Глава 1

Смерть пахла не ладаном и не сырой землей. Она пахла хлорированной известью, казенным мылом и безнадежностью белых стен, которые за пять лет стали моей личной вселенной.

Я лежала, глядя в серый потолок палаты, и слушала ритмичный шерох аппарата ИВЛ. Вдох — механический мех раздувает легкие. Выдох — пластмассовый клапан выпускает остатки жизни. Врачи называли мое состояние «реактивным психозом с элементами кататонии». Для них я была сумасшедшей Кларой, которая потеряла рассудок в той аварии.

Но я-то знала правду.

Пять лет назад на том перекрестке я видела, как синяя воронка, похожая на пульсирующий зрачок самого космоса, сожрала нашу машину. Она не просто раздавила металл — она всосала в себя Прохора и нашего Семёна. Я видела их вытянутые в ужасе лица за мгновение до того, как реальность схлопнулась. Я выжила, чтобы каждый божий день доказывать санитарам: они не погибли. Они там. Ждут. Ищут выход.

Мое сердце, изношенное ожиданием и транквилизаторами, вздрогнуло. Словно внутри натянулась тонкая струна и, наконец, лопнула с сухим, почти неслышным звоном.

— Ну вот и всё, — прошептала я одними губами.

Ритм на мониторе сбился. Длинный, тонкий писк полоснул по ушам. Перед глазами поплыли те самые синие искры — предвестники шторма, который я ждала слишком долго. Тьма навалилась мягко, как ватное одеяло, а потом… потом меня вывернуло наизнанку.

Я рванулась вверх, жадно хватая ртом воздух. Горло обожгло холодом, легкие расправились с такой силой, что в груди хрустнуло.

Это был не морг. И не палата.

На меня давил тяжелый, расшитый золотыми нитями балдахин. Воздух вокруг был густым, пахнущим старым камнем, воском и чем-то приторно-сладким, вызывающим мгновенную тошноту. В голове гудело, словно по черепу били чугунным молотом.

— Госпожа… Госпожа Каталинабель! Она дышит! Хвала Пресветлому, она дышит!

Голос был тонким, девчоночьим, пропитанным чистым, неразбавленным страхом. Я повернула голову — шея отозвалась резкой болью — и увидела девчушку в чепце и сером платье из грубого полотна. Она сжимала в руках таз с водой, и её глаза на бледном лице казались двумя плошками.

Я попыталась опереться на руки, чтобы сесть, и замерла, глядя на свои ладони.

Это были не мои руки.

Мои были сухими, с сеточкой морщин и выступающими венами — руки сорокапятилетней женщины, пережившей ад. Эти же… тонкие, с безупречно белой, почти прозрачной кожей, длинными пальцами и розовыми ноготками. Руки скрипачки или изнеженной аристократки.

Я медленно перевела взгляд на свою грудь, прикрытую тончайшим шелком сорочки. Юное, крепкое тело. Мне снова было около двадцати пяти.

«Синяя воронка не убивает, — пронеслось в голове холодным, рассудительным лейтмотивом. — Она переносит. Значит, я не сошла с ума. Значит, Семен и Прохор тоже получили новые тела?»

Дверь спальни распахнулась с тяжелым, властным стуком. По каменному полу зашаркали шаги — медленные, размеренные, от которых по коже пробежал мороз.

— Выйди, Марта, — проскрежетал голос, похожий на звук ржавой пилы.

Служанка пискнула, поклонилась так низко, что едва не перевернула таз, и пулей выскочила из комнаты.

В спальню вошел он. Маркиз Филипп д’Орсе. Я узнала его имя мгновенно по памяти прежней владелице тела— оно просто всплыло в моей памяти вместе с чужими обрывками чувств: липким ужасом, одышкой и ощущением полной беспомощности.

Ему было за семьдесят. Пергаментная кожа, обтягивающая череп, редкие седые пряди и глаза — бесцветные, как застоявшаяся вода в луже, в которых не было ни капли сострадания. Он был одет в черный бархатный камзол, расшитый тусклым серебром, и от него пахло тленом и дорогими притираниями.

Но я видела больше. Мой дар парапсихолога, который в Москве считали шизофренией, здесь развернулся во всю мощь. Над маркизом колыхалось серое, грязное марево. От его груди к моей кровати тянулись тонкие, едва заметные щупальца ауры — присоски энергетического паразита.

Этот старик не просто был моим мужем. Он буквально выпивал жизнь из этой девочки, Каталины

— Очнулась, — Филипп подошел к кровати, и я почувствовала, как воздух вокруг него становится ледяным. — Ты напугала моих лекарей, дорогая. Они уже собирались заказывать заупокойную мессу.

Он протянул свою костлявую руку к моему лицу. Его пальцы напоминали лапы паука. Раньше Каталина зажмурилась бы и задрожала, позволяя ему тянуть из неё силы.

Но я — не Каталина. Я — женщина, которая пять лет провела среди тех, кто воображал себя Наполеонами и богами. Меня не напугать дряхлым стариком.

Я резко, по-мужски жестко перехватила его запястье.

Пальцы маркиза были холодными, как у трупа. Он замер. В его блеклых глазах промелькнуло изумление, сменившееся яростным недоумением.

— Вы сегодня не в духе, маркиз, — сказала я. Мой голос прозвучал непривычно высоко и нежно, но интонации были моими — спокойными, профессиональными, какими я когда-то ставила на место буйных пациентов. — И ваша рука слишком холодна. Вам стоит позаботиться о своем кровообращении, а не дежурить у моей постели.

Филипп медленно вытянул руку из моей хватки. Его ноздри раздулись. Серый туман вокруг него заколыхался, выбрасывая шипы.

— Ты ведешь себя странно, — прошипел он. — Смерть изменила твой нрав? Не забывайся, Каталина. Ты — моя жена. Моя собственность, и я не потерплю истерик. Тебе еще предстоит отработать сегодняшний приступ.

— Отработать? — я приподняла бровь, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Я только что вернулась с того света, Филипп и я Вам советую оставить меня в покое. Мне нужно выспаться. И… велите подать мне нормальной еды, а не той дряни, которой пахнет из этой склянки на столике.

Я указала на небольшой флакон из синего стекла, стоявший рядом с кроватью. Маркиз сузил глаза.

— Это твое лекарство. Оно поддерживает твое сердце.

— Это лекарство убивает мое сердце, — отрезала я, глядя ему прямо в зрачки. — Я чувствую его состав даже на расстоянии. Больше я его не приму. А теперь — вон. Мне нужен отдых.

Филипп застыл, словно его ударили наотмашь. В этом мире, судя по всему, женщины не выставляли мужей из спальни. Тем более такие «хрупкие фиалки», как прежняя владелица этого тела.

Он молчал долго, и я видела, как в его голове крутятся тяжелые, ржавые шестеренки. Он не чувствовал во мне прежней жертвы. Он чувствовал силу, которую не мог объяснить.

— Мы продолжим этот разговор завтра, — наконец произнес он, кривя тонкие губы. — Надеюсь, к утру твое безумие пройдет. Иначе мне придется вызвать экзорциста. Или лекаря из Ордена Чистоты.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тяжелым стоном.

Я осталась одна. Тишина в комнате стала осязаемой. Я медленно спустила ноги с кровати. Пол был ледяным, но это ощущение реальности приносило странное удовольствие.

Я дошла до высокого, в человеческий рост, зеркала в тяжелой бронзовой раме. Из глубины амальгамы на меня смотрела незнакомка. Золотистые волосы разметались по плечам, огромные карие глаза на бледном лице казались почти черными. Красивая. Слишком красивая для этого склепа, который назывался замком д’Орсе.

Но взгляд… Взгляд был моим. Взрослым. Понимающим.

Я подошла к прикроватному столику и взяла ту самую синюю склянку. Откупорила пробку. В нос ударил резкий, металлический запах с нотками горького миндаля и сонной одури.

Как парапсихолог, я всегда чувствовала энергетику веществ. Как жена кардиолога, я за годы жизни с Прохором научилась разбираться в препаратах не хуже медсестры.

— Наперстянка, — прошептала я. — В огромной дозе. С примесью белладонны.

Они не лечили её. Они держали её в состоянии постоянной аритмии и полусознательного транса, чтобы маркизу было легче сосать её энергию. Каталинабель не умерла сама. Её медленно доводили до остановки сердца.

Я вылила содержимое склянки в кадку с какой-то чахлой пальмой в углу.

— Ну уж нет, господа, — я вытерла руки о край простыни. — Теперь в этом теле живу я. А я привыкла бороться за свою жизнь.

Я легла обратно, чувствуя, как новое, молодое тело требует сна. Где-то там, за этими каменными стенами, под этим чужим небом, были Прохор и Семен. Я знала это каждой клеткой. Пять лет назад они ушли в синюю воронку, и если судьба забросила меня сюда, значит, Прохор уже проторил дорогу.

« Прош… — я закрыла глаза. — Слышишь меня? Я здесь. Я нашла тебя. Осталось только дотянуться».

За окном завывал ветер, царапая ветками старых деревьев по стеклу, но мне не было страшно. Впервые за пять лет я не была заперта в белой палате. Я была свободна. И у меня было то, чего не было у этого мира — знания будущего и воля женщины, которой больше нечего терять.

Первая битва была выиграна. Но война за мою семью только начиналась. И если ради этого мне придется вскрыть этот мир, как гнойный абсцесс, — я сделаю это без колебаний.

Засыпая, я увидела перед глазами его лицо — сосредоточенное, в хирургической маске, и глаза, в которых всегда светилась жизнь.

— Жди меня, — прошептала я тьме. — Я иду.

Глава 2

Солнце в Эдельгарде не ласкало — оно пробивалось сквозь узкие, похожие на бойницы окна замка д’Орсе холодными, пыльными иглами. Я открыла глаза и впервые за пять лет не почувствовала в голове ваты. Мысли были острыми, как свежезаточенный инструмент.

Отсутствие яда в крови творило чудеса. Мое новое, двадцатипятилетнее сердце билось ровно, без той чечетки, которую навязывала ему наперстянка. Я приподнялась на локтях, разглядывая свою спальню при дневном свете. Роскошь здесь была тяжелой и давящей: стены, затянутые темно-синим гобеленом с изображением сцен охоты, где гончие рвали плоть оленя; массивный шкаф с резными химерами на дверцах; и этот запах — застарелый дух воска, сырости и дорогих, приторных благовоний, которыми маркиз пытался заглушить запах собственного увядания.

Я откинула тяжелое одеяло и встала. Босые ступни коснулись холодного камня, и по телу пробежала волна бодрости. В зеркале я снова увидела Каталинабель. Золотые волосы путались на плечах, белая сорочка подчеркивала изящные изгибы. Красивая. Но в зеркале была не только она. В глубине зрачков мерцала сорокапятилетняя Клара, которая в Москве вытягивала людей из глубочайших депрессий. Там, в прошлой жизни, я учила пациентов брать ответственность за каждый свой вдох. Пора было последовать собственному совету.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату бочком проскользнула Марта. Увидев меня стоящей у окна, она едва не выронила стопку свежих простыней.

— Госпожа? Вы… вы встали? Ох, Пресветлый, вам же нельзя! Маркиз велел, чтобы вы лежали до прихода лекаря!

Я повернулась к ней. Марта была совсем юной, не старше восемнадцати, с веснушками, рассыпанными по переносице, и вечным испугом в глазах. Над её головой я видела ауру нежно-лимонного цвета — цвет преданности, смешанной с животным страхом.

— Марта, — мой голос прозвучал спокойно, но в нем лязгнула сталь, которой раньше у этой девочки не было. — Открой окна. В этой комнате пахнет склепом. И приготовь мне платье. Не то серое, в котором я похожа на побитую моль, а синее, с высокой талией.

— Но госпожа… — Марта замялась, комкая в руках простыню. — Мадам Агнесса сказала, что вам нужно принять капли и оставаться в тени. Она говорит, солнце вредит вашей крови.

— Солнце вредит только плесени, Марта. А я — не гриб на стене. Открывай.

Девчонка вздрогнула и кинулась к окнам. Тяжелые засовы поддались не сразу, но когда створки распахнулись, в комнату ворвался свежий ветер, пахнущий хвоей и свободой. Я глубоко вздохнула. Это был вкус жизни, которой меня лишили в клинике.

Шнуровка корсета оказалась тем еще испытанием. Марта дрожащими пальцами затягивала ленты, а я рассматривала себя в зеркале, привыкая к весу тяжелой юбки. Каждое движение отдавалось в мышцах забытой гибкостью.

— Расскажи мне, Марта, — я старалась говорить непринужденно, пока она расчесывала мои волосы. — Что говорят в замке? О чем шепчутся слуги на кухне?

— Ох, госпожа, о чем только не болтают… — Марта запнулась, поймав мой взгляд в зеркале. — Говорят, что вы вчера дали отпор маркизу. Мадам Агнесса была сама не своя, всё утро кричала на поварят. Говорят, вы… изменились. Будто вас подменили в тот час, когда сердце ваше замерло.

— Люди всегда боятся того, чего не понимают, — я слегка улыбнулась. — Что еще? Какие вести из столицы? Или от наших соседей?

Марта замялась, но любопытство и желание угодить новой, пугающей хозяйке взяли верх.

— Поговаривают, на севере неспокойно. Орден Чистоты сжигает всё больше книг. Но люди всё равно едут в баронство Шталь. Там… там творятся странные дела, госпожа.

У меня внутри всё натянулось, как струна.— Баронство Шталь? — я заставила себя сохранить маску безразличия. — И чем же оно знаменито?

— Тамошним хозяином. Его называют «Бароном-Мясником». Говорят, он лечит людей железом и огнем. Сама кухарка рассказывала, будто он вспорол живот одному фермеру, вытащил оттуда злую опухоль, а потом зашил кожу шелковой нитью. И фермер выжил! Молится на барона теперь. Церковники в ярости, называют это чернокнижием, но сам Король запретил их трогать. Барон Генри фон Шталь пять лет назад спас наследного принца, когда тот истекал кровью после охоты.

Пять лет. Пять чертовых лет он здесь.Сердце кольнуло — не от яда, а от острой, пронзительной нежности и боли. Генри. Мой Прохор, хирург от Бога, не смог просто пасти овец. Он остался собой даже в этом варварском мире.

— Барон фон Шталь… — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно звучало солидно, твердо. — Должно быть, он очень одинокий человек, раз занимается такими делами.

— О нем разное говорят, — Марта понизила голос до шепота. — Будто он ищет кого-то. Спрашивает у всех странников о женщине с золотыми волосами, которая знает «тайные слова сердца». Но ведь это просто сказки, верно?

Я не ответила. Ком в горле мешал дышать. Я заставила себя встать и выйти из спальни. Мне нужно было остыть, иначе я выдала бы себя перед первым же встречным.

Замок д’Орсе был типичным порождением своего времени — холодным, мрачным и функциональным. Коридоры, выложенные серым камнем, освещались редкими факелами, чья копоть осела на сводах. На повороте к лестнице я столкнулась с мадам Агнессой.

Экономка была женщиной лет пятидесяти, сухой и прямой, как палка, которую проглотила в детстве. Её платье было застегнуто на все пуговицы, а связка ключей на поясе звенела при каждом шаге, словно кандалы. Её аура была цвета застоявшегося болота — зависть, приправленная фанатичной преданностью маркизу.

— Маркиза? — она замерла, её тонкие брови поползли вверх. — Куда вы направляетесь? Лекарь будет через час. Вам предписан покой. Вы не выпили свои капли.

Я остановилась в шаге от неё. Я была выше этой женщины, и сейчас, в этом молодом теле, я ощущала свое превосходство почти физически.

— Мадам Агнесса, — я сделала паузу, давая тишине надавить на неё. — Я направляюсь в библиотеку. И если я еще раз услышу в своем доме слово «предписано», адресованное мне, вы отправитесь проверять предписания для кухонных девок. Вы меня поняли?

Агнесса побледнела. Её губы сжались в узкую щелку.— Маркиз будет недоволен… — начала она, но я перебила её, сделав шаг вперед, в её личное пространство.

— Маркиз недоволен тем, что в углах этой галереи скопилась пыль. Посмотрите, — я провела пальцем по выступу стены и продемонстрировала ей серый налет. — Займитесь делом, Агнесса. Мое здоровье теперь — моя забота.

Я прошла мимо неё, чувствуя на спине её ненавидящий взгляд. Но мне было плевать. Психиатрическая клиника научила меня одной важной вещи: если ты даешь слабину перед надзирателем, ты проиграл.

Библиотека встретила меня запахом старого пергамента и пыли. Огромные стеллажи уходили под самый потолок. Маркиз Филипп любил книги, но любил их как коллекционер, а не как читатель. Я лихорадочно искала карты и медицинские трактаты.

Карта Королевства Эдельгард была нарисована на огромном куске выделанной кожи. Я долго водила пальцем по извилистым линиям рек и пятнам лесов. Наш замок стоял на юго-западе. Баронство Шталь — далеко на севере, у самого подножия Серых гор. Нас разделяли сотни миль. Для этого мира — целая жизнь.

Я открыла один из медицинских манускриптов и едва не вскрикнула от возмущения. На полях были зарисовки: кровопускание для лечения горячки, прикладывание сушеного навоза к открытым ранам, молитвы, которые нужно читать над роженицей, пока та не потеряет сознание от боли.

— Средневековье, — прошептала я, закрывая книгу. — Дикое, кровавое средневековье.

Как он выжил здесь пять лет? Мой Прохор, привыкший к стерильным операционным, лазерным скальпелям и мониторам. Как он не сошел с ума, видя этот мрак?

Я вернулась в малую столовую к обеду. Маркиз Филипп не появился — Марта сказала, что он «заперся в своей лаборатории». Это было мне на руку. Я ела простую кашу и жесткий хлеб, запивая их разбавленным вином. Еда казалась божественной после казенной бурды из госпиталя.

— Марта, — позвала я служанку, когда та убирала тарелки. — Этот барон фон Шталь… ты говорила, он лечит Короля?

— Да, госпожа. Король Эдуард очень стар, его мучают боли в груди. Ни один лекарь из Ордена не смог помочь, а барон дал ему какое-то зелье из белых цветов и велел гулять по утрам. Королю стало легче. Теперь барона зовут к самым знатным господам. Но он капризен. Говорят, он может отказать самому герцогу, если тот ему не нравится, и пойти лечить нищего у дороги.

Я улыбнулась. Это был он. Мой упрямый, гордый Прохор.«Зелье из белых цветов». Ландыш? Или тот же дигиталис, только в правильной дозировке? Он лечил сердечную недостаточность методами, которые здесь казались магией.

Вечером в мои покои вошел маркиз.Он выглядел хуже, чем вчера. Его аура стала еще темнее, в ней появились багровые сполохи раздражения. Он долго стоял у двери, наблюдая, как я расчесываю волосы перед зеркалом.

— Ты выглядишь подозрительно бодрой, Каталина, — его голос был сухим шелестом. — Мадам Агнесса говорит, ты отказалась от лекарства и вела себя… неподобающе.

Я положила гребень и медленно повернулась.— Ваше лекарство, Филипп, вызывало у меня галлюцинации. Я решила, что ясная голова мне нужнее, чем покорность.

Маркиз подошел ближе. От него пахло серой и чем-то кислым. Его рука потянулась к моей шее, и я почувствовала, как он пытается «настроиться» на мою энергию, как паразит, ищущий вену.

Я мягко, но решительно отвела его руку.— Не стоит, Филипп. Я сегодня слишком истощена для ваших… процедур. Но я думала о вас. О вашем здоровье.

Он замер, подозрительно сузив глаза.— О моем здоровье? Ты?

— Я слышала слухи, — я встала, становясь с ним на одном уровне. — О враче на севере. Барон фон Шталь. Говорят, он знает секреты долголетия и может исцелить даже самое изношенное сердце. Разве вы, маркиз, не хотите жить вечно? Разве не ради этого вы тратите часы в своей лаборатории, смешивая ртуть и свинец?

Маркиз застыл. Слово «бессмертие» подействовало на него как магнит. Его зрачки расширились.

— Шталь… — пробормотал он. — Я слышал о нем. Шарлатан и мясник. Орден Чистоты требует его головы.

— Орден Чистоты требует голов всех, кто умнее их, — я сделала шаг к нему, понижая голос до доверительного шепота. Психология манипуляции — мой конек. — Но Король жив благодаря ему. А вы, Филипп… вы слабеете. Я чувствую это. Мой дар говорит мне, что ваше время истекает. Если только…

— Если только что? — он вцепился в мои плечи. Его хватка была слабой, но цепкой.

— Если только вы не пригласите его сюда. Под предлогом моего лечения. Орден не узнает — вы просто зовете врача к больной жене. А он… он осмотрит вас. И, возможно, поделится секретом, который дороже всего золота в ваших подвалах.

Маркиз тяжело дышал. Я видела, как страх смерти борется в нем с осторожностью. Но жадность до жизни побеждала. Его аура дрогнула, сменив цвет на грязно-желтый — цвет надежды отчаявшегося человека.

— Ты хочешь, чтобы я привез этого еретика в свой дом? — он смотрел на меня в упор.

— Я хочу, чтобы мой муж жил долго, — я солгала так легко, что самой стало страшно. — И я хочу, чтобы он был сильным. Разве барон фон Шталь — не малая цена за вечность?

Филипп долго молчал. Потом он резко отпустил мои плечи и направился к выходу.— Я подумаю над твоими словами, Каталина. А теперь ложись. И если я узнаю, что ты снова вылила лекарство…

— Вы этого не узнаете, Филипп, — перебила я его с мягкой улыбкой. — Потому что завтра я буду чувствовать себя еще лучше. Без всяких капель.

Когда дверь закрылась, я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Мои пальцы дрожали.Я забросила наживку. Старый паук заглотнул её. Теперь оставалось только ждать.

Где-то там, на холодном севере, Генри зашивал раны и искал женщину с золотыми волосами. Он еще не знал, что эта женщина уже начала свою охоту. И что ради встречи с ним она готова разыграть партию, в которой на кону стоит жизнь самого могущественного человека в округе.

— Иди ко мне, Прош, — прошептала я в темноту. — Пожалуйста, найди меня быстрее, чем этот старик поймет, какую змею он пригрел на груди.

Ветер за окном подхватил мой шепот и унес его в сторону Серых гор, туда, где скальпель в руках гения менял судьбу этого забытого Богом мира.

Глава 3(Прохор/ Генри)

Запах дистиллированного спирта вперемешку с вонью немытых тел и запекшейся крови — вот мой личный аромат этого мира. За пять лет я привык к нему больше, чем когда-то к парфюму из дьюти-фри или запаху новой кожаной обивки в моем «Мерседесе».

— Держи его крепче, Ганс. Если он дернется, я перережу ему бедренную артерию, и мы тут все утонем в его грехах, — я не поднимал глаз от раны.

Мой голос звучал сухо и глухо из-под куска плотного льна, которым я обвязал лицо. В этом чертовом средневековье не слышали о масках, но я приучил своих помощников: в моей операционной рот должен быть закрыт. Буквально и фигурально.

Ганс, бывший десятник наемников, которому я три года назад буквально по кусочкам собрал раздробленное колено, навалился всей своей массой на плечи пациента. Пациент — здоровенный детина с пробитым бедром — уже не кричал. Он только хрипел, пуская кровавые пузыри. Солома, которой был набит матрас, шуршала под его конвульсиями.

— Скальпель, — я протянул руку, не глядя.

Ганс подал мне инструмент. Это был не тот изящный стальной клинок, к которому я привык в Москве. Этот я выковал сам, из лучшей стали, которую смог найти на севере. Он был грубоват, но заточен до состояния бритвы.

Я вошел в плоть. Сопротивление тканей, знакомый хруст фасции. Мой мозг, когда-то принадлежавший ведущему кардиохирургу Прохору Ивановичу, сейчас работал в режиме автопилота. Здесь я был Генри, бароном фон Шталем, «мясником», как шептали за моей спиной.

Железный наконечник арбалетного болта застрял глубоко, зацепив кость. Одно неверное движение — и парень истечет кровью за три минуты. В этом мире нет гемостатиков. Нет переливания. Только мои руки и чистое везение.

— Зажим, — скомандовал я.

Вместо аккуратного инструмента в мою ладонь легло нечто, больше похожее на ювелирные плоскогубцы. Я стиснул зубы. Работа в таких условиях — это всё равно что пытаться починить швейцарские часы топором. Но я справлялся. Пять лет практики в Эдельгарде научили меня импровизировать там, где любой другой просто опустил бы руки.

— Достал, — я бросил окровавленный кусок железа в медный таз. Звон металла о металл прозвучал как выстрел. — Шелк. Быстро.

Пока я накладывал швы, стараясь соединить края рваной раны, тяжелая дубовая дверь в лазарет распахнулась. В проеме, на фоне тусклого света факелов, застыла высокая, костлявая фигура.

Брат Иероним. Орден Чистоты собственной персоной. От него всегда пахло старой бумагой и фанатизмом.

— Опять вы оскверняете плоть, барон? — его голос, высокий и визгливый, резал пространство не хуже моего скальпеля. — Вы лезете туда, куда дозволено смотреть только Создателю. Это гордыня, фон Шталь. И она приведет вас на костер.

Я даже не повернул головы. Последний стежок. Узел. Обрезать нить.

— Иероним, если вы не закроете дверь с той стороны через три секунды, я решу, что у вашего Бога сегодня выходной, и препарирую вашу челюсть, чтобы выяснить, почему она производит столько лишнего шума, — я разогнул спину. Поясницу ломило. — Ганс, выведи гостя. И принеси мне уксусной воды.

— Вы поплатитесь! — взвизгнул монах, но Ганс уже двигался к нему. Рост и плечи моего помощника обычно действовали на святош лучше любых богословских аргументов.

Дверь захлопнулась. Я сорвал с лица повязку и жадно глотнул тяжелый, душный воздух лазарета. Пациент спал — я влил в него ударную дозу макового отвара перед началом. Выживет ли? Пятьдесят на пятьдесят. Инфекция — вот главный палач этого мира.

Я подошел к умывальнику — массивному каменному корыту — и начал долго, методично оттирать кровь с рук. В голове пульсировала одна и та же мысль, которая не давала мне покоя уже тысячу восемьсот двадцать пять дней.

Где они?

Пять лет назад я видел, как Клара и Семён исчезли в том синем мареве."Верни мне сына" это были последние слова глухо доносившиеся из синей воронки.Я сам провалился в него секундой позже, но очнулся здесь, в теле тридцатипятилетнего барона, который только что свалился с коня и свернул себе шею. Судьба дала мне новое тело, титул и замок, но отобрала смысл жизни.

Я вышел на балкон. Мой замок стоял на скале, обдуваемый всеми ветрами Севера. Внизу, в сумерках, раскинулось баронство Шталь — суровое, серое, как и всё в моей нынешней жизни.

Я подошел к столу в углу кабинета. Там, под стопкой отчетов о заготовке дров, лежал небольшой лист пергамента. Я достал его и провел пальцами по рисунку. Набросок углем. Женщина с грустными, мудрыми глазами. Моя Клара.

С каждым годом её черты в моей памяти становились всё более размытыми. Я панически боялся этого. Боялся, что однажды проснусь и не смогу вспомнить наклон её головы или то, как она щурилась, когда смеялась.

— Пять лет, — прошептал я в пустоту. — Пять лет я ищу тебя, Клара. Каждый караван, каждый бродяга, каждый спасенный мною больной — я у всех спрашиваю одно и то же.Пять лет я ищу Семена,нашего сына, которого так же потерял..

Но мир Эдельгарда был огромен и неповоротлив. Вести здесь ползли со скоростью груженой телеги.

Я спустился в кузницу. Звук молота о наковальню помогал мне не сойти с ума. Ганс уже был там — он раздувал мехи.

— Люди вернулись с юга, барон, — Ганс не смотрел на меня, сосредоточенный на углях. — Они проехали от столицы до границ земель д’Орсе.

Я замер, сжимая в руке щипцы.— И?

— Ничего. Женщин с золотыми волосами много. Но ни одна не говорит на «странном наречии». Ни одна не ищет мужчину по имени Прохор. Простите, господин.

Я кивнул. Горло сдавило привычным обручем разочарования.— Продолжайте искать. Увеличь плату. Скажи им, что я отдам годовой доход баронства за любую зацепку.

Мы работали молча еще часа два. Я ковал новые зажимы — тонкие, изящные. В этом деле я достиг совершенства. Мои инструменты были легендой, за них алхимики предлагали сумасшедшие деньги, но я не продавал. Это была моя связь с тем миром. С моей настоящей жизнью.

Уже за полночь, когда я собирался уходить в свои покои, во двор замка въехала телега. Стражники у ворот закричали, послышался шум борьбы, а затем — тяжелые шаги Ганса.

— Барон! Тут бродягу привезли. Нашли в канаве в трех милях отсюда. Весь в лихорадке, бредит. Но… вам стоит на это взглянуть.

Я чертыхнулся про себя. Еще один безнадежный случай посреди ночи. Но я пошел. Профессиональный инстинкт был сильнее усталости.

Бродяга лежал на соломе в приемном покое. Худой, обросший грязной бородой, в лохмотьях, которые когда-то были приличным кафтаном. Он метался в беспамятстве, что-то шепча пересохшими губами.

Я склонился над ним, прикладывая ладонь к пылающему лбу.— Ганс, принеси воды и обрежь эти тряпки. Нужно осмотреть его на предмет ран.

Ганс ловко орудовал ножом. Когда он разрезал левый рукав бродяги, я замер. Мое сердце, которое я считал огрубевшим и почти мертвым, пропустило удар, а затем забилось в бешеном, аритмичном ритме.

На предплечье мужчины, под слоем грязи, виднелся странный след. Это была не татуировка в привычном понимании этого мира — чернила были яркими, линия — идеальной.

Стилизованное сердце, переплетенное со скальпелем.

Логотип нашей частной клиники «Сердце на ладони», которую мы с Кларой открыли в Москве десять лет назад. Рисунок, который мы придумывали вместе, сидя на кухне и споря о толщине линий.

Я схватил бродягу за плечо, почти тряхнув его.— Кто ты?! Откуда это у тебя?! — мой голос сорвался на крик.

Бродяга приоткрыл глаза. Они были мутными от жара, но на мгновение в них промелькнуло узнавание.

— Док… — прохрипел он, прежде чем снова провалиться в забытье. — Она… ищет…

Я выпрямился. Руки дрожали так сильно, что пришлось сцепить их в замок. Пять лет тишины закончились одним-единственным словом.

— Ганс! — я обернулся к помощнику. Мой взгляд, должно быть, был безумным. — Этого человека — в мою личную спальню. Самый лучший уход. Самые дорогие лекарства. Если он умрет — я сам тебя препарирую.

Я смотрел на татуировку и понимал: мой мир только что снова перевернулся. Клара была здесь. Она была где-то рядом. И этот человек — мой единственный мостик к ней.

— Я иду, Клара, — прошептал я, чувствуя, как внутри, вместо привычного холода, начинает разгораться настоящий пожар. — Теперь я тебя из-под земли достану.

Я вернулся к столу, схватил уголь и с такой силой прижал его к пергаменту, что тот хрустнул. Я начал рисовать. Не лицо Клары, а карту. Путь, который мне предстояло пройти. Потому что хирург Генри фон Шталь больше не собирался просто ждать. Он собирался оперировать саму судьбу.

Глава 4

Второе утро в замке д’Орсе началось с тишины, которая больше не казалась мне угрожающей. Она была прозрачной, как качественный физраствор. Я лежала, прислушиваясь к собственному телу. Сердце работало ровно, без тех спотыканий и провалов, которые мучили меня последние дни. Без порции наперстянки мой организм, подстегнутый молодостью Каталинабель, начал стремительную регенерацию.

Я села на кровати, чувствуя, как кровь бодро разбегается по жилам. В моем мире мне требовалось полчаса и две чашки крепкого кофе, чтобы просто осознать себя в пространстве. Здесь же я была готова действовать сразу.

— Марта! — позвала я, и девчонка тут же юркнула в комнату. Она явно караулила у двери. — Помоги мне одеться. И принеси завтрак сюда. Маркиз уже поднялся?

— Ох, госпожа, его милость еще до рассвета спустились в нижние палаты, в алхимическую залу, — прошептала Марта, затягивая на мне шнуровку лифа. — Велели не беспокоить их, пока сами не выйдут.

«Нижние палаты» — это подвал. Старик зарылся в свои реторты и перегонные кубы, пытаясь выварить бессмертие из грязи и свинца. Для меня это был идеальный шанс. Пять лет в психиатрической клинике научили меня одной важной вещи: если хочешь выжить в окружении врагов, ты должна знать их секреты лучше, чем свои собственные.

Завтрак — кусок холодного мяса и подсохшая лепешка — показался мне пищей богов. Закончив с едой, я вышла в коридор. Замок д’Орсе напоминал мне затаившегося зверя. Камни стен дышали холодом, а гобелены, колышущиеся от сквозняков, казались живыми тенями.

Мне нужен был кабинет Филиппа. Личное пространство человека — это его расширенная аура. Там я надеялась найти хоть что-то, что свяжет мои догадки о «Бароне-Мяснике» с реальностью.

Я чувствовала мадам Агнессу прежде, чем увидела её. Её аура — липкая, коричнево-зеленая, как застоявшаяся жижа — отчетливо ощущалась за поворотом. Экономка проверяла чистоту подсвечников.

— Марта, — я обернулась к служанке, которая преданно семенила за мной. — Сходи в прачечную. Скажи, что мне не нравится запах мыла, которым они моют мои сорочки. Пусть перестирают всё с лавандой. И не возвращайся, пока не добьешься своего.

Девчонка кивнула и исчезла. Теперь — Агнесса.

Я вышла к ней навстречу, расправив плечи. В теле Каталинабель было столько нерастраченной грации, что я невольно наслаждалась каждым движением.

— Мадам Агнесса, — я остановилась в двух шагах от неё, вынуждая её прервать свое занятие. — Маркиз просил меня найти в его кабинете некоторые записи по гербалистике. Но я, кажется, заблудилась в этих бесконечных переходах. Проводите меня.

Экономка выпрямилась, её ключи на поясе звякнули, как кандалы. В её глазах промелькнуло недоверие.

— Кабинет его милости всегда заперт, госпожа маркиза. Филипп не любит, когда там кто-то бывает. Даже вы.

Я улыбнулась ей — той самой улыбкой, которой я в Москве усмиряла самых заносчивых спонсоров клиники. Мягко, но с холодком в глубине зрачков.

— Вы ослышались, Агнесса. Я сказала: маркиз просил меня. Вы сомневаетесь в моих словах или в праве жены входить в кабинет мужа?

Я видела, как она колеблется. В её мире «старая» Каталинабель никогда бы не посмела заговорить с ней в таком тоне. Но сейчас перед ней стояла женщина, которая знала о человеческой психике больше, чем все инквизиторы этого королевства вместе взятые.

— Прошу за мной, — процедила она сквозь зубы.

Она открыла тяжелую дубовую дверь связкой своих ключей. Кабинет Филиппа встретил меня густым запахом старой бумаги, сушеной полыни и чего-то едкого, химического.

— Я подожду здесь, — сказала Агнесса, замирая в дверях.

— Нет. У вас наверняка полно дел в кладовых. Я сама запру дверь, когда закончу. Свободны.

Она хотела возразить, я видела это по тому, как дернулся её подбородок. Но я просто отвернулась от неё, показывая, что разговор окончен. Этот прием — лишение внимания — действует на подчиненных безотказно. Через минуту я услышала её удаляющиеся шаги.

У меня было мало времени. Кабинет был загроможден свитками, книгами в кожаных переплетах и странными приборами из меди. Я начала методично просматривать бумаги на массивном столе. Счета за уголь, переписка с какими-то поставщиками редких масел, налоги…

И тут я увидела её. Папка из грубой кожи, перевязанная пеньковой веревкой. На ней не было гербов, только сухая надпись: «Донесения из Северного предела».

Я развязала узел, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от напряжения. Первые листки были докладами управляющих. Но на дне лежал документ, написанный на плотной, дорогой бумаге. Это было экспертное заключение по поводу какой-то эпидемии, случившейся в тех краях год назад.

Я взглянула на подпись.«Барон Генри фон Шталь, хирург».

Мир вокруг меня на мгновение качнулся. Сердце, которое я так старательно успокаивала, сделало мощный кувырок и забилось в самом горле.

Почерк.

Этот почерк я узнала бы из миллиардов. Резкий, размашистый, с характерным наклоном вправо — почерк человека, который привык быстро записывать анамнез, пока пациента готовят к наркозу. Генри… Прохор всегда ставил точку над «i» коротким, острым штрихом, похожим на укол иглой.

Я жадно вчитывалась в строки. Латынь. Но не та тяжеловесная, церковная латынь, которой пользовались местные лекари. Это была латынь медицинская, анатомическая. Он использовал термины, которые в этом мире еще не существовали. «Ventriculus sinister», «Arteria pulmonalis»…

Но добил меня не текст. На полях страницы, рядом с описанием симптомов лихорадки, был сделан крошечный, почти машинальный набросок. Сердце, обвитое змеей, но не в классическом медицинском стиле, а так, как рисовал только он: сердце лежало в раскрытых ладонях.

Это был наш логотип. Логотип нашей клиники.

Я прижала лист к груди, задыхаясь от внезапных слез. Он здесь. Он не просто выжил, он сохранил себя. Он остался тем самым безумным хирургом, который верил, что смерть — это просто техническая неполадка, которую можно исправить скальпелем.

— Генри… — прошептала я, и имя отозвалось в комнате тихим эхом. — Прош, ты всё-таки здесь.

Внезапный звук шагов в коридоре заставил меня вздрогнуть. Я мгновенно сложила бумаги обратно в папку и завязала узел. Нужно было уходить.

Я вышла из кабинета, заперев дверь (замок был простым, я подсмотрела, как Агнесса поворачивала ключ). В коридоре меня ждал сюрприз. Маркиз Филипп поднимался по лестнице из своих подвалов.

Он выглядел отвратительно. Лицо приобрело землистый оттенок, под глазами залегли глубокие тени. Его аура была изорвана в клочья, сквозь серый туман проглядывали черные дыры — верный признак того, что его тело начало пожирать само себя.

— Что ты делала в моем кабинете? — его голос был сухим, как треск ломающихся веток.

Я не отвела взгляда. Сейчас наступил момент для решающего хода.— Я искала ответы, Филипп. И я их нашла.

Он остановился, тяжело опираясь на резную трость.— О чем ты?

— О вашей болезни. Я видела ваши записи. Вы пытаетесь найти лекарство там, где его нет. Алхимия не вылечит изношенное сердце, она только отравит остатки крови.

Маркиз дернулся, его губы искривились в горькой усмешке.— И что же предлагает моя мудрая жена? Снова молитвы? Или, может, твой дар внезапно решил меня исцелить?

— Мой дар говорит мне, что вам нужен не алхимик, а тот, кто понимает механику жизни, — я сделала шаг к нему, понижая голос. — Я читала отчет барона фон Шталя. Его знания… они пугающе точны. Вы ведь тоже это почувствовали, не так ли? Поэтому вы храните его бумаги отдельно.

Филипп замолчал. Я видела, как в его глазах борется подозрительность и отчаянная надежда.

— Он еретик, — выдохнул маркиз. — Его методы… они кощунственны.

— Кощунственно умирать, когда спасение рядом, — я коснулась его руки. Его кожа была холодной и липкой. — Филипп, вы ведь не боитесь ереси. Вы боитесь небытия. Напишите ему. Пригласите его сюда. Официально — для консультации по поводу моего здоровья. Вы ведь знаете, что я слаба. Скажите, что маркизе д’Орсе нужен лучший врач королевства.

— Он не поедет, — буркнул Филипп, но я видела, что он уже заглотил наживку. — Он высокомерен как дьявол.

— Поедет. Если вы предложите ему доступ к вашей библиотеке и… если я сама напишу приписку. Как женщина, которая ищет исцеления.

Маркиз долго смотрел на меня. В его ауре внезапно вспыхнул грязно-желтый огонек жадности. Он хотел жить. Любой ценой.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я велю подготовить письмо. Но если это окажется пустой затеей, Каталина… ты пожалеешь, что когда-то открыла глаза.

Я кивнула, сохраняя на лице маску смирения. Внутри же у меня всё пело.

Вечером, когда маркиз прислал мне письмо для приписки, я взяла перо. Мои руки дрожали, но я заставила себя вывести ровные строки. Я не могла написать «Я твоя Клара». Это письмо могли перехватить.

Я написала на латыни, в самом конце, там, где обычно ставят пожелания здоровья:«Аритмия — это не приговор, если скальпель в надежных руках. Ждем вас в д’Орсе, Генри. Cor meum».

«Сердце мое». Так мы подписывали открытки друг другу двадцать лет.

Я запечатала письмо воском, чувствуя, как по спине бежит холодок. Я только что выпустила стрелу в темноту. Теперь оставалось только ждать, попадет ли она в цель.

Ночью мне снился Прохор. Он стоял в операционной, залитой неземным синим светом, и держал в руках бьющееся сердце.— Я иду, — шептал он. — Только держись.

Я проснулась на рассвете. За окном шел мелкий, холодный дождь, но мне было тепло. В моем кармане лежал украденный из кабинета листок с его почерком.

Я подошла к окну и посмотрела на север. Там, за лесами и горами, мой муж уже наверняка получил мое послание. Или получит его через несколько дней.

— Поспеши, — прошептала я, прижимая ладонь к стеклу. — Потому что этот замок начинает медленно меня убивать.

В коридоре послышался звон ключей мадам Агнессы. Маркиз начал свою игру, но он не знал, что я уже переставила все фигуры на доске. Теперь ход был за бароном фон Шталем. И я знала: он этот ход не пропустит.

Глава 5

Тишина в замке д’Орсе стала вязкой, как засахарившийся мед. Она обволакивала коридоры, гасила звуки шагов и заставляла слуг переговариваться исключительно знаками. Я чувствовала это кожей: дом замер в ожидании неизбежного.

Прошло три дня с тех пор, как я перестала принимать «лекарство» и выставила ментальный щит. Для окружающих я просто стала «странной маркизой», но для Филиппа я превратилась в закрытую дверь. Мой дар парапсихолога теперь работал как зеркальная броня: каждый раз, когда маркиз пытался привычно «присосаться» к моей жизненной энергии, он натыкался на глухую стену.

Эффект превзошел все мои ожидания.

Я стояла в галерее, наблюдая, как Марта меняет воду в вазах. Цветы в покоях, прилегающих к спальне маркиза, вяли за несколько часов. Бутоны роз чернели, сворачиваясь в уродливые кулачки, словно само присутствие Филиппа отравляло пространство. Паразит, лишенный привычного корма, начал пожирать самого себя.

— Госпожа, посмотрите, — Марта со вздохом вытащила из вазы осклизлый стебель. — Опять сгнили. Мадам Агнесса говорит, это дурной знак. Будто на замок наложили проклятие.

— Проклятие — это когда в доме не проветривают и не моют полы, Марта, — я спокойно поправила складки своего темно-изумрудного платья. — Просто воздух стал тяжелым. Иди, принеси мне свежей мяты, я хочу, чтобы в моей комнате пахло чистотой.

Я знала, что Агнесса шпионит за мной. Я чувствовала её присутствие за каждой портьерой. Её аура, обычно болотно-коричневая, теперь окрасилась в грязно-серый — цвет паники. Маркиз угасал на глазах, и его свита чувствовала, как почва уходит у них из-под ног.

Обед прошел в тягостном молчании. Филипп сидел во главе стола, и казалось, что его камзол стал ему велик на несколько размеров. Его лицо приобрело цвет несвежего творога, а руки так дрожали, что он не мог донести серебряную ложку до рта.

— Ты… ты специально это делаешь, — прохрипел он, когда слуги вышли за десертом. — Ты что-то сотворила, Каталина. С тех пор как ты очнулась, из меня словно вынимают кости.

Я не спеша отрезала кусочек сыра. Внутри меня все пело от осознания собственной силы. Это не была жестокость — это была самооборона. Сорокапятилетняя Клара внутри меня знала: с абьюзерами и энергетическими вампирами нельзя договариваться. Их можно только лишить ресурса.

— Я просто перестала болеть, Филипп, — я подняла на него взгляд. — Разве вы не этого хотели? Чтобы я была здорова? Ваша слабость — это ваша собственная старость, которую вы так долго пытались переложить на мои плечи.

— Дрянь! — Филипп попытался встать, его лицо внезапно побагровело. — Я купил тебя! Я вытащил твой род из нищеты! Ты обязана…

Он не договорил. Его глаза внезапно расширились, став похожими на два стеклянных шара. Он схватился за левую сторону груди, вцепившись в бархат камзола так, что послышался треск ткани. Воздух со свистом вырвался из его легких.

— Филипп? — я встала, но не двинулась к нему. Мой профессиональный взгляд уже сканировал симптомы.

Он начал оседать, цепляясь за скатерть. Посуда с грохотом полетела на пол, вино разлилось кровавым пятном. Маркиз ловил ртом воздух, его губы на глазах приобретали синюшный оттенок. Классическая картина: стенокардия, переходящая в острую левожелудочковую недостаточность. Отек легких.

— Помогите! Господину плохо! — закричала вбежавшая Марта.

В зале мгновенно стало тесно. Прибежали слуги, Агнесса заголосила, хватаясь за голову. Филиппа подняли и потащили в его покои. Я шла следом, сохраняя ледяное спокойствие. В этом хаосе я была единственным человеком, который точно знал, что происходит.

Через десять минут в спальню ввалился магистр Бруно — личный лекарь маркиза, которого вызвали из города еще утром.

Бруно был мужчиной внушительных размеров, в тяжелом парчовом халате, увешанном амулетами. От него пахло застарелым потом, касторкой и чем-то кислым. Его лицо, красное и самодовольное, выражало глубочайшую уверенность в собственной непогрешимости. На пальцах Бруно поблескивали тяжелые перстни, которые он даже не подумал снять.

— Разойдитесь! — рявкнул он, отпихивая слуг. — У маркиза застой черной желчи в подреберье! Слишком много густых паров поднялось к мозгу!

Я замерла в углу, скрестив руки на груди. То, что я увидела дальше, заставило мои волосы зашевелиться.

Бруно достал из кожаного саквояжа набор ланцетов и грязную тряпицу.— Нужно немедленно пустить кровь! Три кубка, не меньше. И принесите каленое железо — нужно прижечь пятки, чтобы оттянуть жар от сердца.

— Что вы делаете? — мой голос прозвучал как выстрел в тишине комнаты.

Бруно обернулся, глядя на меня свысока.— Отойдите, маркиза. Это мужское дело. Женщинам не место при таинстве исцеления.

— Таинстве? — я сделала шаг вперед. — Вы собираетесь резать человека, у которого и так критически низкое давление и отек легких? Вы хотите убить его прямо сейчас?

— Отек… чего? — Бруно нахмурился, его аура вспыхнула агрессивным багровым цветом. — Не несите ереси, госпожа. Я учился в университете три года! Я знаю, как выгонять демонов хвори!

Он повернулся к Филиппу, который уже начал хрипеть — в его легких скапливалась жидкость. Бруно занес ланцет над веной на руке маркиза.

— Хватит, — я подошла и просто перехватила его руку. Мои пальцы сжали его запястье с такой силой, что он охнул. — Вы не коснетесь его.

— Да как вы смеете! — взвизгнул Бруно. — Агнесса! Стража! Маркиза лишилась рассудка!

— Агнесса, — я обернулась к экономке, которая замерла в дверях. — Если этот человек сейчас пустит кровь твоему хозяину, он умрет через пять минут. Его сердце не справляется с жидкостью. Ему нельзя лежать плашмя — поднимите его выше, на подушки! И принесите лед!

— Лед при горячке? — Бруно начал трястись от ярости. — Вы ведьма! Вы хотите застудить его душу!

Я посмотрела на него так, как смотрела на самых неадекватных пациентов в буйном отделении. Холодно. Сверляще. Прямо в подкорку.— Послушайте меня, «магистр». У маркиза не желчь, а сердечный приступ. Его сосуды забиты, а сердце слишком слабо, чтобы качать кровь. Если вы сейчас пустите ему кровь, объем циркулирующей жидкости упадет, и сердце просто встанет навсегда. Вы хотите отвечать перед королем за смерть маркиза д’Орсе?

Слово «король» подействовало на Бруно как ведро холодной воды. Он побледнел, его самоуверенность дала трещину.

— Вон отсюда, — тихо сказала я. — И заберите свои грязные ножи. Марта, Агнесса — живо подушки под спину! Он должен сидеть, а не лежать! Окно — настежь! Ему нужен кислород, а не вонь ваших благовоний!

Слуги, привыкшие подчиняться сильному голосу, бросились выполнять мои приказы. Бруно, что-то невнятно бормоча о «женском ведовстве», попятился к двери и исчез.

Я подошла к Филиппу. Он был в полусознании, глаза закатились. Я приложила пальцы к его шее — пульс был нитевидным, частым. Аритмия.

«Ну давай, Генри, — подумала я, прикладывая холодный компресс к его лбу. — Где же ты? Мне нечем его лечить в этом веке. Я могу только дать ему немного времени».

Я провела в его спальне три часа. Я заставила слуг вымыть комнату уксусом, убрать все лишние ковры, которые собирали пыль, и каждые десять минут меняла холодные обертывания на его ногах — это помогало хоть немного уменьшить приток крови к перегруженному сердцу.

К вечеру хрипы стали тише. Филипп открыл глаза. Его взгляд был мутным, но осознанным. Он увидел меня — я сидела в кресле рядом, не снимая рук с его запястья.

— Каталина… — прошелестел он. — Что со мной?

— Вы едва не умерли, Филипп, — я наклонилась к нему. — Ваш магистр Бруно хотел вас зарезать. Я его выгнала.

Маркиз попытался глубоко вздохнуть, поморщился от боли.— Я… я видел тьму. Она была совсем рядом.

— И она вернется, — я не собиралась его утешать. — Ваше сердце изношено. Местная медицина убьет вас при следующей попытке помочь.

Он вцепился в мой рукав своими костлявыми пальцами.— Ты… ты спасла меня? Зачем?

— Потому что я не хочу быть вдовой раньше времени, — я лгала легко, глядя ему прямо в глаза. — И потому что я жду человека, который действительно может вам помочь. Генри фон Шталь уже получил письмо. Только он знает, как «починить» то, что сломалось у вас внутри.

Филипп закрыл глаза. Его аура была крошечным, дрожащим огоньком. Он был напуган. Страх смерти — самый лучший поводок для таких, как он.

— Делай что хочешь… — выдохнул он. — Ты теперь… распорядительница. Никто не войдет сюда без твоего слова. Только спаси меня…

Я кивнула.— Спите, Филипп. Теперь я здесь главная.

Я вышла из его покоев уже в сумерках. Ноги гудели, спина казалась каменной. Мадам Агнесса ждала меня в коридоре. Она поклонилась — низко, почтительно, как никогда раньше. Весть о том, как я выставила магистра и «заговорила смерть», уже разлетелась по замку.

Я поднялась на балкон своей комнаты. Воздух был пропитан ароматом хвои и приближающегося дождя. Я смотрела на северную дорогу, которая тонула в чернильной темноте лесов.

Внезапно вдали, у самого горизонта, я увидела вспышку. Затем еще одну. Звук охотничьего рога — тонкий, пронзительный — донесся до меня вместе с порывом ветра.

Это был не обычный сигнал. Ритм был странным: три коротких звука, один длинный.Буква «V» по азбуке Морзе. Victory. Победа.

Генри… Прохор использовал этот сигнал в горах, когда мы ходили в походы в нашей прошлой жизни. Это был его личный код.

Сердце пропустило удар и зашлось в сумасшедшем восторге.Письмо дошло. Он услышал. Он ответил.

Через минуту к воротам замка подлетел всадник в запыленном плаще.— Весть из Штальграда! Срочно! Маркизе д’Орсе лично в руки! — закричал он, осаживая коня так, что искры посыпались из-под копыт.

Я бросилась вниз по лестнице, не чувствуя ступеней. Мои пальцы дрожали, когда я выхватывала из рук гонца тяжелый кожаный тубус, запечатанный черным воском с оттиском скальпеля и сердца.

Я разломила печать прямо в вестибюле, под любопытными взглядами слуг.

Внутри был один-единственный листок. Без официальных приветствий. Без титулов.Всего пять слов, написанных тем самым, до боли знакомым почерком:

«Держи зажим, Клара. Я выезжаю».

Я прижала листок к губам, глотая слезы. Пять лет. Пять лет одиночества закончились этим коротким посланием. Он узнал. Он понял. Он идет за мной.

— Мадам? С вами всё хорошо? — испуганно спросила Марта.

Я подняла голову и улыбнулась ей так, что девчонка невольно отшатнулась. Это была улыбка женщины, которая только что получила ключ от своей тюрьмы.

— Со мной всё прекрасно, Марта. Вели подготовить лучшие комнаты для гостей. К нам едет барон фон Шталь. И скажи поварам, чтобы завтра на завтрак была овсянка на воде. Барон не любит излишеств перед работой.

Я смотрела на огонь факела, и мне казалось, что в его пламени я вижу лицо своего мужа.«Я держу, Генри, — подумала я. — Я держу этот мир за горло и не отпущу, пока ты не приедешь».

Этой ночью я спала без сновидений. Потому что реальность наконец-то стала лучше любого сна.

Глава 6(Прохор/Генри)

Конский пот, мокрая шерсть и запах прелой листвы — этот коктейль преследовал меня вторые сутки. Дождь не лил, он просто висел в воздухе серой, липкой взвесью, пропитывая плащ и пробираясь под камзол, точно ледяные пальцы покойника.

Я гнал коня, не жалея ни его, ни себя. Гром — мой вороной жеребец, названный так за тяжелый нрав и еще более тяжелый шаг, — хрипел, но шел вперед. За спиной тяжело бухал копытами отряд Ганса. Мой верный помощник молчал, и я был ему за это благодарен. Он видел мое лицо, когда я читал письмо, и, кажется, решил, что его господин окончательно сошел с ума.

Или одержим демонами. В этом мире это примерно одно и то же.

Я прижал ладонь к груди. Сквозь сукно и кожу я чувствовал ребро сложенного пергамента.

«Аритмия — это не приговор... Cor meum».

Два слова. Латынь, которую здесь коверкали церковники, превращая её в магическое заклинание. Но для нас с Кларой «Cor meum» — сердце мое — никогда не было просто красивой фразой. В нашей прошлой жизни, в Москве, где я оперировал в стерильной тишине, а она лечила души тех, от кого отказались все остальные, это был наш короткий шифр. Когда я задерживался на ночном дежурстве, а она не спала, ожидая моего звонка. Когда мы спорили о новом оборудовании для клиники или когда просто сидели на кухне, наблюдая за Семёном.

«Сердце мое». Половина одной системы кровообращения, которая не может работать автономно.

— Барон, кони падут! — Ганс поравнялся со мной, перекрикивая свист ветра. — Впереди «Старый копыто», там можно сменить лошадей и переждать до рассвета. В таком тумане мы только шеи сломаем!

Я хотел крикнуть «нет», хотел хлестнуть Грома и лететь дальше, в эту серую неизвестность, но рациональный хирург внутри меня взял верх. Измотанный врач — плохой врач. Если я приеду в замок д’Орсе в состоянии полураспада, я не смогу ни оперировать, ни соображать. А судя по письму, оперировать придется. И не только скальпелем, но и мозгами.

— Поворачивай! — бросил я, осаживая жеребца.

«Старый копыто» оказался захудалым трактиром на границе северных земель и владений маркиза. Низкие потолки, запах прогорклого жира и дешевого эля. Когда мы вошли, разговоры мгновенно стихли. Мой плащ, расшитый серебряной нитью по вороту, и герб с изображением скальпеля и сердца на груди Ганса действовали на местных как явление инквизиции.

Я сел в самом темном углу, не снимая перчаток. Ганс быстро организовал еду — вареное мясо, больше похожее на кусок подошвы, и кислое вино.

— Выпейте, господин, — он поставил передо мной оловянную кружку. — У вас глаза как у призрака.

Я кивнул, машинально отпивая кислятину. Мои мысли были далеко отсюда. Я снова и снова разбирал каждую букву в письме. Почерк. Он был другим — изящным, женским, принадлежащим молодой девушке, судя по твердости линий. Но в нем сквозила та самая специфическая манера: Генри... мое имя, написанное так, как будто человек привык заполнять истории болезни. Маленький наклон, специфическая петля у буквы «g».

А если это ловушка? Если Филипп д’Орсе — этот старый лис — прознал о моей тайне? Или Орден Чистоты решил выманить «мясника» из его укрепленного замка?

Я усмехнулся. Пусть пробуют. Если это Клара — я вырву её из лап этого мира. Если это ловушка — я вскрою глотку любому, кто встанет на моем пути.

— Господин барон… — ко мне робко подошел хозяин трактира, комкая в руках грязный передник. — Простите за дерзость… Вы ведь тот самый лекарь со Шталя? Говорят, вы… ну, это… руки пришиваете?

Я поднял на него взгляд. Тяжелый, холодный взгляд человека, который видел смерть слишком часто.— Я барон фон Шталь. Что тебе нужно?

— Дочка моя… Лизхен. Палец на руке гноится уже неделю. Лекарь из деревни сказал — отнимать надо, а то и вся рука сгниет. А она ж невеста скоро… Как она без пальца-то?

Я посмотрел на Ганса. Тот вздохнул и потянулся за моим саквояжем, который никогда не покидал его рук.— Сюда её. Живо.

Девочка была совсем крохотной, лет десяти. Она дрожала от лихорадки и ужаса, глядя на мой кожаный фартук, который я накинул прямо поверх камзола. Палец был багрово-синим, раздутым, с желтой головкой нарыва. Классический панариций.

— Держи её крепко, папаша, — я достал из саквояжа маленькое зеркало-рефлектор и прикрепил его к обручу на голове. — Ганс, спирт. И мой самый малый ланцет.

В трактире повисла такая тишина, что было слышно, как шуршат мыши в соломе. Я работал быстро. Разрез — четкий, уверенный. Гной брызнул в таз, девочка вскрикнула и затихла, уткнувшись в плечо отца.

— Всё. Обрабатывай уксусом и меняй повязку трижды в день. Палец останется, но шрам будет ей напоминанием о том, что нельзя ковыряться в грязной земле с заусенцами, — я вытирал инструменты, чувствуя, как привычная работа немного успокаивает нервы.

— Благослови вас Бог, господин… — запричитал трактирщик.

— Бог тут ни при чем, — отрезал я, сворачивая инструменты. — Это просто анатомия. Ганс, через два часа выезжаем. Мне плевать на туман.

Мы пересекли границу земель д’Орсе на рассвете. Пейзаж изменился — леса здесь были гуще, мрачнее, а замки, мелькавшие на холмах, напоминали не крепости, а склепы. Маркиз Филипп славился своей скупостью и жестокостью. Говорили, он одержим алхимией и черной магией.

— Нехорошее место, барон, — Ганс поправил меч на поясе. — Тут даже птицы не поют.

— Мне всё равно, Ганс. Мне нужно только одно.

Я чувствовал, как внутри меня растет напряжение. Это не был страх перед маркизом. Это был страх перед надеждой. Если я приеду туда и увижу просто молодую, капризную аристократку, которая решила поиграть в тайные письма… Я не знал, что сделаю. Наверное, просто выжгу этот замок до основания.

Замок д’Орсе вырос из тумана внезапно. Огромный, серый, с острыми шпилями башен, он казался каменным клыком, вонзенным в небо. Окна светились зловещим, тусклым желтым огнем.

Я осадил Грома у самых ворот. Мое дыхание вырывалось из легких облачками пара.

— Барон Генри фон Шталь! — закричал Ганс, трубя в рог. — Прибыл по приглашению маркиза д’Орсе!

Тяжелые дубовые ворота начали медленно открываться, скрипя несмазанными петлями. Я смотрел вверх, на балкон главной башни. Там, в полумраке, стоял силуэт. Тонкая женская фигура в темном платье. Золотистые волосы блеснули в свете факела, который держал слуга.

Мое сердце пропустило удар. Пульс забарабанил в висках так сильно, что перед глазами поплыли круги.

Я взял рог у Ганса. Мои пальцы, привыкшие к скальпелю, мелко дрожали.Я поднес его к губам и выдал серию сигналов. Три коротких — пауза — один длинный.

Три точки, тире. Буква «V» по азбуке Морзе. Victory. Наш с Кларой сигнал, когда мы покоряли Эльбрус в нашу первую совместную годовщину. Когда мы выбрались из снежного плена и увидели спасателей.

Сигнал победы жизни над смертью.

Фигура на балконе качнулась. Я увидел, как она прижала руки к груди.

— Пошел! — рявкнул я, вонзая шпоры в бока Грома.

Мы влетели во внутренний двор так, что искры посыпались из-под копыт. Слуги в ливреях д’Орсе шарахались в стороны. Я не ждал, пока конюх примет поводья. Я спрыгнул на землю, чувствуя, как от долгой скачки затекли ноги.

— Барон, подождите! — крикнул Ганс, но я его не слышал.

Я шел к парадной лестнице, сжимая саквояж так, что костяшки пальцев побелели. Двери распахнулись. В холле пахло ладаном и гнилью — запахом, который я узнал бы из тысячи. Запах тяжелой болезни сердца. Филипп действительно умирал.

Но мне было плевать на Филиппа.

Она спускалась по лестнице медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Тонкая, изящная, в платье цвета ночного леса. Её лицо было скрыто полумраком, но когда она вышла на свет люстр, я замер.

Это была не Клара.

Перед собой я видел молодую женщину, едва перешагнувшую двадцатилетний рубеж. Ослепительно красивая, с кожей белой, как лепесток лилии, и золотыми волосами, которые каскадом падали на плечи.

Разочарование было таким острым и физически болезненным, что я едва не согнулся пополам. Холодный, расчетливый хирург внутри меня издевательски захохотал: «Ты поверил в сказку, идиот! Ты поверил, что мертвые возвращаются!»

Я застыл, чувствуя, как по лицу разливается маска ледяного безразличия. Профессиональная броня захлопнулась со звоном.

— Барон фон Шталь, я полагаю? — голос девушки был чистым и нежным, но в нем слышались странные, глубокие нотки, совершенно не подходящие её возрасту.

Я отвесил короткий, сухой поклон, едва коснувшись рукой эфеса меча.— Маркиза д’Орсе. Я прибыл на ваш вызов. Могу я немедленно осмотреть пациента? Мой путь был долгим, и я не привык тратить время на светские беседы.

Я говорил официально, холодно, глядя куда-то поверх её головы. Я хотел закончить с этим как можно быстрее. Осмотреть старика, выписать рецепт и убраться из этого места, пока я не сорвался.

— Вы спешите, барон, — она сделала еще один шаг вниз. — Но дорога была опасной. Неужели вы не хотите даже смыть пыль и выпить вина?

— Я приехал лечить, а не пировать, — отрезал я, наконец посмотрев ей прямо в глаза.

И замер.

Её глаза были огромными, карими, с золотистыми искорками в глубине. И в этих глазах не было любопытства юной аристократки. В них была такая бездонная, сорокалетняя мудрость и такая невыносимая тоска, что у меня перехватило дыхание.

Она смотрела на меня так, как будто видела не «Барона-Мясника», а человека, которого знала всю свою жизнь. Каждую его морщинку, каждую привычку, каждую шрамом оставленную рану.

— Вы правы, Генри, — тихо сказала она, и при звуке моего имени, произнесенного с этой особенной, едва уловимой хрипотцой, у меня подкосились ноги. — Времени действительно мало. Идемте. Я сама провожу вас к мужу.

Она развернулась и пошла вверх по лестнице. Я стоял, глядя ей в спину, и чувствовал, как мир вокруг меня начинает трещать по швам.

«Это не может быть она. Это просто физически невозможно. Но её голос... её взгляд...»

Я крепче сжал ручку саквояжа и последовал за ней, чувствуя, как каждый шаг по этим каменным плитам приближает меня к краю пропасти. И я не знал, что ждет меня на дне — спасение или окончательное безумие.

— Держи зажим, Клара, — прошептал я себе под нос, сжимая челюсти. — Сейчас начнется самая сложная операция в твоей жизни.

Я шел вслед за золотым сиянием её волос, и в груди, под гербом со скальпелем, сердце бахало тяжелым, ровным ритмом. Ритмом победы. Ритмом «Victory».

Глава 7

Замок д’Орсе больше не пах плесенью и застарелым страхом. Теперь он пах уксусом, кипящим щелоком и моей решимостью.

Три дня, пока моё письмо летело на север, а Генри, я знала, мчался мне навстречу, я превратила жизнь слуг в методичный, стерильный ад. Мадам Агнесса ходила за мной бледной тенью, её связка ключей на поясе больше не звенела победно, а испуганно дребезжала. Она пыталась роптать, когда я велела сорвать со стен гостевого крыла тяжелые, вековые гобелены, в которых пыль скопилась еще со времен первых королей.

— Госпожа, это же история рода! — причитала экономка, кутаясь в шаль. — Эти ткани защищают от холода! Без них мы замерзнем в этих камнях!

— От холода защищает огонь в камине, Агнесса, — я даже не обернулась, наблюдая, как двое конюхов, кашляя от пыли, выносят очередное полотнище с изображением оленей. — А эти тряпки защищают только невидимых демонов гнили, которые пожирают легкие моего мужа. Если барон фон Шталь увидит здесь хоть одну пылинку, он развернется и уедет. Вы этого хотите? Чтобы маркиз Филипп умер в этой пыльной роскоши?

Слово «смерть» действовало на Агнессу как удар хлыста. Она замолчала, поджав губы, и я видела, как в её глазах страх перед переменами борется с ужасом перед возможной карой маркиза. Но я не давала ей времени на раздумья.

— На кухню, — скомандовала я Марте, которая теперь следовала за мной как преданный адъютант. — Проверить, чтобы все простыни были проварены в котлах не менее часа. После — сушить на солнце. Если пойдет дождь — гладить каленым железом до тех пор, пока от них не пойдет пар.

Я чувствовала себя генералом перед решающим сражением. Мои знания парапсихолога говорили мне: пространство должно быть очищено не только физически, но и энергетически. Прохор всегда был рационалистом до мозга костей, но даже он признавал, что в чистой, светлой операционной выживаемость выше. Я готовила для него не просто комнату — я готовила плацдарм.

Самое светлое помещение замка — заброшенную соляную залу на втором этаже — я выбрала для медицинских нужд. Огромные окна выходили на север, давая тот самый ровный, холодный свет, который так любил Прохор. Мы выскоблили каменный пол песком добела. Я велела вынести всю мебель, оставив только длинный дубовый стол, который мы трижды ошпарили кипятком.

— Это будет алтарь? — шепотом спросила Марта, озираясь в пустом, гулком помещении.

— Это будет место, где жизнь получит еще один шанс, — ответила я, проводя рукой по шероховатой поверхности стола.

К вечеру третьего дня я зашла к Филиппу. Маркиз лежал в своей опочивальне, обложенный подушками. Без моих «энергетических инъекций» и под воздействием свежего воздуха, который я заставила впустить в комнату, он выглядел… прозрачным. Словно старая пергаментная рукопись, которая вот-вот рассыплется в прах.

— Он приедет? — прохрипел он, едва я переступила порог.

— Он уже в пути, Филипп. Я чувствую это, — я подошла и поправила одеяло.

Его аура была тонкой, как паутина. Он был напуган. И в этом страхе он был абсолютно управляем. Я видела, как он смотрит на мои руки — руки, которые выгнали его лекарей и заставили замок дышать по-новому. Для него я была загадкой, опасной, но необходимой.

— Ты… ты стала другой, — выдохнул он, вглядываясь в мое лицо. — Твои глаза… Каталинабель никогда не смотрела так. В ней не было этого льда.

— Лед помогает сохранить разум в чистоте, Филипп, — спокойно ответила я. — Отдыхайте. Вам нужны силы для встречи с бароном.

Я вышла из его комнаты, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Наступил тот час, которого я боялась и желала одновременно. Время посмотреть правде — и своему мужу — в глаза.

Вернувшись в свои покои, я велела Марте приготовить мне ванну. Вода была горячей, пахнущей хвоей и полынью. Я специально добавила в воду экстракт полыни — это был любимый запах Прохора. В Москве он всегда покупал мыло с этим горьким ароматом, говоря, что оно помогает ему смыть запах «больничной смерти».

Когда я вышла из воды и осталась одна, я подошла к большому зеркалу.

Каталинабель была совершенна. Молодая кожа, высокая грудь, изящные ключицы. Красавица, чья жизнь только начиналась. Но когда я заглянула в отражение своих глаз, я увидела там Клару. Сорокапятилетнюю женщину, которая хоронила мужа и сына в своем воображении каждую ночь в течение пяти лет. Женщину, которая прошла через электрофорез, транквилизаторы и ледяное равнодушие санитаров.

— Узнаешь ли ты меня, Прош? — прошептала я, касаясь пальцами своего отражения. — Не эту девочку с золотыми волосами. А ту, что стояла рядом с тобой у операционного стола в три часа ночи, когда у пациента наступала клиническая смерть? Увидишь ли ты меня за этим юным фасадом?

Страх сковал мне горло. Я вдруг поняла, что в этом новом мире он Генри — признанный герой, барон, человек силы. А я — жена старика, чей статус зыбок, а репутация «безумной маркизы» только начинает сменяться репутацией «ведьмы». Динамика наших отношений изменилась. Теперь я была младше него. Теперь я была той, кого нужно защищать.

Или той, кто должна стать его тайной опорой.

Я оделась в платье из плотного темно-синего бархата. Никаких лишних украшений, только фамильная брошь д’Орсе у ворота. Волосы я велела Марте уложить в строгую прическу, открывающую шею. Я хотела выглядеть не как соблазнительная девчонка, а как хозяйка этого дома.

Ночь опустилась на Эдельгард внезапно, принеся с собой холодный ветер с гор. Я не могла сидеть. Я ходила по своей комнате, считая шаги — от окна к двери, от двери к зеркалу. Психологическая подготовка — это то, чему я учила других, но сейчас моя собственная теория трещала по швам.

Внезапно воздух в комнате словно завибрировал. Мой дар, обострившийся до предела, уловил приближение мощной, тяжелой энергии. Это была не магия — это была жизненная сила человека, который привык подчинять себе обстоятельства.

Я вышла на балкон. Ветер ударил в лицо, выбивая золотистые пряди из прически. Тьма внизу казалась бесконечной, но там, на изгибе северной дороги, вспыхнули огни. Сначала один, потом три, пять. Факелы.

И тогда я услышала его.

Звук охотничьего рога прорезал тишину ночи. Он был чистым, резким и… абсолютно осознанным.

Ту-ту-ту… Ту-у-у.

Три коротких сигнала. Один длинный.

Буква «V». Victory.

Я задохнулась. Мои пальцы впились в холодный камень перил так сильно, что под ногтями запульсировала боль.

— Это он, — выдохнула я, и облачко пара сорвалось с моих губ. — Прохор…

Это не был просто сигнал прибытия. Это был ответ на моё письмо. Он узнал шифр. Он услышал мой зов через все эти горы, через пять лет тишины, через саму смерть. Этот звук был как удар дефибриллятора — мое сердце, казалось, сейчас проломит ребра.

Я видела, как всадники влетают в распахнутые ворота. Я видела черного коня и фигуру в темном плаще, которая двигалась с той самой уверенностью, которая была присуща только ему.

«Спокойно, Клара, — приказала я себе, заставляя легкие работать ровно. — Не беги. Не падай в обморок. Ты — маркиза д’Орсе. Ты должна встретить его так, чтобы никто в этом замке не заподозрил лишнего. Но так, чтобы он понял всё в первую же секунду».

Я поправила платье, коснулась волос и в последний раз посмотрела на северную звезду.

— Держи зажим, Генри, — прошептала я. — Я на месте.

Я развернулась и пошла к лестнице. В холле уже суетились слуги, Агнесса выстраивала их в шеренгу, Марта испуганно жалась к стене. Я спускалась медленно, чувствуя, как каждый шаг отдается в голове тяжелым пульсом.

Двери распахнулись. Внутрь ворвался холодный воздух, запах мокрой шерсти и конского пота. И в этом вихре возник он.

Он стал выше. Его плечи стали шире под тяжелым дорожным плащом. Лицо, которое я помнила гладким, теперь было иссечено ветрами, в густой бороде проглядывала седина, а глаза… глаза были глазами человека, который привык смотреть в бездну и не моргать.

Он остановился у подножия лестницы. Вокруг него словно образовался вакуум. Слуги замерли. Даже мадам Агнесса не посмела издать ни звука.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

И в этот миг я поняла, что всё, к чему я готовилась, было напрасно. Потому что он смотрел на меня как на незнакомку. Красивую, юную, статусную — но чужую. В его взгляде был холод профессионала, приехавшего к богатой пациентке, и тень раздражения на «капризную аристократку», которая заставила его мчаться через полстраны.

Он не узнал меня.

Боль была такой силы, что я на мгновение ослепла. Мир качнулся. Но я удержалась за перила. Я видела, как он сухо поклонился, не снимая перчаток, и услышал его голос — тот самый голос, который я слышала в своих лучших снах, но теперь он был чужим.

— Барон Генри фон Шталь к вашим услугам, маркиза д’Орсе. Где пациент?

Я стояла на три ступеньки выше него, глядя сверху вниз на человека, который был моим миром. Моё сердце на зажиме. Но я не могла позволить ему соскользнуть. Только не сейчас.

— Мы ждали вас, барон, — ответила я, и мой голос, к моему удивлению, был ровным. — Идемте. Смерть не любит ждать, а мой муж сегодня особенно нетерпелив.

Я повернулась и начала подниматься обратно, чувствуя, как его тяжелый, изучающий взгляд сверлит мне спину. Игра началась. И теперь ставкой была не просто жизнь Филиппа, а сама наша душа.

Я вела его по коридору, пахнущему уксусом и полынью, и знала: очень скоро он поймет, почему в этом замке так пахнет. И почему у этой юной маркизы глаза женщины, которая знает о нем больше, чем он сам.

Глава 8

Тяжелые шаги Генри за моей спиной отдавались в камне коридоров гулким эхом. Каждый удар его кованого сапога словно забивал гвоздь в мое сердце. Я шла впереди, прямая, как натянутая струна, чувствуя его тяжелый, изучающий и бесконечно холодный взгляд, приглушенный ворсом моего бархатного платья.

Он не узнал меня. Это знание выжигало изнутри. Для него я была просто оболочкой, очередным препятствием между ним и пациентом.

Мы миновали портретную галерею. Факелы на стенах дрожали от сквозняка, отбрасывая на стены наши длинные, переплетающиеся тени. Я вела его в северное крыло, и в этой тишине отчетливо слышалось лишь поскрипывание его кожаной портупеи и тяжелое дыхание Ганса, несшего саквояж.

— Вы заставили слуг отмыть замок до блеска, маркиза, — его голос, раздавшийся за спиной, заставил меня вздрогнуть. — Уксус. Я чувствую его повсюду. И полынь. Зачем это вам? Хотите изгнать демонов из своего мужа?

Я не обернулась. Я боялась, что если посмотрю на него сейчас, то не выдержу — сорвусь, брошусь на шею, закричу его настоящее имя.

— Демоны не боятся уксуса, барон. А вот лихорадка и гниль — вполне, — ответила я, стараясь придать голосу ту самую светскую холодность, которая была присуща Каталинабель. — Я подготовила для вас соляную залу. Там лучший свет.

— Соляную залу? — в его интонации проскользнуло удивление. — Обычно аристократы предпочитают, чтобы их лечили в душных спальнях за задернутыми шторами, среди молитв и ладана.

— Мы не в обычном доме, Генри, — я специально произнесла его имя, замедлив шаг. — Здесь ценят жизнь больше, чем традиции.

Я распахнула тяжелые двери залы. Внутри было светло. Десятки масляных ламп, усиленных моими зеркалами-рефлекторами, заливали помещение почти хирургическим, ровным светом. Столы, накрытые кипяченым льном, пустая комната без единого ковра — это была моя версия его операционной в этом диком мире.

Генри вошел и замер. Я видела, как он медленно обвел взглядом помещение. Его ноздри раздулись. Он подошел к столу, провел пальцем по выскобленному дереву и обернулся ко мне.

В его взгляде теперь не было безразличия. В нем было острое, режущее подозрение. Он смотрел на меня так, словно пытался вскрыть мою черепную коробку и прочитать мысли.

— Кто научил вас этому? — он сделал шаг ко мне, вторгаясь в мое личное пространство. — Эти зеркала… этот свет… И это.

Он указал на таз с уксусным раствором.

— Я много наблюдаю, барон, — я выдержала его взгляд. — И я не люблю, когда в моем доме умирают люди только потому, что их лекари не моют рук.

— Ваши лекари — идиоты, маркиза, — отрезал он, и в его глазах снова захлопнулась стальная дверь. — Но ваша осведомленность… она настораживает. Ганс, инструменты!

Он сорвал с себя дорожный плащ, швырнув его на руки помощнику, и остался в одной рубашке с засученными рукавами. Я невольно засмотрелась на его предплечья. Мышцы перекатывались под кожей, загорелой и покрытой мелкими шрамами от кузнечных искр. Это был мой муж — и в то же время совершенно чужой мужчина. Жесткий, выжженный изнутри одиночеством. Его аура была похожа на колючую проволоку.

— Пациента сюда, — скомандовал он, не глядя на меня. — И велите всем выйти. Мне не нужны зрители.

— Я останусь, — сказала я, делая шаг к столу.

Генри резко обернулся. Его лицо было в паре сантиметров от моего. Я чувствовала запах его усталости, коня и того самого дорожного ветра.

— Маркиза, я не лечу заговорами. Будет много крови. Вид вашего мужа, чью грудь я собираюсь проколоть иглой, — не то, что должна видеть молодая дама. Вы упадете в обморок через минуту, и мне придется тратить время на вас. Выйдите.

— Я не упаду в обморок, Генри, — я не отступила ни на дюйм. — И я не «дама», которой нужно нюхать соли. Я распорядительница здоровья маркиза д’Орсе. И если вы планируете пункцию, вам понадобится кто-то, кто сможет держать зеркало и подавать инструменты. Ваш Ганс хорош в кузнице, но у него слишком тяжелые руки для этого.

Генри замер. Слово «пункция» повисло в воздухе, как заряженная пуля. Его зрачки расширились, став почти черными. Он смотрел на меня так, будто я только что заговорила на языке пришельцев.

— Откуда… откуда ты знаешь это слово? — прошептал он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в его крике.

— Я знаю много слов, барон фон Шталь. И я знаю, что у моего мужа отек легких. Если вы не выкачаете жидкость из плевральной полости прямо сейчас, он не доживет до рассвета.

В этот момент слуги внесли носилки с Филиппом. Маркиз был синюшным, его дыхание напоминало клокотание воды в котле. Это прервало нашу дуэль. Генри мгновенно переключился. Профессионал победил в нем ошарашенного мужчину.

— На стол! — рявкнул он.

Он работал молча, быстро, с той самой экономностью движений, которой я всегда восхищалась. Но я видела, как ему мешает Ганс. Помощник, при всей своей преданности, был неуклюж. Он загораживал свет, он не понимал, что такое «стерильная зона», он подавал инструменты медленно.

Я подошла к столу с другой стороны. Не спрашивая разрешения, я взяла зеркало-рефлектор.

— Ганс, подвинься, — негромко, но властно сказала я. — Держи пациента за плечи. Я буду работать со светом.

Генри бросил на меня один-единственный взгляд. В нем была ярость, смешанная с невольным уважением. Он не стал спорить. Времени не было.

Он взял длинную, тонкую иглу — свое очередное изобретение. Филипп хрипел, его глаза закатились.

— Держи зеркало выше, — бросил Генри, склоняясь над телом. — Левее. Вот так.

Я направила луч света точно в межреберье. Мои руки не дрожали. Я знала эту процедуру до миллиметра. Я видела, как Генри нащупал точку прокола. Он медленно ввел иглу.

В какой-то момент игла уперлась в ребро. Генри чертыхнулся сквозь зубы.

— Наклони его чуть вперед, Ганс! — крикнул он.

— Нет, — вмешалась я. — Не вперед. Поднимите его левую руку и заведите за голову. Так межреберный промежуток раскроется шире.

Генри замер. Он поднял голову и посмотрел на меня. В его взгляде была такая концентрация боли и подозрения, что мне стало физически холодно. Он медленно, словно подчиняясь гипнозу, выполнил мой совет. Игла вошла как в масло. Мутная жидкость начала медленно вытекать в подставленный таз. Дыхание Филиппа стало чуть ровнее.

Генри закончил. Он вытащил иглу, прижал место прокола чистым льном. Его руки, испачканные в крови, подрагивали. Он выпрямился и медленно перевел взгляд на меня.

В комнате было очень тихо. Только хрипы Филиппа и тяжелое дыхание Ганса.

— Ты не маркиза, — выдохнул Генри, и в его голосе я услышала ту самую хрипотцу, которая всегда появлялась у него после сложной операции. — Ты не можешь быть ею.

— Я — хозяйка этого замка, Генри. И я та, кто вызвала вас сюда.

— Откуда ты знаешь анатомию? Откуда ты знаешь, как подавать свет? — он сделал шаг ко мне, игнорируя кровь на своих руках. — Пять лет я живу в этом аду один. Пять лет я не слышал ни одного разумного слова. А теперь являешься ты — молодая, красивая кукла со знаниями профессора медицины. Кто ты такая?!

Я видела, как в его ауре стальная броня начала давать трещины. Сквозь них пробивался дикий, отчаянный свет надежды, который он сам в себе душил.

— Я — ассистент, барон, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — И если вы закончили с пункцией, у маркиза еще остается проблема с давлением. У вас есть дигиталис? В правильной дозировке?

Генри отшатнулся, словно я ударила его. Он схватил меня за предплечье. Его хватка была железной.

— Ты… ты играешь со мной? — прошипел он. — Ты хочешь, чтобы я сошел с ума? Откуда в твоей голове эти термины? Откуда ты знаешь про дигиталис?

— Я знаю больше, чем вы думаете, Прош, — прошептала я, и при этом имени его лицо исказилось так, словно я полоснула его ножом.

Он не узнал мое лицо. Пять лет и новое тело Каталинабель стояли между нами. Для него я была чужой женщиной, которая каким-то чудом владела его секретами. И это было хуже всего. Моя победа — то, что он здесь, — обернулась моим поражением.

Я увидела в его глазах не любовь, а страх и подозрение. Для него я была не женой. Я была монстром, надевшим красивую маску.

— Не называй меня так, — выдохнул он. — Никогда. Больше.

Он отпустил мою руку и резко отвернулся.— Ганс, убери здесь всё. Пациента в постель. А вы, маркиза…

Он замолчал, глядя на свои окровавленные руки.— Идите к себе. Я позову вас, если… если он начнет умирать снова. Я не знаю, какую игру вы ведете, но я её закончу.

Я смотрела на его прямую, напряженную спину. Он не узнал меня. Он оттолкнул меня. Но я видела, как дрожат его пальцы, когда он собирает инструменты.

— Как вам угодно, барон фон Шталь, — сказала я, глотая горький ком в горле. — Но помните: в этом замке у вас нет другого союзника, кроме меня. Даже если вы сами в это не верите.

Я развернулась и вышла из залы, чувствуя, как по щеке катится первая горячая слеза. Началась самая сложная часть моего пути. Я должна была снова завоевать собственного мужа. И на этот раз у меня не было двадцати лет в запасе. У меня были лишь считанные дни, пока Филипп не придет в себя или не умрет окончательно.

Я шла по темному коридору, а в голове звучал его голос: «Ты не можешь быть ею».

«Я — это я, Генри, — думала я. — И я заставлю тебя это признать. Даже если мне придется снова умереть в твоих руках».

Глава 9(/Прохор/Генри)

Вода в медном тазу была ледяной и пахла уксусом. Я методично оттирал руки, глядя на свои покрасневшие пальцы. Они дрожали. Впервые за пять лет в этом проклятом мире, где я выживал лишь благодаря своей холодности и скальпелю, мои руки меня предали.

— Барон? — Ганс стоял у дверей соляной залы, переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел так, словно только что увидел, как покойник встал и попросил эля. — Вы… вы закончили? Маркиза велела подать вам ужин в малую гостиную.

— Уйди, Ганс, — бросил я, не оборачиваясь. — Унеси тазы. И проследи, чтобы инструменты прокипятили еще раз. Долго.

Помощник молча собрал вещи и вышел, пятясь. Ганс был хорошим парнем, преданным как пес, но сейчас его присутствие душило меня. Мне нужно было остаться одному в этой стерильной, вычищенной до блеска зале, которая так пугающе напоминала мою прошлую жизнь.

«Аритмия — это не приговор... Cor meum».

Слова из письма жгли мой мозг. А потом — её голос. Там, у операционного стола. Она назвала меня «Прош».

Это имя не принадлежало барону Генри фон Шталю. Оно принадлежало Прохору Ивановичу, кардиохирургу из другой реальности, который пять лет назад потерял всё в синем мареве аварии.

Я подошел к столу, на котором еще сохранились следы недавней манипуляции. Зеркала-рефлекторы, расставленные этой девчонкой, всё еще поблескивали в свете догорающих ламп.

— Кто ты такая? — прошептал я в пустоту, и мой голос сорвался, превратившись в хрип. — Кто ты, черт тебя дери?

Мой рациональный ум хирурга, привыкший раскладывать мир на органы и системы, лихорадочно искал объяснение. Шпионаж? Маркиз Филипп — старый, подозрительный параноик. Мог ли он найти кого-то из «наших», другого попаданца, который знал меня в Москве? Мог ли он выпытать у него мои секреты, мою латынь, мои домашние имена, а потом обучить эту золотоголовую куклу, чтобы она манипулировала мной?

Но техника… Техника пункции. То, как она подсказала поднять руку пациента. Это нельзя выучить по бумажке. Это — мышечная память. Это — сотни часов в операционной, где ты чувствуешь локоть ведущего хирурга и знаешь, какой угол наклона нужен для иглы, прежде чем он сам это поймет.

Я стиснул зубы так, что в челюсти что-то хрустнуло.«Нет. Кларе было сорок пять. Она не была этой юной маркизой с кожей цвета сливок. Моя Клара… она была земной. Мудрой. С морщинками у глаз, которые я обожал целовать».

Я вспомнил, как она смеялась. И как она плакала, когда мы открывали нашу клинику.

Эта Каталинабель… она была слишком совершенна. Слишком молода. Слишком красива. Она была похожа на модель с обложки журнала, а не на женщину, прожившую со мной двадцать лет.

— Галлюцинация, — выдохнул я, прижимая ладони к вискам. — Посттравматический психоз. Пять лет одиночества наконец-то добили мой мозг.

Я вышел из залы. Коридоры замка д’Орсе казались мне бесконечными. Запах полыни преследовал меня. Я знал, что это она велела добавить её в воду для мытья полов. Она знала, что я люблю этот запах.

Откуда, черт возьми, она всё это знает?

Я направился в спальню маркиза. Мне нужно было провести контрольный осмотр после пункции, но на самом деле я просто искал повод увидеть её снова. Проверить свою теорию о безумии.

Дверь в покои Филиппа была приоткрыта. Я остановился в тени коридора.

В комнате горела всего одна лампа, затененная листом пергамента. Филипп спал — его дыхание было тяжелым, но уже не клокочущим. А у его постели, в глубоком кресле, сидела Каталина.

Она не заметила моего появления. Она сидела, подавшись вперед, и её золотые волосы тяжелым шелком рассыпались по спинке кресла. Она держала руку маркиза в своих ладонях.

Я замер, наблюдая. Она не просто держала его за руку. Она проверяла пульс. Но не так, как это делали местные лекари, щупая запястье. Она приложила два пальца — указательный и средний — к его сонной артерии на шее. Движение было машинальным, отточенным до автоматизма. Глаза её были полузакрыты, губы беззвучно шевелились, отсчитывая ритм.

— Тише, тише… — шепнула она, и в её голосе я услышал ту самую интонацию, которую Клара использовала в реанимации, когда разговаривала с пациентами после наркоза. — Сердце знает дорогу. Просто дыши. Мы держим ритм.

Меня обдало жаром. Этот шепот. Эти слова.«Мы держим ритм».

Я сделал шаг из тени. Каталина вздрогнула и обернулась. На её лице промелькнула гамма чувств — от испуга до щемящей, невыносимой нежности, которая тут же спряталась за маской вежливой сдержанности.

— Барон, — она быстро встала, поправляя платье. — Вы не спите? Маркизу стало лучше. Хрипы ушли.

— Я пришел сменить повязку, маркиза, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как кусок гранита. — И провести аускультацию. Прошу вас, не мешайте.

Я подошел к кровати, подчеркнуто игнорируя её присутствие. Моя аура — тот самый стальной купол, который я выстраивал пять лет — сейчас трещала по швам. Я чувствовал её тепло рядом. Запах полыни и лаванды исходил от её кожи, забивая все остальные запахи.

Я достал свой деревянный стетоскоп. Мне нужно было послушать легкие Филиппа, но я едва слышал что-то за грохотом собственного сердца.

— Ганс! — окликнул я, не оборачиваясь. — Мне нужен свет.

Ганса не было рядом. Но рука Каталины уже подняла лампу. Она направила луч точно на грудь маркиза, туда, где белела повязка. Свет не дрожал. Она держала лампу так, чтобы тень от моей головы не падала на рабочее поле.

Я потянулся к столику за пинцетом, чтобы снять старый лен. Мои пальцы коснулись пустоты — я не глядя промахнулся мимо инструмента.

И тут же в мою раскрытую ладонь лег пинцет.Не просто лег. Она подала его коротким, четким ударом в ладонь, чтобы бранши инструмента сразу оказались под моими пальцами.

Это был «удар ассистента». Высший пилотаж операционной сестры.В Москве мы могли оперировать с Кларой часами, не произнося ни слова. Она знала, что мне нужно, по малейшему движению моего плеча. Она вкладывала инструменты в мою руку так, что я чувствовал себя многоруким божеством.

Я замер. Пинцет в моей руке казался раскаленным.

— Кто… — начал я, но голос подвел меня.

— Продолжайте, барон, — тихо сказала она. — У края раны небольшое пропитывание. Нужно обработать края.

Она знала. Она видела проблему раньше, чем я успел её осознать.

Я начал менять повязку. Мои движения были резкими, почти грубыми. Я злился на неё, на себя, на этот мир. В какой-то момент свет упал неудачно, и я не увидел глубину канала прокола.

— Проклятье, — прорычал я. — Ничего не видно в этой копоти.

Каталина не ответила. Она отошла к стене, взяла одно из зеркал-рефлекторов и вернулась. Она повернула его под странным, на первый взгляд невозможным углом, поймав свет от дальней свечи и направив его отражение от белой стены прямо в полость раны.

В моей голове словно взорвалась граната.

2015 год. Ноябрь. В клинике вырубило свет из-за аварии на подстанции. У меня на столе — пациент с ранением перикарда. Клара так же взяла зеркало из ванной и направила свет от автомобильного фонарика, который держал охранник, именно под таким углом. Это был её прием. Её маленькая хитрость.

Я медленно выпрямился. Повязка была закончена, но мне было плевать на Филиппа.

Я смотрел на неё через зеркало, которое она всё еще держала. В отражении наши взгляды встретились.

Каталинабель… Каталина… Клара?

Она закусила нижнюю губу. Чуть-чуть, с левой стороны. Её старая привычка, когда она волновалась или когда операция шла не по плану. Она всегда так делала — еще с университетской скамьи.

В комнате повисла такая тишина, что я слышал, как кровь шумит в моих ушах. Запах полыни стал удушающим.

— Хватит, — выдохнул я.

Я разжал пальцы. Инструмент — мой любимый стальной пинцет — со звоном упал на каменный пол. Звук был как выстрел в тишине склепа.

Я шагнул к ней, сокращая расстояние до нуля. Я схватил её за плечи, почти встряхивая. Мои пальцы впились в дорогой бархат её платья, под которым я чувствовал живое, теплое и пугающе молодое тело.

— Откуда ты знаешь, как держать зажим, девочка? — мой голос был похож на рычание раненого зверя. — Откуда ты знаешь про зеркала? Про дигиталис? Про «аритмию»?

Она не отстранилась. Она не испугалась. Напротив, она словно подалась навстречу моей ярости. Её глаза, огромные и карие, наполнились слезами, но она не дала им упасть.

— Ты знаешь ответ, Генри, — прошептала она. — Ты знал его в ту секунду, когда услышал рог у ворот.

— Нет! — я почти крикнул это, встряхивая её сильнее. — Моя жена погибла! Я видел, как машина превратилась в груду металлолома! Я видел синюю воронку! Тебе двадцать пять лет! Ты — маркиза д’Орсе! Ты — плод моего больного воображения!

Я видел её ауру. Сейчас она не была зеркальным щитом. Она пылала нежно-золотым светом, тем самым, который я видел во сне все эти пять лет.

— Прош… — она коснулась моей щеки ладонью. — Посмотри на меня. Не на лицо. Посмотри на меня.

Её рука была теплой. И пахла полынью.

— В тот день… перед аварией… — её голос дрожал. — Ты сказал, что мы купим тот дом в Подмосковье, с большой верандой. Чтобы Семён мог привозить друзей. И что ты наконец-то научишься ловить рыбу.

Я замер. Мое дыхание остановилось. О покупке дома мы говорили только вдвоем. Утром. За завтраком. За два часа до того, как мир разлетелся на куски. Мы никому об этом не говорили. Даже сыну. Мы хотели сделать ему сюрприз.

— Это… это невозможно, — я медленно разжал пальцы. Мои руки упали вдоль тела. — Это просто невозможно.

Я смотрел на неё, и словно пелена спадала с моих глаз. За юным, безупречным лицом я начинал видеть ту самую душу. Тот самый поворот головы. Ту самую манеру смотреть прямо в суть вещей.

— Клара? — мой голос был едва слышным.

Она наконец-то позволила слезам скатиться по щекам. Она кивнула, не в силах произнести ни слова.

— Как? — я снова схватил её, но на этот раз бережно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. — Как это случилось? Почему ты такая… молодая?

— Я не знаю, Генри, — она прижалась лбом к моему плечу, и я почувствовал, как её тело сотрясает рыдание. — Я очнулась здесь всего несколько дней назад. После пяти лет в психиатрической клинике. Они думали, что я сумасшедшая. Они лечили меня от правды.

Я обнял её. По-настоящему. Впервые за пять лет я прижал к себе свою женщину. Плевать на маркиза, плевать на Эдельгард, на Орден Чистоты и на всё остальное. Мир вокруг нас перестал существовать. Был только запах полыни и биение двух сердец, которые наконец-то вошли в резонанс.

— Пять лет… — прошептал я, зарываясь лицом в её волосы. — Господи, Клара… я искал тебя. Я каждый день спрашивал у Бога, почему он оставил меня одного в этом аду.

— Ты не один, — она подняла голову, вытирая слезы. — Мы здесь. Но Генри…. Семён.

Я застыл. Имя сына подействовало как ушат ледяной воды.

— Он здесь, Клара. Я знаю это. Я чувствую.

Я отстранился, глядя на неё уже глазами хирурга, который осознал масштаб предстоящей работы.

— Бродяга с татуировкой нашей клиники… — быстро заговорил я. — Он привез весть. Есть «пророк» на севере. В монастыре. Его зовут Томас. Я должен был ехать туда, но получил твое письмо.

Клара схватила меня за руки. Её глаза расширились.— Томас? Наш Семён — пророк в монастыре?

— Мы найдем его, — я сжал её пальцы. — Теперь, когда мы вместе, мы вывернем этот мир наизнанку. Но сначала…

Я обернулся к спящему маркизу.

— Нам нужно закончить здесь. Филипп д’Орсе — наш единственный легальный щит. Если он умрет сейчас, тебя запрут в монастыре как вдову, а меня сожгут за колдовство.

Клара выпрямилась. Её взгляд снова стал профессиональным. Она вытерла лицо краем рукава и кивнула.

— Он будет жить, Генри. Мы его починим.

Я посмотрел на неё — на эту юную красавицу с душой моей старой доброй Клары. И впервые за пять лет я почувствовал, что я не просто выживаю. Я снова живу.

Я поднял с пола пинцет, вытер его чистым полотном и протянул ей.

— Держи зажим, Клара. Начинаем второй этап.

Она приняла инструмент — четким, знакомым движением.

— Я держу, Генри. Всегда держала.

В ту ночь в замке д’Орсе, под прицелом зеркал и в тени смерти, началась наша новая история. История семьи, которая оказалась сильнее времени и пространства. И я знал: теперь нас ничто не остановит. Никакие стены, никакие ордены и никакие маркизы.

Потому что аритмия закончилась. Наше сердце снова билось в один такт.

Глава 10

Его руки на моих плечах ощущались как раскаленные тиски. Тяжелые, пахнущие железом, дождем и той самой колючей полынью, которую я сама выбрала для его встречи. Я замерла, боясь даже вздохнуть, боясь, что этот миг — лишь очередной химический морок, порожденный капельницами в моей прошлой жизни.

Но это была не галлюцинация. Галлюцинации не умеют так отчаянно и прерывисто дышать в изгиб шеи. Галлюцинации не обладают таким бешеным, сбивающимся ритмом сердца, который я чувствовала даже сквозь слои своего бархатного платья.

— Клара… — выдохнул он в мои волосы. — Это правда ты. Господи, это действительно ты.

Генри — нет, мой Прохор — отстранился всего на несколько сантиметров, чтобы заглянуть мне в лицо. Его пальцы, привыкшие к точности скальпеля, теперь дрожали, обводя контур моих скул, подбородка, губ. Он не просто смотрел — он проводил диагностику реальности. Его зрачки, расширенные до предела, пытались найти в чертах юной Каталинабель ту самую женщину, которую он любил двадцать лет.

— У тебя… — он запнулся, голос сорвался на хрип. — У тебя другой взгляд. Те же искорки, та же глубина, но в них… пять лет боли, которую я не могу объяснить.

Я накрыла его ладонь своей. Мои маленькие пальцы утонули в его широкой, мозолистой руке.

— Пять лет в психиатрической клинике, Прош, — прошептала я, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец обожгли щеки. — Пять лет, в течение которых меня убеждали, что ты и Семён сгорели в той машине. Что синяя воронка — это плод моего воображения. Что я должна «вылечиться» и забыть вас обоих.

Его лицо исказилось. Стальной барон фон Шталь на мгновение исчез, и передо мной снова был мой муж — человек, который не выносил чужого страдания. В его глазах вспыхнула такая концентрированная ярость, что воздух в комнате словно наэлектризовался.

— Они тебя заперли? — его голос стал опасно тихим. — Пока я здесь строил этот проклятый замок, пока я ковал эти чертовы железки и пытался не сойти с ума от тишины… тебя держали в клетке?

— Меня накачивали препаратами за то, что я называла твое имя, — я прижалась лбом к его груди, слушая, как гулко бахает его сердце. — Каждый раз, когда я говорила, что чувствую — ты жив, мне увеличивали дозу. Я выжила только потому, что научилась врать. Я имитировала «выздоровление», чтобы они оставили меня в покое.

Прохор издал глухой, животный звук — не то стон, не то рычание. Он снова обнял меня, так крепко, что захрустели ребра, пряча лицо в моих волосах.

— Прости меня, — шептал он. — Прости, что не нашел способа вытащить тебя раньше. Я очнулся в этом теле через неделю после аварии. Барон Генри был бабником, транжирой и редкостным мерзавцем, который свернул шею, свалившись с лошади в пьяном угаре. Я пришел в себя в гробу. Буквально. Слуги уже собирались заколачивать крышку, когда я начал колотить в неё изнутри.

Я нервно хихикнула, представив эту картину. В этом была вся суть Прохора — он бы и из преисподней выбрался, если бы у него был план операции.

— Пять лет я жил как робот, Клара. Я лечил их всех — от королей до нищих — только чтобы руки не забыли, как держать зажим. Я создал этот образ «Мясника», чтобы ко мне не лезли в душу. Я был уверен, что я один. Что та воронка была односторонним билетом.

— Она не была односторонней, — я отстранилась и вытерла лицо краем рукава. — Семён. Я чувствую, Генри, он здесь.

Прохор мгновенно переключился. Эмоции спрятались за профессиональную маску хирурга, но в глубине глаз зажегся огонь, который я знала слишком хорошо.

— Тот бродяга с татуировкой нашей клиники… — быстро заговорил он. — Он бредил о «Пророке Севера». О юноше в монастыре Святого Луки, который умеет очищать воду и лечить лихорадку чистыми руками. Его зовут Томас. Он попал туда пять лет назад, Клара. Почти одновременно со мной.

— Монастырь Святого Луки — это не просто обитель, — я вспомнила то, что слышала от Марты и Агнессы. — Это крепость Ордена Чистоты. Если они считают его «пророком», значит, они используют его знания. Он для них — живой артефакт. Наш сын в плену, Прош. У фанатиков.

Прохор сжал кулаки.— Теперь всё по-другому. Мы найдем его. Мы вытащим его оттуда, даже если мне придется прооперировать самого Великого Инквизитора без анестезии. Но сейчас…

Он обернулся к кровати, где неподвижно лежал Филипп. Спящий маркиз выглядел в полумраке как восковая фигура.

— Расскажи мне про него, — потребовал Прохор. — Что это за история с «даром»? И почему этот старик выглядит так, словно из него выкачали всю кровь?

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Рассказывать мужу-материалисту о мистике было сложно, но здесь это было реальностью.

— Маркиз Филипп — энергетический паразит, Прош. В этом мире это называют «алхимией жизни». Он женился на Каталинабель, потому что у неё был дар — способность отдавать жизненную силу. Он буквально питался ею. Именно поэтому она была такой… прозрачной, вечно больной и тихой. Когда я очнулась в её теле, я просто выставила щит. Я перестала быть его «батарейкой».

Прохор подошел к Филиппу, бесцеремонно приподнял веко спящего и посветил лампой.

— Значит, его приступ — это результат «голодовки»? — он хмыкнул, и в этом звуке было больше научного интереса, чем жалости. — Потрясающе. Психосоматика в терминальной стадии, подкрепленная магическим донорством. Но Клара, он нам нужен.

— Я знаю, — я подошла к нему и встала рядом. — Он — наш единственный законный щит. Если он умрет, я стану вдовой. А в Эдельгарде вдовы без сыновей либо уходят в монастырь, либо их выдает замуж король за того, кто ему выгоден. Меня заберут у тебя прежде, чем мы успеем покинуть эти земли.

Внезапно мой дар, словно обожженный холодом, послал сигнал тревоги. Липкая, серая аура, похожая на щупальца спрута, коснулась границ моего восприятия.

— Тише, — я прижала палец к его губам. — За дверью кто-то есть.

Прохор мгновенно изменился. Он выпрямился, его лицо окаменело, а взгляд стал тем самым свинцовым взглядом барона фон Шталя. Он отступил от меня на три шага, становясь за стол с инструментами.

Я успела лишь поправить волосы и сесть в кресло, приняв позу глубоко обеспокоенной жены, когда в коридоре едва слышно скрипнула половица. Агнесса. Она не могла не проверить, чем занимается «Барон-Мясник» наедине с молодой маркизой.

— Вы закончили осмотр, барон? — громко спросила я, и мой голос прозвучал ровно, со светской прохладцей. — Состояние моего мужа позволяет надеяться на лучшее?

Прохор гремел инструментами, складывая их в саквояж. Его голос донесся из угла комнаты — сухой и профессиональный:— Состояние маркиза критическое, но стабильное, маркиза. Я провел необходимую манипуляцию. Теперь всё зависит от ухода. И от того, насколько точно вы будете следовать моим инструкциям.

Дверь приоткрылась на пару сантиметров, и я увидела в щели кончик серого чепца экономки.

— Мадам Агнесса? — я обернулась к двери, приподняв бровь. — Вы принесли свежие полотенца, о которых я просила?

Экономка вошла в комнату, стараясь не смотреть на барона. Её аура дрожала от любопытства и страха.— Да, госпожа… Я просто хотела узнать, не нужно ли чего господину лекарю.

— Господину лекарю нужен отдых, — отрезал Прохор, не оборачиваясь. — И горячий отвар полыни в мои покои. Я закончил на сегодня. Завтра утром мы приступим к более детальному лечению. Маркиза, я оставлю вам список трав, которые нужно подготовить.

Я кивнула, играя свою роль до конца.— Благодарю вас, барон. Агнесса, проводите барона в северное крыло. И проследите, чтобы его людям подали ужин.

Прохор взял свой плащ и направился к выходу. Проходя мимо меня, он на мгновение задержал взгляд на моих глазах. В этом взгляде было всё: обещание, нежность, план действий и немой призыв держаться. Никто из посторонних не увидел бы в этом ничего, кроме сухой вежливости, но для меня это было равносильно клятве в любви.

— Доброй ночи, маркиза, — произнес он, слегка склонив голову.

— Доброй ночи, барон фон Шталь.

Когда дверь за ними закрылась, я наконец выдохнула, чувствуя, как мелко дрожат колени. Я осталась одна в спальне с маркизом. Тишина в комнате стала давящей.

Я подошла к окну. Дождь закончился, и сквозь тучи проглянула холодная, острая луна. «Мы вместе, — думала я, прижимая ладонь к стеклу. — Теперь мы действительно вместе».

Внезапно со стороны кровати донесся шорох.

Я обернулась.

Филипп д’Орсе лежал с открытыми глазами. В тусклом свете лампы его взгляд казался пугающе ясным. В нем не было и тени недавнего бреда или слабости.

— Вы закончили свои… секреты, Каталина? — прохрипел он. Его голос был слабым, но в нем отчетливо слышалась ядовитая насмешка. — «Прош»… Какое странное имя для барона. И какой странный взгляд у «лучшего хирурга», когда он смотрит на мою жену.

Мое сердце пропустило удар. Холодная волна ужаса окатила меня с ног до головы.Он слышал.

Филипп медленно приподнялся на локтях, его аура, до этого едва тлевшая, внезапно вспыхнула грязно-красным, хищным цветом.

— Ты думала, я совсем выжил из ума? — он криво усмехнулся, и на его губах выступила розовая пена. — Я чувствую твою связь с ним, Каталина. Она вибрирует в воздухе так сильно, что у меня болят зубы. Вы знакомы. И вы не просто знакомы.

Я сделала шаг к кровати, пытаясь вернуть себе самообладание. Мой разум лихорадочно искал выход. Смерть в его глазах боролась с жаждой власти.

— Вам приснился кошмар, Филипп, — сказала я, и мой голос был твердым, как лед. — Ложитесь. У вас был тяжелый приступ.

— Не смей со мной так разговаривать, — он перехватил мою руку, и его пальцы оказались неожиданно сильными. — Если я узнаю, что за игру вы ведете… если этот барон — твой любовник из прошлой жизни… я не просто убью вас. Я отдам вас Ордену Чистоты. Они любят таких, как вы. Тех, кто «возвращается».

Он смотрел на меня, и я поняла: он не просто подозревает. Он чувствует нашу инаковость своей извращенной алхимической интуицией. Мы для него — не люди. Мы — аномалии, которыми он мечтает завладеть.

— Спите, Филипп, — я надавила ему на плечо, используя свой дар, чтобы погрузить его в сон. — Вам это нужно.

Он попытался что-то возразить, но его глаза затуманились, и он бессильно откинулся на подушки. Моя сила на этот раз была грубой, почти насильственной. Я не имела права рисковать.

Я стояла над ним, тяжело дыша.План «тихого исцеления» только что сгорел. У нас не было недель. Возможно, у нас не было даже дней.

— Прохор, — прошептала я в пустоту комнаты. — Нам нужно спешить. Потому что старый паук начал плести свою последнюю паутину.

За окном снова завыл ветер, и мне показалось, что где-то далеко, на севере, ему отозвался колокольный звон монастыря Святого Луки. Наш сын ждал нас. И теперь цена нашего промедления стала смертельной.

Глава 11(Прохор/Генри)

Дверь моих покоев захлопнулась, отсекая тяжелый, пропитанный болезнью воздух коридоров маркиза д’Орсе. Я не стал зажигать светильник. Просто стоял в темноте, прислонившись лбом к холодной каменной стене, и слушал, как в ушах грохочет кровь.

Пять лет я тренировал свой разум быть стальным сейфом. Я вытравил из себя Прохора Ивановича — человека, который любил, смеялся и планировал старость в доме с верандой. Я стал Генри фон Шталем, Бароном-Мясником, который верит только в то, что можно потрогать пальцами или разрезать ланцетом. А сегодня… сегодня мой сейф вскрыли ржавым консервным ножом.

Руки мелко дрожали. Я сцепил их в замок, сжимая так, что хрустнули суставы.

«Это бред. Массовая галлюцинация. Индуктивный психоз», — мой внутренний медик лихорадочно перебирал диагнозы.

Двадцать пять лет. Ей на вид не больше двадцати пяти. Золотые волосы, безупречная кожа, тонкие запястья. Эта девочка никак не могла быть моей Кларой, которой в день нашей последней поездки исполнилось сорок пять. Но этот «удар ассистента»… то, как она вложила пинцет в мою руку…

В дверь тихо, почти невесомо постучали. Три коротких удара, один длинный.

Мой пульс подскочил до критической отметки. Я не ответил, но рука сама потянулась к тяжелому засову. Железо лязгнуло в тишине.

Она проскользнула внутрь, как тень, пахнущая ночной прохладой и той самой полынью, которую я теперь ненавидел и обожал одновременно. Она не зажгла свет. В тусклом сиянии луны, пробивавшемся сквозь узкое окно, она казалась призраком.

— Генри… — прошептала она.

— Нет, — я отступил на шаг, выставляя перед собой ладонь, словно щит. — Не подходи. Стой там.

Я чувствовал, как внутри меня закипает ярость — защитная реакция на страх сойти с ума.

— Кто ты? Чья ты подосланная тварь? Маркиз нашел другого «пришельца» и выпытал у него подробности моей жизни? Он решил сломать меня через образ жены? — я наступал на неё, загоняя к стене. — Говори! Откуда ты знаешь про « Cor meum»? Откуда знаешь, как я держу скальпель?

Она не испугалась. Даже не вздрогнула. В лунном свете её глаза казались бездонными озерами, полными вековой усталости.

— Прош, перестань, — тихо сказала она, и это домашнее имя полоснуло меня по сердцу. — Ты хирург. Ты привык искать патологию, когда сталкиваешься с чудом. Но это я. Я — Клара. Та, что прятала твои сигареты в карманах старого пальто, когда ты пытался бросить. Та, что знала: если ты молчишь после смены больше часа — значит, ты потерял пациента на столе.

Я замер в полушаге от неё.— Этого мало. Любой внимательный шпион мог разузнать такие детали.

— Хорошо, — она сделала шаг навстречу, её голос стал тверже. — Спрашивай. Спрашивай то, чего не знал никто, кроме нас двоих. Устрой мне допрос, доктор. Вскрой мою память.

Я смотрел на неё — на эту юную, пугающе прекрасную незнакомку — и чувствовал, как почва уходит из-под ног.

— Первое кесарево… — мой голос хрипел. — Когда родился Семён. Что произошло в операционной, прежде чем его достали?

Она горько усмехнулась.— Ты не успел надеть бахилы. Ворвался в зал в уличных ботинках, распихивая акушеров, и кричал, что анестезиолог дает слишком глубокий наркоз. Тебя едва не вывели под конвоем. А потом ты сидел в коридоре и плакал, потому что тебе показалось, что он не закричал вовремя.

Я сглотнул ком в горле. Да, это было. Об этом позоре в больнице ходили легенды, но подробности про наркоз и мои слезы знала только она.

— Дальше, — я закусил губу. — Моя первая неудача. Тот пациент в девяносто восьмом. Как его звали и что я сделал после того, как вышел из морга?

— Его звали Ивашов. Сорок два года, аневризма, — ответила она без колебаний. — Ты пришел домой в четыре утра, не раздеваясь, лег на пол в гостиной и пролежал так до полудня, глядя в потолок. Я не трогала тебя. Я просто положила подушку тебе под голову и сидела рядом. Ты тогда сказал, что больше никогда не возьмешь скальпель в руки.

Я закрыл глаза. Воспоминание ударило под дых. Я почти физически почувствовал холод того линолеума под спиной.

— Клара… — выдохнул я, и моё сопротивление начало рушиться, как карточный домик.

— Подожди, — она подошла еще ближе, почти касаясь моей груди. — Ты хочешь знать самое личное? То, о чем мы не говорили даже Семёну? За неделю до аварии. Вечер вторника. Мы сидели на веранде той дачи, которую хотели купить. О чем мы спорили, Генри?

Я вспомнил тот вечер. Запах жасмина, остывающий чай и наш глупый, смешной спор.

— О цвете штор в твоем кабинете, — прошептал я.

— Нет, — она покачала голвой, и легкая улыбка тронула её губы. — Мы спорили о том, что ты хочешь завести лабрадора, а я говорила, что ты слишком занят, и гулять с ним придется мне. И ты пообещал, что ради этого будешь приходить домой не позже восьми. Ты даже поклялся на своем атласе анатомии.

Тишина в комнате стала звенящей. Последний барьер внутри меня рухнул. Никакой шпион, никакой маркиз не мог знать про лабрадора и клятву на атласе. Это было наше. Только наше.

— Клара… — я потянулся к ней, и мои пальцы наконец коснулись её лица.

Кожа была живой. Теплой. Бархатистой. Это была не та Клара, которую я целовал в день нашей смерти, но это была она. Те же едва уловимые вибрации её ауры, тот же наклон головы, тот же взгляд, в котором я всегда находил спасение.

Я схватил её в объятия, сминая шелк её платья, вжимая её в себя так, словно хотел срастись с ней костями. Я зарылся лицом в её золотистые волосы, и на этот раз не сдержался — из груди вырвался глухой, надрывный стон. Пять лет одиночества, пять лет выжженной пустыни в душе… всё это хлынуло наружу.

— Я здесь, Прош, — шептала она, обвивая мою шею руками. — Я здесь. Я нашла тебя.

Мы стояли в темноте, двое пришельцев из другого мира, два обломка цивилизации в этом холодном каменном мешке. Мое тело, молодое и полное сил тело барона Генри, отозвалось на близость Клары с пугающей мощью. Я чувствовал её хрупкость, её новую, сводящую с ума женственность, и в то же время осознавал, что за этим фасадом скрывается мудрая, израненная женщина сорока пяти лет.

Этот диссонанс кружил голову. Я целовал её лоб, виски, щеки, боясь коснуться губ — это казалось чем-то запредельным, почти святотатством и в то же время высшей наградой.

— Как это возможно? — я наконец отстранился, удерживая её лицо в ладонях. — Почему ты такая молодая? Почему я… здесь уже пять лет, а ты только что?

— Время здесь течет по-другому, — Клара вздохнула, прислонившись спиной к моей груди, когда я обнял её сзади. — В клинике я провела пять лет. Для меня это был ад в реальном времени. А здесь… Маркиза Каталинабель была пустой сосудом. Больная девочка, которую Филипп использовал как донора. В тот день, когда её сердце остановилось, я вошла в неё. Словно пересадка органов, Генри. Только пересадили душу.

— Филипп… — я вспомнил лицо старика. — Он подонок, Клара. Я видел, как он смотрит на тебя. Он знает, что ты изменилась.

— Он знает больше, — она обернулась ко мне, её лицо стало серьезным. — Прош, он слышал наш разговор в спальне. Твоё имя. То, как ты на меня смотрел. Он подозревает. Он не понимает, кто мы, но его интуиция чернокнижника вопит об опасности.

Я почувствовал, как внутри снова просыпается хирург. Холодный расчет.— Значит, у нас мало времени. Мы не можем просто сбежать — нас догонят через два часа. Нам нужно легализовать твой уход.

— Сначала Семён, — она вцепилась в мои руки. — Прохор, наш мальчик в монастыре. Я чувствую его холод. Ему плохо там.

— Мы найдем его, клянусь, — я поцеловал её в макушку. — Но для этого мне нужно «вылечить» маркиза так, чтобы он сам захотел отправить нас на север. Или чтобы его смерть не легла на нас обвинением в убийстве.

Клара подняла голову. Её глаза в лунном свете блеснули решимостью.— У меня есть план, Генри. Филипп одержим бессмертием. Если мы предложим ему «операцию по омоложению», о которой он грезит…

— Это риск, — отрезал я. — Оперировать его в этих условиях — это безумие.

— Мы — безумная пара, ты забыл? — она слабо улыбнулась. — Кардиохирург и парапсихолог. Мы всегда работали там, где другие пасовали.

Я смотрел на неё — на свою жену в чужом, прекрасном теле — и понимал, что ради неё я готов снова стать Прохором. Человеком, который верит в невозможное.

Я притянул её к себе для долгого, настоящего поцелуя. В нем был вкус полыни, соли наших слез и обещание того, что мы больше не потеряемся. Наши новые тела резонировали друг с другом, создавая ту самую искру, которая когда-то зажглась в московском мединституте двадцать лет назад.

— Cor meum, — прошептал я в её губы.

— Навсегда, — ответила она.

В эту ночь в замке д’Орсе двое теней из будущего заключили союз, который должен был изменить историю Эдельгарда. Мы еще не знали, что маркиз Филипп уже отдал приказ своим шпионам, но в ту минуту нам было всё равно. Мы были вместе. А значит, аритмия этого мира наконец-то встретила своих врачей.

— Иди к себе, — я заставил себя отпустить её. — Если нас найдут здесь вместе, всё закончится, не успев начаться.

— До утра, доктор, — она коснулась моей ладони напоследок и скользнула к двери.

Я смотрел, как за ней закрывается тяжелое дерево, и чувствовал, что мой сейф больше не пуст. В нем снова было сердце. И на этот раз оно было заряжено на победу.

Глава 12

Утро в замке д’Орсе не принесло облегчения, оно лишь прочертило четкую границу между ночным безумием и ледяной реальностью. Я проснулась от резкого звука колокола, созывающего слуг на молитву. Солнце, холодное и бесстрастное, вытянуло свои длинные пальцы сквозь узкие окна, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе моей спальни.

Вчерашняя ночь казалась сном, если бы не саднящее чувство в груди и запах полыни, который, казалось, въелся в мою кожу. Прохор был здесь. Он был настоящим. Но осознание этого приносило не только радость, но и сосущий под ложечкой страх. Мы больше не были двумя врачами в уютной Москве. Мы были двумя заговорщиками в логове старого паука.

Я вспомнила остекленевший, ядовитый взгляд Филиппа в конце ночи. Его слова о «Проше» и Ордене Чистоты. Мой щит погрузил его в сон, но надолго ли?

— Госпожа, пора вставать, — Марта вошла тихо, её лицо было серым от недосыпа. — Барон фон Шталь уже в соляной зале. Он велел передать, что «обход не ждет опоздавших».

Я едва не усмехнулась. Даже в другом мире, под другим именем, Прохор оставался верен своему расписанию.

— Помоги мне, Марта. Самое простое платье. И вели подать завтрак барону и его помощнику в малую столовую.

Пока Марта возилась со шнуровкой, я смотрела в зеркало. Молодое лицо Каталинабель сегодня выглядело сосредоточенным. В глазах больше не было той жертвенной кротости, которая делала эту девушку идеальной добычей для маркиза. Теперь там горела сталь. Я знала: сегодня решится наша судьба.

Я нашла Генри в соляной зале. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Его широкий разворот плеч и жесткая посадка головы выдавали крайнее напряжение. Ганс в углу чистил какой-то инструмент, старательно делая вид, что его здесь нет.

— Доброе утро, барон, — сказала я, останавливаясь в дверях.

Он обернулся. В его глазах на мгновение вспыхнуло то самое «моё» тепло, но он тут же погасил его, снова надев маску Генри фон Шталя.

— Маркиза. Надеюсь, вы отдохнули, потому что сегодня нам предстоит много работы.

Он подошел ближе, и я почувствовала, как между нами искрит пространство. На людях мы должны были играть свои роли, но ауры не лгали. Его стальной купол вибрировал, отзываясь на моё присутствие.

— Состояние вашего мужа хуже, чем я предполагал при первичном осмотре, — громко произнес он для Ганса и Агнессы, которая как раз входила в залу с подносом. — Пункция дала временное облегчение, но причина не в простом застое. У маркиза абсцесс в нижней доле правого легкого. Гнойный мешок, который в любой момент может прорваться внутрь.

Я похолодела. Абсцесс легкого в мире без антибиотиков и рентгена — это смертный приговор.

— И каков ваш вердикт? — я подошла к столу, на котором Генри уже разложил свои ланцеты.

— Единственный способ спасти его — вскрыть грудную клетку и удалить очаг, — Генри посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде был скрытый вопрос: «Сможем ли мы?». — Это риск. Огромный. Но если мы этого не сделаем, через два дня вы станете вдовой.

Я видела, как в дверях замерла Агнесса. Её ключи на поясе мелко задрожали.

— Вскрыть грудь? — прошептала она, крестясь. — Живому человеку? Барон, это же… это невозможно! Тело — сосуд души!

— Если этот сосуд полон гноя, душа в нем задохнется, — отрезал Генри, не поворачивая головы. — Ганс, подготовь мой большой набор. И найди в замке самую крепкую водку. Мне нужно много огня и спирта.

Я жестом велела Агнессе выйти. Когда тяжелые двери залы закрылись, и мы остались втроем — я, Генри и его молчаливый Ганс — маски были сброшены.

— Прохор, ты с ума сошел? — я подошла к нему вплотную. — У тебя нет ИВЛ. У тебя нет возможности остановить коллапс легкого, когда ты вскроешь плевру. Он умрет на столе от пневмоторакса!

Генри схватил меня за локти. Его лицо было совсем близко, я видела каждую мелкую морщинку у его глаз.

— У меня нет ИВЛ, Клара. Но у меня есть ты. Твой дар — это не просто картинки ауры. Ты можешь контролировать биологические процессы, ты сама это сказала. Ты должна «держать» его легкое. Не давать ему схлопнуться. Ты должна стать моим аппаратом жизнеобеспечения.

Я задохнулась от масштаба задачи.— Я никогда не делала ничего подобного в таких объемах!

— А я никогда не оперировал легкое кустарными зажимами, — его голос был жестким, как скальпель. — Но у нас нет выбора. Филипп услышал нас вчера. Он подозревает. Если он выживет «обычным» способом, он сдаст нас инквизиции в ту же секунду, как сможет говорить. Но если мы проведем операцию, если мы сделаем его зависимым от нашего ухода… Мы станем для него богами.

Я поняла его план. Это была хирургическая дипломатия.

— Нам нужно, чтобы он жил, — продолжал Генри, понизив голос до шепота. — Он — твой юридический щит. Пока он жив, ты маркиза д’Орсе, хозяйка этих земель. Мой статус барона подтвержден Королем, но я здесь чужак. Если Филипп умрет сейчас, замок наводнят его родственники и Орден. Они разорвут нас.

— Значит, мы оперируем, — я кивнула, чувствуя, как внутри собирается холодная, расчетливая сила. — Я буду держать его. Я буду чувствовать каждый его вдох.

— Хорошо. Тогда слушай…

Следующий час мы провели в обсуждении деталей. Прохор рисовал на грифельной доске схему разреза. Он объяснял Гансу, как тот должен ассистировать с расширителями. Ганс слушал, кивая, и я видела, что этот человек прошел с Генри не одну такую «бойню».

Для всех это выглядело бы как магический ритуал, но для нас это был консилиум.

— Нам нужно золото, — внезапно сказал Генри. — Тонкая золотая проволока. Я видел её в лаборатории маркиза. Она послужит лучше, чем шелк, для сшивания тканей, которые постоянно находятся в движении.

— Я достану её, — ответила я. — И я подготовлю Филиппа. Он должен верить, что это единственный путь к его «бессмертию».

Я пошла в покои мужа. Там пахло болезнью и страхом. Филипп лежал, уставившись в потолок. Увидев меня, он попытался оскалиться.

— Пришла… моя верная жена… Вместе со своим «бароном»…

— Хватит, Филипп, — я села рядом, не давая ему начать атаку. — Барон фон Шталь поставил диагноз. У вас внутри гниль. Она пожирает ваше дыхание. Либо завтра вы ложитесь под его нож, либо к концу недели вы будете кормить червей.

Филипп дернулся, в его глазах вспыхнул первобытный ужас.— Нож? Он хочет… резать меня?

— Он хочет вырезать вашу смерть, — я наклонилась к нему, используя свой дар, чтобы внушить ему покой, смешанный с фанатичной верой. — Вы ведь хотели секрет вечной жизни? Это он. Очищение плоти от скверны. Барон сделает то, что не под силу ни одному магистру в Эдельгарде. Вы станете первым человеком, который пережил вскрытие груди. Это и есть начало вашего пути к бессмертию.

Мои слова падали в его сознание, как тяжелые капли. Я видела, как меняется его аура — из багровой она становилась тускло-золотистой. Жадность пересилила страх.

— Пусть… делает… — прохрипел он. — Но если он ошибется… Каталина… ты пойдешь на костер вместе с ним.

— Он не ошибется, — я встала. — Потому что я буду рядом.

Весь остаток дня замок гудел. Слуги таскали дрова для котлов — нам нужно было много горячей воды. Ганс в кузнице правил инструменты. Мадам Агнесса, видя мой ледяной напор, окончательно сдалась и лишь молча раздавала указания прачкам.

Я зашла в гостевые покои Генри под вечер. Он сидел у стола, проверяя заточку игл.

— Мы готовы? — спросила я.

Он поднял на меня взгляд. В нем была такая усталость и такая любовь, что у меня перехватило дыхание. Он встал, подошел и просто обнял меня, прижимая к себе.

— Если что-то пойдет не так, Клара… беги к конюшням. Ганс знает, что делать. У него есть золото и карта.

— Ничего не пойдет не так, — я уткнулась носом в его плечо. — Мы команда. «Сердце на ладони», помнишь? Мы вытаскивали безнадежных в Москве, вытащим и этого гада здесь.

Он поцеловал меня в макушку.— Завтра в полдень, когда солнце будет в зените. Мне нужно максимум света.

Я вышла от него, чувствуя странное воодушевление. Это была наша жизнь. Наш драйв. На грани между смертью и чудом.

Ночью мне приснился Семён. Он стоял на вершине заснеженной горы и держал в руках чашу с чистой водой.«Мама, — шептал он. — Поторопись. Лед начинает трескаться».

Я проснулась в холодном поту. За окном занимался рассвет — серый, тяжелый, предвещающий бурю. Сегодня была среда. День, который либо вернет нам надежду, либо окончательно похоронит нас в этих камнях.

Я подошла к окну и посмотрела на север.— Мы идем, сынок, — прошептала я. — Только дождись нас. Сначала мы починим этот мир, а потом заберем тебя домой.

В коридоре послышались шаги Ганса. Он нес жаровни с углями в соляную залу.

Операция века в Средневековье начиналась. И у нас не было права на ошибку.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Каталина осознает, что её дар начинает меняться: она не просто видит ауры, она начинает чувствовать движение крови в сосудах Филиппа на расстоянии. Но хватит ли этой силы, чтобы заменить аппарат искусственного дыхания в решающий момент?

Глава 13

Я вырос в мире, где операционная была храмом стерильности: кафель, бестеневые лампы, мерное гудение аппаратуры и слаженный ритм мониторов. Здесь, в соляной зале замка д’Орсе, моим «храмом» стал выскобленный добела дубовый стол, а «гудением» — треск дров в жаровнях и шум ветра, бьющегося в узкие окна.

— Ганс, спирт, — бросил я, не оборачиваясь.

В мою ладонь легла тяжелая глиняная бутыль. Я щедро плеснул дистиллят на руки, чувствуя, как обжигает кожу. В этом мире не было перчаток, не было масок, но я заставил Ганса и Марту обвязать лица чистым льном. Мы с Каталиной стояли друг напротив друга. Она уже сменила тяжелое платье на простую холщовую сорочку с засученными рукавами. В свете десятков свечей, усиленных зеркалами, она казалась не женщиной, а существом из иного измерения. Её глаза светились не лихорадкой, а той самой пугающей осознанностью, которая всегда делала Клару моим лучшим напарником.

— Готова? — коротко спросил я.

— Готова, — ответила она. Её голос не дрожал. — Я вижу его легкие, Генри. Твой диагноз верен. В нижней доле правого легкого — темное, пульсирующее пятно. Там гной. И он готов прорваться.

Я кивнул. Мой рациональный ум хирурга всё еще пытался найти логическое объяснение её «видению», но сейчас было не время для дискуссий. Если Клара говорит, что видит — значит, я режу там, где она указывает.

Маркиза Филиппа внесли четверо дюжих конюхов. Старик был в полузабытьи, его лицо приобрело землисто-серый оттенок, а губы отливали синевой. Он походил на мертвеца, которого забыли похоронить.

— Положите его, — скомандовал я. — И уходите. Все, кроме распорядительницы и моего помощника. Если я увижу чью-то голову в дверях — прикажу Гансу её отрубить.

Когда за слугами закрылась дверь, я повернулся к Каталине.— Анестезия. Твой выход.

Она подошла к изголовью стола и положила ладони на виски Филиппа. Я наблюдал за этим с профессиональным любопытством, смешанным с благоговением. Её аура, до этого спокойная, вдруг вспыхнула, окутывая голову маркиза мягким золотистым коконом.

— Спи, Филипп, — прошептала она. — Боль уходит. Глубокий сон. Глубокий, как колодец времени. Твое тело подчиняется мне. Сердце бьется ровно. Раз… два… три…

Дыхание маркиза замедлилось, стало редким и глубоким. Глаза, до этого лихорадочно метавшиеся под веками, застыли.

— Он в глубоком трансе, — сказала она, глядя на меня. — Режь. Я буду держать его сознание на грани, чтобы он не почувствовал боли, но и не ушел слишком далеко.

Я взял ланцет. Сталь, которую я сам закалял в кузнице Шталя, блеснула в свете зеркал. Ганс встал рядом, готовый подавать инструменты и держать расширители.

Первый разрез. Кожа, подкожная клетчатка. Кровь брызнула на мои руки — горячая, настоящая. В этом мире нет электрокоагулятора, чтобы «заваривать» сосуды, поэтому Ганс действовал молча, прижимая рану раскаленными зажимами и тампонами из кипяченого льна.

— Расширитель, — выдохнул я.

Металл со скрипом раздвинул ребра. Филипп даже не вздрогнул. Каталина стояла неподвижно, её лицо было бледным, как мрамор, а лоб покрылся мелкой испариной. Я чувствовал, как она напряжена.

— Генри, осторожнее, — вдруг сказала она, не открывая глаз. — Плевра под натяжением. Если ты вскроешь её сейчас, воздух хлынет внутрь, и легкое схлопнется. Я чувствую давление изнутри.

Я замер с инструментом в руке. Это был критический момент. Пневмоторакс. В Москве у меня была бы трубка в трахее и аппарат, который качал бы воздух под давлением. Здесь… здесь у меня была только она.

— Я вхожу, — предупредил я. — Держи его, Клара!

Я сделал надрез на плевре. Раздался тихий, свистящий звук — воздух начал засасываться в грудную клетку. Легкое маркиза, до этого ритмично колыхавшееся, начало стремительно спадаться, превращаясь в бесполезный кусок плоти. Филипп судорожно дернулся, его пульс на сонной артерии забился безумным ритмом.

— Я держу! — почти выкрикнула Каталина.

Её аура внезапно изменилась. Золотистые нити энергии, которые я видел боковым зрением, потянулись прямо в открытую рану. Я смотрел на это, не веря собственным глазам: легкое Филиппа, которое должно было окончательно опасть, вдруг замерло в полурасправленном состоянии. Оно продолжало пульсировать, словно невидимые руки поддерживали в нем жизнь.

— Оперируй быстрее! — голос Каталины стал хриплым. — У меня мало сил, Генри! Я… я вижу всё. Сосуды, лимфу… Каждая капля крови в его легком сейчас под моим контролем. Режь этот гнойник!

Я не заставил себя ждать. Мой скальпель вошел в воспаленную ткань. Гной — густой, зловонный — хлынул в подставленный Гансом таз. Запах был невыносимым, но я его не замечал. Я вычищал полость, удалял некротизированные участки, работая так быстро, как никогда в жизни.

— Золотая нить, — скомандовал я.

Ганс подал мне тончайшую проволоку. Я начал накладывать швы на паренхиму легкого. Золото было мягким и инертным — идеальный материал в мире без качественного шовного материала.

В какой-то момент Каталина пошатнулась. Её лицо приобрело сероватый оттенок.— Пульс падает, — прошептала она. — Сердце устало. Оно… оно запинается, Генри. Аритмия. Прямо как в тот день… на перекрестке.

Я взглянул на неё. Она была на пределе. Её дар, который в эти минуты заменял целую бригаду реаниматологов, истощал её до дна.

— Клара, посмотри на меня! — рявкнул я, не отрываясь от швов. — Держись! Еще пять минут! Ты сильнее этого мира, ты слышишь? Мы не отдадим его смерти!

Она открыла глаза. В них больше не было золотистого сияния — только чистая, концентрированная воля.— Я… держу… — выдохнула она.

Я закончил последний шов. Полость была чистой, кровотечение остановлено. Теперь — самое сложное. Вывести воздух из плевры, чтобы легкое снова заработало само. В современной медицине это делает дренаж с активной аспирацией. Здесь мне пришлось импровизировать.

Я вставил в рану тонкую трубку, сделанную из гусиного пера и обмотанную шелком.— Ганс, подними его выше! Каталина, на счет «три» отпускай контроль и заставляй его сделать глубокий вдох!

— Раз… два… три! — скомандовал я.

Я резко вытянул воздух через трубку ртом (черт возьми, Прохор Иванович, ты бы сошел с ума от такой антисанитарии!), создавая отрицательное давление, и Ганс мгновенно зажал края раны.

Легкое Филиппа расправилось. Сначала несмело, а потом — мощно, заполняя собой всё пространство грудной клетки. Маркиз сделал глубокий, хриплый, но самостоятельный вдох.

— Жив, — выдохнул Ганс, утирая пот со лба окровавленным рукавом. — Клянусь всеми святыми, барон, вы совершили чудо.

Я не слушал его. Я смотрел на Каталину. Она медленно опустила руки от головы Филиппа и начала оседать на пол. Я едва успел подхватить её, пачкая её сорочку своей кровью.

— Клара! Клара, посмотри на меня! — я прижал её к себе, чувствуя, как её тело сотрясает мелкая дрожь.

Она приоткрыла глаза и слабо улыбнулась.— Мы это сделали, Прош… Сердце на ладони… Буквально.

Я прижал её к груди, не заботясь о том, что нас видит Ганс. В этот момент мне было наплевать на все приличия этого мира. Мы только что провели первую торакальную операцию в Эдельгарде. Мы победили смерть там, где она считала себя полноправной хозяйкой.

— Ганс, убери здесь всё, — мой голос снова стал ровным и властным. — Маркиза перенесите в постель. Каждые два часа давать ему по глотку вина с медом и следить за повязкой. Если начнет багроветь — звать меня немедленно.

Я поднял Клару на руки. Она была легкой, почти невесомой.— Я отнесу распорядительницу в её покои. Она отдала слишком много сил для исцеления своего мужа.

Слуги, толпившиеся за дверью, расступились, глядя на нас с суеверным ужасом. В их глазах я был колдуном, а Каталина — святой или ведьмой, которая удерживала душу маркиза в теле.

Я донес её до спальни и осторожно опустил на кровать. Марта тут же засуетилась рядом, но я выставил её вон. Мне нужно было несколько минут тишины.

Я сел на край постели, глядя на Клару. Её дыхание выровнялось, на щеках начал появляться слабый румянец. Её дар в этой операции эволюционировал — она не просто видела «тени», она начала чувствовать физиологию на клеточном уровне. Это было пугающе и прекрасно одновременно.

— Ты сумасшедший хирург, — прошептала она, не открывая глаз. — Ты знаешь это?

— А ты — невозможный анестезиолог, — я взял её руку и прижал к своим губам. — Мы хорошая команда, Клара. Самая лучшая.

— Филипп… он выживет?

— Теперь — да. Абсцесс удален. Если не начнется сепсис, через неделю он будет требовать свои капли и грозить нам инквизицией.

Клара открыла глаза. В них снова плескалась мудрость сорокапятилетней женщины.— Тогда у нас есть неделя, Генри. Чтобы закрепить успех и подготовиться к пути на север. Семён ждет.

Я кивнул. Операция была лишь первым этапом. Теперь начиналась борьба за наше право быть семьей в этом мире, который не прощает инаковости.

Я посмотрел на свои руки — они всё еще были в крови маркиза. Крови, которая стала залогом нашей свободы.— Отдыхай, — я поцеловал её в лоб. — Завтра мы начнем писать новую историю Эдельгарда. А теперь мне нужно пойти и убедиться, что наш «пациент номер один» не решил помереть от радости, что у него снова два легких.

Я вышел из комнаты, чувствуя, как внутри нарастает холодная решимость. Мы сделали невозможное. Мы вернули жизнь в это мертвое тело. И теперь никто — ни маркиз, ни церковь, ни сама судьба — не сможет нас разлучить.

Потому что скальпель в надежных руках — это сила. Но скальпель, направляемый любовью, — это божественная власть. И сегодня мы это доказали.

Глава 14

Филипп дышал. Это было самым главным и самым пугающим итогом сегодняшнего дня. Мерный, тяжелый свист, вырывающийся из его груди, служил метрономом для замершего замка д’Орсе. Слуги передвигались на цыпочках, мадам Агнесса заперлась в своей каморке, беспрестанно перебирая четки, а я лежала в своих покоях, глядя на танцующие тени от камина, и чувствовала себя абсолютно пустой.

Энергетический выброс во время операции выпил меня досуха. Мой дар, который раньше казался лишь странным дополнением к интуиции парапсихолога, сегодня стал полноценным инструментом — и он требовал непомерную цену. Каждая клеточка нового тела Каталинабель ныла, словно по мне проехался каток.

— Госпожа, выпейте еще немного бульона, — Марта суетилась у кровати, поднося к моим губам чашку. — Вы бледнее призрака. Барон сказал, что вам нужен покой.

— Где он? — мой голос прозвучал глухо, надтреснуто.

— В библиотеке, госпожа. Сказал, что ему нужно записать ход… «процедуры», — Марта запнулась на непривычном слове. — Ганс принес ему вина и свечи. Барон велел не беспокоить его до утра.

Я кивнула, закрывая глаза. «Записать ход процедуры». Мой Прохор. Даже в мире, где вместо компьютеров — пергамент и гусиные перья, он не мог изменить своей привычке заполнять историю болезни сразу после стола. Это был его ритуал, его способ выйти из режима бога и вернуться в человеческое состояние.

Дождавшись, пока Марта решит, что я уснула, и тихо прикроет дверь, я встала. Ноги подкосились, но я упрямо ухватилась за резную стойку кровати. Спать было невозможно. Внутри меня всё еще вибрировало то странное созвучие, которое возникло между нами в операционной. Мы не просто оперировали Филиппа — мы настраивали саму ткань реальности под свой ритм.

Я накинула на плечи тяжелую шаль из темно-синей шерсти и вышла в коридор. Замок пах свечным нагаром и холодным камнем. Тишина здесь была не пустой — она была выжидающей.

Дверь в библиотеку оказалась приоткрыта. Желтый свет свечей лился в коридор узкой полосой. Я толкнула тяжелую створку и замерла.

Прохор сидел за массивным столом, заваленным свитками. Он снял камзол, оставшись в одной льняной рубашке. Ворот был расстегнут, открывая сильную шею. Его волосы были взлохмачены — он всегда ерошил их, когда злился или напряженно думал. Перед ним лежал чистый лист пергамента, но перо застыло в воздухе. Он смотрел в одну точку, на пляшущее пламя свечи.

Я не стала окликать его. Просто вошла и мягко прикрыла за собой дверь. Засов щелкнул с тихим, окончательным звуком.

Он вздрогнул и обернулся. На мгновение в его взгляде мелькнуло то самое стальное, «баронское» выражение, но оно тут же осыпалось, стоило ему увидеть меня.

— Ты не должна была вставать, Клара, — он быстро поднялся, отодвигая кресло. — Я же велел отдыхать. Ты едва на ногах держишься.

— Ты тоже, — ответила я, подходя ближе. — У тебя руки в чернилах, а взгляд такой, будто ты только что вернулся с фронта.

Он горько усмехнулся и опустил глаза на свои ладони.— В этом мире медицина — это и есть фронт. Безводный, грязный и чертовски одинокий.

Он подошел ко мне, и я невольно залюбовалась его новым телом. В Москве Прохор был подтянутым, но довольно худощавым мужчиной. Барон Генри же обладал мощью лесного зверя. Широкие плечи, развитая грудная клетка, в каждом движении — скрытая, пружинистая сила. Это было странное чувство: знать каждую черточку души человека, но смотреть на совершенно незнакомую, пугающе привлекательную мужскую оболочку.

— Филипп спит? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Под маковым отваром и твоим гипнозом он проспит до рассвета, — Прохор остановился в шаге от меня. — Я проверил дренаж. Всё в порядке. Пока в порядке.

Он протянул руку, словно хотел коснуться моей щеки, но в последний момент остановил пальцы.

— Что такое? — я сама подалась навстречу его ладони.

— Трудно, — выдохнул он, и его голос стал низким, рокочущим. — Клара, мне чертовски трудно. Я смотрю на тебя и вижу ту женщину, с которой прожил полжизни. Ту, чьи привычки я знаю наизусть. Но передо мной… — он окинул меня взглядом, от которого по коже пробежал жар. — Передо мной юная красавица, которой я в отцы гожусь по законам этого мира. Ты выглядишь так, будто сошла с полотна Боттичелли. Я боюсь даже дышать на тебя, чтобы не сломать.

Я поймала его руку и прижала свою ладонь к его теплой коже.— Прош, мне внутри всё еще сорок пять. У меня внутри всё тот же опыт, та же память и та же любовь к тебе. Это тело — просто инструмент. Как твой скальпель. Оно молодое, оно сильное, и оно… — я запнулась, чувствуя, как краснею, — оно очень остро реагирует на тебя. Каталинабель никогда не знала любви. Её тело — чистый лист, на котором еще никто ничего не писал. Кроме тебя.

Прохор сглотнул. Я видела, как на его шее дернулся кадык. В библиотеке стало нестерпимо жарко, хотя камин почти погас. Запах полыни, исходящий от меня, смешался с запахом его кожи — мускусом и костром.

— Я пять лет не касался женщины, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул такой голодный, первобытный огонь, что у меня перехватило дыхание. — Я боялся, что если предам твою память, то окончательно потеряю связь с реальностью. А теперь ты здесь. Такая… невозможная.

Он резко сократил расстояние между нами, обхватывая моё лицо ладонями. Его большие пальцы прошлись по моим губам, заставляя меня приоткрыть рот в немом выдохе.

— Ты позволишь? — спросил он, и в этом вопросе было столько уважения и страха получить отказ, что моё сердце окончательно сдалось.

— Господи, Прош, не спрашивай, — простонала я, сама впиваясь в его губы.

Этот поцелуй не был похож на те нежные, привычные ласки, которыми мы обменивались в Москве перед сном. Это был взрыв. Столкновение двух стихий, которые слишком долго сдерживали плотинами. Моё новое тело отозвалось с пугающей, дикой мощью. Чувства были обострены до предела: я ощущала жесткость его бороды, вкус вина на его языке, жар, исходящий от его кожи сквозь тонкий лен рубашки.

Прохор издал глухой звук, похожий на рычание, и подхватил меня под бедра, усаживая на край дубового стола. Свитки и пергаменты с шорохом полетели на пол, но нам было плевать.

Его руки, грубые от кузнечной работы и точные от хирургии, уверенно скользили по моей спине, сминая ткань сорочки. Я чувствовала себя так, словно меня впервые коснулся настоящий мужчина. Диссонанс между моим зрелым разумом и этой новой, жадной плотью создавал невероятный коктейль.

— Ты такая маленькая, — выдохнул он в изгиб моей шеи, покрывая кожу горячими поцелуями. — Каталинабель была совсем крошкой…

— Забудь о ней, — я запустила пальцы в его густые волосы, притягивая его ближе. — Есть только я. И ты.

Он расстегнул завязки моей сорочки. Когда ткань соскользнула с плеч, обнажая белую кожу в неверном свете свечей, Прохор замер на секунду. Его взгляд был тяжелым, почти осязаемым. Он смотрел на меня так, словно проводил самую важную операцию в своей жизни — операцию по возвращению самого себя.

— Ты прекрасна, Клара, — прошептал он, касаясь губами ложбинки между грудей. — Невероятно прекрасна.

Его близость кружила голову. Я чувствовала, как мой дар парапсихолога резонирует с его страстью — аура Прохора теперь не была стальным куполом, она превратилась в пульсирующее багровое пламя, которое стремилось поглотить меня, растворить в себе. И я хотела этого. Хотела каждой частичкой своего существа.

Когда его кожа коснулась моей — без преград, без одежды — мир окончательно перестал существовать. Не было замка, не было умирающего маркиза, не было пугающего будущего. Были только его руки, его губы и та невероятная, космическая связь, которая вела нас друг к другу через смерть и перерождение.

Близость в новых телах была открытием. Всё было ярче, острее, сильнее. Опыт зрелых людей позволял нам ценить каждое мгновение, каждое движение, а молодость тел давала возможность наслаждаться этим до изнеможения. Мы любили друг друга так, словно завтра не наступит никогда. Словно этот замок — наш единственный приют во вселенной.

Позже, когда мы лежали на широком диване, укрывшись его тяжелым дорожным плащом, Прохор долго молча гладил мои волосы. Огонь в камине окончательно догорел, и комнату заливал призрачный лунный свет.

— О чем ты думаешь? — тихо спросила я, прижимаясь к его плечу.

Он вздохнул, и я почувствовала, как его грудная клетка тяжело колышется.— О том, что я — хирург. Я спас человека сегодня. Но я сделал это ради нас. Не ради него. Это странное чувство, Клара. Я никогда не оперировал из корысти.

— Это не корысть, Прош, — я подняла голову, заглядывая ему в глаза. — Это выживание. Мы не убили его. Мы дали ему шанс. А то, как мы воспользуемся этим шансом — это уже наша ответственность.

Генри (мне всё чаще хотелось называть его именно так, ведь Генри был сильнее Прохора) посмотрел на дверь библиотеки.

— Филипп не дурак. Он почувствует перемену в тебе. Даже если он будет слаб, его глаза… ты видела, как он смотрел на нас? Он как старый паук в центре паутины. Он чувствует вибрацию каждой нити.

— Пусть чувствует, — я прижалась к нему сильнее. — Теперь я не одна. У него нет шансов против нас двоих.

Прохор коснулся моего подбородка, заставляя посмотреть на него.— Ты теперь моложе нашего Семёна, Клара. Ты понимаешь это?

Я замерла. Эта мысль, которую я старательно гнала от себя, ударила под дых. Томас. Наш сын, который в этом мире уже пять лет. Который стал мужчиной без нас.

— Понимаю, — прошептала я. — И это пугает меня больше всего. Как он на нас посмотрит? Узнает ли он нас?

— Узнает, — уверенно сказал Генри. — Кровь не обманешь. Мы найдем его, Клара. Чего бы нам это ни стоило.

Я закрыла глаза, слушая его размеренное сердцебиение. Пять лет одиночества закончились здесь, на этом пыльном диване в библиотеке чужого замка. Мы совершили грех по меркам этого мира, но для нас это было единственным способом остаться живыми.

За окном начал накрапывать дождь. Редкие капли стучали по стеклу, словно кто-то просился внутрь. Запретный плод нашей любви был сорван, и вкус его был горьким, как полынь, но сладким, как сама жизнь.

Я засыпала в его руках, зная, что завтра начнется новая битва. Битва за сына. Битва против маркиза. Битва за право быть собой в мире, который хочет нас сломать. Но теперь у меня была его сила. А у него — моё сердце. И вместе мы были непобедимы.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Утром Каталина обнаруживает у двери библиотеки оброненную брошь мадам Агнессы. Кто-то подсматривал за ними всю ночь? Или это маркиз послал свою ищейку? И как теперь смотреть в глаза слугам, которые знают больше, чем им положено?

Глава 15

Рассвет вполз в спальню маркиза серым, промозглым туманом, который не могли разогнать даже жаровни, расставленные Гансом по углам. Я не спал. После того, что произошло ночью в библиотеке — после этого безумного, отчаянного возвращения к жизни — сон казался чем-то лишним, пустой тратой времени, которого у нас почти не осталось.

Я стоял у изножья кровати Филиппа, наблюдая за ритмичным движением его грудной клетки. Вчерашний разрез, стянутый золотой проволокой и шелком, едва заметно пульсировал под свежей повязкой. Маркиз дышал. Глубоко, ровно, без того хриплого клокотания, которое еще сорок восемь часов назад выносило ему смертный приговор.

— Вы чертовски живучи, Филипп, — прошептал я себе под нос, проверяя уровень жидкости в дренаже.

Для этого мира — чудо. Для меня — закономерность, подкрепленная магическим щитом Клары. Но цена этого чуда начинала обретать форму, и она мне не нравилась.

Дверь скрипнула. Я не оборачиваясь знал, кто вошел. По воздуху пронеслась едва уловимая волна тепла и легкий аромат полыни. Моя жена. Моя Клара в теле этой невозможной красавицы. Каждое её появление теперь вызывало у меня короткое замыкание в мозгу: инстинкты тридцатипятилетнего мужчины вопили о желании, а опыт сорокавосьмилетнего Прохора заставлял держать дистанцию.

— Как он? — её голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был подобен удару в колокол.

— Стабилизировался, — я обернулся. Она была в простом домашнем платье, волосы небрежно схвачены лентой, но в глазах — та самая осознанность, которая выдавала её с головой. — Температура упала. Легкое расправилось. Но он проснулся час назад. И он не в бреду, Клара.

Она подошла ближе, вставая рядом со мной. Наши плечи почти соприкасались, и я почувствовал, как по моей руке пробежал электрический разряд. После ночи в библиотеке скрывать притяжение было почти невыносимо. Каждая клеточка моего тела помнила вкус её кожи, и стоять вот так, официально, было высшей формой пытки.

— О чем он говорил? — спросила она, глядя на спящего мужа.

— Ни о чем конкретном. Но он смотрел на меня. Долго. Слишком осознанно для человека, чью грудную клетку вчера разворотили ланцетом. Он — старый паук, Клара. И он чувствует, что в его паутине поселились чужие.

В этот момент Филипп пошевелился. Его веки дрогнули и медленно приоткрылись. Его взгляд — мутный, желтоватый, но острый, как жало — мгновенно сфокусировался на нас. Сначала на мне, потом на Каталине.

Я увидел, как его рука, костлявая и бледная, медленно поползла по одеялу к руке Клары. Мои челюсти сжались так, что зубы заскрипели. Я — хирург, я спас ему жизнь, но сейчас я готов был вырвать это сердце, которое только что заставил биться.

— Моя… дорогая… жена… — прохрипел Филипп. Его голос был слабым, но в нем отчетливо слышалось торжество собственности. — И барон… Наш спаситель.

Клара вздрогнула, когда его холодные пальцы коснулись её запястья, но не отстранилась. Она играла свою роль. Мудрая, верная маркиза.

— Отдыхайте, Филипп, — её голос был ровным, лишенным эмоций. — Барон совершил невозможное. Вы будете жить.

— Жить… — Филипп криво усмехнулся, и на его губах выступила капля розоватой слюны. — Чтобы увидеть… как расцветает мой замок… под вашим присмотром. Вы так… слаженно работаете, господа. Будто… одна душа на двоих.

Он смотрел прямо на меня. В его взгляде не было благодарности. Там была подозрительность человека, который привык, что всё в этом мире имеет двойное дно. Он заметил. Он не мог не заметить той синергии, которая была между нами в операционной, и той тишины, что повисла сейчас.

— Моя работа — чинить то, что сломано, маркиз, — я шагнул вперед, бесцеремонно перехватывая его руку, чтобы проверить пульс, и тем самым разрывая его контакт с Кларой. — Ваше тело — сложный механизм, но не более того. Не ищите тайных смыслов там, где есть только анатомия и чистое полотно.

Пульс был хорошим. Слишком хорошим для такого старика.

— Анатомия… — прошептал Филипп, закрывая глаза. — Барон… вы так… грубы. Но я прощаю вам… за ваш талант. Каталина… дай мне воды. И пусть барон… приготовит мне то зелье. Я чувствую… как жизнь возвращается.

Клара подала ему кубок, и я видел, как она старается не смотреть в мою сторону. Но я видел другое. Я видел, как Филипп, отпивая воду, наблюдал за ней поверх края кубка. Как хищник, который временно не может прыгнуть, но уже наметил жертву.

Я вышел из спальни, едва сдерживая ярость. Ганс ждал меня в коридоре, прислонившись к стене. Он сразу понял моё состояние — за годы службы он научился читать мои настроения по наклону плеч.

— Он поправляется слишком быстро, барон, — негромко сказал Ганс. — Это не к добру. Такие люди, как д’Орсе, не умеют быть благодарными. Они умеют только владеть.

— Я знаю, Ганс.

Мы направились в гостевое крыло. Каждый шаг по этим каменным плитам отдавался в моей голове молотом. Я спас врага. Я вернул силу человеку, который удерживает мою жену в золотой клетке. По законам этого мира Каталинабель — его вещь. Его право на неё подтверждено церковью, королем и вековыми традициями. Я мог быть гением скальпеля, я мог быть героем войны, но юридически я был никем в этом треугольнике.

Ревность — глупое, иррациональное чувство для сорокавосьмилетнего мужчины — жгла меня изнутри. Я ревновал её не к телу Филиппа — старик был немощен, — я ревновал её к его праву называть её своей. К его праву требовать её присутствия, её заботы, её жизни.

Я зашел в свои покои и со всей силы ударил кулаком по дубовому столу. Саквояж с инструментами подпрыгнул, звякнув сталью.

— Проклятье! — прорычал я.

В дверь тихо постучали. Это не был Ганс. Стук был мягким, осторожным.

Это была мадам Агнесса. Экономка вошла, сложив руки на животе, её чепец был накрахмален до хруста, а взгляд — колючим и проницательным. В этом доме она была глазами и ушами маркиза.

— Барон фон Шталь, — она склонила голову в скупом поклоне. — Маркиз просил передать, что он крайне доволен вашими успехами. И он настаивает, чтобы вы не спешили покидать замок. Он хочет предложить вам… постоянное место при его дворе.

— Я не придворный лекарь, мадам Агнесса, — отрезал я, не оборачиваясь. — Я барон Шталя. У меня свои земли и свои подданные.

— Безусловно. Но маркиз — человек влиятельный. Он может замолвить за вас слово перед Королем… или перед Орденом Чистоты. Вы ведь знаете, барон, что ваши методы вызывают много вопросов у святых отцов? Маркиз — ваш единственный щит против костра.

Это была угроза. Завернутая в шелк светской вежливости, но всё же угроза. Нас обкладывали. Филипп решил приручить «мясника», сделав меня своим личным инструментом, а Каталину — заложницей нашей тайны, которую он уже почти нащупал.

— Я подумаю над предложением маркиза, — сказал я, поворачиваясь к ней. Мой взгляд, отточенный годами в операционных, заставил Агнессу отступить на шаг. — А теперь оставьте меня. Мне нужно подготовить растворы для обработки раны.

Когда она ушла, я сел в кресло и закрыл глаза.

Мы в ловушке. С одной стороны — умирающий, но всё еще властный старик, который видит нас насквозь. С другой — Орден Чистоты, который только и ждет повода, чтобы объявить мои операции ересью. А где-то там, на севере, Семён. Наш сын, который, возможно, прямо сейчас чертит формулы на стене своей кельи, не зная, что мы рядом.

Клара вошла через час. Она выглядела измученной. Её аура, которую я уже научился чувствовать без слов, была тусклой и тревожной.

— Он звал меня, — прошептала она, опускаясь на стул напротив. — Генри, он расспрашивал о тебе. О том, где мы могли встречаться раньше. Он уверен, что между нами есть связь. Он сказал… он сказал, что «барон смотрит на маркизу так, словно хочет препарировать её душу».

Я вскочил и начал мерить комнату шагами.— Нам нужно уходить. Как только он сможет сидеть в карете, мы должны убедить его поехать на север. К «святым местам» или за «эликсиром долголетия», который якобы есть только в моих землях.

— Он не поедет, пока не будет уверен, что полностью контролирует ситуацию, — Клара потерла виски. — Генри, я чувствую его страх. Он боится тебя. Но еще больше он боится смерти. Мы должны играть на этом.

Я подошел к ней, взял её за руки и потянул вверх. Она встала, прижимаясь ко мне. Здесь, в тишине моих покоев, мы могли на мгновение перестать быть фигурами на шахматной доске.

— Я не отдам тебя ему, — прошептал я в её губы. — Больше нет. Никаких «маркизов» и никаких «правообладателей».

— Мы спасем Семёна, Прош. Мы найдем выход.

Я целовал её, чувствуя вкус отчаяния и надежды. Но в моей голове уже зрел другой план. Если Филипп д’Орсе — преграда, значит, эту преграду нужно устранить хирургическим путем. Не убить — клятва врача всё еще жгла мне сердце, — но обезвредить. Сделать так, чтобы он сам умолял нас забрать его туда, куда нам нужно.

— Ганс! — крикнул я, не отпуская Клары.

Помощник вошел мгновенно.— Да, барон?

— Готовь коней. И отправь одного из наших людей в город. Мне нужны записи о монастыре Святого Луки. Всё, что можно купить за золото. Нам нужно знать, с чем мы столкнемся, когда пересечем границу Севера.

Ганс кивнул и исчез.

Я посмотрел на Клару. Её глаза сияли той самой решимостью, которую я любил больше всего. Мы были врачами. Мы привыкли бороться с хаосом в организмах. Теперь нам предстояло прооперировать саму судьбу.

— Завтра я начну давать ему новый состав, — сказал я. — Он будет бодр, но его воля станет податливой. Я использую настойку, которую готовил для сложных пациентов с психозами. Он сам предложит нам поехать в Штальград.

— Это опасно, Генри.

— Опаснее оставаться здесь и ждать, пока он вызовет инквизицию.

Мы стояли у окна, глядя на то, как солнце окончательно тонет в густых лесах Эдельгарда. Завтра начинался второй этап нашей игры. И я знал: в этой операции ассистентов не будет. Только мы двое против целого мира.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Поздним вечером Генри получает анонимную записку, подброшенную под дверь: «В монастыре Святого Луки не ищут пророков, там ищут тех, кто пришел из Синей Воронки. Бегите, барон, пока вороны не слетелись на запах вашей правды». Кто-то еще в этом мире знает об их происхождении? И этот кто-то — не друг.

Глава 16

Записка в моих пальцах казалась холоднее льда, хотя я только что достал её из-под тяжелой дубовой двери. «Синяя Воронка». Эти слова в Эдельгарде не могли быть случайностью. Кто-то знал. Кто-то наблюдал за нами всё это время, прячась в густых тенях замка или за накрахмаленными чепцами служанок.

— Ганс, — позвал я, не оборачиваясь.

Мой помощник вырос из угла комнаты, как бесплотный дух. В его руках был обнаженный кинжал — старая привычка наемника, который не доверяет тишине.

— Ты видел, кто это принес?

— Нет, барон. Только шорох плаща в коридоре. Я выскочил через секунду, но там уже никого не было. Только запах… странный такой. Будто ладан, смешанный с горелым жиром. Так пахнет в походных церквях Ордена Чистоты.

Я скомкал бумагу и бросил её в камин. Пламя жадно слизнуло пергамент.

— Значит, вороны уже здесь, — пробормотал я. — Следят. Ждут, когда «мясник» допустит ошибку.

Я подошел к окну. Ночь в землях д’Орсе была чернильной, густой, и только далекие огни сторожевых башен прорезали этот мрак. Где-то там, за сотни миль, был наш сын. А здесь, в десяти метрах по коридору, моя жена делила замок с человеком, который официально имел на неё все права.

Эта мысль жгла меня сильнее, чем любая инквизиторская жаровня.

Я — Прохор Иванович, человек из двадцать первого века, врач, привыкший к логике и законам. Но Генри фон Шталь, живущий во мне уже пять лет, требовал иного. Моё новое тело — сильное, налитое молодой мужской яростью — требовало просто выбить дверь в спальню маркиза, закинуть Клару на плечо и ускакать в ночь.

Но я знал: это путь в могилу. Для нас обоих.

Утром я отправился в покои Филиппа. Обход — это святое, даже если твой пациент вызывает у тебя желание провести лоботомию без наркоза.

В спальне маркиза было душно, несмотря на мои приказы проветривать. Мадам Агнесса замерла у изголовья, как черная птица. Её аура сегодня была особенно колючей — она явно что-то знала о нашей ночной встрече в библиотеке.

Филипп полулежал на подушках. После вчерашней операции его лицо из землистого стало мертвенно-бледным, но дыхание было ровным. Золотая проволока в его груди держала ткани крепко.

— Барон… — он приоткрыл глаза. В них светилась та самая ядовитая ясность, которая так пугала Клару. — Вы пришли… проверить свою работу? Или… полюбоваться на плоды своего успеха?

— Я пришел убедиться, что вы не решили скончаться от собственного высокомерия раньше времени, маркиз, — я бесцеремонно откинул одеяло, проверяя повязку. — Пульс?

Каталина — моя Клара — подошла с другой стороны кровати. На ней было закрытое платье цвета спелой сливы, волосы убраны в строгую сетку. Но я видел, как дрожат её ресницы. И я видел, как Филипп медленно, почти любовно, провел пальцами по её предплечью.

Кровь ударила мне в голову. Я замер, сжимая в руке зажим так, что металл едва не лопнул.

— Пульс семьдесят два, барон, — голос Клары был ровным, но я чувствовал, как она кричит внутри. — Ритм стабильный. Одышки нет.

Филипп хмыкнул, не отрывая взгляда от её лица.— Моя маркиза… стала такой заботливой. Вы не находите, Шталь? Она… расцвела. Будто её коснулся не ваш скальпель, а само дыхание жизни.

— Жизнь — это биологический процесс, маркиз, а не поэтическая метафора, — отрезал я, закончив осмотр. — Вы идете на поправку. Но ваше состояние всё еще требует… специфического лечения. Я подготовлю для вас настойку. Она поможет вашей воле… то есть, вашему сердцу, восстановиться.

Я поймал взгляд Клары. Она поняла. Я собирался начать давать Филиппу модифицированный седатив. Нам нужно было, чтобы он стал ведомым. Нам нужно было вырвать у него разрешение на отъезд, пока Орден Чистоты не постучал в ворота с ордером на наш арест.

— Постоянное место… — вдруг пробормотал Филипп, глядя в потолок. — Барон, Агнесса передала вам мой вопрос? Я хочу, чтобы вы остались. Вы и Каталина… вы составляете прекрасный дуэт. Я не видел такой слаженности даже у лучших мастеров алхимии. Вы как… два полушария одного мозга.

Он повернул голову к Кларе.— Разве ты не хочешь, чтобы барон жил здесь, дорогая? В соседнем крыле? Ты могла бы… учиться у него.

Ревность вспыхнула во мне с новой силой. Старый манипулятор. Он чувствовал искру между нами и теперь пытался превратить её в пожар, чтобы погреться у него, контролируя каждый наш вздох. Он предлагал мне золотую клетку рядом с женщиной, которую я любил, но к которой не имел права прикасаться.

— Я — барон Шталя, — повторил я, чеканя каждое слово. — И моё место там, где мои земли. Ваша маркиза — способная ученица, но её место… рядом с вами, не так ли?

Я видел, как Клара закусила губу. Это была наша маленькая пытка.

Я закончил обход и вышел, не прощаясь. Мне нужно было остыть.

Вечером мы встретились в узком переходе между гостевым крылом и библиотекой. Это было рискованно, но я больше не мог дышать этим воздухом, не чувствуя её рядом.

— Прош, ты слишком резок, — прошептала Клара, когда я притянул её к себе в глубокой тени ниши. — Агнесса следит. Филипп чувствует. Ты ведешь себя как ревнивый муж, а не как лечащий врач.

— Потому что я и есть ревнивый муж! — я уткнулся лицом в её шею, вдыхая запах полыни. — Клара, мне физически больно видеть, как он касается твоей руки. Мне хочется вырвать тебя из этого платья и увезти в Штальград прямо сейчас.

Она обняла меня, прижимаясь всем телом. Её новое тело было таким гибким, таким отзывчивым. Наши сорок восемь и сорок пять лет опыта наложились на эту молодую энергию, создавая эффект гремучей смеси.

— Мы не можем, — её голос дрожал от сдерживаемой страсти. — Нам нужно законное основание. Если мы просто исчезнем, Король объявит тебя преступником, а меня — блудницей. Мы не сможем помочь Семёну, если будем в бегах. Филипп должен сам отпустить нас.

— Он не отпустит, — я нашел её губы.

Этот поцелуй был горьким и яростным. В нем было всё наше отчаяние. Мои руки скользили по её талии, запоминая новые изгибы, которые так пугающе и сладко отличались от того, что я помнил. Это была Клара — и не Клара одновременно. Новизна её тела пьянила меня, выбивая из-под ног остатки рациональности.

— Прош… — выдохнула она, отстраняясь. — Подожди. Записка. Ты видел её?

— Видел. Орден Чистоты что-то знает о Воронке.

— Это значит, что в монастыре Томас не просто так, — Клара посмотрела мне прямо в глаза. — Они изучают таких, как мы. Им не нужны пророки. Им нужны ключи от других миров. Мы должны ехать, Генри. Сейчас.

Я кивнул, чувствуя, как внутри всё застывает, превращаясь в чистую, холодную решимость хирурга перед сложнейшим разрезом.

— Завтра я дам ему первую дозу «эликсира», — сказал я. — Через два дня он подпишет приказ о поездке на Север. К «святым источникам», которые якобы только там могут завершить его исцеление.

— А Агнесса?

— Ганс присмотрит за ней. Она слишком много знает, Клара. И слишком предана этому паразиту.

Мы стояли в темноте, обнявшись, и я чувствовал, как её сердце бьется в унисон с моим. Мы были двумя зрелыми душами, запертыми в молодых, жаждущих жизни оболочках. Мир вокруг нас был враждебен, архаичен и жесток, но в эту минуту, в этом темном коридоре, мы были сильнее него.

— Иди к себе, — прошептал я, в последний раз коснувшись её губ. — Завтра начнется наш путь домой.

Я смотрел, как она исчезает в глубине коридора, и в моей голове уже не было ревности. Была только стратегия. Я — Генри фон Шталь. Я — Прохор Иванович. И я вырежу наше счастье из этой реальности, даже если мне придется перекроить саму историю Эдельгарда.

------------------------------------------------------------------------------------

Утром Генри обнаруживает, что все его запасы спирта и дистиллятов в лаборатории опечатаны личной печатью инквизитора Ордена Чистоты, прибывшего ночью. Ловушка захлопнулась раньше, чем они успели сделать ход. Как теперь приготовить состав для маркиза? И как скрыть «еретические» инструменты?

Глава 17

Красный сургуч на дверях моей импровизированной лаборатории выглядел какзапекшаяся кровь. Орден Чистоты не просто наложил печати — он пометилтерриторию, давая понять, что отныне каждый шаг барона фон Шталя и каждое моёслово будут взвешиваться на весах великой инквизиции.

Я стояла в галерее, чувствуя, как холодный сквозняк забирается под шаль. Утровыдалось хмурым, небо над Эдельгардом затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами,обещавшими затяжной дождь.

— Они опечатали даже запасы уксуса и спирта, — голос Генри раздался за моейспиной. Он звучал глухо, в нем клокотала ярость человека, которому связалируки перед решающей операцией.

Я обернулась. Прохор выглядел измотанным. Темные круги под глазами, плотносжатые губы. Он провел ночь, карауля у постели Филиппа, но я знала, чтоего мысли были не о маркизе.

— Хотят проверить, не варим ли мы здесь зелья для вызова демонов, — я подошла кнему, стараясь не касаться его рук на виду у пустых рыцарских доспехов, стоящихвдоль стен. — Они боятся того, чего не могут понять, Генри. Твой скальпель дляних — еретический символ.

— Без антисептика мой скальпель превращается в орудие убийства, — он резкоповернулся к окну. — Если рана Филиппа загноится, эти «святоши» обвинятменя в порче. Им нужен повод, Клара. И они его ищут.

Я видела его ауру — сейчас она походила на грозовое облако, прорезаемоевспышками багрового. Мой муж всегда был плохим дипломатом. Он былборцом, привыкшим идти напролом. В этом мире такая стратегия вела прямикомна костер.

— Нам нужно успокоить их, — тихо сказала я. — Позволь им копаться в твоихзаписях. Там всё равно латынь, которую они не расшифруют. А пока…

Я не выдержала. Тяжесть последних дней, страх за Семёна и внезапное присутствиеинквизиторов в доме сдавили мне горло. Я сделала шаг вперед, входя в его личноепространство, и положила ладонь на его предплечье. Здесь, в глубокой нише междудвумя колоннами, нас не должны были видеть из главного холла.

Генри вздрогнул, но не отстранился. Напротив, он накрыл мою ладонь своей —горячей, мозолистой, пахнущей железом и той самой полынью.

— Клара, — выдохнул он, и его взгляд, до этого стальной и колючий, внезапнопотеплел.

Он притянул меня к себе. Это не был поцелуй страсти, это был жест отчаянногоединения двух людей, заброшенных в чужое время. Я уткнулась лицом в егоплечо, чувствуя, как его сердце бахает в груди — ровно и сильно. Намгновение мне показалось, что мы снова в Москве, в нашем маленькомсадике при клинике, и за забором не средневековая дикость, а шум машин иобычная жизнь.

Генри приподнял мой подбородк. Его губы коснулись моих — мимолетно, горько инежно. Этот жест был нашей единственной опорой в мире, который рушился.

Короткий вскрик и звон упавшего подноса разрезали тишину галереи как удар бича.

Мы отпрянули друг от друга. У входа в галерею замерла Марта. Её лицо, обычнорумяное, стало бледным как полотно. У её ног расплывалось пятно разлитогомолока, а серебряный поднос всё еще вибрировал на каменных плитах.

— Госпожа… Барон… — пролепетала она, и её глаза наполнились таким первобытнымужасом, что мне на секунду стало её жаль.

Генри выругался сквозь зубы. Его лицо мгновенно превратилось в маску холодноговысокомерия.

— Марта, — я сделала шаг вперед, выходя из тени. — Ты забыла правила приличия?Входить без стука и шуметь в жилом крыле, когда маркизу нужен покой?

— Я… я не хотела… Мадам Агнесса велела подать завтрак в малую залу… — девчонкапятилась, её руки мелко дрожали.

Я видела её ауру. Лимонный цвет преданности исчез, сменившись грязным, липкимфиолетовым — цветом шока и внезапного осознания своей власти. В её голове ужезакрутились мысли, которые всегда посещают маленьких людей, ставших свидетелямитайн господ. Она увидела «измену». Она увидела повод для шантажа или способвыслужиться перед Агнессой.

— Иди, Марта. Убери это всё, — Генри кивнул на лужу молока. Его голос былровным, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих эфесмеча.

Девчонка бросилась вон, даже не собрав осколки.

— Она всё расскажет, — Генри посмотрел на меня. — Агнесса вцепится в это какклещ. А инквизитор… для них прелюбодеяние маркизы с еретиком-лекарем —идеальный костер.

— Не расскажет, — я поправила шаль. Внутри меня вместо страха подняласьхолодная, расчетливая мудрость сорокапятилетней женщины, которая виделасотни таких «Марточек» в своей практике. — Иди к Филиппу. Делай вид, что ничегоне произошло. Я сама поговорю с ней.

— Клара, осторожнее. В этом мире за один такой взгляд могут отправить вподземелье.

— В этом мире, Генри, люди боятся не только Бога, но и тех, кто видит ихнасквозь. Доверься мне.

Я нашла Марту в прачечной. Она сидела на низкой скамье, спрятав лицо в руках, иеё плечи содрогались. Когда я вошла, другие служанки притихли, чувствуяисходящее от меня напряжение.

— Все вон, — сказала я.

Женщины испарились в мгновение ока. Марта вскочила, глядя на меня как напривидение. Она открыла рот, готовясь то ли оправдываться, то лиугрожать.

— Тише, Марта, — я подошла к ней вплотную. — Не трать слова. Я вижу, о чем тыдумаешь. Ты думаешь, что теперь у тебя есть тайна, которая сделает тебябогатой или свободной. Ты думаешь пойти к мадам Агнессе или, может быть,сразу к человеку в серой рясе, который опечатал двери?

Девчонка сглотнула, её глаза забегали. — Я… я ничего не видела, госпожа. КлянусьПресветлым…

— Не лги мне. И не клянись тем, во что не веришь, — я взяла её за подбородок,заставляя смотреть мне в глаза.

Я включила свой дар на полную мощность. Я не просто смотрела на неё — ятранслировала ей её собственное будущее, если она решит заговорить. Явидела её ауру — тонкую, неокрепшую — и начала мягко, но уверенно «давить» нанеё своей волей.

— Послушай меня внимательно, девочка. Ты думаешь, Орден наградит тебя? Нет. Кактолько ты откроешь рот, тебя заберут в подвалы вместе со мной. Для них тыстанешь соучастницей, которая молчала слишком долго. Они не любятсвидетелей греха, Марта. Они их «очищают». Ты знаешь, как пахнетпаленая человеческая кожа? Ты хочешь закончить свою жизнь на площади,пока толпа будет кидать в тебя камни?

Марта задрожала так сильно, что её зубы застучали. — Нет… нет, госпожа…

— Тогда забудь всё, что видела. Барон фон Шталь — единственный, кто может спастиэтот замок от мора, который он лечит своими «еретическими» методами. Если онисчезнет, маркиз умрет, и этот дом превратится в руины. И ты — первая, коговыкинут на мороз без куска хлеба.

Я отпустила её подбородок и провела рукой по её волосам — жест, в котором былобольше угрозы, чем в ударе.

— Но если ты будешь верна мне… если ты станешь моими ушами там, где я не могубыть… ты получишь больше, чем все сокровища Агнессы. Ты хочешь приданое,Марта? Хочешь выйти замуж за честного парня и уехать из этого мрачногозамка?

Девчонка всхлипнула, глядя на меня с суеверным восторгом. Для неё я в этотмомент была не просто маркизой. Я была ведьмой, которая знает еёсокровенные желания.

— Хочу… — прошептала она.

— Тогда запомни: барон — мой гость и лекарь моего мужа. Всё, что происходитмежду нами — это тайна исцеления. Ты поняла?

— Поняла, госпожа Каталинабель. Клянусь, я буду нема как камень!

Я вышла из прачечной, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота. Моя«молодая» внешность давала мне преимущество, но только мой «старый» опытпозволил мне не превратить эту случайность в катастрофу.

По пути в свои покои я столкнулась с мадам Агнессой. Она стояла у окна,перебирая четки, и в её взгляде, брошенном на меня, было стольконевысказанного подозрения, что мне захотелось умыться.

— Маркиза, — она склонила голову. — Марта выглядит расстроенной. Она опятьразбила посуду? Вы слишком добры к ней.

— Она просто впечатлительна, Агнесса, — ответила я, проходя мимо. — Увидела мышьв коридоре и лишилась чувств. Нам всем сейчас нелегко под присмотром Ордена, ненаходите?

Экономка промолчала, но её аура полыхнула темно-красным — цветом затаеннойзлобы. Она не верила мне. Но у неё не было доказательств. Пока.

Я заперлась в своей комнате и подошла к зеркалу. Каталинабель смотрела на меняогромными, сияющими глазами.

— Нам нужно спешить, Генри, — прошептала я своему отражению. — Мы ходим по краюбритвы. Одно неверное движение Марты, один лишний взгляд Агнессы — и насраздавит эта машина веры.

Я коснулась своих губ, еще хранивших тепло поцелуя Прохора. В этом мире, где залюбовь платили жизнью, наш союз был самым опасным из всех возможных. Но именноон давал мне силы не сломаться.

Вечером Ганс передал мне записку от Генри, спрятанную в корзине с чистымибинтами: «Инструменты спрятаны в двойном дне саквояжа. Печати на дверях —только для отвода глаз. Я начну давать Филиппу раствор завтра. Будь готова к еговнезапному „просветлению“».

Я сожгла записку в пламени свечи. Начинался второй акт нашей пьесы. И на этотраз зрителями были не только слуги, но и сама Инквизиция.

-------------------------------------------------------------------------------------------

Поздним вечером, когда замок погрузился в тревожный сон, Каталина слышитза дверью своей спальни не шаги, а странное, ритмичное постукивание трости.Филипп? Но он не мог встать! Или в замке появился кто-то, кто имитируетпоходку маркиза, чтобы выманить её наружу?

Глава 18

Звук был сухим и костяным, словно кто-то размеренно выстукивал ритм по каменнымплитам старой тростью. Тук... тук... тук... В пустом ночном коридоре, гдекаждый вздох отражался от сводов, этот стук казался неестественно громким.

Я замерла в своей постели, прижав ладонь к груди. Сердце Каталинабель, всё ещене привыкшее к встряскам, частило, как пойманная птица. Это не мог бытьФилипп. Даже после гениальной операции Генри, маркиз должен был лежатьпластом, опутанный дренажами и маковыми снами. Но этот звук... я узнала быего из тысячи. Именно так Филипп д’Орсе мерил шагами залу, когда замышлялочередную алхимическую пакость.

Я накинула шаль, чувствуя, как холодный воздух облизывает босые ступни. Свеча вмоей руке дрожала, отбрасывая на стены уродливые, ломаные тени.

Дверь спальни поддалась с тихим стоном. Коридор был пуст. Длинная анфиладагостевого крыла тонула в чернильной мгле, прорезаемой лишь слабымиотблесками луны сквозь узкие окна-бойницы.

— Филипп? — прошептала я, и мой голос показался мне чужим.

Ответа не последовало, но стук повторился. Теперь он доносился со сторонысеверной галереи, ведущей к библиотеке.

Я пошла на звук, стараясь не дышать. Мой дар парапсихолога, обычнопредупреждающий об опасности липким холодком в затылке, сейчас велсебя странно. Вместо страха я чувствовала… зов. Глубокую, вибрирующую тоску,которая тянула меня вперед, словно невидимая нить, привязанная к самомусолнечному сплетению.

Галерея встретила меня запахом озона и старого снега. Это было невозможно — надворе стояла осень, на улице грязь и дождь, а воздух здесь был пропитан зимней стужей, и это был не просто холод — это было «дыхание гор» На серединекоридора стук прекратился.

Я подняла свечу выше. У окна, выходящего на северную сторону, стояла фигура.Высокий силуэт в светлых одеждах, который казался почти прозрачным в лунномсвете.

— Семён? — сердце пропустило удар, а затем зашлось в сумасшедшем восторге.

Фигура медленно обернулась. Это было лицо моего сына. Томаса. Но это не был тотмальчик, которого я помнила. Ему было двадцать пять — мой ровесник в этом мире.Его лицо было бледным, осунувшимся, обрамленным длинными волосами, а на плечахлежал тяжелый монастырский плащ.

Он не произнес ни слова. Он просто протянул ко мне руку, и в этот миг реальностьвокруг меня начала плавиться.

Синяя воронка.

Она не была пугающей, как в день аварии. Теперь она пульсировала мягким,индиговым светом прямо посреди галереи. Сквозь неё я увидела горы —острые, как зубы дракона, уходящие вершинами в вечные тучи. Я услышалаколокольный звон, тяжелый и размеренный, от которого вибрировали кости. Ихолод. Невыносимый, пробирающий до самой души холод монастырских келий.

«Мама… мне холодно…» — этот шепот прозвучал не в ушах, а в моей голове, разрываяеё на части.

Я рванулась вперед, пытаясь схватить его за руку, но пальцы прошли сквозьледяной туман. Видение вспыхнуло и погасло, оставив меня одну в темнойгалерее. Свеча в моей руке погасла, и только запах ладана и замерзшей хвоинапоминал о том, что это не был просто сон.

— Клара!

Сильные руки подхватили меня, когда я начала оседать на пол. Запах полыни, сталии надежности. Прохор.

— Что ты здесь делаешь? — он прижал меня к себе, его дыхание было горячим намоем виске. — Я услышал, как ты вышла. Что случилось?

Я вцепилась в его рубашку, меня трясло крупной дрожью. — Он здесь, Генри. Семён…Томас. Он звал меня.

Я быстро, захлебываясь словами, рассказала ему о видении. О горах, о звоне, оего глазах. Прохор слушал молча, и я чувствовала, как его тело напрягаетсяпод моими руками. Он больше не был скептиком-хирургом. В этом мире оннаучился верить моей интуиции так же, как своему скальпелю.

— Монастырь Святого Луки, — глухо произнес он. — Это на самом Севере, в Серыхгорах. Почти на границе с пустошами. Если он там, значит, его жизнь — этобесконечное послушание и холод. Теперь понятно, почему бродяга с татуировкойговорил о нем с таким трепетом.

— Нам нужно ехать, — я подняла голову, заглядывая в его свинцовые глаза. — Прямосейчас. Я чувствую, как его время утекает.

— Мы не можем уехать «прямо сейчас», — Генри осторожно взял меня за лицо,согревая мои щеки ладонями. — Инспекторы Ордена Чистоты следят за каждымиворотами. Если мы исчезнем, за нами отправят погоню. Нам нужен повод. Легальныйи неоспоримый.

Я посмотрела в сторону покоев Филиппа. План родился в моей голове мгновенно,кристально ясный и беспощадный.

— Филипп станет этим поводом.

Утром замок проснулся от моих громких распоряжений. Я велела открыть все ставни,хотя дождь продолжал сечь камни стен. В спальне маркиза я появилась раньше, чеммадам Агнесса успела принести ему утренний отвар.

Филипп выглядел жалким. Операция спасла его легкие, но его душа, этот привыкшийпаразитировать дух, был в смятении. Он смотрел на меня с подозрением, в которомсквозила животная жажда жизни.

— Вы сегодня… сияете, Каталина, — прохрипел он, когда я подошла к его постели. —Словно… испили из источника молодости.

Я села на край кровати. Я больше не боялась его «щупалец». Я выстроила вокругсебя такую плотную стену света, что Филипп непроизвольно отшатнулся.

— Я видела видение, Филипп, — я понизила голос до доверительного шепота. — Этобыл знак. Для вас.

Его глаза жадно расширились. Алхимик внутри него всегда искал знамений.

— Знак? О чем ты…

— Свет на Севере, — я коснулась его руки, и на этот раз я сама началатранслировать ему образы. Не страшные, а манящие. Я «рисовала» в егосознании те самые горы, но залитые золотым светом. — Там, где стоят монастыриСерых гор, воздух чист, как слеза. Там источники, которые могут затянуть любуюрану и вернуть силу мышцам.

Я чувствовала, как Генри стоит за дверью, контролируя пространство. Моя задачабыла — «продать» Филиппу идею его окончательного спасения.

— Барон фон Шталь совершил чудо, — продолжала я, глядя маркизу в самую душу. —Но в этом замке слишком много теней. Слишком много гнили в камнях. Онаотравляет вашу кровь. Если вы хотите не просто дышать, а снова ходить,командовать, жить… вам нужно паломничество. К северным святыням.

— Паломничество… — Филипп зажмурился. — В моем состоянии? Это безумие. Я умру впути.

— Не умрете, — отрезала я. — Барон будет рядом. Он подготовит карету какпередвижной лазарет. Это единственный путь, Филипп. Или вы останетесьздесь, под надзором Ордена, который только и ждет, когда вы ослабнете, чтобыобъявить ваши земли выморочными.

Слово «выморочные» подействовало как удар хлыста. Филипп ненавидел церковь почтитак же сильно, как боялся смерти. Он понимал: если он умрет в д’Орсе, Инквизицияприберет к рукам всё, что он собирал десятилетиями.

— Шталь согласен? — Филипп посмотрел на дверь, где маячил силуэт Генри.

Прохор вошел в комнату. Он выглядел как воплощение уверенности. Суровый,спокойный, с саквояжем в руках.

— Путешествие на Север — риск, маркиз, — сказал он, идеально играя свою роль. —Но это риск ради жизни. Здесь я сделал всё, что мог. Дальше — дело за климатоми силой духа. Если вы готовы довериться мне — мы подготовимся за три дня.

Филипп долго молчал, переводя взгляд с меня на Генри. В его ауре боролись двачувства: подозрительность и отчаянная надежда.

— Хорошо, — наконец выдохнул он. — Готовьтесь. Но если это… если это ловушка,Каталина…

— Это спасение, Филипп, — я улыбнулась ему, и в этой улыбке было столькоискренности, что он на мгновение поверил.

Я вышла из спальни, чувствуя, как внутри всё поет. Мы это сделали. Мы сорвалиего с места.

В коридоре Генри перехватил меня за локоть. — Три дня, Клара. Нам нужноподготовить всё так, чтобы инквизиторы не смогли нам помешать. Я велюГансу собрать лучших людей.

— Мы едем за сыном, Прош, — я прижалась к его плечу. — Теперь я точно знаю: онждет. Тот стук трости… это был его сигнал. Он выстукивал наш старый код «SOS»,который мы учили его в походы.

Генри посмотрел на меня с нежностью, в которой было столько боли за все эти пятьлет разлуки, что у меня перехватило дыхание.

— Мы заберем его, — пообещал он. — А теперь — за работу. Маркиз должен верить,что он едет за бессмертием.

Весь день замок напоминал разворошенный муравейник. Кареты, тюки, запасы трав,инструменты. Я лично контролировала сборы, ловя на себе ненавидящие взглядымадам Агнессы. Она понимала, что теряет контроль над ситуацией. Но её властьзаканчивалась там, где начиналась воля маркиза, одержимого идеей исцеления.

Вечером, когда всё немного утихло, я стояла на балконе, глядя на север. Ветерпринес запах снега.

Я закрыла глаза и мысленно потянулась туда, к тем далеким горам. «Держись,Томас, — подумала я. — Папа и мама уже в пути. Мы согреем тебя. Мы вернемтебя домой».

Где-то далеко-далеко, в холодном монастыре Святого Луки, колокол ударил трижды.

Ловушка была поставлена. Игра началась. И на этот раз ставкой была сама жизньнашего ребенка.

Перед самым отъездом Марта шепчет Каталине, что мадам Агнесса тайнопередала письмо в монастырь Святого Луки. Оказывается, экономка состоит впереписке с настоятелем, и тот уже знает о приезде «святого доктора» и егостранной жены. Путешествие за спасением превращается в путешествие прямикомв пасть волка.

Глава 19

Колеса тяжелой кареты вгрызались в размокшую глину тракта с остервенелымхрустом. Этот звук стал моим проклятием и моим спасением на ближайшиедни. Замок д’Орсе остался позади, скрытый плотным саваном осеннего тумана, ноя всё еще чувствовала его тяжесть — словно невидимые каменные нити тянулись занами, пытаясь удержать в той душной клетке.

Маркиз Филипп сидел напротив меня, обложенный шелковыми подушками и укутанный влисьи меха. После операции он напоминал треснувшую фарфоровую статуэтку:бледный, с просвечивающей кожей и глазами, в которых страх смертисменился фанатичным ожиданием чуда. Его аура была изорвана, как старыйпарус, и я видела, как он пытается «нащупать» мою энергию, но натыкается нахолодное безразличие моего ментального щита.

— Вы молчаливы сегодня, Каталина, — прохрипел он. Голос его был слабым, но в немвсё еще слышалось привычное властолюбие. — Глядите в окно так, словно там, вэтой серости, спрятано ваше сокровище.

— Моё сокровище — ваше здоровье, Филипп, — ответила я, не поворачивая головы. —Дорога на север сурова, и я слежу, чтобы вы не переутомились.

Ложь давалась мне всё легче. На самом деле я искала не сокровища. Я искала след.

Мой дар, обострившийся после встречи с Генри, теперь работал в режиме радара. Ячувствовала Томаса. Его след был тонким, как волосок, и холодным, как горныйручей. Он вибрировал где-то там, за горизонтом, призывая меня двигатьсябыстрее. Это не было магией в привычном понимании этого мира — скорее, этобыла квантовая запутанность матери и ребенка, усиленная аномалией нашегоперемещения.

Генри ехал верхом, чуть впереди кареты. Я видела его широкую спину, обтянутуютемным дорожным плащом, и то, как уверенно он держится в седле. Он ни разу необернулся, соблюдая наш негласный договор о дистанции. Для всего отрядасопровождения он был лишь высокомерным бароном-лекарем, а я — преданнойженой маркиза. Но когда наши взгляды случайно встречались во время остановок,воздух между нами начинал искрить. Это было мучительно — быть так близко иоставаться чужими на людях.

На второй день пути, когда мы остановились на привал у подножия Серых холмов,случилось то, что помогло мне укрепить свои позиции среди солдат.

Один из гвардейцев маркиза, рослый и угрюмый детина по имени Бертран, неудачноспрыгнул с коня. Раздался противный хруст, а затем — приглушенный стон,перешедший в рычание. Солдаты столпились вокруг него, выкрикивая советыодин нелепее другого: приложить подорожник, вправить кость силой или простозалить в глотку эля.

Я вышла из кареты, проигнорировав протестующий возглас мадам Агнессы, котораясеменила следом.

— Разойдитесь, — сказала я негромко, но так, что толпа невольно расступилась.

Генри уже был там. Он стоял над Бертраном, скрестив руки на груди. Его взглядбыл скептическим. Он знал, что в таких условиях перелом — это риск зараженияи потери боеспособности.

— Барон, позвольте мне, — я подошла к раненому.

Генри чуть прищурился. В его глазах мелькнуло предостережение: «Будь осторожна,Клара».

— Маркиза, это не место для дам, — бросил он официально. — Ганс, подготовь шины.

— Дамы здесь нет, барон. Есть только те, кто не хочет, чтобы наш конвойзамедлился, — я опустилась на колени прямо в грязь, не заботясь оподоле дорогого платья.

Бертран посмотрел на меня с ужасом и недоверием. Для него я была «золотойкуклой» маркиза, капризной девчонкой. Но когда мои пальцы коснулись еголодыжки, он замер. Я не просто щупала кость. Я закрыла глаза и «увидела»повреждение. Закрытый перелом обеих костей голени со смещением. Сосудыбыли пережаты, но не разорваны.

— Слушай меня внимательно, Бертран, — прошептала я, транслируя ему черезприкосновение волну спокойствия, как делала это с самыми буйнымипациентами в клинике. — Сейчас будет больно. Но если ты дернешься —останешься калекой. Доверяй мне.

Я кивнула Генри. Тот всё понял без слов. Он подошел со стороны стопы, а Гансзафиксировал колено.

— Тяни, — скомандовала я.

Рывок. Хруст. Бертран взвыл, вцепившись пальцами в землю, но не шевельнулся. Ячувствовала пальцами, как обломки встают на место. Мой дар позволял мне«сшивать» энергетические разрывы, ускоряя регенерацию. Это была не магияисцеления, а скорее интенсивная биостимуляция.

— Теперь фиксация, — я поднялась, вытирая руки платком. — Ганс, шины. Ипроследите, чтобы он не вставал три дня. Будет ехать в телеге спровиантом.

Солдаты смотрели на меня с немым восторгом. Маленькая маркиза не только не упалав обморок от вида крови и кости, но и командовала бароном-мясником. Бертран,бледный и потный, едва слышно выдохнул: «Спасибо, госпожа».

Генри прошел мимо меня, задев своим плечом моё. Это было почти незаметно, но япочувствовала тепло его тела и короткий импульс гордости, который он мнепослал. «Умница, Клара», — прочитала я в его мимолетном взгляде.

К вечеру мы достигли деревни под названием Нижний Лог. Это было унылое место:покосившиеся хижины, запах кизяка и серое небо, которое, казалось, лежалопрямо на крышах. Но именно здесь мой «радар» внезапно взбесился.

Томас был здесь. Совсем недавно. Его след пульсировал в воздухе, какнезаживающая рана.

Нам отвели лучший дом — если так можно было назвать постройку, где потолок непротекал только в одной комнате. Филиппа устроили в постели, и он тут жепотребовал свои капли. Агнесса засуетилась вокруг него, а я получилавозможность выйти на воздух под предлогом сбора целебных трав.

— Марта, останься с маркизом, — велела я служанке. — Я прогуляюсь до окраины.

Генри уже ждал меня у колодца, делая вид, что осматривает копыто коня. Гансстоял неподалеку, закрывая нас от взглядов охраны.

— Ты чувствуешь его? — быстро спросил Генри, когда я подошла.

— Он был здесь, Прош. Буквально несколько дней назад. Его вели на север, кперевалу.

— Ганс слышал от местных, что неделю назад здесь проходил отряд братьев измонастыря Святого Луки. Они вели «блаженного». Говорят, он исцелилместного кузнеца от горячки, просто дав ему выпить чистой воды.

Я замерла. Это был почерк Семёна. Он всегда был помешан на экологии ифильтрации, даже в нашем мире.

Мы пошли по узкой улочке деревни. Мой дар тянул меня к небольшому сараю наокраине, где, судя по всему, останавливались паломники. Внутри пахлостарой соломой и сыростью. Я начала обшаривать углы, ведомая интуицией.

— Здесь, — я опустилась на колени у стены.

Между щелями в полу что-то тускло блеснуло. Я вытащила небольшой предмет,покрытый слоем пыли. Очистила его краем рукава.

Это был компас. Но не обычный. Корпус был выточен из простого дерева, а внутривместо магнитной стрелки на иголке балансировал кусочек намагниченного гвоздя,закрепленный на восковом круге. На крышке был выцарапан крошечный, едва заметныйсимвол — буква «S», переходящая в «Т».

Семён. Томас.

Мои руки задрожали. Я прижала этот грубый, самодельный прибор к груди.

— Он жив, Генри. Смотри. Он не просто выживает, он творит. Он делает то, чему тыего учил — ищет путь.

Генри взял компас, его пальцы коснулись деревянной поверхности с такойнежностью, словно это была кожа нашего сына. Он молчал, но я видела,как ходят желваки на его скулах. Пять лет. Пять лет наш мальчик строилприборы из мусора в холодном монастыре, надеясь когда-нибудь найти дорогуназад.

— Стрелка указывает на север, — глухо сказал Генри. — Туда, куда ведут всеследы. В монастырь Святого Луки.

— Мы заберем его, Прош. Клянусь тебе.

— Заберем, — он спрятал компас в карман своего камзола. — Но Филипп начинаетнервничать. Он чувствует, что мы ищем что-то, кроме его «святых источников».Нам нужно быть вдвое осторожнее. Агнесса следит за каждым твоим шагом, Клара.Она написала настоятелю, я уверен в этом.

— Пусть пишет, — я выпрямилась, чувствуя, как внутри разгорается холодная,материнская ярость. — В монастыре Святого Луки они ждут пророка. Адождутся разгневанного хирурга и мать, которой больше нечего терять.

Мы вернулись к дому маркиза, когда уже совсем стемнело. Я шла, чувствуя тяжестькомпаса в кармане Генри — это была наша первая реальная победа.

Перед тем как войти в карету на следующий день, я обернулась на север. Горы ужебыли видны — серые, зазубренные пики, вонзающиеся в тучи. Там был наш сын. Тамбыла наша прошлая жизнь, превратившаяся в легенду.

— Едем, — сказала я Гансу, который помогал мне подняться.

Колеса снова заскрипели. Но теперь этот звук больше не пугал меня. Это был ритмнашего приближения. Мы шли за своим. И горе тому, кто попытается встать на путиу семьи, которая вернулась с того света.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Поздно вечером, когда караван остановился в лесу, Бертран — тот самыйсолдат с переломом — подозвал Генри и шепнул: «Барон, берегите маркизу. Яслышал, как люди из Ордена говорили, что в монастыре готовят костер для„золотой ведьмы“, которая похитила душу маркиза». Генри понимает: ихзаманивают в ловушку, используя Томаса как наживку. Но разворачиваться ужепоздно.

Глава 20

Моё тело за пять лет в Эдельгарде привыкло к седлу, как к операционному креслу,но этот поход выматывал иначе. Холодный северный ветер резал лицо, напоминая,что здесь, у подножия Серых гор, законы жизни диктует не биология, а суроваяприрода и фанатичная вера.

Я ехал впереди кареты, чувствуя спиной каждый оборот её колес. Там, залакированными дверцами с гербом д’Орсе, сидела женщина, которая быласмыслом моей жизни в двух мирах. И там же медленно гнил старик, которого я былобязан спасать.

Ирония судьбы: я, кардиохирург, потративший десятилетия на борьбу за каждый ударсердца, теперь работал «техническим персоналом» у смерти, поддерживая жизнь вчеловеке, который удерживал мою Клару в заложницах.

— Барон, придержите коня, — Ганс поравнялся со мной, его лицо былососредоточенным. — Посмотрите на замыкающих.

Я обернулся, щурясь от колючей измороси. Наш конвой растянулся по раскисшейдороге. Солдаты выглядели подавленными. Это не была обычная дорожнаяусталость. Бертран, которому Каталина вправила ногу, сидел в повозке,бледный, но живой. А вот ехавший рядом с ним сэр Ульрих — родовитый рыцарьиз свиты маркиза — едва держался в седле.

Ульрих был классическим представителем местной аристократии: заносчивый,пропахший вином и уверенностью в своей безнаказанности. Сейчас же егошлем болтался на луке седла, а лицо приобрело странный, восковой оттенок.

— Остановить колонну! — рявкнул я.

Мой голос, привыкший отдавать команды в операционной, не терпел возражений.Карета маркиза остановилась с противным скрипом. Я спрыгнул на землю,чувствуя, как сапоги погружаются в ледяную жижу.

— Шталь, что случилось? — из окна кареты высунулось лицо Филиппа. Он выгляделкак ожившее пособие по геронтологии, но в глазах всё еще плескался яд. —Почему мы стоим? Я хочу добраться до тепла до темноты!

— Если вы хотите добраться до тепла живым, маркиз, закройте рот и дайте мнеработать, — бросил я, не оборачиваясь.

Я подошел к Ульриху. Рыцарь попытался что-то сказать, но из его горла вырвалсялишь сухой, лающий кашель. Я сорвал с него кожаную перчатку и прижал пальцы кзапястью.

Пульс частил, как швейная машинка. Кожа была сухой и горячей, словно под нейгорел торфяник.

— Ганс, саквояж. И вели всем отойти на пять шагов. Живо!

Пока Ганс оттеснял любопытных солдат, я расстегнул ворот стеганого поддоспешникаУльриха. В нос ударил специфический запах — приторно-сладкий, с нотками гниющихяблок. Ацетон. Кетоацидоз? Нет, слишком резко для диабета.

Я оттянул веко рыцаря. Склеры были покрыты сетью мелких лопнувших сосудов. Вдольлинии роста волос я заметил едва различимую сыпь — крошечные багровые точки.

— Проклятье, — прошептал я.

Это не была обычная простуда. Это была «Пятнистая лихорадка», о которой я читалв старинных архивах Штальграда, считая её местной легендой. В Эдельгарде еёназывали «Дыханием Ворона». Инфекция, которая выкашивала целые деревни занеделю.

— Барон, что с ним? — Каталина вышла из кареты, проигнорировав вопль Агнессы:«Госпожа, не смейте, там грязь!».

Она подошла ко мне, и я увидел, как её глаза расширились. Она тожепочувствовала. Её дар парапсихолога среагировал на болезнь раньше,чем я успел поставить окончательный диагноз. Над Ульрихом висело тяжелое,липкое облако темно-фиолетового цвета — цвет системного воспаления.

— Шталь, отойди от него, — тихо сказала она, обращаясь ко мне как к врачу. — Явижу, как эта дрянь пульсирует. Она заразна.

— Я знаю, Клара, — ответил я, забыв о титулах. — Но если мы не остановим этоздесь, через два дня весь отряд превратится в ходячий морг. Включая твоегодрагоценного муженька в карете.

Я повернулся к солдатам, которые наблюдали за нами с суеверным ужасом.

— Слушайте меня! Сэр Ульрих болен лихорадкой. Всем, кто касался его в последниетри часа — выйти вперед. Ганс, разжигай костры. Нам нужно много кипятка. Идостань мой запас дегтярного масла.

Маркиз Филипп закричал из кареты: — Бросьте его! Слышите, Шталь? Оставьте этогопокойника здесь и везите меня дальше! Я не собираюсь подыхать в лесу из-закакого-то рыцаря!

Я медленно повернулся к карете. Я чувствовал, как внутри закипает та самаяледяная ярость, которая позволяла мне оперировать под обстрелами в полевыхгоспиталях.

— Маркиз, если вы не замолчите, я высажу вас рядом с ним. Ульрих — ваш человек.И он — первый. Если мы не обработаем всех, вы доедете до монастыря Святого Лукив гробу. Вы этого хотите?

Филипп захлебнулся собственным возмущением и втянулся обратно вглубь кареты. Онбоялся смерти больше, чем потерять лицо.

Следующие три часа превратились в кошмар. Я заставил солдат раздеться до поясана ледяном ветру, обтирая их спиртовым настоем трав и дегтем. Ганс ворчал, новыполнял команды, следя, чтобы никто не сбежал в лес.

Каталина была рядом. Она не просто помогала — она использовала свой дар,«сканируя» каждого воина.

— Этот чист, — шептала она, указывая на молодого арбалетчика. — А вот у того,бородатого, уже начинается… я вижу затемнение в области лимфоузлов.

Мы работали как слаженный механизм. Я — со своими ланцетами и склянками, она —со своим невидимым зрением. Солдаты, видевшие, как «золотая маркиза» негнушается касаться их потных тел, смотрели на неё как на святую. Это быловажно. Нам нужна была их преданность, когда мы доберемся до монастыря.

— Генри, — Каталина подошла ко мне, когда мы закончили с последним воином. Еёлицо было бледным, под глазами залегли тени. — Мы несем это с собой.Инкубационный период — пара дней. Мы привезем «Дыхание Ворона» прямо вмонастырь. К Томасу.

Я вытирал руки ветошью, чувствуя, как сердце сжимается. Она была права. Мы везлизаразу в место, которое должно было стать нашим спасением.

— У нас есть время, чтобы приготовить отвар из коры северной ивы и хины, — япосмотрел на горы. — Если мы начнем профилактику сейчас, Семён не заболеет.Но нам нужно попасть внутрь как можно быстрее.

— Агнесса написала им, — Клара понизила голос. — Я видела, как она передавалакошель с монетами гонцу Ордена на последней стоянке. Нас ждут не какпаломников, Генри. Нас ждут как добычу.

— Пусть ждут, — я убрал саквояж в карету. — У них есть догмы и молитвы. У нас —знания будущего и воля людей, которые уже один раз умерли. Посмотрим, чья вераокажется сильнее.

Я сел на коня, чувствуя, как лихорадка в лагере начинает затихать подвоздействием моих снадобий. Но я знал: это лишь временная передышка.Главная битва ждала нас впереди, за каменными стенами монастыря.

Мы тронулись в путь, когда сумерки начали окрашивать снежные пики гор вкроваво-красный цвет. Впереди, в густом тумане, уже вырисовывалисьочертания монастыря Святого Луки — мрачной цитадели, где заперто нашепрошлое.

— Ганс, — позвал я своего помощника. — С этого момента спим по очереди. Ипроверь, чтобы арбалеты были сухими. Кажется, радушного приема не будет.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------

Когда колонна въезжала в ущелье, ведущее к воротам монастыря, Генризаметил на склоне фигуры в серых плащах. Они не прятались. Они стоялинеподвижно, как каменные изваяния, наблюдая за ними. Это не были монахи.Это были каратели Ордена Чистоты. И у каждого в руках был длинный шест сколокольчиком — знак того, что они уже объявили наш отряд «прокаженным».Путь назад был отрезан окончательно.

Глава 21( Семен/ Томас)

Камень был холодным. Он всегда был таким здесь, в монастыре Святого Луки, —жадным до тепла, высасывающим жизнь из пальцев прежде, чем ты успеешьзакончить чертеж.

Я сидел на корточках в углу своей кельи, которую братья-настоятели предпочиталиназывать «Приютом Истины». В руках у меня был кусок мягкого грифеля. На стене,рядом с узкой щелью окна, через которую сегодня сыпалась ледяная крупа, ядорисовывал схему распределительного вала для новой мельницы.

Деревянные шестерни внизу, на ручье, уже вращались, прогоняя воду через слоипеска, угля и вываренной шерсти. Монахи пили эту воду и не умирали от«кровавого поноса», который выкашивал окрестные деревни каждое лето. Заэто они называли меня Блаженным Томасом. За это они кормили меня белым хлебоми позволяли не присутствовать на всенощных бдениях.

Но за это же на моей двери висел тяжелый засов, а на окне — решетка, выкованнаяиз такого толстого железа, будто за ней сидел не человек, а горный тролль.

— Пять лет, — прошептал я, и мой голос, огрубевший от долгого молчания,показался мне чужим. — Пять лет в этом холодильнике.

Я закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо матери. Раньше оно было ярким,теплым, пахнущим домом и какими-то цветами. Теперь оно стиралось,превращаясь в плоскую картинку, как на старой иконе. Отец… Его япомнил лучше. Его голос, суровый и точный: «Семён, если берешься за дело —делай его до конца. Либо ты профессионал, либо ты балласт».

— Я не балласт, пап, — я провел рукой по шероховатому камню. — Я построил имводопровод. Я научил их варить мыло. Я даже пытался объяснить им, что такоеэлектричество, но они чуть не сожгли меня за это, решив, что я призываю молниисатаны.

Теперь я был осторожнее. Я выдавал свои знания по капле, называя их«откровениями». Это была сделка с дьяволом в рясе.

Дверь заскрипела — этот звук я ненавидел больше всего. В келью вошел аббатМалахия. Высокий, сухой, с лицом, напоминающим залежалый чернослив, иглазами, в которых никогда не отражался свет свечи. Он был из тех людей,что верят в Бога только как в карающий меч.

— Блаженный Томас, — его голос был патокой, под которой скрывался яд. — Братьяснова благодарят тебя за чистоту воды. Но ты обещал нам больше. Ты говорил о«небесном огне», который может лететь на сотни шагов и выжигать врагов веры.

Я внутренне поморщился. Они хотели порох. Или напалм. Они хотели убиватьэффективнее во имя своего Луки.

— Молитва требует терпения, аббат, — я не встал с колен, продолжая смотреть настену. — Знание приходит в тишине. Огонь — это гнев, а я ищу путь к миру.

— Мир наступит, когда еретики падут, — Малахия подошел ближе, и от него пахнулоладаном и кислым вином. — Сегодня к нашим воротам прибывает отряд. Маркизд’Орсе со своей свитой. И с ними — лекарь, которого называютБароном-Мясником.

Я замер. Мой грифель хрустнул и сломался. «Лекарь. Барон-Мясник».

— Говорят, он вскрывает живых людей, — продолжал аббат, и в его голосепослышалось брезгливое любопытство. — Но Орден Чистоты уже пометил их.Они несут заразу. «Дыхание Ворона» идет по их следу. Мы не впустим их вмонастырь, Томас. Они останутся в карантинных пещерах, у подножия.

— Если они больны, им нужна помощь, — я медленно поднялся.

Колени хрустнули. В мои двадцать пять я чувствовал себя стариком. Этот мирвысасывал из меня юность, заменяя её цинизмом и усталостью. Пять летодиночества в окружении фанатиков — лучшая школа для того, чтобы перестатьверить в человечество.

— Помощь? — Малахия усмехнулся. — Им поможет молитва. А ты… ты останешься здесь.Я слышал, у этого маркиза молодая жена. Говорят, она ведьма. Она околдоваластарика и этого лекаря. Орден хочет проверить её на очищающем костре, кактолько лихорадка заберет её силы.

В этот момент что-то произошло.

Воздух в келье внезапно стал густым и горячим. Мой дар — та самая странная связьс «другой стороной», которую монахи принимали за святость, — вдруг взорвалсямиллионом искр.

Я схватился за край стола, чтобы не упасть. Это не был холод монастыря. Это былотепло. Знакомое, забытое, невыносимо родное тепло. Словно кто-то невидимыйкоснулся моего плеча, и по телу пробежал ток.

«Семён…»

Голос не был звуком. Это был импульс прямо в кору головного мозга. Мамин голос.Но не тот, слабый и испуганный, который я слышал в момент аварии. Этот голосбыл сильным, властным и полным… любви.

— Томас? Что с тобой? — Малахия подозрительно прищурился, протягивая руку кмоему плечу.

Я отшатнулся. — Свет… слишком яркий свет, — соврал я, зажмуриваясь. — Видение,аббат.

— И что ты видишь? — старик подался вперед, жадно ловя каждое слово.

Я почувствовал, как по лицу ползет странная, почти безумная улыбка. Они здесь. Яне знал как. Я не знал, в каких они телах. Но я знал одно: хирург и парапсихологдобрались до этого забытого богом ущелья. Они пришли за мной.

— Я вижу… возмездие, — прошептал я, глядя в пустые глаза аббата. — Я вижу, каксталь встречается с верой. И я вижу, что ваши стены скоро станут слишкомтесными, Малахия.

— Ты бредишь, — аббат нахмурился и сделал знак стражникам у двери. — Закройтеего. И не давайте еды до вечера. Пусть его дух очистится через голод.

Засов лязгнул, отсекая меня от мира. Но мне было плевать.

Я подошел к окну и прижался лбом к ледяной решетке. Там, далеко внизу, у краяущелья, я видел огни факелов. Крошечные, дрожащие огоньки, пробивающиесясквозь туман и лихорадку.

Я знал, что один из этих огней — папа. Со своим скальпелем и своим невыносимымупрямством. А второй — мама. Которая видит меня даже сквозь эти метры камня.

— Я здесь, — прошептал я в темноту. — Я ждал вас пять лет. Пожалуйста…поторопитесь. Потому что лед здесь действительно начинает трескаться.

Я сел на пол и начал чертить на пыльных досках не схему мельницы. Я началчертить план монастыря. Выходы, входы, посты охраны.

Блаженный Томас умер в эту секунду. В келье снова был Семён — сын своего отца.Профессионал. И я собирался устроить этим монахам такое «откровение», которогоони не забудут до конца своих дней.

Где-то внизу, в карантинных пещерах, Каталина внезапно остановилась и прижаларуку к сердцу. Она услышала.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------

Томас замечает, что под его дверью разливается тонкая струйка воды. Ноэто не его фильтрованная вода. Она черная и пахнет нефтью. Монахи начали своиопыты с «греческим огнем», не дожидаясь его помощи. Если он не выберетсязавтра, монастырь может взлететь на воздух вместе со всеми узниками.

Глава 22

Пещеры пахли сырой землей, страхом и дегтем. Здесь, у самого подножия скалы, накоторой высился монастырь Святого Луки, время словно замерзло, превратившись влипкий, холодный конденсат, стекающий по стенам. Нас заперли в карантинныхгротах — каменных мешках, отгороженных от мира коваными решетками ифакелами караульных.

Орден Чистоты не делал различий между баронами и конюхами. Для них мы все были«меченными вороном».

Я сидела на расстеленном плаще, привалившись спиной к неровному выступу скалы.Каждое движение давалось с трудом — мой дар гудел, как потревоженный улей.После той ночной вспышки, когда я почувствовала Семёна, внутри меня открылсяканал, который я не могла закрыть. Я слышала его. Не слова, а ритм его мыслей —четкий, математический, лихорадочно-быстрый. Он был там, наверху. Совсем рядом.И в то же время — бесконечно далеко.

— Выпей, Клара. Это настойка хины. Горькая, как совесть инквизитора, но онаудержит твою температуру, — Генри опустился рядом на корточки.

Он выглядел пугающе. Его рубашка была заляпана дегтем и кровью — он только чтозакончил обход раненых и больных солдат в соседнем гроте. Сэр Ульрих умер часназад, и Генри лично выносил тело к провалу, который монахи использовали какморг. Его лицо осунулось, в глазах застыла холодная решимость хирурга,который идет на безнадежную операцию.

— Как Бертран? — я сделала глоток из фляги, поморщившись от горечи.

— Крепкий парень. Лихорадка его треплет, но сердце держит ритм. А вот Филипп… —Генри бросил короткий взгляд в глубь пещеры, где за тяжелой занавесью измешковины обустроили подобие покоев для маркиза. — Филипп боится. Атрусливый паразит — это самый опасный зверь. Он ведет переговоры сАгнессой.

Я кивнула. Я видела это через ткань занавески — их ауры сплетались в уродливыйузел. Грязно-красный цвет Филиппа и пепельный — экономки. Они шептались.Агнесса убеждала его, что «золотая ведьма» привела заразу, чтобы известимужа и сбежать с лекарем.

— Нам нужно выбраться отсюда до того, как они решат нас «очистить», — Генрикоснулся моей руки. Его пальцы были ледяными. — Я чувствую, как вокруг насстягивается петля.

Тишину пещеры разорвал резкий, лязгающий звук. Решетка входа поползла вверх. Впроеме, залитом неестественно ярким светом факелов, возникла фигура.

Это не был монах. На нем была серая суконная ряса с вышитым на груди белым оком— знаком следователей Ордена Чистоты. Брат Доминик. Он шел медленно, его шагине производили шума, а лицо, гладкое и лишенное всяких эмоций, напоминалопосмертную маску. Его аура была самой страшной из всех, что я видела — онабыла мертвой. Белое, холодное поле, в котором гасли любые чувства.

— Барон фон Шталь, — голос Доминика был сухим, как шелест старых страниц. — Имаркиза Каталинабель д’Орсе. Радуйтесь. Братья монастыря возносят за васмолитвы.

— Оставьте молитвы для покойников, Брат Доминик, — Генри встал, загораживая менясвоим телом. — Моим людям нужны лекарства и чистая солома. Если вы не хотите,чтобы «Дыхание Ворона» поднялось вверх по скале к вашему аббату, велитеприслать то, что я просил.

Доминик даже не моргнул. Он смотрел на меня. Я чувствовала, как его взглядпытается вскрыть мой щит, как скальпель Генри вскрывает плоть.

— Маркиза… — прошелестел инквизитор. — Говорят, вы творите чудеса. Говорят, выисцелили Бертрана одним прикосновением. Орден интересуется такими талантами.Чистая ли это сила? Или она заимствована из той самой Синей Бездны, о которойбредят еретики?

Я почувствовала, как внутри всё заледенело. Он знал. Слово «Синяя Бездна» былослишком близко к нашей «Воронке».

— Моя сила — в молитве и преданности мужу, — я поднялась, расправляя плечи.Мудрость сорокапятилетней Клары помогала мне держать лицо. — Разве Ордензапрещает женщине сострадать страждущим?

— Орден запрещает ложь, — Доминик сделал шаг вперед. — Маркиз Филипп прислал намвесть. Он боится свою жену. Он говорит, что вы похитили его дух. И что вашлекарь — не тот, за кого себя выдает.

Генри напрягся, его рука непроизвольно легла на рукоять кинжала, спрятанного подкамзолом. Это была критическая точка. Один неверный жест — и нас уничтожат.

Я поняла: нужно действовать. Мой дар, напитавшийся близостью сына, требовалвыхода.

Я шагнула к Доминику. — Вы ищете правду, Брат? — мой голос стал глубже, я началатранслировать инквизитору образы, которые он хотел видеть, но с моей «начинкой».— Тогда посмотрите на неё.

Я не касалась его. Я просто ударила своей волей в его «мертвое» поле. Я показалаему его собственные страхи. Я заставила его увидеть, как лихорадка уже ползет поего собственным жилам. Я создала иллюзию: в его глазах факелы внезапно началигаснуть, а стены пещеры — сжиматься, превращаясь в пасть огромного ворона.

Доминик пошатнулся. Его лицо исказилось в гримасе боли, он схватился за горло,хрипя. Для всех остальных это выглядело как внезапный приступ кашля, но длянего это был конец света.

— Что… что это… — прохрипел он, отступая к выходу.

— Это холод гор, Брат Доминик, — спокойно сказала я, гася видение. — Здесьплохой воздух для тех, чья совесть нечиста. Идите. Передайте аббату: еслион не впустит нас завтра, он будет встречать не маркиза, а его труп. И гневКороля будет страшен.

Инквизитор, бледный как мел, почти выбежал из пещеры. Решетка с грохотомопустилась.

Генри обернулся ко мне. В его взгляде был шок и восхищение. — Что ты сделала,Клара? У него зрачки расширились так, будто он увидел дьявола.

— Я просто показала ему его самого, Прош, — я опустилась обратно на плащ,чувствуя, как силы покидают меня. — Это ненадолго. Он вернется. И на этотраз он будет не один.

— Филипп… — Генри посмотрел на занавеску. — Этот старый гад сдал нас. Он продалнас Ордену, чтобы спасти свою шкуру.

Я посмотрела вверх, на каменный свод. Где-то там Семён чертил свои планы. — Намне нужно ждать утра, Генри. Филипп ведет свою игру? Хорошо. Но он забыл, что вэтой пещере не он хозяин.

Я подошла к занавеске и резко отдернула её. Маркиз Филипп сидел в кресле,прижимая к груди ларец с золотом. Рядом с ним застыла Агнесса.

— Вы закончили переписку, Филипп? — спросила я, и мой дар вспыхнул в глазахзолотистым огнем. — Пора обсудить ваше «бессмертие». Потому что, если выеще раз откроете рот в сторону Ордена, я позволю барону закончить то, что онначал на операционном столе.

Маркиз сжался. Он увидел во мне не жену. Он увидел силу, против которой у негоне было алхимии.

Но в этот момент со стороны входа донесся странный звук. Не лязг решетки, атихий, мерный стук. Тук… тук… тук…

SOS.

Семён. Он был не просто наверху. Он был прямо над нами. В полу пещеры открылсяузкий лаз, о котором не знали даже инквизиторы.

Из лаза высунулась рука — тонкая, со знакомым шрамом на запястье. Но этобыла рука не Томаса. Это была Марта. Служанка, которую мы считали оставшейся взамке, была здесь. — Госпожа, бегите! — прошептала она. — Маркиз Филипп ужеподписал приказ о вашем сожжении. У вас есть один час, пока инквизиторыготовят масло для костров. Сын ждет вас в колодце Истины!

Глава 23

Узкий лаз в полу пещеры, прикрытый пластом слежавшейся соломы и подгнившимидосками, казался входом в самую преисподнюю. Но для нас он был единственнымшансом не превратиться в живой факел на монастырской площади.

— Госпожа, быстрее! — голос Марты дрожал, переходя в свистящий шепот. — МадамАгнесса уже пошла к Доминику. Она отдала ему шкатулку с вашими письмами…теми, что вы писали барону. Она всё рассказала!

Я замерла. Теплая рука Прохора легла мне на плечо, и этот жест мгновенно вернулмне способность мыслить. Мой муж, мой вечный хирург, уже сканировалпространство, оценивая риски.

— Ганс, бери маркиза. Неси его как мешок с овсом, если пикнет — зажми рот, —скомандовал Генри. Его голос в полумраке пещеры звучал как удар стали окамень. — Клара, иди за Мартой. Я прикрою тыл.

Маркиз Филипп попытался что-то возразить, его аура вспыхнула болезненным,ядовито-зеленым светом, но Ганс не церемонился. Огромный помощник баронаподхватил немощного старика, перекинув его через плечо. Филипп только жалобнохекнул, когда его прооперированная грудь прижалась к мощной спине воина.

— Агнесса… — прохрипел маркиз, — она… верная… она спасет…

— Она вас уже похоронила, Филипп, — отрезала я, ныряя в тесный проход вслед заМартой. — Для неё и Ордена вы — отработанный материал.

В лазе пахло сыростью, плесенью и чем-то резким, химическим. Этот запах я узналабы из тысячи — так пахнет неочищенная нефть. Семён… мой мальчик… он не простостроил мельницы, он копал глубоко. В Москве он всегда говорил, что энергия —это кровь цивилизации. Здесь он нашел кровь самой земли.

Мы двигались на четвереньках. Камень царапал ладони, холод пробирался под ногти,но я не чувствовала боли. Мой дар парапсихолога теперь работал на пределе: ятранслировала назад, в пустую пещеру, «картинку» нашего присутствия. Ясоздавала ментальный фантом: звук тяжелого дыхания маркиза, шепот Агнессы,возню стражи. Я должна была обмануть чувства Брата Доминика хотя бы на те сорокминут, что нам оставались до рассвета.

— Клара, ты как? — донесся сзади голос Прохора.

— Держусь, Прош. Мы почти на месте. Я чувствую его.

Семён был рядом. Его разум пульсировал впереди — четкий, логичный, лишенныйвсякого страха. Это был разум человека, который за пять лет привыкполагаться только на свои расчеты.

Проход внезапно расширился, превращаясь в небольшую камеру, в центре которойнаходился каменный ствол древнего колодца. Сверху, из темноты, свисал канатс привязанной к нему корзиной для продуктов.

— Колодец Истины, — Марта указала вверх. — Сюда сбрасывают отходы из кухни иподнимают воду. Это единственный путь, который не охраняют рыцари Ока. Онисчитают, что «пророк» слишком слаб, чтобы лезть по веревке.

Я посмотрела вверх. Далеко, на очень большой высоте , виднелся крошечныйквадрат серого неба.

— Я первый, — Генри протиснулся вперед. — Ганс, привязывай маркиза к корзине.Клара, ты пойдешь следом.

— Нет, — я покачала головой. — Сначала Филипп. Если стража наверху что-тозаподозрит, он станет нашим щитом. Генри, я должна использовать свой дар,чтобы «ослепить» тех, кто стоит у лебедки. Я не смогу делать это, болтаясь наканате.

Прохор посмотрел на меня. В его взгляде на мгновение промелькнула та самаянежность, от которой у меня в прошлой жизни подкашивались ноги. Но сейчасон просто кивнул. Профессионал признал правоту другого профессионала.

— Ганс, работай.

Сцена подъема маркиза напоминала фарс. Филипп д’Орсе, один из самых влиятельныхлюдей королевства, болтался в грязной корзине, обмотанный веревками, как тушазабитого оленя. Его аура окончательно потускнела, превратившись в серую дымку.Он больше не был угрозой — он был балластом, который мы тащили за собой радиюридического прикрытия в будущем.

Когда корзина начала медленно уходить вверх, я закрыла глаза и сосредоточилась.Я потянулась сознанием вверх, в монастырскую кухню. Там было двое — старыймонах-повар и молодой послушник. Я «укутала» их мысли теплым, соннымтуманом. Я внушила им, что корзина сегодня необычайно легкая, а звукскрипящей лебедки — это просто пение утренних птиц.

— Твоя очередь, — Генри коснулся моей талии. — Лети, моя маленькая ведьма. Ясразу за тобой.

Корзина вернулась. Я села в неё, вцепившись пальцами в грубые прутья. Подъемказался бесконечным. Каменные стены колодца, покрытые скользким мхом,медленно ползли вниз. Я чувствовала, как Генри внизу держит веревку,страхуя меня, и это ощущение его незримой поддержки давало мне силы неразомкнуть веки.

На середине пути я почувствовала удар. Не физический — ментальный.

Доминик. Он вошел в нашу пустую пещеру. Его «мертвое» поле столкнулось с моимфантомом. Я почувствовала его холодную ярость, когда он понял, что егообманули.

«Маркиза…» — его голос прозвучал в моей голове как скрежет ножа по стеклу. — «Тыне уйдешь. Молитва Ордена быстрее любого беглеца».

Я стиснула зубы. Мой щит начал трещать.

— Выше! Быстрее! — прошептала я, посылая импульс монахам у лебедки.

Корзина наконец вылетела из жерла колодца. Сильные руки подхватили её и вытянулина дощатый пол. Я вывалилась наружу, жадно хватая ртом холодный воздух, пахнущийовсянкой и гарью.

— Мама?

Этот голос… Я не слышала его пять лет. Он стал ниже, в нем появилисьметаллические нотки, но это был голос моего сына.

Я подняла голову. Семён стоял в тени большой печи. На нем была простая холщоваяряса, подпоясанная вервием. Его лицо, освещенное багровым отблеском углей, былолицом мужчины, который познал одиночество и власть. Но глаза… глаза осталисьпрежними. Карими, с той самой золотинкой, которую он унаследовал от меня.

— Сёмочка… — я попыталась встать, но ноги не слушались.

Он шагнул ко мне. Быстро, уверенно. Он не упал в обморок, не закричал. Он простоопустился на колени и крепко, до хруста костей, обнял меня.

— Я знал, — прошептал он мне в самое ухо. — Когда мельница начала вращатьсябыстрее обычного, я понял — это твой ритм. Мама, ты здесь.

В этот момент лебедка снова заскрипела. Ганс и Прохор поднимались вместе. Явидела, как Семён напрягся, его рука непроизвольно потянулась к спрятанномув складках рясы предмету — это был странный, самодельный прибор, похожий наэлектрошокер.

— Это папа, — быстро сказала я. — Это Генри фон Шталь. Он… он выглядитпо-другому, Сёма. Но это он.

Когда Прохор выпрыгнул из корзины, в кухне монастыря словно стало тесно. Двамужчины — один мощный, в расцвете сил, другой — молодой, жилистый — застылидруг против друга.

Генри сорвал с лица повязку. Его взгляд метался по лицу сына, узнавая и неузнавая одновременно.

— Сын… — выдохнул Прохор.

Семён медленно кивнул. На его лице проступила та самая «хирургическая» складкамежду бровей, которая всегда была у Прохора перед сложным разрезом.

— Папа… — Семён всхлипнул. — Значит, тот бродяга дошел? Я наколол ему наш логотип и молил всех богов, чтобы он попал к тебе на стол. Это был мой единственный шанс подать весть.

Объятия мужчин были короткими и жесткими. В этом мире не было времени насантименты. Сверху, со двора монастыря, донесся звук колокола —тревожный, набатный.

— Орден понял, что пещеры пусты, — Семён обернулся к окну. — Доминик поднялкарателей. У нас есть десять минут, пока они не ворвутся сюда.

— Куда бежать? — Генри уже проверял свой саквояж. — Кони Ганса у подножия, нопуть к ним перерезан.

Семён странно улыбнулся. Он подошел к одной из бочек, стоявших у стены. Из неёторчал длинный фитиль.

— Мы не будем бежать вниз, — сказал он. — Мы пойдем через мост Искупления. Амонастырь… монастырь сегодня познает силу настоящей науки.

Я увидела его ауру. Она больше не была «блаженной». Она пылала оранжевым светом— светом творца, который готов разрушить старое, чтобы спасти своих.

— Мама, папа, — Семён взял нас за руки. — Приготовьтесь. Будет громко.

В этот момент дверь кухни разлетелась в щепки. На пороге возник Брат Доминик вокружении рыцарей с обнаженными мечами.

— Хватайте их! — закричал инквизитор. — Убейте лекаря, ведьму на костер!

Семён чиркнул огнивом. Тонкая струйка «греческого огня» побежала по фитилю.

— До свидания, Брат Доминик, — негромко сказал мой сын. — Надеюсь, ваша верапоможет вам летать.

Взрыв потряс гору так, что камни посыпались с потолка. Но вместо того,чтобы обрушиться вниз, часть кухни вместе с нами ухнула в потайной желоб,который Семён готовил месяцами. Мы летели в темноту, а вслед нам летел крикДоминика, который внезапно осознал: он столкнулся не с магией, а с чем-тогораздо более страшным — с семьей, которая вернула себе свое будущее. Мыпадали навстречу свободе, но я чувствовала: Маркиз Филипп, которого Ганс всёеще прижимал к себе, в этот момент перестал быть просто балластом. Он сталсвидетелем того, что не должен был видеть никто в этом мире.

Глава 24

Удар о дно желоба выбил из меня дух. Я рухнул на кучу какого-то тряпья,чувствуя, как в плечо впивается что-то острое, а легкие отказываютсяпринимать воздух, забитый пылью и гарью. Над головой еще гремело эхо взрыва,а сверху, из узкой горловины лаза, сыпались мелкие камни.

— Все живы? — я прохрипел это, пытаясь нащупать в темноте саквояж. Руканаткнулась на чье-то колено.

— Живы, — отозвалась Клара. Её голос дрожал, но в нем не было паники. — Марта,Филипп… Ганс?

— Тут я, барон, — Ганс кряхтел где-то слева. — Маркиз, кажется, лишился чувств,но дышит. Мать пресвятая, ну и грохот…

Я поднялся, потирая ушибленный бок. Вспыхнул огонек — это Семён чиркнул огнивом.Маленький язычок пламени осветил подземелье, которое меньше всего походило напещеру. Это была лаборатория. Стеллажи из грубо обработанного камня,заставленные какими-то колбами, медные трубки, уходящие в стену, иогромный чертежный стол, заваленный пергаментами.

Семён поднес огонь к фитилю масляной лампы. Свет залил комнату, и я наконец-тосмог рассмотреть его в упор.

Пять лет.

В нашей прошлой жизни он был двадцатилетним студентом, вечно взлохмаченным, впомятой футболке, с горящими глазами идеалиста. Теперь передо мной стоялмужчина. Его плечи раздались, лицо осунулось, приобретя ту самую жесткуюкостлявую структуру, которая появляется у людей, привыкших к постоянномухолоду и недоеданию. Но самым страшным были его руки — огрубевшие, в мелкихшрамах от ожогов и кислоты.

Он смотрел на меня. Не на Клару, а именно на меня. В его взгляде не было тойрадости, которую я ожидал увидеть. В нем была подозрительность, отточенная,как бритва.

— Ты сказал, что ты мой отец, — Семён произнес это тихо, и его голос в этойкаменной коробке прозвучал как приговор. — Но у моего отца были другиеглаза. И другое лицо.

Он шагнул ко мне, и я увидел, что он сжимает в руке тот самый самодельныйприбор.

— Сёма, — Клара попыталась подойти к нему, но он выставил руку, останавливая её.

— Нет. Маму я узнал. Её голос, её ауру… я чувствовал её годами сквозь эти стены.Но ты… — он снова посмотрел на меня. — Ты барон фон Шталь. О тебе ходят легенды.«Мясник», который служит Королю. Откуда мне знать, что ты не подосланныйпсихолог Ордена, надевший маску из моих воспоминаний?

Мне стало больно. Физически больно, словно он ударил меня под дых. Я понималего. Пять лет среди фанатиков научат не доверять даже собственным глазам. Ябыл для него чужаком. Красивым, молодым мужчиной, который был старше его всегона десять лет.

— Вскрытие в три часа ночи, — сказал я, глядя ему прямо в зрачки. Мой голос сталсухим, профессиональным. — Городская больница номер семь. Ты пришел ко мне вординаторскую, потому что завалил экзамен по сопромату. Ты сидел наподоконнике и ныл, что инженерное дело — это не твоё. А я сказал тебетогда: «Либо ты выучишь, как распределяется нагрузка на балку, либо вся твояжизнь будет похожа на обрушившийся мост».

Семён замер. Его рука с прибором медленно опустилась.

— Мой отец всегда приводил примеры из строительства, хотя сам резал сердца, —прошептал он.

— А еще у тебя есть...была.. одна отметина, — я сделал шаг к нему. — О которой не зналникто, кроме нас с матерью. Потому что ты её стеснялся.

Там, у самого основания лопатки у тебя было небольшое родимое пятно в формедубового листа.

— Мы называли его «печатью упрямства», — тихо сказал я, проводя пальцем познакомому контуру. — Помнишь, как ты плакал в семь лет, когда мы были впоходе, и ты хотел, чтобы мы его удалили? А я сказал, что это твой личныйгерб.

Семён всхлипнул. Звук был коротким, надрывным. Прибор выпал из его рук, созвоном ударившись о камни. Он уткнулся лбом в моё плечо, и я почувствовал,как его тело сотрясает крупная дрожь. В эту секунду он перестал быть «пророкомТомасом». Он снова стал моим сыном.

— Папа… — выдохнул он. — Ты всё-таки пришел. Я думал… я думал, вы сгорели в тоймашине. Я видел пламя.

— Мы тоже видели пламя, сынок, — я обнял его, прижимая к себе. Его ряса пахласерой, пылью и безнадежностью. — Но мы здесь. Мы все здесь.

Клара подошла к нам, обнимая нас обоих. Мы стояли в центре этого странногоподземелья, три обломка иного мира, и на мгновение мне показалось, чтостены монастыря раздвинулись, пропуская нас обратно, в нашу московскуюквартиру. Но стон маркиза Филиппа, которого Ганс наконец-то усадил наящик, вернул нас в реальность.

— Нам нельзя здесь оставаться, — Семён отстранился, быстро вытирая лицо рукавом.Его взгляд снова стал расчетливым. — Взрыв в кухне — это только диверсия.Малахия скоро поймет, что я не погиб под завалами.

— Что им от тебя нужно, Сёма? — спросил я, осматривая его «лабораторию». —Почему тебя называют пророком?

Семён криво усмехнулся. — Сначала я просто хотел выжить. Чистил воду, лечил ихот инфекций простыми антисептиками. Они решили, что это божий дар. А потомМалахия понял, что мои знания можно использовать для войны. Они хотят«очищающее пламя». Порох, папа. Они заставили меня искать селитру и серу.

Он указал на бочки в углу. — Но это еще не всё. Малахия стареет. Он одержимидеей мученичества. Он хочет объявить меня Святым Томасом. А для этого ядолжен умереть. Торжественно. Принародно. Завтра — день Святого Луки. Малахиязапланировал «Испытание Льдом». Меня должны привязать к столбу на центральнойплощади и обливать водой, пока я не превращусь в ледяную статую. Он верит,что если я «истинный пророк», то я не замерзну. А если замерзну — значит, моясмерть станет «великой жертвой для укрепления веры».

У меня внутри всё заледенело. Я — врач. Я знал, что такое гипотермия. Я видел,как люди умирают от холода, как кристаллизуется кровь в сосудах. Это была непросто казнь. Это была пытка, возведенная в ранг ритуала.

— Он не сделает этого, — отрезал я. Мой голос стал таким же холодным, как стеныэтого монастыря. — Мы уходим. Сейчас же.

— Куда? — Семён посмотрел на меня. — Монастырь на скале. Единственный путь —через мост Искупления, но там сейчас сотни карателей Ордена. Они ждут вас.Малахия знает, барон, что вы приехали не за благословением. Агнесса… онадействительно его человек. Она снабжала монастырь информацией о вас всёэто время.

Я посмотрел на Клару. Она сидела у стола, её лицо было бледным, но спокойным. —Мы не пойдем через мост, — сказала она. — Мы пойдем через горы. Ганс, где нашилошади?

— У подножия, госпожа. Но тропа перекрыта обвалом после взрыва.

— Значит, мы создадим свой путь, — Семён подошел к одной из медных трубок. — Уменя есть запасы горючей смеси. Если мы подорвем восточную стену над обрывом,там есть старый желоб для спуска леса. Он выведет нас прямо к реке. Но…

Он запнулся, глядя на Филиппа. — Маркиз не выдержит спуска. Его швы разойдутся.

Я подошел к Филиппу. Старик открыл глаза. Он слышал всё. Его аура была полнаужаса и… восхищения.

— Вы… вы все… безумцы… — прохрипел он. — Но вы — моя единственная надежда.Шталь… если вы вытащите меня… я дам вам всё. Земли… золото…

— Мне не нужны ваши земли, маркиз, — я склонился к нему. — Мне нужно, чтобы вымолчали. Если мы выберемся, вы подтвердите, что монастырь захватили еретики, амы спаслись чудом. Вы — наш легальный пропуск через границы. Вы согласны?

Филипп медленно кивнул. У него не было выбора.

— Семён, готовь свою смесь, — я обернулся к сыну. — Ганс, бери маркиза. Клара,Марта — берите только самое необходимое. Инструменты я понесу сам.

Семён начал лихорадочно соединять какие-то трубки. Я смотрел на него ичувствовал странную гордость, смешанную с горечью. Мой сын сталинженером смерти в этом мире, чтобы просто выжить.

— Папа, — Семён остановился на секунду. — Малахия… он не просто аббат. Он знаетпро Воронку. Он сказал мне однажды, что его предки хранили записи о «людях изнеба». Он ищет не Бога. Он ищет технологию перемещения. Он верит, что еслипринести нас троих в жертву на этом месте… воронка откроется снова.

— Это антинаучно, — бросил я, хотя сердце пропустило удар.

— В этом мире наука — это то, что работает, — Семён чиркнул огнивом. —Приготовьтесь. Сейчас будет действительно громко.

Я прижал Клару к себе, закрывая её своим телом. Ганс накрыл маркиза плащом.Семён поднес огонь к фитилю, и в эту секунду я понял: наш тихий побегпревращается в полномасштабную войну. Но мне было плевать. Моя семья быласо мной. И я был готов вскрыть этот монастырь, как гнойный нарыв, чтобывыпустить нас на свободу.

Взрыв был направленным. Стена лаборатории с оглушительным ревом рухнула наружу,открывая вид на бездонную пропасть, залитую холодным светом луны. Ледяной ветерворвался внутрь, разбрасывая пергаменты.

— Прыгайте в желоб! — закричал Семён.

Мы летели вниз, в неизвестность, а над нами, в небесах Эдельгарда, расцветалобагровое пламя. Монастырь Святого Луки горел. И в этом огне гибли старыедогмы, уступая место нашей новой, яростной жизни.

Крючок: Когда мы приземлились в мягкий сугроб у подножия скалы, я обернулся. Накраю обрыва, на фоне пылающего монастыря, стояла одинокая фигура в серой рясе.Малахия. Он не пытался тушить пожар. Он смотрел вниз, прямо на нас. И я готовбыл поклясться, что в его руках был не крест, а современный хирургическийзажим, который я потерял в операционной замка д’Орсе. Он не отпускал нас.Он только начинал свою охоту.

Глава 25

Адреналин — самый паршивый анестетик в мире. Он дает тебе иллюзию всемогущества,пока ты летишь в бездну, но стоит коснуться твердой земли, как он испаряется,оставляя тебя наедине с пульсирующей болью и осознанием того, что ты толькочто натворил.

Мы рухнули в сугроб у подножия восточной стены. Снег здесь был не пушистым, азернистым и жестким, как битое стекло. Я первым выгребся из ледяной каши,лихорадочно оглядываясь. Клара кашляла, прижимая ладонь к груди, Мартадрожала, а Ганс… Ганс всё еще сжимал в объятиях маркиза Филиппа, которыйвыглядел как тряпичная кукла, забытая на морозе.

Но мой взгляд искал только одного.

Семён лежал в паре метров от нас. Он не шевелился. Его холщовая ряса пропиталасьледяной водой и копотью, а лицо в свете полыхающего наверху монастыря казалосьвысеченным из серого гранита.

— Сёма! — я рванулся к нему, проваливаясь по колено в снег.

Я перевернул его на спину, и сердце моё, которое я считал закаленным сотнямиопераций, пропустило удар. Он был пугающе холодным. Не просто остывшим наветру, а глубоко, физиологически промороженным. Пять лет в каменном мешке,недоедание, а теперь — взрыв и полет через ледяной желоб. Организм моего сынабыл на пределе.

— Генри, что с ним? — Клара оказалась рядом, её дыхание вырывалось из легкихбелыми облачками. — Я… я почти не чувствую его искры. Она гаснет, Прош!

Я сорвал перчатки и прижал пальцы к его шее. Пульс был. Редкий, нитевидный,словно сердце Семёна сомневалось — стоит ли делать следующий толчок. Сорокударов в минуту. Брадикардия на фоне гипотермии и истощения.

— Ганс! — рявкнул я, не оборачиваясь. — Быстро, плащи! Все, что есть. Нам нужнотепло, или мы потеряем его через десять минут.

— Барон, — Ганс подошел, тяжело дыша. — Наверху забили в набат. Они не будутждать утра. Если они спустятся по южной тропе, они зажмут нас в этомраспадке.

Я поднял голову. На краю обрыва, высоко над нами, мелькали огни. Малахия несобирался отпускать свой «артефакт». Монастырь горел, но Орден Чистоты жилпо уставу: еретики должны быть уничтожены, святые — возвращены в стойло.

— Мы не сможем бежать, — тихо сказала Клара. Она смотрела не на горы, а впустоту, туда, где её дар улавливал приближение Брата Доминика. — Онведет за собой «псов». Я чувствую их холодную ярость. Они знают, что мыздесь.

Я посмотрел на Семёна. Потом на Клару. Мой мозг хирурга за доли секунды выстроилплан, от которого у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. Но мыдавно перестали быть нормальными.

— Клара, послушай меня, — я схватил её за плечи, заставляя посмотреть мне вглаза. — Нам не нужно бежать от них. Нам нужно сделать так, чтобы им не закем было гнаться.

— О чем ты?

— Семён — «Пророк». Малахия хочет сделать его святым мучеником. А святыемученики, как известно, не бегают по лесам. Они умирают. Красиво иокончательно.

Клара побледнела ещё сильнее. — Ты хочешь…

— Я хочу ввести его в состояние анабиоза. У меня в саквояже есть аконит ивытяжка из морозника. Я готовил этот состав для операций на открытомсердце, чтобы замедлить метаболизм. Если я введу ему дозу сейчас, егосердце почти остановится. Дыхание станет неразличимым. Для любого лекаряэтого мира — даже для инквизитора — он будет мертв.

— Генри, это безумие! — прошептала она. — У него и так пульс сорок! Ты можешьубить его по-настоящему!

— Могу, — я не стал лгать. — Но если мы этого не сделаем, его заберут обратно иоблицуют льдом на площади. Выбирай, Клара. Смерть от моей руки с шансом навоскрешение или смерть от рук фанатиков.

Она замолчала. Я видел, как в её глазах борется мать и профессионал. Черезсекунду Клара выпрямилась. Её взгляд стал сухим и жестким.

— Делай. Я буду держать его душу. Я не дам ей уйти за грань.

Я лихорадочно открыл саквояж. Руки на морозе слушались плохо, но мышечная памятьработала безупречно. Я достал флакон из темного стекла и свой лучший шприц —медный, с тонко заточенной иглой. Набрал прозрачную, маслянистую жидкость.

— Сёма, прости, — прошептал я, вводя иглу в вену на его предплечье.

Жидкость ушла в кровь. Я замер, не отнимая пальцев от его пульса. Раз. Два. …Три. … Пауза затягивалась. Десять секунд. Пятнадцать.

— Генри… — в голосе Клары послышался ужас.

— Тише. Жди.

На двадцатой секунде сердце Семёна толкнулось — слабо, едва заметно. А потомзатихло. Его тело обмякло, лицо приобрело восковую бледность. Зрачкирасширились, переставая реагировать на свет костров сверху.

— Он мертв, — выдохнул Ганс, крестясь.

— Для них — да, — я быстро убрал инструменты. — Ганс, положи его на чистый снег.Марта, начинай выть. Громко. Как по покойнику.

Служанка не заставила себя ждать. Её пронзительный, полный искреннего ужаса крикразорвал тишину ущелья.

Через пять минут из-за выступа скалы вылетел отряд в серых плащах. Впереди начерном коне скакал Брат Доминик. Его лицо, освещенное факелами, казалосьмаской инквизитора из моих худших кошмаров.

— Стой! Именем Ока! — закричал он, осаживая коня в нескольких метрах от нас.

Рыцари Ордена окружили нашу маленькую группу, выставляя вперед копья. Доминикспрыгнул на землю. Его взгляд сразу упал на Семёна, лежащего на снегу.

— Где Пророк? — прошипел он, подходя ближе.

Я встал на его пути. Мой камзол был расстегнут, я пах спиртом и смертью. —Пророка больше нет, Брат Доминик. Ваш «святой» не выдержал вашегогостеприимства.

Инквизитор оттолкнул меня плечом и опустился на колени перед Семёном. Онприложил зеркальную пластину к его губам. Пластина осталась чистой. Онсхватил его за руку, ища пульс.

В этот момент Клара сделала шаг вперед. Её аура, которую я видел боковымзрением, внезапно свернулась, создавая вокруг тела сына зону абсолютногохолода и пустоты. Она транслировала смерть. Такую убедительную, такуюокончательную, что даже я на секунду засомневался.

— Ты убил его, мясник! — Доминик поднял голову, и в его глазах вспыхнулфанатичный гнев. — Ты осквернил сосуд божий своим присутствием!

— Он умер от разрыва сердца, когда стена рухнула, — я ответил холодным,профессиональным тоном. — Анатомия не подчиняется вашим орденам. Еготело было истощено. Хотите вскрыть его здесь, чтобы убедиться? Я могуодолжить вам ланцет.

Доминик отпрянул, словно я предложил ему коснуться зачумленного. Для неговскрытие было высшим грехом. Он смотрел на Семёна — на своего «золотогомальчика», который теперь превратился в холодный кусок плоти. Его план посозданию «Святого Томаса» рухнул. Мертвый пророк, погибший при побеге, былбесполезен для политики монастыря.

— Забирайте это падаль, — Доминик брезгливо вытер руки о рясу. — Инквизиция непринимает тех, кого отвергла сама жизнь. Но вы…

Он посмотрел на Клару. — Маркиза, ваше вдовство наступит сегодня же, если вашмуж не подтвердит ваше благочестие. Маркиз Филипп!

Филипп, всё это время сидевший в тени за спиной Ганса, медленно поднялся. Явидел, как он дрожит. Но в его глазах, когда он посмотрел на Клару, а потомна «мертвого» Семёна, мелькнуло нечто новое. Он был свидетелем чуда — нецерковного, а нашего, человеческого.

— Моя жена… была верна мне в каждую секунду этого кошмара, — прохрипел Филипп.Голос его окреп. — А барон фон Шталь спасал нас обоих. Если вы, Брат Доминик,посмеете тронуть их, я лично напишу Королю о том, что монастырь Святого Лукипревратился в вертеп чернокнижников, которые взрывают собственные кухни.

Инквизитор заскрежетал зубами. Авторитет маркиза д’Орсе, даже израненного, всёеще имел вес.

— Мы еще встретимся, барон, — Доминик вскочил в седло. — Орден Чистоты ничего незабывает. Увозите своего мертвеца. Пусть горы станут ему могилой.

Отряд сорвался с места и исчез в тумане так же быстро, как и появился.

Тишина, воцарившаяся после их ухода, была оглушительной. Я рухнул на коленирядом с сыном.

— Ганс, разжигай костер! Быстро! Клара, мне нужен адреналин. И твои руки.

Я достал второй шприц. Самый опасный момент. Если я не запущу его сердце сейчас,анабиоз станет окончательным.

— Прош, я держу его… я чувствую, как он уходит… — Клара положила ладони на грудьСемёна. Её лицо было серым от напряжения.

Я ввел иглу прямо в сердечную мышцу. Резкий толчок поршня. — Давай, Сёма! Дыши,черт тебя дери! Это приказ отца!

Минута тянулась как вечность. Я начал делать непрямой массаж сердца, чувствуя,как хрустят под моими ладонями его ребра. Клара закрыла глаза, её тело началосветиться мягким, пульсирующим золотом. Она буквально вкачивала свою жизнь вего застывшее тело.

Внезапно под моими руками что-то дрогнуло. Сначала — один слабый удар. Потом —второй, более уверенный. Семён судорожно вздохнул, выплевывая ледяную крошку,и открыл глаза. Они были мутными, непонимающими, но живыми.

— Папа?.. — прошептал он, едва шевеля губами. — Почему… так холодно?

Я обнял его, прижимая к себе, не чувствуя, как слезы замерзают на моих щеках. —Потому что ты в Эдельгарде, сынок. Но теперь мы вместе. А значит, скоро станеттепло.

Ганс уже разжег костер под защитой нависающей скалы. Мы перенесли Семёна к огню,укутывая во все плащи, что у нас были. Филипп д’Орсе сидел напротив, глядя напламя.

— Вы вернули его с того света… — тихо сказал маркиз. В его голосе не было яда.Только бесконечная, смертная усталость. — Вы действительно врачи, не так ли?Не из этого мира.

Я посмотрел на него. Впервые за всё время я увидел в нем не паразита, а простоиспуганного старика. — Мы те, кто борется за жизнь, маркиз. До самого конца.

— Тогда… — Филипп закрыл глаза. — Везите меня в свой Штальград. Я хочу умереть вместе, где смерть боится входить в двери.

Я кивнул Гансу. Пора было уходить.

Мы сидели у костра — хирург, парапсихолог, инженер и старый интриган. Четыретени на снегу. Над нами догорал монастырь, а впереди лежала долгая дорогадомой. Я держал Клару за руку, она прижималась к плечу сына.

Мы украли Томаса у бога и у инквизиции. Но я знал, что Доминик не поверил доконца. Охота только начиналась. Но теперь у нас была сила, которой не былони у одного ордена в мире.

Мы были семьей. И у нас было одно сердце на троих.

Утром, когда мы собирались в путь, Семён подозвал меня и показал на своируки. Его ногти начали чернеть. Это не было обморожение. «Папа, — сказал он, —аконит в этом мире работает иначе. Он вступил в реакцию с тем, что монахиподмешивали мне в еду. Я чувствую… я чувствую всё железо в радиусе мили.Каждый ваш скальпель. Каждую подкову». Наш сын менялся. И эта мутация могластать для него либо спасением, либо новым проклятием.

Глава 26

Снег забивался под подол моего тяжелого бархатного платья, превращаясь в ледянуюкорку, которая больно хлестала по лодыжкам при каждом шаге. Но я не чувствовалахолода. Внутри меня бушевал пожар, такой силы, что, казалось, я могла бырастопить эти проклятые Серые горы одним дыханием.

Мы уходили от подножия скалы, на которой догорал монастырь Святого Луки.Оранжевые сполохи пожара плясали на заснеженных склонах, превращая ночьв сюрреалистичное полотно. За спиной остались пять лет ожидания, безумиепсихиатрической клиники и каменный мешок кельи. Мы были вместе. Впервыеза вечность я видела перед собой и мужа, и сына.

— Быстрее, — голос Генри звучал приглушенно из-за повязки, которой он закрыллицо от ветра. — Ганс, бери левее, там кустарник гуще. Нас не должны увидетьс дозорных троп.

Ганс, согнувшись под тяжестью маркиза Филиппа, лишь коротко хекнул. Маркиз,укутанный в лисью шубу, больше не напоминал властного вельможу. Он былпохож на побитого пса, который внезапно осознал, что мир гораздо больше егоалхимической лаборатории.

Я шла рядом с Семёном. Томасом. Мой сын… мой взрослый, незнакомый сын. Ондвигался странно — не так, как обычный человек. Его походка быларасчетливой, экономной, словно он взвешивал каждый миллиметр почвы подсапогом.

— Сёма, ты как? — я коснулась его рукава.

Он вздрогнул. Повернул ко мне лицо, и в лунном свете я увидела, как в его глазахотразилась не тоска, а какая-то пугающая, холодная концентрация.

— Я чувствую их, мам, — тихо сказал он. — Не людей. Железо. У них арбалетныеболты с закаленными наконечниками. И у Доминика в руках — стальной крест спотайным лезвием.

Я замерла, едва не споткнувшись о корень. — О чем ты?

Семён остановился и протянул мне руку. — Посмотри.

В неверном свете догорающего монастыря его пальцы выглядели жутко. Ногти сталиугольно-черными, с металлическим отливом, а кожа на подушечках пальцевприобрела странный, сероватый оттенок. Но самым невероятным было не это.К его ладони, словно приклеенные, прилипли мелкие железные опилки и стараяподкова, которую он, видимо, подобрал по пути. Стоило ему разжать пальцы,и они не упали — они продолжали вибрировать в паре миллиметров от его кожи.

— Тот состав, который ввел папа… аконит вступил в реакцию с тем, чем менякормили монахи, — Семён горько усмехнулся. — Они давали мне пить «кровьземли» — неочищенную нефть, смешанную с солями тяжелых металлов. Думали, этораскроет мой дар пророка. А раскрыло это. Я теперь как живой магнит, мама. Ячувствую каждый гвоздь в сапогах Ганса. И это… это чертовски больно. Каждоедвижение металла вокруг отдается у меня в зубах.

Я прижала ладони к щекам, чувствуя, как парапсихолог внутри меня пытаетсяпроанализировать этот феномен. Это не была магия. Это была мутация.Биологический сбой, вызванный столкновением двух миров и их химий.

Генри обернулся, заметив нашу задержку. Он подошел, тяжело дыша, и его взглядмгновенно упал на руку сына. Профессиональный инстинкт хирурга сработалбыстрее, чем отцовские чувства. Он схватил руку Семёна, разглядывая черныеногти.

— Кровоизлияние под ногтевую пластину? Нет… — Генри нахмурился, ощупывая пальцысына. — Сёма, у тебя температура кожных покровов ниже тридцати четырех. Что этоза чертовщина?

— Папа, убери скальпель из бокового кармана, — Семён поморщился. — Он тянет моюруку.

Генри замер. Медленно достал из кармана стальной инструмент в кожаном чехле. —Ты это чувствуешь?

— Я чувствую его структуру. Углеродистая сталь, плохая закалка у рукояти, —Семён закрыл глаза. — И я чувствую, что к нам приближаются. Трое всадников.Тяжелые кольчуги. Шесть миль на юго-восток.

Ганс, стоявший рядом с маркизом, моментально положил руку на эфес меча. — Барон,если парень прав, нам нельзя идти к реке. Там открытое пространство. Насперестреляют как куропаток.

Генри посмотрел на меня. В его взгляде я прочитала немой вопрос: «Ты емуверишь?». Я прислушалась к своим ощущениям. Мой собственный дар, обычнотакой яркий, сейчас словно притупился рядом с Семёном. Сын «фонил» так сильно,что перекрывал все ауры вокруг. Он был как работающий трансформатор в тихойкомнате.

— Я верю ему, — ответила я. — Прош, он не просто «чувствует». Он стал частьюэтого физического мира на другом уровне.

— Хорошо, — Генри принял решение мгновенно. — Ганс, меняем маршрут. Уходим в«Волчью падь». Там скалы перекрывают обзор, арбалеты будут бесполезны втесноте.

Мы двинулись дальше. Спуск становился всё круче. Снег под ногами сменилсяскользким мхом и мокрыми камнями — горы неохотно отдавали нас долине.

Через два часа изматывающего перехода мы вышли к небольшому гроту, скрытому закаскадом замерзшего водопада. Это было идеальное место для короткой передышки.Ганс осторожно опустил маркиза на землю. Филипп тут же закашлялся, прижимая рукук прооперированной груди.

— Шталь… — прохрипел маркиз. — Ваши секреты… они убьют нас всех. Этот мальчик…он не человек. Он чудовище.

Семён даже не повернул головы. Он сел в углу грота, подальше от всех, и началметодично обматывать свои пальцы обрывками ткани. Я видела, как он страдаетот каждого прикосновения.

— Маркиз, — Генри подошел к Филиппу, и его голос был холодным, как лед наводопаде. — Единственное чудовище здесь — это те, кто держал его в клеткепять лет. А вы сейчас живы только потому, что «это чудовище» вывело нас изловушки. Если я еще раз услышу от вас что-то подобное, я лично проверю,как золото вашего рода реагирует на кислоту.

Филипп замолчал, сглотнув. Он боялся Генри больше, чем инквизиции.

Я подошла к Марте. Служанка сидела ни жива ни мертва, кутаясь в тонкую шаль. —Марта, — я присела рядом. — Ты молодец. Ты спасла нас.

— Госпожа… — девчонка подняла на меня глаза, полные слез. — Я видела, как он…как Блаженный Томас заставил стену упасть. Это не бог, госпожа. Это… этоправда ваша сила?

— Это сила семьи, Марта, — я мягко коснулась её руки. — Просто запомни: в этоммире есть вещи, которые не описаны в книгах Ордена. И мы — одна из такихвещей.

Я вернулась к Семёну. Он сидел, прислонившись затылком к камню, и его аура,которую я всё-таки смогла разглядеть сквозь «шум», была изможденной.Оранжевый свет творца сменился тревожным, пульсирующим синим.

— Сёма, — я села рядом, чувствуя, как от него исходит едва уловимый запах озона,какой бывает перед грозой. — Поговори со мной. Ты ведь взрослый мужчина. Сколькотебе было, когда ты сюда попал? Двадцать?

— Двадцать один, мам. Через неделю после аварии исполнилось, — он открыл глаза.Теперь они не светились, но в них была такая глубина, что мне стало не по себе.Мы были ровесниками по телам. Я — двадцатипятилетняя маркиза, он —двадцатипятилетний «пророк».

Этот диссонанс резал без ножа. Я хотела прижать его к себе, погладить по голове,как маленького, но передо мной сидел человек, который прошел через ад водиночку. Пять лет он выживал, строя фильтры и чертя схемы, пока яглотала таблетки в палате.

— Прости нас, — прошептала я. — Прости, что мы не нашли тебя раньше.

— Вы не могли, — он слабо улыбнулся. — Я был «артефактом». Малахия прятал меня всамых глубоких подвалах. Он знал, что я из другого мира. Он нашел в архивахзаписи трехсотлетней давности о таком же, как мы. Тот человек называл себя«инженером» и пытался построить железную птицу. Его сожгли, но чертежиостались. Малахия хотел, чтобы я закончил его работу.

— Железную птицу? — Генри подошел к нам, присаживаясь рядом. — Самолет? В этомсредневековом дурдоме?

— Планер, пап. Просто планер. Но Малахии нужны были бомбардировщики.

Семён посмотрел на свои забинтованные руки. — Нам нельзя в Штальград. И в землид’Орсе тоже. Доминик пойдет по следу металла. Он вызовет «Охотников Ока». Этоспециальный отряд, у них доспехи из кости и дерева — они знают, как бороться стакими, как я. Нам нужно в Столицу.

— В Столицу? — Генри поднял бровь. — Там же самое гнездо инквизиции.

— Там Король Эдуард, — Семён выпрямился. — Папа, ты лечил его. Он обязан тебежизнью. В Столице мы сможем затеряться в толпе, а Король — единственный, ктоможет дать нам официальную протекцию против Ордена. К тому же… — он запнулся. —В королевской библиотеке есть вторая часть тех записей. О Воронке. Я должензнать, можно ли её вызвать снова.

Я увидела, как напрягся Генри. Тема возвращения домой была для нас самойболезненной. — Ты хочешь вернуться? — тихо спросила я.

Семён посмотрел на меня, потом на отца. Его взгляд стал бесконечно старым. — Тамосталась наша жизнь, мам. Настоящая. Где медицина не считается грехом, а инженер— это профессия, а не повод для канонизации. Но главное… я чувствую, что Воронкане закрылась. Она застряла где-то между мирами. И если она схлопнетсяокончательно, оба мира пострадают. Мы — как инородные тела ворганизме Эдельгарда. Мы вызываем воспаление.

Генри, как хирург, оценил метафору. Он кивнул, и я увидела, как в его глазахснова зажегся тот самый огонь исследователя.

— Значит, Столица, — Генри встал, протягивая руку сначала сыну, потом мне. —Реанимация этого мира отменяется. Переходим к радикальной хирургии.

Мы вышли из грота. Рассвет уже начал окрашивать небо в нежно-розовый цвет,стирая следы ночного кошмара. Снег здесь, ниже в долине, уже начал таять,превращаясь в грязные ручьи.

Я смотрела на свою семью. Мы были странной группой: барон-хирург сокровавленными руками, маркиза-ведьма с мудрыми глазами и их сын —живой магнит, чувствующий пульс земли. За нами плелся старый маркиз-паразит,который был нашим единственным легальным щитом.

— Едем, — сказала я, занимая свое место в карете.

Ганс хлестнул коней. Тяжелая махина тронулась с места, унося нас прочь от Серыхгор. Впереди была Столица, полная интриг и опасности. Но теперь мне не былострашно.

Потому что аритмия прошла. Наше общее сердце билось ровно, настраиваясь на ритмпредстоящей битвы.

----------------------------------------------------------------------------------------

В середине дня, когда мы проезжали через густой лес, Семён внезапновскрикнул и схватился за голову. «Остановитесь! — закричал он. — Прямо поднами… огромное скопление металла! Древнее! И оно… оно живое! Оно зовет меня!».Генри выскочил из кареты, но земля под колесами внезапно начала проседать,увлекая нас в очередную ловушку прошлого, скрытую под корнями старых дубов.

Глава 27

Лес задыхался под тяжестью сырого тумана. Здесь, в низине, снег уже не лежалровным слоем, а превратился в серую, чавкающую кашу, перемешанную с гнилойхвоей и обломками веток. Мы только что выбрались из того странного оврага, гдеземля едва не поглотила нашу карету, и теперь замерли в густых заросляхорешника, прислушиваясь к каждому шороху.

Семён сидел на поваленном стволе ели, обхватив плечи руками. Его бил озноб, ноне от холода — я видела, как вокруг его пальцев, обмотанных грязнымитряпицами, воздух едва заметно вибрирует, словно над раскаленнымасфальтом. Мутация, запущенная отцовским аконитом и монастырской нефтью,продолжала перекраивать его тело.

Генри и Ганс возились с каретой в паре десятков метров от нас. Нужно былопроверить оси после того, как мы едва не ухнули в подземную пустоту,заполненную, по словам Семёна, «живым металлом». Маркиз Филипп сиделвнутри, запершись на все задвижки; после взрыва в монастыре он впал всостояние восторженного оцепенения, перемежающегося приступами старческогомаразма.

— Сёма, — я подошла к сыну, стараясь ступать как можно тише.

Он поднял голову. В его глазах, ставших пронзительно-карими, как у меня,плескалась такая бездна усталости, что у меня перехватило дыхание. Емубыло двадцать пять. Мы были одного возраста. Этот биологический парадокс мешалмне просто обнять его. Я чувствовала себя самозванкой, занявшей место егоматери.

— Я в порядке, мама, — его голос был сухим, как треск ломающейся кости. —Просто… этот металл внизу. Он всё еще там. Огромная конструкция, похожаяна обшивку корабля. Она резонирует с моими костями. Мне кажется, я слышу, кактечет ток по проводам, которых здесь не должно быть.

Я присела рядом с ним на корточки, прямо в грязь. — Посмотри на меня. Не намаркизу. На меня.

Семён перевел взгляд. Я видела его сомнение. Пять лет он жил один. Пять лет онсоздавал себе броню из формул и расчетов, чтобы не сойти с ума. Для него ябыла лишь красивым призраком, надевшим маску из его воспоминаний.

Я медленно, очень осторожно протянула руку. Мои пальцы коснулись его волос —жестких, пахнущих копотью и горным ветром. Я начала гладить его по голове —не сверху вниз, как делают обычно, а особым образом: слегка перебирая пряди усамого основания шеи, а затем мягко нажимая подушечками пальцев на точки заушами.

Это была наша «секретная реанимация». Когда он был маленьким и разбивал коленки,когда он провалил свой первый зачет, когда у него случилась первая несчастнаялюбовь — я всегда делала именно так. Три коротких движения, одно длинное.Ритм, который я, как парапсихолог, разработала для него, чтобы гасить выброскортизола.

Семён замер. Его дыхание остановилось на вдохе. Я видела, как его аура —колючая, синяя, электрическая — внезапно дрогнула и начала менять цвет нанежно-изумрудный.

Его плечи опустились. Напряжение, державшее его пять лет, лопнуло.

— Мама… — выдохнул он, и в этом слове было столько детской, неприкрытой боли,что у меня перед глазами всё поплыло.

Он уткнулся лбом в моё плечо. Я чувствовала, как его тело содрогается отбеззвучных рыданий. Он не мог позволить себе плакать вслух — враги былислишком близко, а за спиной стояли суровые мужчины, для которых «Пророк» долженбыл оставаться сильным. Но здесь, под прикрытием орешника, он снова был моиммальчиком.

— Тише, маленький мой. Я здесь. Мы всё починим. Папа вырежет лишнее, а я залатаюдыры. Мы — команда.

Я продолжала гладить его, чувствуя, как тепло моего тела передается ему. Мой дарпарапсихолога теперь работал в режиме «трансфузии»: я буквально отдавала емусвои силы, успокаивая его взвинченные нервы и гася магнитные бури в егокрови.

— Ты узнал меня? — прошептала я ему в макушку.

— С первой секунды у колодца, — Семён отстранился, вытирая лицо забинтованнымируками. — Твой взгляд… он всегда был таким. Словно ты видишь не меня, а то,что я могу совершить. Но когда ты коснулась головы… только ты так умеешь. Ниодна ведьма в этом мире не смогла бы повторить этот жест.

Внезапно Семён резко выпрямился. Его глаза снова стали холодными исосредоточенными. Черные ногти на его пальцах едва заметноклацнули друг о друга.

— Они здесь, — прошептал он.

— Кто? Орден?

— «Охотники Ока». Я чувствую их костяные доспехи… нет, не доспехи. На них нетметалла, мама. Совсем нет. Только кость и дерево. Но у них есть собаки. И усобак стальные ошейники. Они бегут в двух милях отсюда.

Я вскочила. — Генри! Ганс! К бою!

Прохор мгновенно оказался рядом с нами, на ходу вытирая руки о кожаный фартук.Его лицо в сумерках леса казалось маской древнего бога войны.

— Сёма, сколько у нас времени?

— Пятнадцать минут. Они идут по следу кареты. Если мы не уйдем с дороги, насзажмут в этом лесу.

Генри посмотрел на карету, где за занавесками дрожал Филипп. — Ганс, бросаемкарету. Запрягай коней верховыми. Маркиза — на Грома, Марту — к себе.Филиппа… — он на секунду замялся. — Филиппа привяжем к моей запаснойлошади. Он должен выдержать.

— Барон, а как же инструменты? — Ганс лихорадочно обрубал упряжь.

— Саквояж со мной. Остальное — к черту. Жизнь важнее железа.

Мы действовали как единый механизм. Никаких лишних слов, никаких истерик. Пятьлет в разных адах научили нас ценить секунды. Я помогала Марте забраться вседло к Гансу, когда из чащи леса донесся первый звук — низкий, утробныйвой, от которого мороз пошел по коже. Это не были волки. Это были те самые«псы Ордена», о которых предупреждал Семён.

— Быстрее! — Генри подсадил меня на Грома.

Я чувствовала мощь вороного жеребца под собой. Генри вскочил в седло следом замной, обхватывая меня одной рукой, а другой перехватывая поводья. Его грудьбыла для меня самой надежной стеной в мире.

— Держись за меня, Клара, — прошептал он мне в затылок. — Сегодня мы будембежать быстрее, чем их молитвы.

Мы сорвались с места в тот момент, когда первые тени в серых плащах показалисьна опушке. За нашими спинами осталась брошенная карета с гербом д’Орсе — нашапоследняя связь с легальным миром.

Семён скакал рядом на гнедой кобыле. Я видела, как он сжимает зубы от боли —каждое движение коня вызывало вибрацию металла в его теле. Но в его взгляде,обращенном на меня, я видела то, что давало мне силы не оборачиваться.

Узнавание. Полное, окончательное признание семьи.

Мы неслись сквозь ночной лес, перепрыгивая через поваленные стволы и продираясьсквозь колючие заросли. Грязь летела из-под копыт, холодный ветер свистел вушах, а в моей голове билась одна мысль: «Мы вместе. Мы живы. Мы — сила».

Слезы, которые я не могла показать Семёну там, под орешником, теперь свободнотекли по моим щекам, высыхая на ледяном ветру. Это были слезы победы. Мывырвали сына из лап фанатиков, и пусть за нами гонится вся Инквизициякоролевства — мы больше не отдадим друг друга.

Впереди, за полосой леса, небо начало светлеть. Мы выходили на равнину, ведущуюк Столице.

— Папа! — крикнул Семён, указывая вперед. — Там река! Если мы перейдем её вброд,псы потеряют след!

— За мной! — рявкнул Генри, вонзая шпоры в бока Грома.

Мы влетели в ледяную воду, и тысячи брызг осыпали нас, как мелкие алмазы. В этотмиг я поняла: наше прошлое окончательно смыто. Впереди была только Столица,Король и наша новая, невероятная жизнь, которую мы собирались защищать допоследнего вздоха. Переправившись на другой берег, Генри обернулся и замер. На той стороне,у самой кромки воды, стоял Брат Доминик. Он не гнался за ними. Он просто поднялруку, в которой зажата была та самая маленькая брошь мадам Агнессы. Он несмотрел на Генри или Каталину. Его взгляд был прикован к Семёну. И нагубах инквизитора играла странная, торжествующая улыбка — улыбка человека,который точно знает, что его добыча сама идет в западню. Столица была неспасением. Она была главной ареной предстоящего жертвоприношения.

Глава 28

Река смыла запахи, но не смыла предчувствие беды. Мой плащ, отяжелевший отледяной воды, тянул плечи к земле, словно пытаясь напомнить, что я всё ещечеловек, а не стальной механизм, созданный для выживания.

Я оглянулся. Гром, мой верный ворон, тяжело прядал ушами, стряхивая капли. Наего крупе, вцепившись в мою талию, сидела Клара. В этом теле Каталинабель онаказалась совсем крошечной, почти невесомой, но я чувствовал, как от неё исходитволна такой силы, что даже ледяной ветер, дующий с равнины, пасовал перед ней.

Позади, поддерживаемый Гансом, на второй лошади мешком висел маркиз Филипп. Онбыл без сознания, и это было к лучшему — его стоны только расшатывали и безтого натянутые нервы отряда. Семён — нет, теперь я должен привыкать звать егоТомасом, хотя внутри всё протестовало, — ехал чуть поодаль. Его руки, обмотанныетряпьем, лежали на луке седла. Он смотрел вперед, туда, где небо над горизонтомокрашивалось в грязно-серый цвет «черной зимы».

— Мы оторвались? — прошептала Клара мне в затылок. Её дыхание обожгло мою шею,возвращая в реальность.

— На пару часов, не больше, — я пришпорил Грома, заставляя его выбраться накаменистую насыпь. — Река собьет псов со следа, но Брат Доминик не из тех,кто верит в случайности. Он знает, куда мы идем.

Я посмотрел на Семёна. Сын внезапно вскинул голову. Его зрачки сузились, ачерные ногти, выглядывающие из-под бинтов, едва заметно клацнули,притянутые железными заклепками на уздечке.

— Папа, — голос сына был тихим, но отчетливым. — За нами не просто погоня.Сзади… кто-то один. Но он тяжелый. Я чувствую его металл как удар молотапо наковальне. Очень чистая сталь. Очень много стали.

Я резко развернул коня. Далеко на том берегу, у кромки леса, из тумана медленновыплыл силуэт. Всадник на массивном тяжеловозе. Совершенно черный — от копытконя до перьев на шлеме. Он не двигался. Просто стоял, глядя нам в спины.

— Черный всадник, — выдохнул Ганс, перекрестившись. — Палач Ордена. Говорят, онине едят и не спят. Они идут по следу греха, пока не настигнут жертву.

— Грех — это понятие теологическое, Ганс. А мы имеем дело с биологией и физикой,— отрезал я, хотя холодный пот пополз по позвоночнику. — Уходим. Нам нельзя влеса. Там нас зажмут.

— Куда тогда? — Клара прижалась ко мне сильнее. — В Штальград путь отрезан.

— В Столицу, — я принял решение за доли секунды. — Только там мы сможемраствориться. И только там у нас есть козырь, который перекроет любуюинквизиторскую карту. Король Эдуард.

Мы скакали весь день, меняя лошадей в заброшенных деревнях и не останавливаясьна полноценный отдых. Погода в низине была отвратительной: снег, который вгорах казался чистым и сказочным, здесь превратился в ледяной дождь. Грязьчавкала под копытами, вылетая из-под ног лошадей липкими комьями. Это была тасамая пора, которую местные называли «временем ворон» — когда природа умирает,а выживают только самые хитрые и жестокие.

К вечеру мы достигли постоялого двора «Сломанное крыло» в трех милях отстоличных стен. Это было грязное, прокуренное место, но нам нужно былопривести в чувство Филиппа и дать передышку Семёну.

Я снял отдельную комнату наверху, выставив Ганса на караул у лестницы. Маркизауложили на узкую кровать. Он выглядел ужасно: оперированная грудь тяжеловздымалась, на губах выступила желтоватая слизь.

— Филипп, — я слегка потряс его за плечо. — Придите в себя. Вы мне нужны.

Старик открыл глаза. В них уже не было того яда, только бескрайняя, как океан,жажда выжить. — Шталь… — прохрипел он. — Мы… дома?

— Мы в Столице, маркиз. И сейчас вы напишете письмо своему кузену,лорду-канцлеру. Вы сообщите, что барон фон Шталь доставил вас вгород для секретной аудиенции у Короля. И что ваша жена…

— Моя жена… — он перевел взгляд на Клару. — Она ведьма, Шталь. Ты ведь знаешьэто. Она… она не человек.

Я склонился к его уху, чувствуя запах антисептика, который я всё еще ухитрялсясинтезировать из местных трав. — Она — маркиза д’Орсе. Ваша единственнаянадежда не сгнить в подвалах Ордена за ваши алхимические опыты. Если высейчас не подтвердите её статус и мою лояльность, я оставлю вас здесь. Иповерьте, Доминик приедет за вами раньше, чем вы успеете дочитать молитву.

Филипп вздрогнул. Его аура, которую я видел теперь почти так же ясно, как Клара,дрогнула серой дымкой капитуляции.

Пока старик, дрожащей рукой выводил строки на обрывке пергамента, я подошел кокну. Семён сидел в углу, накрывшись мокрым плащом. Он не снимал бинты.

— Сёма, как руки? — я присел рядом.

— Тяжело, пап. Город… он гудит. Там столько железа, что у меня в голове словнорой пчел. Оружие, решетки, цепи… Я слышу каждый замок в этой гостинице.

Я взял его за предплечье, проверяя пульс. Мутация прогрессировала. Его телопыталось адаптироваться к новой физике, но этот мир был слишком грубым дляего нервной системы.

— Мы найдем ответ, сын. В королевской библиотеке есть записи. Мы не первые, ктопрошел через Воронку.

Клара подошла к нам, положив руки нам на плечи. Мы сидели в этом темном,пахнущем кислым пивом углу — семья, разделенная годами и соединеннаясмертью. Сорок восемь лет моего опыта кричали о том, что шансов на успехпочти нет. Но хирург во мне уже готовил инструменты для главного разреза.

— Генри, — Клара посмотрела мне в глаза. — Ты ведь знаешь, что Король болен непросто так. Я чувствовала его ауру в прошлый раз, когда мы были в замке (черезрассказы слуг и твои воспоминания). У него аневризма. Если она лопнет на столе…

— Она не лопнет, — отрезал я. — Потому что ты будешь рядом. Ты станешь моиммонитором. Моим ИВЛ. Моим сердцем.

— А если он потребует выдать нас Ордену в благодарность? — Семён поднял голову.— Короли не любят долгов.

— Короли любят жить, — я встал, расправляя плечи. — А жизнь в этом королевствесейчас есть только у нас в руках.

Я подошел к столу, взял письмо Филиппа и запечатал его своей печатью —скальпелем и сердцем.

— Ганс! — крикнул я.

Помощник вошел, на ходу вытирая окровавленный кинжал о штанины. — Барон, ЧерныйВсадник остановился на холме. Он не атакует. Он ждет.

— Пусть ждет, — я передал ему письмо. — Вези это лорду-канцлеру. Скажи, чтомаркиз д’Орсе привез Королю лекарство от смерти. И пусть готовятоперационную. Самую светлую залу во дворце.

Ганс кивнул и исчез в ночи.

Я обернулся к Кларе. Она стояла у окна, и свет луны делал её лицо фарфоровым. —Страшно? — спросил я, подходя ближе.

— За тебя — да, — она коснулась моей щеки. — За Семёна — да. За себя… — онагорько улыбнулась. — После пяти лет в палате с мягкими стенами, Генри, мнеуже ничего не страшно.

Я притянул её к себе, вдыхая родной запах. Завтра мы войдем в Столицу. Завтра мыпоставим на кон всё: наши титулы, наши новые жизни и саму возможность вернутьсядомой.

Внизу, под окнами, завыла собака — длинно, надрывно, предвещая беду. Но я толькокрепче сжал рукоять саквояжа.

Свобода стоила дорого. Но цена жизни моего сына и моей женщины была для менянеизмерима. И если ради этого мне придется оперировать бога на глазах удьявола — я это сделаю.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------

Глубокой ночью, когда все забылись тяжелым сном, Генри проснулся отстранного звука. Семён стоял посреди комнаты, его руки светились тусклымсиним светом, а все ножи, лежащие на столе, медленно вращались в воздухевокруг него. — Папа, — прошептал он, не оборачиваясь. — Воронка… она непросто между мирами. Она внутри меня. И она хочет вернуться домой.

Глава 29

Дорога к Столице напоминала бесконечную серую ленту, сплетенную из липкоготумана и предчувствия скорой беды. Местные называли это время «чернойзимой» — когда земля уже промерзла до звона, но небо еще не накрыло еёспасительным белым саваном. Мир вокруг казался вычерченным тушью: скелетыдеревьев, застывшая грязь и холодный, пронизывающий до костей ветер, которыйне встречал на своем пути никаких преград.

Я сидела в карете, прижимаясь плечом к Семёну. Маркиз Филипп, напичканныйседативными настойками Генри, пускал слюну на шелковую подушку в углу,погруженный в глубокий, почти летаргический сон. Для него мы былиспасителями, везущими его к источнику вечной молодости. Для меня онбыл лишь грузом, который позволял нам законно пересекать границы провинций.

— Сёма, — тихо позвала я, глядя на его руки.

Сын вздрогнул. Его пальцы, обмотанные чистым льном, судорожно сжались. Я видела,как сквозь ткань проступают черные пятна — не кровь, а те самые продукты распадаметаллов, которые теперь жили в его венах. Его аура, обычно четкая и яркая,сейчас напоминала разбитое зеркало: острые осколки синего и багрового светакололи мое восприятие.

— Город… он кричит, мама, — Семён не открывал глаз. Его голос был сухим,надтреснутым. — Мы еще в милях от стен, а я уже слышу его. Тысячикованых решеток, засовы, цепи, мечи… Словно сотни камертонов бьют мнепрямо по нервам.

Я положила ладонь ему на затылок. В прошлой жизни, в Москве, я бы предложила емукогнитивно-поведенческую терапию или курс нейролептиков. Здесь же у меня былтолько мой дар и бесконечное материнское терпение.

— Представь, что это просто шум дождя, — я начала медленно транслировать емуволны спокойствия, стараясь «загладить» острые края его ауры. — Металл — эточасть земли. Ты — это земля. Ты не должен сопротивляться, Сёма. Стань текучим,как вода, сквозь которую проходит ток, не причиняя ей вреда.

Я закрыла глаза, погружаясь в его состояние. Мой дар парапсихолога в этом миретрансформировался: я больше не просто чувствовала эмоции, я виделафизиологические сбои как темные узлы в энергетическом поле. ВнутриСемёна пульсировал мощный источник, та самая «Воронка», о которой он бредилночью. Она не просто переместила его сюда — она сделала его проводником.

— Прости, что я такой… поломанный, — прошептал он, и я почувствовала, как егоголова тяжело опустилась мне на плечо.

— Ты не поломанный, сынок. Ты — эволюционировавший, — я поцеловала его вмакушку, вдыхая запах копоти и мороза. — Папа вырезает болезнь из тел, ая буду вырезать её из твоей души. Мы справимся.

Дверца кареты распахнулась на ходу. Внутрь ворвался поток ледяного воздуха изапах Генри — полынь, кожа и сталь. Он запрыгнул на подножку, удерживаясь запоручни с ловкостью, которой у Прохора Ивановича никогда не было. Молодое телоГенри фон Шталя требовало движения и риска.

— Как он? — Генри бросил быстрый, профессиональный взгляд на сына, а затемперевел его на спящего маркиза.

— Держится. Но Столица будет для него тяжелым испытанием, — ответила я.

Генри пролез внутрь и сел напротив нас, потеснив ноги Филиппа. Он снял перчаткуи коснулся лба Семёна. — Температура в норме, но проводимость кожи зашкаливает.Ганс говорит, что Черный Всадник отстал, но это не значит, что он потерял след.Они просто ждут, когда городские ворота захлопнутся за нашей спиной.

Я видела, как Генри смотрит на меня. В этом тесном пространстве, под мерный стукколес, между нами снова возникло то самое электричество, которое мы пыталисьподавить ради дела. Ему было сорок восемь, мне сорок пять — наши душипомнили каждое мгновение совместной жизни, но наши новые тела требовалисвоего. Его взгляд скользнул по моей шее, задерживаясь на расстегнутойпуговице платья, и я почувствовала, как по коже пробежала волна жара,совершенно неуместного в этой ледяной пустыне.

— Ты думаешь о Короле, — сказала я, пытаясь перевести тему и унять собственноесердцебиение.

— Я думаю о том, что у Эдуарда нет времени, — Генри нахмурился, и между егобровей пролегла та самая глубокая складка. — Если у него аневризма, толюбая вспышка гнева или даже радости может стать последней. Мне нужнооперировать в первый же день. Иначе мы останемся в этом городе без защиты,один на один с Домиником.

— Ты сможешь, папа? — Семён открыл глаза, глядя на отца с надеждой. — Там, вмонастыре, они говорили, что сердце короля защищено магией Ордена.

Генри горько усмехнулся. — Магия Ордена — это просто опиаты и страх, Сёма.Никакое заклинание не укрепит стенку сосуда, если она истончилась досостояния папиросной бумаги. Мой скальпель — вот единственная магия,которая там сработает. Но мне нужна твоя помощь.

— Моя? — сын приподнялся.

— Мне нужно освещение. Твои зеркала в замке были хороши, но во дворце всёзатянуто тяжелым бархатом и пылью. Если ты сможешь сфокусировать светчерез свои… новые способности, я увижу то, что скрыто от глаз местныхконовалов.

Семён посмотрел на свои руки. Его ногти тускло блеснули в полумраке кареты. — Япопробую. Я чувствую, что могу направлять энергию, если она проходит черезпроводник.

Мы замолчали. Каждый думал о своем. Карету тряхнуло на выбоине, маркиз Филиппчто-то невнятно пробормотал во сне и снова затих. В этот миг я поняла, что мы— самая странная семья во всех мирах. Хирург, который не верит в смерть;парапсихолог, который видит жизнь насквозь; и инженер, ставший живыммагнитом.

Внезапно Генри подался вперед и накрыл мою руку своей. Его ладонь была горячей ишершавой. — Клара, — прошептал он, глядя мне в глаза. — Когда всё закончится…когда мы спасем Короля и найдем записи в библиотеке…

Он не договорил, но я прочитала остальное в его ауре. Он хотел домой. В наш мир,где утро начиналось не с проверки засова на двери, а с запаха кофе. Где наш сынне был «пророком», а был просто талантливым парнем с кучей планов на лето.

— Мы вернемся, Прош, — ответила я, сжимая его пальцы. — Обязательно вернемся.

Карета начала замедлять ход. Снаружи донеслись крики стражников и тяжелый скрипподъемного моста.

Я прильнула к окну. Сквозь туман проступили очертания Столицы. Аэтельгардскаяцитадель возвышалась над равниной, как гигантский термитник из черного камня.Огромные башни уходили в серое небо, а вокруг стен вилась бесконечная вереницаповозок, паломников и солдат.

Но Семён внезапно вскрикнул, хватаясь за голову. Он сполз с сиденья на полкареты, его тело выгнулось дугой.

— Сёма! — я бросилась к нему.

— Нет… нет… — хрипел он. — Город… он не просто из камня! Мама, под ним… подцентром Столицы… там такая же конструкция, как в том овраге! Огромная! Онавибрирует… Она зовет!

Генри выскочил наружу, крича Гансу что-то о немедленной остановке. Я держаласына, чувствуя, как от его кожи летят искры, жалящие мне ладони.

В этот момент туман над Столицей на мгновение разошелся, и я увидела центральнуюбашню королевского дворца. На её вершине, увенчанной золотым шпилем,пульсировало едва заметное синее сияние. Точно такое же, какое явидела пять лет назад на перекрестке в Москве.

Воронка была не где-то в лесах. Она была в самом сердце этого мира. И КорольЭдуард, судя по всему, сидел на её вершине.

— Едем, — Генри снова заглянул в карету, его лицо было бледным. — Теперь это непросто операция. Это вскрытие самой реальности. Ганс, гони к воротам! Именеммаркиза д’Орсе — открыть проезд!

Карета рванула вперед, подпрыгивая на камнях мостовой. Мы входили в Столицу некак просители, а как интервенты из будущего. И я знала, что этот город либопримет нас как новых богов, либо сожрет, не оставив даже памяти о нашихименах.

Когда карета въехала в главные ворота, Семён внезапно затих и прошептал:«Мама, Черный Всадник… он не отстал. Он уже внутри. Он ждал нас у самых воротпод личиной начальника стражи». Я подняла взгляд и столкнулась с глазамичеловека, который проверял наши документы. В них не было жизни — толькохолодная, синяя пустота Воронки. Мы въехали прямо в руки врага.

Глава 30

Оковы главного входа в Столицу лязгнули за нашими спинами так, словнозахлопнулась стальная пасть огромного зверя. Город встретил насзапахом гари, застоялой воды и невыносимым, липким чувством чужогонаблюдения.

Я не могла отвести взгляда от человека в доспехах, который проверял нашиподорожные. Начальник стражи. Его лицо было обычным, обветренным игрубым, но глаза… В них не было радужки, только пульсирующая синева, такаязнакомая и такая страшная. Мой дар парапсихолога взвыл, предупреждая осмертельной опасности: этот человек больше не принадлежал себе. Он былоболочкой, инструментом той самой Воронки, которая разрушила нашу жизнь пять летназад.

— Проезжайте, барон, — прохрипел он, и звук его голоса напоминал трескломающегося сухостоя. — Король заждался своего исцеления.

Генри коротко кивнул, его челюсти были сжаты так сильно, что на скулахперекатывались желваки. Он тоже это почувствовал. Ганс хлестнул коней,и наша карета покатилась по неровным камням мостовой, углубляясь в лабиринтстоличных улиц.

— Мама, он… он не дышал, — прошептал Семён, забившись в самый дальний уголсиденья. — Я чувствовал его доспехи. Они вибрировали не от ударов сердца,а от какого-то внешнего сигнала. Нам нельзя было входить сюда. Под этимгородом… там пульсирует огромное Сердце из металла.

Я обняла сына за плечи, чувствуя, как от его кожи исходит мелкая электрическаядрожь. — Мы уже внутри, Сёма. Назад дороги нет. Мы должны дойти до Короля.Только его власть может дать нам время разобраться, что происходит.

Замок Эдельгарда возвышался над Столицей мрачным гранитным клыком. Внутри царилдух упадка: тяжелые гобелены пропитались сыростью и запахом старых лекарств,слуги передвигались как призраки, боясь издать лишний звук. Нас провели вТронную залу не сразу — сначала пришлось пройти через фильтр подозрительныхгвардейцев и надменных придворных лекарей в парчовых халатах.

Маркиз Филипп, поддерживаемый Гансом, шел впереди, изображая из себя важнуюперсону. Моё внушение и лекарства Генри превратили его в послушнуюмарионетку, которая послушно подтверждала каждое наше слово.

Двери в личные покои Короля Эдуарда распахнулись. В нос ударил тяжелый,удушливый запах — смесь ладана, шалфея и гниющей плоти. В комнате былотемно, только у огромной кровати горело несколько жирных свечей.

Король Эдуард сидел на подушках. Когда-то это был могучий воин, чье имязаставляло врагов трепетать, но сейчас перед нами был старик, чья кожанапоминала пожелтевший пергамент, натянутый на острые кости. Но его глаза,глубоко запавшие и лихорадочно блестящие, всё еще сохранили властностьхищника.

— Барон фон Шталь… — голос Короля был похож на шелест осенних листьев. — Вывсё-таки приехали. Мои магистры говорят, что я умираю. Что скажет вашскальпель?

Генри подошел к кровати. Его аура в этот миг стала абсолютно стальной — режимхирурга, отсекающего всё лишнее. Он не кланялся долго, не рассыпался влюбезностях.

— Ваши магистры — трусы, Ваше Величество, — Генри бесцеремонно откинул тяжелоемеховое одеяло. — Они боятся заглянуть смерти в лицо, поэтому прячут её замолитвами. Позвольте мне осмотреть вас.

Я встала рядом с Генри, положив ладонь на спинку кресла. Мой дар немедленноотозвался. Над грудью Короля я увидела огромное черное пятно с багровымипрожилками. Оно пульсировало в такт его слабому дыханию, разрастаясь и сжимаясосуды.

— Аневризма брюшной аорты, — прошептал Генри на латыни, его пальцы методичнопростукивали живот монарха. — Огромная. Стенка сосуда истончилась допредела. Любой лишний толчок — и фонтан крови зальет эту комнату за триминуты.

Эдуард прищурился, переводя взгляд с Генри на меня. — Кто эта женщина? Ваша…ассистентка? Или очередная ведьма, которой маркиз д’Орсе решил похвастаться?

Я сделала шаг вперед, глядя Королю прямо в зрачки. Моя мудрость сорокапятилетнейженщины и сила парапсихолога сейчас были моим главным оружием. — Я — Каталинад’Орсе, Ваше Величество. И я та, кто будет держать вашу жизнь в руках, покабарон будет чинить ваше тело. У вас мало времени. Но у нас есть предложение.

Король хрипло рассмеялся, что тут же перешло в мучительный кашель. —Предложение? Умирающему королю? Вы смелы, маркиза. Или безумны.

— Мы предлагаем вам жизнь, — Генри выпрямился, его взгляд был жестким. — Я могупровести операцию. Я заменю поврежденный участок сосуда. В этом мире никто иникогда не делал ничего подобного. Но взамен я требую не золота.

Эдуард затих, жадно впитывая слова Генри. — Чего же ты хочешь, барон-мясник?

— Полную амнистию и неприкосновенность для моей семьи, — Генри указал на меня иСемёна, стоявшего в тени у входа. — Признание моих медицинских методовзаконными во всём королевстве. И немедленное аннулирование бракамаркизы Каталины с Филиппом д’Орсе. Она должна стать свободной покоролевскому указу. Прямо сейчас.

В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как трещит фитиль свечи.Маркиз Филипп за спиной Ганса открыл было рот, но мой короткий ментальныйимпульс заставил его снова впасть в апатию.

— Ты просишь слишком много, — выдохнул Король. — Орден Чистоты сожрет меня затакой указ.

— Орден Чистоты сожрет ваше королевство, как только ваше сердце остановится, —отрезала я. — Посмотрите в окно, Ваше Величество. Черный Всадник уже в вашихворотах. Инквизиция не хочет вашего выздоровления. Им нужен святой мученик натроне, а не сильный живой монарх.

Эдуард долго смотрел в потолок. В его ауре я видела борьбу: страх перед церковьюи дикое, нечеловеческое желание еще раз сесть в седло. Наконец, он повернулголову к Генри.

— Если я умру на твоем столе, барон… твоя голова и головы твоих близких украсятгородские стены к рассвету.

— Я привык к таким ставкам, — Генри достал из саквояжа свой лучший скальпель. —Готовьте операционную. Мне нужен максимальный свет и полное отсутствие ваших«святош».

Король сделал знак своему камердинеру. — Пишите указ. Печать будет поставлена…если я проснусь.

Мы вышли из королевских покоев в глубоких сумерках. В коридоре нас ждал Ганс,его лицо было серым от напряжения.

— Барон, в городе начались облавы, — шепнул он. — Людей Ордена втрое больше, чемгвардейцев. Они ищут «Пророка».

Семён подошел ко мне и взял за руку. Его пальцы были горячими, а из-под ногтейвыбивалось слабое синее свечение. — Мама, под нами… оно зашевелилось, —прошептал сын. — Тот металлический объект. Когда Король согласился наоперацию, вибрация изменилась. Это не просто замок. Это посадочная площадка.Или… тюрьма для того, кто создал Воронку.

Я прижала его к себе, глядя на Генри. Мой муж проверял заточку инструментов, егодвижения были автоматическими, но в глазах горел огонь, который я видела лишьоднажды — когда он спасал Семёна в день его рождения.

— Клара, приготовься, — Генри посмотрел на меня через плечо. — Завтра мы либовернем себе всё, либо станем легендой этого мира.

Я кивнула, чувствуя, как внутри меня собирается вся сила, накопленная за годыболи и ожидания. Мы были хирургами своей судьбы. И завтра мы собиралисьсделать самый важный разрез в истории двух миров.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Когда мы шли к выделенным нам покоям, я увидела на стене свежую надписьна кириллице, выцарапанную прямо на камне: «ОПЕРАЦИЯ — ЭТО ЛОВУШКА. НЕВСКРЫВАЙТЕ АОРТУ». Почерк был не Генри и не Семёна. В этом замке былкто-то еще из нашего мира, кто знал анатомию и пытался нас предупредить. Нокто? И чью игру он ведет?

Глава 31

Шершавый камень дворцовой стены жег пальцы холодом, но буквы, выцарапанные нанем, обжигали сильнее любого пламени. Я стояла в тени гобелена, прижав ладоньк надписи «ОПЕРАЦИЯ — ЭТО ЛОВУШКА», и чувствовала, как реальность вокруг менядает трещину. Кириллица. Здесь, в сердце Эдельгарда, где латынь считаласьвысшим проявлением учености, кто-то оставил послание на моем родном языке.

И этот «кто-то» знал медицинскую суть проблемы. Не вскрывать аорту — значитоставить Короля умирать. Вскрыть — значит шагнуть в капкан.

— Мама, ты чувствуешь? — Семён подошел ко мне неслышно, его шаги по каменнымплитам больше не звучали как шаги человека.

В его присутствии воздух начинал мелко вибрировать. Из-под бинтов на его рукахвыбивалось едва заметное синее марево. Сын больше не был просто инженером — онстановился частью того колоссального механизма, что спал под Столицей.

— Вижу, Сёма, — я указала на стену. — Мы здесь не одни. И те, кто был здесь донас, оставили предупреждение.

Я закрыла глаза, концентрируясь на своем даре. Пять лет в психиатрическойклинике научили меня отделять шелуху галлюцинаций от истинного видения. Япотянулась сознанием к камню, пытаясь нащупать энергетический след того, ктодержал резец.

Сначала была пустота. А потом… всплеск. Горький запах старого табака, которого вэтом мире не существовало, и ледяное, бескрайнее одиночество. След был старым,выветрившимся, но он вел вглубь дворца, в те коридоры, куда не заглядывалигвардейцы и куда боялись соваться слуги.

— Генри готовит инструменты, — шепнул Семён, коснувшись моей руки. Егоприкосновение отозвалось легким ударом тока. — Он не остановится. Тыже знаешь папу. Для него ловушка — это просто еще одно осложнение, котороенужно купировать.

— Я должна найти автора, — я решительно поправила шаль. — Иди к отцу. Помоги емус освещением. Если он начнет вскрывать брюшину без меня — удержи его.

Я скользнула в темноту бокового перехода. Дворец Эдельгарда в эту ночь напоминалразлагающийся организм: стены сочились сыростью, факелы чадили, а за каждойпортьерой чудилось дыхание инквизитора. Мой дар вел меня, как невидимаянить Ариадны. Я видела «тени» — остатки эмоций, впитавшиеся в камни. Здеськто-то долго плакал, там — совершил убийство. Но мне нужен был «табачный»след.

Я спустилась на два уровня вниз, туда, где располагались архивы и книжныехранилища. Запах плесени и старого пергамента стал удушающим. В самомконце тупикового коридора я увидела дверь, обитую потускневшей медью.

Я не стала стучать. Просто толкнула створку.

Комната была забита книгами так, что проходы между стеллажами напоминалитраншеи. В центре, за низким столом, сидел старик. На нем была поношеннаямантия архивариуса, но то, как он сидел — прямая спина, развернутые плечи, —выдавало в нем человека совершенно иного круга. Он читал, поднося страницупочти к самому лицу, а рядом, в глиняном блюдце, дымилась странная скрутка изсушеных трав.

Тот самый запах. Самодельный табак.

— Вы опоздали на тридцать лет, — сказал он, не поднимая головы. Его голос былсухим и скрипучим, как несмазанные петли. — Хотя, признаться, я уже и ненадеялся увидеть здесь кого-то, кто сможет прочитать мою записку.

Я замерла в дверях, чувствуя, как сердце делает кульбит. — Вы… — я запнулась,переходя на русский. — Вы врач?

Старик медленно поднял голову. Его лицо было испещрено такой густой сетьюморщин, что напоминало географическую карту. Но глаза… Глаза были ясными,пронзительно-голубыми, со знакомым блеском профессионального цинизма.

— Павел Петрович, — представился он, аккуратно откладывая манускрипт. —Заведующий отделением травматологии в прошлой жизни. А здесь —«Безумный Книжник» Короля Эдуарда. Проходите, коллега. Раз уж вы выжилив монастыре Святого Луки, значит, вы либо очень везучая, либо у вас хорошийхирург.

Я сделала шаг в комнату, ошеломленная этой встречей. — Как вы здесь оказались?Тридцать лет…

— Воронка — дама капризная, — Павел Петрович усмехнулся, и эта улыбка былагорькой. — Я попал сюда в девяносто втором. Очнулся в теле придворногоаптекаря. Пытался лечить, пытался внедрять антисептику… Закончилось всё тем,что Орден Чистоты объявил меня чернокнижником. Король спас мне жизнь, заперев вэтих подвалах. Официально я мертв. Фактически — я его глаза и уши в мире старыхзаписей.

— Вы написали предупреждение, — я подошла к столу. — Почему ловушка? Генри —лучший кардиохирург, которого я знаю. Он спасет Короля.

— Генри… — старик посмаковал имя. — Барон фон Шталь, значит. Я слышал о нем. Егоскальпель — это песня. Но он не понимает правил этой игры. Посмотрите сюда.

Павел Петрович развернул на столе схему, нарисованную на тонкой коже. Это былаанатомия Короля Эдуарда, но дополненная странными пометками.

— Аневризма — это только полбеды, — он ткнул узловатым пальцем в область почек.— Брат Доминик не дурак. Он знает, что приедет врач. И он подготовился. Королятри месяца поили настоем северной спорыньи. В малых дозах. Для всех этовыглядело как укрепляющее средство. Но на самом деле это изменилосвойства его крови.

Я похолодела, понимая, к чему он клонит. Сорокапятилетняя Клара внутри менямгновенно выстроила логическую цепочку. — Гиперкоагуляция. Повышеннаясвертываемость.

— Именно, — кивнул старик. — Как только ваш барон наложит зажимы на аорту, чтобыотсечь поврежденный участок, кровь в сосудах превратится в кашу за считанныеминуты. Массивный тромбоз. Когда он снимет зажимы, тромбы полетят в мозг исердце. Эдуард не умрет от кровотечения. Он умрет от тотального инсульта наглазах у всей свиты. И вашего барона обвинят в преднамеренном убийстве.

Я опустилась на стопку книг, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Доминик хочетустроить показательную казнь.

— Ему нужно уничтожить веру в медицину. Убить «мясника» руками самого «мясника»,— Павел Петрович затянулся своей самокруткой. — Но есть еще кое-что. Сын. Ячувствую его. Он «фонит» на весь замок.

— Его зовут Семён. И он меняется.

— Он не просто меняется, девочка. Он резонирует с тем, что лежит под нами. Подэтим замком похоронен «Странник» — так древние называли объект, который выпализ Воронки сотни лет назад. Это он создает аномалию. И Доминик хочетиспользовать вашего мальчика как ключ, чтобы запустить это Сердце.Ему не нужна вера, ему нужна власть над временем.

Я подняла взгляд на старика. Мой дар парапсихолога внезапно показал мне его ауру— она была истонченной, но чистой, как горный хрусталь. В нем не быловраждебности. Только усталость человека, который слишком долго хранилчужие тайны.

— Помогите нам, — я потянулась к его руке. — Вы тридцать лет изучали этот мир.Вы знаете, как нейтрализовать яд спорыньи.

Павел Петрович долго смотрел в мои глаза. Я видела в его зрачках отражение свечии борьбу между желанием дожить свои дни в покое и искрой врачебного азарта,которая не гаснет даже через десятилетия забвения.

— У меня есть антидот, — наконец сказал он. — Вытяжка из коры змеиного дерева исок горного мака. Это разжижает кровь. Но есть проблема: Король должен принятьэто за час до операции. А Доминик лично пробует всё, что подают Эдуарду.

— Я сделаю это, — мой голос прозвучал твердо. — У меня есть дар. Я смогу отвлечьего или внушить ему, что он уже проверил кубок.

Старик встал, кряхтя, и подошел к одному из стеллажей. Он достал крошечныйфлакон из темного стекла. — Здесь жизнь вашего барона и вашего сына. Ибудущее этого мира. Если вы ошибетесь…

— Мы уже один раз умерли, Павел Петрович, — я взяла флакон. — Вторая смерть намне страшна. Страшно не довести дело до конца.

— Идите, — он махнул рукой, снова садясь за стол. — И скажите своему Генри…пусть шьет аккуратно. В девяностых мы в Москве использовали полипропилен, аздесь у него будет только золото. Пусть не торопится.

Я выбежала из библиотеки, прижимая флакон к груди. Время ускорилось. Каждаясекунда теперь имела вес свинца.

Вернувшись в наше крыло, я застала Генри в состоянии предельной концентрации. Онраскладывал инструменты на кипяченом полотне. Ганс точил ланцеты, а Семён сиделу окна, глядя на шпиль центральной башни, который в ночи пульсировал синим.

— Прош, — я подошла к мужу, задыхаясь. — У нас новый вводный. Операция — этоловушка.

Я быстро пересказала ему разговор с Павлом Петровичем. Генри слушал, непрерывая, лишь его пальцы, сжимавшие зажим, побелели.

— Тромбоз… — прошептал он. — Как я мог это упустить? Это же классика заговора.

— У нас есть антидот, — я показала флакон. — Но нам нужен доступ к Королюсейчас, ночью.

— Доминик перекрыл входы, — Генри посмотрел на сына. — Сёма?

Семён обернулся. Его глаза теперь светились ровным сапфировым светом. — Япроведу тебя, мама. Я чувствую структуру замка. В стенах есть пустоты —старые дымоходы и тайные ходы. Металл в них ведет меня. Мы пройдем мимо стражитак, что они не заметят даже колыхания воздуха.

— Ганс, остаешься здесь, — скомандовал Генри. — Если через час мы не вернемся —пробивайся к воротам.

Мы вышли в коридор. Семён шел первым, его рука едва касалась стен, словно ончитал шрифт Брайля. Я следовала за ним, чувствуя, как мой дар парапсихологасплетается с его новой силой, создавая вокруг нас кокон невидимости.

Мы пробрались в опочивальню Короля через потайную дверь за гобеленом. Эдуардспал, его дыхание было прерывистым, хриплым. На страже у кровати стоял БратДоминик. Он не спал. Он читал молитвенник, и его аура — то самое мертвое белоеполе — заполняла всю комнату.

Я жестом велела Семёну замереть. Это был мой выход. Битва двух воль.

Я сосредоточилась, собирая всю свою энергию в один мощный импульс. Я неатаковала его. Я начала «рисовать» в его сознании покой. Тишину. Запахстарого ладана, который он так любил. Доминик на мгновение замер. Его взглядостекленел. Для него время остановилось.

Я скользнула к кровати Короля. Мои руки дрожали, когда я вливала содержимоефлакона в приоткрытый рот спящего монарха. Эдуард сглотнул, поморщился восне, но не проснулся.

— Сделано, — прошептала я, отступая обратно к Семёну.

Мы вернулись в свои покои за минуту до того, как стража начала обход.

Рассвет окрасил небо в цвет запекшейся крови. Завтра — вернее, уже сегодня —должна была состояться операция, которая либо вернет нам сына, либо станетнашим общим надгробием.

Я подошла к Генри, обнимая его сзади. — Мы готовы?

Он коснулся моих рук своими — теплыми, надежными руками хирурга. — Теперь — да.Мы вскроем этот нарыв, Клара. И пусть весь Эдельгард содрогнется от того, чтомы там найдем.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Перед самым началом операции, когда Генри уже надевал свой кожаныйфартук, в залу вошел Брат Доминик. Он улыбался. «Барон, — сказал он, — язабыл упомянуть. Сегодня в операционной будет присутствовать особый гость.Лорд-инквизитор прибыл из Столицы, чтобы засвидетельствовать ваше «чудо». Ион привез с собой те самые записи о Синей Воронке, которые вы так искали. Онибудут вашими… если Король выживет». Но я увидела, что Доминик держит в рукахне свиток, а маленькую деталь, подозрительно похожую на современный микрочип.

Глава 32(Прохор/Генри)

(от лица Прохора)

Мои руки не дрожали. За двадцать лет в кардиохирургии я научился превращать своикисти в два прецизионных механизма, лишенных эмоций, страха и даже тепла. Носегодня под моими пальцами была не просто плоть. На этом дубовом столе,накрытом шестью слоями вываренного в уксусе льна, лежала сама история этогомира. И наша единственная надежда на возвращение.

Я затягивал тесемки кожаного фартука, чувствуя, как за спиной замерла Клара. Онаподала мне повязку на лицо — в этом мире мы были единственными, кто понималважность чистого дыхания над открытой раной.

— Прош, — шепнула она так тихо, что звук едва коснулся моего уха. — Тромбоз неначался. Антидот Павла Петровича работает. Я вижу, как кровь в его жилах течетплавно, словно весенний ручей. Тёмные сгустки растворились.

Я кивнул, не оборачиваясь. Если Клара видит «ручей», значит, я могу резать.

В углу залы, залитой неестественно ярким светом, сидел Брат Доминик. Он немолился. Он крутил в пальцах ту самую деталь, которую показал нам вчера —гладкую, прямоугольную, с золотистыми дорожками, которые в свете ламп казалисьнервной системой какого-то стального бога. Он смотрел на нас, как энтомолог наредких жуков, которых он вот-вот приколет булавкой к планшету.

— Барон, вы медлите, — проскрежетал Доминик. — Или ваш скальпель боитсякоролевской крови?

— Мой скальпель боится только невежества, — отрезал я, поворачиваясь к столу. —Семён, свет.

Мой сын сделал шаг вперед. Его руки, всё еще обмотанные тонкими бинтами, дрожалиот напряжения. Он не прикасался к зеркалам. Он просто поднял ладони надоперационным полем, и воздух между его пальцами начал густеть,превращаясь в линзу. Солнечные лучи, бившие из высоких окон дворца,поймались в эту ловушку, сфокусировались и упали на живот Короля Эдуардаровным, бестеневым кругом. Такого освещения не было даже в моих лучшихоперационных в Москве.

— Я держу, папа, — выдохнул Семён. Его лоб покрылся крупными каплями пота. —Металл в его короне… он помогает мне фокусировать поле. Начинай.

Я взял первый ланцет. Сталь, которую я сам закалял, была холодной.

— Скальпель.

Клара вложила инструмент в мою руку тем самым «ударом», от которого у менявнутри всё встало на свои места. Мы были командой. Мы были одним телом.

Первый разрез. Кожа монарха поддалась с тихим, знакомым хрустом. Я вскрывалбрюшную полость, слой за слоем, продираясь сквозь жир и фасции к томусамому месту, где жизнь Эдуарда раздулась уродливым синим пузырем.

— Зажим.

Клара работала молча. Её аура, которую я чувствовал даже спиной, развернуласьнад столом, создавая зону абсолютной тишины. Она не просто ассистировала —она «держала» дух Короля, не позволяя боли пробиться сквозь глубокий транс.

Когда я раздвинул ткани и обнажил аорту, даже я на мгновение затаил дыхание.Аневризма была огромной. Она пульсировала, как сердце чудовища, её стенкибыли настолько тонкими, что сквозь них просвечивал темный, яростный потоккрови. Один неверный толчок, одна микроскопическая ошибка — и всё закончитсякровавым фонтаном.

— Вижу её, — прошептал я. — Семён, увеличь яркость в нижнем секторе. Мне нужновидеть место отхождения почечных артерий.

Сын сжал зубы. Голубоватое сияние вокруг его пальцев стало нестерпимо ярким.

И в этот момент снаружи раздался первый удар.

Тяжелый, глухой звук сотряс стены залы. Грохот железа о дерево.

— Именем Ока! Открывайте! Барон-мясник совершает святотатство! — взревел голосза дверью.

Я не поднял головы. Мои пальцы уже нащупывали место для первого зажима на аорте.Это был момент «точки невозврата». Если я наложу зажим сейчас, у меня будетровно двадцать минут, чтобы вырезать аневризму и вшить золотую сетку, покаорганы Короля не начнут отмирать от гипоксии.

— Доминик, остановите их! — крикнула Клара, не отнимая рук от висков Эдуарда. —Вы же обещали!

Инквизитор медленно поднялся со своего места. На его губах играла странная,почти нежная улыбка. — Я обещал, что записи будут вашими, если Корольвыживет. Но я не обещал усмирять праведный гнев моих братьев. ОрденЧистоты считает, что лучше мертвый святой король, чем живой еретик натроне.

Второй удар выбил одну из петель тяжелой дубовой двери. Пыль посыпалась спотолка, загрязняя наше стерильное поле.

— Клара, накрывай рану! — рявкнул я. — Ганс! К двери!

Мой помощник, который до этого стоял тенью у стены, рванулся к выходу. Он уперсямощным плечом в створку, вгоняя в пазы стопорный брус.

— Не удержу долго, барон! — прорычал Ганс. — У них топоры!

— Мне нужно пятнадцать минут, — я ввел первый зажим. Щелчок металла показалсямне громче выстрела. — Семён, не отвлекайся! Смотри на сосуд!

— Папа, дверь… — голос сына сорвался на крик.

— Смотри на сосуд, я сказал! — мой голос перекрыл шум за дверью. — Если тысейчас дрогнешь, он умрет. И тогда нас не нужно будет арестовывать — насразорвут на куски прямо здесь!

Я начал иссекать поврежденный участок аорты. Это была самая филигранная работа вмоей жизни. Я шёл по краю бритвы, вырезая истонченную ткань, которая рвалась,как мокрая бумага. Клара работала тампонами, осушая поле, её движения былинастолько синхронны с моими, что казалось — у нас один мозг на двоих.

Снаружи ударили топором. Дерево двери треснуло, в щель просунулось лезвие, хищноблеснув в свете ламп.

— Они ломают! — Марта, забившаяся под стол в углу, закричала.

— Клара, «стену»! — скомандовал я, накладывая первый стежок золотой нитью.

Моя жена закрыла глаза. Я почувствовал, как воздух в комнате внезапно сталплотным, как желе. Звуки за дверью стали глухими, словно их обернуливатой. Это был её предел — она использовала свой дар, чтобы создатьментальный барьер, замедляющий движения нападающих.

— Пять минут… — прохрипела она. Из её носа потекла тонкая струйка крови. —Больше не смогу…

Я шил. Игла входила и выходила, оставляя за собой ровный ряд золотых стежков.Мой мир сузился до пяти сантиметров сосуда. Я не слышал криков, не слышалударов топора. Был только ритм. Раз — вход. Два — выход. Узел.

Доминик подошел к нам почти вплотную. Он смотрел на открытую брюшную полостьКороля с нескрываемым восторгом. — Как красиво… — прошептал он. — Выдействительно боги. Но боги должны жить на небесах.

Он поднял свою странную деталь-чип, словно хотел коснуться ею раны.

— Отойди, мразь! — Семён внезапно вскинул одну руку в сторону инквизитора.

Раздался резкий электрический треск. Доминика отбросило назад, словно невидимымударом. Его серая ряса задымилась, а чип вылетел из рук и, звякнув, покатилсяпо полу.

— Я закончил! — выдохнул я. — Снимаю зажимы. Клара, готовься к нагрузке!

Я медленно разжал первый зажим. Кровь хлынула в восстановленный сосуд. Золотаясетка натянулась, но выдержала. Пульсация пошла дальше, в нижние конечности.

— Ритм держит! — Клара распахнула глаза, её зрачки были огромными. — Давлениерастет! Он возвращается, Генри!

В этот момент дверь не выдержала. Тяжелая дубовая створка рухнула внутрь,придавив Ганса. В операционную ворвались каратели в серых плащах. Их мечибыли обнажены, а на лицах застыла гримаса фанатичного безумия.

— Смерть еретикам! — закричал впереди идущий рыцарь.

Я выпрямился, не снимая окровавленных перчаток. В моей руке был скальпель —крошечное оружие против тяжелых мечей. Семён встал рядом со мной, его рукипылали синим огнем, а вокруг него в воздухе начали медленно подниматьсяброшенные медицинские инструменты — иглы, зажимы, ланцеты.

— Попробуйте, — прошептал мой сын, и его голос прозвучал как рокот самой земли.

Над операционным столом, в центре Эдельгарда, семья из будущего приготовиласьпринять свой последний бой. Король Эдуард дышал под моими швами, и его жизньбыла нашим единственным знаменем.

В самый критический момент, когда первый каратель занес меч над головойГенри, Король Эдуард внезапно открыл глаза. Его рука, еще бледная и слабая,резко вскинулась вверх и схватила рыцаря за запястье. Но это была не рукастарика. Кожа на ней на глазах разглаживалась, а мышцы наливались силой.«Вон… — прохрипел монарх, и его голос заставил стены дрожать. — Вон измоей спальни, псы Доминика!» Операция Генри запустила процесс, которогоникто не ожидал: Металлическое Сердце под городом начало отдавать своюэнергию спасенному королю.

Глава 33

Воздух в операционной зале сделался густым, как застывающая смола. Удары топорово дубовую плоть дверей сменились лязгом стали и криками, но для меня весь мирсхлопнулся до размеров операционного стола. Я чувствовала, как по лицу течетчто-то горячее и липкое — кровь из носа, верный признак того, что мои сосуды невыдерживают давления.

Я держала «Стену».

В моем представлении это была не каменная кладка, а вибрирующая мембрана изчистого света и воли. Каждый шаг инквизиторов в коридоре отдавался в моеммозгу ударом кувалды. Я видела их ауры через закрытые двери — грязные,фанатичные, жаждущие крови. Но среди них выделялась одна:мертвенно-белое пятно Брата Доминика. Он не просто шел. Онпрощупывал мою защиту, ища в ней микротрещины.

— Клара, держи! — голос Генри донесся словно из-под толщи воды.

Я видела его периферийным зрением. Окровавленный, с бешеным огнем в глазах, онне выпускал скальпель. За его спиной Семён превратился в живой громоотвод.Голубые молнии плясали по его забинтованным рукам, а в воздухе, повинуясьего воле, кружили стальные зажимы и иглы, создавая вокруг стола смертоносныйореол.

Двери рухнули.

Первый каратель влетел в залу, занося тяжелый палаш. Я рванулась ему навстречу —не телом, а разумом. Я ударила его чистым ужасом, выплеснув в его сознание всете кошмары, что видела в психиатрической клинике. Воин захлебнулся криком,споткнулся и рухнул, скребя пальцами по камню.

Но Доминик был другим. Он вошел следом, переступая через упавшего, и его взглядвпился в мой.

«Ты — аномалия, маркиза», — его голос зазвучал прямо в моем черепе, холодный исухой. — «Ты и твой выводок нарушаете чистоту этого мира. Вы — опухоль на телеГоспода, и я здесь, чтобы её вырезать».

— Попробуй, — прохрипела я вслух, чувствуя, как реальность вокруг начинаетдвоиться.

В этот момент Семён вскрикнул. Его руки внезапно полыхнули не синим, аослепительно-белым светом. — Мама! Оно… оно проснулось! Оно под нами!

Пол под ногами вздрогнул. Это не было землетрясением. Это была вибрацияогромного, спящего двигателя. Мой дар парапсихолога внезапно«провалился» вниз, сквозь метры фундамента, в глубокие подземельядворца.

И я увидела его.

Там, в пустоте, замурованной веками, лежало Металлическое Сердце. Огромнаяконструкция из матового серебристого сплава, напоминающая капсулу илиобшивку межзвездного корабля. Это не была магия. Это была технологиянастолько древняя и совершенная, что этот мир принял её за божественноеприсутствие. «Странник». Корабль-маяк, который когда-то выпал из Воронки изастрял в этой реальности, создав вокруг себя Столицу.

Он реагировал на Семёна. Резонировал с мутацией в его крови.

— Доминик, назад! — крикнула я, видя, как инквизитор тянется к ране КороляЭдуарда своей странной деталью-чипом.

Доминик не слушал. Его белая аура внезапно окрасилась в хищный фиолетовый цвет.Он хотел не просто убить Короля — он хотел использовать его тело как проводник,чтобы замкнуть цепь и запустить Сердце под городом. Ему нужен был хаос,масштабный выброс энергии, который Воронка дает в момент смертивысокоуровневого существа.

— Генри, зашивай! Скорее! — я бросила все силы на Доминика.

Я вошла с ним в клинч. Это была астральная битва, скрытая от глаз Ганса и Марты.Я видела его истинное лицо — не фанатика, а холодного исследователя пустоты,который веками собирал «артефакты» из других миров. Он был таким жепришельцем, как и мы, но пришедшим сюда задолго до нас, чтобы статьпаразитом на теле целой цивилизации.

Он ударил меня волной пустоты. Я почувствовала, как мое сердце — сердцеКаталинабель — споткнулось. В глазах потемнело.

«Клара, дыши!» — голос мужа ворвался в мой затухающий разум. — «Держи зажим,Клара! Я почти закончил!»

Этот профессиональный призыв, этот наш вечный код вернул меня к жизни. Я не былапросто маркизой. Я была ассистентом лучшего хирурга. Я была матерью инженера. Ябыла Кларой.

Я не стала бороться с Домиником его же оружием. Я открылась. Я позволила энергииМеталлического Сердца пройти сквозь меня.

— Семён, давай! — закричала я. — Соединяй!

Сын понял меня без слов. Он коснулся ладонями пола, и ослепительная дуга разрядапрошила комнату, соединив подземелье, наши тела и тело Короля на столе.

Раздался звук, похожий на пение тысячи струн.

Доминика отшвырнуло к стене. Его ряса вспыхнула, а белый свет его аурырассыпался прахом. Инквизитор закричал, но это был не человеческийкрик — так звучит металл, разрываемый на части.

В этот же миг Король Эдуард сделал вдох.

Это не был вдох больного старика. Это был рык пробуждающегося льва. Я видела,как золотая нить Генри в его груди вспыхнула, впитывая энергию «Странника».Ткани восстанавливались с невероятной скоростью. Аневризма, которую Генритолько что иссек, затянулась идеальным рубцом. Эдуард открыл глаза, и в нихпульсировала та самая синева, но теперь она была не холодной и мертвой, а живой,властной.

Генри отшатнулся от стола, тяжело дыша. Его фартук был залит кровью, лицо — вкопоти, но он улыбался.

— Операция завершена, — выдохнул он.

Рыцари Ордена, застывшие в дверях, медленно опускались на колени. Не передКоролем. Перед той силой, что заполнила залу.

Я подошла к Генри, опираясь на его руку. Мои ноги дрожали, как у новорожденногоолененка. Семён стоял рядом, его черные ногти снова стали обычными, розовыми,но в глубине зрачков навсегда остался отблеск звездного неба.

— Ты видела? — шепнул Прохор, прижимая меня к себе. — Это же… это былбиореактор. Мы запустили его.

— Я видела больше, Генри, — я вытерла кровь под носом. — Мы не просто спаслиКороля. Мы нашли ключ. «Странник» — это не тюрьма. Это мост.

Король Эдуард медленно сел на операционном столе. Он посмотрел на свои руки —сильные, молодые руки воина. Затем перевел взгляд на Доминика, который жалкоскорчился в углу.

— Брат Доминик, — голос монарха заставил стекла в окнах завибрировать. —Кажется, ваше «очищение» пошло не по плану. Вы хотели увидеть чудо? Вотоно. Перед вами истинные целители моей империи.

Маркиз Филипп, наблюдавший за всем из своего угла, вдруг зарыдал. Это были слезычеловека, который всю жизнь искал золото, а нашел настоящую алхимию духа.

Я посмотрела на Генри. В этом хаосе, среди обломков дверей и запаха озона, мыснова были просто мужем и женой.

— Мы спасли их всех, Прош, — прошептала я.

— Мы спасли нас, Клара, — он поцеловал меня в висок.

Внизу, под Столицей, Металлическое Сердце затихло, перейдя в режим мерного,спокойного ожидания. Оно больше не звало Семёна. Оно признало в нас своих.

Но я знала — это еще не конец. Доминика отбросило в угол. Орден Чистоты был обезглавлен, но не уничтожен. А нам еще предстоялопонять, как жить в этом мире, где мы стали богами против своей воли.

-----------------------------------------------------------------------------------------------

Семён поднял с пола тот самый чип, которыйвыронил Доминик. Он взглянул на него и побледнел. «Папа, мама… посмотрите насерийный номер». Я присмотрелась. На золотистой пластине, под слоем древнейпатины, четко читалось: «Клиника „Сердце на ладони“. Модель 2029. Сделано вРоссии».

Мы не просто попали в прошлое. Мы попали в собственное будущее, которое ужеуспело стать историей этого мира. И теперь нам нужно было выяснить, кто изнас троих совершил этот круг первым.

Глава 34(Прохор/Генри)

(от лица Прохора)

(Кровь на моих руках уже начала подсыхать, стягивая кожу багровой коркой. Ясмотрел на свои пальцы, на этот совершенный инструмент, который только чтосовершил невозможное, и чувствовал, как меня накрывает запоздалый ледяной озноб.Адреналин, этот беспощадный кредитор, начал требовать возврата долгов.

В зале стояла звенящая, почти физически ощутимая тишина. Только мерное, мощноедыхание Короля Эдуарда нарушало её. Он сидел на дубовом столе, который мыпревратили в алтарь науки, и свет, исходивший от него, медленно гас,оставляя лишь здоровый румянец на прежде пергаментных щеках.

— Барон… — голос Эдуарда прозвучал глубоко, с теми самыми металлическиминотками, которые заставляли полки идти в атаку тридцать лет назад. —Помоги мне встать.

Я шагнул вперед, но Клара опередила меня. Она бережно, но уверенно подхватиламонарха под локоть. Её аура, всё еще вибрирующая от недавнего столкновения сДомиником, окутала Короля мягким защитным коконом.

— Ваше Величество, вам нужно лежать, — мой голос прозвучал хрипло. — Швы…

— Швы подождут, — Эдуард решительно спустил ноги со стола. Его босые ступникоснулись холодного камня пола, и я увидел, как под кожей перекатилисьокрепшие мышцы. — Сегодня в этом зале решается не только моя судьба.

Он обвел взглядом присутствующих. Каратели Ордена Чистоты, еще минуту назадготовые к резне, теперь жались к стенам. Их лица, скрытые тенями капюшонов,выражали суеверный ужас. Они видели смерть, которую барон-мясник вырезал из телакороля, и они видели силу, которую ведьма-маркиза призвала из недр земли.

— Где этот… «брат»? — Эдуард выплюнул это слово как ругательство.

Доминик, скорчившийся в углу после удара Семёна, попытался подняться. Его рясабыла обожжена, а взгляд, лишенный прежней надменности, метался по залу впоисках выхода.

— Здесь я, Ваше Величество, — прохрипел он, пытаясь вернуть голосуинквизиторскую сталь. — Вы… вы не понимаете. Это не исцеление. Этотемное колдовство. Эти люди использовали запретные силы…

— Колдовство? — Эдуард сделал шаг к нему, и Доминик невольно отшатнулся. —Колдовство — это когда твои лекари поили меня отравой три месяца, Доминик.Колдовство — это когда ты пытался ворваться в мою опочивальню с топорами, покаэтот человек зашивал мою жизнь.

Король повернулся к гвардейцам, которые замерли у дверей, не зная, чью сторонузанять. — Взять его. И всех, кто был с ним. Допросить с пристрастием. Я хочузнать, кто именно в Ордене решил, что королю пора на покой.

Стража, почуяв смену власти, мгновенно пришла в движение. Доминика и его людейскрутили быстро и жестко. Инквизитор не сопротивлялся, но, проходя мимоСемёна, он на мгновение остановился и прошептал что-то, что услышалитолько мы.

— Круг замыкается, пришельцы. Вы думаете, что победили, но вы просто нажали накнопку старта.

Его увели. Я чувствовал, как Клара сжала мою руку. Её ладонь была мокрой отпота, но пальцы держали крепко.

В этот момент из тени за разбитой дверью вышел маркиз Филипп д’Орсе. Он выгляделкак человек, который только что увидел крушение собственного мира. Его глаза,обычно холодные и расчетливые, теперь лихорадочно блестели. Он смотрел наКлару так, словно видел в ней не жену, а бесценный алхимический ингредиент,который ускользает из его рук.

— Ваше Величество! — Филипп бросился в ноги Королю, едва не запутавшись всобственных мехах. — Слава Пресветлому! Моя жена… моя верная Каталина…она ведь тоже помогала! Я всегда знал, что в ней скрыт дар!

Старый манипулятор пытался переобуться на лету. Он понял, что Генри фон Штальтеперь — самый влиятельный человек в королевстве, и хотел урвать свою долюславы.

Я почувствовал, как во мне закипает ярость. Этот паразит, который пять летвыпивал жизнь из девушки, чье тело заняла Клара, теперь смел называть еёсвоей.

— Маркиз Филипп, — голос Эдуарда стал ледяным. — Встаньте. Ваша роль в этойдраме еще не до конца ясна.

Король посмотрел на Клару, затем на меня. — Барон Генри, маркиза Каталина… И ты,юноша, — он кивнул Семёну. — Вы совершили то, что не под силу целым армиям. Выспасли меня. И вы спасли Столицу от безумия Ордена. Я обещал вам награду.Говорите.

Я сделал шаг вперед. В моей голове уже не было медицинских терминов. Была толькоодна цель, ради которой мы прошли через всё это.

— Ваше Величество, я прошу выполнения нашего договора, — сказал я, глядя прямо вглаза монарху. — Полная амнистия для моего сына. Признание хирургии и медицинызаконными науками, защищенными вашей короной. И… свобода для моей жены.

— Она моя жена! — взвизгнул Филипп, вскакивая. — У нас законный брак, освященныйцерковью! Вы не можете, барон! Это покушение на устои общества!

— Устои, построенные на лжи и насилии, не стоят того, чтобы их беречь, —отрезала Клара. Она вышла вперед, становясь рядом со мной. Её золотыеволосы, растрепанные в пылу битвы, сияли в лучах утреннего солнца,пробивавшегося сквозь разбитые окна. — Филипп, вы никогда не были мнемужем. Вы были моим тюремщиком. Вы использовали мой дар, чтобы продлевать своюдряхлую жизнь, медленно убивая меня.

— Ложь! — Филипп обернулся к королю. — Она бредит! У неё помутнение рассудкапосле монастыря!

— Тихо, Филипп! — рявкнул Эдуард. Он подошел к столу, где лежал приготовленныйзаранее пергамент с королевской печатью.

Король взял перо. Я видел, как напряглась спина маркиза. Филипп понимал: еслиэтот указ будет подписан, он потеряет всё — влияние, земли д’Орсе (которыетехнически принадлежали роду Каталинабель) и свою «батарейку».

— Маркиз Филипп д’Орсе, — Эдуард не смотрел на него, он читал строки указа. — Всилу особых обстоятельств, открывшихся в ходе моего лечения, а именно —неоспоримых доказательств проведения вами запрещенных алхимическихопытов над собственной супругой, что привело к временной остановке еёсердца… Я объявляю ваш брак недействительным. С этой секунды Каталинабельиз рода д’Орсе свободна от любых обязательств перед вами. Она переходит подмою личную протекцию.

— Вы не имеете права! Это прерогатива папы! — Филипп задрожал от ярости, егоаура вспыхнула багровым.

— В этом королевстве Я решаю, что является прерогативой, — Эдуард поставилтяжелую золотую печать на воск. — Более того. Земли д’Орсе остаются замаркизой. Вы, Филипп, отправляетесь в свое родовое поместье на юге. Безправа выезда. До конца ваших дней. Радуйтесь, что я не отдаю вас в рукигвардии за то, что вы знали о заговоре Ордена и молчали.

Маркиз Филипп словно сдулся. Он постарел на глазах, превратившись в жалкого,испуганного старика. Гвардейцы вежливо, но твердо взяли его под руки ивывели из залы. Проходя мимо нас, он не поднял глаз. Его игра былазакончена.

Король повернулся ко мне. — Барон фон Шталь. Отныне ты — Главный ЦелительЭдельгарда. Тебе выделяются средства на постройку Академии. Учи своихпомощников. Режь, шей, делай что хочешь, пока твой скальпель служит жизни.

Эдуард посмотрел на Семёна. — А ты, юноша… Твои таланты нам еще предстоитоценить. Тот «свет», что ты явил… Это не пророчество. Это сила, которую яхочу видеть на службе короны, а не в подвалах монастырей.

Семён коротко кивнул. Я видел, как он сжимает в кармане тот самый чип из нашегомира. Он думал не о титулах. Он думал о коде.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — я склонил голову в глубоком поклоне. На этотраз — искренне.

Когда Короля унесли в его покои для настоящего отдыха (на этот раз под охранойлично Ганса и верных гвардейцев), мы остались в зале одни. Трое людей избудущего в руинах средневекового прошлого.

Рассвет заливал Столицу холодным золотом. Город внизу просыпался, еще не зная,что старый мир умер этой ночью на операционном столе.

Я подошел к Кларе и просто обнял её. Мы стояли среди обломков, пыли и запахаозона.

— Мы свободны, Клара, — прошептал я ей в макушку. — Юридически, физически… Мыснова семья.

— Но мы всё еще здесь, Генри, — она подняла голову, и в её глазах я увиделотражение того самого синего сияния. — Тот чип… татуировка… Мы не простопопали сюда. Мы создали этот мир. Или его часть.

Семён подошел к нам, держа на ладони золотистую пластину. — Модель 2029 года,папа. Наша клиника. Это значит, что кто-то из нас… или мы все… когда-нибудьнайдем дорогу назад. Или уже нашли её раньше.

Я посмотрел на шрам на руке сына, на мудрые глаза жены и на свои руки, которыетеперь были законом этого мира.

— Мы разберемся с этим завтра, — сказал я, притягивая обоих к себе. — А сегоднямы просто будем дышать. Вместе. Ритм в ритм.

Аритмия закончилась. Началась новая жизнь. И на этот раз мы собирались прожитьеё так, чтобы даже история не осмелилась нас разлучить.

--------------------------------------------------------------------------------------------

Уходя из залы, Клара на мгновение замирает у окна. На площади переддворцом она видит Павла Петровича — старого врача-архивариуса. Он поднимаетна неё взгляд, улыбается и… растворяется в утреннем тумане, оставляя на камняхлишь маленькую синюю искру. Тот, кто предупредил их, был не просто выжившим.Он был хранителем, чья миссия наконец-то завершилась. И теперь бремя знанийполностью легло на плечи Генри и Клары.

Глава 35

Золотой воск на пергаменте королевского указа еще не успел окончательно застыть,а моя жизнь уже перевернулась, сделав крутой вираж и оставив позади пять летпепла и безнадеги. Я смотрела на свои пальцы, испачканные в чернилах идорожной пыли, и не узнавала их. Это были руки молодой женщины, наделеннойвластью и землями, но внутри меня всё так же билось сердце сорокапятилетнейКлары, которая знала: настоящая свобода — это не документ с печатью, авозможность просто дышать одним воздухом с теми, кого любишь.

После операции и ночного штурма дворец Эдельгарда напоминал растревоженный улей,в который плеснули кипятком. Гвардейцы в начищенных кирасах теперь низкокланялись нам с Генри в коридорах, а придворные дамы, еще вчерашептавшиеся о «безумной маркизе», испуганно прижимались к стенам,провожая нас взглядами, полными суеверного восторга.

— Мама, сюда, — негромкий голос Семёна вырвал меня из раздумий.

Сын стоял в дверях Королевской библиотеки. Это место не было похоже на пыльныйархив Павла Петровича. Огромный зал с купольным сводом, заставленныйстеллажами из темного мореного дуба, казался храмом тишины. Солнечныелучи падали из высоких окон широкими столпами, в которых медленно кружилисьпылинки, похожие на микроскопические искры той самой Воронки.

Генри шел рядом, тяжело опираясь на трость — старая травма барона фон Шталя иизнеможение после операции давали о себе знать. Он уже снял свойокровавленный кожаный фартук, сменив его на чистый камзол цветаночного неба, но в его взгляде всё еще горел тот самый огонь «режима бога»,который включается у великих хирургов во время спасения жизни.

— Ты нашел его? — Генри подошел к Семёну.

— Да, — сын указал на массивный стол в центре зала. — Я чувствовал егометаллическое нутро сквозь три этажа. Тот «Странник», что лежит подфундаментом Столицы… он не один. У него есть «бортовой журнал».

На столе лежал предмет, который меньше всего на свете подходил к этомусредневековому интерьеру. Черная папка из полимерного материала,покрытая глубокими царапинами и патиной веков, но сохранившая свою форму.Семён осторожно раскрыл её.

Я прижалась к плечу Прохора, глядя на страницы. Это была не бумага. Тонкие листыпластика, на которых текст был выжжен лазером. Русский язык. Специфическиесокращения. Графики.

— Это отчет экспедиции, — прошептал Семён, проводя пальцами по строкам. —«Проект: Горизонт Событий. 2029 год». Папа, посмотри на дату.

— Через пять лет после нашей аварии, — выдохнул Генри. — Клара, ты понимаешь? Мыне в прошлом. Мы в…

— В будущем, которое рухнуло, — закончил за него сын. — Произошел глобальныйсбой. Воронка — это не природная аномалия, а результат неудачногоэксперимента по передаче энергии на расстояние. Наша клиника «Сердцена ладони» была одним из узлов этой системы. Тот бродяга с татуировкой, я вмонастыре, вы в своих замках — мы все были «затянуты» в зону резонанса. Этотмир — Эдельгард — построен на руинах нашего. Но из-за искажения времени здесьпрошло семьсот лет, а для нас — всего мгновение.

Я смотрела на чип, лежащий рядом с папкой. Тот самый, с маркировкой 2029 года.Всё встало на свои места. Магия Эдельгарда — это остатки нанотехнологий. Мойдар парапсихолога — гиперчувствительность к биополям, усиленная радиациейВоронки. Хирургия Генри — забытая технология богов.

— Значит, мы можем вернуться? — в моем голосе послышалась надежда, смешанная спугающим сомнением.

Семён посмотрел на меня. В его сапфировых глазах отразилось всё то, через что онпрошел за пять лет в монастыре. — Мы можем перезапустить систему один раз.Энергии «Странника» под дворцом хватит, чтобы открыть Воронку на исходнуюточку. Прямо в тот день, на перекрестке. Мы сможем избежать столкновения.Остаться там.

Я посмотрела на Генри. Он молчал, и я видела, как в его голове крутятся те самыержавые шестеренки, которые он так успешно смазал своим скальпелем. Он огляделбиблиотеку, вспомнил спасенного Короля, вспомнил Академию, которую емупообещали. Вспомнил сотни людей, которых он научил мыть руки и не боятьсястали.

— А что будет с Эдельгардом? — спросил Генри.

— Если мы заберем всю энергию на прыжок… — Семён запнулся. — Город погрузится вотьму на десятилетия. Начнется хаос. Король Эдуард снова станет стариком, потомучто наноботы в его крови перестанут получать подпитку. Орден Чистоты вернетвласть. Медицина снова станет ересью. Мы спасем себя, но убьем этот мир.

Тишина в библиотеке стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Мыстояли у черты, которую не проходят дважды.

Я вспомнила Павла Петровича, растворившегося в тумане. Вспомнила Марту,мечтавшую о приданом. Вспомнила Бертрана, чей перелом сросся под моимируками. Мы были здесь инородными телами, но мы стали теми антителами, которыеначали лечить этот мир от тьмы.

— Мы остаемся, — сказала я, и мой голос не дрогнул.

Семён облегченно выдохнул. Я видела, что он ждал этого решения, но не смел егопредлагать. — Я надеялся, что вы это скажете. Мама, папа… Я чувствую этуВоронку внутри себя. Я смогу стабилизировать поле так, что «Странник»станет просто источником чистой энергии для города. Мы построим здесь непросто Академию. Мы построим цивилизацию. Без инквизиторов и алхимии.Настоящую.

Генри подошел к сыну и крепко положил руку ему на плечо. — Инженер и хирург подприсмотром лучшего психолога Москвы… Думаю, у этого мира есть шансы.

Семён улыбнулся — впервые за всё время открыто и по-детски. — Я пойду к«Страннику». Нужно начать настройку контуров. Ганс поможет мне с медью.

Он вышел из библиотеки стремительным шагом, и в каждом его движении я виделановую цель. Наш сын нашел свое место. Он больше не был «блаженным» илипленником. Он стал архитектором нового Эдельгарда.

Мы остались вдвоем. Генри подошел к окну, выходящему во внутренний сад дворца.Там, несмотря на «черную зиму», начали пробиваться первые зеленые ростки — ещеодно последствие выброса энергии во время операции.

— Клара, — он позвал меня, не оборачиваясь.

Я подошла к нему, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Что, Прош?

— Посмотри на этот город, — он обнял меня за талию, притягивая к своему боку. —У нас нет «Мерседеса», нет дачи в Подмосковье и даже лабрадора, о котором мыспорили. У нас есть только этот серый камень, куча фанатиков и король сзолотой ниткой в аорте.

— И у нас есть мы, — я прижалась щекой к его плечу. — В телах, которые не болятпо утрам. С опытом, который позволяет не совершать старых ошибок.

Генри развернул меня к себе. Его взгляд стал серьезным, лишенным и тени иронии.Он медленно опустился на одно колено, прямо здесь, на пыльных плитахкоролевской библиотеки.

— В прошлой жизни я сделал тебе предложение в дешевой столовой мединститута,положив кольцо в пирожок с капустой, — сказал он, и его голос вибрировал отсдерживаемого волнения. — Я был беден, самоуверен и чертовски глуп. Я думал,что впереди у нас вечность.

Он достал из кармана маленькую золотую нить — ту самую, которой он зашивалКороля. Скрутил её в аккуратное кольцо.

— Клара. Каталина. Любовь моя. Ты прошла за мной через смерть и безумие. Ты нашла меня там, где найти невозможно. Ты стала моим сердцем, когда моё собственное превратилось в кусок льда. Согласна ли ты… снова стать моей женой? На этот раз — навсегда, в этом мире и во всех последующих?

Слезы обожгли глаза. Я смотрела на него — на своего мужа, на этого невыносимого,гениального хирурга, который сейчас выглядел как истинный рыцарь без страха и упрека.

— В пирожке с капустой было романтичнее, — прошептала я, улыбаясь сквозь слезы.— Но я согласна, Генри. Триста раз согласна.

Он надел золотое кольцо мне на палец. Оно было теплым, словно хранило энергию«Странника». Генри поднялся и притянул меня для поцелуя — долгого, глубокого,в котором не было больше горечи полыни. В нем был вкус жизни. Настоящей,яростной и бесконечной.

За окном раздался колокольный звон. Но это был не набат Ордена. Это был чистый,праздничный звон, возвещающий о выздоровлении монарха и начале новой эпохи.

Мы стояли в лучах зимнего солнца, два пришельца из будущего, ставшие хозяевами настоящего. Аритмия закончилась. Ритм был восстановлен. И я точно знала: пока его рука сжимает мою, никакая Воронка во вселенной не сможет нас разлучить.

Потому что любовь — это единственная константа, которая не меняется при переходе между мирами.

Спустя два года.

Запах антисептика и свежескошенной травы — лучшее сочетание в мире. Я шла по дорожке Академии Медицины имени Святого Генри, наблюдая за студентами в белых туниках. Они больше не шептали молитвы над ранами — они обсуждали анатомию и правила стерильности.

Семён — декан инженерного факультета — только что запустил первый в истории этого мира телеграф. Король Эдуард, помолодевший и бодрый, лично присутствовал на открытии, называя моего сына «Мастером Света».

Маркиз Филипп д’Орсе умер в своем поместье год назад, оставив мне в наследство все свои земли. Я превратила замок д’Орсе в первый в королевстве санаторий для душевнобольных, где лечили не цепями, а эмпатией и трудом.

Я остановилась у входа в главный корпус, положив руку на свой заметно округлившийся живот. Наша новая дочка — маленькая искра из будущего —уже вовсю толкалась внутри.

Генри вышел на крыльцо, вытирая руки полотенцем после очередной лекции. Увидев меня, он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня всё еще замирало сердце.

— Как пациентка? — спросил он, подходя и целуя меня в висок.

— Пациентка требует овсянки и чтобы папа пришел домой не позже восьми, —ответила я.

— Я приду, Клара. Я клянусь на своем атласе анатомии.

Мы стояли на пороге нашего нового дома, глядя на проплывающие над Эдельгардом облака. Синяя Воронка осталась легендой. Мы были здесь. Мы были вместе. И это была самая успешная операция в нашей жизни.

КОНЕЦ.