Дивный заголовок этого дивного романа позаимствован из «Скорби превыше сил» — мемуаров Петера Хандке о трудной жизни и мучительной смерти матери. Как и маленький шедевр скорби и памяти, написанный Хандке, «Шаг в пустоту» — некролог, подведение итогов. Это рассказ выжившего о том, кто не выжил, и предостережение всем нам: даже если на этот раз мы выкарабкались, живым отсюда не выберется никто. И это рассказ о тяжком бремени, которое умирающий возлагает на тех, кто его любит.

Здесь роман Джоунза расходится с воспоминаниями Хандке и превращается в нечто большее, ибо хотя в непростом характере главного героя, Уильяма Аддамса, есть чудовищные изъяны (особенно это проявляется в том, как он терзает своим затянувшимся мучительным умиранием Генри и Сьюзен, двух наиболее близких ему людей), в повести этой нет жалоб и осуждения. Своей книгой автор задает столь высокий уровень требований, что и персонажи, Генри и Сьюзен, и читатели, то есть мы с вами, лишь с большим трудом могут его достичь. Медленно умирая, Уильям подвергает проверке своих друзей и возлюбленных, а также наши моральные понятия. Этот харизматический, притягивающий к себе, но в то же время расчетливый и склонный к хитроумным манипуляциям человек вынуждает всех, кому он небезразличен, пройти через унижения, бесконечные разочарования и жестокую боль, так что они почти готовы желать его смерти. Не почти. Генри хочет, чтобы Уильям умер поскорее, и о том же мечтает Сьюзен, да и мы с вами. Очнувшись с ужасом от этих тайных желаний, мы обнаруживаем, что сами сделали шаг в пустоту. И едва осознав, где мы очутились, падаем, словно персонажи комикса, на землю, где все становится реальным и окончательным.

Это история опекуна и опекаемого, семейный роман, ибо каждый из нас в какой-то момент оказывается либо в положении Генри, либо в положении Уильяма, а то и в обоих. И не так важно, что причина смерти — СПИД. Книга не об этом, как не о чуме — «Чума» Камю. Кажется, само слово СПИД ни разу не прозвучало в романе. Это скорее притча, универсальный сюжет, реалистичный и постмодернистский лишь постольку, поскольку помещен локально в пространстве и во времени — конец восьмидесятых, Нью-Йорк. Люди здесь пытаются не замечать окружающие их со всех сторон болезнь и смерть, а потому не могут по-настоящему помочь друг другу. В этом смысле роман становится мощным, метафизическим призывом очнуться. Хотя к жизни Роберт Джоунз относился с глубокой иронией, в его книге это не ощущается. Она проникнута глубоким сочувствием ко всем персонажам. Роберт Джоунз не судит их — не судит и нас.

Биографическая заметка на обороте издания 1995 года скупо сообщает: «Р. С. Джоунз — автор „Силы притяжения“, лауреат Уайтинговской премии, живет в Нью-Йорке». На самом деле Джоунз значил гораздо больше не только для нас, близко знавших его и любивших. Каждому, кто возьмет в руки «Шаг в пустоту» или первый, столь же прекрасный роман «Сила притяжения» (эти названия перекликаются друг с другом, как и сами романы), сразу же становится ясно, что Роберт мог сделаться, как мы любим выражаться, «влиятельным» писателем. Вместо этого в середине 1990-х годов он стал влиятельным редактором — как для меня, так и для всех остальных авторов, с кем он сотрудничал в «ХарперКоллинз». Мы чувствовали себя членами одной семьи, которую возглавлял Роберт. Для большинства из нас — Дениса Джонсона, Оскара Ихуэлоса, Ричарда Бауша, Франсин Проуз, Марка Доти и полудюжины других, для всей этой высокопрофессиональной и очень непростой семейки он был старшим, более умным, дисциплинированным и духовно зрелым братом.

В эту пору он почти перестал писать и хотя чаще всего Джоунз уклонялся от разговора о своей прозе, предпочитая обсуждать свежие рукописи любимых авторов, я припоминаю пару случаев, когда, завершив нелегкий труд редактирования чужой книги, он вдруг между прочим упоминал о том, как, уединившись на выходные в доме на Лонг-Айленде, пытается продолжить работу над собственной прозой. Поэтому я не думаю, чтобы Джоунз вовсе отказался от творчества, но он ясно сознавал, что до тех пор, пока он работает редактором (на полную ставку и более того), у него не будет возможности написать еще один роман. Ему хватило бы и вдохновения, и желания, и энергии, но Роберт совершенно сознательно принес такую жертву, словно надеясь, что когда-то потом у него будет достаточно времени и он еще напишет свои книги.

Тело внушает ему страх.

Их двое: разум, который он научился контролировать, и еще — тело. Разум, ночной собеседник, всегда рядом в часы бессонницы; переводчик, толкующий все, что доступно глазам во внешнем мире. Тело лежит в кровати, неподвижное, беспомощное; разум парит над ним, скользит из угла в угол комнаты, и дальше, в другие комнаты, другие дома, по странам памяти, а то и на другие планеты, к иным звездам. Само по себе тело — ничто. Придаток, протез мозга.

Разум обучил тело исполнять команды, точно комнатную собачонку: сидеть, стоять, лежать. Мускулы растягиваются, руки машут, ноги подпрыгивают, тело сгибается так и эдак. Иногда он испытывал возможности тела: скреб его, царапал, заламывал пальцы до хруста, до боли. Но и тогда не удавалось проникнуть глубже. Ничего ему не известно о собственном теле, можно лишь кожу рассматривать, волоски, шрамы, синеву вен. Там, внутри — лабиринт сосудов, мускулов и костей, целая галактика органов, столь же таинственных, как дальние звезды и туманности, скопления смертоносного газа. Ему показывают рентгеновские снимки, но на них лишь тень тела, лишь слабый намек на скрытую в нем угрозу.

Тело и разум — сиамские близнецы. У тела свой умысел: отделиться, зажить самостоятельной жизнью. Он болен, в теле поселился «чужой», словно из бесчисленных фильмов. Теперь их трое: разум, тело, болезнь. Болезнь растет, растет, она и тело — союзники. Вместе они больше, сильнее, чем разум. Он не может дать им отпор. Врачи подбирают лекарства, но этот резервный батальон обречен на поражение. Стреляют в темноте.

Тело превратилось в бомбу.

Тело пугает его.

Разум ему знаком.

Дом из шершавого белого камня, где вырос Уильям, окружали 1400 акров потрескавшейся земли и засохшей травы; от пустоши ферму отделяла бревенчатая ограда и каменные стены, уходившие во все стороны за линию горизонта. Одна ферма так далеко отстояла от другой, что в ночи единственным источником света оставались Луна и звезды, и лишь изредка — фары грузовика, вспыхивавшие в 570 акрах от дома. Даже после того как засуха истощила почву и отец был вынужден искать работу в соседнем городке, о продаже родового гнезда и речи не заходило. Родители выросли в этой вере — владеть таким количеством земли, что хватило бы на целый округ, собственный штат внутри штата, где якобы обеспечена полная независимость.

Летом колодец пересыхал, воду возили из города в пластиковых канистрах. Каждый член семьи мог раз в неделю помыться дождевой водой, которая стекала с крыши в ведра, подвешенные на карнизе. Вода в старых бочках покрывалась ржавчиной, на теле от нее оставалась шершавая, цвета крови, пленка. Электричество давал старый генератор, лампочки в доме горели так же тускло, как фонари «молния», с которыми дети отправлялись по вечерам укладываться спать. Страх перед пожаром был у мальчика в крови, а потому он быстро научился пробираться в комнату наверх, не зажигая свечу. В раннем детстве Уильям спал беспокойно и боялся проснуться посреди ночи: он и во сне помнил, что в комнате будет совсем темно.

Его семья и еще пять таких же семейств на обоих склонах горы сообща пользовались одной телефонной линией. За письмами отец ездил двадцать две мили до ближайшего почтового отделения — расстояние измерялось только по шоссе, сначала надо было одолеть двухмильную дорожку и миновать по пути трое ворот, надежно запиравшихся от чужих. В сезон дождей грязь на подъездной дороге разбухала, словно тесто, даже на джипе не проехать. Тогда Уильям с отцом таскали продукты на спине, по щиколотку в скользкой, как лед, грязи. Ухватиться было не за что, они то и дело оступались и падали, а порой сдавались и ползли в гору на четвереньках, волоча покупки за собой. С ноября по февраль мать и младшие сестры выбирались им навстречу лишь до вершины холма, где почва оставалась надежной и твердой, приносили горячий кофе, посыпанный шоколадом, а в доме вкусно пахло жареным.

Ночью — тишина; только вздохи и храп животных, комариное пение, обрывки музыки и щелчки в мамином радиоприемнике. Днем, играя в холмах за домом, в лабиринте каменистых тропинок, мальчик порой ознобно замирал: где-то рядом слышался треск гремучей змеи, спешившей укрыться в тенечке от жары.

Не было на свете звука страшнее этого змеиного предупреждения — и не гремучки вовсе, а электрический шорох, от которого даже растения замирали, стихал ветер, комары застывали в воздухе. Но как бы близко ни была угроза, Уильям так и не успевал разглядеть бледно-коричневую кожу и черную татуировку ромбами, пока змея скользила мимо по грязной, усыпанной листьями дорожке. Шипение доносилось отовсюду, снизу, сверху, из-за спины. Отец — тот сразу замечал змею, словно она ярко светилась на фоне почвы. Он хватал толстый сук — вдоль дорожки лежали мертвые, поваленные ветром деревья — и, ловко повернув запястье, одним ударом обезглавливал пресмыкающееся.

Мать Уильяма хранила гремучки в банках на полке у кухонного окна, от солнечного света они становились бледнее и тверже. Потом она приклеивала их к серебряным овалам и делала серьги, или накладывала, чередуя с бирюзой, на пряжки для поясов — их брала на продажу местная сувенирная лавка. Тела гадин отец подвешивал на верхние балки амбара, там они высыхали и осыпались наземь, словно кардинальские шляпы из-под острой крыши собора.

Они разводили кур-несушек и свиней, в хлевах позади амбара одно поколение животных сменялось другим. Каждое воскресенье перед рассветом отец стаскивал Уильяма с постели — помогать с забоем.

В четыре часа утра было зябко даже летом, предрассветная дымка отливала голубым и лиловым, точно огромный синяк. Прежде чем потревожить свиней, отец и сын разводили огонь под ванной с дождевой водой — ванна стояла перед свинарником. И двадцать лет спустя Уильям столь же отчетливо, как если бы это было вчера, помнил вонь свинарника и пар, поднимавшийся от воды. Тихо, так тихо, что когда помешиваешь угли, огонь вспыхивает с треском, похожим на выстрел, искры взлетают и пляшут перед глазами, яркие, как фейерверк. Чтобы уберечь мальчика от ожога, отец предупредил: каждая искорка несет чью-то душу на небеса, схватишь ее — помешаешь душе попасть в рай.

Вода в ванне начинала кипеть, и тогда отец поднимался на ноги, шептал: «Пора!» — и, нащупывая в кармане пальто нож, открывал калитку загона. Едва заслышав скрип петель, свиньи пугались — они знали… Стучали копытца: свиньи, пыхтя и хрюкая, дружно бросались к противоположной стене. Даже в темноте они отводили взгляд — словно, пряча от людей глаза, оставались невидимыми, невредимыми. Свиньи не знали, что накануне отец Уильяма пометил обреченное животное. Его пятачок уже намазан зеленой блестящей краской, ни вода, не грязь не размоют светящийся треугольник. Укрываясь в темноте, отец водил фонариком из стороны в сторону, пока луч не находил животное, у которого пятачок светился ярче, чем глаза собратьев.

Уильяма тревожила мысль: если бы животные объединились, они бы с легкостью одолели людей. Свиное стадо в совокупности весило многие тысячи фунтов. Но свиньи, ослепленные светом фонаря и собственным страхом, не ведали о своей силе. Они в ужасе жались друг к другу, напирали на внешнюю ограду, так что прогибались перила. Отец и Уильям набрасывались на клейменого кабанчика, остальные с визгом разбегались, зарываясь рылами в землю. В сезон дождей поросята порой тонули в лужах возле кормушки. В луче фонаря серые брюшки светились в грязи маленькими лунами.

Когда отец и сын хватали облюбованного кабанчика, остальные убегали в глубь загона. Животные не отводили глаз от страшного зрелища, но больше не двигались с места. Меченый тащился к воротам с пронзительным, невыносимо протяжным визгом на одной ноте. Обнимая свинью за шею, Уильям чувствовал, как глубоко внутри вибрируют связки, аж кожа ходит ходуном.

Мальчик отворачивался, отец вскрывал жилу на шее — так легко, словно обрезал хвостик у морковки. Все мускулы резко дергались под рукой Уильяма. В кромешной тьме он видел только флюоресцирующую метку, попадавшую порой в полукруг света. Визг животного переходил в кашель, мутная пленка опускалась на глаза. Свинья обмякала, и тут же — Уильям это слышал — успокаивались оставшиеся в живых. Они разбредались в поисках пищи или заигрывали друг с другом, тыкались пятачками, будто ничего не случилось. Потом отец гасил свет, и зеленый треугольник сливался с жесткой щетиной на рыле мертвой свиньи, становился невидимым.

Как только животное испускало дух, они вдвоем тащили тушу в ванну замачивать. Обязанность Уильяма — натянув до локтей резиновые перчатки, стаскивать кожу, которая слезала в кипятке. Самое главное — дождаться, когда кожа начнет отставать от мяса, но не пропустить момент, чтобы свинина не подварилась. Уильям не уставал изумляться тому, с какой легкостью, почти без рывков, ложилась ему в руки кожа с жесткой щетиной, целенькая, словно одежка. Вместе с отцом они вешали раздетую свинью на крюк, закрепленный в балке над воротами загона. Уильям держал фонарь, отец разрезал тушу от глотки до низа живота. Органы выползали наружу, шлепались наземь, будто резиновые, никак не связанные друг с другом предметы, а внутри на розовой плоти оставались лишь следы засохшей крови, как от ударов бича. Закончив эту работу, Уильям с отцом относили тушу в огромный сарай-холодильник и клали поверх груды замороженных туш, громоздившихся у стены, как поленница. У двери Уильям оглядывался, прежде чем выключить свет, и из клубящегося холода на него рядами таращились зеленые светящиеся треугольники.

При сноровке и умении вся работа, от того момента, когда они разводили костер, до той минуты, когда запирали дверь холодильника, занимала всего два часа. Сделав дело, отец и сын присаживались на землю у стены загона, где уцелевшие свиньи давно уже мирно и удовлетворенно похрюкивали. В ожидании рассвета мальчик в очередной раз слушал отцовские рассказы про детство на ранчо. Отец почти не упоминал о людях, с которыми вырос, — ни о своем отце, ни о братьях, ни о тетках, живших по соседству. Стихийные бедствия — вот основной сюжет его историй. Он повествовал не об инфарктах, а о катастрофических последствиях заморозков, не о жизни детей, а о преждевременном опоросе и гибели молодняка, о мертворожденных жеребятах, о цыплятах-альбиносах с розовыми глазами, о скорпионе, притаившемся в ботинке, о тарантулах, допрыгивающих ребенку до колена, о крысах, которые скачут еще выше, когда прицелишься в них из ружья; он повествовал о месяцах без воды, о годах без электричества, о неурожае, о засухе, о редком благодатном дожде, идеальном лете; о буранах, — они случались так редко, что запоминались почти как рождение детей.

Уильям догадывался, почему отец выбирал для своих рассказов именно этот момент: в волшебном предутреннем свете, застигнутая врасплох между заходом луны и восходом солнца, их ферма выглядела прекрасной, желанной. Он понимал: отец хочет научить его всему, что сам знал от рождения, — забивать скот чисто и без суеты; с расстояния в пятьдесят футов на глаз определять вес выставленного на продажу животного; за несколько часов чуять перемену погоды; разбираться, когда почва становится достаточно влажной для сева и как орошать поле с помощью целой системы шлангов, по сложности не уступающей ходам в муравейнике; с точностью до минуты определять время по едва уловимым переменам в положении солнца или луны. Даже в доме, при закрытых ставнях, отец всегда угадывал, который час, словно и сквозь прочные каменные стены своего жилья видел ложившиеся на землю тени.

Мальчик знал, для чего отец пытается всему его научить: отец хотел, чтобы ранчо переходило из рук в руки, от одного поколения семьи к следующему и так далее. Но с раннего детства Уильям не испытывал ничего, кроме ненависти, ко всем подробностям фермерской жизни: к сквознякам в комнатах, где летом было душно, а зимой зябко; к ядовитой растительности, от которой на коже вздувались волдыри; к болезненным и свербящим укусам насекомых; к постоянному напряжению и усталости — такой усталости, что простейшая работа превращалась в непосильную задачу; к изоляции от всего мира, кроме ближайшей родни, — одиночество он переносил, как тяжкую болезнь.

Бежать было некуда, но он мечтал о бегстве с такой же исступленностью, с какой теперь мечтал о здоровье — недоступной для него стране. В восемнадцать лет он отправился на восток, в города, о которых до тех пор лишь читал в книгах. Эти города были для него, что горы Китая для открывателя новых земель, что сокровища, зарытые на далеких островах бирюзовых морей для безбилетного пассажира, прячущегося в трюме.

Уильям исчез.

Он порвал с прошлым, насколько возможно порвать с ним, не утратив память и не сменив личность.

Прибыв в Нью-Йорк, Уильям первым делом добавил к своей фамилии второе «д». Отныне и навеки он писался «Аддамс». И двадцать лет спустя он кипел от негодования, если продавец или регистратор в гостинице автоматически записывали его имя с одним «д», словно эти люди пытались привязать его к той жизни, частью которой он никогда не был, отказывался быть. Новым знакомцам Уильям лгал о себе, местом своего рождения называл города, где никогда не бывал, а порой — и чужие страны. Родителей он наделял заурядной конторской работой или вовсе избавлялся от них, оставляя себе только престарелую тетушку, на склоне лет усыновившую сироту.

Начало своей жизни Уильям отсчитывал с того момента, когда стопы его коснулись городского асфальта. Шум транспорта радовал его и днем и ночью, неоновая реклама переливалась лиловыми и алыми лунами, рассеивая тьму. Нет, он не тосковал по холодным ночам, когда звезды светят так ярко, что виден каждый изгиб безлюдных холмов и острые выступы скал. Уильям засыпал под звук работающего телевизора, оставив в коридоре лампу, чтобы в любом часу ночи очнуться среди света и шума. Дважды в день он принимал горячую ванну, зелень ему доставляли на дом с ближайшего рынка. В сильный дождь он предпочитал оставаться дома.

Со времени его переселения в город минуло двадцать лет. Уильям понятия не имел, живы ли еще родители, и не справлялся о них. Он всего в жизни добился сам, хотя и не отрицал, что многими своими качествами обязан детству на ранчо: научился полагаться на себя, стал физически вынослив и крепок, умел обращаться с животными и возделывать землю, водил машину по самым опасным дорогам. Но самым сильным впечатлением оставался шок, который он испытывал всякий раз, когда отец потрошил свинью: не столько мертвое животное вызывало у мальчика ужас, сколько та легкость, с какой примитивный инструмент, кухонный нож, перерезал горло живому существу и лишал его жизни. Ощупывая собственную кожу, Уильям прикидывал, как быстро она сошла бы в горячей воде. Прислушиваясь к биению сердца, думал, как просто было бы его вырезать и бросить в бочку с потрохами.

Впервые выйдя из больницы после получения смертного приговора, Уильям остановился у ворот — всего в пяти кварталах от дома — и опустил чемодан на тротуар. Приметы вокруг не изменились, но ему померещилось, что он перенесся в незнакомый, опасный мир. Тут все состоят в заговоре, блюдут какую-то тайну, ему никто ничего не скажет. Уильям замахал рукой, спеша поймать такси, поскорее убраться отсюда. Машины проносились мимо одна за другой, чураясь его, словно у него на лбу проступил зеленый светящийся треугольник.

Началось с упорной лихорадки и постоянной, непонятной слабости, которую можно было приписать усталости, начинающейся простуде, перемене погоды, но сезоны сменяли друг друга, а в жизни Уильяма не менялось одно: ему было скверно. Порой становилось лучше, порой — хуже, но ни единого дня, когда он бы чувствовал себя вполне хорошо. Целый год Уильям не мог найти причину, определенный недуг с конкретно выраженными симптомами. Только повышенная температура и красная сыпь, что призрачной тенью скользила по телу, смещалась от подмышек к ногам, потом на ягодицы, потом на грудь, нигде не задерживаясь надолго, но и не желая уходить. Ныли суставы, легкие пронзала мгновенная, острая боль, внезапными спазмами сводило мышцы, неделю за неделей он страдал от кратких приступов тошноты, похожих, по его понятиям, на утреннее недомогание беременных.

Уильям ни с кем не делился своими тревогами, но порой, извиняясь за апатию и невнимание, говорил друзьям: «Кажется, гриппом заболеваю» — и с облегчением слышал в ответ, что никто нынче не может похвастаться хорошим здоровьем. Все его знакомые либо тоже подхватили какую-то незначительную инфекцию, либо страдали от давней усталости. Вероятно, и у них под одеждой расползалась такая же сыпь, такие же боли вспыхивали и гасли под покровом кожи. На вопрос «Как дела?» никто не отвечал: «Замечательно!» Поэтому даже в те дни, когда не хватало сил подняться с постели, Уильям не поддавался панике и находил всему объяснение: стресс, плохие сны, неподходящий режим. Он убеждал себя, что просто забыл, каким бывает «нормальное» самочувствие.

Ты уже немолод, твердил он себе (ему шло к сорока). Это приметы возраста. Но один симптом тревожил не на шутку, его-то уж никак нельзя было счесть «нормой»: каждое утро, измеряя температуру, Уильям видел на градуснике не менее 99.8, и это в лучшие дни. Чаще столбик ртути толчками поднимался до 101, 102, 103 градусов, а то и выше. Холодные обливания, таблетки, сок, дополнительные часы сна — ничего не помогало, лихорадка неотступно следовала за ним по пятам. Тело не могло вернуться к отметке «здоров».

Его бросало в озноб и жар, страх становился все острее, но Уильям откладывал визит к врачу. Напрасная трата денег, отговаривался он, хотя в прежние годы при малейшем недомогании спешил к доктору. В тот момент, когда воля сдавала и он уже собирался позвонить и записаться на прием, температура падала, лихорадка стихала, унималась тошнота и силы возвращались — достаточно, чтобы протянуть еще один день.

Каждый вечер в новостях передавали сообщения о заразных болезнях, отравленных морях и водосборниках, об инсектицидах в продуктах питания, о радиоактивной почве и кислотных дождях, о выхлопных газах, накрывших город. Такую цену мы платим за жизнь в современном мире, приговаривал Уильям, когда на пороге дома его сгибал пополам приступ кашля. Не убережешься.

Он всматривался в прохожих, отмечая знакомую бледность, сутулость, вялую походку; он постоянно заключал сам с собой пари, бился об заклад, ставил на карту: Если такси трижды подряд проедет на зеленый свет, я поправлюсь. Если завтра не будет дождя, я поправлюсь, — и так далее, и тому подобное. Удивительно, сколько пари ему удалось выиграть. Везения хватило бы на долгую жизнь. Но он по-прежнему чувствовал себя плохо.

С ранних лет, едва научившись читать, Уильям держал у кровати на столике книгу, где описывались симптомы всех известных науке болезней. Почувствовав какое-то недомогание, он тут же обращался к списку симптомов и сам себе ставил диагноз, всегда подозревая худшее: головная боль — злокачественная опухоль мозга; глаза устали — надвигается слепота, зрение помрачится навеки. Если при гриппе начиналось головокружение, Уильям был уверен, что болезнь повредила его нервную систему.

Любая болезнь была проклятием. Отправляясь к врачу, он замирал в ожидании роковой вести, внутренне молился об избавлении. Каждый раз врач рассеивал его страх, и Уильям испытывал небывалый подъем духа, словно отпущенный на волю узник. Блаженство длилось месяцами, но потом его настораживал какой-нибудь спазм, и тревога вновь поселялась в душе.

А ведь в детстве болеть так приятно, это можно назвать счастьем. День и ночь родители рядом, заботятся о сыне. Он радовался прикосновению ласковой ладони к влажному от пота лбу, всматривался в их силуэты в тусклом свете из коридора — склонившиеся друг к другу головы что-то шептали. Ему нравилось внимание врача: тот брал анализы, назначал лекарства, — нравилось, когда холодный металл стетоскопа скользил по груди — прикосновение столь же волнующее, как потом — прикосновение любовника. Нет, даже прикосновению любовника не заглушить то, давнее.

Осознав слабость и уязвимость своего тела, Уильям был потрясен так, как иные люди бывают потрясены и преображаются, узрев Христа. Как можно считать себя дееспособным, если невесть откуда нападает лихорадка, изнуряет тело, осаждает ум? А эти приливы дурноты, от которых он в бессилии валился на пол? Самый примитивный, быстро проходящий недуг разрушает любые наши планы. Уильям научился относиться к болезни с настороженностью и уважением, словно к опасному противнику. Он не утрачивал бдительности даже в те дни, когда тело двигалось легко, дыхание становилось глубоким и полным, энергии с избытком хватало на дюжину людей и ничья радость не могла сравниться с его физической радостью бытия, — даже тогда он не расслаблялся.

Зато теперь, когда Уильям едва стоял на ногах, он не желал сдаваться. Нужно готовить себя к последней, главной, болезни, полагал он. Он был болен, но тащился на работу, выполнял свои обязанности, встречался с друзьями, чтобы знать, как вести себя, когда наступит урочный час. Делая все это, он повторял себе: Вот так оно будет, вот так будет, — чтобы привыкнуть, чтобы потом не было никаких сюрпризов.

И все же смертный приговор застиг его врасплох. Когда дежурный врач сообщала результаты обследования, диагноз она произнесла так поспешно, что слова скользнули мимо сознания. Я? Я? Кто?! Уильям напряженно пытался сообразить. Окинул взглядом тапочки у кровати, вазу с цветами, окно, пейзаж за окном, желая сосредоточиться на чем-либо знакомом. Потом снова тупо уставился на врача, у нее из-под слоя розовой помады, нарушившей, обезобразившей контуры рта, выпирала толстая верхняя губа. Врач, похоже, почувствовала облегчение: обошлось без истерики. Она торопливо покинула палату, пообещав вернуться утром, на ходу оправляя поля мятой бархатной шляпки, должно быть, на вечеринку спешила. Тихий зимний день, шесть часов вечера.

Врач вышла. Накатил приступ паники — Уильям и не думал, что испытает подобный ужас. Попытался стряхнуть с себя страх, словно наваждение. Обзвонил друзей, притворяясь, будто ничего не произошло, в надежде, что обыденные события чужой жизни отгородят его от случившегося, возвратят в тот магический круг жизни, из которого он изгнан навеки. Однако, слушая голоса в трубке, Уильям думал об одном: Это не со мной, это не со мной, — пока ему не почудилось, что он уже умирает — от безнадежности.

Он устроился на ночь, по многолетней привычке прижав к животу подушку, свернувшись вокруг нее в позе эмбриона. Едва закрыв глаза, Уильям сорвался в свободное падение и все теснее прижимал к себе подушку, тщетно цепляясь за свистевший мимо воздух.

Ничто не препятствовало падению, ничто не держало его.

Ему все время ужасно плохо.

Когда наступает ремиссия, друзья полагают, он чувствует себя не хуже прочих, словно его болезнь — лишь временное явление, простуда или грипп, а не бесконечная битва на истощение сил. По ночам, когда мозг не дает телу уснуть, он изобретает способы, как объяснить друзьям, что такое умирание, как тело с каждым днем убывает изнутри. Час за часом он прокручивает в голове складные фразы, но правильных слов так и не может подобрать. Друзья теперь далеки: болезнь обучила его новому языку, который им неведом. Но и остановиться он не может. Даже во сне его мучит недостаток сочувствия, недостаток понимания.

Наиболее точное из всех придуманных им сравнений: вообразите самочувствие после самого зверского гриппа, каким вы болели в жизни, первый день после двух недель рвоты и лихорадки. Вам даже не верится, что вы поправитесь. Тело ослаблено, истреблено — ватный рот, трясущиеся руки, боль в суставах, постоянная глухая мигрень, кишки шуршат, как бумага, совершенно пустые, дурнота в каждом органе, в каждом сосуде, мускуле, сухожилии, словно все тело изнутри паутиной облепил яд.

Так вот, для него это — прекрасное самочувствие.

Гражданская война выплеснулась на поверхность: кожа превратилась в карту, отражающую внутренние сражения. По ней длинными щупальцами расползается сыпь или цепочки фурункулов. С плеч на руки, а затем на кисти спускаются язвы, оставляющие глубокие шрамы. На лопатках, на спине — лишаи, белые корки, напоминающие о совсем других вещах, не о человеческом теле — то ли свежевыпавший снег, то ли заплесневевшая горчица, то ли фотографии лунного грунта. Но это не другое, далекое — это его тело.

И это для него — прекрасное самочувствие.

Как он устал. Каждый шаг дается с трудом, сколько ни притворяйся. Отважишься на вылазку из дому — будет еще хуже, активность только усугубит недуг. Отойдя далеко от дома, он вдруг впадает в панику, словно заблудился в песках Сахары или зимой в горах, сбился с курса посреди океана. Обедая с друзьями, он не забывает жевать, улыбаться, болтать, но слушать не слушает. О, если бы опустить голову на грудь, заснуть прямо за столом… Он хочет вернуться в постель. Он готов сдаться.

И это для него — прекрасное самочувствие.

Чем ближе подступает смерть, тем меньше он понимает, что его ждет, потому что понять это труднее, чем сориентироваться в новой галактике. Он не может составить карту этого мира, нет сил даже гадать — вся энергия вычерпана самим процессом умирания. Не думал он, что страх будет нарастать с каждым днем. Страх — союзник болезни. Он хотел бы сказать друзьям: представьте, вы очнетесь от сна и услышите, как в доме выбивают окно, сыплются осколки стекла, шаги на лестнице, щелчок курка. Вы садитесь на кровати, оглядываясь, дрожа. Шаги все ближе. Нужно что-то делать, как-то спасаться, но спасения нет: нельзя вызвать полицию, телефон в другой комнате, нет смысла взывать о помощи к ночной улице, нет под рукой ничего похожего на оружие… Потому что все эти жуткие звуки — грохот вашего сердца. Ночной гость уже внутри, часть вас самих. Убийца пробрался внутрь.

И это для него — прекрасное самочувствие.

Просыпаясь по утрам, он приоткрывает глаза. Во сне он успевает забыться, и в краткий миг на грани пробуждения готов поверить в чудо. Он зевает. Осторожно, проверяя, приподнимает голову. Вроде бы не так уж скверно. Но едва он встает, яд приходит в движение, расползается по всему телу, как смог над городом, густыми тучами, и, не успев отойти от кровати, больной валится снова. И все возвращается: недуг, которому нет конца, каждое утро — мысль о том, что эта часть жизни кончится только вместе с самой жизнью.

И это для него — только он никому не скажет — прекрасное самочувствие.

Каким-то образом кровь Генри поможет Уильяму. Так говорит врач. Он прочел статью о новейшем изобретении коллеги из соседнего штата: аппарат вытягивает плазму донора и напрямую перекачивает ее в вену больного. Вливание здоровой крови укрепляет иммунную систему и останавливает развитие болезни. Один аппарат на всю страну. Экспериментальная фаза, пока еще рано судить об эффекте, но пациенты уже толпами нахлынули к чудо-доктору. Несколько телефонных звонков от нужных людей и наличные позволили Уильяму обойти очередь. Ему нужен здоровый донор. Раз в месяц придется ездить на переливание.

Генри сразу же согласился принять участие в эксперименте. Для него это было счастье — наконец-то он поможет другу чем-то существенным, а не разговорами и сочувствием. Отдаст кровь, которая перейдет в тело Уильяма. Генри сам превратится в чудодейственное лекарство.

Утром они встретились на станции. Уильям был сдержан, чуть ли не застенчив. Генри радостно обнял друга, будто давно не видел. В заднем кармане брюк у него лежало письмо от врача — его кровь оказалась чистой, никаких вредных примесей, никаких инфекций. В рюкзаке пакет с пирожными, два стаканчика кофе, утренняя газета, книга, заботливо обернутая в коричневую бумагу, и несколько журналов. Можно подумать, им ехать целый день, а не час всего, до другого берега.

Уильям опустился на первое же свободное сиденье и прикрыл глаза. Генри сложил газеты и журналы у себя на коленях. Звонок. Проводник дает сигнал. Поезд въехал в темный лабиринт подземных тоннелей, проложенных под городскими улицами. Генри включил свет над головой, сорвал крышку с пластикового стаканчика и выпил кофе.

— Проголодался? — спросил он, для пущего соблазна похрустев пакетом с пирожными, но Уильям даже не шелохнулся, хотя зрачки двигались под сомкнутыми веками. Притворялся, будто спит?

Электричка остановилась в самом центре гетто, а потом устремилась на север вдоль берега реки. Остановка за остановкой, крошечные городишки, вместо станции — навес, автоматы с кофе и будки платных телефонов вдоль рельсов. Генри только сейчас разглядел огненного цвета листву на деревьях. Это поразило его: лето наступило и прошло, а он даже не заметил смену времен года.

Зацепился взглядом за дату на газете и начал обратный отсчет: девять месяцев с тех пор, как Уильям впервые лег в больницу. Кажется, это было только вчера, нет — вечность тому назад, с тех пор и жизнь Уильяма, и жизнь Генри изменились до неузнаваемости. Скоро уже год. Уильяму ни к чему знать, о чем врач нашептывал Генри в больнице: на тех лекарствах, которыми сейчас располагает медицина, он протянет не более полутора лет. Генри хранил информацию в тайне от всех, кроме Сьюзен. Не хотел добивать друга окончательным приговором.

Полпути проехали.

Новое лечение казалось панацеей. Лишь бы не слишком поздно. Вопреки протестам Сьюзен и Генри, Уильям оставил работу, оформил инвалидность. Почти все время проводил взаперти в своей квартире. Даже дальние знакомые стали подмечать в нем перемены. Он стал менее вспыльчив, порой бывал даже благожелателен, но рассеян. Посреди общего разговора вдруг разражался монологом — неуместным, бессвязным, как бред. Без предупреждения отказало одно легкое. Его подлатали. Несколько месяцев Уильям жаловался, что зрение слабеет, потом ослеп на левый глаз. Впервые в жизни он надел очки — в черепаховой оправе. Они придавали его лицу интеллигентный отрешенный вид. Дымчатые стекла скрывали глаза. Но Генри все же различал замедленное движение левого века: оно дергалось один раз, пока веко здорового глаза смаргивало дважды.

Наедине с собой Генри зажмуривал один глаз и пытался понять, как теперь видит Уильям. Приходилось поворачивать голову, чтобы посмотреть вбок, и вплотную подходить к уличным указателям или рекламным щитам, иначе слова расплывались. И все же этого было недостаточно: в отличие от Уильяма, он не терзался страхом потерять второй глаз, ослепнуть, сделаться инвалидом.

За окном поезда на другом берегу реки виднелись деревни: обшитые белыми досками дома, аккуратные лужайки, шпили, поднимавшиеся к голубому безоблачному небу над покатыми шиферными крышами церквей. Глубоко вздохнув, Генри закрыл глаза. Даже здесь, внутри вагона, его ноздрей словно касался прозрачный, чистый воздух.

До болезни Уильяма Генри не осознавал, что поездки в загородный дом стали для него единственным источником мира и спокойствия. Теперь по выходным, где бы он ни был, он до рассвета не мог уснуть под завывание автомобильной сигнализации и полицейских сирен. Чем дольше Генри безвылазно сидел в городе, тем больше город превращался в планету будущего, где воздух состоял из отчетливо различимых частиц пыли и выхлопных газов. Преступность, постоянная бдительность, вечные неудобства, непосильные расходы, хрустящие под ногами панцири тараканов, крысы, проносящиеся по тротуару, порой у самых его ног — как надоело все это!

Он тосковал не только по отдыху за городом вместе с Уильямом, но и по четкому, словно ритуал, расписанию: каждую пятницу, ровно в четыре, отъезд; необъятный простор пашни, моря, неба; знакомые продавцы — в городе он не был знаком с продавцами; особые звуки, ночного дома — шорохи, скрип ставни на ветру. Чувствуешь себя, как в чреве огромного животного. В последние восемь лет работа и квартира стали для него лишь скучными паузами между уикэндами, двумя днями блаженства в загородном доме, которыми завершалась каждая неделя. Он мечтал, чтобы эта радость длилась всю жизнь.

Но почему-то, предложив перед выпиской из больницы съездить туда, Уильям больше не возвращался к этому разговору. Сначала Генри предполагал, что Уильям просто собирается с силами, а потом они вновь проведут выходные за городом, однако теперь Уильям поговаривал об отпуске, даже о поездке в Европу, но ни разу не позвал в дом на берегу. Генри скучал по дому, но в то же время ему стало как-то легче: с тех пор как Уильям пообещал включить его в завещание, первоначальное блаженство было непоправимо нарушено. Теперь он не мог представить себе, как они вернутся, как он расставит книги и фотографии на привычных местах в «своей» комнате, а после того, как Уильям ляжет и уснет, спустится по лестнице и до рассвета просидит в кресле у окна гостиной — будет сидеть и думать, что все это когда-нибудь перейдет в его руки. Под внимательным взглядом Уильяма он каждую минуту будет ежиться от смущения.

Последний раз они побывали в доме перед Новым годом, за две недели до того, как Уильям лег в больницу. Рождественские каникулы Генри провел у родителей и только что вернулся, голова его слегка кружилась от клаустрофобии: женатым братьям выделили по комнате, а ему предоставили узенький диванчик в гостиной. Прямо в аэропорту он сел на автобус и, даже не заглянув к себе домой, поехал в дом на берегу, нетерпеливо отсчитывая остановки.

Чем дальше тот последний уикэнд отодвигался в прошлое, тем более совершенным становился он в воспоминаниях Генри: пять дюймов свежевыпавшего снега, холодная зимняя ночь, луна и мерцающие новогодние огни, разноцветные блики на соседских газонах. Уильям думал, что у него начинается грипп, он тяжело опирался на руку Генри, когда они вышли на послеобеденную прогулку. Под ногами — мягкая перина, перед лицом пар от дыхания смешивался с сигаретным дымком — Уильям курил — они оба словно плыли в облаках.

Возвратившись в дом, они развели огонь в камине и прилегли прямо на полу, подложив под спины подушки. Их лица, и ковер, и темные полированные стены — все отливало оранжево-красным. Телевизор они оставили включенным, чтобы не пропустить момент, когда на Таймс-сквер скатится хрустальный шар, и чокнулись за Новый год, выпили за здоровье Сьюзен, которая на неделю сбежала от холода к солнцу.

Уильям провалился в сон. Генри на цыпочках обошел комнату, еще разок поглядел на развернутые подарки под елкой, помешал угли в камине, пока огонь не разгорелся вновь, а потом сквозь заиндевевшее окно любовался снежным смерчем. Даже теперь Генри отчетливо помнил, как радовался возвращению. Он любил родителей, но бесконечное застолье впервые показалось утомительным. Толпы родственников болтают без умолку, и никто не догадается спросить, как живется ему. Шампанское — он допил бутылку в одиночку — избавило Генри от обычной сдержанности. Ощутив жаркий прилив любви к Уильяму, он наклонился над другом, растолкал его и торжественно заявил, что никогда больше не поедет домой на праздники. Следующее Рождество они проведут вместе. Он начал уже вслух набрасывать список гостей, но тут Уильям приподнял руку и остановил его:

— Ты полегче. Не забыл, я терпеть не могу Рождество? Вполне достаточно нас с тобой.

Генри принял эти слова как замечание и как награду, но позже упрекал себя за черствость: Уильям, должно быть, уже тогда понимал, что болезнь берет верх. Через две недели он оказался в больнице, и привычный мир рухнул.

В воспоминаниях дом, выбеленный свежим снегом, становился еще более идиллическим. Порой Генри гадал, увидит ли он еще это место, или для Уильяма тоже, хотя по другой причине, отношения с домом испорчены, и он стал частью прошлого, в которое они не смогут вернуться. Теперь Генри — особенно когда Уильям обрушивал на него новые требования — подумывал сбежать куда-нибудь в малонаселенную местность, обзавестись собственным жильем. Но если он бросит друга умирать в одиночестве, совесть замучит.

Словно прочитав мысли своего спутника, Уильям зашевелился, взял рюкзак и подложил его себе вместо подушки.

— Спасибо, что делаешь это для меня, — сказал он — впервые открыто, без угрюмости и злобных интонаций.

— На здоровье, — откликнулся Генри.

Сердце у него упало: только теперь он осознал, что до самого конца болезнь будет со всех сторон ограничивать их жизнь.

На их станции мало кто выходил, но Уильям боялся оказаться даже в негустом потоке пассажиров. Генри помог ему спуститься по двум металлическим ступеням, вывел на улицу. Здесь стояли такси — не желтые, с привычными надписями, как в Городе, а черные обтекаемые лимузины. Они сели в первую же свободную машину, Генри назвал адрес врача. Водитель быстро глянул через плечо и снова уставился на дорогу, обеими руками вцепившись в руль и не шевелясь. Только злобные зеленые глаза горели, отражаясь в зеркальце.

В прежние времена Уильям ответил бы на этот взгляд, полный отвращения и ненависти, таким же немигающим взглядом, а может, и сказал бы водителю пару слов, но теперь он поспешно опустил голову.

— На чаевые можешь не рассчитывать, задница, — пробурчал Генри, наклоняясь вперед, чтобы перехватить в зеркале взгляд водителя. Он смотрел ему в глаза бесстрашно, пристально — только внутри все дрожало, — пока шофер не сморгнул. Тогда они, наконец, тронулись с места.

Генри готов был убить водителя, хотя и понимал, что у того есть свои резоны. На улицах Города больные сделались столь привычным зрелищем, что Генри позабыл: в провинции их еще не видели, даже по телевизору, не читали о них в газетах. И, надо признать, в ясном чистом свете предместья Уильям больше прежнего смахивал на привидение — кожа его слегка отливала зеленью.

Молчание прерывал лишь судорожный кашель больного. Уильям прижал руку к губам, заглушая кашель, как делают это зрители в театре, капельки слюны заблестели на пальцах. Водитель курил сигарету за сигаретой, скрываясь в густых облаках дыма. Проехав несколько миль, он свернул на парковку. Генри напрягся, подозревая, что шофер задумал бросить их на промышленных задворках, но тут же заметил небольшой деревянный знак, воткнутый посреди коротко подстриженной и раскисшей от дождей лужайки: адрес был правильный.

— Приехали! — объявил он, удивленно разглядывая низкое прямоугольное строение с темными зеркальными окнами — ничего похожего на изящный каменный особняк посреди тенистой аллеи, где вел прием лечащий врач Уильяма.

Генри расплатился за проезд, отсчитав медяки с точностью до цента. Они прошли через автоматические двери, мимо охраны, по коридору, по узкому серому ковру в приемную. Дверь отворилась бесшумно — петли смазаны. Они вошли на цыпочках.

Четыре ряда зачехленных стульев почти свободны, сидят только две пары. Генри назвал секретарше свое имя и устроился на двойном сиденье рядом с Уильямом. Вытащив из рюкзака журнал, Генри притворился, будто читает, а сам исподтишка разглядывал других посетителей. Не составляло труда отличить доноров от реципиентов: больные, точно мешки с костями, осели на стульях. По сравнению с ними Уильям держался молодцом. Один из мужчин был в мятой пижамной рубашке и заношенных джинсах. Нижняя челюсть у него отвисла, наружу торчал толстый язык цвета майонеза. Похоже, этот уже лишился дара речи — но нет, улыбнувшись Генри, он пробормотал, с трудом ворочая обложенным языком:

— Первый раз?

Генри кивнул, судорожно прижимая к груди журнал.

— А я — третий, — сообщил ему собеседник, раздвинув пальцы в знаке V — «победа». Однако он хрипел и задыхался, как будто в легкие не поступал воздух.

— Мы уж было отчаялись, но тут услышали о методе доктора Бека, — добавил его спутник с придыханием, словно паломник, пришедший к водам Лурда. Второй пациент кивнул, соглашаясь, но и его движения были замедленными, неуклюжими.

— И я тоже, — прошептал он, мучительно вытаращив глаза.

Не может быть, — подумал Генри, в испуге откинувшись на спинку кресла. Он-то ждал чуда. Ему представлялось, что в приемной кудесника они застанут толпы выздоравливающих, румяных, полных надежд пациентов, а не этих фанатиков, чей оптимизм граничит с глупостью. Конечно, нельзя точно сказать, как они выглядели до начала лечения. Может, их доставили сюда на носилках, в бессознательном состоянии? Правда, и нынче они выглядят безнадежными — полумертвецы, больше смахивающие на трупы, а не на живых людей. Что же делать, если и это не поможет? — лихорадочно соображал Генри. Он обернулся к Уильяму за ободрением, но тот уткнулся лицом в модный журнал и сосредоточился так, словно к экзамену готовился.

Голос в громкоговорителе вызвал Генри. Он пожал руку Уильяму и вслед за секретаршей зашел в просторный кабинет. Все помещение было от пола до потолка уставлено полками с медицинской литературой. Новехонькие, нераскрытые тома в мягкой красной коже с золотым тиснением. Едва Генри пробежал глазами названия книг в первом ряду, из боковой двери вылетел крупный, энергичный человек.

— Алан Бек, — представился он, по-боксерски выбрасывая руку вперед. Генри, отступив на шаг, перехватил и пожал эту руку. Ногти на ней были белые, ухоженные, лоснящиеся; дорогой костюм тоже лоснился. С виду этот врач больше смахивал на удачливого телепроповедника.

— Располагайтесь поудобнее, — предложил врач. — Сначала я опишу вам процедуру, чтобы вы знали, чего ожидать.

— Сама процедура кажется довольно простой, — откликнулся Генри, опускаясь в красное, точно под цвет книг, кресло. — Вопрос в том, поможет ли… — И он улыбнулся, как улыбался родителям самых противных учеников.

Доктор вытащил из медного стаканчика карандаш, зажал его большими пальцами, словно собирался сломать пополам, а потом вдруг ткнул заточенным кончиком чуть ли не в лицо Генри.

— Данных пока маловато, чтобы убедить скептиков, но я уверен: мы что-то нащупали. И вы бы признали это, если б посмотрели, каких успехов мы достигли всего за полгода. В следующем году я опубликую статью, которая изменит принципы терапии.

Как совместить этот энтузиазм и неживые лица пациентов, ожидающих в приемной?

— Но те люди… — пробормотал Генри, указывая на дверь кабинета. Теперь ему уже не верилось, что они и впрямь выглядели так скверно. Врач, не смущаясь, пожал плечами:

— Некоторые слишком поздно приступили к лечению. У меня сейчас свыше ста пациентов, более чем у половины наступила полная ремиссия. Никто в мире не превзошел этот результат. Главная проблема — найти подходящих доноров. И средства.

Взгляд врача пригвоздил Генри к креслу. В луче падавшего из окна света зрачки Алана отливали золотом. Генри чуть было не вызвался приезжать сюда два раза в месяц и делиться кровью с другими реципиентами, помимо Уильяма. Но нельзя жертвовать собой, втягиваясь в чужую жизнь.

— Когда наступят заметные перемены? — выдавил он из себя, глядя под ноги, чтобы уклониться от гипнотизирующего взгляда врача.

Алан подкинул карандаш в воздух. Громко щелкнув, деревянная палочка упала точно в середину медного стаканчика и совершила два полных оборота, касаясь стенок. Доктор откинулся, весело улыбаясь, как будто доказал не только свою меткость.

— Уже завтра, самое позднее — послезавтра. В моем аппарате плазма для предотвращения аллергии соединяется с антигистаминами, так что ближайшую ночь он проспит. Но к среде или четвергу у него прибавится сил. Недели через две он начнет возвращаться к прежнему состоянию… Однако… — Для пущей выразительности врач выдержал паузу, подался вперед, ложась грудью на стол. — При успешном лечении в следующем месяце хороших дней будет уже больше, и так далее. Что будет через год — я сейчас даже предсказать не берусь. Я верю — это начало нового мира. Для всех нас.

— И я надеюсь, — подхватил Генри. Он и в самом деле ощутил прилив оптимизма, заразившись оптимизмом доктора. Полез в карман, достал письмо, в котором подтверждалось, что кровь у него в норме. Скорей бы начать лечение…

— Я должен передать это вам. — Он протянул врачу конверт. Алан, сверкая глазами, пробежал письмо и засунул его в папку с анализами Уильяма.

— Если б у вас нашлось несколько свободных часов, мы бы вас использовали на всю катушку. У меня столько пациентов, отчаянно нуждающихся в доноре — они в очередь выстроятся!

Генри представил себе толпу мужчин, женщин, детей — все цепляются за его одежду, тычут в него палками и тростями. Но как же отделаться от мысли, что порядочный человек всегда найдет время помочь?

— Не просите меня! — взмолился Генри. — Только не сейчас, доктор. Я едва успеваю ухаживать за другом.

— Что ж, пошли к нему, — резко оборвал его врач и поднялся, выпрямился во весь рост. Генри, все еще сидевший в кресле, на его фоне самому себе показался карликом, ребенком.

Уильям тем временем задремал в приемной, журнал выпал из его рук. Доктор наклонился и легонько, с удивившей Генри нежностью, потряс больного за руку. Затем провел их в пещеру с цементными стенами и линолеумом на полу. Справа и слева от сверкающего бежевыми боками аппарата стояли кресла-качалки. Если бы не свисавшие из аппарата длинные прозрачные трубочки, его можно было принять скорее за сушилку для белья, нежели за чудо медицинской техники, но Генри подавил сомнения.

— Вот наш монстр, — произнес доктор голосом персонажа из фильма ужасов. С широкой улыбкой он повел рукой влево, и как раз в этот момент в комнату вошла женщина лет сорока. Не вполне поняв, о ком идет речь, Генри перевел взгляд с этой худощавой блондинки на металлическую рамку с маленьким стеклянным окошечком в самой середине аппарата. Врач добавил: — А вот и Эльза. Она вас подключит.

Доктор вышел. Эльза надела латексные перчатки, протерла Генри руку спиртом. Он сжал кисть в кулак, демонстрируя вены у локтя — широкие, синие, богатые кровью.

— Вот и славно, — проворковала Эльза, втыкая иглу. Когда медсестра занялась Уильямом, улыбка ее увяла. Вены больного ссохлись, покрылись рубцами от многочисленных переливаний. Исколотые, как у наркомана. Между шрамами — темно-красные фурункулы, под ними ничего не разглядишь. Однако медсестра привычным движением пощипывала кожу, пока не нащупала короткий искривленный участок вены. Кусочком пластыря зафиксировала иглу, встряхнула руками, довольная, и нажала на кнопку.

— Через тридцать минут приду, — предупредила она, постучав пальцем по циферблату наручных часов, и скрылась за дверью. Машина загудела, как набирающий обороты вентилятор. Генри почувствовал легкое напряжение в сосудах руки и покрепче ухватился за подлокотники кресла — сейчас ему не хотелось, чтобы качалка колыхалась.

— Как ты думаешь, Эльза по совместительству подрабатывает в тюрьме? — неуклюже пошутил он. Уильям ничего не ответил, он смотрел прямо перед собой, бледный, окаменевший, словно пассажир самолета, до смерти боящийся высоты.

К потолку у них над головами крепился телеэкран, мелькали кадры видеоклипа, но звук был слишком тихим, его заглушала вибрация машины. Певцы раскачивались под «так-так-так» мотора. Генри попытался сосредоточить внимание на их па, но косился на прозрачную, заполнявшуюся кровью трубку, молясь, чтобы его плазма оказала целительное действие.

Мотор набирал обороты. Через несколько минут с другого конца трубки закапала прозрачная, похожая на кленовый сироп жидкость. Она начала поступать через иглу в вену Уильяма.

— Готов? — окликнул его Генри. Голос эхом отразился от холодных цементных стен. Готов-готов-готов.

Уильям, приподняв свободную руку, скрестил два пальца. Качнулся в кресле раз, другой, будто собираясь с силами, затем уронил руку и полез в сумку за кассетой.

— Сайонара! — сказал он, надевая наушники.

Генри невольно приподнимался на цыпочки, ноги уже дрожали, а Уильям сидел совершенно спокойно. Можно подумать, он дремлет на веранде, на свежем воздухе. О чем он мечтает? — гадал Генри, дивясь выдержке друга. По его телу пробегали волны возбуждения, страха, надежды. Если б не игла, он бы, наверное, выпрыгнул из кресла.

Прикрыв глаза, Генри представил себе, что они с Уильямом лежат рядом на широкой и мягкой перине, тела соприкасаются, резиновые трубочки обвивают их, словно руки. Кровь, лишенная естественного цвета, казалась Генри похожей на чистый, расплавленный солнечный свет. Рокот наполнял тело, ему мнилось, что вместо мотора трудится его сердце. Работай, только работай, — молил он, поглаживая набухшую вену, словно из нее к ним обоим должно было прийти спасение.

— Море, пляж, песок, — дважды пробормотал вслух Уильям, тускло, на одной ноте, словно повторяя вслед за хором рефрен. Он уже позабыл о присутствии друга.

Что это за песня? — успел подумать Генри, соскальзывая в сон. За полчаса ему приснилось больше, чем за девять тревожных месяцев.

Он резко очнулся — Эльза коснулась его руки. Она молча прошла между ними, вынула иголки из вен, забинтовала ранки, заклеила пластырем. Налила в два лабораторных стаканчика апельсиновый сок, склонилась над Уильямом, придерживая дрожащую руку больного.

— Не вставайте сразу, — посоветовала она, вытирая стойку полотенцем. Бросила в корзину какие-то бумаги, обмотала вокруг руки несколько ярдов резиновых трубок. — Желаю удачи, — добавила медсестра, протягивая каждому по маленькой шоколадке, словно угощала детей на Хэллоуин.

— Уильям! — позвал Генри. Как только медсестра вышла, комната сделалась странно тихой, словно их заперли ночью, совершенно одних, в пустом небоскребе.

— Здесь я, — откликнулся Уильям, расправляя повязку на руке.

— Ты как себя чувствуешь?

— Не знаю. В сон клонит, а так без разницы.

— Врач сказал, нужно подождать несколько дней, — предупредил Генри, посасывая шоколадку. Теперь, когда мотор молчал, аппарат выглядел нелепо, словно любительская поделка или изобретение сумасшедшего.

— Он говорит, у него целая сотня пациентов, — добавил Генри, позабыв, какие еще аргументы в свою пользу приводил Алан.

— Все они так говорят, — проворчал Уильям. — Их этому в медицинской школе учат.

— Поехали домой. — Генри поднялся на ноги, помог встать другу и пошатнулся, когда Уильям тяжело навалился на него. Сто пятьдесят фунтов мертвого веса. Он усадил Уильяма на стул в приемной и подошел к секретарше, чтобы записаться на следующую процедуру ровно через месяц. Жаль, что раньше нельзя. Он не мог просто сидеть и ждать, подействует ли новое лечение.

По пути обратно в Город Уильям заснул, теперь уж без притворства. Он громко храпел, не замечая набившихся в вагон пассажиров. Из уголка рта текла струйка слюны, прозрачная, как плазма.

Уверившись, что Уильям проснется не скоро, Генри вытащил из рюкзака книгу. Дома он снял с толстого тома пыльную суперобложку и, разорвав бумажный пакет, обернул книгу, словно прятал порнографию. На самом деле это было исследование смерти, то есть отношение к смерти, в различных культурах.

Он погрузился в описание погребальных церемоний и необычных способов захоронения, в подробные и сложные наставления, которые дошли из глубокого прошлого и ограждали мир живых от умерших. Иногда, читал он, дом покойника сжигали, чтобы дух не сумел вернуться, или обвешивали сетями, чтобы поймать ускользающую душу. Он читал о животных и человеческих жертвоприношениях, о мертвецах, снабженных монетами, чтобы оплатить переправу через реку мертвых, о крематориях и печах, о мумиях, набальзамированных составами из ароматических трав. Он читал о высоких погребальных кострах, о кладбищах, окруженных рвами с вечно полыхающим огнем, дабы удержать покойников в могилах, и о том, как некоторые племена хоронили умерших не в земле, а подвешивая их тела на деревьях.

Стучали колеса, голоса других пассажиров сливались в бормотание. Генри, убаюканный размеренным храпом Уильяма и ровным покачиванием вагона, не замечал ничего, кроме своей книги. Поразительно, в иные времена к покойникам относились, словно к живым существам, — они считались не призрачным воспоминанием, а опасными, мстительными духами. Чем дольше он читал, тем острее осознавал, что в смерти его пугает отнюдь не возвращение духа, напротив: смерть Уильяма уничтожит все, что составляет его друга, не останется никаких знаков его существования, кроме кучки разрозненных, никому не нужных вещей.

Мертвые исчезают так быстро. В больнице Генри нашептывали о свежих покойниках, которых второпях вывозят из палаты в особом ящике на дне тележки с оборудованием — чтобы посетители ничего не заметили. Генри захотелось, чтобы прощание с Уильямом — если тому суждено умереть — превратилось в торжественную церемонию, подобную тем, о которых написано в книге: процессия плакальщиц, вздымающиеся к небу языки пламени, даже бой гладиаторов, чтобы увенчать такое событие. По правде сказать, он не сумеет сделать и самые простые распоряжения. К каким гробовщикам обратиться, как зарезервировать участок на кладбище, согласовать время церковной службы, список ораторов, где добыть камень для памятника? Нельзя же консультироваться с Уильямом! Тот поймет, что Генри уже готов сдаться. Смерть затрагивает не только умирающего, но и всех, кто ему близок. Генри понимал, что сам не справится.

Поезд со свистом ворвался в тоннель и выскочил с другой стороны. Свет, тьма, снова свет чередовались с такой быстротой, что в глазах зарябило, словно он долго смотрел на солнце. Генри дважды сморгнул, отгоняя заползшую в вагон серую пелену. Постепенно он снова стал отчетливо различать рядом с собой фигуру Уильяма, будто выплывший из тумана корабль. Во сне тревожные складки в уголках губ и морщины на лбу разгладились, сейчас Уильям выглядел моложе, но вместе с тем — не таким живым. Голова откинулась набок, железы на шее сильно выдавались — почти вторые щеки. Лицо сейчас, с закрытыми глазами, было немым, опустошенным, похожим на гипсовую маску. Хотя грудь Уильяма ритмично вздымалась и опадала, на миг Генри почудилось: вот таким он увидит друга, когда тот умрет.

Наступит ли момент, когда Уильям и сам отречется от последней надежды, и они вместе начнут планировать его смерть? Или они будут притворяться до самого конца, даже если Уильям пластом будет лежать в постели? Откуда такой пессимизм, ведь новое лечение должно бы ободрить его, вдохнуть новую, упорную веру? Или облик тех двух больных в приемной Алана окончательно уничтожил надежду? Или книга, которую он читал, приблизила смерть и сделала ее куда более реальной, чем жизнь?

— Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — произнес вдруг Уильям, широко раскрывая глаза. Он полез в рюкзак, выискивая остатки прихваченного в дорогу завтрака.

Генри, вздрогнув, уронил книгу, как будто сам только что проснулся. Перед тем как раствориться в этом сне наяву, он прочел, что печи крематория нагреваются до 1800 градусов. Сколько он ни напрягал мозги, пытаясь припомнить что-нибудь любопытное из журналов или газет, перед глазами одно: горящие, корчащиеся в огне тела.

— На днях мама говорила мне по телефону, что на всю страну осталось только тридцать семь станций, передающих классическую музыку, — припомнил он наконец.

Уильям зевнул.

— Ты бредишь! — бодро объявил он, вгрызаясь в черствую горбушку.

— Ага, — подтвердил Генри и на том остановился — больше ничего придумать не смог. Повернулся посмотреть на берег реки, окаймленный широкими зелеными лугами и полями, тут и там — рощицы дубов, берез и сосен. В другой ситуации пейзаж пробудил бы в нем тоску по простой сельской жизни, но сейчас Генри видел лишь акры и акры кладбища, площадку для игр, где резвились мертвецы. Кружившие в вечернем воздухе птицы казались стервятниками, густые тени — саванами. Полыхающая листва, красная, оранжевая, желтая, ждет лишь зимы, чтобы облететь и освободить место для трупов, которые будут свисать с ветвей вместо рождественской гирлянды.

В тени холма, на границе ранчо, было устроено кладбище, где семья Уильяма из поколения в поколение хоронила своих мертвецов. Могилы предков: Публий Вергилий Адамс, Эбер Хендрикс, Мэри Брюстер, Элайджа Хаббард — ряд имен, родственные связи, более ста лет на одном клочке земли. Малейшие свидетельства о предках и родственниках аккуратно хранились на чердаке в деревянных ящиках, расписанных по годам. От патриарха к патриарху переходили альбомы с выцветшими фотографиями, дневники, письма, метрики, лицензии на брак, паспорта, бухгалтерские книги, кое-как отпечатанные автобиографии. Купчая на ферму в рамочке под двойным стеклом висела в гостиной над камином, словно рыцарский герб.

На западном краю кладбища, на самой границе ранчо, оставался большой нетронутый участок травы — для родителей Уильяма, для его сестер и для него самого, для их потомков. Отец все волновался, хватит ли места следующим поколениям. Ему виделось, как в грядущие века ряды могил заполняют весь склон холма — ни просвета.

В детстве Уильям играл внутри ржавой витой ограды, окружавшей наиболее древние могилы. Полуразвалившиеся надгробья превращались в руины павшей крепости. Старые памятники будто застыли в миг яростного сражения, завалились набок, иные почти касаясь земли — так, в разных позах, падают тяжело раненные и убитые воины. Многие памятники давно лежали на земле, обросли сорняками, раскололись на куски. Лишь один камень оставался совершенно прямым посреди всеобщей разрухи. Он стоял в стороне, твердый, неколебимый, словно его пощадила катастрофа, уничтожившая собратьев. Буквы на лицевой стороне памятника давно стерлись, он сделался белым, гладким, как кость.

Этот пейзаж Уильям сравнивал с фотографией, запечатлевшей давнее стихийное бедствие — застывшее мгновение вибрирует, грозя ожить. Мальчик часами всматривался в каждый камень, обтирал поверхность памятников, выскребывал грязь из щелей, пытаясь прочесть даты. Ему уже тогда важно было знать, кто из предков умер молодым. Ползая на четвереньках и читая надписи, он боялся, что однажды прекратится действие двойной силы тяжести, приковавшей угрюмые камни к земле, и монументы рухнут, погребут его под собой.

Сразу за воротами кладбища — особо выделенный участок, высохшая трава, четыре надгробья: два больших в центре, меньшие по бокам: отец, Эйвери; мать, Шарлотта; дочери, Элизабет и Сара. Все умерли за один месяц в 1872 году. По датам на памятниках Уильям вычислил, что первой скончалась мать, неделей позже — отец, потом старшая дочь, а младшая томилась еще пять долгих дней, прежде чем присоединиться к родным. Согласно семейному преданию, всех четверых убила эпидемия оспы, которая за год выкосила почти все население округа.

Поскольку эта семья не оставила прямых потомков, ранчо перешло к наследникам по боковой линии, из которой и происходил отец Уильяма. Его прадед, перебиравшийся с места на место фермер, нигде не мог свести концы с концами. Он приехал из Огайо с женой и дочерью (позднее к нему присоединился брат) и построил дом, в котором предстояло родиться Уильяму. Задолго до его рождения чума изменила ход семейной истории.

Ночью перед побегом из дома Уильям в последний раз посетил кладбище; час просидел среди четырех могил, залитых лунным светом. Луна сияла так ярко, что он мог издали прочесть надписи — мрамор светился, словно внутри памятников включились лампочки. Из надгробья с именем отца семейства вырос длинный корень, дотянулся до надгробья матери, как окаменевшая рука. Возле памятника младшей дочери суетились муравьи, всем скопом наваливались на крошки хлеба, а затем разбегались по одному с добычей, зарываясь в подземный муравейник, — должно быть, муравейник у них там, в самой могиле. Уильям разгреб копошащихся муравьев носком башмака и собрал немного грязной земли в баночку, которую спрятал в рюкзак вместе со своими пожитками и бабушкиным обручальным кольцом. Банку с землей он долго хранил в городе, перевозил с квартиры на квартиру, пока не купил дом на берегу.

В последний выходной, который они с Генри проводили на берегу, Уильям, крадучись, выскользнул из дома, когда его друг заснул. Постоял на заднем дворе, качаясь под ударами ветра. Разум был изнурен страхом, бояться уже не было сил, наступило странное спокойствие. Мерцающие огоньки соседних домов — голубые, желтые, красные, зеленые на фоне белого ночного неба — ввергли Уильяма в транс. Прежде чем вернуться в тепло, он низко наклонился и высыпал засохшую грязь у подножия ивы. Он плохо видел в темноте, только чувствовал, как частицы земли прилипают к коже, пока их не унес ревущий ветер. Так с морского утеса высыпают в море пепел любимых.

Дедушка Уильяма проследил историю рода до англосаксонских королей. Он верил в свою знатность: лишь принадлежность к младшей ветви рода и переезд в Америку лишили его короны. В разговорах с соседями он именовал британскую королеву «кузиной».

На досуге дед перебирал большие пожелтевшие листы, где перечислялись все члены рода, начиная с прибывших на «Мэйфлауэр». Он надеялся при жизни посетить место последнего упокоения каждого из родичей, кто не был похоронен на ранчо. Десятилетиями он ездил из штата в штат, записывая адреса всех обнаруженных им кладбищ, составляя карты, на которых точно обозначалось расположение могил. Эти чертежи дед хранил в кожаной папке, чтобы потомки без труда могли повторить его путь.

Прежде чем инфаркты и инсульты уложили его в постель, старик успел разыскать могилы всех родичей, живших в последние три столетия, за одним исключением: не хватало Рут Бэбкок, четвероюродной сестры по линии прапрабабки. О ней было известно только, что она умерла в 1787 году. До исчезновения Уильяма Рут Бэбкок считалась единственным недостающим звеном в цепи, протянувшейся от Карла Великого к Уильяму и его сестрам. Дед перерыл все архивы, побывал в мэриях многих городов, в каждом штате, где жили когда-либо представители клана. Он возвращался в те места, которые уже посетил раньше; не доверяя картам, сворачивал на боковые дороги, заглядывал на давно забытые, состоящие из двух-трех могил семейные кладбища. Он так и не выяснил, имелся ли у Рут муж, не знал даже, в каком году она родилась. Рут Бэбкок бесследно исчезла с лица земли.

Прикованный к кровати, не имея больше возможности путешествовать, старик предложил награду тому, кто разыщет Рут Бэбкок. Недостающее звено сводило на нет весь его труд; в отсутствие Рут семейная история лишалась смысла. Дед писал письма дальним родственникам, излагая различные теории насчет того, что могло случиться с Рут. «Прошу вас, ищите ее», — добавлял он тонким паучьим почерком вместо постскриптума, словно не мог уже написать свое имя, не вспомнив про Рут.

На смертном одре дед в бреду разговаривал с Рут, все время твердил: Рут, Рут, Рут, с восторгом и изумлением, будто в последний миг, после стольких лет бесплодных поисков, она ему наконец явилась.

Сьюзен курила за кухонным столом и разбирала толстую папку писем, прибывших с утренней почтой. Разрезав ножом для масла конверт, она прочла: «Меня зовут Питер, семь лет назад я развелся. Бывшая жена…»

Отложив письмо в сторону, Сьюзен потянулась за очередным конвертом, нахмурилась при виде округлых, идеально ровных букв, выведенных бирюзовыми чернилами. Навязчивый и унылый, решила она и отложила конверт в сторону нераспечатанным. Зазвонил телефон, но Сьюзен не взяла трубку. Сначала нужно разобрать почту.

Месяц тому назад Сьюзен дала частное объявление в самый престижный из местных глянцевых журналов. Не в ее натуре было хранить секрет, но эту тайну она скрыла даже от Уильяма: ему бы захотелось читать все письма, он высмеивал бы их, поиздевался бы всласть. Сьюзен и так сожалела о внезапном приливе наглости. Рискованно встречаться с незнакомыми людьми в большом городе, а искать любовь по объявлению — к тому же и унизительно. Эти колонки в последнем разделе номера всегда казались ей кладбищем надежд, где место лишь толстухам и убогим.

Но и я такая же, — сказала она себе, отослав объявление. Наплевать. Женщине ее возраста полагается терпеливо ждать, пока не подвернется подходящий человек, а откуда ему взяться? Холостяки, собиравшиеся по вечерам в соседних барах, были как минимум на десять лет моложе Сьюзен. Она чувствовала себя уродливой, поношенной, старше своих сорока, если осмеливалась заглянуть в такое место. За пределами своей конторы она почти ни с кем не была знакома, а коллеги ее были либо геями, либо женатиками. Юноши давно перестали заигрывать со Сьюзен; если она отваживалась задать вопрос в магазине или в кино, молодые люди отвечали вежливо и обращались к ней «мэм».

Изучив несколько журналов, Сьюзен усвоила различные стили частных объявлений, от легкомысленного до крика души. Много времени понадобилось, чтобы составить достаточно лестное самоописание. Простые факты — одинокая белая женщина, рост 5 футов 7 дюймов, вес 135 фунтов, прямые темные волосы, глаза зеленые, сорок лет — но как выразить в этом сжатом перечне свою неповторимую индивидуальность?

Почти все женщины искали друзей для совместных выходов в ресторан или прогулок по пляжу. Многие считали себя сексуальными. Сьюзен так давно не ходила на свидание, что у нее даже не было уверенности, покажется ли она привлекательной «среднему» мужчине. Здесь так много зависит от тончайших флюидов, нет смысла расписывать свою «сексуальность». Бывало и так, что подруги с ума сходили по мужчинам, которые не вызывали у Сьюзен даже легкого волнения. И вообще, о своей сексуальности упоминают в объявлениях женщины, у которых одно на уме, а Сьюзен вовсе не собиралась уподобиться Уильяму и Генри и трахаться с первым встречным. Она мечтала о том, чего не могла добиться самостоятельно: ей нужна была семья, дети, любовь, друзья, которые жили бы вечно. Не было возможности передать внутреннюю пустоту — это прозвучало бы как вопль отчаяния. Сьюзен ограничилась одной сдержанной фразой: «Хочу изменить свою жизнь».

Прежде чем отослать письмо, она решила скинуть пять лет. День на день не приходится, но обычно она выглядела моложе большинства своих сверстниц, в особенности обремененных семьей. Чтобы повысить свои шансы, она заодно убавила десять фунтов веса. Лишний стимул сесть на диету в ожидании первой встречи. Но в целом Сьюзен постаралась быть честной: призналась, что курит.

Количество писем ее изумило: она получила уже сорок ответов. Некоторые послания были ксерокопированы, похоже, их адресовали всем, чьи объявления печатались в журнале, мужчинам или женщинам — безразлично. Пробежав глазами все письма, Сьюзен разделила их на две пачки: на эти она не станет отвечать, о тех — подумает. И оставила место для третьей стопки — для писем, над которыми можно мечтать.

К ее удивлению, большинство мужчин самоуверенно вкладывали в конверт фотографию, хотя их никто об этом не просил. Сама она ни за что этого бы делать не стала — представить противно, как чужие люди рассматривают ее лицо. Многие корреспонденты выглядели неплохо, вовсе не придурки и неудачники, каких она опасалась. И жирных немного. За исключением двоих, сплошь разведенные. Дети в старших классах или в колледже. Один недавно стал дедом.

Почему все такие старые? — возмущалась Сьюзен, забывая собственный возраст. Эти люди имеют состоявшуюся, достаточно полную жизнь, а у нее после колледжа не было ни одного прочного романа, если не считать романом их отношения с Уильямом.

Из-за болезни Уильяма ее жизнь сделалась скучнее и страшнее. В первые месяцы болезни Сьюзен отказалась от всяких долгосрочных планов. Она понимала, что Уильям обидится, если ближайшая подруга поедет отдыхать как ни в чем не бывало. А вскоре она вообще отвыкла организовывать свою жизнь. Почти не бывала в кино и ресторанах. Не занималась спортом. Пару раз в месяц, по воскресеньям, если не валялась в постели, посещала церковь. Со многими друзьями отношения разладились. Теперь окружающий мир сводился к конторе, продуктовому магазину, химчистке и квартире Уильяма. Она так редко выходила в центр, что могла бы с тем же успехом переселиться в спальный район. Когда Сьюзен сворачивала с привычного маршрута, все — магазины, дома — казалось ей таким необычным, словно ее занесло в чужую страну.

Разумеется, не только Уильям виноват в том, что нарушился привычный ритм, но, так или иначе, ее жизнь утратила движение как раз в тот момент, когда Уильям лишился здоровья. Даже в конторе или дома Сьюзен чувствовала себя «подвешенной» — ничего больше не произойдет, пока не умрет Уильям. Она с такой силой жаждала перемен, что порой, сняв телефонную трубку, мечтала услышать весть о его смерти.

Сьюзен не была готова к одиночеству и вовсе не стремилась к нему. Замужество представлялось ей столь же неизбежным, как и удачная карьера. Обычная жизнь, у всех такая. Не думала, что любовь надо усиленно искать, как ищут работу — она грянет, словно гром с ясного неба. Случай, откровение. Она ждала и ждала, потихоньку создавая тем временем свой мир. У нее были деньги, друзья. Она отнюдь не считала себя несчастной.

Даже оглядываясь назад, Сьюзен не могла бы указать момент, когда жизнь вышла из-под контроля. Привычка, благополучие, спокойный ритм жизни превратились в рутину, в ловушку. Невостребованная привязанность изливалась на родных и друзей, словно они были ее детьми или возлюбленными. Сьюзен миновало двадцать пять, тридцать, наступал средний возраст. Она все усерднее работала, продавала больше недвижимости, чем любой другой риэлтор в конторе. Напряженный график не оставлял времени для свиданий. Ну и не надо, — говорила она себе.

Стало трудно общаться с новыми людьми. Теперь Сьюзен утверждала, что по глубине чувств никакой роман не сравнится с подлинной дружбой. Дружба доставляла ей радость, граничившую с восторгами секса. Друзья делились рецептами блюд и секретами, вместе отмечали праздники и годовщины. Вместе ездили в отпуск, строили планы. Иногда они ссорились, надоедали друг другу, но временное отчуждение не нарушало ровного течения жизни. Еще несколько лет — и, покидая тесный круг, чтобы отправиться на свидание, Сьюзен терялась и нервничала, будто заблудившийся ребенок.

Помимо прочего, отношения с Уильямом были тем хороши, что Уильям редко увлекался по-настоящему. Ничто не мешало их общению. Даже когда они друг от друга несколько отдалились, Сьюзен так и не смогла влюбиться, она просто пыталась заменить Уильяма более надежными друзьями. Идеальными отношениями между мужчиной и женщиной ей всегда представлялись отношения брата и сестры. Только теперь Сьюзен задумалась, не скрывалось ли за ее великой преданностью Уильяму психологическое отклонение, страх перед прочной связью? Может, ее сердце холодно и пусто, неспособно к настоящей любви?

Она ценила свою независимость и ценила друзей, но начинала осознавать, что независимость обходится чересчур дорого. Вечерами, возвращаясь домой одна, Сьюзен пыталась понять, какое же препятствие отделяет ее от любви и привязанности. Стоило двери за ней закрыться, приоткрывалась подлинная сторона ее души, та самая, что расцветала в одиночестве, не желая ни к кому приспосабливаться и подлаживаться. Дома Сьюзен вела откровенный разговор с собой. Привычка выработала в ней эгоизм. Возможно ли что-то изменить в себе, не упущено ли время для любви? С недавних пор Сьюзен начала мечтать о близости, которая наступает, когда двое годами спят обнаженные рядом, в одной постели.

Из стопки писем на столе она выдернула одно, сдержанное, застенчивое, но не лишенное юмора. Стивен не вложил в конверт фотографию. Сьюзен попыталась представить его себе по описанию: 5 футов 10 дюймов, черные волосы с проседью, 155 фунтов, 42 года. Он работал в юридической конторе, но за адвоката себя не выдавал. Был ли женат, не написано. Потом она, быть может, попробует ответить кому-нибудь еще, но пока остальные письма отправились в шкафчик. Даже уборщица не наткнется на пачку бумаг, спрятанную за столовым сервизом.

Внизу страницы Стивен напечатал свой телефон. Прежде чем набрать номер, Сьюзен закурила очередную сигарету. Послышались длинные гудки. Хоть бы он не подошел! Сьюзен хотелось, чтобы Стивен сам перезвонил, чтобы звонок застал ее врасплох. Она загадала: если сейчас, не поговорив с ним, она оставит сообщение на автоответчике, они познакомятся и полюбят друг друга. Один гудок, второй, третий. Щелчок автоответчика.

Его нет дома.

Сьюзен слушала автоответчик, лихорадочно соображая, что сказать. Приятный тенор, не шепелявит, никаких дефектов речи. Она ограничилась несколькими фразами, но пока наговаривала свое сообщение, успела помечтать: красавец брюнет с сединой на висках, пышная свадьба, трое темноволосых детей, дом под черепичной крышей, роскошный синий автомобиль… Будем надеяться, Стивен отлучился ненадолго. Это тянущее, ноющее ощущение внизу живота даже приятно. Когда она в последний раз дожидалась звонка мужчины? Все близкие Уильяма так или иначе пострадали из-за его болезни, но больше всего Сьюзен сожалела о том волнении, ожидании звонка, которое теперь стало предчувствием катастрофы. Она уж и забыла, каково это — предвкушать что-то с удовольствием.

Шла бы ты в душ, грязнуля! — посоветовала она себе. Мешковатые штаны прожжены на бедре окурком, тапки грязные, потная челка прилипла ко лбу. Едва она встала из-за стола, телефон зазвонил. Сердце так и подпрыгнуло. Она выждала три звонка, сильно прокашлялась, чтобы томным, хрипловатым голосом проворковать в трубку:

— Алло?

Это был Уильям.

— Сьюзен! В чем дело? Заболела, что ли? — И он закашлялся прямо ей в ухо.

— Нет, — пробормотала она, судорожно сглотнув. Не хотелось выдавать разочарование, но ей стало плохо даже от звука его голоса. Чувствуя себя виноватой, она уже готова была признаться, рассказать про объявление, однако вовремя остановилась. Уильям испортит ей все удовольствие.

— Только проснулась, — соврала она.

— Мрачный денек.

Значит, опять она должна развлекать Уильяма. За окном плывут облака, небо то белое, то голубое, между облаками мелькает солнечный луч. До хруста прозрачный воздух.

— Я еще не выходила, — сказала Сьюзен, оглядываясь по сторонам, чем бы заняться. Иногда под монолог Уильяма она читала газету, но придирчивый собеседник слышал шорох страниц и, оборвав себя на полуслове, обрушивался на нее с упреками. Сегодня она готова была рискнуть — пусть сердится. Открыла кран и принялась мыть посуду.

— И я не выходил. — Вода почти заглушала голос Уильяма.

Сьюзен провела губкой по тарелке — рассеянно, мечтательно. Может, он вышел за газетой, — подумала она и представила, как Стивен возвращается и слушает ее сообщение. Как поступить, если он перезвонит? Сделать вид, что сегодня занята или сразу согласиться на свидание?

— Ты слушаешь? — окликнул Уильям.

— Конечно-конечно. — Только бульканье воды в тишине.

— Что делала прошлым вечером?

— Ничего особенного. Дома сидела.

— Я тоже, — сказал он доброжелательно. — Два сапога пара.

— Ага, — подтвердила она, ощетинившись. Всю неделю она носилась по городу, выполняя его поручения, а вчера завалилась спать пораньше. Сьюзен принялась свирепо оттирать желток, присохший к лезвию ножа.

— Выходить собираешься? — продолжал он. — Хотел тебя кое о чем попросить.

— Конечно, — повторила она обреченно. Вытерла руки и взяла карандаш. В требованиях Уильяма не было ни малейшего смысла. Он мог бы заказывать продукты из магазина на углу с доставкой на дом. Эти списки поручений — еще один способ держать ее на крючке. Она крупными буквами вывела «Уильям» наверху страницы, и карандаш сломался.

— Черт!

— Что случилось?

— Ничего. Так что ты хотел?

— Молоко, хлеб, витамин С. Новую кассету, если ты не против сделать крюк. Может, останешься у меня, вместе посмотрим.

— Мне потом надо по делам, — с излишней резкостью возразила Сьюзен. — Ладно, сейчас к тебе загляну.

Бросив трубку, она вышла и захлопнула за собой дверь. Стоит «заглянуть» к Уильяму, и он уговорит остаться. Так и день пройдет. Вечером вернется домой, тут позвонит Генри — обсудить «положение» Уильяма. А потом — в кровать. Эти двое, Уильям и Генри, держат ее в заложницах. Несколько дней назад она провела эксперимент — не стала им перезванивать. И что же? Телефон продолжал звонить и после полуночи, то Генри, то Уильям набирали ее номер и взывали: «Сьюзен, ты дома? Сьюзен, ты не заболела? Сьюзен, где ты?»

Боже, как он мне надоел! — ворчала она по пути в гостиную. Но тут ее поджидало зеркало, и, встретившись взглядом со своим отражением, Сьюзен ощутила раскаяние. Это зеркало подарил ей Уильям — он купил его вместе с другом, которого уже нет на свете. Как же его звали? Дэвид? Стивен? Нет, Стивен — мужчина, откликнувшийся на ее объявление. Или Эдуард? Сьюзен осторожно провела пальцем по витой раме, пытаясь пробудить в себе прежнюю любовь к Уильяму.

Он же не виноват, что действует всем на нервы, — уговаривала она себя, но была при этом уверена, что она бы вела себя по-другому, если б заболела. По крайней мере, наняла бы прислугу, а не перекладывала все заботы на плечи друзей. К чему лишать людей нормальной жизни, заставляя их все время общаться с больным? И это зеркало — не подарок, а подкуп. Оно не стало «ее» вещью, как стол, доставшийся от матери, тетин комод, обеденный стол, много лет простоявший в доме у бабушки. Это не «ее» вещь, потому что Уильям никогда никому ничего не дает даром.

Она пустила воду, подождала, пока наполнится ванна. Хорошо, я схожу в магазин, а потом зайду к нему, но только на час, — поклялась она себе, раздеваясь. Погружаясь в мыльную пену, Сьюзен ощутила, как отступает гнев, но депрессия не рассасывалась. Как быстро, как пугающе быстро исчезли сложные связи, прочно соединявшие ее с Уильямом… Вся история их долгой любви стирается, уничтожается затянувшейся болезнью. Конечно, завтра будет другой день, лучше, и былое чувство оживет вновь, но и тогда негде будет укрыться от истины: друг, которого она любила, уходит, уже ушел. Он еще дышит, еще мыслит и чувствует, нуждается в ее присутствии, заботе, но он пережил самого себя, а у нее впереди, может быть, еще добрых сорок лет. Нельзя терять ни минуты.

В первую пору их знакомства Уильям любил играть в «Истину». Среди ночи, одурманенные наркотиками и алкоголем, они по очереди обсуждали сложные ситуации, делали роковой выбор. К кому его влечет желание? Кого из родителей она согласилась бы потерять первым? Ставки поднимались, они пытались вообразить смертельную опасность: пожар, они окружены огнем, спастись может только один — кому жить, кому умереть? Уильям честно признавался, что в первую очередь попытается спастись сам, а Сьюзен колебалась, не верила, что сможет жить дальше с такой виной — сохранив свою жизнь за чужой счет.

Теперь, разгоняя ногами пену и глядя на слегка увядшее тело — под водой оно казалось обрюзгшим, — Сьюзен с ужасом осознавала, как она изменилась. Или вовсе не изменилась, просто раньше не подвергалась испытаниям? Легко было верить в свой альтруизм, пока личность еще не пробудилась и терять было нечего. Соскользнув пониже, Сьюзен погрузилась в воду по уши, а потом еще глубже, так что мокрые волосы зашевелились возле ее лица, словно водоросли.

Если б они с Уильямом плыли на корабле, и судно стало тонуть, и один лишь спасательный жилет на двоих… Ей представилось, как они прыгают за борт, до берега многие мили, и она крепко прижимает к телу жилет, а Уильям цепляется за нее, а потом начинает тонуть и тянет ее за собой. Раньше Сьюзен убедила бы себя, что будет бороться, спасет Уильяма или утонет вместе с ним, но теперь ей отчетливо виделось: она отгребает в сторону и оттуда, с безопасного расстояния, наблюдает — в ужасе, но отнюдь не спеша на помощь, — как Уильям бьется на поверхности, хватая воздух ртом, а потом исчезает. А она жива, и ничто не мешает ей скорбеть.

Под окном бездомный вопил: «Кто-нибудь, помогите! Помогите мне!» — каждый день Уильям слышал этот крик. Уже больше года нищий сидел в подъезде заброшенного магазина, день и ночь, в любую погоду. Его жалобы врывались в каждый дом квартала, прерывая разговор и сосредоточенную работу, мешая еде, досугу и сну. Он плакал. Ныл. Он стенал. Он рыдал. Этот человек понятия не имел о чувстве собственного достоинства.

Уильям возненавидел бродягу: сидит под дождем без рубашки, даже зимой распахивает пальто, чтобы пожалели. И прохожие, подмечал он, испытывали такую же враждебность. Никто ему не подавал. Порой, проходя мимо, Уильям зажимал в кулаке толстую пачку денег и размахивал ею перед носом у побирушки. У этого человека не было крыши над головой, не было еды, не было друзей, но хотелось причинить ему еще большее зло. Бродяга досаждал ему всякий раз, когда Уильям отваживался покинуть квартиру: требовал монетку на еду, на сигареты, даже если Уильям с трудом волок тяжелые сумки, и эти непрестанные вопли не просто досаждали — они обесценивали всякий призыв о помощи, порожденный отчаянием или расчетом.

Всю жизнь Уильям избегал людей, которые, не дожидаясь приглашения, начинают изливать свои беды и переживания. Сам он соблюдал дистанцию не только из природной скрытности, но и сознательно не желая докучать друзьям. Более всего, полагал Уильям, люди хотят, чтобы их развлекали, за ними ухаживали. Чужая беда быстро наскучит. Только с Генри он бывал откровенен, но, и давая волю ярости, не открывал свои печали и сожаления.

Страдания, полагал Уильям, — нечто более интимное, чем даже секс. Как-то раз его мать сломала ногу и хромала три дня, не обращаясь к врачу. Дед несколько десятков лет маялся артритом, колени у него скрипели, как старые дверные петли, но он никогда не жаловался. Отец продолжал орудовать тяжелыми инструментами, хотя после перелома рука у него срослась неправильно и сделалась короче — забивая гвозди, он только вздрагивал, но не издавал ни стона. В медицину его родные не верили. Если мать застигала такая мигрень, что в глазах темнело, она укрывалась в комнате и прикладывала ко лбу завернутые в полотенце кубики льда. Если кожа Уильяма в очередной раз шла пузырями от ядовитого плюща, отец скреб сыпь пемзой, а потом смачивал болячки отбеливателем.

Уильям ненавидел эту жизнь, но расстался с ней так, как предписывал негласный семейный закон: в одночасье и без жалоб. Он бы не удивился, если б узнал, что родители, воспитанные в строгих правилах, за двадцать лет после бегства упоминали его имя лишь изредка и с таким равнодушием, словно речь шла о дальнем родственнике, однажды встреченном на большом семейном торжестве.

Из себя он хотел слепить другого человека, но родительская сдержанность была у него в крови. Как и они, Уильям обладал чудовищной способностью отгораживаться от чужой или своей беды. Не было денег на оплату счета — конверт с квитанцией так и валялся в ящике стола. Когда отношения исчерпывались, Уильям переставал брать трубку. Пусть его считают жестоким, бессердечным человеком — все лучше, чем мучительные объяснения.

Случалось и так, что кто-то из друзей поддавался отчаянию, депрессии, истерически оплакивал разбитое сердце, иногда раздавались даже угрозы покончить с собой. На следующее утро после бурной сцены Уильям помогал этим людям преодолеть смущение, однако былые отношения уже не восстанавливались, даже если он сам себе не желал в этом признаться. Открывалась тайная сторона личности, слетала маска, которую человек носил в повседневной жизни. Сомнения в смысле жизни знакомы каждому, но отчаяние должно оставаться в определенных рамках. Чтобы отношения оставались комфортными, Уильяму требовалась сдержанность, цивилизованное равновесие. И хорошо зная за собой это свойство, он без труда прочел на лицах друзей брезгливость, едва они услышали диагноз.

Уильям их не винил. В прежние годы, когда кто-то из близких лежал пластом — болел гриппом, например, — сострадательности Уильяма хватало на несколько дней. Потом он изыскивал предлоги: дескать, и сам болен, на работе проблемы, встречу нельзя отменить, — лишь бы уклониться от очередного визита. К концу недели вся его забота сводилась к телефонному звонку и букету, доставленному курьером. Он упрекал себя за эгоизм, но считал такое поведение вполне нормальным. Вот почему после долгих месяцев кризисов и ремиссий он нисколько не удивлялся тому, что приятели рассеялись, как осенние листья.

Однако, лишившись в одночасье большинства друзей, он не мог понять, по своей ли воле обрек себя на уединение или оказался покинут почти всеми, кого знал. За последние годы многие из близких опередили его на последнем пути — Эдуард, Роберт, Алан. Когда они, а следом и другие, начали умирать, Уильяма поразило ощущение нереальности происходящего. Он еще не успел понять, как скажется на нем эта кровавая жатва, когда его самого настигла та же болезнь. И теперь ему было все равно.

Сил не хватало. По доброй воле Уильям прервал переписку — с бывшими коллегами и однокурсниками, которые разъехались по стране. Ни с кем из завсегдатаев бара он не виделся. В его квартире, при ярком электрическом освещении, в обычной одежде, лишенные сексуальности эти люди становились чужаками. Какое-то время Уильям еще общался с коллегами — большинство он знал уже пятнадцать лет. Каждый раз, когда он заглядывал в контору, сотрудники уговаривали его сходить вместе на ланч. Они даже устроили ему праздник после выписки из больницы, с тортом и поздравительными открытками. Но стоило уволиться, и эти встречи резко пошли на убыль. Вот уже несколько месяцев от них ни весточки. Впрочем, если он дотянет до Рождества, пришлют еще одну кучу поздравительных открыток.

Легче сидеть дома одному. Как ни мучительно в сто первый раз перебирать свои симптомы, если кто-то пытается отвлечь Уильяма или — подумать только! — забывает осведомиться о его самочувствии, он испытывает жестокую обиду: выходит, всем наплевать! И выслушивать чужие планы невыносимо. Глядя, как друзья продолжают жить и процветать без него, он корчился от зависти, какой никогда прежде не чувствовал. А их неуклюжие приношения: дешевый букетик, коробка конфет — он в жизни не станет есть такие конфеты! Порой его сотрясала ярость: знать ничего не знают, им не вынести и половины тех мучений, которые уже причинила ему смертельная болезнь. По ночам он лежал без сна, и волна за волной на него накатывали неприязнь, ненависть к друзьям: хоть бы они сдохли!

Конечно, все, даже те, с кем он не разговаривал месяцами, набегут, когда наступит кризис, не поленятся съездить в больницу, посреди ночи сгоняют в аптеку, с врачом поговорят, даже денег не пожалеют — как будто он нуждается в деньгах! — но бездна дней, обычных дней, томила его одиночеством. Он готов был уже мечтать о кризисе, который нарушит однообразие усталости и постоянной тревоги.

Больше всего ему недоставало ночных телефонных разговоров — сплетни, планы, события истекшего дня. Теперь он не решался позвонить, хотя ему хотелось услышать знакомый голос. Даже Сьюзен и Генри слегка запинались в начале разговора — пустая пауза, пока они ждали, чтобы Уильям сказал, что ему нужно. Как будто единственная его цель — испортить им день срочными поручениями. Они с готовностью доставляли ему продукты, приглашали в ресторан пообедать, проводили с ним вечер за картами или вместе смотрели видео, но тут же уходили в себя, если Уильям заговаривал о болезни. Он твердо решил: лишь один раз он смеет выразить каждому из них свой ужас, отвращение к физическому распаду, смертный трепет. Но впереди еще много месяцев, а то и лет страха. Нужно делить свой страх на кусочки, только так друзья смогут выдержать его присутствие. Изо всех сил притворяться, что его ничего не беспокоит — подумаешь, человек умирает… Но между глубоко скрытым страхом и вынужденным молчанием угнездилась ненависть, от которой душа съеживалась и становилась все мелочней.

Врач посоветовал ему присоединиться к группе поддержки обреченных. Здесь Уильям должен был найти новых друзей. Он сходил на одну встречу в чужую квартиру. Шесть бледных призраков пили ромашковый чай. Кто-то с напускной бравадой рассказывал о себе, кто-то заходился в рыданиях. Жаловались на предательство близких — как страшно умирать в одиночестве. «Свидетельствовали» о доброте и постоянстве своих друзей, как будто тем самым и в них раскрывались какие-то положительные качества. Один уже набрасывал планы похорон: дескать, пусть его пепел рассеют с вертолета над Арктикой, черно-серый дождь над белым снегом. Весь вечер Уильям сидел молча. Участники встречи сочли его стеснительным, но на самом деле ему было скучно, и он слегка презирал всех. Эта встреча ничем не отличалась от собраний людей с другими проблемами, будь то алкоголизм, ожирение или наркотики. Высказывая вслух свои страхи, они и смерть сводят к пустяковому недомоганию. Неужели это и есть смерть — нытье, покалывание в суставах, финансовые хлопоты? Нет, думал Уильям, смерть — величайшее, вне пределов человеческого опыта приключение, иначе зачем все эти муки?

Дома, наедине с собой, он кое-как сдерживал демонов, пожиравших его разум. Уильям пытался убедить себя, что за сорок лет достиг большего, чем многие — за целую жизнь, полную разочарований и напрасных сожалений. У него вошло в привычку первым делом изучать в газете страницу некрологов: он сравнивал свою судьбу с биографиями умерших, выстраивая шкалу скорби.

Давным-давно он прочел, а потом все никак не мог забыть рассказ о лагере смерти. В наказание за ничтожную провинность заключенного вывели в поле, со всех сторон оцепленное солдатами. Узнику, изнуренному месяцами голода и побоев, дали два полных ведра песка. Он должен был держать их на весу, не выпуская из рук. Стоит ему стронуться с места, даже пошелохнуться, и на него обрушится град пуль. И он стоял, не шевелясь, день и ночь, на жаре и на холоде.

Конец рассказа Уильям не запомнил — то ли несчастный дрогнул, и стражи застрелили его, а может, выдержал пытку, но его все равно убили или прониклись уважением к его стойкости и пощадили. Но всякий раз, подвергаясь очередному испытанию, Уильям представлял себе этого человека — один среди врагов, тяжелые ведра в руках — и делал себе строгий выговор. Иногда он вытягивал руки и держал их на весу, пока они не начинали дрожать — и это безо всякой ноши. На шкале скорби его печаль была не так уж велика.

И раньше в жизни приключалось плохое, но он всегда понимал, что черная полоса закончится. Когда его сердце бывало разбито, Уильям говорил себе: не страшно, скоро заживет. Сильно проголодавшись, он мог утешиться мыслью, что не умрет с голода. Заблудившись в незнакомом месте, он нащупывал кошелек: денег, безусловно, хватит, чтобы добраться до дома.

В болезни и в чужом месте, в страхе и отчаянии короткая фраза из трех слов неизменно ободряла его: Не беда, выживешь. Эта уверенность помогала выдержать все. Любой ужас достаточно быстро кончится, любая неприятность станет частью его биографии, то есть отойдет в прошлое, а он будет жить дальше, сможет о ней рассказывать. А теперь — пустота, никакой поддержки, никакого утешения. Кто скажет ему: Не беда, выживешь?

И вместе с уверенностью в своем бессмертии исчезло все знакомое и привычное. Раньше его пугали возможные неудачи, возраст, нехватка времени и денег, он тревожился, правильно ли идет жизнь. И вдруг, в один день, все исчезло: все тревоги слились в один, главный страх — страх смерти. Говорят, некоторые люди, услышав, что жить осталось недолго, страстно влюбляются в жизнь, каждый день для них становится чудом. Как это возможно? — недоумевал Уильям. Ему каждое мгновение казалось бессмысленным и смертоносным, но, ничему не радуясь, он продолжал цепляться за эти мгновения, потому что больше ничего у него не было и не будет.

Должно быть, Сьюзен и Генри сплетничают между собой насчет его капризов и раздражительности, но они понятия не имеют, до какой степени он щадит их. Обрети он голос, чтобы выразить этот страх, из его груди вырвался бы вопль, вой, мучительный, ужасный крик наполнил бы весь город рыданием. О, рассказать им, как смерть пожирает его тело, словно жучки-древоточцы, грызущие старый дом; как по ночам, когда все мирно спят, он всхлипывает, свернувшись клубком, словно обиженное дитя; как жизнь лишается смысла — его обжулили, провели дешевой ложью; как он презирает дурацкий оптимизм друзей; как страстно хочет положить конец затянувшемуся ожиданию, горло себе готов перерезать, подносит лезвие к беззащитной коже, но не может этого сделать — не смог, страх неизвестности пересилил страх перед тем миром, в котором он заперт бессильным пленником; рассказать им, как он несчастен, человеческое тело не вместит этих страданий, оно рвется от боли, сплошная, незаживающая рана…

Но если он позволит себе развалиться на куски, кто останется с ним, кто позаботится?

«Архимим» — отчетливо, по слогам произнес Генри и, выведя крупные буквы на доске, обернулся к ученикам. — Кто-нибудь может определить значение этого слова?

— «Враг»? — отважился один.

— Нет.

— «Мост»? — подхватил второй.

— Спорим, это про смерть, — выкрикнул кто-то из дальних рядов. Ребята расхохотались — все, даже любимчики Генри, сидевшие на передних партах.

— Очень остроумно! — фыркнул Генри, листки с заготовленной лекцией задрожали у него в руках. Он отказался от плана занятий, тщательно разработанного летом, и стал учить старшеклассников по книгам, которые прочел с тех пор, как Уильям заболел. Курс «Западная культура» может вместить в себя все, что угодно. Накануне вечером Генри написал лекцию о погребальных обычаях сенаторов Древнего Рима. Назавтра предполагался урок о похоронах в Китае. Ему нравилось изучать сложные ритуалы и церемонии, предназначенные исключительно для мертвых. И смысл есть: если ребята поймут, как люди относились к смерти в прошлом, им будет легче умирать, когда придет их черед.

Он надеялся, что рассказ о Китае очарует школьников: через год после смерти родичи покойного возводили бумажный домик и поджигали его — призраки вещей присоединялись в новой жизни к призраку хозяина. Или взять Древний Рим: глаза покойника оставались открытыми даже на погребальном костре, он следил, как душа отлетает в клубах дыма. Но самые красочные рассказы оставляли ребят равнодушными. Они почти не слушали, сколько бы он ни распинался о жертвоприношениях на алтаре и о том, как на могиле знатного римлянина поражали друг друга копьями гладиаторы. Только самоубийство привлекло внимание — показалось романтическим.

— На похоронах, — продолжал лекцию Генри, — актер в маске, напоминающей черты лица умершего, шел впереди процессии, среди родственников покойника, одетый в его наряд, повторяя его ужимки. Это и есть архи… — Голос его оборвался: секретарша директора просунула голову в приоткрытую дверь и энергично поманила его рукой. Генри коротко кивнул и снова обернулся к ребятам, изображая олимпийское спокойствие, хотя по телу побежали мурашки. Преподавателя отрывали от занятий лишь в крайнем случае — произошла беда, может быть, кто-то умер.

Уже? — всполошился он, припоминая, о чем накануне разговаривал с Уильямом. Тот казался очень усталым, но особых перемен в нем Генри не заметил.

— О-о, у кого-то серьезные неприятности! — выкрикнул один из мальчишек, и звонкий голос эхом разнесся по аудитории.

— Тихо! — крикнул Генри, не слыша себя — так стучало сердце. — Читайте главу четыре, пока я не вернусь.

Класс застонал.

Уткнувшись взглядом в красный вязаный свитер секретарши, Генри, не поворачивая головы, прошел к двери. Подойдя почти вплотную, он разглядел на груди секретарши брошку-тыкву с красными, наведенными лаком губами и крошечными бриллиантиками вместо глаз. Стерва, — выругался он про себя: все перемены секретарша шпионила за коллегами или сплетничала. Как только дверь класса за ними закрылась, он прошипел:

— В чем дело?

— Срочный звонок, — ответила она шепотом. — Больше ничего не знаю.

Они прошли мимо начальных классов, украшенных к Хэллоуину, — бумажные гоблины, ведьмы на метлах, оскалившиеся тыквы, закопченные изнутри пламенем свечей. В каждой двери — окошко; Генри видел, как другие преподаватели останавливаются на полуслове и смотрят ему вслед, словно мимо них ведут арестанта. Высокие каблуки секретарши цокают по плиткам пола; у Генри ботинки с новыми серебряными подковками. Эхо шагов отражается от пола и стен, звуки множатся, словно целая толпа гонится за ними по пятам.

На столе в кабинете директора лежит телефонная трубка. Ничего другого Генри не видит: длинный провод, свивающийся черными петлями, символ смерти. Может, кто-нибудь другой, — подумал он, протягивая руку к телефону. Болезнь Уильяма полностью поглотила его, он забыл, что всякий другой человек в любой момент может умереть — даже кто-то из близких. Хватая трубку, Генри поспешно перебрал в памяти всех родственников и ужаснулся тому, с какой готовностью он пожертвовал бы жизнью любого из них, даже матери и отца, лишь бы купить Уильяму отсрочку.

— Алло? — произнес он. Холодная трубка прижата к уху.

— Генри? — Это был врач Уильяма.

— Да, я. — Воображение, забежав далеко вперед, уже рисовало труп Уильяма, целиком, с ног до головы, закутанный в простыню.

— Нужно срочно доставить Уильяма ко мне.

— Доставить? — Генри вздохнул с облегчением. Не совсем понятно, о чем толкует врач, но, по крайней мере, Уильям еще жив.

— Я с ним только что говорил. Боюсь, ему очень плохо.

— Мы приедем сегодня же, как только у меня закончатся уроки, — прошептал Генри, мысленно перекраивая расписание. Обе секретарши уставились на него, даже не пытаясь притвориться, будто заняты работой.

— Нет, — возразил врач. — Прямо сейчас. Нельзя терять времени, возможно, понадобится госпитализация.

— Хорошо, через час, — согласился Генри. Он положил трубку, вздрогнув от сознания собственной важности. Он справится. Нащупал в кармане кошелек, пересчитал наличность. Плащ висит в учительской, прямо за дверью. Полминуты — он хватает плащ, выбегает на улицу и ловит такси. Он уже видел, по какому маршруту поехать, чтобы не застрять в пробке — на юг вдоль реки, свернуть налево за квартал до той улицы, где живет Уильям. Если дорога там забита транспортом, можно выйти из такси и добраться пешком, бегом. Составив план, Генри решительно обернулся к секретаршам:

— Могу я на минуту зайти к директору?

Обойдя стол, — секретарши только брови приподняли в недоумении, — Генри постучал в обшитую панелями дверь.

— Входите! — И он вошел, не помедлив — не пришлось долго собираться с духом. — Что такое? — спросил директор.

— Прошу прощения, меня срочно вызвали, — заговорил Генри. — Уильям, мой… мой друг тяжело болен. — Он намеренно выдержал паузу, вкладывая дополнительное значение в слово «друг».

Директор поднялся со стула, присел на край стола. Лицо Генри залил румянец, словно он солгал. Разве солгал? Разумеется, директор сочтет, что речь идет не просто о друге — о бойфренде, любовнике, партнере, супруге, как там нынче обозначают такие отношения. Уильям не был для Генри любовником или супругом, во всяком случае, с общепринятой точки зрения, но Генри предпочитал, чтобы у директора сложилось именно такое впечатление, поскольку о «платоническом друге» не заботятся, как о любовнике, родителях, жене или ребенке, не оплакивают так утрату.

«Лучший друг» — к такому определению он часто прибегал в разговоре с другими людьми, но это выражение казалось ему чересчур сдержанным, словно он не вполне был уверен в своих отношениях с Уильямом. Но, поскольку их не соединяли узы родства или секса, Генри не видел другого способа обозначить особую близость. Если б он пустился в рассуждения, пусть сколь угодно искренние: дескать, он высоко ценит Уильяма как личность, он ему дороже любого сексуального партнера, его смерть осиротит Генри, опустошит, пригнет к земле невыразимой скорбью — все бы сочли, что они — любовники, или были ими в прошлом, или, по крайней мере, Генри питает к «другу» безответную страсть и потому так предан ему. Подобное истолкование было бы ложью, но одно оставалось правдой: смерть Уильяма станет для него величайшей утратой.

— Очень жаль, очень, — посочувствовал директор. — Сколько времени вам нужно? — Он улыбнулся благосклонно, однако от Генри не ускользнул легкий тик в уголке глаза, судорожное движение губ. Директор на все согласится, лишь бы скорее покончить с нервирующим разговором.

Генри уже направился к двери.

— Сегодня мне точно нужен отгул, завтра, наверное, тоже, — сказал он. Потом выходные, сообразил он, а дальше видно будет.

— Можете брать столько отгулов, сколько понадобится. — Директор протянул ему руку. Генри едва прикоснулся к начальственным перстам, промчался мимо секретарш, схватил плащ и, выскочив на улицу, замахал рукой, останавливая такси.

— Западная Двадцать первая, дом триста пять, — выпалил он, садясь в машину. — Езжайте по шоссе, пожалуйста.

Он откинулся на скрытые под кожей пружины, наслаждаясь скоростью, светофоры один за другим вспыхивали зелеными огнями, словно Генри силой воли запрещал им переключаться на красный. Один, два, три, четыре, пять, — считал он, изо всех сил вдавливая стопы в пол машины. Шесть, семь, восемь… такси летит по мостовой.

Выскочив возле дома, Генри протолкнулся сквозь вращающуюся дверь и, не снижая скорости, пробежал через холл, бренча на ходу ключами от квартиры Уильяма. Пустой лифт ждал его. Только перед дверью в квартиру он остановился, сцепил зубы — какой ужас ждет его внутри? Соседка выглянула на площадку:

— Все в порядке?

— Надеюсь! — ответил Генри. Только бы не сболтнуть лишнего. Уильям не собирался ставить соседей в известность о своей болезни.

— Что-то в последнее время его совсем не видно, — продолжала женщина. — Телевизор работает даже по ночам. По-моему, он его и не выключает.

— Простите за беспокойство, — извинился Генри. Он уже вставил ключ в скважину, но пока не поворачивал.

— Нет, нет, я за него переживаю, — сказала соседка. — Хотела даже поговорить с управляющим, но подумала: к чему лишняя суета?

Генри случалось читать в газетах о покойниках, которые подолгу оставались лежать в квартире, прежде чем их обнаруживали. Всего неделю назад он читал о женщине из пригорода — та пролежала мертвая у себя на кухне более четырех лет. Соседи отнеслись с уважением к просьбе не беспокоить. Они даже подстригали ее газон, убирали почту, чтобы не накапливалась, а вот в дверь постучать не решались. После смерти Уильяма останется ли в городе хоть один человек, которому было бы дело до Генри? Соседей он не знал, хотя прожил в доме немало лет. Они едва здоровались, столкнувшись в холле. Коллеги тоже не сразу спохватятся, если он перестанет появляться в школе. Надо спасти его, — сказал себе Генри, думая уже не только о друге, но и о себе.

— Извините, спешу, — распрощался он с соседкой Уильяма и распахнул дверь.

Поморгал, чтобы глаза привыкли к сумраку. Шторы задернуты. Единственный источник света — аквариум в углу. Густо-лиловые тени. В дальнем конце комнаты Уильям полулежит на мягком кресле, отвернувшись к окну.

— Эй! — окликнул его Генри, но разве что-нибудь расслышишь, если телевизор орет, словно непримиримые противники сошлись в споре.

Он прошел в спальню и приглушил звук, потом вернулся в холл. Уильям не шевелился. Над столом висели часы с маятником, давно не заводившиеся: время застыло на 5.37 какого-то утра или вечера.

Умер, — мелькнуло в голове у Генри, когда он подошел ближе, не глядя на Уильяма, сосредоточив взгляд на сигарете в пепельнице у ног больного. Густые клубы дыма поднимались над головой Уильяма, как воскурение богам. Сигарета догорела до фильтра, скатилась с мраморного ободка пепельницы на ковер. В отличие от окликов Генри, вкрадчивая струйка дыма с искрами мгновенно привлекла внимание Уильяма. Он наклонился вперед, пытаясь загасить раскаленный пепел. Генри, стоявший уже возле кресла, спокойно протянул руку, словно на ланч явился.

— Привет, — повторил он. — Дай-ка мне это.

Уильям с недоумением посмотрел на него и уронил окурок в ладонь Генри.

— Ковер прожжен, — сказал он, обводя кончиком пальца черный кружок.

— Это дело поправимое, — утешил его Генри, включая свет, чтобы получше разглядеть. Опустившись на колени, осмотрел маленькое пятно в форме жука.

— Ничего, — сказал он, поднимая голову, — и застыл. Посреди лба Уильяма красовалась разверстая рана, точно усмехающийся рот. На левой щеке засохла кровь, а под ней — кожа белее известки, белее всего, что Генри доводилось видеть — белая, как болезнь, белая, как смерть.

Почему именно сейчас? — подумал он, хотя, казалось бы, должен был подготовиться. Как бы Генри ни настраивал себя, очередное ухудшение всегда выбивало его из колеи. Не прошло и месяца после того, как они ездили на переливание плазмы. Через три дня — повторная процедура. Сердце упало. Генри понял: его лишают даже иллюзии — надежды хотя бы на кратковременную ремиссию.

Уильям пальцем стер с лица струйку крови.

— Скверно выгляжу?

— Бывало и похуже, — солгал Генри.

— Резкая боль в животе, а потом ноги просто отказали. — Он заморгал. — Я тебе звонил? Не помню, какой номер я набрал.

— Неважно. Тебе надо умыться. — Он провел Уильяма в ванную, усадил на унитаз. Смочив полотенце теплой водой, вытер запекшуюся кровь. Из раны сочилась сукровица. Сполоснув полотенце, Генри прижал его к ране. Уильям застонал.

— Ох, прости! — вскрикнул Генри, хватая его за руку.

— Нет, живот, живот! — взвыл Уильям, сгибаясь, обхватывая себя руками.

— Пошли-ка отсюда, — скомандовал Генри. Вытащив из аптечки бинт, он обмотал Уильяму голову. — Сиди тут! — предупредил он и сбегал в спальню за черной банданой, которая лежала в верхнем ящике комода. Даже в момент паники он с омерзением принюхался к вони, наполнявшей комнату.

Вернувшись в ванную, он застал Уильяма на полу — тот лежал и стонал все громче. Генри помог ему сесть, прислонившись к ванне, натянул бандану поверх бинта.

— Лихой у тебя вид!

Уильям ощупал свою голову, почесал ухо.

— Собираешься сводить меня на ужин?

— Ага, чуть позже, — подхватил Генри. — Я плачу.

Кое-как впихнул Уильяма в свитер и теплое пальто, натянул ему на руки перчатки. Когда он выключил электричество, комната вновь замерцала лиловым светом, отражавшимся от аквариума. Четыре рыбы плавали равнодушно, они заметно выросли. На дне, среди кораллов, болтался слегка заплесневелый корм. Выходя в холл, Уильям приостановился и помахал рыбкам:

— Пока-пока!

Генри закинул руку Уильяма себе на плечо и потащил беспомощно обвисшее тело на площадку.

— О-о! — Уильям стонал и трясся. Генри в отчаянии оглядывался по сторонам. До лифта — мили и мили. Волоча за собой Уильяма, Генри с силой врезался в стену, надеясь, что грохот выманит любопытную соседку. Но нет, ее дверь надежно заперта. Влип по уши, — эта мысль угнездилась в нем впервые с тех пор, как Уильям заболел.

При виде этой парочки консьерж опрометью выскочил на улицу и остановил такси. Он помог Генри уложить Уильяма на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

— Удачи! — пожелал он.

— На вечеринку? — спросил водитель, не оборачиваясь.

— Одиннадцатая Восточная, дом пятнадцать, — отрезал Генри. — Терпеть не могу Хэллоуин.

Он произнес эти слова чересчур резко, давая разрядку нервам. По крайней мере, в машине он не один, водитель рядом. Если по дороге к врачу что-то случится, есть кому помочь.

Такси пробралось сквозь заторы транспорта в квартале, где жил Уильям, и остановилось. Со всех сторон доносились свистки, гудки, вопли толпы, но разглядеть Генри ничего не мог — впереди шоссе перегораживали автобусы и грузовики. Он сидел тихо. Дыхание вырывалось из груди Уильяма с какими-то странными отголосками — так звучит прижатая к уху раковина.

— Авария? — спросил Генри. Машины растянулись длинной цепочкой, как будто впереди что-то преграждало путь.

— Ты откуда свалился? — ухмыльнулся водитель. — Мэр разрешил этим чудикам устроить парад.

Протяжно взвыли гудки, траурным ритмом рассыпалась барабанная дробь. Группа зевак облепила автомобиль. Сквозь боковое окно Генри различал лица и маски. Ребенок, — а может быть, карлик, — вырядившийся дьяволом, прижал к стеклу нос и крикнул:

— Бууу!

— Как отсюда выбраться? — занервничал Генри. Они что, так и будут часами сидеть в машине, пока Уильям вовсе не перестанет дышать?

— Разве что на крыльях, — ответил водитель, покосившись на уголок сумрачного неба, видневшийся в просвете меж домами.

До кабинета врача — десять кварталов. Такое расстояние Генри пробежал бы за пару минут. Но даже если он проложит себе путь через толпу, «скорая помощь» не сумеет проехать, спасти Уильяма. Двадцать кварталов — это миля, читал он где-то, но он не сможет так далеко унести на себе Уильяма, он его из квартиры в холл едва дотащил.

Сигнал светофора менялся с красного на желтый, с желтого на зеленый — что толку? Генри изо всех сил сжимал руку Уильяма. Он попытался укрепить свое мужество, вспоминая примеры сверхчеловеческой доблести. Самолет рухнул, уцелевшие пассажиры брели по снегу и льду, одолели много миль и спаслись. Мать подняла разбитый автомобиль, чтобы вытащить из-под него ребенка.

— Здесь недалеко, — сказал он, ни к кому не обращаясь, и отвернулся от окна, боясь, что мужество ему изменит. Сунув водителю пять долларов, он потянул Уильяма за руку. — Пошли, — позвал он, и, пятясь, вылез из автомобиля, волоча за собой Уильяма. Он не прекращал тащить его, пока кроссовки Уильяма не оказались на асфальте.

Бандана сползла Уильяму на глаза, посреди повязки проступило красное пятно, похожее на влажный бычий глаз. Участники процессии в масках смерти — череп и кости — с черными капюшонами на головах как раз заворачивали за угол, растянувшись по всей улице. Вокруг толпились «президенты», «клоуны», «старлетки», вопили и толкались пьяные юнцы. Ни одного нормального человека в праздничной взбудораженной толпе. Генри снова закинул руку Уильяма себе на плечо и побрел вперед, не поднимая глаз — он видел только ноги в джинсах или оборки юбок.

Он отмечал трещины в асфальте, счетчики на парковке, стертую желтую краску на переходе. С каждым шагом, с каждым толчком и проклятием, которым сопровождалось их продвижение через густое людское варево, в Генри нарастала паника. Уильям становился все тяжелее; Генри казалось, мускулы рвутся, кости трещат от напряжения. Но он не позволял себе упасть, постоянно помня, что его муки — ничто по сравнению с теми страданиями, которые Уильяму приходится выносить каждый день.

Вот уже и колонны у входа в заветный подъезд. Генри всхлипнул от усталости и облегчения. Они вползли на крыльцо, и тут Уильям выскользнул у него из рук, привалившись к двери. Взгляд безумный, пустой, кожа цвета цемента. Если б не вздымавшаяся от тяжелого дыхания грудь, Генри счел бы его за мертвого.

— Нет! — крикнул он. — Мы почти пришли.

На счет «раз-два-три» он подхватил Уильяма под мышки и поволок его через холл, ни на миг не останавливаясь, пока оба не рухнули на пол лифта.

Медбрат вскочил и помог внести Уильяма в кабинет. Едва они усадили его на стул, вбежал врач, сразу распахнул на Уильяме рубашку, прижал стетоскоп к его груди, отдал какие-то распоряжения ассистенту. Подвезли капельницу, с нее свисали пакеты с внутривенными растворами. Генри оттолкнули в сторону. Он успел только увидеть живот Уильяма — по краям впалый, а посередине круглая выпуклость, словно там опухоль.

— Оставьте нас ненадолго! — распорядился врач, не грубо, но с уверенностью человека, привыкшего командовать. Повернувшись спиной к Генри, он осторожно приподнял Уильяма и помог ему лечь на смотровой стол.

Стукнули, падая на пол, кроссовки, заскрипела «молния». Перчатки, носки, рубашка, свитер…

— Разумеется, — негромко ответил Генри в пустоту — никто даже не кивнул, никто не заметил, как он вышел.

Слуга я им, — кипел Генри, выходя в приемную. Унижение, стыд… Он думал, что, доставив Уильяма, станет героем в собственных глазах, но чувствовал лишь усталость. Встрепанный, потный. Врач и не глянул в его сторону. На улице на них никто не обратил внимания — еще одна парочка, грубо проталкивающаяся сквозь толпу. Даже Уильям в полубреду, пожалуй, и не вспомнит, как хлопотал о нем друг.

Пациенты в приемной застыли, опустив головы, словно им в присутствии Генри стало неловко. Хотелось бы верить, что его сюда привели чистое сердце, искренняя преданность, однако, не видя восторга на лицах окружающих, Генри ощутил, как любовь и решимость, обуявшие его в такси, тают, превращаясь в смутный, лихорадочный сон.

Из-за двери кабинета донесся болезненный вскрик, заглушенное рыдание. Генри инстинктивно приподнялся, чтобы кинуться на выручку, но словно прирос к месту, осознав, что Уильям больше не нуждается в его помощи. Эта истина поразила Генри, словно тяжкий удар. Он готов был сгинуть, испариться.

Крепко сжав колени, он принудил себя оставаться на месте. Душа съежилась, свернулась калачиком. Нельзя уходить, не узнав, в каком состоянии Уильям, но и оставаться в приемной нет сил. Выйти на улицу, кишащую пьяными? При одной этой мысли горло, желудок, кишечник свело судорогой, показалось, что сейчас он умрет.

Позвонить родителям, с которыми не разговаривал вот уже несколько недель? Тоска по дому — обычный для Генри признак гнетущего беспокойства. Несмотря на то что он давно жил самостоятельно, заболевая или сталкиваясь с серьезной проблемой, Генри первым делом вспоминал о родных. До сих пор вся его жизнь строилась так, чтобы удержать надежность и любовь, которые он обретал только дома и больше нигде, даже с Уильямом.

Неужели Уильям в глубине души не тоскует по родителям, когда подступает одиночество, недуг? К кому же он взывает в ночной тиши? И в припадке неистовой гордыни Генри не пришло бы в голову, будто Уильям может звать его. Дом на берегу вызывал у Генри острую зависть: Уильям приобрел какую-то часть мира, и эта часть навеки принадлежит ему. Иллюзия вечности, прибежище от скоротечности жизни — время ускользает так быстро. Генри физически ощущал порой, как движется, дрожит, вращается под ногами Земля. Но теперь он не знал, испытывает ли Уильям потребность вернуться домой, а если испытывает, то что для него — дом?

Внезапно Генри осознал, что сам он, случись ему так тяжко заболеть, бросил бы свою нынешнюю жизнь и вернулся бы в отчий дом. Правда, родители уже не живут там, где он вырос, а братьев и сестер разметало по всей стране. По праздникам они собирались в квартире с видом на поле для гольфа, в штате, чужом для них всех. И все же в новой квартире родителей каким-то образом сохранялось прошлое: опора, надежная пристань, всегда ожидавшая Генри, где бы он ни был. До сих пор ему не приходило в голову: того дома, о котором он вспоминает, уже нет, что его мечте о доме не соответствует конкретный образ. Он не знает, что такое дом, чего он хочет, куда ему ехать…

Прислонившись к подоконнику, Сьюзен выдувала дым в щели окна. Генри расхаживал между кроватью и дверью, то и дело выглядывая в коридор, словно Уильям должен был вот-вот вернуться. Сядь! — рвалось у нее с языка. Врач предупредил: операция продлится четыре часа. Не прошло еще и двух.

Весь день Сьюзен проторчала на стуле у стены, Генри же с удобствами возлежал на раскладушке около Уильяма. Сьюзен все больше раздражало, как Генри без слов, телепатически предугадывал различные желания больного: поднесет кружку к губам, взобьет подушку, переключит телевизор. Такой близости, словно секретного языка, между Сьюзен и Уильямом никогда не было, а если что и было, то давно утрачено.

Не беда, — уговаривала она себя, наблюдая за этой парочкой. Хотя Сьюзен твердо решила переменить свою жизнь, ей все равно было досадно — ее отстранили; ревновала, как ревнуют бывшего, пусть даже нежеланного поклонника.

Прошлой ночью она впервые пригласила Стивена к себе. За три недели они четыре раза ужинали вместе, почти каждый вечер общались по телефону. Уже на первом свидании Сьюзен, к собственному изумлению, почувствовала, как ей легко и просто с новым знакомым. Раньше, отправляясь на свидание, она заранее опасалась не понравиться, быть отвергнутой, теперь же ее пьянила уверенность в себе. А еще Сьюзен могла спокойно заниматься своими делами, не тревожась, позвонит ли он.

В отличие от всех, с кем она встречалась в последние годы, Стивен зарабатывал достаточно, чтобы не нуждаться в финансовой поддержке. Много лет назад он был женат, у него росла восьмилетняя дочь — ее Сьюзен ни разу не видела. Девочку он брал по выходным и праздникам, а также летом на пять недель. Стивен не питал неприязни к бывшей жене, хотя это она ему изменила. После развода Стивен сменил двух подружек; и только последние девять месяцев оставался в одиночестве. Он поддерживал близкие отношения со множеством друзей и родственников. И все же он искал знакомства по объявлению.

Слушая откровенные рассказы Стивена, Сьюзен стеснялась своего бедного событиями прошлого. Как признаться мужчине в том, что последние четыре года она лишь трижды побывала на свидании? Он же примет ее за ненормальную или решит, что она фригидна. Стараясь во всем походить на Стивена, Сьюзен изобрела себе две длительные связи: один ее друг, мол, был женат и в итоге предпочел сохранить семью, а другой через три года признался, наконец, в нетрадиционной сексуальной ориентации. Прототипом этого «любовника» послужил Уильям, в ход пошло все — его внешность, работа, дом, даже бегство от родителей. А завершала рассказ красочная деталь: «Зеркало — вот и все, что осталось мне на память».

Лжи она не стыдилась. Ей хотелось раз и навсегда покончить с прежней жизнью. Сьюзен не стала ничего рассказывать Стивену о своих настоящих друзьях. Расцвечивая все новыми подробностями вымышленные романы, она ликовала и впервые за много лет сама поверила в счастливую возможность распрощаться с прошлым и начать все заново.

Накануне вечером, едва переступив порог, Сьюзен устремилась к маленькому столику в прихожей, где стоял телефон. На автоответчике горел красный огонек — пять сообщений. Ей мало кто звонил, кроме Уильяма и Генри. Сьюзен сразу заподозрила: с Уильямом что-то случилось. Она усадила Стивена в кресло, налила ему выпить, включила музыку и отлучилась на минуту. Сейчас наступит расплата за ложь! — думала она.

Плотно прижав трубку к уху, Сьюзен приглушила звук, чтобы Стивен ничего не услышал, но паника воплем ворвалась в ее слух: Генри дважды звонил из кабинета врача, три раза из больницы, умолял скорее приехать. Рентген обнаружил в желудке Уильяма множественные опухоли. Операция завтра. Генри боялся оставаться с Уильямом один.

Стивен часто проявлял понимание и широту души, но Сьюзен не решалась так рано вовлечь его в драматические события. А как объяснить внезапное появление близкого друга, стоящего одной ногой в могиле? Она же делала вид, будто ничего не скрывает от Стивена.

Отправить Стивена домой, а самой бежать в больницу? Скорее всего, после этого ей не видать своего поклонника. Столь внезапное откровение покажется ему вымыслом, предлогом, чтобы отделаться от него. Впервые в жизни Сьюзен подавила порыв мчаться на помощь Уильяму. С ним все в порядке, он в больнице, там врачи и Генри. Разве в ее силах сделать что-то еще?

Ничего не говоря, Сьюзен вернулась в гостиную. Она старалась вести себя естественно, оставила Стивена у себя, хотя ее мысли были далеко. После секса он быстро заснул, уронив голову ей на плечо. Обнаженное тело рядом. Сьюзен прильнула к нему, хотела порадоваться соприкосновению с чужой кожей — как давно это было в последний раз! — но ее терзали вина и злость. Выворачивалась наизнанку, нагромоздила столько лжи, чтобы защитить себя, а Уильям сумел-таки испортить свидание.

Утром она не взяла трубку. И так ясно — Генри. Измученная бессонницей и волнением, Сьюзен продолжала притворяться веселой, внимательной, чтобы Стивен не заподозрил, будто его выпроваживают. Они вместе читали газету за кофе; Сьюзен выдавила из себя улыбку, когда Стивен залез к ней под душ и принялся намыливать ей плечи, хотя от пара и от прикосновения мужских рук к шее ей показалось, будто она тонет. В дверях она приникла к Стивену — долгий поцелуй, — а когда любовник выходил, скромно потупила глазки. Пусть на весь день сохранит в памяти нежный образ.

Когда Сьюзен приехала в больницу, Генри даже не спросил, почему она задержалась, а Уильям и не заметил ее отсутствия. Ему ввели внутривенно успокоительное, он лежал в постели, улыбаясь слегка обалдело: ни тревог, ни страхов.

Они провели время, болтая ни о чем. Утро перешло в день, наступил вечер, и только тут за Уильямом пришла медсестра. С каждой отсрочкой Сьюзен нервничала все сильнее. Как бы ни старалась она изобразить самозабвенный восторг, Стивен что-то почуял. Она вновь и вновь мысленно перебирала подробности прошлой ночи, и ее реплики звучали все более глупо, тело становилось все более мягким, жирным. На прощание Стивен сказал только: «Увидимся» — и не назвал точную дату, никаких планов. Сьюзен охватила паника: больше она его не увидит! Дома можно было бы дожидаться звонка — так нет же, сиди тут возле Уильяма…

Как ни странно, Сьюзен не прониклась к Уильяму нежностью, узнав, что он умирает. Родители после смерти сделались в ее глазах совершенством: забылось, как мало отец получал и как много пил, как мать постоянно ныла в письмах, попрекала Сьюзен, что та никак замуж не выходит, и никогда не хвалила успехи дочери, только выпрашивала деньги.

Уильям день ото дня раздражал ее все больше. Те стороны его личности, которые прежде очаровывали Сьюзен, теперь казались проявлением присущей им всем троим скудости чувств. Это он виноват, думала Сьюзен, что моя личная жизнь не сложилась. Требовательная дружба Уильяма лишила ее малейшего шанса встретить свою любовь. Раньше его нежелание общаться с близкими казалось бравадой, но теперь и это Сьюзен называла присущей Уильяму бесчеловечностью. Неужели отношения в его семье действительно были так холодны, как он утверждает? Что касается Сьюзен, ее жизнь катится под гору. Все, кого она любила — родители, Уильям, — использовали ее, а теперь покинули. Одинокая, никому не нужная, надвигается старость.

Она ненавидела Уильяма за то, что он не выздоравливает. Порой ей представлялось, что он мог бы одолеть свой недуг, как она в юности победила лейкемию. Он сам виноват, что умирает, — это слабость, какой-то изъян воли. Словно в кривом зеркале, Сьюзен видела теперь в друзьях только плохое. Даже преданность Генри, так радовавшая ее поначалу, казалась рабской, извращенной, еще одним симптомом поразившей их всех болезни. Наверное, и с ней что-то неладно, тот же яд проник и в ее организм. Единственная надежда спастись — начать все заново вместе со Стивеном.

Генри прекратил расхаживать взад-вперед, уселся на раскладушку и уткнулся в книгу, завернутую в коричневую бумажную обложку. Сьюзен не знала, что он читает. Время от времени Генри поднимал на нее взгляд и улыбался. Его верность оборачивалась упреком предательнице. Чем дольше она наблюдала, как Генри, не проявляя ни скуки, ни нетерпения, ухаживает за другом, тем отчетливее сознавала: а вот их с Уильямом близость — неправда, подделка. Стыдно вспомнить, как бездарно они проводили время вместе. Наверное, есть в ней что-то такое, что отпугивает людей. И Уильяма она представляла себе неверно — кто знает, какие свои секреты он поведал Генри, утаив от нее.

— О чем вы разговариваете наедине? — спросила она вдруг.

Генри даже вздрогнул.

— Не знаю, — протянул он. — О жизни и смерти. О врачах и лекарствах. О тебе, само собой. О тебе мы всегда вспоминаем.

Она было просияла, но тут же нахмурилась:

— Спасибо, обойдусь без подачек.

— Это правда, — сказал Генри и захлопнул книгу.

Сьюзен только головой покачала. Неужели Генри не лжет?

— На прошлой неделе он позвонил мне посреди ночи. Я решила, ему нужно поговорить о чем-то очень важном, и я спросила: «Что случилось, Уильям?» — задушевным голосом, чтобы он понял: мне можно сказать все… Он выдержал паузу, как будто вспоминал о чем-то, что с нами было в эти годы, с тех пор как мы познакомились, — я тоже перебирала воспоминания, — а потом этим своим полудохлым голосом спросил: «Не помнишь, как называется тот сыр, который ты покупала на Восьмой улице? С голубыми кусочками, похожими на ягоды?»

Сьюзен прямо-таки полыхала от гнева. Генри стушевался — так в бликах прожектора размывается изображение на экране.

— Он словно плюнул мне в лицо. Но я ответила: «Голубой сыр. Просто голубой сыр. Необработанный, он скисает сам по себе». Он мне еще и спасибо сказал, а потом: «Этот сыр мне снился. Я проснулся под вечер и даже языком в зубах поковырялся, словно слизывал крошки».

— Ты же знаешь, он сейчас бывает не вполне… — заступился Генри.

— Бывает вполне, бывает не вполне, как ему вздумается! — разъярилась Сьюзен. — Порой я удивляюсь — какого черта мы-то хлопочем?

— Ему не все равно, — ответил Генри. — Он не всегда умеет это выразить, но без нас он пропадет.

— Ему будет не так комфортно, — признала Сьюзен, — но он не пропадет. Это совсем другое дело.

Генри озадаченно таращился на нее.

— Что ты так придираешься, тем более сейчас?

Блаженный Генри, — мысленно фыркнула она, заливаясь сердитым румянцем. Уткнулась в журнал, заставила себя размеренно переворачивать страницы, а не рвать их. В тишине Генри как бы невзначай задал вопрос:

— Встречаешься с кем-нибудь?

Она смущенно заерзала:

— С чего ты взял?

Улегшись на пол, Генри потянулся, распрямляя позвоночник:

— Если человека всю ночь нет дома, это о чем-то говорит, — заметил он. — Ты же не прослушала сообщения, а то сразу бы приехала.

Она могла бы возразить, что слышала его сообщения на автоответчике, все до единого, и тем не менее предпочла не приезжать, но стыд помешал ей признаться.

— Не говори ему, — взмолилась она. — Может, ничего из этого не выйдет. Сама не знаю, что делать.

— А я знаю? — фыркнул он. — Ни черта я не понимаю. Но как только у меня пробки вылетают, я сразу стараюсь себе представить — ему-то каково. Это меня быстро урезонивает.

Уильям лежит обнаженный на операционном столе, словно труп в ожидании патологоанатома. Этот образ затмил все остальные.

Каково ему? — задумалась она, представляя, как Уильям вдыхает смесь для анестезии. Совсем один, вокруг чужие.

Каково ему? — повторила она, представляя себе, как скальпель делает свое дело.

Каково ему? — Каково ему будет, когда он очнется в реанимации, со швом на животе.

Каково ему? Каково? Каково? — твердит эхо, и страдания Уильяма входят в ее душу. Сьюзен понимает: понадобятся все запасы терпения, которые найдутся в сердце, потому что в ближайшие месяцы Уильям причинит ей еще немало горя.

Генри качает пресс, потом приподымает ноги и удерживает их в дюйме от пола. Футболка поползла вверх, отчасти обнажив торс. Сьюзен видит окрепшие мышцы его живота. Генри отрывает плечи от пола, подтягивает к коленям.

Здесь у него дыра, — говорит себе Сьюзен, проводя пальцем по своей мягкой плоти, думая о Уильяме. У него тут дыра.

В соседних палатах тоже лежали пациенты с отравленной кровью. Красные пластиковые пакеты для мусора перед каждой дверью сигнализировали об опасности заражения. Возле коек стояли красные пластиковые коробки для твердых отходов, санитары увозили их на тележках с такой осторожностью, словно везли плутоний. Еду подавали приятные дамы в перчатках до локтей — добровольцы, пять раз в неделю помогавшие в больнице. Кроме Генри и Сьюзен, никто не притрагивался к Уильяму обнаженной рукой. Даже его врач теперь, ощупывая железы, натягивал блестящие перчатки из латекса, хотя и телесного цвета, но холодные, жесткие, как кожа трупа. Генри эти предосторожности выводили из себя, Уильям же не обращал внимания. Ему стало нравиться это новое тело, в котором таилась угроза. Порой мерещилось: из него выходят лучи, нечто вроде особой ауры, которая заставляет всех держаться на безопасном расстоянии. Проводя пальцем по руке, он нащупывал вену с пульсирующей внутри кровью, как охотник нащупывает курок ружья. Из страха перед инфекцией медперсонал обращался с Уильямом преувеличенно почтительно, словно с мафиозо, который в любой момент может дать волю своему гневу.

Надавив на кнопку, Уильям приподнял дальний конец койки, чтобы ноги оказались на одном уровне с головой. С тихим стоном сунул подушку под стопы, пытаясь уменьшить давление на позвоночник. Распахнув халат, полюбовался множеством пересекающихся шрамов, которые выросли у него на животе, словно колючий кустарник. Саму операцию он, разумеется, не помнил: наркоз — все равно что временная смерть. Когда он очнулся, всплыли кое-какие моменты последнего дня перед операцией: ударился головой о кафельный пол в ванной; холодный ветер в лицо; оглушительные вопли и лица в масках; головокружение, как будто его приподняли высоко над асфальтом и куда-то волокут; а потом — пустота, проблески сознания накатывали вместе с дурнотой, все кружилось перед глазами.

Нежно ощупывая свои шрамы, Уильям представлял себе, как скальпель раздвигает внешние слои плоти. Он понятия не имел, как выглядит его тело изнутри, но где-то под кожей располагались мускулы, вены, другие ткани, которые хирургу пришлось разрезать, прежде чем он добрался до грозди опухолей, опутавших его внутренности, словно черви. Хирург извлек эту мерзость, но никто не обещал, что никаких осложнений не будет.

Запахнув халат, Уильям уцепился за поручень кровати. Боль разрывной пулей ударила из руки в шею, спустилась в легкие и упала в сердце. Другая боль, не та, которую излучали раздраженные нервы, — гуще, плотнее, как будто в крови сыпались мелкие камушки.

Долгая болезнь научила его различать малейшие симптомы, наблюдать за прогрессирующим недугом. Рентгеновские снимки, которые врач развешивал ему напоказ, Уильяма не интересовали. Ни к чему. Он и так чувствовал, как чуждые клетки размножаются в нем — сначала одна, потом несколько, — притягиваются друг к другу, словно магнитом. Задолго до того, как они созрели в опухоль, обнаруженную врачом, Уильям уже знал об их существовании. Ему казалось, что он мог перечислить все поселившиеся в нем микробы, каждую предательскую клетку, все сбои внутренних органов, которые еще не отразились на рентгене.

Ему почти удавалось сохранять отрешенность, наблюдая за своим постепенным распадом. После операции он даже обдумывал последовательность, в какой бы предпочел расставаться со своими органами. Нога, легкое, рука теперь были уже не столь дороги, как месяц тому назад, но Уильям по-прежнему пытался сохранить то, без чего жизнь немыслима. Мозг, уши, единственный здоровый глаз — он дрожал над ними, как над остатками семейного достояния. Что станется с ним, если он утратит зрение или слух?

В очередном приступе жалости к себе он составлял другой список — список обыденных дел, о которых ему пора забыть: секс, выпивка, работа, кино, ресторан, спортзал, экскурсия в музей; пробежка в парке, поездка в автомобиле, отпуск за границей, полет на самолете. Даже спуститься в холл и купить газету — это событие, всю значимость которого невозможно объяснить здоровому человеку — он-то сбегает за газетой, не задумываясь. Мир становился все теснее, но Уильям понимал: еще есть, что терять. Наступит день, когда он в последний раз покинет свою квартиру, и его мир сведется к больнице, потом к палате и наконец к больничной койке. Скоро он начнет прощаться с друзьями, вести счет тех, кого не увидит больше. Кто останется последним? Только бы не врач, не медсестра. Пусть не чужой человек закроет ему глаза, а любящий, скорбящий друг.

Значит — Генри.

Снова и снова Уильям твердил себе: это не жизнь, — но, несмотря на все мучения, еще не был уверен, что с него хватит. Он ждал какого-то знака, надеялся, что его разум угадает момент, когда придет пора капитулировать, и тогда сдастся мирно, без борьбы, и укажет ему выход. Однако этот момент так и не наступал.

Как только он узнал свой диагноз, Уильям поклялся, что не станет умирать медленной смертью. Ему доводилось читать о больных, которые предпочли самоубийство невыносимым страданиям. Несколько лет назад в газете промелькнула статья о смертельно больных любовниках: связав себя рука с рукой и нога с ногой, они бросились с крыши высотного здания. Другая женщина покончила с собой прямо в машине «скорой помощи», а муж держал ее за руку. Уильям подозревал, что его врач помогает обреченным пациентам избавиться от страданий, но не прежде, чем эти страдания превзойдут меру человеческого терпения.

Это я могу вынести, — говорил он себе, прикидывая, что у него осталось, отмечая галочкой возможности, которыми он еще располагал, а более несчастные — уже нет: он мог передвигаться, самостоятельно мыться, одеваться и есть, даже читать. Свербящая сыпь, затрудненное дыхание, давящая усталость, помутившееся зрение, блуждающие спазмы — со всем этим можно смириться. Он уже не брался судить, посильно ли нормальному человеку вынести то, что он выносил в «хорошие» свои дни — а может, поминутно, сам того не замечая, он шел на уступки, на компромисс с болезнью. Несколько лет назад любой из его симптомов показался бы ему нестерпимым, но теперь боль сделалась неотъемлемой частью организма — как это происходит, здоровым не понять. Чтобы вытерпеть эти мучения, не требовалось стойкости или отваги — он просто знал, что выбора нет, избавиться от боли невозможно. Но долго ли он выдержит?

Сколько ужасов таится в его теле, чудовищ, о которых он и не подозревал. Больше всего Уильяма пугало, с какой скоростью проявляются новые симптомы. Вначале угасание было медленным, постепенным. Теперь за ночь появлялись новые болячки, открывались глубокие, кровоточащие раны, словно тело резали ножом. Он видел пациентов, лишавшихся дара речи после мозгового спазма, который поражал внезапно, словно молния. Сколько ни пытайся караулить сам себя, ни одной минуты не будешь в безопасности. С каждым мгновением катастрофа становилась все более осязаемой, неотвратимой.

— Нужно надеяться, — твердил ему врач, как будто надежда несла чудесное исцеление. День за днем в соседних палатах умирали, разваливаясь на куски, пациенты. Уильям наблюдал, как они долгими месяцами подвергаются бессмысленным процедурам, в них втыкают иголки, вводят сильнодействующие препараты, — и все безрезультатно. В процедурном кабинете Уильям часто встречался с пациентом по имени Хуан. За несколько недель глаза Хуана, казалось, невероятно выросли и почернели, заняв все лицо. В последний раз, когда он его видел, у Хуана к подбородку присохла желтая и густая, как желток, слюна. Он беззвучно прошептал «привет», лицо застыло в ужасе, покорное, тупое выражение — так скот идет на бойню. Уильям прекрасно понимал, что сам скоро уподобится Хуану, но как только он готов был сдаться, надежда возвращалась, овладевая им, словно еще одна инфекция.

С другой стороны, он боялся ждать чересчур долго, боялся ослабеть, лишиться воли — тогда он не сумеет положить конец своей жизни. И сейчас порой до такой степени утрачивал контакт с реальностью, что забывал, где находится; под вечер он не различал, бодрствует или спит. А страшнее всего — если подключат к дыхательному аппарату: трубки, спускающиеся в горло, рвотные позывы, равномерное ш-ш-ш, насильственный вдох и выдох, он будет лежать безмолвный, бессильный, в объятиях трубок, более жестоких, чем пальцы душителя.

Несколько месяцев назад Уильям сверялся с книгой, выбирая способы самоубийства. Нож или пистолет — не для него, как и прыжок под поезд. Как бы плохо ему ни было, он чересчур любил комфорт, чтобы предпочесть такую болезненную смерть. Если верить пособию, самый приятный способ — проглотить побольше снотворного и обмотать голову пластиковым пакетом, так, чтобы он не прилегал к лицу, но зато плотно обхватывал шею (рекомендовалось закрепить горлышко двойной резинкой). Инструкция указывала даже правильную дозу лекарства — более, чем достаточно, чтобы не проснуться, но не чересчур, а то начнется рвота и очнешься с поврежденным мозгом, но живой. До сих пор Уильям терпеливо сносил страдания, зная, что в тумбочке у кровати припрятано в десять раз больше таблеток, чем требуется — его тайный запас. Он заставил Генри контрабандой пронести таблетки в больницу. Пусть будут под рукой — медсестры часто скупятся на обезболивающее и наркотики, не желая подарить ему блаженный, без кошмаров сон.

Наклонившись, Уильям вытащил из мусорной корзины пластиковый пакет. Налил стакан воды, нащупал в тумбочке пузырек со снотворным. Настенные часы показывают полночь, еще много времени пройдет до утра, когда медсестра приходит брать кровь на анализ, а тем более — до того часа, когда по дороге в школу к нему заглядывает Генри. Сделать над собой усилие — проглотить пригоршню таблеток, — и никто не спасет его. Таблетки Уильям привык глотать без труда, он много лет горстями принимал витамины. Прежде, чем его сморит сон, нужно обмотать лицо пакетом и лечь поудобнее. Нахлынет волна привычной, убаюкивающей тьмы, легкое головокружение, потом сознание померкнет. И где-то на границе ночи и утра сон перейдет в смерть.

Скинув ноги с постели, он поднялся, хватаясь за стойку капельницы. Желудок стиснуло сильным спазмом, но Уильям все же добрался до окна и присел на подлокотник кресла. Вблизи он видел лучше, а дальние башни больницы расплывались, словно горные вершины в тумане. Он смотрел с высоты, и в его мозаичном зрении уличные огни мерцали и дробились.

Пилюли поблескивали на ладони, словно мраморные шарики в детстве. Он начал забрасывать их в рот — одну, две, три, четыре, подталкивая языком. Поднес стакан с водой к губам и отхлебнул.

Ну же! — приказал он себе, но мускулы, отказываясь повиноваться, сдавили гортань, не пропуская глоток вовнутрь. Он попытался протолкнуть воду усилием воли, вообразив, что к виску приставлен пистолет, что он уже шагнул с небоскреба и падает вниз — обратного пути нет, — и все-таки зашелся в приступе кашля и рвоты. С улицы порой доносился какой-то звук, рев разгоняющегося автомобиля, громкий крик, но преимущественно слух наполнялся присущим городу постоянным шумом, электрическим гулом, похожим на гудение высоковольтных проводов. Уильям прикрыл глаза, очарованный, и понял: он все отдаст, лишь бы еще раз выйти на эти улицы, а если не сможет выйти, согласится лежать неподвижно в кровати и воображать, как внизу движется толпа, к которой некогда и он принадлежал — на все пойдет, лишь бы, пусть и в мечтах, продлить свою жизнь.

Он выплюнул таблетки. Голубую оболочку кое-где разъела слюна. Напрасно я это делаю, напрасно, — твердил он в отчаянии, смывая водой горький вкус снотворного. Обдумывая самоубийство, он припомнил давний вечер и шепот родителей: речь шла о кузине, бросившейся с моста под грузовик. Все это время, пока он тщательно планировал свой уход, Уильям не уставал дивиться отваге своей дальней родственницы — как она бежала навстречу смерти и не позволила себе остановиться. А может, то была не отвага, а просто равнодушие? Ему такое безразличие не свойственно. Вопреки всему, Уильям все еще дорожил своей жизнью. Кто знает, вдруг скоро врачи подберут лекарство и спасут его! Ведь большинство открытий совершается случайно. Или однажды утром наступит ремиссия, он получит небольшую отсрочку. С другими же такое случалось.

В тот день, когда Хуана увезли из приемной на каталке, какой-то человек, дожидавшийся своей очереди, шепнул спутнику: «Обещай прикончить меня, прежде чем станет совсем скверно». Тогда Уильям внутренне согласился с ним. Он всегда верил — лучше умереть, чем сделаться калекой после аварии или взрыва. Рассматривая фотографии людей, обгоревших на пожаре, эти расплавленные, уже не человеческие лица, Уильям недоумевал, почему врачи не позволяют несчастным умереть. Читая историю о семье, погибшей в горящем доме, — четверо детей и отец мертвы, а мать выжила — он думал: какой смысл ей оставаться в живых, если она так несчастна? Пока его разум и тело были здоровы, выбор казался элементарным, но только теперь он понял, почему человек в любых обстоятельствах продолжает цепляться за жизнь.

Отвернувшись от окна, он побрел к постели, убрал пузырек с таблетками в тумбочку, скомкал пластиковый пакет. Завтра или послезавтра можно будет попробовать снова, утешал он себя, укладываясь под одеяло. Завтра или послезавтра или в любой другой день, когда иссякнет надежда, кончатся силы. Не хотелось бы умирать в больнице — лучше дома, где все родное.

Он провел рукой по рубцам, чтобы унять зуд. Медсестры говорили, раз свежие шрамы чешутся, значит, заживают, поэтому зуд доставлял Уильяму наслаждение. Он прошелся по животу, вверх-вниз. Кожу закололо горячими иголками. Хотелось верить, что его тело еще можно починить.

Несколько недель назад в новостях передавали: начали рыть яму для фундамента посреди делового квартала и наткнулись на кладбище рабов. Нищие, безымянные, сваленные в общую могилу там, где когда-то была окраина города. Археологи выяснили, что покойники (при них — никаких украшений, только пуговицы и засохшие букеты) лежат лицом к востоку, чтобы в день Страшного Суда подняться и сразу увидеть восходящее в последний раз солнце. Даже в их беспросветной жизни и смерти оставалась надежда. Кто знает, среди прочих скелетов, и он, может быть, воскреснет в День Суда, когда в пустые глазницы хлынет Господний свет.

Сколько ни мойся, от него пахнет тухлятиной. Изо рта, из всех пор и отверстий тел, из свежих ранок и послеоперационных шрамов — отовсюду воняет. Он не может отмыться.

Во рту, как цветы в оранжерее, растут грибки. Язык, гортань, десны, пищевод — все покрыто слоями грязно-белого «мха». Он с трудом втягивает в себя воздух, дышит с присвистом. С помощью фонарика и маленького зеркальца он изучает эту мрачную картину и чувствует себя совершенно беспомощным. Даже одним глазом видно, что рот похож на заваленную снегом пещеру.

Зубы болтаются, как палки, воткнутые в тающий снег. Достаточно притронуться к десне, и она начинает кровоточить; под кожей расползаются синяки, тело утрачивает нормальный цвет — становится красным, синим, лиловым, желтым — все оттенки болезни. От самой мягкой пищи, от питья, даже от слюны гортань саднит, словно свежую рану присыпали солью. Сглатывать так неприятно, что он копит слюну, не пропускает ее в горло, пока не захлебывается, словно утопленник.

Но внешние проявления болезни — пустяки по сравнению с тем кошмаром, который таится внутри. Рентгеновские лучи не высвечивают полностью царящую в глубине разруху, но он-то чувствует, как вены, артерии, клапаны сердца рушатся, словно размытые дождями дамбы. Если сейчас произвести вскрытие, думает он, обнаружится, что все органы обмякли, потеряли изначальный вид и структуру. Он ворочается в постели, и внутренности переворачиваются со шлепком, распирая кое-где кожу. Он превратился в мешок с отходами.

Тело умирает очень долго, а разум тем временем становится все активнее — от страха. Он обучился неведомому прежде языку, на котором можно передать все, что его ожидает. По ночам он повторяет, заучивая новые термины:

Синюшность

Ригор мортис

Разложение

Он читал, что после смерти в первую очередь начнет гнить кишечник, наполнится газами, которые разъедают плотные части тела. Кровь и другие жидкости, все внутренние моря, сбраживаются и превращаются в алкоголь. Словно колдовство: уровень алкоголя в крови все повышается и повышается, а в итоге от него останется только пьяный труп. И тогда кожа, ныне — главный источник страдания, станет тоньше, начнет отставать от тела, пока жир не забулькает под ней, словно в свинине, которую обжаривают на вертеле. Мясо стает с костей, слой за слоем, исчезнут глаза, мозг, сердце, легкие, уцелеют только зубы, ногти и пряди волос, прилипшие к ороговевшему скальпу. Для неспециалиста не будет никакой разницы между этими останками и остовом животного — сложенная из палочек фигура, осыпающийся костяк.

Его терзает подозрение, — а если смерть еще ужаснее, чем представлялось, а если разум ждет посмертная жизнь, то есть — ад. Если все надежды спастись, избавиться — ложь? Сознание остается в этой клетке — ослепшее, оглохшее — и переживает каждый миг разложения тела. Он боится, что почувствует скальпель патологоанатома, жжение бальзамирующих растворов, пламя крематория. Больше всего он страшится очнуться в темноте, мертвым, но все еще «здесь» — в шести футах под землей, погребенным навеки. Тогда ему откроется ужасная истина, скрытая от живых: смерть — смирительная рубашка, повязка на глазах, деревянный ящик без отверстий для воздуха.

Чтобы выглянуть в окно, Уильяму нужно подняться с кровати. Шторы закрывают обзор, видно только узкую полосу, черную или синюю в зависимости от времени суток. Генри повесил над ночником фотографию Дома — незачем больному все время смотреть на голые цементные стены палаты. На противоположной стене он прикрепил разноцветную карту Солнечной системы, которую принес из школы: многочисленные луны вращаются вокруг Юпитера; зеленоватый шар Сатурна окружен кольцами, и так далее, вплоть до Плутона на самом краю, полускрытого от глаз россыпью звезд.

Генри хотел как лучше, но эти картинки лишь напоминают Уильяму о том, что его мир теперь сводится к палате. В больнице много этажей, но для Уильяма это не имеет никакого значения: в лучшем случае он отваживается пройти мимо поста медсестер до конца коридора и обратно. Этот путь теперь так же знаком и привычен, как некогда — путь от квартиры до бара на берегу реки.

Хотя Сьюзен и Генри исправно снабжают его новостями, основной связью с миром стал телевизор. Заняться ему нечем — разве что дожидаться обхода врачей, и если не смотреть телевизор, остается только копаться в себе. Из всех перемен, вызванных болезнью, более всего Уильям сожалел о необходимости бросить работу. Раньше он вкалывал по двенадцать, порой по шестнадцать часов в день. Каждая новая идея и каждый завершенный проект доставляли ему такое удовлетворение, какого он не мог добиться в других областях жизни.

По телевизору он всегда смотрел только новости, все прочее считал пустой тратой драгоценного времени. А нынче, на досуге, часами смотрит телешоу. Когда победитель очередной игры получает приз или деньги, Уильям чуть не плачет вместе с ним. Впервые в жизни он следит за спортивными состязаниями, у него появились любимые команды. Он разобрался в сюжетах мыльных опер, и эти ежедневные драмы — предательства, внезапные смерти, супружеские измены — захватывают с не меньшей силой, чем в свое время — страсти и переживания друзей.

Поздно ночью злые демоны тревожат его сон, и он хватается за пульт, как за волшебную палочку, разгоняющую страхи. Звук работающего телевизора — словно голос заботливого друга. С наступлением темноты приятнее смотреть передачи в прямом эфире, а не заранее отснятые или из запасников: электрический ток словно переносит из телестудии к нему в «ящик» живых людей. Иной раз после полуночи он забредает на религиозный канал с неким евангелическим проповедником. У этого проповедника в общем приятная, не слишком бросающаяся в глаза внешность, только с лица не сходит маниакальный оскал, даже когда он погружается в молитву. Сперва Уильям смотрел это шоу, потому что его забавлял энтузиазм священника, но потом его покорила аудитория: эти плохо одетые, немолодые люди казались бы заурядными, если б не их пылкая вера.

Пока Уильям не заболел, он бы скорее признал существование инопланетян, нежели Бога. Когда будущее сделалось более чем туманным, в нем впервые зашевелилась надежда на иную жизнь за пределами земного существования. Страх ли так переменил его мысли? Или острая тоска безнадежности смягчила упорное сердце?

Уильям неоднократно слышал истории, заставляющие усомниться в атеистическом мировоззрении. Сьюзен постоянно твердила про какого-то Скотта, целителя. Этот человек был священником, но подсел на наркотики и утратил все, кроме веры. Когда Сьюзен познакомилась с ним, Скотт работал в страховой компании и жил с женщиной, которая тоже проходила программу реабилитации. Сьюзен сама недоумевала, отчего так верит в Скотта, но неоднократно обращалась к нему за помощью для себя и своих друзей. Даже скептически настроенный Уильям не отрицал, что в этом человеке есть нечто таинственное, фокусником его не назовешь.

Уильяму случалось видеть разоблачения шарлатанов, с глазами-«лазерами» и руками-«скальпелями», а потому и в чудодейственных возможностях Скотта он сперва сомневался. Но одна вполне достоверная история его убедила. У подруги Сьюзен, Фрэнсис, началось покалывание в кончиках пальцев, эти симптомы быстро усугублялись, и через месяц все мускулы в теле начали дрожать. Проведя обследование, врач объявил, что Фрэнсис больна неизлечимым, вызывающим полную деградацию недугом. В отчаянии молодая женщина позвонила Сьюзен, а та — целителю. Скотт расспросил о симптомах, о внешности больной, о ее привычках. Его интересовала даже обстановка квартиры, чтобы представить Фрэнсис в привычном для нее окружении.

Уж какие там ритуалы или молитвы совершал Скотт, ни Сьюзен, ни Уильям не знали, но ровно через неделю онемение в конечностях прошло. Фрэнсис явилась к врачу на повторное обследование, и тут выяснилось, что все грозные симптомы рассосались. С тех пор прошло пять лет, Фрэнсис была здорова. Как это объяснить? Ремиссия? Неверный диагноз? Сила внушения? Уильям столько раз пытался изгнать из себя болезнь усилием воли… Он уповал на чудесное исцеление так же истово, как и Фрэнсис. Кстати, и в Бога она не верила. Фрэнсис тоже кичилась своим скептицизмом и ко «всякому такому» относилась без малейшего почтения. Но когда Сьюзен обратилась к целителю, Фрэнсис не задавала лишних вопросов. Обеими руками ухватилась за предоставленный шанс.

Как только Сьюзен стало известно о болезни Уильяма, она вновь попыталась разыскать Скотта, но тот переехал, не оставив адреса. Порой Уильям молился, чтобы Скотт вернулся и успел его спасти. А если тот исчез бесследно, может, найдется другой волшебник, который сумеет заклясть недуг.

По религиозному каналу что ни вечер показывали чудеса исцеления. Мужчины снимали гипсовые воротники и принимались прыгать и скакать; женщины обретали слух, дети — зрение. Священник зачитывал письменные показания очевидцев, клятвенно подтверждавших истинность чудес, которые они видели или испытали на себе. Эти люди высказывались с такой искренностью, с таким глубоким убеждением — неужели все они обманщики? Возможно ли симулировать подобный энтузиазм? Трудно поверить, чтобы миллионы телезрителей ежедневно принимали участие в мошенничестве, но и в сверхъестественное поверить непросто. В детстве Уильям слышал, как ближайшая подруга матери, миссис Эллерби — самая добрая и разумная женщина, какую он знал, — утверждала, что человек не мог высадиться на Луне. Она полагала, что «снимки из космоса» на самом деле сделаны в каком-нибудь аризонском кратере. В те годы Уильяму эта версия казалась вполне правдоподобной. Кто знает, чему верить?

Но чудеса случаются. Он читал о явлениях ангелов, о плачущих иконах, о статуях, чьи раны источали кровь. Нельзя же все эти явления списать на счет ловкости рук священников или массового психоза прихожан. В школе монахини с боязливым почтением повествовали о том, как тело святой Терезы похоронили в деревянном гробу, под толщей камня и известняка, а вокруг могилы распространился запах жасмина и фиалок. Когда через тридцать лет ее тело извлекли из могилы, оказалось, что оно сохранилось нетленным.

Неужели тела святых отличаются от тел обычных людей? Уильям не мог этого понять, как не понимал, каким образом прорицатель заглядывает в будущее, а целитель силой молитвы меняет жизнь человека. Он начал задумываться, не обладает ли разум скрытыми ресурсами — способностью предсказывать будущее, поднимать тело в воздух, лечить болезнь? Те, кто верует, умеют мобилизовать эту энергию, а в таких, как Уильям, неверующих, эта энергия иссякла.

По ночам в религиозных передачах звучали свидетельства людей, обретших Бога в пору несчастий и отчаяния. Многим из них не пришлось Его даже искать. Они увидели ослепительный свет, ощутили физическое присутствие, в воздухе появился бородатый лик — и все, душа преисполнилась верой. Уильям так страстно желал поверить, и не только в Бога, но главное — в рай, врата которого в момент смерти ангелы распахнут специально для него. Только вера могла смягчить его страх.

Он нажал кнопку пульта, и на фоне занимавшей всю стену фотографии оливковой рощи в Святой Земле всплыло лицо проповедника. По склону горы за рощей вились тропинки, высоко на самом перевале Уильям разглядел маленькие каменные строения, а дальше — уголок чистого синего неба. Проповедник широко раскинул руки, приглашая всех в студию, потом свел руки на груди и начал молитву.

— Я ощущаю где-то там голод, я ощущаю жар, — бормотал он так тихо, что Уильям, схватившись за пульт, прибавлял и прибавлял звук, пока проповедник не закричал на всю комнату: — Я ощущаю голод, я ощущаю жар, я ощущаю голод, я ощущаю жар, — тянул он нараспев, ритмом гипнотизируя Уильяма. Внезапно проповедник широко раскрыл глаза и посмотрел прямо в камеру: — Я чувствую — там мучается человек, он давно уже болен. — Сочувственная улыбка, готовность утешить страждущего. — Поднимись, друг мой, — священник ласково поманил рукой. — Твоим бедам конец.

Уильям поглядел направо и налево, проверяя — за дверью его палаты никто не маячил. Опустив матрас, он сполз на пол и, волоча за собой капельницу, пошел закрыть дверь. Мимо как раз проходила сестра с охапкой простыней и полотенец. Уильям помахал ей:

— Спокойной ночи! — И спрятался за дверью.

— Приди! — звал проповедник.

Глядя на экран, Уильям старался убедить себя, что призыв обращен и к нему тоже. Он представил себе сотни, может быть, тысячи больных, которые подползают каждый к своему телевизору, молясь о том, чтобы слово спасения подействовало.

Лицо проповедника ходило ходуном. Уильям неотрывно наблюдал за ним.

— Я вижу человека с опухолью. Боже, ты вложил это слово в мои уста. Да, опухоль! — Он дважды кивнул головой, как бы указывая на зрителя, невидимого всем, кроме него самого. — Возлюби Господа, и Он положит конец твоим бедам. Господь верен!

Уильям провел пальцем по фурункулам, расползшимся на руке. Представил себе такие же бугры на спине. Посмотрел на красные пятна, окольцевавшие каждый палец. Глубоко вздохнул и услышал свист — воздух с трудом пролагал себе путь сквозь препятствия в трахеях и легких. Чего-чего, а опухолей у него в избытке.

— Иди сюда, молись со мной, — манил священник, склоняя голову.

Даже если все это ложь, неверие не исцеляет. Уильям опустился на колени перед телевизором. Тощим коленным чашечкам цементный пол причинял боль, но Уильям заставил себя терпеть, — если не капитулировать, колдовство не подействует.

— Возьми меня за руку, — продолжал священник, протягивая в камеру открытую ладонь. Ладонь заняла весь экран, заслонив лицо. Уильям различал все линии и складки кожи, словно рассматривая их под микроскопом. Он приложил руку к экрану со своей стороны и услышал потрескивание статического электричества. — Моему другу там, стремящемуся к исцелению, говорю: дай обет и исполни его, и в дни треволнений Бог услышит твою молитву. Вступи в завет с Ним, и Он исцелит тебя, чтобы утвердить Свое Царство на земле.

Уильям сосредоточился, представляя себе образы Иисуса, какие он только видел — статуи, иконы, картины; в церквях, на распятиях, на витражах — измученное, отчаявшееся лицо, кровавые раны. Он все сильнее давил пальцами на экран, пока не стало больно, он испугался, как бы не сломались хрупкие кости. Силой воли он пытался сделать этот образ реальным, принудить разум, а вслед за ним и душу к религиозному обращению. Из детства вспомнились только обрывки молитв, поэтому Уильям подхватил слова священника, бормоча что-то вместе с ним, представляя себе каждую красную опухоль, они так и пульсировали перед его глазами — но вот, виделось ему, божественный свет струится по его телу, уничтожает все следы болезни, выжигает, как лазером.

— Вы чувствуете, как болезнь уходит, — настаивал священник. — Мир снизойдет на вас, когда вы отречетесь от своей жизни — вот что такое обет. Пока не принесете обета, недуг будет вас подтачивать. Признайте Бога в сердце своем — и Он спасет.

Уильям обещал исправиться. Он будет ходить в церковь. Давать милостыню. Раздаст все имущество, чтобы искупить пустоту своего бытия. Не слишком ли поздно для чуда? Неужели ему представится шанс начать все сначала?

— Закрой глаза, представь на себе руку Божию, — проповедник почти мурлыкал, спокойный, властный. — Рука Его повсюду. Спасение — не пустая мечта. Прислушайтесь к Господу! Вверьте Ему свою жизнь, и Он поведет вас в Страну Обетованную. Посмотрите Его очами!

Камера резко сместилась, наплыла фотография на стене: горы, придавленные безоблачным небом, пики сияли в лучах расплавленного солнца.

— Я хочу показать, сколь велик Господь, — пояснил священник. — Он не слишком велик для тебя?

Уильям, моргая, смотрел на экран. Сияющий образ сменила реклама. Он оставался на коленях, чувствуя себя нелепо теперь, когда священник исчез. Убрал руку с телевизора. Пальцы онемели — так сильно он прижимал их к стеклу, — но больше ничего не изменилось. Красные пятна вокруг запястья потемнели, казались еще страшнее. Уильям присел на корточки, не решаясь встать, бросить эту затею. Может быть, молиться надо усерднее? Может, в каком-то уголке сознания он противится исцелению? Постепенно он избавится от сомнений и научится верить так, как верят приверженцы этого проповедника. Ведь такое возможно? Все, что угодно, лишь бы в конце не поджидала черная дыра… Но разум препятствовал вере. С какой стати он ждет от смерти большего, чем от жизни? Наказание дурным, награда добрым, воссоединение со всеми, кого потерял… Красивая сказка.

Он перевел взгляд слева направо. Включил свет. Золотом отливала рамка на фотографии с домом. На карте звездного неба пульсировали мерцающие точки. Можно ли обрести утешение, представляя себе истинные размеры звезд, а не те крошечные искорки, которые мы наблюдаем с Земли? Неосвоенные планеты, пустынные луны. Бесконечность, о которой он читал в книгах, простирающаяся во все стороны без предела, подобно тому, как — думал он некогда — без предела продолжается его жизнь. Ему говорили, а он принимал на веру, что там, во тьме внешней, существуют горы, грязь, газовые облака, но воображение отказывалось нарисовать эту картину.

Как-то раз Генри излагал новую теорию, согласно которой Вселенная удаляется, ночная тьма отмеряет расстояние, на которое Вселенная продвигается за сутки, оставляя Землю позади. Что такое жизненная сила, за которую цепляется Уильям, по сравнению с этим? Мечтай не мечтай, после смерти просто растворишься в бесконечности. Ни субстанции, ни веса, ни колебания воздуха; он улетит легче шепота в нагромождение миллиардов галактик, по триллиону звезд в каждой. Черное, холодное, пустое пространство. Любые слова, которыми оно описывается — бесконечное, вечное, не имеющее конца — лишь усиливают инстинктивное ощущение: душе там не место.

Он понимал, конечно, что уже ничто не спасет. Пока Уильям не заболел, он и не задумывался о будущей жизни. Молитва? В детстве, очнувшись посреди ночи от кошмара, он молился, чтобы родители пришли к нему в комнату. Раньше ему казалось, человеку вполне достаточно этого мира. А теперь выходит, что, не имея ничего впереди, он перестает различать смысл и в прошлом. Сорок лет прожито гостем в чужом доме, а зачем отправлялся в путь? Смысл жизни утрачен вместе со всеми планами, которые он так и не осуществил.

Поднявшись с пола, он вернулся в постель. Выключил звук телевизора. С улицы доносились гудки, голоса, неумолчное завывание сирен.

Легкое головокружение, словно очнулся, падая с кровати. Натянул на себя одеяло, поплотнее закутал ноги. В серо-голубом мерцании телеэкрана простыни светились призрачно белым светом, на их фоне руки, бедра, выступающие колени казались обожженными. Изо всех предметов в палате его тело выглядело наименее живым.

И что же теперь? — подумал он, предчувствуя бессонницу. Позвать кого-нибудь? Взяться за книгу? Написать письмо?

Боже, как страшно!

Уильям исступленно чесался лопатками о матрас. Приспустил ночную рубашку и драл ногтями засохшие волдыри, белую корку на плечах. Он подцеплял ее ногтями, и чешуйки хлопьями сыпались на постель. От зуда на несколько минут в день избавляла только ванна. Какие мази, какие кремы ни втирай, кожу словно жалят тысячи ядовитых насекомых.

К черту, — думал он, следя за Сьюзен, которая рассеянно листала глянцевый журнал интерьеров. Переворачивая страницу, она каждый раз исподтишка поглядывала на часы. Уильям вздохнул погромче и застонал.

Сьюзен подкрасила губы, языком провела по зубам, проверяя, не осталась ли где помада. Не ускользнуло от Уильяма и то, что Сьюзен расцвела на глазах — в обратной пропорции к его физическому увяданию. За зиму она сильно похудела. Он было растрогался, подумал — тревога за друга так ее иссушила. Но потом заметил, что Сьюзен начала краситься, сделала новую прическу (очень к лицу). Она забегала в больницу нарядная, словно на вечеринку спешила. Вот и нынче: белое платье, подчеркивающее все изгибы тела, и туфли на таких высоченных каблуках, что приходилось ступать на цыпочках. И Генри накачал мускулы, кожа розовая, даже в джинсах и свободной водолазке видно, как он раздался.

Приятно, что я вдохновил их на перемены к лучшему, — мысленно съехидничал Уильям, скребя грудь. Под кожей назревали круглые, твердые уплотнения. Он еще не говорил врачу об этих зародышах новых опухолей.

Перехватив его взгляд, Сьюзен положила раскрытый журнал на колени.

— Помочь?

— Нет! — Он сам удивился звуку своего голоса, былым грозным раскатам.

— Ты бы поел, тебе станет лучше. — Она указала на нетронутый обед у кровати на тумбочке. — Тебе нужны силы.

Вязкий рис, в нем кусочки розового мяса, точь-в-точь отрезанные языки. Лучше с голоду подохнуть, чем есть такое.

— Нет!

— Еще воды?

— Нет, спасибо.

— Хочешь прогуляться по коридору?

— Нет, — повторил он. Была охота бродить среди пациентов в инвалидных креслах! Они — лишнее подтверждение того, что болезнь неизлечима.

— Хочешь, позвоню твоим родителям?

— Нет, — автоматически повторил он, прежде чем ее слова достигли сознания. Тогда Уильям резко вскинул голову.

— Наконец-то ты меня услышал, — рассмеялась Сьюзен. Заплясали искорки в бриллиантовых серьгах.

— Выйди в холл и заори: «Пожар!» — посоветовал Уильям. — Полюбуешься на панику, развлечешься.

Он свирепо уставился в потолок.

— Извини. — Сьюзен наклонилась, сжала его руку.

Мягкие пальцы, свежий маникюр, идеально накрашенные ногти. Уильям вскинул руку, трубочки капельниц браслетом обвили запястье.

— Оставь меня в покое! — потребовал он. — Мне очень дерьмово, нечего развлекать меня разговорами. — И он отпихнул от себя розовые коготки.

— Тогда я пошла. — Сьюзен сумела произнести эти слова без резкости, но лицо ее напряглось, глаза жесткие, неулыбчивые.

— Погоди! — вскрикнул он, готовый на худой конец даже извиниться. Он дразнил, изводил друзей, но когда посетители уходили, чувствовал себя еще более одиноким. Тишина в комнате — не мир и покой, а подступающая паника, словно под кайфом заперся в кладовке. Он все время размышлял о последней операции. Это рубеж. До тех пор разложение шло медленно, и, как бы скверно он себя ни чувствовал, конец казался далеким, нереальным. А теперь его тело вскрыли, непоправимо нарушили его целостность. И страх стал иным — более гнетущим, тяжелым. Прежде страх, бывало, нахлынет и уйдет, словно приступ дурного настроения, но теперь он не оставлял Уильяма, прилип к нему, как вторая кожа, как латексные перчатки, плотно облегающие руку врача.

Ничто не разгоняло страх, и менее всего — болтовня. Любые слова казались нелепыми. Он лежал на кровати, страх сотрясал тело, как лихорадка, на матрасе разливались лужицы пота, и какие же слова оставались? Детский лепет:

Мне совсем плохо.

Пожалуйста, помоги!

Я не хочу умирать.

Как часто за последние месяцы ему приходилось раздеваться донага перед чужими людьми, которые осматривали его тело, но Уильям все еще избегал последнего унижения — обнажить душу. Впрочем, и так любой дурак догадается, что творится в его сердце. Единственная, кого ему приятно было видеть, — толстая светловолосая медсестра-ирландка. По вечерам она обтирала его спиртом, прохладная влага проникала во все укромные местечки, ее пальцы интимно ощупывали Уильяма, как некогда — пальцы любовников.

А Сьюзен — упряма, она не уступит. Уильям наблюдал, как с каждым визитом в ней нарастает нетерпение. Придется пойти на компромисс, иначе ее последние воспоминания о друге будут отравлены. Не хотелось бы, ведь она и Генри — его душеприказчики.

Она сделала вид, что затягивается, провела пальцем вдоль края белой трубочки, и бумага порвалась. Табак посыпался ей на колени; Сьюзен вскочила, отряхивая с платья коричневые опилки, словно мелких насекомых. Я ее допек, — подумал Уильям, но и эта мысль не доставила ему удовольствия.

— Прости, — выдавил он из себя. — Посиди еще.

Сьюзен нервозно щелкала золотой застежкой на кошельке.

— Я не могу больше притворяться, будто ничего не происходит. Ты мне слишком дорог.

— Я и не притворяюсь, — возразил Уильям.

— Не забывай, я-то знаю, что такое — тяжелая болезнь. Я тоже прошла через это.

Ничего подобного. Уильям страшно злился, когда кто-нибудь утверждал, будто понимает его, поскольку-де и сам в прошлом болел. Живому не понять всю глубину его страданий. Чем располагает Сьюзен? Детскими воспоминаниями? Она не прошла через агонию.

— Ты выздоровела, — попрекнул он ее.

— Может, выздоровеешь и ты.

— Теперь уже нет. Я знаю свое тело. — Не было желания расписывать подробности: ежедневные дозы лекарств превращают внутренности в выгребную яму; дважды в месяц сеансы химиотерапии повергают его во тьму отчаяния. После этих сеансов он несколько дней с ума сходит от злобы и ужаса, не в состоянии отличить грозные симптомы от физиологической реакции. Ясно одно: он погибает.

— Надеюсь, ты ошибаешься, — сказала Сьюзен. Она снова подошла к больному, погладила по голове, задержала руку на затылке, потом переместила ближе к лицу, попыталась расправить морщины на лбу. Он откинулся на спину и прикрыл глаза. Над кроватью горел свет, и сквозь сомкнутые ресницы пробивался оранжевый круг с черной каймой — словно отблеск заходящего солнца.

Ему было приятно, однако он угадывал за ласковыми прикосновениями скрытую напряженность. Умасливает, прежде чем сообщить дурные вести.

— Что такое? — прошептал он. — Выкладывай.

Сьюзен оставила голову больного в покое, провела пальцем по трубочке, тянувшейся из вены, приблизила губы к его уху.

— Ты бы меня убил, если б я связалась с твоими родителями?

Фу, от нее несет табаком. Уильям вырвал трубочку из ее пальцев — пусть свободно свисает со стойки капельницы.

— Время посещения закончилось, — сказал он, отворачиваясь лицом к стене.

— Но разве это не помогло бы тебе примириться с жизнью?

— Они не имеют никакого отношения к моей жизни! — яростно возразил он. Рванул ворот рубашки, зашелся в кашле, содрогаясь всем телом.

Сьюзен не пыталась помочь ему. Снова села в кресло, плотно сжав колени, скрестив руки, словно защищаясь.

— Что ж, значит, ты здорово обозлишься. Я узнала телефон и на днях позвонила им домой. Ответил женский голос, а я положила трубку. — Сьюзен с трудом перевела дыхание. — Извини. Не следовало говорить.

Дом из камня, потемневшие от засухи холмы, лица родителей — все смерчем закружилось перед глазами Уильяма.

— С чего ты взяла, что это моя мать? — спросил он, цепляясь, за что попало, лишь бы смерч не унес его.

— Наверное, не знаю, — сказала Сьюзен, — но все совпадает: имя, адрес. Я узнавала в справочном бюро.

Уильям вычеркнул родителей из памяти. А они все еще где-то есть, их имена указаны в телефонной книге, им можно позвонить. Он и не думал возвращаться, но вопрос сорвался с его губ:

— Какой у нее голос?

— Как у старухи, пожалуй. Впрочем, она всего-то и сказала «алло». — Сьюзен выудила из кармана сложенный вдвое листок бумаги, показала Уильяму. — Вот телефон. Позвони и сам все выясни.

— Хватит! — оборвал ее Уильям. — Слишком много себе позволяешь.

Свернув бумажку, она уронила комочек на пол.

— Ладно, извини.

— С какой стати все разводят сантименты по поводу своих родителей? — продолжал он, не в силах прекратить разговор.

— Не знаю, у меня были хорошие родители.

— Не все же они одинаковы!

— Да, этого я не учла, — признала Сьюзен. — Правда, извини. — Вернувшись к кровати, она нежно поцеловала его в лоб. — Завтра начнем с чистого листа, честное слово. Придумаю что-нибудь, чтобы позабавить тебя, а не рассердить.

— Есть еще новости? — удивился он. — Расскажи сейчас.

— Потерпи до завтра, — улыбнулась она, стоя уже в дверях. — Любопытство — лишний стимул к жизни.

Он посмотрел ей вслед, потом вызвал санитара и велел унести обед. В коридоре раздавались негромкие звуки, торопливые шаги — посетители покидали больницу. О, если б уйти вслед за ними, всю ночь бродить по улице, как прежде, — только так можно принять новости Сьюзен, смириться с ними. Она хотела как лучше, но Уильям чувствовал себя пленником, прошлое осаждало разум. Черт бы побрал друзей, пытающихся контролировать его умирание! Только он сам вправе решать, что приводить в порядок, а что так и оставить незавершенным. Можете не верить, но он не скучал по родителям, не вспоминал о них даже в пору отчаяния. Давно вычеркнул их из ума и сердца. А может быть, тоска по прошлому была так глубоко схоронена в его душе, что он просто не чувствовал ее? Тени родителей не вторгались даже в его сны.

На немногих сохранившихся фотографиях сходство между Уильямом и членами его семьи почти незаметно. Ничего общего. И в детстве он был крупнее, смуглее, с резкими чертами лица. Родители относились к нему прохладно, словно к сироте, о котором заботятся из чувства долга, а не по любви. Хотя в разлуке впечатления детства оскудели, он помнил: родители по-настоящему любили сестер, а он, исключенный из ближнего круга, оставался чужаком, парией.

А ведь ему по праву принадлежало первое место в семье. Единственный наследник — им продолжится род. 1400 акров земли, которыми семья владела более ста лет, предназначались ему в награду за отцовство. Как будто клочок земли сулит бессмертие… Стоило родителям догадаться, что он — гей, и с тех пор они смотрели отчужденно, словно задаваясь вопросом: откуда он взялся? и когда, наконец, уйдет?

Чем дольше он оставался в родном доме, тем сильнее этот дом давил на него. Все силы уходили на то, чтобы не путаться у родных под ногами. Только во время болезни они обращали на него внимание, ухаживали за ним, а потому болезнь стала желанной. Любовь и болезнь соединились в одно. Любовь и болезнь — не был ли он мечен этим клеймом еще до того, как покинул ферму? Тогда-то он мечтал удрать. Ничего хорошего не выйдет, если искусственно затягивать исчерпавшие себя отношения. Он сбежал прежде, чем родители внушили ему свое представление о сыне — образ, который мог уничтожить его жизнь. И двадцать лет не испытывал по этому поводу ни малейших угрызений совести.

Уильям дотянулся до стены и снял фотографию дома на берегу. Вот это и есть — родной дом, попытался он убедить себя. Болезнь до такой степени изнурила тело, что из прошлого вспоминалось только, где он бывал, а не каким он был. Фон превратился в главные вехи жизни. Когда-то Уильям возмущался фанатичной приверженностью своих родичей земле, но теперь понимал, как важно ощущение пространства, тем более — пространства, принадлежащего тебе. Помещения, в которых он прежде обитал, проступали с большей отчетливостью, чем любые тела. Только домом он владел по-настоящему, обладал им, обретая в нем убежище.

Как давно он там не был… Комнаты, должно быть, покрыты слоем пыли, сад зарос. В лучшую свою пору, приехав в отпуск, он первым делом нанимал садовника, парня из местных. Заболев, Уильям и это запустил. По выходным он все еще планировал съездить на берег — так и год прошел. Пора разобрать старье, привести дом в порядок. Пусть ждет, пока они с Генри приедут.

Наклонившись, он поднял с пола скомканный клочок бумаги — записку, брошенную в досаде Сьюзен. Вспомнил, как в первый школьный день мать учила его, вбивала ему в голову номер телефона, чтобы позвонил, если потеряется или еще что-нибудь случится. Он вызубрил номер прежде, чем научился писать свое имя.

И вот я в опасности. Он даже рассмеялся. Однако, попытавшись припомнить номер, обнаружил, что все цифры перепутались, даже насчет кода местности он не был уверен.

Он выбросил клочок бумаги в мусор, но прежде развернул его и прочел запись, сделанную знакомым почерком Сьюзен: 408-327-4891. Выждал — не сотрясет ли его дрожь узнавания, не пробудится ли тоска. Может быть, решимость ослабеет, захочется набрать старый номер? Нет, ничего не случилось. Этот набор цифр не вызывал никаких эмоций.

Они и сами могли бы найти меня, — подумал он, представляя, как мать произносит в трубку «алло», а Сьюзен не отвечает. Хотелось бы знать — хоть однажды, когда в доме родителей посреди ночи дребезжал телефон, мечтали они, молились ли, чтобы это был сын? Что мешало ему все эти годы — упрямство? Гордость? Или неизжитой страх стыда — как бы не отвергли попытку к примирению?

Теперь уже все равно. Чем ближе смерть, тем неотступнее его один нелепый страх: Уильяму было неприятно думать, что некролог завершится словами «родных и близких нет». Что ж это за итог прожитой жизни? Явился ниоткуда и канул без следа.

Генри сел возле кровати, пристроил поднос. Соблазнительные блюда должны возбудить аппетит больного. Макароны, подкрашенные чернилами кальмара; дымящийся бульон; мороженое четырех сортов; крем-брюле. Генри и сам понимал, что закупил всего без меры, перестарался. Еще один симптом овладевшего им страха, попытка удержать соскальзывающего в небытие друга.

А Уильяму все равно. Он и не смотрит на еду. Ухватил Генри за руку, притянул к своей шее, к затвердевшим, выступающим миндалинам.

— Пощупай!

Под колючей щетиной, проступившей на подбородке Уильяма, Генри нащупывает нечто твердое, похожее на камушки.

— Больше стали, да? — спрашивает Уильям.

Генри обтирает руку о штаны, но неприятное ощущение в пальцах остается, они слегка дрожат. Для сравнения погладил свой подбородок — квадратный, ровный.

— Опухоли растут во рту, как сталагмиты, — ворчит Уильям. Он даже не бледный — зеленоватый, губы обметало прозрачно-меловыми волдырями.

Генри привык отмалчиваться, когда Уильям перечисляет новые симптомы. Главное — смотреть ему прямо в глаза и стараться не дрогнуть. Слова утешения просто нелепы, если человек так страдает. Невольно он бросает взгляд в рот Уильяма и позади дальних зубов видит толстый алый нарост. Языком он нервозно ощупывает собственное гладкое небо, проверяет вход в гортань. Пытаясь чем-то занять мысли, соображает, как растут сталагмиты: с пола пещеры или с потолка? В любом случае Уильям прав: когда он говорит, язык все время натыкается на какое-то препятствие, слова вылетают изо рта с шумом и присвистом, будто летучие мыши.

Раньше думалось, смерть — постепенное угасание, а не сотрясающая все тело буря постоянно меняющихся симптомов. За последний месяц кожа Уильяма буквально обвисла на костях. Волосы выпадали целыми прядями. Два дня назад Генри застал больного с расческой в руке: Уильям смотрел на толстый пук волос, застрявших между зубцами, так, словно с каждым волоском он терял год жизни.

— Окажи мне услугу, — пробормотал Уильям и смолк, принялся яростно чесать руку. Поразительно, как он ухитряется добраться до зудящего места, не сорвав трубочки. Рукав двигался вверх-вниз, обнажая тонкие нити мускулов. Уильяму наплевать, что Генри смотрит. Его тело ему вроде бы уже и не принадлежит. Болезнь избавила от застенчивости.

Опустив ладонь на руку больного, Генри пытается остановить это ритмичное движение. Взгляд Уильяма мечется от потолка к окну, потом к двери, сосредотачивается на Генри. Глаза медленно смаргивают.

— Привет, — шепчет Уильям, словно видит его впервые за день. Расправляет перепутавшиеся трубочки, приподымается повыше на подушках, недовольно морщится, закрывает глаза и, похоже, засыпает.

Генри заерзал в кресле. Уильям хотя бы понял, кто рядом? С ним не разберешь. Иногда Уильям забывал о его приходе, но стоит пропустить хоть один вечер — будет попрекать, что совсем покинул больного. То прилив энергии, то обморочная слабость — и снова искорка жизни. Как будто потрескивает старая проводка.

Сейчас он спит. Две армии ведут войну: немногочисленные отряды здоровых клеток погибают под натиском смертоносных чужаков. Они сражаются, уходят в укрытие, перегруппируются, отступают. Неожиданные вспышки энергии — локальная победа над темными силами врага; но те распространяются в крови, как нефтяное пятно на поверхности моря. Достаточно взглянуть на конечности Уильяма, чтобы убедиться в этом: на палочках-ножках торчат округлые, мясистые стопы; кисти неестественно красные, а остальная кожа настолько бледная, что кажется, будто на руках перчатки.

Поднявшись, Генри принимается убирать со стола пластиковые стаканчики. Выключает телевизор, тихо бродит по комнате, складывает полотенца, выбрасывает газеты. Старой ночной рубашкой вытирает раковину и поверхности тумбочек. Самые приятные моменты — когда Уильям спит, а он свободно распоряжается в палате. Можно представить себе, что ухаживаешь за младенцем или собакой, а не за деспотом, который одной ногой стоит в могиле, но все еще предъявляет окружающим немыслимые требования.

Трижды в неделю Генри остается ночевать в палате. Вместе с Уильямом до рассвета смотрит телевизор, они почти не разговаривают. На рассвете, бывает, нужно сбегать на рынок за углом, купить, чего Уильяму вздумается. Приятно проходить в неурочное время по тихим коридорам больницы — ему выдали особый пропуск. Все равно что побывать ночью в опустевшем музее или театре. Медперсонал относится к нему уважительно, словно к своему. У себя дома Генри почти не бывает.

— О-о! — застонал Уильям. Резко приподнялся, задыхаясь, щурясь от света и нащупывая кнопку вызова. Он не сразу замечает присутствие друга.

— Что случилось, Уильям? — Генри бросается к кровати.

Уильям с трудом втягивает в себя воздух. Дрожащей рукой подносит ко рту чашку с водой.

— Когда я сплю, со мной что-то происходит. Не знаю, что. На меня нападает паника, и я просыпаюсь. — Он обхватывает себя за плечи, поплотнее запахивая ночную рубашку. — Промерз до костей.

Генри прикидывается, будто занят уборкой. Делать особо нечего. Он даже попытался оттереть коричневое пятно, въевшееся в краску подоконника.

— Это ведь неудивительно, милый, — бормочет он, оглядываясь через плечо. Широкими взмахами протирает деревянную поверхность, водит тряпку кругами. Уже поздно, он устал, и хочет поскорее уйти. Давно испробованы все способы отвечать на жалобы Уильяма. Не в его силах исцелить болезнь, заговорить ее. Даже сочувствие бессмысленно — он не сострадает Уильяму, а пытается угадать, что бы испытывал на его месте он сам. Но по сто раз на день от него требуют совершить головокружительный прыжок — вообразить немыслимое. Предстоящую смерть невозможно разделить с Уильямом, как друзья делят переживания: неудавшийся роман, депрессию, нервный срыв и прочие проблемы, хорошо знакомые Генри. Это не похоже даже на общую горечь утраты, ведь Уильям умирает, а не оплакивает чью-то смерть. По-видимому, скорбь о самом себе неисчерпаема, она превосходит все чувства, знакомые живым.

Перед ними разверзлась бездна, перейти которую Уильяму предстояло в одиночку. Любовь и забота ничем тут не помогут. Генри научился почти не пугаться при виде того, что творилось с погибающим телом друга, воспринимать странные оттенки кожи, язвы и опухоли как мутацию в фильме ужасов. Все эти страхи пока что не затрагивают его самого, с ним такого случиться не может. Хуже физической разрухи — страхи, опустошающие мозг Уильяма. Сон превратился в кошмар, словно по ночам злые духи похищают разум больного и заставляют его смотреть на вечные муки ада. Генри не хотел заранее узнавать тайны, ведомые мертвым, — как бы они не проросли в его мозгу завязью столь же смертельной болезни. Нельзя приближаться вплотную, соприкосновение со смертью отравит остаток его жизни. Он никогда не избавится от воспоминаний.

Прихватив пальто, Генри наклонился поцеловать Уильяма на прощание.

— До завтра.

— Окажи мне услугу, — повторил Уильям, не открывая глаз, словно сквозь сон.

— Разумеется. — Генри перебросил пальто через плечо, оно ударилось полой о стену, шлепок вышел чересчур громким.

Уильям открыл глаза и нахмурился.

— Может, вы со Сьюзен найдете время и съездите прибраться в доме? Я все думаю, сколько там накопилось мусора и пыли. Пора кое-что повыбрасывать. На ваше усмотрение. Решай сам, дом уже почти твой.

Генри замер, как бывало всегда, когда Уильям упоминал завещание, и впился в друга тревожным взглядом: не пропустил ли он какой-нибудь признак, — может, Уильям ближе к смерти, чем думалось, если уже отказывается от того, чем владеет? Между складками распахнутой больничной рубахи проступал похожий на «молнию» послеоперационный шрам. Кожа просвечивала, словно влажная бумага; было видно, как трепещет сердце.

— Почему сейчас, Уильям? — выдавил он из себя. — Тебе ведь не стало хуже?

— Хуже быть не может! — рявкнул больной. — Просто мне приятно лежать тут и знать, что в доме прибрано и он ждет меня. Тебе ясно?

Странное облегчение испытал Генри, ощутив, как гнев Уильяма заполняет все пространство вокруг, словно в былые дни, когда Генри на все соглашался, лишь бы умиротворить грозного лидера. Приятно видеть, что даже в больнице, тая на глазах, Уильям сохраняет достаточно силы воли, чтобы внушать страх.

— А по дороге выброси цветы, — добавил он, метнув свирепый взгляд на желтые лилии, — Генри принес их накануне. — Давно завяли.

— Конечно, Уильям, — ответил тот, вынимая из вазы стебли, с которых стекала вода. — Как скажешь.

Сьюзен стиснула зубами сигарету и обеими руками вцепилась в руль — нелегко маневрировать на подъездной дорожке перед домом Уильяма. Шины взвизгивали на камнях.

— Похоже, тут никого нет! — она рассмеялась собственной неуклюжей шутке. За последним поворотом вырос особняк: три этажа, сколоченные из беленых досок, все окна — и большие квадратные, с решетками, и маленькие, круглые, как иллюминаторы, — закрыты ставнями. По лесенке (ее не видно за карнизом) можно попасть на «вдовью дорожку»[1], огражденную невысокими, по колено, столбиками. Бывший капитанский дом стоит достаточно далеко от берега, чтобы и в самый яростный шторм его не захлестывали волны.

Генри вышел из машины, оперся о бампер. При свете фар он разглядел обломки металлической фурнитуры — целая куча грудой свалена посреди лужайки. В доме Уильяма уже поселилось молчание, словно жилище давно покинуто. Во внутреннем дворе потрескалась плитка; сквозь щели пробилась бледная трава, похожая на растрепанный парик.

Вслед за Генри Сьюзен поднялась по ступенькам от дорожки к дому. Они шли осторожно, будто проникли на чужую территорию.

— Эй! — окликнул Генри у задней двери. — Эй! Эй! — Сунул ключ в замок, но повернуть не сумел. — Не ту связку взяли, — вздохнул он.

— Придется уехать ни с чем? — встревожилась Сьюзен.

— Я бы не против, — признался Генри, обматывая кулак тряпкой, чтобы выбить стекло. Никогда раньше он не бил окон, даже в драках не участвовал. Какая у него, однако, сильная рука — стекло так и брызнуло во все стороны, точно конфетти. Генри отыскал в углу у двери ящик из-под молочных бутылок, встал на него и отпер окно, а Сьюзен под- толкнула его снизу, чтобы он перевалился вовнутрь.

В кухне висел холодный, застоявшийся воздух. От толчка воздух раздвинулся в стороны, словно шторы. Отперев заднюю дверь, Генри прошел по комнатам, включая свет.

— Надо хорошенько проветрить! — крикнул он, и голос эхом отразился от стен.

Пока Сьюзен распаковывала мешок с тряпками и прочим снаряжением, Генри без толку болтался рядом. Он боялся к чему-либо здесь притронуться. Наверное, такой страх испытывает вор, пробравшийся в дом: сперва прислушивается к глухому молчанию, пугливо приоткрывает дверцы шкафов, выдвигает ящики; наконец, осмелев, соображает, что к чему, и прямиком лезет в тайник, где спрятаны ценности.

— Вот запаковали! — ворчала Сьюзен, раздирая зубами целлофановую обертку на желтой губке.

— До скорого! — кивнул Генри и неторопливо направился к двери.

С лестничной площадки открывался вид на весь первый этаж. В столовой, в самом центре стола, похожая на декоративную салфетку, лежала соломенная шляпа, которую Уильям надевал прошлым летом. В кладовке на металлической вешалке дожидалась верхняя одежда для любого сезона, сплошь голубого и синего цвета: макинтош; удлиненная куртка, вся в пятнах (зимой дрова рубить); блестящий синтетический плащ на ватной подкладке; толстый хлопчатобумажный пиджак, полуоторванная манжета свисает на нитках. Разрозненные перчатки, точно бескостные кисти, нанизаны на шишечки вешалки.

Генри приостановился, соображая, чем заняться: то ли дом готовить к возвращению хозяина, то ли усыпальницу? Уильям, скорее всего, живым сюда не вернется, но нельзя подавать виду, что он, Генри, чувствует себя наследником. Как бы он повел себя, будь Уильям уже мертв? Он не мог вообразить, что дом принадлежит ему.

Заклеив скотчем дно картонной коробки, он принялся выгребать из письменного стола в углу гостиной бумаги Уильяма. Аккуратные пачки банковских уведомлений, квитанций, счетов ложились в коробку — их нужно перевезти в город; а пожелтевшие блокноты, карандаши, ручки, конверты, растянутые резинки, неиспользованные бланки полетели в пакет для мусора. Опустошив ящики, Генри пропылесосил пол у стола и двинулся дальше к центру гостиной, волоча за собой пылесос, который жадно высасывал из каждого угла комки пыли и паутину. Деревянные поверхности Генри натер полиролью с запахом лимона. Счистил с окон и зеркал налет от табачного дыма, обильно полил растения, выкинул осыпавшиеся листья, оборвал засохшие лепестки, проредил поникшие стебли. Кое-где пробивались зеленые отростки. Эти нежные побеги Генри поливал особенно тщательно, придерживая их рукой, словно полоски тонкого шелка.

На диване виднелся след от головы Уильяма, в изножье — две одинаковые вмятины, по одной для каждой пятки. Диван точно соответствовал телу хозяина. Генри несколько раз взбивал подушки, но как только он оставлял их в покое, они снова проседали посередине, как будто здесь почивал призрак Уильяма.

Через два часа парадные комнаты были полностью убраны. Прислонившись к стене, Генри полюбовался результатом. Сьюзен напевала на кухне. Оттуда поминутно доносился грохот — Сьюзен швыряла в мусорное ведро бутылки, картонные коробки, испортившуюся в холодильнике еду.

Генри поднялся по лестнице в личные апартаменты Уильяма: спальня, ванная и маленькая комната, от пола до потолка заставленная книгами. Генри не смел переступать порог этих помещений, даже когда гостил здесь по выходным. И сейчас помедлил, не зная, имеет ли право вторгаться сюда.

Вошел в комнату, приподнял летнее одеяло. Оно почему-то было теплым и скользким на ощупь. Некогда белое, теперь покрывало стало бежевым, а посредине — коричневые пятна. От брезгливости пальцы сами собой разжались. Припомнилось, как Уильям в последний раз угощал домашним обедом. Сидя у стола, хозяин крошил овощи. С ножа на руки тек сок, Уильям то и дело облизывал пальцы и продолжал резать. Салат покрывался густым слоем слюны. Даже зная, что через слюну заразиться невозможно, Генри почувствовал спазмы в желудке: каждая частица пищи отравлена страшной болезнью. И сейчас ему казалось, что в постели притаилась целая колония смертоносных микробов.

Он нашел в шкафчике латексные перчатки, натянул их, и только после этого решился снять с постели простыни и покрывала. Свалил подушки на пол и стащил с них даже внутренний чехол на «молнии». Перья разлетелись во все стороны, прилипли к одежде. Их было так много, что Генри сравнил себя с игрушкой, запертой внутри пресс-папье, где сыплется пластиковый снег.

А что, если на этих стенах повесить картины по выбору Генри, снять с окон тяжелые темные шторы и впустить солнечные лучи? Мысленно он переставил лучшее кресло в тот угол, откуда видно сад и лес за оградой.

Неужели все это будет моим? — подумал он, передернувшись от стыда: Уильям еще дышит, а друг размечтался о той жизни, которая наступит после. Спустившись по двум ступенькам в ванную, он и там распахнул окно, выгоняя густую, сырую вонь. На стенах ванной проступили потеки, серовато-синие на белом кафеле. Подтянув перчатки выше локтя, Генри еще и лицо закрыл банданой, надел солнечные очки, отчего помещение окрасилось в мутно-зеленый цвет. Включил на полную мощность горячую воду и залил ванну хлоркой. Все микробы сдохнут, — подумал он и вздохнул полной грудью.

Он яростно тер щеткой ванну, не обращая внимания на промокшую одежду. Потом встал на бортик и отчистил кафель на стенах, вымыл потолок. Вода текла на волосы, на стекла очков, грязные ручейки бежали по лицу. Едкая вонь хлорки проникла в нос, он закашлялся, но работу не прекращал. Для пущей бодрости принялся распевать во всю глотку. Внизу играло радио. Сьюзен подкралась неслышно и легонько похлопала Генри по колену.

— Как дела?

Генри спрыгнул на пол.

— Смотри! — воскликнул он, прокатившись, словно на коньках, по скользкому полу. — Почти закончил.

— Вижу. На обратном пути собираешься ограбить банк?

— А, это! — Пожав плечами, Генри развязал бандану, оставил висеть на шее. — Очень уж пахнет.

Сьюзен отобрала солнечные очки, нацепила их на кончик носа.

— Знаешь, я читала, что в Средние века люди боялись даже глядеть на больного чумой. Если видели, что по улице бредет зачумленный, сразу отворачивались: мол, если посмотреть на него в упор, можно заразиться. — Она невесело рассмеялась. — Мы с тобой и до сигаретного киоска не успели бы добежать.

Генри стянул с себя перчатки и скомкал.

— Становится все тяжелее, — пожаловался он. — Это просто ужасно! Раньше я хоть как-то справлялся.

Сьюзен раздвинула плотные льняные занавески и выключила свет — теперь комната стала темнее, но зато сливалась с пейзажем за окном.

— Ничего, — подбодрила она приятеля. — Я чувствую то же самое.

На лужайку за окном ложились полосы лунного света. Привычный, отрадный пейзаж, которым они с Уильямом часто любовались по ночам. Словно ничего и не произошло. Лишь острый запах моющих средств и запустение, царившее в других комнатах, напоминали о переменах.

— Трудно даже думать о чем-то, кроме него, верно? — продолжала Сьюзен, отворачиваясь от окна. — И не только здесь — где бы мы ни были. Ужасно: скоро его не будет с нами. Его не будет нигде.

— М-м, — пробурчал Генри. Изо всех сил впился пальцами в деревянную раму решетки, пытаясь устоять на ногах: сердце сдавила невыносимая печаль, не только об Уильяме — обо всех троих. Чем ближе смерть Уильяма, тем менее осмысленной становится жизнь Генри. То, что случилось с ними, не закончится с болезнью и смертью Уильяма, нет, — у них словно выбили из-под ног люк виселицы. Стоя рядом со Сьюзен, прислушиваясь к ее дыханию, ощущая тепло ее тела и вдыхая аромат духов, Генри чувствовал себя таким одиноким, как никогда в жизни.

— Нужно закончить уборку, — решил он и двинулся прочь. Отшвырнув скомканные перчатки, прошел в спальню. При свете лампы мебель так и блестела — на совесть отполировал!

Генри полез в стенной шкаф за свежими простынями и наткнулся на кучу хлама, с которой тоже следовало разобраться. Между простынями Уильям запрятал кое-какие свои секреты, о которых Генри предпочел бы не знать: порнографические журналы, каталоги тренажеров для бодибилдинга, бланки заказов на «чудодейственные лекарства», стопку конвертов, надписанных разными почерками и адресованных Уильяму до востребования на почтамт в соседнем городке. При мысли о некоторых вещах в своей квартире, которые не хотелось бы выставлять на общее обозрение, Генри залился краской. Умрешь — все про тебя узнают, — подумал он, прикидывая, от чего нужно избавиться по возвращении домой.

Зажмурившись, он поглубже запустил руки в шкаф — так его однажды испытывали на осмотре у невропатолога, проверяли рефлексы. Нащупал что-то из пластика, из хлопка, из кожи, перебрал множество бумаг и торопливо задвинул все это в темный уголок, не желая проверять, что это такое.

Отступив на шаг, погладил рукава рубашек, свисавших с отдельной вешалки. Двумерные человечки — розовые, белые и голубые в полоску. В других шкафах, аккуратными стопками и разбросанные по углам — еще сотни из тысяч накопленных Уильямом предметов: десять смен постельного белья, одеяла и полотенца; подсвечники и вазы; одежды чуть ли не на двадцать человек, столовых приборов — на тридцать; множество инструментов для любой работы. Дом ждал хозяина — тот вновь вступит в свои права, и сюда возвратится жизнь. Ничего не изменилось со времени последнего приезда Уильяма. Само его отсутствие все изменило.

Как только стало известно о болезни Уильяма, Генри позаботился собрать кое-какие мелочи на память: записки от друга, несколько фотографий, корешки театральных билетов, открытки, сохранил даже резиновую печатку с подписью Уильяма, завалявшуюся в ящике стола. Эти сувениры Генри хранил в двух объемистых конвертах у себя под кроватью. Иначе, боялся он, пройдут годы, и не останется никаких материальных свидетельств, которые он мог бы предъявить, рассказывая об Уильяме. После похорон, думал Генри, надо будет разделить памятки между друзьями, чтобы у каждого осталась какая-то частица жизни Уильяма.

Однако такие планы Генри строил, прежде чем понял, какую разруху причиняет недуг. Уильям так надолго застрял в лимбе между жизнью и смертью, что Генри уже не помнил, каким его друг был раньше, словно Уильям лежал на больничной койке всегда. Пригоршня полузабытых воспоминаний, стершихся впечатлений — больше его близким цепляться не за что. Смутные, испаряющиеся, как туман, призраки вместо живого тела.

Несколько месяцев назад Генри выбросил оба конверта.

Сейчас он поглубже проник в стенной шкаф, присел возле полки с обувью, прижал к щеке рукав рубашки и глубоко вдохнул. Прохладная, мягкая, словно кожа, ткань. Еще раз потянул носом воздух, плотно прижимая к лицу рукав. Запах Уильяма еще не выветрился — такой сильный, будто сам Уильям находится в доме, только вышел из комнаты: табак и мыло, гель для волос, горящие дрова и выполотые сорняки, даже слабый привкус чеснока, специй и тушеного мяса. Этот аромат льнул к одежде Уильяма, хотя давно расстался с его телом: больной пропах лекарствами и прелью, как пахли больничные палаты и коридоры.

Его больше не будет с нами. Ведь так сказала Сьюзен? Лишь теперь, когда Уильям почти ушел из его жизни, Генри начал понимать, что Уильям придавал его существованию форму и смысл, каких не было прежде. Никто иной — ни друзья, ни любовники — не сделал для Генри ничего подобного. Он привык к тому, что Уильям вовлекает его в осуществление малейшей своей прихоти, и даже сиденье перед телевизором превращается в нечто вроде заговора на двоих. Без него придется учиться жить заново. Кто знает, хватит ли на это времени?

Захлопнув дверь шкафа, Генри отнес свежее белье на кровать. Неторопливо застелил матрас простынями, одеялами, расправил новое покрывало из хлопка. Взбил подушки и выключил свет. Снял со стены давнюю фотографию: восемь лет назад, весной, он впервые посетил этот дом. На фотографии они с Уильямом стоят на крыльце среди чемоданов и сумок с провизией. Генри улыбается, пытаясь скрыть неловкость — он еще не привык к новым друзьям, но Уильям снисходительно опустил руку ему на плечо, приглашая войти. В тот момент Сьюзен вытащила из сумки фотоаппарат — «Подождите, подождите!» — и щелкнула их прямо у двери.

Потом они вошли в дом, и для Генри начался идеальный день. С этим воспоминанием он в последующие годы сверялся, как с эталоном счастья. До той пятницы ему не случалось с такой силой ощутить искрящееся тепло доброй компании. Ничего общего с мучительным желанием, которое влекло его к бесчисленным мужчинам. Включился ум, напряглось внимание, рядом с Уильямом и Сьюзен пробудилась какая-то новая надежда. Прошедшие годы укрепили эту странную, но прочную связь, однако никогда более дружба не раскалялась до того колдовского жара, как в первые три дня. Одна лишь любовь способна охватить весь мир гармонией, и жизнь становится гораздо лучше, чем думалось…

Что принесут грядущие годы — неизвестно. Тем не менее Генри не мог отделаться от мысли, что все, собранное Уильямом, вопреки доброй воле и почтительным заботам друзей, исчезнет с невероятной легкостью. Как бы они все ни старались, выстроенная ими жизнь рухнет, словно карточный домик от ворвавшегося в форточку ветра.

Возле койки лампа выключена. Только из коридора пробивается тусклый свет, по стенам бегут тени, словно от горящих свечей. В соседних палатах стонут больные. Мерный лязг металла, ударяющего о дерево: раз-два, раз-два.

Бесшумно входит медсестра, обматывает руку пациента резиновой трубкой. Уильям не знает ее имени, хотя каждую ночь они добросовестно исполняют этот ритуал, словно немолодая супружеская пара, которой уже и слова не нужны. Эта близость с медсестрами отличается от всего, что он знал прежде, даже с друзьями не допускалась подобная фамильярность. Медперсонал ничего не ждет от пациента, не предъявляет требований, а потому он вправе жаловаться на боль и не стесняться своего тела. Правда, он сдерживает стоны, ведь и самые терпеливые сестры не все могут вынести. Они сердились на больного в палате напротив, который вопил ночи напролет и постоянно вызывал их к себе. Они кричали на него: «Замолчи, замолчи». Иногда слышался шлепок и глухое, подавленное мычание, словно кому-то зажали рот. Уильям научился кусать подушку, чтобы не кричать, когда страдания становились невыносимыми. Как мог, оттягивал момент капитуляции.

Сестра туго затягивает резиновую трубочку, но в венах не ощущается биение пульса, как раньше, лишь слегка ускоряется сердечный ритм, когда игла протыкает кожу. Взяв кровь на анализ, тщательно заткнув пробирку, сестра сует ему градусник в рот. Едва кончик термометра коснулся языка, звучит сигнал тревоги — шесть, семь раз подряд. Этот пронзительный писк означает жар. Сестра быстро делает пометку в карте и уходит, молча, как пришла, не говорит, какая температура. И так все ясно. Глаза лезут из орбит, кожа липнет к телу, словно горячее, влажное полотенце. Голова кружится, тело невесомо. Вот таким призраком, годы спустя, он вернется в свой дом.

Нажать на кнопку — и в кровь поступит доза морфия. Руки и ноги скрючены, все в узлах, словно кости дробили молотком. Ожидая облегчения, Уильям переключает телевизор с канала на канал. Мысли заняты планом, который он намерен осуществить, как только вернется: сменить шкафчики в кухне, ставни на летней веранде, чехол на диване. Больше всего ему нравилась в доме незавершенность: пока справишься с одной задачей, глядишь, снова пора красить стену или в штукатурке наметилась трещина, и опять за работу. Так можно провести вечность, переходя из комнаты в комнату.

Уильям с гордостью представил себе дом, который создал. Прикрыв глаза, отчетливо различал убранство комнат, расстановку мебели, вид из каждого окна, и как стучат струи дождя в рамы слухового окна в спальне. Перед мысленным взором проплывал скворечник с медной крышей, дожидавшийся весны на полке в его комнате, прямоугольная оловянная коробка с купидонами, где он хранил иголки и нитки, резной деревянный кролик с детской карусели начала века, стоявший часовым у двери. Самые нелепые безделушки доставляли ему радость.

После ухода из отчего дома Уильям поклялся, что не будет зависеть от других и никогда больше не окажется чужаком в своем доме. Оглядываясь на прожитые годы, думал с отчаянием: только эту клятву мне удалось сдержать. И все же бывали минуты, когда солнечные лучи под правильным углом пробивались сквозь красные и зеленые кусочки витражного стекла в его кабинете, и он, стоя у окна в одиночестве, испытывал блаженство, какого не мог обрести в другом месте. Столь полное блаженство некоторые люди находят на вершинах гор или на яхте посреди теплого синего моря. По поводу внешнего мира Уильям не питал иллюзий — скверный и страшный мир, — но ему удалось построить убежище, и это достижение превосходило самые смелые его мечты.

Чем они сейчас заняты? — гадал он, представляя себе, как Сьюзен и Генри наводят порядок. Он не дал им четких указаний. Любопытно, от чего они сочтут нужным избавиться в первую очередь. Стенные шкафы набиты одеждой, которую он не надевал двадцать лет; в гараже — испорченные инструменты, обломки рам и всяческие непригодившиеся мелочи.

Вот Генри входит в спальню, выдвигает ящики, заглядывает в шкафы, под кровать, вытирает пыль с книжного стеллажа, обнаруживает в пепельнице осколки стекла от разбитого подсвечника. Это мое! — по-детски возмутился Уильям, увидев, как Генри выбрасывает осколки. — Мое, отдай! Он же собирался склеить подсвечник, как только выдастся свободная минута. Нельзя было отпускать Сьюзен и Генри одних. Эти двое не умеют ценить вещи, не поймут, для чего Уильям все это хранит. Им же неизвестны его планы…

Вот если бы на каждом предмете сделать надпись «Уильям», как навеки вырезал кто-то на стекле чердачного окна: «Пол Баэр, 14 июля 1893». Какой-нибудь мальчишка, вероятно, в один прекрасный день взялся за гвоздь, чтобы оставить этот знак своего существования. Сердце кольнуло: и о нем люди будут знать так же мало, как он — об этом Поле Баэре. Все равно что читать записи в книге посетителей или граффити в железнодорожном тоннеле. Как ни старайся построить жизнь, все исчезает без следа.

Нужно позвонить Сьюзен и Генри, остановить их. Пусть его имущество никому не достанется, даже друзьям. Взорвать бы дом к черту, засадить участок травой, словно огромную могилу…

Он рывком потянулся к телефону, трубочки внутривенных вливаний спутались от быстрого движения. Четыре гудка, а потом его собственный голос на автоответчике, всего четыре слова, но этот голос донесся из прошлой жизни. Суровый, уверенный, насыщенный, столь же чуждый ему, как старику — фотография юноши, с которым его уже ничего не связывает, кроме фантомной боли утраты.

Гудок и долгое молчание.

— Генри! — крикнул он. — Генри! Сьюзен! Я передумал!

Аппарат отключился, в трубке раздался долгий гудок. Уильям оглядел свои руки, худые скрюченные ноги. Трубки, выходившие из всех отверстий тела, опутывали, приковывали его к кровати. Ни приглушенный свет, ни линялая ночная рубашка, ни мятые покрывала не спрячут распад. Он сам не ведал, что творил, посылая Генри и Сьюзен в дом. Решил практическую проблему… Только теперь смысл происходящего поразил Уильяма, как в тот день, когда врач вынес ему смертный приговор.

— Я никогда не вернусь домой! — вскрикнул он в ужасе, как перед казнью. Лезвие касается шеи, сердце замирает, в глазах темно: спасенья нет.

Зубы стучали с такой силой, что пришлось ухватиться за перила кровати. Электрический разряд сотряс все тело от пяток до затылка. «Господи, помоги!» — взмолился Уильям. Легкие сдавило, он заметался на кровати, неистово размахивая руками так, что иголки выскакивали из вен. Струйками брызнула кровь. Уильям почувствовал, как рвется что-то внутри. Он испустил вой — протяжный и чистый звук, в точности как тот, который запомнился с детства, когда отец резал свиней. Крик взмывал вверх, не захлебываясь. Жизнь еще не вполне покинула тело. Каждый вздох выходил воплем, они сливались воедино и уже не смолкали. Даже когда врачи и сестры толпой сбежались в палату, заклиная его прекратить, он продолжал кричать — ибо все они, с их советами и уговорами, лекарствами и надеждами, не в силах были его спасти.

Явился Генри. Замерзший, жаловался на погоду, плохое движение. Замолчал на полуслове — Уильям смотрел мимо, не проявляя интереса к отчету. Город за окном казался кострищем из красного и коричневого кирпича многоэтажных зданий и нагих обугленных деревьев; над ними нависало серое небо, набухали тучи, розовевшие на закате. Улицы забиты людьми, собаками, транспортом. С такой высоты — не город, а сон, одни только крыши простираются во все стороны, бескрайние, как мечта, как иллюзия вечной жизни. Чем ни пожертвуешь, чтобы жить в таком городе!

Уильям пожертвовал многим, и, если ему доставляет удовольствие думать, что этот привычный город, не меняясь, ждет его возвращения, пусть так и будет. Генри оборвал свою болтовню, наклонился над Уильямом, легонько поцеловал в щеку.

— Ты как? — спросил он и вдруг увидел, что голова больного наполовину выбрита, волос почти не осталось. Что могло случиться за один день? — подумал он, отступая в испуге.

Уильям ощерился в ухмылке:

— Понравилась причесочка? Сам сделал.

Генри перевел взгляд на тело Уильяма — обнаженное, если не считать больничной рубашки, да и та задрана выше пупка. В правой руке Уильям сжимал электробритву, левой ласкал гениталии — рассеянно, как младенец, когда мать меняет подгузник.

Ужас приковал Генри к месту. Уильям с размаху ударил рукой по ограждению койки.

— Тащи сюда одежду! — распорядился он. — Поехали!

— Куда?

— Домой, — как нечто само собой разумеющееся ответил Уильям.

Генри бросился к дверям, в надежде, что врач придет, помешает. Двое в белых халатах прошли по коридору, даже не глянув в его сторону.

— Сегодня холодно, — пробормотал он, полагая, что такой отговорки достаточно. Налил в стакан воды, отпил глоточек.

— Лихорадка согреет, — возразил Уильям, повелительным жестом указывая на металлический шкафчик.

Генри с деланной беззаботностью пожал плечами и повернул ручку на дверце. Про себя молился: Хоть бы там ничего не было! — и представлял себе полки, забитые одеждой Уильяма, крюк, с которого свисает пальто.

— Ничего нет! — сообщил он, отважившись, наконец, бросить взгляд вовнутрь. — Честное слово! Сам посмотри, Уильям! — Настежь распахнутая дверца ударила в стену. В шкафу было пусто, если не считать спортивной сумки и полосатой подушки, валявшейся на ржавом полу. Кого из медперсонала Уильям уже просил о помощи, требовал, чтобы его отпустили домой? Этого Генри не знал, но, так или иначе, пока Уильям спал, кто-то убрал вещи.

Уильям уже обо всем позабыл. Послышалось бульканье — из него струйкой выходил жидкий кал.

— Зря мороженое съел, — прокомментировал он, вполне довольный собой, и сполз с подушек, устраиваясь поудобнее.

Пока Уильям дремал, Генри хотел почитать газету, но не мог сосредоточиться. С недавних пор вместо отдыха он впадал в бессмысленное оцепенение. С каждым днем Генри все хуже справлялся со своими обязанностями. Счета за телефон и коммунальные услуги просрочены за два месяца, как и проценты по займу на образование. Уже несколько недель он не покупал овощи, а когда последний раз бывал в химчистке, и вовсе забыл. Даже занятия в спортклубе пропускал, бывал там раз в неделю, а то и реже. Ничего страшного, уверял он себя, но одежда начинала болтаться на нем. И он уже не рассекал воздух, когда шел.

Незнакомая санитарка вошла в комнату, внесла на подносе таблетки. С улыбкой Генри указал ей на койку:

— Знаю, у вас много хлопот, — сказал он шепотом, — но надо переменить постель.

Женщина остановилась, принюхалась, пофыркивая. Стаканчики с таблетками зазвенели.

— Часу не прошло, как я перестилала простыни. Пусть подождет, пока я пообедаю. — Тряхнув больного за плечо, она сунула ему в рот две таблетки. Глаза Уильяма как-то подозрительно сверкнули в тот миг, когда он разжал челюсти. Как только таблетки оказались у него на языке, он яростно щелкнул зубами, и санитарка едва успела отдернуть пальцы.

Женщина непроизвольно сжала кулак, но заставила себя опустить руку и, негодуя, покинула палату. Генри поднялся и поискал в тумбочке чистые простыни.

— Попробую приподнять тебя, — вздохнув, он подхватил Уильяма под мышки и пересадил на стул. Когда из-под одеяла показались ноги больного, Генри увидел на них мягкие тапки с кроличьими мордочками и длинными ушами.

Он помог Уильяму стащить рубашку через голову, смял ее в комок и, как тряпкой, вытер испачканную кожу. Все равно, что младенца или собаку подтереть, — уговаривал он себя, задыхаясь от вони. Сорвал с матраса простыни, бросил их в угол, прихватив заодно и несколько слоев голубой клеенки. Закончив, перевалил Уильяма на постель.

Уильям распростерся на койке, взмахнул ногами, кролики полетели в разные стороны.

— На чем мы остановились?

— Ни на чем, — ответил Генри, тщательно отмывая руки. Не обидится ли Уильям, если принять душ?

Уильям погладил себя по бритому черепу.

— А, припоминаю! — спохватился он. — Ты отвезешь меня домой.

Генри уставился на вонючую груду белья, пятна и лужицы на полу. Как убедить Уильяма в том, что в больнице лучше: здесь смазывают болячки на коже, кормят регулярно, врачи всегда под рукой. Неделю назад Уильям двое суток провалялся без сознания — мозговой спазм. Случись такое дома, он бы, скорее всего, не выжил. Однако в глубине души Генри сознавал, что боится не этого: во что превратится его жизнь, если Уильям выйдет из больницы? Умрет он не сразу, может, через несколько месяцев. Только стены больницы отчасти защищают Генри. На свободе Уильям полностью поглотит его.

Как он останется наедине с Уильямом, в доме, ждать его смерти? Чем утешит умирающего? Разве сможет прижать его к себе? Или будет беспомощно наблюдать, как грудь приподымается и опускается в последний раз? Будет сидеть над трупом?

— Я тебе в этом не помощник, — ответил Генри, не пытаясь увиливать или что-то объяснять. Никто не вправе требовать, чтобы он положил жизнь, ухаживая за другом, — не отец же, в конце концов. Ни друзья, ни даже родственники не продержались бы так долго, как служил Уильяму Генри. Правда, он всегда верил, что родители, случись беда, приняли бы его с распростертыми объятиями, помогали бы, не считаясь со своими проблемами. Или Генри тешил себя иллюзиями, а на самом деле столь прочных уз не существует в природе? Припомнилось: бабушку после очередного инсульта отправили в дом престарелых, целыми днями она лежала, прикованная к кровати, беспомощно стонала. Навещая старуху, отец усаживался на стул подле нее и шипел: «Заткнись, все равно никто не слышит!» Бабушка умерла от разбитого сердца, — думал Генри.

Но Уильям спокойно кивнул:

— Ты хотя бы не лжешь. Все остальные твердят, что приедут за мной, и не возвращаются. Я веду учет.

Хватает ли Уильяму мозгов запоминать нарушенные обещания? Ему подчас мерещится, что за окном — Франция. Дожить бы до того дня, когда достаточно будет улыбнуться и солгать, чтобы больной успокоился.

Уильям смотрел в потолок, лоб избороздили морщины. Он как будто видел нечто, недоступное взгляду Генри. Потом опустил глаза, сфокусировал взгляд на ограждении кровати.

— Ты бы перекладину опустил.

Неужели перекладина на высоте шести дюймов — такое уж серьезное препятствие для побега? Уильям, похоже, не соображает, что может и сам одним движением руки откинуть задвижку. Хочет вовлечь Генри в заговор?

— Что ты будешь там делать? — спросил Генри.

Уильям уставился на него, заморгал озадаченно.

— Не знаю. Просто буду там.

Тапочки-кролики, полуобритая голова, больничная рубаха, бантиком стянутая у горла…

— Не в таком же виде…

— Мне все равно, — пожал плечами Уильям, как-то кокетливо оправляя рубаху.

Генри ощутил небывалую нежность к другу. Взять его за руку, вывести на улицу, оставить за спиной не-жизнь. Как будто еще есть волшебное, спасительное средство! Его учили, что труд и сила воли все преодолевают и любое решение, любое событие можно отменить. Но все идеи давно иссякли — ничем не поможешь.

Я должен ему помочь! — билось в голове. Врачи возмутятся, прохожие будут коситься на Уильяма — эти страхи не должны были тревожить Генри, но он не мог от них отделаться. Уильяму наплевать. Словно раненое животное, он хочет заползти в нору и там умереть спокойно. А может, и не так: он бежит, чтобы доказать — он еще жив, еще что-то может. Бежит без оглядки, пытаясь спастись.

Перекладина упала со стуком.

Уильям перебросил ноги через бортик кровати. Пошатнувшись, встал и сунул ноги в тапочки. Выпрямился, решительный, как прежде.

— Спасибо! — сказал он другу.

Генри обхватил Уильяма за шею, стиснул с такой силой, что оба повалились на койку. Уильям поцеловал его в щеку, с прохладцей:

— Сперва ты.

Скинув пальто, Генри повесил его на стул:

— Надень, — шепотом велел он Уильяму и вышел в коридор. Свернуть к посту медсестры, предупредить? Нет, он пойдет прямиком к лифту. Не может он предать Уильяма, ведь тот больше никому не доверяет. Переминаясь с ноги на ногу, Генри нетерпеливо поджидал лифт. Рядом, держась за материнскую руку, стояла лысая луноликая девочка.

Послышался крик, приглушенный топот — медсестры устремились в палату Уильяма. Генри вошел в лифт, и двери сомкнулись, но вопль Уильяма еще долго преследовал его.

Городские улицы казались лабиринтом темных закоулков. Все жители попрятались по домам, будто надвигалась катастрофа. Позади раздались быстрые шаги. У входа в метро бродяга выскочил наперерез, преградил путь.

— Огоньку дай! — потребовал наглым голосом, пытаясь устрашить.

Генри перехватил его руку, завернул за спину.

— Пошел к черту! — проорал он придурку в лицо.

Бродяга попятился, ошеломленный, но на смену ему явился другой, третий, из каждой подворотни, изо всех неосвещенных углов тянулись жадные руки. Генри нырнул в подземный тоннель, вскочил в поезд, нашел брошенную на сиденье газету, уткнулся в нее.

Передовица: мужчина застрелен в телефонной будке на глазах у жены, которая смотрела из окна верхнего этажа. Содрогаясь, Генри отложил газету. Поезд, угрожающе покачиваясь, мчался вперед. Тормоза пронзительно визжали на остановках. Входили пассажиры — все более отталкивающей наружности.

На своей станции Генри пришлось обойти мужчину, который ссал с края платформы на рельсы; другой мужчина растянулся на составленных в ряд пластмассовых стульях и громко храпел. Сырой, застоявшийся воздух. Вонь, еще более омерзительная, чем в палате Уильяма, прилипала к телу. Даже войдя в квартиру и закрыв за собой дверь, он продолжал ощущать этот запах.

Включил свет, огляделся по сторонам. Из-под грязной тарелки во все стороны брызнули тараканы, спрятались в щели за раковиной. На полу — грязная одежда. Газеты, журналы, какие-то бумаги — стола не видно. Захотел бы он познакомиться с человеком, живущим в подобной берлоге?

Как я мог так запустить дом? — укорил себя Генри, но в этот момент зазвонил телефон. Щелкнул автоответчик, Уильям произнес его имя. «Генри! Генри, это я. Возьми трубку!» Резкий, грубый голос, пыхтит, как паровоз.

От него не избавишься, — вздохнул Генри и потянулся к телефону. Уильям успокоится только тогда, когда Генри начнет погибать вместе с ним.

Последнее время Генри часто вспоминал фильм, виденный в детстве: ночью город захватили пришельцы, и жители очнулись уже внутри гигантских стручков. Только одна женщина и один мужчина избежали общей участи. Они стараются не уснуть, чтобы не уподобиться соседям, целый день проводят на ногах и страшно изматываются. Потом они прячутся в канализации, женщина засыпает и просыпается с эдакой неживой улыбкой — это значит, в нее уже вселились. И она что-то делает глазами, так поглядывает на мужчину, что становится ясно: скоро и тот капитулирует.

Одна сцена из фильма запала в память: по городу едут грузовики, люди-стручки торчат из кадок. Наплыв — задние огни последнего грузовика. И тут прицеп налетает на бугор, дверцы распахиваются, стручки высыпаются на асфальт, лопаются, и головы мертвецов, все с теми же улыбками, катятся во все стороны, словно гигантские горошины.

Вилка замерла в воздухе.

— Он купил машину по кредитной карточке, — сообщила Сьюзен.

— В самом деле? — Генри попытался разглядеть лицо собеседницы, скрытое за огромным букетом, расплывавшееся в мареве свечей из пчелиного воска. Сколько лет они знакомы, но впервые Генри довелось побывать в гостях у Сьюзен. Ему казалось, она почему-то стесняется своей квартиры, хотя на самом-то деле жилище большое, удобное и обставлено со вкусом. Здесь не ощущается городская суета. У себя дома Сьюзен даже движется по-другому, увереннее. Выходит, и ее Генри почти не знал. А она словно и не замечает его растерянности.

— Не знаю, что делать, — продолжала Сьюзен, откидываясь на спинку деревянного стула — трона скорее. — Он еще не утратил этот свой командный тон, и когда звонит по телефону, никто не догадывается, что он — «того». Мне позвонил управляющий дома. Холл завален коробками. Стерео, видеомагнитофон, фарфоровый сервиз. Целое состояние. Сегодня на грузовике доставили огромный обеденный стол с шестнадцатью зачехленными стульями в придачу.

Больше этого? — удивился Генри: Сьюзен сидела в пятнадцати футах от него, по ту сторону отполированного деревянного прямоугольника.

— Ну и пусть себе, — сказал он. — Ему уже немного осталось. Силы скоро иссякнут.

— Ты бы видел его квартиру. Мебельный склад, да и только. Он что, собирается всем этим пользоваться?

— Какая разница? — излишне резко возразил Генри. В конце концов, Уильям свои деньги тратит, не чужие.

Сьюзен даже вздрогнула.

— Ты прав, конечно, — признала она. — Но с кем еще мне поговорить об этом?

— Извини, — смягчился Генри. — День выдался тяжелый.

— Ничего. — Она снова принялась за еду. — Кстати, рыбки сдохли. Плавали в аквариуме кверху брюхом. Просто чудо, что продержались так долго.

— Сдохли? — Генри сглотнул комок в горле. Столько времени прошло с тех пор, как он их купил, рыбки прочно вошли в жизнь Уильяма. — Это я виноват. Закрутился, перестал присматривать.

— Ничего страшного, — примирительно сказала Сьюзен. — И без них хлопот достаточно. — Вытерла салфеткой нижнюю губу. — Кстати, я подумала: тебе стоит поработать у меня. С новыми людьми познакомишься. Заработаешь, наконец.

Генри не готов был что-то менять. Он вел занятия, испытывая постоянный стресс: готовиться к лекциям не успевал, не мог сосредоточиться, нес экспромтом какую-то чушь. Неделю назад директор пришел в класс и уселся на задней парте, впервые за много лет решил проинспектировать урок. Ребята не подвели: притворялись, что им интересно, усердно задавали вопросы. Директор вроде бы успокоился, но сам Генри нервничал все сильнее. До конца семестра всего шесть недель. Дотянет до летних каникул, а там подумает, как жить дальше.

— Я и так с трудом справляюсь! — воскликнул он. — Все время с Уильямом.

— Хорошо, но все же подумай, — настаивала Сьюзен. — Тебе понравится торговать недвижимостью. Знаешь, для меня это до сих пор словно сказка: открыть дверь, войти в чужой дом, хозяев нет. Можно притвориться, что ты живешь здесь, или хотя бы попытаться представить себе, как они живут. — Она подалась вперед и задула свечи.

— Не стоит торопиться, — сказал Генри. Дым защекотал ноздри, сладкий, немного тошнотворный запах. Из столовой виднелся уголок гостиной: стол, ваза с цветами, фотографии в серебряных рамочках. В последнее время Генри начал завидовать Сьюзен: у нее будет своя жизнь и после смерти Уильяма. С работой все в порядке. Появился друг, о котором Уильям и не подозревает: первая тайна, объединившая Сьюзен и Генри. Ему было приятно такое доверие, но, сравнивая себя со Сьюзен, он все острее чувствовал, как обделила его жизнь. Много лет Сьюзен была одинока, и вот, пожалуйста, — нашла себе мужчину как раз тогда, когда они вот-вот потеряют Уильяма. У Генри не хватило бы сил даже на дружбу, не говоря уж о любви.

Раньше казалось: отдаваясь на милость Уильяма, он заключил своего рода сделку, отрекся от прежних тревог и мучений, и в будущем дни его потекут спокойнее и счастливее. Однако теперь Генри видел, что погибает вместе с Уильямом, разваливается на части даже быстрее, чем больной, потому что еще цепляется за стремительно несущуюся жизнь, а Уильям так и проспит безмятежно до самого конца.

Сьюзен поднялась с тарелкой в руках.

— Еще рано говорить об этом, — кивнула она, — но мне бы не хотелось, чтобы ты засиживался на одном месте. Нам еще жить — с ним или без него.

Вся квартира Генри уместилась бы в этой кухне, отделанной красно-коричневыми панелями. Стойки и шкафы из такого же дерева. Цветные стеклянные дверцы сияли, заливая все помещение радужным светом — точь-в-точь витражи.

— Можно присесть? — Генри с опаской оглядел роскошный гарнитур — квадратный дубовый стол с четырьмя стульями.

— Нет уж, извини. Придется постоять! — расхохоталась Сьюзен. — Ты что? — И она налила в чайник воду.

Генри покраснел. Ему казалось, стоит пошевелиться, и что-нибудь сломается. В доме Уильяма он никогда не чувствовал себя настолько неуклюжим.

Сьюзен продолжала безмятежно болтать, составляя горкой тарелки. Приглашая его к себе, она пыталась укрепить их союз, но Генри не мог себе представить, как они будут поддерживать отношения вдвоем, когда Уильяма не станет. Уильям — связующее звено, без него добрые чувства быстро угаснут. Генри выдавил из себя ответную улыбку — так он улыбался на прощание человеку, с которым провел ночь и не собирался проводить следующую.

— Надо держаться друг друга, — стоя к нему спиной, продолжала Сьюзен. — Когда он умрет, тут-то и начнется…

— Конечно, будем держаться, — кивнул Генри и спохватился: — Что начнется?

— Родственники — они сразу заявятся, как только проведают, что он не оставил завещания. По работе я с такими ситуациями то и дело сталкиваюсь. У родственников антенна, похоже, срабатывает, пусть они хоть двадцать лет не видятся.

— Что? — прошептал Генри. Комната закружилась вокруг него.

Сьюзен обернулась, все еще стоя у раковины. Ее рот показался Генри нелепо-огромным, губы толстые, почти коричневые, зубы желтые. Повторяет слишком медленно, словно магнитофон пустили не на той скорости:

— Он не оставил завещания.

— Но он же сказал мне, что назначил тебя душеприказчиком, — заговорил Генри, боясь сорваться на визг. — Говорил, только на тебя и надеется, ты проследишь, чтобы родственникам ничего не досталось.

Сьюзен вытерла руки кухонным полотенцем, равнодушно пожала плечами. Искреннее безразличие или наигранное? Генри пытался присмотреться к ней, но сознание мутилось, стыд и гнев, алчность и обида — все смешалось в одно.

— Говорит он много всякого, а вот документа я в глаза не видела, — отрезала она. — Полагаю, он затеял этот разговор только ради того, чтобы мне польстить.

— Он обещал! — настаивал Генри.

— Не переживай. Мне лично все равно. — Она играючи швырнула полотенцем в Генри.

— Не в том дело… — пробормотал Генри и смолк. Какой смысл изливать свое разочарование, жаловаться на предательство? Он-то думал, что Сьюзен известно про дом, что у нее на руках имеется копия завещания. Если Уильям не изложил свои намерения письменно, Генри не сможет ни на что претендовать. Все впустую, — шептал он, хотя даже в этот момент не был уверен, что действительно так думает.

Чайник запел на плите, выпустив струю пара.

— Ты весь дрожишь, — сказала Сьюзен. — Выпей, согреешься.

Она распахнула дверцу кухонного шкафа.

— Что предпочитаешь? — Показала рукой на загроможденные баночками полки.

У Генри перед глазами расплывалось яркое цветное пятно.

— «Эрл Грей», «Липтон», «Утренний гром», «Спокойной ночи», «Ред Зингер». Выбирай. Тут на любой вкус.

Лет в семь Генри приснилось, что бабушка умерла. Он разбудил мать, рассказал ей свой сон. Утром им позвонили: бабушка умерла. И до сих пор, оставаясь с ним наедине, мать шепотом спрашивала: «Я тебе еще не снюсь, милый?»

Нет, мать ему не снилась. Но вот уже несколько недель каждую ночь он видел во сне, как умирает Уильям. Уильям погибал под колесами автомобиля; его насмерть забивали грабители; падал самолет; лошадь, одним прыжком перемахивая серебристую гладь пруда, сбрасывала всадника, и тот с размаху врезался головой в дерево. Наконец Генри приснилось, что он сам убил Уильяма — задушил его подушкой во сне, его друг глубоко спал, ничего не почувствовал, не сопротивлялся.

Окунув кисточку в банку с белой краской, Генри сказал себе: сны не в счет, сны не в счет. Его терзало раскаяние. Он начал красить участок вдоль подоконника, замазывая царапины и сигаретные ожоги, следы четырех лет, прожитых в этой квартире.

Зазвонил телефон.

В четвертый раз за день раздался женский голос с легким южным акцентом:

— Мистер Николс! Мистер Николс! — Она сделала паузу в надежде, что Генри подбежит к телефону, протяжно вздохнула. — Это Джудит Феррис, социальный работник из больницы. Пожалуйста, перезвоните мне! — Голос жалобный — отчаялась, устала просить.

Разумеется, звонит она по поводу Уильяма. Что там стряслось, Генри не пытался гадать. Посещая Уильяма, он ни разу не сталкивался с социальными работниками и понятия не имел, в чем состоят их обязанности. Однажды ему в школу из-за каких-то осложнений со страховкой позвонил администратор больницы. В другой раз психолог («консультант по скорби») просила Генри поговорить с Уильямом — тот попросту выставил ее из палаты. В основном звонили врачи и медсестры, сообщали о новых лекарствах, что-то уточняли.

Генри провел кисточкой вдоль оконной рамы. Нет, он не поддастся, не возьмет трубку. Вот и щербинка в дереве, оставленная Уильямом два года тому назад — открывал бутылку пива. Сувенир на память — он всего трижды побывал у Генри в гостях. Обмакнув кисть, Генри густым слоем краски замазал этот след. Брызги полетели ему на обувь, белая пенка шлепнулась на пол. Рассердившись, он слез со стремянки. Как ни старайся, Уильям не даст о себе забыть.

Узнав от Сьюзен, что Уильям не оставил завещания, Генри принял решение: жить так, словно Уильяма никогда и не было. Каждый вечер он готовил себе обед из трех блюд, с овощами, салатом, не ленился заходить по дороге домой из спортклуба в самую лучшую зеленную лавку. По утрам он приезжал в школу пораньше и готовился к занятиям с тем же усердием, как в прежние годы. Книги о смерти и погребальных обрядах покрывались пылью. Он вернулся к традиционной методике преподавания истории — даты, границы, правители, войны, сражения.

Старые приятели, с которыми Генри не виделся месяцами, вдруг получили от него весточку. Он даже сводил одного «партнера» поужинать. В общем, старался вести себя как нормальный человек после смерти супруга или после развода. Наслаждался свободой — нет больше необходимости ухаживать за Уильямом. Но вместо облегчения он вновь и вновь испытывал бессильную ярость. После всего, что он сделал для друга, после всего, что произошло в их жизни, открылось, что Уильям — лжец!

Несколько раз Генри порывался зайти в больницу и обличить Уильяма. Уже и пальто накидывал, и дверь открывал — но так и оставался стоять в холле. Можно тысячу раз прокручивать диалог у себя в голове, но все упреки становились своекорыстными, низменными, как только он облекал их в слова. Если они с Уильямом сойдутся лицом к лицу, тот докажет, что Генри злится только потому, что рассчитывал завладеть домом. Можно ли объяснить, что утрата не столь материальна и осязаема, а оттого еще более мучительна?

Больнее всего Уильям умеет ранить, когда сознает свою неправоту. И в лучшие времена Генри не удавалось победить ни в одной перепалке. А теперь, больной, полубезумный, Уильям все же почует слабину в упреках Генри, извратит каждое его слово. Он и оглянуться не успеет, как годы преданной дружбы станут доказательством прозорливой, выжидавшей своего часа алчности. Он-то мечтал о безраздельной близости, о немыслимом подвиге любви и полном доверии. Ему хотелось думать, что однажды, когда он сам окажется в беде, добрые дела вернутся к нему сторицей. И даже самому себе не докажешь, что и без надежды на какое бы то ни было наследство он бы столь же усердно служил Уильяму. Хотя и в это хотелось верить.

И разве он притязал на этот дом? Однако с тех пор, как Уильям заговорил о завещании, эта мечта овладела сердцем Генри. Он ведь тоже имеет право на счастье. Его друзьям и ученикам родители покупали дома и машины, всячески стараясь облегчить чадам жизнь. Генри пытался себя уверить, что Уильям предназначает дом ему в дар — это знак любви, естественная преемственность, подтверждающая родство душ. Лишившись дома, Генри утратил все, чем была для него их дружба. Последние восемь лет превратились в бесконечную цепь унижений.

И самое отвратительное: ложь раскрылась совершенно случайно. Не заведи Сьюзен этот разговор, Уильям так бы и сошел в могилу не разоблаченным. Вот что непростительно: Уильяму и дела нет до его переживаний, он подстроил все так, чтобы, умерев, оставить Генри наедине с непоправимым предательством, с ненавистью, которой не будет конца.

Сколько бы Генри ни старался примириться с этим открытием, он испытывал все большее смятение. Постепенно гнев перерос в чувство вины, а потом — в хрупкое, готовое в любой момент рухнуть безразличие, с которым он жил день изо дня. То он находил оправдание Уильяму, а себя уличал в мелочности и корыстных побуждениях, то его с головой накрывала волна стыда и гнева, и от ярости он лишался дара речи.

Поговорить не с кем. Родителям звонить нет смысла: Уильям для них всего лишь имя, о его болезни они не слышали. Инстинкт самосохранения помешал Генри сообщить близким о смертельной болезни друга. Не стоит лишний раз огорчать их. Они и так возмущаются его образом жизни и все время зовут домой. Раньше, чуть что, он обращался за советом к Уильяму. Теперь он не может показаться Уильяму на глаза.

После того ужина Генри неоднократно разговаривал со Сьюзен. Она не понимала, что творится, но почему-то не давила, не требовала откровенности. Сьюзен больше беспокоили жалобы на поведение Уильяма, которые обрушивал на нее персонал больницы. Когда она приходила, больной вел себя как нельзя лучше, но врачи рассказывали страшные истории: тарелки с едой летели через всю палату, посреди ночи раздавались крики и вой. Неделю тому назад Уильям запустил судном в санитарку, которая прежде пользовалась его благосклонностью. В последний раз, докладывая обо всем этом Генри, Сьюзен взмолилась: «Не знаю, какая кошка между вами пробежала, но сейчас не время выяснять отношения. Возвращайся! Уильям скучает по тебе».

От самого Уильяма — ни звука. Верный признак нечистой совести. Порой по ночам раздавался звонок, но когда Генри брал трубку, никто не подавал голоса. Судя по затрудненному дыханию, это был Уильям. Звонивший клал трубку с лязгом — тоже характерно для него.

В иной жизни Генри мог бы столкнуться с Уильямом где-нибудь в городе, и эта случайная встреча привела бы к откровенному разговору. Они бы возобновили свидания и постепенно восстановили дружеские отношения. Но Уильяму не суждено выйти из больницы. Генри должен был сам идти к нему, а он не желал. Пусть сперва Уильям позвонит и попросит прощения. Впервые в жизни Генри отказался сдаться первым, боясь утратить остатки самоуважения.

Впрочем, он все равно лишится этих жалких остатков. Коллеги в школе любезно спрашивают, как там Уильям, и Генри чувствует себя чудовищем. Нельзя же признаться, что он перестал навещать друга, которому до смерти остаются считаные дни. Все вокруг давно восхваляли его преданность. «Без перемен», — отвечает он обтекаемо. Никто не расспрашивает подробно, а потому никто и не догадывается, что Генри лжет.

Если б Уильям был здоров, Генри порвал бы с ним раз и навсегда, умирающего придется простить. Поскольку Генри здоров, все его обиды меркнут на фоне страданий Уильяма. На это и рассчитывает Уильям — от этой мысли гнев Генри разгорается еще сильнее.

Снова звонит телефон.

Мигает красный огонек. Генри прислушивается к автоответчику — сейчас социальный работник снова произнесет его имя. Неумолимая, как налоговый инспектор. Придется ответить ей, пока не возникла аллергия на телефон, иначе, вместо того чтобы выбраться на поверхность, он зароется еще глубже. Этот голос уже сделался знакомым. Может, Уильям поручил ей извиниться за него, попросить Генри прийти, пока не поздно? Как похоже на Уильяма — поручить ходатайство постороннему человеку, чтобы Сьюзен ни о чем не догадалась. Генри потянулся к трубке, впервые за много недель испытывая облегчение — быть может, не все потеряно, они еще сумеют помириться.

— Алло? — произнес он, придавая голосу важность, будто чиновник — только что с конференции и торопится на совещание.

— Мистер Николс? — неуверенно переспросил женский голос — растерялась, услышав наконец живого человека вместо автоответчика.

— Слушаю.

— Как я рада, что застала вас! Я боялась, не дозвонюсь!

— Прошу прощения, — сказал Генри. — Только что вошел. Меня не было в городе.

— Я очень беспокоилась, — сказала женщина и тут же перешла на более официальный тон. — Как вы могли понять из моих сообщений, я — Джудит Феррис, занимаюсь делом мистера Аддамса, ближайшим родственником которого, насколько мне известно, являетесь вы.

Значит, извинений не будет.

— В некотором смысле, — пробормотал Генри, цепенея. Об их «родстве» не упоминалось с тех пор, как Уильяма в первый раз положили в больницу. Теперь выражение «ближайший родственник» звучало насмешкой, и все же Генри ощутил привычную тревогу за друга:

— А что? Что-то случилось?

Послышалось шуршание, Джудит Феррис, похоже, перелистывала толстую пачку бумаг.

— Ничего не случилось, — ответила она, — однако нужно все подготовить для выписки мистера Аддамса.

— Откуда?

— Из больницы, — произнесла она быстро, почти односложно, как будто надеялась таким образом скрыть от Генри истинное значение сказанного.

— Но почему? — В растерянности Генри готов был даже подумать, что Уильям вылечился.

— Поскольку в данный момент его состояние не является критическим и, честно говоря, нам не хватает коек, — она словно озвучивала заранее написанный текст.

— Но он умирает! — Генри чуть было не расхохотался. Действительно, пациенты порой по нескольку дней лежали в коридоре, дожидаясь свободной палаты, но ни один из этих бедолаг не выглядел так скверно, как Уильям. Страховки хватит, чтобы оплатить пребывание в больнице до самого конца, — это он знал.

— К сожалению, вы, скорее всего, правы, — признала соцработница. — Однако в данный момент мистер Аддамс может получать необходимое ему лечение вне стационара. Разумеется, если ситуация изменится и возникнет очередной кризис — я имею в виду физическое состояние, с которым мы можем справиться, — мы примем его обратно. До тех пор, боюсь, ему следует находиться вне стационара. Вы являетесь его попечителем.

— Это же просто формальность! — запротестовал Генри, слыша свои слова как бы со стороны и понимая, что они ничего не изменят.

— Мистер Аддамс полагает иначе, — настаивала женщина. — И кстати… я видела вашу подпись в его медицинской карте, так что, очевидно, вы хорошо об этом осведомлены.

Генри отвернул уголок брезента, которым накрывал диван, и сел. От запаха краски кружилась голова. Да, он подписал документ — чтобы успокоить Уильяма — и вовсе не думал, что таким образом оставляет улики против себя самого.

— Но речь шла только о лекарствах, согласии на тот или иной вид лечения, — бормотал Генри, оглядывая четыре голые стены квартиры. — Он не может переехать сюда. Есть же другое место!

— Собственно, мы и не имели в виду ваше жилье, — уточнила Феррис. — Насколько я понимаю, мистер Аддамс располагает собственной квартирой в городе и загородным домом. Вероятно, вы могли бы поселиться там?

— Но я ничего не знаю о доме! — вырвалось у Генри. — И я не умею ухаживать за больными.

Собеседница выдержала паузу. Слышно было только, как она барабанит пальцами по твердой поверхности.

— Если проблема в этом, уверена, страховой полис покроет расходы на сиделку. Рада буду помочь вам решить организационные вопросы.

— Но я не обещал взять его к себе! — крикнул Генри, голос сорвался на визг.

— Я не понимаю! — искренне возмутилась женщина. — Мистер Аддамс попросил разъяснить, на каких условиях осуществляется выписка, а затем поручил позвонить вам. Он был уверен, что может выйти из больницы и пожить с вами.

Конечно, Джудит отвратительна черствость «ближайшего родственника». Принять на себя ответственность за Уильяма, лишь бы соцработница не думала о нем плохо? И тут же нахлынула волна гнева. Уильям нисколько не сожалеет обо всем, что натворил. Ничего не изменилось, он еще и постороннего человека вовлек в свои грязные делишки.

Пять минут назад Генри чуть не плакал при мысли, что Уильям пытается попросить прощения. Теперь он носился по комнате, с каждым шагом маленькое помещение становилось еще теснее. Что-то порвалось внутри. Ему захотелось наказать Уильяма. Надо полагать, за восемь лет Генри обучился играть по его правилам.

— Я же ему не любовник, — пояснил Генри, презрительно выплевывая каждое слово. — Вся беда в том, что друзей у него нет. И с родителями он рассорился, двадцать лет с ними не разговаривал, хотя те изо всех сил старались помириться.

Резкий тон явно напугал собеседницу.

— Прошу прощения, — извинилась она. — Я бы ни в коем случае не стала вас беспокоить, если бы… То есть я-то думала, что вы и он…

— Не ваша вина, — смягчился Генри. — Вы просто недостаточно знаете мистера Аддамса. Он большой выдумщик, не всем его фантазиям можно верить.

— Вы бы позвонили ему, — нервозно попросила Джудит. Ясное дело, боится сама сообщить дурную весть.

— Разумеется, — ответил он. — Однако сделайте милость, поговорите с ним заранее.

Соцработница поперхнулась, откашлялась.

— Хорошо, но должна вам сказать: я виделась с мистером Аддамсом только сегодня утром, и он был вполне уверен в положительном решении. Никаких признаков слабоумия. Я бы сказала, полная ясность сознания.

Уже подступало раскаяние — то, что он делает, непоправимо, — но остановиться Генри не мог. Главное — скорее покончить с этим.

— Вы не знаете его так, как я, — повторил он. — Почти все, что он говорит, — ложь. Просто передайте ему, что на сей раз номер не пройдет.

Выйдя из метро, Генри, не подымая глаз, прошел мимо дома, где жил Уильям, и двинулся дальше, к реке. Шапка надвинута на уши, солнечные очки защищают глаза. На тротуаре — корка почерневшего снега. На деревьях появились зеленые листья и лиловые, пока еще туго свернутые бутоны.

Уильяма перевели в хоспис — бывшую гостиницу, всего в двух кварталах от бара. Внутри это заведение оборудовали так, чтобы оно походило на обычное жилище: полированные деревянные полы, яркие ковры, растения в кадках, полки с книгами, на стенах — картины. Никаких униформ, и целый штат добровольных помощников дежурит двадцать четыре часа в сутки, готовый исполнить любую просьбу пациента: поиграть с ним в карты, сбегать за продуктами, лечь спать рядом на раскладушке, подержать за руку, побеседовать о Боге.

Лифт остановился на одиннадцатом этаже. Генри помедлил в коридоре, собираясь с духом. Он никого не предупредил о своем приходе. Если застать Уильяма врасплох, быть может, удастся построить разговор на равных, избежать взаимных упреков.

Чем дольше Генри не виделся с Уильямом, тем хуже понимал самого себя. Невозможно принять окончательное решение, сознавая, что Уильям никогда не вернется к нормальной жизни, не сумеет оценить верность, прошедшую испытание временем — времени-то и не было. Недостаток времени давил на Генри, усиливая тревогу и смятение.

Он цеплялся за сознание своей правоты, но ему все время снилась смерть — огонь и смерть. Генри с ужасом думал: если Уильям умрет, а они так и не помирятся, вина отравит ему всю жизнь. С годами подлая ложь Уильяма забудется, сотрется из памяти все, за что Генри любил друга, и останется одно: Генри предал, оставил Уильяма в смертный час.

В приоткрытую дверь виднелись две стопы, небрежно прикрытые одеялом. Телевизор и радио молчат. Ни звука.

Досчитав до трех, Генри бодро вошел, на ходу шурша бумагой, в которую был обернут букет, пыхтя так, словно переделал кучу дел и все бегом.

— Привет! — громко окликнул он, сворачивая за дверь к кровати, — должно быть, Уильям уже сидит, таращится яростно.

Тело лежало поперек кровати — голова на подушке, испещренная пятнами спина, и одна нога — наискосок. Поморгав, Генри присмотрелся внимательней. Его чуть не стошнило при виде раны на ягодицах. Точь-в-точь снимок из учебника анатомии: кожа и мясо расходились слой за слоем, вплоть до кости. Края глубокого отверстия прикрыты двумя окровавленными ошметками плоти, словно парой накрашенных губ.

Букет упал на кресло. Генри опрометью кинулся к кровати, начал вытаскивать краешек простыни из-под Уильяма, чтобы поскорее накрыть это страшное тело. Он старался вести себя спокойно, не желая напугать друга, но Уильям не пошевелился, не вздохнул, даже когда Генри поцеловал его в ухо. Кожа больного была не горячей, а холодной и влажной, точно размороженное мясо.

Совершенно ошарашенный, Генри присел на стул. В последний раз, когда он видел Уильяма, тот выглядел настолько плохо — казалось, хуже просто быть не может. Долгие недели разлуки Генри представлял себе друга таким же, каким оставил его: изможденным, но все-таки живым. Но теперь, когда он спал, казалось, в нем и души уже нет, одно лишь слабое дыхание.

Чтобы отвлечься, Генри завертел головой, оглядываясь по сторонам. Комната располагалась на верхнем этаже башни; две стены сходились полукругом, без угла, за слуховым окном открывался вид на другой берег реки. Обстановка приятная, хотя достаточно скромная: комод, низкая сосновая парта — такая стояла у Генри в детской, — небольшая круглая ваза с лилиями и орхидеями, на лиловой ленте свисает открытка, надписанная Сьюзен.

Уильям чихнул — слабо, словно котенок. Потер голову о подушку. Застонал. Растянув губы в улыбке, Генри смотрел в сторону кровати — он готов был поздороваться с Уильямом, но про себя молился, чтобы тот еще поспал. Может быть, поставить цветы в вазу и уносить ноги? Он приподнялся было, не зная, на что решиться, и в этот момент в комнату вошла седая женщина в джинсах и розовом шерстяном свитере.

— Добрый день, — сказала она. — Рада вас видеть.

Голос дружелюбный, но приглушенный, словно в церкви. Взяла кувшин — на дне кубики льда, — переставила поближе к кровати.

— Он не любит… — начал было Генри. Уильям всегда, и зимой, и летом, пил теплую воду, комнатной температуры. Генри оборвал себя на полуслове — не ему решать.

Женщина подтянула простыню к плечам больного, вытерла ему лоб полотенцем. Уверенные, ласковые движения — так мать ухаживала за Генри в детстве. И немного похожа на его мать — волосы собраны в конский хвост, вокруг шеи — двойной ряд речного жемчуга.

— Сперва он доставлял много хлопот, — сказала она нежно, — а теперь все больше спит. Подруга навещает его почти каждый вечер. Приятно видеть еще одного посетителя.

— Я только что вернулся из отпуска, — солгал Генри. — Примчался, как только узнал. — Он повернулся к окну. На улице движение становилось все интенсивнее.

Женщина приняла ложь без комментариев.

— Ужасно! — вздохнула она, посмотрев Генри прямо в глаза. Перевела взгляд на постель, вынудив Генри последовать своему примеру. — У меня сын ненамного моложе. Счастье еще, что бо́льшую часть дня он не осознает, где находится.

— Здесь хорошо, — похвалил Генри. Солнечный луч, проникая сквозь оконное стекло, грел щеки. В таком помещении приятно провести ночь во время отпуска, но не более того. Здесь не захочешь поселиться надолго, не забудешь о доме.

Поставив в вазу принесенные Генри цветы, женщина аккуратно свернула бумагу.

— Иногда по ночам ему чудится, будто он на пляже, — сказала она. — Какие у вас планы? Сможете задержаться? Мы бы его искупали.

Для Генри нашлась запасная пара шорт. В инвалидном кресле он отвез Уильяма в подвал. Водные процедуры проводили в бывшем гостиничном бассейне. Из каждого угла скалились горгульи. Темно-синий кафель на стенах, через равные промежутки — золотистые плитки. Несколько поизносившаяся роскошь, только металлический пандус новый.

На мелком краю бассейна плавал надувной матрас. Генри скатил кресло по пандусу, так что Уильям погрузился в воду по шею. Тогда он закрепил колеса, поднял Уильяма — тот стал почти невесомым — и бережно положил на плотик.

Теплая вода сбивалась густой пеной — струйки нагнетались под давлением. Уильям плавал на поверхности, расслабленный, сейчас и не угадаешь, сколько ему лет. Все морщины разгладились и словно бы светились — можно подумать, хирург перестарался, проводя косметическую операцию.

Генри поплескал водой на живот Уильяму, слегка притопил матрас, чтобы только лицо поднималось над поверхностью. Веки приспущены, глаза неподвижны, точно кукольные. Генри водил плотик взад-вперед, на два-три фута туда и обратно. Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы вода не поднималась выше подбородка. Жарко, парно, влажный туман перед глазами — он словно попал в иное измерение, вся его внешняя жизнь казалась сейчас вымыслом.

Под напором воды рубашка Уильяма задралась до шеи. Кожа обвисла на костях, словно мешковатый спортивный костюм. Генри внимательно разглядывал бедра Уильяма, его грудь, запавший, иссеченный шрамами живот, всю карту из пересекавшихся морщин, рубцов и растяжек. В горячей воде красные пятна сыпи сделались ярче, их можно было принять за ожоги. Припомнились статьи о людях, обгоревших на пожаре: всегда сообщается пропорция обгоревшей и не задетой огнем плоти, в процентах — ожоги двадцати пяти, пятидесяти, семидесяти пяти процентов кожи. Что касается Уильяма, ожоги покрывают около восьмидесяти процентов поверхности тела. Сыпи куда больше, чем чистой кожи.

К горлу подступил тошнотворный страх. Оттолкнувшись ногами, Генри поплыл, сам не зная куда, перевернулся на спину, уставился в сводчатый потолок — светлый, высокий, как небо. В любой момент можно уйти, — успокаивал он сам себя. Он может сходить пообедать или в кино, позвонить кому-нибудь по телефону, прогуляться, «снять» незнакомца в баре, может даже позвонить родителям и съездить домой. И все-таки ему казалось, что он заперт в темнице, смотрит на вольный мир из клетки. Замахал вслепую руками, ухватился за край пластикового матраса, чтобы устоять.

Его собственное тело, блестевшее от жары и влаги, крепкие мускулы, гладкая кожа впервые не ободрили его. Порывы сочувствия больному всегда сопровождались головокружительной радостью, ведь сам в безопасности. Чем сильнее болезнь уродовала Уильяма, тем меньше она затрагивала жизнь Генри. Когда он покидал больницу, ликование в нем смешивалось с раскаянием: он еще так молод, так здоров. На фоне Уильяма Генри острее ощущал себя живым. Но теперь затрудненное дыхание, слабый стук сердца, капли пота, сочившиеся из пор — все воспринималось как предостережение об опасности, которой Генри прежде не замечал. Теперь он понял: его жизнь защищена лишь тонкой оболочкой кожи.

Он взял Уильяма за руку — белые набухшие суставы и отчетливо проступающие кости. Открыв глаза, Уильям замотал головой, застонал негромко, по-видимому, пытаясь сообразить, куда он попал. Генри обхватил друга рукой за шею, притянул к себе, губами коснулся уха. Если смотреть под таким углом, кажется, что пузырьки воды, расходящиеся от ног Уильяма, тянутся в бесконечность.

— Ш-ш, — шептал Генри, подражая голосу ветра над заброшенным пляжем. Он легонько покачивал матрас в надежде, что этот ритм убаюкает пловца. Уильям слабо шевелил руками и ногами. Из носа у него потекла белая слизь, веревкой обмоталась вокруг лица и запуталась в тонких прядях волос.

— Хочу домой, — прокашлял он — вода плеснула в рот. Пар вырывался из трубочек на дне с шумом, похожим на рокот прибоя.

Генри опустил руки ниже, теперь он поддерживал Уильяма за поясницу. Высвободил одну ладонь и прикрыл другу глаза.

— Представь, что ты на берегу, — прошептал он, словно Уильям мог поверить, что этот рокот и есть плеск волн, который он тысячу раз слышал по ночам за окном спальни. Пока он не придумает способ доставить Уильяма домой, пусть хоть эти отголоски перенесут его в то счастливое место и время, когда еще ничего не произошло. Пусть вода с шорохом и гулом приподнимает его тело — пусть покачивается на волнах, свободное, невесомое.

Ему снилось, что он плывет по рекам, по морям, попадает в бледно-зеленые заводи, в голубые бассейны с цементным дном, руки и ноги движутся свободно, разгребая воду, как воздух; каждый мускул напряжен, движения ритмичны.

Он глубоко ныряет, кружится в воде, выдыхает с силой так, что пузыри гроздью поднимаются к поверхности, точно шарики из трубочки стеклодува. Во сне кислорода хватало надолго, словно под мышками выросли жабры, словно он превратился в проворнейшее из морских созданий, которому под водой привольнее, чем на суше.

Генри сидел на веранде и любовался столбами пара и дыма над лужайкой. Белый кустарник, который Уильям в первый год насадил у корней сосен, чтобы обозначить границу участка, разросся так, что загораживал телефонные столбы на другой стороне дороги. Вдали мерцали окна соседних домов — примерно так выглядит город из иллюминатора самолета.

Распахнулась дверь, Сьюзен и Стивен подошли к креслу Генри, и остановились, отчего-то смутившись. На шелковом галстуке Стивена — ярко-голубая полоска, под цвет платья Сьюзен. У обоих короткие, зачесанные назад волосы блестят от геля — двойняшки, а не любовники.

Под мышкой у Сьюзен — коричневый бумажный сверток.

— На сегодня хватит, — улыбается она, тщетно пытаясь скрыть усталость.

Генри раскачивается взад-вперед.

— Ага, — бормочет он. Хоть бы эти двое поскорей уехали.

— Уверен, что не поедешь в мотель? — спрашивает Сьюзен. — Там и бассейн есть. — Бросает взгляд наверх, словно сквозь крышу веранды и два этажа (дом — приземистая белая башня на фоне черного неба) она может разглядеть, что там творится. — Одну ночь медбрат справится и без тебя.

— Я дал ему отгул, — говорит Генри. — Мне будет не по себе в другом месте. Здесь полно дел. — Он с усилием поднимается на ноги и пожимает Стивену руку. — Извините, если мы вас напрягли. Надеюсь, сможем пообщаться, когда все утрясется.

— С удовольствием, — откликается Стивен со своей неизменной вежливостью. Спустившись по ступенькам, останавливается в саду и ждет Сьюзен, предоставив им возможность проститься.

— Что ж… — говорит Сьюзен, крепко прижимая к груди конверт. Веки у нее красные, щеки и губы дрожат. Вокруг глаз и рта прорезалась паутинка морщин — Генри заметил их впервые.

Он лезет в карман за сигаретами. Уже привычным движением щелкает зажигалкой, с наслаждением вдыхает маленькое бензиновое облачко, глубоко затягивается.

— Что ж…

— Поверить не могу: я бросила, а ты пристрастился! — Сьюзен нервно ощупывает пустой карман.

— Помогает скоротать время, — откликается Генри и снова глубоко затягивается, выпуская цепочку идеальных колечек.

— Он смотрит? — спрашивает Сьюзен, переводя взгляд с Генри на Стивена, который уже идет к машине. — Умираю, курить хочется.

Генри берет у нее сверток и поворачивается так, чтобы спиной заслонить подругу от Стивена. Наклонившись к его руке, она дважды торопливо втягивает в себя дым, выпускает струйку из ноздрей.

— Уже обманываю! — Отголоски привычного сарказма. — Как ты думаешь, первая маленькая ложь — начало конца? — Рассмеявшись, она машет Стивену рукой. — Вообще-то, далеко не первая. — Бросает в рот мятную таблетку. — Правда он милый? Мне пора. — Сглатывает окончания, слова сливаются.

Поцеловав Генри, напоследок она внимательно смотрит ему в глаза.

— С тобой что-то неладно или мне кажется, оттого что вина гложет? Не сердись на меня!

— И неладно, и тебя гложет, — отвечает он. — Но я не сержусь.

— Честно? — Она все крепче сжимает его в объятиях, не хочет отпускать.

— Честно, — кивает он и тоже целует ее, обнимает, прижимает к себе — силы вот-вот изменят ему. — Хватит. Скоро увидимся, — говорит он, отводя глаза.

Смотрит ей вслед — Сьюзен сбегает по ступенькам, оступается — каблук запутался в мокрой траве. Взмахнула рукой, чтобы удержать равновесие, и, смеясь, бежит дальше, к машине. Дважды сигналит гудок. Сьюзен высовывает руку из окна и снова машет, то сжимая пальцы в кулак, то растопыривая. Движение пальцев в воздухе еще видно, когда машина выезжает за ворота, на дорогу.

Широко раскинув руки, Генри потягивается и зевает. Все движения — нарочито-замедленные, чтобы не нарушить с таким трудом обретенное спокойствие. Потом он поворачивается и идет обратно в дом, тщательно заперев за собой дверь.

Две недели Генри не отходил от больного, с часу на час ожидая конца. В тот день, выйдя из хосписа, он съездил домой, упаковал сумку и вернулся за Уильямом. На следующее утро они уже были на берегу. В школу Генри даже не заглянул. Скорее всего, этим поступком он загубил свою карьеру, но до чего же здорово: исчезнуть, никому не сказав ни слова.

Он нанял человека, который помогал ему ухаживать за Уильямом. Немногословный санитар взял на себя ночные смены. В гостиной поставили больничную койку и всю аппаратуру: кислородный баллон, две капельницы — одна с декстрозой, чтобы не допустить обезвоживания, вторая — с морфием, заглушающим боль. Растворы для внутривенного вливания хранились в холодильнике. За час до очередной процедуры Генри вытаскивал их из холодильника, чтобы холодная жидкость не вызвала у больного озноб.

Обычно Генри спал на кушетке. Иногда санитару удавалось уговорить его устроиться на ночь поудобнее, тогда Генри поднимался в «свою» гостевую комнату на третьем этаже. В комнату Уильяма он заходил лишь за бельем и полотенцами.

Вопреки терзавшим Генри опасениям, пока что процесс умирания сводился к затяжной дремоте. Иногда они с Уильямом вместе смотрели телевизор, Генри читал ему вслух. Изредка Уильям чувствовал себя настолько хорошо, что звал поиграть в простые детские игры на листочке бумаги — в крестики-нолики или в «виселицу», выбирая элементарные односложные слова.

С удивительной легкостью Генри привык к этому страшному, погибающему телу. Раньше, если он являлся в больницу с работы или из дома, при виде перемен он каждый раз пугался. Но теперь, когда он не отходил от больного, самые жуткие проявления болезни сделались привычными. Он перестал сравнивать этого Уильяма с прежним.

В первую неделю Генри так радовался воссоединению, что забыл обо всех тревогах. Казалось, они застыли в вечности: если не нарушать налаженный ритм, Уильям не умрет, так и будет жить день за днем.

Но и эта надежда рухнула, как все остальные. Однажды под вечер Уильяма хватил удар, за ним — еще два. Он лишился речи. Даже к этой перемене Генри сумел приспособиться: брал Уильяма за руку и задавал вопросы, а тот отвечал «да» или «нет», один раз или два сжимая пальцы. Если Генри чего-то не понимал, Уильям писал в блокнотике, который всегда лежал наготове возле постели: Больно, воды, жарко, холодно — к этому сводился теперь его лексикон.

Распространился слух, что Уильям умирает, и друзья, давно покинувшие его, а также коллеги начали звонить, прощаться. Чувствуя себя виноватыми, держались натянуто, неловко, но Генри старался их ободрить. Он подносил трубку к самому уху больного, но тот вроде бы не узнавал никого, кроме Сьюзен. Услышав ее голос, он испускал то ли стон, то ли рычание.

Три дня назад, утром, сильный припадок буквально подбрасывал истощенное тело над кроватью. Когда приступ миновал, Генри переодел больного в чистую фланелевую рубашку, вымыл ему голову. Уильям смотрел на него, изредка моргая, в глазах — пустота. Словно призрак, взирающий на Землю с далекой звезды.

Перестилая простыни, Генри обнаружил между матрасом и бортиком кровати обрывок бумаги. Уильям сплошь исписал листок своим именем, словно влюбленный, грезящий о предмете страсти. Почерк Уильяма и в лучшую пору был почти неразборчив, но теперь огромные буквы расползались во все стороны, будто их выводили за рулем мчащегося автомобиля.

С тех пор Уильям не просыпался, не очнулся и тогда, когда приехали Сьюзен со Стивеном. Генри не спрашивал, почему они остановились в мотеле, вместо того чтобы поселиться в доме: так даже лучше, последние ночи он проведет наедине с Уильямом. Два дня Сьюзен и Стивен дежурили поочередно с Генри и его помощником. Уильям понемногу соскальзывал в небытие. Два друга и два чужих человека преданно несли вахту.

Стивен сидел с книгой в соседней комнате или выходил погулять во двор. Санитар исполнял свои обязанности. Сьюзен готовила кремацию и заупокойную службу, писала некролог и наброски прощального слова. По большей части возле Уильяма оставался Генри. Он слушал через наушники отрывки из любимых Уильямом пьес, подбирая музыку для похорон: что-то среднее между плачем и колыбельной — Малера, Брамса. По ночам прислушивался к шорохам, слабым движениям умирающего, думал настроить себя на скорбный, печальный лад. Но именно сейчас, когда до смерти оставались считаные часы, этот жалкий остаток времени выскользнул из его рук.

Накануне днем Сьюзен обнаружила в шкафу небольшой альбом с фотографиями. Они вместе листали страницы, открывая для себя незнакомого Уильяма: мальчик-ковбой верхом на коне, при оружии, а рядом — сестры; подросток среди одноклассников; групповые семейные снимки. Хотя Уильям утверждал, что порвал с прошлым, у него не поднялась рука выбросить альбом.

В тот же вечер Сьюзен, не удосужившись предупредить Генри, позвонила из отеля родителям умирающего. Генри и не знал, что несколько месяцев тому назад она разыскала их телефон. Потом она приехала в дом на берегу, заливаясь слезами, и призналась в том, что натворила. Они выясняли отношения в гостиной, над бесчувственным телом Уильяма — лицо скрыто кислородной маской, капельница подает негромкие сигналы. Из всех предательств, больших и малых, которыми были отмечены их многолетние отношения, поступок Сьюзен понять было труднее всего. Генри дал волю своему гневу. Он орал так, словно в нем бушевал неукротимый дух Уильяма.

Слишком поздно. Завтра родители приедут, чтобы забрать блудного сына домой.

Генри прошел в гостиную, по толстому ковру ноги ступали бесшумно, словно по песку. Голубое витражное стекло возле двери холла слегка искажало вид на лужайку с деревьями — похоже на картинку в калейдоскопе. Постоял минуту, озирая первый этаж дома, который так много значил для него и Уильяма и чуть было не разлучил их навеки.

Включив стерео на полную мощность, он лег рядом с Уильямом, взял его за руку. Больной дышал часто и затрудненно, как будто ему к лицу прижали подушку. Генри снял зажим с трубочки капельницы, и морфий струйкой пошел в вену. Свободная рука Генри покоилась на сердце Уильяма — оно билось все медленнее, все тише.

В гараже Генри включил свет, голая лампочка под потолком светила тускло — обросла паутиной и пылью. Россыпью — жестяные банки с засохшей краской, инструменты, старые ставни, спущенные шины; рядом — верстак, две газонокосилки, заступы и грабли. Пола не разглядеть. В углу дожидались пять металлических канистр с бензином, купленных утром в порту. В ящике верстака нашлась ветошь. Генри рассовал тряпки по карманам.

Он перетащил канистры одну за другой через лужайку к дому. Вскрыл первую, щедро полил ковер в гостиной, опрыскал занавески, панели, картины — все, что горит. Не оглядываясь, захлопнул за собой сводчатые двери, вышел в фойе, перевернул вверх дном вторую канистру и с ней в руках поднялся по лестнице. Помедлил на площадке перед дверью в комнату Уильяма, принимая решение, быстро вошел, плеснул на кровать и чехлы, на полки с книгами. Спертый воздух сразу же пропитался парами бензина, резкий запах ударил в нос, и Генри попятился, прикрывая лицо платком. Перешел в мансарду, обработал пол и составленные у стен коробки, позаботился о том, чтобы хорошенько пропиталась бензином внутренняя сторона крыши.

Выйдя в сад, он полил снаружи кухонное окно и подоконник, прокатил канистру по крытому шифером навесу над подвалом, разбрызгивая бензин во все стороны. Пустую канистру он швырнул вверх, рассчитывая забросить на крышу, но канистра, не долетев, попала в окно ванной. В тишине звон разбитого стекла прозвучал как выстрел. Генри с испугом оглянулся на проезжавшую вдали машину. Ничего — в тени черного, без огней, дома он невидим. И Луна почти не дает света.

Он не рассчитывал заранее, сколько бензина понадобится, просто опустошал канистру за канистрой. Дважды обежал дом, обведя его магическим кругом. Заднюю дверь оставил распахнутой, отошел на несколько шагов, оставляя за собой бензиновую дорожку. Отступил подальше и швырнул на землю горящую спичку.

Трава вспыхнула, огонь проворно побежал к дому и там разделился надвое, словно атакующая армия: один язык пламени яростно ворвался в кухню и холл, второй облизывал деревянную стену снаружи. Сначала языки пламени были тонкими, легкими — так горит спирт, пролитый на конфорку, — но вот они налились злобой и силой, краска начала пузырями отставать от стены. Огонь охватил всю заднюю стену, двинулся за угол, охватил ветви дикого бамбука, стучавшие по ночам в окно спальни.

Бушевал огненный ад. Внутри раздался громкий хлопок, будто сработало взрывное устройство. С крыши посыпалась дранка — сперва по одной дощечке, потом градом. Огненные стрелы падали на лужайку. В соседних домах зажглись окна. Вдали завыла сирена — громкий, пронзительный, тревожный вопль. Замигали красные и белые огни, пожарные машины уже сворачивали на улицу, где стоял дом Уильяма. Нужно добежать до станции, иначе схватят, — подумал Генри, но оставался стоять, будто загипнотизированный, наблюдая, как вылетают стекла из окон, с шипением вспыхивают и тают шторы. Дом трещит от огня, как трещат старые кости, рушится деревянный остов, со всех сторон сбегаются соседи.

Когда хоронили бабушку, священник читал проповедь, — мол, душа идет долиной тени смертной; и все прихожане подхватывали молитву, просили ангелов проводить душу усопшей в рай. Ни во что такое Генри не верил, и все же надеялся, что хоть один ангел отважится войти в пылающие угли и клубы дыма, чтобы указать Уильяму путь.

Смешавшись с толпой, Генри растерянно заахал и заохал со всеми вместе — взволнованное бормотание, похожее на глоссолалию. Отступая в тень, покидая место преступления, он в последний раз оглянулся на дом. В темное небо летели снопы искр, души умерших возносились к небесам. А под ногами — земля, под ногами — пустота, пустота.

«Вдовья дорожка» — специальная площадка на крыше, откуда жены моряков высматривали суда.