удар биты, рёв трибун. Выбирай.
Бушет осмотрел биту справа, примериваясь к весу и рукоятке. Чёрт, руки ледяные! Он встретился взглядом с каждым из людей Коула, прислонившихся к «Кадиллаку». Их глаза не говорили ему ничего, что он хотел бы услышать. В торонтской гавани тоскливо прогудел корабль. Бушет почуял: его час настал.
— А если я выиграю? — сказал он.
— Не выиграешь. Но если вдруг — ты свободен.
Бушет впился в глаза Коула в поисках слабины. Они были чёрными и непреклонными. Корабль прогудел снова, и Бушет сделал ход — швырнул биту на землю.
— Иди к чёрту, — сказал он.
— Подними.
— Стоит мне тебя уложить — и я труп.
— Ты труп прямо сейчас, если не поднимешь. — Коул поднял биту и шагнул вперёд — в его глазах была непреклонность.
Но Бушет сложил руки на груди. — Валяй. А потом иди в какой-нибудь кожаный бар и делай вид, что ты мужчина. — На мгновение ему показалось, что он перегнул палку. Он видел, куда нацелена вздрагивающая бита, и представил, какой звук та издаст.
Но вдруг Коул опустил биту. Он помотал головой, словно прочищая её, и оглянулся. — Прокатитесь, — сказал он. И когда его люди стали возражать: — Пятнадцать минут. Прокатитесь!
Бушет не мог поверить своей удаче. (
Хорошо. Лучше, чем хорошо. Почти несравнимо. Это было как в тот раз, когда амбалы ждали его в переулке, а он, как орёл, спрыгнул с крыши. Это было как в тот раз, когда «Ангелы» вынудили его съехать с дороги, а он оставил их обмотавшимися вокруг собственных мотоциклов. Да! Это было как два месяца назад… когда та сука в Монреале послала его куда подальше и…
— Всё, к делу. — Коул потянулся и ударил носком ботинка в песок.
Бушет рванул с места, нырнул и схватил биту, перекатился вне досягаемости — и оказался на ногах. Вот это были старые добрые деньки! Как в Монреале… до костюма… до той девчонки… Он был силён и недосягаем, и ничто не могло его задеть.
Корабль гудел в гавани, пока Коул начинал обходить его по кругу, финтя с битой
И в ходе первых перепалок не раз казалось, что так и есть — когда свист биты Коула сменялся ругательством после точного удара Бушета.
Так почему же тогда Коул улыбался и подзывал его? И как мог Бушет — свободный и вернувшийся в старые добрые деньки — купиться на двойной обманный ход Коула?
Удар по голове был легко заблокирован. Он свободно держался за Коулом в ходе крученого поворота и обратного замаха в колено. Но даже заблокировав, понял: снова попался. Потому что Коул доворачивался назад — ровно туда, где и хотел оказаться — для эффектного удара, почти сломавшего Бушету левое плечо.
Упав на песок, Бушет потерял мужество и вскрикнул: — Иисус! — Не от боли, хотя та была на пределе. Нет, Бушет вскрикнул, потому что корабль — не для него. Он был прав с самого начала. Это всё-таки тот год.
4
Это была любовь с первого взгляда, как только Виктор увидел костюм. Он мог бы быть мошкой, влюбившейся в слона; бурбоном, влюбившимся в монахиню. И всё же, пусть это было глупостью, разве странно, что ему захотелось попробовать?
Он обошёл кусок льда, чтобы перекрыть душ. Прошлой ночью, размораживая холодильник, он отколол два больших квадрата, которые не спешили таять. Виктор сполоснул волосы, потом нанёс кондиционер — прежде чем намылить остальное тело. Так, по совету на этикетке, кондиционер успевал впитаться. Это казалось Виктору разумным — он был человеком аккуратным и методичным.
И сегодня вечером — больше, чем когда-либо, — ему хотелось быть чистым. Он шагнул назад, едва не поскользнувшись на большем куске льда, и осторожно пнул его за спину. Он вспомнил странную бессмыслицу, случившуюся несколько лет назад — в день, когда ему исполнилось тридцать.
День рождения совпал с провинциальной лотереей. Дома, в одиночестве, с бокалом вина — одним из редких отступлений от зарока воздержания — у него родилась дикая идея. Виктора осенило: он может выиграть в лотерею, если по-настоящему захочет. Он сделал ещё глоток. Щёки начали гореть. Всё, что нужно было сделать, — это захотеть. Сосредоточиться, ни о чём не думать, кроме победы, победы, своей победы — и мощь его мысли направит руку, выбирающую шар.
Он обошёл меньший кусок льда, чтобы подрегулировать воду, прежде чем намылить пупок. Кто-то, похоже, затеял стирку — вода шла то горячей, то тёплой, то холодной.
Как он сосредотачивался, пока крутился барабан, — до раскалывающейся головной боли! Рука опускалась в барабан. И он всё продолжал думать, словно мысль могла изменить шар. Но, конечно, ничего не произошло. Когда головная боль прошла, он вернулся к привычному делу быть тридцатилетним Виктором Франклем.
Кипяток из душа едва не заставил его закричать. Виктор запрыгал вокруг льда, чтобы отрегулировать холодную воду, — и принялся намыливать пах.
Ему очень нравился этот костюм. Но детали расплывались, когда он пытался разложить красоту по полочкам. Что-то в шерсти. Что-то в цвете. В крое. Костюм был элегантным, но в нём было что-то уличное. Романтика с лихим, чуть дерзким привкусом. Современный — и вне времени. Это было всё, чего он хотел — и совершенно не его уровень.
Он вздрогнул. FM самовольно переключилась с Моцарта на «Битлов» — и нахлынули все старые чувства. Виктор хотел, чтобы музыка замолчала: он знал, что до девяноста лет будет слышать «Eleanor Rigby» и «Here Comes the Sun».
Методично, интенсивно он начал смывать мыло. Вспомнив пиджак, почувствовал, как губы складываются в подобие улыбки. Рукава были точно его длины — и на мгновение он и впрямь подумал… Потом, конечно, осознал масштаб своей ошибки. Когда же он поднял брюки, его любовь и отчаяние достигли предела. Пояс был на добрый сантиметр уже, чем нужно. Радио прыгнуло несколько раз — с Генделя на Брамса и снова на Ринго. Виктор больше не мог этого выносить. Пора заканчивать: примерить чёртову вещь и выучить ту же старую, надоевшую до оскомины истину.
И тут через лейку ударила ледяная вода. Он задохнулся, вскрикнул — и едва увернулся от большего куска льда. Малый он обойти не успел. Одна нога взлетела; потом другая; потом обе руки — в стороны.
— Господи! — вскрикнул он. Схватился за занавеску. И рухнул с жутким треском черепа о розовый фаянс.
Пока сознание угасало, Виктор подумал:
5
Бушет взревел, выплёвывая три зуба. Он сжал хватку на серебристых волосах и дёрнул лицо Коула к своему колену. Успел нанести ещё два удара, прежде чем Коул высвободился комбинированным ударом ноги и толчком, опрокинувшим его на землю.
Двое кружили вокруг друг друга. Коул вытер тыл правой перчатки о расквашенный нос. Бушет невольно усмехнулся, теперь зная, что Коул умеет кровоточить. И значит, возможно, только возможно, он всё-таки ошибся. Главным теперь было время. Через несколько минут вернётся машина.
— Хороший нос у тебя, — бросил он.
— Продолжай улыбаться. — Коул стоял неподвижно, бита прямо поперёк паха, Бушет — в нескольких шагах от него. — Знаешь, в чём твоя проблема? Неправильная стойка. Слишком широко. Как ты собираешься достать меня отсюда?
Старик терял голову. Или кто-то из ударов хорошо её встряхнул. Так или иначе, решил Бушет, пора уходить. Он замахнулся — ровно и чисто, метя на тройку, в левое ухо Коула. Пока он соображал, как умудрился промазать, Коул ткнул его в живот и уложил ударом, сломавшим ему челюсть. Бушет закашлялся, перевернулся, начал долгую борьбу, пытаясь встать.
Не торопясь, Коул ждал. — Для хоум-ранов неплохая стойка. Но попробуй переднюю — вот так, и ноги чуть ближе. Для одиночных, двойных, занять все базы. Я только что вывел игрока на первую. И это последний иннинг.
Бушет кружил, пока Коул говорил и поворачивался, подняв биту, как самурайский меч.
Что это за бой? Бушет сосредотачивался всё сильнее. Никакой боли. Никакой челюсти. Никакого счёта. Только он — монстр, победивший в сотне драк — и этот кожаный фифа. Он присел, подобравшись ближе, готовясь одним взмахом снести оба колена… потому что он — Жан-Поль Бушет… с могучими руками, от которых у людей трясутся коленки…
Вдруг, работая только запястьями, Коул с невероятной скоростью щёлкнул битой. Никакого другого способа блокировать — только как Бушет и сделал: рукой. Он взвизгнул. Коул добавил ногой в грудь и хорошо прошёлся по тому же плечу.
— Чёрт! Вот это игра! Лучший вид спорта, какой только есть в какой-либо стране.
Бушет сосредоточился на предплечье. Нерв, кажется, был задет — пальцы начали подёргиваться.
— Готов? Я ещё бью, — сказал Коул. Он вернулся в исходную стойку, бита опущена в обеих руках — внешне беззащитный.
Бушет взял самурайский хват и осторожно закружил. Никакого страха. Никакого плеча. Никакого предплечья. Никакой челюсти. Чистая концентрация на том, как, чёрт возьми, убраться отсюда.
Именно тогда с дороги донёсся громкий злобный гудок. Внимание Коула дрогнуло. Бушет увидел свободу у конца взлётной полосы.
— Один аут, — выдохнул тот. Пошатнувшись, он повернулся.
И Бушет, уже несущийся по взлётной полосе, взял его сзади. Зажал биту поперёк горла Коула — руки накрест. И принялся трясти его, как тряпичную куклу, держа стойку достаточно широкой, недосягаемой для каблуков тех ботинок. Ничто не могло его сдвинуть. Ничто не могло его спугнуть. Он держал курс домой.
— Восемь лет, урод! Восемь лет!
Коул извивался, дёргался, трясся. Но Бушет давил, потому что это было по-настоящему, теперь без сомнений, и даже если придут остальные — им понадобятся минуты, а ему нужна была одна.
— Я еду домой, грязная скотина!
Хорошо было — хоть смейся. И он почти засмеялся, когда Коул начал тереть каблуки, точно у него зачесалось что-то. Вместо этого он тряхнул Коула ещё сильнее — выжимая, оставалось секунд тридцать, последний воздух из его тела.
И тут… самое странное… Он почувствовал это постепенно. Почувствовал, как Коул набирает дыхание из земли — медленно, с трудом тянет его кверху. И это одно дыхание, взятое ниоткуда, расправляло его по мере подъёма, наполняя грудь, плечи, голову. Бушет, цеплявшийся теперь из последних сил, был не в состоянии ему помешать. Коул просто рос и рос. Выпрямившись в полный рост, он высоко поднял правый ботинок. В ночи мелькнула сталь — и лезвие нашло цель.
В одном движении бита оказалась у Коула. Он развернулся и яростно ударил — в левое бедро Бушета.
Конец. Больше никаких забот. Бушет полз на животе — одна нога и руки. С самого начала не было никакого выхода, он знал. Всё произошло, как было предсказано. И всё из-за потаскухи. Но песок был мягкий, и снег был мягкий. И последний снег — прохладный.
— Бушет…
Он слышал Коула словно с огромной высоты. В его сознании мелькнул образ невыносимо прекрасной женщины, лежащей на белых атласных простынях в чисто белой комнате. У неё были самые красивые длинные иссиня-чёрные волосы. И хотя лица он не видел, ему хотелось оказаться рядом с ней.
— Бушет…
Он перевернулся на спину — левое колено слегка приподнято. Поза была удобной для Коула, который взмахнул и расколол биту.
Бушет кричал и катался по песку, где видение в белом было спокойно и прохладно.
— Бушет, — тихо сказал Коул. И когда тот поднял взгляд — показал лезвие в каблуке. — Иногда нужен старый плевочный шарик (подача с обманом).
Но мысли Бушета уже блуждали. Корабль снова прогудел на воде.
— Бушет… — Коул ткнул его кончиком другой биты. — Давай, садись.
— Ну же, вставай, вставай. — Коул собрал ворот некогда голубой рубашки в кулак, посадив его на песок.
— Бушет… — Коул встал, готовый ударить, нужна была лишь цель. — Бушет… Слышишь, Бушет…
Он поднял глаза к Коулу. Сил хватало лишь на то, чтобы вложить в этот взгляд боль — и ничего больше. Собрав последнее, что осталось, он выдохнул: —
— Разумеется, возвращайтесь. — Голос Коула был тихим, как гудок в гавани. — Был чудесный вечер. Но теперь…
Мысли Бушета уже унеслись в белую комнату.
— Бушет! — Коул резко бросил, и когда тот посмотрел вверх: — Просто хотел, чтобы ты это видел. — Коул поднял биту и указал куда-то далеко за центрфилдерский забор. Сжал её так, что захрустели костяшки. — За Бейба (Бейб Рут).
Это случилось так быстро, что Бушет не мог пошевелиться — даже рта не открыл. Впрочем, это бы и не помогло. Даже крикнуть не успел бы. Да это и не имело значения. Он не смог бы остановить замах Коула ни щитом, ни тем более криком. И бита стёрла всякую память о том, что когда-то было его лицом.
6
Виктор прижимал пальцы к вискам, пока накатывала очередная волна. Боль нарастала с самого падения — волны следовали одна за другой, перерывы между ними всё короче. Он раскачивался, почти не двигаясь, и ждал, пока эта схлынет.
Придя в себя, он украдкой взглянул сквозь растопыренные пальцы. Видение никуда не делось. И по-прежнему оставалось катастрофой: щуплый мужчина с любопытными глазами в смешных роговых очках — в костюме, нелепо провисавшем в плечах и груди. Никакое втягивание живота не позволяло застегнуть брюки. Вот он, безупречный болван! Завтра он вернёт костюм и займётся делом — будет тридцатипятилетним Виктором Франклем.
Бывает и хуже, он полагал.
Жизнь серая, но своя.
Работа скучная, но работа.
И всегда найдётся кто-то, у кого дела запутаннее.
Единственное, в чём Виктор сомневался, — что кто-либо ещё знал боль этих красных волн. Хотя не молился он с… он уже забыл — только за горизонтом вздымалось цунами, и он прошептал: — Пожалуйста. — Что угодно могло его спустить. Любое внезапное движение или мысль. Ему была нужна вся его удача и всё его сосредоточение, и—
Он начал выть. Когда старая миссис Эллиотт за стеной принялась барабанить, стук вошёл в контрапункт с красным биением в ушах. Через несколько секунд голова взорвётся.
Затем, так же быстро, как они начались, оба стука прекратились. Виктор замер, локти на коленях. Когда он всё же поднялся, это было крадучись — точно пробираясь через вооружённый перевал в полночь. И комната поплыла в туман загадочных форм.
Господи, он ослеп!
Нет… подожди…
Он нащупал переносицу, и тихий беззвучный смешок вырвался у него сам собой. Где-то во время приступа очки слетели. Рука перед лицом была так же далека, как стена, — такой же размытой, как пятно в зеркале, или—
Что?
Виктор протёр глаза. Хотя зеркало было в двух метрах от него, на секунду зрение было у него безупречным. Он видел своё тело в костюме… каким-то образом… Конечно, это было его лицо… Хотя… Нельзя сказать наверняка… Нос…
Ну… В общем, на сегодня глупостей хватит. Он аккуратно повесил костюм на деревянную вешалку и сдвинул в самый левый конец шкафа. Сел на край матраса и медленно стянул носки. Теперь, конечно, не может быть и речи о том, чтобы вернуть костюм. Нужно было… Он лёг. Да, нужно было…
Последнее, что он запомнил, — женщина в белом с длинными чёрными волосами, лежащая на белых атласных простынях в полностью белой комнате. Он помнил, как плыл к ней, думая, как хорошо это было бы… потому что у неё был самый прекрасный голос… и волосы у неё были длинными, как у Вивви. Он хотел увидеть её лицо.
Остаток ночи прошёл так, как обычно проходят сны.
Утром, завязывая галстук из полиэстера, Виктор вдруг подумал, что никогда не бывал в Монреале.
КНИГА ПЕРВАЯ
1
Редкая суббота в апреле. Следы ночного снега исчезли с тротуаров ещё час назад. Воздух был сухой и прохладный — перехватывал в горле, с каждым вдохом напоминая, что до завтра жаловаться не на что.
Виктор ослабил шарф, расстегнул верхние три пуговицы дафлкота, потом застегнул третью обратно. В самый раз. Сунул перчатки в карманы и пошёл дальше. Между прогулками прошли годы.
Йорквилл исчез. Не удивительно. Виктор было подумал остановить кого-нибудь и спросить, когда снесли прокуренные кафе и выстроили шикарные бутики. Потом решил, что не важно, когда. Их нет — вот и всё. Нет менестрелей, нет песен, нет призрака Виктора в джинсах и тёмно-синей бушлате. Как называлось то крохотное кафе, где официантка с бусами мира…
8:30. Янг и Блур. Его «Хаш Паппис» с тихим шорохом замерли, и он дохнул на свёрнутую правую ладонь. Очки запотели, потом прояснились. На юго-восточном углу раньше была закусочная. Много столиков с маленькими белыми табуретами — все заняты хиппи и эмигрантами. Виктор сидел у окна в первую ночь в городе — маленький человек из Буффало, никогда не видевший метро.
Уэлсли и Янг. Он не был уверен, но где-то там вверх по переулку… несколько кварталов… «Кафе Соловей»…
Он шёл, восстанавливая первые городские годы по смутным воспоминаниям о зданиях. Незнакомцы, чьи имена забылись. Мосты, сожжённые между тем потерянным собой и нынешним, без возврата.
На мгновение время остановилось. Потом он вдруг хлопнул в ладоши. Мысль была слишком смутной, чтобы её высказать или понять, но он чувствовал: все мосты каким-то образом связаны… что он не был бы здесь сейчас, если бы не проспал так долго… если бы не был так полностью отрезан…
8:45. Шаг у него был лёгкий и нетерпеливый. Он миновал таверну «Занзибар», кинотеатры «Рио» и «Эмбасси», бродяг, слонявшихся по Янг, пока не открылись пабы.
Торговый центр Итон только открывался, когда он перешёл улицу на красный.
— Извините, — сказал Виктор.
— Да? — Продавщица скользнула по нему холодным взглядом из-под затенённых век.
Виктор понимал. С двух часов он примерял тринадцатую пару брюк и задавал не меньше вопросов.
— Эти брюки со скидкой?
— Сэр, это универмаг. Здесь всегда всё со скидкой.
— Кажется, сидят нормально.
— В них немного побольше пространства.
— Что, простите?
— Это мужские «Левайс», сэр. Вы знаете — для Мужчины Levi's? — Девушка впервые улыбнулась.
— Это… что сейчас носят?
— Бежевый. — Она серьёзно кивнула. — Вы сделали правильный выбор, сэр.
— Думаю, возьму ещё одну пару. Что к ним подойдёт?
Она разложила на прилавке шесть рубашек. — Вот что сейчас горячо. Поло-хлопок Итона, с кнопками, машинная стирка, лёгкий уход, модные цвета. Две за пятнадцать долларов. Есть белый, голубой, экрю, мов… Ну, как вы будете смотреться!
Он расплылся в улыбке.
— Даже думать нечего, — сказала девушка. — Тёмно-синий — вот что вам нужно.
Перед уходом Виктор сообщил ей: — Я переживаю некоторые изменения.
— Что ж, это всё объясняет.
— Не могли бы вы сказать, где тут пиджаки?
Она объяснила. — И, мистер Франкль, сделайте мне одолжение? Скажите им, что вас прислала Джули.
Виктор оставил по три сантиметра между деревянными вешалками. Минут через десять, он прикинул, фолды разгладятся. Он включил горячую воду на полную и закрыл за собой дверь — идти на кухню.
Всё решало время. Левая рука вливала молоко в кастрюльку, пока правая включала плиту на малый огонь. К тому моменту, как рубашки будут готовы, какао будет ждать его рядом со свежим номером
Виктор прошаркал в спальню. Вторая часть «Концерта ля минор» Грига лилась из пластикового FM. Он завязал пояс синего махрового халата, надел тапки в тон и быстрым шагом направился к сейфу «Сентри» — ни минуты нельзя терять.
За работой он любил видеть монеты перед собой. У коллекции, казалось, был свой естественный ток, и выбор был продиктован ощущением преемственности. Сегодня вечером он охотился за полудолларами Франклина. Состояние монеты — 65. 1948, 1953 и 1955.
Он разложил монеты на столе как раз до того, как молоко начало пузыриться. Размешивая, Виктор вдыхал сладкий аромат «Нестле» — и был благодарен за маленькие радости.
Григ перетёк в Брамса — возможно, с Моцартом между ними. Виктор обнаружил, что листает
Он всё думал о костюме — о том, какой короткой была его история. Один импульсивный прыжок — и вот он его; уже в следующий момент — прочь, под натиском свинцовой логики. Он был истинным сыном своего отца — даже сейчас, даже здесь, в другой стране.
Он постучал пальцами по кружке. Пиджак, может, сейчас не по плечу… но разве нельзя было допустить… с небольшими переделками…
Виктор изучил своё отражение. Выхода определённо не было. Пиджак казался даже больше, чем прошлой ночью. Он избавится от проклятого костюма завтра. Он—
— Нет! — Виктор сел на край матраса, голова между коленями. Боль уже начиналась. Когда пульсация достигла пика в одном взрывном ударе, он приветствовал наступившую темноту. Он медленно плыл назад. Где-то пели «Michelle». Потом голоса в переполненном баре переговаривались по-французски.
2
— Виктор, не знаю. Ты уверен, что не стоит показаться врачу?
— Я в порядке. — Виктор пригладил волосы там, где Джордж осматривал шишку.
Джордж откинулся в кресле, снял пачку «Кэмела» с одной из высоких стопок книг. Он был маленьким человеком — ниже и круглее Виктора — с огромными, полными удивления глазами за стёклами в палец толщиной и богатым голосом, приобретшим ещё большую резонность от тридцати с лишним лет табака и выпивки.
В ритуалах жизни Виктора воскресенья занимали особое место. Ровно в пять он появлялся у Джорджа. В шесть они ели в «Сай Ву». С восьми до одиннадцати сидели в этой скромно обставленной холостяцкой квартире — со стенами и стопками книг и бумаг. И делали то, что делают друзья.
— Да, шишка с яйцо! Господи, ты мог утонуть. Знаешь, лет шесть назад, когда я был в Монреале… — Джордж болтал. Виктор не возражал. Голос Джорджа был безмерно успокоительным. А бруклинский акцент — выживший после шести лет в Квебеке и четырёх в Торонто — никогда не переставал напоминать ему о доме. Он вспоминал, как впервые его услышал — в американском консульстве в 1976-м. Джордж стоял за ним у массивных деревянных дверей.
—
— Может, на сиденье?
Джордж проверил. Потом посмотрел под подушкой. — Я имею в виду, куда может подеваться коробок спичек?
Виктор не мог не улыбнуться.
— Виктор, это серьёзно. Я не вставал с чёртового места… Только когда осматривал шишку… Спички там, у тебя?
— Нет, Джордж.
— Куда же они могли деться?
Виктор покачал головой и наблюдал, как Джордж переваливается из комнаты в потрёпанной белой водолазке и мешковатых лиловых брюках.
Из кухни донёсся торжествующий вскрик. Фыркая дымом, Джордж вернулся, поджал ноги на подушку. Его мир снова был в порядке.
— Готов?
— Наверное.
— Держись за кока-колу! — Джордж открыл книгу на закладке и поднял один палец, дирижируя по мере чтения.
Приоткрыв рот и вскинув брови, он поднял взгляд — и вздохнул. — Виктор, постарайся сосредоточиться. Говорю тебе, это горячий материал! «Предательский кончик меня». Что, по-твоему, это может быть?
— Право, не знаю, Джордж.
— Позволь дать тебе небольшую подсказку. Начинается на «Х» и заканчивается на «Й». Старый хитрец стоит с колом.
— В те времена такое писали?
— Виктор, ты неподражаем. Слушай внимательно. — Не считая руки, подносившей «Кэмел» к губам и обратно, тело Джорджа было статуей. Его богатый голос нырял и парил в строках, более непристойных, чем Виктор успевал разобрать. Наконец, после чего-то о «красном мародёре», он вздёрнул подбородок и прочёл наизусть:
— Так. Теперь думай! Что он делал? «Разомкни свои шлюзы…»
— Джордж, я не очень в этом силён.
— Да он же мясо лупит, неужели не видишь? «Ах, этот прикосновения злодей! Что ты делаешь?» Когда Уитмен писал, ты должен помнить, он пребывал в своего рода трансе. Мог писать страницами — каталоги кораблей и деревьев — а потом бац, ниоткуда что-нибудь вот такое горячее.
— Понятия не имел, — с трудом произнёс Виктор. Пожалуй, сегодня он уйдёт пораньше. Но сначала — небольшой реванш.
Негласное правило их вечеров, заведённое годами назад, гласило: каждый выслушивает другого в его очередь. Когда у Джорджа заканчивался Уитмен или санскрит, Виктор говорил несколько слов о монетах. Джордж уже листал страницы ко второй закладке, когда Виктор выкрикнул его имя. Тот опустил книгу на колени.
— Мне нужен твой совет, — сказал Виктор. — Есть кое-что, в чём я не уверен.
— Для чего ещё нужны друзья? Подожди секунду. — Джордж просеменил вперевалочку и вернулся с ещё одним «Экс» и «Кока-Колой». — Итак, что у Виктора на уме?
— Джордж, ты жил в Монреале.
— Шесть лет. Сразу после развода.
— Я думаю туда съездить. Недели на две в июне.
— Виктор, о чём думать, если ты никогда там не был? Монреаль — один из красивейших и захватывающих городов мира.
— Ну, газеты пишут… — Виктор замялся. Газеты он читал редко — новости были такими запутанными. — Много говорят о… квебекской ситуации.
— А, пекисты.
— Что?
— Антиангло.
— Да. Они ведь, знаешь…
— Сделают жизнь невыносимой? Слушай. На каждого встреченного, кто не может или не хочет говорить по-английски, найдётся один, кто умеет и хочет. К тому же антиквебекцы ситуацию не улучшают. Кто этот большой дизайнер?.. Тоби Блейк? Блейк Тоби? Тот, что отказывается продавать в Квебеке. Улыбайся. Будь скромным и дружелюбным. Веселись.
— Стоит это недели? Не много?
— Однозначно! Опыт. Опыт. — Джордж принялся тукать кулаком по бутылке «Экс». — Опыт, опыт, опыт!
— Да… — Глаза Виктора были прикованы к бутылке. — Ты, наверное, прав.
— Я знаю, что прав.
— Джордж, есть ещё кое-что. — Пауза, затем очень серьёзно: — Кое-что действительно странное. Прошлой ночью мне снилось по-французски. Я не говорил по-французски с третьего курса. Это тринадцать лет назад — и монреальского французского я не знаю.
—
— Но как я могу помнить то, чего не знаю?
— Виктор. — Постукивая по пачке «Кэмела», Джордж бросил на него иронический взгляд — такой, наверное, приберегался для студентов на устных экзаменах. — Если это в твоих снах — значит, ты это знаешь.
По лицу Виктора расплылась тревога. Он отхлебнул кока-колы.
— Расслабься. Ты слышал обрывки
— Наверное.
— Может, та шишка на голове вышибла наружу всякие интересные вещи.
— Уже поздно.
— Ах! Прежде чем ты уйдёшь… Тебя это снесёт. — У второй закладки Джордж начал читать, на этот раз с подбородком вперёд — почти как будто пел.
— Держись, Виктор, сейчас начнётся!
Виктор удобно откинулся, пальцы переплетены на коленях. Для чего ещё нужны друзья?
3
— О, Виктор! — воскликнула Вивви. — Просто не верю, мужик. Ты перевернулся на новый лист. Чачача!
Это было её третье замечание о том, как хорошо он одет. Он сиял с первого. Потому что сегодня утром, как никогда прежде, Вивви казалась Виктору квинтэссенцией женщины: чувственной и насмешливой, томной и страстной, рождённой для шёлковых и атласных ночей.
Он воображал её сумочку наполненной вещами, недоступными его опыту. Экзотические лосьоны и духи с таинственными женскими функциями. Тени и помады — для каждого настроения свои.
— Эй, Виктор, на что смотришь? — Вивви погрозила пальчиком. — Ну, не стесняйся, можешь смотреть сколько угодно. Потому что теперь я сама буду смотреть на тебя. Да, ты неплохо выглядишь, мужик. Я вижу, как дело пойдёт. Сегодня вечером — дискотека, немного кучи-кучи, а завтра утром приплетёшься на работу еле живой.
Когда она смеялась, серьги звенели, как два ветряных колокольчика. 14-каратное золото. Он прикинул, что лиловое шёлковое платье, в которое она была облита, стоило триста долларов. И он его больше не увидит.
— Мочиться будет больно! — Вивви заходилась от хохота. Она могла бы так хохотать до полудня, не вернись в этот момент мистер Билч с видом, от которого у неё поджала губа. Она разогнала свою IBM и выдала первую очередь из 90 слов в минуту.
Виктор, как всегда, был поражён её отчаянной грубостью. Но обернувшись, улыбнулся. С Вивви — никакой лапши на уши: всегда точно знаешь, как она себя чувствует. До сегодняшнего утра это всегда было:
Виктор с тревогой посмотрел на часы: почти 11:30. Всё утро он репетировал свою речь (
11:35.
11:40.
11:45.
Доведённый до безумия нерешительностью, Виктор выпрыгнул из кресла.
Именно тогда из-за угла появилась регистраторша Шила — с утренним бурбоном в глазах и розами в руке. От джентельмена, прошамкала она, который ожидал в холлике.
— Вэнс!
Виктор, кажется, не видел в жизни человека крупнее и более впечатляющего. Вэнс был поистине великолепен: бронзовая кожа, медово-золотистые волосы в тугих голливудских локонах. На этом загаре зубы блестели, как «Чиклетс» на тёмном шоколаде. И он стоял, скалясь, пожимая руки — один из владык творения.
Виктор опустил взгляд на пол, к золотым носкам его «Тони Лламас», поднял выше к дизайнерским джинсам… к твидовому пиджаку, переброшенному через плечо… и почти на уровне собственного подбородка — к бицепсам размером с грейпфрут под облегающей синей футболкой…
— Виктор, — сказала Вивви, — будь ангелом? Я пойду попудрю носик. Проследи, чтобы мой большой белокурый котик не убежал.
— Не волнуйтесь об этом, лав. — Ливерпульский акцент был сильный. — Пожалуй, это вы та, что убежит.
Вивви одарила тайной улыбкой и покатилась прочь на шарикоподшипниках.
Прошло тридцать секунд… и ещё тридцать… Виктор переступил с ноги на ногу, глядя на подбородок великана. Чуть дальше фокуса ослепительные «Чиклетс» помигивали. Виктор подумал, что Вэнс, пожалуй, никогда не заговорит.
И поэтому выпалил: — Так чем вы занимаетесь?
— Ну, знаешь, Вик, то тут, то там, где придётся. Только что из Нью-Йорка. До этого — Эл-Эй.
Виктор кивнул — ошибка. Движение перевело его взгляд на бочкообразную грудь… и невероятные руки…
— О, это. Ну, можно сказать, я в тренинге. Сейчас, конечно, уже не так много в разъездах. Сам понимаешь, как бывает, правда, мейт?
Виктор был в этом не совсем уверен. Речь с трудом поддавалась. Он никак не мог разобрать, «мейт» это или «майт», «майт» или «мейт». И эффект пулемёта выбивал из колеи: Вэнс выдавал стаккато-очереди с паузами в несколько секунд между ними.
Но он сказал: — Понимаю.
— Слушай… Отступи-ка на секунду, мейт… — Вэнс склонил голову, на четверть наклона. — Я бы сказал, ты и сам неплохо качаешься.
— О… Ну… — Конечно, чистейший треп. Пустые слова любезности. И всё же Виктор втянул живот с арахисовым маслом и встал немного прямее. — Нет… Я не стал бы… Неужели вы правда—
Вивви подхватила гиганта под один грейпфрут. — Ладно, хватит, вы двое. Знаю, о чём вы: выпивка, наркотики и секс.
— Чирс. А о чём ещё, Вик?
Виктор сглотнул — почти беззвучно. — Приятного аппетита, — ответил он.
— Ахой, мистер Франкль! — Старый Красный Нос привстал на цыпочки, упершись обеими руками в оранжевую перегородку. Его огромный шнобель едва поднимался над ней. Застигнутый в этой комической позе, Билч осел обратно до карманного формата и выбежал из-за угла в одном из своих костюмов от Блейка Тоби.
Это был ладный маленький человек с лицом бывшего пьяницы и нервами хронического курильщика. Его способом оставаться трезвым было по большей части Хорошо Выглядеть. Героическое устремление с учётом его отталкивающего вида: зубы такие же жёлтые, как и руки, — и гнилые до дёсен… нос, налитый фиолетовым и ядом… Но Рональд Билч одевался с иголочки и был трезв уже пять лет. Может, ему повезёт больше, чем матери Виктора.
— Ну что, дружище? — Рука на плече Виктора была мягкой и свежеухоженной. Билч думал о Викторе как о сыне, хотя их разделяло едва ли двенадцать лет.
— Не думаю, что сегодня, сэр.
— За мой счёт. Мы не обедали вместе уже месяцами.
— Правда не могу, сэр. Не сегодня.
Билч забрал двух оставшихся клерков — и оставил Виктора дежурить у телефонов, с полудня до часу почти не звонивших.
Виктор разложил перед собой последний манифест. Сейчас суда приходили почти каждую неделю. Линейных клерков разбили по двое — по одному манифесту на пару. Как старший, Виктор проверял всю их работу. Манифесты, коносаменты, таможенные документы — сваливались ему на стол грудами и, однажды прочерченные красным карандашом, превращались в аккуратные стопки.
Вот, например. Типичный листок. Молодые линейные клерки всегда пропускают такие вещи. Впрочем, кого это волновало? Обычно они уходили через год, от силы через два — к вещам более захватывающим, чем перекладывание пароходных бумаг. Но кто-то должен был этим заниматься. И это было важно: плата за контейнеризацию. Он обвёл позицию для Билча.
12:05… 12:06… Когда брал второй обед, послеполуденное время было короче. Зато утро длиннее. 12:06… 12:06… Виктор протёр глаза. Потянулся, снял очки и подошёл к одному из окон, тянувшихся от потолка до пола. Вид почти стоил слезящихся глаз и геморроя: «Онтарио Плейс»… Башня CN… Их, конечно, сейчас не было видно, но наполовину по памяти, наполовину по наитию его зрение превращало размытость в пунктирные очертания.
Всё тихо. Всё хорошо. И в этой тихой задумчивости Виктор с удивлением отметил всю недавнюю нелепость: костюм, сны, влечения… и эта безумная шопинговая вылазка… Ему было тридцать пять лет, его характер сложился… Воскресенья с Джорджем, прогулки в парке, тихие вечера с монетами и кассетами… Что ещё ему нужно?
На этот раз это случилось слишком быстро для молитв. Одним злым порывом начались удары. Красный крик пузырился в горле — и вдруг пульсация оборвалась. Почти как будто разлетелось стекло. Когда Виктор открыл глаза, одно невероятное мгновение — никакого расстояния, никаких окон, и он видел всё чётко и близко. Лучше, чем когда-либо с корректирующими линзами.
Пока он сидел, ему пришла в голову одна мысль.
И вместе с ней — план.
4
— Хочу стать большим, — сказал Виктор. — То есть… крупнее.
Чик Мэллон присел на краешек своего стола, скрестил руки, нацелив левый глаз на Виктора. Правый был прикрыт ярко-красной монограммированной повязкой. «Мистер Виннипег 1960» всё ещё был одним сплошным буртом, большей частью в нужных местах. И при росте метр шестьдесят семь он внушал уважения на шесть футов.
— Что именно? — Тон прямой, но не без доброты. — Прежде чем начать, ты должен знать. Представь себе мысленный образ того, как хочешь выглядеть — и держи его в голове утром, днём и вечером.
Виктор задумался. Хорошее место для размышлений. Кабинет — метра три на два с половиной — был уставлен полками книг: бодибилдинг, анатомия, акупунктура, диеты. На нескольких полках — добавки и таблетки, витамины и минералы, жиросжигатели, высокобелковые батончики. Стол Чика был завален книгами, заметками, картами членов клуба, кистевым эспандером, гантелью и остатками тёмно-янтарного напитка. За спиной Чика, под неисправными часами, горели красные буквы:
— Пусть звонит. Ты просто решай.
На восьмом звонке он решил. — Крупнее, пожалуй.
— Хорошо, тогда приступим.
В раздевалке никого не было — к облегчению Виктора. Он ждал Чика, сложив руки на коленях в голубых «Плодах земли».
— Ок, Виктор. Встань прямо. Что у нас есть для работы?
Маленький человек быстро обмерил его, останавливаясь то там, то тут, чтобы сделать заметку или пробурчать что-то. — Хм… Хмм… Здесь есть надежда… — И, ущипнув складочку на боку Виктора: — Вот этому — конец. Встань сюда, на весы.
Виктор весил семьдесят девять килограммов. Чик прицокнул и велел ему одеваться. — Приходи сегодня вечером после работы. Я хочу, чтобы ты составил список всего, что ел за последние две недели. Каждый арахис, каждую конфетку, каждую банку газировки или пива. Сегодня вечером я покажу тебе зал и разомну тебя перед пятницей.
— А как же завтра?
Почти злобная усмешка. — Поработаешь с Чиком Мэллоном — будешь рад отдыху.
День тянулся. Даже вид не стоил того, хотя взгляд Виктора то и дело уходил от бумаг. Происходящее в этом офисе вдруг показалось ему незначительным. Корабли приходили в порт и уходили, оставляя волны бумаг, затопивших комнаты бесцветных жизней. И сотни клерков, таких же, как Виктор, изо всех сил пытались удержаться на плаву изо дня в день. Ничего не приобреталось, ничего не достигалось. Цикл просто повторялся — корабль за кораблём, месяц за месяцем, год за годом.
— Что случилось, Виктор? Свидание горячее ждёт? — Вивви подмигнула и вернулась к своим ногтям.
Виктор улыбнулся, промолчал. Когда-нибудь, каким-то образом, он заполучит её… хотя бы на одну ночь…
В голове плыли образы тел — рябь мышц и блеск пота. Он просеивал их весь оставшийся день в поисках того, который мог бы стать его.
На выходе он изучал толпу: сдвигающиеся цепочки подчинения, кто уступает дорогу кому и почему. Виктор ускорил шаг, по-новому взмахнул руками. С этих пор всё будет иначе. Уважение — вот ответ… Уважение, простое и чистое… У-В-А-Ж-Е-Н-И-Е!.. Ну-ну, привет, привет…
Рядом остановилась эффектная блондинка, ожидая зелёного. Пышная, в чёрно-полосатом трикотаже, который проделывал с её грудью неприличные вещи.
—
— Иди ты. — Взгляд, брошенный на него блондинкой, мог бы подпалить ему веки. Потом она исчезла в дроботе каблуков.
—
Просто ещё одно
— Итак, крупнее — это значит бодибилдинг. А бодибилдинг — это значит ты работаешь до полного выноса, — сказал Чик. — Будь другом, возьми синюю карточку.
Виктор начал просматривать:
Но Чик остановил его на середине карточки. — Это разберём позже. Прямо сейчас есть два правила. Правило первое: важна не частота тренировки, а её полная, безоговорочная свирепость. Сделай себе одолжение — будь джентльменом где-нибудь в другом месте. Здесь будь животным. Кричи, ори, потей как свинья. Кончай в штаны, если хочешь.
— Да, Чик, — сказал Виктор. Этот разговор принимал тревожный оборот.
— Правило второе: важна не величина веса, а правильность техники. Важно каждую тренировку выжимать из себя чуть больше. Вот для чего жёлтая карточка. Я слежу за твоим прогрессом и постоянно повышаю нагрузку. Вопросы есть?
— Нет, Чик.
— Хорошо, пойдём прогуляемся.
Из тишины кабинета они шагнули в «Беллевю» — какофонию криков, стонов и хромированной стали. Гиганты, мокрые от пота, тянули веса, обнажая зубы и выжимая тёмно-фиолетовые вены из напряжённых мышц. Вздутые канаты вен стояли на шеях, уходивших между горами камня. Бёдра в приседаниях раздувались в кровью налитых уродцев. Прессы были изрезаны потрясающими гребнями.
— Идём, покажу тебе стретч-рум.
В самом центре стоял на коленях высокий чёрный мужчина с почти уродливыми бицепсами. Они были вдвое крупнее, чем у Вэнса. И его массивное тело было образцом пропорций.
— Это Клайд, наш штатный монстр.
Клайд прокачивал пресс с колесом на полу. Он катил колесо от себя, очень медленно, пока всё тело не вытягивалось и каждая мышца не напрягалась; затем медленно возвращался. Снова и снова. Его движения были ритмичными и плавными, но зубы были полностью обнажены. Он начал стонать, затем рычать. Потом закричал — мучительно, протяжно. Долгие, страдальческие вскрики с каждым движением.
— Аааааа!.. Аааааа!.. Аааааа!..
Едва они вышли, Клайд начал орать.
Впервые Чик Мэллон улыбнулся. — Это музыка для моих ушей!
— Виктор, прополощи рот. А то отрежут твой
Всё ещё мокрый, Виктор поправил полотенце — словно телефон мог видеть. — Мой что?
— Ну, ты должен знать, что это, если знаешь остальные два.
— Значит, я…
— Да, дорогой мальчик. Ты назвал её давалкой с горячей попкой.
— Господи.
— Виктор, слушай меня.
Но он оставался безутешен. Лужа росла у него под ногами, мокрая вода холодела. Таких слов он прежде не слышал.
Когда погас свет, он вспомнил кое-что из сказанного Джорджем. О том, что шишка могла выбить наружу всякие интересные вещи. Шишка… Конечно… Падение было серьёзным… Вполне естественно иметь небольшие последствия от сотрясения…
Шутка была тихая. Но Виктор всё ещё улыбался, когда наконец начал дремать.
Ночь была долгой и наполненной странными, запутанными снами. Он видел, как Клайд кричит в зале под взглядами рядов чопорных молодых людей. Потом произошла замена — и уже Виктор был на месте Клайда. Молодые люди переглядывались и перешёптывались, пока его отец смотрел в пол с отвращением.
Во сне он закрыл глаза. Когда открыл — мужчин не было, только она, одна… длинные волосы колышутся, она изгибается на белых атласных простынях…
В пять Виктор проснулся и обнаружил свои руки, обнимавшие костюм.
5
— Мне не нужны твои деньги, мужик, и времени у меня нет. — Клайд упёр руки в бока, затем повёл плечами вперёд, напрягая и поднимая грудные мышцы, пока те не вздулись, как груди. — Ты не продержишься и месяца. Чёрт, посмотри, как ты одет. Синяя толстовка, фиолетовые шорты — и эти ужасные чёрные кеды.
Щёки Виктора залились краской. Он предложил заплатить — даже не за уроки — за изредка брошенный совет, как подачку щенку.
— Посмотрите только! — воскликнул он. — Вот увидите!
Уважение — вот и всё, о чём он просил. Но это было похоже на то, как будто тебе дали шампанского — а потом выплеснули осадок в лицо. Что ж, он станет больше, чем большим…
Виктор обошёл зал со своей карточкой. Шёл и изучал громил — пытаясь представить их маленькими людьми, гадавшими, получится ли.
На скамье он добавил семь килограммов, и с трудом выжал девяносто семь раз; потом шесть; потом — едва — пять.
Сгибания. Перешёл на девятикилограммовые гантели, выжав серию из восьми, за которой последовали две серии по шесть.
В зеркале стоял Клайд — блестящий от пота, который стекал и мерцал в свете. По всем его плечам и рукам вздувались вены, выступавшие рельефными буграми.
— Ну и что, по-твоему, я должен наблюдать? Чёрт, ты не знаешь даже, что такое памп!
— Памп? Ладно, Виктор, по одному шагу за раз.
— Объясни, что это.
— Ну, — Чик поскрёб уголок повязки, — именно так ты по-настоящему растёшь. Можно назвать это кайфом, своего рода вторым дыханием. В тренировке есть точка, за которую, кажется, нельзя выйти. Но ты каким-то образом выходишь. И мышцы наполняются насыщенной кислородом кровью, пока не перестаёшь отличать боль от удовольствия. Для некоторых хороший памп — как хороший перепих.
— Чик, мне нужна помощь.
— Когда придёт время.
Воскресенье в «Сай Ву». Джордж закурил ещё один «Кэмел», чтобы составить компанию вонтонам. — Серьёзно. — Затяжка. Прихлёбывание. — Кожа у тебя просто светится. Ты, часом, не потрахался перед тем, как позвонил мне?
Виктор снова накрыл половину своей тарелки овощами и курицей. — Просто голоден, и всё. Джордж—
— Секунду.
Вернулся Сэмми — с двумя «Экс» для Джорджа и молоком для Виктора. Джордж смотрел, как краснокафтанник семенит прочь в лоснящихся обтягивающих штанах. Его брови приподнялись на волос — и уголки губ.
— Виктор, это будет для меня водоразделом — когда я уговорю тебя попробовать. Я имею в виду «Экс», конечно, не китайского официанта.
За всё время их дружбы Джордж несколько раз отпускал подобные замечания. Странные такие замечания — будто он думал…
— М-м… Ну, я не… Джордж, ты как-то рассказывал историю — как Уитмен появился—
— Из ниоткуда?
— Именно.
— Ты уверен, что хочешь снова это слышать? — Джорджа это явно восхищало. Он пунктуировал по мере рассказа — «Экс» и двумя «Кэмелами».
— …Итак, ему было тридцать пять — прощелыга, который никогда не задерживался на работе больше пары лет. Провальный репортёр, наборщик, учитель. Бездарный романист. Чёрт, даже стихи у него были плохи! Он жил с матерью, с приятелями, в маленьких комнатёнках. Законченный неудачник. И вот однажды — — долгая, долгая затяжка, пока Виктор придвигался к краю стула — — однажды, в тридцать шесть, он явился из ниоткуда с этой крохотной книжечкой. Бабах! Бум! Как гром среди ясного неба. Люди ищут точки перелома. Одни говорят — 1854-й, Новый Орлеан. Называют 1853-й… 1852-й… Но, может, это просто было стечение обстоятельств — всего, что было прежде. Может, «Листья травы» — это своего рода божественная дистилляция тридцати пяти лет в лаборатории. Вот что осталось. Вот что сработало.
Джордж раздавил окурок второго «Кэмела». — Представь, каково это было. О, сюрприз, сюрприз!
Виктор закрыл щеколду, накинул цепочку и бодрым шагом направился на кухню. К ожидавшему кухонному комбайну добавил составляющие «Полночного встряска»: полстакана молока, стакан свежего апельсинового сока, полстакана яблочного сока, 2 сырых яйца, горсть ягод, 3 ст. л. строителя мышц
Раньше вечером ему пришла в голову смелая идея — и он каким-то образом уже сказал ей «да», не заметив, как она появилась. До долгой пешей дороги домой. До того, как Джордж рассказал историю. Он не помнил когда. Но одно он знал точно: к своему дню рождения в сентябре он так или иначе заполнит этот костюм.
Из ниоткуда…
О, сюрприз, сюрприз!
Середина мая. Фунт за фунтом Чик адаптировал мегапротеиновую диету к новым потребностям Виктора. По мере того как талия Франкля подтягивалась, Чик начал вводить жиры и углеводы в умеренных количествах: бекон на завтрак, неподмасленная картофелина на обед… Замысел состоял в строительстве из двух наборов блоков: новых килограммов — аккуратно набранных и распределённых; старых — перераспределённых. Уже два из пяти потерянных килограммов вернулись. Мясистое выражение стало появляться в дельтовидных, широчайших и бицепсах. Рубашки начали неприятно тесниться.
Из ниоткуда в его шаге появился лёгкий, полуфорсированный ритм. Почти пружина — иногда.
Из ниоткуда пришла уверенность в зале. Он удвоил количество скручиваний и скрестов… добавил пятьдесят подъёмов туловища… нагружал пресс на колесе… на полной скорости в погоне за неуловимым пампом…
— Какого хрена ты делаешь?
Виктор не мог дышать. Выдавил: — Что? — и больше ни слова. Руки гудели от нового рода боли. Он опустил гантели.
— Мужик, ты пыхтишь, как будто поднялся на один лестничный пролёт. Вот как маленький старичок. — Хлоп, хлоп. — Когда делаешь монстр-сет — дышишь, как будто потерял лёгкое! Пот и слёзы текут по красному горящему лицу. Дурак, ты останавливаешься, когда мышцы только начинают работать. Чёрт, ты здесь не тренируешься — ты время теряешь.
Клайд повернулся с отвращением. Но Виктор обошёл его и загородил путь — нос не выше клайдовой груди.
— Ты смеёшься надо мной с первого дня. — Клайд попытался обойти его, но Виктор снова стал поперёк. — Не двигайся, я ещё не закончил. Мне не нужна твоя чёртова помощь. Ты тренируешься годами — а ноги у тебя всё равно тощие!
Клайд уже начинал трястись. Но Виктор ткнул его в грудь — не в силах сдержать руку. — До этого я хотел просто стать большим… Теперь стану монстром… Я тебя уничтожу… — И наконец, потрясая кулаком: — Я тебя покрою позором!
Одно мгновение Виктор был уверен, что его жизнь окончена. Губы Клайда тряслись, плечи тряслись, кулаки дрожали у боков. Потом, внезапно, дрожь прекратилась. Он взглянул на Виктора с удивлением — и начал хохотать.
— О да? Тогда сегодня ночью чёрная задница твоя — напарник. Если ты уже поработал языком. И у меня есть сто баксов, говорящих, что ты не продержишься до конца ночи.
— По рукам.
И так в ту ночь вышло, что Виктор нашёл напарника. Заработал сто долларов. И познал истинный смысл слова «боль».
Прошло несколько недель с тех пор, как он последний раз смотрел на свои монеты. Два новых журнала венчали стопку, которую он собирался прочитать.
Он оставил сейф нетронутым и сел в синем махровом халате, горячий шоколад недопитым перед ним. Как-то незаметно он потерял к нему вкус. Ему было нужно что-то… покрепче…
Перед ним на столе лежали буклеты от Джорджа и купленный кистевой эспандер. Он начал набрасывать маршрут: к западу от Сен-Лоран, английская часть… Рю Сен-Дени… Старый Монреаль…
Пока работал, сжимал эспандер с ритмичной интенсивностью. Расслабляет, на самом деле. Сжать… Сжать… (Щёлк!)… (Что?)… Сжааааать… И Джордж был так прав насчёт его памяти на французский. Обрывки мелькали в голове, пока он строил маршрут и сжимал. Он переводил вслух.
Виктор остановился, изучая каракули, которые нарисовал на блокноте.
Абракадабра. Он был измотан, и голова на сегодня уже отключилась. Но как ни смотри — цифры, кажется, сходились.
6
Когда прибыли четвёртые дюжины роз, Виктор хрустел стеблем сельдерея, а Билч умчался на свою вторую прогулку.
Вивви прошептала: — Виктор, сделай так, чтобы он ушёл.
— Но я думал, вы с ним…
— Мужик, я не понимала, что делала. Тупик полный. И скажу тебе кое-что ещё. — Она прикрыла рот ладонью. — Он реально — неуверенный в себе.
Хорошо, что шёпотом. Вэнс свернул за угол, раздуваясь и рябя мышцами.
— Четыре дюжины чёртовых роз — и ты не можешь даже поздороваться?
— Слушай.
— Нет, ты слушай! Какого хрена ты себе—…
Виктор подумал о датчике давления, дрожащем в красной зоне. Ещё несколько секунд — и он, пожалуй, мог бы нырнуть под стол. Но слова вырвались прежде, чем он успел остановить их. — Оставьте мою девушку в покое.
— Что? — В ухо Вэнса, пожалуй, залетел комар.
— Я сказал — убирайтесь от моей девушки.
Взгляд, которым Вэнс смерил его, перешёл в чистое презрение. — Не верю своим чёртовым ушам. Значит, из-за вот этого ты меня прокатил? Да этот мужик — чёртов карлик! — Его губы скривились. Щёки порозовели. Взгляд заметался от Виктора к Вивви и обратно — дыхание в серии шипений и вздохов.
Что-то должно было произойти.
Гигант вышел из-под контроля.
Если кто-нибудь не—
Медленно Вивви подняла глаза и сняла трубку — один палец завис над «ноль».
— Эй, — сказала она. — Эй, ты. — Всё ещё не привлекая его внимания, она свистнула.
И всё вокруг замерло.
— Один звонок, — сказала она. — Одна кнопка. И я прошу миграционную службу.
Он стоял, дышал и просчитывал — бицепсы сокращались, как бешеные. Всё это время, пока он думал, он ни разу не взглянул на Виктора. Но прямо перед уходом обернулся.
И сказал тихо — почти цивилизованно звучало: — Тебе лучше смотреть в оба теперь, мейт. Чирс. Я имею в виду — хорошей тебе, блин, удачи!
«Старая фабрика спагетти» на Эспланаде в полдень. Официант только что принёс их салаты. Она сложила большой и указательный пальцы в кольцо и улыбнулась. — Никаких шуток на первом свидании.
Они сидели в угловом столике под пышным папоротником. Её платье было белым, на тонких бретелях. Вырез огибал грудь, открывая мимолётные видения розевого кружева.
Виктор спросил её, что она имела в виду насчёт звонка в миграционную службу.
Она наколола маленькую редиску и поднесла к губам. Подержала — секунду — между ровными крохотными зубами, потом вытянула с вилки движением губ. — Длинная история, — сказала она. — Ты уверен?
Виктор кивнул, хрустя кружочком огурца.
История заняла весь салат и полтарелки горячего. Стремление Вэнса эмигрировать… Предыдущие попытки… Его клятва после того, как они первый раз «сделали это», что она предложит ему руку и сердце… Его нарастающая зависимость от неё… Его странности в постели… Однажды ночью он взял свечку—
— Господи!
Она засмеялась и захлопала в ладоши. — Виктор, Виктор, Виктор. Ты думаешь, весь мир добрый, как ты?
— Я никогда не говорил—
— Не отпирайся. Ты знаешь, кто ты? — Вивви поставила бокал, кончик языка лениво скользнул за упавшей каплей. Виктор простонал и обмахнул колени. — Ты джентльмен.
— Ой, ладно… Ну что вы… Не стал бы заходить так далеко…
— Это правда. Шесть месяцев — и ты ни разу не попытался подкатить ко мне.
— Господи, на работе никто этого не делает!
Она отодвинула пустую тарелку и промокнула губы салфеткой — отпечатки на ткани. — Серьёзно? Сегодня утром мистер Билч пригласил меня выпить. Говорит, жена в отъезде, а возвращаться в такой большой дом одному немного тоскливо. О, он такой противный!
— Не верю, что он способен на такое.
— А когда я отказываю, он говорит: «Хорошо, без проблем. Кстати, одно слово на ухо — о твоей полугодовой аттестации…»
— Негодяй! Этот—
— Видишь? Ты удивлён — значит, ты джентльмен. О, как было бы хорошо, если б он сорвался? Тогда ты мог бы занять его место. Я уже вижу:
Официант скользнул ему счёт на бордовом подносе. — Что-нибудь ещё?
Прежде чем он успел ответить, Вивви выхватила счёт и отпустила официанта взмахом браслетов. — Виктор, — сказала она лукаво, — ты не шовинист?
— Я так не думаю.
— Хорошо. На дворе 1980-й. Хочешь удержать девушку — иногда надо давать ей быть сверху. Время от времени. Мой счёт. — Маленькое покачивание на стуле. — Чачача, Вик?
17:30. «Принт Рум» с Билчем. Виктор терпеливо ждал, пока начнётся настоящий разговор. Может, Билчу понадобится ещё один «напиток», чтобы перейти к делу. К содовой никогда не обращались по имени — только «как обычно» или иногда «ещё по одной». Билч чередовал глотки и затяжки, кружа вокруг темы.
Вдруг он остановился и посмотрел на Виктора странно. — Послушай, старина, ты в последнее время выглядишь… подтянутым. Ходишь куда-то на тренировки?
— О нет, сэр. Ничего такого. Немного плавания в «У».
— А! Надо бы последовать твоему примеру. — Билч высоко поднял наполовину выкуренный «Кэмел». — Это меня до добра не доведёт.
— Не обязательно, сэр. — Виктор поморщился ещё до того, как закончил фразу.
Но Билч, кажется, не заметил. Хмыкнул «Хм», прикуривая свежий «Кэмел» от окурка. — Ну что, дружище, как прошёл обед с Вивви?
— Хорошо, сэр.
— Вы говорили о чём-нибудь… конкретном?
— Знаете. Треп. Погода.
— Хорошо… Иногда… надо быть осторожным… — Билч наклонился, понизив голос. — Понимаешь, о чём я…
Взгляд Виктора скользнул от часов к носу Билча — и обратно. 17:45: осторожность и карьера… 17:50: слухи, праздные сплетни… 17:55: противоположности притягиваются, да, но неужели Виктор и правда думал…
— Боже, сэр, ничего такого нет. Я знаю, что я не в её вкусе.
Билч вздохнул. — Интересно, вообще есть ли в чьём-то.
— Уже шесть, мне нужно идти.
— Слушай, отличная идея. Останемся ещё на одну. — И прежде чем Виктор успел возразить, заказал четвёртый раунд.
— Чирс.
— Чирс.
Звон. Кашель, за которым последовал меланхоличный тост, заключавший каждый вечер. — За все бары, которые я знал и любил.
— Давно это было, не правда ли, сэр? — Виктор знал год: 1975-й. Как раз перед тем, как тот начал работать. Он слышал все истории: Билч, возвращающийся за стол в коматозном состоянии после трёхчасового обеда… день за днём… неделю за неделей…
— Пять лет. Постучим по дереву.
— Вы когда-нибудь думаете об этом? Ну, как бы оно было — выпить? Хоть один раз?
Билч закурил новый «Кэмел», не потрудившись затушить недокуренный. Он медленно кивнул дважды. — Когда бросаешь — только об этом и думаешь, долгое время, дружище, — о вине и розах… Ну… — На музыкальном автомате Пол пел о тени, нависшей над ним.
Билч тихо сказал: — Красивая песня.
Как ни странно — вечер? настроение? — Виктор слушал с каким-то удовлетворением.
— Что было бы, Рон? Если бы ты позволил себе одну?
— О, это лёгкий вопрос. Пропасть, дружище.
Виктор обматывал запястья в стретч-руме, когда на пороге появился Клайд. Чернокожий ухмыльнулся и кивнул — пот падал,
— Эй, бро! Не забывай, что мать-мышца тоже требует пампа и растяжки!
Виктор улыбнулся, кивнул. Он уже стёр Клайда из поля своей концентрации. Никаких монстров, никаких гигантов, никакой Вивви, никакого Билча… Только эти часы и его боль — и то, что его инстинкты властно понуждают делать. У него стали возникать внезапные порывы тянуться в новых направлениях, делать что-то с руками и ступнями, чего он не понимал.
Он упёрся в стену, ноги — шире плеч. Медленно начал импровизированный «казачий» танец — поочерёдные приседания на одну ногу, при том что другое бедро тянулось к полу. Лево! Право! Лево! Право!… кричал, как Клайд… единственный способ расти…
Он крутил колени, потом бёдра и шею. Потом, повинуясь другому порыву, начал раскачивать руки в медленных, лёгких кругах. Потом, другой порыв, — в чередующихся кругах. Уже не расслабленных. Силовых, ритмичных. Лево! Право! Вжух! Вжух! Почти как удары молота — пальцы, скрюченные в кулаки. Вжух! Вжух!
Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Готово.
— Мужик, — сказал Клайд за его спиной, — ты совсем чокнутый.
Виктор сложил брюки на кровати. Как он и ожидал, они всё ещё не сходились на добрый сантиметр.
И пиджак всё равно был велик, хотя в плечах и руках он чувствовал какую-то разницу. Он положил его на кровать.
Но нельзя было отрицать: он вырос по размеру жилета. Видите, как тот вздулся в плечах и груди, как сужается к талии!
Виктор вышагивал к окну, взглянул вниз на Джарвис-стрит.
— Осторожнее, — сказал он тихо. — Виктор Франкль выходит.
7
Пятница. Вечер всех душ в «Брэнди», третья неделя мая. Виктор был тщательно одет в тёмно-синий блейзер, голубую рубашку, галстук с полосатым рисунком «репс», серые брюки «Хаггар», бордовые мокасины и жилет. Он потягивал «Перье» — последний писк, по словам бармена — и оглядывал зал.
Итак, это — «бар тел». Он столько о них слышал. Калифорнийский стиль: буйные заросли папоротников с медью и зеркалами, отражавшими везде лампы Тиффани.
Охотники обоих полов расхаживали по залу, перекидываясь взглядами:
У стойки, где стоял Виктор, в основном были серьёзные любители выпить. Плюс несколько потерявшихся душ, выбившихся из парада. Блондинка слева дозаказала двойной бурбон без льда. Большие серьги-кольца покачивались. Губы большие, чувственные, ресницы длинные, как паучьи лапки. Она производила впечатление хорошего человека. Тёплого. С ней легко было бы заговорить.
Не могу…
Виктор коснулся её плеча. — Простите? Вы не скажете, чья это запись?
Она заглянула поверх оправы своих очков «Диор». Потом покачала головой и, сообщив ему, вернулась к своему напитку.
Стена его опыта — или полного отсутствия опыта — была непреодолимой… Как объяснить ей, что он попросту сложился?.. Что он только-только просыпается от придуманного существования к мирам, таким же реальным, как этот?..
Виктор заказал ещё один «Перье». Медленно помешал и обернулся — сразу пожалев об этом, когда Вэнс выпростался из толпы. Гигант глотнул из бокала и зашатался.
— А, вот он… Весь при параде… Ну, как поживает судоходный магнит… маленький, мать его, магнитик… Мейт?
Два хлопка по плечу Виктора вдавили его в ковёр. В мгновение ока он оказался в восьмом классе. И Орри Лоу стоял ровно там, где сейчас Вэнс. Орри смастерил штуку из шпильки. Называл её «Красный прищеп» — потому что парой щелчков она делала уши красными. Он пускал её в ход на Викторе — всегда выходило смешно.
— Скажи мне, Вик-тор, как ты умудрился получить такое имя? Надо было назвать тебя «чёртовым жертвой!»
Виктор вырисовывал узор на своём «Перье». Когда бокал опустеет наполовину — уйдёт.
Что?
— Ты что-то сказал, Вик-тор?
— Что?
— Мне показалось, я видел, что ты шевелишь губами.
—
— Если ты так говоришь, мейт. Кстати, где маленькая шлюха сегодня? — Ещё два смеющихся громовых хлопка по ноющему плечу. — Прости. Смеяться в одиночку нехорошо. Просто у меня возникла картинка — ты с Вивви в постели. Боже, она же большая, правда? Влезет целая футбольная команда. Знаешь, один мне рассказывал…
Виктор поставил бокал на стойку. — Думаю, мне пора идти.
— Думаю, тебе лучше стоять на месте. — Вэнс толкнул его так, что Виктор закашлялся, отлетев к поручню. Потом поставил свой бокал рядом с виктором, навалившись телом и голосом. — Прежде чем ты сделаешь хоть шаг — ты скажешь мне, что она в тебе нашла.
Хочу уйти…
Виктор пробормотал тихо, как будто знал, что это значит: —
— Что? — Гигант ткнул его.
— Я сказал — уже поздно.
— Да?
Руки Виктора затряслись. — Нет… Я только что назвал вас дерьмом. — Если поторопиться — успеет договорить до того, как начнётся. — Вивви сказала, что вы — посмешище в постели. Она говорит, когда она посмотрела на вашу цыплячью—
Нос сломался в момент удара — он это понял сразу. Умелый, короткий удар с малого расстояния — едва не послал его сквозь стойку. Знакомые звуки, последовавшие за этим, он уже слышал: торопливая эвакуация — крики, пролитые напитки, перевёрнутые табуреты. В другой раз он, пожалуй, подумал бы присоединиться к беглецам. Но первой мыслью был жилет. Он заткнул платок под верхнюю пуговицу, как нагрудник, и пробормотал, точно в трансе: — Вот теперь ты попал…
— Давай, маленький.
Виктор качался и шатался, пока три официанта неслись через зал. Двое взяли Вэнса за руки, третий поддержал Виктора.
— Очки. — Голос его был удивительно густым. Всё было в тумане… и всё же кое-что казалось удивительно чётким…
Что-то в Викторе расслабилось. Он вполглаза следил за размытой сценой, пока официанты пытались развернуть Вэнса. Гигант просто согнул руки, сделал круговой взмах — и стоял свободный. Пунктирные очертания губ сложились в оскал.
— Подождите, ребята. Допью свой напиток. — Он подмигнул и встал против Виктора, поднял бокал и опрокинул в себя залпом.
Боковым зрением Виктор видел приближавшегося третьего официанта. Но кто теперь нуждался в очках? Бокал был наполовину перевёрнут. И все голоса в его голове слились в один — ни французский, ни английский.
Он замахнулся рукой по полному кругу — так, как делал тысячи раз в зале. В эту ночь его кулак соединился, как цирковая кувалда. Когда прозвенел звон, он услышал крик. Бокал пробил кровавый путь сквозь плоть, хрящи и зубы. Как управляемая ракета, его правый мокасин навёлся на центральную цель, которая ставит всех мужчин на колени.
И в краткое мгновение, дарованное ему до того, как его вышвырнули в переулок, Виктор ощутил странную смесь боли, страха, вины — и ликования.
Вивви появилась после десяти, как раз разминувшись с мистером Билчем. Вошла, покачивая бёдрами в своём новом высокотехнологичном плаще.
—
Он поднял взгляд, не двигая головой, — поверх очков. — Красиво. — Ещё был шанс, что она не заметит нос и нелепый фонарь.
— Угадаааааааааааааааааааай что? — Она подобралась к нему, к центру стола, и наклонилась. Тёплое декольте напоказ. — Мой новый парень, мистер Билл… — Виктор!
— Пустяки, просто синяк.
— Твой нос!
— Не болит.
— Кто это сделал?
— Никто.
— Подожди-ка… Сукин сын!
— Всё кончено.
— Ещё бы кончено. Сейчас ему отрежут яйца.
Звонок занял у неё две сигареты. Закончив, она перебралась к Виктору и чмокнула его в щёку. — Мой герой.
Виктор повернул лицо и поцеловал её прямо в губы. Она хихикнула, отступив на шаг — на коричневый мужской оксфорд, аккуратно постукивавший у неё за спиной.
Билч посмотрел на Вивви, потом на часы. — Встретимся в конференц-зале. — Потом печально взглянул на Виктора. — С тобой разберусь позже, — сказал он.
Нос! Как Виктор его полюбил! Лицо в зеркале было лицом тёртого калача. И если нос менял его будущее, он же менял и его прошлое. Видеть его — значило строить догадки, как он мог сломаться.
Он вспомнил высокого мужчину в «Брэнди», пробурчавшего своей девушке: — Вон тот мужик…
Отныне, когда они будут смотреть, они увидят… такого человека… такого…
Виктор ухмыльнулся под сломанным носом.
Того, кто бьёт в ответ.
8
Метро летело: серебряное, чистое, надёжное. Мимо Янг… Бэй… Спэдайна… (Точно так же, как он сам мчался мимо станций своей жизни: ужины с Джорджем… вечера с монетами… прежняя неуязвимость привычного распорядка…)
Батхёрст… Оссингтон… (Всё дальше от прошлого, от корней… Обратного пути нет — он сжёг тот мост в 76-м, когда стал канадцем…)
Даффери… Лансдаун… (Мать умерла… Отец, сражённый её смертью, задолго до этого закрывшийся…)
Киль… Раннимид… Джейн… (Старые друзья — уже безликие, стираются даже в именах…)
«Олд Милл» и дальше на «Роял Йорк», к автобусной станции «Грей Коуч» — в аэропорт…
На протяжении долгой тихой поездки Виктор изучал своё отражение в стекле за спиной водителя. Время от времени трогал нос.
КНИГА ВТОРАЯ
1
На тротуарной веранде кафе «Виа Крезан» Виктор Франкль сидел элегантно в жилете, потягивая капучино. Руки не переставали дрожать с тех пор, как он сбежал с горы Руаяль.
Была среда — четвёртый день в Монреале, и он подумывал уложить чемоданы. С момента приезда он чувствовал себя стиснутым, стянутым каким-то странным образом, который не умел определить. Дело было не в языке — это была английская часть города. И всё же… Как будто он стучит в стеклянную перегородку, и маленькое окошко приоткрывалось — на время ответа — и снова закрывалось.
За четыре дня он исколесил западную сторону вдоль и поперёк. В воскресенье, отправившись из гостиницы, он прошёл два квартала до Пил и вниз до Доминион-сквер. К тому времени его «Кодак» уже щёлкал значительно чаще, чем нет.
В понедельник — Дорчестер. Круглый «Пляс де Ар»… «Комплекс Десжарден»… Щёлк… Щёлк…
Во вторник — Сент-Катрин. Маленькие бутики и стрип-клубы… Театры и рестораны…
Наконец сегодня утром — прогулка по Шербрук-стрит, у подножия «Золотой квадратной мили». После Виктор поймал
Виктор встал перед ним на колено, разворачивая «Кодак», чтобы схватить всю длину. Ещё задыхаясь, он лёг на бок, разглядывая крест. Вдоль всей его рамы были нанизаны лампочки ночных огней. Красиво, наверное. Наверное, видно за много километров. Ничто не загораживает огни. На вершине они были дальше, чем бросок камня.
Или нет…
Он заметил камень размером с рюмку в двух сантиметрах от колена. Пальцы свернулись вокруг него, подбрасывая и ловя. Размер подходящий — для того, кто умеет бросать. Беда в том, что он не умел. Даже в детстве ему не хватало силы, чтобы бросок что-то решил. А сейчас что он мог ожидать попасть — в пятнадцать метрах вверх и в десяти в стороне?
Была — не была…
Виктор встал лицом к кресту, левым плечом вперёд. Даже замахиваясь, он знал, что в камне — крылья. И что-то внутри молилось об удаче, голос кричал:
Сейчас было 15:45. Он сидел над пустой чашкой уже почти полчаса, тупо уставившись в карту.
— Это ваш маршрут, Монсьор Виктор? — Жюль изучил аккуратно расчерченный квадрат.
Виктор уныло кивнул. Нужно больше кофе… или чего-нибудь…
— Вы знаете этот район очень хорошо! Но, монсьор, это странно. — Жюль провёл пальцем по квадрату, вдоль улиц, помеченных воскресеньем… понедельником… — Каждый день вы останавливались ровно за одну улицу до Бульвар Сен-Лоран — Ля Картье Ляте. А почему вы не ходили в Вьё Монреаль? Ведь именно туда люди идут первым делом. Все меня об этом спрашивают. Это почти как будто…
— Как будто что?
Жюль пожал плечами — квебекский жест с тысячью значений. — Как будто вы его избегаете…
Четверг, полдень. Лёгкая морось прекратилась. Виктор свернул с Дорчестера на Сен-Лоран, «Главную».
В «Монреальском бильярдном зале» повара смотрели в окно, пока жарились шесть бургеров… В «Дворце видео» детские крики мешались с сумасшедшими сигналами автоматов, стоявших стеной… В «Брассери Алуэтт» старики сидели рядами со своими «Молсон» и «Голуаз»…
Виктор шёл с нарастающим интересом. Впервые ощущение сдавленности исчезло. Он перешёл черту. Здесь не было перехода между французским и английским. Здесь не стеклянная перегородка, а стена из бурого камня.
У Майсоннёва он свернул направо. Сен-Дени, пожалуй, был в той стороне, хотя без карты он не мог сказать, как далеко. Миновал два высотных здания с изумрудно-зелёными балконами и шёл до церкви.
Похоже, это оно.
И точно. Рю Сен-Дени был Рю Крезан с оттянутыми каблуками: рай баров, бистро, галерей и парижских кафе… викторианские серые дома из тёсаного камня, выкрашенные яркими пастельными красками…
В «Баре Пикассо» смех уже начинался… В «Салоне столетий» подавали обед на другой тротуарной веранде с настоящими кленовыми столами и золотыми пластиковыми стульями… В «Дискотеке Л'Акс Секс» становилось жарче —
Виктор шёл, всасывая атмосферу, как крепкое красное вино. На Карре Сен-Луи он остановился посмотреть, как рабочий с шестом-сачком вычерпывает мусор из пруда. Вдоль изгороди, окружавшей парк, отреставрированные особнячки сверкали слуховыми окнами.
Виктор просидел на площади час — без причины, пленённый. Перед уходом мальчик начал петь: —
И Виктор, казалось, услышал слова как будто впервые.
В тот вечер, вытянувшись на лоскутном одеяле в гостиничном номере, он решил отрастить усы.
Настоящие… à la Сапата…
2
В полдень группа из девяти человек собралась у станции метро «Шан-де-Марс». Пешеходная экскурсия должна была начаться с восточной стороны Вьё Монреаль, а закончиться там, где большинство экскурсий начинается, — у мест основания города. Группа следовала за гидом, Месьё Руайе, по Авеню Вижер к Рю Сен-Дени и вниз. Несколько коротких кварталов с разрозненными намёками на другое место и время. Потом, у Рю Нотр-Дам, Сен-Дени стала Рю Бонсекур.
И вдруг земля ушла у него из-под ног. «Здесь и сейчас» ускользнуло, когда старая улица накренилась и опустилась. У подножия булыжного спуска превращение было полным.
— Часовня Нотр-Дам-де-Бонсекур. — Руайе взглянул на них торжествующе. — Начинать не откуда больше. В других местах вы бредёте вброд — то там памятник, то тут — среди бутиков и парковок. Здесь настроение не прерывается и не мелеет. Здесь вас накрывает с головой.
Группа начала медленный спуск, растянувшись через Рю Бонсекур. Руайе — невысокий человек лет пятидесяти — говорил напряжённо, пока они шли. Виктор вполуха слышал фразы, проскальзывавшие сквозь заклинание.
— …называют Церковью моряков — из-за моделей кораблей, свисающих с потолка… обеты потерпевших кораблекрушение… построена с 1657 по 1675 год…
1657… Виктор сделал три снимка.
— Вот слева, — сказал Руайе, — знаменитый Дом Кальве… 1770 год…
На Рю Сен-Поль, сразу за часовней, раскинулось протяжённостью в квартал Боnsecours — величественное здание с чугунными дорическими колоннами и куполом в стиле Ренессанса, напоминавшим соборный.
— …построено в 1845 году как рынок… а потом, после пожара…
Здание придавало улице с её чёрными фонарями и деревьями иллюзию грандиозного простора. В памяти мелькнула дата — не совсем отчётливая, не успел поймать. Он всё же чувствовал нечто правильное — нечто исключительно реальное в Рю Сен-Поль. И, подхваченный порывом, отмерил шагами от тротуара до мостовой, потом прямо к Маршé.
— Ну что, месьор? — протянул Руайе.
Виктор поднял палец. Через мгновение перевёл шаги в футы. — Восемнадцать метров! — воскликнул он. — Когда это построили?
Руайе закатил глаза и улыбнулся. — В 1674 году. А теперь пройдём несколько сотен шагов до Шато Рамезé.
Здание было восхитительным. Снова Виктор почувствовал, что как-то… он приближается к чему-то…
— …1705 год… блестящий образец городской жилой архитектуры раннего восемнадцатого века…
Виктор коснулся затвора… замер…
— Месьор Франкль?
— Извините. — Виктор плёлся в хвосте группы, пальцы сплетены за спиной.
Руайе повёл их по Рю Сен-Поль, вверх по Водрёй и Сен-Венсан, потом на запад по Нотр-Дам. Энтузиазм его не убывал. Даты и сведения сыпались, точно с телеграфной ленты, пока цепочка чудес возносила Руайе в череду остановок.
— И теперь — чудо первого порааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааадка: Собор Нотр-Дам.
Церковь такой красоты, что это почти граничило со святотатством… И всё же…
Виктор отбился от группы. На этот раз ощущение близости было совсем острым. На углу Рю Сен-Сюльпис мелькнула ещё одна дата.
Руайе, казалось, не заметил его отсутствия — или, может, был рад передышке.
— …Вьё Семинер, старейшее из первоначальных зданий всего Монреаля…
— …85, работы Доллье де Кассона…
— «85»? — переспросил Виктор.
— «85».
— Месьор Руайе — вы уверены?
— Месьор Франкль.
— Извините, — выпалил Виктор. Он разглядывал здание, пока гид говорил. Часть его была очень близко… Очень близко к тому, что он искал… Вот эти ворота… Да… Виктор старательно выкадровал передние ворота и щёлкнул затвором, довольный.
Вниз по Рю Сен-Франсуа-Ксавье к Пуэнт-а-Кальер — кирпичная площадь с восемью чёрными фонарями, шестью скамейками и одиннадцатью деревьями.
— …первоначально форт, окружённый деревянным частоколом… Месьор Франкль?
Невидимая молния…
— Месьор?
Беззвучный гром…
— Вы в порядке?
Неудержимое желание обернуться… физическое принуждение…
Виктор в одиночку побрёл к Рю де ла Коммюн. Перейдя, за несколько секунд оказался в центре ухоженного сквера. Справа обелиск чтил память первых жителей города. Перед ним стояла таможня неопределённого возраста. Виктор отключил и то и другое — со всеми окружавшими отвлекающими факторами.
Здесь было что-то особенное… что-то странное и сильное… (
Что?
Виктор поднял «Инстаматик».
Голова начала гудеть.
— …Пляс Руаяль… 1645…
Виктор повернулся лицом к Руайе и—
Кто-то вскрикнул: — Господи!
— он не мог перестать поворачиваться. Он начал, собственно, вращаться. И в этом вращении увидел толпу — с ощущением себя высоко над ней, с раскинутыми, как крылья, руками.
И вот руки у горла — пытаются остановить стягивание. Или каким-то образом сами его вызывают? Он чувствовал, как лицо вспыхивает алым; даже глаза горели.
И, вращаясь, он чувствовал, как руки сжимаются — словно поправляя петлю. Чей-то голос позвал.
Звук двери — открывавшейся или закрывавшейся. Рёв толпы. Щелчок. Падение. И темнота, когда он рухнул и потерял сознание, шепча: —
В четыре Виктор вышел из гостиницы.
В шесть он был на пути домой.
КНИГА ТРЕТЬЯ
1
—
Виктор посмотрел ещё раз, хотя они уже обыскали ковёр на коленях. — Нет его здесь, Джордж. Прости.
— Чёрт возьми, если бы я не знал лучше, я бы готов был поклясться, что вещи и правда исчезают. — Джордж спустился и прошаркал к книгам у кресла. Из промежутка между стопками материализовался «Экс». Он сделал долгий глоток и опустился в кресло с вздохом. Новая лампочка слепила сверху, точно прожектор в полицейском участке.
— Знаешь, — сказал Джордж, — не могу поверить, как ты набросился на еду сегодня вечером. Что ты там съел? Двойную порцию овощей, курицу с кешью, двойные вонтоны, яичные рулеты, три стакана молока, половину моей свинины — и оба наших печенья с предсказаниями.
Виктор тихонько рыгнул и допил молоко. Это была правда. С возвращением в зал у него разыгрался аппетит.
Джордж устроился в кресле. Снова поправил очки и ещё глотнул пива. — Ну, рассказывай подробнее про тот случай.
— Да ничего особенного.
— Конечно. Ты вернулся на два дня раньше из первого отпуска за много лет. Давай.
— Ну… Мы гуляли, понимаешь, по Старому Монреалю. И время от времени у меня возникало странное чувство — знаешь — что всё как-то знакомо, что я «нащупываю». Иногда очень сильно, иногда почти не замечал. Когда мы добрались до Пляс Руаяль, мне показалось, что я в огне. И у меня случилось что-то вроде припадка, Джордж. Не мог дышать. Потерял сознание.
— Ну, ради всего святого! — Ноги Джорджа вылетели из-под него, словно его ударили по коленям. Он сел прямо на краешек кресла.
— Наверное, жара, — сказал Виктор.
— Жара! Знаешь, не будь мы друзьями, я бы сказал, что ты сам виноват.
— Что?
— Виктор, «Звёздные войны» давали тебе мурашки. Ты выходил из зала шесть раз на «Хэллоуине». А потом тащишься торчать на этом мрачном месте.
— Пляс Руаяль был рынком—
— …и местом публичных казней.
— Что!
— О да. Колодки. Заключённые в оковах. Трупы, оставленные на дни гнить под солнцем — вороны выклёвывали глаза.
— Боже мой…
— Ты, что же, не—
— Нет, клянусь!
— Виктор, ты недели просиживал над путеводителями. Ты должен был где-то это прочитать.
— Джордж, этого там не было.
— Слушай. Слушай, перестань себя запугивать. Соглашайся, или морковный пирог остаётся в холодильнике.
Бывали моменты, когда трудно было помнить, что Джордж — доктор санскрита. Мировая величина в уитменоведении. Это был один из таких моментов. Он ушлёпал прочь, как Пиллсберийский Тестяной Мальчик, и вернулся с двумя кусками пирога в ритме румбы.
— Дай-ка ещё раз взгляну на эти фотографии, хорошо? Только что кое-что подумал.
Он медленно перелистывал стопку — задумчивые хмыканья вперемежку с сочными причмокиваниями во время жевания. Иногда останавливался; листал назад. Поставил тарелку на пол. Перелистал всё ещё раз — от начала до конца, поглаживая однодневную щетину.
— Что это? — спросил Виктор.
— Не знаю… Что-то в них странное, но не могу поймать. Смотри, вот снимок Рю Сен-Поль — рядом с Марше Бонсекур. Ну, сам Марше почти вырезан из кадра. Вот снимок Рю Сен-Сюльпис. А это Рю де л'Опиталь. Это же просто улицы, чёрт возьми.
— Они исторические.
— Ну и Собор Нотр-Дам тоже! Шато Рамезé!
Виктор пожал плечами. — Знаю.
— Вот чёртовы ворота Сюльпицианской семинарии… Это очень странно… Знаешь, я не вижу ни одного снимка нового Монреаля.
— Я отснял рулон, — сказал Виктор, — может, два. Должно быть, плёнка потерялась.
— Ну, у тебя остался весьма своеобразный взгляд на город.
— Наверное.
— И говоря о своеобразных взглядах… — Джордж, не глядя, снял «Листья травы» с одной из задних стопок. Открыл на последней закладке и держал книгу — раскрытую, плоской ладонью. — Сейчас пишу статью о смерти и Уитмене. Хочу, чтобы ты кое-что послушал.
— Джордж, в самом деле.
— Не будь занудой. Знаешь, говорят правду. Единственное, о чём осталось быть занудой, — это величайшая тайна из всех. Слушай. — Джордж читал тихо, почти нежно.
— Джордж, мне нужно идти.
— Виктор, я прошу — ещё немного.
— Правда, уже поздно.
— Ты расстроен.
— Мне не нравятся такие вещи.
— Понятия не имел.
— Всё в порядке.
Джордж позвонил в полночь — сообщить, что Виктор забыл фотографии.
— Знаешь, я взглянул ещё раз и заметил кое-что странное. Нужно проверить, конечно, но, насколько я могу судить, все снимки — семнадцатого века. Рю Сен-Франсуа-Ксавье, Пляс Руаяль, Часовня Нотр-Дам-де-Бонсекур, Рю де ла Коммюн… Да, почти уверен.
Любопытно, может быть. Но такова жизнь в целом…
Он вспомнил приземление в другом мире — французский орёт из динамиков… первый вкус капучино… первый день на Главной… пиджак на плече… приветствия из «Гранд Кафе»… кивки прохожих…
Нужно вернуться — скоро — и часто… Конечно, понадобятся деньги…
Да… Много денег…
2
Вивви задумчиво коснулась губы. — Посмотри на это!
— Нравится?
— О да, мужик, это классные усы. Знаешь, что говорят про мужчин с густыми волосами. — Она хихикнула и коснулась его ступнёй, наслаждаясь его смущением. — Серьёзно. Тебе идёт.
— Замечаешь ещё что-нибудь?
— Посмотрим. — Вивви отрезала кусочек стейка и держала его, балансируя перед губами. — Нет, не думаю. — Она убрала стейк, процарапав зубами по вилке, — он поморщился от воображаемого.
— О. Ничего?
— Неа. — Пережёвывала. Десять раз. Пятнадцать. Двадцать. Проглотила беззвучно и уставилась. Потом широко улыбнулась и засмеялась, дотронувшись до жилета.
—
Он пожал плечами. — Берегу для особых случаев.
— Мило. — Крохотный глоток вина — и она лизнула заблудившуюся каплю. — Знаешь, раньше я думала…
— Что?
— Ну, ты раньше одевался…
— Знаю.
— Теперь я начинаю задумываться.
— О?
— Может, — мельчайший глоток, — у тебя есть тайная жизнь. Мужик, у тебя такой костюм — значит, у тебя есть класс. Я знаю. Уверена, у тебя квартира-студия, водяная кровать, квадрозвук. Прямо как у моего мистера Билла. О, Виктор, видел бы ты его место. Думаю, он твёрдая восьмёрка. Вся мебель кожаная. Шкафы набиты шерстью и хлопком. Настоящие вещи, мужик. Шёлк!
Виктор меланхолично слушал, пока не появился официант с чеком.
Наверху Старый Красный Нос отозвал его в сторону и тихо напомнил: отношения — и продвижение.
— В конце концов, — прошептал он, — я же не вечен.
— Знаю, сэр, — сказал Виктор.
После трёхчасовой тренировки той ночью Виктор сидел у окна и мрачно думал. Все тихие огни соединились в одно озарение: Вивви была права.
Мужчина, владеющий таким костюмом, был совершенно исключительным: шерсть и хлопок в шкафу… настоящие вещи…
У него была квартира под стать одежде — не замызганная нора на Джарвис с двумя натюрмортами, маскирующими трещины в стенах…
Остроумный и сексуальный, хитрый и смелый, этот мужчина обладал Личностью…
Короче, он был всем, чем Виктор Франкль ещё не был…
Но в тот день, когда Виктор заполнит костюм…
Он быстро встал и прошагал на кухню, вернувшись с бутылкой в бумажном пакете. Щёлкнул замком портфеля и убрал бутылку внутрь.
Первым делом ему нужны были деньги.
— Виктор? — Рука на его плече. Он подпрыгнул. Билч хмыкнул и глубоко затянулся. — Думаешь, можешь подержать крепость, пока я прогуляюсь?
— Да, сэр. Не торопитесь.
Виктор заткнул большие пальцы в жилет и подождал, пока Билч не ушёл. Руки были влажными, но это ничего не значило. Он двигался быстро и безошибочно. Сложил манифест поверх водки, обогнув перегородку. Пока Вивви говорила с мистером Биллом, он незаметно опустил четверть дозы в кофе Билча. Ровно столько, чтобы запустить небольшую химическую реакцию.
Оставалось только ждать…
И ждать…
Около 11:30 появились первые признаки. Билч куда-то задевал карандаш и начал поиски джорджевского масштаба, бормоча себе под нос.
— Или я схожу с ума, или нет? Вот тут был карандаш ещё минуту назад. «Тиконденрога», номер 2. Я им же записывал…
Виктор слышал, как откатилось кресло — дробот коричневых оксфордов, пока Старый Красный Нос кружил по столу, тасуя и перекладывая бумаги.
После замешательства — приступ тихого смеха. Билч откинулся и хохотнул, раскачиваясь из стороны в сторону. — Ну и ну, чтоб тебя…
Вивви изумлённо воззрилась через стол на Виктора, который невинно пожал плечами.
Он не ожидал столько с первого раза. Посмотрел на часы: почти полдень. Ещё надо было поработать.
«Classics Bookshop» в час пик была полна народу. Раздел самопомощи занимал пять стеллажей и забит покупателями. Виктор пробирался, заглядывая через сумочки и штопаные локти. Никогда не догадывался, что стольким вещам нужно учиться: как бросить курить… пить… получать удовольствие от орального секса… расслабиться… отрастить бороду… победить в офисной политике… похудеть… набрать вес… вести переговоры… менструировать… стать лучшим другом самому себе…
Виктору книги казались множеством поездов, каждый отходящий с собственного вокзала. Прочитав каждую, читатель возвращался за следующим отправлением — в новом направлении. Человек мог потратить жизнь, узнавая что-то новое одно за другим — и не приблизиться ни на шаг к своему назначению — достичь его или познать…
В 12:26 его внимание привлёк толстый жёлтый том на нижней полке:
Писалось семь лет, прочёл он… Компендиум жёсткого, беспощадного совета, делавшего «Государя» похожим на учебник для бойскаутов… Единственная книга, которая нужна настоящему мужчине, потому что Искусство — это высшее из искусств… Продаётся в комплекте с тремя кассетами…
Виктор читал всю дорогу до офиса, почти не глядя на улицу. Пролог стартовал, как призовой бой, — доктор Вествуд нокаутировал конкурентов.
Машина злобно загудела — и ударила по тормозам. Виктор отпрыгнул на тротуар, перевернул страницу и читал дальше.
Теперь отговорок нет…
Билч икал и бормотал за перегородкой, пока Вивви цокала языком от отвращения. Взгляд Виктора был прикован к странице в ящике стола.
Книги не могут быть более ошибочными, утверждал доктор Вествуд, даже будь они написаны по-китайски. Человек исполнял не свои желания, будучи собой; напротив, он становился собой через удовлетворение желания. В этом и состояла целостность души.
Это имело смысл для Виктора. В три часа он незаметно подсыпал ещё один «микки» в кружку Билча.
— Ну же, большой, подстрахуй меня. — Виктор навесил последние блины на штангу. Он размахивал руками, чтобы разогреться, и пытался представить, как осилит скачок на девять килограммов.
— Ты что, шутишь? Ты едва продрался через прошлый подход. — Клайд скрестил руки за головой — целый сверкающий ком шнурованных артерий и бугров. — А теперь, если ты ставишь…
— Десятка. Восемь повторов.
Клайд протянул ладонь. Виктор хлопнул по ней, лёг и начал жать. На четвёртом повторе дыхание переключилось на форсаж. Казалось, грудь расщепилась.
— Давай, — орал Клайд, — вперёд!
На пятом он подумал, что чувствует начало второго дыхания. Но на шестом понял: это начало конца.
— Чёрт возьми, мальчик, я надеру твою белую задницу!
Семь. Конец. Он не мог снять штангу с груди. — Помоги мне, — задыхался Виктор.
— Помоги себе сам! Становись большим!
— …не могу… Помоги…
— Жми!
Вокруг него собралась небольшая толпа. Он почти не видел их — глаза были залиты потом и слезами. Часть его думала, что умрёт, пришпиленный к скамье, как жук. Но они были там… и смотрели… а он выходил… выходил… выходил из ниоткуда… на более высокую почву… Сила наполнила руки, как расплавленная сталь. Он поднял штангу — ровно и чисто, до верха.
Клайд прогулял его по залу, притворно ворча насчёт десятки. Взглянул на Виктора с прищуром. — Что принимаешь, бро?
— Что?
— Это был нехилый скачок. На витаминах?
— Нет… никакого допинга… Кое-что получше…
3
С того дня Виктор трудился как одержимый. Повсюду брал «Уокмен» — мужественный голос Рок Вествуда тренировал его непрерывно. Он перечитал книгу восемь раз между июлем и сентябрём. Читал медленно, быстро, с конца, в случайном порядке — пока страницы не отрывались от переплёта, и каждая строка не была подчёркнута. Чем более растрёпанной становилась книга, тем больше она подходила Виктору. Однажды она превратится в пыль у него на глазах — и перенос завершится. Временами она казалась серией прямых передач от костюма. Он был как старый Джордж, промывающий «Листья травы» в поисках смысла. Только то, что он извлекал, воплощалось в действия и силу — а не в разговоры.
Тем летом существовало много способов наблюдать за экспрессом «Красный Глаз».
i.
Виктор наблюдал, как Билч корчится. Тот едва успевал делать паузы между «Кэмелами», а глаза его метались по залу от скотча к двойной водке. Был четверг, последняя неделя июня.
— Понимаешь, это смешно, — говорил он. — У меня бывают какие-то дьявольские ощущения.
— Например, сэр? — Виктор потягивал вино с изысканным изяществом.
— Перемены. Внезапные взлёты. Падения.
— Но, сэр, вам ведь, что, лет пятьдесят?
— Через это я прошёл пять лет назад. Нет, это другое.
— Чем же?
— Не знаю. — На верхней губе Билча выступили бисеринки пота. — Но вот вчера ночью…
— Да, сэр?
— Виктор, это строго конфиденциально.
— Сэр — Рон — вы же меня знаете.
— Знаю… Прошлой ночью мне приснился сон. И во сне я пил. Не просто бокал в руке. Я пил так, как пил пятнадцать-двадцать лет назад! — Билч коснулся языком губы. Затянулся. Отпил содовой. — Я прежде никогда не видел, чтобы ты пил, дружище.
— О, вы же знаете. Умеренность. Может, несколько раз в год.
Билч горько хмыкнул. — Несколько раз в год.
— Извините, сэр, не подумал.
— Нет, нет. Пей на здоровье.
В пятницу Виктор поднял дозу до половины дозы.
В понедельник Билч позвонил, что болен, и отсутствовал две недели.
ii.
Клайд первым заметил резкий прирост силы Виктора. К концу июня он жал полные сеты с восьмьюдесятью четырьмя килограммами. Сгибал два восемнадцатикилограммовых гантеля в образцово-показательной форме. Тяга верхнего блока — 59 кг. Тяга штанги к поясу — 54 кг. Разгибание трицепса — 36 кг. В каждом случае он удвоил начальный вес, не поступившись формой.
Чик первым заметил скачок в перераспределении мышечной массы. Когда он измерял Виктора в последнюю неделю июня, он был уверен, что допустил ошибку. Видишь человека три раза в неделю — и упускаешь перемены. Но это было быстро, очень быстро. Он никогда такого не видел. Виктор спросил его, всё ли в порядке. Чик потянул повязку и сказал: нет-нет, всё хорошо, всё прекрасно. Перепроверил вес: 81,6 кг. Талия: 80,6 см. Он перемерил плечи Виктора. Ёб твою мать…
Вивви первой заподозрила что-то в офисе — в первую неделю июля. День был знойным: кондиционер сломан, пол скользкий от пота. Её грудь была отлита во влажном шёлке. И всё же Виктор не снимал пиджака, промокая лоб платком. В два, когда он проходил за кофе (Странно: четыре-пять чашек в день?), Вивви его окликнула.
Потом Билч. В четверг перед возвращением ему не повезло встретить Виктора на Янг. Было два часа, и Франкль был в позднем обеде, занимаясь личными покупками. Он даже не повёл бровью в ответ на запах выпивки от Билча. Вот что было в Викторе хорошего — почему он далеко пойдёт. О, не на самый верх — недостаточно хитёр — но продвинется. Билч начал что-то объяснять насчёт выпивки и врачебных предписаний, когда почувствовал, как отваливается нижняя челюсть.
iii.
Каждый раз, когда «Итон» доставлял покупки, у мистера Уоллеса был стробоскопический проблеск перемен в квартире Виктора: красный ковёр
Миссис Эллиотт уже несколько дней скандалила из-за ночного шума. Но правда: Виктор — и рок-н-ролл?
iv.
Виктор почувствовал вопросительную интонацию в голосе арендодателя. У него был собственный вопрос: чья это, собственно, квартира?
— Посмотрю, что можно сделать, — сказал он. Без дальнейших объяснений закрыл дверь, задвинул засов и вернулся к работе: четыре сета по пятьдесят разгибаний с двухкилограммовыми утяжелителями на лодыжках. Несравненный голос доктора Вествуда наполнял комнату.
На середине первого сета старая карга принялась колотить в стену.
— Иди ты! — вскричал Виктор.
v.
Гидеон Ле Муан из монетного магазина «Принс Альберт» смотрел вслед уходящему Виктору Франклю — и Виктор был на триста долларов богаче. И на сто беднее. Монета должна была принести ему не меньше четырёхсот. И Ле Муан бы купил. Странно…
Это была третья продажа Франкля менее чем за два месяца.
Ле Муан пыхнул трубкой и улыбнулся. Какой бы ни был у этого мужчины крючок — здесь было на чём заработать.
vi.
Джордж оглянулся на дверь Виктора. Не следовало приходить без предупреждения. Прошло несколько недель с тех пор, как Виктор звонил, но Джордж был достаточно взрослым, чтобы понимать. Надо было звонить… Надо было…
Дверь лифта закрылась за ним, и клеть начала медленный спуск. Он бывал у Виктора однажды и смутно помнил посещения к дедушке. Слабый затхловатый запах; старые вещи — блёклые, но хорошо сохранившиеся; порядок, порядок везде. То, что он видел только что, была квартира другого человека — с другим человеком внутри. Виктор был отстранённым — откровенно угрюмым. Большую часть часа он смотрел в ковёр, сжимая этот чёртов эспандер. Дважды произнёс такое, что Джордж мог описать только как отвратительное.
Лифт опустился с усталым стоном. Джордж пропустил «Кэмел», вдыхая воздух. Хорошо было выйти; хорошо будет дома. И всё же не мог отделаться от ощущения, что что-то пошло принципиально не так.
vii.
Виктор изучил последнюю партию набросков.
В третьем была возможность. Он нёс послание чисто и экономично:
Он плюхнулся на диван, закинув одну ногу через подлокотник, и ритмично сжимал эспандер, мрачно думая.
Дорога была такой одинокой… часы такими долгими… Годами его не касалась женщина… Боже, годами!…
Внезапный гул в паху поднял его на бёдра. Он прижал ладонь к боли — сквозь ткань, словно пытаясь сдержать её. И в некоем трансе начал ласкать себя… думая о Вивви… да, это Вивви… кто же ещё, кроме Вивви…
Белый атлас на белых атласных простынях. Алые ногти и иссиня-чёрные волосы, вихрящиеся, как под водой. Люди тихо сходили с ума, мечтая о таких наслаждениях. Он ждал. Она замерла. Она начала. Взяла его в крохотные руки (сегодня ночью он вздымался сквозь них) и провела кончиком языка в длинном, нежном круге вдоль пылающего края.
С большим усилием он открыл глаза. Её черты потерялись в этом водопаде волос. Но на мгновение Виктору показалось, что он видел—
— или было смутное впечатление, что… Прежде чем он успел вспомнить — она поглотила его целиком; и он надеялся, что ему никогда не познать поцелуя глубже этого. Когда он кончил — бился, как рыба на песке.
Утром он решил вернуться в Монреаль.
viii.
Дерек Коул крейсировал по Стрипу. На улице второй половина дня была знойной — даже для начала августа; в салоне чёрного «Кадиллака» было достаточно прохладно. Коул кивнул, сказал: — Уверен? — И повесил трубку.
Он раздавил сигарету, щелчком смахнул пепел с манжеты куртки «Армани». Налил себе «Манхэттен» и откинулся, предоставив вождение Гарри. Как выстраивать следующий звонок? Речь шла как минимум о руке. Но Коул был уверен: этот мужчина — не злостный должник. Не в глубине души. Он просто не осознаёт реального положения дел. Всё ещё сон, от которого он должен был бы проснуться в любой день. Обычные методы, конечно, имелись — но время было не то. Коул поставил бокал и набрал номер.
Ответил женский голос. Жены. — Алло?
Коул с идеальной точностью воспроизвёл тихий жалобный голосок — без тени улыбки. Кроме разницы в тональности — зеркальное эхо.
— Кто это? Кто-о?
Коул отозвался — хладнокровный и спокойный.
— О, боже, пожалуйста!
— О, боже, пожалуйста! — Полный ужас. Потом вверх на целую октаву. — Дайте мне его!
— Его нет!
— Да есть!
— Откуда у вас новый номер?
Пауза. Его самый низкий, самый тихий голос. — Я знаю о вас всё.
— Стив сейчас не здесь. Правда—
— О да, здесь. Я его вижу.
— Где вы?
— Я везде, куда вы смотрите. А теперь позовите его к телефону, пока я не досчитал до пяти, — иначе ваш чёртов дом сгорит дотла!
Внезапно Коул остановился. Он рассеянно положил трубку. Машина притормозила у Куин и Янг. Через дорогу, в полквартале, приближался странный призрак. Коул прищурился, подавшись вперёд. — Какого хрена, — пробормотал он.
Гарри обернулся через плечо. — Что происходит?
— Посмотри-ка.
— На что?
— Я сказал — посмотри. — Коул указал.
— Чёрт, вылитый он. Странно.
— Мужик, если бы я не знал лучше…
— Не может быть.
— Наверное, — тихо сказал Коул. Машина впереди тронулась. Призрак был в нескольких метрах от тротуара.
— Тот поменьше, — сказал Гарри. Машину он не двигал.
— Угу.
— Да ладно, гляди на очки.
— Точно. — Коул опустил стекло, пальцы сомкнулись вокруг пистолета, извлечённого из бардачка.
Спокойно, совершенно спокойно, он обратился к призраку.
— Эй, приятель, огонька не найдётся?
ix.
Виктор встретил взгляд мужчины и удержал его. «Злодей» казался недостаточным словом для того, что его потрясало. Он чувствовал отвращение — абсолютное и личное — как будто этот человек… как будто… Чёрт возьми…
— Я не курю, — сказал он.
—
— Простите? — Виктор вырвал взгляд, испуганно заморгав. — Я не понимаю. —
— Ах! Неделя в Монреале — и я забыл английский. Как проехать на Дандас?
— Вы едете в неверную сторону. Два квартала на север, дальше Шутера.
— Спасибо.
x.
— Исключено. — Гарри развернулся.
— Да. — Коул вытянул шею, чтобы бросить последний взгляд. — Ни малейшего шанса.
— Тот поменьше.
— Другой голос.
— Без акцента.
— Очки — как донышки от бутылок. — Коул откинулся и облегчённо вздохнул.
xi.
Виктор смотрел вслед удаляющейся машине — отвращение не исчезало. Когда автомобиль скрылся, он пошёл дальше на север, к Шутеру. У него было назначено на час — первая примерка контактных линз продлённого ношения.
xii.
— Мы за вами наблюдаем, Виктор. — Мистер Уайт жестом указал на небесно-голубое кресло на облачно-мягком ковре. Это была пятница перед поездкой Виктора в Монреаль. Билч уходил домой «больным» на третий день той недели. В остальное время был бесполезен.
— Садитесь, Виктор Франкль. Присаживайтесь. Хотел поговорить с вами. Покурите? — Уайт протянул коробку гаванских сигар.
— Нет, спасибо.
— Хорошо, уважаю. — Уайт раскурился с несколькими затяжками, подняв голубое облако вокруг себя. — Не думайте, что мы не замечаем, кто держит ваш отдел на плаву.
Ментальные пальцы Виктора завертели его секретную картотеку. Рок всегда знал, что делать.
Виктор опустил глаза. — Сэр, в самом деле. Всё, что я знаю, я узнал от Рона.
— Лояльность. Уважаю. Но это всё равно оставляет нас в щекотливом положении.
— Сэр?
— Когда человек — любой человек — попадает в беду, нужно всё взвешивать. Его послужной список. Стаж. И так далее и тому подобное. Но есть граница. И когда эта граница пересечена, если положение не изменилось, — необходимо менять кое-что другое, чтобы защитить границу. Понимаете, о чём я?
Всю жизнь Виктор гадал, что обсуждают люди в синих костюмах с золотыми кольцами и сигарами за массивными дубовыми дверями. Теперь наконец понял.
Его принимали в семью.
xiii.
Станция за станцией отступали в его отражении в стекле несущегося поезда. Прошлое было чередой унылых залов ожидания — оставленных теперь так же далеко за спиной, как и перроны.
Мимо Батхёрста… Оссингтона… Даффери… Лансдауна… Киля…
Мимо маминых песен… отцовских кулаков… и брата, погибшего во Вьетнаме…
Он воткнул большие пальцы в жилет и откинулся.
Человек без прошлого.
Человек без страны.
Серебряная стрела поглощала рельсы — всё быстрее неся его к переменам, ожидавшим его в конце.
Лучшего в его жизни года.
КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ
1
—
— Я хотел бы—
Старуха заткнула его, погрозив пальцем. — Ты думаешь, старуха забывает,
Его понимание
— Но, мадам—
— Мадемуазель! — прощебетала она.
— Вы меня знаете?
Квебекское утвердительное «м-м». — 1880-й — не тот год, что я скоро забуду.
Старуха достала с второй полки пачку «Голуаз» без фильтра и положила на прилавок с торжествующим взглядом.
У Виктора не хватило духу отказаться. Или спросить, что, чёрт возьми, означает 1880. Вместо этого он положил доллар и велел ей оставить сдачу — думая выбросить сигареты на улице. По внезапному порыву, прямо перед тем, как обернуться, он сказал: —
Старуха беззубо расплылась в счастливой ухмылке. — О, вы плохой, а? Помните, что я вам говорила, дорогой.
За ним звякнули колокольчики. Он вышел на Главную — в ногах небывалая лёгкость. Как лев, вырвавшийся из клетки.
Мадемуазель Бержерон заперла за ним дверь. Опустила жалюзи и скинула туфли. Маленький магазинчик как раз подходил к оживлённому вечернему времени. Пьяные, которым нужны были сигареты. Дети, которым нужны были
Но сегодня вечером никакие комиссионные не могли бы помешать ей закрыться. Нет, мадемуазель Бержерон прожила достаточно, чтобы знать: она должна богам удачи — покутить. Прямо под кассой у неё стояла хорошая бутылка хереса. Она хлебнула прямо из горлышка и ухмыльнулась.
Её
Сегодня его глаза сверкали и были ясными. Эти серые глаза не принадлежали мужчине с родовым проклятием.
Другой голос поведал ей историю с дырой посередине.
Этот щёголь, этот её
Другая женщина могла бы подумать поднять собственные комиссионные. Мысли мадемуазель Бержерон были о чуде: костюм так хорошо поработал на него, что он больше не нуждался в нём.
Она снова подняла бокал и сказала — со всей любовью, что была в ней: —
Ночь была тёплой, и Сен-Дени бурлил — лучше, чем Виктор помнил. Остальной город был в сравнении a cappella (без музыки). Вдруг, за этим поворотом, вступали бас и ударные. Мимо «Ше Ашиль Бар/Диско»… «Клуб 1560 авек Данзёз Ню»… «Бар Пикассо»… «Бистро а Жо Жо»… его раздвинутые окна открыты в знойный августовский воздух… голоса парней взвивались, как рога охоты…
У «Салона Сент» три школьницы, шедшие в обнимку, вдруг пустились в хоровой танец — леггинсы выбивали ногами высоко под короткими юбками.
Добравшись до «Л'Акс Диско Секс Клуб», Виктор повернул обратно. Единственный пустой столик стоял у центрального окна «Гранд Кафе». И он подумал: почему бы нет — пятница, чем плохо — и перешагнул через рельсы к своему месту.
Зал был цирком на Центральном вокзале — посетители носились туда-сюда через открытые окна, официанты мелькали между сверкающей медной стойкой. Растения, папоротники и лампы Тиффани свисали с длинных труб. Виктор только-только устраивался на стуле, когда материализовался официант.
—
—
— От друга у стойки, — сказал официант — и исчез.
Виктор уставился на «Экс» с чем-то между смущением и паникой. Конечно, это просто ошибка… Он не мог, не должен был, не будет…
Иней на стекле начал таять гипнотическими узорами. Бутылка, казалось, вздохнула.
Пятница… Это была пятница вечером… Он не брал в рот настоящего ни с 1969 года… Виктор готов был расплакаться, думая о выходных, проведённых в своей комнате…
Он проигнорировал бокал и сделал маленький глоток прямо из бутылки. Ещё один. Булькающий третий. Его заряжало энергией и силой.
—
С пятой бутылки всё стало размытым. Он помнил, как выходил из «Гранд Кафе»… как проходил мимо ребят на ступенях «Национальной библиотеки»… как останавливался за пивом в «Сен-Сюльпис» — у тротуарного столика с коричневыми столами и жёлтыми зонтиками… Он помнил, как слышал попурри из «Битлов» — и помнил, как пел… потому что песни напоминали ему вечера в бильярдных на Главной… в кафе вдоль Сен-Дени…
Он помнил какую-то женщину в проезжавшей машине, бросившей на него странный взгляд, когда он спотыкался…
И помнил, как кружил — пока не перестал что-либо помнить… кроме ощущения, что это — дом.
2
В три часа, когда утренняя тошнота прошла, Виктор пересёк великий рубеж в Старый Монреаль. Снова странное ощущение вхождения в сон — единственным звуком, помимо его шагов, были щелчки «Кодака». Он снимал не думая, смутно осознавая, что многие снимки, хотя и повторные, почему-то снова казались необходимыми — Часовня Нотр-Дам-де-Бонсекур, Рю Бонсекур — и что новые снимки выделялись, словно в барельефе.
В пять он остановился у Сюльпицианской семинарии. В прошлый раз ошибся… Нет, не совсем ошибся… Снимок передней стены и ворот был хорош… Но то — в прошлый раз… Сейчас… Он выкадровал переднюю стену и ворота, как прежде, затем наклонил объектив, чтобы включить колокольню и часы. Да… Вот теперь именно то, что нужно…
Виктор ходил ещё час — останавливаясь, чтобы измерить особенно тёплую улицу, или снять ещё один кадр, — пока в шесть не кончилась дорога. И кончились отговорки. С момента приезда его ждало второе свидание на Пляс Руаяль.
Он пошёл назад по Рю Сен-Поль, заходя на место с тыла.
8:00. Колдовской час. Новые здания гаснут в тенях. Уличные фонари освещают только самые старые и верные фасады. Вьё Монреаль расслабляется в том «я», которое он предпочитает. Всё гаснет, что не принадлежит, или превращается. Шесть такси «Ла Саль» в ряд с оранжево светящимися знаками сверху становятся огоньками сигарет в ночи. Колёса редкого проехавшего авто звучат, как копыта на булыжнике. Фары превращаются в газовые фонари на дребезжащем
С одной из шести деревянных скамей Пуэнт-а-Кальер он смотрел на Пляс Руаяль почти с нежностью. Так ребёнок смотрит на прежних призраков с ностальгией: первое причастие, конфирмация… Тайна теперь объяснялась крохотной табличкой, которую он пропустил прежде:
Пальцы Виктора нащупали пачку в кармане. Он совсем про неё забыл. Но её присутствие казалось не столько удивительным, сколько — как ни странно — уместным. Он думал о Вивви, лениво попыхивавшей… Вивви смеётся, трясёт волосами, сигарета в «V» из пальцев, два тонких дымных следа из ноздрей…
Начинать, конечно, было безумием… Но внутри было это тайное место…
Целлофан затрещал, разодранный, улетел на ветру. Следом улетел шарик фольги. Спичка, зажжённая, вспыхнула оранжево-синим. Два затяжки — и она горела.
Ощущение было определённо странным… Совсем не тот удар, которого он ожидал, но сильное… Как глубокий массаж…
Именно… Дым имел пальцы…
В квартале от него джаз-банд врезал в «Чикаго». Когда первый рифф накрыл его, он вдохнул его вместе с дымом. Потом поднял воротник и последовал за ведущим.
Смех, звон стаканов и взлетающее соло трубы лились через открытую дверь. Он остановился, чтобы прочесть табличку под одним мерцающим фонарём в газовом стиле:
«Ше Жак» был почти полностью восстановлен: стены, балки, столбы и поручни из сучковатой сосны и могучего дуба… головы медведей и лосей… мушкеты… части старых кораблей, когда-то причаливавших в гавани…
Разодетая толпа могла бы быть трапперами и шлюхами… бармен — солдатом… Захваченный атмосферой, Виктор застыл, разинув рот. И был поражён, увидев перед собой высокую бородатую фигуру. И холодный «Экс» на стойке.
Он приказал правой руке не брать его. Не послушалась. Запотевший стакан ласкал ладонь. Он заикнулся: — Что это?
—
— Что вы на меня так смотрите?
—
— Мы знакомы?
—
— Но вы смотрите!
—
— Кого?
—
—
— Забудьте, монсьор.
Четыре пива спустя — и он забыл.
Пять. Прекраснейший кайф в мире. Виктора осенил план. Он вернётся на Сен-Дени — ну, часа через полтора, когда будет совсем хорош, — и найдёт какую-нибудь хорошенькую
Но сначала…
Знакомое вступление ворвалось командой трубача в стиле Сачмо.
Виктор привалился спиной к стойке и благодушно окинул взглядом зал. Ему хотелось обратиться к этим незнакомцам, сказать «спасибо», разбить зеркало, пуститься в пляс.
Теперь все пели — кто по-английски, кто по-французски, бутылки барабанили по стойке. Виктор почувствовал, как в горле вздымается второй куплет.
В этот момент он заметил плакат — расплывчатое пятно в нескольких метрах от стойки. Один из тех газетных репро, которые кажутся с пылу-жару из архивов. Он прищурился — такой же озадаченный, как бармен, — не в силах разобрать надпись или отвести взгляд.
Ноги сами понесли его — ощущение, что сейчас что-то произойдёт, что ему не помешать, слишком сильное. В двух метрах глаза различили медведя на задних лапах с разинутой пастью. Он шёл глубже, как во сне. Мимо полузнакомого лица женщины с Сен-Дени. Ещё ближе. Уже не задаваясь вопросом, почему она плакала. Или почему она крикнула «Жан-Поль!» вот так. Или даже почему он уронил пиво и замолчала музыка. Момент пришёл. Одним мощным взмахом когти разверзли ему грудь настежь, руки полуобняли себя, выжимая жизнь из тела.
Текст настигал его по частям — каждая рубила до кости.
Виктор почти вылетел из таверны.
Из города он уехал на следующее утро — поклявшись никогда не возвращаться.
КНИГА ПЯТАЯ
1
К пяти, забрав фотографии в «Клик», Виктор успел составить некоторое мнение о происходящем. С одной стороны, это было весьма странно; с другой… Трудно сказать…
Он убрал пакет в карман и, не имея цели, направился в сторону Янг, потом вверх. У Блур его ноги сами направили его. Старые друзья — лучшие, а он слишком долго отсутствовал.
— Конечно, — это было
— Что ещё тебе нужно? Кухня. Туалет. Кладовка. Большая комната — работать и отдыхать. Диван с раскладным матрасом. Остальное — реклама. Садись, пока я тут приберусь. — Джордж сложил разбросанные страницы воскресного «Сан» и добавил к стопкам карандашей, санскрита и Уитмена блуждавших собратьев. — Реклама! Тебе не нужен пентхаус. Тебе не нужна чёртова джакузи. Тебе не нужны шёлковые дизайнерские халаты или мебель в стиле французской провинции. Вкладывай деньги в то, что важно: книги, путешествия, кино, пиво, маленькие девочки — или маленькие мальчики. Вот в чём смысл. У меня есть кофе, чай, молоко, газировка…
— Пожалуй, возьму «Экс».
— Господи! — Джордж шлёпнул себя по щеке и хохотнул, исчезнув в облаке дыма.
Взгляд Виктора скользнул к пачке, лежавшей на «Листьях травы». Когда старик вернулся с пивом в обеих руках — «Кэмел» уже горел. Виктор выдул идеальное кольцо, а потом второе — прямо сквозь первое. Само собой разумеющееся.
— Вот так! — Джордж поставил «Экс» Виктора и унёс свой в кресло, где подогнул под себя ногу. — Ну, давно ли это?
— Ещё не начал по-настоящему. Просто из любопытства. — Долгая, глубокая, задумчивая затяжка — и выдох через ноздри.
— Хочу сказать тебе, Виктор: я видел много курильщиков — много курильщиков — и ты переплюнул их всех. Ты куришь эту чёртову штуку со стилем! — Джордж закашлялся и прочистил горло — скрип переключаемых передач. — Знаешь, я раньше беспокоился о тебе.
— Джордж—
— Нет, дай закончу. Жизнь без выпивки и табака—
— Джордж, слушай, мне нужен твой совет.
— Конечно, дорогой мой. Что случилось?
— Те фотографии из первой поездки… которые ты находил странными…
— Да?
— Посмотри на вот эти.
Джордж-Профессор являл собой незабываемое зрелище — рукава закатаны, ноги подогнуты, как у очкастого Будды-курильщика. Он раскладывал снимки стопками — как открытую версию пасьянса. Выражение было твёрдым, почти суровым, чёрные глаза ясными и острыми за нелепыми линзами, правый уголок рта взведён, как курок.
Закончив раскладку, он дал первый залп. Стопки, объяснил он, были отдельными категориями. Первая — самая простая: снимки Старого Монреаля. Они, по крайней мере, были едины по времени, сколь бы странными ни казались. Вместе они образовывали базу для изучения остальных.
— Это же загадка, не правда ли?
— Загадка… Да, наверное…
Вторая стопка состояла из повторов, снятых во второй поездке. Джордж тихо выругался и добил «Экс».
— Вот здесь ты меня прижал. Вот здесь, вот где проблема. Почему повторы?
— Не знаю, — пробормотал Виктор.
— Не знаешь. Хитрая бестия. Я разберусь, вот увидишь.
Дальше — оставшиеся снимки второй поездки из нового Старого Монреаля.
Он изучал стопки долгое время. Когда красный огонёк «Кэмела» добрался до перепонки пальцев, он рассеянно придавил окурок и сказал просто: — Даты.
Можно было с таким же успехом заговорить по-санскритски. Виктор сжал костяшки, зная лишь, что ему не нравится этот звук.
Но Джордж смотрел на «доску» с видом человека, которому игра повернулась. — Уверен, что это даты.
Виктор всё время забывал, что в голове Джорджа он сам же и придумал эту игру. Он еще достаточно вовремя опомнился, чтобы с невозмутимостью сфинкса пожать плечами и подняться за ещё двумя порциями пива.
Джордж хмыкнул в восхищении. — Боже, ты абсолютный негодяй! Но я в этом разберусь, хоть лопну. — Виктор, по дороге обратно, загляни на книжную полку, хорошо? Третья сверху, правая сторона. Там у меня книги по Старому Монреалю. Выбери что-нибудь себе. Это может занять время.
Час спустя Джордж плюхнулся, вытащил ноги и потянулся. Поднял очки янтарным пальцем и помахал перед собой блокнотом.
—
Виктор подался вперёд. Это загадка… не больше чем игра…
— Ты слишком много, — сказал Джордж. — Ты заставил меня наполовину поверить, что у тебя нет ни малейшего понятия. Ладно, двое могут сыграть в эту игру.
Три столбца, объяснил он, — по одному на каждую стопку. В каждый он занёс объекты фотографий с датами строительства. Результаты были захватывающими — но несколько проблемных снимков держали его за горло.
— Что значит — проблемных?
— Ну, как ты знаешь, в третьем столбце есть снимок, который, кажется, принадлежит первому. И повторные снимки бессмысленны — насколько я могу судить.
Виктор опомнился достаточно, чтобы пожать плечами. — Если ты так говоришь, Джордж.
— Чёрт возьми, именно так. Иди сюда.
Справа от стола, сквозь дым, он следовал за карандашом Джорджа.
Рю Сен-Сюльпис (1672)
Рю Сен-Поль (1674)
Рю Сен-Жак (1678)
Рю де л'Опиталь (1680)
Пляс Руаяль (1645)
Рю Сен-Франсуа-Ксавье (1678)
Сюльпицианская семинария (1685)
Часовня Нотр-Дам-де-Бонсекур (1657)
Карандаш продолжал постукивать до конца списка. — Пока всё ясно, — сказал он. — У всех этих снимков есть нечто общее. Как я и подозревал — все они семнадцатого века. Запишем даты вот здесь: с 1645 по 1685.
Джордж сдвинул стопки влево, словно изолируя элементы, которые держал под контролем. — Теперь усложним задачу.
Шато Рамезé (1765)
Больница Серых монахинь (1694)
Дом Дю Кальве (1725)
Дом Бодуэн (1750)
«Ше Жак» (1780)
Он отстукивал ещё с полдюжины. Долгий глоток пива и затяжка по щиколотку. — Как я сказал, одна дата торчит и режет глаз: 1694-й. Иначе бы игра кончилась: одна группа — семнадцатый век, другая — восемнадцатый… Конец, не считая повторов… Всё равно запишем даты: с 1694 по 1780.
— Итак. Теперь — к делу. — Джордж поставил пиво на пол, а пепельницу — на Уитмена. Сидел совершенно неподвижно, тон был точно отмерен.
— Пункт первый. Снимки в первой стопке — семнадцатый век. Исключительно. Снимки второй стопки — повторы первой. В третьей — мы переходим в восемнадцатый. За исключением вот этого гада. — Джордж держал снимок перед собой, как ядовитую жабу. — Больница Серых монахинь. 1694 год. Ты пропустил полдюжины великолепных кадров и обошёл квартал ради вот этого: снимок руин первоначального крыла.
— Итак, дата, дата, дата — но, по всей видимости, не века.
— Пункт второй. Это не может быть диапазоном: первая стопка охватывает сорок лет, третья — почти сто.
— Пункт третий. — Джордж остановился, чтобы раскурить первый «Кэмел» с начала своего доклада. — Остаётся одна альтернатива: граничные даты. И это похоже на конец игры.
— Но почему? Что не так? Ты не можешь сдаваться!
— Да всё в полном порядке, — сказал Джордж, — за исключением того, что пяти лет это не исправить. Первая группа: с 1645 по 1685. Вторая: с 1694 по 1780. Я знаю, когда меня бьют.
У Виктора отвисла челюсть. Он навис над столом, хрустя костяшками. — Но, Джордж—
— Не надо мне «но, Джордж». Я чувствую себя так, будто меня выпороли.— Эй…
— Что?
— Подожди-ка… — Взгляд Джорджа ушёл к стопке повторов. Он извлёк фотографию Сюльпицианской семинарии и положил рядом с «парой». — Это не одно и то же, — сказал он.
— Нет?
— Виктор, не играй в игры. Ты прекрасно знаешь, что нет. Смотри. На первом снимке ты сузил фокус до каменной стены и ворот. Есть фрагмент здания — выглядит случайно. Здесь у тебя — стена, ворота, здание и часы! — Джордж смотрел так пристально, что Виктор решил: его сейчас хватит удар.
— Когда построена стена?
Джордж смотрел на него пустым взглядом. — Что ты имеешь в…Оооооооооооооооооо! Ты дьявол! — Он перелистывал с одного текста на другой, читая вполголоса. — 1685… 1685… Всё повторяют одно… Стой! — Он сломал переплёт четвёртой книги и положил её плашмя на стол. — Вот! Ха-хааааааааааааааааа! «Старейшая каменная стена Монреаля, построенная в 1658 году, окружала первоначальную резиденцию священников-сюльпицианцев. Здание было снесено в 1680 году, и началось строительство нынешней семинарии». Началось строительство… Это значит, что в том году стояло очень немного — вероятно, лишь то, что ты снял… Часы добавили только в 1701 году… Ого… — Джордж посмотрел на Виктора взглядом, которого до тех пор берёг для «Листьев травы».
— Ты понял? Ну?
— Восхищение моё растёт… Будь хорошим мальчиком и принеси ещё два пива, пока я систематизирую свои мысли.
Виктор покачнулся обратно — пьяный и разбитый от слишком большого количества затяжек. И всё же закурил снова. Завтра ещё есть время остановиться. Сейчас ему нужны были внутренние пальцы… Господи, как они ему были нужны…
— Посмотри на тебя! Расслабься. Я тот, кто прошёл через мясорубку. Итак. Логики не знаю, но знаю вот что. — Глюг-глюг. Пуффффф. — Стопка первая: это здания и улицы, существовавшие до 1680 года — или в 1680-м. Не в 1681-м, не в 1694-м. Стопка третья: это здания и улицы, существовавшие до 1780 года — или в 1780-м.
Виктор прошептал что-то, чего ни один из них не понял.
— Не благодари меня пока, дорогой. Есть ещё один рыхлый конец: дубликаты. Они должны быть здесь по какой-то причине.
— Существовавшие… — Глюг-глюг.
Пуффффф. — Что?
Вздох. — Существовавшие…
Джордж треснул кулаком по столу. Глаза блеснули, лицо помолодело. — Конечно, конечно! Существовавшие! Они были построены до 1680 года, но они
Джордж одарил его хитрейшей из ухмылок. — Ну, думаю, мы знаем, что будет дальше.
— В каком смысле? — спросил Виктор.
— Ну, 1880-й, дорогой мой.
Виктор почувствовал первые 6,5 баллов под ногами. И мысль о долгом обсуждении незапланированной загадки заставила его заскрежетать зубами. Он сказал: — Джордж, мне нужно идти.
2
Понедельники всегда были суровы. Вечеринки и веселье снова уступили место машинкам и табелям, перерывам на кофе и сверхурочным.
Но сегодня было необычно торжественно. Без трёх девять клерки горбились над коносаментами. Вивви, перепечатывая письмо, едва заметила его проход.
Он проплыл сквозь тишину и встал у своего стола. Даже в понедельник шутки никому не давали покоя. Он проверил кресло, потом осмотрел телефон. Как раз кладя трубку на рычаг — телефон зазвонил.
Это был мистер Уайт.
И тут всё стало очень синим. Небесно-голубые кресла, облачно-мягкий ковёр и ровный голос мистера Уайта, сообщавший новость. Билч умер на выходных.
— Вы всё равно об этом узнаете, думаю… — Он остановился, чтобы раскурить сигару, повернувшись к окну с видом на гавань и давая себе минуту подумать. Провёл рукой по волосам — и облако чистого белого снега осело на плечи тёмно-синего костюма. Он повернулся к Виктору. — Дурак погиб за рулём по дороге домой. Вдрабадан. Закрыл «Принт Рум» в пятницу вечером — и не понял, что произошло.
— Иисусе, — прошептал Виктор. — Нет…
Уайт произнёс краткую похвальную речь — чтобы смягчить холодность предыдущих слов. Или, возможно, по иным причинам — потому что внезапно он остановился. — Ну, хватит об этом. Жизнь продолжается. Что приводит нас к тебе, мой мальчик.
Виктор тронул кончик жилета.
— Сынок, буду откровенен — такова моя натура. Думаю, ты подходишь для этой должности. Но давай убедимся, не правда ли? Попробуй, так сказать, какое-то время, примерь к себе.
Виктор положил руки на колени, ступни твёрдо на полу. — Сэр, я уже её примерил. Мы оба знаем, что я справлюсь. Так что если это повышение — хорошо. Если нет — дайте мне знать, чтобы я мог подумать над своими вариантами.
Уайт вскинул брови, развернувшись. — Ну, надо сказать, вы крепко торгуетесь.
— У меня были отличные учители.
— Ха-ха. Зарплата. Вот моё предложение.
Переговоры продолжались ещё десять минут.
Пепельница Билча была наполовину полна. Значит, задержался допоздна в пятницу — позже уборщиц.
Он дотронулся до спинки стула Билча, увидев себя в нём. От клерка до руководителя… от незначительности до маленького места в общей схеме… от тринадцати до семнадцати тысяч в год… Он сделал это, по-настоящему сделал — и это не просто так случилось, и это не была простая слепая удача…
— Виктор, ты в порядке?
— Вивви, — сказал он медленно, — как ты думаешь, если бы я — сбрил усы?
Она надула губы неотразимо. — Виктор, не надо. Тебе идут. Без них ты выглядишь слишком… мышисто.
— Наверное… — Он провёл по ним костяшкой, большой палец подпирал подбородок. Это просто было—
О, господи…
Виктор расчистил место на столе, потом начал стопку личных вещей из правого ящика, по дороге выбрасывая хлам.
Вивви наблюдала за изгнанием, постепенно понимая. Когда он кивнул, она взвизгнула от возбуждения, подпрыгивая на стуле. На середине прыжка выпрямилась. — Жаль, конечно, насчёт мистера Б.
— Рон был по-настоящему замечательным человеком.
Он выбросил ежедневник 76-го года, открытку, которую послал из Монреаля, маленькую пачку бумажных носовых платков. Сверху положил фотографию жены Билча. И тут, в самом дальнем углу, Виктор увидел бутылку: тонкая полоска бесцветной жидкости под этикеткой с изящными завитками. Билч нашёл бутылку… Бедный дурак знал…
Потрясение швырнуло его в кресло, где он держался из последних сил, чтобы не расплакаться. Хотелось домой… почистить зубы… принять душ… Хотелось быть—
— Аааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа, — промурлыкала Вивви. — Ты правда будешь скучать по нему, да?
Подожди…
Нет… Это не тот путь… То, что ему нужно — это—
Он выпрямился в кресле, и слова вышли ниоткуда. — Ладно, солнышко, время диктовки.
— Что!
Виктор хлопнул в ладоши. — Вперёд.
— Серьёзно!
— Серьёзно.
— Зверь!
Она взяла блокнот и карандаш и уставилась на него ледяным взглядом.
— Всему персоналу отдела импорта. Тема: личные телефонные звонки в рабочее время.
— Что!
Виктор задумчиво смотрел на неё поверх пальцев, сложенных домиком, и возобновил диктовку.
Ровно в 16:59 Вивви защёлкнула пудреницу. Откатила кресло от стола и вытянула правую ногу вверх — поправить чулок. Он тихонько хмыкнул и смотрел на неё поверх очков.
— Ну, пора — мистер Билч. — Она потянулась, закинув руки за голову, — грудь вздёрнулась, твёрдая и гордая, оранжевый дубль, перехватывавший дыхание. Она подмигнула — и была такова.
Виктор разгрёб бумаги на столе — к своему «Ежедневнику успеха». Он точно знал число, но пересчитал оставшиеся дни.
Тридцать… Ещё тридцать…
3
Неделю проведя вдали от зала, Виктор не мог объяснить перемены. Для начала — прибавил два с половиной кило. Всё — в плечах и руках. Футболка топорщилась и тесно сидела наверху, поднимаясь над серединой.
Возможно, дополнительный отдых и сон…
— Эй, Вик!
Ему нравилось это… Вик…
— Вик, — снова позвал Чик. — Хочу кое-что спросить. Иди сюда. — Чик облокотился задом о подоконник, одна короткая нога на подоконнике. Обхватил руками колено — добродушно и непринуждённо. — Слушай, приятель, хотел спросить тебя. Ты, э-э, принимаешь какие-нибудь добавки? Ты выглядишь очень хорошо.
— Ну, знаешь… — пробормотал Виктор.
— Нет, не знаю. Расскажи.
— Два раза в день «Шейк»… Много курицы, салата…
— Вик, я спрашиваю… Ты принимаешь стероиды?
— Ни в коем случае!
— Ладно, ладно. Расслабься. Молодец. Просто изменение казалось таким внезапным. Ты почти монстр, приятель.
— Да? — В глазах Виктора вспыхнул огонёк.
— Да. А теперь — работать.
О, ееееееееееееееееееес… Сегодня ночью он мог бы снести крышу…
Сегодня ночью мужчина мог бы выжать 95 кг — хотя движения разрывали грудь. Сегодня ночью мог бы потянуть 82 кг на «Юниверсале» — хотя для этого потребовались двое удерживать его, и огонь ревел по спине.
Мог бы. И Виктор сделал — крича, пока горел: —
Потом остывал в стретч-руме. Он лениво крутился у бокового поручня, когда произошло кое-что странное. Правая нога сама начала качаться. Из стороны в сторону, потом вперёд-назад, потом по всё более широким дугам. Каждое движение, он замечал, прорабатывало ягодицы под разным углом. Его внимание переключилось с простого наблюдения на сосредоточенный фокус. Почти намеренно он взялся за поручень, поднял колено и — наклонившись вперёд для баланса — медленно вытянул ногу. Удерживая позу, он развернул ступню, пока пальцы не смотрели в пол. Повторил медленный удар тридцать раз, потом поработал другой ногой. Когда закончил — ягодицы горели.
— Мужик, ты делаешь какой-то странный хрен. — Клайд смотрел на Виктора с весёлым недоверием. — Я имею в виду, думал, ты бодибилдер. Прихожу поздно ночью — а ты тут занимаешься каким-то хреновым балетом. Чёрт, мне не нужен фрукт в напарники.
Он захохотал над реакцией Виктора и похлопал его по руке. Его акцент скользнул куда-то между центром Детройта и нейтральным. — Слушай меня теперь, братан. Ты растёшь в авральном темпе. Но тебе нужно вырасти и внутри. Понимаешь, о чём я? — Клайд хлопнул себя по блестящей груди. — Ты должен научить своё сердце вышагивать. Ты должен постоянно говорить себе: «Я — лев, я получаю приз!»
— Угу.
— Кто ты?
— Я лев.
— Что!
— Я лев!
— Рррррррррр!
Виктор повернулся. Левый профиль. Снова повернулся — в правую сторону. Расправил плечи. Кивнул. Встал в полный анфас — к костюму. Вещь была — абсолютный убийца. И он его заполнял — почти идеально.
С этого момента оставалось лишь совершенствование: отшлифовать здесь, накачать там, отполировать везде — пока его тело и костюм не станут единым. Абсолютным уравнением.
— Я лев. — Виктор сделал полшага вперёд, плечи расправились при движении. Ударил себя в грудь. — Я получаю приз!
Из динамиков ударил ритм, и руки начали качаться, пока он вышагивал по залу.
У зеркала Виктор остановился. По импульсу — выбросил левый джеб. Хорошо. Резко. Ещё один. Настоящий. Потом три подряд. Как удар полотенцем с кирпичом на конце.
Потрясающе!
— Я! Я получаю приз!
4
i.
Это был третий август. Высокий мужчина остановился на углу Куин и Янг и раздумывал, стоит ли. Её рука на его руке сказала: забудь. И, как всегда, она была права. Но он не мог оторвать взгляда от удалявшейся фигуры.
— Дорогой, пойдём, — сказала она. — Он просто урод, вот и всё.
Его злость утихала отчасти от собственного изумления. У него было десять сантиметров форы и килограммов семнадцать.
— Он нёсся на меня, как чёртовый товарняк.
— Хэнк.
— Я уступил добрый метр.
— Пойдём.
Прежде чем обернуться, он ещё раз прищурился. Приземистая фигура в ярко-оранжевых наушниках вышагивала прочь на солнце.
ii.
Виктор изучал своё отражение, ожидая зелёного. Жизнь определённо была полна сюрпризов. Возьми хотя бы сигарету, болтавшуюся с губы. Когда он её закурил? Не помнил. Впрочем, одной больше, одной меньше — что за разница? Он слышал, что до десяти — безопасно, а он курил всего шесть.
При первом вспыхнувшем зелёном — он двинулся. Синяя «Вольво» с визгом и скрежетом тормозов остановилась в метре от его колена. Виктор показал средний палец и продолжал переходить — в ритме Рок Э.
Лев… Он — лев…
И теперь его не остановить.
iii.
Фло смотрела на Вивви острым, опытным взглядом. Каждую пятницу они обедали в «Принт Руме». Фло работала в «Контроль контейнеров» — под началом этого Джимми Лайла, который только рад был бы её подмять. Она приехала из Манилы вместе с Вивви. И вдвоём они разбили больше сердец, чем у Дерека Коула было ног. Две лисы, в полной мере ведущие охоту.
— Ну, как мистер Б. — ой, мистер Ф.?
Вивви выдула двойное кольцо дыма и отхлебнула рома с колой. — Мужик, этот мальчик быстро меняется. В смысле, у него глаза — везде.
— Подруга, могло быть хуже. Мог быть везде руками.
— Слушай, у Виктора глаза с руками — и у каждой руки по десять пальцев.
Фло хихикнула, накалывая картошку фри. — Ещё дурацкие меморандумы?
— Хм. — Вивви сделала приличный глоток, опустошивший бокал. — Фло, ты не слышала ничего о чём-то запланированном на сентябрь?
— А что?
— Я была за столом сегодня утром и начала смеяться над чем-то. Он решил, что смеются над ним, понимаешь. Он бросил на меня такой взгляд и говорит: «Вот увидишь — подожди до сентября».
— Кого волнует? Тебя там всё равно уже не будет.
— Просто интересно.
— Ты меня убиваешь. Когда дашь заявление?
— Чтобы они зажали мой расчёт?
Фло протянула ладонь. — Стерва!
Вивви хлопнула по ней. — Чачача!
iv.
Уайт весь еженедельный доклад смотрел расфокусированным взглядом на губы Эла Райса. Райс, директор по транспорту, обладал тягостно серьёзной манерой, невероятно расслаблявшей. Ни злобной, ни лукавой косточки в теле. Ни следа чрезмерного честолюбия.
— Хорошо, Эл, хорошо. Кстати, что слышно о Франкле?
— Работа — в порядке. Жалоб нет. Бумаги идут как часы.
— Но? — Уайт раскурил ещё одну сигару, наслаждаясь дискомфортом Райса. Нынешних управленцев отнимали от груди на морковном соке и йогурте, а не на «Сиграме» и сигарах. — Давай, там есть «но» — я чувствую.
— Ну, меня беспокоит, нет ли у Виктора какого-то внешнего… давления. Время от времени он… Я поймал сегодня утром лифт. Знаете, как заскакиваешь, выставив портфель, чтобы дверь не закрылась?
— Угу?
— Наверное, задел его ногу. Он поднял взгляд — и на минуту мне показалось, что он готов убить.
— У всех бывают такие дни.
— Наверное.
— Но, Эл, — пуффффф, вздоооооох, — давайте приглядим за Виктором. До меня доходят и другие вещи.
v.
— У вас потрясающие глаза, вы слишком долго их прятали. Большие. Серые. — Окулист перевёл луч с правого глаза на левый. — Необычайно большие. Необычайно серые.
И — то ли был виноват полуденный свет — необычайно пронзительные?
Виктор не по-настоящему видел своего лица лет тридцать. Теперь за два крохотных диска он обменял вечно утолщавшиеся стёкла в роговых оправах.
— Да, мистер Франкль, разница поразительная.
Конечно, дело было отчасти в волосах — завитки сзади лежали на воротнике.
И усы были лучше и гуще, чем когда-либо.
Но глаза, да — глаза были главным!
— Поначалу вы будете чувствовать некоторый дискомфорт.
— Нет…
— Все чувствуют.
— Не я.
— Но через день-два—
— Я их не буду носить.
— Вот как?
— Пока ещё нет.
vi.
Должно быть, он видел эту вывеску сотни раз, не замечая её. Теперь она притягивала его внезапно и тёмно. Виктор перешёл дорогу на красный свет к чёрной вывеске, качавшейся на ветру:
Пять основательно потрескавшихся ступеней разделяло его и зелёную дверь этажом ниже. Он начал мерить шагами тротуар туда и обратно.
Это было безумием.
Ему не нужна была татуировка.
Но в том-то и дело…
Но что ему делать, когда он закатает рукава?
vii.
Пока огромные руки массировали скованность из его тела, Чик смотрел, полусосредоточенно, как Виктор делает отжимания на брусьях.
— Что он затевает, Клайд?
— Хрен его знает. Старина Вик — он такой.
— Слышу тебя. Порублю-ка вот тут, ладно, детка?
По плечам и верхней части спины пробежала вьюга рубящих ударов ладонью. Вьюги перемежались завихрениями акупунктурных большых пальцев. Рубящие удары придавали голосу Чика — высокому, сиплому — вибрато.
— Он набрал ещё почти два кило. И знаешь, какая у него талия? Семьдесят девять с половиной. Он растёт вверх и вниз одновременно. — Эй… Подожди, секунду… Вот он снова пошёл в стретч-рум. Давай посмотрим, что он там делает.
Они успели вовремя, чтобы увидеть любопытную картину. Виктор, держась за боковой поручень для баланса, выполнял серию боковых ударов ногой. Удары переходили от медленных к быстрым — с хлёсткими движениями бедра, что выглядело как идеальная техника: бедро внутрь, нога прямая, ступня развёрнута режущим краем. После двадцати повторов Виктор встряхнул ногой и начал левой.
— Ну дела, — сказал Клайд.
Чик сказал: — Не верю своим чёртовым глазам.
После ещё двадцати Виктор обернулся. Его разгорячённое тело блестело от грозы пота. — Хотите увидеть кое-что безумное?
Он сделал несколько быстрых шагов, а потом взлетел — в воздухе, как реактивный самолёт. Приземлился почти беззвучно, погасив удар предплечьями и ладонями.
Чик потянул ремешок повязки. — Раньше у меня был приличный зал.
viii.
Ле Муан смотрел, как Виктор закрывает дверь — на шестьсот долларов богаче. И на триста беднее. Ле Муан всё никак не мог понять. Виктор коллекционировал монеты годами. Но стоило ему переступить через порог — он превращался в беспомощного и жалкого простофилю. Казалось, он не имел ни малейшего понятия о монетах, которые приносил, — и не испытывал к ним никакого интереса.
Чем бы он ни торчал — Ле Муан желал ему удачи. Долго это не продлится. Ле Муан прикинул: колодец почти иссяк.
ix.
Виктор отступил на шаг, чтобы оглядеть сегодняшнюю добычу, разложенную на кровати. Было 18:30 воскресенья, а шопинг он начал в полдень. Чего только не было в этом мире — купи и владей!
Конечно, ему понадобится ещё одна прибавка — ещё одна работа — кредит!… Пять месяцев назад он застыл бы у ворот, скованный дюжиной мелочных, копеечных вопросов… Но «Азбука» освободила его…
Он разделся, бросив брюки в кучу и швырнув рубашку на кровать. Перед зеркалом репетировал позы. Охватив локоть выпрямленной руки, он мог напрячь грудные. Рука на бедре округляла плечо. Правильно держащаяся сигарета красиво напрягала бицепс.
Виктор демонстрировал с девятой по счёту — всё ещё на одну сигарету меньше лимита. Мышцы рябили, вздувались и выступали буграми.
По порыву он снял костюм с вешалки и подвесил перед собой, один палец зацеплен под крючком.
Моё лицо…
Твоё лицо…
Я не знаю как… не знаю почему… Не может быть, чтобы я тебя знал — но это как будто ты со мной… И ты всё это время наблюдал за мной… Смотрел моими глазами…
Как будто всю работу делаешь ты, а я всё ещё сдерживаюсь…
Виктор услышал звонок в дверь — смутно осознавая, что тот звонил уже не в первый раз. Он убрал костюм в шкаф и прошёл на цыпочках, голый, к двери.
x.
18:40. Джордж отвёл взгляд от двери — его пробила внезапная дрожь. С улицы он видел фигуру через щель в занавеске. Виктор был там, как и прежде, — или то, что когда-то было Виктором? Нет. Так или иначе, тот добрый мальчик исчез.
Его печаль, он полагал, была нормальной — пусть и эгоистичной.
Тридцать лет Уитмена не делали человека неуязвимым.
Но почему он ещё и боялся?
xi.
18:46. Виктор смотрел, как Джордж сворачивает налево у тротуара. Он почти окликнул его — когда начался пульсирующий удар. И не было никаких сомнений, что надо делать: лечь, расслабиться, сдаться… костюм накинут поверх голого тела, как летнее одеяло… расслабиться и закрыть глаза…
Он плыл — шаг за шагом — через долгие мили белой плитки… к белой кровати с белыми атласными простынями… каждый шаг — ещё одна вечность… пока следующий не принёс его к ней…
Он провёл пальцами по волосам, всё ещё скрывавшим её лицо и плечи. Коснулся её спины. Он знал эту кожу. Это был атлас — новый вид атласа. Её длинные алые ногти медленно скользили по внутренней стороне его бедра, пока пальцы не охватили его член.
Потом — её губы.
И Виктор услышал, как она шепчет: — Теперь… Теперь ты по-настоящему мой…
xii.
18:46. Гарри нырнул за руль и кивнул на пухленькую фигуру, переваливавшуюся прочь по Джарвис.
— Этот кексик ходил тук-тук-тук в дверь нашего дружка.
— Да ну.
— Не, смотри. Вон он теперь в окне. Пятый этаж, второе слева.
Дерек Коул вскинул брови. — Ишь ты. — Он впервые по-настоящему расслабился — с тех пор как они увидели двойника Жан-Поля на Янг-стрит в шесть. Близнецы — если не считать бутылочных стёкол в очках. Они проследили за ним домой на всякий случай. Теперь, зная правду, Коул хмыкнул — с облегчением.
— Мужика зовут Виктор Франкль, босс. Похоже, живёт здесь давно.
— Хорошо. — Взгляд Коула скользнул к зеркалу. — Завтра всё равно последи за ним. Узнай, где работает и сколько там.
— Принято. Просто обычный мужик.
— Угу. — Ещё один взгляд назад. — Есть ещё кое-что.
— Что?
— Я видел тот синий «Чарджер» за нами на Янг.
Гарри посмотрел в зеркало, надеясь, что Коул ошибается. — Чёрт, босс—
— Подойди, попроси огня и смотри в оба.
Несколько минут спустя амбал снова нырнул за руль. — Он просто ждёт свою тёлку.
— Уверен?
— Да. — Гарри тронул машину. — Здоровый, надо сказать. Но кто-то накормил придурка бутылкой.
xiii.
Мужик в «Чарджере» задержался ещё на десять минут. Он никуда не торопился. Впереди был один двойной матч. В своё хорошее время.
КНИГА ШЕСТАЯ
1
13 сентября. Прекрасный субботний вечер в «Эль Мокамбо». На сцене два саксофона взмывали над «Дaunчайлд Блюз Бэнд». Событие, которого так долго ждали, наконец наступило. Монстр появился из ниоткуда — в костюме от Блейка Тоби.
У Виктора навернулись слёзы. Он так много работал… так долго… Он вынул карточку из кармана и развернул её на стойке, где чернила расплылись от кольца бутылки и упавшей капли.
Он промокнул чернила салфеткой и положил карточку, аккуратно сложенную, обратно в нагрудный карман.
Ему хотелось домой и спать — и проснуться, побывав здесь и зная, что делать с руками и с глазами. Простейшие вещи были ему недоступны.
В третий раз Виктор уловил краем одной контактной линзы, что девушка справа смотрит в его сторону. В зеркале над стойкой он исподтишка изучил её лицо. Молодая азиатка с длинными прямыми волосами и серьгами-кольцами. Прежде, пока она не смотрела, он хорошо разглядел её фигуру. Поджарая и упругая, как бывает на дискотеках, — с двумя поразительными изгибами как минимум. На ней была ярко-красная футболка и полосатые дизайнерские джинсы. Милая такая — жёстковатой миловидностью. Девяносто девять мужчин из ста провалят мяч с такой женщиной — волны смеха с трибун будут накатывать и захлёстывать уши. И сегодня вечером Виктор не чувствовал себя в ударе.
Больше всего он ощущал жару. В одиннадцать бар был набит уже час, дым — как портовый туман. На лбу выступили бисеринки пота, а под пиджаком поло
Виктор снял пиджак и перекинул через спинку табурета. Резким движением локтей расправил плечи, широко распахнув грудь. Вот так. Уже прохладнее и свободнее.
Движения не пропали даром на Диско. Он почувствовал её взгляд — на плечах, на груди — и, когда закурил, — на руке.
Она сжала мышцу. — В какой же команде ты играешь, а?
Уверенность Виктора переключила передачу. На секунду — целую вечность — он завис в нейтральной. Потом вдруг мотор завёлся и замурлыкал в ночь.
— Я, детка. Я играю
Она обхватила его руку ладонями. — Знаю одну игру — вместе ещё лучше.
У кровати — два «Экс» и пара сигарет… Ивонн качается перед ним в голом виде… как Вивви при свечах…
— Позволь мне. — Она стянула брюки мимо колен, прикусив через трусы его головку.
— Да, — сказал он, — да, давай.
Вместо этого она встала и пересекла комнату — чёрные волосы ласкают её задницу, как дыня, брюки зацеплены на одном пальце. У кресла она сложила их медленно и аккуратно — улыбалась, пока он смотрел:
— Иду, — сказала она.
И вот, необъяснимо, пришли они — гарпии его истории: осознание, что он не занимался этим лет три — а до той ночи ещё два… воспоминание о последней любовнице, стонавшей, пока он всё портил:
— Ну же, Вик, потанцуем!
2:00 ночи. Она заправила футболку и застегнула свежеобтянутые джинсы. Встряхнула волосы. Надела браслеты. Потом похлопала его по колену сквозь одеяло.
— Всё в порядке. Не волнуйся.
Но он волновался. И сломался — пристыженный и исповедальный. — Я всегда так… всегда… Я всегда кончаю слишком рано…
Она сжала его руку. — У всех бывают такие ночи. Ты выпил лишнее.
— В следующий раз—
— Конечно. Эй, мне надо идти.
— В пятницу—
— Занята. Увидимся.
2
Воскресенье в Торонто — самый долгий и одинокий день в году. От книжных магазинов до табачных лавок город закрывается. Кроме таверн — где за обед мужчина может раствориться в небытии.
Это не было его намерением. Но к трём часам в «Бенни» Виктор уже не чувствовал боли. Он каким-то образом проплыл сквозь бурю нескольких часов назад. Внутри у него было солнечно — лёгкий бриз. Он откинулся и расслабился, давая бризу делать своё дело.
Впервые за много лет Виктор думал о Буффало: старая «Паркуэй Тавёрн» на Элмвуде… субботние прогулки по Делавэр-парку… художественные фестивали в Элленпауне…
Тогда всё было так просто. Жизнь состояла из аккуратных отсеков с умеренными амбициями, умеренно достигнутыми. Никаких кинематографических успехов, но и никаких драматических провалов. Если он часто был хорошим по умолчанию — это чего-то стоило: он никогда не был плохим намеренно. Виктор… Виктор Франкль… В этом не было ничего такого уж плохого, если разобраться…
В глубине мозга начинался тупой пульс. Пора было менять мысли, как больной с колостомой меняет пакеты. Но что-то внутри него взбунтовалось. Что бы ни случилось — его воспоминания принадлежали ему, и он будет помнить то, что ему нравится, когда ему, чёрт возьми, нравится: старые тапки… синий махровый халат…
О, боже!
…тихие вечера дома с Брамсом… горячий какао… и монеты…
Виктор ударил стаканом по столу — словно удар мог остановить боль.
— Всё в порядке, сэр?
Виктор кивнул и указал.
— Сейчас. — Через мгновение официант поставил свежий «Экс» и пакетик «Экседрина». — Расслабьтесь. Всё будет хорошо.
Он запил таблетки, не питая особых надежд. Но даже секундное облегчение дало бы время вспомнить… Что?…
Именно… Образ был размытым, но явно — коробка. Она была похоронена в ящике. Виктор с болью сосредоточился, пока почти не ощутил её и не снял крышку.
Письма матери хлынули через край. Годы и жизни назад, из другой страны, письма приходили каждую неделю: иногда — сентиментальные каракули её послепильзенского почерка, иногда — изысканно выписанные вспышки юмора, прозорливости и любви. Почти треть его жизни коробка оставалась нераскрытой. Теперь письма плыли сквозь боль, и Виктор читал: «Дорогой сын…»
Он кинул на зеркало хитрый пьяный взгляд. «Экседрины» всё ещё рикошетили от двенадцати бутылок «Экс». Два чёрных кофе не помогли. Но он всё ещё знал счёт. Было 19:30. Это была его квартира. Его. И то в зеркале — Виктор.
Он дважды постучал по виску — чтобы не было сомнений, что он понимает. Озарение. Лампочка. — Я всё ещё здесь.
Он покачнулся в гостиную и рылся в кассетах, когда его накрыло порывом. Это было очень странно… «Джефферсон Старшип», «Мен эт Уорк», «Полис», «Стили Дэн»… Куда делись старые плёнки, Гайдны и Моцарты?… На второй полке нашёл несколько там, где было несколько дюжин. Он поставил «Вариации на тему Генделя» Брамса. Потом с сознательной точностью прошёл к комоду, нижний ящик.
Виктор привалился к изголовью. Он закурил ещё одну — только одну — «Голуаз». И начал читать. Читал часами, пока слова не расплылись от усталости и коробка не упала на пол. Потом соскользнул по обложке, положив голову на подушку.
Он закрыл глаза — всего на мгновение.
Когда через десять часов он проснулся, то обнаружил, что одет в костюм.
3
За окном птицы. Рассвет. Утренний воздух ничего не помнил о прошедшей ночи. Осталось только свинцо в желудке.
Десять минут на гребном тренажёре дали хороший пот. Следом пять минут на колесе — потом он отпарил остатки вчерашних ядов вместе с костюмом в душе. Через пять минут ткань была восстановлена — и он чувствовал себя новым человеком.
Для духа каждое утро было утром после. Женщина накладывала новое лицо, вставая, тогда как мужчина сбривал старое. Смутно различая свои очертания в ещё запотевшем стекле, он снял одну длинную полосу пены, потом провёл вторую полосу вдоль края усов.
По мере того как его образ прояснялся — прояснялось и понимание того,
Итак, костюм принадлежал французу… Он, наверное, знал это всё время… И он вырос до физического двойника… Случайность?… Может быть, нет… Скорее это был второй шанс — другой, работавший через него… Совсем не как те идиотские вспышки, что у него бывали…
Теперь надо было сдаться… потому что это, это,
Слышу тебя…
Знаю…
Уходя, Виктор остановился у мусора. Поверх вчерашнего «Стар» он положил коробку с письмами матери и десяток старых кассет. Потом набрал коммутатор на работе.
По дороге была одна небольшая остановка.
Настроение в офисе было мрачным — почти траурным. Тишина напомнила Виктору о другом понедельнике, хотя он уже не помнил каком. Он повесил пиджак на оранжевую перегородку и окинул взглядом своё царство.
— Доброе утро, господа! — позвал он.
Клерки обернулись хором — три ряда унылых лиц.
Здесь было что-то ужасно не так.
— Эй, ребята, почему такие кислые? Ещё даже не день зарплаты.
Три ряда лиц повернулись.
Потрясение опустило его в кресло, где он раскачивался и крутился, гадая и теребя жилет. Это были просто клерки — мальчишки прямо со школьной скамьи… Но это же была мужская работа!… Под его рукавом новый бильярдный шар запустил цепочку вспышек: ярмарочные громилы и барные задиры… дальнобойщики… морские пехотинцы…
Шаги прозвучали внезапной тревогой.
Глаза Майка Принса были любопытными. Он швырнул «Сан» на стол Виктора — тот прокатился через шесть меморандумов и остановился. Принс повернулся на каблуках и ушёл.
Руки Виктора дрожали, когда он разворачивал газету. Когда он увидел её фотографию — начали трястись. История настигала его обрывками, как осколки гранаты:
Он почувствовал, как желудок поднимается. Он выбежал из офиса, думая, что, пожалуй, успеет. Если коридоры пусты. Если никто не встанет поперёк. Если он не споткнётся и не упадёт в обморок. Если кабинка окажется свободной. Если…
Он успел впритык. Прежде чем мир перевернулся вверх ногами и вывернулся наизнанку. Снова. Ещё раз. Пока в нём не осталось ни одного сухого позыва.
4
Двое клерков слегли больными. Виктор подменял их на телефонах — заодно вводя в курс дел новую «девушку»: подругу подруги жены Уайта, некую мисс Колби.
Впрочем, она почти не нуждалась во введении. Ей было чуть за тридцать, она была на несколько сантиметров ниже Виктора — и тяжелее его килограммов на пять. Двигалась она так же, как работала — с юмористической эффективностью, от одной точки к другой, с шоколадкой или двумя по дороге. Печатала 90 слов в минуту и могла стенографировать со скоростью звука. Личных звонков не делала. Не останавливалась, чтобы накрасить ногти или поправить чулки. Не пила ни кофе, ни чая — и, как узнал Виктор, не подавала их.
— Вы шутите.
— Нисколько.
— Но все девушки—
— Не я.
— Вы моя секретарь.
— Не ваша прислуга.
—
—
Виктор запалил «Голуаз» и выдул струю прямо в сторону мисс Колби — та достала из сумочки маленький вентилятор. Поставила на стол. И щелчком —
Вторники — это был действительно мрак!
20:00. Всё ещё вторник. Было время — не так давно — когда чашка какао и свежий номер
Он был на середине меморандума, когда телефон зазвонил.
— Алло?
Тишина — почти… Дыхание…
Виктор подался вперёд. — Кто это?
Он пропустил ответ — был уверен — и всё же сердце забилось быстрее. — Что?
Голос был сильнее на этот раз, ясный, но как-то искажённый. — Я говорю: Вивви там?
Виктор положил трубку.
Звонки начались снова — прежде чем он успел покинуть комнату. Продолжались всё время душа и большую часть бритья, остановившись только когда он вырвал шнур из гнезда.
Теперь его движения были целенаправленными. Он надел красные трусы
В правый карман — свежая пачка «Голуаз»; в левый — для удачи — кассета с «Азбукой».
Виктор окинул зал холодным взглядом, оценивая взгляды, которые получал в ответ. Блондинка у стойки — перспективная. Брюнетка — верняк. Он почувствовал тихий гул — прямую передачу с кассеты в мозг.
Взгляд остановился в трёх табуретах от правого конца стойки. Он даже не видел её лица. Но вид сзади был потрясающим: иссиня-чёрные волосы, уходящие ниже золотого ремня на синих джинсах… попка, закрутившая его усы в лёгкую ухмылку… Он решил, что она, наверное, китаянка — и молоденькая…
Он увидел, как она шарит в поисках огня, и пересёк зал широкими уверенными шагами — «Зиппо» уже в руке. Подойдя, слегка наклонился и пробормотал: — Простите, мне нужна ваша помощь.
Девушка посмотрела через плечо, потом повернулась. Колени согнуты на табурете, левая рука лежит на внутренней стороне бедра — в волоске от ночного назначения.
— Вы не похожи на человека, которому нужна помощь.
— Боюсь, всё же нужна. Я обещал сбрить усы, если вы не позволите угостить вас напитком.
— И, понимаете ли, без них я — извращенец.
— Ооооооооо!
В такси она пробормотала: — Господи, что у тебя там внизу? — И снова сжала это через ткань. В ушах у него загремело, когда она снова припечатала к нему губы. И — «Ддддаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа» — только это и вырвалось из него, прежде чем её язык начал работу.
Она выхватила ещё один «Клинекс», промокая сперму с губ — второй раз за ночь. — Всё нормально, — сказала она.
— Конечно. — Он лёг на спину и наблюдал, как она одевается. Холодная, методичная. Она бывала здесь раньше — на вершине возбуждения, неожиданный обрыв. Никаких быстрых резких движений, выдающих разочарование. Просто женщина, одевающаяся после синего вторничного вечера.
Она двинулась к выходу, потом остановилась и обернулась, встретив его взгляд. — Знаешь, может, тебе и правда стоит сбрить его.
Он кивнул.
Она ушла.
За пять минут до утреннего будильника телефон снова начал звонить.
— Где Вивви? — произнёс голос.
5
Виктор стоял за своим креслом и тщательно закатывал рукава. Бицепсы напрягались под тканью, ноги казались толстыми и мощными. Мисс Колби таращилась на бильярдный шар, пока двое клерков стояли у её стола, дожидаясь разрешения войти.
Виктор щёлкал крышкой «Зиппо» — вверх-вниз, вверх-вниз. Встретился взглядом с мисс Колби.
— Не сходили бы вы ангелом за кофе?
— Я же сказала, что этим не занимаюсь.
— Не для меня — для себя.
— Нет, спасибо. — Жирная шлюха реально улыбалась!
Виктор говорил так тихо, как умел, правой рукой держась за спинку кресла. — Тогда, может быть, вы не могли бы просто выйти погулять? Прогуляться. Нужна монетка? — Он стукнул «Зиппо» о стол.
Последние следы её улыбки растворились в угрожающем взгляде. Она держала его, пока не поднялась. Обернувшись, она склонила голову. — Вы услышите от моего адвоката.
— Сэр?
— Виктор?
Двое клерков — Принс и Галинский — всё ещё стояли у её стола. Виктор подозвал их.
Вплотную к вращающемуся креслу, он сжал кожаный верх. Татуировка вздулась и заиграла. — Спрошу один раз. Только один. И, клянусь богом, хочу правды.
— Виктор, — запротестовал Принс, — я был болен, правда был.
Галинский заныл: — Клянусь богом — позвони моей чёртовой маме, мужик!
Виктор навис над спинкой кресла. Движение округлило плечи, широко распахнув грудь. — С этим разберёмся позже. Сейчас я хочу знать, кто звонил мне вчера ночью.
Их потрясённые лица говорили ему, что он никогда этого не забудет.
Когда они ушли, он рухнул в кресло — свежий манифест перед ним, на «С.С. Хантингдон». Воняло дешёвой офисной бумагой и голубыми духами мимеографа. Вокруг — другие трофеи его маленького царства: внутренние меморандумы, глянцевая стопка прямой рассылки, входящий лоток, заполненный до нижнего края вечно пустого исходящего…
Виктор повернулся в кресле. «С.С. что-то-там» втягивалась в гавань с величественным гудком. Ничто так не давало перспективы, как высота. Пароход — на расстоянии вытянутой руки, грузовик «Мак» — с ноготь. И сердце было большим, как небо.
Да… И в Монреале были портовые бары, где всё начинало кипеть в полдень… Музыкальный автомат уже гремел, воздух густой от смеха и дыма… Сыграешь немного в пул, уладишь кое-какие дела, угостишь какой-нибудь
—
Когда Виктор обернулся, она была там. Поблагодарила за предупреждение. Улыбалась — чёрт её дери, улыбалась!
— Как давно вы здесь стоите?
— Мистер Уайт пытался вам дозвониться. Он хотел бы вас видеть. Сейчас?
Двадцать минут спустя. Виктор закрыл дверь кабинета Уайта на выходе и прошаркал обратно через Исполнительный ряд. У двери в Reception он обернулся. Мужской туалет был прямо по коридору. Сразу за пьяным логовом Шейлы. Он вошёл, уже сожалея, что не воспользовался чёрным ходом.
—
Виктор кивнул, попятившись. Никто не покидал Reception, не заплатив пошлину: не выслушав все последние сплетни и не оставив ей новенькую жабу.
Но на этот раз всё было иначе. Она игриво помахала розовым конвертом. —
Он выхватил конверт. — Что это?
— Ну, я не знаю.
— Кто принёс?
— Виктор, чего ты—
— КТО!
— Какой-то парень — маленький парень!
Он закрыл за собой дверь — с огромной жабой, мокрой и бородавчатой, сидящей у него на языке. В коридоре он оторвал карточку. Записка гласила просто: «Скоро увидимся» — подписано, без сомнения, «В.»
— О, Вивви, — воскликнул Виктор. И побежал избавляться от жабы.
Это шутка.
Это не шутка.
Это по-детски.
Это больно.
Это больно и по-детски.
Это больно и, может быть, хуже.
Виктор шёл яростным шагом — курил и размахивал руками — и думал. К часу, когда он повернул назад, он прицелился в половину правды. Он вспомнил, как непринуждённо Вивви использовала его, чтобы избавиться от Вэнса. Что если она регулярно использовала его против каждого мужчины, которого бросала?
Торонто — город с тремя миллионами жителей. По меньшей мере половина — мужчины. Из них, пожалуй, двадцать процентов — потенциальные кандидаты. Условия у Вивви всегда были либеральными — при наличии у её мужчин денег. Виктор осматривал тротуар на несколько кварталов — пока фигуры не уменьшились до телевизионного размера.
Каждый десятый из прохожих… Рост: неизвестен… Лицо: неизвестно… Возможности: неизвестно, неизвестно!… Единственная известная возможность — депортирован несколько месяцев назад…
Паранойя, заключил он, была недостаточной реакцией. Тем не менее на каждое сердцебиение он ощущал ещё одно — тёмное, злое биение беспомощности.
К Веллингтону раздвоенная дробь расшатала нервы до края. То, что произошло дальше, опрокинуло его за этот край. И меньше минуты было больше чем достаточно.
Виктор только начинал переходить дорогу, когда «Кадди» прыгнул на красный направо. Удар перегнул его через капот. Водитель ударил по тормозам и нажал аварийный, начав выбираться из двери. Взгляд в глазах Виктора заставил его снова заблокировать её. Между взглядом и тем, что последовало, не было вообще никакой паузы.
Удар правой ногой с прямым подъёмом вышиб левую фару. Потом молотящим ударом Виктор вогнул переднюю часть капота. Он обошёл вокруг со стороны водителя и вывел из строя крыло, прежде чем сорвать зеркало. Пока крушил — орал: — Выходи и возьми меня! Хочешь меня? Выходи!
«Кадди» был в двух кварталах от него, прежде чем он взял себя в руки.
Слишком близко… Это было слишком близко…
— Мне нужна помощь, — прошептал он.
6
— Вик, я делаю это при торжественном условии, что когда-нибудь ты мне расскажешь, что всё это значит.
Чик потащил один конец тренажёра для ног в центр стретч-рума. Виктор развернул свой конец и точно скорректировал угол. Отступил, оценил расстояние от тренажёра до стены. Потом сдвинул его на пару шагов вперёд. Так, пожалуй, правильно.
— Вик, говорю тебе, в один прекрасный день ты свернёшь себе шею.
— Ни за что. Я знаю, что делаю, Чик. Доверься мне.
— Угу…
Идея пришла из ниоткуда — на работе. И к середине дня логистика захватила его целиком: Как падать с большой высоты? Как набрать высоту? Для разбега, думал он, стретч-рум должен быть достаточно длинным. Примерно на середине он воспользуется стойкой — запрыгнуть и оттолкнуться. Но именно отсюда начнётся настоящее веселье. Делать ли падение вперёд и приземляться на ладони — или перевернуться и упасть на спину? Положение рук? Ног? Расчёты придётся делать со скоростью полёта.
Даже сейчас воображение подводило его. Всё расплывалось по краям — кроме этой странной слепой уверенности, пришедшей, как и идея, ниоткуда.
Виктор присел дважды и встряхнул ноги у коленей. Широкими кругами взмахнул руками, покрутил шеей, бёдрами. Ещё дважды присел в глубоком приседании — и почувствовал готовность. Несколько раз подпрыгнул — всё тело свободно, набирая высоту от пружинящих пальцев ног.
— Аааа, Вихhhhhhhc, — простонал Чик.
Поздно. С мощным разгоном он уже летел. Правой. Левой. Правой. Левой. Правой. Прыжок — вверх! вверх! — и с левой — отталкивающий прыжок от тренажёра.
Он услышал, как Чик называет его имя. И на одну секунду время, казалось, замедлилось. Было время подправить и скорректировать. Время сообразить, какое приземление лучше. Время, ещё, изменить курс. Но потом времени не было вообще. Была только стена, стремительно надвигавшаяся, — стена и осознание, что он врежется в неё головой.
Он резко подобрал шею. Тело щёлкнуло в кувырок — ноги перебросило вперёд и наружу, руки метались, ища позицию. Нет времени думать. Нет времени корректировать. Он приземлился —
Чик взвыл: — Мою чёртову стену!
— Я могу… Чик, я знаю, что могу…
21:15. Свежая «Голуаз» дымит в пепельнице, недопитый «Экс» рядом. Виктор дремлет на «Имс» (кресло-качалка) — с ноющей спиной. Ему снился странный сон. Белая комната была пуста. Через всю комнату лёгкая занавеска шевелилась в тихом ветерке. Из-за занавески тени лиц заглядывали — точно смотрели на него. Ему хотелось рвануть занавески, но он был слишком устал двигаться или думать. Это был самый одинокий сон в мире. При всём том — не плохой. Была прохлада и тишина и успокаивающий звон колоколов… гудящих… звонящих… бьющих…
Он выхватил трубку — слюна застряла в горле.
— Где Вивви? — произнёс приглушённый голос.
— Ты чёртов сукин сын.
— Она там?
— Буду менять номер.
Голос хохотнул. Теперь он был ясным. — Скоро увидимся, мейт.
И потом линия замёрзла.
23:00. Не в силах спать, он пришёл в таверну «Ред Лайон». Старый паб был на самом деле особняком — с верандой на три столика и пивным садом с двумя дюжинами столов, в большинстве ночей набитых студентами.
Пивной сад внизу возвращал забытые воспоминания, которые он предпочёл бы забыть навсегда. Но дул прохладный ветерок. И, одетый в старые джинсы и толстовку, он чувствовал себя достаточно расслабленным.
Сегодня ночью он оставит телефон снятым; завтра линия будет чистой. Конец игры.
Виктор поставил ноги на соседний стул и закурил последнюю «Голуаз» из второй пачки. Только одна вещь его беспокоила, впрочем… одна вещь в том звонке…
Белокурая официантка поставила «Экс» — тепло ему улыбнувшись.
— Сдачу себе, — сказал он.
— Спасибо, лав.
Виктор встретил её взгляд, прикованный. — Что вы только что сказали?
— Ну, я просто сказала «Спасибо, лав». Прошу прощения за это. Моё канадское произношение—
Но Виктор уже спускался по ступенькам — «Экс» в основном у него на коленях. «Битлы» были правы. «Лав» — это всё, что было ему нужно, чтобы запустить эхо двух других маленьких слов. Тот, кто звонил, прежде говорил «мейт» — но на этот раз произнёс это как «майт».
Значит, всё-таки он… Вэнс вернулся…
7
Три портных отказали ему: двое — из принципа, один — из уважения к костюму от Блейка Тоби. Четвёртый согласился: пятьдесят долларов, три дня. Виктор сказал: в полдень в пятницу. Китаец отказал. Виктор сказал, что заплатит восемьдесят.
—
Виктор примерил пиджак в подсобке. Застегнул пуговицы. Никакого выступа. Сел. Никаких помех. Встал перед зеркалом и расстегнул пуговицы. Встряхнул кисть и плечо. Помедлил. Потом двинулся стремительно, точно — выхватив нож из ножен, которые портной вшил в пиджак. Кожа была наклонена под подкладкой, под нагрудным карманом; строчка была невидимой. В ножнах нож легко доставался — и был совершенно незаметен. Китаец сделал хорошую работу.
И знал об этом. Он стоял у дешёвой цветастой занавески, хитрая улыбка расползалась по золотым зубам.
—
Виктор задавал тот же вопрос в «Геркулес Саплайс». Продавец ответил с подмигиванием. Врачи называли его «для вскрытия трупов», но партизаны тоже его любили. С лезвием двадцать сантиметров и рукоятью десять — нож был быстрым и бесшумным.
Виктор сказал китайцу: — Это докторский нож.
— А, значит, вы
Он разгладил пиджак поверх ножа. — Нет, я им пользуюсь на моём докторе, если он берёт лишнее.
Портной пересчитал стоимость. — Только
Виктор оставил ему за компанию свой пиджак
В этот момент он чувствовал готовность к чему угодно.
При небольшой — самой небольшой — удаче…
Пятница миновала… Суббота… Воскресенье… День за днём ощущение росло: то, что должно было случиться, должно случиться сегодня, сегодня или уж точно завтра. Он слышал, как прибой плещется у берега, и рёв волн сразу за ним. Одну секунду — ничего; в следующую, когда он обернётся…
Но всё равно ничего не происходило.
Тишина давила на Виктора, и его осторожность принимала изобретательные формы. От долгого уикендного дозора — с ножом в руке у окна — он перешёл к лабиринту проверок и перепроверок по мере того, как шла неделя. Шёл быстро, озираясь по сторонам, голова моталась влево-вправо, как у невротического голубя. Когда позади ускорялись шаги — он оборачивался резко, рука на рукояти. Он изобрёл особое ночное шарканье: с параноидальным поворотом через каждые девять-десять шагов — замаскированным под поиск автобуса. Дома ходил по лестницам, избегая рисков лифта. Рассчитывал время передвижений на работе, чтобы не оставаться одному в коридорах. Менял туалеты как попало — то этажом выше, то ниже… сидел на обеде, спиной к стене… подумывал о завещании…
День за днём меры предосторожности становились всё отчаяннее и нелепее; нелепее и омерзительнее; иногда — всё это сразу. И Виктор не мог сказать, что беспокоило его больше — исчезновение льва или крысиная жизнь в укрытии.
А что если — просто что если — ради аргументации… 16-, 17-, 1880…
Нет, подождите… Просто предположим… Скажем, было — ну, знаете, — проклятие…
Но та девушка в Монреале…
Правда?
Наглость какая!
День за днём прибой плескался о берег. Пока в пятницу он не обернулся — и волна ударила, как гигантская стена. На его столе стояли дюжина роз и напечатанная записка: «В любой день. В любую ночь».
Подписано — без сомнения — «В.»
Но в пятницу вечером ничего не произошло.
Ни после работы…
Ни после зала…
Ни во время десятичасового шарканья в «Ред Лайон»… прокладывая путь сквозь пьяниц и шлюх в волшебном костюме от Блейка Тоби… сила бурлила в нём… уверенность, что на этот раз…
Ни в полночь по дороге домой — слова блондинки звенели в ушах (
Ни после ухода китайской проститутки — самых быстрых пятидесяти долларов за ночь в одной руке… в левой — она промокала семя с губ…
Ничего не случилось в субботнее утро в «Ле Селект Бистро»…
Но что-то явно вот-вот должно было. Потому что вернувшись в полдень, он нашёл под дверью записку. В ней значилось: «Ше Муа (Домой). Полночь. Приди один, любимый, пожалуйста».
Виктор мрачно кивнул. Хорошо…
Теперь надо было действовать.
8
Была суббота вечером в «Ше», почти полночь, и провал сегодняшнего контакта означал провести воскресенье в одиночестве. Напитки посылались от столика к столику, взглядами обменивались, бокалы поднимались.
Виктор стоял спиной к стойке, ноги прочно расставлены. Он почти не шевелился, чтобы поднести бокал к губам, но глаза его двигались. Время от времени они задумчиво останавливались на одном из столиков перед ним. И он в свою очередь оказывался объектом блуждающего взгляда.
Полночь миновала… 12:30… 1:00… Связи ночи установлены, толпа начала редеть. Виктор заказал ещё «Экс» — его собственная связь где-то ждала во тьме.
1:15… Спокойно…
Последний заказ… Завсегдатаи допивали свои последние шансы, бутылки выхватывали официанты, выпроваживая их за дверь.
В 1:50, когда он закрывал «Ше», Хейден-стрит была тихой и тёмной — узкая улица с односторонним движением, спешившая никуда. Виктор мерил шагами перед баром, останавливаясь, чтобы прикурить «Голуаз» под единственным работающим уличным фонарём.
Виктор отступил от фонаря.
Справа была парковка, мимо которой он проходил по дороге сюда. Примерно двадцать семь на сорок пять метров и тёмная, как гробница. Два фонаря справлялись с работой четырёх — и второй уже угасал. В ряд стояли три машины, принадлежавшие официантам: «Фольксваген», фургон и разбитый белый «Катлас».
Всё могло быть… Теней, бог знает, хватало, но—
— он был уверен: там ничего нет.
Внезапно его пробрал холод. И — в другое время Виктор, возможно, хихикнул бы — это было так нелепо — у него на затылке встала дыбом шерсть.
Он обернулся — к другой парковке, тянувшейся через улицу до Чарлз. Море тьмы под охраной своего собственного флота теневых фигур: громадные фонарные столбы — все погашены… ряд машин-помесячников, выстроившихся вдоль штакетника… заблудши, не успевшие уехать до того, как подняли цепи…
Виктор решил, что никогда не видел такого тёмного и мрачного места. Как будто в подтверждение, далеко через всю парковку пара фар мигнула. Включилась, потом выключилась — сериями по два.
Дерзость поразила его. Он шагнул через улицу.
Виктор подошёл к цепи. Он по-настоящему и не планировал, но с той секунды, как обернулся — или был повёрнут, — он с трудом помнил план… если таковой когда-либо был…
Впрочем—
— он не Бушет… Вот что надо помнить…
Ещё один долгий гудок клаксона.
И совершенно блестящая вспышка: план настолько безумный, настолько дерзкий… Но Виктор теперь был далеко не один. Он и присутствие внутри него были едины. И сила была вся — гром и свет. Он мог по-настоящему покончить с этим… и выжить, чтобы иметь всё…
На самый верх…
Два мика.
Кашель.
Рычание.
Рёв.
Клаксон.
— Иди ты. — Виктор перешагнул через цепь. Остановился лишь один раз — чтобы подобрать угловатый камень размером с ладонь.
Он держал курс ровно, по центру — несколько метров пространства между ним и помесячниками и громадными фонарными столбами, плевавшими тенями, а не светом.
Тыл «Брасс Рейл» точно отмечал середину пути. И точку невозврата. Потому что его следующий шаг задел невидимую растяжку, закреплённую для атаки.
Сначала пришёл свет — потом дальний. Он почти слышал их — визжащих, требующих клаксон. Тот ответил: дьявол в клетке, рычащий «Вперёд!» А потом шины — взвизгнув — тысячи диких зубов, спущенных на пир гравия.
На мгновение Виктор замер. Достаточно долго для раздробленной вспышки: ещё было время бежать… за ту машину… за тот столб… Две тонны орущего металла в огне действительно неслись на него, и кто засмеётся, если он—
Виктор проглотил слюну и панику. Он мог иметь всё, всё — если только был сейчас достаточно силён и отказывался бежать…
— Давай!
И он начал бежать — впервые в жизни прямо вперёд. Это было абсолютным безумием, конечно: никакой возможности рассчитать скорость или расстояние до машины. Только инстинкты могли—
— Спаси меня!
Последние шесть шагов он спринтовал. Прыгая, он был уверен, что с хронометражем плохо — на шаг раньше, на шаг позже, ровно столько, чтобы всему положить конец. Как вышло — хронометраж был идеальным. Он приземлился левой ногой на капот — и, с броском камня в лобовое стекло, отпружинил от крыши.
Когда прыгал — слышал визг; когда летел — скрип; когда приземлялся, скользя, — звуки, сопровождавшие столкновение: мнущийся металл, бьющееся стекло и крик, какого он ещё не слышал.
Виктор рванул на колени. Смотреть не было нужды — он знал. Сквозь разорванные пятна костюма сочился красный огонь. Его ладони были жестоко содраны. Шея — в лучшем случае будет болеть несколько дней. Но хуже всего была тошнота. Казалось, его сейчас вырвет чем-то немыслимо мерзким.
Он встал на ноги. Немного пошатнулся. Задохнулся. Врезавшись в фонарный столб передом, «Чарджер» был так же неподвижен, как любая тень на парковке.
Виктор крепко взял рукоятку и поковылял к обломкам. С десяти метров он различил ссутуленную фигуру британца. С пяти — голова запрокинута жутко, будто сломана шея. С трёх — непристойная ухмылка и левый глаз, наблюдающий за ним.
— Слушай, Вик, помоги, — сказал монстр. — Мы, кажется, — чёртовски застряли. — Переднее сиденье заклинило, прижав его к рулю, — скрюченного, как куклу.
—
— Думаю, у меня рука сломана, Вик. Не могу двинуться.
—
— Что-что, мейт? Ты говоришь по-французски? Я всегда восхищался французами.
Рту Виктор не уделял никакого внимания — просто болтающаяся пара губ. Страх,
— Давай, парень. Легко. Я никогда не хотел тебя обидеть.
Глаз говорил:
Виктор сжал рукоять, пока пальцы не стали её частью. Он выдвинул лезвие на сантиметр, на два из ножен, на три — прекрасно понимая, на четыре, что никогда на это не способен, на пять…
— Осторожно теперь, мейт. Они сейчас будут.
Глаз повторял:
Четыре сантиметра, пять — даже если он никогда…
— Кто-то смотрит. Точно, мейт. Вон там — в одном из окон.
Глаз говорил:
И тут глаз подмигнул — или, казалось, подмигнул.
И это было последнее, что он сделал.
Потому что Виктор уже извлёк лезвие — думая при этом:
— Мы убийцы!
И вонзил нож по самую рукоять в глаз.
9
Входная дверь была заперта на два замка и на цепочку, под ручку подпёрт стул. Ванная тоже была на засове.
Виктор сидел — голый и дрожащий — на новом дубовом сиденье, локти сложены на коленях. Он не шевелился несколько часов. Казалось, его снова вырвет. Но сначала надо было разобраться с этим.
Никто его не видел — он был уверен… Несколько пьяниц на Парламент-стрит, несколько занятых шлюх… Правда, он задержался в баре допоздна… Ну и что?… Если они вообще опознают британца, то никогда не свяжут его с Вивви… А если свяжут — никогда не выйдут на Виктора…
Виктор издал тихий звук, съёжившись от вспышки: все когда-либо виденные им полицейские сериалы свернулись в один — с копами, техниками, репортёрами, людьми, которых он едва знал, людьми, которых никогда не встречал, — связанными в цепь, неотвратимо ползущую. И обматывающуюся вокруг его шеи.
— Я даже не думал! — завыл он. Просто схватил нож… Просто сделал это… Просто почувствовал, как глаза стекленеют… костяшки хрустят вокруг рукояти… Просто почувствовал ненависть и сделал это… слова всё ещё гремят в ушах:
— Заткнись! Заткнись!
Виктор прижал пальцы к вискам, сдерживая пульс. Идиотская полумысль смутно мерцала сквозь грохот — он не хотел её упустить. Он прижимал пальцы, сосредотачивался, тянулся. Мерцание медленно разгорелось.
Костюм всё это время спасал его — именно для этого… Теперь превращение…
Теперь…
Теперь настоящий удар начался: хор кувалд, бьющих в такт, — сносят стены.
Виктор рухнул на колени, потом на локти — слёзы жгли щёки. — Ну же, ну же, — плакал он.
— Что значит 1880!
Следующий удар, пожалуй, поверг бы его, но Виктор полностью сосредоточился на том, чтобы встать на колени… только на колени… потому что это было необходимо… чтобы действовать решительно… пока он не передумал…
Необходимо!… Необходимо!… Виктор схватил дверную ручку обеими руками для опоры… Необходимо!… Это было—
— необходимо!… чтобы видеть путь сквозь удары… за дверь… через коридор… в спальню…
где он это сделает… по-настоящему сделает… прежде чем костюм сделает его…
Виктор поставил чемодан на кровать. Рядом с чемоданом он положил стопку книг в твёрдых обложках о коллекционировании и пару серебряных подсвечников. Укладываться было не так трудно, в конце концов. Когда он увидел, какой настоящий ущерб был нанесён костюму, он почувствовал почти облегчение. Удар затихал. Пульс растворялся. Не было нужды сопротивляться. Он расслабился. Закурил «Голуаз» и изучал костюм: явно — не подлежит ремонту. Его гибель выходила за рамки зияющих дыр на локтях и коленях. Тысяча мелких порезов и ссадин простиралась от лацканов до манжет. Выжил только жилет.
Виктор сложил брюки — точнее, чем когда-либо — и уложил в чемодан. Потом пиджак — точно. Точно. Он сложил жилет с такой же точностью и положил поверх пиджака. Потом отступил, чтобы осмотреть свою работу. Возможно, даже сказать несколько слов.
О нет, только не это… Хватит… Эта дрянь уйдёт сегодня утром… Прямо сейчас…
Он двигался решительно. Вокруг костюма уложил книги. Сверху положил подсвечники. Закрыл крышку, потом обернулся за ключом.
Ни за что.
Иди ты.
Виктор услышал двойной щелчок. Когда обернулся — увидел, что крышка сама по себе раскрылась. Внутри всё было в порядке — ещё и места было с запасом сверху, всё сложено точно.
Жаль всё же насчёт жилета… Ни малейшего повреждения…
В жилете он всегда хорошо смотрелся…
Виктор сдвинул подсвечники. Развернул жилет так же точно, как сложил его несколько минут назад. Поднял перед собой и улыбнулся.
И тут у него родилась идея.
6:30. Бодрое сентябрьское утро. Виктор в длинном синем пальто, серой клетчатой кепке в университетском стиле и перчатках, скрывавших сырые забинтованные руки. В квартале позади —
Колени Виктора задрожали, когда он проходил мимо —
Но что тут было видеть? Опрятно одетый добропорядочный гражданин… на рассвете… на сомнительной улице… с потрёпанным чемоданом… Думай!… Едешь на автовокзал… в поездку…
О, господи, ты смотришь прямо сквозь меня… Всё написано на моём лице… всё, что я есть, всё, что я сделал…
Было немыслимо, что глаза за этими очками прямо сейчас не читали его мысли. Ему хотелось опустить взгляд — но он не мог. Они были сцеплены, и он был бессилен. Мысли понеслись неудержимо.
— Доброе утро! — окликнул офицер. Губы Виктора беззвучно повторяли слова, пока всадник улыбнулся и процокал прочь.
В 7:45, на полпути к Островам, Виктор выбросил чемодан за борт. Падение было чистым. Чемодан затонул в секунду. И никто ничего не заметил.
Теперь оставалось одно: отныне ему придётся быть осторожным. Осторожнее, чем когда-либо прежде. Ему понадобится вся сила, какую он сможет собрать, и вся удача, какую удастся поймать.
КНИГА СЕДЬМАЯ
1
—
Кассета раскручивалась: «Жуаль за шесть лёгких уроков». Виктор сидел у окна и наблюдал, как листья кружатся и вьются снаружи. Учебник лежал закрытым на коленях. Пока попугайничал — сжимал эспандер, зажатый между бёдер.
Я есть… Я и вправду есть… тот же…
Он сидел на краю шезлонга, внимание уплывало к постерам на стене:
Если бы только ему удалось—
Только удалось—
Держись!
Сентябрь уже прошёл, и первые недели октября. Убийство откатилось с первой полосы «Сан» до случайной заметки на шестой странице. И с каждым днём шансы улучшались.
Это просто—
Никто точно не знал, как Они работают… С самого начала он представлял себе, как они забрасывают огромные сети, возвращавшиеся полными фактов и улик, терпеливо рассортированных клерками-рыбаками по аккуратным стопкам, потом переправленным в центральный компьютер, который прочёсывал всё это в поисках главного улова: Виктор Франкль — с крючком, пробитым сквозь губы…
Если ты проскользнул сквозь сеть их логики — тебя насадят на какую-нибудь нелепую случайность. Однажды тебя остановят за переход на красный свет, и через некий таинственно сложный процесс будет сделана первая маленькая связь…
О, было сотни — тысячи! — способов, которыми его могли поймать… поймать в ловушку… заставить хитростью признаться…
Если он не будет осторожен на работе…
Если не будет осторожен на улице…
Если не будет очень осторожен… чтобы не казаться осторожным…
Кто угодно мог задуматься… кто угодно… где угодно…
Нужен был полный контроль — не только над тем, что он делал, но и над тем, что думал… Тёмные мысли, казалось, приходили ниоткуда: странные, опасные, вышедшие из—
Под контроль…
Это нервы и ничего больше… непрерывное напряжение от того, что ты выглядишь расслабленным…
Виктор сидел на краю шезлонга, смотрел в окно и сжимал эспандер — снова и снова.
—
В квартале к северу на Джарвис «Ред Лайон» уже шумел. Сквозь машины и деревья и вьющиеся листья Виктор различал «сад». Студенты были внутри этим вечером — и Мисс Добродетель была там вместе с ними.
— Иди ты.
Виктор сжал со всей силы.
Ещё десять недель… всего десять… Держись… Торопись, 1981-й…
Субботнее утро.
—
— Пока нет. — Виктор проводил взглядом уходящего парня. Он был не последним из достоинств «Ле Селект Бистро». Кофе был восхитительным. Атмосфера — истинно монреальской: барные скатерти в клетку, папоротники, свечи и тихий джаз из потолочных динамиков. А Том всегда был готов слушать слабый жуаль Виктора. Квебекцы были такими — особенно мужчины…
Не «привет, как дела», а
Он правда был красивейшим парнем…
Виктор открыл чёрный кожаный блокнот и снял колпачок с ручки. Вытряхнул «Голуаз» из пачки и, постукивая ручкой по столу, поджёг сигарету «Зиппо». Поразмыслил долгую секунду, потом написал утреннюю первую запись кодом.
Он решил, что это достаточно зашифровано. Если Они каким-то образом найдут журнал — зубы сломают прежде, чем взломают код. Они были хороши — но настолько хороши?
Виктор откинулся в кресле — слова отзеркалились в образ, дёрнувшийся и ожививший:
Виктору было десять лет — в летнем лагере. У него развилась почечная инфекция, и он не мог контролировать свой мочевой пузырь.
Уборная была далеко от корпуса, путь плохо освещён. Боясь темноты, он на цыпочках пробирался к кровати вожатого несколько раз за ночь.
Однажды ночью вожатый схватил его за воротник: — Разбудишь ещё раз — ты мёртв.
На следующую ночь, когда он проснулся, Виктор вспомнил угрозу. Он крепко скрестил ноги, правую руку зажав между бёдер, и проспал в этой позе. Утром проснулся в луже мочи.
Проблема продолжалась годами. Родители прибегали к многочисленным средствам — одни менее неэффективные, чем другие.
Они будили его через равные промежутки, чтобы сломать шаблон. Это работало, пока он не оставался один и сны снова не забирали его.
К его члену прикрепляли зажим. И пока он спал — ему снились зубы и его собственная кастрация.
Простыню клали между двумя сетками, а сверху — ещё одну, на которой должен был спать маленький Виктор. Провод шёл от сеток к зуммеру размером с большой термос. Сигнализация срабатывала, когда влага соединяла сетки сквозь простыню. Вскоре устройство стало давать сбои от износа. Нити провода одной сетки касались другой. Даже пот Виктора приводил зуммер в действие.
Однажды ночью тот разбудил его несколько раз — и от усталости он выключил кнопку. Впервые за месяцы он проспал глубоко: расслабляющий и чудесный сон, полный тихих плавающих грёз и самых тёплых чувств.
Внезапно ничего не было ни плавающим, ни тёплым. Он был голым, а отец проклинал его в ад — пощёчинами, хлопавшими, как выстрелы.
Брат Виктора наблюдал с заднего плана.
— Папа, — сказал он, — от комнаты начинает вонять.
Да… Да… Вот они… Они возвращались к нему: воспоминания, закрытые в тот день, когда он запер за собой тот мир… Болезненные, да, но наконец дома… воспоминания, как дети…
Субботняя полночь.
«Бемельманс» на Блур. У него было хорошее место у стойки — нога закинута на боковину деревянно-кожаного табурета. Над головой люстра звенела при каждом новом госте. Он стоял на изгибе стойки — синий пиджак переброшен через плечо — и делал долгий глоток «Экс».
Между стойкой и дверью объект его немедленного интереса сидела на чёрном кожаном диване-лавсите. Потягивала напиток цвета сливок с дольками фруктов по краю. У неё был цветок в волосах — волосах таких же длинных и чёрных, как у Вивви, но взбитых в огненную гриву. Для китаянки девушка была полногрудой, и платье открывало хороший отрезок многообещающего бедра. Платье, впрочем — вот что сделало своё дело: оно не могло быть белее, и контраст с её золотистой кожей был мучительно эротичен.
Женщина в таком платье… абсолютно белом платье… О, она могла быть похожа на Вивви — но ты знал, что она другая… Молодая… Молодые женщины в белых платьях…
Блондинки…
Что?…
Он забыл…
Ну же, чёрт возьми, думай!… Просто подойди и скажи… Просто…
Виктор облокотился на стойку и нацарапал в журнале.
И улыбнулся — вдруг захлёстнутый образами белого: белые платья и белые туфли и костюмы… причастие… конфирмация… выпускные вечера… Белые платья, о, белые платья… Молодые…
Виктор задался вопросом, была ли девушка в белом когда-нибудь в жизни блондинкой. Он решил, что нет — и надеялся, что нет. Потому что именно в этом была прелесть азиаток… главная прелесть азиаток…
Виктор перелистнул вперёд на два листа. Он пошлёт ей напиток, записку с номером — потом пойдёт домой и будет ждать её звонка. Да, китаянки и впрямь были превосходнейшими поварами… Полусантиметровыми буквами он напечатал:
Когда он дописал записку — её уже не было.
Воскресенье.
Виктор стоял у дома Джорджа. Остановил палец на кнопке звонка и ушёл быстро — прежде чем его заметили.
2
Уверенность Виктора взлетала на протяжении октября — недели проходили без новостей.
Клерки-рыбаки исчерпали свои «наводки», и оставшиеся мальки выскальзывали сквозь сети. Ничего не должно было случиться: никакого полуночного стука в дверь, никакого свистка на улице или воющей красными огнями сирены.
Бывали моменты, когда он чувствовал себя подлинно благожелательным к мисс Колби… когда сама мысль об имени Уайта вызывала улыбку на его губах… когда он не мог припомнить последнего пульсирующего удара или боли…
В центре этой тишины он увидел прекраснейшее зрелище в мире. Это было поздно в четверг. Случилось вот как.
Виктор повесил шёлковый халат в шкафу — правее центра, как и всё с того дня. Левая сторона была запретна — Запретная Зона: отрезок трубы с одной деревянной вешалкой на конце.
В общем-то, незачем было её избегать. Он рад, что оставил жилет. И если его взгляд останавливался на границе — как видеоточки у края экрана — это просто потому, что вещи требовали времени… Вот именно… Жилету нужно было немного больше пространства…
Этой ночью мир был иным, впрочем. Виктор ощущал жидкий вздох, утихающий в венах. И его отражение светилось: освежённое, помилованное, восстановленное. Напряжённые тянущиеся линии вокруг рта, зажатый взгляд в глазах — всё исчезло. Всё будет хорошо — просто хорошо, и ничего не должно было—
случиться…
Именно тогда, когда Виктор закрывал дверь, в зеркале промелькнуло видение жилета. И жидкий вздох вздулся в волну ностальгии: по хорошим временам… и силе… и её шёпоту:
Он сдержал рыдание. Потом ещё одно. Потом не стал сдерживать. Он рыдал от несправедливости безвременного конца костюма — и, вместе с ним, единственного шанса, который у него был.
Виктор мрачно думал так до полуночи, когда, измотанный, откинулся на спину. Этой ночью было прохладно — настоящий озноб. Он натянул жилет на плечи для тепла — и тепло пришло неожиданной волной, накрывшей его целиком. Он улыбнулся и расслабился. Когда волна схлынула — он ушёл вместе с ней.
—
Этой ночью белизна была наивысшей: её иссиня-чёрные волосы рассыпались по подушке, алые ногти скребли простыни. Зрелище было больше, чем он мог вынести. Он удвоил шаг, потом перешёл на рысь. Беговая дорожка шла ровно в ногу без всяких усилий. Он начал бежать по белому, тянувшемуся бесконечно.
—
Это правда… Эй, посмотри вверх…
— Ты удивительный парень.
Абсолютно… Дай-ка посмотреть…
—
Ещё бы… Твоё лицо… где твоё лицо?
Белизна свернулась в белизну — и внезапно Виктор был рядом с ней. В движении потрясающей быстроты и глубины она упала на него, как ястреб, длинные волосы кружились вокруг его бёдер.
Стрелка дрожала в красной зоне… Железо было расплавленным… Печь должна была… взорваться!
Виктор проснулся на рассвете — на час раньше будильника. Давно он не чувствовал себя таким отдохнувшим. Прошлой ночью он держал жилет на коленях. Так же он делал и этим утром — с тех пор до сих пор, лишь повернувшись во сне. Прямое продолжение с этой лампочкой в конце: простое инстинктивное восприятие Проблемы Костюма.
Когда он уходил, его портфель был набит кредитными карточками, чековой книжкой и последними оставшимися монетами.
Субботний полдень — и в «Блейк Тоби» уже было как на открытии выставки. Покупатели благоговейно бродили перед новейшими произведениями искусства. Продавцы лавировали через толпу, наполняя бокалы вином и шампанским.
Наверху, над красными деревянными балками и снимками Тоби с Мухаммедом Али, Бадди Греко, Виком Дамоне; над коричневыми стенами в твидовую панель и столом на мраморных ножках со сверкающими хромированными табуретами; над итальянскими традиционными шкафами и паркетными полами с полосатыми ковриками — наверху было тише. Здесь состоятельных проводили через целые шкафы с лучшими камвольными шерстями и давали обслуживание полного цикла на заказ.
Джино обмерял Виктора в последней из трёх верхних комнат. Солнечный свет пузырился сквозь шампанно-цветные занавески, отражаясь в бутылках на баре у стены: коньяк, скотч, бурбон, ром. Пальцы ног Виктора утопали в бордовом ковре. Это была комната, в которой можно было разориться. И он не чувствовал боли.
— Расставьте руки в стороны, пожалуйста, — сказал Джино.
Виктор кивнул на жилет, перекинутый через спинку кремового кожаного кресла. — Вы уверены, что не думаете о синем?
— Ни в коем случае. Бледно-серый вам очень идёт. К тому же — зачем спорить с успехом?
Это имело смысл для Виктора. Особого смысла меняться теперь не было — когда этот костюм будет его одного.
— Не повернётесь ли налево?
Виктор повернулся. Внимание его ушло к среднему окну — за ним раскручивалась процессия на Янг-стрит. Поток участников плыл мимо — некоторые задерживались, как будто стремясь отпечатать свои тени на экране. Бомж остановился у мусорного бака, чтобы пообедать… «Королева Швеции» в роскошных шелках выкрикивала свои безумные лозунги…
Виктор смотрел и курил и — моргнул, когда взгляд остановился на двух мужчинах на углу. Крупный чернокожий в оранжевой шапке тыкал маленького в грудь. Губы Виктора начали дёргаться. Негр снова толкнул и ткнул. Скованность разлилась от шеи Виктора к плечам и вниз по рукам. Он услышал хруст костяшек, пока пальцы сгибались.
— Эй, мистер, вы в порядке?
— Monsieur?
На второй голос он обернулся. Джино уже отступил к бару. Рядом с ним стоял незнакомец — худощавый, он промакивал один кончик закрученного уса.
Виктор выпалил: — Там кое-что…
— Ааааа. — Незнакомец подмигнул. — Это окно — проблема, нет? Но недостаточная, чтобы помешать мужчине выбрать костюм от Блейка Тоби! — Не потрудившись объяснить, он схватил бутылку с полки. — Кстати, я только что вспомнил. У нас внизу ваше пальто.
— Что?
— Вы оставили его здесь в апреле.
— Боже…
— Я уложу в коробку для вас.
— Нет… Послушайте, я не хочу его…
— Это пальто из кашемира, мсьё.
— Я не хочу его видеть!
— Хееееееей, у меня нет с этим никаких проблем. — У двери худощавый обернулся ещё раз. — О, Джино, не забудь. Наш друг предпочитает чёрный ход.
3
i.
Мисс Колби, Галинский и Принс замечали, что Виктор стал другим.
Мисс Колби сказала: — Ни одного меморандума за всю неделю.
— Я опаздывал четыре раза, — сказал Принс. — Ни слова.
Кудри Галинского развевались на ноябрьском ветру. — Я хожу на двухчасовые обеды, а ему и дела нет. Говорю вам, он выпал.
Мисс Колби ущипнула их за локти. — Ребята, а давайте все прогуляем в пятницу ради смеха?
ii.
Йэн Уайт одарил Райса своим самым нетерпеливым взглядом. Добавил ещё одно кольцо дыма к пелене, висевшей над комнатой.
— Эл, я не спрашиваю, стоит ли нам его повышать. Его отдел вышел из-под контроля. Вопрос — каковы наши варианты?
— Мы могли бы рассмотреть перемещение на аналогичную должность. Скажем, в «Контроль контейнеров».
Уайт прищурился, протягивая тонкую серебристую нить от своего лба ко лбу Райса. — Угу.
— Конечно, проблемы останутся. Он уже не тот человек, что прежде.
— Это я всё время слышу.
— Полагаю, мы могли бы направить его на консультацию.
По тонкой серебристой нити Уайт отправил микрослой льда.
— С другой стороны, — сказал Райс, — это бизнес.
— Угу. — Уайт подгонял лёд.
— Нельзя ждать вечно.
— М-м.
— Я говорю: дадим ему месяц на исправление — или две недели уведомления.
— Поздравляю, Эл.
iii.
Виктор наблюдал, как бильярдный шар катится в такт кассете. Он давил на эспандер сильнее.
—
«Азбука» лежала на полу у его ноги — поверх ещё одной чистой страницы в журнале. Боже знает, работы было немало. Просто—
Просто было время… Было хорошо… расслабиться…
Он переложил эспандер в другую руку и начал ровную серию ритмичных вращений и сжатий.
В квартале выше в «Ред Лайон» та блондинка прыгала своими теннисными грудями. О, сегодня она будет очень блондинистой… Была среда, и все студенты были там в своих джинсах и кедах и толстовках…
Виктор сжимал и дробил спираль.
Через три дня он заберёт костюм в «Блейк Тоби».
iv.
Джордж посмотрел на телефон, потом на будильник. Виктор исчезал на недели, потом всплывал в три ночи.
— Не мог спать, — сказал он.
— Что-то случилось?
— Я только что вспомнил кое-что…
Джордж слушал, почёсывая живот сквозь джерсовую пижаму. Никогда не знаешь, где заканчивается твоё влияние, — Виктор звонит расспросить об Уитмене!
— Что-то о наблюдении… Кто-то наблюдает…
— Наблюдает… Наблюдает… Подожди секунду… — Устал не устал — загадки были заразными. Джордж нахлобучил очки и щёлкнул выключателем.
На ночном столике тёплый «Экс» бродил рядом со спальным Уитменом. Он отхлебнул — и пожалел. Почесал живот. Почесал подбородок. И через несколько минут его голос почесал горло. — О, Виктор, ты дьявол! Вот. Это «Переправа через Бруклинский Паром».
На другом конце линии раздался странный звук.
— Виктор? Ты в порядке?
— Конечно…
Может, дело было в позднем часе. Или в тёплом пиве. Или в анчоусах прошлой ночью. Или в только что прочитанном отрывке. Но в этот момент, на этом слове, Джорджу показалось, что в голосе друга было что-то… призрачное?
v.
Двое продавцов проводили Виктора через чёрный ход. Помахали, и Хорас закрыл дверь.
— Мужик, этот тип — странный кот.
Джино сказал: — Кто бы говорил? Сначала оставляет жилет здесь — чтобы убедиться, что я точно знаю цвет, говорит. Потом хватает меня вот так за руку и говорит: «Одно условие — держите отдельно». Я имею в виду — парень реально напряжённый.
— Не говори.
— Так сегодня он говорит мне: оставьте его себе.
— На наш собственный магазин наберём с его вещами.
— Хочешь?
— Да.
— Пойдём. Луиджи его как раз гладит, когда тот пришёл.
Внизу «Опус 64» Грига лился из динамиков. Луиджи — гном в сером костюме, в синей рубашке и белых туфлях — тихо напевал, пока работал. Позади него на тёмном деревянном итальянском столе, аккуратно сложенный, лежал второй жилет Виктора Франкля.
— Или мсьё Бушетта.
— Как угодно.
Хорас поднял жилет, любуясь тканью. — Очень хорошо, Луиджи.
Старик напевал, отхлёбывал портвейн и помахал, не оборачиваясь.
— Секунду…
— Что? — сказал Джино. — Что не так?
— Не знаю. Когда я сказал «очень хорошо» — я думал, что это новый.
— Дай-ка взгляну. — Джино ощупал ткань. Поднёс жилет к свету. Повертел туда-сюда. Потом взревел: — Луиджи!
Старик подошёл и взял его. Ощупал ткань. Поднёс к свету. Повертел туда-сюда. —
vi.
Виктор проверил отражение — левый профиль. Четверть поворота влево. Во всём костюм был точной парой. И всё же — никакого сравнения. Этот был
—
То, что он чувствовал, было — определённо иным… Но нельзя было отрицать…
В глубине его разума мотор, давно заглохший, снова заработал с жужжанием. Он ощутил старый голос в горле — твёрдый снова, властный.
Виктор встал прямо перед зеркалом. Закурил «Голуаз», подносимую ладонью, наблюдая за собой. Расправил плечи, растянул широчайшие.
Это было иначе… нельзя отрицать… Ощущение казалось более сосредоточённым… в сердце, может быть, или в животе… Но оно было там… сила…
Внезапное воспоминание вызвало улыбку. Кое-что, что сказала Вивви. Оглядываясь назад, он находил это куда смешнее, чем тогда. Он хлопнул в ладоши, щёлкнул пальцами и пустился вприсядку на месте. И тут (а почему бы нет) повторил: — Подруга, теперь мы снова в деле!
vii.
В зеркало своей пудреницы Эдит Колби наблюдала самое странное зрелище в своей жизни. В третий раз за час Виктор Франкль снял пиджак, аккуратно повесил его на перегородку, потом сел за рабочий стол в рубашке с закатанными рукавами — как будто ждал, что что-то произойдёт. Примерно через десять минут, если у неё был верный ритм, он снова наденет пиджак, потом снова сядет и будет ждать. Он выглядел как потерявшийся маленький мальчик.
Эдит закрыла пудреницу. Сунула в рот шоколадку и прожевала. Все мужчины, конечно, были маленькими мальчиками — и большинство из них потерялись. Но в этот понедельник он выглядел и тем и другим в исключительной степени.
Не расслабленный, безмятежный Виктор последних нескольких недель. И не тёмная версия в полном трёхэлементном наряде — с дымом, вырывавшимся из ноздрей, и теми серыми глазами, горевшими угрюмостью.
Она никогда не любила его в жилете. И теперь, видя его без жилета, понимала причину. В жилете он выглядел тяжелее — как мафиозный вышибала. На самом деле он был довольно стройным. Если бы она вообще была расположена в ту сторону — могла бы найти его сексуальным.
Эдит хрустнула костяшками и повернулась к своей IBM. Краем глаза наблюдала, как начинается новый цикл. Виктор встал. Разгладил брюки на тугой попке. (Лучшее в нём, подумала она.) Расправил рукава своей синей рубашки в полоску. Потом снял пиджак и медленно надел его.
Неописуемое выражение пробежало по его лицу.
viii.
Понедельник, чёртов понедельник. Эл Райс изучал реакцию Виктора сквозь облако вишнёвого трубочного дыма. Он выполнял грязную работу Уайта годами — его мягкая манера смягчала удар. И думал, что видел всё. Он видел, как люди плачут, умоляют, лепечут, смотрят в остолбенелом изумлении. Но к этому он не был готов. По профессиональному суждению Эла, Виктор был готов взорваться.
— Виктор, послушайте. Вам дан месяц, чтобы навести порядок — и только. Вас не уволили, не понизили в должности— Виктор?
— Я умру… Я умру без денег… Я умру…
А потом — господи, вот опять — он теребит костюм! Проводит пальцами по лацкану — вверх по плечу и вниз. Глаза расфокусированы — но будто какое-то внутреннее ухо настороже. Не ищет, а слушает.
Слушает что?
ix.
Виктор наблюдал за губами Эла Райса. Из них вылетали несвязные звуки — о деньгах: оскорбления, плохие новости, гадости… и их нельзя остановить… Они собирались забрать его квартиру, латунную кровать и китайский ковёр, квадрофоническую систему… Но он не мог выйти на силу… Приём барахлил, или кассеты стёрлись, или просто понедельник… Он ничего не чувствовал — пока—
Он нащупал рукоять сквозь ткань… погладил рукоять и лезвие… двадцать сантиметров холодной стали…
x.
Райс приласкал телефон глазами, когда тот зазвонил. — Угу. Мы как раз заканчивали. Буду через полминуты.
Он проводил Виктора — со сжатием локтя, говорившим: «Всё будет хорошо».
Виктор обернулся. — Вы скажете ему?
— Можете не сомневаться.
xi.
В полночь, из автобуса на Блур-стрит, Джордж увидел, как Виктор переходит на Янг. Или что-то похожее на Виктора. Он протёр рукавом стекло. Фигура была уже на середине пути — пиджак переброшен через футболку, мышцы обнажены под дождём. Это был Виктор — без сомнений.
Но если это был Виктор…
Джордж отвернулся с дрожью. Было слишком холодно и слишком поздно для таких мыслей. И китайский официант ждал.
Тридцать лет Уитмена не меняют фактов жизни. Есть определённые моменты — с самыми лучшими из друзей — когда говоришь:
xii.
«Мик Э. Флинн». 00:30. Третий бар этой ночи. Он медленно повернулся — проверяя отражение в зеркале мужского туалета. Он не видел проблемы.
Он выглядел потрясающе… Конечно, выглядел…
Он снова снял пиджак. Поворот влево — пиджак переброшен через плечо, правый бицепс вздувается.
Хорошо… Ему хотелось, чтобы весь мир знал…
Поворот вправо — глаза на татуировке. Бильярдный шар… бильярдный шар… Этот—
— Я лев…
— Я лев!
Он почувствовал, как спина выпрямляется, мышцы становятся свободными и расслабленными. И бильярдный шар продолжал светить, пока он вышагивал к стойке.
xiii.
Маленькая Миэко расчёсывала волосы — глядя на него с края кровати. Она ободряюще улыбалась. Лучше видала, хуже видала. Ничего страшного. Редко щетинистая нейлоновая расчёска творила плавное волшебство с беспорядком, который этот странный мужчина устроил в её волосах. Все любили её волосы — и Миэко любила их за это. В хороший ветерок на открытой улице её волосы колыхались в ритмах, от которых головы поворачивались на несколько кварталов. Мужчины любили их, любили касаться — и Миэко любила их за это тоже. Они сжимали её, чтобы проверить, пискнет ли, и запускали пальцы в её волосы. Но этот мужчина… Должно быть, у него был — о, как это говорят —
— Всё в порядке, — сказала она. —
Миэко убрала расчёску в сумочку. Украшения аккуратно лежали на ночном столике. Она начала с серёжек. За её спиной странный мужчина издал звук — как маленькое животное — и запустил пальцы в её волосы. Она сказала: — Это приятно, — и вернулась к своим мыслям.
По шкале японскости Миэко была шестёркой. Остальные четыре — американская барная девочка, но шесть — шесть были корнями. Поэтому её мысли об этом мужчине шли в разные стороны.
С одной стороны — необходимость того, чтобы Франкль-сан был
Миэко потянулась за первым из серебряных браслетов и медленно надела его.
С другой — неопровержимый факт, что Вик-сан был странным. И чем дольше она здесь оставалась, тем страннее он мог становиться.
— Останешься? — сказал он, на полпути между нытьём и скулением. — Я не хочу спать один. Не сегодня ночью. Больше не хочу.
Миэко закусила губу и надела второй браслет. Жаль такого большого мужчину… такой, как это говорят —
— Дорогой, теперь время спать. Миэко надо идти.
Миэко застегнула замок браслета. Она услышала, как он снова издаёт этот звук — и захотела уже уйти.
— Пожалуйста.
Обернувшись, она увидела, что он плачет. Он смахивал слёзы. Она проигнорировала то, что он делал другой рукой, и легко коснулась волос у него на груди. — Миэко правда надо идти.
Вик-сан взял её за запястье. — Я только что подумал об одном. Послушай. Пару минут, обещаю. Да? Просто посиди тихо и закрой глаза.
Миэко закрыла глаза и приготовилась к худшему. Вместо этого она услышала, как он шаркает вокруг кровати и за дверь. Тишина, возня, щелчок выключателя. И потом заиграли «Битлы»—
— и Вик-сан прибавил громкость. Миэко не слышала его, но чувствовала, что он вернулся в комнату.
Она услышала долгий скрип двери, потом скольжение и щелчки вешалок в движении. Потом серию движений и шорохов ткани и, снова, маленькие звуки животного. Миэко вдруг подумала, что её каратэ окажется бесполезным. Что бы ни задумал странный — это будет или очень опасным, или чрезвычайно извращённым.
Миэко всё ещё не была уверена точно в каком — когда странный позвал её по имени. Она повернулась и увидела его стоящим в трёхэлементном костюме — совершенно голым под ним — и через расстёгнутую ширинку его могучий
И тут он бросился на неё.
xiv.
Миссис Эллиотт уставилась на стену с изумлением, потом прижала ухо к штукатурке.
Это было убийство — она была уверена. Убийство и громкий рок-н-ролл. Она слышала ужасные крики и возню. И пронзительный вопль на незнакомом языке. Бряцание кровати напомнило миссис Эллиотт о каком-то фильме, название которого она не могла вспомнить. Что-то о молодой девушке и дьяволе… гороховый суп и вращающиеся головы…
Никто не кричит вот так, если только…
Миссис Эллиотт резко села. Мысли плыли туда-сюда, потом остановились на полумысли: что сама она никогда не кричала вот так… Каково бы это было…
Тут раздался крик такой сокрушительной интенсивности, что старуха вскрикнула сама. Схватилась за сердце. Перебросила ноги за край кровати и нашарила тапки. Надела правый и наполовину левый — когда начался смех: переливы высокие и счастливые — так, как она никогда не слышала.
Миссис Эллиотт откинулась и закрыла уши.
Завтра она поговорит с мистером Уоллесом об этом.
xv.
Миэко бросила последний взгляд на дверь — торопясь по коридору. Сердце трепетало от страха и возбуждения.
Никто, никто на свете не занимался с ней вот так. Ни египтянин в Каире, ни африканец в Кении, ни швед в Стокгольме. Она никогда не видела такого
Она кончила семь раз, прежде чем он присоединился к ней на восьмом — с рёвом освобождения. И тогда Вик-сан начал смеяться. И Миэко засмеялась вместе с ним — понимая, что он чувствует. В тот момент она бы осталась на ночь. Осталась бы и завтра.
Миэко нажала кнопку лифта. Механизм начал скрежетать — поднимаясь… вверх… вверх…
Падение было внезапным и пугающим. Она только пыталась помочь. В конце концов, у Вик-сана было семь раз в запасе — прежде чем счёт сравняется. Миэко распустила застёжку его брюк — скользя их до колен. Тряхнула головой — и волосы легли одеялом по всем его бёдрам. И он больше не возражал. В движении, которое никогда не подводило, она превращала свои губы в крылья, а язык — в мерцающую пытку. По внутренней стороне его бедра она начала медленный подъём. Когда Миэко добралась до его
Дверь лифта открылась с мелодичным «дин». Миэко вошла — последний взгляд назад. И дверь закрылась с жужжанием.
Ему можно было не тратить дыхания, подумала она. Его глаза сказали всё. Дикие глаза. Безумные глаза. И они кричали «Беги!»
xvi.
Повсюду вокруг него — куда ни кинь взгляд — снова всё было белым. Женщина его грёз вернулась. Белое атласное платье было поднято над бёдрами, она подняла зад ещё выше — навстречу его —
Стены скинии рушились, расширялись и рушились снова. Теперь его ничто не могло остановить. Его бёдра были сваебоями. Его член был не чугунным —
—
Он услышал смех, который был не смехом — прежде чем она повернула лицо.
И Виктор задохнулся — увидев, что лица у неё нет.
А потом она сказала «Сейчас». И это было «сейчас»: исступление толчков и острых ударов, когда он кончал. И кончая — он видел свою руку, вгонявшую лезвие в матрас. Господи, как больно, как хорошо, и он смеялся, смеялся.
xvii.
Мистер Уайт изучал свои ногти — вполовину надеясь, что когда поднимет взгляд, молодой Франкль уже уйдёт. В другом углу Эл Райс сидел, побелевшие костяшки на туго скрещенном колене. Уайт понимал это чувство. Интервью шло не по плану.
— Продолжайте, — пробормотал Франкль.
— Продолжайте? Сынок, я только что, чёрт возьми, сказал вам! Прочистите уши или постригитесь. Вторник, не воскресенье. Вы опоздали на три часа. Вам нужно побриться. От вас несёт пивоварней. И выглядите так, будто ночевали в костюме.
Франкль выпрямился. Впервые за весь разговор его глаза показали хоть какую-то эмоцию. Хорошо, подумал Уайт — мы достучались. Он затянулся сигарой и надавил.
— Вы ходите с камнем за пазухой почти полгода. Ну так слушайте, Тарзан, у меня новость. Вы в другой чаще. Моей. И здесь не мышцы имеют значение, а деньги и мозги. Так что хватит вести себя как горилла — а то закончите мытьём полов.
—
— Не верю своим глазам и ушам! — Уайт обменялся изумлённым взглядом с Элом Райсом. — Эл, — он кивнул на дверь, — не будете ли вы добры—
Не так… Что-то было ужасно не так… Лицо Райса вытаращилось. Блеск серебра поймал взгляд Уайта. Когда он посмотрел — стремительная дуга была завершена, лезвие пригвоздило его рукав к столу. Две мысли пронеслись в его голове одновременно: как близко прошёл нож… и как важно — насколько чрезвычайно важно — держать мочевой пузырь под контролем…
Он выдернул нож из стола и протянул Франклю — тот начал плакать. Или смеяться. Или что-то между тем и другим. Колени Уайта дрожали, но голос был ровным. — Вы уволены. Прямо сейчас. Уходите. Эл, опустошите его стол, да? И закройте дверь за собой.
Когда он услышал щелчок, он вздохнул.
А потом его мочевой пузырь дал течь.
xviii.
Том принёс четвёртый «Экс» мсьё Виктора — наполовину желая, что не сделал этого. С каждым напитком его вид становился всё более
На расстоянии его можно было принять за более маленького, более старого мужчину. Голова опущена, плечи ссутулились — он выглядел как пенсионер за двадцать дней до следующего чека. У него был обычный столик — блокнот перед ним, как всегда. Но сегодня был вторник, и что-то было не так. Том подошёл тихо, тронул выступ одного плеча. — Всё хорошо, мсьё. Хорошо. — Том решил, что почувствовал отклик. Поэтому сжал.
— О, Том,
— Знаю.
Взгляд мсьё Виктора был направлен на единственную запись в кожаном блокноте. Том чуть наклонился вперёд, массируя, пока читал:
xix.
Глаза Виктора были сосредоточены на большом экране в разуме. Воспоминания о молодом себе, в другой стране, заполняли белые клетки экрана, пока намёки на другого дремали в чередующихся клетках. По мере того как он смотрел, экран подразделялся — от мини-клеток до микро-клеток. Ряд за рядом потерянных детей возвращался домой.
xx.
Том почувствовал, как напряжение распространяется по огромным плечам и шее мсьё Виктора. Он допускал реальную возможность, что мсьё Виктор сломался… что прикосновение было рискованным — без малейшего намёка на знак… Именно тогда рядом с блокнотом два листка поймали его взгляд: розовое уведомление об увольнении и письмо о выселении. Волна сочувствия прошла через его сердце. И то, что произошло следующим, смело всю осторожность.
Мсьё Виктор листал блокнот назад — медленно, словно во сне. Когда он добрался до определённой страницы — скованность в теле прошла.
Единственная запись гласила:
О да, мсьё — о, Виктор… Удиви меня…
Том прошептал ему на ухо: — Сегодня вечером!
xxi.
Слово застало Виктора врасплох. И всё же весть пришла к нему с тихой уверенностью истинного откровения. Этой ночью — это было точно. Знание наполнило его глаза радостью, потёкшей ручьями по щекам. Сегодня ночью его страдание кончится. В конце всё стало таким простым — слова даже не начали бы этого описывать. И поэтому он повернул голову и улыбнулся. Да…
Снаружи Стрип начинал гудеть. Он прошёл его несколько тысяч раз за последние десять лет, но никогда этого не было вот так. Путь был прямым, ясным и чистым. И, выбросив блокнот, он прошёл его ещё раз — навстречу тишине, ждавшей в конце.
Все игрушки были теперь за пределами его досягаемости; ностальгия — почти бесполезна. Всё же у «Блейк Тоби» Виктор остановился полюбоваться на золотые строки на стекле. Какая-то часть его, кажется, помнила… хотя думать было трудно… Он стоял у окна и—
Даже оборачиваясь, Виктор пожелал, чтобы на нём был костюм. Его движения были быстрыми, но руки оказались слишком медлительны — и первый из двух ударов снёс ему полголовы.
xxii.
Коул смотрел из окна, разбирая кий.
— Этот тупой урод. Я же говорил. Разве я не говорил, что это не тот парень?
Чернокожий улыбался, работая. Шесть месяцев он мечтал о мести. Он удвоил не-Бушета жёстким правым в рёбра, потом свалил сокрушительным ударом в череп. Потом хладнокровно, методично, принялся работать ботинком.
Гарри поморщился. — Батч его убьёт.
— Да. — Коул сложил кий в чехол и надел чёрную кожаную куртку. Задержался у окна посмотреть. Было что-то грандиозное — почти жуткое — в человеке с такой целью. Одно-единственное на уме — как-то рассчитаться за нож, разрезавший его пополам.
Проще было бы связаться с бочкой тротила. Если только у тебя нет плана — или тайного оружия. У Коула было и то, и другое. Через секунды всё было кончено — оглушённый зверь ковылял прочь, поддерживаемый рукой Гарри. Коул убрал кастет. Он вытащил пару сотенных из толстой пачки купюр и присел рядом с не-Бушетом, всё ещё скрученным в позу эмбриона.
Коул вложил купюры в правый кулак фигуры. — Ты напомнил моему дружку кое-кого другого. Просто забудь.
Он сделал три шага, когда услышал: странный задушенный звук, смутно напоминавший «Сегодня ночью». Но когда он посмотрел — был уверен, что мужчина застонал, не более.
Коул пожал плечами и продолжал идти.
xxiii.
Темнота уже упала. Движение на Джарвис начинало густеть — клаксоны выпускали пар в плотноте. И «Ред Лайон» вырос перед Виктором, как туман. Он никогда не видел его в таком свете. Он рос и продолжал расти, пока он не вскрикнул и не упал на колени. Излияние в его сердце началось как шёпот. Когда оно прорвалось — оно наполнило ночь, как крошечную личную комнату.
— Сделай это сегодня ночью!
xxiv.
Франсин увидела надвигавшегося монстра примерно в полуквартале. Только что начался лёгкий снегопад, шаг у него был необычно тяжёлым — что-то вроде костюма с химчистки раскачивалось, пока он шёл. И всё же — не спутать. Мистер Виктор Франкль. Смешной Виктор, называла его Франсин — но только не в лицо.
Три дня назад, когда она и мама въехали, новый сосед предостерёг их о нём. Смешная, смешная старая миссис Эллиотт потеребила волосы на подбородке. «Странный», как она его называла, был сам настоящий дьявол. И когда мама спросила, что она имеет в виду, — Франсин выставили из комнаты. Позже мама объяснила, что мистер Франкль «переживает перемены»… что-то вроде того, через что прошёл папа…
— О! — Франсин прикрыла губы пальцами. Смешной Виктор упал ужасно. Она осторожно подошла на цыпочках — стараясь не пролить молоко в ночь её собственной вечеринки.
Когда она увидела его — снова прикрыла губы. И на этот раз начала плакать. — О, Виктор, как жаль, что ты не можешь прийти на мою вечеринку! Но мама и миссис Эллиотт сказали…
xxv.
xxvi.
В нише у своей двери Виктор возился с ключами. Он не отводил взгляда, когда она улыбнулась ему. С детьми надо быть откровенным — он читал об этом. Поэтому ответил на её улыбку полуулыбкой — открытой, но сдержанной.
— Что случилось, Виктор? Не попадаешь?
Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Она указала на его ключи. Он вздохнул.
— Попадаю, — сказал он. — Без труда.
— Мистер Магический Мышца-Мэн.
Виктор хихикнул. Потом сказал: — Что?!
— Что?
— Тс-с!
— Виктор?
— Всё в порядке. — Конечно, всё было… Он вставил правый ключ в замок… Всё было хорошо… Как могло быть— — Голоса…
— Что?
— Тсссс!
Он услышал, как она издала небольшой звук, похожий на скуление — поэтому он потянулся и прикоснулся, он думал, к её плечу, — просто чтобы удержать её в тишине, пока у него не будет возможности проверить, и дал чему-то полусжать — когда он услышал, как щёлкнул засов и что-то вроде крика, и хлопок — что это было!? — когда дверь медленно-медленно открывалась — и вот Он был там.
КНИГА ВОСЬМАЯ
1
Виктор уложил её тело на кровать. Когда она лежала вот так — легко было поверить, что она просто спала. Она выглядела мирной и довольной — всё ещё в своём зимнем белом пальто и белых сапогах.
— Посмотри, что ты наделал, — прошептал Виктор. — Чудовище!
— Как я мог этого не сделать? Я открыл дверь и увидел тебя, и—
— Нет!
— Если бы я опустил её, она бы закричала.
— Она сказала—
— Ей было восемь лет…
Оно повернулось и наполовину согнулось к полу — подняло когти к лицу. Пауза. Прошли секунды. Когда оно выпрямилось — Жан-Поль стоял перед ним. В своём зеркальном образе костюма он был всем тем, чем Виктор трудился стать. Такой человек… которому мужчина мог бы доверять… Глаза его были прохладными и уверенными, голос — интимным шёпотом…
— Намного лучше. Спасибо.
Виктор в изумлении смотрел на спящую фигуру. До какого возраста должен быть ребёнок, прежде чем мир доберётся до него?
— Я никогда не учусь, — выпалил Виктор. — Когда она сказала мне сегодня…
Жан-Поль Бушет закрыл за собой дверь.
2
Когда он открыл глаза — она была там. С самого начала он мечтал об этом моменте. И если он теперь грезил — это было реальнее пробуждения.
— Привет. — Вивви скользнула в его объятия, закинув свои ему через плечи. Её губы были в нескольких сантиметрах от его рта, соски — твёрдыми против его груди. — Виктор, — сказала она. — Виктор Франкль.
— Да! — Его всё-таки не обманула любовь. Она целовала его и касалась его, и не двигала рукой — просто касалась и держала — и он думал, что сейчас заплачет. В этот момент больше всего на свете он хотел доставить ей удовольствие. Он отдал бы жизнь ради этого — и умер бы счастливым.
Просто—
Просто—
Виктор изучал пол…
Но в том-то и была прелесть Вивви! Её не надо было уговаривать. Ей не надо было подавать знаки. Её ум был открыт — и сердце было открыто — и её слова были прямыми связями.
Она чмокнула его в щёку и засмеялась — голос прохладный и шёлковый. — Мужчины! Давай же, глупый, надень его.
— Джордж!
— Тс-с!
Джордж поманил его в гардеробную. Это было непросто осмыслить — но Виктор шагнул туда без колебаний и притворил за собой дверь. В тени гардеробной фигура из другой эпохи торопливо застёгивала ширинку.
— Виктор, не могу передать, как мне неловко, но—
— Послушай, как ты оказался в моём шкафу вот так?
— Нет времени объяснять. Ты должен нас выслушать.
— Аааааааа, вы оба всё портите!
Морис, потерянный Бушет, шагнул из тени на свет. На нём была розовая шёлковая футболка с принтом:
Виктор задвинул несколько вешалок между ними и начал торопливо раздеваться. У него ждала женщина… настоящая женщина…
Везде, куда касалась её рука, — исцелялось: глаз, челюсть, руки, рёбра… Живот был собранным, стянутым напряжением от того, что он лежал вот так рядом с ней. Но она лишь обвела пальцами круг — и скованность ушла. Виктор лежал совершенно неподвижно.
Он почувствовал, как движется её детское тело — и на секунду был соблазнён открыть глаза. Так было лучше, впрочем. Он так ясно видел сейчас — и был так счастлив, что она не блондинка.
Она начала гладить его и шептать, пока двигала головой, — и он помогал ей, волосы у неё были гладкими, как у куклы, — и откуда только взялось это белое платье, господи, оно было белым, как простыни, и стены, и их сердца.
Он перевернул её на спину — сгорая от желания зарыться в складки мягкой прохладной кожи Вивви. Так глубоко, что они не смогут до него добраться — стук не достигнет его — и голоса не смогут —
Если он поторопится…
При небольшой удаче…
Секунду…
Дорогая, пожалуйста…
Но прежде чем его глаза открылись — он знал, что её больше нет. И шейка блондинки, так тщательно выпрямленная, снова лежала плоско на плече.
Виктор закричал. Идеальный крик. Крик опалил путь из лёгких в горло — добрался туда выжженным дотла шёпотом. Прежде чем шёпот угас — он услышал голоса из другой комнаты.
Шёпот нашёл отклик.
Смех. Звон бокалов —
Отклик обрёл голос. — Вы чёртовы сыновья—
— Проклятый—
Виктор вышиб дверь — нож упал вместе с его челюстью.
Женщина в белом обслуживала трёх других Бушетов — платье задрано высоко над бёдрами, тело в экстатической дуге. За Жан-Полем выстроились остальные. Даже Вивви ждала — потягивала свой напиток, поглаживая одну грудь. Увидев его, она послала ему воздушный поцелуй.
— Эй, Вик! Надо присоединиться, мужик. Ты входишь сзади, я — спереди. Давай, Вики, чачача!
— Эй, дружище, отличная вечеринка! — Вэнс кончил в свой напиток. Билч жадно выпил содержимое.
Трое Бушетов взревели в унисон.
Когда они закончили, она повернулась к нему — откинув волосы с глаз. И улыбнулась — у неё всё-таки было лицо.
— Привет, сынок, заходи, — сказала она.
3
Том подумал о том, чтобы позвать копов из вестибюля. Пропавшая девочка — это серьёзно, и мать была в истерике — но происходящее в квартире Виктора становилось всё громче и страннее.
Он стоял здесь уже пять минут — коробка шоколадных конфет в руке, роза в петлице. Голоса — сначала приглушённые и далёкие — превратились в несколько метрах от двери в какофонию. Теперь, внезапно, шум растворился в жутковатой тишине.
Так или иначе Виктору была нужна помощь.
Том сделал три шага, потом вернул их.
Он не мог быть уверен.
Он всё ещё мог удивиться.
Он поднял руку, чтобы снова постучать, — когда дверь распахнулась.
И Виктор прошептал: — Джордж!
В секунду, прежде чем Виктор схватил его, Том задался вопросом: смеяться или плакать. Вид Виктора в костюме — без рубашки, обнажённый — был достаточно комичен.
Но когда дверь захлопнулась за ними, Том понял: это не шутка. Слова никогда не подводили его. Он надеялся, что не подведут сейчас.
— Мсьё Виктор, я сделаю всё… всё, что вы хотите…
Сочетание прямого и обратного удара отправило его на диван.
— Хватит слов! — резко сказал Виктор. — Никаких обещаний… Никакой лжи… Никаких трюков…
Кровь была солёной во рту Тома. Руки и колени дрожали. Виктор стоял перед ним — дубовидная эрекция взметалась сквозь расстёгнутую ширинку. Том поставил конфеты на пол и деликатно высморкался.
— Встань, Джордж… Спусти брюки…
Совсем медленно и очень бережно Том встал. Ноги подводили. Слова тоже. Но оставался один небольшой шанс: если он сделает всё, что ему скажут — если будет хорошим, если будет очень хорошим — возможно, всё обойдётся не слишком плохо.
Он расстегнул застёжку брюк. Армани — они упали на лодыжки. Когда красные бикини последовали за ними — что-то вроде улыбки мелькнуло на губах Виктора.
Том ещё раз сказал ему глазами — прежде чем повернулся:
Он развернулся — поставив ладони на подушку. Движение вздёрнуло его зад вверх и наружу — в позу абсолютного подчинения.
— Ладно, Джордж, закрой глаза. У меня есть для тебя кое-что.
На мгновение Том решил, что выбрался. Голос Виктора был удивительно нежным. Зашуршала одежда. Шаги прошлёпали через комнату и обратно. Игла зажужжала — струны вступили, и Джон начал петь о моржах и яичных людях. Потом Виктор, прямо позади него, положил руку на бедро Тома.
— Если ты хочешь меня — кивни головой.
Том кивнул. Он дрожал — да, но это был просто рефлекс.
— Ты готов ко мне? Ну же, Джордж, если готов — кивни головой.
Том кивнул. Он плакал — но кто бы не плакал? Он был почти в безопасности.
— Вот я иду. Сюрприз, сюрприз!
На мгновение Том решил, что это безболезненно — какое-то новое проникновение, которое разрывало тебя так, что казалось хорошим — таким глубоким и быстрым и полным.
В следующее мгновение он понял, что это было.
В третье — он попытался закричать.
Слишком поздно.
4
Гомон шёл за ним с самого Джарвис и Джеррарда. И всё же его было трудно найти. Потому что каждый раз, когда он оборачивался — он останавливался, и никого рядом не было.
Последняя стычка была такой сумасшедшей, что пара в полуквартале выше остановилась — как и он. Только когда они обернулись — смотрели на него! И прежде чем он успел объяснить — новый поток пустил их бежать.
На этот раз хронометраж был идеальным. Через дорогу призрак — пойманный — взревел и потряс кулаком.
Как будто в ответ на его нужду — оба внезапно пришли. Фары прорезали путь из танцующих снежинок сквозь тишину. Сквозь метель он изучал другого — пока другой изучал его, — постепенно осознавая, что каждое его движение встречало отклик, что от сапог до джинсов до толстовки они были одеты одинаково, и — было слишком темно, чтобы быть уверенным — это лицо…
Автобус пересёк его поле зрения. Когда поднятая им волна слякоти осела — безумец исчез.
Виктор обернулся и пошёл — без вопросов, без ответов. Каждый шаг вбивал его рёбра на долю ближе к сердцу. А синий ночной воздух обледенял края.
Удар начнётся с минуты на минуту. Когда Бушеты злились — доставали маленькие молотки. С Джарвис, когда он выбросил костюм, их голоса нарастали.
Сначала шёпоты — он был готов: без костюма он всё испортит… акула сожрёт его на завтрак… Бушеты заплатили слишком много и имеют право быть там…
После шёпотов — бред и угрозы: он не видел ничего от проклятия, если не послушается сейчас… Они раскалёнными прутьями проткнут ему зад — вместе с опарышами и гноем в уши и рот, вырвут глаза из глазниц и насерут в дыры…
Пусть угрожают!… Пусть молотят!… Он делал это для себя — не для них — потому что если кто и заплатил слишком много…
Призрак теперь двигался. Голос раздавался сначала дальше, выше:
Виктор развернулся на углу Янг и Джеррарда. Хронометраж был снова идеальным. Он поймал собственное отражение в окне «Коронета».
— Ты умрёшь! — взвизгнул призрак. — Клянусь Иисусом, я убью тебя этой ночью!
И он побежал к мусорному баку на Джарвис.
5
Вещи никогда уже не будут такими, как прежде — Батч знал это: виноват был этот ублюдок Бушетт и его нож. У него теперь было прозвище — но никто не называл его этим прозвищем в лицо. И были другие удовольствия.
Пока Коул работал, Батч стоял на страже у бильярдного клуба «Сенчури». Он прикрыл спичку в ладони и вдохнул воспоминания о нынешнем дне. До конца жизни, стоя на этом месте, он будет помнить, как это было хорошо — кожа Бушетта на костяшках и рёбра под сапогом.
Батч потрогал мыском лёд там, где лежало тело. Ночь была сволочь, но воспоминание было сладким, и хотя его дозор закончился — он не спешил внутрь. Поднял воротник, вдохнув ещё один рот снежинок и дыма.
Чего Коул не мог понять — так это того, что не имело значения: Бушетт это или не Бушетт. В мгновение, когда Батч увидел его, это был Бушетт — и только это имело значение.
С небольшим временем и практикой любое лицо, на которое он смотрел—
— Эй.
Слово дошло первым — потом тон. Незнакомцы называли его Мистером — говорили «Извините» и «Простите». «Эй» было несколько лет и многих килограммов назад. И никто никогда не говорил этого вот так.
— Эй, жирдяй. — Железный палец — или дуло пистолета — ткнул его в спину. Батч выключил внутренний проектор, подняв взгляд от экрана на льду. Тупо — дать застать себя вот так, как школьника в мечтах. Но тихо и уверенно побеждает — подними руки, не торопись, медленно, смотри прямо — не оглядывайся через плечо, верно, медленно, спокойно, поворачивайся налево, не смотреть через плечо, вот так, медленно, спокойно, налево, и если у этого чёртова психа нет чёртового пистолета — снести ему чёртову голову, поворот—
И внезапно, невероятно — настоящий Бушетт был там.
Батч почувствовал, как улыбка ползёт мимо скул к ушам.
Чудо — ни пистолета, ни ножа!
Христос, даже куртки нет.
Это будет райским блаженством — и продлится всю ночь.
На деле это длилось ровно двенадцать секунд. Жёсткий правый — ниоткуда — снял улыбку с его лица — и вместе с ней четыре зуба. Первый удар ноги настиг его точно там, куда месяцами назад попал нож. Второй сломал ему коленную чашечку. Сквозь боль он яростно пытался думать. Ему нужна была одна секунда.
Даже половины ему не дали. Бушетт схватил его за руку каким-то безумным захватом. Ублюдок размозжил ему локоть и продолжал крутиться.
Коул лениво мелил кий, когда тело проломило окно. Прежде чем тело упало — три пистолета были уже направлены вокруг него. Прежде чем первый взвели — Коул составил картину.
Осколки звенели и хрустели под массой покалеченного Пнялки-со-сломанным-членом. Снаружи — сквозь разбитое стекло — тёмная фигура смотрела. Коул выдул синее облако с кончика кия. — Да, — пробормотал он тихо, — я как-то подозревал, что ты сказал «сегодня ночью».
Он перевёл взгляд на стол. Взгляд Как-его-там последовал за ним. А потом, не задерживаясь, чтобы прицелиться, Коул сделал дубль в бортик и положил восьмёрку.
— Ладно, смешной, идём.
Чёрный «Кадиллак» плавно катил вдоль набережной — выискивая какое-то тихое место. Рентгеновский взгляд сквозь угольно-чёрные стёкла нашёл бы расположение фигур вполне обычным: двое друзей едут ночью — их болтовня расслаблена и привычна.
Напротив Виктора Дерек Коул дал лёгкий поворот рулю. Потом поправил перчатки и потянул рукав чёрной кожаной куртки.
— Вам удобно — Бушетт? — Саркастический смешок. — Вы правда выглядите щеголевато в этом жилете и толстовке.
На самом деле Виктор чувствовал себя расслабленным — хотя и странным образом. Он видел сцену с отстранённостью — его боль принадлежала другому, тело было одолженным. Дерек Коул был за рулём — но Бушеты управляли.
Коул закурил ещё один «Кэмел», когда заголосила Клео Лейн. — Вы хорошо поработали с Батчем. Но, как я говорил в прошлый раз, вы и сами выглядите не очень.
Фокус Виктора сместился. Он видел вещи, как камера, переключавшаяся с широких планов на крупные. Теперь он сосредоточился на подробностях этого дня. Левый глаз затянуло плёнкой — веки полузаклеены. Хотя зубы, кажется, все целы — несколько поддавались языку. Правое ухо, вероятно, удвоилось в размерах. Но суть была в том, что всё возвращалось назад. И надо было признать — это было смешно.
Коул выдул ещё одно кольцо — через правое плечо. — Вот это дух — расслабляйся! — По мере того как машина катила, он продолжал бурчать — голос хотя бы вдвое мягче ноябрьского снега. — Знаешь, я всё никак не могу взять в толк, как ты это сделал. Подскажешь? Ну же. Я вот планирую продолжать возвращаться, пока каждый жмурик, который мне должен…
Машина-катафалк притормозила на тихой боковой дороге — и «Кадиллак» остановился по-кадиллаковски. Выскользнув из машины, Коул улыбнулся. — Нам лучше поторопиться, приятель. У тебя сегодня ночью дальняя дорога домой.
Виктор почувствовал, как фокус смещается куда-то далеко за пределы его самого — охватывая всё это целиком. Он пропускал болтовню мимо ушей — она была предназначена выбить его из колеи. Любое выбивание сегодня ночью будут делать Бушеты. Они работали на нём, пока он сидел, — как тренеры в углу ринга. Снижали его дыхание глубоко в живот. Наполняли ноги вспышками, руки — свежей тёплой кровью. Давали ему полное воспоминание каждого кувырка, каждого растяжения. И когда он вышел — они переключали фокус стремительно: голова… пах… коленные чашечки… каблук правого сапога Коула…
— Давай, — мурлыкнул Коул. — Бери любую.
Фокус Виктора сместился. Он выбрал биту справа.
Где-то в гавани корабль тоскливо прогудел, пока акула отступала от машины.
Виктору пришло в голову, что у него нет никакого способа проиграть. Бушеты проведут его через эту сцену — с закрытыми глазами, на автопилоте…
Акула потянулась и ударил мыском в землю.
В потоке чистой концентрации Виктор очистил разум.
Он снял жилет с плеч и спины — позволив ему соскользнуть в снег. Прежде чем тот коснулся земли, Бушеты снова начали. Он подмёл жилет ногой. Они подожгли ему рёбра. Хорошо… Они уже делали худшее, что могли…
Он забросил биту на плечо и шагнул вперёд в ночь.
— Вот это дух! — крикнул Коул. — Давай-давай.
Виктор улыбнулся.
—
— Что?
— Good Luck… (Удача…)
6
Посередине платформы Виктор осторожно опустился на рельсы. Толпы расступались перед ним — с самого турникета — и никто не пытался остановить его теперь. За крики, которые он слышал с платформы — ещё одна маленькая благодарность. Они что-то значили — хотя было уже слишком поздно.
Виктор постукивал битой по рельсу — идя, пожалуй, в двухстах метрах от тоннеля. Звук был чётким, почти торжественным — гимн решений. Если он достигнет трубы раньше своего поезда — встретит его дальше в глубине.
Женщина с чемоданом умоляла его одуматься. По тревоге в её голосе было ясно: она совершенно не понимала. Их назначения были одинаковы — и один поезд доставит их обоих туда. Разница была в том, что она ждала — пока он маршировал навстречу.
О, на мгновение — да, он и впрямь подумал было — когда внезапно голоса умолкли, и тело Коула лежало перед ним… что теперь всему конец… что Бушеты ушли навсегда и проклятие насытилось… что тьма рассеется и свет затопит углы его разума… что клерки-рыбаки никогда не обнаружат тел в его комнате… Он будет молиться о прощении… станет хорошим человеком…
Виктор постукивал по рельсу и шёл вперёд — решительно. Его левая рука была сломана. Нос — свежий, чистый перелом. Но сердце было тихим — и он и впрямь не чувствовал боли. В конце лучше знать, чем желать.
Лёгкий ветерок огибал «U»-образный изгиб рельсов, и прохладный воздух был приятен для лица. Оно приближалось.
Прошлое было товарным поездом — это было точно. И от него не уйти — ни от него, ни от багажа, который он нёс. Тела будут найдены. Или воспоминания изведут его. Или голоса расколют его надвое полностью. Или проклятие найдёт какой-то другой способ. Ничто не было забыто. Ничто не было прощено. Он не мог идти назад — или вперёд.
Шёпот наступал на электрическом урчании колёс, колёс и ещё колёс… приближающих их… наконец — вместе… сильный ветер — порыв завершения…
Идея вздымалась в его разуме, как орган. Она была окончательной и полной, величественной. Ничто не могло её вытеснить. Он встретит конец, думая эту мысль — и только её. Ничто больше не может её тронуть.
И ничто не могло. Пока локомотив не вырвался из тоннеля — с полным составом за спиной.
И вопреки себе, вопреки всему — у Виктора возникла эта великолепная идея.
Коттер огибал основание рельсов у «Юнион» в свой последний рейс. Вверх-вниз… вверх-вниз… вниз по Янг, вверх по Юниверсити… потом обратно… Ещё одна поездка — и он сошёл бы с ума. Но ещё через час он повесит свою кепку машиниста ради двух недель в Японии. Когда вернётся — поищет рельс попроще, чтобы кататься до пенсии. Хотя ему уже под сорок — надежда всегда была.
Из кабины он покосился через проход. Хорошенькая блондинка всё ещё показывала недурной отрезок бедра. У него была дюжина остановок, пока она не выйдет у Эглинтон. И надежда всегда была.
О да… Ножницеобразным движением она перекрестила ноги — вытянув его взгляд из «U»-образного изгиба рельсов…
…в «V» между её ног…
…к—
Эй!
Вспышка с рельсов вставила его глаза прямо в глазницы.
— Иисусе чёртовом Христе! — сказал он.
Фигура с битой, казалось, была не менее удивлена.
Коттер ударил по тормозам — со всем, что у него было, — пока человек с битой разворачивался и начинал бежать как сам дьявол. Семь вагонов за Коттером врезались в его вагон — скрежещущая, дёргающаяся, скользящая масса стали и человеческого груза.
Инстинктивно — нелепо — как будто это что-то значило, — он вжал ногу в пол. И его крик поднялся над криками пассажиров. — Беги, чёртов псих — беги!
Семьсот тысяч килограммов неумолимо настигали бегуна. Он бросил биту — руки работали — он действительно двигался.
Коттер прикинул шансы: тысяча к одному. Но если ему пришлось бы выбирать между человеком и чистым импульсом — выбора не было.
— Давай же, — прошептал он.
Чёрт, что такое жизнь без надежды?
(с) 1988
ПРИЛОЖЕНИЕ А
СЛОВАРЬ ЖУАЛЯ
Переводчик: Павел Тимашков
Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно